Рыбалкин Валерий

Оккупация (СИ)

1.

Пасмурный декабрьский день 1941-го года клонился к закату. Канонада, беспокоившая оставшихся после эвакуации немногочисленных жителей небольшого городка в Донбассе, наконец, затихла, и людям оставалось только ждать неотвратимого прихода фашистов. Антонина, следуя примеру соседей, перестала открывать ставни на окнах: пусть все думают, что дома никого нет, так спокойнее. Да и заклеенные крест-накрест стёкла будут целее, не разобьются в случае чего. Конечно, от прямого попадания никто не застрахован, но когда начиналась бомбёжка, стрельба или артобстрел, она с детьми пряталась в погреб - от греха подальше. Там темно и холодно, но зато не убьёт случайной пулей или осколком.

Город несколько раз переходил из рук в руки, и все натерпелись страха. Младшенький Валентин почти не боялся, а вот шестнадцатилетняя Татьяна вздрагивала от каждого разрыва, от любой автоматной очереди и винтовочного хлопка, будто стреляли именно в неё. Девочка видела однажды, как после очередной бомбёжки мучилась раненная осколком лошадь с развороченным брюхом. Несчастное животное лежало на перекрёстке, не в силах подняться, а белые, вывалившиеся наружу кишки его, перемешались с дорожной пылью и тёмной нутряной кровью. Это зрелище долго стояло перед глазами, не давая спать по ночам и наполняя ужасом нежную детскую душу.

Двадцать второго июня

Ровно в четыре часа

Киев бомбили, нам объявили,

Что началася война...

Слова этой песни на мелодию знаменитого синенького платочка как нельзя лучше передают настроение первых дней и месяцев войны, когда люди ещё не до конца поняли, какая беда свалилась на их головы, не осознали всего, что случилось и может ещё случиться с ними. А произошло непоправимое. Враг откусывал от большой сильной страны огромные куски и пережёвывал их с хрустом, не обращая внимания на боль и страх несчастных жертв этого варварства. Казалось, железную машину фашистской Германии не может остановить никто и ничто. Но противодействие нарастало и становилось тем сильнее, чем бесчеловечнее вели себя захватчики.

Страшные слухи о том, что творилось на западе, заставляли людей действовать чётко и слажено. В кратчайшие сроки была организована эвакуация заводов и всего наиболее ценного. Остальное уничтожали, чтобы не досталось врагу. Гремели взрывы на угольных шахтах, электростанциях, каналах, выводились из строя мосты.

2.

Железнодорожники делали всё возможное и невозможное, несмотря на авианалёты, бомбёжку и потерю подвижного состава. В мирное время Василий работал в ремонтном депо, но с началом войны был направлен машинистом на один из резервных паровозов, которые долго стояли на консервации и дождались, наконец, своего часа. Разветвлённая железнодорожная сеть Донбасса давала возможность манёвра, а потому фашистские асы не могли контролировать с воздуха движение составов по всем возможным направлениям. Василию, на практике знавшему расположение железнодорожных путей, часто удавалось обманывать авиацию противника. Помогало то, что педантичные немцы вылетали на задания всегда в одно и то же заранее известное время.

Не поддаются учёту вывезенные вглубь страны вагоны со станками и оборудованием, которое после эвакуации и разгрузки сразу же устанавливалось, зачастую под открытым небом. Рабочие с ходу приступали к выпуску снарядов, мин и другого вооружения, так необходимого там, на фронте, где решались судьбы Отечества. Из тыла везли боеприпасы, и начинённые взрывчаткой вагоны были по-настоящему опасны. Приходилось изворачиваться – перевозить грузы ночью, выбирать нелётную пасмурную погоду, использовать тупики и складки местности.

Быстро промелькнуло жаркое, преисполненное потерь и разочарований лето. Осенью фронт приблизился настолько, что вовсе не стало житья от фашистских самолётов, которые открыли настоящую охоту за всем, что двигалось. Толпы беженцев с тачками, тележками и чемоданами, наполненными нехитрым скарбом, подобно цыганским таборам заполонили дороги Донбасса. Слухи о зверствах фашистов на захваченных территориях заставляли людей покидать родные места. Однако весь транспорт, включая железную дорогу, находился под строгим контролем НКВД и использовался исключительно в оборонных целях. Поэтому женщины, дети, старики уныло брели на восток пешком, лишь бы не попасть под иго ненавистных чужеземцев.

Расчётливые фашисты, не желая получить выжженную мёртвую землю, пытаясь остановить всеобщее бегство, бомбили и расстреливали заполненные беженцами дороги, сея смерть, страх и ненависть к себе. Порой немецкие асы, отрабатывая мастерство, гонялись по полю за одинокими беззащитными женщинами и детьми, попирая все возможные человеческие законы и понятия. Война, всегда несущая с собой кровь и смерть, делит людей на охотников и дичь, рабов и надсмотрщиков, убийц и их безвинных жертв. Так было во все времена. Звериные инстинкты выползают наружу, и люди, выполняя бесчеловечные приказы, превращаются в безумных роботов, не знающих милосердия.

3.

Паровозное депо эвакуировали в последнюю очередь. Фронт был совсем рядом, вагонов не хватало, и партийным руководством было принято решение семьи рабочих не вывозить. Части НКВД, обеспечивавшие порядок на железной дороге, строго следили, чтобы не было посторонних, и Василию оставалось только радоваться, что он устроил на работу в своё депо семнадцатилетнего сына Бориса. Парень закончил десять классов, но сдать выпускные экзамены ему не позволила война, наложившая свою когтистую лапу на будущее миллионов таких, как он, юнцов.

Антонина, узнав о том, что их оставляют под немцем, хотела идти пешком на восток с младшими детьми, но муж запретил:

- Не видишь, что творится на дорогах? Детей погубишь и сама не дойдёшь. Да и идти некуда, у нас вся родня здесь, в Донбассе, а в чужом краю неизвестных и задержать могут, и ограбить, и… что угодно. Сколько диверсантов в прифронтовой полосе промышляют! Примут тебя за шпионку - и упекут в лагерь. Разбираться сейчас некогда. Нет, оставайся лучше дома.

Женщина отвернулась и заплакала беззвучно, чтобы не пугать дочь, у которой тоже глаза были на мокром месте. Только маленький Валентин, не понимая драматизма ситуации, как ни в чём ни бывало, играл со своими любимыми игрушками. Борис так же, как и отец, чувствовал себя виновным в том, что оставляет родных без защиты на растерзание ненавистному врагу.

- Ничего, - сказал, вздохнув, Василий, - немцы тоже люди, а мы вернёмся, им нас не одолеть!

Мужчины взяли заранее собранные вещмешки, присели на дорожку и ушли в сгущавшийся вечерний сумрак. Эшелон отправлялся ночью.

4.

Фашисты заняли город перед Новым Годом. Но долго ещё ненавистным оккупантам не давали покоя вылазки партизан и закрепившийся на восточной окраине города полк НКВД, державший под контролем железную дорогу и прикрывавший отступление наших войск. К концу зимы сопротивление было окончательно сломлено, и голодная весна 1942-го года накрыла своим безмолвием тех, кто не смог или не захотел уйти на восток.

Фашистский флаг, развевавшийся над комендатурой, отпугивал многих, но нашлись нелюди, которые пошли работать в полицию. Полицаи, как их называли, были вооружены, носили на рукаве повязку с ненавистной свастикой и получали продуктовый паёк. Они составили поимённый список жителей, оставшихся в городе, и в комендатуре каждому выдали аусвайс - документ, заменяющий паспорт. Листовками, в которых разъяснялась суть нового немецкого порядка, был оклеен весь город. Постепенно люди стали привыкать и подчиняться новой власти. Коммунистов и евреев расстреляли сразу, без разговоров, а остальных даже кормили иногда, выдавая похлёбку, за которой с утра выстраивалась длинная очередь голодных брошенных на произвол судьбы людей.

Но бесплатный сыр – известно, где бывает. Однажды полицаи прошли по домам, собирая всю молодёжь на какие-то важные работы, затеянные комендантом. Неявка каралась расстрелом, и Антонина, чувствуя неладное, со слезами проводила Татьяну к комендатуре. Там молодых построили, врач отбраковал больных и увечных, а остальных погрузили в вагоны и отправили в Германию. Всё случилось быстро, по-деловому и как-то даже буднично. Матери не успели опомниться, и Тоня, предупреждённая соседкой, прибежала на вокзал, когда несколько товарных вагонов, под завязку набитых молодёжью, отправляли на станцию формирования. Всё было оцеплено, и ей так и не удалось увидеть свою любимую единственную красавицу-дочь.

Захлопнулись перед глазами широкие двери товарных вагонов, и поезд тронулся, увозя несчастных юношей, девушек и совсем ещё зелёную молодёжь к новой жизни – жизни угнанных в плен невольников. В вагоне оказалось несколько Таниных подруг, которые, как овцы, сгрудились вместе в одном углу, чтобы было не так страшно. Ехали несколько суток. Места было мало. Поэтому спали сидя, по очереди, а иногда, не дождавшись своего часа, проваливались в полудрёму прямо на ногах, прислонившись к стенке и раскачиваясь из стороны в сторону в такт умиротворяющему перестуку вагонных колёс. На больших станциях кормили какой-то жидкой баландой, которая мгновенно исчезала в желудках изголодавшихся пленников. Но насыщения от такой пищи не наступало - есть хотелось ещё больше. К концу путешествия страх и отчаяние, поселившиеся в робкой душе Татьяны, сменились тупостью и безразличием. Казалось, что ей теперь всё равно, куда их везут в этой зловонной от испражнений бочке, зачем и почему. Хотелось только, чтобы поскорее кончилось это издевательство над их молодыми неокрепшими телами и душами. Лишь бы хоть куда-нибудь приехать, всё равно куда...

5.

Наконец на какой-то станции узники поняли, что состав расформировывают. Несколько вагонов загнали в тупик, и спустя пару часов двери, наконец, открыли настежь. Огромные длинные бараки, огороженные колючей проволокой, предстали взору невольников, которых тут же пересчитали и построили перед пустыми вагонами. Какой-то важный немец в форме объявил, что они находятся на территории Великой Германии, являются её неотъемлемой собственностью и должны трудиться не за страх, а за совесть ради процветания тысячелетнего рейха. Затем пленников рассортировали по возрасту, полу и строем повели на санобработку.

После мытья в душе девушкам выдали какие-то арестантские полосатые халаты, уточнили списочный состав и стали по очереди вызывать в помещение, из которого доносились истошные крики тех, кто зашёл раньше, и чувствовался сладковатый запах чего-то палёного. Таню обуял дикий страх перед этой страшной комнатой пыток, откуда никто не возвращался назад. Она не помнила, как шагнула за дверь, как её схватили двое здоровенных мужиков, обнажили плечо, а третий приложил к телу раскалённое докрасна клеймо. Ужасная боль пронзила тело несчастной узницы. В соседнем помещении санитары наложили на рану повязку и направили едва стоявшую на ногах девушку в столовую, где, морщась и плача от невыносимой боли, сидели за столом её подруги и, несмотря ни на что, с жадностью поедали похлёбку, смрадная вонь которой отдалённо напоминала запах человеческой пищи.

Нары в бараке с одеялами и подушками показались девушкам истинным раем: впервые за много дней они могли спать лёжа, блаженно вытянув ноги. Когда через какое-то время раны на плечах зажили, на их месте стали видны номера - у каждой свой, индивидуальный. Полонянок построили, и вновь на чистейшем русском языке перед ними говорил тот самый немец в форме, комендант лагеря. Он сказал, что свои старые имена девушкам придётся забыть, что вместо имени у каждой теперь будет номер, выжженный на плече, и что скоро приедут фермеры, у которых им придётся работать. Если же пленницы не будут стараться, то хозяева имеют полное право обменять их в лагере на других, работящих. А нерадивые будут наказаны и отправлены в другое место, где их всё равно заставят трудиться на благо великой Германии. Но он, комендант, искренне не советует никому доводить до этой крайности и надеется на примерное поведение всех работниц.

6.

Таня и ещё две девушки постарше попали на ферму Зикхреда, пожилого расчётливого немца плотного телосложения и спокойного незлобливого нрава. Хозяйство у него было большое - кони, коровы, овцы, куры, огород и поле, засеянное пшеницей. Старшие сыновья служили в армии, и маленький трактор, а также пара батраков, позволяли фермеру быстро и слажено справляться со всеми делами. Мужчин из лагеря Зикхред брать не захотел - мороки с ними не оберёшься. Женщины - другое дело, их можно легко обломать, заставить работать. Его жена Магда следила, чтобы полонянки не сидели без дела, да и сама тоже трудилась вместе с ними, покрикивая на работниц для порядка.

Кормили девушек неплохо, но вкалывать приходилось от зари до зари. Труд на земле отвлекает от дурных мыслей. Постепенно Таня привыкла к такой жизни - молодые легче адаптируются к любым условиям, и через год несчастной пленнице всё прошлое казалось далёким и нереальным сном. Батрак-немец, молодой парень, как-то пытался приставать к полонянке, но девушка подняла такой крик, что услышала хозяйка, которая сказала парню нечто резкое. Такое, что его поползновения сразу же прекратились. Правда чуть позже выяснилось, что забеременела одна из подруг Тани, которая оказалась более покладистой. Был большой скандал, батрака уволили, а беременную девушку хозяин обменял в лагере на другую.

Ходили слухи, что там, куда её отправили, проводили какие-то ужасные эксперименты над людьми, брали кровь у детей, но здесь, на ферме, Зикхред относился к работницам ровно и спокойно. Впрочем, к своим коровам и лошадям он относился так же, стараясь, чтобы все были здоровы и приносили прибыль. С тех пор перспектива оказаться в страшном лагере пугала девушек больше, чем любое самое сильное наказание на ферме, и полонянки работали, не покладая рук, лишь бы хозяева были ими довольны.

Наши войска освободили несчастных пленниц только весной сорок пятого. Однако прежде, чем отпустить, особисты долго мурыжили их допросами и проверками. Как-никак, ведь узники лагеря три с лишним года работали на благо фашистской Германии. Но сколько было таких невольных пособников врагу - не сосчитать! В конце концов, большинство невольниц были отпущены и разъехались по домам. Клеймо на плече, прядь седых волос и загубленные человеческие души, не способные больше любить и верить людям, были им, двадцатилетним, «наградой» за «доблестный» труд в годы этой ужасной войны.

7.

Антонина, оставшись в оккупации - без дочери, с малолетним Валентином на руках, долго была сама не своя от горя. Думала: что она скажет мужу, когда тот вернётся домой? Не уберегла, не сохранила родную свою красавицу, кровинку… Детей у неё больше не будет - годы не те. Да и зачем нужны другие дети, если все они без памяти любят, скорее, любили ненаглядную милую Танюшу? Несчастная женщина почему-то думала, что больше никогда не увидит своё дорогое дитя, которое растила в любви и ласке. Для чего? для фашистского рабства?!

Забегая вперёд, скажу, что в какой-то степени она оказалась права. Татьяна вернулась из плена совсем другим человеком - необщительным, малоэмоциональным, замкнутым в себе. В глазах девушки, порой, угадывались какие-то не свойственные ей ранее злобные звериные искорки. И ещё - она никогда, до конца своих дней, не носила платьев с коротким рукавом...

Жизнь в оккупированном донецком городке текла своим чередом. Все оставшиеся более или менее трудоспособные мужчины были отправлены на восстановление шахт Донбасса. Содержались они за колючей проволокой в построенном ими же бараке, и только изредка к воротам лагеря допускались родные, приносившие несчастным еду, хотя сами при этом жили впроголодь.

Вылазки партизан наносили ощутимый ущерб фашистам, которые до ужаса боялись лесов и снегозаграждающих посадок вдоль железных дорог. В конце лета 1942-го года и всю осень женщин заставляли вырубать деревья и кустарники, чтобы было видно с проходящего поезда не только партизан, но и любого прохожего. По подозрительным стреляли без предупреждения.

Отказаться от работы было нельзя, и Антонина ходила на эти лесозаготовки, оставляя, как и другие, семилетнего Валентина соседке, древней старухе. Женщины делились с бабушкой продовольственными пайками, которые получали за работу у немцев. Так и жили.

Но не все оккупанты были извергами. В городе стояли итальянцы, союзники Германии. Многие из них искренне сочувствовали нашим людям, помогали им. Однажды полицаи задержали женщину, уклонявшуюся от принудительных работ. Её долго били, допрашивали, пытаясь дознаться, не связана ли она с партизанами. Проходивший мимо управы итальянский офицер через окно услышал крики несчастной. Зайдя в дом, он увидел, что пьяный изувер пытается её насиловать. Удар кулаком - и расквашенный нос насильника стал расплатой за издевательства. Эмоциональный монолог разгневанного иноземного воина отрезвил не в меру ретивого фашистского нахлебника, который без перевода понял, что от него требуется. Женщину отпустили, и она, не дожидаясь нового ареста, действительно, ушла к партизанам.

Захватчики не церемонились с местным населением, считая порабощённых людей низшей расой. За каждого убитого немца – но не итальянца - они расстреливали сто заложников - женщин, детей, всех подряд. Страшная штука война. Здесь человек, солдат, становится убийцей помимо своей воли. И если он не выполнит приказ убивать, то тут же сам будет расстрелян за это по законам военного времени. Жестокая машина с хрустом перемалывает людские жизни. Бесценные жизни, каждая из которых - целый мир со своими мыслями и переживаниями, любовью и ненавистью, горем и счастьем... В мясорубке кем-то объявленной бойни человеческие души становятся разменной монетой, ужасной платой за кровожадные амбиции расчётливых, равнодушных к чужому горю правителей.

8.

Но война войной, а обед - по расписанию. Ещё весной 1942-го года комендант города распорядился посадить картофель. Было выделено большое поле за городом, и ближе к осени, когда второй хлеб начал поспевать, староста, боясь ответственности, попросил своего благодетеля-коменданта поставить там охрану. Украдут, мол, оголодавшие жители немецкий стратегический продовольственный запас. Глава города обещал подумать, и через пару дней по обе стороны немецкого огорода стояли две высокие, видные издалека виселицы с развевающимися по ветру верёвочными петлями. Все понимали, что оккупанты не шутят, и со страхом обходили стороной это ужасное место.

Семилетний Валентин очень любил картошку. Но жили впроголодь, и ему, порой, даже ночью снился чугунок с аппетитным, чуть приправленным маслом лакомством. Он слышал, как мать зовёт всех к столу, раскладывает по тарелкам ароматные рассыпчатые клубни… На этом месте сон почему-то всегда обрывался. Мальчик чувствовал, как от голода привычно потягивает под ложечкой. И только после глотка холодной колодезной воды становилось легче.

Ещё весной полицаи выгребли из погребов жителей остатки семенного картофеля, который мать берегла, как зеницу ока, чтобы посадить его в землю, а к зиме иметь хоть какой-нибудь провиант. Теперь эти семена дали всходы, и с каждым днём зрела, наливаясь соками земли, молодая аппетитная картошечка. Зрела на «немецком» огороде между двумя виселицами. Соседский пацан Васька, чуть постарше Валентина, давно подговаривал друга совершить набег и восстановить справедливость:

- Что, Валька, трусишь? Земля это наша, и картошка наша – они её у нас отобрали. Так что - имеем полное право вернуть себе немного в личную собственность. Не боись, мы просто подкопаем, возьмём по одной картофелине от каждого куста - никто ничего и не заметит.

Сказано - сделано. Запасшись объёмистыми сумками через плечо, поборники справедливости отправились на дело. Операция прошла удачно, но на обратном пути навстречу попался немецкий патруль с собакой. Немец подозрительно покосился на пацанов, тащивших что-то тяжёлое. И тут, на беду, из сумки Валентина выпал на дорогу небольшой картофельный клубень.

- Фас! - заорал фашист.

Овчарка набросились на несчастных ребят. Васька задал стрекоча, перелетел через забор, рассыпав большую часть добычи, а Валя поскользнулся и упал в придорожную пыль. Собака, рыча, вцепилась в него, но тут из-за угла показался итальянский офицер, тот самый, который освободил женщину. Увидев, что парню несдобровать, он сказал что-то немцам, и один из них нехотя, будто делая одолжение, отозвал озверевшее животное. Патруль, как ни в чём ни бывало, двинулся дальше.

Валентин лежал, истекая кровью. Не раздумывая ни минуты, итальянец схватил на руки мальчишку и побежал, что было мочи, в сторону военного госпиталя. Там хирург-немец остановил кровь, промыл рану и наложил швы по всем правилом медицинского искусства.

«Сарафанное радио» быстро донесло Антонине об этом происшествии, и уже через полчаса после операции мать несла на руках своё перебинтованное сокровище домой, обливаясь слезами от радости, что Валька остался жив. Она не знала, как благодарить спасителя, но итальянец, отказавшись от её жалких подарков, через несколько дней сам принёс гостинцы больному ребёнку, который был очень слаб из-за большой потери крови.

9.

Когда осенью 1943-го года наши войска освободили Донбасс, радости жителей городка не было предела. Полицаи бежали вместе с фашистами, но, по большей части, были найдены после войны, осуждены и получили своё за измену Родине и издевательства над беззащитными земляками – женщинами и детьми.

Василий вернулся из эвакуации - восстанавливать порушенное войной хозяйство. Борис воевал, был ранен и, демобилизовавшись, бравым воином-победителем прибыл на Родину, в отцовский дом. Несчастная Татьяна, вернувшись из фашистского рабства, дышала и не могла надышаться пьянящим воздухом свободы, любовалась, и не могла налюбоваться своей любимой малой Родиной - донецкими степями и перелесками, о которых так мечтала там, в ненавистной Германии. И когда семья, наконец, воссоединилась, то многие соседи и знакомые по-хорошему им завидовали: Ведь все пятеро остались живы.

Редко кто вышел без потерь из этой ужасной кровавой бойни. Много за годы войны полегло солдат. Ещё больше – беззащитных мирных жителей. Люди оплакивали погибших - родных и близких, друзей и знакомых. Города наводнили инвалиды - раненые и увечные, потерявшие здоровье, руки, ноги. А ещё - веру в человечность и справедливость этого мира! Ведь очень многие прошли все круги ада концлагерей и фашистского рабства.

И я, родившись после войны, взрослея, впитал в себя дух, мысли и чувства этих людей, несмотря ни на что выживших и победивших фашизм. Поэтому не побоюсь сказать от имени уходящего поколения ветеранов и свидетелей тех событий:

- БУДЬ ПРОКЛЯТ ФАШИЗМ! БУДЬ ПРОКЛЯТА ЭТА ВОЙНА!

Content

Рыбалкин Валерий Оккупация (СИ)