В. А. Водяницкий

Записки натуралиста

Мне на пароходе один проезжий ученый рассказал, что Черное море бедно фауной и что на глубине его, благодаря изобилию сероводорода, невозможна жизнь. Все серьезные зоологи работают на биологических станциях в Неаполе или Вилла-Франке...

...Но фон-Корен самостоятелен и упрям: он работает на Черном море, потому что здесь никто не работает.

А. П. Чехов

АКАДЕМИЯ НАУК СССР

Ответственный редактор В. В. Шулейкин

От автора

Мне не пришлось быть непосредственным участником никаких выдающихся событий и со мной не случалось чрезвычайных происшествий.

Оказавшись в 75 лет на положении пенсионера и консультанта (что труднее, чем быть директором, который знает свои обязанности), я попытался описать без недомолвок повседневную деятельность провинциального научного работника. Если при этом вспоминаются перипетии тех или иных событий, то лишь потому, что такова действительность, которую мы сами создаем.

Эти заметки не являются ни автобиографией, поскольку они не описывают всесторонне мою жизнь, ни историей каких-либо учреждений, поскольку ограничиваются субъективно избранными моментами; они не претендуют на ранг художественного произведения, поскольку дают схематическое описание увиденного. Писалось, как вспоминалось.

Восемь лет до войны и двадцать пять лет после войны я работал на Севастопольской биологической станции. Основные мои усилия в эти годы были направлены на решение таких задач: организация станции и позже института как учреждения широкого научного профиля; развитие гидробиологии как комплексной экологической науки; укрепление новых направлений в изучении и освоении жизни моря; расширение исследований на южных морях; создание специализированных научных кадров.

По всем этим направлениям наш коллектив добился несомненных успехов, которые далеко перекрыли трудности, иногда встречавшиеся на нашем пути.

В обширной программе исследований отделов и лабораторий станции мои личные научные интересы были связаны преимущественно со следующими вопросами: исследования ихтиопланктона (планктонные яйца и личинки рыб); гидрологическая и биологическая структура Черного моря; проблема биологической продуктивности водоемов.

В этих вопросах, как и во многом, что делалось нашим коллективом, имелась определенная доля дискуссионной новизны, что наложило отпечаток на пути их разработки.

Я отлично знаю, что сделал в науке гораздо меньше и хуже, чем мог. Тем более я высоко ценю то, что мой скромный труд был щедро отмечен высокими наградами и званиями и пользовался поддержкой партийных, советских и общественных органов, а также многих известных ученых.

Я глубоко признателен товарищам, разделявшим мои старания на пользу науки и народного хозяйства и проявлявшим действенную заботу а те или иные трудные моменты.

Севастополь, 1965—1968 гг.

1900—1904 гг.

В большом саду, который казался остатком первобытного леса с могучими дубами и липами, с разнообразными кустарниками и ковром диких цветов, чудом сохранившихся посреди города Харькова, девушка развешивает на веревках разноцветные мундиры, черные, зеленые, синие, с золотым шитьем на широких воротниках и красных обшлагах, с погонами или эполетами, а иные с витыми шнурами на груди и плечах.

Это собрание старинных одеяний составляет содержимое большого сундука, который стоит в коридоре в нашей квартире. Изредка их вынимают, развешивают, выколачивают и снова укладывают с мешочками нафталина. В коллекции мундиров, сберегаемых по семейной традиции, заключается все, что осталось от нескольких поколений провинциальных бригадиров, судей, предводителей и прочих чинов, военных и гражданских, выцветшие портреты которых хранятся в наших семейных альбомах. Как правило, в молодости они проходили военную службу, воевали, достигали средних чинов, потом возвращались в родные места, занимали гражданские должности и понемногу проживали свои имения в Слободской Украине, Полтавской и Екатеринославской губерниях. Теперь их мундиры напоминают о персонажах старинных пьес.

Однажды они и были увезены в театр, который сразу обогатился подлинной музейной коллекцией официальных костюмов прошедшего столетия. Денежные дела нашего семейства были к тому времени уже весьма неблестящие, впрочем, как и у всех наших родственников.

А. А. Водяницкий, отец В. А. Водяницкого

Из семейных разговоров я знал, что, когда мне было четыре года, мать с пятью сыновьями, из которых я был младшим, продав крестьянам остатки имения, переехала в Харьков. Отец служил в Полтавской губернии. Он изредка приезжал к нам и иногда занимался со мной. В молодости он участвовал в Крымской кампании как гусарский офицер, но вскоре вышел в отставку, работал в разных комитетах «по освобождению крестьян» и «земской реформе», а затем служил, как тогда говорили, «по выборам», т. е. по земскому самоуправлению, дворянскому представительству, мировому суду или опеке. Его несколько раз выбирали уездным предводителем дворянства, и он дослужился до генеральского чина действительного статского советника, но карьера его оборвалась неожиданным образом. Он имел неосторожность явиться на вокзал встречать приезжавшего царя Александра II, надев не ордена, а миниатюрные копии орденов, что было его собственным изобретением. Царь сказал: «Не видел еще таких орденов». Много лет спустя я слышал об отце немало хороших отзывов, в том числе и от крестьян, с которыми я водил знакомство во время приездов на каникулы в бывшие родные места на стыке Полтавской и Харьковской губерний. Они рассказывали, что даже выбирали его в число своих представителей в уездное земское собрание, что вообще считалось очень редким случаем.

Отец и мать по национальности были смешанного происхождения, как очень многие русские и украинские семьи. Дед мой по отцу был женат на прибалтийской немке, а дед по матери — на грузинке. Один из давних предков был сербским офицером из числа тех, которые отказались подчиняться завоевателям-туркам и по приглашению Петра I переселились на Украину, получив земельные наделы. Считалось, что фамилия Водяницких зародилась в Русско-Литовском (полоцком) княжестве, где они занимали видное положение и владели значительным уделом. Один из моих предков, капитан Преображенского полка, активно участвовал в свержении Петра III и воцарении Екатерины II. Собственноручный ее рескрипт на его имя с пожалованием земель в Ахтырском повити (уезде) Слободской Украины «за большие государственные заслуги» с ее личной каллиграфической подписью и огромной государственной печатью хранился в нашей семье, но впоследствии старший брат решил его уничтожить. Потомки этого капитана постепенно расселились в восточных украинских губерниях.

В. М. Водяницкая, мать В. А. Водяницкого

Два раза в год у нас дома появлялись три-четыре почтенных крестьянина, с которыми мать вела обстоятельные разговоры о деревенских делах. Потом кухарка, их землячка, приглашала гостей на чай с доброй закуской. Это первое посещение считалось как бы визитом вежливости, а на следующий день они приносили очередной взнос за проданный сельскому обществу остаток материнского поместья.

Мать всю жизнь была «домашней хозяйкой», она уделяла большое внимание учению детей. При старших сыновьях и племянниках до переезда в Харьков содержался учитель-гувернер, но мать систематически сама занималась с детьми языками, географией и историей. Она была образованной женщиной и открыто разделяла убеждения передовых людей своего времени. Ее идеалом были Герцен, Пестель и Чернышевский, и с их портретов начинался наш семейный альбом. Она свято хранила комплект герценского «Колокола». Мы получали несколько «толстых» журналов, к чтению которых и я пристрастился с детства. Мать отлично знала историю и литературу, увлекалась театром и иногда брала меня с собой, предварительно объяснив содержание пьесы. Она приучала детей к правильной речи и умению хорошо пересказывать прочитанное. Окончив Институт благородных девиц с отличием — с «шифром», который давал доступ в «сферы», она поселилась в деревне, посвятив себя хозяйству, семье и чтению. В Харькове у нее был ограниченный круг знакомств — с несколькими бывшими институтскими подругами, которые собирались по очереди в разных домах потолковать и поиграть в винт.

Дома хранились книги брата Анатолия, погибшего в 18 лет от воспаления мозга. Это был, по-видимому, незаурядный юноша. Исключительно способный математик, самостоятельно освоивший основные университетские курсы, он изучал также историю философии и естествознания. Постепенное знакомство с его библиотекой, хотя бы поверхностное, вводило меня в новый мир. Началось это с того, что «энциклопедистка» тетя Катя, которая была завзятым любителем-ботаником и собирала гербарий везде где бы ни жила, обнаружила среди книг Анатолия ботанические атласы и определители, и я принял участие в определении растений.

Со старшими братьями у меня не было большого контакта. Алексей был военный, его перевели на Дальний Восток, где он погиб в конце войны с Японией, заслужив много наград и репутацию храброго офицера. Борис был студент-юрист, Михаил кончал реальное училище. Оба они и их товарищи были поклонниками и завсегдатаями оперного театра.

Мой интерес к биологии заметно укрепился во время длительной болезни, когда я был вынужден просидеть несколько месяцев дома. Мне подарили для утешения большую клетку с птицами, аквариум с растениями и рыбками и две замечательные книги: «Из царства пернатых» Д. Н. Кайгородова и «Аквариум любителя» Н. Ф. Золотницкого, которые я изучил досконально, а потом познакомился и со многими другими популярными книгами по естествознанию. Одна из подруг матери оказалась большим знатоком цветоводства, я начал знакомиться с этим занятием и вскоре получил от нее книгу «Комнатное садоводство».

Летом 1902 г. мы поехали на дачу в село Кочеток, расположенное на высоком лесистом берегу реки Северный Донец, вблизи города Чугуева. Здесь же жила семья Бобика — одного моего товарища по реальному училищу. В компании с местными ребятами мы ходили на реку, в лес. Однажды встретили охотника, человека средних лет, с которым ребята поздоровались.

— Это профессор из Харькова, — сказали они.— Он каждое лето живет здесь на даче и собирает разные коллекции.

— Да,— сказал Бобик,— бабушка говорила, что она его встретила на почте, он ее старый знакомый.

— Вот бы походить с ним на экскурсии,— внес я предложение.— Может быть, он будет брать нас с собой, если бабушка попросит?

Бабушка и мать Бобика подтвердили, что Александр Михайлович Никольский, профессор Харьковского университета,— их земляк и старый знакомый по Астрахани. Несколько поколебавшись, они решили походатайствовать за нас. К великому нашему торжеству, разрешение было получено, и вскоре мы в назначенный утренний час явились к Александру Михайловичу.

— Ну-с, условимся вот так,— сказал он нам,— не бегать впереди меня, не шуметь и за птицей не бросаться.

Александр Михайлович по дороге в лес объяснил нам, что вообще охота в это время запрещена, но что он имеет специальное разрешение на научную охоту и стреляет только то, что нужно для учебных целей студентам или для изучения. И мы должны смотреть на птицу не как на мишень для стрельбы, а как на часть природы, которую нужно изучать и беречь.

Кочетковский лес был удивительно богат птицами, которые носились и пели вокруг нас. Нередко прилетали крупные лесные голуби, с вышины слышались характерные крики парящих хищников — канюков, подорликов. Александр Михайлович стрелял птиц по выбору. Он отлично различал их на большом расстоянии по повадкам и голосу, иногда смотрел в бинокль, прежде чем принять решение, стрелять или нет. За день он набирал немного — 10—12 птиц, каждую тщательно заворачивал в бумагу и делал записи. Попутно многое нам рассказывал о разных животных.

Постепенно выяснилось, что я кое-что уже знаю о птицах и рыбах. Однажды он разрешил нам прийти к нему посмотреть, как нужно препарировать птиц и делать шкурки для хранения их в коллекции. Разделав птиц, он спросил нас: «Ну-с, молодые люди, признавайтесь, кем вы собираетесь быть?» Бобик сразу ответил, что хочет быть морским инженером и моряком-подводником. Он действительно к этому стремился и уже знал много о подводных лодках. Я сказал, что еще лет в 6—7 принял твердое решение быть директором сахарного завода, но в последнее время интересуюсь больше животными и растениями. Дома над моим решением стать директором сначала посмеялись, но потом пришли к выводу, что в общем это правильно, в нынешнее время, мол, лучше быть инженером.

— Пожалуй, верно,— сказал Александр Михайлович.— Однако запомните, в будущем нужнее станут биологические науки. И если есть к ним интерес, отнеситесь к этому серьезно. Биология — основа жизни будущего человечества.

На прощание он дал нам две свои замечательные книги: «Летние поездки натуралиста» и «Путешествие крысы Хрупа».

После возвращения в Харьков к началу занятий я стал завсегдатаем городской библиотеки, откуда брал много книг по биологии и истории, а также приносил матери новые «толстые» журналы. К этому времени я уже знал довольно хорошо наиболее обычных животных и растения пресных вод, лесные и полевые растения, птиц и бабочек. Как полагается, собирал коллекции.

Прочитав книгу К. А. Тимирязева о Ч. Дарвине, я на одном из уроков зоологии в третьем классе, воспользовавшись каким-то удобным поводом, выпалил за несколько минут теорию происхождения видов. В другой раз рассказал об искусственном рыбоводстве. С этого началась моя дружба с одним из замечательных наших педагогов — Николаем Константиновичем Кничером, который сам тогда только что окончил университет и был полон новых идей о преподавании естествознания. Он отлично знал окрестности Харькова и приобщал нас к знакомству с ними.

Одним из мест, издавна пользовавшихся особым вниманием харьковских биологов, было так называемое Клюквенное болото, расположенное вблизи Основы — пригорода Харькова. Основа — это бывшее имение знаменитого украинского писателя Квитка-Основьяненко, где в то время среди местного населения еще жили некоторые старинные украинские обычаи и обряды. Сразу за имением начиналась холмистая песчаная равнина, некогда, как и многие левобережья наших южных рек, заросшая сосновым бором. В ледниковый период и после него на Украине господствовал суровый климат, и значительные пространства были заняты торфяными болотами со всеми сопутствовавшими им характерными растениями и животными. При отступании ледника на север в отдельных местах, преимущественно на песках, среди сосновых лесов сохранились и до нашего времени сфагновые болота с карликовой березой, клюквой, пушицей и росянкой, т. е. с растениями, не выносящими значительной минерализации воды.

От былого бора под Основой остались лишь редкие крупные сосны. В разных направлениях пролегли железнодорожные насыпи, но Клюквенное болото держалось стойко. На голом песке среди небольших дюн, покрытых редкой растительностью, издали были видны его темно-коричневые воды и светло-зеленые подушки мха-сфагнума. В нескольких километрах от Харькова, среди еще сохранившихся в то время боров, были известны и другие, более обширные торфяные болота, но пригородное Клюквенное болото находилось как бы на особом положении — это было своего рода чудо природы, удержавшееся перед натиском города.

Конечно, Николай Константинович в один из немногих дней, когда было разрешено взять класс на экскурсию, привел нас на Клюквенное болото. Его рассказ был наглядным введением и в физическую географию, и в историческую геологию, и в экологию водных и болотных растений и животных. Какая удача для учеников иметь такого преподавателя!

Это было время, когда наглядные и активные методы обучения только-только проникали в школы. В нашем реальном училище был и другой преподаватель естествознания, почтенный педагог и инспектор училища, автор известных учебников, который не делал ни шага дальше узаконенной книги, моделей и настенных таблиц.

С появлением в училище Николая Константиновича Кничера положение, после некоторых сомнений начальства, изменилось, но только для тех классов, где он преподавал. Были введены практические занятия в кабинете естествознания. Три-четыре экскурсии в год на разнообразные природные ландшафты внесли небывалое оживление и осмысливание в преподавание. Но самое главное — Николай Константинович горячо верил в силу науки, а к ученикам относился, как к сознательным людям. Такие натуралисты, живые и ищущие люди, как он, в то время создавали новое направление в русской школе.

Клюквенное болото с его своеобразным реликтовым миром, заброшенным в пригород Харькова и явно обреченным на скорую гибель, явилось для меня увлекательным открытием. Я уже был заядлым аквариумистом и решил попытаться перенести уголок этой своеобразной реликтовой природы домой или в училище — в аквариумы с естественной почвой и водой, наблюдать и выяснять, какие растения и животные будут обнаруживаться, в чем отличие этого сообщества от обитающих в других водоемах окрестностей Харькова. Незадолго перед этим в аквариуме с грунтом и водой, взятыми из пруда в дачной местности Покотиловке, выросла великолепная колония гидроидного полипа кордилофоры, которого никогда раньше в харьковских водоемах никто не обнаруживал.

1905—1909 гг.

Вскоре я «вылетел» из реального училища или, как тогда говорилось, был изолирован как вредный элемент, оказывающий дурное влияние на товарищей по классу. Ведь школьники тоже хотели участвовать в революции 1905 г. и по-своему боролись за свободу и новые порядки. В жизнь школы ворвались забастовки, митинги, «обструкции» с применением дурно-пахнущих веществ.

Мы, четвероклассники, старались не отставать, и я оказался в числе взятых на учет. Родителям было сказано, что зачинщиков удаляют временно, пока наступит общее успокоение. Несколько человек «изолированных» организовали кружок самообразования. Его члены собирались у одного из наших товарищей и слушали рефераты на разнообразные темы. Но об этом стало известно начальству, и хозяев дома, где мы собирались, припугнули. Пришлось прекратить наши собрания. Конечно, нужно было думать и о том, чтобы не отстать от школьных занятий. Однако появилось много свободного времени для экскурсий, собирания коллекций и чтения.

Я решил заняться более основательно Клюквенным болотом, тем более что не прерывал связи с Николаем Константиновичем. Однажды, нагрузившись банками, отправился я на конном трамвае через Гончаровку (ту самую, которая была описана Квиткой-Основьяненко в «Сватаньи на Гончаривци»), через пески Основы к заветному болотцу. Едва я расположил на берегу свое снаряжение, как увидел молодого человека в студенческой фуражке и девушку, которые приближались к болоту с банками и сачками. Девушка внимательно приглядывалась ко мне.

— Да ведь это мой старый знакомый! — воскликнула она.— Вы помните, Володя, как мы встретились у лесного озера?

Действительно, два года назад мы жили на даче около Новых Сенжар, где стоял среди чистого поля нелепо-громадный многоэтажный, совершенно городского типа недостроенный дом, принадлежавший разорившимся владельцам этого имения, нашим дальним родственникам. Около реки, в живописной роще, ютилось несколько домиков, сдаваемых дачникам. Мое знакомство с этой девушкой Женей, тогда еще гимназисткой, произошло на берегу лесного озера, которое почему-то потеряло воду. В оставшейся луже метались громадные рыбы, бронзовые и серебристые. Тогда все мы еще удивлялись, что небольшое озеро таит такую мощную и богатую жизнь.

— Знакомьтесь, Володя,— сказала Женя, представляя спутника,— студент-биолог Александр Федорович Ткачев.

Мы провели полдня на болотце, и мои новые знакомые показали мне много интересных вещей. У них с собой была сильная лупа, и многое можно было рассмотреть довольно обстоятельно.

Володя Водяницкий, ученик реального училища, 1905 г.

Из разговоров выяснилось, что А. Ф. Ткачев учился в гимназии вместе с моим старшим братом Борисом, потом слушал лекции на юридическом и историко-филологическом факультетах университета, но теперь прочно обосновался среди биологов и специализируется в ботанике.

Тогда был довольно распространен тип «старого студента». Они десятками лет оставались в университете, переходя с одного факультета на другой.

— Что вы делаете сегодня вечером? — спросил Ткачев.— Если хотите, приходите в университет, в биологический корпус, на заседание студенческого кружка натуралистов, где будет доклад Мефодия Тихого о его работе на Севастопольской биологической станции.

Вот это замечательно! Конечно, я явился на это первое в моей жизни научное собрание, где меня приняли радушно, без всякого подчеркивания моего малолетства.

Итак, Мефодий Осипович Тихий (впоследствии известный ихтиолог), белокурый студент-третьекурсник, рассказывает о своей работе на Черном море. Присутствует около 30 человек, расположившихся вокруг большого стола в большой комнате, обставленной шкафами с книгами. Это собственная библиотека кружка студентов-натуралистов. Председательствует Виктор Григорьевич Аверин, будущий крупный энтомолог и охотовед. Мефодий Тихий рассказывает об истории создания Севастопольской биологической станции, о работе ее сотрудников — Ульянина, Переяславцевой, Остроумова, навсегда вписавших свои имена в историю изучения Черного моря, о первом директоре станции А. О. Ковалевском — крупнейшем зоологе и эмбриологе, заботами которого сооружено специальное здание станции, уже ставшее для нее тесным, о нынешнем директоре академике В. В. Заленском и заведующем станцией С. А. Зернове, который изучает биоценозы Черного моря, о знаменитом рыбаке М. Я. Соловьеве, который знает названия и местообитания сотен видов животных и растений. Тихий показывает снимки станции и ее большой лаборатории, где за рабочими столами мы видим самого рассказчика и студентов-практикантов: Ивана Ивановича Пузанова, Владислава Львовича Паули, Надежду Николаевну Сушкину — будущих известных ученых.

Сам Мефодий Тихий, кроме прохождения общего практикума, по совету С. А. Зернова занимался небольшой группой ракообразных — морских козочек, обитающих на водорослях. Тихий представил тут же готовую работу, которую собрание постановило опубликовать в «Трудах» кружка (что и было вскоре выполнено).

Вторым докладывал студент Г. И. Ширяев, уже тогда зарекомендовавший себя как деятельный ботаник. Его доклад был посвящен растительности меловых обнажений по реке Северный Донец, где сохранилась своеобразная древняя флора, заслуживающая охраны.

После этого я не раз бывал на заседаниях кружка натуралистов и убедился, что здесь участвуют наиболее активные студенты-биологи, которые не только сдают экзамены, но и работают самостоятельно при той или иной кафедре.

Вскоре я стал также завсегдатаем собраний харьковского Общества любителей природы, вдохновителем которого был энтузиаст науки, ботаник-дарвинист Валерий Иванович Талиев. Это Общество объединяло своего рода середняков науки, оно являлось более демократичным, чем старинное и официальное Общество испытателей природы при университете. В. И. Талиев был образцом ученого-общественника, смотревшего с позиций всестороннего натуралиста далеко вперед, не признававшего рамок казенной науки, а потому и не вполне признанный ею. Он напоминал несколько К. А. Тимирязева, даже по внешности и манерам. В деятельности Общества чувствовался широкий подход к природе как к единому комплексу, поэтому и идеи охраны природы, которые проповедовал В. И. Талиев, были, по мнению членов Общества, особенно животрепещущими. Не удивительно, что для молодежи деятельность Общества любителей природы имела большое воспитательное значение. Конечно, и наш Н. К. Кничер вместе со многими передовыми харьковскими преподавателями принимал в работе Общества горячее участие.

В реальном училище у меня не все шло гладко: я систематически один-два дня каждую неделю пропускал, предпочитая отправляться на экскурсии или заниматься чтением. Моя мать — бессменный заместитель председателя родительского комитета — часто выслушивала жалобы по поводу плохого поведения «сына, показывающего дурной пример для товарищей». Но так как я был одним из первых учеников, почти что круглым пятерочником, то своеволие в общем сходило мне с рук.

Читал я тогда очень много, может быть, как никогда впоследствии, и не только по биологии. Оглядываясь назад, вижу, какое громадное значение имели в свое время хорошие популярные издания по биологии, начиная от мастерски написанных брошюр В. Лункевича и кончая солидными книгами издания Девриена, «Просвещения», Брокгауза, Сытина и др. Как много потеряла наша молодежь, когда одно время отдел «биология» исчез из книжных магазинов, «затерявшись» между «медициной» и «сельским хозяйством», а преподавание биологии в школе приобрело в основном поверхностно-утилитарное направление.

Такие книги, как очерки М. Богданова, «Летние поездки натуралиста» А. М. Никольского, для восприятия давали больше, чем казенная программа. Но была одна книга, которой мое поколение было особенно обязано. Это «Основы жизни» В. Лункевича, книга, в которой в блестящей форме и с прекрасными иллюстрациями излагались животрепещущие проблемы биологии. Очень много для формирования сознания юношества сделал в свое время профессор Лесного института Д. Н. Кайгородов — автор целой серий прекрасных книг.

В последних классах училища я вздумал писать стихи (одна маленькая харьковская газета печатала их иногда в воскресных номерах). Об этом в училище, да и дома никто не знал, кроме приятеля, который тоже кое-что пописывал. Он-то и свел меня с компанией юных «талантов». Они собирались у одной девицы, которая внимательно следила за модными поэтами. Компания затевала издание сборника своих произведений. Меня приняли почти как классика, поскольку я уже публиковался, хотя и под псевдонимом. Но в один из дней на наше собрание пожаловал почтенный отец девицы, объявивший, что у Бэлочки неблагополучны дела с учебой и наши затеи следует отложить до более подходящего времени. На этом компания временно прекратила свою деятельность, а затем я потерял с нею связи.

Однажды, когда в классе предстояло переводить «Перчатку» Шиллера, я написал перевод стихами, придерживаясь как можно ближе оригинала. Перевод вручил учителю немецкого языка Николаю Генриховичу, очень образованному человеку, хорошо знавшему русский язык. Николай Генрихович похвалил перевод и посоветовал показать его преподавателю русского языка Николаю Александровичу, чудесному человеку, старому добряку и энтузиасту русской литературы. На ближайшем уроке Николай Александрович велел мне прочитать перевод. Он слушал очень внимательно, но, когда я кончил, крикнул громче обычного свое традиционное «Садаэст», что означало «Садись на место» и больше ничего не сказал.

Я прекратил «покушения» на поэтическое творчество, так как убедился, что содержание моих стихов весьма неоригинально, а оформление их, хотя технически и литературно удовлетворительно, но не более того. Впрочем, иногда я все же сочинительствовал по тому или иному случаю. Конечно, это были в основном лирико-романтические выдумки.

1910—1914 гг.

Реальное училище окончено, и казалось несомненным, что я должен поступить в университет. Но для этого нужно было сдать экзамен по латинскому языку, о чем я не позаботился своевременно. Я оказался в Харьковском технологическом институте, однако спустя год все же перешел в университет.

В эту пору материальное положение нашей семьи резко ухудшилось, и мне пришлось подумать о самостоятельном заработке. Я стал давать уроки по математике и французскому и немецкому языкам, что занимало все вечерние часы. На некоторое время я превратился в заправского репетитора.

В университет я поступил на естественное отделение физико-математического факультета. Известно, что сейчас принято более дробное деление по факультетам. В то же время физико-математический факультет объединял математику, физику, астрономию, геологию, физическую географию, почвоведение, метеорологию, химию и биологию. Естественное отделение охватывало биологию, химию и геологию. Имелось также агрономическое отделение с упором на почвоведение и физиологию растений. Посещать все лекции оказалось очень трудно: отделение размещалось сразу в трех местах. Но делать это было не обязательно.

Больше всего студентов собирали лекции А. М. Никольского. Он читал необыкновенно ясно и подробно, растолковывая все обстоятельнейшим образом. Я не видал Александра Николаевича с тех пор, как бродил с ним по окрестностям Кочетка. Но теперь я уже много знал о нем по его замечательным книгам. Уже тогда мы понимали, как трудно быть натуралистом широкого профиля в условиях неизбежно надвигавшегося процесса узкой специализации наук.

Александр Михайлович был крупнейшим герпетологом того периода, видным ихтиологом, зоогеографом и истинным художником-натуралистом, охотником и знатоком природы многих местностей России. За его спокойной, сдержанной и очень четкой речью лектора-профессионала чувствовалось огромное личное знакомство со всем, о чем он говорил. Он был представителем именно того «истинного природоведения», знать которое так необходимо начинающим биологам, прежде чем они перейдут к специализации.

Некоторые воспринимали подобный тип ученого как пережиток того времени, когда биология создавалась главным образом в путешествиях, как общее описание флоры и фауны. Не правильнее ли было сказать, что тогда, в середине XIX в., начался расцвет одного из направлений биологической науки, названного Э. Геккелем экологией, значимость которого теперь признается всеми. Ведь недаром Д. Бернал поместил экологию как науку о взаимоотношениях организмов и среды в число научных дисциплин, имеющих наибольшее значение в наше время: воздействие человека на природу приобрело грандиозные размеры, и приходится здорово задумываться о разумных пределах и формах этого воздействия.

Студентам было уже известно, что Александр Михайлович вскоре оставляет свою должность, переходит на пенсионное положение «заслуженного профессора»[1] и будет читать только необязательный курс зоогеографии. Одновременно уедет в Петербург, в Академию наук, его ближайший помощник В. В. Редикорцев, ученик Гейдельбергской школы знаменитого зоолога В. Бючли, отличный специалист по оболочникам, блестящий и экспансивный руководитель зоологических практикумов. В университете предстояла реформа преподавания зоологии. Курс позвоночных животных теперь должен был читать профессор кафедры сравнительной анатомии и эмбриологии Петр Петрович Сушкин (будущий академик), а на кафедру зоологии беспозвоночных был приглашен из Петербурга профессор Евгений Александрович Шульц, близко связанный с новейшей европейской школой экспериментальной зоологии.

Студенты сожалели об уходе А. М. Никольского, но с интересом ожидали перемен, тем более что руководство кафедры зоологии за последние годы не очень активно вовлекало студентов в самостоятельную работу.

В этом отношении совершенно другую картину представляла кафедра ботаники. Здесь профессором был Владимир Митрофанович Арнольди, человек особого склада, все действия которого буквально пронизывала глубокая и искренняя патетичность. Чувствовалось, что университет и ботаника для Арнольди не «служба», а «служение». Это впечатление усиливалось и манерой его речи: несколько поспешной, с небольшим заиканием и пришепетыванием. На лекциях с одинаковым увлечением он говорил и о формах листьев, и о проблемах эволюции. Арнольди являлся популярным общественным деятелем, одним из создателей Высших женских курсов и первой гимназии с совместным обучением. Ботанический институт, как мы называли эту кафедру, и ботанический сад всегда заполняли студенты, получавшие ответственные научные задания, преимущественно в области альгологии — изучения водорослей. Мы, новички, еще застали здесь старших студентов, уже ставших специалистами: А. А. Коршикова, быстро снискавшего себе европейскую известность тончайшими исследованиями хламидомонад, Д. О. Свиренко, занимавшегося евгленовыми водорослями, Я. В. Ролла — плодовитого исследователя десмидиевых, Т. Д. Страхова, изучавшего низшие грибы[2].

Занимался здесь и мой старый знакомый — А. Ф. Ткачев. За годы, что мы с ним не виделись, он побывал на нескольких факультетах, жил за границей среди русских эмигрантов, а теперь решил всерьез вернуться к ботанике. Он совершенно не изменился ни по внешности — спокойный голубоглазый блондин, ни по характеру — энтузиаст и искатель, но что в нем появилось — это политическая определенность. Ткачев стал большевиком, а не просто социал-демократом, каким я его знал раньше. Это и определило его будущую судьбу как крупного партийного деятеля и одного из первых наркомов труда Украины. Но сейчас он был охвачен жаждой исследовательской работы и стремлением настроить каждого на этот лад. На десять лет старше почти всех первокурсников, он не позволял нам называть его Александром Федоровичем, а требовал такого же обращения, как ко всем студентам.

Были у нас и другие «великовозрастные» студенты, например Яков Фомич Лепченко, пришедший в университет с изрядным стажем учительства на селе и работы бухгалтером в крупном имении. «Фомич» вскоре стал центром группы студентов-украинцев, прекрасно знавших украинский язык и ратовавших за возрождение национальной культуры и государственности. Заметно выделялась группа учащихся-барчуков, державшихся в стороне от основной массы студентов. В значительной части это были сыновья помещиков, для которых общебиологическое образование могло пригодиться в ведении сельского хозяйства и в то же время обеспечивало известный вес в обществе. К моему удивлению, среди однокурсников оказалась и группа «предпринимателей», уже в то время затевавших различные выгодные дела. Как-то В. М. Арнольди спросил одного из таких студентов, почему он не бывает ни на лекциях, ни на занятиях. Тот, не моргнув, ответил: «А что это мне даст?»

Но большинство первокурсников (их было 120) очень рьяно слушали и записывали лекции, внимательно отрабатывали практические занятия.

А как поживает моя старая привязанность — кружок натуралистов? Книги из библиотеки выдаются по-прежнему, но собраний и докладов что-то не слышно. Но вот появляется объявление: годичное собрание, отчет, перевыборы бюро, доклад о поездке в Хевсуретию.

Ткачев собирает группу первокурсников и объявляет нам: «Вот что, ребятишки, я уже переговорил с Владимиром Митрофановичем, будем кружок натуралистов забирать в свои руки. Там сейчас застой, председатель, Петр Петрович Сушкин, не имеет времени им заниматься, а члены бюро — все студенты последнего года и им не до кружка. Нужно все перевернуть и наладить жизнь кружка так, как было раньше. Придем все на собрание, сразу вступим в члены».

Все прошло, как договорились. Собралось более 50 студентов-первокурсников и 30 участников старого состава кружка. В новое бюро вошли Владимир Митрофанович Арнольди, доцент-ботаник Михаил Яковлевич Савенков, студенты Т. Д. Страхов, Б. С. Виноградов, В. С. Михайловский, Я. Ф. Лепченко, А. Ф. Соколовский (все будущие профессора), А. Ф. Ткачев и я. Председателем решили иметь студента и выбрали меня, заместителем председателя согласился быть В. М. Арнольди, секретарем — В. С. Михайловский.

Вскоре мы забрали в свои руки и студенческое общество взаимопомощи, которое выдавало ссуды, участвовало в содержании столовой, имело ларек лабораторной посуды и реактивов, издавало учебные пособия. Хозяйство оказалось порядочным, но у нас появились рачительный председатель В. С. Михайловский и превосходный бухгалтер Я. Ф. Лепченко. Общество играло также определенную роль в формировании студенческого общественного мнения. В комнате, где располагалось правление общества, всегда было людно и оживленно.

В названном составе (с небольшими изменениями) бюро кружка натуралистов работало несколько лет. Регулярно собирались собрания, часто проводились тематические экскурсии и дискуссии.

В это время среди биологов наблюдалась вспышка интереса к проблеме наследственности. Появились первые крупные экспериментальные исследования, базирующиеся на новых идеях, хромосомы начинали свое победное шествие. Не прошли мимо этой проблемы и ученые России, в частности Харьковского университета. В Ботаническом саду ставились опыты по менделевскому расщеплению признаков, доцент Л. А. Бенике впервые подготовил курс «Учение о наследственности», В. И. Талиев читал курс «Эволюционные теории».

Кружок натуралистов старался быть в курсе всех этих новых веяний. Эту задачу нам значительно облегчали время от времени появляющиеся хорошие обобщающие книги по вопросам наследственности и эволюции. Мы знали, что в Москве (в университете) уже складывается группа генетиков вокруг профессора Н. К. Кольцова, а в Петербурге — вокруг Ю. А. Филипченко. Оба они были связаны с харьковскими биологами, главным образом с В. М. Арнольди, основной специальностью которого являлись морфология и эмбриология голосемянных растений (чему посвящены обе его диссертации). Он много работал за границей и провел два года на Яве, в знаменитом Бейтензоргском саду (его замечательная книга «По островам Малайского архипелага» и в наши дни не потеряла научного значения).

Вскоре Владимир Митрофанович перенес свои интересы в область альгологии и гидробиологии. Быть может, до некоторой степени он продолжал традицию своего предшественника по кафедре профессора Л. В. Рейнгардта, который был не чужд альгологии и, в частности, первый дал характеристику фитопланктона Черного и Мраморного морей.

Мы слышали от В. М. Арнольди, что по инициативе С. А. Зернова начата подготовка большого издания «Флора и фауна пресных вод России» по типу знаменитых в свое время немецких руководств Пашера и Брауэра. Но осуществление этого дела требовало очень большой предварительной исследовательской работы с участием многих специалистов. Владимир Митрофанович выдвинул план: создать бригаду молодых ученых по основным систематическим группам водорослей и организовать вблизи Харькова биологическую станцию для регулярных исследований жизни водоемов. Так было положено начало созданию «харьковской школы альгологов», получившей впоследствии большую известность. Кроме студентов университета в состав специалистов-альгологов вошли слушательницы Высших женских курсов, где Владимир Митрофанович также состоял профессором,— Н. В. Морозова, А. И. Прошкина, Н. Т. Дедусенко, Т. И. Выставкина и другие, ставшие в дальнейшем известными гидробиологами-ботаниками.

Организация биологической станции на реке Северный Донец, вблизи г. Змиева, стала подлинно общественным делом. Официальным хозяином станции считалось Общество испытателей природы, но средства добывались отовсюду, в том числе и от частных лиц. Поблизости находились дачи Владимира Митрофановича и его ближайшего помощника и будущего преемника — Леонида Андреевича Шкорбатова, так много сделавшего в дальнейшем для развития пресноводной гидробиологии и санитарно-биологических исследований в Харькове. Летом станцию посещали студенты-ботаники, для которых мир разнообразных водоемов Северодонецкой поймы с ее озерами и старицами, прудками между песчаных дюн и расположённым невдалеке большим соленым лиманом представлял разнообразный материал. Может быть, уже тогда перед сотрудниками станции следовало поставить какую-нибудь гидробиологическую проблему, но и первая задача оказалась очень обширной и сложной: провести полный анализ состава флоры и подготовить монографии по систематическим группам.

Зоологические исследования поначалу были представлены слабо. Но вскоре быстро выдвинулся как зоолог-гидробиолог и специалист по коловраткам Н. Н. Фадеев. В университет он пришел хорошо подготовленным опытным исследователем и даже со своим микроскопом, определителями и ящиком планктонных сборов. Отличаясь большим умением организоваться и настроиться на работу, Фадеев не любил терять время на разные несерьезные дела. Впоследствии вокруг него сплотилась группа гидробиологов-зоологов, которая вместе с ботаниками, возглавляемыми Л. А. Шкорбатовым, провела превосходные санитарно-биологические исследования бассейна Северного Донца. К сожалению, спустя некоторое время Николай Николаевич Фадеев умер.

Большое образовательное и воспитательное значение для нас, студентов, имели дальние поездки в Крым, Финляндию, на Белое море и в другие места. Обычно руководил ими Владимир Митрофанович. Давая пояснения по ходу экскурсии, он умел так мастерски объединять вопросы географии, истории, искусства и биологии, что за месяц путешествия буквально насыщал нас массой сведений и впечатлений.

Тем временем на зоологических кафедрах университета произошли изменения. Из Петербурга прибыл новый профессор зоологии беспозвоночных животных, враг всяких обязательных программ и закоренелых порядков, общительный Евгений Александрович Шульц. Он сразу же объявил, что считает ненужным типовой курс беспозвоночных животных: с этим материалом студенты могут познакомиться по учебникам и на практических занятиях. Шульц предлагал рассматривать каждое полугодие какую-либо одну группу животных, но очень углубленно и со всякими общебиологическими экскурсами и новейшими экспериментальными данными. По словам профессора, это будет интереснее и ему самому, и студентам, а кто не собирается углубляться в зоологию, может довольствоваться учебником. Для начала выбрали: на первое полугодие — простейших, на второе — ракообразных. Понятно, что лекции Евгения Александровича были очень далеки от учебников. В результате некоторые студенты, «убоясь бездны премудрости», перестали их посещать, другие, напротив, стали делать это еще усерднее.

Для всех нас было новым и необычным то, что Е. А. Шульц вел оживленную переписку со многими отечественными и иностранными зоологами. Он часто делился со студентами научными новостями, которые ему сообщали Гертвиг, Бючли, Вейсман, Дриш, Ру, Пршибрам, Камеррер, Провачек и другие известные зарубежные ученые, а также его петербургские друзья — Гурвич, Метальников, Аверинцев. Так неожиданно мы смогли окунуться в самую гущу новых дискуссионных биологических вопросов. Евгений Александрович не был крайним виталистом, но утверждал своеобразие жизненных процессов и считал, что в конечном счете должна быть вскрыта такая специфика жизни, которая не сводима к простой сумме физических и химических явлений. В отношении организма он придерживался мнений, что «целое больше суммы частей». Он печатал свои работы главным образом за границей. Его докторская диссертация, посвященная процессам обратимого развития червей при голодании, подверглась нападкам со стороны многих отечественных зоологов. Нам, студентам, больше всего импонировало то, что Шульц был представителем экспериментального направления в биологии в отличие от господствовавшего в то время описательного.

Вместе с Е. А. Шульцем прибыл его товарищ Георгий Федорович Арнольд, последние годы работавший в Киевском университете. Это был исключительно образованный и по настоящему современный ученый, к тому же подлинный мастер в преподавании зоологии и ведении практикумов. Он очень быстро вошел в студенческую среду и стал деятельным участником кружка натуралистов. Впоследствии, уже при Советской власти, стал заведующим кафедрой зоологии беспозвоночных животных, Г. Ф. Арнольд сыграл большую роль в подготовке кадров советских зоологов.

Я с особенным увлечением занимался простейшими. Евгений Александрович посоветовал мне перейти к экспериментальным работам в духе описанных в недавно появившейся большой книге Дженнигса, рассказывающей о поведении одноклеточных организмов. Я провел серию опытов с реакциями некоторых инфузорий на механические раздражения и получил интересные данные о способности инфузорий реагировать в какой-то целесообразной последовательности различными движениями и перемещениями и, возможно, даже кое-чему кратковременно «учиться». На кафедре работу одобрили, и Евгений Александрович решил представить ее для поощрения факультету и Совету университета. Последний присудил мне за нее премию им. профессора Степанова, разностороннего зоолога второй половины XIX в., посвятившего себя изучению фауны морей и пресных водоемов. При этом оказалось, что эта премия не присуждалась никому уже 10 лет (очевидно, зоологи о ней забыли!) и, согласно правилам, мне полагались еще и процентные накопления. Таким образом, я неожиданно стал обладателем суммы, которая обеспечила существование моей семьи на добрые два года.

В основном занимаясь на кафедре беспозвоночных, я не прерывал тесной связи и с кафедрой позвоночных, где творил Петр Петрович Сушкин. Строгий дарвинист и блестящий эколог-зоогеограф, он сумел поднять на должную высоту преподавание на факультете систематики, сравнительной анатомии и эмбриологии позвоночных. В лекциях П. П. Сушкин умело соединял классическое наследство московской зоологической школы своего учителя — М. А. Мензбира — с новыми течениями в науке, в частности в любимой им орнитологии. До позднего вечера засиживался я в лаборатории кафедры вместе со своим другом Б. С. Виноградовым, прирожденным биологом и неутомимым экскурсант-натуралистом, исследователем жизни степей и пустынь. Впоследствии он стал заведующим отделом наземных позвоночных Зоологического института и профессором Ленинградского университета.

Большим событием в жизни факультета были защиты докторских диссертаций иногородними учеными. В те времена диссертант представлял работу в количестве 300 экземпляров, и они раздавались всем присутствующим на защитах. На них собирались обычно сотни студентов — ведь каждая защита вводила нас в новую область любимой науки. А диссертации Б. Л. Исаченко (о бактериях Северного Ледовитого океана), Ю. А. Филипченко (об изменчивости пшениц), С. И. Метальникова (о питании и пищеварении у инфузорий), С. В. Аверинцева (о цитологии простейших), В. П. Горяева (о гистологии головоногих моллюсков) буквально заменяли нам целые курсы лекций, тем более что оппоненты часто сообщали массу интересных фактов. На защитах диссертаций мы учились искусству вести официальные дискуссии. Случалось, что строгость научных споров нарушалась шуткой. Например, С. И. Метальников в ответ на упреки оппонентов, что он не сделал того-то, темпераментно воскликнул: «Прошу судить меня за то, что я сделал, а не за то, чего не делал!»

Наши гидробиологические интересы получили неожиданное подкрепление. В Харьков переехал из Москвы известный гидробиолог-зоолог Николай Васильевич Воронков. Он начал читать систематический курс гидробиологии, в котором широко охватил вопросы круговорота веществ и затронул проблемы продуктивности водоемов. Одновременно в Москве на рыбохозяйственном факультете Сельскохозяйственной академии приступил к чтению своих лекций известный гидробиолог С. А. Зернов, автор первого в России курса гидробиологии.

Н. В. Воронков и С. А. Зернов принадлежали к славной плеяде московских гидробиологов, участвовавших в создании знаменитых подмосковных биологических станций и своим трудом прославивших отечественную гидробиологию. И если замечательные книги «Жизнь пресных вод» Ламперта и «Жизнь моря» Келлера явились фундаментом, на котором зародились наши представления о внешней стороне жизни водоемов, то лекции Н. В. Воронкова — прекрасный пример перехода от описательного направления к аналитическому — впервые ввели нас в мир углубленного понимания жизненных процессов в водной среде.

Лекции Н. В. Воронкова еще теснее сплотили студентов, объединенных общей работой на кафедре ботаники и в кружке натуралистов. Всех нас связывала общность интересов, причем не только учебных и научных, но и общественных.

В связи с изданием лекций В. М. Арнольди я познакомился с Ниной Васильевной Морозовой, которая занималась подготовкой иллюстраций для будущей книги. В студенческие годы она работала ассистентом на кафедре ботаники Высших женских курсов и начала изучать протококковые водоросли. Мы неоднократно встречались и в 1915 г. поженились.

Одно лето мы с Ниной Васильевной работали на Бородинской биологической станции, которая находилась в то время на озере Селигер. Еще раньше в большой компании студентов вместе с В. М. Арнольди побывали на Белом море, посетили Соловецкие острова. Некоторое время мы практиковались на биологической станции, руководимой К. К. Сент-Иллером (профессором Юрьевского, а потом Воронежского университетов). Станция располагалась в Ковде (Кандалакшский залив). Домой возвращались на лодках и телегах по нынешней трассе Беломорско-Балтийского канала. Перед нами лежал бездорожный «край непуганных птиц», как его описал Пришвин,— сокровищница старинной деревянной архитектуры и народных обычаев Древней Руси и местных жителей — карелов. Прибыв в Петрозаводск, мы узнали о начале первой мировой войны. Многие наши спутники были сразу же призваны в армию.

В. А. Водяницкий и Н. В. Морозова-Водяницкая

Летом 1914 г. Евгений Александрович Шульц отправился в Японию. Там на одной из биологических станций он хотел провести исследования по развитию морских ежей. Но в пути он простудился, заболел воспалением легких и скончался в возрасте 48 лет. Кафедра беспозвоночных животных осталась без профессора. В условиях военного времени невозможно было и думать о новой кандидатуре. Между тем мне предложили вести практические занятия по зоологии в Женском сельскохозяйственном институте и на Педагогических курсах, и я взялся за новое дело с большим увлечением.

1915—1919 гг.

Ассистенты нашей кафедры беспозвоночных Виктор Евгеньевич Геркевич и Василий Владимирович Переверзев в течение уже десяти лет преподавали в Харьковском коммерческом училище, создав там превосходный кабинет естественной истории. Они добились учреждения должности заведующего кабинетом и руководителя практических занятий, пригласив меня занять ее. Как-то так случилось, что я совсем оторвался от университета и целиком перешел на педагогическую работу.

Коммерческие училища, находившиеся в ведении Министерства торговли и промышленности, представляли своеобразный тип средних учебных заведений. В них особое внимание уделялось естественным наукам, языкам, экономической географии, азам технологии и товароведения, бухгалтерии, стенографии, машинописи. Словом, там готовили специалистов практического уклона, но с довольно хорошей теоретической подготовкой. Зоология и ботаника изучались в течение четырех лет. Кабинет естественной истории Харьковского коммерческого училища имел музей, лабораторию на 30 мест, аудиторию с киноустановкой, аквариальную, вивариум, небольшую оранжерею.

Спустя некоторое время после начала моей работы в училище среди учеников разных классов выявились любители биологии. Они стали моими добровольными помощниками. Вскоре образовался кружок, который стал проводить систематические занятия в вечерние часы. Но кто-то из родителей пожаловался директору, что дети слишком много времени проводят в училище, и пришлось установить расписание занятий кружка. Мы начали выпускать бюллетень и ежемесячный журнал. Ребята были отличные, и я с головой окунулся в эти дела. Много времени уходило на практические занятия в сельскохозяйственном институте и на Педагогических курсах.

Шел 1916 год. Формально я еще числился студентом (тогда срок пребывания в университете не был ограничен). Но вскоре вышло постановление об отчислении из университета в связи с военным временем студентов четвертого курса повторных сроков. Отчисленным выдавалось удостоверение об окончании университета, и те, кто мог служить, призывались на военную службу. Мой старый друг А. Ф. Ткачев к этому времени уже окончил школу прапорщиков. Он приобрел бравую выправку и часто говорил нам: «Вы — шляпы, а я — солдат и знаю, чем все это кончится».

Между тем дела на фронте были неутешительные. В стране все больше усиливалась разруха. Калейдоскопически сменялись министры, начались открытые выступления против распутинщины. В газетах печатались небывало резкие высказывания по адресу правительства. Многие говорили о близкой революции, и, когда она совершилась, это было принято как неизбежный результат всей сложившейся обстановки.

В Коммерческом училище фактическое руководство перешло к группе «левых», возглавляемых В. Е. Геркевичем. Правда, и раньше директор училища историк Н. М. Дубяга, очень спокойный, мудрый, понимающий юмор человек, поддерживал эту группу. «Правые» группировались вокруг инспектора училища — типичного ограниченного чиновника. Была еще группа «нейтралистов» — солидных педагогов, считавших, что в школе нет места для политики. Вскоре состоялись перевыборы администрации. Мы единодушно выбрали директором Н. М. Дубягу, но забаллотировали бывшего инспектора, выдвинув на его место В. С. Михайловского, моего университетского друга, отличного преподавателя ботаники и очень способного администратора.

Деятельность нашего кабинета естественной истории и ученического кружка тем временем приобрела большую известность. Важную роль в этом сыграла устроенная нами выставка живой весенней природы, показывающая, как можно использовать естественный материал для целей преподавания. На выставке побывали сотни экскурсантов. Мне особенно приятно было встретиться со старым учителем Н. К. Кничером, который водил на выставку своих учеников. Были поощрены многие члены кружка, активно участвующие в подготовке выставки. О ней писали как о достижении в постановке преподавания биологии в школе.

Известно, что в первые годы после свержения царизма положение на Украине было очень неустойчивое. В короткое время по нескольку раз менялись правительства и политическая ориентация. Мы пережили и тяжелый период немецкой оккупации. В самом Харькове время от времени происходила смена власти.

Однажды комендант города товарищ Ким, латыш по национальности, рабочий, очень энергичный человек, арестовал большую банду анархистов, занимавшихся грабежами. Мне с группой преподавателей в составе народной милиции довелось охранять тюрьму, куда доставили эту компанию. Среди арестованных наряду с деклассированными личностями было немало крепких селян, приехавших в город с целью поживиться. В одну из ночей на тюрьму напали анархисты с прибывшего в Харьков бронепоезда. Осаждавшие предъявили нам ультиматум; в тюрьме начался бунт, кто-то устроил пожар. Но наш командир, доцент университета по русской литературе Н. Н. Жинкин, проявил твердость и выдержку. Мы продержались до утра, когда бронепоезд внезапно отбыл и порядок в городе был восстановлен. Впоследствии я встретился с товарищем Кимом в Новороссийске, в то время он был одним из первых председателей ревкома и помогал мне в организации Биологической станции. При встрече мы вспомнили дни нашего знакомства — тревожные дни борьбы за советский Харьков.

В сентябре 1919 г. в Харьков вступила «добровольческая» армия. По квартирам шныряли вооруженные солдаты, хватали мужчин и доставляли их на призывные пункты. Мобилизованы были даже учителя и в их числе я и мои сослуживцы преподаватель зоологии В. В. Переверзев и преподаватель астрономии П. И. Гинце. Нас зачислили рядовыми в артиллерию, хотя никто из нас не имел понятия не только о стрельбе из орудий, но и об устройстве самих орудий. Наша артиллерийская часть стремительно отступала к Изюму, к Ростову и далее (уже без пушек) к Новороссийску.

На Дону и на Северном Кавказе свирепствовал тиф. По прибытии в Новороссийск Переверзев и Гинце умерли от сыпняка, а я перенес в госпитале несколько приступов возвратного тифа.

1920—1924 гг.

Я вышел из госпиталя в начале апреля, когда в городе уже сформировались органы Советской власти. Сразу же отправился в Отдел народного образования, где в одной из комнат увидел своего старого университетского друга зоолога Б. С. Виноградова, разговаривавшего с человеком средних лет. После первых приветствий и расспросов он обратился к своему собеседнику:

— Вот, Федор Федорович, кто вам поможет. Владимир Алексеевич как раз в этих делах понимает...

Б. С. Виноградов получил назначение на должность директора местного краеведческого музея. Его собеседник, Ф. Ф. Ильин, недавно вернулся вместе с семьей из Швейцарии, где провел несколько лет в эмиграции и был тесно связан с группой большевиков. Ему — старому деятелю московского общества «Природа и школа», специалисту по школьным пособиям — Наркомпрос поручил организацию на Северном Кавказе базы для сбора материалов для наглядных пособий.

— Пойдемте к Федору Васильевичу Гладкову,— продолжал Борис Степанович.— Это наш начальник, заведующий подотделом культпросветработы. Он местный учитель, но, кроме того, писатель и отличный человек.

Федор Васильевич Гладков (которого впоследствии все узнали как автора «Цемента») принял нас с распростертыми объятиями. Он внимательно расспросил меня о прежней работе.

— Вот какое дело,— сказал он.— Мне Борис Степанович передал три тетрадки, хранившиеся в музее. Это записки бывшего здесь проездом одного ученого, затронувшего вопрос об устройстве в Новороссийске морской биологической станции. Вот они.

На обложке первой тетради был указан автор: Бенинг Арвид Либорьевич, директор Волжской биологической станции в Саратове.

— Прочтите и выскажите мнение. На днях был в Краснодаре и узнал, что там появился видный профессор-ботаник из Харькова — Арнольди. Он тоже ратует за Биологическую станцию в Новороссийске. Не съездить ли Вам к нему потолковать? Я думаю, что станцию в Новороссийске мы создать можем.

A. Л. Бенинг

Вот так неожиданность, Владимир Митрофанович в Краснодаре. Конечно, нужно с ним немедленно связаться!

Я говорю Федору Васильевичу, что это предложение очень заманчиво. Но прежде чем решать что-нибудь, мне нужно подумать о житье и связаться с Харьковом, где остались семья, работа.

Подумав, Федор Васильевич сказал:

— Пока будут решаться вопросы о станции и базе Наркомпроса, мы зачислим Вас инструктором в Отдел народного образования; кроме того, вы будете читать лекции. А насчет квартиры нам что-нибудь подскажут наши сотрудники.

Он вышел в соседнее помещение и вскоре вернулся с адресом, по которому я разыскал домик бывшего преподавателя естествознания Рождественского и снял, по его рекомендации, комнату у соседей. На другой день я послал в Харьков (домой и в бывшее Коммерческое училище) извещение о своих делах в Новороссийске и приступил к работе в Отделе народного образования. Написал я также Владимиру Митрофановичу Арнольди в Краснодар по адресу Совета обследования и изучения Кубанского края. Как мне объяснили, этот Совет являл собой нечто вроде маленькой местной Академии наук.

Записка А. Л. Бенинга об организации Биологической станции оказалась чрезвычайно интересной. В ней говорилось о состоянии изученности и задачах исследований восточной части Черного моря, предлагались структура станции, список необходимого оборудования и основной литературы. Через неделю я выехал в Краснодар в Совет обследования и для встречи с Арнольди.

Первым, кого я встретил в Совете обследования, был профессор, бывший проректор Харьковского университета Торичан Павлович Кравец (он читал нам метеорологию). К моменту нашей встречи он являлся заместителем председателя Совета. Мы разговорились, и Кравец, к моему удивлению, вспомнил историю с премией им. профессора Степанова.

Получив адрес Арнольди, который работал в новом Кубанском университете, я отправился к нему. Записка А. Л. Бенинга понравилась Владимиру Митрофановичу и еще больше укрепила его намерения.

— Давайте будем устраивать Биологическую станцию,— сказал он.— Если Вы с Ниной Васильевной возьметесь за это, может получиться очень интересное дело. Мы найдем поддержку. Я уже написал Нине Васильевне в Харьков.

Вскоре мы с Арнольди посетили председателя Совета А. П. Протопопова и в принципе договорились о возможности включения станции в состав Совета. Тогда он еще подчинялся местным органам власти, но уже намечалась передача Совета в ведение центральных организаций.

Александр Петрович Протопопов, по специальности агроном, в свое время был назначен уполномоченным Комиссии по обеспечению поставок подсолнечного масла для армии. Он сумел хорошо организовать работу комиссии, привлек в нее почвоведов, климатологов, селекционеров, химиков и т. д. Одним из сотрудников комиссии являлся знаменитый в будущем селекционер по подсолнечнику В. С. Пустовойт, работали здесь и многие профессора Кубанского университета и сельскохозяйственного института.

На базе этой комиссии и был создан Совет обследования и изучении Кубанского края.

Но теперь Совет уже занимался не только подсолнечником, но хлопчатником и пшеницами: работы велись на опытных станциях с большими земельными угодьями. При Совете действовала группа библиографии Кубанского края под руководством Б. М. Городецкого, выпускавшая регулярно сводки литературы. Местный учитель Л. Я. Апостолов руководил группами климатологии и географии, публиковавшими интересные обзоры; функционировали секции ботаники, животноводства, местной промышленности и т. д. А. П. Протопопов сумел придать деятельности Совета живой творческий характер, а его заместитель Т. П. Кравец вносил в нее требуемую долю «академичности».

Большой интерес к идее создания морской биологической станции проявили профессор ботаники Павел Иванович Мищенко и геолог Иван Васильевич Попов, которые позже стали членами Совета станции.

Тем временем из Харькова в Новороссийский ревком пришла телеграмма: «Наркомпрос Украины просит срочно откомандировать в Харьков товарища Водяницкого, назначаемого ответственную должность». Однако Отдел народного образования не отпустил меня в связи с организацией Биологической станции. Пришло сообщение и от Нины Васильевны — она собиралась в Новороссийск, и ей был нужен официальный вызов. В июне Нина Васильевна вместе с дочерьми и моей матерью прибыли в Новороссийск.

В июле я был назначен заведующим Биологической станцией. Окончилась моя непосредственная служба в Отделе народного образования. За время работы там мне пришлось встретиться со многими интересными людьми. Так, я близко познакомился с тогдашним заведующим подотделом искусств В. Э. Мейерхольдом, освобожденным из тюрьмы при взятии Новороссийска. Мейерхольд проработал в Отделе народного образования всего полгода, но успел за это время развернуть широкую деятельность. В Новороссийске ставились оперные и драматические спектакли, шли эстрадные представления, выступал местный симфонический оркестр. В первые месяцы после освобождения поток зрелищ буквально захлестнул город. В последующие годы в местном театре уже играли укомплектованные труппы актеров.

К осени станции отвели небольшой домик (она и сейчас в нем размещается). Спустя полгода в него перебрались и мы. Нина Васильевна энергично включилась в работу. В центре ее внимания были водоросли-макрофиты. Продолжила она и исследования рода педиаструм (из протококковых водорослей). Я съездил в Москву и Ленинград и раздобыл некоторые необходимые книги и оборудование, без чего невозможно было начинать работу.

Неожиданно на меня свалилась масса дел, которыми пришлось заниматься одновременно. Кроме основных обязанностей по заведованию Биологической станцией, я был назначен начальником наркомпросовской базы по сбору естественно-исторических материалов, а также руководителем ихтиологической лаборатории. Организованная при Биологической станции, эта лаборатория занималась описанием рыболовства в нашем районе, уточнением систематического состава рыб в уловах и проведением их типового анализа. Много времени отнимало преподавание в Педагогическом техникуме и в школе водников. Кроме того, я был председателем правления профсоюза учителей и Общества изучения Черноморского побережья Кавказа, членом горплана и председателем его научной секции, членом Президиума Совета обследования и изучения Кубанского края, депутатом Горсовета.

Главной опорой во всех научных и общественных делах были учителя, с которыми я установил связи еще за время работы в Отделе народного образования. Наибольшую активность в первые годы Советской власти проявили учителя бывших высших начальных училищ (т. е. четырехклассных). Именно они составляли костяк отдела. Учителя гимназий и реального училища держались поначалу несколько в стороне, но постепенно и они стали вовлекаться в педагогическую жизнь города. Правда, первое время сохранялась некоторая отчужденность между двумя этими слоями учительства. Преодолеть ее помогли многолюдные вечера и концерты, которые устраивали учителя в помещениях бывших гимназий. Эти встречи «растопили лед». После них как-то живее заработали методические и предметные комиссии, отдельные преподаватели смогли проявить свой педагогический талант, с успехом внедряя новые методы работы советской школы.

В памяти новороссийцев старшего поколения навсегда сохранились имена таких замечательных педагогов, как Афиногенов, Макрояни, Касторный, Петрова, Архипов, Дулин и, конечно, Гладков.

В помещении бывшей женской гимназии был организован Педагогический техникум. Его возглавил один из молодых учителей — филолог Беловидов. Способный учитель, он как-то очень быстро и успешно наладил в техникуме учебный процесс. Набор студентов оказался превосходным, и я с увлечением преподавал им методику естествознания. Живо и интересно проходили наши краеведческие экскурсии по окрестностям Новороссийска — в Суджукскую лагуну, на озеро Абрау, Мархотский хребет. Эти экскурсии породили фенологические наблюдения. Их результаты в печение ряда лет публиковались в «Кубано-Черноморском метеорологическом бюллетене».

Летом 1921 г. для работы на Биологической станции прибыли ассистенты Кубанского университета: альголог Л. И. Волков и орнитолог Е. С. Птушенко. Вскоре из Москвы приехали эволюционные морфологи-ихтиологи В. В. Васнецов и С. Г. Крыжановский. Тем временем В. М. Арнольди с двумя сыновьями уже работал в Суджукской лагуне в составе экспедиции Гидрологического института. Ее организовал врач-физиолог Д. Н. Сорохтин, начавший изучать лагуну еще в гимназические годы. Работы экспедиции представляли большой интерес и для местных органов: в лагуне имелась лечебная грязь.

Владимир Митрофанович Арнольди в течение двух лет (1920-1921) являлся директором Биологической станции и принимал близкое участие в первых исследованиях. Уже после переезда в Москву (1922) вплоть до своей скоропостижной смерти (март 1924 г.) он продолжал поддерживать с нами тесную связь. Образ этого светлого человека, безгранично преданного передовым идеям, энергичного деятеля отечественной науки навсегда останется в памяти не только его учеников, но и всех, кто знал Арнольди. Проникнутый высокими общественными идеалами, он служил для молодежи образцом ученого-общественника. Несмотря на краткость своего пребывания на Северном Кавказе, Владимир Митрофанович успел выполнить важные гидробиологические работы в Суджукской лагуне (вместе со своими сыновьями), на озере Абрау и приазовских лиманах.

Новороссийская биологическая станция

До 1924 г. я и Нина Васильевна были единственными постоянными научными сотрудниками станции. Работы хватало. За короткий срок нам пришлось составить общее представление о флоре и фауне нашего района моря, о распределении грунтов и биоценозов, о планктоне и гидрологических условиях. Очень часто мы подолгу плавали в бухте на маленькой шлюпке, производя съемку распределения организмов в прибрежных водах.

В 1922 г. нас привлекли к изыскательским работам по проектированию канализации Новороссийска. Требовалось найти удобное место для спуска сточных вод. Этого нельзя было сделать без детального изучения гидрологии бухты. В результате проведенных исследований удалось обнаружить своеобразные течения, возникающие в бухте при нагонных ветрах с моря. Они легли в основу проектирования стока канализации. Одновременно совместно с городской санитарной лабораторией мы обследовали загрязненность порта сточными водами и сделали первые выводы о влиянии их на распределение донных животных и водорослей. Мы также описали волнообразное движение воздушных масс над бухтой при северо-восточных ветрах («бора»), что оказалось полезным для авиации.

Эти небольшие работы по гидрологии и метеорологии заинтересовали специалистов Гимецентра. Станцию посетил крупный гидрометеоролог Владимир Юльевич Визе. Вскоре было решено создать метеорологическую станцию на западном берегу бухты (она должна была дополнить известные и давно действующие станции на восточном берегу и на вершине Мархотского хребта). Для этой цели нам выделили дополнительные средства, отпустили новое оборудование и расширили штат, введя должность наблюдателя. Приборы мы установили во дворе Биологической станции, а на должность наблюдателя взяли моего ученика по Педагогическому техникуму Ивана Петровича Ротаря. После нескольких лет успешной работы в Новороссийске он провел большие исследования в Севастополе, в обсерватории Черноморского флота.

Первая наша печатная публикация появилась в 1923 г. Это была небольшая работа Нины Васильевны о систематике рода «педиаструм». В ней она показала, что к этому роду водорослей полностью применим выдвинутый Н. И. Вавиловым закон гомологических рядов. Мы также издали общий обзор деятельности станции, являющийся своего рода декларацией наших начинаний.

В этот период заметно возросло внимание к станции со стороны ряда центральных организаций и отдельных ученых. Моя маленькая статья о моллюсках Новороссийской бухты вызвала неожиданный интерес в Ленинградском зоологическом институте: до этого никто из молодежи не проявлял желания исследовать эту группу морских животных. Моллюсками в институте занимался В. А. Линдгольм — бывший банковский бухгалтер, ставший после любительского коллекционирования раковин крупным зоологом. Линдгольм настойчиво убеждал меня перейти в институт и специализироваться по описанной группе моллюсков. Он считал, что я могу стать его помощником, а в дальнейшем, быть может, и преемником. Но мы с Ниной Васильевной не решились принять его предложения, считая, что прежде всего нужно наладить работу Биологической станции и подготовить себе смену. А чтобы проделать все это, нам самим надо было еще очень многому учиться.

По совету Арнольди Нина Васильевна занялась изучением биологии харовой водоросли лампротамнус — основного источника грязеобразования в Суджукской лагуне. Это была ее первая работа по водорослям Черного моря.

Много времени отнимала база по сбору естественно-исторических материалов. Моя деятельность на посту ее заведующего не была лишена и приключенческих моментов. Однажды мы получили задание доставить Дарвиновскому музею в Москве по сто тушек некоторых видов чаек для изучения изменчивости. Наши охотники отправились на приазовские лиманы. Вскоре они сообщили, что имеется возможность изловить лебедей. Среди местных рыбаков нашлись старики, которые в давнее время ловили лебедей для экспорта в Турцию. Запросили Москву. Нам ответили, что Московский зоопарк просит доставить несколько лебедей.

За неделю наши охотники добыли 12 лебедей. Спустя несколько недель птицы уже ехали в Москву в товарном вагоне, предназначенном для отправки очередной партии собранных базой материалов. Лебеди заняли половину вагона, в другой — громоздились ящики с материалами. Мы с помощником разместились на нарах поближе к печке, установленной посредине вагона.

Наше путешествие в общей сложности продолжалось 24 дня. Примерно через 10 дней мы проехали Ростов, а запас ячменя для лебедей уже был на исходе. Пришлось подумать о добывании корма. Договорившись с дежурным по станции об отцеплении вагона, я с помощником отправился в местный исполком и к вечеру возвратились на станцию с пятью мешками ячменя. К нашему удивлению и огорчению, вагон с лебедями оказался отправленным с тем же поездом, от которого его при нас отцепили. Знакомый дежурный по станции уже сменился, и никто ничего не знал о нашем грузе. Начальник станции посоветовал нам обратиться к командиру стоявшего на станции бронепоезда и попросить его помочь догнать поезд с нашим вагоном. Командиром бронепоезда, охранявшего железную дорогу от бандитов, был кадровый рабочий средних лет, одетый в кожаную куртку, с солидным маузером на боку. Он сразу же согласился нам помочь и дал приказ к отходу.

Поезд мы догнали под Воронежем. Весь состав бронепоезда пришел смотреть лебедей, которые, не обращая внимания на людей, с жадностью хватали ячмень.

Наконец прибыли в Москву. Лебедей перевезли в зоопарк и поместили в закрытое помещение с большим бассейном. Черные от дорожной угольной пыли лебеди сразу же бросились в воду отмываться. На следующий день они уже мирно отдыхали после месячной грязи, тряски и шума. Почти все они хорошо прижились в зоопарке, а некоторые даже дали потомство. В последующие годы я несколько раз навещал их.

Прошли два нелегких года. Мои административно-хозяйственные нагрузки сократились. База Наркомпроса была переведена в Сочи. Закрылась ихтиологическая лаборатория (в связи с созданием аналогичной в Керчи). К этому моменту Биологическая станция уже находилась в ведении Высшего Совета Народного Хозяйства (ВСНХ). Правда, на месте мы подчинялись Совету обследования, который после перехода в ВСНХ получил звучное название «Кубчеронто» (Кубано-Черноморское отделение научно-технического отдела ВСНХ).

В 1923 г. нашу станцию посетила Черноморско-Азовская научно-промысловая экспедиция, плавающая на корабле «Бесстрашный». Экспедицию возглавляли прославленный исследователь морей и рыбных промыслов Николай Михайлович Книпович и энергичный ихтиолог Николай Лазаревич Чугунов. Н. М. Книпович слыл человеком суровым. Однако он с необычайным вниманием и теплотой отнесся к сотрудникам станции, долго беседовал с нами, вникая во все наши дела. Николай Михайлович даже согласился быть председателем Ученого совета станции. В дальнейшем он ежегодно посещал станцию, проводил заседания Совета (в его состав кроме нас входили представители Кубчеронто и ряд краснодарских профессоров), знакомился со всеми нашими работами. Два раза Книпович жил на даче вблизи Новороссийска, и мы часто виделись с ним. Он оказывал большое влияние на деятельность станции, внося в нее элементы большой науки. Смерть Николая Михайловича в 1938 г. разорвала наши тесные связи.

Одно лето на даче под Новороссийском жил В. Л. Комаров. Он неоднократно посещал нашу станцию и в дальнейшем оказывал нам значительную поддержку.

В 1924 г. состоялись наши первые выступления в «большом свете». Нина Васильевна сделала ряд докладов на Всесоюзном ботаническом съезде. Они имели такой большой успех, что по ним даже была принята специальная резолюция пленума съезда. Я выступал с докладами на Гидрологическом съезде в Ленинграде. Тогда-то и возникли наши крепкие связи с профессором К. М. Дерюгиным. Он помог мне наладить контакты с кафедрой гидробиологии в Ленинградском университете и Гидрологическим институтом. Константин Михайлович при всей своей занятости нашел время приехать на несколько дней в Новороссийск и познакомиться с работой станции.

В середине 20-х годов довольно энергичную деятельность развило Общество изучения Черноморского побережья Кавказа. Правление Общества находилось при нашей Биологической станции и довольно часто собиралось, чтобы обсудить текущие дела. На призыв — помочь работе общества — откликнулись многие представители общественности Новороссийска. Участвовали в ней и некоторые деятели дореволюционного общества, функционировавшего в Петербурге под аналогичным названием.

Среди них выделялся Михаил Михайлович Рейнке — заместитель председателя как старого, так и нового общества.

Почетный член Академии наук СССР Н. М. Книпович

В свое время он занимал очень крупный пост, являясь начальником наградного отдела «собственной его величества канцелярии», и знал многие тайны царского режима. Царь часто приглашал его как партнера по карточной игре. Поэтому Рейнке мог наблюдать и интимные стороны жизни высших сфер. Собственно это «знание» и погубило его служебную карьеру. Вместе с несколькими крупными сановниками Рейнке обратился к Николаю по поводу распутинского влияния на государственные дела. Вскоре все они были так или иначе отстранены от государственных дел, а Рейнке даже уволен в отставку. Он уехал на свою дачу в Геленджик и занялся устройством краеведческого музея. Вскоре после революции местный ревком привлек его как консультанта в связи с развернувшейся международной торговлей через Новороссийский порт. М. М. Рейнке, отлично знавший природу и историю Кавказского побережья, был неплохим краеведом. Об этом, в частности, свидетельствует созданный им музей.

Второй заместитель председателя общества — Петр Иванович Неволин, один из 192 «народовольцев», осужденных в свое время за антиправительственную деятельность и подготовку покушения на Александра II, был крупнейшим статистиком-экономистом. Неволина считали создателем земской статистики и лесной таксации. Он являлся одним из редакторов и авторов лучшего в свое время энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона. Петр Иванович считался большим знатоком местного края. В Новороссийске он заведовал статистическим отделом окружного исполкома.

Ученым секретарем общества был Г. В. Чайковский — директор Новороссийского краеведческого музея, бывший главный библиотекарь Варшавского университета, прекрасный знаток археологии и истории искусств. Казначеем являлся Н. Г. Рооп, бывший крупный чиновник переселенческого управления, а после революции — председатель сельскохозяйственной кооперации.

Обществу активно помогали педагоги, агрономы, работники многих советских учреждений города. Одного из местных преподавателей, В. Н. Четыркина, привлек для работы в обществе П. И. Неволин, предпринявший издание сборника о производительных силах Черноморского округа. Четыркин успешно подготовил эту книгу (в ней, в частности, имелась моя статья о флоре и фауне черноморского побережья Кавказа, которая долго служила пособием для местных преподавателей биологии). Вскоре Четыркин стал крупным работником Госплана, профессором и доктором экономических наук.

Общество тесно сотрудничало с окружной плановой комиссией. По ее поручению я составил обзор изученности Черноморского округа. Спустя много лет работники исполкома говорили, что до сих пор используют мою записку для получения разных справок.

В Батуме состоялся Всесоюзный съезд по изучению Черноморского побережья (1924). Наше общество предложило несколько докладов, в том числе и по изучению моря. К съезду было приурочено открытие выставки. Съезд способствовал установлению крепких связей между краеведческими обществами и музеями городов Кавказского побережья.

В это время в Цихисдзири (под Батуми) появилась еще одна биологическая станция. К сожалению, на ней тогда еще не было постоянного штата исследователей, и для работы приезжали сотрудники Тбилисского университета. Позднее мне разрешили провести здесь некоторые наблюдения. Я занимался ихтиопланктоном. Нина Васильевна обследовала распределения водорослей по Кавказскому и Крымскому побережьям и дала общую оценку запасов водорослей в Черном море.

Что касается нашей Биологической станции, то помимо морских работ на ней проводились исследования и пресных вод: на прикубанских лиманах и озере Абрау. Кроме того, мы изучали места обитания малярийного комара в районе Новороссийска.

1925—1929 г.

Работы Нины Васильевны приобретали четко выраженное экологическое направление, ставшее в дальнейшем знаменем научной деятельности станции. Занимаясь в течение многих лет экологией водорослей Новороссийской бухты, она строго придерживалась метода количественной характеристики фитоценозов в их годичных изменениях и сменах и стремилась определить роль отдельных видов в общей продуктивности. Своими работами Нина Васильевна показала, что количественный метод должен не только давать картину обилия в какой-то момент наблюдения, но и выражать процесс, результатом которого является динамика биоценозов и годичной продукции водоема. В то время подобный подход являлся новшеством и иногда вызывал скептическое отношение. Даже спустя 10 лет, когда Нина Васильевна защищала докторскую диссертацию, из отдельных выступлений явствовало, что еще далеко не понята разница между «наличием организмов в какой-то момент и их продукцией за определенный период».

В выяснении систематического состава водорослей очень помогала Елена Степановна Зинова, крупнейший альголог, сотрудница Ботанического института Академии наук СССР. Она часто работала на станции и составила монографию водорослей Новороссийской бухты.

Николай Михайлович Книпович настойчиво указывал мне на необходимость всерьез заняться ихтиопланктоном (свободно плавающими в воде икринками и личинками рыб). Эта важная ветвь ихтиологии в отечественной науке оказалась мало развитой. Ихтиопланктон не был детально изучен и экспедицией Н. М. Книповича на Черном море. Этот пробел требовалось восполнить. Предполагалось, что изучение ихтиопланктона поможет вскрыть ряд важных сторон биологии промысловых рыб.

«Дело кропотливое, но перспективное,— говорил Николай Михайлович.— Вероятно, никто кроме вас этим вскоре не сможет заняться. Нужно регулярно обрабатывать планктонные ловы, отбирать икринки и личинки рыб, содержать их живыми в лаборатории, зарисовывать стадии развития и добиваться выяснения их видовой принадлежности. При этом станет ясно, на что нужно обратить особенное внимание в изучении биологии размножения и развития черноморских рыб, большинство которых имеют планктонные стадии развития».

Мне потребовалось два года, чтобы в основном разобраться в морфологии и систематике черноморского ихтиопланктона. Теперь, когда все нарисовано, описано и составлены определители, любой студент постигнет это дело за неделю. Изучение ихтиопланктона стало обязательной и очень важной частью планктонных и рыбохозяйственных исследований на Черном море.

Представители ихтиопланктона: икринки и личинки шпрота (I), тунца (II), пеламиды (III)

Большое значение в жизни и работе станции имели все более крепнущие связи с зоологами и ботаниками Москвы и Ленинграда. Для изучения древоточцев на станцию прибыл Лев Александрович Зенкевич. Выполнив работы, он уехал, но наша дружба оставалась неизменной, а кафедра зоологии беспозвоночных Московского университета, которой руководил Зенкевич, стала для нас родным домом, как, впрочем, и кафедра ихтиологии, возглавляемая Владимиром Викторовичем Васнецовым. Многолетняя дружба связала нас с эволюционными морфологами Борисом Степановичем Матвеевым и Сергеем Григорьевичем Крыжановским. Они проводили на станции большие исследования, связанные с изучением пелагических стадий развития рыб. Нам было очень приятно встретиться с Арвидом Либорьевичем Бенингом. Знакомя Бенинга со станцией, мы показали ему и заветные три тетрадки, с которых она началась. В дальнейшем мы часто виделись с ним в Ленинграде в неизменной дружеской компании у Вячеслава Михайловича Рылова, известного зоолога и гидробиолога, который с необыкновенной сердечностью покровительствовал, как мог, нашей молодой станции. Такая же дружба установилась у нас с Владимиром Ивановичем Жадиным и Екатериной Степановной Неизвестновой. Нас сближало то, что они тоже вдвоем организовали Окскую биологическую станцию (г. Муром), которая успешно развернула исследования биологии рек. Жадин и Неизвестнова провели некоторое время в Новороссийске и побывали вместе с нами на озере Абрау, особенно заинтересовавшись реликтовым характером его фауны. Посещали нас Иван Иванович Шмальгаузен (тогда еще профессор Киевского университета) и профессор Константин Михайлович Дерюгин (в то время директор Мурманской биологической станции), чрезвычайно активно поддерживавший нашу деятельность. Из Симферополя приезжал профессор Иван Иванович Пузанов вместе со своим учеником Владимиром Дмитриевичем Гордеевым, будущим директором Карадагской биологической станции. Крепли наши связи с ботаниками. Академики Борис Лаврентьевич Исаченко и Георгий Адамович Надсон, профессора Николай Михайлович Гайдуков, Константин Игнатьевич Мейер и Лев Иванович Курсанов буквально окружили Нину Васильевну заботой и вниманием, всячески помогая ее исследованиям. Нельзя не вспомнить с величайшей признательностью поддержку, которую мы чувствовали тогда со стороны многих ученых старшего поколения. Да, в сущности говоря, и доверие, оказываемое нам официальными органами, которым подчинялась станция, расценивалось как аванс под возможные успехи.

Понемногу на станции начали появляться штатные научные сотрудники — биологи. В 1926 г. по рекомендации К. М. Дерюгина был принят лаборантом Семен Михайлович Малятский. Он начал усердно заниматься ихтиологией и провел серию хороших исследований. В дальнейшем Малятский стал организатором Батумской рыбохозяйственной и биологической станции, директором Новороссийской биологической станции, защитил докторскую диссертацию.

В середине 20-х годов в Новороссийске еще вели крупный лов сельдей. Осенью и весной, во время миграций сельди из Азовского моря вдоль Кавказского побережья и обратно, рыбу ловили большими волокушами, которые вытаскивали на берег с помощью воротов. Главным местом лова была Галацкая бухточка, вблизи Биологической станции. Выяснилось, что в Новороссийске сохранились данные об уловах сельдей за много лет.

Их-то и обработал С. М. Малятский, получив интересные результаты как об общем характере миграций черноморско-азовских сельдей, так и об особенностях хода каждого из трех видов этой рыбы.

Его работа вышла в Ростове отдельной книгой. Она открывалась любопытным редакционным предисловием. В нем, в частности, говорилось, что работа содержит ценные фактические данные, но автор стоит на метафизических позициях, так как связывает миграции сельдей с изменениями температуры воды в море. В действительности же, подчеркивалось в предисловии, миграции зависят от внутренних биологических причин. Теперь нам понятно, что важно и то и другое, но в то время официальная биология выступала против «внешних факторов», особенно против влияния периодических изменений солнечной активности. Последнее считалось полнейшей ересью и грубой метафизикой.

Очень активно работала на станции и группа местных жительниц. Они пришли к нам, не имея специальной подготовки, но быстро освоились с практической работой. Многие из них затем заочно завершили свое высшее образование. В их числе были Е. Г. Косякина — пианистка и языковед, с успехом занимавшаяся зоо- и ихтиопланктоном, З. Н. Михайловская, быстро освоившая специальность фитопланктониста, З. М. Пчелина, проявившая большие способности в изучении ихтиопланктона, М. Г. Каптаренко, работавшая с Ниной Васильевной по макрофитам. Все они оставили заметный след в деятельности станции; опубликованные ими работы не потеряли значение и до настоящего времени.

Несколько позже к нам пришел Владимир Петрович Воробьев, имевший хорошую зоологическую подготовку: по окончании Кубанского пединститута он три года работал ассистентом у выдающегося зоолога профессора Э. М. Мейера, который много лет был сотрудником Неаполитанской зоологической станции. С необыкновенной энергией принялся Воробьев за изучение бентоса бухты и фауны полихет. Его большие работы, к сожалению, остались неопубликованными: по какой-то причине они не вышли из набора, а рукописи во время войны погибли. Недюжинные способности Воробьева и приобретенный им опыт хорошо проявились позднее, когда он уже работал в Керчинском институте рыбного хозяйства. Здесь он провел ряд важных работ и среди них великолепное исследование бентоса Азовского моря, за которое получил степень доктора биологических наук.

В качестве гидрохимика и санитарного биолога на станции работал Евгений Ананьевич Потеряев. Санитарный врач и микробиолог, он быстро зажил нашими гидробиологическими интересами. Потеряев обладал большим административным опытом и в дальнейшем заменил меня на посту директора.

По-видимому, описываемый период деятельности Новороссийской биологической станции благоприятно сказался на творческом росте ее сотрудников. Из их числа вышло много будущих докторов биологических наук, работавших до войны в черноморских научных учреждениях. Некоторые из них были даже приглашены на руководящие должности в Севастополе, Батуми, Керчи. Были и такие, как Н. В. Морозова-Водяницкая. Она не занимала никаких высоких постов, однако оказала большое влияние на развитие исследований фитобентоса и фитопланктона.

Библиотечный фонд в Новороссийске 20-х годов был довольно скромный. Это, естественно, не могло не отражаться на уровне подготовки специалистов. Но сотрудникам нашей станции большую услугу оказал опыт самостоятельной работы. Важную роль в становлении их как ученых сыграли дружба и коллективизм.

Между тем в Совете обследования и изучения Кубанского края назревали реформы. Его преобразовали в более специализированное учреждение технолого-агрономического направления, и некоторые его подразделения должны были перейти в подчинение других ведомств. В это же время происходил общий пересмотр сети научных учреждений. К нашему удивлению, Новороссийскую биологическую станцию отнесли к высшей категории, в которую по всему Союзу включили только 70 учреждений. В 1929 г. наша станция перешла в подчинение Главнауки. Все мы воспрянули морально: этим решением как бы официально признавалась значимость деятельности станции. Главнаука поддержала станцию и материально, увеличив ее штат и выделив средства для постройки моторного судна.

Мои работы по ихтиопланктону дали некоторые интересные результаты, и я решил выступить с докладом на Первом Всесоюзном зоологическом съезде в Киеве (1930). Съезд явился крупным научным событием. На нем собрались не только корифеи зоологии, которыми гордилась советская наука, но и талантливая молодежь, представлявшая все отрасли зоологии — теоретические и прикладные. Собравшиеся выслушали ряд блестящих докладов и сообщений. Н. К. Кольцов говорил о хромосоме как гигантской молекуле, в структуре которой заложены наследственные зачатки; А. Н. Северцов и И. И. Шмальгаузен излагали дискуссионные вопросы теории эволюции; Ю. А. Филипченко провозглашал новейшие достижения в теории наследственности и изменчивости; Д. Н. Кашкаров сообщил о новом развитии аналитической экологии. Очень насыщена была и работа многочисленных секций.

Я привез на Съезд только что вышедший выпуск работ Новороссийской биологической станции. До некоторой степени он являлся итогом наших исследований по экологии водорослей, по ихтиопланктону и озеру Абрау. В статьях Нины Васильевны были детально описаны сезонные явления в жизни водорослей и различия их сообществ в разных местах обитания, а также характеризовались наиболее распространенные виды водорослей как показатели степени загрязнения вод. В моей работе по ихтиопланктону впервые приводились определитель и описание пелагических яиц и личинок рыб Черного моря.

В сборнике также имелась моя статья о происхождении фауны рыб Черного моря. В ней я пытался показать, что отбор вселявшихся из Средиземного моря видов рыб происходил не только под влиянием условий солености и температуры, но в значительной степени в зависимости от экологии личиночных стадий, в частности от их вертикального распределения и миграций. Возможно, что это был первый случай, когда в отечественной литературе вопросы состава фауны рыб морского бассейна рассматривались с позиций экологии личиночных стадий развития и когда была показана важность их изучения для суждения о биологии видов в целом. Икра, личинки и мальки рыб были хорошо известны нашим ихтиологам в рыбоводстве и на пресных водах, но для морской фауны рыб они почти не принимались в расчет (в этом мне пришлось убедиться несколько позже, когда один из крупнейших ихтиологов того времени, профессор В. К. Солдатов, публично упрекнул меня в том, что я ввожу добрых людей в заблуждение; он заявил, что данным моим верить нельзя, так как никто никогда не сможет различать морских рыб по икринкам!).

Я доложил съезду о результатах исследований ихтиопланктона и фауны рыб Черного моря. На заседании председательствовал И. И. Пузанов, отнесшийся с большим вниманием к моему сообщению. Так же хорошо приняли его Д. К. Третьяков, тогда профессор Одесского университета, впоследствии украинский академик, и другие видные ихтиологи. Именно на съезде ихтиопланктон Черного моря впервые вызвал широкий интерес. Вскоре он прочно вошел в систему рыбохозяйственных исследований на южных морях как один из основных методов изучения экологии рыб.

Упомянутый сборник работ быстро получил довольно широкую известность как среди ботаников, так и среди зоологов. Его расценили как появление двух важных направлений в изучении Черного моря — экологии рыб и водорослей. Исследование озера Абрау с его реликтовой фауной также заинтересовало гидробиологов-пресноводников. Эта работа оказалась впоследствии полезной даже с практической стороны, когда начали заселять пресные водоемы кормовыми беспозвоночными.

Мы получили много одобрительных писем и, в частности, от Сергея Алексеевича Зернова. И если раньше нас поддерживали как бы авансом, то теперь многие поверили в то, что наша молодая станция оправдывает возлагаемые на нее надежды.

Н. М. Книпович сообщил, что он широко использует наши работы в своей новой книге по гидрологии и биологии Черного моря, которая явится завершением результатов черноморской научно-промысловой экспедиции. Все это было чрезвычайно важно для станции: появилась точка опоры для дальнейшего развития нашей работы. Сборник сыграл определенную роль и в нашем служебном положении.

Однажды, выйдя на яхте из Новороссийской бухты, я встретился с судном Севастопольской биологической станции «Академик А. Ковалевский». На корабле находились Василий Никитич Никитин, профессор Иван Иванович Пузанов и несколько сотрудников станции. Пришвартовавшись и поднявшись на палубу, я узнал, что севастопольцы держат курс в Батуми, где В. Н. Никитин вместе с С. М. Малятским должны были организовать Грузинскую рыбохозяйственную и биологическую станцию.

Наша встреча в море оказалась до некоторой степени символической. Заезжавший к нам раньше С. М. Малятский говорил, что обсуждается вопрос о приглашении Нины Васильевны и меня на Севастопольскую биологическую станцию. Поэтому я не удивился, когда Василий Никитич по поручению С. А. Зернова (нового директора Зоологического института, в ведении которого находилась Севастопольская станция) предложил обсудить возможности нашего перехода. Вскоре мы получили официальное постановление Президиума Академии наук СССР о приглашении Нины Васильевны и меня на работу на Севастопольскую биологическую станцию.

До этого нам уже несколько раз предлагали перейти в другие учреждения, но мы отказывались, за исключением двух случаев.

В 1927 г. Николай Михайлович Книпович согласился возглавить создаваемый в Ленинграде Институт рыбного хозяйства. При этом он решил пригласить нас для работы в этом институте, а Новороссийскую станцию сделать одним из его опорных учреждений. Мы дали положительный ответ и вскоре получили официальные извещения о назначениях и вызовы для переезда в Ленинград. Но тут неожиданно было принято решение о создании в Москве Морского института, в Ленинграде — Пресноводного. Николай Михайлович отказался переезжать в Москву, мы тоже воздержались.

В 1929 г. предстояли выборы академиков в Академию наук СССР. Кандидатуры широко обсуждались в газетах, была развернута кампания по выдвижению. Многие научные коллективы выдвинули на вакансии академиков-зоологов кандидатуры Н. М. Книповича и Л. С. Берга. Руководство Академии наук СССР даже предложило Николаю Михайловичу занять пост директора Зоологического института. В то время обязанности директора (после ухода с этого поста академика Н. В. Насонова) исполнял А. А. Бялыницкий-Бируля, крупный зоолог и прекрасный человек, но весьма преклонного возраста. Он просил освободить его от занимаемой должности. Неожиданно в период подготовки выборов новых академиков кто-то в Зоологическом институте выступил против А. А. Бирули. Дело обсуждалось на собрании коллектива, на которое явился и Книпович. Коллектив встал на защиту Бирули, очень активно поддержали его Н. М. Книпович и Л. С. Берг. Спустя несколько дней в газетах появилось письмо «молодых ученых». Они выступали против кандидатур Книповича и Берга, называя их представителями «реакционных» течений в науке. Отборочная комиссия спешно сняла кандидатуры Книповича и Берга; на пост директора Зоологического института был рекомендован Сергей Алексеевич Зернов, профессор гидробиологии Сельскохозяйственной академии. Став директором, он пригласил нас на работу в Севастополь.

Отклонение кандидатур таких крупных ученых, как Н. М. Книпович и Л. С. Берг, вызвало широкий общественный отклик. Уже во время следующих выборов в Академию наук СССР (1929) Книповича избрали почетным академиком и назначили председателем Северного филиала Академии. Лев Семенович Берг тоже стал академиком, правда, по географическому, а не по зоологическому отделению (помешал его антидарвинизм).

Наблюдая Николая Михайловича на протяжении длительного времени, я невольно обратил внимание на любопытный факт. До своего избрания в почетные академики (в 1927 г. он стал членом-корреспондентом) Книпович по сути дела оставался в тени, несмотря на огромные заслуги в науке, в рыбной промышленности и старые активные связи с партией. До революции вместе с сестрой Лидией Михайловной (членом ЦК ВКП(б)) Николай Михайлович принимал участие в подпольной работе, выполнял поручения Владимира Ильича Ленина, передавал по назначению письма и нелегальные издания, предоставлял большевикам свою квартиру. Владимир Ильич и Надежда Константиновна встречались с Книповичами как близкие знакомые. В. И. Ленин высоко ценил научный опыт Н. М. Книповича и принимал участие в организации Азово-Черноморской экспедиции. Незадолго перед смертью В. И. Ленин написал специальную записку о Н. М. Книповиче, в которой охарактеризовал его как человека, консультациями которого следует всегда пользоваться.

Итак, нужно было решать, переезжать ли в Севастополь. Представлялись новые возможности для работы, да и само предложение льстило нам, сугубым провинциалам, не прошедшим официальной школы в морской гидробиологии. Мы решили, что Новороссийская станция уже крепко стоит на ногах, подготовлена надежная смена, установлены достаточно широкие связи с научными учреждениями.

В Севастополе наши исследования имели перспективу дальнейшего развития и в теоретическом и в практическом отношениях. Мы не сомневались, что коллектив Севастопольской станции предоставит благоприятные возможности для нашего научного роста — ведь решили же севастопольцы пригласить к себе бывших «кустарей-одиночек» из довольно глухого в научном отношении уголка. Тем самым они как бы одобрили и деятельность Новороссийской станции, которую мы не только создали, но и которая создала нас, выпестовав на почве самостоятельных поисков, определявших особенности деятельности станции. Правда, мы несколько недоумевали, почему севастопольцы не выдвинули кандидата на заведование станцией из своей среды, а остановили свой выбор на мне.

По требованию Главнауки я после переезда в Севастополь в течение двух лет регулярно каждые три-четыре месяца приезжал в Новороссийск. Оставаясь там на несколько дней, я давал всевозможные консультации сотрудникам станции, оказывал помощь в научном руководстве их работами. Тем временем станция приступила к выполнению морских санитарно-биологических исследований и специального задания по детальному описанию ряда портовых районов Кавказского побережья, в том числе и Новороссийской бухты.

1930—1934 гг.

Почти десять лет я и Нина Васильевна работали в Новороссийске. Но за это время каждый из нас только по одному разу посетил Севастополь. Естественно за короткий срок мы не могли наладить близкие контакты с тамошними биологами. Большую роль в этом сыграло и некоторое различие в характере научной деятельности этих двух исследовательских учреждений. Деятельность Севастопольской станции имела, если можно так сказать, пелагический уклон, а Новороссийской — неритический. Очевидно, на отсутствии тесных связей сказывалось и соперничество между экспедициями Ю. М. Шокальского и Н. М. Книповича. Первая, как известно, была тесно связана с Севастопольской биологической станцией, вторая — с Новороссийской. Так или иначе, но в конце концов вопрос о нашем переходе был улажен. По постановлению Президиума Академии наук СССР мне присвоили звание старшего зоолога, Нине Васильевне — старшего ботаника, а должность заведующего станцией была переименована в заместителя директора.

В Севастополе я впервые, как это ни удивительно, встретился с С. А. Зерновым, теперь уже своим непосредственным начальником. Став директором Зоологического института (Ленинград), он часто приезжал в Севастополь в короткие командировки или в отпуск. Станция, как уже говорилось, не входила в состав института, но оба учреждения имели общего директора. Имя С. А. Зернова как одного из основоположников русской гидробиологии было очень популярно среди работников станции. Здесь еще помнили и о его прошлой, весьма активной деятельности как заведующего (он расстался со станцией в 1914 г.) при директоре академике В. В. Заленском.

Среди сотрудников Севастопольской станции мы встретили и старых сослуживцев Зернова. Один из них — знаменитый рыбак Михаил Яковлевич Соловьев, начавший свою службу на станции еще во времена А. О. Ковалевского. О Соловьеве я впервые узнал в студенческие годы на памятном для меня заседании кружка натуралистов, где делал доклад о Севастопольской биологической станции студент Мефодий Тихий. Теперь Соловьев буквально поразил нас тем, что запомнил латинские названия не только животных, но и водорослей, сообщенные ему двадцать лет назад альгологом Н. Н. Воронихиным.

В полную силу трудился замечательный механик, великий труженик, мастер на все руки — от водопровода до микроскопа — 75-летний Кондрат Григорьевич Седов. Этот хороший умный человек, к сожалению, был баптистом.

С 1907 г. работала на станции Лидия Ивановна Якубова, ученица знаменитого швейцарского зоолога Ланга. Она проявила себя хорошим бентологом и специалистом по полихетам, а также блестящим руководителем студенческого практикума. Человек безупречного нравственного авторитета, прямолинейная в суждениях и симпатиях, она иногда отличалась упрямством, в котором ей трудно было противостоять.

Остальные научные сотрудники пришли на станцию уже в годы Советской власти. Михаил Андреевич Галаджиев, бывший преподаватель Крымского университета, а до того сотрудник С. И. Метальникова, вместе с которым он проводил в Ленинграде исследования по «бессмертию» простейших, и теперь продолжал наблюдать знаменитые культуры инфузорий, размножавшиеся без конъюгации в течение уже 20 лет. В Севастополе он занимался зоопланктоном и, кроме того, принял от В. Н. Никитина его работы по изучению обрастаний и лакокрасочных противообрастающих покрытий. Зоолог Владимир Константинович Попов изучал паразитических раков.

Незадолго до нашего прихода на станции появился Евгений Николаевич Мальм. Врач по образованию, он был очень разносторонним человеком, оказавшим большую пользу во многих экспериментальных работах; в руках у Мальма буквально все кипело и ладилось. Одно время он занимался дельфинами.

В результате участия станции в экспедициях под руководством Юлия Михайловича Шокальского были опубликованы очень важные работы В. Н. Никитина по зоопланктону и П. Г. Данильченка по биогенным элементам. Большой интерес представляли экологические наблюдения ряда сотрудников (при участии Е. Н. Мальма). Однако ознакомление с отчетами и планами исследований показало, что деятельность станции в сущности характеризуется многочисленными, не связанными между собой, индивидуальными работами; общих задач и целенаправленной программы исследований на станции не существовало.

Прежде всего пришлось заняться составлением перспективного плана работ станции на 15 лет (этот срок был установлен Академией наук СССР). В зависимости от этого строились соответствующие годичные планы. Спустя много лет мне попалась эта записка, чудом сохранившаяся в многострадальном архиве станции в годы войны и немецкой оккупации Севастополя. Далеко не все намеченное оказалось выполненным на деле, но многое из задуманного было правильным и своевременным. В частности; в записке развивалась мысль о необходимости отказаться от некоторых окаменевших представлений в отношении Черного моря и заново кардинально исследовать его природу, раскрыть ее основные черты в их совокупности и взаимодействии.

Для того чтобы объединить силы и наметить программу новых исследований, я предложил созвать в Севастополе Всесоюзную конференцию по изучению Черного моря. С. А. Зернов поддержал это предложение и провел его через Академию наук. Мы начали длительную подготовку конференции и в первую очередь сформировали несколько бригад по отдельным специальностям для составления обзорных докладов и предложений.

Опираясь на упомянутый 15-летний план наших работ, я представил (через С. А. Зернова) в Президиум Академии наук доклад о необходимости расширения здания станции и создания ряда новых лабораторий: физиологической, биохимической, микробиологической, ихтиологической, а также морского музея и нового аквариума. В 1912 г. С. А. Зернов уже начал расширять первоначальное здание станции, построенное при А. О. Ковалевском в 1897 г., соорудив южное крыло дома. Я предложил пристроить к зданию аналогичное северное крыло, надстроить четвертый этаж над центральной частью, соединить оба крыла полукруговой постройкой, а под ней расположить новый, более обширный аквариум. Предложение было одобрено, но в первую очередь согласились отпустить средства только на постройку северного крыла и четвертого этажа.

Однако неожиданно наш проект натолкнулся на препятствие. Командование Черноморского флота решило построить на Приморском бульваре громадное здание клуба, которое должно было с трех сторон охватить нашу станцию. В этом случае она попадала во двор здания клуба и ни о каком расширении уже не могло быть и речи. Не успели мы опомниться, как станцию вплотную обнесли высоким забором с узким и длинным проходом сбоку. Вокруг нас стали спешно рыть котлованы, завозить камень и сносить соседние дома. Все мои обращения в военные и гражданские органы с просьбой прояснить ситуацию ни к чему не привели. Ничего не изменил и срочный приезд С. А. Зернова. К тому же начальник строительства обошелся с ним очень грубо. Уезжая, Сергей Алексеевич сказал, что доложит президенту Академии наук СССР о положении и будет просить принять меры.

Спустя некоторое время поздней ночью к нам в квартиру позвонили. Незнакомый человек, назвавшийся работником коммунального хозяйства, сказал:

— Я знаю о всех ваших хлопотах. Ваши обращения к местным властям бесполезны, но имейте в виду, что вся их затея незаконная. Без специального разрешения правительства нельзя застраивать парки и бульвары. Проект застройки Приморского бульвара еще нигде в центральных органах не утвержден, поэтому начало строительства по существу является самоуправством. Но имеется желание поставить власти перед свершившимся фактом — деревья уничтожены, соседние здания снесены, фундамент заложен. Немедленно обращайтесь сами в Москву, прямо к высшим органам. Желаю успеха, до свидания, о моем посещении не упоминайте.

На другой же день мы отправили письма Михаилу Ивановичу Калинину и Клименту Ефремовичу Ворошилову. Работы вокруг здания станции шли бешеным темпом, но вскоре вдруг прекратились. Через неделю меня посетили члены прибывшей из Москвы комиссии в составе представителей ЦК ВКП(б), ВЦИК и Академии коммунального хозяйства.

— На завтра, — сказали они, — назначено заседание в Горисполкоме по поводу этого строительства.

Не смущайтесь и отвечайте смело, как находите нужным. Горсоветовцы будут помалкивать, им уже попало.

Заседание было очень многолюдным. Собралось много моряков, которые не скрывали своего возмущения моими действиями и поворотом дела. Члены комиссии ничего не говорили, но все записывали. Неожиданный эпизод развеселил всех присутствовавших.

Выступил заместитель командующего флотом и вдруг начал говорить о бесполезности и бесплодности экспедиции в Черное море, которую организовала Биологическая станция. По-видимому, он хотел показать, что станция не нужна флоту. Я поначалу не догадался и спросил, о какой экспедиции идет речь.

— Так эта ваша знаменитая экспедиция под руководством академика Шокальского, — объяснили мне.

— Во-первых, — ответил я, — Ю. М. Шокальский в период экспедиции был не почетный академик, а профессор Военно-Морской академии. Во-вторых, экспедицию организовала не станция, а Главное гидрографическое управление, которое и ответственно за ее работу. Экспедиция плавала на гидрографическом судне в составе нескольких десятков военных специалистов — океанографов, а Биологическую станцию представляли только два человека — планктонист и химик. Экспедиция работала в 1923—1927 гг. Не сможете ли вы сказать, кто был начальником гидрографических работ в эти годы? Так как вы, очевидно, не припоминаете, разрешите пояснить для присутствующих, что именно вы и были тогда начальником гидрографии и, следовательно, утверждали планы работ и отчеты экспедиции. Поскольку, как вы сказали, экспедиция была плохо организована и дала мало результатов, вероятно, именно вам и следовало за это ответить в свое время. Впрочем, экспедиция в действительности дала очень много, в частности для практических целей гидрографии, что вам хорошо известно.

Общий смех разрядил этот инцидент. И должен сказать, что заместитель командующего не только не обиделся, но смеялся вместе со всеми, а после заседания даже проводил меня домой, пытаясь доказать, что он не хотел «обидеть станцию» и лишь боролся за поднятие культурной работы на флоте.

Комиссия уехала, а через неделю в «Известиях» (ко всеобщему изумлению) были опубликованы от имени ВЦИК выговор ретивым хозяйственникам флота за самочинную застройку Приморского бульвара и приказ привести все в прежний вид.

Вся эта история принесла станции и некоторую пользу. Во-первых, были снесены мелкие постройки, которые загромождали подступы к нашему зданию, а во-вторых, мы купили часть завезенного камня, который пригодился для постройки северного крыла.

Вскоре я встретился на каком-то заседании с командующим флотом И. К. Кожановым. Он был очень любезен.

— Ну поздравляю вас, — сказал он. — Слышал, слышал... Все правильно. Надеюсь больше не будем ссориться. Ведь флот всегда помогал станции в работе и будет помогать.

Наша научная деятельность протекала в Севастополе довольно успешно. Нина Васильевна выполнила ряд разнообразных работ по водорослям макрофитам, писала докторскую диссертацию и готовилась к исследованиям фитопланктона, что было очень важно в связи с назревшей общей задачей изучения биологической, продуктивности Черного моря. Я продолжал заниматься ихтиопланктоном, и некоторые новые находки в районе Севастополя (обнаружение яиц и личинок пеламиды и тунца) представили значительный интерес. При сопоставлении новых результатов с данными, полученными раньше, выяснилось, что пелагическая зона Черного моря заселена рыбами далеко не столь скудно, как считалось прежде. Я приступил к общему пересмотру всех данных, на которых основывалось старое суждение.

Громадным подспорьем для меня явилась новая замечательная работа Н. М. Книповича «Гидрологические исследования в Черном море». В ней были обобщены все опубликованные ранее материалы по Черному морю, а также результаты двух экспедиций — научно-промысловой под руководством Николая Михайловича и гидрографической экспедиции Ю. М. Шокальского. Надо сказать, что еще до начала своей экспедиции Книпович проработал гидрологические материалы «первой черноморской глубомерной экспедиции» Шпиндлера и Врангеля (1892) и установил, что во многих случаях глубинные поверхности равных температур и соленостей (изоповерхности) располагаются в Черном море не горизонтально, а в форме двух куполов — восточного и западного. Из этого следовал вывод, что в Черном море преобладают два кольцевых течения, движущиеся против часовой стрелки (циклонально). Вследствие движения струй течений под воздействием вращения Земли их наружные области, обращенные к берегам, должны опускаться, а внутренние — подниматься (что и вызывает куполообразное строение изоповерхностей в глубинах). Это кардинальное открытие, сделанное чисто камеральным методом и получившее в просторечии наименование «велосипед Книповича», определило направление многих дальнейших исследований на Черном море. Оно подсказывало, что глубинные воды Черного моря не являются безнадежно застойными (как считалось после обнаружения в 1892 г. повышения солености воды с глубиной и зараженности глубин сероводородом), а в какой-то мере подвижны и потому неизбежно подвержены медленным процессам перемешивания.

Книпович обратил большое внимание на существование довольно значительного промежуточного слоя, в котором содержание сероводорода постепенно уменьшается, а содержание кислорода увеличивается. Этот промежуточный слой является зоной смешения и взаимодействия сероводородной и кислородной водных масс, имеющей чрезвычайно большое значение для биологической продуктивности поверхностных слоев (пронизываемых солнечными лучами), в которых развивается фитопланктон — основной созидатель органического вещества в море. В глубинах Черного моря (как и в океанах) имеется высокое содержание питательных для фитопланктона веществ, образующихся в результате разложения падающих из поверхностных слоев отмерших организмов и экскрементов.

Глубинные воды смешиваются с поверхностными и обогащают их питательными веществами. Если смешения не происходит, питательные вещества в поверхностных водах с течением времени истощаются, и развитие планктона замедляется. Именно это, как считалось, и происходит в Черном море. В результате был сделан вывод: пелагическая зона этого моря бедна и планктоном, и рыбой. Такое мнение психологически подкреплялось сравнением с Азовским и Каспийским морями, которые гораздо богаче Черного моря планктоном и промысловыми рыбами.

Севастопольская биологическая станция после пристройки северного крыла здания и четвертого этажа

Вопрос продуктивности Черного моря во всей совокупности входящих в него гидрологических, гидрохимических и биологических проблем был достаточно сложен. Он требовал тщательного пересмотра всех имеющихся данных и, главное, проведения новых целенаправленных исследований. Этим мы и должны были заняться основательно в ближайшее время.

В 1934 г. были построены северное крыло и четвертый этаж здания станции, что увеличило объем рабочих помещений на 50%. Здание выиграло и по внешнему виду: оно стало симметричным и более высоким в средней части, подход к нему украсил разбитый нами садик. С вводом в строй новых помещений появилась возможность создать ряд новых лабораторий и осуществить план модернизации деятельности станции.

В организации физиологической лаборатории деятельное участие приняли академик Л. А. Орбели и его сотрудники Е. М. Крепс и Н. А. Вержбинская. Была создана небольшая биохимическая лаборатория, расширилась микробиологическая, начало которой положил еще Ф. А. Копп. Большое помещение получила гидрохимическая лаборатория. В ней значительно увеличилась площадь столов с проточной морской водой, что обеспечивало развитие экспериментальных работ; появился специальный зал для музея. Станция наша стала более современной. И хотя ее оснащенность еще не достигла полностью уровня лучших европейских биологических станций, она все-же могла уже встать рядом с ними. Штат научных сотрудников насчитывал 12 человек. Я мог считать, что первый шаг в осуществлении планов создания современной морской биологической станции сделан.

С. А. Зернов во время своих приездов в Севастополь принимал деятельное участие в наших научных заседаниях и очень охотно беседовал с каждым сотрудником. Но, как известно, он был очень экспансивен и непосредствен, любил поговорить и пошуметь со своими старыми сослуживцами-рыбаками. Однажды он смущенно заявил мне, что нужно рыбаков и команду судна приглашать на научные собрания: «Ведь вы знаете, в Неаполе из рыбака Лобианко получился крупный ученый». На ближайшее заседание пришли все наши моряки. Сели вдоль стены в ряд, все как один в фуражках, послушали доклад. На мой вопрос, кто желает высказаться, поднимает руку М. Я. Соловьев. Сергей Алексеевич поглядывает на меня и улыбается. Тем временем Михаил Яковлевич заявляет: «Вот что, граждане, пора нам лодки ремонтировать». Сергей Алексеевич досадливо отвечает: «Мы об этом поговорим отдельно, а вот сейчас у нас речь пойдет о научном докладе». «Нет уж, позвольте, Сергей Алексеевич, как это вы говорите, — потом. Без лодок наука не пойдет...»

В ноябре 1934 г. в «Известиях» появилось сообщение о том, что Президиум Академии наук СССР присудил мне и Л. И. Якубовой ученую степень доктора биологических наук. В характеристике моих работ, подписанной Н. М. Книповичем, С. А. Зерновым, Л. С. Бергом и К. М. Дерюгиным, отмечалось, что наши исследования ихтиопланктона открывают новое плодотворное направление, важное как в теоретическом, так и в практическом отношениях. Одновременно некоторые наши сотрудники стали кандидатами биологических наук. Многим из них предлагалось представить к защите докторские диссертации.

1935—1940 гг.

В марте 1935 г. наша расширенная и реорганизованная станция принимала участников Первой Всесоюзной конференции по изучению Черного моря. На ее открытии в Доме флота присутствовала почти тысяча человек. Пленарные заседания проходили в соседнем со станцией здании яхт-клуба. Это своеобразное деревянное здание известно многим по довоенным снимкам. Сейчас на его месте построен летний кинотеатр.

На конференцию прибыло свыше 150 представителей из многих городов. В ее работе участвовали крупнейшие ученые: С. А. Зернов, Н. М. Книпович, Ю. М. Шокальский, Л. А. Орбели, П. П. Лазарев, А. Д. Архангельский, В. В. Шулейкин, В. К. Солдатов, Д. К. Третьяков, И. И. Месяцев, Л. А. Зенкевич; руководящие деятели черноморских учреждений: Ё. Ф. Скворцов, В. А. Снежинский, Н. А. Загоровский, Е. А. Потеряев, В. Н. Никитин, В. П. Воробьев, С. М. Малятский, В. Л. Паули, В. Н. Тихонов; представители Зоологического института: Е. Ф. Гурьянова, П. В. Ушаков, В. М. Рылов и многие другие. Были заслушаны доклады и предложения ряда бригад: гидрографии, гидрологии, метеорологии, гидрохимии, гидробиологии, ихтиологии и морских млекопитающих. Конференция приняла конкретные постановления с характеристикой состояния изученности Черного моря и задач дальнейших исследований.

В период подготовки конференции в бригадах прошли большие дискуссии. Они касались и уже выполненных исследований, и ближайших задач. Особенно горячо спорили в бригаде гидробиологии. Кое-кто вообще выступал против права гидробиологии считаться наукой. Доводы подобных дебатистов были довольно прямолинейны: есть зоология, ботаника, физиология, гидрология и т. д., а гидробиология не имеет ни специфического объекта, ни оригинальных методов исследования и представляет набор отдельных вопросов смешанного характера, решаемых методами фундаментальных наук. Эти утверждения невольно вспомнились через несколько лет, когда Севастопольская биологическая станция была объявлена чисто зоологическим учреждением. Не забылись они и в 1953 г., когда в «Зоологическом журнале» развернулась дискуссия о задачах гидробиологии и о нецелесообразности ее существования как самостоятельной науки.

Участники конференции решили просить Академию наук СССР создать постоянно действующую комиссию по изучению Черного и Азовского морей. Конференция явилась первой попыткой коллективного планирования морских исследований, которое в дальнейшем было широко принято на всех морях и стало основой океанологических исследований, руководимых государственными органами. Опубликованные в свое время резолюции конференции сыграли свою положительную роль и теперь служат небесполезным справочным материалом.

В. А. Водяницкий, 1935 г.

На конференции явственно проявилось кардинальное расхождение во взглядах Н. М. Книповича и Ю. М. Шокальского и, пожалуй, даже их психологическая несовместимость. К этому времени уже вышла упомянутая выше книга Н. М. Книповича. Ю. М. Шокальский демонстративно ее игнорировал и, выступая незадолго перед севастопольской конференцией на Международном географическом конгрессе в Варшаве, без изменения повторил все положения Шпиндлера и Врангеля о несмешиваемости глубинных и поверхностных вод в Черном море. Выпуклость изоповерхностей он приписывал подпору средиземноморских вод, втекающих через Босфор (что но сути дела физически непонятно). Само по себе растекание по дну более соленых вод должно было, конечно, усиливать стратификацию (слоистость), но оно еще не могло образовать выпуклости, да еще и в виде двух куполов. Было удивительно, что, получив громадный новый материал во время своей многолетней Черноморской экспедиции, Ю. М. Шокальский не усмотрел необходимости подойти критически к общепринятой теории гидрологического строения Черного моря, разработанной его предшественниками в Военно-Морской академии.

Н. М. Книпович, по специальности зоолог, создавший капитальные труды по океанографии Баренцева, Каспийского, Черного и Азовского морей и Северного Ледовитого океана, слыл среди профессиональных гидрологов дилетантом-самоучкой. В его адрес была даже пущена острота: «Лучший зоолог среди океанографов и лучший океанограф среди зоологов». Истина заключалась в том, что Николай Михайлович получал существенные результаты, пользуясь несложными методами гидрологических построений и в значительной мере здравым умом глубокого натуралиста, умея видеть то главное, что непосредственно вытекает из анализа материалов экспедиций. Во всяком случае, именно его труды в свое время стали основой действительного комплексного изучения наших морей и того, что теперь называется рыбопромысловой океанографией. Хорошо известно, как высоко ценил Ф. Нансен исследования Н. М. Книповича по Северному Ледовитому океану и Баренцеву морю.

Что касается Черного моря, то гидрологи-профессионалы упрекали Н. М. Книповича в слишком широких обобщениях некоторых выводов, сделанных в результате его плавания в ограниченном северо-восточном районе, и переносе их на весьма далекие районы Черного моря. В особенности острые споры возникли между Н. М. Книповичем и участниками экспедиций Ю. М. Шокальского Е. Ф. Скворцовым и В. Н. Никитиным из-за мощного холодного течения, открытого ими на протяжении от Синопа до Туапсе. Н. М. Книпович утверждал, что у берегов Турции «неоткуда взяться холодным водам, поскольку это самый южный район Черного моря». Впоследствии гидрологи показали, что к берегам Турции зимой действительно приходят весьма холодные воды, образовавшиеся в северо-западном районе и обошедшие (против часовой стрелки) все промежуточные берега.

На фоне таких споров недооценивалась правильная мысль Н. М. Книповича о динамическом происхождении куполообразных поднятий всех изоповерхностей в средних частях Черного моря.

Я полностью разделял это утверждение Н. М. Книповича и все больше и больше убеждался в полной несостоятельности прежних представлений о процессах в открытых частях Черного моря. Тщательно ознакомившись с выводами наших севастопольских гидрохимиков, сделанными на основе обширного экспедиционного материала, я обнаружил их несостоятельность. И это несмотря на то что они базировались на доброкачественном первичном материале.

С такими заключениями мне неоднократно приходилось выступать на наших научных собраниях, И вот спустя несколько месяцев после конференции я заметил, что мои высказывания вызывают враждебную реакцию среди некоторых сотрудников станции. Дело дошло до того, что двое из них обратились в Президиум Академии наук СССР с письменным заявлением, утверждая, что я веду станцию по неправильному пути и дискредитирую советскую науку, критикуя общепризнанные в океанографии авторитеты. С. А. Зернов пытался примирить нас через посредничество М. А. Галаджиева, много работавшего в экспедициях с моим предшественником по руководству станцией В. Н. Никитиным, но из этого ничего не получилось.

Н. В. Морозова-Водяницкая за подготовкой работы по фитопланктону Черного моря, 1935 г.

Президиум Академии наук не поддержал заявление двух недовольных сотрудников. С. А. Зернову поручили принять меры по укреплению дисциплины на станции. Президент Академии наук академик В. Л. Комаров даже сказал «недовольным»: «Я вижу, вы хотите распоряжаться на станции, а Водяницкий вам не разрешает и правильно делает!»

Тем временем Новороссийская биологическая станция решила отметить свое 15-летие. Работа на станции шла в общем хорошо, появились новые сотрудники. В ихтиологических исследованиях работникам станции помогал крупный специалист профессор А. Н. Пробатов, работавший в то время в Краснодаре. В начале 1934 г. Главнаука возбудила вопрос о целесообразности объединения Севастопольской и Новороссийской станций. Вопрос решился быстро, и в справочнике Академии наук за 1934 г. Новороссийская станция уже числилась в составе Академии наук СССР. Но вскоре руководители Ростовского университета предложили присоединить Новороссийскую станцию к созданному на базе университета Биологическому институту, считая, что она станет хорошим местом практики студентов. К просьбе ростовцев прислушались, и станция перешла под начало Ростовского университета. Это событие совпало с юбилеем станции. Меня, Нину Васильевну и группу сотрудников Севастопольской станции пригласили на торжества в качестве гостей.

В. А. Водяницкий в лаборатории. Севастопольская биологическая станция, 1937 г.

Мы прибыли в Новороссийск на теплоходе с некоторым опозданием и попали прямо на юбилейное заседание. Нину Васильевну и меня попросили занять места в президиуме. Мы очутились среди почтенных профессоров, возглавляемых ректором Ростовского университета И. П. Дерновым и деканом биологического факультета, известным зоологом профессором П. Г. Щелкановцевым. Участники заседания уже прослушали доклад Е. А. Потеряева о 15-летней деятельности станции. На трибуне заканчивала выступление незнакомая нам молодая женщина. Неожиданно она обращается к нам с Ниной Васильевной и благодарит за поддержку, которую мы ей когда-то оказали. Ничего не понимаю. «Кто она?» — спрашиваю соседей. Слышу в ответ: «Заведующая Отделом народного образования». Тем временем выступавшая присела около нас:

— Здравствуйте, как я рада, что вы приехали. Вы меня не узнаете? Я ваша бывшая уборщица Нюся Белестова.

Вот так неожиданность! В 1925 г. один наш матрос после долгих поисков разыскал в Сибири свою младшую сестру, потерявшуюся в гражданскую войну. По его вызову она приехала в Новороссийск, работала на станции, а потом получила от комсомола направление на учебу в Краснодар. Там Нюся, так звали девушку, окончила рабфак, потом пединститут, работала в школе, а в прошлом году была выдвинута на руководящую работу. Какая приятная и символичная встреча!

Вскоре слово предоставили мне. Я зачитал приветствие от Севастопольской биологической станции, добавив несколько теплых слов от имени Нины Васильевны и лично от себя. После заседания состоялся банкет.

На станции за последнее время были выполнены основательные работы по комплексному описанию ряда портовых районов Азовского моря и Кавказского побережья. Их результаты легли в основу около десяти очень ценных монографий с большим количеством гидрологических, биологических и санитарных данных. Но вместе с тем, к моему величайшему изумлению, превосходные работы В. П. Воробьева по бентосу Новороссийской бухты и по биологии полихет, уже сданные в печать, оказались возвращенными назад. Их решили не издавать под предлогом, что бумага понадобилась для новых работ станции. Обнаружились и другие довольно грубые попытки затушевывания прошлой деятельности станции. Все это вызвало справедливую, но довольно резкую реакцию со стороны В. П. Воробьева, в то время заместителя директора Керченского института (АЗЧЕРНИРО).

Вскоре после юбилея профсоюзное собрание станции постановило просить об устранении некоторых сотрудников как дезорганизаторов работы коллектива. Ростовский университет признал необходимым сменить директора станции. На эту должность временно назначили одного из местных хозяйственных работников, который действительно сумел установить нормальные отношения в коллективе. Спустя некоторое время по моему совету на должность директора был приглашен С. М. Малятский.

Между тем на Севастопольской станции тоже обострились мои разногласия с маленькой группой «недовольных». Последних я публично упрекал в нежелании печатно отчитываться в своей экспедиционной работе, публиковать результаты экспедиционных исследований. По существующему статусу я был лишь заместителем директора станции, ее же директор академик С. А. Зернов постепенно попал под влияние «недовольных». Это сильно мешало работе, и я подал Зернову заявление с просьбой перевести меня на должность научного сотрудника. С. А. Зернов просил меня не уходить и обещал все уладить миром. Однако вскоре Президиум АН СССР принял решение выдвигать на руководящую работу в академических учреждениях молодые кадры, даже аспирантов. Вскоре мне предложили сдать дела присланному из Ленинграда экономисту. В это же время (1938) наша станция потеряла самостоятельность: ее включили в состав Зоологического института АН СССР на правах лаборатории. Должность заместителя директора упразднялась, прибывший экономист стал просто заведующим станцией.

Все мы с огорчением восприняли понижение станции в «научном ранге». Ведь именно в 1938 г. деятельность станции протекала особенно оживленно: продолжались работы академика Л. А. Орбели, а также важные исследования группы ленинградских физиологов, возглавляемых членом-корреспондентом Е. М. Крепсом; работали 25 студентов-практикантов из Московского университета с группами руководителей во главе с Л. А. Зенкевичем; киноэкспедиции А. М. Згуриди и Б. Г. Долина снимали первый морской биологический фильм «В глубинах моря».

Но главная беда заключалась в том, что отныне свертывалось основное — экологическое — направление научных работ станции — закрывались физиологические и новая микробиологическая лаборатории, прекращались исследования по биохимии. Станция как бы отбрасывалась далеко назад во времени: она вновь становилась чисто зоологическим учреждением, ведущим лишь работы по морфологии и систематике морских организмов.

Лично мне прибывшая на станцию комиссия Президиума АН СССР посоветовала сменить место работы. Кое-кто считал, что я не сработаюсь с новым ее заведующим. И в этом была доля здравого смысла.

Пришлось думать о новой работе. Но вскоре я получил два предложения — во 2-й МГУ (реорганизованный в дальнейшем в Государственный пединститут) и в Саратовский университет. В ведение последнего должны были передать Волжскую биологическую станцию, и мне сообщили, что я могу возглавить ее, если возглавлю кафедру в университете. Вспомнив свои пресноводные симпатии и старую дружбу с А. Л. Бенингом (бывшим директором Саратовской станции), который уже давно переехал в Ленинград, я отправился в Саратов.

Но здесь меня ожидало разочарование. Волжскую станцию передали в рыбное хозяйство. Я поехал в Москву. Однако во 2-й МГУ обратиться не решился, несмотря на настойчивые уговоры друзей: там требовалось сразу читать курс дарвинизма, к чему я не считал себя подготовленным. Отправился в Наркомпрос. Там мне предложили поехать в Чебоксары в качестве председателя Государственной испытательной комиссии и временно возглавить кафедру зоологии в местном Педагогическом институте. Предложение было соблазнительным: в районе Чебоксар предполагалось строительство плотины и можно было рассчитывать на большие исследования в связи с образованием большого водохранилища. Я уехал в Чебоксары. Нина Васильевна переехала в Батуми на Биологическую станцию, считая, что в Чебоксарах я долго не задержусь и тоже переберусь в Батуми.

Весной 1939 г. Нине Васильевне и мне предложили стать профессорами Ростовского университета и одновременно возглавить Новороссийскую биологическую станцию. Мы согласились и в конце августа переехали в Ростов. Сначала я числился на кафедре зоологии позвоночных, а Нина Васильевна — на кафедре низших растений. Но вскоре в университете открылась кафедра гидробиологии, профессором которой меня и избрали.

Москва одобрила организацию новой кафедры, и нам выделили небольшой штат. Вскоре мы уже читали ряд курсов. Студенты живо откликнулись на создание кафедры гидробиологии. На наших лекциях и занятиях всегда присутствовало много народу, а в качестве дипломников к нам записалось более 20 студентов. Последнее вызвало недовольство работников некоторых других кафедр, имеющих по 2—3 дипломника. Этот вопрос даже обсуждался на заседании факультета, но все осталось на своих местах.

Меня избрали председателем университетского месткома и вскоре заместителем председателя Обкома профсоюза. Первое, чем мне пришлось заняться на новом поприще, была организация большой столовой. Ее открытие способствовало популярности месткома среди студентов и преподавателей.

Против моего избрания в университет, как позже выяснилось, особенно выступал заведующий кафедрой зоологии беспозвоночных профессор Стефан Иосифович Вейсиг, перебравшийся в Ростов из Баку всего лишь за полгода до нашего приезда. Большой мастер преподавания зоологии, он считался хорошим гидробиологом, но занимался больше пресноводными животными, чем морскими. Вейсиг считал, что сможет сам обеспечить постановку преподавания гидробиологии в университете и на объявленную вакансию предложил кандидатуру очень заслуженного профессора-зоолога из прежних своих сослуживцев. Однако он отнесся очень лояльно к моему избранию и сам явился к нам представиться. Вскоре между нами установились самые лучшие отношения, а между кафедрами возникло добрососедское сотрудничество. На кафедре Вейсига ассистентом был Филарет Дмитриевич Болтовской, уже тогда крупный знаток фауны Азовского моря. Он принимал близкое участие в работе кафедры гидробиологии и очень хорошо руководил студенческой практикой в Новороссийске. Дружеские контакты у нас наладились и с доцентом Авениром Григорьевичем Томилиным, отличным лектором и крупным знатоком китообразных.

Кафедру низших растений в Ростовском университете возглавлял Л. И. Волков, наш старый знакомый по харьковской школе В. М. Арнольди. Высшими растениями занимался Иван Васильевич Новопокровский. Большой специалист в этой области, он вместе со своими сотрудниками выполнял крупные работы для академической серии «Флора СССР». На кафедре физиологии растений в то время работал крупный систематик и флорист Александр Федорович Флеров. Между ним и Новопокровским на заседаниях факультета постоянно вспыхивали споры и перепалки. Сам Александр Федорович практически мало занимался физиологией растений, но зато лекции читал прекрасно. На его кафедре работала микробиолог доцент Ольга Ивановна Щепкина, наша старая приятельница. Ее муж, Николай Николаевич Вершковский, был создателем Ростовского ботанического сада. Он принадлежал к числу тех старых специалистов, которые переехали в Ростов в 1915 г. при эвакуации Варшавского университета. Мы знали Вершковского очень хорошо еще в 20-х годах, когда он был видным деятелем Северо-Кавказского края.

Среди членов кафедры физиологии животных был один из учеников И. П. Павлова — крупный ученый Д. Н. Рожанский. Правда, в основном его деятельность протекала в Медицинском институте. В общих университетских делах он принимал сравнительно малое участие, переложив их на плечи сотрудников кафедры.

Деканом факультета являлся Иван Федорович Лященко. Он слыл отличным руководителем факультета и своего большого хозяйства под Ростовом, где занимался генетикой сельскохозяйственных культур. Но в последнем ему не повезло, приходилось крутиться между фактами природы и прессом «творческого дарвинизма».

С нашим приходом на биологическом факультете оказалось достаточное количество докторов наук. Это давало нам право принимать к защите диссертации. Первые диссертации, защищенные на кафедре, относились к гидробиологии и ихтиологии: Ф. Д. Болтовского — по бентосу Таганрогского залива, Н. Н. Данилевского — по биологии барабули и Н. С. Олейникова — об американском окуне, обитающем в озере Абрау.

Дела нашей кафедры, несмотря на большую тесноту помещения, шли, пожалуй, даже отлично. Я опять загорелся преподавательским пылом, как в былое время в Харькове, и с увлечением вел два необязательных курса: океанографию и общую гидробиологию. Нина Васильевна читала курс водной растительности, собрав вокруг себя многочисленную группу энтузиастов студентов-ботаников, Ф. Д. Болтовской — специальный курс об Азовском море.

1941—1944 гг.

Последний предвоенный учебный год прошел в напряженной и интересной работе. Вокруг нашей кафедры сплотилась тесная группа студентов, из которых мог получиться большой толк в науке. На лето мы с ними отправились в Новороссийск на дорогую нам Биологическую станцию. К этому времени здесь уже работало свыше 10 постоянных научных сотрудников, многие из них вели интересные наблюдения. Мы тоже подумывали о новом цикле своих станционных исследований. Хозяйство станции расширилось. В ее ведение передали приморский участок с озером Лиманчик (в пределах совхоза Абрау) и большой дом на восточном берегу бухты.

С. М. Малятский установил хорошие деловые отношения с руководством университета. Частенько приезжал в Новороссийск и сам ректор, Семен Ефимович Белозеров. В качестве рыбака-спортсмена он жил на озере Лиманчик и очень активно интересовался делами станции. Судьба Белозерова очень характерна для многих первых советских деятелей. Деревенский пастух, он в 18 лет поступил на рабфак и, уже будучи взрослым человеком, отлично окончил физико-математический факультет университета, аспирантуру и быстро выдвинулся как вузовский руководитель. Всегда спокойный и не лишенный юмора, он был в курсе всех дел университета, поддерживая хорошие отношения со многими людьми. Некоторые старые профессора относились скептически к его специальности — истории математики. Но они оказались просто недальновидными — теперь уже никто не сомневается, что история науки — важная научная дисциплина.

В Новороссийске нас застало начало войны. Над городом летали немецкие самолеты. Нина Васильевна с дочерью и внуком вернулись в Ростов. Туда же уехал и я со студентами.

Фронт приближался к Ростозу. Город подвергался бомбардировкам, многие здания были разрушены, в том числе и один учебный корпус университета. Сгорела и его библиотека. Университету было дано распоряжение готовиться к эвакуации. Как председатель месткома я настаивал на немедленном отъезде семей и на энергичной подготовке вывоза университетского имущества. Нам предоставили вагоны и началась погрузка. В вестибюлях и коридорах стояли сотни ящиков с упакованным оборудованием и книгами, которые постепенно вывозились на вокзал. На подступах к городу и на улицах сооружались укрепления, заграждения и рвы.

Неожиданно в город вошли немцы, и мы оказались в оккупации. После освобождения Ростова советскими войсками выяснилось, что немцы вывезли все упакованные ящики, угнали груженые вагоны, большая часть оборудования пропала. Теперь уже надо было серьезно приниматься за эвакуацию, так как немцы все еще угрожали Ростову. Я отвез Нину Васильевну, дочь и полугодовалого внука в Махачкалу. В переполненном городе нам с трудом удалось устроиться с жильем. Родители знакомой студентки, случайно встреченной на улице, уступили нам кухню в своей квартире.

Вернувшись в Ростов, узнал, что решено продолжить занятия. Снова начались работы по укреплению подступов к городу. Пришлось вновь думать о жилье. На первых порах меня приютила семья одного сослуживца, потом я вместе с ректором жил в чьей-то брошенной квартире.

Немцы отошли от Ростова недалеко, но почему-то оставили город в покое; авиационных налетов почти не бывало. Севернее Ростова они продолжали двигаться на восток, так что было ясно — затишье для Ростова временное. Поэтому университет возобновил хлопоты о предоставлении поезда для эвакуации. Я уехал в Махачкалу, чтобы подготовить переезд через Каспийское море.

В июле 1942 г. туда прибыл университетский эшелон, и спустя несколько дней мы погрузились на теплоход и поплыли в Красноводск. Шли ночью при жестоком шторме. Палубы были переполнены людьми и мокрыми вещами, часть груза смыло. Утром расположились цыганским табором на берегу и на улицах Красноводска, развесив для просушки все имущество, благо день выдался солнечный. После многодневных переговоров и многочисленных телеграмм получили пассажирский поезд с назначением во Фрунзе.

На дорогу нас снабдили продуктами, в основном соленой рыбой. Профессор-почвовед С. А. Захаров и географы со всей серьезностью заявили мне, что с таким питанием отправляться в путь немыслимо: нам предстоит пересечь одну из самых жарких и безводных областей земного шара. Но ничего другого достать не удалось. В пути выяснилось, что «самая безводная» область на каждой станции имеет водокачку и вода льется в неограниченном количестве. Кроме того, всюду продавали арбузы и дыни.

Ехали мы с большими остановками и до Фрунзе добрались через 12 дней. Выгрузились и расположились под деревьями вдоль длинного бульвара. Руководство отправилось в Совет Министров Киргизии, чтобы выяснить дальнейшую судьбу университета. Положение оказалось тяжелым. Город был переполнен эвакуированными, разместить нас на первых порах было негде. Предложили устраиваться временно в помещениях кинотеатров, а там видно будет.

Возвратившись на «свой» бульвар, узнаю, что во время нашего отсутствия приходил член-корреспондент Академии наук СССР Хачатур Сердакович Коштоянц. Он пообещал Нине Васильевне немедленно сообщить о нашем положении в Бюро отделения биологических наук Академии наук СССР, находившееся в то время во Фрунзе. Действительно, вскоре появилась Р. Л. Дозорцева, которую мы давно хорошо знали как секретаря Биологического отделения. Оказалось, X. С. Коштоянц уже переговорил с академиком-секретарем Андреем Андреевичем Борисяком. Они решили послать телеграммы в Алма-Ату президенту В. Л. Комарову и в Казань вице-президенту академику Л. А. Орбели. Они ходатайствовали о выделении двух штатных должностей и включении нас в состав биологического стационара на озере Иссык-Куль. Там уже работала группа сотрудников Института эволюционной морфологии и, в частности, мои старые друзья В. В. Васнецов и С. Г. Крыжановский. Такой поворот событий явился для нас неожиданностью.

Узнаем и другие новости. Часть сотрудников Севастопольской биологической станции находится в Душанбе вместе с Зоологическим институтом, возглавляемым новым директором академиком Е. Н. Павловским. С. А. Зернов, отказавшийся от этого поста, находился в курортном районе Боровое, на севере Казахстана.

Но что делать нам? Правильно ли будет покинуть коллектив Ростовского университета, который гостеприимно принял нас в трудное время?

Ночевали в каком-то клубе. Профессора спали на эстраде, остальные сотрудники — в зале. Утром Нину Васильевну кто-то вызывал по междугороднему телефону. Из Алма-Аты звонила подруга нашей младшей дочери Гали. Новости печальные: у Гали тиф, и она в больнице. Сердце наполняется тревогой.

Тем временем руководство Отделением предлагает мне съездить в Алма-Ату и повидаться с находящимся там президентом АН СССР. В Отделении надеются на восстановление наших контактов с Академией. Но как отнесутся к этому мои коллеги по Ростовскому университету, который отправляется в Ош? Ректор университета считает, что мне обязательно надо ехать в Алма-Ату, где я смогу также навестить и больную дочь.

В Алма-Ате разыскиваю Институт кинематографии, где учится Галя, и вместе с ее подругой иду в больницу. К счастью, кризис уже миновал, и Галя поправляется.

Академик В. Л. Комаров болен. Однако спустя два дня я получаю от него ответ на предложение Биологического отделения. Президент одобрил наше возвращение в Академию наук и сообщил о выделении двух штатных единиц.

Дочь выписали из больницы, и через несколько дней я отправился в обратный путь. Мои коллеги еще оставались во Фрунзе в ожидании переезда в Ош. Нам же нужно было искать способ добраться до нового места работы на озере Иссык-Куль вблизи села Тюп.

Наконец договорились, что нас возьмет машина, идущая с небольшим грузом в Пржевальск. Ее газогенераторный мотор работал на дровах — кубометра хватало примерно на 50 км, после чего приходилось вновь запасаться топливом.

Итак, едем, пилим бревна и рубим их. Сидим на горбе из вещей и дров, ночуем, где придется. Погода отличная, но ночью уже морозно. Шофер — мальчишка лет пятнадцати с ухарскими ухватками. По крутому Буамскому ущелью он спускается вихрем, потом сообщает, что перескочит деревянный мост по законам физики, г. е. по инерции на большой скорости. Но перед мостом машину подбрасывает на небольшом бугорке, и она своим весом ударяет по ветхим доскам, проваливается, повисая в крутонаклонном положении между опорами моста. Вещи и дрова сыпятся в реку, мы кое-как держимся за борта.

— Все правильно,— говорит шофер, с трудом вылезая из кабины,— только вот бугорок оказался не к месту.

Разгружаем машину, собираем выпавшие вещи и отправляемся в ближайшее селение за помощью. Приходят добрые люди, осматривают, долго совещаются. Затем привозят несколько досок, бревна и, действуя системой рычагов, постепенно подкладывая доски под колеса машины, к концу дня поднимают ее до уровня дороги.

Проезжаем довольно унылый без малейшего признака зелени большой поселок Рыбачье на западной оконечности озера и попадаем в полосу настоящей щебнистой пустыни. Однако чем дальше на восток, тем живее становится пейзаж. Сначала появляются травы, потом кустарники и, наконец, сады в поселках, заселенных в свое время русскими переселенцами. Киргизов до революции здесь почти не было: они кочевали со стадами между низинами и горными пастбищами, живя в войлочных юртах. Теперь большинство их уже живет в избах. Они занимаются сельским хозяйством, но не признают картофеля, несмотря на специальные поощрительные меры. А картофель дает здесь огромный урожай.

В 16 км от большого села Тюп находится место нашего назначения — бывший монастырь, а теперь сельскохозяйственный техникум. Часть зданий до войны заняли под дом отдыха. Именно здесь и расположился стационар Академии наук и живет несколько сотрудников Института эволюционной морфологии. Великолепная километровая аллея из огромных вязов ведет от шоссе к техникуму. Здание стационара находится несколько в стороне, среди большого сада, окруженного аллеями старых вязов. В арыках бурлит горная вода. Виднеется залив озера, заросший камышом. Кругом сады, поля и огороды. Место отличное.

Старые знакомые встречают нас приветливо, помогают устроиться. Как-то пойдет здесь наша работа? Ведь я прибыл сюда уже в качестве заведующего стационаром. Пока я ездил в Алма-Ату, сотрудники стационара ходатайствовали в Бюро Отделения о назначении меня на эту должность.

Начинаем знакомиться с обстановкой. Часть сотрудников занимается «сухопутными делами»: Николай Павлович Наумов и еще кое-кто ведут большую работу по грызунам, интересуясь проблемой переносчиков инфекций; Янус Янович Лус исследует генетику и родословные домашних животных, изучает архаров, поддерживая тесные связи с сельскохозяйственными организациями; Николай Иванович Драгомиров продолжает работы по экспериментальной эмбриологии; Сергей Григорьевич Крыжановский ведет наблюдение за развитием рыб озера Иссык-Куль. Многие сотрудники обрабатывают собранный еще в Москве материал. Работники стационара имеют возможность получать книги из библиотеки пединститута в Пржевальске, и большинство их пользуются этим для проработки капитальных произведений, до которых в мирной обстановке, как правило, руки не доходили. В особенности хорошо это получалось у моего предшественника на посту заведующего стационаром Сергея Владимировича Емельянова, готовившего большую теоретическую работу. За деньгами нужно ездить в Тюп, за пайковыми продуктами — в Пржевальск (50 км). У всех эвакуированных были личные огороды, и они уже собрали порядочные урожаи. Топливо приходилось добывать самим. Это камыш на озере, колючий кустарник по берегам, торф в долине, кизяковые кирпичи, полученные путем обмена у киргизов.

Дня через три после приезда меня пригласил к себе директор техникума. Отправляясь к нему, я думал, что предстоят какие-нибудь неприятные переговоры по хозяйственным вопросам (кое-кто из хозяев занимаемых стационаром домов считал, что работники Академии наук въехали в них незаконно). Директор, товарищ Султанов, бывший министр сельского хозяйства Киргизии, переехавший сюда из-за осложнения болезни легких, оказался очень приветливым человеком. Он предложил мне преподавать в техникуме, что уже делали некоторые из моих товарищей. Так, Константин Абрамович Бродский, единственный представитель ленинградского Зоологического института, преподавал... пчеловодство. Мне досталась микробиология.

— Все ваши товарищи,— сказал в заключение директор,— имеют огороды и сделали запасы, а у вас ничего нет. Пока мы еще не убрали наш урожай в погреба, вы можете уже как преподаватель техникума выписать по казенной цене все, что вам нужно, иначе зимой будет очень трудно.

Я был тронут таким вниманием и предусмотрительностью. Благодаря заботе Султанова мы оказались обеспеченными овощами, как и остальные работники стационара.

Был уже конец сентября. Дни стояли ясные и теплые, термометр показывал 25°, но после захода солнца сразу наступало резкое похолодание, и ночью температура опускалась до —10°.

Листва на деревьях не желтела и не опадала. Однажды ночью выпал большой снег, и сразу началась суровая зима. Солнце хотя и грело, но снег отражал лучи, и мороз держался днем —10—12°, ночью — до —25°. Вода в озере, хотя и соленая (5‰), начала у берегов залива промерзать. Листья с деревьев постепенно опадали, так и не пожелтев.

Залив затягивался льдом, по нему уже можно было ходить. Ночью с залива донесся грохот: под влиянием резких смен дневной и ночной температур лед рвало на большие правильные шестигранники, в углах которых образовывались лунки. На озере зимовало много пролетных уток и нырков, пищей им служили обильные заросли харовых водорослей. Вблизи жилья появились стайки горных куропаток — кекликов, которые на ночь забивались в крепкие колючие кустарники; по берегу озера попадались и фазаны. Наступило время охоты, иногда у озера можно было встретить почтенного верхового киргиза с соколом на руке.

Среди суровой зимы при 30-градусных морозах мы стали свидетелями ночных гроз, бушующих над теплым (не ниже 3°) незамерзающим озером. Они были вызваны сильными вертикальными движениями воздуха, насыщенного паром. Весна началась также сразу, как и зима: в течение нескольких дней очень быстро растаял снег и обнажилась почва.

Озеро Иссык-Куль, площадь которого 6 тыс. км^2 и наибольшая глубина 700 м, местные жители называют морем. Оно не имеет стока. На протяжении тысячелетий его вода постепенно осолонялась. Мы еще с осени соорудили подобие небольших планктонных сеток и вели наблюдения за изменениями планктона подо льдом. Нина Васильевна, как всегда, быстро нашла интересные объекты для исследования. Оказалось, в составе планктона озера встречаются и некоторые морские водоросли. Вследствие относительно большого содержания солей магния вода в озере горьковата, но коровы ее пьют. Мы наблюдали своеобразное явление — образование на дне кустистых, известково-магниевых конкреций высотой до метра. Они обрастают водорослями и заселяются разными животными, представляя довольно живописную картину. Местные жители называют их кораллами.

Профессор Пржевальского пединститута Турдаков совместно с работниками Севанской биологической станции переселили в Иссык-Куль севанскую форель. Она хорошо прижилась и дала несколько экологических рас и даже, может быть, подвидов, получивших уже промысловое значение. Обычными объектами рыболовства на озере являются чебачек и сазан, а также более редкая рыба осман — аристократ среди карповых рыб, не уступающий азовскому рыбцу.

Из Бюро Отделения нам сообщили, что, по мнению Л. А. Орбели, нужно готовиться к восстановлению Севастопольской биологической станции на прежнем месте. Известно, что здание станции было сильно повреждено бомбой еще в первые дни войны. Возможно, немцы разрушили его окончательно. Меня спросили о согласии вернуться работать в Севастополь. Я ответил, что предложение восстановить станцию в Севастополе считаю правильным, но сам вернусь туда лишь при некоторых условиях. И прежде всего — станция должна быть отделена от Зоологического института и стать самостоятельным научным учреждением во главе с директором, подчиненным Отделению и Президиуму АН СССР. В перспективе надо думать о превращении станции в большое комплексное исследовательское учреждение с рядом лабораторий, как это и было до ее включения в институт. В Президиуме согласились с моими предложениями. При первой возможности должно было состояться оформление моего назначения на станцию.

В конце лета 1943 г. мои сослуживцы по Иссык-Кулю, а также сотрудники Бюро Отделения отбыли из Киргизии в Москву. Нине Васильевне и мне предложили переехать в Ташкент и ждать там возможности возвратиться на Черное море. В Ташкент отправлялся также К. А. Бродский, который еще не мог вернуться в Ленинград. Временно нас приютила мать К. А. Бродского, а затем нам дали комнату в общежитии Академии наук. Несколько месяцев я работал в Узбекской Академии наук, где встретился со своим учеником по Ростовскому университету Е. И. Драпкиным. В Ташкенте он занимался гидробиологическими исследованиями, связанными с подготовкой сооружения Фархадского водохранилища. Драпкин проявил огромную заботу о нашей семье, особенно когда мне пришлось одному уехать в Москву, а оттуда в Ростов.

Еще раньше я съездил в Душанбе к Евгению Никаноровичу Павловскому. Меня интересовало его мнение относительно будущего статуса Севастопольской станции. Я знал Павловского давно, а он с молодых лет был связан со станцией и очень хорошо знал ее историю и задачи, стоявшие перед ней. К «реформе» 1938—1939 гг. и к закрытию созданных перед тем на станции новых лабораторий он не имел никакого отношения. Павловский приветствовал решение Президиума АН СССР о восстановлении станции и в основном согласился с моими предложениями.

Ростовский университет готовился к возвращению домой. Я договорился, что до нашего переезда в Севастополь (он еще не был тогда освобожден) мы с Ниной Васильевной будем работать в университете. Меня интересовало и положение Новороссийской биологической станции: я собирался по возможности принять необходимые меры и к ее восстановлению.

Прежде всего приехал в Москву. Здесь Л. А. Орбели и Р. Л. Дозорцева очень активно взялись за оформление дел по восстановлению Севастопольской станции. Довольно быстро удалось получить принципиальное согласие Совета Министров на ее реконструкцию.

Здание Севастопольской биологической станции, разрушенное в годы войны

Севастополь был освобожден 10 мая 1944 г. Я прибыл туда в августе, чтобы на месте разобраться в сложившейся обстановке. Город лежал в развалинах. Уцелели лишь единичные дома. Печальное зрелище являло собой здание станции. Южное крыло было разрушено до первого этажа, четвертый этаж обвалился, середина здания рухнула внутрь, а все стены оказались иссеченными тысячами осколков и пуль.

Вместе с Михаилом Андреевичем Галаджиевым, который всю войну оставался в Севастополе, идем в горсовет. Здесь наш старый друг инженер А. Г. Сошников объявляет, что специальная комиссия признала здание станции непригодным для восстановления и решила его снести. Заявляем, что все равно будем строить станцию на старом месте, и добиваемся назначения новой комиссии. Она внимательно обследовала здание и составила новое решение, указав, какие части здания могут быть сохранены, а какие должны быть полностью заменены.

Теперь у нас есть документ, с которым можно приступить к практическим действиям. Но кто будет строить Биологическую станцию, когда весь город — это сплошные развалины? Вопрос удалось решить лишь благодаря помощи командования военно-морским флотом, взявшего на себя первоочередные работы по восстановлению северного крыла и части центра здания. В них можно было разместить возвращающихся из Душанбе сотрудников и оборудовать небольшие лаборатории.

Но что стало с библиотекой и с оборудованием Севастопольской биологической станции? В свое время по инициативе адмирала Ф. С. Октябрьского наш завхоз Н. М. Сабанов вывез на военном корабле несколько десятков ящиков с оборудованием и сдал их на хранение в Тбилиси. Книги же, уложенные в 124 ящика, по словам М. А. Галаджиева, еще стояли в нижнем зале библиотеки, когда упала первая бомба и рухнуло южное крыло. Они должны быть там! Если бы это было так! Ведь в ящиках — одна из лучших морских биологических библиотек. В них самое ценное, что требуется для возобновления работы, и потеря их непоправима. Хотелось надеяться, что ящики с книгами еще лежат под развалинами.

Возвращаюсь в Москву и предъявляю копию акта о состоянии здания станции для оформления дела о его восстановлении. Потом отправляюсь в Новороссийск.

Не менее грустная картина представляется мне в Новороссийске. Основное здание Биологической станции в общем сохранилось, но сильно повреждено. Все имущество исчезло. Второй дом, где помещалась библиотека, полностью разрушен.

Убедившись, что здание станции пригодно для восстановления, отправляюсь в горсовет. Там узнаю, что в город вернулся бывший (до Малятского) временный ее директор Пискарев, человек пенсионного возраста. Разыскиваю его и договариваюсь о присмотре за зданием. Пискарев охотно соглашается, причем даже берется подготовить документацию для ремонта. В голову приходит мысль о привлечении к работе на станции Е. И. Драпкина — человека энергичного, способного, на мой взгляд, взяться за это дело. Правда, он еще в Ташкенте, но должен был скоро вернуться в Ростов. Из старых сотрудников станции не осталось никого. Все нужно было начинать заново.

Однажды, когда мы с Пискаревым находились в полуразрушенном здании станции, туда неожиданно явился почтальон. Он вручил нам огромную пачку писем и бандеролей. Среди них было несколько зарубежных корреспонденций. Очевидно, все эти письма пролежали где-то всю войну, а теперь точно доставлены по адресу. На некоторые пришлось сразу же отвечать. Так началась новая жизнь Новороссийской биологической станции.

Возвращаюсь в Ростов. Вскоре сюда прибыл университетский эшелон из Оша. Приехала и Нина Васильевна с внуком.

Война везде оставила следы. Вот и сейчас оказалось, что основное здание университета, где помещался биологический факультет, очень сильно разрушено. Временно разместились в бывшем студенческом общежитии. Вскоре начались занятия. Мне пришлось, замещая отсутствовавших профессоров, читать несколько курсов. Студентов было немного, но все они работали особенно старательно, видимо, сознавая ответственность перед наступающим завтрашним днем — днем свободы.

От нашей личной большой библиотеки, оставшейся в квартире в университетском доме, сохранилась едва ли четвертая часть. Все иностранные книги забрали немцы, остальные оказались выброшенными из шкафов (они кому-то понадобились) на площадку лестницы и растаскивались всеми желающими. Кое-что подобрали лаборантки с кафедры ботаники, когда немцы разрешили им войти в здание, в котором сначала жили солдаты. После войны я уже не занимался собиранием личной библиотеки.

1945—1949 гг.

Учебный год заканчивался, и мы готовились к переезду в Севастополь. Туда из Душанбе уже вернулась группа сотрудников. В частично отремонтированном здании станции жили ученый секретарь М. А. Долгопольская, ее муж профессор В. Л. Паули, хозяйственник Н. М. Сабанов и бухгалтер С. Н. Сабанова. На станцию перебрались с городской разрушенной квартиры М. А. и О. А. Галаджиевы. Здесь же поселились микробиолог Ф. И. Копп с женой. Они возвратились из Борового, где часто встречались с С. А. Зерновым, сообщившим им о предстоящем восстановлении станции. Из Симферополя прибыла библиотекарь А. Н. Шаврова. Н. М. Сабанов сумел договориться с местными органами власти и со строителями, так что работа по восстановлению здания шла успешно.

Мы решили прежде всего поехать в Москву. Нас пригласили участвовать в праздновании 220-летия Академии наук. Дата не очень круглая, но это был удобный повод для демонстрации успехов советской науки. В те дни в Москву съехалось очень много видных ученых, советских и зарубежных. Цель юбилея, несомненно, была достигнута — все торжества и заседания показали большие достижения советской науки, не только выдержавшей бедствия четырехлетней тяжелейшей войны, но вышедшей из нее окрепшей и закаленной, полной новых сил и дерзаний. Участники юбилея получили билеты на Красную площадь. Здесь 9 мая состоялся парад Победы, показавший волнующую картину мощи нашей армии, одолевшей злейшего врага человечества. Многие работники Академии наук были награждены орденами и медалями. Я получил орден Трудового Красного Знамени.

Наконец, мы едем в Севастополь. Что ждет нас там? Ведь все нужно начинать сначала. И главная трудность заключается не только в замене пропавших в войну материальных ценностей. Еще до войны та станция, которую мы старались превратить в разностороннее морское научное учреждение, по существу прекратила свою деятельность. Столкнулись два направления ее работы — зоологическое и биоокеанологическое. Последнее, которого придерживались мы с Ниной Васильевной, было признано ненужным. Все, что мы строили, планировали, потерпело крах. Теперь приходится начинать все снова, но в большем масштабе и на пустом месте. Но нам уже пошел шестой десяток. Не спокойней ли остаться профессорами университета? Или, быть может, именно на пустом месте легче начинать новое, чем переделывать старое? Попробуем!

В здании станции оживленно работает большая бригада военнопленных. Уже приведены в терпимое состояние два нижних этажа северного крыла. Там и живут прибывшие сотрудники. Приготовлена комната и для нас. В момент нашего приезда разбирали обвалившиеся центральную часть здания и его южное крыло. Обнаружатся ли ящики с библиотекой. Это ведь самое ценное, что имела станция. К сожалению, их не нашли.

Нужно начинать научную работу. Нина Васильевна привезла с собой обработанные материалы по фитопланктону Севастопольского района за 1938—1939 гг. Она решает заняться их теоретическим обобщением (это дало начало капитальному исследованию, опубликованному позднее в двух томах «Трудов» станции). Я за время пребывания в Ростове начал продумывать некоторые вопросы биологической продуктивности и написал статью, которую приняли в «Зоологическом журнале».

Вновь берусь за черноморские проблемы, затронутые в моей работе 1935 г., опубликованной в 1941 г. За десять лет в этом направлении я не сделал ничего нового! Прежде всего, вопрос о вертикальном перемешивании вод Черного моря, самая постановка которого уже могла показаться ересью. Но надо продолжать начатое дело.

Кстати появляется и непосредственный повод для этого. В американском географическом журнале опубликована совместная статья двух гидрологов — американца Ф. Эллиота и турка О. Илгаза, в которой заново пересматривается вопрос о водообмене через Босфор, и в связи с этим подвергаются сомнению результаты босфорских исследований Макарова (1898) и Мерца-Меллер (1912). По мнению Илгаза и Эллиота, мраморноморские воды почти не попадают по дну Босфора в Черное море, так как путь им преграждает порог, расположенный в Черном море против устья пролива. Отсюда они сделали очень ответственные выводы и в отношении общей гидрологической структуры Черного моря, трактуя ее как устойчивую систему двух несмешивающихся водных масс,— глубинной и поверхностной.

Вопрос этот имеет первостепенное значение для проблемы продуктивности Черного моря, и я должен был разобраться в нем досконально. Поначалу казалось, что сделать это очень нелегко: в науке о Черном море господствовала концепция «несмешивания». Однако постепенно удалось решить этот вопрос путем совершенно элементарного расчета.

В результате я получил логически неопровержимое доказательство общего перемешивания вод Черного моря в течение примерно ста лет. Оно уже кардинально отличалось от прежнего представления о многотысячелетнем возрасте глубинных вод Черного моря.

Рабочая схема вертикального водообмена в Черном море (по В. А. Водяницкому)

Совершенно другой вопрос — как же совершается это перемешивание, какие силы приводят в движение глубинные, более соленые и более тяжелые воды, заставляя их подниматься к поверхности. В этом отношении пришлось ограничиться теоретическими соображениями. Я решил составить рабочую гипотезу структуры и динамики водных масс Черного моря в самом общем виде, надеясь, что она послужит предметом обсуждения и поможет поискам лучшего решения, а пока что явится некоторым подкреплением моих высказываний о нормальном, а не резко заниженном уровне продуктивности Черного моря. Я был убежден, что правильно продолжаю линию Н. М. Книповича и вместе с тем был готов к тому, что меня снова обвинят в дилетантизме. Отчасти так и случилось, некоторые из ученых-черноморцев искренне возмущались моими домыслами и предрекали их крах. Но были и сочувствующие и прежде всего мой старый друг академик В. В. Шулейкин, который полностью одобрил цепь моих умозаключений начиная от ихтиопланктона и до общей структуры моря. Директор Океанографического института Н. Н. Зубов пригласил меня сделать в институте доклад и немедленно его опубликовал. Выступал я и в Московском обществе испытателей природы при сочувственной поддержке Л. А. Зенкевича.

Летом 1946 г. нам удалось совершить первую послевоенную экспедицию. Делу помог А. Е. Крисс, который привез в Севастополь письмо от Л. А. Орбели командующему флотом с просьбой о выделении тральщика для небольшой экспедиции. Тральщик нам предоставили, и мы выполнили разрез от Ялты до Батуми, положив начало будущим большим исследованиям А. Е. Крисса с сотрудниками в новой области — глубоководной микробиологии. Обрабатывая планктонные сборы нашего первого научного рейса, Нина Васильевна установила, что, как правило, в дневных ловах фитопланктона значительно больше, чем в ночных. С одной стороны, это могло зависеть от темпов и периодов размножения тех или иных видов водорослей, а с другой — от усиленного выедания фитопланктона в ночное время рачками, поднимающимися периодически из глубинных слоев. Обнаруженное явление было уже известно раньше из одной иностранной работы, но не изучалось детально. Оно четко проявилось в черноморском планктоне, став удобным объектом для углубленного анализа суточной динамики фитопланктона. Оно явилось также отправным пунктом для последующих наших работ по биологии отдельных видов водорослей и их продукции, а также по пищевым взаимоотношениям организмов фито-и зоопланктона.

Несколько позже Нина Васильевна провела детальное исследование суточных изменений в количестве особей основных видов фитопланктона и путем расчетов определила их темп размножения, видовую и общую суточную первичную продукцию. Способ расчета не был очень строг с математической стороны (уже не говоря о том, что в течение суток происходило перемещение водных слоев под кораблем). Однако результат оказался очень близким к данным, полученным впоследствии при применении более строгих расчетов и новых методов, а также на основании изучения темпов размножения водорослей в культурах. Эти исследования Нина Васильевна провела совместно с Л. А. Ланской.

Восстановление здания станции шло своим чередом, но что-то вдруг изменилось в наших отношениях с начальником управления строительства. Он начал намекать мне, что станции вовсе и не следовало бы строиться в Севастополе и не лучше ли выбрать для нее какое-либо другое место. Надо сказать, что, прежде чем решать вопрос о восстановлении станции в Севастополе, мы заручились поддержкой не только горсовета и горкома, но и командующего флотом адмирала Филиппа Сергеевича Октябрьского, который даже направил в Академию наук письмо с одобрением такого решения. Теперь выяснилось, что кое-кто из командования флота и хозяйственников считает, что в здании станции хорошо разместить офицерский клуб, а станцию следует перенести в другой город. Об этом они даже сообщили в Москву.

Однажды я застал у входа на станцию двух адмиралов, осматривающих здание. Но со мной они поговорили только на общие темы, не касаясь истинной сути дела. Я попытался связаться с командующим, но он оказался в отъезде. Вскоре ко мне прибыл капитан первого ранга и отрекомендовался как представитель штаба, которому поручено выяснить ряд вопросов.

— Дело в том, — сказал он, — что условия города Севастополя очень стесняют деятельность станции и, несомненно, ей будет лучше в другом месте.

Я поблагодарил за внимание и заметил, что мы никогда не жаловались на какие-либо особенные стеснения, напротив, получали от флота реальную помощь.

— Впрочем, — добавил я, — мы можем перейти к реальному обсуждению данного вопроса. Из Севастополя мы не хотели бы уходить. Но переехать из центра города на окраину, например к одной из бухт по направлению к Херсонесскому маяку, где имеется более чистая морская вода, для нас важно, не возражаем. Конечно, при условии, что строительство нового здания осуществит флот.

На следующий день капитан сообщил, что командование согласно, но оплатить строительство должна будет Академия наук. Я сказал, что для переговоров с Академией наук мне необходимо иметь письмо с изложением этого предложения. Через два дня мне его доставили, и я сразу выехал в Москву.

Я откровенно рассказал о положении дела президенту академику С. И. Вавилову, при этом открыв суть своего тактического хода. Сергей Иванович тотчас позвонил заместителю главнокомандующего флотом адмиралу И. С. Исакову и просил принять меня по срочному делу. Адмирал ответил, чтобы я тотчас приехал: у него имеется письмо от командования Черноморского флота, о котором он хотел бы поговорить. Меня приняли вне очереди. И. С. Исаков повторил то, что уже было известно (сославшись на мнение командования Черноморского флота): станции лучше будет в другом месте, вне Севастополя.

Как вы полагаете, — спросил я, — решится ли этот вопрос благоприятно, если станция переберется, скажем, в Стрелецкую или Круглую бухту?

— Ни в коем случае, — ответил адмирал, — ведь все севастопольские формальные условия останутся те же. Какой же смысл вам туда перебираться?

— В таком случае разрешите представить вам письмо, в котором черноморцы рекомендуют нам именно такой вариант.

— Это просто невероятно,— проговорил Исаков,— в чем же суть дела?

— В здании станции, которое некоторые лица хотят использовать, как я слышал, под ресторан.

— Но скажите, пожалуйста, почему они предложили вам такой вариант?

— Именно потому, — ответил я, — что дело не в нашем местопребывании в Севастополе, а в освобождении удобного здания в центре города, на Приморском бульваре.

— Все ясно,— ответил адмирал и нажал кнопку звонка. Вошел адъютант.

— Заготовьте приказ от имени главнокомандующего об оказании полного содействия Севастопольской биологической станции в ее восстановлении и дальнейшей работе.

Мне было предложено также представить в ближайшее время письмо от Президиума Академии наук с наметками о развитии деятельности станции, что и было выполнено.

Я возвратился в Севастополь. Вскоре мне звонит капитан, который вел со мной переговоры.

— Ну, как вы договорились в Москве?

— Плохо, — ответил я. — Заместитель главнокомандующего считает, что переселяться на окраину Севастополя нецелесообразно. Если уж трогаться с места, то нужно решать вопрос кардинально.

— Вот видите, — заметил капитан, — мы вам так и советовали, а вы не решались.

— Ну что же, — сказал я, — будем думать, как теперь действовать.

Через неделю мы получили копию приказа командующего Черноморским флотом, в котором предписывалось всем отделам флота оказывать содействие станции в восстановлении и работе. Я уверен, что адмирал Ф. С. Октябрьский даже не знал о том нажиме, который на нас оказывали его помощники, и упомянутый приказ подписал в полном смысле слова от чистого, сердца, так как и до того и после мы встречали с его стороны самое искреннее отношение и помощь. Начальник строительства, вероятный инициатор неудавшегося проекта, был поражен неожиданным поворотом дела. Но нам в дальнейшем уже не пришлось с ним встречаться: окончание восстановления здания и аквариума было вскоре передано гражданской организации Севастопольстрой.

Передавая этот эпизод, я отнюдь не имею в виду приписывать себе какую-то особую заслугу. Уверен, что, обернись дело более серьезно, С. И. Вавилов и Л. А. Орбели сумели бы добиться правильного решения, тем более что позиция адмирала Ф. С. Октябрьского едва ли была для нас неблагоприятна. Просто случилось так, что неожиданно пришедший в голову «ход конем» помог быстро решить дело. Правда, некоторые мои друзья с самого начала считали, что я затеял неблагодарное дело и станцию нужно строить заново на новом месте. Я не был, конечно, провидцем, но когда впоследствии в Севастополе возник центр океанического рыболовства, появился Морской гидрофизический институт, Приборостроительный институт и Коррозионная станция, уже никто не вспоминал о прежних разногласиях. Тогда же я был просто убежден, что не имею морального права нарушить традицию и тем более ради такого несерьезного повода, как отдать историческое здание станции под ресторан.

Н. М. Сабанов съездил в Тбилиси и доставил оттуда несколько ящиков с оборудованием, которые он вывез из горящего Севастополя. Теперь у нас появилась возможность организовать химическую лабораторию. Тем временем на станцию возвращались ее бывшие сотрудники. Приехали гидрохимик М. А. Добржанская и зоопланктонист Г. Н. Миронов. К сожалению, не долго прожили после окончания войны М. А. Галаджиев и Ф. И. Копп. С уходом из жизни этих старых сотрудников станция осталась без крупных специалистов — зоопланктониста и микробиолога.

Очень важной задачей являлось восстановление библиотеки. Прежде всего мы обратились с письмом ко всем биологическим учреждениям, обществам и университетам с просьбой о присылке дубликатов утерянных книг. Многие учреждения откликнулись на наше обращение. Президиум Академии наук выделил нам единовременно довольно значительную сумму валюты для покупки иностранной литературы.

Затем я отправился в Москву и Ленинград для изыскания источников пополнения нашей библиотеки. В Ленинграде удалось договориться о покупке личных библиотек скончавшихся ученых — С. А. Зернова, А. Л. Бенинга и В. М. Рылова, уступив часть книг Зоологическому институту. Кроме того, мне разрешили просмотреть огромные груды иностранных книг, лежавших в нижних этажах Главной библиотеки Академии наук в ожидании инвентаризации, и отобрать нужные для нас.

Инвентаризацией исподволь занимались сотрудницы библиотеки, дело шло очень медленно: им приходилось подолгу задумываться над каждым заголовком, чтобы определить, куда отнести ту или иную книгу. В течение нескольких дней я разобрал несколько таких груд и набрал около сотни ящиков книг, в том числе немало важных для наших исследований монографий. Такие «налеты» я делал и в последующие годы, пока не кончились эти запасы. В черном халате с завязанной полотенцем головой я, очевидно, был мало похож на академического директора и больше походил на библиотечного деятеля. Поэтому, когда оказалось вакантным место директора библиотеки, некоторые ее сотрудники предложили на этот пост мою кандидатуру. Но я, естественно, отказался.

Уже через два-три года библиотека имела около 30 тыс. книг и 15 тыс. оттисков. В дальнейшем к ним ежегодно добавлялись по 1,5—2 тыс. названий. Можно сказать, что нынешняя библиотека не хуже довоенной. В ней хотя и не хватает ряда старых крупных монографий, но есть много книг, которых нет в других библиотеках. Во всяком случае, к нам зачастую обращаются даже из центральных больших библиотек. Само собой понятно, что и нам приходится непрерывно выписывать многие книги из других городов.

В 1947 г. исполнилось 75 лет со дня основания станции. С. А. Зернов в статье об истории станции (1915) указывал время ее рождения несколько неопределенно — 1871/72 г.; точных данных о времени найма первого помещения станции обнаружить не удалось.

75 лет — это не юбилейная дата для учреждения, и официальное празднование организовать нельзя. Но все же пройти мимо этого события было бы неправильно: во-первых, Севастопольская станция — первое в России морское биологическое учреждение, ровесница Неаполитанской станции, во-вторых, поучительна и заслуживает внимания ее деятельность в последние 10 лет, связанные с падением и возрождением станции. Ее историю писали дважды: С. А. Зернов (1915) и В. Н. Никитин (1922). Следовало освежить и дополнить их данные и заодно охарактеризовать основные направления работы и достижения станции, наметить ее перспективы. Я ознакомился с различными материалами, связанными с многолетней деятельностью станции, и написал ее историю в двух вариантах — кратком для «Вестника Академии наук» и обширном — для тома «Трудов» станции, который мы подготовили к сдаче в печать.

Созвать юбилейную сессию в Севастополе тогда еще не представлялось возможным: восстановление здания станции еще не закончилось, ее конференц-зал занимала библиотека, да и городская гостиница была очень мала. Договорились с Отделением биологических наук и с президентом АН СССР о проведении объединенного заседания Отделения и Гидробиологического общества в Москве.

Заседание проходило в Доме ученых. Нельзя сказать, чтобы зал был переполнен, но присутствовали официальные представители очень многих организаций, так или иначе связанных с биологией и морем, много ученых и молодых специалистов.

После моего доклада очень проникновенную речь сказал Л. А. Зенкевич, сумевший передать в ней дух севастопольских традиций. От Президиума Академии наук выступил Л. А. Орбели, от Отделения биологических наук — академик А. И. Опарин, от Зоологического института — академик Е. Н. Павловский. Были и другие выступления. Отчет о заседании с выдержками из речей и адресов был опубликован в «Трудах» станции.

Это заседание имело очень важные последствия. По словам А. И. Опарина, именно оно явилось переломным моментом, когда была осознана необходимость дальнейшего, более широкого развития работ станции и вообще морских исследований в рамках Отделения биологических наук. До того времени еще существовали пережитки старых представлений о станции как в основном удобном месте для работы приезжих ученых при минимальном числе постоянных сотрудников и необязательности больших программ собственных исследований. Подобный взгляд ютился еще и на самой станции. Меня убеждали в том, что не нужно расширять здание станции и строить жилые дома. Достаточно лишь предоставить для лабораторий центральную часть здания, а два крыла перестроить под квартиры 5—6 постоянных сотрудников, и это будет соответствовать традициям и принятому модусу в подобного типа заграничных учреждениях. Надо сказать, что и в аппарате Президиума Академии наук я не раз слышал: «Наша задача восстановить станцию такой, как она была, а не создавать какой-то новый тип учреждения». Я отвечал, что именно новый тип и новая структура уже были созданы на станции в 1935—1938 гг., после чего в силу случайных причин все на станции было возвращено в исходное состояние, противоречившее современным задачам морской биологии. В дальнейшем академики Л. А. Орбели и А. И. Опарин сделали очень много, чтобы изменить отношение к нашей станции со стороны некоторых работников Президиума. Мы начали ежегодно получать пополнение штата...

Гидробиология постепенно закреплялась в рамках Академии наук. В число основных проблем, разработкой которых руководило Отделение биологических наук, включили проблему «биологической продуктивности водоемов». Меня назначили ее куратором. Планы и отчеты по работе над этой проблемой поступали в Академию наук из многих учреждений. Мне приходилось давать по ним заключения и предложения, а также участвовать в ежегодных координационных совещаниях.

К этому времени относится создание при Академии наук двух общественных органов, во многом повлиявших на развитие морских гидробиологических исследований, — Океанографической и Ихтиологической комиссий. Председателем последней Отделение назначило академика Л. С. Берга, прославленного и разностороннего ученого, деликатнейшего человека. Представляя на утверждение персональный состав комиссии, Л. С. Берг предложил назначить меня своим заместителем. Отделение утвердило его предложение, причем без моего ведома. Узнав об этом решении, несколько ихтиологов Московского университета подали в Президиум Академии наук протест по поводу моей кандидатуры, настаивая на том, что заместителем Берга должен быть не гидробиолог, а узкий ихтиолог. Л. С. Берг, которому передали их возражения, очень обстоятельно ответил на них, и решение Отделения осталось в силе. Обо всем этом я узнал на первом заседании комиссии, проходившем под председательством Льва Семеновича. Он просил меня не придавать значения этому инциденту. Берг считал, что ихтиология по существу является частью и гидробиологии, и зоологии, поэтому без гидробиологов, по его мнению, нельзя создать научной основы комиссии.

— К тому же,— добавил он,— вы сами не только гидробиолог, но и ихтиолог со своим собственным направлением.

Я остался заместителем председателя комиссии и в течение нескольких лет (до смерти Л. С. Берга) руководил ее заседаниями. Они проходили в Москве и лишь изредка в Ленинграде, когда председательствовал сам Берг.

Противоречие между гидробиологией и ихтиологией в дальнейшем приняло более глубокую форму и вылилось в обширную дискуссию (1951—1954), затронувшую многие принципиальные и практические вопросы.

Первоначально деятельность Ихтиологической и Океанографической комиссий заключалась главным образом в проведении ежегодных планово-координационных совещаний и представлении в высшие инстанции объединенных отчетных материалов и предложений. Обе комиссии решили создать свои отделения вблизи морских бассейнов. Мне поручили организовать такие отделения в Черноморско-Азовском бассейне — в Севастополе. В первые годы мы проводили сначала океанографическое совещание, а непосредственно вслед за ним ихтиолого-гидробиологическое. Но потом решили их объединить, и наши сессии превратились в небольшие полугодичные научные конференции, на каждой из которых заслушивались в среднем 15 научных докладов, отчеты и планы различных учреждений. Таким образом, практически воплотилась идея (15-летней давности) о создании постоянной комиссии по изучению Черного моря. Я не сомневаюсь, что наши конференции в Севастополе, в которых регулярно принимали участие представители 18—20 учреждений и которые носили чисто совещательный характер, сыграли весьма важную роль в общем развитии морских исследований. Всегда считалось, что значение научных съездов заключается прежде всего в личных контактах ученых.

В Академии наук по просьбе Министерства рыбного хозяйства была образована комиссия для разбора вопроса о последствиях вселения в Каспийское море из Черного и Азовского многощетинкового червя нереиса. Меня назначили председателем этой комиссии.

Инициатором пополнения донной фауны Каспийского моря был Л. А. Зенкевич, который вместе со своими сотрудниками изучал на нашей станции биологию этого червя и, в частности, его отношение к водам разных соленостей. В Каспийском море червь отлично прижился, и им стали питаться осетровые и многие другие рыбы. После 1948 г. Зенкевич попал в число профессоров, против которых выступило новое руководство биофака. Это выступление активно поддерживал Н. В. Лебедев, доцент гидробиолог, бывший ученик Зенкевича. Лебедев доказывал, что нереис нанес вред донной фауне Каспийского моря. Этот вопрос обсуждался на многих собраниях в университете и во ВНИРО, причем мнения разделились.

Меня вызвали в Москву и вручили список членов комиссии — 36 человек. Заседание длилось более пяти часов, но надо сказать, что некоторые участники умудрились не проронить ни слова, выжидая, по-видимому, чем все кончится. Мы постановили: для окончательного суждения о роли нереиса в Каспийском море необходимо провести две экспедиции (одну под руководством Л. А. Зенкевича, другую под руководством Н. В. Лебедева). Результаты их опубликовать и обсудить на специальном заседании, а пока прекратить шумиху и необоснованные обвинения.

Время показало, что нереис играет, безусловно, важную роль в повышении кормности бентоса в Каспийском море.

К юбилею станции мы подготовили для сдачи в печать сборник работ, явившийся шестым томом «Трудов» станции. В числе других материалов в него вошла первая часть большой работы Нины Васильевны о фитопланктоне и моя статья о водообмене в Черном море. Как полагается, издательство послало материалы на рецензии специалистам. Рецензенты отрицательно отозвались о наших работах. По адресу работы Нины Васильевны было сказано, что такого количества фитопланктонных организмов, как насчитал автор, в «бедном» Черном море не бывает (!) и если этот материал будет опубликован, то многий ведущие гидробиологи выступят с опровержением. О моей статье говорилось, что автор увлекается и вертикальное перемешивание в Черном море может идти только путем диффузии, а это очень медленный процесс. Но что же делать — ведь в работах мы выразили свои credo.

Прежде всего решаем все заново тщательно просмотреть и продумать. Затем пишем в Отделение и просим опубликовать наши работы в дискуссионном порядке. Руководство Отделения, не уведомив нас, совершило удивительный поступок: присоединило наши работы к 30 работам, представленным биологическими институтами в конкурсную комиссию по присуждению премии Президиума Академии наук. Мы тем временем ожидаем ответа на письмо. Не получив его, спустя месяц я еду в Москву — надо же решать вопрос о печатании шестого тома «Трудов». И здесь узнаю — наши работы пошли на конкурс, и комиссия Отделения признала их достойными премии. Но премия на Отделение одна. Назначается другой состав комиссии, который выносит такое же решение. Третий состав комиссии лишь подтверждает первые два решения. В конце концов Президиум постановил премировать обе наши работы. Конфликтный вопрос о «допустимости» их публикации был разрешен.

Итак, мы были «признаны» и на этой основе могли развивать нашу деятельность. В дальнейшем после выхода шестого тома «Трудов» мы издали еще 11.

Стержнем научных интересов станции стала комплексная проблема биологической продуктивности. Но как подойти вплотную к ее разработке? Мы считали, что недостаточно давать суммарные характеристики обилия и продукции планктона или бентоса, это может удовлетворить лишь самые общие цели; биологический анализ процесса продуцирования должен учитывать роль отдельных видов. Он должен быть ботаническим и зоологическим, а не только биохимическим. Вот почему нужно создать условия для экспериментального изучения биологии основных форм. Нина Васильевна вместе с Л. А. Ланской вплотную взялись за это дело. Они положили начало культивированию планктонных водорослей и изучению их жизненных процессов. В то время ни одно учреждение не имело еще коллекции живых водорослей в культурах.

Другое направление в экспериментальном изучении биологии основных форм в дальнейшем было развито Т. М. Кондратьевой. Она разработала метод определения продукции естественного фитопланктона с учетом роли каждого вида. Если Нина Васильевна для этой цели в свое время производила расчеты на основании многократных ловов планктона в течение суток, то в новом методе осуществлялось непосредственное наблюдение за развитием планктона в полузамкнутых сосудах (затянутых шелковым газом), помещенных на разные глубины в условиях естественной освещенности и температуры. Радиоуглеродный метод и определение количества хлорофилла были введены у нас в широком масштабе несколько позже. Мы были убеждены, что наряду с этими скоростными суммарными методами обязанность академических биологических станций — продолжать капитальные исследования по биологии видов.

Надо сказать, что такой точки зрения придерживались, далеко не все исследователи, в том числе и у нас на станции. Существовало мнение, что ботанический и даже физиологический аспекты изучения фитопланктона уже себя изжили и нужно переходить только на экспрессные, массовые методы. Мы же в этом вопросе оказались в некотором роде консерваторами.

Правильное решение — это вести исследования всеми существующими методами. Но в тот момент мы не имели для этого достаточных возможностей. Тем приятнее для нас было появление сборника статей, посвященных 25-летию Международного совета по изучению моря (Копенгаген). В них, в частности, настойчиво проводилась мысль о необходимости продолжения и углубления исследований планктона в ботаническом, зоологическом, экологическом и физиологическом аспектах с целью познания биологии отдельных видов и их роли в общем процессе продуцирования.

1950—1954 гг.

Станцию посетил академик-секретарь Отделения биологических наук А. И. Опарин. Разговор касался ее деятельности и дальнейшей судьбы. «Станция, несомненно, будет институтом,— сказал Александр Иванович,— если раньше в этом отношении была некоторая сдержанность, то после юбилейного заседания, на котором выявилась оценка деятельности станции научной общественностью, этот вопрос по существу уже не вызывает сомнения. Но для этого нужно значительно укрепить материальную базу станции, улучшить оборудование, приобрести экспедиционный корабль и, главное, нужно создать молодые специализированные кадры. Пишите в Президиум докладную записку обо всем этом, просите учредить аспирантуру». Вскоре мы послали такую записку, и А. И. Опарин получил постановление Президиума Академии наук о мерах по укреплению станции, в том числе созданию ее аспирантуры.

На 1950 г. нам дали три вакансии для аспирантов. Вскоре станция приняла первых аспирантов: ихтиолога Ю. Г. Алеева, зоолога-бентониста М. И. Киселеву и микробиолога М. Н. Лебедеву. Представляя Совету станции Марту Киселеву и Майю Лебедеву, я сказал, что «на станции запахло весной и мы надеемся вскоре увидеть цветы и плоды». В этом я не ошибся. Это был очень удачный прием аспирантов. Не говоря о том, что все трое представили диссертации в срок (а Ю. Г. Алеев даже на год раньше), все они быстро вошли в состав основных работников станции и создали хорошие лаборатории, а позже отделы института, которыми успешно руководили.

Ю. Г. Алеев до аспирантуры работал два года в Институте рыбного хозяйства (Керчь). Его диссертация была посвящена черноморской ставриде, которая в то время вызвала чрезвычайный интерес.

Дело в том, что кроме обычной ставриды, достигающей размера 25 см, в Черном море изредка встречались крупные почти полуметровые экземпляры. О них упоминал еще С. А. Зернов. И вдруг за годы войны в Черном море появилось огромное количество этих крупных ставрид, которые и вели себя иначе, чем обычная ставрида,— они зимовали не у южного берега Крыма, а у турецких берегов и летом распространялись в открытые воды, ведя себя как настоящие пелагические хищники, питающиеся хамсой и шпротом. За счет этого новоявленного стада улов ставриды в Черном море резко увеличился. Самые крупные экземпляры оказались в возрасте до 11 лет. Что это такое? Пришли ли эти стада ставриды из Средиземного моря, или наша ставрида при каких-то благоприятных условиях дала такую вспышку развития? Во всем этом требовалось досконально разобраться.

Уже было высказано несколько гипотез, но углубленного исследования никто не проводил. Прежде всего, для порядка нужно было проверить, к каким видам относятся обычная и крупная черноморские ставриды. На протяжении ста лет все ученые относили их к виду Trachurus trachurus, самому распространенному виду ставрид, обитающему чуть не по всему земному шару. Но неожиданно оказалось, что это другой вид: так называемая средиземноморская ставрида, но в некоторых признаках несколько изменившаяся в условиях Черного моря.

Ю. Г. Алеев открыл любопытную географическую закономерность в изменениях размеров рыб в разных морских водоемах. Многие черноморские рыбы мельче своих одноименных средиземноморских собратьев. Раньше это объясняли «низкой кормностью Черного моря». Но наши работы показали: и планктон, и бентос в Черном море обильнее, чем в Средиземном. Алеев установил, что в Черном море мельчают те виды рыб, которые перестают питаться в условиях зимнего понижения температуры воды. В Средиземном море, где зима гораздо теплее, рыбы или продолжают кормиться, или перестают, но на небольшой срок. Подобный факт во многом подтверждает поведение черноморских кефалей, переселенных в Каспийское море. На зиму они уходят к южным берегам, где в это время значительно теплее, и там питаются и растут круглый год, достигая значительно большей величины, чем в Черном море.

Итак, обычная черноморская ставрида — это измельчавшая вследствие зимних голодовок средиземноморская ставрида. Что же касается крупной ставриды, то вероятнее всего, она потомство представителей какого-то значительного стада, проникшего единовременно через Босфор в Черное море. Здесь, у южных берегов в момент проникновения и в ближайшие годы стадо столкнулось с благоприятными условиями, в частности с обильной пищей в виде мелких пелагических рыб, и дало вспышку развития. Не выловленное за годы войны, оно в дальнейшем постепенно мельчало. Часть этого стада попала в сети, часть вымерла, а потомство превратилось в знакомую нам черноморскую измельчавшую ставриду.

Аналогичный пример кратковременной вспышки развития мы видели в случае с проникновением в Черное море дальневосточного хищного моллюска рапаны. Он был завезен оттуда в Новороссийскую бухту в предвоенные годы. В дальнейшем моллюск размножился и распространился по Черному морю, истребляя устриц и мидий. Размеры моллюска достигли 15 см. Но постепенно он стал мельчать и теперь такие экземпляры очень редки.

После защиты отличной диссертации Ю. Г. Алеев развил энергичную деятельность в экспериментальном изучении функциональной морфологии рыб. Иначе говоря, он искал закономерности их внешнего строения, связанные с образом жизни каждой систематической группы. Алеев использовал результаты биофизических исследований, проводившихся с 1934 г. В. В. Шулейкиным с сотрудниками на Черноморской гидрофизической станции АН СССР (Кацивели). В ходе этих работ были проанализированы особенности движения различных рыб и дельфинов, а также доказано, что последние движутся в водной среде благодаря тому, что по их телу пробегает волна поперечных колебаний (от головы к хвосту) со скоростью, превышающей скорость поступательного движения животного. Кроме того, Шулейкин и его сотрудники нашли (теоретически) связь между размерами тела рыбы дельфина (или кита) и максимальной скоростью их движения. Эти исследования выявили различия в движении, с одной стороны, угрей, с другой — преобладающих видов иных рыб, у которых амплитуда поперечных колебаний резко возрастает по мере приближения к хвосту. Расширяя фронт своих работ, Ю. Г. Алеев с учениками перешел к аналогичному изучению различных групп нектона, т. е. водных животных, обладающих способностью к плаванию и преодолевающих течения и волнение — китов, дельфинов, кальмаров, черепах. Это направление гидробиологических исследований можно назвать «нектонологией».

Сто лет тому назад Э. Геккель ввел термин «нектон». С тех пор во всех руководствах по гидробиологии и общей экологии повторялось, что водное население состоит из планктона, бентоса и нектона. Но если первые две группы подвергались глубокому и разнообразному изучению, то «нектон», как совокупность организмов с присущими им характерными признаками и прежде всего способностью к самостоятельному плаванию, по существу планомерно не исследовался. Забегая вперед, хочется отметить последовательный путь молодого ученого, взявшего прямо с аспирантуры правильный старт специализации. Организованный Ю. Г. Алеевым отдел нектона занял важное место в общей системе работ нашего коллектива. Сотрудники отдела достигли серьезных результатов теоретического и практического значения, подойдя вплотную к решению ответственных задач бионики — науки об использовании в технике данных о строении организмов.

М. И. Киселева вела кропотливые исследования природы личинок черноморских многощетинковых червей. Изучение биологии планктонных личинок донных животных — важная задача морской гидробиологии: от судьбы личинок и их метаморфозы зависит возобновление поколений взрослых стадий организмов. Начав с изучения яиц и личинок рыб, наша станция на протяжении ряда лет последовательно развивала исследование личинок беспозвоночных животных — ракообразных, червей, моллюсков, т. е. основных обитателей моря, образующих его донные биоценозы и служащих пищей рыбам. Трудность таких работ заключается в том, что многие личинки — довольно нежные и требовательные существа, и для их выращивания нужно суметь подобрать соответствующие условия. Никогда нельзя сказать заранее, удастся это или нет.

Предлагая такую «ненадежную» тему аспиранту, мы исходили из убеждения, что задача аспирантуры заключается не в том, чтобы побыстрее и без больших хлопот получить кандидатскую степень, а в том, чтобы основательно овладеть исследовательскими навыками, выработать настойчивость в преодолении трудностей, научиться находить самостоятельно пути решения поставленной задачи и при этом выполнить полноценную научную работу, действительно нужную в общем плане исследований коллектива.

Как часто приходится видеть, что тема аспиранту дается наверняка «диссертабельная»: для ее выполнения необходимо только провести определенное количество анализов или наблюдений по трафаретным рецептам. И нередко после такой «надежной» диссертации новоиспеченный кандидат наук оказывается беспомощным в дальнейшей самостоятельной деятельности и десятилетиями топчется на одном месте, около привычного круга методик и фактов. Такая подготовка молодых кадров нас не устраивала. Нам нужно было обеспечить будущее станции, воспитав активных и инициативных деятелей науки. И во многом нам это удалось, хотя кое-кто из аспирантов, конечно, и отсеялся.

М. И. Киселева имела хорошую морскую подготовку — она еще студенткой работала в Зоологическом институте, участвовала в ряде экспедиций на дальневосточных морях и умела обращаться с орудиями лова, знала руководящие формы донных биоценозов, занималась систематикой многощетинковых червей. Эта подготовка пригодилась ей в дальнейшей работе. Но сейчас она начинала экспериментальную работу с живыми организмами, в чем личного опыта у нее еще не было.

В работах такого рода заключался очень большой смысл. Ведь морская гидробиология за последние десятилетия в значительной степени развивалась как описательная наука: добытые в экспедициях материалы изучались лишь в виде «зафиксированных» в формалине или спирте мертвых организмов. Пришло время, когда потребовалось перейти к изучению непосредственной жизнедеятельности организмов. Конечно, с живыми организмами всегда работали физиологи. Но они интересовались преимущественно функциями отдельных органов или систем, а нам нужно было подойти к организму как к целому, изучить, сообразуясь с его отношениями со средой и в совокупности с другими организмами, с его ролью в сообществах и в водоеме вообще. Мы поставили задачу максимальной «биологизации» гидробиологии, и для этого требовалось широкое внедрение экспериментальных методов.

Очень спокойно и настойчиво взялась М. И. Киселева за дело. Она сумела проследить размножение и развитие многих видов полихет, сделав попутно одно любопытное наблюдение, представляющее общий океанографический интерес для исследователей Черного моря.

Киселева обнаружила, что личинки некоторых червей встречаются систематически в планктоне срединных частей моря, удаленных от берега, которые было принято называть халистатическими, т. е. имеющими постоянную устойчивую соленость. Эти зоны, опоясанные круговыми течениями, считались как бы отрезанными от прибрежных вод, во всяком случае имеющими с ними весьма ограниченную связь. Но личинки червей родились от донных животных на неглубоких местах (бентос в Черном море не встречается глубже 100—150 м вследствие наличия сероводорода в более глубоких слоях). Хотя некоторые черви и всплывают со дна в поверхностные слои для размножения, но они движутся здесь беспорядочно («роение») и не могут самостоятельно совершать отдаленные походы: существование их в плавающем состоянии кратковременно. Очевидно, личинки переносятся течением вместе с водой и их постоянное нахождение в срединных частях моря, при примерной продолжительности жизни в две-три недели, доказывает наличие значительных перемещений поверхностных вод в любых направлениях (в зависимости от складывающихся метеорологических условий). Следовательно, срединные районы моря, опоясанные течениями, вовсе нельзя считать изолированными от прибрежных вод, а это очень важно для общей океанографии Черного моря.

После защиты диссертации Киселева организовала лабораторию бентоса и приступила к планомерному детальному переисследованию донных биоценозов у берегов Крыма и Кавказа с целью вскрыть изменения, происшедшие за последние 25—30 лет. При этом она обратила внимание и на так называемый мейобентос, т. е. более мелкие формы, которые предыдущие исследователи в своих работах не учитывали и которые имеют существенное значение в общих пищевых цепях донных сообществ. Были развернуты также экспериментальные исследования различных сторон жизни донных животных. М. И. Киселева и сотрудники отдела бентоса провели впоследствии большие работы по изучению бентоса и донной фауны в Средиземном и Красном морях и в прикубинских водах.

Микробиолог М. Н. Лебедева до прихода к нам работала в Москве в заводской лаборатории и совершенно не была знакома с морем. Но она смело и организованно взялась за новое дело. Темой ее диссертации стал вопрос о количественном развитии микробов в толще вод Черного моря. Ее руководителем был А. Е. Крисс, начавший работать у нас в 1946 г. в упоминавшейся первой послевоенной экспедиции. В последующие годы он вплотную занялся морской микробиологией, создал в Институте микробиологии АН СССР специальную лабораторию, работал на многих морях.

Надо сказать, что морская микробиология, чьи первые шаги были связаны в значительной степени с именами русских исследователей Б. Л. Исаченко и В. С. Буткевича, в течение длительного времени была мало связана с гидробиологией (за исключением, пожалуй, санитарной биологии пресных водоемов). Дело ограничивалось общими данными о роли бактерий в циклах азота, фосфора и т. д. Но когда гидробиология перешла к количественной характеристике водного населения и круговорота веществ в водоемах, потребовалось уже более детальное изучение роли микробов в основных жизненных процессах в водоемах. Как и в отношении организмов растительного и животного планктона, прежде всего пришлось установить количество микробов, характерное для различных вод, и их роль в циклах основных биогенных веществ. Первые попытки в этом направлении сделал Ф. И. Копп на Севастопольской станции еще в довоенные годы. Теперь предстояло развернуть эту тему в широком плане.

Вызывали немало сомнений и требовали уточнения методы сбора и обработки материала с целью количественного учета. Параллельно с этим нужно было создать музей живых культур морских водорослей и вести изучение их биохимической активности. М. Н. Лебедева сумела дать убедительную картину количественного распределения бактерий по всей толще водной массы Черного моря, уловив при этом характерные черты каждого из его слоев. Она вскрыла различие в заселенности бактериями слоев верхней кислородной зоны моря и подтвердила наличие промежуточных смешанных вод, обогащающихся глубинной микробной флорой, главным образом в зимний период, когда усиливается вертикальное перемешивание вод.

Это наблюдение послужило началом дальнейшего применения микробиологических данных при решении всевозможных вопросов гидрологии, например для характеристики отдельных слоев и течений. Таким образом, бактерии были введены наряду с организмами фито- и зоопланктона в число так называемых биоиндикаторов, указывающих на различия водных масс. Впоследствии М. Н. Лебедева применила опыт этих наблюдений при работах в Индийском океане, в Средиземном и Красном морях. Совместно с Евгенией Максимовной Маркианович она изучила систематический состав и биохимические свойства микробов Черного и Средиземного морей.

Итак, первый выпуск аспирантов оказался удачным. Каждый молодой ученый стал во главе самостоятельной лаборатории. На их примере мы могли проверить правильность установки на поощрение самостоятельного поиска. В дальнейшем на станции и в институте было много аспирантов, и неудачи у них обычно случались именно тогда, когда они шли в своих работах по проторенной дорожке. Случалось, что иногда аспиранты запаздывали с подачей диссертации (большой недочет с официальной точки зрения), но зато зачастую у них получались выдающиеся работы. По сути дела многие сотрудники станции, официально не числившиеся аспирантами, располагали возможностями основательно заниматься своими диссертациями. Так что если говорить о создании высококвалифицированных и самостоятельных кадров, то нашу станцию, пожалуй, можно было выделить среди других аналогичных провинциальных учреждений. Мы ежегодно принимали нескольких аспирантов и большинство из них оказывались хорошими научными работниками.

Станция довольно быстро пополнялась способной молодежью, овладевающей прогрессивными направлениями морской биологии. Учитывая это, Президиум Академии наук в 1952 г. решил преобразовать станцию в Институт биологии моря. Однако Министерство финансов отказалось признать это решение, ссылаясь на то, что на станции еще слишком мало старших научных сотрудников (их было в то время всего четыре).

Итак, нам нужны старшие сотрудники. А где их взять? Готовых морских специалистов немного, да и квартир для семейных людей у нас нет. Решаем строить свои жилые дома. Но для этого необходимо попасть в генеральный план жилищного строительства Севастополя, которое в это время осуществлялось уже полным ходом под руководством специально созданного правительственного комитета по строительству города.

Вскоре благодаря поддержке местных органов власти для нас выстроили хороший жилой дом вблизи станции и обещали в будущем еще два (в последующие годы они были сооружены). Теперь мы смогли значительно пополнить состав сотрудников как старших, так и младших. К сожалению, заселение новых ведомственных домов практически всегда складывается таким образом, что через 2—3 года половину квартир в них занимают посторонние люди.

Ростовский университет направил к нам четырех выпускников. Первыми прибыли Т. С. Петипа и Е. П. Делало — ученицы Ф. Д. Мордухай-Болтовского. Делало держала вступительный экзамен в аспирантуру и произвела на нас большое впечатление хорошей подготовкой и основательностью изложения. Петипа, сославшись на плохое самочувствие, отказалась от экзаменов и попросила зачислить ее лаборантом. В дальнейшем обе они стали зоопланктонистами. При этом Т. С. Петипа проявила большую настойчивость и инициативу в исследованиях, выросла в крупного специалиста по экологии планктонных рачков — копепод — и получила степень доктора биологических наук за работу, представленную как кандидатская диссертация.

Две другие выпускницы — Л. А. Долженко и В. Д. Третьякова, уроженки кубанских станиц, каким-то образом оказались сначала в Симферополе, в недавно организованном Крымском филиале Академии наук. Но через несколько дней они примчались несколько перепуганные в Севастополь: «Нам дали задание — изучить птичье население лесополос, выдали ружья и все охотничье снаряжение. Нас отпустят, если вы согласитесь нас принять». Из них получились старательные сотрудники, и каждая стала в определенной области специалистом: Л. А. Долженко (Дука) — в биологии личинок рыб, В. Д. Третьякова (Брайко) — в биологии организмов обрастаний. Их путь к ученой степени был нелегким и довольно длительным, но в конце концов успешным.

Использовали мы и еще один путь привлечения специалистов — приглашение молодых кандидатов наук, закончивших аспирантуру в других учреждениях, но не получивших там назначения на работу. Именно так пришел к нам радиобиолог Г. Г. Поликарпов. В течение двух-трех лет он развернул на станции настолько интересную и нужную работу, что наша лаборатория радиобиологии заняла видное положение не только в СССР, но и за рубежом. Конечно, в новой малоразработанной области всегда легче выдвинуться, чем в «классических» отраслях науки, и, кроме того, экспериментальные исследования быстрее дают результаты, пригодные для публикаций, чем громоздкие биологические работы, требующие обычно массового материала и длительного его собирания. Но не только в этом дело. Без большого труда, без инициативы, настойчивости, тщательной методики и умения вовлечь коллектив в комплексную работу успеха нельзя ожидать нигде. Г. Г. Поликарпов сумел «зажечь» своих сотрудников и получил ценные результаты, пригодные для важных обобщений. Все это принесло ему степень доктора наук, а позже звание члена-корреспондента Украинской Академии наук.

В одну из поездок в Москву я участвовал в совещании по подготовке научной программы предстоявшей Всесоюзной конференции по рыбному хозяйству. Мне и профессору С. В. Карзинкину поручили сделать на конференции доклады о проблеме биологической продуктивности водоемов. Я в некоторой степени был подготовлен к такому заданию: систематически знакомился с появлявшимися работами по общим вопросам этой проблемы, к тому же они многократно дебатировались на научном семинаре, регулярно проводившемся на станции. Я предполагал, что вряд ли встречу среди деятелей рыбного хозяйства полное сочувствие теоретической постановке вопросов продуктивности. Многие из них понимали под продуктивностью только полезную, промысловую продукцию, а общие процессы, частью которых являлся и выход полезной продукции, их не интересовали. Мне было ясно, что С. В. Карзинкин представит доклад в совершенно другом духе, чем я, но все же решил изложить вопрос в принципиальной научной форме.

Вскоре после возвращения в Севастополь я прочитал в очередном номере «Зоологического журнала» дискуссионную статью Г. В. Никольского под интригующим названием «О динамике численности рыб и так называемой проблеме биологической продуктивности водоемов». Значит, готовится столкновение двух линий — и мне уже обеспечен неблагоприятный прием на конференции как представителю сугубо «академической» науки. В своей статье Г. В. Никольский вообще ставил под сомнение существование гидробиологии как науки. Ясно было, что академик Е. Н. Павловский — главный редактор «Зоологического журнала», одобрив помещение этой статьи, также хорошо понимал, на что она направлена.

Надо сказать, что «Зоологический журнал» в те годы превратился в совершенно безликий орган, заполняющий свои страницы в основном мелкими работами очень частного характера, чуждый не только каких-либо общебиологических проблем, но даже и сколько-нибудь широких вопросов зоологии. Его руководители явно не желали совершить какой-либо шаг, который мог бы потревожить господствовавшую тогда в биологии линию. В этом отношении совершенно иначе выглядел «Ботанический журнал», главный редактор которого академик В. Н. Сукачев соблюдал полное достоинство ботаники как науки. Ни о каких дискуссиях в «Зоологическом журнале» до сих пор не могло быть и речи. И если теперь она начинается, то, несомненно, главный редактор считает ее верным делом.

Вскоре появилось подтверждение — звонок из Москвы. Очень осторожно мне сообщили, что по предложению Е. Н. Павловского и Г. В. Никольского и с согласия Т. Д. Лысенко проблема продуктивности водоемов (по которой я был официальным куратором) в планах Отделения будет заменена проблемой динамики численности рыб, а вопросы гидробиологии пойдут как изучение среды обитания рыб. Я поблагодарил за информацию и ответил, что считаю это решение результатом субъективизма, и тот, кто это придумал, не может отличить фундаментальных проблем от отраслевой науки. Если уж быть последовательным, то в этом случае Зоологический институт должен переименовать свой отдел гидробиологии в отдел динамики численности рыб, ибо последняя есть часть процессов более общего характера, которые и должна изучать Академия наук, оставив рыбохозяйственные вопросы Институту рыбного хозяйства. Можно разрабатывать проблему динамики численности рыб и как теоретическую проблему, но вовсе не за счет гидробиологии. Я сказал, что буду писать о судьбе гидробиологии в Академию наук и уверен, что меня поддержат многие. Мне ответили, что сейчас не время для обострения вопроса и что сделать ничего нельзя, так как руководство уже приняло окончательное решение.

Я написал для «Зоологического журнала» статью «О проблеме биологической продуктивности и так называемой динамике численности рыб», перефразировав в обратном смысле заглавие статьи Г. В. Никольского. В статье я пытался доказать первичное и общее значение проблемы продуктивности как важнейшей части гидробиологии.

Вскоре после появления статьи Никольского на очередной фаунистической конференции в Зоологическом институте со специальным заявлением выступил один крупный гидробиолог. От имени гидробиологов он выразил Г. В. Никольскому благодарность за смелое и правильное выступление. Я попросил слова и сказал, что «никакое совещание гидробиологов этот вопрос не рассматривало и никто не давал выступавшему поручения высказывать от имени всех свое личное мнение. Но если это так, то я, придерживаясь иного мнения, с таким же правом буду высказывать его от лица других гидробиологов». Мне аплодировали так же, как перед этим аплодировали упомянутому заявлению.

В дальнейшем в «Зоологическом журнале» появилось много дискуссионных статей по проблеме гидробиологии. И надо сказать, что деятели рыбохозяйственных учреждений выступали энергично, а «академисты» довольно осторожно, причем многие из них вообще постарались остаться в тени и не вступать в дискуссию.

Приближалось открытие Всесоюзной конференции по рыбному хозяйству. Тезисы моего доклада были уже опубликованы, и из них вытекало мое намерение отстаивать на конференции всеобщее биологическое значение проблемы продуктивности. Я тем временем начал готовить большую статью, в которой стремился рассмотреть теоретическое содержание проблемы продуктивности водоемов, изложить состояние этого вопроса на Черном море, критически разобрать дискуссию в «Зоологическом журнале». Решение этих трех задач было очень полезным для меня особенно в плане подготовки к конференции.

Ехали мы с Ниной Васильевной на конференцию совершенно спокойно, не зная и не предвидя, что там произойдет. Но к началу мы опоздали: уже был заслушан вводный доклад заместителя министра рыбной промышленности, и объявлен перерыв. В кулуарах было много парода. Мне объяснили, что в докладе заместителя министра высказаны неприятные слова в адрес теоретической науки и саркастически упомянуты мои «домыслы» о продуктивности Черного моря. Подготовлен ряд выступлений, в которых Л. А. Зенкевича и меня собираются проработать... Сразу после перерыва — мой доклад. По регламенту он рассчитан на полчаса, но можно просить добавочное время: один из назначенных докладов перенесен на завтра.

Е. Н. Павловский из Ленинграда не приехал, но неожиданно появился А. И. Опарин. После я узнал, что его известила Р. Л. Дозорцева. Приезд А. И. Опарина имел, конечно, большое значение: он официально представлял академическую науку и даже выступил с вводной речью. Мне позволили использовать добавочное время, и я решил не только придерживаться текста доклада, но и делать по ходу дополнения наступательного характера.

Большой зал Отделения общественных наук был полон — присутствовало, вероятно, не менее 700 человек. Объявление председателя о моем выступлении встретили неспокойно. Через несколько минут наступила полная тишина. Я осмелел и начал выкладывать все начистоту. Вижу — А. И. Опарин доволен, заместитель министра слушает очень внимательно. Последние фразы доклада затерялись среди большого шума и аплодисментов.

Однако общее впечатление от доклада неясно. Я сразу вышел в кулуары. Вслед за мной устремились несколько человек — работников рыбохозяйственных институтов. «Поздравляем вас, — сказал А. В. Кротов, — вы сделали замечательный доклад и настроение публики, созданное выступлением заместителя министра, явно изменилось». Слышу слова Я. В. Ролла: «Очень хорошо, что Вы все высказали начистоту, но я никак не ожидал, что Вы пойдете ва-банк. Я бы, вероятно, не решился». Из зала вышел А. И. Опарин: «Я очень рад, что слышал Ваш доклад и наблюдал аудиторию. По-видимому, все обойдется благополучно. Кстати, я узнал и кое-что новое для себя, очень небезынтересное для вопроса о происхождении жизни. Но я, к сожалению, должен уехать».

Нужно возвращаться в зал — там выступал С. В. Карзинкин. Он тоже говорил о проблеме продуктивности, но, конечно, с других исходных позиций. Его доклад также приняли хорошо: по существу своему он, несомненно, оказался ближе интересам большинства аудитории, чем мой. Было подано несколько записок с вопросами ко мне. Первая записка гласила: «Кому на практике помогла ваша теория?» Я ответил: «Тому, кто постарался ее понять. Но, впрочем, это не моя теория». Зал благоприятно реагировал на ответ. Вторая записка несколько озадачила: «Вы, по-видимому, не признаете авторитет деятелей рыбохозяйственной науки». Я спросил: «Что именно имеется в виду?» Мне ответили: «Например, признаете ли вы авторитет Карзинкина?» Я сказал, что полностью признаю авторитет каждого ученого в его прямой специальности. «Например?» — крикнули с места. «Например, я безусловно признаю авторитет профессора Карзинкина в некоторых разделах физиологии рыб и в особенности в методике разведения энхитрея»[3].

Несколько записок касались продуктивности Черного моря. На них я ответил уже серьезно и обстоятельно.

В перерыве ко мне подошли три профессора, о которых говорили, что они составляют тайный «мозговой трест» и в настоящее время фактически руководят политикой в водяных биологических науках. Они пригласили меня потолковать о проекте резолюции. Но оказалось, что действительная тема разговора иная: прекратить полемику и объединиться для борьбы против Л. А. Зенкевича, который, по их словам, «стал тормозом развития биологии». При этом меня уверили, что лично я еще «способен исправиться». Нет нужды повторять, что я им ответил. В проекте резолюции имелось, между прочим, выражение: «ошибки, допущенные Зенкевичем и Водяницким...» Я заявил, что согласен на эту формулировку при условии, что все мои три собеседника будут упомянуты вслед за первыми двумя фамилиями. На этом согласование резолюции прервалось, и мы разошлись с тем, с чего начали.

После перерыва состоялся доклад Л. А. Зенкевича об обеспеченности рыб в морских водоемах кормовыми ресурсами. Затем выступил мой большой приятель директор Мурманской биологической станции В. В. Кузнецов. Он остановился на проблеме рыбопромысловой продуктивности Белого моря. В докладе В. В. Кузнецова содержалась довольно обширная критика по адресу Л. А. Зенкевича, касающаяся не только вопросов, связанных с Белым морем, но и более широких проблем. По сути дела он мог бы зацепить и меня, но он этого не сделал, вероятно, по дружбе.

Довольно скоро (1953) вышла из печати солидная книга — «Труды Всесоюзной конференции по вопросам рыбного хозяйства», где были опубликованы все 22 доклада, протоколы прений и заключительные слова докладчиков. Я считаю эту книгу как некоторый исторический документ очень интересной. Она отражает тогдашние тенденции в рыбохозяйственной науке, ихтиологии и гидробиологии, характеризует живых людей — участников этой большой конференции, где столкнулись различные направления. Думаю, что молодежи следует заглянуть в те «минувшие дни» и узнать, за что «рубились отцы».

Очень существенно разошлись мнения по вопросу о сущности проблемы продуктивности водоемов. Наши оппоненты, рассматривая ее лишь как проблему образования промысловой продукции, утверждали, что изучению подлежат лишь те звенья и процессы, которые непосредственно участвуют в ее образовании, а остальные не представляют интереса. Мы же всегда считали такой подход допустимым лишь для целей первичного ориентировочного изучения непосредственных пищевых связей промысловых объектов и недостаточным для понимания различий в уровне продуктивности разных морей и их отдельных зон. Только фронтальные исследования, включающие изучение круговорота веществ и потока энергии через все основные звенья созидателей и потребителей органического вещества, приведут к пониманию закономерностей продуктивности и возможности управления ею.

Менее существенным с теоретической стороны явилось расхождение по вопросу об освоении открытых вод морей и океанов. Однако вопрос этот имел важное практическое значение. Надо сказать, что среди части наших ведущих ихтиологов господствовало скептическое отношение к океаническому рыболовству как ненадежному и дорогому. Иное дело пресные воды — их, мол, у нас много и можно создать еще больше прудов и озер, этим хозяйством и нужно управлять, подбирать и улучшать породы рыб и т. д. В этом утверждении — большая доля справедливости, и, несомненно, наши внутренние рыбные ресурсы еще далеки до своего полного использования. Но отказываться от даров океана, которые огромны и которые широко используют многие государства, просто неразумно. И уже давно рыболовство ряда государств оторвалось от прибрежной полосы и вышло в открытые просторы океанов.

Прибрежная зона моря, естественно, гораздо продуктивнее открытых вод (считая на единицу площади или на кубометр воды). Для этого имеется ряд причин: энергичное перемешивание вод на мелководьях, развитие донной растительности, поступление питательных веществ с речным стоком и с прибрежной суши. В течение длительного времени именно последней причине приписывали основное значение в продуктивности как пресных, так и морских прибрежных вод. Первым высказал эту мысль знаменитый зоолог К. Э. фон Бэр, академик Петербургской Академии наук, руководивший в 70-х годах XIX в. экспедицией по изучению рыболовства России.

Впоследствии было признано, что в больших водоемах и особенно в морях процессы биологической продуктивности осуществляются в основном за счет внутреннего круговорота веществ, накопившихся в водной толще за многие миллионы лет. Ежегодное поступление веществ с материков имеет ощутимое значение в прибрежной зоне и отступает на второй план в удаленных от берега, открытых водах Мирового океана. Пока не было понято значение «циклических» процессов продуктивности и их отличие от процессов «поточного» типа, полагали, что только прибрежные, сравнительно мелководные зоны моря перспективны в отношении рыболовства. Да и техника лова для открытых вод нужна была, конечно, более мощная, а это пришло далеко не сразу.

К. Э. фон Бэр говорил, что никто никогда не решится утверждать, что питательные вещества возникают в самой толще вод. Упрекать его в этом нельзя, в то время не было иных данных, но считать его основоположником современного учения о продуктивности, как это сделали некоторые ихтиологи, по моему мнению, было неправильно. И я доказывал, что истинными зачинателями русской гидробиологии были Н. М. Книпович, С. А. Зернов, К. М. Дерюгин и Л. С. Берг. Сам того не ведая, я возбудил крайнее раздражение Е. Н. Павловского, который являлся одним из преемников К. Э. фон Бэра в Военно-Медицинской академии и в Зоологическом институте. В связи с юбилеем этого великого ученого мои высказывания в печати пришлись не ко времени: они противоречили заявлениям самого Евгения Никаноровича.

К этому неожиданно добавились наши разногласия в связи с некоторыми действиями Е. Н. Павловского как председателя Крымского филиала Академии наук СССР. Он решил отобрать у Украинской Академии наук Карадагскую биологическую станцию и включить ее в Крымский филиал. Отделение биологических наук запросило мое мнение. Я ответил, что делать это крайне рискованно: Украинская Академия наук содержит Карадагскую станцию уже несколько десятилетий, станция работает хорошо и регулярно печатает свои «Труды». Кроме того, является обычным делом, что крупные научные организации имеют морские станции даже в других государствах.

Мое мнение было категорически отвергнуто Е. Н. Павловским, который настоял на передаче. Вскоре мне прислали из Совета по филиалам на отзыв план работ Карадагской станции, уже как учреждения Академии наук СССР, с положительной визой Е. Н. Павловского. Я с удивлением прочитал в этом плане, что до сих пор Карадагская станция находилась под неправильным руководством Украинской Академии наук, которая ее ориентировала на порочный путь изучения проблемы продуктивности водоемов, а с переходом в Крымский филиал АН СССР станция встала на правильный путь и уже включилась в обслуживание рыбной промышленности. С этой целью станция заключила договор с местной рыболовецкой артелью о консультациях по точному определению видов рыб в уловах последней. Я написал то, что следовало и, в частности, что определение рыб в уловах пары мережек нельзя расценивать как помощь со стороны Академии наук развитию рыболовства.

Мое заключение опять вызвало негодование Е. Н. Павловского: оказывается президенту Академии наук уже доложили об успехах Карадагской станции в развитии рыболовства под непосредственным руководством Крымского филиала. Но тем не менее из Совета по филиалам дали указание переработать план Карадагской станции в соответствии с моим заключением.

На мое выступление Е. Н. Павловский ответил очень энергично. Он немедленно представил в Президиум Академии наук докладную записку о необходимости передачи в Крымский филиал также и Севастопольской биологической станции, которая нуждается в укреплении руководства. При этом делалась ссылка на разработанный мною перспективный план развития работ станции как требующий принципиальной переработки в сторону практических задач вместо разработки теоретических проблем. Такое заявление от председателя Ихтиологической комиссии и директора Зоологического института могло, конечно, иметь большие последствия. В связи с этим меня вызвали в Москву. А. И. Опарин сказал мне, что по его просьбе для обсуждения записки Е. Н. Павловского будет созвано специальное совещание у главного ученого секретаря Президиума академика A. В. Топчиева, но положение трудное, так как Е. Н. Павловский склоняет меня на всех перекрестках, а некоторые деятели Ихтиологической комиссии ему поддакивают и подливают масла в огонь.

Наконец, наступил день совещания. Присутствовали члены бюро Отделения — академики Е. Н. Павловский, К. И. Скрябин, B. Н. Сукачев, председатель А. И. Опарин и по моей просьбе академик В. В. Шулейкин и Л. А. Зенкевич как лица, близко знакомые с черноморскими делами, а также заместитель председателя Крымского филиала профессор Я. Д. Казин, которому предложили сделать сообщение по существу вопроса. Я. Д. Казин, отменно деликатный человек, мой добрый знакомый, с которым я часто встречаюсь в Симферополе и Севастополе, очень хорошо относящийся к станции и ко мне, был явно смущен выпавшей на него сомнительной обязанностью излагать соображения присутствующего тут же их автора. Последний явно волновался, почувствовав довольно мощно подготовленную оборону.

Я. Д. Казин доложил очень скромно и формально: «Для объединения сил... для координации планов». Е. Н. Павловский добавил несколько слов о том, что он смолоду и много раз работал на станции, знает очень хорошо ее историю и задачи и считает, что в филиале она наконец найдет должное руководство. Затем выступали все присутствующие с поразившими меня сочувственными и обстоятельными речами. Мне пришлось только кратко изложить перспективы деятельности станции, и я при этом полностью исходил из «порочной» позиции, решив по возможности выявить различия в подходе к задачам станции как академического или как рыбохозяйственного учреждения.

А. И. Опарин решительно заявил, что станция — одно из основных и традиционных учреждений в Отделении и передавать ее никуда нельзя. Председатель объявил, что вопрос ясен, считает его исчерпанным и благодарит присутствующих за помощь. В этот критический момент явно обнаружилось отношение к станции со стороны ряда крупнейших биологов, о которых я мог сказать: «друзья познаются в беде».

В чем же могла быть беда? В эклектической конъюнктурщине, в русло которой мы могли попасть, в подмене кардинальных вопросов морской биологии мелочными и показными консультациями об уловах пары мережек, которые шумно объявлялись слиянием теории и практики.

Предстояло совещание в Керчи по изучению и освоению ресурсов Черного и Азовского морей. Нине Васильевне и мне поручили выступить с докладами. Стало известно, что прибудет Е. Н. Павловский в сопровождении многочисленных представителей Ихтиологической комиссии и Зоологического института. Незадолго перед совещанием появилась моя большая работа, часть которой была посвящена детальному разбору всех статей, опубликованных в «Зоологическом журнале» в связи с упомянутой дискуссией. Я полностью обошел молчанием официальную заключительную статью Е. Н. Павловского (едва ли он писал ее сам), в которой нацело замалчивались доводы одной стороны и полностью возвеличивались аргументы другой. В частности, в его статье говорилось, что изучение продуктивности открытых вод океанов не представляет ни теоретического, ни практического интереса. Для меня было ясно, что подобное заявление представляет величайший курьез, разбирать и критиковать который не имело смысла.

Первым на совещании докладывал директор АЗЧЕРНИРО Н. Е. Сальников. Он дал общий обзор состояния и освоения ресурсов Черного моря и вполне объективно отметил значение научных исследований ряда учреждений и их роль в новом направлении черноморской рыбной промышленности. При этом Сальников правильно оценил и деятельность Севастопольской биологической станции.

Вторым выступил я с докладом об общем состоянии изученности Черного моря, затем Нина Васильевна осветила вопрос о его первичной продукции. Наблюдая за Е. Н. Павловским, я пришел к убеждению, что он, собственно, впервые уяснил существо деятельности Севастопольской биологической станции за последнее время и теперь, по-видимому, у него создалось благоприятное впечатление. Во всяком случае, в перерыве он вдруг проявил некоторое внимание и благосклонность к нам. Это наводило на мысль, что до сих пор он пользовался исключительно тенденциозной информацией.

После перерыва от имени рыболовецких организаций речь держал Александр Васильевич Буряченко. Выступление этого человека, прошедшего путь от рядового рыбака до директора треста, заставило зал притихнуть. Он сказал, что многие представители науки ведут в основном чисто описательную работу, констатируя, куда рыба пошла, где зимовала, опустилась, поднялась и т. д., но не анализируют причины этих явлений. Их метафизический подход выражается в том, что, отмечая последовательные явления, они принимают их за непосредственные причины того или иного явления. В результате они не могут достичь прогресса в разработке достоверных прогнозов как краткосрочных, так и долгосрочных. В их работе отсутствуют руководящие идеи, нет рабочих гипотез, по которым можно строить план исследований. Природа моря не изучается ими как единый комплекс.

Е. Н. Павловский всем видом выражал величайшее внимание к выступлению представителя промышленности. Между тем А. В. Буряченко, заканчивая выступление, сказал: «Мы, рыбаки, увидели свет в окне только благодаря работам Севастопольской биологической станции. Мы теперь начали понимать природу Черного моря, и мы благодарим присутствующих профессора Водяницкого, Морозову-Водяницкую и сотрудников станции за их исследования и статьи, которые мы всегда внимательно изучаем».

Секретарь обкома, присутствующий на совещании, написал мне записку: «Вот и сошлись теория и практика». Действительно, было над чем задуматься. Как могло получиться, что некоторые высокие ученые принижали задачи академической науки, понимая их в примитивном смысле, а настоящий рабочий человек оказался истинным «академиком»?

Но как бы там ни было, совещание в Керчи стало концом конфликта, искусственно навязанного мне и Е. Н. Павловскому, с которым я был в самых лучших отношениях в течение нескольких десятков лет. Думаю, что, прослушав доклады в Керчи, он убедился, что работа станции идет в полезном направлении. Когда через месяц мы встретились в Москве, Евгений Никанорович впервые за последние годы был отменно любезен, возил меня в своей машине, рассказывал о разных делах и сочувственно расспрашивал о наших.

Вскоре в жизни Биологической станции произошло большое событие. Шесть наших научных сотрудников были награждены орденами и медалями. Нина Васильевна, В. Л. Паули и я получили орден Ленина, М. А. Долгопольская — орден Трудового Красного Знамени, М. А. Добржанская — орден «Знак почета», Г. Н. Миронов — медаль «За трудовое отличие». Эти высокие награды показали, что руководство Академии наук и Отделения, представляя нас к награждению, весьма положительно оценило деятельность станции. В связи с предшествующими трудностями это было очень существенно.

Теперь мне предстояло вернуться к моей старой привязанности — ихтиопланктону. Совместно с сотрудницей Института рыбного хозяйства И. Н. Казановой я хотел проверить свои прежние описания и рисунки, дополнить их последними находками, сделанными в экспедициях этого института, и составить новую редакцию определителя яиц и личинок рыб.

Прошло почти 20 лет, как я впервые попытался разобраться в икринках и личинках рыб. С тех пор эти работы заняли важное место в исследованиях ихтиологов и планктонистов, ушедших далеко вперед от моих первоначальных скромных наблюдений. И тем более я был рад участвовать в объединении всего большого материала.

Но теперь мне хотелось начать новый этап в изучении биологии личинок и мальков рыб, жизнь которых оставалась все еще очень мало изученной. Например, у нас почти не было точных данных об их пищевых потребностях, переходе с ростом от одной пищи к другой и т. д. А от них зависело решение такого важного вопроса, как связь «урожайности» поколения рыб и наличия того или иного количества пищевых организмов. Работать с личинками очень трудно: в неволе нежные личинки живут плохо, да и изучить содержимое их кишечников не всегда удается, так как мелкие организмы сбиваются в однородную массу. Тем не менее сотрудницы станции Л. А. Дука и В. И. Синюкова отважно взялись за это дело.

Прежде всего им пришлось пройти предварительную подготовку по изучению основных форм фито- и зоопланктона. Они должны были стать планктонологами нового типа — в основном знать растительный и животный планктон, а также личинок рыб и при этом научиться работать с живыми организмами. Дело понемногу Налаживалось, хотя сначала не все шло гладко. Но вскоре на станцию пришла Т. В. Дехник, и под ее руководством была образована лаборатория ихтиопланктона. Исследования по физиологии личинок и мальков рыб встали на твердые ноги.

Т. В. Дехник имела большой опыт работы с ихтиопланктоном и рыбохозяйственных исследований вообще. Она уже вела наблюдения на морях Дальнего Востока и на Аральском море, а последние годы работала в Керчи. Мы хорошо знали ее последние исследования на Черном море по биологии размножения, развития и колебаниям численности пелагических рыб. Новая лаборатория развернула в широком масштабе изучение питания и выживания личинок рыб в море. Вскоре были получены интересные результаты. Для меня они оказались приятными вдвойне, так как наблюдения лаборатории явились продолжением и развитием наших прежних описательных работ.

К этому времени окрепли и другие новые лаборатории. Например, лаборатория бентоса, которая начала систематическое изучение биоценозов всех прибрежий Черного моря, впервые ведя учет мелких форм, или лаборатория микробиологии, которая помимо прежних работ по количественному учету занялась изучением физиологических групп микробов. В плодотворный контакт с производственными организациями вошла лаборатория обрастаний. На станции сложилась крепкая группа фитопланктонологов, которые повели большие экспедиционные, стационарные и экспериментальные исследования; расширялась коллекция живых культур планктонных водорослей, которой занималась Л. А. Ланская.

Неожиданно в августе 1954 г. в разгар больших исследовательских работ скончалась Нина Васильевна. Вскоре мы понесли еще одну большую потерю — умер В. Л. Паули, отличный зоолог и руководитель работ по обрастаниям. Так неожиданно станция потеряла замечательных ботаника и зоолога — инициативных гидробиологов, опытных педагогов.

В октябре 1954 г. в Севастополе проходили большие торжества по случаю 100-летия первой героической обороны города. На юбилей прибыли в полном составе члены Президиума Украинской Академии. Все они посетили станцию. Президент академик А. В. Палладин и председатель Отделения биологических наук академик Р. Е. Кавецкий сообщили мне о желании Украинской Академии наук включить в свой состав Севастопольскую биологическую станцию. По их мнению, это позволит организационно объединить нашу станцию с Карадагской и Одесской станциями и более рационально планировать исследования. Так как Крым уже был включен в состав Украины (а вместе с ним и Крымский филиал АН СССР), такое предложение имело серьезные административные основания. Однако я не думал, чтобы Академия наук СССР охотно пошла на этот шаг. Мне казалось также, что нормальное развитие станции и преобразование ее в институт потребует значительного материального укрепления всех трех станций, строительства служебных и жилых домов, приобретения кораблей, проведения дальних экспедиций — все это может быть затруднительно для Украинской Академии наук. Своими опасениями я поделился с Палладиным и Кавецким. Сказал я им и о своем отношении к предложению украинских товарищей: на мой взгляд, учреждение типа нашей станции и будущий Институт биологии моря вполне отвечали требованиям всесоюзной Академии наук. О своей беседе с руководством Украинской Академии наук я немедленно сообщил в Отделение и президенту АН СССР. Меня заверили, что никто не согласится на передачу станции, являющейся традиционным учреждением всесоюзной Академии.

Надо отметить, что Украинская Академия впервые ввела гидробиологию в число «академических наук»: еще в 1939 г. Днепровская биологическая станция была преобразована в Гидробиологический институт. Однако общее положение гидробиологии в системе академических паук продолжало оставаться не вполне удовлетворительным. Она по-прежнему отсутствовала среди проблем, разрабатываемых Отделением, будучи перекрыта «динамикой численности рыб».

Правда, состоявшаяся в декабре 1951 г. конференция по рыбному хозяйству не поддержала мнения Г. В. Никольского о нецелесообразности «существования гидробиологии как самостоятельной науки». Ее участники признали, что проблема продуктивности требует глубокой разработки, как любая общебиологическая проблема. Именно это отрицали Г. В. Никольский и его сторонники. В унисон с ними звучали выступления ряда видных гидробиологов (например, С. В. Карзинкина). Они провозглашали чуть ли не «непознаваемость» сложных биологических взаимоотношений, складывающихся в водоеме, и предлагали поэтому ограничиться изучением лишь «непосредственных требований промысловых организмов, фактический размер добычи которых только и представляет собой биологическую продуктивность водоема». Таким образом, продуктивность отрицалась как объективный всеобщий процесс, подлежащий планомерному изучению.

Эта точка зрения, несмотря на ее показной практицизм, именно на практике научного исследования опровергается на каждом шагу: сами ихтиологи неизменно обращаются к комплексному исследованию, охватывающему все стороны процесса. В этом направлении велись работы и на нашей станции.

Второй набор аспирантов на станцию в некоторых отношениях отличался от первого. К нам по рекомендациям кафедр Московского университета пришли две очень способные девушки — Ольга Карандеева и Клара Захваткина. О. Карандеева, работая на кафедре гидробиологии у С. Н. Скадовского, уже приобрела хорошие навыки в организации экспериментальных работ. К тому же она со школьных лет участвовала в юннатских кружках, работала в уголке Дурова и в Зоопарке, словом, имела вкус к натуралистическим исследованиям. Карандеева взялась за тему по выживанию некоторых моллюсков в условиях недостатка кислорода, справилась с нею хорошо и в срок представила диссертацию, после чего... категорически отказалась остаться нашим сотрудником, считая, что должна работать в Москве (в ее решении, очевидно, сыграла роль и сильная привязанность к семье, живущей в Москве). Через пять лет Карандеева вернулась к нам. За это время она работала в Москве, занимаясь радиобиологией и осморегуляцией. Но вскоре Ольга снова перешла на другую работу. Думаю, что здесь «виновато» то обстоятельство, что в сфере своей специальности (Карандеева продолжала у нас работы по осморегуляции) она не нашла какого-либо цельного направления исследований. Вот грустный пример неудачного становления ученого при наличии у человека отличных способностей, хорошей подготовки, экспериментальной хватки и знания языков. Я чувствовал и нашу вину: мы не сумели ввести в надлежащее русло усилия способного человека.

Одновременно в аспирантуру мы приняли К. Захваткину. Ее рекомендовал Л. А. Зенкевич. Новая аспирантка взялась за изучение личинок двустворчатых моллюсков. Но случалось, что в важный момент развития личинок она могла бросить исследования и умчаться в Москву, уверяя, что в будущем году успеет все доделать; или подолгу не являлась на работу, хотя и не болела. Не закончив исследований, она уехала и, естественно, не была зачислена в число сотрудников. Через некоторое время Захваткина вновь появилась на станции и несколько месяцев работала, не получая зарплаты, потом снова исчезла. Она все же представила для опубликования в «Трудах» станции собранные материалы и... устроилась вирусологом в Медицинский институт. Через пять лет она приехала в Севастополь и, поработав три месяца со старыми материалами, написала вполне удовлетворительную диссертацию. Вскоре отлично защитилась в Киеве. Мы потеряли очень способного человека, который своим поведением решительно не укладывался в рамки трудовой дисциплины.

В эти же годы наш коллектив пополнился группой воспитанников Ленинградского университета. Среди них был Л. Н. Пшенин. Он воевал под Ленинградом и имел ранения, после демобилизации поступил на биолого-почвенный факультет университета. Пшенин специализировался по микробиологии, и нам его рекомендовала профессор А. Р. Родина. Темой для диссертации он избрал азотфиксирующие микроорганизмы в море. Некоторые крупные микробиологи предупреждали Пшенина, что тема рискованная и из нее ничего не получится. Но не часто попадаются такие целеустремленные исследователи, как Лев Николаевич. Он преодолел все трудности и разносторонне изучил вопрос, при этом обнаружив даже ряд новых видов азотфиксирующих микроорганизмов. Правда, временами у него бывали неожиданные отклонения. То он увлекался изобретением способа откачки глубинных вод из моря (и впоследствии даже получил за него авторское свидетельство), то вдруг начал писать огромный литературный обзор всей проблемы азотфиксации и даже выступил с докладом по этому вопросу на Ученом совете станции. Когда же мы его упрекали за то, что он не заканчивает диссертацию и берется за другую работу, Пшенин чистосердечно утверждал, что для диссертации уже все сделал и считает своим долгом написать этот обзор.

Диссертацию он подал с большим опозданием, но его оппоненты — два члена-корреспондента Украинской Академии наук — прислали мне письма, в которых сообщали, что работа заслуживает докторской степени и они готовы это отстаивать в своих отзывах. Однако для этого нужно было перенести защиту в другой институт, имевший право присуждать докторскую степень, и назначить еще одного оппонента. Л. Н. Пшенин отказался от этих почетных осложнений и защищался в Институте микробиологии в Киеве, получив степень кандидата. В дальнейшем Пшенин расширил свои исследования, применив новейшие методы. Много сил и времени положил он и на организацию при станции кабинета масс-спектрометрии.

Одновременно с Л. Н. Пшениным к нам в аспирантуру был принят В. Д. Чухчин. Этого чрезвычайно молчаливого и тихого, преданного науке человека нам рекомендовал В. И. Жадин. На станции Чухчину поручили изучать личинок брюхоногих моллюсков. Но работа эта оказалась ему не по душе. Выполнив сравнительно небольшое количество описаний развития личинок ряда моллюсков и представив к печати статью, он отказался от этой диссертационной темы. К этому моменту серьезно увлекся изучением биологии и функциональной морфологии знаменитого вселенца в Черное море — дальневосточного моллюска рапаны. Конечно, диссертацию он подал со значительным опозданием. Владеющий несколькими языками, отличный зоолог, очень сведущий и разносторонний человек, Чухчин стал участником многих экспедиций и автором ряда хороших работ по бентосу. Он в сущности работал с глубоким научным интересом, но для себя: общие задачи коллектива его сравнительно мало беспокоили, он никогда и ни по какому поводу ничего не спрашивал и ни о чем не высказывался. Не уклоняясь от обязательных научных заданий. Чухчин выполнял их не без нажима. Но уж если он чем-нибудь увлекался, то уходил в дело с головой, хотя и работал втихомолку. Этот несомненно очень полезный и ценный человек окружил сам себя каким-то искусственным средостением пассивного неприсутствия. Он слыл заядлым туристом, много видавшим и знающим. Однако никогда ни о чем не рассказывал и путешествовал зачастую в одиночестве.

Е. В. Павлова (Федорова) — воспитанница Ленинградского университета и ученица профессора Е. Ф. Гурьяновой — получила тему по изучению биологии ветвистоусого планктонного рачка — пенилии, его питания, дыхания, размножения, годичной смены и распределения. Этот рачок играет важную роль в питании пелагических рыб в теплое время года. С морфологической стороны он хорошо описан, но в его биологии оставалось много неизвестного. В частности, он не был охарактеризован с энергетической стороны. В этом направлении серию работ с разными организмами одновременно с Е. В. Павловой начали Т. С. Петипа и Е. П. Делало. Опыта в такого рода исследованиях мы еще не имели, и нашим молодым зоопланктонистам пришлось заново осваивать методику наблюдений. Значение этих работ было велико: от их результатов зависела в конечном итоге общая характеристика круговорота веществ и потока энергии в планктонном сообществе.

Е. В. Павлова повела исследования очень настойчиво. Она преодолела все трудности содержания планктонных рачков в лабораторных условиях, научилась дозировать их питание и определять уровень дыхания и пищевые потребности. Она подготовила четкую и ясную диссертацию и защитилась в срок. Елизавета Викторовна участвовала во многих экспедициях и в комплексных планктонных работах. Благодаря этому она стала хорошим планктонологом, владеющим не только экспериментальными методами, но и навыками обычных количественных и систематических работ. Все, за что она бралась, выполнялось ею организованно и надежно. С течением времени у нее развились и хорошие организаторские задатки. Впоследствии Е. В. Павлова вместе с Т. С. Петипа и другими сотрудниками создали новую перспективную и очень деятельную лабораторию структуры и динамики пелагических сообществ.

Н. Ф. Михайлова в студенческие годы специализировалась по морским водорослям-макрофитам под руководством крупного специалиста А. Д. Зиновой. У нас она решила заняться исследованием фитопланктона и приступила к изучению диатомовых водорослей рода хитоцерос — очень важной составной части планктона. Начинала она работу под руководством Нины Васильевны. В дальнейшем пользовалась консультациями одного из лучших знатоков диатомей, нашего харьковского друга А. И. Прошкиной-Лавренко, часто бывавшей в Севастополе и помогавшей многим нашим сотрудникам.

Михайлова довольно быстро освоилась с систематическим составом фитопланктона и его количественными исследованиями. Постепенно в своей работе она углубилась также в систематику и биологию хетоцеросов. Она умела не без блеска выступать на научном и философском семинарах, иной раз даже располагая не очень значительными данными. Нонна Федоровна порядочно затянула с подачей диссертации, но в конце концов с успехом защитила ее. При этом она успела выполнить и несколько хороших работ по фитопланктону Черного и Средиземного морей. Проработав у нас 11 лет, она вернулась в свой родной Ленинград. Нам было жаль расставаться с ценным специалистом и активным членом коллектива.

М. П. Аронов поступил к нам в аспирантуру по рекомендации профессора Г. Г. Винберга. Он успел повоевать, был ранен, демобилизован и работал несколько лет в редакциях газет в Минске. Ему было уже 30 лет, когда он впервые взялся за научную работу, избрав трудную тему о значении обоняния у рыб в процессе отыскивания пищи. К этому времени у нас еще не было достаточно организованной физиологической лаборатории, и Аронову пришлось прежде всего создавать себе рабочее место, оборудовать дополнительные столы с проточной морской водой для большого числа аквариумов. Все это он выполнил с завидной настойчивостью. Благодаря хорошему знанию языков он довольно скоро овладел всей необходимой литературой и приступил к экспериментам, попутно одолевая методические трудности. Работая очень много, он успевал быть также туристом-краеведом, спелеологом, аквалангистом и подводным фотографом, писать популярные статьи, читать лекции. Своевременно подал он и хорошую диссертацию. Аронов продолжал и дальше развивать свои исследования в наших скромных условиях, но в общем он уже присматривался к более широким возможностям. Вскоре он переехал в Москву и в дальнейшем возглавил во ВНИРО работы ко подводным исследованиям и поведению рыб. Мы потеряли еще одного ценного работника.

Н. Я. Липская, воспитанница Ростовского университета, до поступления к нам работала несколько лет в Беловежской Пуще по биологии бобров. В Севастополе она приступила к изучению питания барабули по полевым материалам и в экспериментальных условиях в разные сезоны и у рыб разных возрастов, включая мальков. Дело это было для нее не совсем новое: в университете она немного работала по питанию рыб, но экспериментальных наблюдений не проводила. Поначалу не обошлось без огорчений, но постепенно все наладилось, и на защиту диссертации в Одессу мы ее отправили со спокойной совестью. Но на защите произошел неожиданный инцидент. Один из оппонентов дал отрицательный отзыв (с которым Липскую предварительно не ознакомили), утверждая, что в работе нет ничего нового, а методически она не годится, так как полихеты, которые шли в пищу барабулям, не определены до вида. На помощь Липской пришли профессор И. И. Пузанов и доцент Д. Ф. Замбриборщ, которые, как оказалось, хорошо ознакомились с ее работой. Они показали, что оппонент несправедлив в своем заключении: диссертация именно содержит новое по существу вопроса (как это и было признано многими после ее опубликования). Все закончилось хорошо, но Липской порядком пришлось поволноваться. В дальнейшем она деятельно изучала питание и рост рыб в Черном и Средиземном морях, а побывав в Красном море и в тропической Атлантике, с успехом занялась и тропическими рыбами. Из нее получился солидный исследователь с широким размахом работ.

Е. Б. Маккавеева, воспитанница Одесского университета, поступила в аспирантуру в Крымский филиал Академии наук, откуда ее командировали на нашу станцию. В университете на кафедре беспозвоночных она изучала биоценоз дуба, т. е. совокупность всех животных, обитающих на этом дереве. У нас она занялась биоценозом цистозиры, т. е. населением, связанным с этой крупной древовидной водорослью, образующей заросли на скалистых грунтах. На цистозире обитает огромное количество разнообразных животных, к ней прикрепляются водоросли как крупные, так и микроскопические и здесь находят пищу многие рыбы и их мальки. В основных чертах этот биоценоз был уже известен, но теперь мы решили провести его количественное исследование и проследить годовую динамику. Трудность заключалась в том, что пробы приходилось собирать вручную: на каменистом грунте нельзя применить обычный дночерпатель, с помощью которого берут образцы грунта вместе с обитающими на нем и в нем животными, к тому же кусты цистозиры иногда достигают в длину более метра. Маккавеева приспособила для этой цели металлический цилиндр, который надевала на куст цистозиры и, подрезав последний у подошвы, вынимала уже в закрытом цилиндре вместе со всем его населением. Она работала и в холодное время года, одевшись в легкий водолазный костюм. Маккавеева сделала отличную диссертацию и стала полноправным сотрудником станции. Впоследствии она аналогичным способом изучила зарослевые биоценозы в Средиземном и Красном морях, установив ряд интересных эколого-географических закономерностей. Исследуя биоценоз в целом, Маккавеева в то же время углублялась в систематику, морфологию и биологию отдельных групп организмов, входящих в его состав.

Елена Борисовна не только изучает природу. Она творчески воспринимает все ее особенности и как художник, и как скульптор, и как поэт. Она активный деятель Общества охраны природы и неизменный участник общественных мероприятий нашего института.

Таким было наше новое пополнение через аспирантуру. Я постарался дать некоторое представление о характере тем, предложенных аспирантам, и рассказать о дальнейшем научном пути каждого из них. В целом результаты работы с молодежью были успешные.

1955—1959 гг.

Обсуждая с Л. А. Зенкевичем отношение к гидробиологии в Академии наук, мы решили подать в Бюро отделения записку с изложением нашего мнения. В ней отразились все наши тогдашние тревоги по поводу дальнейшего развития этой науки. Вот что мы писали:

«Известно, что для нашего времени характерно усиленное развитие пограничных областей знания, находящихся на стыке разных наук.

Гидробиология, изучающая биологические процессы в водоемах, является одной из таких пограничных областей, не только синтезирующей для определенных целей биологические, физикохимические и географические методы и факты, но и создающей на их основе свои методы, направления и задачи исследования. Имея своим истоком как теоретические задачи, так и конкретные запросы практики, гидробиология зародилась и стала быстро развиваться во второй половине XIX в. и в настоящее время достигла широкого развития в США, Англии, ГДР, ФРГ, Италии, Франции, Канаде, Японии, в Скандинавских странах и во многих других государствах. Начиная с 70-х годов XIX в., когда была основана и Севастопольская биологическая станция, на побережьях всех океанов и на пресных водоемах появились сотни научных учреждений, изучающих жизнь водной среды. Океанографические и рыбохозяйственные институты всех стран, а в ряде стран также метеорологическая и гидрографическая службы включают в свои планы обширные биологические исследования.

Широко известны также комплексные работы многочисленных морских экспедиций. В Англии имеется большая организация — Морская биологическая ассоциация, содержащая первоклассную Морскую биологическую станцию в Плимуте и издающая один из лучших биологических журналов. Влиятельный американский журнал „Biological Bulletin“ является по существу органом крупнейшего в мире Морского научного института — в Вудс-Холле. Широко известны „Труды“ Неаполитанской зоологической станции, Парижского и Монакского океанографических институтов и многие другие. Необычайно энергично ведутся морские биологические исследования Японией. Румыния, Болгария и Югославия создали большие морские институты, ведущие не только рыбохозяйственные, но и гидробиологические и океанографические исследования. Международный совет для исследования морей (Копенгаген) издает журнал и многочисленные серии и отчеты, которые на 3/4 посвящены биологии моря. Энергичную деятельность развивает Международная комиссия для исследования Средиземного моря. В ряде экологических журналов, издаваемых по преимуществу в США и в Англии, непрерывно печатаются крупные исследования по гидробиологии.

Международные объединения ФАО, ЮНЕСКО и ИКСУ выдвигают на ближайшие годы вопросы развития морских биологических исследований и проблемы биологической продуктивности.

Можно было бы также указать и на большой подъем гидробиологических исследований на пресных водоемах, что связано с вопросами рыболовства, режима водохранилищ и санитарного состояния рек.

Вопросы качественного состава и количественного развития жизни в водоемах, биологических циклов водных организмов, их соотношения со средой, структуры водных сообществ, колебания продуктивности имеют не только существенное значение для народного хозяйства (для рыбной промышленности, климатологии, флота, здравоохранения), но представляют огромный общебиологический интерес, касаясь закономерностей распределения и развития жизни в водоемах в зависимости от исторических и современных условий и хозяйственной деятельности человека.

За последнее десятилетие были опубликованы большие сводные работы Вудс-Холльского института (Кларк) и Плимутской станции (Харвей), пытающиеся представить в количественных показателях уровень развития жизни в определенных районах Атлантического океана с анализом взаимоотношения отдельных групп организмов и выходом рыбной продукции. Американский планктонолог Райли в ряде работ пытается выявить количественные закономерности продукции планктона и довести их до математического выражения. Наблюдаемые в Северном море за последние 30 лет колебания биологической продуктивности и урожая рыб работами Плимутской станции поставлены в связь с крупными гидрологическими процессами в северной Атлантике, а через них с количеством биогенных веществ и планктона.

Ряд исследователей (Нильсон и др.) делает многообещающие попытки выразить в количественных показателях сумму жизни в океанах, ее географическое распределение, распределение по основным группам населения моря, их взаимосвязь и найти количественное выражение годовой продукции суммарной и для отдельных групп. Делаются подобные попытки и у нас В СССР. В многотомной серии перспектив белковой химии (Нью-Йорк) появляется большая статья Бельфорда и Вильбера „Море как потенциальный источник белковой пищи“, ставящая вопрос об использовании человеком не только рыбных ресурсов, но и всех других растительных и животных сырьевых ресурсов, составляющих массу неизмеримо большую, чем рыбы и киты, являющиеся лишь в ограниченном смысле конечными звеньями пищевых рядов. Недавно появившаяся английская работа Кешинга дает блестящий пример значения комплексного гидробиологического исследования для вопросов промысловой ихтиологии. Широко известно значение знания количественного развития и распределения планктона для вопросов рыборазведки.

На наших морях имеются также примеры крупных гидробиологических исследований, а в некоторых случаях были сделаны и предварительные попытки обобщений. Большие работы комплексного характера проводятся на Азовском море, в связи с изменением его режима, а также на Черном море. Общеизвестны крупнейшие советские экспедиционные исследования в дальневосточных морях. Обширные комплексные работы начаты в 1955 г. в антарктических водах, а в ближайшие годы советские исследовательские корабли выйдут в широкие просторы Мирового океана.

Однако общее положение гидробиологии в системе Академии наук СССР нужно признать совершенно ненормальным. Если в Институте океанологии (т. е. по Отделению геолого-географических наук) мы видим большую морскую биологию, то по Отделению биологических наук мы могли отметить такое странное явление, как исключение из плана ОБН гидробиологической проблемы („продуктивность водоемов“).

Нельзя не обратить внимание на то, что при наличии крупного коллектива гидробиологов в ОБН (Отдел гидробиологии ЗИН, станция „Борок“, Севастопольская биологическая станция и Мурманская биологическая станция) и при несомненном наличии больших теоретических и практических проблем гидробиологии в плане ОБН гидробиология представлена лишь в замаскированном виде (как „условия существования“ в проблеме динамики численности рыб). Такая установка была бы допустима и понятна в Институте рыбного хозяйства. Однако сейчас приходится считаться с фактом, что Ихтиологическая комиссия, в задачи которой входит планирование исследований в области ихтиологии и гидробиологии, не только не уделила в свое время должного внимания развитию гидробиологии, но, как известно, имели место выступления отдельных лиц против развития гидробиологии как самостоятельной науки и против проблемы продуктивности морей.

Этот печальный период принес определенный вред развитию исследований и резко отразился на положении гидробиологии в системе ВНИРО, в вузах и в Академии наук. Разве не является показателем то, что в Украинской Академии наук существуют два гидробиологических института (в Киеве и в Днепропетровске), а в АН СССР — ни одного. Пришло время позаботиться о восстановлении нормального положения гидробиологии в соответствии с ее общебиологическим значением и практическими задачами.

Подготовка кадров в области гидробиологии за последние годы резко сократилась. По морскому фитопланктону во всей стране имеются только три крупных специалиста и все уже преклонного возраста, по фитобентосу — один, тогда как в Японии имеются специальный альгологический институт и морская альгологическая станция. По отношению к гидробиологии в течение последних лет создался какой-то дискриминационный режим, в результате чего многие студенты в университетах не решались посвящать себя этой специальности, хотя и были ею заинтересованы.

Необходимо принять меры к тому, чтобы разработка проблем гидробиологии в планах ОБН соответствовала целям Академии наук СССР как высшего научного учреждения, развивающего основные научные направления, притом не только на уровне зарубежной науки, но по возможности и превосходя ее. Едва ли будет правильным пытаться достигнуть этого путем подмены отраслевых институтов, исчерпывая в основном плане ОБН Академии наук, частной, хотя и важной, прикладной проблемой, и наряду с этим затушевывая основные линии развития большой области исследования. Неправильно думать, что задачи гидробиологии достаточно обеспечены в добавочных к теме „Динамика численности рыб“ словах „в связи с условиями их существования“. Это так же неверно, как исчерпать проблемы ботаники проблемой питания травоядных животных.

Общепризнанно, что центральным вопросом современной гидробиологии является проблема биологической продуктивности водоемов. Эта проблема исчезла за последние годы из плана ОБН под влиянием утверждений некоторых руководящих ихтиологов, что якобы она не является целенаправленной и вообще не существует как биологическая проблема, так как реальное значение имеет только изучение кормовой базы рыб. Проблема продуктивности есть по существу своему проблема количественного развития жизни, уровень которого зависит от внешних условий, видового состава населения и взаимоотношений организмов. Повышение количественного и качественного развития жизни и наиболее полного использования организмами солнечной энергии есть результат эволюционного развития сообщества и взаимной приспособленности его частей к сосуществованию на наиболее высоком уровне, достигаемом морфофизиологическим разнообразием организмов. Таким образом, проблема количественного развития организмов есть широкая общебиологическая проблема.

Разработка этой проблемы осуществляется не только описательными и статистическими исследованиями, но и тесно связана с глубоким изучением динамики жизненных процессов в водоемах, биологических циклов и экологической физиологии организмов, что требует регулярных экспедиций, систематических стационарных наблюдений, обширных лабораторных экспериментов. Видя широкое развитие подобных исследований в зарубежной науке и располагая учреждениями и основными кадрами для соответствующей постановки таковых в системе Академии наук, где они наиболее уместны, ОБН имеет полную возможность восстановить эту область науки в своих планах и обеспечить ее достойное развитие в текущей пятилетке.

В связи со всем высказанным мы считаем необходимым включить в тематический план Отделения биологических наук раздел:

„Изучение биологических процессов, совершающихся в водоемах, на широкой комплексной основе в целях установления основных показателей и закономерностей биологической продуктивности и роли в этих процессах отдельных групп населения и массовых форм“.»

Эта записка обсуждалась довольно оживленно на расширенном заседании Бюро Отделения под председательством академика В. А. Энгельгардта, который к этому времени сменил А. И. Опарина на посту академика-секретаря. Противники нашей точки зрения по существу не возражали, и Бюро одобрило записку. Однако после этого заседания фактически мало что изменилось. Гидробиология по-прежнему находилась среди «смежных наук» и не имела самостоятельного места в официальных планах.

И все же вопреки всем официальным тенденциям продолжали стихийно широко развиваться биологические исследования на морях. Это отлично чувствовалось и на Черном море, в изучении природы которого все больше внимания уделялось проблеме биологической продуктивности в ее комплексном понимании.

Нельзя было не заметить, что вообще в течение последних лет чрезвычайно усилилось внимание к всестороннему изучению Черного моря, что в равной степени было связано как с теоретическими задачами океанологии, в частности морской гидробиологии, так и с конкретными запросами рыбной промышленности. Широкое развитие морских исследований наблюдалось и в других черноморских государствах — Румынии, Болгарии и Турции. За последнее время весьма существенно изменились уровень изучения природы Черного моря и характер использования его ресурсов. Появление множества новых научных учреждений на Черном море было связано не только с известными внешними удобствами работы в этом районе, но и с наличием большого количества разнообразных нерешенных задач.

В дореволюционное время на Черном море Россия имела лишь одно научное учреждение — Севастопольскую биологическую станцию, отчасти таковым являлась Гидрометобсерватория Черноморского флота. Карадагская биологическая станция начала заниматься морскими исследованиями лишь в 30-х годах. За годы Советской власти возникли Новороссийская биологическая станция, Азово-Черноморский институт рыбного хозяйства и океанографии (Керчь) с отделениями в Батуми и в Одессе, Одесская биологическая станция, Отделение Морского гидрофизического института (Кацивели), Станция геологии моря (Геленджик), Обсерватория гидрометслужбы (Севастополь). Не касаясь специальных интересов отдельных ведомств, можно сказать, что в исследованиях на Черном море обозначались три главных направления: проблема гидрологической структуры и общего водообмена; проблема биологической продуктивности и ее колебаний; промысловые ресурсы открытых вод моря.

Уже стало общепризнанным, что между глубинными и поверхностными слоями Черного моря происходит активный водообмен помимо процесса диффузии, что количественное развитие планктона и бентоса здесь выше, чем в Средиземном море, хотя и ниже, чем в Каспийском, и что запасы пелагических промысловых рыб довольно значительны и пока еще не полностью используются. Вместе с тем выявились значительные колебания по годам общей продуктивности и воспроизводства рыбных запасов в Черном море. Стала ясной необходимость многолетних систематических комплексных исследований колебаний продуктивности моря и численности рыб. В этом направлении систематические работы развернул Институт рыбного хозяйства.

Процессы биологической продуктивности моря находятся в зависимости от закономерностей внутреннебиологического характера, определяющих специфические особенности продукционного «поведения» каждого вида, а также от взаимоотношений хищников и жертв, от периодических изменений глобального характера и, наконец, от колебаний гидрометеорологических условий локального масштаба. Под влиянием совокупности этих факторов происходят значительные колебания по годам и периодам в развитии планктона, выживании молоди рыб и других животных, количестве рыб, мигрирующих через Босфор. Понимание и предвидение этих явлений возможны лишь на широкой биологической и океанографической основе.

Экспедиционное судно «Академик А. Ковалевский»

Характер вопросов, возникших перед гидробиологией на Черном море, требовал для их решения охватить исследованиями не только всю акваторию моря, но и соседние моря средиземноморского типа. Очень важно было также знать, какие биологические явления происходят у западных берегов и в южной части Черного моря, каковы размеры миграций рыб через Босфор и как протекает внечерноморский период их жизни. Изучение режима биогенных веществ, продуктивности планктона и ее колебаний требовало проникновения в сложные процессы динамики всей водной толщи Черного моря и его водообмена (через проливы) с соседними морями, влияющего на соленость моря.

Но прежде всего мы были заинтересованы в контакте с морскими учреждениями черноморских государств, в научном содружестве с зарубежными исследователями моря.

В начале 50-х годов очень энергично развивались наши отношения с учеными Болгарии и Румынии. По приглашению Румынской Академии наук я дважды посетил Румынию. В первой поездке моим спутником был А. В. Кротов (заместитель директора АЗЧЕРНИРО), во второй — Ю. Г. Алеев. Вместе с членом-корреспондентом АН СССР А. Н. Световидовым я был гостем Болгарской Академии наук. Несколько раз мы с большой группой сотрудников заходили на корабле «Академик А. Ковалевский» в порты этих стран, посещали многие научные учреждения.

Еще в 20-х годах я переписывался с корифеем румынской ихтиологии основателем Биоокеанографического института в Констанце и знаменитого Музея естественной истории в Бухаресте, исследователем Дуная академиком Грегором Антипой. При посещении Румынии с удивлением обнаружил, что мои письма тридцатилетней давности бережно хранятся в его институте, а одно из них, заключенное в рамку, к моему приезду было торжественно выставлено в его библиотеке. В нем я писал о важности будущего научного содружества советских и румынских ученых в изучении Черного моря.

Велико научное наследство другого крупного деятеля румынской науки — профессора зоологии Ясского университета Иона Борча, основателя биологической станции в Мамае (к северу от Констанцы). Его ближайшие ученики Михай Бэческу и Сердж Кэрауш являются выдающимися гидробиологами и исследователями фауны Черного моря. Главным организатором наших приемов и поездок в Румынии был ученик и преемник Г. Антипы член-корреспондент Румынской Академии наук Ф. Я. Бушница, большой знаток Дуная и его рыболовства. В Болгарии мы постоянно чувствовали дружескую заботу профессора А. К. Волканова, директора станции в Варне.

Президент Румынской Академии наук ботаник Траян Сэвулеску пригласил меня выступить на расширенном заседании Президиума Академии наук. Я должен был рассказать об очередных задачах исследования Черного моря и внести предложение о какой-нибудь важной комплексной теме, в разработке которой в дальнейшем приняли бы участие румынские ученые. На заседании я неожиданно встретился с бывшим сослуживцем, ректором Ростовского университета С. Е. Белозеровым, который находился в длительной командировке, связанной с вопросами высшего образования. Здесь же я познакомился с профессором-физиологом Е. Пора, проводившим очень интересные исследования по экологической физиологии черноморских животных.

В докладе я выдвинул предложение о всестороннем изучении влияния вод Дуная на геологию, гидрологию и биологию Черного моря. Предложение это встретило горячую поддержку (в его практическом осуществлении оказались заинтересованы представители многих специальностей) и было рекомендовано Президиумом румынским ученым. Впрочем, я еще раньше писал об этом в ответ на запрос Академии наук СССР о желательной тематике для совместных исследований ученых СССР, Румынии и Болгарии.

Президиум Академии наук Румынии решил основательно познакомить нас с Дунаем. Для этой цели выделили отлично оборудованный с хорошими каютами катер, принадлежащий Министерству рыбного хозяйства и носящий имя Г. Антипы. Под руководством Ф. Я. Бушницы мы объездили всю дельту Дуная, посетили многие порты, промыслы, научные и рыбоводные станции, заповедные участки и разработки зарослей камыша.

Большой интерес представила станция по разведению осетровых рыб. Здесь в неглубоких прудах выращивали мальков и, когда они достигали 15 см, выпускали их в реку. Любопытных результатов добились сотрудники станции в изучении биологии камыша. Оказалось, что камыш имеет несколько экологических рас, отличающихся восприимчивостью к разным условиям, разной скоростью роста и размерами. В дельте на камышовом сырье уже работала большая фабрика. Энтузиастом этого дела был зоолог-гидробиолог Л. Рудеску.

Во время нашего путешествия по дельте Дуная кончался паводок. Мы наблюдали, как с повышением уровня воды, перекрывшей сплетения корневищ камыша и других растений, происходило выжимание прошлогодней темно-бурой гумусной воды, застоявшейся под плавучими пластами корневищ. Эта темная вода уходила в море и отчетливо виднелась на значительном расстоянии. Так каждый год под плавнями меняется водная толща. Последнее очень важно для роста растений: под ними возобновляется свежая вода с запасом минеральных веществ.

Наше внимание привлекли посадки в дельте канадского тополя. Оказывается, он превосходно и быстро растет на болотах. Познакомились мы и с «плавневыми» свиньями. Их выгоняют на волю в плавни ранней весной, а поздней осенью они возвращаются домой с приплодом. Своеобразен и внешний вид этих животных: на высоких ногах, с очень длинным рылом, они имеют короткое округлое туловище, покрытое розоватой курчавой, как у овцы, шерстью. В дельте встречается очень много птиц — цапель, уток, гусей и лебедей, караваек, разных камышниц и болотных курочек.

Часть дельты объявлена заповедником. Министр рыбного хозяйства обратил наше внимание на пеликанов, которые, по его мнению, наносят людям слишком большой ущерб. Эти птицы устраивают на озерах самые настоящие облавы на рыб. Наступая плотным полукругом, они с шумом и хлопаньем гонят рыбу к берегу и там легко вылавливают ее своими громадными зобастыми клювами. Проехав на лодке по системе протоков, мы попали в одно такое озеро, на песчаных берегах которого грелись на солнце несколько сотен пеликанов. При нашем приближении они лениво поднялись в воздух и начали кружить над озером.

Мы добрались до больших приморских озер Разелм и Синое. Они соединены с морем протоками, через которые в озера заходят в большом количестве кефали и сельди. Здесь их и промышляют. Наше внимание привлек способ укрепления песчаных пересыпей посадками специально подобранных кустарников и трав с мощными корневищами.

На одном из островов мы посетили большое село липован (так себя называют местные жители). Это русские и украинские сектанты, ушедшие из России в давние времена. Они отлично сохранили родной язык, хотя все говорят и по-румынски. Некоторые из них, получив образование, занимают руководящие должности. Но большинство живет старым укладом, занимаясь в основном рыболовством и приусадебным хозяйством, ревниво оберегая старые обычаи и... древние иконы.

По возвращении в Бухарест мы поделились с работниками Президиума Академии наук своими впечатлениями от поездки. В Доме ученых в нашу честь был дан концерт, после которого состоялся многолюдный банкет. Во время банкета министр рыбного хозяйства обратился к нам с вопросом: «Не посоветуете ли, как быть с селедкой? Мы ее вылавливаем много, но румыны ее не любят и не покупают». Я ответил: «Охотно посоветую, если вы не упрекнете меня во вмешательстве во внутренние дела... Нужно продавать селедку не по 24 леи, а по 10, и тогда вы увидите, что румыны любят селедку». Я был награжден громом аплодисментов, смущенным выражением благодарности со стороны министра и одобрительным замечанием президента Академии наук о том, что действительно рыба непомерно дорога, несмотря на ее изобилие.

Меня пригласили прочитать в местном университете лекцию об изучении Черного моря и задачах морской гидробиологии. Послушать ее пришли многие студенты и преподаватели — самая большая университетская аудитория была полна. Я говорил по-русски, а Ф. Я. Бушница переводил на румынский. После лекции меня окружила большая толпа студентов. Они говорили: «Слушая вас, мы убедились, что понимаем по-русски. Обычно наши преподаватели говорят не очень внятно, а вы старались говорить отчетливо, и мы почти все понимали без перевода». Было очень приятно, что молодежь владеет русским языком и ценит это как достижение. Нам показали в университете биологические кафедры и познакомили с их работами на пресных водоемах и на море.

Во время неоднократных заходов нашего экспедиционного судна «Академик А. Ковалевский» в Констанцу советские гидробиологи и ихтиологи часто встречались со своими румынскими коллегами в Институте рыбного хозяйства и на Биологической станции в Мамае. Чувствовалось, что все они прошли хорошую зоологическую школу. О высоком уровне их подготовки свидетельствовало и отличное качество промыслово-ихтиологических, гидробиологических и эколого-физиологических исследований. Нельзя было не отметить, что в небольшой стране — Румынии — ведется очень основательная работа по изучению фауны Черного моря. Пожалуй, даже некоторые проблемы румыны в отличие от нас разрабатывают более энергично. Правда, деятельность наших учреждений, занимающихся изучением Черного моря, носит более компактный характер, ее основной уклон — это проблемы биологической продуктивности. Но последнее нисколько не противоречит выводу, сделанному в результате поездки в Румынию: содружество наших стран в изучении жизни моря может быть весьма плодотворным.

Не менее интересными и полезными явились наши посещения Болгарии. Мы побывали на Биологической станции в Варне, известной своими отличными исследованиями на Черном море. При станции действует хороший аквариум. Станцией руководит профессор А. К. Волканов, компетентный и разносторонний зоолог. В составе коллектива станции имеется большая группа молодых специалистов, отлично разбирающихся во многих вопросах, связанных с изучением природы Черного моря.

Находясь в Болгарии, я и А. Н. Световидов имели удовольствие еще раз встретиться с румынскими специалистами по Черному морю. Дело в том, что болгарские коллеги решили пригласить их для участия в совместном совещании, посвященном задачам и программе дальнейших черноморских работ. Приглашение было принято, и в Софию без промедления прибыли Ф. Я. Бушница, М. К. Бэческу и С. И. Кэрауш. В течение нескольких дней мы имели возможность основательно потолковать об общих интересах в изучении Черного моря. В наших встречах участвовал сотрудник болгарского Зоологического института, один из крупнейших знатоков ихтиофауны Черного моря, профессор Пенчо Дренски. О результатах совещания мы доложили президенту Болгарской Академии наук известному философу Тодору Павлову и директору Зоологического института академику Бурешу.

Болгарская Академия наук вообще очень тепло встречала советских ученых. Однажды, когда мы прибыли в Варну на нашем корабле, научному составу экспедиции предложили совершить поездку по Болгарии и предоставили для этой цели отличный автобус. Во время поездки мы посетили ряд научных учреждений, побывали в исторических местах, любовались природой этой чудесной страны.

Мы не раз заходили в Бургас — центр болгарского рыболовства, осматривали старинные своеобразные городки — Несебыр и Созополь. Знаменитый песчаный пляж в Варне не единственный в Болгарии. Около Несебыра и Созополя также имеются отличные пляжи, есть там и песчаные дюны, по которым как в заправских пустынях можно покататься на верблюдах. Но наибольшее впечатление произвела ка нас р. Ропотамо, протекающая к югу от Бургаса. Мы не раз бросали якорь у ее устья и совершали поездки по реке на катере пограничников. По ее левому берегу расположены густые заросли, за которыми тянулись песчаные дюны, по правому — скалы, лесистые горные склоны и сырые низины. Растительность берегов Ропотамо необычайно богата, могуча и разнообразна. На небольшом пространстве можно наблюдать несколько самостоятельных растительных ландшафтов в первозданной их красоте. В один из таких заходов в устье Ропотамо на дружескую встречу с нами прибыла большая делегация бургасских работников рыбной промышленности.

В свою очередь мы тепло и радушно принимали румынских и болгарских ученых в Советском Союзе — в Керчи, Севастополе, Одессе и Москве. Многие из сотрудников нашей станции поддерживали с ними постоянные научные контакты.

В 1958 г. начались наши научные плавания по Средиземному морю. Вопрос о них предварительно обсуждался в Москве на совместном заседании Океанографической и Ихтиологической комиссий. Я был поражен единодушной поддержкой наших проектов работы на Средиземном море. Наше предложение было одобрено и в Президиуме Академии наук, и в Морском флоте, и в правительственных органах. Но встречались и скептики: кое-кто ворчал, что хватает дел и на Черном море и незачем затевать столь экзотические предприятия. На протяжении добрых десяти лет мы слышали на сессиях Ихтиологической комиссии: «Что ищет он в стране далекой, что кинул он в краю родном?»

Но прежде чем начать экспедиционные работы в Средиземном море, мне пришлось совершить поездку в Стамбул. Здесь я участвовал в работе XV ассамблеи Международной комиссии для исследования Средиземного моря и IV сессии Генерального совета по рыболовству в Средиземном море. До этого времени представители СССР в эти организации не входили. Моими товарищами по поездке стали ихтиологи — сотрудники Института рыбного хозяйства и океанографии Т. Ф. Дементьева и А. В. Кротов.

Международная комиссия для исследования Средиземного моря — довольно старая организация. Она была создана в 1915 г. по инициативе известного океанографа монакского принца Альберта, а также ряда французских, итальянских и испанских ученых. Фактически же она начала действовать в 1919 г. С тех пор комиссия провела 14 сессий (ассамблей) и издала 13 томов своих «Трудов». Сессии устраивались в разных странах. Членами комиссии являются представители Франции, Италии, Испании, Греции, Югославии, Турции, Туниса, Монако, Египта, Израиля, Марокко, Румынии (последние два государства приняты на XV Ассамблее).

По характеру своей деятельности комиссия представляет международное научное общество. На ее сессиях слушаются научные доклады, в том числе обзоры результатов исследований, выполненных за отчетный период в рабочих группах (физики и химии моря, планктона, бентоса, нектона, микробиологии моря, лагун и геологии моря). В качестве рабочего языка комиссии принят французский. При комиссии состоит объединение биологических станций Средиземного моря, издающее информационный бюллетень с краткими рефератами текущих работ станций.

На XV ассамблею было представлено свыше 60 докладов по всем разделам исследования Средиземного, Мраморного и Черного морей. В ее работе приняло участие более 100 делегатов. Наиболее многочисленной оказалась турецкая делегация (около 30 человек). От Франции, Италии и Испании прибыло примерно по 15 участников, другие государства имели меньшее число представителей. В качестве наблюдателей на ассамблее присутствовали представитель Болгарии профессор Паспалев и трое советских ученых.

Ассамблея открылась 11 сентября в новом здании Стамбульского университета, 5—6 этажные корпуса которого заняли целый квартал. Амфитеатр большой аудитории биологического факультета заполнили члены официальных делегаций и многочисленные гости — по преимуществу преподаватели и студенты университета, сотрудники научных институтов, представители промышленности и прессы. Заседание открыл представитель турецкого правительства.

С речью о задачах ассамблеи выступил президент комиссии итальянский дипломат и общественный деятель У. Соли. Он тепло приветствовал вступление в состав комиссии новых членов — Румынской Народной Республики и Марокко, а также присутствие в качестве наблюдателей представителей СССР и Болгарии, выразив надежду, что эти государства в дальнейшем также станут членами комиссии. С приветствиями и небольшими декларациями выступили представители нескольких делегаций.

Затем участников ассамблеи пригласили на завтрак в старое здание университета. Здесь члены делегации смогли уже наладить личные контакты. Мы познакомились с рядом молодых сотрудников турецкого Института гидробиологии и Центра рыболовных исследований. Они тотчас же начали обсуждать с нами вопросы биологии черноморских промысловых рыб, гидрологии и гидробиологии Черного моря. Оказалось, что в Турции знают о многих работах Севастопольской биологической станции и Института рыбного хозяйства. В частности, недавно турецкие гидробиологи получили 28-й том «Трудов ВНИРО», посвященный черноморским промысловым рыбам, знакомы они и с нашей теорией общего водообмена в Черном море. К слову сказать, директор Центра рыболовных исследований гидролог Пекташ был не согласен с точкой зрения советских ученых и готовился выступить с докладом, в котором утверждал отсутствие водообмена поверхностных и глубинных слоев в Черном море. Некоторые данные из наших работ привлекли внимание весьма разностороннего молодого турецкого исследователя Музафера Демира, автора ряда работ по планктону, бентосу и ихтиологии. Мы обсуждали их при нашей встрече.

На завтраке мы встретились с известным немецким ихтиологом К. Коссвигом, вот уже в течение 18 лет являющимся профессором Стамбульского университета. Фактически он был основоположником названных выше турецких институтов, а большинство их сотрудников являлись его учениками. К. Коссвигу и другому немецкому ученому В. Нюманну, также длительное время работающему в Турции, принадлежит ряд очень важных работ по биологии промысловых рыб турецких вод.

Коссвиг держался с нами несколько напряженно и официально. Чувствовалось, что новое знакомство его беспокоит, и он быстро переключился на разговоры с другими делегатами. Напротив, Нюманн был очень приветлив. В беседе со мной он не без смущения заявил: «Я очень рад, что вы восстановили Севастопольскую станцию. Я знаком с ее работами и знаю ее здание, правда, уже в разрушенном виде. Я был солдатом во время войны и участвовал в осаде Севастополя».

На ассамблее я впервые встретился с Ж. М. Пересом, директором Марсельской морской станции, чрезвычайно энергичным организатором разнообразных гидробиологических исследований, крупнейшим средиземноморским специалистом по бентосу. Можно сказать, что мы взаимно стремились к знакомству: наши станции очень близки по общему направлению исследований. В дальнейшем нам пришлось иметь много общих дел и ряд встреч в Москве и Севастополе. Очень приятным оказалось также знакомство с директором французского Института рыбного хозяйства Ж. Фюрнестеном, который уделял очень много внимания членам нашей делегации.

Теплой и радостной была наша встреча с выдающимся итальянским зоологом профессором Падуанского университета Умберто Д’Анкона. Его можно считать одним из лучших знатоков советских черноморских исследований: с момента основания Средиземноморской комиссии он публиковал очень полные и дельные обзоры наших работ на Черном море. Огромное внимание проявил к нам генеральный секретарь комиссии профессор Парижского университета и директор биологических станций в Баньюльсе и Вилла-Франке Ж. Пети. Навсегда останутся в нашей памяти беседы и встречи с этим деятельным сторонником сближения Франции и СССР. Познакомились мы и с директором Стамбульского института гидробиологии профессором Эрмином. Мы условились о будущих встречах. Как ни странно, но он должен был предварительно согласовать вопрос о них с полицией.

До недавнего времени мы очень мало знали о последних черноморских исследованиях турецких ученых (безусловно меньше, чем они о наших). Между тем ряд важнейших вопросов биологии мигрирующих черноморских рыб затрагивают ту часть их жизни, которую они проводят у южных берегов Черного моря, в Босфоре, Мраморном и Эгейском морях. Лишь весной 1954 г., во время нашего посещения Болгарии, мы узнали о черноморских работах ряда турецких научных институтов. Поэтому знакомство с ними представляло для нас большой интерес. Забегая вперед, скажу, что турецкие специалисты отнеслись к нам доброжелательно, мы получили полный комплект их научных изданий за последние годы.

Советские делегаты сообщили генеральному секретарю комиссии, что готовы выступить с докладами, хотя и предварительно не заявленными. Профессор Ж. Пети тотчас согласовал этот вопрос с президентом комиссии У. Соли и на другой день сверх объявленной программы сессии было назначено специальное общее собрание для слушания наших докладов. Надо отдать должное замечательной оперативности сотрудников советского консульства, изготовивших в течение ночи 200 экземпляров наших докладов: мы смогли раздать их всем участникам.

День нашего выступления начался с заседаний секций. Особенно многочисленными на проходящей ассамблее оказались секции планктона и нектона (ихтиологии).

На секции планктона профессор Бернар зачитал обширный обзорный доклад председателя секции Г. С. Трегубова (заместителя директора Биологической станции в Вилла-Франке) об исследованиях планктона Средиземного моря за последние три года, а также свой доклад. Бернар призвал обратить серьезное внимание на изучение мельчайших жгутиковых, которые в огромных количествах населяют неосвещенные глубинные слои. Там жгутиконосцы, очевидно, усваивают растворенные органические вещества, служа в свою очередь пищей для планктонных животных. Таким образом, в пищевых цепях пелагиали создается очень важное промежуточное звено, до сих пор неучитываемое. Для нас доклад Бернара представил особенно большой интерес: исходя из тех же, что и он, предпосылок, мы уже поставили у себя вопрос об изучении этой группы фитопланктона.

В секции нектона председательствовал директор Биологической станции в Алжире профессор Дьюцейд. Он сделал обзорное сообщение по ихтиологии и продемонстрировал макет цветного атласа рыб Алжирского сектора Средиземного моря. Были заслушаны также доклады по биологии тунцов, кефалей, мерланга, сардины.

В середине дня состоялось общее собрание. Председательствовал У. Д’Анкона. Он объявил о выступлениях В. А. Водяницкого («Новейшие результаты изучения Черного моря, его жизни и промысловых ресурсов») и А. В. Кротова («Результаты советских исследований биологии промысловых рыб Черного моря»), В заключение своего доклада я заявил о предполагаемой серии экспедиционных работ в Средиземное море (имелись в виду главным образом сравнительные исследования количественного развития жизни и биологической продуктивности в разных морях Средиземноморского бассейна).

Наши доклады встретили такой горячий прием, какого мы и не ожидали. Особенно высоко оценили их итальянцы и французы. У. Соли предложил при вступлении СССР в состав комиссии образовать специальную подкомиссию по Черному морю.

Ж. Пети призвал присутствующих на сессии ученых к изучению русского языка, на котором публикуются важные исследования. Он сказал, что многие французские ученые уже сейчас учат русский язык. У. Д.’Анкона в заключительном слове выразил надежду, что Советский Союз вступит в число членов комиссии. Он отметил, что работы советских гидробиологов представляют большой интерес для исследователей Средиземного моря: советские ученые достигли уже определенных успехов в ряде вопросов, которые их зарубежные коллеги, работающие на Средиземном море, только начинают разрабатывать.

Реконструированный ход изменения солености Черного моря после прорыва Босфора (по В. А. Водяницкому) А — глубинные воды, В — поверхностные воды

На следующий день состоялся доклад турецкого гидролога Пекташа, изучавшего водообмен через Босфор. Я не имел возможности предварительно познакомиться подробно с его докладом (тезисы были очень краткие). Но он поразил меня своими парадоксальными выводами. Пекташ утверждал, что средиземноморская вода вовсе не поступает в Черное море, так как глубинное босфорское течение при выходе в Черное море наталкивается на возвышение дна (порог) и поворачивает обратно, вливаясь в поверхностное течение из Черного моря. Докладчик поддержал аналогичные выводы Эллиота и Илгаца (данные работ этих ученых были нам известны из американского географического журнала; полностью они были напечатаны в «Трудах Стамбульского университета»). Результаты классических исследований Босфора С. О. Макарова, впервые рассчитавшего количество черноморской воды, уходящей с поверхностным босфорским течением, и количество мраморноморской воды, вливающейся в Черное море, Пекташ объявил ошибочными, основанными, по его словам, на недостаточном числе наблюдений.

Сразу после доклада председатель заседания обратился ко мне с просьбой высказаться по данному вопросу. Сделать это было нетрудно, тем более что на заседании присутствовал переводчик — молодой человек, в совершенстве владеющий пятью языками и молниеносно переводящий с любого на любой из них каждое выступление. Его называли графом Толстым. Он действительно оказался внучатым племянником Льва Николаевича.

Я сказал, что если докладчик признает уход значительного количества поверхностной черноморской воды через Босфор, то неизбежно нужно признать и приток соответствующего количества более соленой воды к глубинам Черного моря. Если бы этого не происходило, то за те 60 лет, в течение которых ведутся регулярные гидрологические наблюдения на Черном море, произошло бы опреснение поверхностных слоев моря примерно на две промилле, чего в действительности нет. Поэтому задача исследователей детально изучить гидрологические процессы в Босфоре и прибосфорском районе Черного моря, что мы и выполним в ближайшие годы. Думаю, что при этом будет обнаружено присутствие соленых вод за пределами порога и, по всей вероятности, подтверждено, что соленая струя распространяется от устья Босфора на северо-восток, о чем свидетельствует распределение донных животных.

Пекташ учтиво выслушал меня, но не сказал ни слова.

В последующие годы мы действительно провели многочисленные комплексные съемки прибосфорского района и доказали постоянное наличие за пределами порога струи мраморноморской воды. Ее мощность колебалась в зависимости от соотношения уровней Черного и Мраморного морей, силы и направления ветра. Энтузиастом этих исследований была А. К. Богданова.

В тот же день участников сессии пригласили в Институт гидробиологии, состоящий в ведении университета. Он находился на берегу Босфора в 12 км от Стамбула. Весь северный берег Босфора представляет собой сплошную улицу-набережную, тянущуюся почти до самого Черного моря. Институт занимает отличный двухэтажный особняк, окруженный небольшим садом. Его лаборатории хорошо обставлены и имеют необходимую аппаратуру. Число научных сотрудников не превышает 20 человек, это преимущественно молодежь. Некоторые из них с целью специализации стажировались в иностранных морских институтах. Библиотека не очень большая, но неплохо подобрана. Институт обменивается изданиями почти с 200 иностранными учреждениями. В «Трудах» института опубликованы работы по биологии пеламиды, ставриды, скумбрии, барабули, по гидробиологии и океанографии. До 1956 г. «Труды» печатались на английском и немецком языках, в последнее время — только на турецком. На турецком языке изданы отдельными книгами и большие работы по бентосу и фауне рыб местных вод. Мы договорились с директором института профессором Эрмином, что по окончании сессии еще раз посетим это учреждение для более подробного обсуждения ряда взаимно интересующих вопросов.

В последующие дни продолжалась работа секций. Было представлено много докладов по физике и гидрологии моря. По гидрохимии же сообщений оказалось очень немного. Они касались режима биогенных веществ и были представлены в основном турецкими и югославскими учеными. Так же мало было докладов по микробиологии моря. Зато большое количество докладов экологического и биоценологического характера представили по группе бентоса. В группе лагун профессор У. Д’Анкона сделал большой доклад о кефалевом лагунном хозяйстве. Профессор Ж. Пети выступил с теоретическим докладом о классификации солоноватых вод. Большой отклик вызвал зачитанный на соединенном заседании групп доклад профессоров Ж. Фюрнестена (Париж) и Ж. М. Переса (Марсель) о последних погружениях на батискафе и некоторых его усовершенствованиях. Д’Анкона и профессор Пикотти доложили о результатах комплексной экспедиции (1955) в Адриатическом море. Ряд интересных докладов по разнообразной тематике представили югославские ученые.

В один из последующих дней мы посетили недавно организованный турецкий Институт рыболовных исследований. Он находится в Стамбуле и занимает обширное помещение в здании холодильника на берегу Босфора. Рядом с ним, у набережной, стоит отличное исследовательское судно «Арар» («Исследователь») водоизмещением примерно в 300 т. Институт ведет научные работы очень широким фронтом — от гидрологии, гидрохимии, гидробиологии и промысловой ихтиологии до технологии рыбных продуктов, техники и экономики рыболовства. При нем функционируют две станции: на Черном (в Трапезунде) и Эгейском морях. «Труды» института выходят с 1954 г. в виде отдельных брошюр. При содействии института издается хороший популярный журнал «Рыбы и рыбная промышленность», последний номер которого, посвященный происходящей научной сессии, был роздан всем ее участникам. Приятное впечатление на нас произвели широкий научный подход сотрудников этого института к изучению природы морей и их тесное содружество с работниками Института гидробиологии.

На обширном подворье управления мясной и рыбной промышленности и на стоящих вблизи рыболовецких судах велась оживленная подготовка к осенней путине. Вскоре ожидался массовый ход рыбы через Босфор из Черного моря в Мраморное. Здесь весной и осенью проходят огромные стада хамсы, скумбрии, пеламиды, луфаря и тунцов. В этом отношении Босфор представляет полную аналогию с Керченским проливом, в котором происходят весенние и осенние миграции рыб между Черным и Азовским морями. Странно даже вспомнить сейчас то недавнее время, когда считалось, что «бедное кормовыми ресурсами» Черное море является лишь местом голодной зимовки для рыб, нагуливающихся в Азовском. В действительности же оно летом служит местом нагула для огромных масс планктоноядных и хищных рыб, уходящих на зиму в Мраморное и Эгейское моря. Там некоторые из них, например пеламида, не питаются в течение всей зимы и возвращаются в Черное море отощавшими.

В Босфоре и Мраморном море осенью ведется главным образом большой промысел тунцов, идущих из Черного моря. В самом Черном море ни мы, ни турки еще не сумели наладить добычу тунцов. Известно, что количество пеламиды в Черном море сильно колеблется в разные годы. Согласно турецкой статистике за 50 лет, устанавливается довольно ясно 8-летний период этих колебаний.

Любопытный факт: турецкие ихтиологи пришли к заключению, что пеламида мечет икру в основном в Черное море. В этой связи нельзя не вспомнить, что, когда впервые сотрудники Севастопольской биологической станции обнаружили размножение пеламиды и тунцов в Черном море, результаты их наблюдений показались многим скептикам фантазией,— по общераспространенному тогда мнению, эти рыбы лишь случайно в отдельные годы заходят в Черное море. Весьма вероятно, что массовые миграции луфаря бывают лишь в годы малой численности пеламиды.

Прояснился и вопрос о крупной ставриде, появившейся в Черном море в массовом количестве всего лишь 10—12 лет назад. Этот вопрос представляет немалый общебиологический интерес. Мигрирует ли крупная ставрида через Босфор? Оказывается, что мигрирует, но почти неизвестна рыбакам на Мраморном море. Таким образом, массовое появление ее в Черном море — явление случайное. Как известно, в последующие годы проникшее в Черное море стадо крупной ставриды было постепенно выловлено, а ее потомство превратилось в обычную более мелкую ставриду. Перед нами как бы раскрылись многие неясные черты жизни важнейших промысловых рыб Черного моря; вместе с тем вновь подтвердилась правильность представления о продуктивности пелагиали Черного моря и о значительных запасах в нем пелагических рыб.

Мы осмотрели на рыбных холодильниках Стамбула большие запасы крупных тунцов, меч-рыбы, пеламиды, луфаря и др. Турецкие исследователи ориентируют свою промышленность на Черное море. На Анатолийском побережье проектируется строительство больших рыбоприемных и обрабатывающих предприятий.

Для участников сессий при центре рыболовных исследований организовали выставку немецких и норвежских приборов акустической разведки рыбы. Здесь же были выставлены новые приспособления для ловли тунцов на приманку с борта корабля. При захвате приманки тунец поражался электрическим током. Работа акустических приборов была продемонстрирована во время короткой поездки по Мраморному морю на судне «Арар». Обращает внимание большая компактность новых установок: их легко транспортировать и устанавливать путем закрепления соответствующих частей прямо на борту корабля.

15 сентября начались заседания Генерального совета по рыболовству в Средиземном море. Доклады слушались в специальных комитетах: исследований моря, рыболовства, технологии, внутренних водоемов, экономики и статистики. Всего состоялось около 50 докладов. Почти половину их представили турецкие институты. И это не только потому, что Турция стала местом созыва заседания; несомненно, сказалась и та энергия, с которой работали сотрудники этих институтов. Было решено доклады общенаучного характера (по гидрологии, планктону, бентосу) опубликовать не в «Трудах» совета, а в «Трудах» комиссии по изучению Средиземного моря.

Большой интерес вызвал ряд докладов по биологии рыб Черного моря. Участники заседания уделили много внимания биологии средиземноморской сардины и наметили проведение большой кампании по мечению тунцов, особенно маломерных. Они рассмотрели и приняли подготовленную специальной комиссией инструкцию по изучению сельдевых рыб, подробно обсудили вопрос об изучении мест, удобных для траления, а также об издании соответствующих карт. В 1957 г. должны были состояться специальные совещания по технике рыболовства и орудиям лова. В этой связи средиземноморскому совету было рекомендовано выступить со своими материалами, причем подчеркивалось, что особое внимание необходимо уделить вопросу о допустимых размерах ячей в целях сохранения молоди рыб. По мнению участников заседания, общее неудовлетворительное состояние статистики рыболовства в средиземноморских странах затрудняет научный анализ проблем рыболовства. В ряде докладов основательно освещались вопросы изучения биологии водохранилищ и борьбы с загрязнением вод.

В целом работы комиссии и совета давали полное представление о состоянии научных исследований в бассейне Средиземного моря, причем не только с чисто научной стороны, но и с хозяйственной. Благодаря тому, что устроители заранее отпечатали рефераты докладов, особенно подробные по линии совета и притом со списками литературы, можно было немедленно приступать к изучению всего этого огромного материала. Члены советской делегации пришли к единодушному мнению о целесообразности дальнейшего участия представителей советских научных учреждений и рыбной промышленности в работах комиссии и совета, в состав которых вошли уже некоторые черноморские страны.

Работы комиссии и совета перемежались небольшими экскурсиями и приемами. Мы осмотрели достопримечательности Стамбула: древнейший византийский храм; знаменитую Айя-София и ряд чрезвычайно похожих на нее огромных и роскошных мечетей; археологический музей с большим количеством древнегреческих и византийских памятников искусства. В музее хранится и огромный саркофаг, в котором, как предполагают, погребен Александр Македонский.

Центральная часть Стамбула, застроенная большими и хорошими 5—7-этажными домами, имеет очень узкие улицы, с трудом удовлетворяющие требованиям современного уличного движения. Поэтому особенно приятно было наблюдать значительные работы по реконструкции некоторых районов города: расширение улиц, строительство современных домов.

Вместе с советскими представителями в Турции мы устроили прием для всех участников сессии и многих научных работников Стамбула. Собравшимся в помещении нашего консульства показали советский научный фильм «Во льдах Арктики». Участники приема приняли его с одобрением. Затем состоялись угощение и беседа. Гости с интересом осматривали помещения консульства — красивый дворец, в котором прежде находилось русское посольство. Он был сооружен почти сто лет назад при после Игнатьеве.

По окончании сессии наша группа совершила небольшую поездку на побережье Мраморного моря для ознакомления с местными рыбопромышленными предприятиями. Накануне отъезда домой мы еще раз посетили Институт гидробиологии. Во время продолжительной беседы с турецкими учеными по проблемам изучения Черного моря мы вновь высказали свои пожелания и идеи по поводу расширения этих работ в масштабах Средиземноморья.

26 сентября советская делегация вылетела в Москву. Наш путь лежал через Афины, Рим, Париж (где мы задержались на два дня) и Прагу.

Собственно идея о расширении наших работ на Средиземном море не нова. Еще в предвоенные годы мы выдвинули такой проект и даже наметили основные задачи будущих сравнительных исследований в цепи южноевропейских средиземных морей. Сейчас же стало ясным, что работы на Черном море должны обязательно проходить параллельно с соответствующими исследованиями в соседних морях, тем более что многие важные промысловые рыбы совершают регулярные миграции между Черным и Средиземным морями. Однако именно в отношении биологической продуктивности бассейн Средиземного моря оставался изученным очень слабо. Широкие и регулярные работы на больших пространствах моря с полным комплексом необходимых гидрологических, гидрохимических и ихтиологических наблюдений здесь почти не проводились, несмотря на обилие научных учреждений и общий огромный объем исследований, имевших преимущественно зоологический уклон.

Важное место в наших работах на Черном море заняли в последнее время наблюдения суточных и многосуточных станций. Они позволили получить непосредственное представление о ряде гидрологических и биологических процессов, протекающих в водоеме, в частности определить суточную продукцию фитопланктона. К сожалению, для сравнения результатов мы смогли воспользоваться лишь весьма немногочисленными работами иностранных ученых на Средиземном море, носящими по преимуществу частный или местный характер.

Наша средиземноморская экспедиция в 1958 г. явилась в определенном отношении переломным моментом в работе Севастопольской биологической станции. За 87 лет существования станции лишь пятеро ее сотрудников вели работы на Средиземном море, причем в те времена, когда проблемой продуктивности морей, собственно, еще и не занимались. Таким образом, наша экспедиция может считаться первой отечественной гидробиологической экспедицией в Средиземном море.

За время нашего первого плавания мы работали в Эгейском, Ионическом и Адриатическом морях. Исследования велись по гидрологии, гидрохимии, планктону, бентосу, ихтиологии и паразитологии. Нам удалось провести комплексные работы на нескольких круглосуточных станциях с постановкой судна на якорь на больших глубинах.

Наши исследования проводились исключительно в нейтральных водах. Поэтому уловы и сборы донных животных не отличались большим богатством и разнообразием: жизнь на иловых грунтах, лежащих на больших глубинах, гораздо более скромна, чем в мелководных зонах. Однако для целей нашей экспедиции нужны были именно эти обширные открытые пространства, которые в первую очередь определяют общую продуктивность планктона, составляющего пищу пелагических промысловых рыб.

Невольно привлекает внимание почти вдвое большая, чем в Черном море, Прозрачность вод Средиземного, что указывает на более слабое количественное развитие планктона. Уловы планктонных сетей давали в склянке гораздо меньший слой осадка планктонных организмов, чем черноморские (в отдельных случаях в 3—10 раз). Растительные планктонные организмы здесь настолько малочисленны, что непосредственно в пробе воды они почти не заметны, в то время как в любой пробе, взятой в Черном море, их легко обнаружить.

Мы собрали множество количественных проб бентоса, а для более детального исследования взяли многочисленные живые образцы микробного населения воды и грунта, а также растительного планктона, которые были доставлены в Севастополь в виде культур. Во многих местах мы ловили рыб тралом и собрали большой материал по паразитам рыб. Само собой разумеется, что экспедиция привезла много экспонатов для музея станции.

Схема расположения станций, выполненных в восточной части Средиземного моря экспедицией на э/с «Академик А. Ковалевский»

Нас особенно интересовало Адриатическое море. Если биологическая продуктивность Эгейского и Ионического морей очень слабо освещена в литературе, то для Адриатического моря по этому вопросу имеются многочисленные работы югославских и итальянских ученых. Они дают очень важный материал для сравнения с результатами наших исследований.

Кроме того, имелось важное обстоятельство, обязывающее нас уделить особое внимание этому морю. Уже в течение 8 месяцев в водах Албании работала советская рыбопромысловая экспедиция при участии научных сотрудников Азово-Черноморского института рыбного хозяйства (Керчь). Эта экспедиция должна была помочь албанским рыбопромысловым предприятиям наладить добычу рыбы и определить промысловые перспективы южной части Адриатического моря, а также организовать местную рыбохозяйственную станцию. Мы считали, что наше участие может оказаться небесполезным при решении этих вопросов, тем более что в дальнейшем предполагали продолжить исследования в Адриатическом море.

В отличие от соседней Югославии, где рыболовство давно уже хорошо развито, в Албании оно является совершенно новым делом: албанцы вообще не привычны к рыбе. Так же как в Югославии, основной промысловой рыбой здесь считается анчоус, т. е. черноморская хамса, но значительно больших размеров. Мы знали, что в Дурресе уже начала работать небольшая рыбохозяйственная станция и главную роль в ее деятельности играют два молодых специалиста, окончившие московский Институт рыбного хозяйства. Наша задача — провести работы вдоль всего Адриатического моря, обратив главное внимание на количественное развитие планктона и бентоса. Сразу намечаем выполнить 2—3 многосуточные стоянки на якоре в открытом море. Их цель — уловить темп воспроизводства растительного и животного планктона. Мы намерены периодически заходить в Дуррес, а также в югославский порт Сплит, где имеется отличный морской биологический институт.

В Дурресе нас встречают товарищи из АЗЧЕРНИРО и сотрудники Албанской рыбохозяйственной станции, которую мы и посетили в первую очередь. Она расположена в небольшом, но очень удобном особняке и обставлена вполне комфортабельно. Заведующий станцией сообщает, что на днях намечено торжественное собрание по случаю официального открытия станции и меня приглашают выступить с докладом о задачах исследований в Адриатическом море с целью развития рыболовства. Я принимаю это предложение, но оговариваюсь, что сначала должен хотя немного ознакомиться с местными условиями и состоянием промысла.

Отправляемся в столицу Албании Тирану, чтобы повидаться с советским послом и согласовать нашу деятельность. Коротко рассказываю послу о наших задачах и выражаю надежду, что он приедет на открытие рыбохозяйственной станции. Затем идем осматривать город, планируя посещение местного университета, где по слухам имеется хороший зоологический музей.

Тирана делится на старую и новую части. Во второй — господствуют административные здания, окружающие большую площадь, которую замыкают корпуса университета. Директор и организатор музея — русский пожилой человек по фамилии Пузанов — ведет нас по залам действительно очень хорошо поставленного и обширного хранилища. Довольно полно отражена фауна Балкан и Черного моря.

Вечером возвращаемся в Дуррес и утром выходим в море на работу.

Начинаем с пролива Отранто. Становимся на якорь и через каждые четыре часа берем планктонные и гидрологические серии. Неожиданно со стороны Италии появляются два небольших американских самолета. Они долго кружатся вокруг нас, пролетают над самыми мачтами, а улетев, через час возвращаются снова. Мы продолжаем работать, не обращая на них внимания.

Наступает ночь. В полной темноте к нам приближается большой военный корабль, останавливается метрах в пятидесяти и освещает нас прожекторами. С его борта кто-то наблюдает за нами в бинокль. Постояв, корабль удаляется. В полночь совсем близко к нам подходит торговое голландское судно. С него что-то кричат, спускают большую шлюпку и в нее садятся 10 матросов, одетых в спасательные костюмы. Шлюпка подходит к нам, и спасатели лезут на палубу. Наконец, они разобрались, что мы не терпим бедствие, а занимаемся научными исследованиями. Разочарованные спасатели отбывают восвояси. В проливе мы стоим трое суток, и самолеты еще раз наносят нам визит.

В течение последующих 10 дней мы работаем в южной половине Адриатического моря, а затем возвращаемся в Дуррес для пополнения запасов продовольствия.

Тем временем наступает день открытия станции, где мне предстоит сделать вступительный доклад. Заседание проходит в клубе моряков, присутствуют многие руководящие деятели (местные и столичные), наш посол, несколько сот моряков и рыбаков. Директор рыбохозяйственной станции переводит мое выступление на албанский язык. Вот полный текст моего выступления: оно в известной степени характеризует в общих чертах наши представления об Адриатическом море и его промыслах, планы дальнейших исследований.

«Адриатическое море, лежащее в узле ряда древнейших европейских культур, является одним из старинных центров рыболовства и одним из наиболее освоенных морей. Однако интенсивные исследования Адриатического моря начались позже, чем в некоторых частях западной половины Средиземного моря, и имели в большинстве случаев локальный характер. Тем не менее в восточной половине Средиземноморского бассейна Адриатическое море является наиболее изученным. Основными научными центрами здесь были Венеция и Триест. Италия, имея крупные морские биологические станции в Неаполе и Мессине, на Адриатическом море создала небольшую станцию в Кьодже, которая преследовала главным образом учебные цели.

В отношении Адриатического моря уже давно сложилось убеждение, что это сравнительно бедное жизнью „олиготрофное“ море с малым запасом растворенных питательных веществ, слабым развитием планктона и низкой заселенностью рыбами пелагической области. Более обильная жизнь в нем сосредоточена главным образом на небольших глубинах и по преимуществу в северной более мелководной части моря... Знаменитый профессор У. Д’Анкона из Падуи опубликовал очень важные работы об изменениях относительных количеств хищных и мирных рыб в Адриатическом море, наблюдавшихся после первой и второй мировых войн. Оказалось, что в результате резкого сокращения рыболовства в военные годы количество хищных рыб значительно увеличилось, а количество мирных рыб (т. е. питающихся планктоном или бентосом) значительно уменьшилось. В дальнейшем, после восстановления рыболовства, соотношение хищников и мирных рыб стало приближаться к норме предвоенных лет.

Таким образом, было установлено, что промысел в Адриатическом море при сравнительно небольшой величине этого моря и значительном развитии в нем рыболовства является существенным фактором, регулирующим в определенных пределах соотношение численности разных групп рыб. Нужно иметь в виду, что итальянское рыболовство уделяло преимущественное внимание придонным рыбам и в относительно меньшей степени использовало таких пелагических планктоноядных рыб, как сардина.

Второй крупный итальянский исследователь Адриатического моря, А. Ватова из Венеции, выполнил большой труд — он опубликовал сводку всех сведений о составе фауны и флоры Адриатического моря. Еще в прошлом столетии в северной части Адриатического моря много работал венский профессор А. Штейер — один из создателей современного учения о планктоне и автор классического труда „Учение о планктоне“. А. Штейер очень много сделал для изучения планктона Адриатического моря, главным образом его систематического состава и особенно веслоногих рачков. Он основал лабораторию в самом северном углу Адриатического моря, в Триесте, а затем Биологический институт несколько южнее, в Ровиньи, который существует и в настоящее время. Впрочем, от прежнего института осталось только здание, так как во время войны немцы вывезли из него все имущество и библиотеку. В настоящее время это научное учреждение с очень небольшим числом научных сотрудников (3—4 человека). В нем по преимуществу работают ученые из других институтов и университетов, иностранцы и многочисленные студенты. Во главе института стоит известный югославский ихтиолог профессор Зей.

Основной югославский Морской институт находится в Сплите. Он основан в 1932 г. и с тех пор издал много ценных трудов по всем разделам изучения Адриатического моря, в частности по его рыбным промыслам, биологии рыб и особенно сардины. Институт имеет 18 научных сотрудников, среди них такие крупные ученые, как альголог Ерцегович, океанограф Бульян, директор микробиолог Цвиич и др.

Третий Морской институт находится на острове около г. Дубровника с постоянным штатом научных сотрудников лишь из 5 человек. Во главе его стоит один из крупнейших исследователей жизни Адриатического моря, профессор Гамулин.

В последние десятилетия сардина в Адриатическом море сделалась центром внимания югославской рыбной промышленности и научных исследований. В этом повороте к сардине заключается некоторое принципиальное новшество. Ведь сардина питается планктоном, а было распространено мнение, что в Адриатическом море планктон очень беден и для промысла могут иметь здесь существенное значение лишь рыбы придонные. И в настоящее время у итальянского побережья, особенно в северной части моря, донные рыбы имеют основное значение в промысле. В Югославии же сардина составляет сейчас уже более половины всего улова. Повышение промыслового значения сардины — пелагической планктоноядной рыбы — вызвало необходимость более глубокого изучения ряда вопросов гидрологии, гидрохимии и гидробиологии Адриатического моря, важных для понимания общих процессов биологической продуктивности этого моря, а также питания, роста, размножения и миграций сардины.

Нужно иметь в виду, что хотя Средиземное море и его жизнь изучаются уже очень давно и на берегах его в течение многих десятков лет существуют многочисленные морские научные учреждения, исследования именно в области биологической продуктивности начаты здесь лишь сравнительно недавно и не приобрели широкого и систематического характера. В этом отношении исследования бассейна Средиземного моря далеко отстали от исследований морей северной Атлантики и от советских исследований в Баренцевом, Каспийском, Черном и Азовском морях. Поэтому в изучении продуктивности Средиземноморского бассейна перед исследователями стоят серьезные задачи. Я попытаюсь в очень кратких чертах охарактеризовать некоторые важные для нас черты продукционных процессов в Средиземном и Адриатическом морях.

Для Средиземного и в несколько меньшей степени для Адриатического морей характерны очень большая прозрачность воды и слабое количественное развитие планктона. Вместе с тем нельзя не отметить, что для этих вод почти не имеется данных о темпе размножения и росте основных планктонных организмов и поэтому истинная картина оборачиваемости веществ и воспроизводства кормовых организмов далеко не ясна. Это вопросы, которые еще ждут своего разрешения. Уже давно было отмечено наличие в водах Средиземного моря значительных количеств мельчайших жгутиконосцев, однако их роль в продуцировании осталась еще не изученной.

В последнее время французский ученый Бернар утверждал, что в водах Средиземного моря имеют основное значение для продуктивности очень мелкие планктонные водоросли кокколитофориды, собственно даже один вид из них. Хотя этот вид и не очень многочислен, но он довольно равномерно удерживается в планктоне в течение круглого года, а при временных неблагоприятных условиях образует споры, которые быстро восстанавливают популяцию. Замечательно, что эти организмы населяют, по утверждению Бернара, не только освещенный поверхностный слой, но также и большие глубины, лишенные света, следовательно, они усваивают растворенные органические вещества, создавая оформленную пищу для зоопланктона вне зоны фотосинтеза.

Таким образом, общепринятое представление о послойном питании зоопланктона только за счет фитопланктона верхних освещенных слоев оказывается неполным. Если даже первичная продукция осуществляется только при участии света, то дальнейшая судьба органического вещества может зависеть от деятельности жгутиконосцев в неосвещенных глубинах. Изучение этих вопросов представляет первостепенный интерес для морской гидробиологии. Бернар считает, что в продуктивности западной части Средиземного моря большую роль играют атлантические воды, вливающиеся через Гибралтар и несущие гораздо более высокие запасы биогенных веществ, чем поверхностные воды Средиземного моря.

Известный югославский океанолог Бульян предполагает, что для продуктивности Средиземного моря имеют существенное значение подводные извержения в Тирренском море, обогащающие глубинные воды биогенными веществами, которые в дальнейшем распространяются по всему Средиземному морю и, как думает Бульян, в значительном количестве проникают периодически в Адриатическое море.

Известно со времен датской экспедиции 1908 г., что глубинные воды Средиземного моря содержат довольно большие количества биогенных веществ — нитратов и фосфатов. При зимней вертикальной циркуляции ими обогащаются и поверхностные слои, где весной они быстро исчерпываются вследствие усвоения их фитопланктоном. Принос питательных веществ реками в Средиземном море не настолько велик, чтобы оказать существенное влияние на продуктивность. В Адриатическое море впадает лишь одна более или менее крупная река — По, которая несомненно, оказывает влияние на продуктивность северной части моря.

Бульян недавно привлек внимание к чрезвычайно интересному факту — наличию 4,5 и 9-летних периодов в уловах рыб в Адриатическом море. Бульян считает, что те же периоды наблюдаются также в развитии планктона и в содержании биогенных веществ и что эти явления зависят от определенной пульсации водообмена между Средиземным и Адриатическим морями. Детальный анализ гидрологических данных указывает на то, что через 4,5 года происходит усиление проникновения в Адриатическое море глубинных вод Средиземного моря с повышенным содержанием биогенных веществ и что через каждые 9 лет водообмен бывает особенно сильным, что, по мнению Бульяна, связано с периодичностью холодных зим, т. е. имеет причины более общего характера.

Эта гипотеза представляет очень большой интерес и открывает обширную программу исследований, тем более что в южной части Адриатического моря и в проливе Отранто до сего времени даже и не проводились регулярные океанологические наблюдения. Исходя из своей гипотезы Бульян считает, что в 1959—1960 гг. можно ожидать повышения продуктивности Адриатического моря и уловов рыб. По-видимому, Албанская рыбохозяйственная станция должна будет организовать в южной части Адриатического моря и в проливе Отранто комплексные многолетние исследования, которые внесли бы ясность в этот сложный и очень важный вопрос.

Вопрос о размерах пополнения и выживания отдельных поколений рыб очень сложен и зачастую не может быть решен на основе формального анализа колебаний условий среды обитания. Необходимо вести одновременно глубокое изучение биологических явлений как таковых. В этом смысле большой интерес представляет недавнее обнаружение массовой зараженности яиц средиземноморской сардины паразитическим жгутиконосцем (от 30 до 80% зараженности), вызывающим смерть выведшейся личинки (из лопнувшего желточного пузыря, которой выпадает новое поколение мельчайших жгутиконосцев).

Обращаясь к общей характеристике продуктивности Адриатического моря, на основании как литературных данных, так и непосредственных впечатлений мы позволим себе высказать несколько предварительных соображений.

Нам, прибывшим с Черного моря, резко бросилось в глаза очень малое количество дельфинов в Адриатическом море. В то время как в Черном море численность дельфинов определялась в 0,5—1,0 млн. голов, в Адриатическом море, которое по площади примерно лишь в два раза меньше Черного моря, югославские ученые признают наличие лишь 3—5 тыс. дельфинов. Впрочем, говорят, что зимой количество их здесь несколько повышается, очевидно, за счет подхода их из Средиземного (а может быть, и из Черного?) моря. Для Черного моря мы знаем, что дельфины съедают в нем в течение года рыбы в несколько раз больше, чем ее добывают все черноморские государства, вместе взятые. Кроме того, в Черном море имеется и много таких хищных пелагических рыб, как пеламида, тунцы, ставрида, луфарь.

В то же время в Адриатическом море при малом количестве дельфинов обращает на себя внимание изобилие акул и скатов, которые, несомненно, истребляют здесь огромные количества рыбы. Мне кажется, что в Адриатическом море очень важной предпосылкой для дальнейшего развития рыболовства должно явиться усиление добычи хищных рыб. Тогда, не нарушая нормального отношения количества мирных рыб и их истребления (в настоящее время хищниками) и не подрывая запасов, человек сможет вылавливать дополнительно то количество мирных рыб, которое истребили бы выловленные хищники. Из сказанного вытекает, что плановая организация рыболовства должна носить комплексный характер и должна основываться на планомерном изучении взаимоотношений между различными группами населения моря. Добывающая деятельность человека может иметь характер направленного регулирования этих взаимоотношений таким образом, чтобы поддерживались запасы полезных рыб и человек получал бы наибольшую возможную пользу при данных природных условиях водоема. Мне кажется, должен быть поставлен вопрос о развитии добычи хищных рыб, например с помощью крючковых снастей. Необходимо разрешить вопрос о массовой утилизации их мяса и кожи. Весьма возможно, что часть улова акул и скатов можно будет сбывать в Италии.

Изучение взаимоотношений между различными группами рыб невозможно без систематического и регулярного количественного изучения основных источников пищи рыб — планктона и бентоса. Количественное развитие рыб и особенно, конечно, планктона подвергается значительным колебаниям в зависимости как от изменений гидрометеорологических условий в разные годы и колебаний запасов биогенных веществ, так и от чисто биологических отношений. Мы особенно подчеркиваем эту сторону дела, так как в ряде случаев недостаточно уделялось внимания регулярным исследованиям условий среды обитания рыб.

В настоящее время уже довольно много известно о биологии сардины. Югославские исследователи имеют карты распределения, миграций и мест икрометания сардины. Несомненно, что работами последних лет албанских и советских исследователей добыты обширные данные о запасах сардины в южной части Адриатического моря. Однако мне кажется, что имеющиеся данные еще недостаточны, во всяком случае хотя бы для того, чтобы уверенно планировать значительное и твердое расширение промысла сардины. Таково же мнение, насколько мне известно, югославских исследователей в отношении запасов сардины в средней и северной части Адриатического моря.

В связи с необходимостью, как мне кажется, осуществлять регулирование популяций главнейших рыб в Адриатическом море возникает необходимость организации исследований миграций рыб в проливе Отранто. Это необходимо, чтобы установить влияние прежде всего вновь вторгающихся в Адриатическое море крупных хищников и организовать по возможности массовый отлов этих хищников в самом проливе. По-видимому, не имеется достаточных данных о перемещениях между основным бассейном Средиземного моря и Адриатическим морем также и других групп рыб.

Мне хотелось бы в заключение подчеркнуть широкое развитие в последнее время международного сотрудничества в деле изучения промысловых запасов морей и особенно важное значение сотрудничества стран социалистического лагеря. Советская наука придает этому вопросу важное значение и готова планомерно сотрудничать с морскими институтами в деле изучения бассейна Средиземного моря».

Доклад был выслушан с большим вниманием. Затем выступили албанские специалисты и мы поздравили сотрудников станции с официальным открытием. Текст моего доклада обещали перевести на албанский язык и опубликовать, но перевода я так и не получил.

Участников экспедиции пригласили совершить поездку на виллисе. Наш путь лежал через Тирану на север до озера Шкодер, расположенного на границе с Югославией. Расстояние это небольшое. Однако, к нашему удивлению, во время короткого путешествия мы пересекли несколько, так сказать, этнографических поясов. Через каждые 15—20 км можно было наблюдать смену национальных костюмов и даже некоторые отличия в жилищах и селениях. Еще в Тиране мы заметили, что крестьяне, в том числе и мужчины, приезжавшие на рынок, одеты в довольно сложные национальные костюмы. Городские жители носят фески из белой шерсти.

Добираемся до города Шкодер (Скутари). Здесь нас прежде всего везут на вершину небольшой горы, где сохранились остатки крепости. Всех нас поразил вид, открывшийся с вершины. Прямо готовая картинка в учебник физической географии. Хорошо были видны море, озеро, реки, различные типы побережий, горы, долины и равнины, луга, болота, леса и возделанные поля. Затем мы побывали на озере, где трудятся рыбаки, объединенные в большие артели.

По возвращении в Дуррес снова выходим на работы в море. Теперь уже продвигаемся дальше на север, предполагая зайти в югославский порт Сплит. Проработав 10 дней, останавливаемся вблизи южного берега большого острова Хвар. Вскоре от берега отплывает большая лодка и подходит к нам. В ней югославские рыбаки. Они перебрасывают к нам на палубу несколько десятков красивых рыб и просят наполнить бочонок питьевой водой. Мы охотно выполняем просьбу. Лодка медленно обходит несколько раз вокруг нашего корабля, рыбаки, стоя и прихлопывая в ладоши, поют хором очень мелодичную песню, слов которой не разобрать. Все это очень красиво и неожиданно. Мы отвечали приветствиями как могли, довольно шумно и менее мелодично.

Потом подошла лодка с маяка. Интересуемся состоянием расположенного на острове тюленьего заповедника. Эти тюлени, так называемые монахи, представители теплолюбивой группы тюленей (они приносят детенышей летом на берегу в отличие от северных, каспийских и байкальских тюленей, у которых дети родятся зимой, на льду). Раньше они были распространены во всем Средиземноморском бассейне, в том числе и в Черном море, где еще сохраняются в количестве нескольких экземпляров в заповеднике на мысе Калиакра (Болгария). Оказалось, что местные тюлени живут на противоположном берегу острова, но подойти туда можно только по специальному разрешению. Несмотря на охрану, эти тюлени все же обречены на гибель: в погоне за рыбой они попадают в рыболовецкие сети и задыхаются.

Направляемся в порт Сплит. Наше место в порту оказалось рядом с военным учебным кораблем. Не успели мы встать на якорь, как на югославском корабле через репродуктор зазвучали советские песни.

Нас встречают сотрудники Института океанографии и рыбного хозяйства, который расположен в нескольких километрах к северу от порта. Они обещают прислать автобус, а пока предлагают осмотреть город. Вдоль набережной тянется пальмовая аллея и старинная стена, местами включенная в современные здания. Эта стена, как и расположенные по ее другую сторону значительные остатки старинных сооружений и колоннад, — небольшие части дворца и подворья римского императора Диоклетиана, построенных в III в. Диоклетиан был местный уроженец и под старость жил здесь, лечась от ревматизма сероводородными ваннами. Они функционируют и теперь, наполняя воздух в порту, куда стекают эти воды, сильным запахом.

Едем на автобусе в институт по дороге, идущей вдоль побережья среди садов и вилл. Институт основан в 1932 г. и хорошо известен нам своими работами, очень близкими по характеру и направленности к исследованиям советских рыбохозяйственных институтов и биологических станций. Сейчас в нем около двадцати научных сотрудников, среди них много способной молодежи. Превосходное здание института с просторными лабораториями, библиотечным залом и богатым аквариумом производят отличное впечатление. В читальном зале проводим взаимный обмен мнениями. Очень интересны работы Зупановича, продолжившего исследования Д’Анкона по колебаниям численности промысловых рыб. Директор института доктор Цвиич, известный микробиолог, принимает наше приглашение поплавать с нами 2—3 дня и принять участие в наших работах.

После совместного плавания снова заходим в Сплит и прощаемся с очень доброжелательным и деликатным доктором Цвиичем и его коллективом. Решаем в течение ночи пройти между многочисленными островами вдоль Далматинского побережья на север и утром начать работы в северной части моря. Разрешение на такой проход нам оформили быстро, и мы пускаемся в плавание в полной темноте, плывя среди сотни островов и мигающих со всех сторон огней маяков.

После работ в северной части моря заходим в порт Ровинь, где с 1897 г. действует Биологический институт, основанный знаменитым планктонологом А. Штейером. Я встречался раньше с его директором ихтиологом Зеем, но сейчас он в отъезде.

Здесь всего лишь три научных сотрудника, которые знакомят нас с институтом. В институте проходят практику около 30 студентов из ФРГ с руководителями, но ко времени нашего прихода они куда-то уехали.

Ровинь производит с моря оригинальное впечатление своими домами, стоящими прямо у воды, как в Венеции. Резко бросается в глаза иной тип населения, чем в средней части Хорватии, где преобладают высокие, стройные и красивые люди. Здесь больше плотных, небольших людей с округлыми лицами. Нас ведут на один из островов, где расположены санатории со множеством маленьких домиков среди парковой растительности.

После работ в северной и средней Адриатике мы посетили порт Дубровник. Этот город представляет большой исторический и художественный интерес, поэтому в нем много иностранных туристов. В давние времена он был богатой самостоятельной городской республикой, которая конкурировала с Венецией за торговые рынки. Разрушенный землетрясением Дубровник восстанавливается в эпоху Возрождения. До сих пор в нем сохранились в первоначальном виде многие древние здания. Обнесенный белыми стенами с боевыми башнями со стороны моря, город и теперь производит впечатление крепости, правда, очень нарядной и приветливой.

Нам предстоит познакомиться с местным Морским институтом, недавно, созданным под руководством известного гидробиолога (бывшего директора института в Сплите) профессора Гамулина. Он встречает нас на набережной миниатюрного порта и ведет в аквариум, который создан в крепостных стенах и башнях, окружающих порт. Сам институт расположен на острове, который раньше принадлежал династии Габсбургов, и размещается в помещениях дворца и частично в бывшем монастыре среди великолепного парка. Место сказочное. Ничего подобного не имеет ни один институт в Средиземном море. Главная задача института — изучение биологии и промысловых запасов сардины, а также планктона как ее основной пищи. Этим давно занимается профессор Гамулин и его помощник Гура. На острове имеется оригинальное соленое озеро, расположенное среди скал и сообщающееся с морем естественным каналом, идущим по тоннелю в небольшой грот.

Перед выходом из Адриатического моря после ряда повторных работ в его южной части заходим в албанский порт Саранду, расположенный вблизи греческой границы. Нам предстоит побывать на местном озере Бутринти, в котором недавно погибло большое количество рыб.

Чтобы попасть на озеро, нужно перевалить через небольшой хребет. С его вершины открывается вид на ближнюю болотистую низину, заросшую густой растительностью, с кое-где проглядывающими маленькими озерами. Поражает обилие птиц — цапель, караваек, шилоклювок, уток. Чуть дальше виднеется большое озеро, окруженное широким кольцом камышей. Долина имеет также болотистый характер. Нам объясняют, что озеро раньше получало приток речной воды, просачивающейся через множество мелких протоков, пронизывающих болотистую низину. Ответвление реки имело как бы сложную дельту перед впадением в озеро. Но недавно решили спрямить русло, чтобы осушить низину и обеспечить поступление в озеро свежей воды, не отравленной болотными выделениями. Но когда открыли спрямленный канал со свежей водой, в озере вымерло много рыбы. Возникло даже подозрение о диверсии, начали искать возможных виновников отравления озера.

Из разговоров выясняется, что горная река временами несет очень мутную воду, а после проведения прямого канала в горах как раз прошли сильные дожди и в результате в озеро хлынула масса очень мутной воды. Можно предположить, что это и послужило причиной массовой гибели рыб. Но нужно побывать на самом озере. Отсюда добраться к нему очень трудно, и мы решаем подойти на корабле со стороны моря к месту стока из озера.

Вскоре наш корабль входит в пролив ввиду острова Корфу. Картина удручающая: озеро заполнено мутной, грязно-желтой водой, на поверхности видны десятки тысяч мертвых рыб.

Вот и обеспечили озеро «свежей водой»! Очевидно, далеко не случайно жизнь в озере сохранялась, когда вода проходила через фильтр плавней и, конечно, не в таком количестве единовременно, как теперь через спрямленный канал. Это пример неудачного вторжения в природу с необоснованными представлениями о том, что для нее лучше. Низину осушить и превратить в огороды можно было и без «награждения» озера массой мутной воды. Об этом мы и сказали албанцам. Затем покинули Адриатическое море и ушли, чтобы продолжать исследования в Ионическом и Эгейском морях. Наше плавание продолжалось два месяца, домой мы возвратились с большим и разнообразным материалом.

На следующий, 1959 г. было решено отправить в Средиземное море комплексную экспедицию в составе четырех кораблей от разных организаций, разработав программу исследований таким образом, чтобы она явилась составной частью советских работ по тематике Международного геофизического года. Наряду с этим на каждом корабле должны будут проводиться исследования в соответствии со спецификой того или иного института. Основные биологические исследования возлагаются на наш корабль «Академик А. Ковалевский», причем небольшая группа наших сотрудников будет работать также на корабле Института океанологии «Академик С. Вавилов». Итак, наша идея об изучении Средиземного моря получает широкий, уже государственный и международный характер. Исследования приобретают всеобъемлющее океаническое содержание.

Созываем в Севастополе совещание участников экспедиции для согласования программы и времени работ. Нам предстоит провести в 1959 г. две экспедиции, каждая продолжительностью по 2,5—3 месяца. Работы будут проходить в открытых водах, с многосуточными станциями. Основная задача экспедиции — изучение динамики биологических процессов, интенсивности фотосинтеза, пищевых взаимоотношений в планктонном сообществе, вертикальных миграций. Кроме того, намечена большая программа экспериментальных исследований, предполагается также работа по созданию культуры микробов и планктонных водорослей для последующего изучения в Севастополе.

Во время плавания в 1959 г. мы познакомились с рядом интересных научных учреждений.

Неаполь.... Как не вспомнить, что сто лет назад два молодых зоолога — Антон Дорн из Германии и Николай Миклухо-Маклай из России, работая на Средиземном море, пришли к решению о необходимости создания самостоятельных биологических станций, широко доступных для ученых и студентов. К тому времени такие станции уже появились во Франции и в США, но они имели в основном назначение вспомогательных лабораторий отдельных университетов. В результате инициативы А. Дорна и Н. Миклухо-Маклая возникли Неаполитанская зоологическая станция и ее родная сестра Севастопольская биологическая станция.

Распределение солености в придонном слое воды в прибосфорском районе Черного моря (по работам экспедиций В. А. Водяницкого)

I — 13—15 октября 1960 г.; II — 21—22 февраля 1961 г.; III — 7—13 мая 1961 г.; IV — 5—6 декабря 1961 г.

Сейчас Неаполитанская станция одна из крупнейших в мире. Превосходно оснащенная, она по праву считается одним из передовых центров биологических исследований. Однако особенность станции в том, что она не занимается собственно гидробиологией и не изучает море как единую систему. Ее специфика — фундаментальные науки: зоология, эмбриология, физиология и т. д. Штатных научных сотрудников очень немного — 7—8 человек, и в основном в отлично и разносторонне обставленных лабораториях станции работают приезжие.

Отправляемся на станцию. Обширное помещение знаменитого аквариума несколько мрачновато, но бассейны заселены разнообразными животными и декоративно оформлены. С удовольствием познакомились с нынешним директором, представителем третьего поколения Дорнов — Петром Романовичем, как назвал он себя по-русски. Его мать и бабушка были русские, и вся семья владела русским языком. Для знакомства с нами приехал с дачи и его отец, почетный директор станции Рейнар Дорн. Осматриваем лаборатории с устройствами для постоянных температур, освещения, давления и т. д., новую радиобиологическую лабораторию, обширное помещение в нижнем этаже с сотнями аквариумов, прозрачных и темных, для экспериментальных работ. В обеденный перерыв нас приглашают в общую столовую, где встречаемся со многими работающими здесь иностранными учеными, проявившими большой интерес к нашим исследованиям. Потом все собираются в конференц-зале для взаимного обмена информацией. Заместитель директора известный зоолог и генетик профессор Монталенти рассказывает о деятельности Неаполитанской станции, мы — о нашей станции и задачах экспедиции. Договариваемся на следующий день с утра встретиться у нас на кораблях («Академик С. Вавилов» пришел в Неаполь одновременно с нами).

Утром поджидаем гостей. Их нет и нет. Наконец, наш капитан отправляется в город и, возвратившись, сообщает, что у входа в порт охрана не пропускает большую группу сотрудников станции и их иностранных коллег, требуя специального разрешения от полиции. Иду к воротам. Но в это время наши гости во главе с профессором Монталенти уже успели прорваться и направляются к нам. Охрана преграждает им путь. После некоторой перебранки Монталенти заявляет, что все они сядут здесь и не уйдут, пока не получат разрешения, которое и вообще-то не обязательно. Все садятся и мы с ними. Полицейские на мотоциклах уезжают в город и, возвратившись через час, с любезными улыбками препровождают гостей к нам. Все уже проголодались. Наша встреча начинается с угощения, причем капитан приглашает подкрепиться и полицию.

Гости пробыли у нас почти до вечера, нашлось много общих научных интересов. Вечером мы выступали с докладами перед большой аудиторией в Обществе итало-советской дружбы.

Наше посещение Мессины обошлось без происшествий. Здесь оказались совершенно иные порядки, никакого полицейского контроля около корабля: свободное его посещение.

Мессинский пролив — очень своеобразное место в гидрологическом и биологическом отношениях. В нем сталкиваются приливно-отливные течения из Ионического и Тирренского морей, имеющих неодинаковые фазы приливов и отливов. В результате в проливе часто возникают водовороты и толчея. Происходит глубокое перемешивание водных слоев, вследствие чего на поверхность и на берег часто попадают глубоководные животные. Благодаря обогащению поверхностных слоев питательными веществами в проливе наблюдаются повышенное развитие планктона, скопление планктоноядных рыб и хищников.

Многочисленны здесь меч-рыбы, которых добывают метанием ручного копья. Метальщик располагается на маленькой площадке, вынесенной далеко вперед и вверх с носа большой лодки на двух длинных жердях. Сотни таких лодок ждут своих хозяев на берегу в пригороде Мессины.

Пролив издавна считался самым опасным местом для мореплавателей. В давние времена по левую и правую стороны его северного прохода стояли опасные скалы, среди которых, по преданию, обитали страшные Сцилла и Харибда, губившие корабли. Теперь этих скал нет, они рухнули при сильном землетрясении, которые вообще здесь довольно часты. Сцилла и Харибда запечатлены в мраморных изваяниях на одном из фонтанов; они действительно, имеют далеко не привлекательный вид. В 1908 г. Мессина была разрушена землетрясением. Население свято хранит память о том событии, когда на помощь городу пришла команда находившегося поблизости русского военного корабля.

В Мессине имеется Институт мореведения (талассографии), который нам хорошо известен, главным образом исследованиями в области изучения размножения и развития рыб. Институт опубликовал многочисленные работы с полными сериями развития пелагических яиц и личинок рыб (ихтиопланктон), что для нас в связи с аналогичными работами на Черном море было очень важно. Хотелось нам познакомиться и с директором института А. Спарта — одним из старейших специалистов в этой области.

Отправляемся в институт, который расположен на окраине города. Нас принимают с величайшей любезностью. Профессор Спарта и его помощник, занимающийся фитопланктоном, довольно хорошо осведомлены о наших работах в Черном море, в частности о неожиданном обнаружении там тунца и пеламиды. Штат института очень мал, обширные помещения почти пусты. Профессор Спарта отправляется с нами в город, чтобы показать аквариум, находящийся в ведении института. Аквариум, построенный в сквере в центре города, невелик, но богат населением и очень живописен. Его стены обложены художественной керамикой с умеренно стилизованными изображениями картин подводной жизни.

Еще один небольшой центр морской биологии функционирует при местном университете. Его возглавляет молодой и очень энергичный профессор Женовезе, который руководит также небольшой биологической станцией, специально созданной для изучения биологии мидий. Вместе с профессором Женовезе мы отправляемся на станцию, расположенную около сообщающихся с морем соленых озер, где ведется промышленное разведение мидий. На всем пространстве озер забиты сваи, между ними протянуты тросы, на которые тесно навешены железные прутья. На них оседают личинки мидий и за три года достигают нужных размеров. Эти грозди мидий прямо на прутьях продаются в Мессине, причем прутья принимаются обратно. На озерах ведутся разнообразные исследования их биологического режима.

Мессинские биологи помнят, что в свое время в Мессине работали А. Ковалевский и И. Мечников.

Наш корабль посетили представители местных организаций коммунистической и социалистической партий. Все мы получили памятные подарки.

Наш заход в Венецию по окончании работ в Адриатическом море вызвал, по-видимому, некоторое замешательство у местных властей. Корабль поставили в очень удобном месте, в непосредственной близости Дворца Дожей, на Большом канале. Для сообщения с берегом выдали катер.

Но вскоре на корабле появляется какой-то чиновник и сообщает, что руководителя экспедиции просят явиться в управление порта. Я отвечаю, что сношения с портом — дело капитана, а если кто хочет говорить со мной, пускай приезжает на корабль, и мы будем рады принять гостей. Через некоторое время прибывают трое. Один из них представляется как инженер-химик, учившийся в свое время в Москве в институте им. Менделеева, говорит довольно сносно по-русски. Другие — явные полицейские, хотя и в штатском. Просят объяснить, почему, собственно, мы решили работать в Адриатическом море и что нас интересует в Венеции. Мы уже знали, что в одной римской крайне правой клерикальной газете появилась провокационная статья по поводу якобы особых целей нашей экспедиции. Разъясняем истинное положение вещей. Посетители явно удивлены сообщением, что в Венеции имеются научные организации, которые могут нас интересовать. Но больше нас не беспокоят.

Прежде всего пытаемся разыскать знаменитого А. Ватова. Известно, что он работает в рыбохозяйственной лаборатории, которая расположена недалеко от Дворца Дожей. На работе его не застаем. Наше знакомство состоялось в доме Ватова — он живет неподалеку от лаборатории. Это очень пожилой, но довольно бодрый человек. Он охотно обсуждает с нами задачи исследований в Адриатическом море. Мы говорим, что постоянно пользуемся его списками фауны Адриатического моря.

— Боже мой, — произносит он. — Думал ли я, когда был студентом и начинал эту работу, как свою дипломную, что она будет так нужна в течение многих десятилетий.

Идем вместе с ним в здание лаборатории. Здесь отличные большие помещения и необыкновенно мало сотрудников. Но регулярные наблюдения за режимом лагун и моря ведутся неукоснительно, так же аккуратно проводится рыболовная статистика. Ватова соединяет нас по телефону с лабораторией мореведения при естественноисторическом музее. Руководитель лаборатории профессор Сойка вскоре приходит за нами, и мы отправляемся в музей. Лаборатория мореведения фактически является как бы биологической станцией, которая изучает углубленно жизнь в лагунах Венеции. Возвращаемся на корабль нагруженные оттисками работ, многие из которых нам не знакомы; изданий музея мы прежде не получали.

На следующем этапе нашей работы зашли в Пирей, где предполагалось знакомство с деятельностью греческого Института гидробиологии. Однако оказалось, что здание института передано под больницу, а институт переведен в Афины, но еще не получил помещения. Большая часть его сотрудников находится на острове Родос, где существует биологическая станция.

В Афинах мы встретились с частью сотрудников института на заседании Общества греко-советской дружбы: они пришли послушать наши доклады. Кстати, председателем общества оказался бывший директор института.

На следующий день большая группа профессоров Афинского университета во главе с председателем Общества дружбы посетила наш корабль. Приятно, что многие явились с детьми — школьниками, которым родители хотели показать научное судно и познакомить с советскими учеными.

После работ в восточной части Средиземного моря зашли в Александрию. Здесь недавно создан Институт гидробиологии. Его деятельность заинтересовала нас и в первую очередь потому, что это единственный на Средиземном море институт, применяющий в своей работе по продуцированию фитопланктона метод радиоактивных изотопов. При институте имеется небольшой, но очень хороший аквариум с великолепным набором рыб, главным образом из числа тех, которые проникают в Средиземное море из Красного. Институт ведет углубленные исследования в зоне влияния нильских вод. Для нас они также представляли интерес в связи с влиянием на Черное море вод Дуная и Днепра.

Во время плавания в западной половине Средиземного моря мы посетили ряд учреждений в Монако, Вилла-Франке, Марселе и Тунисе.

Океанографический институт в Монако в течение длительного времени был больше известен своим музеем и превосходным аквариумом. В последние годы он начал разворачивать широкую исследовательскую и научно-общественную деятельность благодаря энергии и инициативе его нынешнего директора капитана Ж. Кусто, большого организатора подводных исследований, изобретателя и конструктора ряда очень важных приборов и подводных сооружений. Нам был оказан самый любезный прием, показаны фильмы подводных съемок; мы посетили ряд лабораторий и мастерские, где конструируются новые приборы для подводных исследований. За время стоянки в порту Монако мы неоднократно принимали гостей у себя на корабле.

Из Монако мы совершили поездку в Вилла-Франку на Биологическую станцию, основанную профессором Киевского университета Коротневым. После первой мировой войны станция принадлежала Чехословакии, а теперь Парижскому университету. Многие русские зоологи в свое время работали на этой станции. С 1907 г. здесь работает русский эмигрант крупнейший средиземноморский планктонолог Г. С. Трегубов, автор многочисленных обзоров планктонных исследований в Средиземноморском бассейне, составитель недавно вышедшего в свет большого руководства по планктону Средиземного моря. Это небольшая станция, имеющая лишь 5—6 постоянных научных сотрудников, время от времени выпускает сборники работ, представляющие большой интерес. Мы имели удовольствие потом принимать у себя Г. С. Трегубова и сотрудников станции.

С большим, интересом направлялись в Марсель, где издавна велись морские исследования и была основана Морская станция при университете. Работы этой станции за последние годы очень близки по общей направленности к работам нашего коллектива.

Итак, в Марсель за нами приезжают сотрудники станции во главе с директором профессором И. М. Пересом и везут нас на станцию, расположенную на окраине города, в Андуме. В беседах и обмене мнениями проходит целый день. Очень приятно было увидеть на столах сотрудников наши работы и даже сделанные с них переводы. После осмотра станции убеждаемся в необходимости дальнейших творческих контактов с ее коллективом: именно в работах Марсельской станции мы увидели наибольшее сосредоточие наших научных интересов на Средиземном море.

На следующий день назначен совместный выход в море нашего «Академика А. Ковалевского» и станционного судна «Антедон». Решаем частично обменяться сотрудниками. С нами отправляются профессора Перес и Девец, доктора Бурдийон и Пикар, четверо наших сотрудников идут на «Антедон». Мы проводим серию плановых работ в этом районе, пользуясь любезной консультацией марсельских коллег.

Наше пребывание в Марселе закончилось дружеским банкетом. В нем участвовали и представители флота. Они любезно сообщили, что нам разрешено работать в любых местах у французского побережья. Нас интересует Лионский залив — довольно мелководный район, находящийся под воздействием вод Роны. Сюда мы и направляемся для продолжения работ.

К сожалению, мы лишь посмотрели с моря на новую большую Биологическую станцию в Баньюльсе, вблизи испанской границы. Пришлось нам воздержаться и от посещения Алжира, где ведутся интересные работы под руководством профессора Бернара. В этом районе сложилась слишком напряженная обстановка, и, когда «Академик А. Ковалевский» шел вдоль алжирского побережья, над нами часто пролетали военные самолеты.

Переждав жесткий шторм у небольшого острова, мы направились в Тунис. Здесь находится Морской биологический институт, хорошо известный своими работами еще в довоенные годы. Сейчас его деятельность несколько поблекла в связи с отъездом многих сотрудников-французов, но не потеряла своего научного значения, особенно если учитывать местонахождение института — слабоизученная южная часть Средиземного моря.

Пройдя длинный канал, по обеим сторонам которого плещется большое мелкозодное озеро, заселенное большими стаями фламинго и других водяных и болотных птиц, прибываем в Тунисский порт. После необычайно длительной процедуры оформления пропусков в город отправляемся в университет и на Биологическую станцию.

В университете (он открыт недавно) мы находим профессора Лубе, известного нам по литературе как исследователя в области экологической физиологии морских моллюсков. Это в высшей степени доброжелательный и приветливый человек, который охотно рассказывает о работах его лаборатории и снабжает нас своими последними статьями. Биологическая станция размещается в небольшом, но довольно солидном здании. Сейчас на станции осталось всего лишь 12 сотрудников, но деятельность ее понемногу налаживается. На станции есть аквариум, хорошо известный нам по опубликованному в свое время подробному техническому описанию и фотографиям бассейнов с животными.

Нас пригласили посетить археологический музей, который находится за городом. Это большой дворец, где собрана огромная коллекция мозаичных картин. Эти мозаики украшали дворцы знати в разные периоды сложной истории Туниса. Они были перенесены сюда по частям и снова собраны на стенах и на полу музея. Сотрудники музея снабдили нас большим количеством литературы. По возвращении на родину мы передали ее в библиотеку Херсонесского музея. Кстати, его деятельность оказалась известной работникам Тунисского музея.

В жизни Севастопольской биологической станции за последние годы произошли заметные сдвиги. Наряду с экспедиционными исследованиями, в которых разновременно участвовало свыше 40 научных сотрудников, успешно развивались экспериментальные работы. Они приобретали все большее значение в гидробиологии, которая неуклонно превращалась из науки по преимуществу описательной в науку опытную и аналитическую. Математика, физика, химия, физиология занимали в работах гидробиологов основное место, что ни в какой степени не лишало гидробиологию характера самостоятельной науки. Правильнее сказать, что гидробиология шла по пути ускоренного роста в местах соприкосновения с другими науками.

Расширение работ станции требовало привлечения ряда новых сотрудников с хорошей физико-математической подготовкой и двух-трех крупных гидробиологов. Из Ленинграда к нам приехали два гидробиолога — В. С. Ивлев и В. Н. Грезе. В их лице станция получила очень серьезное подкрепление при разработке современных проблем гидробиологии, вопросов энергетической характеристики водных организмов, трофических уровней, структуры биоценозов. Прибывшие с ними И. В. Ивлева и И. И. Грезе выдвинулись в работах экспериментального направления. В. С. Ивлев привлек на станцию одного из энергичных представителей минской школы биолога Г. Г. Винберга — Л. М. Сущеню, развернувшего большие исследования по экологической физиологии ракообразных. Несколько позже у нас появился Г. Е. Шульман — автор интересных работ по биохимическим показателям жизненного цикла рыб.

Успешно развивались лаборатории радиобиологии, нектона, обрастаний, оформилась лаборатория экологической физиологии. Отделы планктона и бентоса все больше обращались к изучению живых организмов. Экспериментальное направление внедрялось и в экспедиционные работы. Это было существенным новшеством: обычно считалось, что главная задача морских биологов — сбор образцов животных и растений для последующего их изучения. Конечно, эта задача сохраняла свое значение, однако перед исследователями вставали новые вопросы, решить которые можно было только изучая живые организмы. Более того, экология все больше имела дело не только с отдельным организмом, но и с их совокупностями — популяциями и сообществами, которые своей суммарной жизнедеятельностью создают массовые биохимические и физико-химические процессы, обусловливают накопление разного рода веществ и осуществляют поток энергии от солнечного луча через первичную продукцию фитопланктона и последующие звенья пищевых цепей. Таким образом, если классическая физиология в основном занималась изучением функций отдельных органов и их систем, то экологическая физиология перешла к изучению организма как целостной системы и далее к изучению совокупной деятельности естественных группировок организмов, с чем связаны как теоретические задачи, так и большая серия практических, таких, как условия образования промысловых скоплений организмов, влияние организмов на физические и химические свойства вод, закономерность географического распределения зон различной продуктивности и т. д.

Все эти задачи должны решаться путем объединения данных о распределении, смене, перемещениях организмов с данными о физиологических, биохимических и физико-химических процессах. Таким образом, речь идет об экологическом изучении массовых биологических процессов, которые нужно не только описать, но проанализировать их сущность и зависимость от внутренних и внешних факторов. Эта сложная проблема гидробиологии требует большой методической и аналитической работы и привлечения новых сил.

По этому пути и шло развитие деятельности Севастопольской биологической станции, которая в данном отношении возможно даже определила некоторые коллективы, более занятые конкретными оперативными задачами как в академическом, так и в прикладном плане. И не для всех в то время было ясно, какой важности поисковую методическую работу начали работники нашей станции.

В 1957 г. меня избрали членом-корреспондентом Украинской Академии наук. Получив предварительное предложение, я счел необходимым предупредить о своем отрицательном отношении к вопросу передачи станции в состав Украинской Академии наук, считая, что станция по своей многолетней традиции должна оставаться в прежнем подчинении, а Украинская Академия может развивать морскую биологию в других местах — в Одессе или в Карадаге. Мне ответили, что речь идет обо мне персонально как ученом, которого желают видеть в составе Украинской Академии. Вскоре я получил приглашение принять участие в заседании Президиума Украинской Академии наук для обсуждения вопроса о задачах морской биологии. Я известил об этом свое московское начальство и поехал на эти «смотрины», где, впрочем, многие меня уже знали раньше. Сами выборы на ближайшей сессии Украинской Академии наук проходили, как мне передавали, не без драматических моментов. Но, к удивлению, я был единственным кандидатом (из нескольких десятков), который прошел единогласно.

Вопрос о переходе станции из системы АН СССР в систему АН УССР эпизодически возникал при переговорах между руководством обеих Академий на протяжении нескольких лет. Решился он только в 1961 г.

1960—1963 гг.

Средиземноморские экспедиции дали нам основное представление о количественном развитии жизни в главных частях Средиземноморья: в Адриатическом, Эгейском, Критском, Кипрском, Ионическом, Тирренском, Лигурийском морях и некоторых больших заливах и проливах. В ряде пунктов проводились определения величины продукции фитопланктона. Мы побывали в больших приморских городах, совершили небольшие сухопутные поездки по некоторым странам, а главное, познакомились со многими научными учреждениями. Все это имело очень большое значение для сотрудников станции: они не только расширили свои знания о морской фауне и флоре, но и получили реальное представление о состоянии морских исследований, об учреждениях и людях, занимающихся их проведением.

В Суэцком канале

Мы решили расширить наши исследования за рубежом и подали проект экспедиции в Красное море. Незадолго перед тем советские ученые участвовали в международной экспедиции в Индийском океане, и мы высказали убеждение, что изучение Красного моря как залива Индийского океана явилось бы нашим полезным вкладом в это интернациональное дело. После некоторых колебаний предложение было одобрено, а вскоре появилось распоряжение о красноморской экспедиции. В конце 1960 г. мы отправились в плавание, намереваясь по пути провести работы также в восточной части Средиземного моря.

Исследования а Красном море представляли интерес и еще в одном отношении. Как известно, этот водный бассейн по своим физико-географическим признакам может рассматриваться как небольшое море средиземного типа, расположенное на границе тропической области, довольно глубокое, лишенное притока речных вод и имеющее повышенную соленость. В то же время оно является заливом Индийского океана, составляя как бы пару с Персидским заливом. Все это придает водоему несколько своеобразный облик. Красное море довольно хорошо изучено в фаунистическом отношении, однако данных о количественном развитии планктона и бентоса, о его промысловых ресурсах и о процессах продуцирования до самого последнего времени в литературе не появлялось, за исключением краткой информации о единичном определении первичной продукции, выполненном американским гидробиологом, проводившим работы в Индийском океане.

Единственная биологическая станция на Красном море принадлежит Египту и расположена в северной части моря, в курортном городке Хургаде. Мы мало знаем о ее деятельности, хотя временами к нам попадали публикации отдельных ее работ.

Особый интерес вызывают двустороннее проникновение животных и растений через Суэцкий канал и их акклиматизация в новых местах. Для данного процесса взаимного обогащения фаун и флор двух морей через канал большим препятствием служит так называемое Большое Горькое озеро. Оно расположено в средней части канала и обладает значительно более высокой соленостью, чем само Красное море, и потому представляет экологический барьер, вероятно, для большинства красноморских организмов, а тем более для средиземноморских. Однако в последнее время соленость озера уменьшилась вследствие поступления некоторого количества пресной воды из канала, проведенного от Нила до порта Исмаилия и далее вдоль Суэцкого канала. В литературе имелись сведения, что появились новые вселенцы как в Красном, так и в Средиземном морях. Находки эти касались главным образом рыб и донных животных, мы же хотели обратить внимание и на планктон.

В Порт-Саиде вдоль всей приморской линии мы видели остовы многочисленных домов, разрушенных во время нападения Англии, Франции и Израиля в 1957 г. Они оставлены без восстановления как памятник зловещей агрессии. Прохождение каравана судов по Суэцкому каналу занимает более полусуток. Мы наблюдали большие работы по его расширению и углублению. В качестве лоцманов работают советские моряки.

По прибытии на рейд Суэца наш корабль окружают десяток лодок с торговцами сувенирами, фруктами и всякими изделиями. Некоторые из них забираются на палубу и раскладывают свои товары. Но этот вид рекламы успеха у нас не имеет.

Пройдя канал, мы сразу же начали исследования в узком и длинном (протяженностью свыше 300 км) Суэцком заливе. Оттуда вышли в Красное море, где выполнили работы по всему его протяжению и прибыли в Аден в последние дни декабря. Стояла ясная и теплая погода, температура воздуха и воды равнялась 28°.

Мы были несколько удивлены, получив замечание от портовой администрации за опоздание на 10 дней против срока, сообщенного заблаговременно из Москвы. Этим дело не ограничилось. Министр иностранных дел Англии лорд Хьюм прислал в советское Министерство иностранных дел письмо, в котором сообщал о нашем опоздании и предупреждал, что приход научно-исследовательских судов в британские порты в неуказанные сроки может составить затруднения для приема и снабжения этих кораблей. Более того, мы узнали, что радио Адена запрашивало у кораблей, «не встречался ли в море „Академик А. Ковалевский“». Ни в одном порту никогда не придавали значения нашим опозданиям (конечно, независимо от этого мы всегда предупреждали накануне о своем приходе), и что скрывалось за этим повышенным вниманием в Адене, осталось для нас неясным. В этот огромный порт ежедневно приходят и из него уходят десятки крупных судов.

На Новый год мы отправились купаться на побережье открытого моря. Мы оказались единственными на пляже, и местные жители выражали удивление, что люди купаются зимой (28°!!).

В Адене очень много магазинов, принадлежащих представителям разных национальностей: китайцам, японцам, немцам и др. Но основная торговля с арабами сосредоточена в соседнем городке, расположенном в 2 км, в кратере потухшего вулкана. Он так и называется Крейтер («Кратер»), в нем мы тоже побывали.

Для нас устроили поездку за город до границы с Йеменом. Едва отъехав от города, сразу попали в песчаную пустыню, в которой лишь изредка встречались шалаши кочевников с верблюдами. Основной целью нашей вылазки был ботанический сад, созданный в районе расположения артезианских скважин, снабжающих водой город и порт. Осмотрев прекрасный сад, проехали еще немного до шлагбаума с надписью «Йемен». Здесь была военная охрана, в которую входили «кавалеристы» на верблюдах.

В районе Адена развито рыболовство. Это видно и по рынку, где всегда можно найти в большом количестве мелких тунцов и других рыб.

Цель наших дальнейших исследований — Баб-эль-Мандебский пролив, водообмен через который имеет очень большое значение в биологическом режиме Красного моря. «Академик А. Ковалевский» шел к югу, и мы могли наблюдать, как постепенно богаче и разнообразнее становилась жизнь вокруг нас: над водами пролива появилось больше птиц, увеличилось количество планктона, различных рыб и даже кальмаров, встречались и стаи дельфинов. Днем, когда мы стояли на станции в проливе, с теневой стороны корабля вдруг появилась большая стая молоди золотой макрели, а вслед за ней показалась акула длиной около 4 м. Макрели беспокойно метались, но не уходили из тени корабля, акула спокойно делала небольшой круг и, подходя к стае, хватала очередную рыбку. Наши матросы нацепили на крепкий крюк кусок кожи с салом и сумели выловить этого хищника. Половили изрядно и молодых макрелей, опуская в воду и слегка поддерживая бечевку с несколькими маленькими крючками. Ночью к кораблю на свет подводного фонаря собралась стая уже крупных золотых макрелей. Они плавали очень быстро, но матросы скоро наловчились ловить их сачком, так же как и кальмаров, которые носились около корабля с еще большей скоростью.

В Аденском заливе мы работали недолго: дул очень сильный встречный муссон. Пришлось возвратиться в пролив и выполнить еще станции в южной части моря. Затем экспедиция направилась в йеменский порт Ходейду, где на постройке порта и некоторых предприятий работала большая группа советских специалистов. Ночью на полпути сделали остановку против города Мокка, удивившего нас тем, что в нем виднелся лишь свет маяка и еще два-три слабых огонька. С рассветом все увидели, что города и порта, собственно, нет: они почти полностью разрушены английской бомбардировкой во время недавнего конфликта между Йеменом и Англией. В свое время через этот город вывозились в большом количестве кофейные зерна: он дал свое имя местному сорту кофе. Теперь центр товарооборота перенесен в Ходейду.

Порт Ходейда построен в 3 км от города. На полпути между портом и городом находятся здания советской колонии, немного далее — поселок американцев. Обстановка в городе в момент нашего прихода была несколько тревожная — недавно тяжело ранили несколькими пулями старого имама Ахмета, а накануне нашего прихода покушались на американского посла.

Разыскиваем советского консула, вместе с ним отправляемся к губернатору. Еще в порту мы обратили внимание, что все местные мужчины, даже мальчики лет 14 носят за складчатыми поясами в узорчатых ножнах огромные широкие кривые кинжалы с богатыми рукоятками; у некоторых ножны модернизированы и имеют дополнительный футлярчик для авторучки.

Губернатор, могучий красивый старик, и его секретарь, тощая подобострастная личность, выходят к нам в приемную, причем оба с огромными кинжалами. Мы рассказываем о своем плавании и просим разрешения сделать высадку на одном из необитаемых островов, чтобы собрать образцы кораллов и других животных. Нам разрешают, о чем губернатор собственноручно пишет и передает секретарю записку. Затем губернатор спрашивает, как нас принимали в Адене англичане. «Это наша земля, — говорит он, — мы ее обязательно вернем, и, вероятно, очень скоро».

Мы желаем ему успеха в этом справедливом деле и, попрощавшись, отправляемся в город. Встречные женщины большей частью под чадрой, в нее одеты даже девочки. Впрочем, здесь не редкость встретить 11—12-летних матерей с крохотными младенцами на руках. Но вот бегут школьники, и среди них много девочек. Значит, уже произошел сдвиг, хотя и не всеобщий. Ребята окружают нас и наперебой просят сфотографировать. Делаем снимки и с трудом спасаемся от назойливой детворы.

Шалаши кочевников, Аден

На улице Ходейды, Йемен

Заготовка кораллов для фундаментов домов в Ходейде

Город в основном застроен круглыми хижинами, сложенными из мелковетвистого колючего кустарника на фундаменте из коралловых глыб. Мы видели верблюдов, нагруженных стогами этого кустарника, доставляемого из пустыни. Каменные и глиняные дома, некоторые даже многоэтажные, занимают только центральную часть города. Поражает обилие крупных хищных птиц — коршунов и стервятников, которые повсюду сидят на домах и стенах. Эю главные санитары города, они немедленно поедают всякие отбросы, выкидываемые из домов прямо на улицу. Те же обязанности выполняют многочисленные бездомные собаки.

Проходим через рынок, включающий в себя главным образом множество харчевень, причем жаровни стоят на улице, распространяя вкусный чад. Направляемся на берег моря, где находится приемный пункт рыбы. Как раз подходят лодки с уловом разнообразных рыб. Их развешивают под навесами, и тут же производится перепродажа. Поражает колоссальное количество мух, которые сплошь обсаживают каждую рыбу, по-видимому, объедая их слизь. На берегу сложены большие штабеля белых коралловых глыб, из которых строят фундаменты хижин.

Во второй половине дня нас на автобусе везут за город, километров за десять в пальмовую рощу на берегу моря. Это болотистое место с выходом нескольких ручейков, которые, очевидно, просачиваются сюда со стороны ближних гор. Довольно крупные пальмы нескольких видов создают живописные группы. На дороге встречаем обоз небольших тележек, запряженных маленькими лошадьми. Их под уздцы ведут тоже маленькие мужчины в обычных здешних костюмах. Рядом с ними идут очень смуглые необычного вида женщины и не в черных, а в цветных складчатых платьях со многими металлическими украшениями, в маленьких шерстяных шапочках. К нашему удивлению, платье на груди у каждой из них раскрыто от плеч до самого пояса большим треугольным вырезом. Нам объясняют, что это горное племя, женщины которого не только не прячут лица, но считают совершенно неприличным носить закрытое платье. Из Ходейды по дороге в Сану движется большой караван верблюдов, груженных тюками, ящиками и главным образом бидонами с бензином для столичного автотранспорта.

Посещение губернатором Ходейды э/с «Академик А. Ковалевский»

Вечером в советском клубе читаем лекцию, любители играют на бильярде. На следующее утро принимаем на корабле губернатора со свитой, в состав которой входит и начальник порта.

Прием властей окончен, и мы плывем к острову Антуфаш, где целый день делаем сборы на близлежащих отмелях.

Низкий песчаный остров покрыт типичной пустынной растительностью. Правда, кое-где у берегов имеются заиленные низкие участки с небольшими мангровыми зарослями, среди воздушных корней которых бегают раки-отшельники. Много крупных раков мы собрали на песчаном прибрежье, где они роют свои норы, и некоторых привезли живыми в Севастополь. Они жили у нас благополучно до тех пор, пока кто-то не вздумал покормить их тортом с кремом. На отмели встречаем огромную стаю фламинго, которые нас не очень боятся, но и близко не подпускают.

Пройдя около километра по воде, добираемся до полосы коралловых сооружений, покрытых густой порослью саргассовых водорослей. Все сотрудники экспедиции и команда корабля начинают собирать раковины, кораллы, червей, ракообразных, мелких рыб. Около острова ведется добыча жемчуга, на берегах навалены кучи вычищенных створок жемчужниц и пустые раковины крупных съедобных моллюсков.

На обратном пути через Красное море повторяем свои исследования и делаем сборы на плавучих саргассовых водорослях в средней части моря, куда круговое течение стягивает слоевища, сорванные штормами с прибрежных зарослей. По составу животного населения эти водоросли очень близки к биоценозу плавучих водорослей Саргассового моря, но здесь нет водорослей, ведущих плавучий образ жизни,— они все прибрежного происхождения.

По выходе в Средиземное море останавливаемся на острове Родос. Уже при подходе к порту видны мощные замки возвышенной части города, а вокруг них и в районе порта — старинные крепостные стены. Здесь в средние века было местопребывание ордена родосских братьев-крестоносцев, воевавших с Турцией. В начале XVI в. остров был захвачен неприятелем, и рыцари переселились на Мальту. На острове от них остались, кроме главного замка, целые кварталы с хорошо сохранившимися небольшими домами. Они принадлежали выходцам из разных государств Западной Европы, о чем свидетельствуют разнообразные феодальные гербы на всех домах. Эту старину оживляет богатая растительность и в особенности красно-фиолетовая вьющаяся бугенвилия. Считается, что на Родосе сохранился один из самых крупных комплексов средневековой архитектуры. В последние десятилетия остров застроился большим количеством нарядных вилл, санаториев и гостиниц и превратился в большой курорт.

Биологическая станция находится на окраине города, за большим пляжем, на восточной оконечности острова, обращенной к побережью Малой Азии. Станция была построена в период недолгого владычества итальянцев, после первой мировой войны. Вход в ее миниатюрное здание украшен стилизованными изображениями морских животных. В подземном этаже расположен аквариум. Директор станции профессор Иоанноу опубликовал большие работы по систематическому составу фитопланктона; на станции ведутся также ихтиологические исследования, издано несколько томов «Трудов», которых мы раньше не получали. В музее особенно хорошо представлены крупные рыбы.

Биологическая станция на острове Родос

Наш заход в Бейрут оказался небезынтересным в научном отношении. Здесь должна была открыться морская лаборатория. Один из инициаторов этого дела, молодой гидробиолог Булос, уже провел обследование донных биоценозов и опубликовал карту их распределения у берегов Ливана. Булос любезно приподнес ее нам в подарок. Набирала силу и гидробиологическая группа в американском университете, где профессор Джоржи начал планктонные исследования. Этот университет, основанный более ста лет назад, является важным орудием американского влияния в странах Ближнего Востока и Африки. В нем учатся представители многих десятков народов Африки и Азии. Нас пригласили осмотреть биологический факультет, затем мы обедали в университетской столовой. Среди студентов нашлись и вездесущие одесситы, дети эмигрантов, проходящие теперь в Бейруте курс наук в американском университете.

В Бейруте имеются еще два университета: французский с католическим уклоном и арабский с мусульманским, делающий упор на филологические науки. Ливан — единственная арабская страна, в которой преобладают христиане, в том числе много и православных. В начале XIX в., когда эскадра Ушакова воевала в Средиземном море, Ливан официально просил принять его в русское подданство, чтобы освободиться от турецкого ига, но Англия заявила против этого решительный протест. Об этих былых днях напомнили журналисты, устроившие для нас многолюдную пресс-конференцию.

Это была моя последняя экспедиция; врачи не разрешили мне из-за возраста плавать в жарком климате. В последующие годы «Академик А. Ковалевский» продолжал свои походы, но уже без меня. Среди моих сотрудников нашлись отличные руководители рейсов.

За три года плаваний в Средиземном море у нас накопилось порядочное количество материалов. Пришла пора отчитаться о проделанной работе. Наш доклад решили заслушать на заседаниях в Океанографической комиссии и в Отделении биологических наук, на которые были приглашены все заинтересованные лица.

Мой доклад иллюстрирован большим количеством карт и графиков. По рукам пущены экземпляры переплетенных экспедиционных отчетов, протоколов обработки материалов, готовых рукописей, а также моя обзорная статья, предназначенная для журнала «Океанология». В своем выступлении стараюсь не только изложить фактические данные, но и провести сравнительный анализ количественного развития жизни и продуктивности отдельных частей Средиземного и Черного морей. Попутно стремлюсь определить отличия наших исследований от работ коренных средиземноморских станций и институтов, а также указать на пользу контактов с ними, важность знакомства наших сотрудников с фауной и флорой Средиземного моря и уже имеющиеся конкретные результаты этого знакомства. Ясно вижу, как светлеют лица многих присутствующих и как некоторые не без приятного удивления листают переданные мною отчеты. Председательствующий Л. А. Зенкевич явно доволен, но соблюдает сдержанную официальность. После меня с докладами о работах экспедиции на корабле «С. Вавилов» выступает заведующий Геленджикской станцией Института океанологии П. Ф. Овчинников, за ним — начальник Севастопольской гидрометобсерватории В. И. Рынденков.

Отвечаем на большое количество вопросов, в которых сквозят благожелательная заинтересованность и одобрение нашей работы. После выступлений В. О. Калиненко, В. Г. Богорова, П. Н. Усачева, А. Е. Крисса, В. Г. Корта, А. Д. Добровольского и Л. А. Зенкевича понимаем: научное значение и новизна результатов средиземноморских экспедиций вполне оценены. Принимается обширная резолюция, в которой дается правильная оценка проведенных работ и указываются меры для укрепления организационной стороны будущих экспедиций.

Заседание Океанографической комиссии имело очень большое значение: оно явилось подготовкой к рассмотрению результатов наших экспедиций на Бюро Отделения биологических наук, т. е. по линии нашей непосредственной подчиненности.

Улица в Родосе

Председатель, академик Н. М. Сисакян, предложил дать полную характеристику проделанных нами в экспедициях работ. Поэтому в постановление Бюро включили следующий абзац: «Из средиземноморских исследований должны быть отмечены: а) впервые полученные обширные количественные и качественные данные по бактериальной жизни открытых вод и глубин Средиземного моря, что позволило использовать микробов как индикаторов структуры этого моря; работы по количественному развитию и распределению фитопланктона и зоопланктона открытых вод; б) экспериментальные данные по первичной продукции моря и изучению планктонных водорослей в культурах; в) изучение структуры пелагического комплекса и взаимоотношений фито- и зоопланктона; г) количественное изучение бентоса ряда мелководных и глубоководных районов; д) сравнительное изучение биологии рыб Черного и Средиземного морей — размножения и развития, роста и питания; е) изучение вопросов гидрологии и гидрохимии, связанных с биологическими процессами; ж) начало экспериментальных исследований по экологической физиологии животных».

Это было последнее заседание Бюро Отделения биологических наук АН СССР, на котором Севастопольская биологическая станция отчитывалась как подчиненная. В 1961 г. Академия наук СССР передала несколько своих институтов в ведение республиканских академий и в промышленность (либо по территориальному, либо тематическому признакам). 19 апреля 1961 г. наша станция перешла из системы АН СССР в систему АН УССР.

При рассмотрении предварительных итогов нашей работы в Средиземном море Океанографическая комиссия рекомендовала нам провести научную сессию, посвященную этим вопросам. В октябре 1962 г. Черноморская станция Института океанологии провела в Геленджике конференцию. Сотрудники Института океанологии и Севастопольской станции представили свыше 60 докладов по всем разделам своих исследований.

Конференция подтвердила значительность советских работ в Средиземном море. Работы экспедиции на «С. Вавилове», безусловно, внесли много нового в изучение гидрологии, гидрохимии и геологии Средиземного моря. Наши доклады также показали определенные новые результаты по общей океанографии этого моря, но главная их часть касалась вопросов количественного развития жизни и биологической продуктивности в Средиземном море. Итогом конференции явился сборник работ, который, к сожалению, вышел со значительным опозданием.

Многие наши сотрудники впервые познакомились с Геленджикской станцией, созданной буквально на пустом месте. Коллектив этой станции, еще больше чем мы, оторванный от научных центров, сумел развернуть очень широкую и продуктивную исследовательскую деятельность. И неудивительно, что из его состава вышли крупные работники.

После конференции состоялась поездка в Абрау, близкое мне по работам 35 лет назад. Теперь здесь многое изменилось. На берегу озера выросли большие здания виноградарского хозяйства, расположился туристский лагерь.

Побывал я и на Новороссийской биологической станции. Приятно было встретиться с молодыми гидробиологами, поддерживающими старые экологические традиции станции. Особенно большой размах получили здесь исследования водорослей-макрофитов. Их проводила А. А. Калугина, возобновившая направление работ Н. В. Морозовой-Водяницкой.

Мы приступили к подготовке Второй Всесоюзной конференции по изучению Черного моря. Со времени Первой конференции прошло 27 лет. По подсчетам В. Н. Тихонова, только за последние 15 лет (1947—1962) по Черному и Азовскому морям было опубликовано около 3250 работ, в том числе 550 — по океанографии, 850 — по гидробиологии, 1100 — по рыбам и дельфинам, 300 — по физиологии, биохимии и радиобиологии. Нужно было подвести некоторые итоги, наметить дальнейшие пути и уяснить, в какой мере общий ход исследований соответствует требованиям современного развития науки!

Конференция состоялась в Севастополе в январе 1963 г. В ней участвовало более 200 представителей от 35 учреждений, было заслушано свыше 90 докладов. В принятом постановлении отмечались особенности и некоторые достижения исследований на Черном море. Я приведу краткие выдержки из постановления, поскольку они характеризуют общее состояние работы черноморских учреждений как основных исследователей Черного моря.

«Ранее чем на других морских бассейнах здесь (на Черноморье. — Ред.) были начаты и успешно развивались многие направления океанографии и морской гидробиологии, зародились комплексное понимание природы моря и диалектическое толкование сложных физических и биологических процессов... широкие исследования количественного развития жизни... капитальные исследования по гидрохимии и донным осадкам... разработка методики изучения динамики численности пелагических рыб и составления промысловых прогнозов... впервые был поднят вопрос о продуктивности открытых вод и использовании их ресурсов... первая крупная установка для непрерывного наблюдения за ходом в море ряда физических процессов».

При этом в постановлении особо выделялись «...плодотворные исследования по физике и геологии Черного моря... комплексные синхронные съемки и систематические специальные съемки... укрепление теоретических основ рыбохозяйственных исследований... исследования по структуре пелагического сообщества, первичной продукции и динамике численности планктона, его сезонного распределения и причин, обусловливающих колебания его биомассы... изучение закономерностей распределения и путей миграции промысловых рыб... изучение биологии размножения рыб, влияния факторов среды на эффективность нереста и характер элиминации на разных этапах развития... установление взаимоотношений численности планктофагов и хищных рыб Черного моря... проведение широких исследований бентоса моря... исследования по распределению и запасам макрофитов... развертывание исследований по новым направлениям, как-то: экологической физиологии, биохимии морских организмов, микробиологии, радиобиологии, функциональной морфологии, микроэлементам, органическому веществу в морской воде и пр... внедрение в биологические исследования методов физики, химии и математики».

В то же время конференция указала, что, «несмотря на то что накоплен обширный фактический материал, работ, обобщающих результаты исследований по отдельным частным вопросам, еще недостаточно, что затрудняет целеустремленное планирование дальнейших исследований». При этом рекомендовалось «расширить и углубить исследования, связанные с освоением недоиспользуемых ресурсов Черного моря (водоросли, морские травы, беспозвоночные и др.)... углубить теоретическую разработку вопросов акклиматизации новых промысловых (или кормовых для них) организмов... установить степень влияния ведущих биотических и абиотических факторов на состояние кормовой базы рыб — изучить степень ее использования и определить потенциальные возможности увеличения продуктивности водоемов... изучить закономерности роста рыб и темпы пополнения на основе физиологических и экологических исследований, влияние естественной смертности и промысла на динамику численности стада рыб, поведение рыб в целях разработки бессетевых способов лова... расширить научно-исследовательскую работу в изучении обрастаний и бионики... развивать комплексные исследования гидробиологического, физиологического, биохимического, микробиологического, радиобиологического, ихтиологического, а также промыслового профиля». В постановлении подчеркивалось большое научное, учебное и практическое значение подготовленного нами к печати «Определителя фауны Черного и Азовского морей».

В январе 1963 г. мы отметили 90-летие основания Севастопольской биологической станции. Дата эта, по официальным правилам, не является юбилейной для учреждений. Но нам казалось, что умолчать о ней было бы неправильно. На торжество съехалось много народа, состоялись интересные доклады. Станция получила сотни приветствий из разных мест. Я прочитал доклад, опубликованный несколько позже. К публикации прилагалась обширная библиография работ наших сотрудников за послевоенные годы — их оказалось более 500. И. И. Пузанов выступил с интересными воспоминаниями о своих посещениях станции; здесь он работал еще студентом в 1907 г. и плавал с С. А. Зерновым на «Меотиде», а потом бывал на станции почти ежегодно.

К этому моменту Севастопольская биологическая станция была преобразована в Институт биологии южных морей. В состав института включили Карадагскую и Одесскую биологические станции. Таким образом, мы получили непосредственный выход и к открытому морю и к его мелководной, сильно опресненной северо-восточной части.

За всеми этими событиями как-то незаметно подкрались мои 70 лет. Годы уходили неумолимо. Но так же неумолимо росли тревоги и заботы о родной мне Севастопольской станции, возведенной теперь уже в ранг института. Об этом я попытался сказать в выступлении на заседании, организованном по случаю моего 70-летия. Приведу несколько выдержек:

«В наших отделах и лабораториях есть отличные руководители, у нас сложился великолепный сильный коллектив, и в недрах наших лабораторий растут и расцветают превосходные силы. Я убежден, что мы сделали уже немало в нашем по существу заново созданном институте, но мы должны больше всего думать о том, чего мы еще не сделали. Задачи, которые перед нами стоят, непрерывно расширяются и углубляются. Наряду с общим могучим развитием советской науки быстрыми темпами развиваются и науки биологические. Однако успехи биологических наук еще не могут сравниться с успехами точных наук, в силу неизмеримо большей сложности жизненных явлений. Последующие десятилетия, несомненно, должны ознаменоваться качественным скачком в развитии биологии, который доставит человечеству действительную власть над жизненными процессами.

Одной из прогрессивных и очень важных ветвей биологии является экология, т. е. наука о взаимоотношениях организмов и среды, а следовательно, и о взаимоотношении и взаимодействии человека со всей окружающей природой. А эта проблема делается чрезвычайно значительной как на суше, так и в море. Воздействие человека на природу с его мощной техникой приобретает такие размеры, что без научно обоснованного регулирования этого воздействия дальнейшая нормальная деятельность человека скоро встретит крупнейшие затруднения в нежелательных изменениях природной среды. Поэтому экология, как на то указывал Дж. Бернал, становится одной из важнейших для прогресса человечества частей биологии...

Пройдя описательный период, экология вообще и гидробиология в частности делаются все в большей степени аналитическими и экспериментальными и от нас требуется не простое описание фактов с их внешней стороны, в статическом состоянии, а требуются углубленное познание процессов и постановка конкретных научных целей, стоящих выше и дальше непосредственно наблюдаемых фактов. Глубокая философская основа, которую дают нашей работе теория и методика диалектического материализма, признанное значение теоретических исследований в развитии советской науки, оживотворяющая и глубоко принципиальная связь науки и практики — все это составляет надежный фундамент развития всех отраслей советской науки и нашей в частности...

Нам предстоит изучать на широком сравнительном материале проблему продуктивности морских вод, в значительной степени исходя из тех позиций, какие сложились у нас на основе работ на Черном море.

Это сложная коллективная работа, требующая большого труда и большой специализации от всех ее участников. Она поможет нам глубже понять и само Черное море с его колебаниями продуктивности и запасов рыб. Параллельно с большими работами на морях мы должны все больше развивать экспериментальные и длительные стационарные исследования. Вся совокупность наших работ представляет нечто целостное, опирающееся на идеологическое единство наших частных целей, и я позволю себе высказать мнение, что мы представляем собой черноморскую (а может быть, даже севастопольскую) школу морской биологии, которую я сейчас и приветствую от всего сердца.

С вашего разрешения попытаюсь дать краткую характеристику стиля работы нашего коллектива, перечислив 10 его характерных признаков. Конечно, ни один из них не принадлежит исключительно нам, но поскольку популяция или раса характеризуется не отдельным признаком, а их совокупностью, думаю, что и в данном случае такой метод характеристики может быть принят. Вот эти признаки:

1. Широкий фронт изучения жизнедеятельности организмов и через это осуществление „биологизации“ гидробиологии, т. е. обязательного включения в работу исследований живых организмов, а не только мертвых сборов.

2. Творческое соединение экспедиционных методов с экспериментальными, ботанических и зоологических методов с суммарными и косвенными.

3. Широкое и постоянное использование физиологических, биофизических, биохимических и математических методов в гидробиологических целях.

4. Внедрение трофико-энергетического анализа структуры и динамики сообществ и популяций.

5. Охват изучением всего онтогенеза организмов.

6. Органическая и многосторонняя связь теоретических и практических задач.

7. Сравнительно-типологическое изучение биоценозов и продуктивности ряда морей, специальное изучение биологической структуры пелагиали и динамики планктонных сообществ.

8. Комплексный подход к проблемам общей океанографии, в особенности на Черном море.

9. Поиски новых путей в трактовке ряда старых вопросов.

10. Создание или активное развитие ряда новых направлений в морской биологии: нектон, радиобиология моря, продукционная экология, ихтиопланктон как член планктонного сообщества, океанографическая микробиология, биохимия морских организмов, биология контактных зон, гипонейстон, роль метаболитов и ферментов, мейобенгос, санитарная биология моря, океанографические аспекты самоочищения моря, культуры водорослей, биолюминесценция, мелкие жгутиковые, экологическая паразитология. В многообразии новых вопросов проявляется свободная творческая инициатива наших сотрудников, которую мы всячески поддерживаем, в противовес трафаретному школярству...

Институт биологии южных морей Академии наук УССР во время зимнего шторма

Я хочу выразить глубокую благодарность всем сотрудникам, которые помогли общему укреплению научных и общественных позиций нашего коллектива...

Но самую большую нашу благодарность за всегдашнее внимание к развитию нашей науки и поддержку нашего института мы направляем Коммунистической партии и Советскому Правительству.

Мы все помним, какое огромное значение в нашей жизни имело внимание и руководство со стороны органов Партии, которые неизменно приходили нам на помощь в трудные периоды и помогали преодолевать недостатки.

Я совершенно уверен, что наш институт стоит на правильном пути и будет укреплять свое место в морской биологии, пользоваться поддержкой руководства и подойдет к своему 100-летнему юбилею в 1971 г. с новыми силами и новыми достижениями».

1964—1968 гг.

Из Москвы сообщили, что нашему институту предстоят исследования в Мексиканском заливе и Карибском море. Прибыв в столицу, узнаю, что Кубинская Академия наук обратилась к АН СССР с просьбой о проведении совместных морских биологических исследований. Просьба кубинских друзей была удовлетворена. Организацию экспедиции поручили нашему институту при участии ряда других институтов АН СССР и Украинской Академии наук. На Кубу с целью облегчения работы экспедиции направляется наш «Академик А. Ковалевский». Для предварительного же ознакомления с условиями и возможностями исследований мне и С. М. Сузюмову (как представителю АН СССР) предложили в ближайшее время побывать в Гаване.

Вылетели в последних числах марта 1964 г. Семнадцать часов полета (с остановкой в Мурманске), и мы прибываем в Гавану. Раннее утро. Солнечно, несколько мглисто, температура воздуха 28°, что считается нормальным для начала здешней весны. Нас встречают директор биологической станции, переводчик, а также наша бывшая сотрудница, а теперь сотрудница Института океанологии Н. Н. Горбунова. На Кубе она изучает размножение тунцов, провела здесь уже два месяца и успела освоиться с обстановкой.

Нас поселяют на 23-м этаже самой большой и новой гостиницы «Свободная Гавана», откуда видна панорама города, представляющего смесь пышной архитектуры устарелых стилей с новейшими, довольно однообразными 30-этажными бетонностеклянными коробками-небоскребами. Устроившись и позавтракав в кафе при гостинице, где нашим официантом оказался русский эмигрант почтенного возраста, отправляемся в Институт океанологии, который здесь пока более известен как аквариум. Институт еще очень невелик, а аквариум, действительно, превосходен: помимо малых застекленных бассейнов с пестрым многообразным животным миром имеется несколько больших бассейнов с крупными рыбами, тюленями и черепахами. Директор института Д. Гитард, еще довольно молодой человек, инициативный организатор, хороший зоолог, за последние годы лично ознакомился с некоторыми морскими учреждениями США и Франции.

Предполагается, что наша будущая экспедиция поможет молодым сотрудникам института освоить ряд современных методов исследования и разработать программы дальнейших работ. Кстати выясняется, что сам институт еще, собственно, не является таковым: он называется сектором зоологии и его преобразование в Институт океанологии еще надо подготовить. Мы обсудили ряд хозяйственно-организационных вопросов в связи с предстоящим прибытием нашей экспедиции, состоящей из двух групп — экспедиционной и лабораторно-экспериментальной.

Договариваемся с визите к президенту Кубинской Академии наук Хименесу, одному из ближайших сподвижников Фиделя Кастро. Из разговоров выясняется, что академический институт не имеет научных контактов с существующим здесь же в Гаване Центром рыбохозяйственных исследований, в котором уже в течение двух лет работает группа научных сотрудников из московского Института рыбного хозяйства, в том числе и мой хороший знакомый — гидролог Даниил Васильевич Богданов, участвовавший в одной из наших средиземноморских экспедиций. После двух-трех бесед с Д. Гитардом мы высказали предположение о необходимости установления рабочих контактов с Центром и с другими организациями, изучающими море (университет, отделы гидрографии). С этой целью, по нашему мнению, нужно просить президента о созыве совещания, на котором надо решить вопрос о создании при Академии наук Океанографической комиссии как постоянного научного планирующего органа.

Затем мы посетили Центр рыбохозяйственных исследований. Его директор не без смущения, ко охотно согласился на наше приглашение провести объединенное совещание в Академии наук. У меня сложилось впечатление, что у него с Гитардом были какие-то трения. Повидались мы и с работающими здесь сотрудниками ВНИРО. Они познакомили нас со своими уже довольно крупными работами по гидрологии и планктону кубинских вод.

При посещении Президиума Академии наук договорились о созыве организационного совещания морских исследователей. Оно состоялось в один из ближайших дней и было довольно многолюдным, на редкость дружным и взаимно доброжелательным (в этом, по-видимому, сами участники заранее не были уверены). Особенно был доволен министр рыбной промышленности, который явно не одобрял разрозненность морских исследований. Мы сделали вступительный доклад, поддержанный всеми присутствующими, а президент принял на себя обязанности председателя создаваемой Океанографической комиссии.

Гавана — город, который до революции привык выкачивать большие средства из богачей-иностранцев, владеющих здесь виллами, из туристов, наводняющих фешенебельные гостиницы, сотни ресторанов и ночных варьете с экзотическими представлениями. Большинство этих заведений теперь закрыто, но некоторые продолжают свою деятельность, правда, значительно изменив программу, сделав ее более художественной. Рядом с нашей гостиницей, например, работало полинезийское варьете.

Любопытное зрелище представляет ежегодный карнавал, который продолжается в течение месяца. Ежедневно с 6 часов утра и до 12 часов ночи по улицам города тянется многокилометровая процессия, в основном члены различных профсоюзов, каждый из которых имеет свою карнавальную довольно нарядную форму одежды, большей частью эстрадного характера и максимально приспособленную к жаркому климату. В перемежку с группами неутомимо танцующих на ходу людей движутся десятки самых крупных грузовых машин со сложными сооружениями и декорациями, среди которых располагаются символические живые картины или просто красивые девушки и, наконец, сама королева карнавала в окружении нескольких претенденток на этот титул.

На главной площади, около здания бывшего парламента, а ныне Академии наук, сооружен обширный амфитеатр, перед которым процессия по временам останавливается и дает очередное танцевальное или мимическое представление. Интересно, что, несмотря на многовековую историю совместной жизни испанцев, местных индейцев (которые, правда, почти исчезли) и негров, здесь в основном сохранился определенный тип испанского женского облика, который играет преобладающую роль в смотре представительниц карнавального празднества. Многие мулатки при очень смуглом лице имеют правильные европейские черты, но среди природных испанок загар считается недопустимым упущением, а о загорании на пляже не может быть и речи, белизна наперекор тропикам — высший тон.

В течение месяца, пока идут карнавальные процессии, вся Гавана на улицах и на трибунах. Надо сказать, что те скромные отрывки кинохроники, посвященные кубинскому карнавалу, которые я после видел дома, ни в какой мере не передают его действительного характера.

Мне сообщили, что в одной из гостиниц Гаваны проживает приехавший из СССР директор Института земного магнетизма профессор Н. В. Пушков. Он болен и просил передать мне, что является моим учеником и хотел бы со мной повидаться. Пытаюсь припомнить, где и когда я с ним сталкивался. Отправляюсь к нему вместе с Н. Н. Горбуновой, которая живет в той же гостинице. Выясняется, что Н. В. Пушков был первым секретарем комсомольской организации в школе водников в Новороссийске, где я и Нина Васильевна преподавали естествознание более 40 лет назад. С комсомольской ячейкой у меня, действительно, был хороший контакт, но о секретаре я уже успел забыть.

Николай Васильевич вспоминает те времена, когда из Новороссийска бежали остатки белой армии и комсомольская организация вышла из подполья. Я видел перед собой большого ученого, уже пожилого и сейчас вдобавок больного человека, который говорил о своих комсомольских годах как о самом живом и незабываемом деле. Вот, что значит «комсомольцы двадцатых годов»!

Основные дела в Гаване мы закончили в течение одной недели, и я решил возвращаться домой. Е. М. Сузюмов пожелал остаться еще на неделю, чтобы посетить достопримечательные места Кубы. Я улетел один с наилучшими впечатлениями о людях и организациях, с которыми будет работать наша экспедиция.

Дома ждали дела. Прежде всего предстояло обеспечить отправку большого количества материалов и приборов. Все это нужно было заготовлять и оформлять через Управление снабжения Акад. наук СССР, и на это ушло несколько месяцев работы специальной группы людей. Пришлось также разрешить вопрос о сопровождении нашего судна «Академик А. Ковалевский» через Атлантический океан попутным теплоходом.

В середине лета кончился срок моих директорских полномочий. На общем собрании Академии состоялись мои перевыборы. Но я твердо решил, что они для меня последние: к следующим выборам мне уже будет 75 лет, и я обязан позаботиться о правильной замене.

Я предвидел, что в этом вопросе у меня могут возникнуть расхождения с руководством Украинской Академии наук — для этого имелся серьезный повод.

Дело в том, что в тот момент Отделение биологических наук с трудом воспринимало нашу основную установку: институт должен проводить прежде всего исследования по теоретическим основам гидробиологии. Он уже тогда являлся самым крупным в СССР морским биологическим учреждением, находящимся непосредственно у объекта исследований. Не только в СССР, а и во всех странах Средиземноморского бассейна не было института, который мог бы сравниться с нашим по кадрам и наличию лабораторий разного профиля.

При организации института в Киеве предполагали, что он должен стать своего рода разновидностью института рыбного хозяйства. Позднее представления о его задачах несколько расширились, но в принципе остались прежними. Считалось, что поощрения заслуживает лишь то, что быстро дает выгоду и непосредственное практическое приложение. В результате наши теоретические темы и работы основных лабораторий систематически оттеснялись на задний план. Новые штатные единицы предлагались нам лишь для лабораторий, деятельность которых больше всего отвечала духу практицизма. Аналогичным образом обстояло дело с нашей аспирантурой. Мы доказывали, что нельзя выращивать яблоки, подрубая основной ствол, но к этому в Отделении не прислушивались. Приходилось изворачиваться внутри института, чтобы поддержать общую правильную, на наш взгляд, структуру. Для этого мы сознательно и последовательно создавали в деятельности института разветвления практического характера, но Отделение стало постепенно проводить линию на замену ими основного тематического направления.

Это создавало опасность для нормального развития фундаментальных исследований: определенная часть сотрудников тяготилась необходимостью отдавать значительную часть времени и сил «классическим» широким методам исследования, связанным с трудоемкими работами, хотя такие сравнительно мало заметные описательные работы были совершенно неизбежны для освоения экспедиционных материалов и для проведения стационарных наблюдений режимного характера.

Сам по себе материал, с которым приходится иметь дело гидробиологу, — это растения, животные, бактерии. Их нужно определить, посчитать, установить распределение в водоеме, смену и т. д., т. е. провести огромную, по сути дела типовую полумеханическую работу, для которой необходимо много знать. Однако результаты и выводы получаются далеко не сразу и не всегда легко даются в руки — биологические процессы зависят от многих внешних причин, а также и от внутренних биологических цикличностей.

Есть тип ученых — описателей, которые в работах такого рода чувствуют себя вполне на месте и большего не требуют. Без них наука обойтись не может. Это зачастую скромные и добросовестные труженики, не претендующие ни на крупные обобщения и широкие горизонты, ни на большие научные посты и звания.

Противоположный тип — это молодой человек, только что окончивший университет, уверенный в том, что он предназначен для высоких материй и черновая работа для него не годится. Несомненно, некоторая часть таких людей действительно обладает способностью и подготовкой для серьезной самостоятельной работы, но нежелание покопаться в черновом материале для биолога зачастую бывает губительно и отчасти говорит о потворстве необоснованному зазнайству где-то еще во время учебы. Нам приходилось слышать заявления: «Мы не для того учились в Москве, чтобы быть лаборантами в Севастополе». Но потом оказывалось, что одни быстро из лаборантов добирались до кандидатской степени, а другие на десятки лет застревали на полпути. Одним словом, в науке нет проторенных путей.

Конечно, уровень подготовки в разных университетах далеко не одинаков, но реальные результаты работы зависят не только от этого. Мы видели многоречивых, многообещающих вундеркиндов, для которых оказалось характерным эффектное скольжение по поверхности вопросов с помощью немногих, на лету схваченных чужих идей, и наряду с этим основательную и действительно самостоятельную работу с плодотворными результатами гораздо более скромных сотрудников, для которых научная работа не способ блистать, а органическая потребность. Самое вредное дело — это потакание любимчикам, создание атмосферы любования вундеркиндством, иногда доходящего до заискивания перед предполагаемыми будущими светилами. Это, впрочем, свойственно только тем руководителям, у которых нет умения создавать свою научную школу и которые хватаются за многообещающих молодых людей, надеясь найти в них своих будущих благодарных учеников. Нельзя говорить о серьезной школе и там, где темы для диссертаций подбираются понадежнее и по трафаретной методике.

Именно из таких соображений исходили мы, готовя кадры будущих гидробиологов. И надо отметить, что уже в начале 60-х годов в институте имелась большая армия научных сотрудников, аспирантов и лаборантов с высшим образованием (в Севастополе — 150, в Одессе и Карадаге — 50 человек). Они требовали твердого руководства не только со стороны заведующих отделами и лабораториями, но и директора. И мне было совсем не безразлично, кто сменит меня на этом посту, будет ли он свято соблюдать истинные научные традиции института или пойдет по пути голого практицизма.

Поэтому я считал своим долгом широко и публично говорить о насущных интересах института и особенно, если разговор происходил в Отделении общей биологии Украинской Академии наук. Об этом я сказал и в своих докладах в Отделении, а несколько позже и в общем собрании Академии. Ниже привожу выдержки из этих выступлений.

«Было бы необоснованной смелостью с моей стороны пытаться обрисовать в столь кратком выступлении вопросы изучения и использования ресурсов морей и океанов в сколько-нибудь широком масштабе. Я прошу разрешить мне ограничиться очень небольшим общим обзором вопроса о морских ресурсах и связанных с ними задачах и в большей степени остановиться на нашем непосредственном объекте изучения — южных морях.

Воспользуемся в качестве источника некоторых данных докладом о 10-летнем плане развития океанографии, который представлен конгрессу США Федеральным советом научных исследований. Примерно те же данные фигурировали в прошлогодней речи президента Кеннеди, посвященной развитию морских исследований. Эти высказывания интересны для нас по той причине, что авторы не скрывают возрастающей конкуренции США и Советского Союза в изучении морей и освоения их ресурсов.

В настоящее время мировой улов морских рыб определяется в 40 млн. т. Мировая потребность в белковом питании составляет примерно 400 млн. т, таким образом, уловы рыб покрывают сейчас только 10% потребности. Годовой улов рыб, который может осуществляться в Мировом океане без истощения запасов, предположительно может быть доведен до 200 млн. т. Вместе с тем отмечается, что некоторые наиболее ценные породы уже показывают признаки перелова. Неизмеримо более обширные данные должны быть получены по экологии рыб и закономерностям их распределения, чем те, которыми мы располагаем. Должна применяться более эффективная техника лова и должны быть достигнуты соответствующие международные соглашения.

Мировая статистика показывает, что за последний период мировое рыболовство развивается таким образом, что уловы удваиваются в среднем каждые 12 лет.

Весьма неблагоприятный аспект, пишет Федеральный совет, представляет возрастающая конкуренция рыбаков других стран, именно Советского Союза и Японии, проникающих в традиционные американские воды. Необходимейшее условие для успешной борьбы с иностранными флотами — это высшая степень познания моря и его обитателей. Так как, — пишется далее, — некоторые из районов потенциальных интересов рыболовства отдалены от берегов США, очень существенным является международное сотрудничество. „Два главнейших международных предприятия, именно международная экспедиция в Индийском океане и таковая же в тропической Атлантике, представляют важнейшие шаги к наилучшему познанию этих двух районов будущих интересов американского рыболовства“.

Известно, что именно эти два океанических района являются сейчас предметом деятельного внимания рыбной промышленности и морской науки Советского Союза, и мы являемся участниками международных соглашений. Десятки наших рыболовецких судов осваивают еще недавно неведомые просторы океанов, и большие и малые экспедиционные корабли ведут в них научные исследования. Резкий крен морской биологии и рыболовства в сторону открытых вод океанов составляет основную черту наших морских интересов в настоящее время.

Как не вспомнить, что еще совсем недавно Севастопольская биологическая станция привлекла внимание науки и промышленности к освоению ресурсов открытых вод Черного моря, к изучению его гидрологической структуры и водообмена между глубинными и поверхностными слоями. Наши данные по этим вопросам послужили, в частности, основой для официального опровержения проекта американцев о сбросе в глубины Черного моря отходов атомных производств.

Я упоминаю об этом для того, чтобы привести конкретный пример значения комплексности морских исследований, которая заключается в диалектико-материалистическом понимании связанности гидрологических, гидрохимических и биологических процессов в море, пример того значения, которое имеют теоретические аспекты в наших морских исследованиях, той роли, которую должны играть академические учреждения по отношению к отраслевым. Мы подняли тогда же вопрос о принципиальном значении для теории и практики глубокого изучения биологической продуктивности открытых вод морей и океанов, в частности процессов фотосинтеза и продукции фитопланктона.

В постановлении ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 2 июня 1962 г. „О мерах по увеличению добычи рыбы и производства рыбной продукции“ основной упор дан на развитие океанического рыболовства.

Если ограничиться данными только по Управлению рыбной промышленности Азовско-Черноморского бассейна, то его план на 1964 г. выражается в количестве более миллиона центнеров, что в три раза превышает добычу в собственно Черном и Азовском морях.

С усилением мощи промысла должна соответственно возрастать роль науки, особенно принимая во внимание недостаточную разработанность ряда важнейших вопросов биологических основ рыбного хозяйства.

Главные усилия должны быть направлены на разработку теории продуктивности водоемов. В настоящее время хорошо известны основные вехи процесса воспроизводства органического вещества в море и его трансформации, вплоть до полезной для человека продукции. Однако в наших знаниях об этом процессе нет еще самого существенного — нет количественных характеристик закономерностей превращения органических веществ в продукционном процессе, нет количественных характеристик зависимости разных этапов этого процесса от обусловливающих его факторов среды, нет еще основательного понимания причин колебаний продуктивности морских водоемов во времени и пространстве.

Мы можем с удовлетворением отметить, что те пожелания, которые мы получили от Госкомитета по рыбному хозяйству и от Института рыбного хозяйства в связи с разработкой перспективных планов, вполне соответствуют этим нашим основным задачам. Я позволю себе назвать пожелания этих органов:

1. Выяснение периодичности в колебаниях первичной биологической продуктивности южных морей и океанов и закономерностей, их определяющих.

2. Изучение биологии руководящих форм фитопланктона, зоопланктона и бентоса, их химического состава, оптимальных условий для их развития, оптимальных значений биомассы планктона для развития организмов последующих звеньев пищевой цепи.

3. Совершенствование метода оценки продукции зоопланктона.

4. Закономерности динамики численности и характеристики запасов рыб в море.

5. Изучение внутривидовых и межвидовых пищевых отношений у рыб.

6. Биологические основы использования ресурсов промысловых беспозвоночных моря.

7. Установление роли гипонейстона в общей биологической продуктивности водоема.

8. Изучение запасов основных промысловых водорослей Черного моря.

9. Изучение состава и сезонных изменений паразитофауны основных промысловых рыб Черного моря и Индийского океана как индикатора локальности их стад.

10. Изучение бессетевых способов лова рыб Черного моря с помощью поля электрического тока и на электрический свет.

11. Изучение обмена ихтиофауны между Черным, Мраморным и Эгейским морями.

К этому могу добавить, что Институт океанологии, являющийся головным институтом в данной проблеме, рекомендует нам в качестве основных тем следующие:

1. Изучение количественного распределения и характеристика размеров тела фито- и зоопланктона в морях и океанах.

2. Биология массовых пелагических и глубоководных рыб.

3. Биология массовых видов сифонофор.

Эти пожелания соответствуют профилю нашего института и в основном отражают тенденции современного развития морской гидробиологии. Впрочем, надо отметить, что задачи гидробиологов вообще и нашего института в частности не ограничиваются связью с рыбным хозяйством. Упомяну также, что в настоящее время большое внимание уделяется изучению запасов беспозвоночных животных и водорослей и возникают даже предложения о непосредственном использовании планктона.

Для нашего института имеет огромное значение то обстоятельство, что его создание совпало с знаменательными для биологии днями, когда появилось постановление Партии и Правительства о развитии биологической науки и укреплении ее связи с жизнью. Имеющееся в постановлении указание на изучение связи организма со средой составляет основу экологии вообще и гидробиологии в частности. Упор на развитие теоретических исследований, важных для народного хозяйства, укрепляет значение гидробиологии в ее связях с рыбным хозяйством и интересами флота и народного здравоохранения. Внедрение методов физики, химии и математики в гидробиологию составляет важнейшую задачу укрепления ее методологических и методических основ.

Наблюдая за последние годы бурное развитие во всем мире морских биологических исследований, мы задаем себе вопрос, в какой мере советская наука в целом и украинская наука в частности обеспечила себе должное участие в этой области биологии, одинаково важной как в теоретическом, так и в практическом отношениях.

Несмотря на размах наших исследований, в них имеются существенные недочеты, в восполнении которых могут сыграть большую роль учреждения Украинской Академии наук. Во-первых, в целом в морских институтах Советского Союза очень недостаточно обеспечены условия для экспериментальных исследований, в особенности на современном методическом и техническом уровне, в чем имеется громадная потребность. Во-вторых, экспедиционные исследования посвящены главным образом изучению распределения факторов и организмов, мало углубляясь в изучение биологических процессов, что составляет не менее важную задачу. Трудно надеяться, чтобы эти направления могли бы в должной мере развиваться в институтах океанографического и рыбохозяйственного типа — институтах, которые имеют свои собственные специфические задачи, хотя и переплетающиеся с задачами институтов гидробиологического профиля.

Само собой понятно, что, взаимно дополняя друг друга, все морские институты служат одной цели — познанию и освоению морских водоемов, их жизни и ресурсов...

Стержневую тематику наших работ составляет сравнительное изучение количественного развития жизни и продуктивности морских водоемов. В этом отношении представляют определенную ценность выполненные нами с помощью нескольких методов во многих пунктах изучаемых морей определения продукции фитопланктона — основного источника питания всех последующих звеньев пищевых цепей. Мы подошли также к определению продукции зоопланктона благодаря методу, разработанному в нашем институте профессором В. Н. Грезе. Выявляются закономерности в биологической структуре и продуктивности пелагической области средиземных морей. Неизменно подтверждаются значительно более высокая продуктивность Черного моря по сравнению со Средиземным и неожиданно высокая продуктивность Красного моря, лежащего между пустынями.

Когда был поднят вопрос о приближении научных институтов к объектам их исследований, об усилении научной деятельности на периферии, то по отношению к морской гидробиологии это прозвучало как призыв к биологизации гидробиологии, к изучению прежде всего живых организмов в естественной природе и в эксперименте. Поэтому все большее внимание уделяется изучению таких вопросов, как обмен веществ и энергии морских организмов, их питание, развитие, размножение, движение, поведение, фотосинтез растений и т. д.

Эти работы проводятся не только в лабораториях и на стационарных установках в море, но также и на корабле. С этой целью мы проводим многосуточные станции в открытом море продолжительностью до месяца, ведя непрерывные наблюдения за ходом процессов в море и ставя эксперименты как в судовой лаборатории, так и в толще вод. Значительный интерес представляет крупная серия работ по всестороннему изучению гипонейстона — недавно открытого специфического скопления организмов в самом верхнем 5-сантиметровом слое воды. Энтузиаст этого вопроса Ю. П. Зайцев объединил полученные материалы в виде докторской диссертации. К планктонным исследованиям тесно примыкают наши работы по гидрохимии и гидрологии. Новым в этой области является изучение органических веществ, растворенных в воде, их состава, превращений и биологического значения, в частности как фактора взаимодействия между водными организмами. Наши биохимики считают, что ими заложено основание новой отрасли океанологии — биохимии морской воды, которая существенно отличается и от классической гидрохимии, и от биохимии собственно морских организмов.

В отношении биохимии морских организмов необходимо отметить интересные результаты, полученные в Одесском отделении института под руководством д. б. н. З. А. Виноградовой, относящиеся к изменениям во времени и пространстве биохимических характеристик, элементарного состава и кормовой ценности планктонных организмов.

При изучении бентоса мы ввели существенное дополнение — изучение мелких форм, которые раньше обычно игнорировали, это значительно обогатило количественную и качественную характеристику бентоса морей Средиземноморского бассейна и Черного моря в частности. Надо отметить, что исследования бентоса до недавнего времени представляли в отличие от исследований планктона несколько застывшую в консервативных формах отрасль гидробиологии. За последние годы и здесь выявилось, не без нашего участия, некоторое оживление, чему гидробиология в значительной мере обязана Морскому институту Марсельского университета, с которым мы поддерживаем творческое содружество, возобновив в некоторой мере старую традицию, так как наш первый директор, великий зоолог А. О. Ковалевский, в середине прошлого века много работал в Марселе в содружестве с одним из пионеров изучения бентоса, профессором Марионом, впоследствии основателем упомянутого института. Большое место в нашей работе по-прежнему занимает морская микробиология.

Весьма перспективными и быстро развивающимися являются наши отделы физиологии, радиобиологии и нектона. Опубликованная в 1963 г. докторская диссертация Ю. Г. Алеева „Функциональные основы внешнего строения рыбы“ вызвала отклик не только со стороны ихтиологов, но и со стороны инженеров-кораблестроителей, оценивших эту работу в плане интересов бионики.

Многочисленные и разнообразные работы наших радиобиологов нашли деятельную поддержку со стороны ряда организаций. Энергичный основатель и руководитель этого отдела Г. Г, Поликарпов обобщил работы отдела в виде книги, которая должна в ближайшее время выйти из печати под названием „Проблемы радиоэкологии моря“.

Одесское отделение института избрало специальным направлением своей деятельности изучение пограничных явлений на стыке суши и моря, пресных и морских вод, для чего северо-западный район Черного моря представляет значительный интерес.

Необходимо в дальнейшем уделить значительное внимание укреплению Карадагского отделения института как превосходной экспериментальной базы института на берегу Черного моря. Нужно также достойным образом сохранить этот уголок Крыма как выдающийся памятник природы. Этим вопросам, к сожалению, не уделяется должного внимания. В настоящее время на Карадаге ведутся работы по фотосинтезу морских водорослей, главным образом планктонных, и по химико-физиологическим показателям жизнедеятельности рыб.

Что будет представлять собой наш институт через два-три года, если наши проекты осуществятся? Мы уверены, что он будет одним из лучших морских институтов в Средиземноморском бассейне. Он будет ведущим институтом во многих разделах морских биологических исследований, важным теоретическим центром и деятельным помощником ряда практических органов.

В связи с этим хочется подвести некоторые итоги деятельности нашего института, чтобы лучше наметились его перспективы.

Прошло три года со времени передачи Севастопольской биологической станции в ведение Академии наук Украинской ССР и два года со времени создания Института биологии южных морей (ИНБЮМ). Для дальнейшего правильного развития деятельности института, как нам кажется, наиболее существенное значение имеют следующие данные.

По числу научных сотрудников-гидробиологов ИНБЮМ занимает второе место в СССР (после Института океанологии Академии наук СССР) и первое место среди 15 биологических институтов и станций Средиземноморского бассейна. Среди всех таких научных учреждений СССР, Южной Европы и Северной Африки ИНБЮМ на протяжении уже многих лет выделяется большим и все увеличивающимся развитием экспериментальных исследований, а также соответственно наличием комплекса специальных отделов и лабораторий, отсутствующих во многих морских институтах (радиобиология, обрастания, нектон, микробиология, экологическая физиология, фотосинтез, санитарная биология, биохимия). Также и в классических структурных подразделениях института (таких, как лаборатория планктона, бентоса, гидрохимии) экспериментальные методы внедрены в широком масштабе и применяются не только в стационарных условиях, но и в экспедициях. ИНБЮМ отличается от зарубежных институтов также направленностью на комплексную разработку проблемы биологической продуктивности моря, вокруг которой строятся работы ряда его лабораторий. Вместе с тем надо отметить в целом значительно более слабое развитие в ИНБЮМ исследовательской техники, как морской, так и лабораторной, по сравнению с некоторыми крупными зарубежными институтами...

Лозунгом последних десятилетий является усиленное освоение биологических ресурсов океанов и морей, в связи с чем наблюдается небывалое развитие комплексных и специализированных морских экспедиций. Изучение закономерностей распределения и продуктивности морских сообществ и популяций, а в связи с этим углубленное изучение биологии видов, круговорота веществ и потока энергии в биологических системах приобрели исключительное значение как в теоретической проблеме „биологической структуры“ морей, так и в вопросах их промысловой продуктивности. Наряду с этим общая океанография все в большей степени использует для своих целей биологические данные, а в ряде специальных вопросов, особенно связанных с интересами флотов, многие биологические явления в море оказываются непременным объектом исследований...

В целом морскую гидробиологию на современном этапе с ее теоретическими и практическими задачами и широким масштабом исследований нужно рассматривать как новое направление в общей гидробиологии и океанологии, изучающее на больших пространствах морей и океанов массовые биологические процессы, ранее мало изученные...

Известна инициативная или преимущественная роль ИНБЮМ в развитии ряда направлений исследований в советской гидробиологии, таких, как комплексная теория общего водообмена и гидрологического строения Черного моря, ихтиопланктон как метод изучения биологии и динамики численности рыб, гидродинамика и функциональная морфология нектонных животных, радиоэкология моря, гидрология и биология прибосфорского района, сравнительное изучение продуктивности средиземных морей, микробиология южных морей; экологическая физиология, в особенности питание, дыхание и энергетика морских животных, морфология и биология личиночных стадий морских животных, обрастания и борьба с ними, биохимия моря, гипонейстон, санитарная биология моря, внедрение математических методов в изучение структуры и динамики пелагических популяций и ряд других частных вопросов. Работы ИНБЮМ послужили теоретической базой для перестройки рыбной промышленности на Черном море и изучения на новой основе его гидрологии и продуктивности. В этом проявилась связь теоретических работ с практикой. Положенное начало исследований количественного развития жизни Средиземного (1958) и Красного (1960) морей, а также Аденского залива (1960) вылилось в крупные многолетние научные мероприятия Советского Союза на этих водоемах. Работы ИНБЮМ по водообмену в Черном море и радиоэкологии сыграли большую роль в отклонении предложений западных держав о сбросе отходов атомных производств в глубины Черного моря...

Советско-кубинская морская экспедиция (1964) явилась первым в мире опытом длительного (15 месяцев) межгосударственного комплексного морского исследования...

ИНБЮМ руководит созданием крупного коллективного труда „Фауна Черного и Азовского морей“, созывает всесоюзные конференции (за последние три года — конференция по итогам изучения Черного и Азовского морей, конференция по гетеротрофным звеньям продуктивности, конференция по экологической физиологии, конференция по изучению Индийского океана; три пленума секции южных морей и Индийского океана Научного совета по проблеме изучения морей и океанов)...

В настоящее время ведется подготовка к созданию трех новых лабораторий (в Севастополе): лаборатории санитарной биологии, лаборатории альгологии, лаборатории структуры планктонных сообществ; создается отдел ихтиологии с тремя лабораториями — экологии рыб, ихтиопланктона и паразитологии...

Обзор исследований ИНБЮМ за годы 1945—1961 опубликован в XVI томе „Трудов СБС“ (приведенный список работ сотрудников включает около 600 названий). За последние три года выполнено не менее 500 работ. Мы назовем лишь важнейшие.

Три монографии — Ю. Г. Алеева („Функциональные основы внешнего строения рыбы“), Г. Г. Поликарпова („Радиоэкология морских организмов“) и Ю. П. Зайцева („Гипонейстон Черного моря“) — явились докторскими диссертациями. За работу Т. С. Петипа („Экология планктонных копепод Черного моря“), представленную в качестве кандидатской диссертации, Ученый совет Института океанологии (М.) присудил автору ученую степень доктора биологических наук. Работа Л. Н. Пшенина („Азотфиксирующие организмы в Черном море“), также представленная в качестве кандидатской диссертации, была единодушно оценена официальными оппонентами как заслуживающая докторской степени и лишь некоторые формальные моменты не позволили реализовать мнение оппонентов...

В. Н. Грезе предложил новый метод расчета продукции водных животных. Выполнена серия важных исследований по фитопланктону и первичной продукции южных морей и тропической Атлантики, по зоопланктону, бентосу, биологии рыб...

Получены важные результаты по радиоэкологии, функциональной морфологии, микробиологии, паразитологии, гидрохимии и биохимии, обрастаниям, гидрологии, санитарной биологии, физиологии, математическим методам в гидробиологии и др...

Основные результаты экспедиций в Средиземное море отражены в статье В. А. Водяницкого (1963), также в отдельном сборнике (1965), изданном в Москве (совместно с Институтом океанологии), и в 50 статьях, опубликованных в разных изданиях. В 1965 г. выпущены сборники „Бентос“, „Планктон“, в печати находятся семь тематических сборников, сданы в печать том I „Трудов Кубинской экспедиции“ и „Определитель фауны Черного и Азовского морей“ (в трех томах)...

Независимо от того, что все планы и отчеты ИНБЮМ рассматриваются и утверждаются в ряде соответствующих инстанций, наиболее непосредственное представление о научной деятельности дают подготовленные за последнее время работы, в особенности крупные работы типа монографий. Перечислим только те, которые выполнены в 1965 г. или заявлены к сдаче в печать в 1966 г. (по Севастополю), а именно: „Питание и энергетический баланс морских копепод“, „Азотфиксация в Черном море“, „Функциональная морфология и экология рапаны“, „Функциональная морфология головоногих моллюсков“, „Микроорганизмы первичных обрастаний“, „Бактериальное население Средиземного и Красного морей“, „Личинки трематод — паразиты моллюсков“, „Нектон“, „Радиоэкология морских организмов (2-е изд.)“, „Культивирование кормовых беспозвоночных“, „Распределение радионуклидов в организме морских животных“, „Действие радиации на развитие икры рыб“, „Питание пелагических личинок рыб“, „Первичная продукция в южных морях“, „Биология личинок донных беспозвоночных“ и др.

Кроме названных индивидуальных работ заявлены к сдаче в 1966 г. пять коллективных монографий: „Влияние водообмена через Босфор на гидрологию и биологию Черного моря“, „Биология размножения массовых рыб Черного моря“, „Радиоэкология южных морей“, „Эколого-географические аспекты биологической структуры южных морей“, „Биохимические аспекты биологической структуры южных морей“, а также десять тематических сборников, из них пять комплексного характера.

В перспективном плане изданий до 1970 г. ИНБЮМ дал заявку на 64 книги, из них назовем только те, которые имеют обобщающий характер: „Продукционно-биологические процессы в планктоне Средиземноморского бассейна“, „Биологическая структура пелагиали Красного моря и Аденского залива“, „Фотосинтез фитопланктона в южных морях“, „Гидрологическая структура, планктон и продуктивность Карибского моря“, „Планктон и продуктивность пелагиали экваториальной Атлантики“, „Бентос средиземных морей...“, „Биодинамика пелагиали Черного моря“, „Эколого-географические аспекты фауны и флоры шельфа средиземных морей“.

Приведенный перечень показывает, что 1) помимо большого количества статей в журналах и сборниках (до 200 за 1965 г.) сотрудники ИНБЮМ выполнили за тот же период значительное число крупных работ (ежегодно 15—20), 2) наряду со специальными работами узкого значения выполняются крупные работы обобщающего и комплексного характера, что относится как к отдельным вопросам гидробиологии, так и к анализу локальных материалов...

Необходимо усилить общую направленность работы всех отделов на основные задачи института, сформулированные в перспективных планах, каковые в данный момент являются для института руководящими документами. В тех случаях, когда отделы выполняют работы, руководимые специальными советами по проблемам, эти работы не должны лежать за пределами основных задач института. Так, например, работы сотрудников института по вопросам гидрологии моря должны непосредственно подкреплять биологические и гидрохимические исследования, а не быть чисто океанографическими, для чего имеются многочисленные специальные институты и обсерватории...

В. А. Водяницкий в последние годы жизни

В отделе планктона наряду с новыми „прогрессивными“ направлениями должны продолжаться и постоянно модернизироваться режимные работы по изучению состава, смены, количественного развития и распределения планктона...

Отдел радиобиологии широко развивает свою деятельность и имеет намерение превратиться в сектор радиобиологии, а затем в самостоятельный институт. Но это не освободит ИНБЮМ от необходимости иметь в своем составе лабораторию радиобиологии, поскольку во многих отделах будут применяться изотопные методы...

В области микробиологии моря необходимо обратить наибольшее внимание на изучение биохимических процессов, протекающих при участии микробов, что также не отвергает оправдавшего себя, если можно так выразиться, микробно-гидрологического направления...

Лаборатория ихтиопланктона, ведущая очень важные работы по выживанию в естественных условиях яиц и личинок рыб, фактически уже расширила сферу своих интересов и превращается в отдел экологии рыб...

Исследования по гидродинамике нектона нуждаются в гораздо более сильной технической базе, к чему необходимо приложить усилия в ближайшее время...

Отдел бентоса, располагающий уже огромным фактическим материалом по многим морям, имеет возможность перейти к сравнительным и обобщающим работам...

В отделе физиологии нужно провести вдумчивую работу по консолидации исследований в основных руслах задач института, учитывая, что при наших скромных силах нет возможности заниматься одновременно многими отдельными вопросами сравнительной и общей физиологии.

Отдел обрастаний за последние годы взял правильный курс на изучение основных вопросов борьбы с обрастаниями, и в этом направлении, по-видимому, и будут развиваться его работы в содружестве с отраслевыми организациями.

На будущее время необходимо в первую очередь укреплять работы по проблеме продуктивности и биологической структуре океанов и морей, а наряду с ними специализированные исследования.

Радиоэкология моря, получившая основное развитие именно в ИНБЮМ и приобревшая мировое признание. Фундаментальная морфология и гидродинамика организмов нектона, широко и успешно развивающиеся в ИНБЮМ. Эти работы служат примером научной инициативы в области теории, немедленно встречающей практическую заинтересованность...

Экологическая биогеография моря изучается в ИНБЮМ (Одесское отделение) на широкой основе современных представлений о биоценозе и физико-географических закономерностях распределения организмов.

Биохимия моря — представленное в работах ИНБЮМ (Одесское отделение) оригинальное и плодотворное направление, давшее уже важные данные о динамике биохимического состава планктона и бентоса...

Гипонейстон, изучение которого представляет оригинальное и плодотворное направление, созданное в Одесском отделении ИНБЮМ. Хотя гипонейстон и составляет лишь небольшую часть планктона в целом, но углубленное исследование его оказалось интересным во многих теоретических и практических аспектах.

Экологическая физиология водных организмов (специально — питание, дыхание, рост, размножение, энергетика), составляющая важнейшую область в познании продуктивности популяций и круговорота веществ и получившая значительное развитие в ИНБЮМ, заслужила большое признание у нас и за рубежом как передовое направление в гидробиологии».

Вскоре стало известно, что Украинская Академия наук намерена выделить по специальности «гидробиология моря» две вакансии членов-корреспондентов. Она предложила и двух кандидатов — от севастопольского и одесского отделений нашего института, прося Отделение общей биологии АН СССР поддержать этот выбор. Однако ни одному из названных кандидатов я не мог передать руководство ставшего мне родным института. Передать, конечно, чисто символически.

При ближайшей поездке в Киев я очень обстоятельно переговорил по этому вопросу с академиком — секретарем Отделения АН УССР И. Г. Пидоличко. Мы решили отправиться к президенту Б. Е. Патону и высказать ему наши опасения. Правда, к этому моменту положение с вакансиями несколько изменилось. Дело в том, что Москва одобрила обе кандидатуры. Но по неизвестной причине одна из них вдруг отпала сама собой, а вакансия на нее была снята. Моя задача осложнилась: нужно было добиться восстановления вакансии и провести на нее желательного институту кандидата, который мог бы в дальнейшем занять пост директора.

Я изложил Б. Е. Патону нашу точку зрения по этому вопросу, в особенности подчеркнув необходимость теперь же наметить моего преемника на основе высказанных ранее соображений. Б. Е. Патон сначала не согласился с моим доводом. Тогда я категорически заявил, что передам институт лишь человеку, истинному гидробиологу, который считает институт своим основным местом работы.

В конце концов мы договорились о том, что наш институт выдвинет две кандидатуры, а в ходе выборов нам отдадут чью-либо неиспользованную вакансию (конечно, если таковая окажется!). Собственно, большего я не мог достичь: число и номенклатура вакансий к этому времени уже были объявлены в печати.

Итак, мы выдвигаем от института двух кандидатов и рассылаем во многие учреждения запросы о поддержке. В течение нескольких недель получаем о каждом свыше тридцати положительных отзывов. Подходит срок выборов. На предварительном совещании в Отделении общей биологии АН СССР кое-кто упрекает меня в «чрезмерных претензиях». Конкурсная комиссия, руководствуясь буквой устава, дала рекомендацию одному кандидату (правда, о другом был также дан не менее положительный отзыв). Я продолжал настаивать на избрании двух наших кандидатов.

Тайное голосование решило этот вопрос положительно. В тот же день И. Г. Пидоличко добился передачи нам второй вакансии члена-корреспондента, и обе кандидатуры были представлены на утверждение общему собранию АН СССР. Оно (здесь голосовали уже только академики) одобрило обоих наших кандидатов — В. Н. Грезе и Г. Г. Поликарпова.

Такое решение было особенно отрадно: наша теоретическая гидробиологическая линия получила официальное признание как в Академии наук СССР, так и в Украинской Академии наук.

Теперь я мог спокойно ждать приближающегося переизбрания директора института: моим преемником станет гидробиолог, придерживающийся аналогичных со мной взглядов относительно связи теоретических исследований с практикой.

Значение теоретических работ для практики очень убедительно показано в важном Постановлении Президиума Академии наук СССР от 8 сентября 1967 г. по вопросу «о расширении научных исследований по рациональной эксплуатации пищевых ресурсов океанов и морей». Там, в частности, говорилось: «Рациональное использование пищевых ресурсов морей и океанов должно базироваться на углубленном изучении биологии промысловых и кормовых морских организмов и биологической продуктивности морских сообществ, на теории динамики численности морских организмов, на принципах оптимального рыболовства».

При этом Президиум АН СССР предлагал Президиуму Украинской Академии наук «усилить в Институте биологии южных морей исследования теоретических основ структуры морских биоценозов и закономерностей трансформации вещества и энергии в биоценозах: исследования по разработке принципов и методов биологической мелиорации морских районов; исследования гаметогенеза, эмбриологии и онтогенеза рыб и других промысловых организмов в целях управления онтогенезом; ускорить подготовку монографий и определителей по основным группам морских рыб, беспозвоночных и водорослей». В нашем институте планировалось развернуть исследования по экспериментальному обоснованию методов размножения морских рыб и промысловых беспозвоночных в полностью контролируемых условиях (бассейновый способ разведения) и методов разведения живых кормов для размножаемых животных.

Учитывая чрезвычайную важность развития исследований в направлениях, предусмотренных Постановлением Президиума АН СССР, мы обратились в Президиум АН УССР с просьбой осуществить ряд мероприятий, необходимых для ускорения темпа работы института. В связи с рекомендацией усилить теоретические разработки вопросов, связанных с рациональной эксплуатацией пищевых ресурсов морей и океанов, институт пересмотрел проект тематического плана на 1968 г. Все эти работы были соответственно приближены к рекомендациям Президиума. В частности, намечалось:

продолжить и расширить наблюдения колебаний численности личинок и икринок пелагических рыб в Черном море, наблюдения динамики численности основных компонентов зоопланктона и из продукции в том же районе (отделы ихтиологии — Т. В. Дехник, планктона — В. Н. Грезе);

развитие работ по нахождению спектральной характеристики света, привлекающего рыб при светолове (отдел планктона — Э. П. Битюков);

изучение структуры пелагического биоценоза в Черном и Средиземном морях и закономерностей трансформации энергии и веществ на различных трофических уровнях в биоценозе (отдел планктона — Т. С. Петипа, В. Н. Грезе);

изучение структуры биоценозов в Черном и других морях и энергетических характеристик главных компонентов этих биоценозов (отделы бентоса — М. И. Киселева, физиологии — Л. М. Сущеня);

дальнейшее развитие исследований лиманов северо-западной части Черного моря в целях их использования для кефалеводства (отдел экологической биогеографии — К. А. Виноградов);

гидробиологические исследования северо-западного Причерноморья, районов устричных банок северо-западной части моря (отделы гипонейстона — Ю. П. Зайцев, экологической биогеографии — К. А. Виноградов);

исследования запасов и биологии водорослей Черного моря (отдел бентоса — А. А. Калугина);

исследования гаметогенеза и онтогенеза рыб на ранних стадиях в Черном море (отдел ихтиологии — Л. С. Овен);

усилить подготовку определителя паразитов черноморских рыб и ускорить выход трех томов определителя беспозвоночных;

работы по обоснованию методов искусственного разведения живых кормов для размножаемых животных (отдел физиологии — Л. М. Сущеня, И. В. Ивлева).

Надо отметить, что при рассмотрении Постановления Президиума АН СССР от 8 сентября 1967 г. присутствовали представители всех заинтересованных ведомств и учреждений (в том числе и нашего института). В общей части постановление полностью соответствовало всем нашим установкам и планам, так же как и специальное поручение для ИНБЮМ.

Этот важный документ впервые сформулировал программную линию в развитии морской биологии, указав при этом задачи академических институтов. Последнее было особенно важно для нас: «академическая» линия в деятельности института встречала зачастую не только скептическое, но и отрицательное отношение. Теперь в новых документах утверждалось то, что мы доказывали на протяжении ряда лет,— требование глубокого изучения жизни в морях, изучения закономерностей, определяющих количественное развитие и распределение организмов и их сообществ и притом на очень больших пространствах. По сути дела, родилось новое направление в науке: в такой форме даже 10 лет назад эти вопросы перед нами не стояли. Постановление Президиума АН СССР адресовалось, в частности, и к Украинской Академии наук. Естественно, там должны были вынести по этому поводу соответствующие решения, проекты которых мы и представили в Киеве.

Но рассматривались они только через год, когда я уже был не у дел и находился в больнице. В апреле 1968 г. в Киеве проходили перевыборы директоров научных учреждений. По нашему представлению директором ИНБЮМ избрали Владимира Николаевича Грезе. Незадолго до этого, в январе 1968 г., в институте отметили мое 75-летие. Верховный Совет Украинской ССР присвоил мне звание Заслуженного деятеля науки, а несколько позже Всесоюзное гидробиологическое общество избрало меня своим Почетным членом.

Пробыв в Москве полгода, в больнице и в санатории (в Москву я приехал на пленум Совета по гидробиологии и ихтиологии), я вернулся в Севастополь и передал свои обязанности заведующего отделом ихтиологии Татьяне Владимировне Дехник. Затем оформил пенсию и перешел на неопределенную должность консультанта в институте с надеждой, что мне еще удастся что-нибудь сделать для завершения некоторых работ. Конечно, все зависело от здоровья, которое не очень быстро восстанавливалось.

Послесловие

Выздоровление не наступило. Владимир Алексеевич Водяницкий скончался от инфаркта миокарда 30 ноября 1971 г. в Севастополе. Находясь в больнице, он с интересом слушал от близких людей вести о проведении торжественной юбилейной сессии в Институте биологии Южных морей, посвященной столетию со дня основания Севастопольской биологической станции.

Десятилетия труда и забот он посвятил станции и институту, который он создал на базе станции. Он вырастил большой научный коллектив. С каждым годом исследователи все выше оценивают научное наследство, которое он оставил. Он был не только гидробиологом, но и океанографом. На примере работ Владимира Алексеевича видна самая суть океанографии как комплексной географической науки, использующей все самые новые методы смежных специализированных наук.

В. А. Водяницкий начал большой цикл исследований Черного моря с того, что на основании наблюдений над икринками и личинками черноморских рыб опроверг ошибочное мнение о Черном море, как о бедном фауной в открытой его части, вдали от берегов. Предшественники утверждали, что в «Черном море нет достаточного количества питательных веществ для таких рыб, как шпрот, пеламида». Всюду писалось, что эти рыбы встречаются лишь как «пришельцы». В действительности В. А. Водяницкий обнаружил вдали от берегов изобилие икринок и личинок этих рыб. Ему пришлось тщательно проверить работы по биогенным веществам в Черном море, и в результате выяснилось, что авторы этих работ давали неверное истолкование собственным фактическим материалам. Но, исправив погрешности в гидрохимических работах, Владимир Алексеевич был обязан сделать новый смелый шаг: допустить, что существует достаточно сильно выраженный взаимообмен между глубинными водами, которые богаты биогенными веществами, и поверхностными водами Черного моря. Как же может осуществляться подобный водообмен при наличии резко выраженной плотностной стратификации Черного моря? Для ответа на этот вопрос В. А. Водяницкий в помощь гидробиологии и гидрохимии привлек физическую океанографию. На основании экспедиционных исследований различных авторов он показал, что в открытой части Черного моря, вдали от берегов, должны существовать восходящие токи вод и именно они увлекают вверх придонную воду. Справедливость этого утверждения в полной мере подтверждена уже после смерти Владимира Алексеевича: ведь лишь совсем недавно доказана преобладающая роль адвекционного переноса веществ в резко переслоенных морях, где не может развиться сильная турбулизация.

После работ В. А. Водяницкого возник рыбный промысел в таких частях Черного моря, в которые прежде не заглядывали практики.

Те же практики должны будут по достоинству оценить непрерывную пропаганду гидробиологии, экологии, как теоретических основ организации рыбного промысла, ту пропаганду, которую без устали вел Владимир Алексеевич. Ведь пренебрежение этими основами равносильно пренебрежению основами агрономической науки в земледелии: и тут, и там беспочвенный практицизм влечет за собой обеднение природных ресурсов. К счастью, теория может оказать решающую помощь практике в деле восстановления природных ресурсов, и тут имя Владимира Алексеевича тоже будет помянуто добром.

Но практический выход из исследований В. А. Водяницкого не ограничивается всем этим. Владимир Алексеевич энергично восстал против западноевропейских проектов использования глубин Черного моря для сбрасывания отходов атомной промышленности. Ему удалось опровергнуть выводы американского гидролога Эллиота и турецкого гидролога Илгаца, утверждавших, будто глубинные воды Черного моря не обновляются за счет притока вод из Мраморного моря через Босфор. Расчеты В. А. Водяницкого показали, что вода, вытекающая из Черного моря, обладает не нулевой соленостью, а соленостью 18‰, именно благодаря тому, что пресные воды поверхностного стока смешиваются с глубинными и что срок, необходимый для продвижения вод Черного моря с глубин до поверхности, измеряется отнюдь не тысячелетиями, а только сотнями лет.

Нельзя переоценить и те последствия, к которым привела многолетняя борьба В. А. Водяницкого за расширение географических масштабов исследований черноморских гидробиологов: ведь в наше время всем ясна органическая связь между жизнью Черного моря и жизнью всего Средиземноморья. Но эта связь не всем была ясна, когда небольшое, но с любовью и уменьем оборудованное исследовательское судно «Академик А. Ковалевский» впервые прошло в Мраморное, Эгейское, Тирренское и Адриатическое моря. Оно прошло через Суэцкий канал, поработало в Красном море и даже вышло в Аденский залив Индийского океана. Когда были организованы первые совместные исследования СССР и Республики Кубы, «Ковалевский» пересек Атлантический океан, а сам Владимир Алексеевич принял участие в организационных научных совещаниях в Гаване...

На недосказанном оборвались записки выдающегося исследователя природы. Закрывая последнюю страницу, читатель пусть сравнит человеческий облик автора, который остался у него в памяти по прочтении книги, и лицо автора, которое смотрит на нас с книжной обложки. Между ними — удивительное сходство.

Примечания

1

В 1919 г. А. М. Никольский избирается действительным членом только что созданной Украинской Академии наук.

2

А. А. Коршиков, впоследствии профессор университета, был во время интервенции расстрелян немцами, Д. О. Свиренко, Я. В. Ролл — впоследствии известные гидробиологи-ботаники, члены-корреспонденты Украинской Академии наук, Т. Д. Страхов — один из крупнейших фитопатологов, почетный член Академии сельскохозяйственных наук.

3

Энхитрей — белый земляной червь из олигохет, используемый для кормления рыб в аквариумах.— Ред.

Content

В. А. Водяницкий
Записки натуралиста

От автора

1900—1904 гг.

1905—1909 гг.

1910—1914 гг.

1915—1919 гг.

1920—1924 гг.

1925—1929 г.

1930—1934 гг.

1935—1940 гг.

1941—1944 гг.

1945—1949 гг.

1950—1954 гг.

1955—1959 гг.

1960—1963 гг.

1964—1968 гг.

Послесловие

Примечания