Хомутинников Юлиан

Самолеты, или История Кота (СИ)

Все события и персонажи в данном тексте, за исключением всем известных, являются вымышленными. Любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, носит случайный характер.

«Все счастливые семьи счастливы одинаково, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».

Л. Толстой, «Анна Каренина»

«Они приплясывали на улицах как заведенные, а я плелся сзади, как всю жизнь плетусь за теми, кто мне интересен, потому что интересны мне одни безумцы».

Джек Керуак, «В дороге»

Часть первая.

Глава 0. Соня: Пролог.

— Гляди, — Матрица кивнул на белый бумажный квадратик. — Записка на месте. Значит, всё-таки…

— А что поделать? — я пожала плечами. — Очевидно, время ещё не пришло.

— Похоже на то…

Что и требовалось доказать. Ведь если бы записки не было, мы бы узнали об этом непосредственно от Кота, из первых, как говорится, уст. Так что, в отличие от поскучневшего Матрицы, к данной ситуации я отнеслась философски. В конце концов, ещё только апрель.

— Ладно, — пробормотал брат. — Я поеду тогда, а ты сходи вон к Герману Сергеичу. Ну или у нас посиди. Заодно, может, новую записку напишешь… например.

— Ага, давай.

Матрица вызвал лифт, и тот неспешно пополз к нам откуда-то с нижних этажей. Я же, не дожидаясь, пока он уедет, открыла знакомую с детства дверь и переступила порог нашей квартиры.

Здесь теперь было как-то ужасно пусто; казалось, что сама квартира стала вдвое больше. Впрочем, удивляться было нечему: отсюда уехала семья из 6 человек.

А, и ещё самолёт.

Вообще говоря, просто так я бы сюда не приехала. Подумайте сами: апрель. Весна. Дома дел невпроворот! И теперь все эти дела легли на хилые плечи Лохматого.

Но Матрице вздумалось заказать какие-то компьютерные запчасти. И когда он узнал, сколько будет стоить доставка в наши палестины, мигом сообразил, что будет проще и дешевле забрать эти детали самовывозом. Однако в одиночку ему ехать не хотелось, вот он и уломал меня составить ему компанию. И зачем, спрашивается?

Ладно. Чего не сделаешь ради родного брата.

К тому же, эта история ещё не закончилась, — история о Коте и самолётах. В свободное от хозяйственных утех время я долго (хотя и не особо плодотворно) думала о том, как же мне её рассказать. Кроме того, из-за её незаконченности, а ещё из-за снов — об этой вот квартире — я до сих пор не могу точно для себя определить, что в этой истории является правдой, что сном, а что — чьим-нибудь безумием, например.

Мало ли.

Будь эта история сном, я бы, возможно, не придала ей особого значения; ведь сны гораздо пластичнее «реальности», и то, что в повседневной жизни кажется нам невероятным, для сна может быть вполне обыденным.

Я люблю сны, но истории я люблю ещё больше, и всегда любила, сколько себя помню.

Поэтому давайте так.

Я не знаю, чем она станет для вас — случайным сном, кусочком безумия, лоскутком мечты или просто очередным рассказом. Я пока даже не знаю, чем она станет для меня, — ведь она, как я уже говорила, ещё не закончена.

Поэтому давайте попробуем просто прожить её вместе.

Хорошо?

Итак, для начала стоит определиться с пространственно-временными рамками. История ещё не закончена — значит, стоит попытаться хотя бы примерно определить, когда она началась. Потому что с пространственной составляющей более-менее понятно: Москва, Тушино, Алёшкинский проезд, дом 16, корпус 6. Седьмой этаж, квартира 74.

С временной составляющей сложнее.

Проще всего было бы взять за точку отсчёта Тот Самый День, и тогда эта история начинается полгода назад, когда… Хотя постойте. А что, если она началась гораздо раньше — без малого тридцать пять лет назад, когда у моих родителей родился их первый ребёнок — мой старший брат по имени… А, точно, он же просил не упоминать его имени… Ладно! Кроме того, возможно, история началась ещё раньше — примерно сорок лет назад, когда папа с мамой были студентами Московского Авиационного Университета и запоем читали самиздатовского Ричарда Баха. Ну или она могла начаться двадцать четыре года назад, в день рожденья моей старшей сестры — третьего ребёнка в семье… Или, скажем…

Ох уж эта вечная проблема практически любой истории: так трудно сказать наверняка, когда она началась и когда закончилась! Если закончилась, конечно (и наш случай в этом смысле весьма показателен).

Вообще, в лености меня упрекнуть непросто, но в этом случае я, похоже, пойду по пути наименьшего сопротивления, то есть начну свой рассказ, считая от Того Самого Дня, — странного ноябрьского дня и событий, имевших место полгода назад. Память у меня неплохая, к тому же в Тот Самый День я, помимо прочего, была дежурным по кухне.

Так вот: если верить словам Лохматого (а не верить его словам у меня причин нет), именно в тот день Кот вернулась домой после семи лет отсутствия…

Думаю, стоит всё-таки пояснить, кто есть кто в нашей семье, правда? Хорошо, так я и поступлю. Но приготовьтесь: рассказ будет долгим (всё-таки нас немало и мы разные).

Что представляет собой семья Рудаковых, квартирующая в трёхкомнатной квартире на Алёшкинском? Прежде всего, это родители: папа Алик (Альберт Викентьевич Рудаков) и мама Алина (Алевтина Владленовна Рудакова, в девичестве Царёва). Им по 59 лет (тут мама обычно поправляет меня, напоминая, что ей не 59, а 59 с половиной, то есть она на целых полгода старше папы!), они инженеры-выпускники МАИ, а ещё они строят самолёты.

В моей истории этим самым самолётам отведено особое место: по сути, если бы не самолёты, ничего бы не было. Ну или почти ничего. Более того, изначально самолёт был один, но впоследствии по некоторым причинам их стало два, — то есть ни одного, потому что построить один самолёт в квартире — это немыслимо, а уж два так и вовсе не реально. Родители, впрочем, так не считают. Ну ладно, об этом я ещё расскажу, и немало.

А пока идем дальше.

Тут у нас расположился Лохматый, мой самый старший брат. Лохматый он в буквальном смысле: его русая шевелюра отличается внушительной длиной (ниже лопаток) и восхитительной спутанностью. Расчёски в присутствии Лохматого, похоже, впадают в депрессию и ломаются от одного лишь прикосновения к его волосам.

Лохматому 34, и он безработный. Правда сам себя он обычно называет хикикомори(1), NEET(2) и иногда dame-ningen(3), а всё потому, что Лохматый — заядлый анимешник и вообще ценитель Востока (Лохматый, не кидайся тапками, но это был сарказм). Ещё? Ещё Лохматый живёт на балконе. Нет, если серьёзно, Лохматый, он классный. Может дать дельный совет, когда надо, — и когда не надо, впрочем, тоже. Меня Лохматый нежно любит: ведь я для него не просто младшая сестрёнка, но и единственная (после исчезновения Кота). И хотя я очень люблю Кота, иногда это чертовски приятное чувство — быть единственной.

Что ещё? Ну, Лохматый очень мягкий и покладистый. Он даже может подменить меня на кухне, если я его попрошу, а это уже сродни подвигу (и вот тут уже нет ни капли сарказма).

Так, ладно, хватит. Ведь помимо Лохматого у меня есть и второй брат, тоже старший. Всё верно, речь о Матрице. Своё имя он также запретил употреблять, так что я буду называть его, как обычно: Матрица.

Ему 29, и он… Как бы сказать? Хорошо, пусть будет «компьютерщик-фрилансер», хотя это примерно то же самое, что сказать «Земля — это планета»: определение фактически точное, но слишком уж обобщённое. Ведь Матрица — это нечто несравнимо большее, чем просто компьютерщик и просто фрилансер, с дефисом или без. Матрица — это всё ещё человеческое существо, подключенное к шести компьютерам на постоянной основе. Понимаю ваше недоумение, но проблема в том, что я никогда не видела Матрицу, например, спящим. У него даже кровати нет. Есть он, впрочем, ест: должно быть, его биологической составляющей всё-таки нужно соответствующее питание. Ну или хотя бы лапша быстрого приготовления («кап рамен»(4), как называет её Лохматый). Или доставленная курьером пицца, от одного упоминания о которой у всех прочих членов нашей семьи случается приступ желудочных колик.

Что ещё можно сказать о Матрице? Например то, что он может отремонтировать любой электроприбор в радиусе пяти метров, даже если видит его впервые. Иногда нам даже кажется, что все эти приборы сами начинают работать лучше, как только рядом случается Матрица; такое, правда, бывает нечасто, потому что обычно Матрица не встаёт из-за своих «машин» (это нечто вроде сленгового названия компьютеров). А распологаются «машины» в бывшей «комнате мальчиков», — той самой комнате, на балконе которой квартирует Лохматый. Когда-то они делили, как обычные мальчишки, эту самую комнату, но потом Лохматому захотелось уединения, а Матрице — не знаю, простора, наверное. Так комната и балкон оказались поделены между братьями, притом такое разделение, похоже, полностью устроило обоих.

Ровно напротив «комнаты мальчиков», через проём коридора расположилась «комната девочек». Окна первой выходят на восток: это прихоть япониста-Лохматого; кроме того, из-за такого расположения в комнате почти никогда не бывает солнечно, а это уже по душе тенелюбивому Матрице. Окна второй, соответственно, обращены на запад. Против этого тоже никто не протестует: отчасти потому, что мне всегда больше нравились закаты, отчасти потому, что я — абсолютная, тотальная сова и люблю поспать, а отчасти потому, что протестовать больше некому, ибо Кот, которая могла бы сказать своё веское слово, со мной почти не живёт.

Ну вот мы и добрались до, пожалуй, ключевого персонажа этой истории — Кота.

Кот — это моя старшая сестра. Вообще-то её зовут Василиса, и она, в отличие от братьев, на своё имя вето не накладывала, но все настолько привыкли называть её Котом, что это прозвище стало для неё едва ли не важнее паспортного имени.

Прозвище прилипло к Коту из-за того, что Кот — неисправимая бродяга. Лохматый рассказывал, что «тяга к перемене мест» проснулась в ней годам к 14 и сразу же плотно вошла в привычку. Родители сперва были против и даже пытались что-то предпринимать, но Кота было невозможно удержать. Она неожиданно пропадала и столь же неожиданно появлялась, так что пару лет спустя родители махнули на Кота рукой, ибо уверились в следующем: куда бы Кот не ушла, она всё равно вернётся домой.

И она действительно возвращалась…

В сущности, про Кота здесь будет сказано ещё очень и очень много (даже больше, чем про самолёты), так что пока ограничусь этим.

В заключение, наверное, стоит сказать пару слов о себе, хотя бы потому, что в этой истории я не столько рассказчик, сколько действующее лицо. А что, так ведь тоже бывает, правда?

Будем знакомы: Рудакова Софья Альбертовна. Впрочем, все зовут меня Соней и правильно делают, и не только потому, что мне всего 19. «Софья Альбертовна» — звучит несколько громоздко и весьма претенциозно, вам так не кажется? Что поделать: имена и тем более отчества за нас всегда выбирают другие, а в нашем случае их выбирал папа, который, как бы смешно это ни звучало, тоже терпеть не может своего имени-отчества.

Однако вернёмся ещё ненадолго к моей скромной персоне.

Соня — это не только имя, но ещё и прозвище. Вот уж воистину, далеко моим родным ходить не пришлось, а всё потому, что я очень люблю поспать. Это не значит, что я лентяйка или что-то в этом роде. Просто для меня сон — это, скажем так, более интересная и гибкая версия «реальности» с неизменной фантастической составляющей. А что? Каждому — своё: Лохматый живёт в мире собственных мыслей и неизбежного аниме, Матрица живёт известно где, Кот… Кот, как герой Цоя в «Ассе», на белом свете живёт, пусть и не музыкант. А я живу в своих снах. Ха, ручаюсь, вы сейчас представили меня этакой сомнамбулой, Кэрроловской Ореховой Соней, витающей где-то между сном и бодрствованием? Так ведь? Три «ха-ха»! Я совсем не такая! Я совершенно нормальная девятнадцатилетняя девчонка, ничуть не хуже других! Честно-честно! Работаю в книжном магазине, люблю читать, пробую себя в мелко- и среднемасштабном графоманстве, — ну так, без фанатизма. А сны, ну… Сны — это сны. Я ещё расскажу о них поподробнее, но — позже.

А пока я — сонная, потому что утро; продираю глаза, потому что впору вставлять в них спички, и потому что из небольшого динамика над кроватью доносятся приглушённые стенания Лохматого о том, что он ужасно голоден, и монотонно-хрипло бурчит Матрица, напоминая мне, что сегодня я — дежурный по кухне.

Эта традиция (хотя правильнее было бы сказать «повинность») прижилась у нас примерно лет десять тому назад, когда родители решили, что дети вполне способны сами позаботиться не только о себе, но и о них. Лохматому тогда было 24, Матрице — 19, Коту — 14, а мне — 9, но я была уже весьма самостоятельной личностью.

Дежурный по кухне — это было тяжело, но почётно. В обязанности дежурного по кухне входила готовка завтрака, обеда и ужина, доставка еды по комнатам и последующее мытьё посуды, плюс уборка кухни в конце смены. Каждый в доме был занят своей Исключительно Важной Деятельностью, так что родители резонно решили, что взваливать на кого-то одного эту непосильную ношу неправильно, а вот устроить дежурство — вполне разумно и даже полезно.

Дежурный по кухне в полной мере ощущал значимость возложенной на него миссии и полностью осознавал ответственность за своих голодных собратьев. Ведь кто как не он приготовит еду из того, что сумеет найти в холодильнике и его окрестностях? Кто как не он доставит, как заправский курьер, долгожданное пропитание на самый отдалённый балкон квартиры? Кто как не он вымоет гору посуды, когда закончится день, и усталый, но удовлетворённый, отметится росписью напротив своего прозвища в контрольном листе?

Словом, этой участи каждый избегал, как мог. Родители заявляли, что у них аврал, конь не валялся и вообще самолёт — это вам, детям, не в игрушки играть. Неблагодарные дети, однако, отнюдь не горели желанием брать на себя эту ношу за здорово живёшь, так что родителям обычно ничего не оставалось, как вступить в должность. Иногда они бросали жребий, и тогда дежурным по кухне становился менее везучий, а иногда просто сваливали всё на Лохматого, и Лохматый не особо часто отказывался, потому что Лохматый — мягкий и покладистый.

В отличие от старшего брата, Матрица, узнав о постигшем его несчастье, заявлял, что закажет пиццу — три большие пиццы на завтрак, обед и ужин, — или (когда по дому разносилась страшная весть о Дне Большой Пицце) предлагал Лохматому подменить его за, скажем, три тысячи рублей моментальным переводом на вебмани, — ведь, в отличие от безработного Лохматого, он мог себе это позволить. Кроткий Лохматый смиренно принимал свою судьбу вне зависимости от факта подкупа, и я, будучи девочкой трудолюбивой и прилежной, обычно следовала его примеру, отказываясь только в том случае, если нужно было бежать на работу. При таком раскладе я прибегала к Лохматому и, сделав несчастные глаза, умоляла меня подменить. Отказать мне Лохматый не мог ни при каких обстоятельствах.

А вот Кот никогда не отлынивала, никого не просила её подменить и вообще. Причин тому было две. Первая: Кот была умницей. Вторая: Кота не было дома. В последнем случае дежурным становился следующий по списку, и это, как правило, был Лохматый.

Таким образом, в целом благое начинание обернулось, как водится, стрелочничеством и жульничеством. Лохматый, впрочем, практически не жаловался, лишь иногда вздыхая или ворча что-то невнятное себе под нос, в то время как молчаливое большинство придерживались политики «моя хата с краю — ничего не знаю».

Но это всё — лирика, интродукция и вообще присказка.

Сама же сказка начинается примерно так: сонная Соня медленно бредёт в направлении кухни с попутным посещением ванной, родные томятся голодом и ожиданием, и в этот самый момент…

В этот самый момент Лохматый обнаруживает, что на балконе он не один.

…

Глава 1. Лохматый: Воспоминания второстепенного персонажа.

Знаете, чего я больше всего не люблю в аниме?

Помимо основных персонажей (как правило двух, особенно если аниме школьное) есть ещё персонажи второстепенные. Скажем, одноклассники-друзья главгероев: их тоже немного, в среднем от двух до пяти. Так вот. К примеру, главный герой и главная героиня (и это становится понятно уже с первых серий) должны в итоге стать парой; однако, как правило, кто-то из второстепенных персонажей оказывается влюблён в героя или героиню. Это можно смело назвать законом жанра, а против закона жанра не попрёшь: в конце концов, герой и героиня составят пару, оставив несчастного второстепенного персонажа в отвергнутых.

Паршиво то, что обычно я симпатизирую именно таким персонажам, второстепенным. И ведь достаточно было бы уже и того, что автор непременно придаст им какие-то нелепые черты: один из второстепенных — громила-хулиган, второй — безумная барышня-меганекко(5), третий — непременно очкарик-заучка, которому, как и остальным второстепенным, уж конечно ничего не светит. Иногда таких авторы сводят в отдельные пары; но, Боже, как же жалко они выглядят! Просто сил нет на это смотреть.

Почему, спросите вы. Почему я сижу на балконе после просмотра очередного аниме и сочувствую очередному второстепенному неудачнику, — я, обычный московский хикки(6) по прозвищу Лохматый, тридцати четырёх лет от роду?

Всё очень просто: я — такой же второстепенный персонаж этой жизни, как и они. Персонаж, чьё существование столь же бессмысленно и безрадостно (да простят меня все второстепенные аниме-персонажи).

Вы, возможно, предположите, что так было не всегда. Что ж, быть может, в этом есть доля истины, пусть и трудноуловимая. Давайте посмотрим на это вместе.

Итак, в детстве я был… нормальным ребёнком. Глупая фраза, согласен, но уж как есть. Так вот. Я был нормальным ребёнком: тихоней, любящим читать, мечтать и фантазировать. Причина была проста: родители строили самолёт. Они начали его строить, ещё будучи студентами, и продолжили после моего рождения, когда мама несколько оправилась от родов и тягот ухода за младенцем. Они с отцом всегда были увлечены своей мечтой настолько, насколько это вообще было возможно, и даже немного больше.

Меня пробовали подсунуть бабушке, но та наотрез отказалась, ибо вовсю устраивала свою личную жизнь. Так что я остался в однокомнатной квартирке, где и единственная комната, и полкухни, и всевозможные антресоли были забиты чертежами, деталями и инструментом. В такой атмосфере, казалось бы, вырасти мне таким же одержимым авиаманьяком — но нет. Больше всего на свете я ненавидел этот их самолёт. Их мечту. Мне казалось, что на его фоне я — всего лишь помеха, которая отнимает лишнее место и время своих родителей (вечно дефицитные субстанции). Сделав подобный вывод, я принял единственно верное, как мне казалось, решение. Я стал невидимкой. У меня был угол — за постоянно открытой дверью, — и в этом углу я поначалу играл с деталями, а потом переключился на чтение. Читать меня научил дед, который у нас практически не бывал, но когда бывал, то обязательно привозил мне книжку в подарок. Сначала это были просто книжки с картинками и раскраски, потом детские книжки, потом более серьёзные. Пробовал я читать и литературу по авиастроению, но она всегда казалась мне исключительно скучной. Самолёт для меня был прежде всего машиной, набором деталей; я никогда не воспринимал его так, как воспринимали родители: овеществлением извечной мечты человечества о полётах…

Как видите, я с детства был второстепенным персонажем, — потому что главным героем был самолёт.

Потом родился Матрица, и родители, осознав, что места на всех не хватит, обменяли свою однокомнатную квартиру на Кутузовском проспекте на двухкомнатную бабушкину, в Останкино. Так у нас с Матрицей появилась своя комната, а у родителей — «мастерская». Конечно, было бы наивно предположить, что в нашей комнате не найдётся места вездесущим деталям. Коробки с ними громоздились возле одной из стен, но нас с братом это не беспокоило, ведь теперь у нас было наше личное пространство! Я наконец-то перенёс свою небольшую библиотеку в более подходящие для неё условия, тем более что она не переставала пополняться. Правда, читать мне удавалось всё реже, потому что мама часто просила меня приглядеть за Матрицей, который, не в пример мне, проявлял недюжинный интерес к самолёту. Впрочем, для него, как и для меня, самолёт был прежде всего механизмом; разница заключалась в том, что ему этот механизм был интересен. Отец радовался: он мечтал о том, как Матрица вырастет и станет для них с мамой кем-то вроде подмастерья. Но этой мечте, как вы понимаете, не суждено было сбыться.

Я продолжал вести жизнь второстепенного персонажа; правда, в то время я ещё надеялся, что однажды смогу стать кем-то более важным. Своими мыслями я делился с братом, но его такие вещи, кажется, не волновали вовсе; он был слишком поглощён механизмами и их возможностями. Отец научил его делать деревянный самолёт с верёвочным приводом, а мама объяснила основы аэродинамики на примере бумажных самолётиков. Матрица впитывал информацию, как губка. Он постоянно что-то мастерил, но, к огорчению родителей, это были не самолёты.

Тем временем я ухитрился попасть в кинотеатр (куда меня пригласил одноклассник) и увидеть первый в своей жизни анимационный фильм — «Босоногий Ген», после которого я совершенно чётко осознал себя пусть и не анимешником (это случилось позже), но убеждённым пацифистом…

Словом, жизнь продолжалась.

А потом родилась Кот.

Так уж вышло: родители никогда особо не задумывались над тем, какого пола будет их очередной ребёнок, но тогда, именно в тот момент они думали, что родится очередной пацан, а потому заготовили для него имя — Василий. Но — судьба иронична — «пацан» оказался солнечным существом определённо женского пола, а потому родители, не мудрствуя лукаво, назвали девочку Василисой.

Она была волшебным ребёнком с самых первых дней своей жизни. Волшебным — и болезненным. Я не знаю подробностей, но если в случае с Матрицей мы с отцом ждали маму и мелкого из роддома всего несколько дней, то с Котом она пролежала там три недели.

Кот, когда я впервые её увидел, была совсем крошечной и большую часть времени спала. Но однажды, когда я подошёл к её кроватке, она вдруг открыла глаза, — огромные голубые глаза — и посмотрела на меня с таким интересом и радостью, что я даже растерялся. А она заулыбалась, загукала, потянула ко мне крохотные ладошки, — и мама сказала: протяни ей палец, не бойся. Я протянул Коту палец, — она обхватила его двумя руками и радостно зажмурилась. Эти махонькие ручонки крепко сжимали мой палец, а я испытывал ни на что не похожее чувство. В тот момент я понял, что люблю эту кроху больше всего на свете.

Сейчас я думаю о том, что рядом с ней я, похоже, напрочь забывал о своём комплексе второстепенного персонажа. И даже не потому, что для неё я был старшим братом, — Матрица тоже им был. Просто в те моменты, когда она приходила ко мне, я забывал о своём недоэгоцентризме, — ведь центром моего маленького мира становилась моя любимая младшая сестра, Васька.

Но, как я уже сказал, она была болезненным ребёнком, и потому родители вновь озаботились поисками подходящей жилплощади. Вскоре они выменяли нашу «двушку» в Останкино на «трёшку» с доплатой в Тушино, — ту самую, в которой мы живём сейчас. Так у Кота появилась отдельная комната, ставшая впоследствии «комнатой девочек». Мама боялась, что запчасти для самолёта, пыль и опилки, масла и краски, и прочие «радости» авиаконструкторской деятельности могут негативно сказаться на здоровье Кота, а этим она жертвовать не могла. Тем более родители (как ни странно) не хотели останавливаться на трёх детях. Было ли это продиктовано практическими соображениями (больше народу — больше помощи?) или же какими-то другими, я не знаю, но не могу сказать, что меня это беспокоило, наоборот, — вместе было веселее.

Мы с братом постоянно торчали у Кота в комнате. Нас переполняла гордость, и ещё неизвестно, кого больше: ведь с появлением сестры Матрица перестал быть младшим ребёнком в семье. Ну а я… Для меня Кот всегда была особенной.

Я читал ей книжки, Матрица мастерил для неё игрушки. Мы по очереди дежурили возле неё, на два голоса пели ей колыбельные перед сном, и маме стоило немалых усилий убедить нас в том, что мы не должны так утомлять сестру. Тем более, мне всегда казалось, что это внимание идёт Коту на пользу. Она всегда улыбалась, смеялась. С интересом слушала сказки, которые я ей читал, и с восторгом наблюдала за Матрицей, который демонстрировал ей преимущества новой, доработанной игрушки по сравнению со старой. Если ей случалось заболеть, то прогнать нас не было никакой возможности: мы сбегали к Коту, пока родители не видели, развлекали её, как могли, и мама часто обнаруживала нас поутру, крепко спящих на полу возле её кровати.

Мы учили Кота и ходить, и говорить: первым словом, которое она сказала, было слово «брат». Мы с Матрицей были страшно рады и безмерно горды!..

…Я бережно храню, наверное, единственную фотографию той поры, сделанную отцом. На ней мы втроём: справа я присел на корточки, слева Матрица стоит, чуть нагнувшись, а в центре, эдаким связующим звеном, взяв нас за руки стоит радостно улыбающаяся Васька. Ей тогда было 4, Матрице 9, мне 14.

Трудно поверить в то, что с того момента прошло двадцать лет.

Вот о чём я думаю сейчас, в это хмурое ноябрьское утро, возвестив о своём голоде миру и Сонной Соне через коммутатор. Матрица тоже успел пожурить младшую за промедление, хотя это его ворчание не стоит принимать всерьёз. Он любит казаться хмурым и вообще в нём, похоже, есть что-то от персонажа-цундере(7). А за окнами накрапывает дождь, окрестности укрывает туман, и мне кажется, что это не Москва, вообще не город, а какое-то другое, чужое, неизвестное место.

Я думаю о Коте. О том дне, когда мне впервые показалось, что с ней не всё ладно.

Она быстро выросла — мы не успели оглянуться, как она уже была хрупкой девочкой-подростком. Когда только успела… Я не помню, когда стремление к уединению пересилило во мне всё остальное, но с Керуаком Кота познакомил именно я. По большому счёту, Кот стала Котом по моей вине. Это я заложил в ней основы того мировоззрения, которое в итоге обернулось вечным поиском Пути. Это я давал ей книжки из своей уже обширной библиотеки. Мне казалось, что это важно — воспитывать в ней свободную личность. Уже тогда, лет двенадцать назад, я понимал, что она может достичь того, на что не осмелился замахнуться я. Мир был велик, — но для меня он был слишком велик. Когда-то, ещё в детстве, я много думал о том, чтобы уйти из дома. Мне казалось, что родителям всё равно, что они попросту не заметят моего ухода. Я думал о поиске своего места в этом мире.

Увы: в итоге всё свелось к книгам и аниме. Мне не хватило духу просто взять и уйти. Мне не хватило, — но хватило ей.

И Кот, уже почти ставшая Котом, ушла в первый раз. Десять лет назад — как сейчас помню.

Родители переполошились, — а я понял, что ошибался всё это время. Им, конечно, было не всё равно. Как ни крути, все мы были и остаёмся их детьми и, несмотря на самолётную манию, пропажа любого из нас становилась для них суровым испытанием на прочность.

Хуже того, они не знали, как реагировать. Они никогда с таким не сталкивались, ведь мы с Матрицей были послушными, домашними детьми. Они заявили в полицию, Ваську объявили в розыск, — но через два дня она вернулась сама. Оказалось, что она просто села в поезд на Ярославском вокзале и уехала. Ей хотелось узнать, как далеко она сможет заехать до того, как испугается. Не забывайте: ей было всего 14.

И тогда она неожиданно поняла, что страха нет. Она не боялась дороги, — дорога приняла Кота, как принимала многих бездомных странников, своих родных детей. Так что Кот доехала до Сергиева Посада, переночевала там у какой-то сердобольной старушки (рассказав ей о том, что приехала к подруге, но разминулась с ней), после чего благополучно вернулась обратно.

Родители были в шоке, конечно. Я в тот момент был напуган не меньше, чем они, а теперь мне даже смешно: они никогда нас не ругали, они вообще не знали, что делать в такой ситуации. Поэтому мама позвонила деду. Дед приехал, отругал маму, отца, нас с Матрицей, а когда дошла очередь до Кота… Мы глазам своим не поверили: он потрепал её по голове и сказал:

«Ух-ты, Васька-кот!»

И рассмеялся.

А потом оставил гостинцы и уехал обратно в деревню.

Степень шокированности родителей достигла той отметки, за которой эмоции становятся вялыми, как опавшие листья: они «перегорели». Отца хватило только на то, чтобы сказать:

«Васенька, никогда так больше не делай, хорошо? Мы с мамой волнуемся. И братья твои тоже волнуются».

Но та, что отныне звалась Котом, широко улыбнулась, обняла каждого, успокоила и сказала, чтобы мы ни о чём не волновались, потому что с ней никогда ничего не случится.

Я обещаю, сказала она.

Обещаю…

После того случая я замкнулся ещё больше. С одной стороны, Кот сделала то, что было не под силу мне, — и это заслуживало уважения. С другой стороны я, будучи обычным человеком из плоти, крови и нервов, здорово за неё переволновался. И всё же, смотря на неё, на её горящие каким-то новым, задорным огоньком глаза, я понимал, что уже ничего не смогу с этим сделать. Ничего. Она нашла смысл своей жизни, и теперь ничто не могло её остановить. Ничто и никто.

…Дождь за окном продолжает идти. Нынешним октябрём случился страшный холод, будто зима проснулась раньше будильника и решила, что её время пришло. Но ближе к ноябрю она, похоже, поняла свою ошибку и снова уснула, передав вахту ушедшей было раньше срока осени… Вообще, дождь — странная штука. Никогда не мог понять, люблю я его или ненавижу. В аниме в такие моменты обычно полагается стоять, глупо задрав голову вверх, глядя в свинцовое небо, и мокнуть под струями безразличного дождя в этом безразличном мире. Фоном обычно идёт подходящая моменту музыка: блюз, например. Можно попытаться закурить, — хотя сигарета, конечно же, моментально промокнет и останется висеть на кончиках губ, такая же бесполезная, как и ты сам.

Впрочем, я ведь даже не курю…

После того случая прошло ещё три года. Всё это время Кот трепала нам нервы, постоянно пропадая и так же неожиданно появляясь, но спустя какое-то время мы, похоже, смирились. Дома подрастала Сонька, Матрица всё глубже уходил в пучины виртуала, а я пересмотрел терабайты аниме. Жизнь продолжалась, хотели мы того или нет.

А Кот — Кот напоминала ходячий праздник. Там, где она появлялась, на лицах людей расцветали улыбки. Кот шутила, Кот смеялась, Кот травила байки и анекдоты. Кот здоровалась со всеми соседями, даже с тем ненормальным типом, который жил этажом ниже и однажды пытался травить меня дихлофосом за слишком громкую музыку. Кот улыбалась каждому, — и этот каждый сразу же забывал обо всём. Я помню, как она, смеясь, рассказывала о гопниках, которые попробовали было на неё наехать, — но уже минут через пять они пили пиво вместе с Котом и слушали истории о её походах. Она была удивительно доброй и отзывчивой. Ей было не жалко отдать первому встречному последние деньги, она никогда не думала о том, что какой-нибудь инвалид-попрошайка может работать на кого-то, зарабатывать деньги не для себя, — Кот просто не допускала мысли о том, что она может пройти мимо нуждающегося в помощи человека и не помочь ему. А как её любили цыгане! У неё ведь и брать было нечего, но она дарила им совершенно искреннюю доброту и тепло, — то, чего они никак не могли ожидать от незнакомого человека.

И когда она приходила ко мне после очередного возвращения и рассказывала о чём-то подобном, я в шутку говорил ей: тебя, мол, канонизировать надо. Как святую. Святой Кот — звучит же, а? Она смеялась, я смеялся… Мы ничего не воспринимали всерьёз. Точнее, не так: она ничего не воспринимала всерьёз, а вслед за ней этой несерьёзностью заражался и я, и любой, кто попадал под её сияние, под её волшбу. Но было бы неверно считать, будто Кот была легкомысленной — отнюдь. Она просто… была Котом. Коты, они ведь не воспринимают что-либо всерьёз или не всерьёз. Они просто живут, просто бродят. Вот и она — просто бродила. Просто шла своим Путём. Для неё это не было чем-то из ряда вон, для неё это было так же естественно, как дышать, есть и спать.

И вот, семь лет назад она в очередной раз ушла.

И больше не вернулась.

Сначала мы, как водится, не придавали этому особого значения. Это ведь Кот, думали мы. Она вернётся, рано или поздно, но вернётся.

Где-то полгода спустя мы заволновались. Из-за того, что Кот была ярым противником современных средств связи, у нас не было никакой возможности узнать, как у неё дела. Мы могли только ждать. И тут уже всё зависело от нашей выдержки.

А ещё три месяца спустя, перед самой зимой, мы снова заявили в полицию.

В полиции, надо сказать, Кота знали и любили, о её «странствиях» были осведомлены, так что нам сказали не волноваться. Сказали, что сделают всё возможное. А когда мы спросили, что нам делать теперь, они ответили:

— Ждать, чего же ещё.

Ждать? Хорошо, мы стали ждать. В конце концов, мы привыкли ждать Кота. Кроме того, мы не верили в то, что Кот может вот так вот запросто пропасть без вести. В этом мире, наверное, возможно всякое, но только не пропажа Кота, — разве что временная. Это и сейчас кажется немыслимым…

И мы ждали.

Однако мы и сами не заметили, как всё пошло наперекосяк… Мы ждали, каждый из нас ждал и верил в то, что Кот вернётся. При этом мы всё глубже уходили в себя, в глубины своих подвалов с сушёными скелетами и необузданными тараканами, и ждали там, в этой непроглядной темноте, ждали, когда Кот вернётся и, отворив все двери и окна, впустит свой ласковый свет в наши тёмные обиталища.

Во всяком случае, со мной всё было именно так.

Прошло ещё полгода. Потом ещё полгода. Потом ещё год. Мы уже забыли что такое нормальная жизнь, хотя внешне могло показаться, будто ничего не изменилось, — ну, почти ничего.

Ещё год. И ещё год. А когда прошёл ещё один год, в квартире раздался звонок в дверь. Ха, ручаюсь, в тот момент наши сердца замерли, синхронно.

Но это был не Кот… Это был участковый. И участковый, смущаясь и нервничая, сообщил нам, что, согласно законодательству Российской Федерации, по прошествии пяти лет МВД прекращает поиски и закрывает дело, а Кот отныне считается пропавшей без вести, — читай «мёртвой».

Мёртвой. Погибшей. Пропавшей без вести. Ушедшей навсегда.

Вы понимаете, говорил участковый, она ведь могла, например, отправиться в горы. А там, в горах, там ведь, понимаете, обвалы. Лавины. Помните группу Бодрова-младшего, спрашивал участковый и, вздохнув, добавлял:

— Так и не нашли их, и это при том, что хотя бы примерно знали, где искать.

Читай: лавины. Обвалы.

Читай: дикие звери. Маньяки-убийцы. Грабители.

Читай: автомобильные аварии.

Страна-то большая, вы же понимаете, говорил участковый, утирая пот со лба. И мы кивали. Молча. Да, большая. Мы понимаем. Да, обвалы. Грабители, да. Аварии. Да, мы всё понимаем.

— Вы чайку не хотите? - ужасающе буднично поинтересовалась мама. Участковый как-то весь сразу посерел, поглядел на маму со страхом и помотал головой. Мама пожала плечами:

— Как хотите.

И ушла в «мастерскую». Отец поднялся с табуретки, пожал участковому руку и последовал за мамой. Молча.

Молча ушла в «комнату девочек» Соня. Молча ретировался Матрица. Участковый взглянул на меня как на человека, способного спасти гибнущий мир.

— Вашим родителям… Им бы лучше к врачу обратиться… Да вам всем бы не мешало… Всё-таки такие вещи… не проходят бесследно…

Я протянул ему руку:

— Спасибо вам за вашу работу.

И улыбнулся.

Тогда он понял, что мир, по всей видимости, уже не спасти.

— Простите, я… пойду, пожалуй. Всего вам… доброго.

— До свиданья, — сказал я.

С улыбкой.

И когда дверь за ним закрылась, я ещё долго стоял там, в прихожей, и улыбался. По моим щекам беззвучно текли слёзы, отчего во рту было ужасно солоно.

А потом я ушёл на балкон.

…И вот — ноябрь. Снова. Два года спустя после визита участкового. К врачу, конечно, никто не пошёл. Да и зачем?

Ноябрь. Не люблю я всё-таки позднюю осень. Не люблю ноябрь.

— Да ладно тебе, Лохматый, — говорит Кот. — Не смотри на него с такой неприязнью. Сам подумай: он же не виноват в том, что он такой, — так ведь?

Я смотрю на Кота. Да, она почти не изменилась, хотя и выглядит старше. Военные штаны с тысячей карманов, грубые туристические ботинки, красная клетчатая рубашка. Длинные, много длиннее, чем у меня, волосы убраны в хвостик.

Кот смотрит на меня, склонив голову на бок. И улыбается. Какая же она всё-таки у меня красавица!

— Ты вернулась, Коть?

— А то как же. Кот, он на то и Кот, чтобы всегда возвращаться. Так ведь, братишка?

— Угу.

Кот улыбается, я тоже улыбаюсь.

Что ж, похоже, я всё-таки сошёл с ума.

Всем привет!

…

Глава 2. Матрица: Воспоминания и безумие Лохматого.

Я всегда говорил брату, что целая комната для одного меня — это слишком много. Но с тех пор, как он решил переехать на балкон, ему в ней стало неуютно. И дело вовсе не в моих «машинах»: они занимают совсем не так много места, как может показаться. Установленные на специальном стеллаже, они используют весьма компактный объём пространства. Учитывая тот факт, что я не нуждаюсь в кровати, эта комната слишком велика для меня.

Здесь слишком пусто.

«Матрица». Это придумал брат. Он всегда любил придумывать прозвища. Вроде бы всё пошло с того, что отец назвал его лохматым, потому что он не очень любил причёсываться. Кличка закрепилась за ним; из-за этого он решил, что и мне нужна кличка. Придумать кличку Коту он, однако, не отважился, но за него это сделал дед. А Соня, как выяснилось, была наделена кличкой с рождения.

Матрица — вот как он назвал меня.

Началось всё, конечно, с одноимённого фильма. До этого мы с ним называли друг друга просто «брат», потому что оба недолюбливаем наши имена. Мне это нравилось, просто и ясно. Хорошее слово — брат. Но потом он решил, что клички будут звучать лучше. Я не могу сказать, что согласен с ним. Однако как бы я ни относился к его решению, спорить из-за этого я не стал. Как по мне, спор — это пустая трата времени. От того, как мы назовём друг друга, ничего не изменится.

Прозвище прилипло ко мне из-за количества времени, которое я провожу за компьютерами. Брат и Соня думают, что это что-то вроде моего хобби, и отчасти это правда. Действительно, когда-то я любил просто сидеть в Сети или играть в компьютерные игры. Но несмотря на то, что у меня всегда было какое-то хобби, я никогда не относился к нему, как к способу убить время. Любое хобби было для меня не целью, но средством. В детстве я любил разбирать всё по винтикам, чтобы затем снова собрать. Это был мой способ познания мира. Однажды брат вручил мне атлас человеческой анатомии. Он решил, что однажды у меня может возникнуть желание «разобрать нечто немеханическое», как он выразился. Но он ошибался: изучив строение человека, я пришёл к выводу, что в целом его устройство мне совершенно не интересно.

Другое дело — компьютер. Помню, бабушка подарила брату на пятнадцатилетие игровую приставку. Он был рад, и мы долго играли в разные игры. Но однажды я не смог сдержаться и разобрал её до основания. Брат был в шоке. Он рассердился на меня, сказал, что я вечно всё порчу. Мне стало обидно, ведь я никогда ничего не ломал, не разбирал забавы ради. Мне просто было интересно. Так что я собрал приставку прямо на его глазах, минут за пять, и она заработала как ни в чём не бывало. Она была очень просто устроена. Впрочем, я понимал, что механическая часть не так интересна, как программная. Но для того, чтобы «разобрать» её, нужно было нечто большее, чем мои простые инструменты.

Поэтому я отправился в библиотеку и отыскал там учебники по информатике. В нашей школе был класс информатики, но мои занятия в нём должны были начаться только с пятого класса, а я был в третьем. Однако меня это не остановило: продемонстрировав учителю свои навыки обращения с машинами, мне удалось уговорить его дать мне возможно позаниматься, — под надзором, конечно.

Ведь к тому времени я уже четыре раза прочёл учебники от корки до корки…

Три года спустя родители купили для своих нужд более современный и мощный компьютер, а старый отдали мне. Так начался мой путь к Сети.

Это событие не стало главным в моей жизни, но сыграло свою, довольно значительную роль.

Дело в том, что мы — одинаковые. Все мы, все люди, каждый. Мир, в котором мы живём, нам не по душе. Нам здесь неуютно. Нас всегда что-то не устраивает. Что-то раздражает. Что-то пугает. И тогда мы ищем этому миру замену.

Мы — брат, я, Соня… и Кот, конечно, тоже. По-своему. Но Кот — другое дело.

Брат прячется от мира на своём балконе. Он называет себя хикикомори, но правда в том, что он просто не знает, что делать с людьми. Он говорит, так было всегда. Всегда были те, кому было интересно: из чего всё это сделано? Как оно устроено? Исследователи. Брат решил исследовать этот мир изнутри — так говорил он сам. Почему изнутри? Потому что мир, согласно некоторым учениям, только иллюзия, игра ума.

Вот и родители туда же, со своим Ричардом Бахом.

Родители говорят: это чудесный мир, волшебный сон; мы хотим жить в нём, мы хотим летать в этом небе! Сынок, ты когда-нибудь летал во сне, спрашивали они меня.

Нет. Никогда. У меня были другие сны.

Брат говорит: этот мир — просто морок, которым мы пугаем и путаем сами себя. Так зачем, спрашивает он, зачем мне выходить на улицу, если с балкона тот же вид? И при этом значительно суше и спокойнее.

Он не любит дождь.

А Кот — Кот не говорит. Кот просто улыбается, гладит меня по бритой макушке и уходит.

Она уходит, каждый раз уходит, и всё, что мне остаётся — это Сеть. Мой вариант волшебного мира родителей или балкона, на котором живёт брат.

Или Сониных снов, хотя в них я понимаю меньше всего, да и она почти ничего о них не рассказывает.

У каждого из нас есть свой Нэверленд. Своё Зазеркалье. Своё Беловодье.

Многие семьи… У них есть традиции. Например, садиться за стол вместе. Весёлое застолье, разговоры, обсуждения.

У нас никогда не было ничего подобного, — за исключением Сониных игрушечных чаепитий. Сколько я себя помню, родители обычно жили в своей «мастерской», а мы, дети, существовали в своих мирах, — даже когда не жили порознь, как сейчас.

Что делает семью семьёй? Есть квартира, или дом; есть группа людей, живущих в этом помещении. Они разные, но их связывает — что? Нечто большее, чем просто родство, верно? Например, любовь. Верность. Потребность друг в друге.

А что есть у нас? У нас, затворников, сидящих по своим миркам, — что есть у нас? Если подумать, то семьёй нас делают только кровные узы.

«Нужны ли мы нам?» — эта цитата из Стругацких, напечатанная на стареньком матричном принтере, висит у меня над столом. Раньше она висела у брата, но потом он отчего-то решил её выкинуть. И я взял её себе, потому что с того самого момента, когда я только начал осознавать, что такое наша семья, меня всегда занимал этот вопрос. Брат говорил, что люди могут обходиться друг без друга, в этом нет ничего необычного. Но отчего-то это всегда казалось мне лукавством с его стороны. Он всегда был одинок, как и я, как и мы все. Одинок с самого начала. У родителей было нечто большее, чем просто привычка жить в одной комнате. Впрочем, и эта связь с годами ослабла…

Однако было ещё кое-что, нечто, объединявшее всех нас в семью, — пусть не без изъянов и «но». Нечто, а точнее, некто.

Речь о Коте, конечно.

Брат всегда был от неё без ума — я это видел. Собственно, только слепой не заметил бы. Но, учитывая особенности членов нашей семьи, на это никто не обращал внимания, разве что Соня, и та из ревности.

Кот. Я помню лицо брата, когда она вернулась из своего первого странствия. Он волновался, он перенервничал — да, конечно. Но кроме этого на его лице отразилось тогда нечто вроде задумчивого удивления и — невольной, конечно — зависти. Ведь Коту удалось сделать то, что не удалось сделать никому из нас. Она сумела не просто перешагнуть границы своего персонального мира; она сумела сделать весь этот мир, огромный и пугающий, своим собственным.

Коту удалось захватить мир — одной своей улыбкой.

Но мир, похоже, оказался не так прост, — а может, ему так понравилась Кот, что он решил оставить Кота себе.

Я не знаю, о чём думал брат. Мы стали меньше разговаривать с тех пор, как она пропала. Но я понимал: ему просто нечего сказать. Он всегда говорил, что эмоции имеют над человеком сильную власть, что их нужно уметь контролировать, однако в итоге сам пострадал именно от излишних эмоций. Они, как болезнь, подтачивали его изнутри. Родителям удалось спрятаться в своём мире, но балконный мир брата не смог его спасти.

Но это позволило мне понять, что я — единственный, кто может всё исправить. Ведь мой мир, моя Сеть была куда эффективнее любого из их миров. Тогда я забыл про все свои развлечения и сосредоточился на способах достижения своей цели.

Я хотел вернуть Кота домой.

Для этого я разработал Проект. Во-первых, я стал фрилансером. Я брался за любую удалённую работу. Мои способности позволяли мне заниматься практически любой деятельностью технического толка.

Кроме этого, я создал несколько сайтов. Большинство из них были просто рекламными площадками, но один, особенно важный, был целиком посвящён Коту. Я знал, что полиция никогда не сможет её найти, поэтому я решил подключить к её поискам всю Сеть.

Социальные сети, блоги, форумы, — я задействовал всё. Я описал ситуацию и попросил помощи. Я завёл несколько электронных кошельков для сбора средств на поисковые операции; на это шли и те деньги, что я зарабатывал фрилансом.

В каждом городе. В каждой области. В каждой захудалой деревне — везде, где был интернет, — я подключил всех. Сайт, посвящённый Коту, был создан для того, чтобы люди могли увидеть, что Кот стоит того, чтобы найти её, спасти её любой ценой. Там была её биография, фото, истории из семейного архива, наши воспоминания, каждая задокументированная, зафиксированная минута её жизни. Всё, что я смог отыскать. Там были воспоминания разных людей; я тогда совершил своего рода подвиг, отправившись на поиски этих воспоминаний среди соседей и прочих обитателей нашей социальной экосистемы. Всё это дополнило информацию на сайте.

Я не стеснялся даже рассылать спам. Я понимал, что любые средства хороши. Брат всегда говорил, что люди по своей природе склонны к сочувствию. Кроме того, подобные ивенты(8) их увлекают, заинтересовывают.

Да — я сделал из поисков своей пропавшей сестры настоящее сетевое шоу.

И вскоре понял, что не прогадал.

Информация стекалась ко мне со всей страны. Я знал, что у Кота нет загранпаспорта, но не исключал, что она могла попасть и в соседние страны. Однако у меня было три способа поиска, а именно:

— поисковые бригады на платной основе, профессионалы, стоящие своих денег;

— волонтёрские поисковые бригады, состоящие, по сути, из таких же бродяг, как сама Кот, и просто странники-одиночки;

— сарафанное интернет-радио, слухи.

Поиск — это недёшево, тем более если речь идёт о ситуации «пойди туда, не знаю куда». Я не знал, где искать Кота, поэтому я искал Кота везде. Я вкалывал как проклятый, я почти не спал, обходясь недолгой дрёмой прямо в кресле, но я знал: мои старания не могут пройти даром.

За первые пять лет до меня периодически доходила разнообразная информация. Кто-то видел Кота в одном уголке страны, кто-то — в другом, кто-то писал о Коте из-за рубежа. Волонтёры координировались по городам, чтобы проще было искать. Альпинистские группы прочёсывали горы. Я не уставал благодарить всех этих людей за то, что они делают.

И когда полиция прекратила поиски и объявила Кота пропавшей без вести, я только отмахнулся. Им это было не интересно, тем более, ежегодно по стране пропадают десятки тысяч людей. Куда там полиции отыскать всех!..

Я не терял надежды, никогда. Я не мог позволить себе подобное. К тому же, мне всё время казалось, что Кот скоро будет найдена…

Люди, конечно, отчаивались. Но пока одни отказывались от Проекта и дальнейших поисков, устав от моего шоу, к Проекту подключались другие, и поиски продолжались снова.

По большому счёту, во мне, как в руководителе, не было особой надобности. Проект существовал уже независимо от меня, люди уходили и приходили, информация поступала…

И всё же, несмотря на все старания, эти семь лет прошли впустую. Кота так и не нашли.

Проект расширялся. Уже через пять лет после запуска это было полностью независимое интернет-сообщество, ориентированное на поиски пропавших людей. И надо сказать, они сумели найти многих. Каждый раз это было… удивительно и грустно одновременно.

Ведь моя сестра Василиса по кличке Кот как в воду канула.

…Конечно, мне часто писали о том, чтобы я смирился и прекратил поиски. Они писали: мы понимаем, как тебе тяжело, но…

Ни черта они не понимали.

Они писали: всё-таки семь лет — это серьёзный срок… Они писали: нужно перестать себя мучить и начать жить дальше…

Ни черта вы не понимаете. Совсем.

Это же Кот. Понимаете? Это Кот. Я собрал так много материала, но, очевидно, нужно было знать её лично, чтобы продолжать поиски до победного конца, — ну или до Конца Света.

Хотя, если подумать, исчезновение Кота и было для нас чем-то вроде Конца Света. Личного. Персонального.

И потом… Эти поиски стали смыслом моей жизни. Смириться и сдаться означало отказаться от этого смысла, а тогда, в общем-то, и жить незачем. Кому нужен я, нет — кому нужны мы, каждый из нас, из нашей безумной семейки, если не Коту?

«Нужны ли мы нам?», безмолвно вопрошает цитата над моим столом.

Не уверен. Иногда я ни в чём не уверен. Даже в себе.

Но именно тогда, когда я уже готов был отчаяться, ко мне неожиданно пришёл брат, и я с удивлением заметил, что его лицо словно подсвечено изнутри неярким, мерцающим светом.

Он улыбался. Наверное, впервые за эти долгие, ужасно долгие семь лет.

Он присел на корточки рядом со мной и, положив руку мне на плечо, прошептал:

- Знаешь, братка… Тут такое дело. В двух словах: или я сошёл с ума, или Кот вернулась.

Его лицо было лицом человека, который случайно узнал, что выиграл тридцать миллионов по грошовому лотерейному билету и ещё не знает, верить ли этому или нет. Из этого я сделал один простой вывод.

Сошёл он с ума или нет — неизвестно, но это явно не шутка.

…

Глава 3. Соня: Кот, сны и снова Кот.

Холодильник встретил меня неприветливой пустотой, и я с горечью осознала, что сегодняшнее дежурство будет омрачено ещё и походом в магазин. И ведь не попросишь никого помочь дотащить сумки: старший брат не выходит с балкона, средний — из интернета, а родители строят самолёты.

И Кота нет.

Она часто помогала мне в таких случаях. Словами не передать, как я радовалась тому, что Кот дома! Да и не только я, чего уж там. И вовсе не потому, что она могла утащить сколько угодно сумок из магазина. Просто Кот всегда была синонимом праздника в нашем семейном дурдоме.

Но Кота нет, а значит, все сумки — мои. Эх, грусть-тоска…

Впрочем, до магазина надо было ещё дожить, ведь если бы я отправилась туда сейчас, то по возвращению нашла бы дома только хладные трупы своих безвременно погибших от голода родных. А этого никак нельзя было допустить.

Так что на завтрак сегодня будет овсяная каша, подумала я мстительно. Раз никто не может помочь девушке донести сумки из магазина, будет вам овсянка, сэры!

Вытащив из шкафа кастрюлю для каши (на 4,5 литра; а что вы хотите, если в семье шесть человек народу? В смысле, пять) и едва не уронив на себя нечто самолётно-металлическое, отчего-то прописавшееся среди посуды, я поставила кастрюлю под кран и задумалась.

Вчерашней ночью сон долго не шёл, и я уже почти отчаялась, когда вдруг провалилась в глубокую дрёму. В этой дрёме была наша квартира, прибавившая, однако, в площади; и, куда бы я ни пошла, всюду натыкалась на двери, ведущие в неизвестность. Коридоры спускались и поднимались лесенками, стены были напрочь утеряны за бесконечными книжными шкафами, где-то спали какие-то люди, а на кухне, по всей видимости, кто-то устроил посиделки с гитарой. Здесь было душно и слишком людно, и я больше всего на свете хотела уйти отсюда куда подальше. Тогда, словно мне в ответ, очередная дверь на небольшой площадке между лестницами открылась, и я с удовлетворением отметила, что за дверью начиналось летнее поле, и огромное небо над ним было невыразимого ярко-синего цвета. Я шагнула за порог, и тут же трава защекотала мои босые ступни. Я шла туда, где за старым, почти полностью сгнившим плетнём начинался мир без конца. Это ни с чем не сравнимое ощущение свободы, — вот за что я люблю свои сны. Свободы — после тесной клетки нашей тусклой квартиры, после созвездия замкнутых пространств и сознаний, после нагромождения лестниц и книжных шкафов, и этого неотвязного, назойливого шума воды, льющейся откуда-то с неба через подоконник узкого окна в захламлённую пустошь кухни…

А, нет. Не так. Вода лилась через борта кастрюли, утекая, слава всем богам, не на пол, а в кишечник водопровода. Не хватало ещё соседей снизу затопить, да к тому же в день собственного дежурства.

Мои сны. Моя свобода. Честно говоря, больше всего на свете я боюсь, что кто-нибудь отнимет у меня эту силу, эту суперспособность — уходить в свои сны в любой удобный (или не очень) момент. Перспектива жить в мире, лишённом снов, ужасала меня куда больше похода в магазин или ада вечного дежурства по кухне…

Я включила плиту и поставила кастрюлю на конфорку. Теперь можно было немножко передохнуть: четыре литра воды за пять минут не вскипят.

Сны. Сны начались ещё в раннем детстве, лет в пять. Точнее, не совсем так. Сначала это были просто ночные сновидения; там, в этих детских снах, мне было так хорошо, что не хотелось просыпаться. Дело в том, что меня с рождения одолевали страшные мигрени. Врачи лишь разводили руками: они не знали, в чём причина, не знали, что с этим делать, а я… Каждое утро начиналось с кошмара, которым был свет, пробивавшийся сквозь занавеску, и ни с чем не сравнимая головная боль, которую он вызывал. Собственно говоря, боль вызывало всё: движения, даже незначительные; звуки, в том числе голоса родных, даже шёпот. И этот ужасный, всепроникающий свет, который, казалось, невозможно остановить даже самыми плотными шторами.

Я ненавидела всё это. Я ненавидела просыпаться: ведь пробуждение было синонимом начала страданий, пробуждение запускало механизм боли. Каждый раз. Каждый день. Я жила на болеутоляющих; врачи говорили, что всё, что они могут сделать — немножко ослабить боль. Но я очень быстро привыкала к болеутоляющим, и тогда родителям приходилось либо увеличивать дозу, либо, если она и так была высока, переходить на другое лекарство.

Я ненавидела все эти таблетки, эту горечь, я давилась ими, но всё равно пила, потому что они помогали, пускай и незначительно.

Единственным спасением от боли был сон. Поэтому каждая ночь являлась избавлением от дневного кошмара, хотя прежде я должна была ухитриться уснуть. Для этого мне давали снотворные, и я буквально проваливалась в глубокий сон, как в яму, но это был самый долгожданный момент за весь день. Ведь там, во сне, боли не было. Там была я — и чудесные, удивительные, сказочные миры! Я не знаю, откуда всё это бралось; мама никогда не читала мне сказок, ведь даже её шёпот оборачивался для меня ещё одним испытанием болью.

Но там, в этих снах, было всё то, о чём обычно пишут в сказках, и даже больше. Там были миры, которые никто и никогда не описывал. Там были существа, которые с радостью принимали меня, люди, которым я была рада больше, чем своим родным. Звучит странно, но, думаю, причина понятна.

У снов было продолжение — и да, и нет, потому что сны не были просто историями, они были мирами с тысячами, с миллионами историй, с целой жизнью, прожитой вне пространства, которое принято называть «реальностью». Я, правда, не задумывалась о том, что реально, а что нет; я просто делила свою жизнь на дневную боль и ночную радость.

Братьям было запрещено со мной общаться, Кот входила в нашу комнату исключительно в носках, чтобы не производить лишнего шума. Родители (обычно мама) приходили утром, днём и вечером, чтобы принести еду и дать лекарства.

Так протекала моя жизнь.

Но однажды всё закончилось.

Я помню тот день. У меня ведь хорошая память. Я помню, как проснулась и, как обычно стараясь не открывать глаза, вдруг поняла, что боли нет.

Нет! Её не было! Я открыла глаза и поймала лучик света, ухитрившийся пролезть в щель между шторами, но только сощурилась с непривычки. Боли не было! Я позвала Кота (она тихонько спала на верхней полке) и обнаружила, что могу говорить, — голова не болела!

Я не могла поверить. Это было похоже на сон — как бы банально это не звучало. Просто я никогда не чувствовала подобного; это было всё равно, как если бы я однажды поняла, что могу дышать под водой, например. И не во сне, а наяву.

А Кот свесилась со своей полки, улыбнулась и сказала:

— Доброе утро, сестрёнка.

С этой фразы для меня, и для всех нас началась новая жизнь.

Моему счастью не было конца. Больше не нужно было всех этих таблеток, больше не нужно было вести тот кошмарный образ жизни, который был моей реальностью с рождения. Родители, конечно, сразу же отвезли меня к врачу, но тот снова лишь развёл руками: мол, такое иногда случается, вам повезло, поздравляю. Теперь ваша дочь сможет вести нормальную жизнь обычного ребёнка.

Однако сны никуда не ушли. За все эти годы я, похоже, сроднилась с ними больше, чем со своей семьёй. И я была рада тому, что мне не пришлось отказаться от них ради этой новой жизни.

Но даже я удивилась, когда поняла, что сны мои вышли за пределы ночи. Это было необъяснимо, но я могла «заснуть» в любой момент. Однажды я заснула прямо за столом, во время обеда, и Кот, с которой мы всегда ели вместе, заволновалась. Она рассказала о моём «феномене» Лохматому, а тот счёл необходимым сообщить о нём родителям. Помню, папа с мамой зашли к нам в комнату, и мама спросила: «Соня, почему ты засыпаешь? Ты себя плохо чувствуешь?»

Но я прекрасно себя чувствовала! Я была даже рада тому, что могу чаще бывать в мирах, что стали мне так дороги за эти пять лет.

Родители переглянулись. «Если ребёнок не жалуется, — сказал папа, — значит, волноваться не о чем. Я думаю, это нечто вроде нарколепсии». «А если она станет лунатиком?» — спросила мама взволнованно. «Тогда обратимся к врачу, — кивнул папа. — Но я не думаю, что это опасно. Главное — не оставлять её одну. Так что, Вася, будь добра, присматривай за сестрой. И братьям скажи». «Хорошо, папа», — ответила Кот.

И снова улыбнулась.

Меня успокоила эта улыбка. Меня всегда успокаивала её улыбка, даже во времена царствования боли. Она была как обезболивающее, и даже лучше. Она была лучшим из всего, что существовало в этой «реальности»…

…Кастрюля, бурлившая кипящей водой, вернула меня к моей нынешней «реальности» — довольно унылой, надо сказать. По крайней мере, сейчас. Конечно, в жизни вне сна есть приятные моменты. Иногда они — в книгах, которые я порой читаю на работе (хотя за это поругивают). Иногда — в отдельных проявлениях мира, например, в закате. Я люблю закат, это так красиво! Даже в городе, — потому что Кот, бывая дома, часто рассказывала мне о том, как красив закат там, где не ступала нога человека. В нетронутом мире, немножко похожем на миры моих снов. Я не видела этого мира, я никогда не могла себе представить, каково это — быть такой, как Кот. Ведь, в отличие от мира снов, этот мир мог быть куда опаснее, — так мне казалось.

И потому Кот была для меня единственным проводником в этот мир, словно я следовала за её улыбкой, той самой, которую увидела в первый день моей свободы от боли. Правда, эти странствия ограничивались лишь её рассказами. Однажды она сказала родителям, что хочет взять меня с собой в путешествие, — но мама, не отрываясь от чертежа, ответила ёмкой и не подлежащей обсуждению фразой:

— Только через мой труп.

Кот тогда пожала плечами, похлопала меня по плечу и сказала:

— Не расстраивайся. Однажды ты сможешь отправиться в своё собственное путешествие, и никто не сможет тебя остановить, даже если очень сильно захочет. Просто так устроен мир, понимаешь?

Я понимала — насколько может понимать такие вещи ребёнок в 9 лет. Впрочем, я всегда чувствовала себя старше своего возраста. Возможно, причиной тому была боль, которую я пережила. Болезненные дети всегда чуть взрослее своих сверстников…

…Засыпав крупу в кастрюлю, я стала мерно размешивать будущую кашу небольшим половником (ложка в таком объёме попросту утонула бы). В квартире царила привычная тишина. Где-то за окном протяжно и печально завывала автосигнализация…

Вообще, если подумать, в моей жизни были только сны — и Кот. Остальное шло как будто фоном: вечно занятые родители, вечно занятые братья, чёртовы кухонные дежурства, школа, в конце концов. В школу мне ходить особенно не нравилось, потому что я постоянно засыпала на уроках, и учителя постоянно делали мне выговоры. И как я вообще умудрилась отучиться одиннадцать лет, притом отучиться неплохо — ума не приложу.

Сны заменяли собой скучные моменты жизни, эти лакуны безмолвия, которые в остальное время заполняла собой Кот. Тем более, когда я подросла, она стала для меня не просто сестрой и подругой, но и примером для подражания, — ведь она была такой… Такой…

Я всегда ей любовалась. Кот была красавица: высокая и такая же русоволосая, как папа, Лохматый и, возможно, Матрица. Худенькая, стройная, с огромными светло-голубыми глазами и неистребимыми веснушками на вечно загорелом, обветренном лице, она всегда носила тяжёлые туристические ботинки, крепкие штаны со множеством карманов и такую же жилетку поверх крупно-клетчатой рубашки, и из-за этой «амуниции» казалась ещё тоньше и изящнее. У Кота были длинные пальцы и удивительно крепкие ладони. Вообще, в ней была заключена недюжинная сила, в этой хрупкой девушке. Она с лёгкостью таскала тяжеленный рюкзак, который я и от пола-то с трудом отрывала. Честно говоря, во мне всегда жило странное чувство, смесь восхищения и зависти. Я хотела быть как Кот, хотела быть такой же стройной и сильной, но, к своему величайшему сожалению, я всегда была больше похожа на маму, а в данном случае это означало средний рост, широкую кость и эти проклятущие кучеряшки! Короче говоря, я была полной противоположностью своей сестре, и в детстве меня это здорово угнетало. Сейчас я отношусь к этому гораздо легче; тем более, Лохматый всегда учил меня принимать себя такой, какая я есть и, наверное, этому я от него всё-таки научилась.

Вообще, Кота любили все. Лохматый (и одно время это было поводом для моей ревности), родители, и даже Матрица, который, как нам иногда казалось, любит исключительно механические «формы жизни». Кота любили все, включая меня, — потому что не любить Кота было попросту невозможно. Кота любили соседи, без исключений, особенно старушки, включая самых вредных; Кота любили и оберегали местные хулиганы, которых обычно все сторонились; Кота любили продавщицы в магазине, ларёчники, кассирши в метро, водители автобусов и автомобилисты, всегда уступавшие ей дорогу. Кота любили даже полицейские из местного участка. Кота любили все, потому что Кот была… Самой лучшей. Самой весёлой. Самой улыбчивой. Самой отзывчивой. Самой… Самой-самой.

Кота, казалось, любил весь мир. И в определённом смысле мы были за неё спокойны, потому что знали: никто в этом мире не способен причинить Коту зло. Никто…

…Каша сварилась. Я вздохнула, щедро посыпала её солью и сахаром, потом перемешала и, посетовав на отсутствие сливочного масла (равно как и растительного), накрыла кастрюлю крышкой. Заодно из полки на свет божий были извлечены пять тарелок, глубоких белых тарелок с синей каёмкой. Обычно они служили как для супа, так и для каши. «Суп и каша — пища наша», — любил повторять папа, когда ему выпадало дежурить.

Ну и ладно. Зато для желудка полезно, не то что Матрицына пицца.

…Когда Кот пропала, мы сначала ничего не поняли. То есть, она ведь постоянно где-то бродила, бредила Керуаком, искала свой Путь, своё дао или что-то в этом духе (об этом лучше спросить Лохматого), так что её часто и подолгу не бывало дома. Но Кот всегда возвращалась. Всегда. Она никогда не звонила. Стоит сказать, что Кот была ярой противницей прогресса, и то, чему радовался Матрица, Кота ужасало. Она считала, что механизация и компьютеризация убивает в нас человеческое, превращая людей в биологические придатки механизмов, будь то телевизор, автомобиль или любой другой гаджет.

Так вот: Кот никогда нам не звонила, потому что у неё не было «мобильника». Пару раз она писала нам письма откуда-то с края земли, но обычно она просто возвращалась домой. А мы просто ждали. Я просто ждала её, — ждала, когда она придёт, усталая, забросит рюкзак в угол, скинет куртку и башмаки, и устроится на своём матрасе, который жил в углу комнаты.

Как я уже говорила, раньше у нас с Котом была двухэтажная кровать, где я занимала нижнюю полку (так было удобнее давать лекарства), а она — верхнюю. Но когда Кот ударилась в бродяжничество, она отказалась от кровати в пользу минималистичного матраса. В итоге я перебралась на верхнюю полку, а находчивый Матрица соорудил на месте нижней письменный стол для меня. Что касается Кота, то она пристроила свой матрас на полу возле батареи и была, кажется, совершенно счастлива, как, впрочем, и я…

Когда Кот пропала, ей было 17, а мне — 12. Но о её пропаже я поначалу ничего не знала. Дело в том, что в тот момент я жила у бабушки, которую тогда как назло бросил очередной ухажёр, из-за чего ей была жизненно необходима помощь и поддержка со стороны близкого человека. Родители были заняты, братья тоже отпадали, Кота, как обычно, не было дома, так что оставалась только я. И где-то месяца полтора я слушала её стенания на тему того, что она уже совсем стара и не так привлекательна, как в дни своей молодости. Ну, возможно, так оно и было, учитывая тот факт, что ей недавно исполнилось 73 года. Впрочем, выглядела она всё ещё очень молодо (вероятно, благодаря блестящему балетному прошлому), и кавалеры у неё не переводились. Другое дело, что характером бабушка была отнюдь не сахар, отчего означенные кавалеры довольно скоро понимали, что дело плохо, и попросту сбегали, оставляя безутешную бабушку зализывать сердечные раны под аккомпанемент ностальгических излияний, бурным ливнем проливавшихся на мою бедную голову.

Но полтора месяца спустя она-таки ухитрилась найти очередного «кандидата», который, к тому же, был на десять лет моложе нашей «Казановы в юбке» (как её именовала ироничная мама), в связи с чем в услугах вашей покорной слуги бабушка более не нуждалась. Так что я была отправлена обратно в Тушино.

Где и узнала про Кота.

Узнала и не поверила, естественно. Кот — пропала? Да ладно, вы же это не серьёзно. Конечно Кот постоянно пропадает, но ведь Кот на то и Кот, чтобы всегда возвращаться, верно?

Впрочем, тогда в это никто не поверил. Тогда это было просто ещё одним затянувшимся путешествием Кота, путешествием, которым мы давно потеряли счёт. Однако некоторая напряжённость всё же ощущалась. «Лакмусовой бумажкой» стал Лохматый, затаившийся на своём балконе тише обычного. Он волновался, но, как и всегда, молчал и прятался, даже пытался пару раз избежать кухонных дежурств. Матрица, наоборот, развил какую-то деятельность, казалось, уйдя ещё глубже в Сеть. Родители стали чаще ссориться. Наши комнаты соседствуют друг с другом, так что я часто слышала, как они переругивались. Конечно, их отношения никогда не были идеальными, но это как раз было нормально. Теперь же напряжение в «мастерской» нарастало с каждым днём. Трудно представить, каково им пришлось. В конечном счёте они окончательно разругались. Именно так один самолёт превратился в два.

«Без Кота и жизнь не та», — истину глаголет баянный интернет-мем(9). Но до шуток ли здесь было…

Потом мы написали заявление в полицию, и нам пообещали сделать всё возможное… Странное это было чувство. С одной стороны, мы не верили в то, что Кот может пропасть, с другой — с самого начала предчувствовали худшее. Такого не было никогда. Никогда ещё в воздухе не висело это напряжение, от которого некуда было спрятаться. Даже сны мои стали тревожными, неспокойными.

Вот я — сажусь в поезд метро. Честно говоря, терпеть не могу метро и вообще поезда, но в городе от них ведь никуда не деться, верно?

Я сажусь в поезд, поезд трогается с места; колёса стучат, стучат мерно, скучно, равнодушно. Кажется, сон не меняется: я просто еду в поезде. Однако в какой-то момент я понимаю: мне не надо туда ехать. Зачем? Куда я вообще еду?

Я встаю с места и тут же понимаю, что поезд изменился. Это больше не состав московской подземки, это, скорее, поезд дальнего следования, причём совсем не такой, какие водятся в нашей стране; скорее, он напоминает японский «синкансен».

Но — неважно. Мне нужно выбраться отсюда, чёрт побери!

Дверей нигде нет, точнее, нет нужных мне дверей: всё-таки поезд — это не дом. Кроме того, здесь сидят люди, какие-то мрачно-сосредоточенные люди. Куда они едут? Зачем? Я спрашиваю у сидящего рядом мужчины, как остановить поезд. Он смотрит на меня поначалу равнодушно, но потом взгляд его проясняется. Он спрашивает меня, куда едет поезд, но я не знаю! Тогда он начинает опрашивать ближайших пассажиров, и я замечаю, что некоторые тоже «оживают», и начинают тревожно озираться, в то время как остальные остаются безучастны к происходящему.

Наконец кто-то предлагает дёрнуть стоп-кран. Предложение находит одобрение, и мгновение спустя я понимаю, что поезд остановился.

Тогда же в вагон входит некто в форме, видимо, проводник. Он кажется удивлённым. Я подхожу к нему и спрашиваю, куда едет поезд. Он отвечает мне, что поезд теперь уже никуда не едет, поезд стоит на месте.

— А куда вы хотите попасть?

Я хочу попасть назад. В город — вот куда.

— В город…

Он смотрит на меня озадаченно. Потом пожимает плечами:

— Долго же вам идти придётся.

И выходит в тамбур. Я и ещё несколько человек следуем за ним. Вообще говоря, похоже, что не мне одной надо в город. Дверь открывается, и я вижу снег.

Снег. А вокруг — зимний лес, притом совершенно непонятно, где мы. Рельсы утопают в снегу. Люди спрыгивают с подножки и сразу же увязают по колено в сугробах. Проводник говорит:

— Чтобы попасть в город, вам нужно идти по рельсам назад. Но идти очень далеко, я не уверен, что это вообще возможно…

Я не слушаю его, я прыгаю — и сразу же проваливаюсь в снег. Серо-коричневая громада поезда неподвижно стоит среди заснеженного леса. Люди бредут длинной вереницей туда, откуда мы только что приехали. Они постоянно спотыкаются, кто-то падает, кто-то пытается поддержать падающих. Я иду вслед за ними. Я понимаю: надеяться не на что.

Кроме того, на улице здорово холодно. Изо рта вырывается пар.

Я неловко ступаю, спотыкаюсь, кто-то подхватывает меня сзади и вновь ставит на ноги. Путь продолжается…

…и я просыпаюсь.

Здесь ещё не зима. Ноябрь. Каша, похоже, давно готова. Пора.

Разложив её по тарелкам, я беру большой поднос и водружаю тарелки на него. Теперь главное — донести всё это дело, не уронив по дороге, не то кто-то останется без еды.

В «мастерской» на удивление тихо. Родители что-то чертят: отец на своём кульмане, мама на своём.

— Папа, убирай чертежи, я поесть принесла.

— Спасибо, Соня, — отвечает он, не отрываясь от чертежа. — Поставь, пожалуйста, на табуретку.

— Верно, дочка, — говорит мама ядовито, — поставь тарелки на табуретку. Вот увидишь: папа их благополучно смахнёт и мы снова останемся без завтрака.

— Ох, Алина, я тебя умоляю!.. — начинает было папа, но я уже ухожу, оставив тарелки на полу возле живописной груды самолётных деталей.

Теперь — Матрица.

Странное дело. Он сидит за своим столом, но его взгляд устремлён не в мониторы, а отчего-то в пол. Я кашляю, возвещая о своём прибытии. Он вздрагивает (!) и, подняв голову, какое-то время смотрит на меня непонимающим взором.

— Завтрак, Матрица, — говорю я спокойно. Моя семья — люди странные, что уж тут поделать.

— Да-да, конечно... — Господи, он рассеян, как… как Лохматый! — Спасибо, Соня. Слушай, ты знаешь, ты вот что… Брат сегодня сам не свой, чудит чего-то… Так что ты уж с ним поаккуратнее, ладно?

— В каком смысле — «поаккуратнее»? — изумляюсь я. — Я что его — бить иду, что ли? Вот твоя каша, приятного аппетита.

— Спасибо.

Он так же рассеянно берёт тарелку и начинает есть. О чём он думает, интересно? И что ещё там натворил Лохматый, раз уж даже невозмутимый Матрица впал в прострацию?!

Я вежливо стучусь в балконную дверь. Матрица снова вздрагивает и, подняв на меня глаза, повторяет:

— Поаккуратнее… ладно?

— Кровавая бредятина всё это, — отзываюсь я. Матрица кивает:

— Что-то в этом роде.

На балконе происходит какое-то копошение. Потом дверь распахивается, и оттуда высовывается физиономия Лохматого. Да, с ним и правда что-то не так: он не просто чем-то озабочен, он ещё и ухмыляется! Притом с совершенно безумным видом.

— Сонечка! Слава Богу! Заходи, давай, ну же!

Да. Это уже серьёзно. Обычно Лохматый никого не пускает, и уж тем более не зовёт на свой балкон. Исключение он делал только для Кота.

Ладно, Соня, крепись. Подумаешь, брат в очередной раз свихнулся. И не такое видали.

Вхожу. Лохматый, ещё недавно голодный как волк, кажется, не обращает на кашу ровным счётом никакого внимания.

— Ну? — спрашивает он так, словно ждёт от меня какой-то экстраординарной реакции. Интересно, на что?

— Что — «ну»?

— Ну как это — «что»? — поражается Лохматый, но сразу же мрачнеет. — Значит, всё именно так, как я… Но это же… Вот же она, — ты что, не видишь, что ли?!

— Кто — «она»?

Я стараюсь говорить предельно спокойно, хотя по спине вовсю бегут крупные ледяные мурашки.

— Да как же это — «кто»? — шепчет Лохматый. — Как это — «кто»? Это же Кот! Твоя сестра, Василиса! Кот же!!

Зубы мои плотно сжаты. Руки с подносом предательски дрожат, а ведь там, помимо тарелки Лохматого, ещё и моя тарелка. Не дай Бог раскокаю… Да ещё и кашу по всему балкону собирать потом…

— Я. Никого. Не. Вижу, — губы сами чеканят слова, словно гирьки падают на весы. — Вот. Твоя. Каша. Приятного. Аппетита. Брат.

С этими словами я, стараясь не смотреть ему в глаза, приседаю на корточки и ставлю тарелку на пол. После чего встаю и так же механически выхожу с балкона, ничего не видя и не слыша, даже не закрывая дверь.

Так же молча шествую мимо хмурого Матрицы, сидящего с почти нетронутой тарелкой каши в руках, через «комнату мальчиков» и коридор в «комнату девочек».

Здесь я, стараясь дышать ровно, ставлю свою тарелку на стол. Добившись успеха на этом непростом поприще, я наконец-то даю своим чувствам волю.

Пустой поднос летит к чертям и со страшным грохотом обрушивается на пол. Эхо от его падения разносится по коридору.

Слава Богу — никто не видит, как я сижу на коленках около своего стула и взахлёб, но совершенно беззвучно плачу.

…

Часть вторая.

Глава 4. Лохматый: Кот и побег.

— Но почему? То есть, я всё-таки сошёл с ума?

Кот задумчиво глядела в серое небо за моими окнами.

— Вряд ли. Хотя, наверняка утверждать не возьмусь, — она дурашливо улыбнулась, показав мне язык. — Мало ли, братик, до чего ты тут мог дожить, без меня-то. Cдаётся мне, моё отсутствие вам на пользу не пошло, да?

— Не то слово. Ещё немного, и мы начнём душить друг друга подушками. Ну или что там под руку попадётся…

Звучало это, конечно, смешно. Наверное. Но Кот не засмеялась.

— И? Как вы умудрились дожить до жизни такой?

— Вот уж кто бы говорил! Сама пропала на… семь лет! И ещё спрашивает! И вообще…

— А при чём тут я, Лохматый? Кстати о птичках: кашей не поделишься? Есть охота.

— Да запросто… То есть, погоди. Значит, есть ты всё-таки можешь?

— Угу, — она зачерпнула полную ложку овсянки и отправила её в рот. — Вкуснятина, между прочим. Ты давай тоже ешь, а то вон как похудел.

— Есть — можешь. А эти… тебя не видят. Почему? Значит, всё-таки я…

— Не парься. Ты же хотел, чтобы я вернулась, так? Ну вот, я вернулась. Или не рад?

— Да нет же!.. Я очень рад, ты себе не представляешь, насколько! Я просто понять не могу…

— Ты лучше ответь мне на вопрос, — перебила Кот. — При чём здесь я? У вас, народ, всё-таки свои жизни есть, так? Вы же взрослые люди, — почему не можете жить по-человечески?

— Без тебя никуда, Коть… Вот хочешь верь, хочешь нет. И я не знаю, что со всем этим делать. Я не знаю — и они не знают. Ещё Соня где-то как-то, хотя я думаю, там, внутри, у неё тоже не всё в порядке. В смысле, она кажется спокойной, но на деле… И всё же, мне не даёт покоя вопрос… Если ты вернулась, — почему они тебя не видят?

— А может, я призрак? — Кот сделала страшное лицо и тут же расхохоталась. — Не, ну серьёзно. Знаешь… Я ловлю себя на том, что не помню каких-то вещей. Вот, например, я помню, как была в горах. На Алтае. Знаешь, как там красиво? У-у, Лохматый, ты себе не представляешь! Сидишь тут, на своём балконе, и не представляешь. А жаль. Поверь, оно того стоит. Да… Так вот! Я помню, как приехала туда, как бродила по горам… Там очень много мест… Особых, знаешь. Типа «места силы». Туда шаманы ездят с духами разговаривать, так-то. Во-от… А потом… Словно белое пятно и — оп! — а я уже здесь. А почему? В смысле, я ведь и обратно должна была доехать, так? Ну что у меня, амнезия, что ли? Да и потом… Нельзя отрицать очевидного. Матрица и Соня меня не видят, — а значит, я всё-таки не совсем вернулась. Значит, я всё-таки осталась… По какой-то причине. И по какой-то причине сумела добраться до тебя… частично. Каким-то образом. Вот и получается, что я…

— …Всё-таки погибла там, в горах, да? — прошептал я. Кот пожала плечами:

— Наверное. Не знаю.

— А почему тогда тебя вижу только я? Мы ведь все хотели, чтобы ты вернулась… Никто из нас не верил, что ты можешь погибнуть…

— Ой ли? — она сладко потянулась. — А по-моему, вы это давно поняли. Хотя едва ли смирились… Нет? Вот ты не смирился — так?.. Может, больше других верил в то, что я жива… Прости. Похоже, я всё-таки не оправдала твоих ожиданий… Но знаешь, что? Из того, что я помню… Моя жизнь была весёлой. И если я действительно умерла, то я ни о чём не жалею.

— Мне кажется, Коть, если бы ты ни о чём не жалела, тебя бы сейчас тут не было… Ты, это, кашу-то ешь, а то она остыла уже, наверное…

— Угу, тотально остыла. Хотя, если честно… Для меня это уже не так важно. С тех пор, как я здесь, мне всё время холодно, знаешь. Не знаю, почему. И еда, — она так, «для мебели». Поесть могу, но всё равно не наемся. Так что лучше ты ешь, тебе оно нужнее.

Она протянула мне тарелку. Я коснулся её рук — они были прохладными.

— Холодные, да? — улыбнулась Кот.

— Немного… Но, как бы там ни было, я всё равно рад, что ты здесь. Я ужасно скучал. Собственно говоря, все скучали, но коль скоро вижу тебя только я… Это, конечно, нечестно по отношению к ним, но…

— Слушай, а если я тут не просто так? О, кстати, я твой плед возьму? — я кивнул, и Кот, стянув с гамака плед, уютно в него закуталась. — Так вот: что если? Ведь у всего есть какая-то причина, так?

— Типа как тень отца Гамлета?

Она рассмеялась.

— Типа того, но я едва ли стала бы просить тебя о мести. Месть вообще не слишком хорошая штука. К тому же, как можно отомстить, если не выходишь с балкона?

— Да уж, звучит как-то… жалко. Слушай, Кот, я правда такой жалкий, а?

— Жалкий? Ну, если только в том смысле, что мне тебя и правда жаль. Если тебя эта жалость оскорбляет…

— Да нет, какое там… Хм, да, видимо это и значит «жалкий». С другой стороны, другого я и не жду. Моя жизнь — на редкость бесполезная штука.

— Ну вот, завёл шарманку, — Кот легонько ткнула меня кулаком в плечо. — Слушай. Жизнь не может быть полезной или бесполезной. Каррамба, и почему я тебе это рассказываю?! Ты же мой старший брат! И не только мой, кстати. Ты должен быть образцом для подражания, младшие на тебя равняться должны! А ты? Понятное дело, на такого тебя никто равняться не станет.

— Да я и не претендую, в сущности…

— Не претендуешь? Ну-ну. И чего ты хочешь добиться? Для чего ты вообще живёшь на белом свете? Вот я — видишь? — уже не живу. Во всяком случае, всё указывает именно на это. А ты? У тебя есть самая ценная штука во Вселенной — твоя жизнь, я имею в виду. Для чего она тебе дана, по-твоему?

— Ну да… «Дар напрасный, дар случайный, жизнь, зачем ты мне дана? Иль зачем судьбою тайной ты на казнь осуждена?»

— Вот-вот.

— Мне третье четверостишие больше нравится. Как там… «Цели нет передо мною: сердце пусто, празден ум, и томит меня тоскою однозвучный жизни шум…»

— Да уж, Лохматый, вот это точно про тебя. И что?

— В смысле?

— Ну, как дальше-то жить? Ты ведь не Пушкин.

— Определённо. Не знаю, Коть. Я раньше думал, что если ты вернёшься, то я…

— Ну вот, снова-здорово! Послушай, Лохматый. Я, конечно, польщена степенью своей важности для тебя и остальных, но, как видишь, я не могу быть всё время рядом. Сегодня ты меня видишь, а завтра — кто знает? Вдруг я пропаду? И что тогда? Будешь жить как прежде, как все эти семь лет? Чёрт, Лохматый, тебе уже 34! А у тебя до сих пор даже девушки нет! Ты должен собрать всю свою волю и силы в кулак и изменить, наконец, свою жизнь! Чтобы и цель была, и сердце не пустовало, и ум работал. Глядишь, и настроение улучшится, и жизнь не будет казаться такой утомительной и бессмысленной.

— Да ладно, Коть, ты же не серьёзно. В смысле, про девушку. Я имею в виду, это же кем надо быть, чтобы польститься на такого, как я?

— Ну да, сейчас ты не привлекательнее позавчерашнего бутерброда, — Кот хихикнула.

— Ну спасибо.

— Не за что. На правду не обижаются. Ты себя в зеркале давно видел, к слову? Краше в гроб кладут. Развеяться тебе надо, брат, понимаешь? Сменить декорации. Ты как… как фикус, который сохнет в своём горшке. Тебя надо просто пересадить в горшок побольше и полить хорошенько. Понял?

— И кто же это будет делать, интересно знать?

— А мне-то как интересно! Знаешь, я всегда пыталась представить себе твою девушку. Как ты приводишь её в дом…

— …После чего она либо убегает со всех ног, либо её выносят. Возможно, вперёд ногами.

— Не перебивай меня, ты, остряк-самоучка. И вообще…

Она вдруг встала и решительно потянула меня за руку.

— Идём со мной.

— Куда? — поразился я.

— Неважно. Просто иди за мной. Потому что пока ты тут, на своём балконе, мне до тебя не достучаться.

— Погоди, Кот, что ты хочешь… Это слишком… странно! Понимаешь, я уже лет десять не покидал балкона, не считая дежурств! Да и куда ты хочешь, чтобы я пошёл?

— Странно? — изумилась Кот, — Странно тебе? То есть то, что ты разговариваешь с призраком своей мёртвой сестры — это не странно, это в порядке вещей, — то ли дело уйти с балкона! Ты что, корни тут пустил, что ли! Идём, ну же, ну!

Она толкнула балконную дверь — та с грохотом распахнулась. Интересно, подумал я, как на это отреагирует Матрица.

— За мной, давай!

Да, это Кот, вне всякого сомнения. Живая, мёртвая — не суть важно. Только Кот могла пойти на такое. Только Кот могла… Вытащить фикус из горшка.

Но что ты с ним дальше будешь делать, а?

И встал я, и вышел вон…

…Матрицы нет на месте — ещё одно удивление, хотя я, пожалуй, уже ничему не удивляюсь. Такое чувство, будто квартира вымерла. Тускло мерцают со стены шесть мониторов. Со стороны Сони тоже не слышно ни звука, — а ведь двери открыты.

Но Кот тянет за руку, Кот торопит:

— Быстрее, быстрее, некогда!

— А что… Почему?

— По кочану и по капусте. Давай, живо!

Коридор. Под потолком горит одинокая лампочка. Как же тут темно, однако.

— Слушай, Кот, там же дождь вроде…

— Вон куртка висит — чья? А, неважно. И ботинки. Давай, давай!

Натянуть куртку (и правда, чью?) и такие же незнакомые ботинки, — и вот я уже буквально вываливаюсь из квартиры вслед за Котом. Там, на лестничной клетке, у соседней двери — мужчина, кажется, сосед. Высокий, в возрасте, чёрные с проседью волосы увязаны в хвост. Как же его звать… Герман, что ли…

Он оборачивается — и улыбается:

— Доброго дня, молодые люди.

— Здрасти! — выкрикивает Кот, продолжая тащить меня, словно буксир — баржу.

— Здравствуйте… — мямлю я, не сразу осознавая странность момента. Но задумываться некогда.

— Давай, братишка, живей! — подгоняет Кот.

Она бежит вниз по лестнице — ну да, она же не признаёт лифты! А я, оказывается, здорово отвык от пробежек.

Герман смеётся нам вслед.

…Этаж за этажом, пролёт за пролётом, — и вот, наконец, подъезд. Мы пробегаем мимо почтовых ящиков; Кот без особых усилий толкает тяжёлую металлическую дверь, да так, что та буквально отлетает к стене. А сестра уже нетерпеливо давит на кнопку замка. Дверь недовольно пищит, и тотчас же дом исторгает нас из своего чрева, слово кит — парочку Ион.

Дождь перестал. Город дрожит в туманной дымке. Мимо нас проезжают машины и проходят люди, но всем им, кажется, нет до нас никакого дела.

Кот бежит через улицу, не обращая внимания на машины; слава Богу, движение тут не очень оживлённое, всё-таки Алёшкинский — улица узкая, да ещё и с вечной самостийной парковкой по обочинам.

Кот бежит, и я уже едва за ней поспеваю, дыхалка у меня ни к чёрту. Но хватка у неё железная, так что мне ничего не остаётся, кроме как бежать, спотыкаясь, вслед за Котом.

Мы бежим. Куда? Зачем? Кажется, здесь многое изменилось с тех пор, как я был тут в последний раз.

— Беги, беги! — кричит Кот. — Не останавливайся!

— Н-но куда?!..

— К свободе, Лохматый! К сво-боо-дее!

И я бегу. Бегу — хотя мышцы, кажется, сейчас сгорят ко всем чертям. Просто «Форрест Гамп» какой-то…

— Сейчас должно открыться второе дыхание! — доносится до меня крик Кота. — Не останавливайся!

С миром явно что-то происходит. Или со мной?

Пульс зашкаливает. Похоже, мой мозг сейчас просто взорвётся. Перед глазами — мутная пелена с пятнами огней, размытые тени людей… и Кот.

Вдруг — я не понимаю, как это происходит — она словно… остаётся где-то позади. Или сбоку. В первые секунды я даже не успеваю заметить, что её рука больше не держит мою. Дорога уходит под горку, ноги уже несут меня сами, я давно не контролирую ситуацию, я уже ничего в этом мире не контролирую, кто-нибудь, остановите же меня!! Остановите, — или, клянусь, я сейчас взлечу!!

Но итог прозаичнее: я действительно лечу. Лечу, поскользнувшись на луже, лечу, глупо размахивая руками, будто это может остановить мой полёт (или наоборот?), лечу — «низенько-низенько», как в старом анекдоте, но лечу.

Мелькает идиотская мысль: если бы родители видели меня теперь, они бы мной гордились.

Бамс!

Всё. Нечем больше гордиться. Долетался.

Асфальт пребольно бьёт по рёбрам, локтям и голове; я качусь, очевидно, по наклонной, но недолго; человек не рождён для полётов, человек вообще животное крайне неуклюжее. Особенно такой человек, как я.

А потом, как апофеоз всего этого идиотизма, небесные трубы вновь прорывает, и вот я уже лежу под сильнейшим ливнем, как мешок с мусором, выпавший из мусоровоза, и мокну.

«Да уж, в аниме такое вряд ли увидишь. Слишком непрезентабельно. Ни блюз не поможет, ни сигарета».

Однако постойте: а где же Кот?

А нет Кота…

Пытаюсь встать — получается не сразу. Прохожие ведут себя сообразно своему названию — то есть проходят мимо. Некоторые усмехаются. Ну и правильно, как ещё на такое можно реагировать. И вообще…

Наконец встаю на ноги. Немного шатает. Судя по всему, я весь мокрый и грязный. Лужа была не очень большой, но дождь дополнил картину.

Ну что, Кот? Ты этого хотела? Это твоя свобода, да? Наверное. Свобода от условностей, быть может. От стыда за свой внешний вид. За свои поступки. От страха за то, что я совершенно не представляю, где я нахожусь. За возможность заболеть, подхватить какое-нибудь воспаление лёгких, — да мало ли там?

Свобода?

Нет, Кот. Прости, но я не понимаю. Не понимаю. Зачем нужно было выдёргивать фикус из горшка только для того, чтобы выкинуть его из окна под дождь?

И куда ты делась теперь, скажи на милость? Кто, в конце концов, объяснит мне глубинные смыслы этого нелепого поступка?

Внезапно я понимаю, что кто-то тихонько дёргает меня за рукав куртки. Обернувшись, я вижу полные изумления, если не сказать — ужаса, глаза Сони, моей младшей сестры. Она стоит рядом со мной, в вишнёвом плаще и серой фетровой шляпке, а в руке у неё (и рядом, на тротуаре) пакеты из супермаркета.

— Лохматый… — шепчет Соня испуганно. — А ты чего тут делаешь?..

И что мне ей ответить? Что призрак моей предположительно мёртвой сестры вытащил меня с родного балкона и протащил за собой полрайона? Что я добегался до полётов на сверхмалых высотах? Что у меня крыша поехала, наконец?!

— Совершенно ничего, — заявляю я, чувствуя, как губы расплываются в идиотскую ухмылку. — Решил тебя из магазина встретить, вот что. Ну и упал тут немножко, понимаешь.

— Правда? Боже, Лохматый…

Не верит? Нет, похоже, просто в шоке. Но я уже знаю, что делать.

— Ну-ка, ну-ка, сестрёнка, давай-ка сюда эти пакеты.

Она не сопротивляется. Дьявольщина, а пакеты-то здорово тяжёлые! И что, она каждый раз их таскает?!

— Соня, ты что, попросить не могла, чтобы я тебе помог? Они же практически неподъёмные, эти пакеты!

— Так ведь… — лепечет она. — Ты же… С балкона…

— Ох, да дался вам всем этот балкон! Ты давай, веди лучше, а то я понятия не имею, как вообще сюда попал!

— Х-хорошо!

И она идёт куда-то, видимо, в сторону дома, периодически оглядываясь, а я плетусь за ней. Колени и локти саднят; на голове, видать, будет нешуточная шишка, не говоря уже о том, что воды с меня льёт не меньше, чем с неба. Даже в ботинках хлюпает. Болят мышцы, шумит в ушах отчего-то — не сотрясение ли? — но я иду вперёд, за вишнёвым плащом и серой фетровой шляпкой, и мне, по большому счёту, абсолютно всё равно, что будет потом. Ведь сейчас у меня есть миссия — так, Кот?

Может быть, это она и есть — твоя свобода?

Только одна мысль не даёт мне покоя.

«Увижу ли я тебя снова, Кот?»

…

Глава 5. Матрица: Смысл жизни.

Грохнула входная дверь, и в коридоре загомонили голоса. Соня и… Лохматый?!

А ведь точно: после завтрака на балконе было неестественно тихо. Но почему?..

Соня — радостная, взволнованная. Лохматый — усталый и, кажется, охрипший. Неужели он был снаружи? Просто не верится. Что же случилось, брат?..

— Так, теперь живо в ванную! — звенит Сонин голосок. — Ты наверняка простудился! А я пока приготовлю чай, что ли… Ты будешь чай, Лохматый?

— Конечно, Сонь. С удовольствием, — в голосе Лохматого слышатся новые, хотя и странно знакомые нотки. Хотя, возможно, это всего лишь простуда…

С глухим стуком захлопывается дверь ванной. На кухне щёлкает электроплитка, гремит вода, наполняя чайник. Потом — ну конечно! — лёгкие, торопливые шаги по коридору, и вот она уже стоит в дверях «комнаты мальчиков»: волосы намокли и растрепались, глаза горят, с лица не сходит нелепая улыбка. Кто там говорил, что безумие заразительно?

— Ты представляешь, Матрица?! — шепчет она ужасно громко. — Он! Выбрался со своего балкона! Каким-то образом нашёл магазин, — а ведь его только год назад построили! И тащил все пакеты сам, всё у меня отобрал! Ты что-нибудь понимаешь, а? Я вот совершенно ничего не понимаю. Что с ним, Матрица?

— Кабы знать, — пожимаю плечами. — Но думаю, что между его утренними безумствами и этим безумством определённо есть какая-то связь. Он говорил что-нибудь про… Ну… Про неё?

— Про неё? — сперва Соня не понимает, но потом до неё доходит. — А-а! Нет, не говорил.

— А что сказал?

— Сказал, что решил встретить меня из магазина… Отругал за то, что не попросила о помощи раньше…

Соня растеряна, но румянец, заливающий её щёки (вот что значит мамина бледная кожа) выдаёт её с головой. Она в восторге. Ну а что, она ведь в детстве Лохматым восхищалась и к Коту его страшно ревновала, между прочим.

— Ну-ну, — снисходительно улыбаюсь. — Молодец, Лохматый. Главное, чтобы это было проявлением внезапно проснувшейся братской любви, а не шизой, подкравшейся незаметно.

— А чего сразу «шизой»? — обижается за брата Соня. — Ты вот, между прочим, никогда мне свою помощь не предлагал, а ведь ты тоже мой старший брат и вообще мужчина.

Да уж, на это мне ответить нечего. Но на моё счастье, из ванной, судя по звукам, вываливается Лохматый, и Соня убегает готовить чай для брата-героя.

Ну что, ура Лохматому, что ли.

О, а вот и он сам, лёгок на помине.

Лохматый стоит в проёме двери, опершись на косяк, и смотрит на меня… Как-то странно.

— Ты бы папин халат переодел всё-таки на что-нибудь потеплее, Лохматый. И поприличнее.

— А, точно! — он смеётся, но необычно: коротко, отрывисто, с каким-то полувсхлипом. Короче, не по-лохматовски. Совсем. Впрочем, знаю я одного человека, который так смеётся. Точнее, смеялся…

Всё верно: так смеялась Кот.

Лохматый уходит на балкон и какое-то время копается там, очевидно, в поисках подходящего облачения. И вот он, наконец, выходит: линялые голубые джинсы, которым лет тридцать, насмерть застиранная серая футболка, когда-то бывшая чёрной, и — фанфары! — красная клетчатая рубашка. Совсем как та, что любила таскать Кот. Собственно говоря, эту его рубашку она поначалу и таскала, и только потом купила свою.

Я не знаю, чего он хочет добиться, но весь этот спектакль меня почему-то очень раздражает.

— И что теперь? — спрашиваю, — Уйдёшь за ней?

— За кем? — удивляется Лохматый, но потом, догадавшись, улыбается. — Да нет, что ты. Куда мне.

— А что тогда?

— Да ничего. А что, нельзя?

— Что — нельзя? Что ты вообще хочешь всем этим показать? Доказать, что Кот и правда вернулась? Или как? Или ты действительно сошёл с ума?

— Запросто, — говорит он с улыбкой. — Так что ты уж за мной присматривай, ладно, брат? А то вдруг начну на людей бросаться или из окна выйти надумаю.

— Пфф, можно подумать, я смогу тебя остановить.

— Но ты же попытаешься, правда?

Нет, я решительно не понимаю, чего он…

Тут в комнату вбегает Соня — и застывает, как громом поражённая. Рубашка, соображаю я, это она на рубашку стойку сделала. Но — и это странно, — на её лице нет тех эмоций, что я видел утром. Она не расстроена, не шокирована. Она… рада?!

— Ой… Лохматый, эта рубашка…

— Да вот, попалась в ящике… — косит под дурачка Лохматый, но Соня «проглатывает» и это! И улыбается! Бог ты мой, Соня, я уже лет… Лет пять не видел твоей улыбки. Или больше. Подумать только… Ну а сам-то? Когда я улыбался в последний раз? Вот ведь… До чего же мы дожили. Мы перестали улыбаться. Перестали радоваться. Смеяться. И теперь, когда с Лохматым случилось это странное нечто, Соня «заразилась» им моментально, будто простуду от него подхватила. Раньше такой «магией» владела только Кот. Только она могла прийти и «улыбнуть» всех в радиусе десяти метров! Это было… невероятно. А теперь, выходит, и Лохматый так умеет?

— А давайте… А давайте чаю все вместе попьём! — набравшись храбрости, предлагает Сонная.

— Я — запросто, — кивает Лохматый, и сразу же их взгляды скрещиваются на мне. Как же неуютно…

— Матрица?.. — Соня — воплощённая робость. Даже не помню, когда в последний раз видел её такой.

— А что сразу «Матрица»? — бурчу. — Мне-то что. Хотите вместе — давайте вместе…

— А родители?.. — вдруг вспоминает Соня и сразу же как-то болезненно морщится. Лохматый задумчиво ерошит шевелюру.

Да уж, это вам не старую рубашку из ящика выудить, и даже не в магазин вместе сходить. Родители — это уже серьёзно.

— Ну… — начинает Лохматый немного неуверенно. — Я лично думаю, что для начала можно и втроём. Или попытаем счастья?

— Да нет, Лохматый, наверное не стоит…

Да. Вот теперь я узнаю Соню — задумчивую, погружённую в себя. К сожалению, не все проблемы решаются клетчатыми рубашками.

— Можно и втроём, — говорю. — В конце концов, не в последний же раз, так?

— И то верно! — светлеет лицом Соня, и мне вдруг становится немножко легче на душе. Да, это, конечно, не пакеты из магазина, но всё же… Всё же…

В общем, на том и порешили.

Пару минут спустя из «комнаты девочек» прибыл столик на низеньких ножках и три подушки — вместо стульев. Такое себе псевдояпонское чаепитие.

— А что, мне нравится, — одобрительно кивает Лохматый.

— Мы раньше так с Котом чай пили, — вспоминает Соня, вновь погрустнев.

Вот же ж.

— А сегодня, — как бы ненароком замечаю я, — в роли Кота у нас Лохматый.

Лохматый хмурит брови, но я вижу — он улыбается.

— Да ну тебя, Матрица. Лучше за Кота у нас будет рубашка.

— Ну уж не-ет! Взялся за гуж…

И почему мне кажется, что он совсем даже и не против?..

…В общем, мы пили чай. Чашки — красные, из глазурованной глины, — между прочим, тоже были «приветом» от Кота: она приволокла их однажды из своего очередного путешествия. Не знаю, вспомнил ли об этом Лохматый, в конце концов, он у нас вечно жалуется на память. Но одно могу сказать точно: эти полчаса или чуть больше (это не считая приключений Лохматого и Сони) мы были практически счастливы. Так, как это было возможно только в присутствии Кота, — ну, или почти так. Я никогда не был любителем всяческой мистики, эзотерики и всего такого, но даже мне казалось — немножко, — будто Кот сидела рядом с нами, незримая, в своей клетчатой рубашке, с распущенными волосами, разметавшимися по полу… Сидела и улыбалась.

Потом Соня вспомнила, что ей ещё обед готовить, и заторопилась. Лохматый было предложил свою помощь, но она, засмеявшись, ответила, что это, конечно, очень любезно с его стороны, но дежурство есть дежурство. К тому же, сказала она, тебе самому скоро дежурить, особенно если Матрица опять вздумает заказать пиццу.

Никак не могу понять, чем им всем так не нравится пицца? По-моему, вкусно.

Короче, волшебство закончилось. Уполз обратно на балкон посерьёзневший Лохматый, ушла трудиться на кухне деловитая Соня, а я…

Я вернулся на своё рабочее место.

Рука привычно легла на «мышь», курсор щёлкнул по ярлыку сайта, и на экране возникла Кот — улыбающаяся, родная…

Но в новых сообщениях было пусто, как и на остальных ресурсах.

«Что же дальше?..»

И словно ничего не было: ни «побега» Лохматого, ни героически доставленных им домой пакетов с провизией, ни этого его смеха, ни рубашки, ни чаепития.

Ничего.

Просто ещё один день. Лохматый на балконе, Соня дежурит на кухне, я на своём месте, родители в «мастерской».

Всё как всегда.

Вот почему я не верю в волшебство — оно слишком мимолётно. То ли было оно, то ли не было… И даже если было, то сразу же пропало, растворилось без остатка в этом сером ноябрьском дне.

Но у меня всё ещё есть мой смысл жизни. Есть работа. Есть поисковые бригады. Есть волонтёры. Есть Цель.

И пускай тех, кто всё ещё верит в то, что Кота можно найти, осталось немного, они всё равно есть. А значит, мне есть ради чего жить.

— Ты не сдаёшься, да?

— Я никогда не сдаюсь, чтобы ты знала.

Она стоит, прислонившись к балконной двери. Синие джинсы, красная клетчатая рубашка, распущенные волосы. И улыбка.

— Значит, теперь моя очередь, да? — улыбаюсь я. Кот смеётся:

— А знаешь, как трудно к тебе пробиться? Если бы не Лохматый, я бы никогда не смогла этого сделать.

— Лохматый? А что он такого сделал? — я не понимаю. Кот, продолжая улыбаться, указывает на джинсы:

— Гляди. Когда я такое носила? Я обычно ношу более утилитарную одежду, ты же знаешь.

— И рубашка… — кажется, я начинаю понимать. Кот кивает:

— Ну-ну, верно же мыслишь. Озвучишь?

— А з-зачем? — шепчу я. — И так ведь понятно, как ты смогла… А Соня? Она сможет теперь тебя увидеть?

Кот опять кивает:

— Да. Но думаю, меня на это уже не хватит. И его, вероятно, тоже. Так что я поговорю с ней в другом, более подходящем для нас обеих месте.

— В-вот как… А Лохматый, выходит, свою миссию выполнил?

— Вроде того. Как я и думала, он идеальный проводник. Его нужно было просто… растормозить.

— Вот для чего ты его отправила наружу?

— Ага. И ведь получилось же!

— Получилось, да…

— А это у тебя что такое? — Кот кивает на открытую страничку сайта. Мне отчего-то становится ужасно стыдно.

— Это… Я сделал это, чтобы отыскать тебя. Но пока не вышло… Ведь не вышло?

— Это как посмотреть, — Кот задумчиво накручивает локон на палец. Взгляд её блуждает по комнате. — Знаешь, я думаю, любое событие или действие играет свою, определённую роль. И твои поиски тоже. Смотри, я ведь нашлась!

Кот похлопывает меня по плечу. Ладонь у неё маленькая, но крепкая. Затем она подходит ближе и приобнимает меня, сидящего, как пришпиленный, в своём кресле.

Я не могу пошевелиться. Ведь волшебство может пропасть, — да, Кот?

— Всё будет хорошо, вот увидишь, — говорит она.

— То есть ты не умерла? — кажется, мой голос дрожит.

— Понятия не имею! — она смеётся и отстраняется, отступая к балконной двери. — Но даже если и умерла, Матрица, это не повод сводить свою жизнь к бесконечному поиску. Тем более, ты же понимаешь — это не может длиться вечно. Прошло семь лет, — но что будет, когда пройдёт десять? А пятнадцать? Ты же понимаешь, никакие поисковые бригады не станут искать человека пятнадцать лет, даже за деньги. Однажды ты поймёшь, что это не работает. Что жизнь продолжается. Тебе всего 29. Подумай об этом. Я не знаю, что насчёт родителей, и как там у них дела, в их облаках… Но вы, ребята, совсем другое дело. Знаешь, я всегда старалась жить так, чтобы не было обидно, как говорится, за прожитые годы. Много где побывала, много чего повидала. Перезнакомилась с таким количеством людей, которое даже тебе с твоим интернетом не снилось! Понимаешь? Понимаешь ты или нет?

Я молчу. Да, разумеется. Жизнь, все дела. Прожитые годы. Оно конечно.

— Учитесь у Сони, братья, — говорит Кот. — Она меня, может, и не забыла, но это не мешает ей хотя бы пытаться жить. Работать даже.

— Ну, я тоже работаю… — возражаю я скромно, но Кот только смеётся в ответ.

— Да-да, конечно, братишка! Я и не спорю. Просто… Вы зациклились, мои хорошие. На мне, что характерно. А знаешь ли ты, каково это — быть мной и знать, что вы живёте такой вот недожизнью? Чувствовать свою вину за то, что мои любимые братья живут, как… Даже не знаю, с кем сравнить. Как раки-отшельники, во! Это ведь очень просто. Я имею в виду, ни черта вы не смирились, конечно. И не только Лохматый, понятное дело. А в итоге… В общем, слушай! Я хочу — слышишь, Матрица? — я, твоя сестра, хочу чтобы вы жили нормальной человеческой жизнью! Понял? Если ты так меня любишь, ты выполнишь моё желание. Тем более, может, это моя последняя воля? Может быть, я сюда для того и пришла, — чтобы уму-разуму вас поучить! Слышишь ты меня или нет?! Давай, скажи уже что-нибудь, ты, матрицын сын!

— А что, если это — моё желание? А что, если это — смысл моей жизни?

— А? Смысл жизни?

Смешалась. Не ожидала такого ответа? Неужели это не очевидно?

— Да, смысл жизни. Я ведь не Лохматый, понимаешь. Я не могу просто сидеть на попе ровно и смотреть аниме тоннами, несмотря ни на что. Я ведь все эти семь лет… Все эти годы жил только этой мыслью: что я смогу найти тебя. Они не смогут, а я смогу. Один из всех. Подключить весь мир и найти тебя. Думаешь, мне такое не под силу?

— Что ты, — Кот улыбается — так нежно, так тепло. — Такое только тебе под силу. Я это знаю и ничуть не сомневаюсь. Но теперь-то… Теперь, когда мы снова встретились…

— Но ведь это не я тебя нашёл! Может, ты и не мертва вовсе! А? Тебе такое в голову не приходило?

— Да как тебе сказать… Не знаю. Наверное, смертью проще объяснить мои перемещения, и всё это…

— Где, Кот? Где ты была? Что ты помнишь?

— Горы. Алтай. Но ведь это огромная территория! Тем более, горы есть горы, в них вообще непросто кого-то найти.

— Плевать. Во-первых, горы Алтая по сравнению с территорией всей страны, — ты понимаешь. Это совсем не много. Кроме того, у меня есть команды альпинистов. Отличные ребята, профессионалы. Так что… Я буду искать тебя, пока не найду. Понятно тебе?

Улыбаюсь. Нет, Кот, нет. Ещё не вечер. Солнце ещё высоко. Это Лохматого можно запросто выгнать с балкона, но заставить меня отказаться от моего смысла жизни — ну уж нет.

Она молчит какое-то время, словно что-то обдумывая. Затем, тряхнув водопадом волос, улыбается — широко, радостно.

— Ладно! Убедил! Ищи! Но если не найдёшь, — я тебя предупредила. И не жалуйся потом. Договорились?

Кот протягивает мне растопыренную ладонь. Легонько бью по ней своей распахнутой рукой, ощущая её ладошку, — прохладную и такую родную.

— Не вопрос!

И тогда, в одно мгновение всё меняется, и уже напротив меня стоит, удивлённо хлопая ресницами, клетчато-рубашечный Лохматый, и смотрит то на меня, то на свою руку.

Моя ладонь всё ещё хранит тепло нашего соприкосновения.

…

Глава 6. Соня: «Белоснежный сон».

Я никогда не лежала в больнице. Во всяком случае, мне так кажется. Во времена господства мигрени перенести подобное было бы физически непросто: поездка на машине скорой помощи вытрясла бы из меня остатки рассудка. Ну а потом, после, в этом просто не было необходимости. Сны были непредсказуемы, и всё же они, казалось, относились ко мне бережно: я ни разу не упала на улице или в метро, я никогда не засыпала там, где мне могла бы угрожать опасность. Напротив, сны будто бы хранили меня от всего, что могло причинить мне вред.

Но иногда мне снится, что я в больнице.

Это «белоснежный сон» — так я его называю. Эта палата — здесь всё настолько белое и чистое, что кажется нарисованным. Здесь всего одна кровать — моя, хотя сама палата достаточно велика, чтобы вместить как минимум двоих.

С потолка льётся приглушённый белый свет. Он ненавязчив и мягок; так Солнце светит зимним днём, пробиваясь через тяжёлые тучи, полные снега.

«Белоснежный» — самый спокойный сон. В нём я всегда одна, всегда лежу на своей кровати, разглядывая белые стены и потолок, плотные белые шторы и белую дверь — там, на противоположной стороне палаты.

Она всегда закрыта.

«Белоснежный» — очень странный сон. Здесь можно даже поспать, — тогда сон словно сворачивается в трубочку, и я падаю в беззвучную темноту, медленно-медленно, как снежинка в безветренный день. А потом просыпаюсь — уже в обычном мире.

Несмотря на больничную атмосферу, мне нравится «белоснежный сон», и я люблю иногда побыть в нём. Это очень успокаивает. Я не раз замечала, что попадаю сюда, если в «реальном» мире происходит нечто неприятное. И надо сказать, такой сон лучше любых успокоительных.

Но сегодня всё было иначе.

Я готовила обед. После нашего чаепития в квартире снова воцарилась тишина, и я слушала её, — с грустью, конечно. Весёлые праздники, или даже небольшие, но радостные события, такие, как это чаепитие, были и остаются для нашей семьи огромной редкостью.

А ведь казалось бы: что мешает устроить подобное чаепитие или нечто похожее в любой другой день?..

Всё-таки что-то мешает, получается.

Так что я готовила обед. В меню сегодня был куриный суп на первое, картошка с куриными котлетами на второе, и чай с сухарями на третье. Да, скромно, зато экономно. Ведь наши доходы, прямо скажем, не так уж велики: во-первых, это архитектурные проекты домов, которые родители делают на заказ, — не особо крупная и уж тем более не самая регулярная статья доходов. Во-вторых, это ежемесячные отчисления Матрицы, — тоже не очень много, но уж лучше так, чем как Лохматый, от которого одни расходы и никаких доходов. И наконец, третья статья доходов — это мои собственные отчисления в общий фонд. Стыдно сказать, но они ещё меньше, чем у Матрицы. А что вы хотите: продавец-консультант в книжном магазине много получать не может.

Короче говоря, экономить приходится практически на всём, и прежде всего на еде. Хорошо ещё, что бабушка с дедушкой иногда помогают деньгами.

Да и люди мы неприхотливые, умеем довольствоваться малым. Тому же Матрице дай волю, так он только лапшой своей питаться и будет. Да только кто ж ему даст травить себя этакой пакостью.

…Варится суп и картошка, а котлеты томятся в пароварке; но, несмотря на кажущуюся автономность этих процессов, контролировать их всё-таки надо, и это тоже работа дежурного по кухне.

Я сижу на табуретке, прислонившись к чему-то, похожему на решётчатую фанерную заготовку для самолётного крыла, — точнее, части крыла. Не сказать, чтобы очень удобно, но мне не привыкать.

В квартире снова воцарилась тишина, родители и братья притихли, каждый в своём уголке. И вот тогда, в этой тишине, разбавляемой лишь негромким бурлением мирно кипящего супа, я, сама того не заметив, проваливаюсь в сон.

В «белоснежный сон».

Но тут что-то изменилось. Я всегда замечаю, как и когда меняются сны, несмотря на то, что меняются они постоянно.

С другой стороны, именно «белоснежный» был единственным сном, который не менялся ни разу.

Но я — спокойна. Потому что я знаю причину этого изменения.

— А ты думала, я про тебя забыла?

Чеширски улыбаясь, Кот вдребезги разбивает монотонную белизну комнаты своей красной клетчатой рубашкой и синими джинсами, — но я-то знаю, откуда эти джинсы. А ещё — табуретка, наша кухонная табуретка, на которой сижу я, прямо сейчас, пока смотрю этот сон. Почему она тут, я не знаю; наверное, Коту просто надо было на что-то присесть.

— Нет, не думала. Я просто ждала, когда ты придёшь.

Кот тихонько смеётся — так, как только она и умеет — и говорит:

— Да, вот бы с ребятами было так же просто, как с тобой. А то ладно ещё Лохматый, пусть я и с ним немало помучилась. Но Матрица — это, конечно, песня. Зато ты — совсем другое дело.

— Ну, я ведь Сонная Соня. А ты помнишь нашу игру?

— Какую? — притворно удивляется Кот. — Неужто Ту Самую?

— Вот тебе и «неужто»! — показываю Коту язык. — Ты совсем не меняешься, Чеширский Кот. Правда, выглядишь как будто старше.

— Да и ты не молодеешь, Соня ты Ореховая! — парирует Кот, и мы весело смеёмся.

Да. Наша Игра. В Кэрроловское Чаепитие. Господи, а как мы подарили Лохматому дурацкую шляпу, а Матрице — заячьи уши на тесёмке! Хохотали ужасно. Ребята немножко дулись, конечно, но Игру приняли и играли с удовольствием. Ведь тот самый стол, за которым мы пили сегодня чай, тоже был участником Нашей Игры.

Мне тогда было 10, Коту 15. Лохматый и Матрица хотя и считали себя уже взрослыми для игр, но всё равно любили проводить это время вместе. Тогда Кот ещё не так часто путешествовала, проводила больше времени дома, и жизнь всё ещё казалась нам слишком обычной (даже с учётом квартирного самолётостроения).

— Как-то быстро всё поменялось, да, Кот?

Она пересаживается ко мне на кровать, а потом и вовсе укладывается рядом, смешно поджав ноги. Тычется носом мне в щёку, как когда-то, и шепчет:

— Ничего, Сонькин, не волновайся. Всё будет хорошо.

— Правда? — переспрашиваю я скорее для порядка.

— Конечно! — улыбается Кот.

Ну да. Как же иначе. Всё-таки хорошо иногда побыть маленькой: можно поверить любому слову, любому обещанию…

— Кот, ты ведь будешь приходить в мои сны почаще, да?

— Я постараюсь, Сонь. Честное Котовское. Я ещё не знаю, как всё это работает для меня теперь… Если, конечно, я действительно умерла.

— А зачем ты умерла, Кот?

— Да кто ж его знает…

Кот переворачивается на спину. Я любуюсь её профилем; о, как я завидовала этому профилю! Этим тонким чертам лица! Мои всегда казались мне немного грубоватыми.

— Понимаешь, Сонь, всё это так странно вышло, — продолжает Кот, задумчиво глядя в потолок. — Вообще, иногда мне кажется, что я, это вовсе даже и не я, а что-то совсем другое.

— В смысле?

— Не знаю… Не знаю, как сказать. Просто в какие-то моменты… мне кажется, что я знаю вас троих куда лучше, чем себя. Я вспоминаю свою жизнь и понимаю, что слишком многого не помню. Зато вот Чеширское Чаепитие — да, помню. А что-то, связанное только со мной, что-то личное, может… Так что, Соня, может, я и не умерла. Может я — это просто-напросто не я. И тогда всё становится ясно.

— Но если ты — это не ты, то кто же ты?

— Не знаю. Может, я — это ты? А может, я просто часть твоего сна. Или не только твоего. Может, вы меня выдумали, а? Ты, Лохматый, Матрица? Так хотели увидеть, что у вас получилось. Всяко лучше, чем быть призраком… Как думаешь, Соня?

— Котя, — я прячу лицо в её волосах. Её волосы — ещё один мой «объект поклонения» — такие длинные, что кажется, будто они опутывают всю кровать. — Котя. Даже если так. Давай ты просто вернёшься, хорошо? Не в сны и не призраком, а по-настоящему. Ведь можно?

— Не знаю, Сонь. Не знаю.

Так тихо. Здесь всегда так ужасно тихо. И Кот погрустнела, посерьёзнела. Ну вот…

— А что ты сделала с Лохматым? — я решительно выдёргиваю Кота из её мыслей. Будь со мной, Кот, будь со мной. В конце концов, ты ведь в мой сон пришла.

— Что-что сделала? — Кот снова поворачивается на бок и смотрит мне в глаза — сперва непонимающе, но потом в её глазах появляется эта её «фирменная» искорка, волшебная искорка. Я слишком хорошо её помню, я никогда не смогу её забыть. Кот смеётся, Кот лукаво улыбается, Кот хитрит. — А-а, Лохматый! Да, это было ужасно смешно! Я просто-напросто вытащила его с балкона, вот буквально силой.

— Ты знала, что я пошла в магазин? — Кот кивает:

— Ну да. И решила, что это будет для него неплохим опытом. Да и, в конце концов, что это ещё за история?! Кто у вас вообще в магазин ходит? Дежурный ведь?

— Ну-у… — тяну я. Ответ, конечно, очевиден.

— Что? Погоди… Чего-о?! — голубые глаза, кажется, увеличиваются вдвое. — Эти… хикки недоделанные заставляют тебя каждый раз ходить в магазин вместо них?!

Я улыбаюсь. Этюд: «Кот в гневе».

— Ты просто прелесть, Кот.

— Ты тоже хороша, между прочим, — ворчит Котявая. — Могла бы стукнуть кулаком по… По чему там у вас можно стукнуть. Да хоть Лохматому по башке — ума бы прибавилось! И сказать: мол, сами идите в ваш магазин! А что ты? А ты их разбаловала!

— Ну, Матрица иногда заказывает доставку продуктов на дом, но это довольно дорого…

Этюд: «Фейспалм(10) Кота».

— Знаешь, Сонь, это уже ни в какие ворота. Вот что я тебе скажу.

— Да ладно. Они ведь всё равно не согласятся. Правда, может теперь Лохматый будет ходить туда сам, после твоего «принудительного выселения». Просто… Он говорит, что ему ужасно неуютно на людях. Говорит, что отвык. Что там — ну, снаружи — слишком много шума. И что это его угнетает. А мне его жалко. Что я, изверг, что ли… Хотя и обидно порой, конечно.

— Эх, братья! Счастья своего не понимают, бестолковые, — досадует Кот. — Я бы их мигом приструнила, не посмотрела бы, где им там неуютно. Ладно… Ты поступай, как считаешь нужным, Сонь. Ты ведь уже совсем взрослая. Сама должна решать, что и как. И вообще: тебе там не скучно, а? Тебе бы в институт хотя бы… Чего не пошла?

— Да я как-то… Не знала, куда. Сомневалась.

— Пошла бы в МАИ.

— …Что — тоже самолёты строить?! — ужасаюсь я. — Нет уж, слуга покорная, нам в доме двух безумных авиаконструкторов хватает с лихвой, чтобы ещё и мне к ним присоединиться.

— Ну это да, не поспоришь, — Кот садится на кровати, по-турецки поджав ноги. — Вообще, они для меня — как… Как философский камень. И нужен он, и где б его взять.

— В смысле?

— Ну, я ведь как рассуждаю? То есть, если я умерла, то зачем вернулась? Вот и думаю: для того, чтобы вас уму-разуму поучить, чтобы вы смогли жить нормальной человеческой жизнью, а не так вот, как сейчас…

— А чем плоха наша жизнь? — перебиваю я Кота. Она запинается и, кажется, теряет нить, — наверное, от удивления. Но за этим следует Этюд под названием «Кот негодует».

— Как это — «чем плоха»?! То есть, ты считаешь, что жить на балконе, как Лохматый — это нормально? Или как Матрица? Знаешь, что он там делает, ну, в Сети? Он меня ищет! Уже семь лет ищет меня! Сайт сделал, Бог знает что ещё! А родители? Это же вообще клиника! Ненормально же!

— Конечно клиника, — легко соглашаюсь я. — И ненормально. Но знаешь что, Кот? Не так уж и плохо. Серьёзно. Да — нормальной нашу жизнь назвать трудно. Но, с другой стороны: а зачем жить нормальной жизнью, если можно жить так, как хочется? Вот ты — жила так, как тебе хотелось, — правда же? Не сказать, чтобы нормально, — для «большинства», которое, по большому счёту, существует только в газетных статьях и статистике. Но жила, и жизнь твоя тебе нравилась, — ведь правда?

Кот молчит. Да, тут я её уела. Неужели ничего не возразит?

А она… Опять улыбается!

— Ну да. Ты права, Соня. Ты у нас вообще умница. Я же говорю — совсем стала взрослая… Да, всё верно. Я жила, как хотела. Был у меня, понимаешь, свой смысл жизни, — вот как у Матрицы сейчас. Насчёт Лохматого не уверена, кстати. По-моему, он просто погряз в комплексах. И вот это уже, согласись, не очень хорошо. А ты? Твоя жизнь — она тебе по душе? Родители — это всё равно клиника, но тут, наверное, уже ничего не поделаешь… А знаешь, что самое паршивое? Самое паршивое — понимать, что это я виновата. Если бы не я. Если бы я не жила так, как жила, то… Я бы не уехала тогда, семь лет назад, не пропала бы, не умерла. Больше того — если бы я не уехала раньше, десять лет назад. Помнишь, может?

— Помню. Но даже если и так: что проку винить себя в том, что уже случилось, Кот? Ты ведь никогда ни о чём не жалела.

— Да, не жалела. А теперь вот, после смерти — пусть и вероятностной, — жалею. Думала, не буду жалеть, но Лохматый, похоже, прав. Если бы не жалела, меня бы здесь не было. Просто… Всё могло бы быть иначе, понимаешь? Если бы не я…

— А мне кажется, что это не твоя вина. Вообще, винить кого-то глупо, я считаю. Что сделано, то сделано. Вот если бы родители не стали строить самолёт…

— О, систер, это ты глубоко копнула сейчас, — усмехнулась Кот. — И напрасно, я думаю. Они ведь из-за этого и познакомились, — из-за мечты, я имею в виду. Более того, все мы появились на свет, по сути, из-за этой же мечты. И обвинять их за то, что они мечтали, да ещё так мечтали, — неправильно. Мало кто умеет мечтать так, как они. Люди ведь мало о чём мечтают, тем более в их возрасте. То есть, о каких-то ценностях, о благосостоянии там, ещё о чём-то… Не знаю. Я лично всегда мечтала обойти весь мир, — ну, или хотя бы всю страну для начала. И ведь у меня получилось! Может, не полностью, но всё же. А они всё строят свой самолёт, строят…

— Не «самолёт», Котя. «Самолёты». Два. Они же ссорятся всё время. Они рассорились, когда ты пропала. Просто… Как-то не так всё у них пошло. Ну, мечта — мечтой, а дети — это всё-таки не просто так… Вот. С тех пор они строят два самолёта. И постоянно подтрунивают друг над другом, пикируются. Такая глупость, если вдуматься. Ведь папа — первоклассный двигателист, а мама всегда была лучшей в аэродинамике. Вместе — идеальная команда! А порознь — какой-то трагифарс, честное слово.

— Эх. Вот видишь, Сонь: выходит, и тут я получаюсь виноватой, — Кот невесело улыбнулась.

— А ты вернись, Кот. Просто вернись — и всё наладится, я уверена. И всё будет как прежде, и даже лучше. Ты только вернись…

Я осеклась. Осеклась, — потому что по её щеке пробежала едва заметная слезинка. А ведь она вообще никогда не плакала. И я, и братья, мы её за это уважали. А что было там — внутри у Человека-Праздника, Человека-Улыбки, Чеширского Кота? — об этом мы как-то не думали… Вот и сейчас.

— Прости, Котя, — но она улыбнулась:

— Ничего, Сонькин, всё пучком. Я же умный Кот. Я всё-всё понимаю. Честно. И вернуться тоже очень хочу… Ну, насколько этого может хотеть привидение.

Она встала и сладко потянулась — как самый настоящий Кот.

— Пора мне. Я немного устаю от этих наших «контактов». Уж не знаю, отчего и почему, но факт — вещь упрямая. А уж как после разговора с Матрицей устала! Хорошо хоть, когда пропадаешь… Это лучше любого сна. Потому что, гляди: сейчас ты есть, а потом — раз! — и нет тебя. Совсем.

Ой, и правда нет, замечаю я. Пропала.

Снова пуста моя белоснежная палата, и не торчит из пола инородным телом кургузая табуретка.

«Значит, и мне пора».

Я вздыхаю и послушно закрываю глаза. Сон сворачивается в трубочку и отчего-то булькает. А, это не сон — это суп. Я же вот она — на кухне. И недостроенное крыло самолёта за моей спиной, и табуретка подо мной, и суп на плите медленно, но верно выкипает, и картошка, похоже, совсем разварилась.

Придётся делать пюре.

Отдыхай, Кот. Отдыхай, — а потом возвращайся, ладно?

Внезапно на кухне появляется Лохматый. Мельком глянув на меня, он как-то странно вздыхает, потом берёт полотенце и, ухватившись за кастрюльные «ушки», сливает воду с картошки. Над раковиной поднимается пар. Лохматый сосредоточенно толчёт картошку. Я сижу на табурете и смотрю в окно.

За окном идёт дождь.

…

Часть третья.

Глава 7. Лохматый: Попытка к бегству.

Пообедали, не сговариваясь, втроём, в «пространстве» Матрицы, за тем же «японским» столиком. Но это были уже совсем другие ощущения. В этой трапезе напрочь отсутствовало то волшебство, которое все мы испытали на себе во время чаепития.

Проще говоря, Кот, там не было тебя.

Тебя не было нигде и никак. Я смотрел на лица брата и сестры, отрешённые, задумчивые, и понимал: всё уже закончилось. Их, как и меня, ты уже посетила. Сказала каждому что-то своё. За что-то похвалила, за что-то поругала. Выслушала жалобы. Наверняка дала пару дельных советов…

И ушла. Растворилась. Исчезла.

Не знаю, о чём думали Матрица и Соня, а я… Я чувствовал себя почти так же, как тогда, два года назад, — брошенным, забытым, оставленным на произвол судьбы. Моя и без того бессмысленная жизнь, казалось, обессмыслилась ещё больше. Я не знал, что делать. Как жить дальше. С одной стороны, я помнил твоё напутствие, да и сам факт того, что фикус выкинули с балкона, явственно давал о себе знать. Мой балкон перестал казаться мне уютным гнёздышком, надёжным убежищем. Отныне он стал всего лишь ещё одним пространством. Теперь мне было всё равно, где существовать: на балконе, на кухне, да хоть в ванной. Это больше не имело никакого значения.

Я выпал за пределы своей привычной «зоны комфорта», и теперь, логически рассуждая, должен был искать для себя нечто новое, какую-то другую форму существования.

Но у меня не было никаких идей. Вообще. Была опустошённость и неприкаянность.

Это было довольно жестоко с твоей стороны, Кот. В конце концов, фикус рос (ну или сох) в горшке уже десять лет, — так зачем тебе понадобилось выдёргивать его оттуда?

Ты надеялась, что я смогу придумать для себя новую, лучшую жизнь, — но я на это не способен. Помнишь? Я всего лишь очередной второстепенный персонаж. Моя жизнь прописана безымянным сценаристом от начала до конца. Я, правда, не читал того сценария: кто ж мне позволит?

«Всяк сверчок знай свой шесток». А сбрось сверчка с шестка, — куда он денется?

А может, мелькнула мысль, Матрица прав? Может и мне пора — так же, как и тебе, Кот — собрать какие-то вещички, и в путь, куда глаза глядят? Может, где-нибудь там, за неведомым горизонтом и я найду своё, свой новый дом, свой смысл жизни, в конце концов? А?

Ведь, если вдуматься: что мне терять? У меня ничего нет. Ни верных друзей, ни любимой работы, ни хобби какого-нибудь… Ни целей, ни стремлений, ни мечтаний, ни надежд… Семья, конечно, есть, пусть и… своеобразная. Но тебя ведь это не остановило — верно, Кот?

Как ты сказала тогда, когда мы бежали, — «вперёд, к свободе»?

Отчего-то вспомнились слова из песни:

«Мой дом — тюрьма, тюрьма — мой дом, да только я живу не в нём, ой, не по мне такие дома. В клетку небо за оконцем, а я уйду своей тропой где-то между землёй и Солнцем… Туда, где нейтральной полосою сны, они мои и только мои…»(11)

О ком они, эти строчки? О тебе, Кот? А может, о Соне? Или всё-таки обо мне? Или о каждом из нас?

Мой дом не был тюрьмой только тогда, когда рядом со мной была ты. Наш дом не был тюрьмой только тогда, когда в нём была ты…

Каждый из нас придумал себе свои пути отступления, побега из этой тюрьмы; но я и в этом смысле оказался наименее способным из всех. Закрыться на балконе — небольшой подвиг. Куда мне до масштабов Матрицы или Сони, не говоря уже о родителях. И, само собой, не говоря о тебе, Кот.

Ладно. Пойду, пожалуй.

Мимо Матрицы — не обернётся. Мимо «мастерской» — им всё равно. Мимо кухни — Соня гремит посудой и попросту не услышит.

Чужая куртка, ботинки — подсохли хоть?

Одеться быстро, но тихо. Щёлкнуть замком. Замерев, прислушаться: не услышал ли кто?

Нет. Не услышали.

Ну что же. Как в другой песне поётся: «ну вот, исчезла дрожь в руках, теперь — наверх».

Осторожно прикрыв за собой дверь, я выхожу из квартиры. На лестничной клетке, к счастью, никого. Секундная заминка перед лифтом, но тотчас же мимо, к лестнице.

Второй раз за день. Дикость, если вдуматься. И чего я хочу добиться, спрашивается?

Не знаю. Всё равно. Мне просто нужно куда-нибудь уйти. Даже если недалеко. Даже если не дальше того же магазина.

Я вновь бегу, — то есть убегаю, сбегаю, совершаю побег. Не этого ли ты хотела, Кот? Или скажешь, что важно не то, что хотела ты, но то, чего хочу я? Но я не знаю, чего хочу. Я иду, я спускаюсь вниз по лестнице, не зная, куда и зачем. Да и брат с сестрой будут волноваться. Нехорошо как-то получается, эгоистично… У меня ведь и телефона нет, совсем как у тебя, Кот. Впрочем, я ведь не собираюсь пропадать без вести…

Итак, подъезд. Серые ряды почтовых ящиков. Серая железная дверь. Грязный пол. Безжизненный свет из окон. Последняя линия. Ещё шаг — и уже не передумать. Ну же, Лохматый. Ты же не настолько безнадёжен. Ты же можешь изменить свою жизнь, даже если не знаешь, как. Тебе хватит храбрости выйти из дома даже без Кота, хоть ты и хикки!..

Но тут дверь открывается, и в подъезд заходит женщина.

Эффектная, ничего не скажешь: чёрное драповое пальто развевается на ходу, как плащ записного злодея; чёрные, как смоль, волосы, не короче, чем у Кота, убраны в длинный «хвост». Лицо ужасно бледное, практически белокожее. Острые скулы, точёный нос, едва тронутые ярко-алой помадой губы. И угольно-чёрные глаза, как в старинном романсе.

Она проходит мимо меня, точнее, не так — я пытаюсь пройти мимо неё, но внезапно сильная, длиннопалая рука в кожаной перчатке перехватывает мою руку чуть выше локтя. Останавливаюсь, удивлённо глядя на загадочную незнакомку, и тут начинаю понимать, что уже видел её раньше.

— Верно, Илья Альбертович, — кивает женщина. — Мы с вами соседи, если помните.

— Простите, я не… — терпеть не могу, когда меня называют по имени, и уж тем более — по имени-отчеству! И ведь её имени я не помню, вот в чём штука! Впрочем, это не удивительно: десять лет на балконе. Странно, что я вообще её вспомнил.

— Елена Кастальская, но это не важно. Илья Альбертович, вы вот что: никуда сегодня не ходите. Хорошо?

— Но… Почему?

— День сегодня неудачный, — улыбается Елена. — Вот и не ходите. Возвращайтесь-ка домой, а то вас уже хватились. Не стоит волновать родных. У вас ведь сестра пропала, верно? (киваю) Ну вот, видите. Так что давайте домой, марш-марш. Да, между прочим, не забудьте письмо из почтового ящика забрать.

Отпустив мою руку, она идёт к лифтам. Я замер в нерешительности. Всё это… довольно странно. И вообще, чего ради я должен её слушаться? Нелепость какая-то.

Кроме того, письмо? Я открываю почтовый ящик — и точно, внутри белеет конверт. Вынимаю его оттуда и кладу в карман куртки.

Лязгнули створки приехавшего лифта. Елена прижала дверцу кончиком сапога и теперь манит меня тонким пальцем в чёрной коже:

— Ну же, Илья Альбертович, не стойте столбом, лифт пришёл. Поедемте вместе.

А дверь так близко… Рукой подать. А может, ну её? Может, побежать? Ну не станет же она меня догонять, в самом деле! И вообще, почему это именно сегодня «неудачный день»?!

— Илья Альбертович! Не заставляйте даму ждать, это некрасиво!

Её голос — сильный, властный, — грохотом горной реки раскатился по подъезду.

И я сдался. Да уж… Герой… Храбрец…

…Зайдя в лифт, я прислонился к прохладной стене. Елена отпустила дверцу и нажала на кнопку этажа. Потом подняла на меня глаза и ободряюще улыбнулась:

— Вы всё правильно сделали, Илья Альбертович. Даже и не думайте сомневаться.

Я не нашёлся, что ответить.

Лифт возвратил нас к точке моего старта. Елена вышла из кабины и направилась к своей двери. Я неторопливо шёл следом. Она повернула ключ в замке и, уже входя, бросила:

— Надеюсь, Илья Альбертович, вам хватит ума не передумать. Вы же меня не обманете, правда? А то ведь я узнаю.

— Но почему? Почему вы меня останавливаете?..

Она обернулась и внимательно посмотрела мне в глаза. Потом подошла поближе. Губы растянулись в улыбку — надо сказать, не особо приятную.

Было в ней что-то пугающее, в этой улыбке.

— А я, вы знаете, в Минздраве работаю. Понимаете, да?

— Не вполне, — признался я.

— Это ничего. Просто… Минздрав вас предупреждает, Илья Альбертович: побег из дома может нанести вред вашему здоровью. Особенно сегодня. Вот и всё.

— И всё? — ошалело переспросил я.

— И всё, — повторила она с прежней улыбкой.

— Л-ладно… Я всё понял.

— Вот и славно! Ну, тогда до свиданья. Да, чуть не забыла! Сестру увидите, привет передавайте! — крикнула она и закрыла за собой дверь.

«Сестру»? Соню, что ли? Или же она имела в виду… Тьфу-ты, чертовщина какая-то».

В эту секунду наша дверь приоткрылась, и оттуда высунулась испуганная Соня.

— Лохматый! Ты куда запропал! Ты вообще что себе думаешь?! Мы же волновались!

— Прости, Соня, — пробормотал я. — Я просто… Неважно. Похоже, тебе только что передали привет…

— Мне? — удивилась сестра. — Кто?

— Тебе… наверное. Соседка напротив.

— А-а, Елена Платоновна! — обрадовалась Соня. — Здорово, спасибо. Ты давай, заходи, не стой.

— Елена… Платоновна?

— Угу. У неё ещё муж — Герман Сергеевич, помнишь его?

— Да, вот… только сегодня виделись… утром.

— Серьёзно? — Соня закрыла за мной дверь. — Ну не тормози, раздевайся. А вообще, даже странно. Они редко дома бывают, соседи-то. У них ещё дочь есть, моя ровесница, Алисой зовут.

— Подруга твоя?

— М? Да не то, чтобы. Так, видимся иногда, общаемся. Скорее, просто знакомая.

— Понятно…

— Так ты что, сбежать вздумал? — строго спросила сестра.

— Э-э, нет, я… просто прогуляться решил.

— А она тебя вернула, да? Ну, Елена Платоновна?

— А? А, н-ну да, вроде как… вернула.

— Вот и хорошо! — просияла Соня. — Молодец она! Увижу — обязательно поблагодарю! А то не хватало нам, чтобы ещё и ты куда-нибудь запропал.

— Да почему же это я непременно должен был «запропасть»?

— А кто тебя знает. И вообще, давай лучше чаю попьём.

— Давай… — рассеянно отозвался я, как вдруг Соня бросилась ко мне и порывисто обняла.

— Не вздумай никуда пропадать, понял? — прошептала она. — Понял меня? Пропадёшь — я тебя не прощу, так и знай. Никогда не прощу. Сиди лучше на своём балконе. Только не пропадай… Понял? Обещай.

Соня зарылась лицом в мой свитер. Кажется, она дрожала.

— Сонькин, ну ты чего? Чего ты, в самом деле?

— Обещай! — прикрикнула сестра, оторвавшись от меня. Глаза у неё стали злые, блестящие, но я видел их — капельки влаги под покрасневшими уголками век.

— Не волнуйся, Соня. Я обещаю. Слышишь? Обещаю. Я никуда не пропаду. Правда.

— Вот и хорошо.

Соня отпустила свитер и убежала на кухню.

— Чего ты там застрял? — донёсся оттуда её голосок. — Иди сюда, не спи!

Я невольно улыбнулся. Ты бы её только видела, Коть. Ты бы её только видела…

— А что это вы тут делаете? — Матрица выполз из сумрака комнаты, как какое-то диковинное насекомое, и теперь стоял в проёме двери, щурясь в свете тусклой лампочки.

— Да так… Ты представляешь, меня тут назвали по имени-отчеству! — пожаловался я.

— Ну? Это кто же сподобился? — своё паспортное имя Матрица не любил ещё больше, чем я.

— Соседка…

— А-а… Ну и правильно, нефиг было вылезать куда не надо.

— Думаешь? Она вообще странная какая-то…

— Лохматый, ты это серьёзно? — Матрица состроил ироничную гримасу. — Вот уж кому-кому, но не нам о странностях говорить. Тебе так не кажется?

— Да ладно… — я отмахнулся. — Это я так…

— А куда тебя вообще понесло? — спросил брат.

— Не знаю. Просто… погулять решил.

— Погулять, ага, — со значением кивнул Матрица. — Всё понятно. Снова Кот приходила, да?

Мне показалось, в его голосе прозвучала робкая надежда. Прости…

— Нет, брат. Не приходила…

— Ясно… — он тяжело вздохнул и замолчал.

— Эй, ну вы чего тут встали? — Соня появилась в коридоре с подносом в руках. На подносе красовался чайник с тремя чашками. — Давайте ко мне, что ли. А то, Матрица, у тебя неуютно как-то. Пусто слишком, одни «машины» твои.

— Ну и правильно, — заметил Матрица. — Там больше ничего и не должно быть. Хватает того, что там есть самолётное барахло.

— Самолётное барахло есть везде, так что не в счёт, — парировала Соня. Я аккуратно перехватил у неё поднос, и она улыбнулась мне с благодарностью. — Спасибо, Лохматый. А столик уже у меня, и подушки там же. А, чуть не забыла! Матрица, там на кухне пряники в хлебнице! Принеси их, пожалуйста!

— Угу, — Матрица послушно пропал в полумраке коридора.

— Темно у нас всё-таки, — вздохнула Соня. — Надо будет купить лампочку помощнее. Я вообще давно уже хочу купить новые лампочки, знаешь, энергосберегающие, только руки не доходят. Ты со мной в следующий раз в магазин сходишь, да?

— Конечно, Сонькин, — улыбнулся я. Она тоже заулыбалась, а мне на ум пришла логичная и, в общем-то, совершенно очевидная мысль:

«А ведь у меня всё ещё есть сестра. И даже если она не Кот, она тоже заслуживает заботы и любви, верно? К тому же, кроме нас у неё никого нет… Кроме нас у нас никого нет».

Мигом припомнилась та цитата, из Стругацких, что когда-то висела у меня, а теперь висит над столом у Матрицы:

«Нужны ли мы нам?»

Странный вопрос, если вдуматься. Ведь если не нам, кому ещё мы можем быть нужны?

Пожалуй, это и есть главный ответ на главный вопрос. Тебе так не кажется, Кот?

— Чего стоим? — спросил возникший из ниоткуда Матрица. — Я пряники принёс.

— Свет зажги. Лохматый, ставь поднос на стол, — с важным видом распорядилась Сонная, — Сейчас будем чаёвничать.

И вот когда мы уже сидели на подушках, и пили ароматный чай с мятными пряниками, мне впервые за много лет показалось, что наша жизнь, в сущности, не такая уж плохая штука.

Даже если в ней нет тебя, — потому, что ты всегда была, есть и будешь с нами.

Слышишь, Кот?

…

Глава 8. Матрица: Два письма.

Интересно всё-таки получается.

Мы годами сидели по своим норам, почти не пересекаясь друг с другом, даже наоборот, — избегали друг друга, пусть и не отдавали себе в этом отчёта.

Но сегодняшний день всё поставил с ног на голову, — или, скорее, с головы на ноги.

Раньше такое случалось, когда (разумеется) Кот возвращалась из очередной своей поездки; тогда мы все собирались за этим вот столиком, пили чай или что-то ели, а она меж тем рассказывала нам о том, как прошла её поездка, где она побывала, что повидала, ну и всё в таком духе.

Сегодня… Конечно, можно сказать, что Кот вернулась — пусть и ненадолго, но всё же. Вернулась, пообщалась с нами и снова уехала? Но отчего тогда осталось это чувство?

Нам не хотелось расходиться по углам. Нам хотелось снова и снова пить и есть вместе. Наверное, мы думали, что так нам удастся сохранить воспоминания об этом дне. И о Коте: словно она и не пропадала, словно она до сих пор где-то тут; может, вышла ненадолго, и совсем скоро снова войдёт в эти комнаты, и мы снова будем пить чай или просто болтать, сидя на подушках…

Или же тому было другое объяснение? За обедом всем нам было как-то невесело, но теперь у меня возникло ощущение, что кто-то перевёл часы обратно на утреннее чаепитие. Разве что Лохматый нацепил какой-то мешковатый свитер, и не было красно-клетчатой рубашки, которая так разозлила меня утром.

Как будто мы можем спокойно чаёвничать и без Кота. Как будто жизнь продолжается. Как будто ничего не случилось, и даже наоборот: вроде как она нас проведала и нам сразу стало лучше. Легче дышать.

И почему тогда я чувствую себя предателем?

Куда ходил Лохматый? Зачем его туда понесло? Чего ему на балконе не сиделось?

Это важно. Не уйди он — как знать, случился бы у нас этот чай?

И Соня. Интересно, что Кот ей сказала? Почему мне кажется, что она успокоилась? Почему кажется, что она решила сосредоточиться на Лохматом? Спору нет: он всегда был для неё важен. Но сейчас… Это новое чувство. Как будто Соня…

Как будто она заменила Кота Лохматым. И это её устроило.

Её — может быть, но не меня. Не для того я живу на белом свете. Не для того, чтобы смириться, сделать вид, что ничего не случилось, что всё в порядке и жизнь продолжается.

Эй, други, вы ничего не забыли?

Да, конечно. Конечно, я понимаю: Кот сама этого хотела. Если подумать, это и была её цель: вернуть нам нас, если уж самой вернуться не удалось.

Выходит, у неё получилось? Так просто?

Нет. Этого не может быть. Всё это до поры-до времени. Остаточный заряд. Потом волшебство рассеется, Лохматый снова уползёт на балкон, Соня вернётся к обычной жизни, а я — я вернусь к поискам. Собственно говоря, я их никогда не прекращал. Даже сон стал для меня излишеством, — ведь иначе я мог пропустить важную информацию, не отреагировать вовремя.

Мой смысл жизни, моя Цель.

А эти двое вот так спокойно возьмут, да и перечеркнут всё, к чему я стремился?!

Никогда и ни за что. Этого не будет. Я не позволю.

Не пойми меня неправильно, Кот. Вспомни: ведь ты сама говорила о том, что любое действие играет определённую роль. Говорила, что только мне под силу тебя найти. Дала «добро» на поиски, в конце концов!

Ну как, как я могу просто взять и бросить всё, — после того, что ты мне сказала?! Как я могу просто смириться с тем, что тебя нет?!

Не могу. Не могу, не хочу, не буду!

— Эй, Матрица, ты в порядке?

А?

Лохматый и Соня смотрят на меня с удивлением и тревогой. Я что, подумал о чём-то вслух?!

— Ты плохо себя чувствуешь? — Лохматый заглядывает мне в глаза. «Ох, да отстань ты от меня», хочется сказать мне, но я говорю:

— Всё в норме. Просто… голова болит немного.

— О, у меня тоже. Наверное, погода меняется, — замечает Соня. Да уж… Погода и правда меняется. Тут ты, сестра, права на все сто…

И вот тогда, именно в этот момент…

Негромкий, мелодичный звук. Как будто кто-то тронул клавишу рояля.

— Это что такое? Матрица, это от тебя? — Лохматый прислушивается. О! — звук повторяется.

Да, конечно. Я чувствую, как лоб покрывается испариной, а губы так и норовят растянуться в кривую улыбку.

Это сигнал оповещения. Новое сообщение — вот что это такое. Я получил новое сообщение, кто-то оставил мне письмо на сайте Кота.

— Простите, ребята, но мне пора, — шепчу я. — Соня, спасибо за чай.

— Да не за что, — девочка пожимает плечами.

Но меня уже нет. Я уже на рабочем месте. Передо мной — экран монитора и окно браузера в нём. И сайт Кота.

Маленький жёлтый конвертик мигает в правом верхнем углу.

«Неужели я дождался?..»

Рука, сжимающая мышь, дрожит и не слушается. Наконец попав по конверту, я открываю письмо.

«Привет, maIIIx!

Мой друг рассказал мне о твоём сайте, и я сразу же сел писать тебе. Думаю, это может быть важно.

Дело в том, что я видел эту девушку, Кота…»

Сердце моё бьётся, как у испуганной птицы.

«…Но есть проблема: это было три месяца назад…»

«Три месяца?! Чувак, где ж ты раньше-то был?!»

«…Три месяца назад, в селе под названием Верхний Уймон — это в горах Алтая, недалеко от Усть-Коксы. Собственно говоря, ей был нужен проводник. Сам я фотограф и альпинист, а те места знаю хорошо, лучше многих: всё-таки это моя родина, хотя я уже давно там не живу. Что она искала — я не знаю, точнее… Она говорила, но её слова показались мне довольно странными. Она искала Беловодье — может, слышал про такую мифическую страну?

О том, где на Алтае может быть Беловодье, и может ли, мне ничего не известно. Так что она ориентировалась на какие-то заметки.

Мы шли на юго-восток, в сторону Белухи. От Верхнего Уймона через Тюнгур, а потом на юг, к озеру Кучерлинское. Последняя остановка была на правом берегу, у подножия Белухи, точные координаты — 49° 52; 33; северной широты, 86° 24; 52; восточной долготы.

Собственно, там-то мы и расстались. Она была уверена, что Беловодье где-то рядом, мне же надо было в другую сторону. Поэтому я ушёл, и ничего не знаю о том, что могло случиться с ней после этого…

Не хотелось бы давать тебе ложную надежду, но, возможно, Кот всё ещё жива. Она не производила впечатление человека, который может пропасть без вести, даже в таких диких местах.

Разве что она и правда нашла своё Беловодье…

Собственно, у меня всё. Надеюсь, с ней всё хорошо, и она скоро вернётся домой.

С уважением, Григорий Атаманов».

…Дальше я плохо помню. В подобных случаях у меня включается нечто вроде автопилота, блокирующего ненужные функции вроде эмоций и лишних мыслей.

Но я:

— написал ответное письмо Атаманову, в котором горячо поблагодарил его;

— опубликовал его письмо на главной странице сайта, в «горячих новостях» и попросил подключиться к поискам всех, кто может и хочет;

— связался с командиром поисковой бригады и передал им информацию о возможном местонахождении Кота;

— отыскал на картах место, о котором писал Атаманов (и правда глухомань);

— запустил сбор информации о Беловодье и возможности его локализации на Алтае.

И, кажется, что-то ещё, уже не помню. Проект ведь более чем самодостаточный, главное — информация. Кроме того, зона поиска всё-таки изрядно сузилась. Три месяца — это, безусловно, срок, но он — ничто по сравнению с двумя годами.

Возможно, она жива! Нет — она точно жива! Я чувствую: она близко!

Спокойно, Кот, без паники. Я почти нашёл тебя. Почти нашёл.

Впрочем, крохотный червь сомнения всё-таки подтачивал мою уверенность. Ведь она, придя к нам как призрак, говорила как раз об Алтайских горах. Значит ли это, что я мог опоздать буквально на три месяца?..

Нет-нет-нет, я даже думать об этом не желаю. Только не теперь, когда я подобрался к тебе так близко. Одно дело два года, но три месяца! Это же не срок — правда, Кот? Ты же не могла прожить неизвестно где и как целых семь лет, чтобы умереть в последние три месяца?!

Господи! Я никогда особенно в тебя не верил. Но если ты и правда есть, — прошу, пусть она будет жива! Пусть она наконец найдётся! Пусть эта проклятая жизнь без проблеска надежды наконец-то закончится!!

Пожалуйста.

Я готов заплатить любую цену за то, чтобы она вернулась живой и невредимой. Любую — даже если это будет моя собственная жизнь.

Прошу.

Ведь она — это всё, что у нас есть. Мы можем изображать счастливую семью за чаепитиями сколько угодно, мы можем запираться в своих мирах и тихо сходить с ума сколько угодно, мы можем построить сколько угодно самолётов, чтобы только унять эту ни с чем не сравнимую боль, заполнить эту зияющую пустоту в наших душах, но!

Если она не вернётся, тогда всё зря.

Всё. Вообще.

Я никогда не плакал. Никогда в жизни, даже в детстве. Даже когда брат рассердился на меня за то, что я разобрал его приставку. Даже когда я угодил в больницу с аппендицитом. Никогда. Я никогда ничего не боялся. Я всегда жил жизнью спокойного, рассудительного, здравомыслящего человека. Нет, правда. И я никогда не знал, что это такое, — когда эмоции берут над тобой верх. Собственно говоря, все мы были такими, кто-то больше, кто-то меньше, но я — я был самым сдержанным из всех. Даже когда Кот пропала. Даже когда участковый закрыл дело, поставив нас перед фактом её официальной смерти, — недоказанным фактом.

Я не плакал, никогда. Никогда, — а сейчас слёзы беззвучно текут по моим щекам, и я никак не могу их остановить. Никак. Похоже, я полностью утратил контроль над своими эмоциями. Но это не имеет никакого значения, если Кот жива. Я готов отказаться от всего, включая даже свой образ жизни, если она вернётся домой. Я готов ходить в церковь каждый день, если это будет нужно, если это поможет, если она вернётся домой. Я готов поверить в любого Бога. В кого угодно. Я готов продать душу кому угодно, если взамен она, Кот, моя сестра снова вернётся домой!..

— Матрица, что там у тебя? Темно-то как…

Чёрт, Лохматый!

Я незаметно вытер слёзы. Недоставало только, чтобы он увидел меня таким! Чтобы он, не дай Бог, меня жалел! Брр, подумать страшно.

— Что случилось, брат? У меня всё в норме, и если ты помнишь, я не люблю, когда много света.

— А, ну да. Прости. Слушай… Тут такое дело. Даже не знаю…

«Ну что ещё-то??!!»

— Вот, глянь, — он протянул мне какую-то бумажку, но тут же опомнился, — А, да ты же не увидишь ничего! Короче, нам пришло письмо. Я только сейчас про него вспомнил. Забрал его из ящиков, когда… Ну, когда погулять решил, короче.

— Что за письмо? — спросил я как можно равнодушнее, хотя внутри меня всё трепетало: а ну как это связано с Котом?!

— Из Рубецкого.

— А?

— Из Рубецкого, говорю. От Гектора Шагаева, — помнишь его? Дедов сосед, мой ровесник. С матерью живёт, помнишь? Энтомолог?

— Ммм… Ну да, припоминаю. И что? Что в письме?

— Я не открывал, оно маме адресовано… — пробормотал Лохматый смущённо.

Да, это проблема.

— И что там может быть, как думаешь? — поинтересовался я. Очевидно, Кот здесь ни при чём.

— Да я думаю, может, с дедом что?.. Чего ради Гектор вдруг стал бы писать, тем более маме? Ты же его помнишь, он нелюдимый, не хуже нас с тобой.

— Может, и с дедом. И? Что думаешь делать? Маме отнесёшь? Или сам вскроешь?

— Ну, мы с Соней это немножко обсудили и решили, что правильнее было бы отнести маме. Вот, пришёл твоё мнение спросить.

— А, ну… Не знаю, но если уж оно маме адресовано, так и пусть она открывает. Если нас это касается, она сама расскажет.

— Да, тут ты прав, конечно… Ладно, отнесу его тогда… Соня сейчас на кухню пошла, ужин готовить. Я, как письмо отдам, тоже туда пойду, — просто так, поболтать, что ли. Ты, если хочешь, тоже подползай, вместе веселее.

— Угу, спасибо за приглашение, но я всё-таки немного занят.

— А, ладно, понятно… Тогда я пойду, не стану тебе мешать…

И ушёл.

А я остался — думать.

Да. Письмо, что бы в нём ни было, — знак тревожный. Кроме прочего, если это от деда, почему он сам его не написал? Неужели с ним и правда что-то случилось?..

Если вдуматься, за этот день успело произойти уже столько всего, что мне стало казаться, будто он длится уже как минимум неделю.

Ладно. Надо успокоиться. Ещё многое предстоит сделать.

Ведь моя Цель всё ещё далека.

…

Глава 9. Соня: «Сломанный» сон.

В последние годы… Да что там — сколько я себя помню, мы, дети, относились к родительской самолётной затее с известной долей скепсиса, иронии и снисхождения. Мы и сами были не лучше — с нашими-то «девиациями», — но родители всегда были для нас в этом отношении «недостижимой вершиной». То есть, кем-то вроде парочки Наполеонов в одной палате: дальше уже некуда.

Да: их мечта, возвышенная и на первый взгляд недостижимая, порой казалась нам не более, чем безумством высокого класса, до которого всем нам было далеко. Наверное, так люди смотрят на нас (например), думая: «ну, уж я-то нормальный, не то что эти». Родители были для нас своего рода мерилом, и каждый считал, что он не так уж безнадёжен, — ведь родители с их самолётами всё равно безнадёжнее.

И как знать, быть может, именно такая точка зрения не давала нам окончательно уйти в глубины своих отклонений, даже наоборот, — удерживала в зоне «относительной нормальности».

Рассуждали мы примерно так:

— Ай, бросьте, ну кто сейчас «нормальный»?

— «Нормальных» не бывает, это миф.

— Всё относительно. И вообще, что есть «норма»? Для родителей, вон, и самолёты — норма…

Но если честно, спотыкаясь о вездесущие детали и коробки, мы и понятия не имели, чем они заняты теперь. На какой стадии находится их проект, — или проекты? Или безумие?

Мы редко заходили к ним. Вообще, до недавнего времени мы и друг к другу редко заходили, чего уж там. Но «мастерская» всегда была для нас своего рода «терра инкогнита» или, скорее, Затерянным Миром нашей квартиры. Со своими обитателями, со своими законами и снами, «мастерская» была похожа на отдельную страну, на Непал, например: вроде бы похоже на Китай, а вроде и совсем другие люди, язык, обычаи…

Мы редко заходили к родителями, потому что в этом не было надобности. Исключение составляла доставка еды; но едва ли кто-либо из нас обращал внимание на то, что там происходит. Да, вроде бы сидят и что-то чертят, или что-то мастерят, или ещё что-нибудь делают…

Нам-то какая разница?

Наверное, это неправильно. Ну, чисто по человечески, мы же всё-таки одна семья. Они — родители, мы — дети… Наверное, нам стоило хоть иногда интересоваться их делами, пусть даже всё сводилось к самолётам. С другой стороны, им тоже было бы невредно иногда обращать на нас внимание. Обычно у нас ничего нового у нас не происходит — что есть, то есть. Лохматый просиживает штаны на балконе, Матрица пребывает в глубинах виртуала, а я… Ну, я тоже чем-то там своим занимаюсь, типа того.

Они ведь ещё тогда… Тогда, десять лет назад, когда вводили дежурство, они сказали нам:

«Вы, дети, уже вполне взрослые, особенно Лохматый и Матрица. Да и Кот, — если уж не боится ездить куда глаза глядят в одиночку. Вы уже самостоятельные, — что ж, это хорошо. Раз так, значит, вы в состоянии позаботиться о себе, приглядеть за Соней и помочь нам хотя бы с тем, что касается работы по дому. Ваша самостоятельность поможет вам в будущем. А нам нужно ещё немало сделать. Однажды у каждого из вас появится своя мечта. И вы должны быть готовы к этому…»

Пожалуй, это можно назвать даже «последним напутствием».

Не знаю, помнят ли братья эти слова, но я, которой тогда было всего девять, запомнила их очень хорошо. В тот момент они стали для меня наивысшим проявлением родительского доверия и признания нашей «взрослости». Озвучив эти мысли, родители тем самым словно поставили нас на одну ступень с собой, перестав видеть в нас малышню, которая нуждаются в старших и не может сама о себе позаботиться.

Даже несмотря на то, что я так мало тогда понимала, даже несмотря на фразу «приглядеть за Соней», я была горда — собой, сестрой, братьями. Ведь нас официально признали взрослыми…

Конечно, сегодня я смотрю на это несколько иначе. Они просто устали. Кроме того, мы тянули их назад, — особенно болезненная я и чуть менее болезненная Кот. Поэтому… Отчасти я понимаю Лохматого, который, в отличие от меня, отнёсся к этому «напутствию» как к окончательному и бесповоротному признанию своей «второстепенности». Пожалуй, из нас четверых он нуждался в родителях больше, чем остальные.

А тут ещё Кот со своими путешествиями…

Наверное, в этом и была основная причина его затворничества на балконе, которое началось ровно десять лет назад. Балкон — не вполне квартира; так и Лохматый чувствовал себя не вполне членом этой семьи. Чувствовал себя лишним. Мы, младшие, о таком тогда просто не думали, и вряд ли думаем теперь. Во всяком случае, меня это никогда не тяготило.

Тем более, у нас — детей — есть мы. И этого, в принципе, вполне достаточно.

…

Но я неслучайно задумалась об этом.

Лохматый не любил бывать в «мастерской», и даже во время дежурства старался поскорее оттуда смыться. А уж если нужно было поговорить с родителями, то он отправлял меня, — потому что с Матрицей подобный номер, естественно, не проходил.

И вот — письмо из Рубецкого. Адресовано оно маме, а значит, мне надо идти. Он очень меня просил.

И я ему конечно не отказала. Мне ведь нетрудно.

Так что я постучалась к ним и, не дожидаясь ответа (потому что родители обычно настолько увлечены делом, что ответа можно не дождаться вовсе), открыла дверь и шагнула в душную тесноту «мастерской»…

…но попала почему-то в сон.

Как я уже рассказывала, мои сны — это не просто сны; это, скорее, мизансцены из «жизни» неких миров, истории, происходящие в них. Я не знаю, связаны ли они с тем, что мы привыкли называть «реальностью», или же эти миры полностью независимы; судя по всему, определённая связь всё-таки существует. Возможно, связующим звеном являюсь я, а сны используют моё сознание и подсознательное, формируя события и вещи, имеющие место в этих Неизвестных Мирах.

Во всяком случае, это кажется мне логичным.

Вот почему то, что я увидела в этом сне, не удивило меня; скорее, я уже давно знала о существовании чего-то подобного, просто не сталкивалась с ним непосредственно.

Это было похоже на… огромный заброшенный ангар без малейших признаков стен или иных границ, — хотя крыша здесь всё-таки была, пусть и отчаянно дырявая. Ангар был кирпичным, и в прорехах обвалившейся кладки я видела насупленное серое небо.

Вокруг было довольно темно, но я различала контуры каких-то гигантских конструкций. Это было похоже на «кладбище» — то ли автомобильную свалку, то ли стойбище отслуживших своё поездов…

И — конечно же! — тут были самолёты.

Точнее, то что от них осталось: ржавые фюзеляжи, поломанные крылья, отваливающаяся обшивка, разбитые стёкла иллюминаторов… Я не разбираюсь в самолётах, но здесь были и маленькие, и большие, и старинные, и современные.

Их объединяло одно: эти самолёты больше никогда не полетят.

Я медленно шла по бескрайнему ангару, стараясь не спотыкаться о бесконечные куски ржавого металла, покорёженные детали, колёса с растрескавшимися шинами или вовсе без шин… Мне было грустно, бесконечно грустно. Каждый самолёт казался мне оборванной жизнью, потерянной жизнью, обесцененной жизнью. Жизнью, ставшей всего лишь грудой металлолома, мусора. Разбитой мечтой о небе.

Я никогда не летала на самолёте. Не довелось, да и некуда было лететь. Поэтому единственным, с чем связывались самолёты в нашей жизни, были родители.

Я знала: они тоже здесь. Где-то здесь. Наверняка. Возможно, думала я, они видят всё это иначе; в конце концов, это ведь сон. Быть может, благодаря своей мечте они видят это печальное кладбище чем-то совсем другим. Быть может, перед их глазами картина куда более яркая и радостная?

Или, возможно, нет ничего перед их глазами, ничего кроме деталей и чертежей? Маловероятно, но и этот вариант исключать нельзя.

А вообще, так ли это важно…

…Они сидели на самолётных покрышках, спиной друг к другу. В этом сне перед ними было почти то же самое, что и в «реальности»: детали, которые они неторопливо соединяли друг с другом. Были здесь и чертежи на мятой, пожелтевшей от времени бумаге. Они были полностью поглощены своим занятием и им, казалось, не было никакого дела друг до друга.

Ну да, они же строят разные самолёты, каждый — свой. Они рассорились, разругались. Мечта осталась, но экипаж распался. И что, скажите на милость, у них может из этого выйти теперь?

Кот винит себя в этой ссоре, но мне кажется, дело здесь не только в ней. Её исчезновение стало чем-то вроде спускового крючка, запустившего этот маленький направленный взрыв. Был один самолёт, стало два. Были двое, объединённые одной мечтой, — стало двое, разделённых безумием.

Безумие — штука одинокая. Каждый из нас варится в своих заморочках — но только в своих. Можно разделить на двоих мечту — но безумие на двоих не делится. Так пара мечтателей становится с годами двумя безумцами, живущими в одном помещении.

Слишком долго — вот в чём причина. Они строили свой самолёт, свою мечту слишком долго. И тут ключевой момент — неподходящие условия. Квартиры — всегда тесные, вне зависимости от количества комнат. Дети — здоровые ли, больные ли, но всё равно требующие внимания, хотя бы какое-то время. Если бы родители с самого начала уехали куда-нибудь… подальше от города, или, скажем, строили бы самолёт не в квартире, а в ангаре (хотя бы в таком, как этот) при каком-нибудь аэропорте (мало ли в стране маленьких аэропортов)… Если бы они не заводили детей вовсе, или же ограничились Лохматым, или же умудрились «сдать» его бабушке… или деду, да хоть в интернат какой-нибудь! Всё было бы иначе!

Но они поступили именно так, как поступили.

Вероятно, причина кроется ещё и в том, что им (как поёт БГ) «выпала великая честь — жить в перемену времён». В конце концов, родиться в одной стране, мечтать в одной стране, строить самолёт в одной стране, — и однажды обнаружить себя и свои мечты в совершенно другом месте, другом пространстве-времени… Их мечта и их союз прошли не только испытание временем, — на их долю выпали испытания куда более непростые. Я ничего не помню из того времени, ведь я родилась, считай, спустя пять лет после своего физического рождения — из-за мигрени, — и это было уже совсем другое время, другая эпоха. То ли дело Лохматый или Матрица, но я никогда не говорила с ними ни о чём подобном…

Мечту, рождённую в одном мире, совершенно неожиданно перенесли в другой, — мир, так мало приспособленный для мечтаний и мечтателей. Мир, в котором люди ещё лет двадцать мечтали не о небе или космосе, а исключительно о деньгах, роскоши, власти, пока, наконец, не стали приходить в себя.

Так что новый мир, безусловно, встретил наших мечтателей куда как прохладно.

Но несмотря на это, они не сдались.

Я никогда не разговаривала с ними на эту тему, но ведь они и правда не сдались, и даже более того — сумели приспособиться к изменившимся условиям. Эти архитектурные проекты — основа нашего финансового благополучия; в смысле, пусть даже мы и безумцы, но мы хотя бы не голодаем. А это, согласитесь, уже немало. Лохматый играет роль вечно обиженного на родителей ребёнка, а ведь они продолжают его содержать, даже в его 34 года.

И всё бы ничего, но вот тут, вот именно тут «выстрелила» Кот. Сначала просто уехала, — они сумели, хоть и не сразу, привыкнуть и к этому.

Но потом она пропала. И это их добило.

Это грустная история, если всмотреться. А сколько их — таких вот историй? «Каждая несчастливая семья несчастлива по-своему», — да, Лев Николаевич?

…И вот теперь я стою здесь, в этом заброшенном ангаре, на этом кладбище самолётов и мечтаний, в этом безумном сне для двоих безумцев.

В руке у меня письмо. Что в нём — этого я не знаю, хотя и догадываюсь.

Вопрос лишь в том, — если моя догадка верна, — чем это может стать для них. Как это может повлиять на мечту? Сон? Безумие?

В любом случае, я ведь не могу не отдать им письмо. Помнится, Лохматый, а затем и Кот говорили о том, что любое событие так или иначе влияет на мир, в котором мы живём. Что-то в большей степени, что-то в меньшей.

Итак, чем же этот бумажный конвертик обернётся для этого странного мира?

— Мама, тебе письмо пришло, — говорю я.

— Ммм… — неопределённо мычит мама, не отрываясь от кульмана.

— Из Рубецкого, — продолжаю я.

— Ммм… От деда?

— Н-нет… Оно от дедова соседа, Гектора Шагаева — помнишь такого?

— Мм… От Гектора? Да, я помню Гектора… И что ему нужно?..

— Не знаю, я не открывала письмо, оно же не мне адресовано.

— А, вот как… — мама рассеянно кивает, продолжая чертить, — Хорошо… Тогда положи его там… Я потом почитаю…

— Потом? Ты уверена?

Она поворачивается ко мне, и я тут же отмечаю ещё одну особенность сна: мама здесь выглядит гораздо моложе, она почти что моя ровесница. Нет — наверное, ровесница Кота. И папа, понятное дело, тоже.

Это немного необычно. Раньше я не общалась ни с кем из домашних в своих снах, — за исключением Кота, но Кот-то была призраком (или кем там она была)!

Как такое могло произойти, как «реальный» мир мог наложиться на сон? Или наоборот? Не нравится мне это, честно говоря.

— А что в нём может быть такого, в этом письме? — спрашивает мама. — Обычно ты просто оставила бы его здесь, как оставляешь еду. В чём дело, Соня?

— О-откуда мне знать? — заикаюсь я. — Просто… Предчувствие какое-то нехорошее…

— Предчувствие, вот как? — задумчиво повторяет она. — Любопытно. Слышишь, Алик, у твоей дочери плохое предчувствие. У тебя бывает плохое предчувствие?

— Чаще, чем ты можешь себе представить, — бормочет папа, не оборачиваясь, но мама, кажется, пропускает этот ответ мимо ушей.

— Хорошо. Тогда я открою его прямо сейчас и прочту вам обоим. Как тебе такой вариант? Потому как эта пустая трата времени меня несколько утомляет.

— Точно. Пустая трата времени, — папа, похоже, думает о чём-то своём, а мама уже распечатывает конверт, не дождавшись моего ответа. Теоретически, я могу выйти из сна в любой момент, но ведь попаду-то я в любом случае в «мастерскую», так что это мне ничего не даст.

— Так, посмотрим, что нам пишет Гектор, — говорит мама, сдвинув очки к переносице. — «Здравствуйте, Алевтина Владленовна»… Н-да, начало и правда ужасает… Терпеть не могу, когда меня называют по имени-отчеству. Ладно, дальше. «Пишу вам, потому что за прошедшие день и ночь так и не смог дозвониться… Не смог дозвониться ни по одному из телефонов, найденных в записной книжке Владлена Максимовича»… М? И зачем это Гектору понадобилась папина записная книжка и наши телефоны? «К несчастью, должен сообщить вам печальную новость: ваш отец скончался…»

Её голос, поначалу бодрый, с ироничными нотками, стремительно теряет краски, становится тихим и бесцветным. Она мотает головой, словно ей в глаз попала соринка, и вновь перечитывает строчку.

«…печальную новость… ваш отец скончался…»

— А сколько шло письмо? — спрашивает папа. — Дня три, наверное?

Но мама словно не слышит. Она сидит неподвижно, взгляд устремлён в никуда. Потом, будто опомнившись, она снова начинает читать:

— «Причиной смерти… послужила остановка сердца… «Скорая» не успела доехать… Нам сказали, что до вашего приезда тело будет помещено в морг… Приезжайте как можно скорее, мы с мамой будем вас ждать… Примите наши искренние соболезнования…»

Да. Чего-то подобного я и боялась. Хотя нет, вру. Я чувствовала, что, раз письмо написал Гектор, с дедом что-то не ладно, но страшило меня не это. Страшило меня, нет — страшит меня её реакция. Будто мало уже одного факта наложения сна на «реальность».

Кроме того, ей… то есть, нам всем придётся ехать на похороны. Не говоря о том, что это безусловно печальное событие, это ещё и экстраординарное событие — для нас. Для родителей и для детей, которые уже десять лет никуда не ездили и не ходили дальше продуктового магазина.

Но самое страшное — это, всё же, мамина реакция.

Со стороны может показаться, что она спокойна, но я помню то жуткое спокойствие, с которым она предложила участковому чай, когда он сообщил нам о том, что дело Кота закрыто. Снаружи она может казаться спокойной — но что творится у неё внутри?

Вдруг она поднимает на меня глаза, — и я вижу в них слёзы, в своих серо-голубых глазах я вижу слёзы. Она — как моё отражение в зеркале, настолько мы похожи — во всяком случае, во сне.

Слёзы не текут. Её глаза — как лужицы ноябрьского дождя. Как окна, подёрнутые пеленой сегодняшнего утреннего ливня. Её лицо — спокойное, ни один мускул не дрогнет, хотя я вижу, что теперь это скорее маска, чем лицо.

— Представляешь, Соня, — говорит она, и в её голосе я слышу… удивление. Даже недоумение. — Представляешь? Папа умер. Так странно, — продолжает она. — Ужасно странно. Странное чувство. Мне кажется, будто мне снился странный сон, а теперь я проснулась, но попала почему-то в кошмар. Почему я не просыпаюсь, Соня? Папа умер… Это же какая-то страшная нелепость. Он ведь был такой крепкий, он всю жизнь проработал на земле. Даже не курил… А они пишут, «остановка сердца». Почему? Почему всё это — мне? За что? Скажи, неужели я такой плохой человек? Почему на мою голову постоянно сыплются какие-то жуткие неприятности? Сначала Васька болела, потом ты болела, пять лет болела, я чуть с ума не сошла. Потом Васька стала уезжать, потом вообще пропала… А теперь вот и папа умер. Скажи, Соня — почему? Я что-то сделала не так, да? Алик, что я сделала не так?

Папа тоже бросил свои чертежи и сидит, замечаю я, о чём-то крепко задумавшись. Услышав мамин вопрос, он чуть вздрагивает.

— Аля, люди… хрупкие и недолговечные, — говорит он. — Просто так заложено. Путь каждому из нас уже отмерен, просто мы не знаем, какой. Вот и Владлен Максимович… Аля, надо ехать. Нам надо ехать. Я, наверное, вызову такси… Хотя нет: сегодня, пожалуй, уже поздно. Завтра. И надо сказать Лёшке, пусть закажет билеты на автобус. А вообще, неплохо бы сообщить Гектору, что мы приедем. Ты помнишь его телефон?

— А? Телефон? Нет, — мама качает головой, — не помню. Где-то должен быть записан, наверное…

Я смотрю на них. И наверное, это может прозвучать дико, но думаю я не о том, как и куда мы поедем, и не о том, что дед умер, а о том, что мы всё ещё во сне, и он, кажется, вовсе не собирается пропадать. Странно, это странно, и мне это не нравится, совсем не нравится. Я вообще сплю? Или нет? Я окончательно запуталась; «реальность» и сон переплелись, и теперь я не знаю, где я. Можно ли отсюда проснуться, или это уже не сон? Что вообще со всем этим делать?

Мне страшно. Мне очень страшно.

…

Часть четвёртая.

Глава 10. Лохматый: Свобода.

Эх, тесно всё-таки у нас на кухне.

А сколько раз думал: вот бы выкинуть из квартиры всю эту самолётную дребедень, — это же сколько места сразу освободится!

Ну конечно, мечта же. Теперь, оставшись без своего мирка, я понимаю, насколько слаб и зависим человек. Отбери у родителей их самолёты — что у них останется? Отбери у Матрицы его виртуал — что у него останется? Отобрать сны у Сони, конечно, не так-то просто, но наверняка возможно, медицинскими средствами, фармацевтическими.

Что останется им? Что они будут делать? Чем станет их жизнь? Да и смогут ли они вообще жить после подобного?

А ведь подумай, Кот: для того, чтобы всем нам начать новую, нормальную жизнь — насколько это вообще возможно, — у нас нужно как раз отнять всё то, чем мы живём теперь. Логичная, хотя и не всегда срабатывающая схема: разрушить старое, чтобы создать новое. «Freedom is just another word for nothing left to lose»(12), пела Джанис Джоплин. Или как там было у Паланика в «Бойцовском клубе» — «только потеряв всё, мы обретаем свободу».

Тебе, Кот, терять было нечего. Всегда. Ты, безусловно, была связана с нами семейными узами, но едва ли они имели для тебя первостепенное значение. Впрочем, было бы неверно утверждать, что дорога для тебя важнее всего. Как только сосредотачиваешься на чём-то одном, тотчас же теряешь всё остальное. Путь — это не то, что мы выбираем, Путь — это То Самое, невысказанное, сокровенное, вечное и вечно переменчивое, то, что всегда на сердце. Путь — это то, что выбирает нас. Каждый раз. Каждого человека. Просто не у всех хватает мужества (безрассудства, безумства, силы духа, и тому подобного) понять это и принять. У меня вот не хватило, зато у тебя — с лихвой.

А у них, у родителей? Или у Матрицы с Соней? Как думаешь?

Люди такие разные. Мы такие разные, и кто знает, что будет с нами завтра. «Секрет» того, что мы прожили столько лет в таких условиях и не повыходили из окон, не попереубивали друг друга, или ещё каких дел не понаделали, — секрет в том, что мы всегда жили одним днём. Не думая ни о вчера, ни о завтра. Во всяком случае, это справедливо по отношению ко мне и, думаю, к родителям. Чем жил Матрица — я не знаю, он никогда об этом не говорит, но я думаю, что в этом он от нас отличается. В известном смысле он куда нормальнее, чем все мы. Соня — экзотический персонаж, девочка-волшебница, живущая в нашем бренном мире лишь наполовину. Её когда-то учёба, а потом работа — не более чем прикрытие, как человеческая деятельность для инопланетян в «Людях в чёрном». Порой мне кажется, что она мудрее всех нас, вместе взятых. Ну, может быть, за вычетом тебя, Кот.

Хотя кто знает?

Я теперь понимаю: ты добилась для меня именно свободы. Если выкинуть фикус из горшка, он перестанет быть фикусом, и станет просто мусором на асфальте. Его подберёт дворник и отправит на свалку; там он сгниёт, и из этого перегноя однажды вырастет самая обычная трава.

И я теперь не просто неприкаян, — я свободен. Я могу идти куда угодно и делать из себя что угодно. Ну, разве что мне нельзя пропадать — я же обещал Соне. Она боится, я чувствую. Она всегда относилась ко мне чуть-чуть иначе, чем к Матрице. Не знаю, почему. Мы ведь оба затворники, оба обожали тебя, Кот… Словом, не считая того, что я гуманитарий, а Матрица — технарь, между нами не так уж много различий. И всё же Сонная почему-то выделяла меня, а не его. С другой стороны, его это, кажется, никогда не волновало…

Безумный сегодня денёк всё-таки, — правда, Кот? Наши дни здесь всегда протекали медленно и сонно, мы же никогда не считали ни часов, ни дней… Ну хорошо — я не считал. Стану говорить за себя, пожалуй. Так вот.

А тут… Столько всего успело произойти — просто не верится. А ведь ещё это письмо, из Рубецкого… Что в нём? И почему Сони так долго нет? Странно…

Эта кухня… Помню, у нас была большая кухня на Кутузовском. Я, правда, тогда я был мал; возможно, из-за этого она казалась мне такой огромной. Но — конечно же! — этот объём без труда скрадывался горами самолётного хлама. Останкинская кухня была уже поменьше, а эта, тушинская — вообще крохотная. Удивительно, как родителям удалось запихнуть самолётный хлам и сюда. Впрочем, у нас ведь нет обеденного стола, — вот и нашлось местечко. Но какая же всё-таки теснота…

Раньше я частенько думал: неужели они не понимают, что самолёт, даже один, в квартире построить невозможно? Тут и жить-то негде, и это при том, что у нас так мало вещей. А они — самолёт… В смысле, самолёты. Но, наверное, они об этом попросту не задумывались. А может, у них есть какой-нибудь гениальный план? Не могли же они и в прошлом быть настолько недальновидными.

Или же в глубине души они понимают, что это нереально, но страх перед свободой от мечты для них хуже всего на свете?

Да. Мечта тоже может обернуться несвободой. К мечте легко попасть в рабство, в зависимость, как к наркотикам, да так, что потом уже и помыслить себя невозможно без ежедневной дозы. Тебя, Кот, у них уже отобрали; если теперь отобрать и самолёты… Да выживут ли они вообще, или просто сломаются?

С другой стороны, эта их мечта — она же для них как раз то самое сокровенное. Вот ты, Кот, — выжила бы ты без своих путешествий? Без своей свободы? Свободна ли ты от своего Пути? Свободна ли ты от своей свободы, — или же ты такой же наркоман, как и они? Если мыслить таким образом, выходит, что я свободнее всех вас — у меня ведь ничего нет. Ни Пути, ни мечты. Вопрос, однако, в другом.

Вопрос в следующем: а нужна ли она человеку — такая свобода?

Даже у свободолюбивых цыган есть семьи. Даже бомжи норовят найти себе угол и назвать его своим, — хотя бы на время. Даже кошки, гуляющие сами по себе, и те привязываются к тому, кто их кормит.

Свобода — это когда нечего терять. Но, может быть, не так уж это и радостно — быть свободным? Может быть, каждому, — и даже тебе, Кот, — в душе всё же хочется, чтобы было, что терять? Кого терять? Потому что тогда есть люди, которых ты любишь. Места, которые тебе дороги. Может быть, дом…

Ведь свобода — это, по большому счёту, синоним одиночества.

Это когда ты один на один с Богом, — если веришь в него, конечно.

И больше ничего и никого кругом.

Поэтому я бы, наверное, тоже ушёл куда глаза глядят, чтобы где-нибудь там построить себе какую-то новую жизнь — но у меня есть люди, которых мне не хочется терять. Соня, например. Матрица. Ты — хоть ты и говоришь, что умерла. И даже родители, — пусть они и не видят ничего, кроме своих самолётов.

И даже, как ни смешно, вот эта квартира, — несмотря на то, что она тесная и по уши в самолётном хламе.

Так что я, конечно, свободен, и всё же эта свобода — не абсолютна.

Но знаешь, что?

Я этому рад.

Да, я — второстепенный персонаж, всё ещё второстепенный персонаж — но, если подумать, меня это вполне устраивает. От главных героев вечно ждут каких-то подвигов и спасения мира; от таких, как я никто ничего не ждёт. Быть массовкой тоже неплохо.

И в этом, я бы сказал, есть своя свобода.

Малодушно, да? Ну, всяко лучше, чем просто сидеть на балконе. Думаю, я ещё сумею принести нам пользу. Думаю, для меня ещё не всё потеряно. В конце концов, примерно так ты и говорила, верно?..

…Однако где же Соня? Какое-то нехорошее у меня предчувствие…

И тут, словно ответом на мой вопрос в кухню входит… отец!

Да, это он — Альберт Викентьевич Рудаков собственной персоной. Хех, а всё-таки я здорово на него похож. Даже волосы такие же растрёпанные, торчащие во все стороны.

— Папа? Что-то случилось? Где Соня?

— Пошла с мамой к Лёшке, — говорит он задумчиво. — Знаешь, сын, тут такое дело… В общем, дед Владя умер.

— А?..

Какое странное чувство. Всё, что казалось мне важным минуту назад, вдруг стало таким далёким…

Дед. Мой дед. Человек, который привил мне любовь к чтению. Человек, который назвал Кота Котом. Человек, который помогал нам тогда, когда никто не мог нам помочь. Дед Владя, Владлен Максимович Царёв, мамин отец. Бывший председатель бывшего колхоза в селе Рубецкое. Крепкий хозяйственник, человек строгий, суровый даже, но с великолепным чувством юмора. Человек, на которого всегда и во всём можно было положиться, человек-скала, воплощение надёжности. А ещё — человек бесконечно добрый и понимающий.

Человек, которого я любил, наверное, даже больше, чем родителей. Мой дед.

Умер…

— Нам надо ехать в Рубецкое. Всем. Завтра, — помолчав, продолжает отец. — Шагаев нам звонил, но так и не дозвонился. Письмо шло три дня — это как минимум. Нужно ехать, приводить там всё в порядок, готовиться к похоронам. Деревенские помогут, конечно, они его очень уважали, но мы все должны там быть, без исключений. … Мама в шоке, конечно. Я и сам не ожидал. Соня в прострации. Ты как, ничего?

— А? Да, я… Более или менее. Наверное, просто не до конца осознал пока.

— Понимаю. Слушай, ты вот что. Лёшка может заупрямиться — ты его знаешь. Если я прав, и если маме не удастся его уговорить, то ты уж его убеди, пожалуйста. Ладно? Всё-таки ты старший брат.

— Заупрямится? Да нет, почему бы…

— Не знаю. Но Соня, похоже, думает именно так. Ты бы и с ней поговорил, девочка явно не в себе. Мне за неё тревожно, и маме тоже. Хорошо?

— Да, пап, я всё понял. Сделаю, что смогу.

— Я знал, что могу на тебя положиться, — кивает отец. Он сдержан и кажется спокойным, но я уверен: это только внешнее. Его отец умер давным-давно (мне тогда лет шесть было), но едва ли он успел позабыть, каково это.

Чёрт, ну что ж такое. Почему мы всё время кого-то теряем. То тебя, Коть, то теперь вот деда…

И мне — снова — трудно поверить в то, что он и правда умер. Хотя ему было 82 года — солидный возраст для мужчины.

Боже, дед… Ну почему, почему именно сейчас? Бедная мама. Теперь у неё никого не осталось, кроме нас.

Беспокоят меня, впрочем, слова отца о Соне. Что значит «не в себе»?

— Ладно, — наконец говорит он. — Пойду. Надо приготовиться. Поедем на такси до автовокзала, а оттуда уже на автобусе. Лёшка закажет билеты. И вставай пораньше — лучше выехать утром.

— Хорошо, я понял.

Кивнув, отец уходит.

Господи, думаю я, это же сколько лет прошло с момента их последней вылазки за пределы квартиры. Вот уж точно — безумный день.

И что теперь?

В такие моменты я часто думаю: а что бы на моём месте сделала Кот? Почему-то мне кажется, что даже с такой ситуацией ты расправилась бы с лёгкостью. Каждому сказала бы что-нибудь этакое, отчего ему стало бы спокойно. Утешила бы маму, привела в чувство Соню… Поговорила бы с Матрицей — тот бы и не подумал сопротивляться поездке… Эх, а ведь ещё вчера я бы тоже был в ужасе от одной мысли, что придётся не просто покинуть балкон, но уехать за четыреста вёрст, да на похороны, где толпа малознакомого народу! Ужас! Если Матрица не хочет туда ехать, я его понимаю.

И вместе с тем, у меня уже нет таких эмоций. Мне теперь всё равно, куда ехать. Я ведь теперь свободен, — и прежде всего, от самого себя.

Ладно! Пойду, пожалуй, посмотрю, как там брат. Там вроде бы тихо, даже голосов не слышно. Странно…

Но в дверях я чуть не столкнулся с Соней.

Отец был прав: она действительно пребывала в странной прострации. Казалось, она не видела ни меня, ни кухни. Пройдя внутрь, она подошла к окну и замерла.

— Соня, — тихонько окликнул я сестру. — Ты в порядке?

Она обернулась, и я обратил внимание на то, что её зрачки были необычайно расширены. Это выглядело немного жутко: какое-то время она шарила глазами по захламлённому пространству, будто слепая, не замечая меня, хотя я стоял на расстоянии пары шагов. Потом вдруг она прищурилась и помахала мне рукой. Заметила?

— Соня, это я, Лохматый. Что с тобой?

И тогда она улыбнулась. Чудная это была улыбка: мягкая, ласковая, совсем не Сонина. Она вообще нечасто улыбается, и я не помню у неё такой улыбки.

— Вижу.

Даже её голос… Эти странные певучие нотки. Что же случилось?

Сестра подошла ко мне и вдруг провела ладонью по щеке.

— Не бойся, братик. Это ненадолго. Соня заблудилась во сне. Но я помогу ей выбраться.

И тут до меня дошло.

— Кот… Ты?!

— Тсс… — Соня приложила палец к губам. — Об этом я тебе ничего рассказать не могу. Да это и не важно. Иди к Матрице. Он, понимаешь, сделал сайт. Чтобы найти меня. И теперь он не хочет уезжать. Но он должен ехать. Поэтому ты должен его уговорить. Понимаешь? Вот и всё. А теперь прости — мне некогда. То есть, нам некогда. Сейчас сложный момент, переломный. Но ты справишься. Вы справитесь. Вместе. Ты ведь стал свободным, верно? Вот. Теперь пришла пора освободиться остальным. Первым делом — Матрица. Соню предоставь мне. Всё, мне пора. Пока.

Соня замолчала. Она села на табуретку, не замечая меня, и уставилась в пол.

«Значит, она спит…»

Я затаил дыхание и легонько погладил сестру по волосам.

— Не бойся, маленькая. Кот тебе поможет. А мне, похоже, надо идти.

Теперь ничто не имело значение. Ничто — кроме того, о чём говорил Кот. Мои давешние рассуждения больше не занимали меня. Свобода — хорошо ли это, плохо ли? Неважно.

Теперь у меня есть цель. Кот — умница, но даже ей не справиться одной. Даже ей нужна помощь — моя помощь, пусть я всего лишь второстепенный персонаж.

Что ж, надо признать: иногда даже от таких, как я, может зависеть будущее.

И я не имею права подвести тебя, Кот. Тебя — и всех тех, кто мне дорог.

Ну что, Лохматый? Готов к труду и обороне?

Тогда вперёд.

…

Глава 11. Матрица: Сдаться, чтобы победить.

— Никогда и ни за что.

Я скрестил руки на груди в знак того, что моё решение является окончательным и обжалованию не подлежит, однако маму это, кажется, не убедило.

С другой стороны, думал я, в нынешнем состоянии её вообще сложно в чём-либо убедить. Известие о смерти деда не просто выбило её из колеи — оно стало для неё шоком высшей пробы, вроде того, что она испытала тогда, два года назад, во время «визита» участкового.

Опоры нашего Дома рушатся одна за другой. Сначала Кот, теперь дед. И она это чувствует острее, чем кто-либо из нас, — кроме Сони, разве что, недаром они с мамой так похожи. Сонная ведь тоже сама не своя после того, как из «мастерской» вышла.

Впрочем, для меня это ничего не меняет. Я не могу уехать. Слишком поздно. Ещё вчера я бы, скорее всего, согласился. К тому же, деда я любил не меньше, чем остальные.

Но письмо Атаманова в одночасье изменило мою жизнь. Моя Цель близка как никогда — я это чувствую. Я не ошибаюсь. Не теперь.

Конечно, Проект, как я уже упоминал, структура самодостаточная. Если Кота обнаружат, ей уже не удастся уйти так просто. И всё же сам факт того, что её могут найти без меня, сводит меня с ума. Я должен быть здесь, возле «машин», я должен быть на связи. А дед всё равно уже умер. Ему уже безразлично, приеду я или нет. К счастью, я никогда не был подвержен религиозным заблуждениям. Человек либо жив, либо мёртв…

Да, конечно. Призрак Кота. Должен признать, это был существенный удар по моему материалистическому образу мысли. Однако это могло быть чем-то вроде галлюцинации, помрачения рассудка. В конце концов, вот уже семь лет Кот для меня не столько сестра, сколько idee fixe. А тут ещё Лохматый со своими выходками… Как знать, возможно я, почти как в песне «Наутилуса», сам придумал своего Кота.

Ведь может же такое случиться в нашем скорбном доме, верно?

О, я никогда не строил иллюзий относительно собственной «нормальности». Да бросьте, возможно ли оставаться нормальным, живя с безумцами? Ответ очевиден любому.

И как знать, быть может, моя Цель и смысл жизни — не более, чем болезненная одержимость, вызванная неспособностью поверить в смерть любимой сестры? Как по мне, так это вполне возможно.

Но, как бы там ни было, я не собираюсь изменять своему решению. Никогда и ни за что я не покину своего поста, покуда Кот не будет найдена. Надо сказать, я всегда гордился своими принципами — в пику слабовольному и мягкому Лохматому, и серьёзной, но постоянно витающей в облаках Соне (не говоря уже о родителях). Проявить слабину — значит сдаться. Я мог бы сдаться уже давно, хотя бы два года назад, когда сдались все остальные. Я мог бы сдаться, когда неуверенные в себе и моих поисках люди говорили мне: отступись. Смирись. Забудь и живи дальше. Даже когда призрак Кота — или чем было моё видение? — просил меня забыть о моей Цели.

Я мог бы — но я не сдался. И не сдамся. Почему-то я отчётливо ощущаю эту зависимость: стоит мне сдаться, как последняя ниточка, ведущая к Коту, будет утеряна безвозвратно. Всё зависит только от меня. Только я, только на мне держится вся эта конструкция, основанная на вере — моей вере — в то, что Кот всё ещё жива.

В конце концов, если не я, то кто?

— Алёша… — говорит мама тихо, почти шепчет. Проклятье, как же я ненавижу, когда меня называют по имени! Мне никогда особенно не нравилось придуманное братом прозвище, но всё же оно было куда лучше, чем имя. Наверное, так уж повелось в нашей семейке: мы ненавидим наши имена.

Я сижу лицом к мониторам, спиной к маме. Ха, ручаюсь, со стороны можно подумать, что я не сын, а просто чудовище какое-то! Но это будет весьма поверхностный вывод. Мамой движут эмоции, тогда как я опираюсь на здравый смысл и трезвый расчёт.

— Алёша.

— Я же просил не называть меня так.

Она вздыхает:

— Как хочешь… Матрица. Хотя как по мне, это идиотизм.

— Знаешь, вот уж чья бы корова мычала, самолётостроители.

Возразит?.. Нет, смолчала.

— Я закажу вам автобус и такси, — говорю. — А дальше вы уже как-нибудь сами. Ты вот, между прочим, сидишь тут над моей душой, совершенно позабыв о том, что твоя младшая дочь шатается по квартире как сомнамбула. Куда она поедет в таком состоянии? Куда мы все можем поехать в нашем состоянии? И вообще, к чему такая спешка? Мы — то есть вы — можете поехать туда и послезавтра. Придёте в себя, успокоитесь. И Соня очнётся. А деду уже всё равно, понимаешь?

— Не говори так.

— Это ты не говори. Я вообще не знаю, что с тобой случилось. Ты же атеистка, как и отец. А дед — обычный человек, как и мы все. Люди смертны. Это печально, но неизбежно. Зачем устраивать панику на ровном месте?

— Почему ты такой жестокий?

Её голос — тихий, спокойный, почти равнодушный. В ней даже эмоций не осталось, перегорела. И всё же эти обвинения отчего-то цепляют меня за живое.

— Значит я — жестокий? Да неужели? А закрыться в своей конуре с отцом на пару и четыре десятка лет корпеть там над своим «самолётом», — забыв про детей, про родственников, про то, что бывает нормальная жизнь, — это, по-твоему, не жестоко? Это — не идиотизм?

— Это мечта…

— Ах, ну да, конечно! Как это я мог забыть! «Мечта», а как же. А остальное побоку, да? Зачем вы вообще детей заводили? Чем думали? Или думали, вам тут будет бригада помощников? Увы: вместо бригады помощников вышло народонаселение дурдома, один другого краше. Сами во что превратились — не заметила? Да вы там спятили со своими самолётами, вы наплевали на всё, кроме своей идиотской «мечты»! А тут вдруг — экстраординарный случай! Дед умер! И вы сразу переполошили всех, весь дурдом на уши подняли! «Алёша, билеты!», «Алёша, похороны!» Да плевать я хотел на то, как вы будете там его закапывать! Я любил деда — живого деда, который приезжал к нам в гости! Весёлого деда, который любил нас больше, чем вы — свои самолёты! А труп, лежащий в морге, в моей любви не нуждается! Ни в моей, ни в твоей, ни в чьей-либо ещё! Так что можешь возвращаться обратно в вашу любимую «мастерскую» и продолжать работу над «мечтой»!

Она молчала. Молчала — но это молчание бесило больше всего. Лучше бы она спорила, ругалась на меня. Лучше бы отвесила мне пару пощёчин. Но она молчала. А мне было стыдно, в глубине души мне было ужасно стыдно, но я не мог остановиться. Меня несло.

— Вспомни Кота, мама. Вспомни. Помнишь день, когда пришёл участковый? (она вздрогнула) Ага, ну конечно помнишь! Так вот. Фактически, если ты и это помнишь, по прошествии пяти лет человек не просто объявляется пропавшим без вести — он считается умершим! Но отчего же вы тогда не переполошились? Отчего вы с отцом тогда не устроили здесь цирк с похоронами? Почему? Почему всё, на что тебя хватило, это предложить участковому чай?! Почему?! Нечего сказать? Вот то-то и оно, в этом все вы. Но я — не такой, как вы. О, нет. Я не такой. Смотри — видишь, на мониторах? Видишь, да? Верно, это Кот. Я создал сайт, несколько сайтов. Социальные сети, блоги, форумы, — я просил о помощи везде. Никто не мог найти Кота, но я, — я смогу. Вот увидишь. Ты увидишь, вы все увидите, на что я способен! Вы сидели по своим норам, вы смирились с тем, что ваша дочь и сестра пропала, вы — но не я! Я зарабатывал деньги, оплачивал поисковые операции по всей стране! А что сделали вы? Верно! Ничего! Я ждал и искал её семь лет! И вот, полюбуйся! Вот, человек мне прислал письмо! Кота видели, живой, три месяца назад! Слышишь ты меня или нет?! Три месяца назад!! Хотя формально она уже два года как в могиле! А вы… — я презрительно усмехнулся. — Вы заперлись со своей драгоценной «мечтой», да будь она проклята! И ничего, ничего не сделали! Даже не попытались хоть что-нибудь сделать! Для вас ваши треклятые железяки были важнее жизни собственной дочери! И после этого ты говоришь мне о похоронах деда? Обвиняешь в жестокости? Меня?! Да ты посмотри на себя, на тебя же глядеть жалко! В кого вы превратились, в кого мы все превратились! Лохматый сходит с ума на своём балконе, Соня спит на ходу! И, если честно, я боюсь, что однажды она может не проснуться! Впасть в какую-нибудь кому; кто знает, что это у неё за болезнь такая! А вы? Как отец тогда сказал? Мол, пока не жалуется — всё нормально? И ты тоже так думаешь, да? Что это нормально? Или тебе просто всё равно? Тогда почему, скажи мне, почему смерть деда — это важно, а пропажа Кота — нет? Или непонятные Сонины сны? Или затворничество Лохматого, в конце концов? Он ведь это тоже не от хорошей жизни. Знаешь, мама, что его гложет вот уже тридцать четыре года? Не знаешь? Так я тебе скажу: он считает себя «второстепенным персонажем», — потому что на первом месте для вас всегда был самолёт! Не собственный сын, а бессмысленная «мечта», которая никогда — ты слышишь меня?! — никогда не сбудется!

— Брат, сделай одолжение, замолчи, пожалуйста.

Лохматый? Но когда он зашёл? Почему я не заметил? Неужели я настолько увлёкся…

Он кладёт руку маме на плечо. Мама молчит, повесив голову.

— Зря ты так, брат, — говорит Лохматый. — Зря ты так.

— Что — считаешь, я неправ?! — да остановите же меня, кто-нибудь! Лохматый!

Он качает головой:

— Не во всём. Кроме того, ты выбрал неверное время и место. Впрочем… Возможно, это тоже часть… как бы сказать? Часть плана.

— Какого ещё плана?

Я сбит с толку. Но Лохматый — спасибо ему! — сумел меня остановить. Чёрт, как же стыдно. Был бы я родом из любимой братом Японии — сделал бы харакири. С другой стороны, всё это копилось во мне так долго… Семь долгих, кошмарно долгих лет. Может быть, и меня можно понять. А, брат?

— Мама, — Лохматый приседает перед ней на корточки и заглядывает в лицо. — Мама, ты знаешь, что, ты иди к папе сейчас. Оставь всё мне, я обо всём позабочусь. Ни о чём не волнуйся, ладно? Иди, собирайся. Завтра ехать.

Она кивает — всё так же молча, затем встаёт и выходит из комнаты, не проронив ни слова.

Чувствую себя оплёванным. Хотя, если подумать, плевал-то я. Вот уж точно: «не плюй в колодец…»

— Так что ты там говорил?

— Да, — Лохматый дьявольски серьёзен. Сто лет не видел его таким. — Слушай. С Соней не всё в порядке…

— Что ты сказал?!

Я вскакиваю и хватаю его за свитер.

— Что ты только что сказал?!

— Успокойся, брат. Я говорил с Котом…

— Что? Что?!

Всё. Мне окончательно сорвало крышу.

— С кем ты говорил?! Где?! Ты что — рехнулся там вконец?! — кричу я во всё горло. Однако Лохматый спокоен — прямо как мама до него. Вдруг он хватает меня за грудки и несильно встряхивает.

Да, конечно: хикки силачами не бывают. Но я, если подумать, такой же хикки, как он. Тем более, он застал меня врасплох.

— Уймись, или я тебя ударю, — говорит он ровным голосом. — У тебя истерика. Тебе, может, «Корвалола» накапать?

И что-то накатывает. Я расслабляюсь и повисаю пыльным мешком в его руках.

— Накапай…

— Хорошо, — кивает Лохматый. — Я сейчас, быстро.

Он уходит в «комнату девочек» (там у Кота хранилась домашняя аптечка, кроме того, со времён Сониной мигрени все домашние лекарства тоже «жили» там) и через минуту возвращается. В руках у него фарфоровая чашка с мультяшным медведем. Он протягивает её мне:

— Пей.

Я выпиваю горькую настойку одним глотком.

— Теперь слушай. Кот говорила очень недолго, через Соню. Сказала, времени мало. Соня потерялась в своём сне, но Кот выведет её оттуда. Она сказала мне, что мы должны ехать в Рубецкое. Все, включая тебя. Это важно. Она сказала, сейчас переломный момент… Собственно, это и так ясно. Сам видишь, сколько всего успело произойти за один день. Я думаю, всё это не просто так, начиная с появления Кота, и заканчивая смертью деда. И даже тем, что меня соседка не пустила, когда я пытался сбежать. Понимаешь, Матрица: Кот меня освободила. Я больше не хикки. Я теперь никто, просто тридцатичетырёхлетний человек без определённой цели; но это значит, брат, что я теперь могу посвятить себя чему и кому угодно. Понимаешь?

— А Кот? — спросил я непонятно к чему. И Лохматый улыбнулся:

— Вернётся. Я почему-то в этом уверен. Да и потом, если вспомнить: она же обещала. Обещала, что, куда бы ни уехала, всё равно вернётся. Просто мы незнамо почему забыли о её обещании. Решили, раз прошло столько лет, оно потеряло силу. Но это невозможно. Ты же видишь, — он кивнул на мониторы, — всё это время она была жива. Поэтому и похорон не было — потому что родители, несмотря на свои странности, понимали, что Кот — это Кот. Что она не может не вернуться. Наверное, иногда они об этом забывали, и тогда им становилось так плохо, что они стремились как можно глубже закопаться в свою мечту. Но в глубине души они знали, что она не может не вернуться, — так же, как знал ты. Так же, как и мы с Соней. Потому что в мире есть вещи, которые нам не по силам объяснить вот так вот, с наскоку. Но они есть, их ничто не отменяет. Волшебство Кота — одна из таких вещей. Так что ты не волнуйся, брат. Даже если её не найдут твои поисковики, она найдётся сама. Я отчего-то в этом уверен. В тот момент, когда она заговорила со мной через Соню, я это понял. Пойми и ты. Нам сейчас нужно сконцентрироваться на другом. Закажи билеты на автобус, на двенадцатичасовой, и такси до автовокзала. Отец просил. Едем ненадолго; что там, дней десять, как максимум одиннадцать. Сорок дней, это ведь ещё когда будет. А пока что всего десять. Это немного. А за Кота не волнуйся. Она сейчас там, в Сонином сне, помогает ей оттуда выйти. Мы все ищем выход, Матрица. Знаешь, один… очень хороший Человек написал стихи о том, что «где-то должен быть выход из»(13). Понимаешь, Матрица? Где-то и для нас есть выход из. Не век же нам тут, в этом дурдоме сидеть. Не век родителям самолёт строить…

Он смотрел на меня — или куда-то мимо меня? — и улыбался. И было в его улыбке что-то от Её улыбки. Потом, вдруг посерьёзнев, добавил:

— А перед мамой извинись. Хорошо?

И я просто кивнул, не найдя, что сказать.

В итоге он вышел из комнаты, а я остался.

Кот, улыбаясь, смотрела на меня с шести мониторов.

«Ты ведь вернёшься — да, Кот?»

Интересно получается. Некрасиво, постыдно, мерзко — но в итоге интересно. Вот и Лохматый говорит, то есть, повторяет за Котом: мол, переломный момент. И всё — не зря.

Я всё это время молчал о своём Проекте. Может быть, не зря сказал? Раньше срока, конечно. Я-то как думал: найду Кота — и покажу им всем. Смотрите, мол. Смотрите — я сделал, я добился, я вернул Кота! Вернул то, что мы так давно потеряли, позабыли — радость, которую только она и могла приносить, радость, ни с чем не сравнимую!

Вышло, конечно, паршиво, да и раньше срока, но… Может быть, это и есть та самая точка? Может быть, вышел срок?

А может, всё это — выдумки Лохматого, чтобы уломать меня поехать? Маловероятно, конечно; Лохматый далеко не глуп, но ожидать от него такого тактического хода — нет, вряд ли. Кроме того, после сегодняшней встречи с Котом я готов поверить… нет. Я хочу верить его словам.

Я уеду — куда теперь от этого деться? — и, выходит, сдамся?

Но если Лохматый прав, если это не галлюцинации (мои, его), если Обещание Кота — это не просто слова (ведь не просто, да, Кот?), тогда получается, мне нужно сдаться, чтобы победить.

Очень по-восточному, Лохматый. Или у кого там это было — о том, чтобы проиграть сражение, но выиграть войну?

Что ж, я готов принять эти правила. Будь по-твоему. Если ты сказал правду — значит, у меня есть шанс на победу, и даже больше, чем просто шанс. Я не откажусь, впрочем, от своей Цели, от своего смысла жизни. Я просто возьму перерыв, тайм-аут. И если ты не солгал мне, всё будет хорошо, для всех нас.

Если солгал — то ты навредил не мне, но всем нам. И главное — Коту. И этого я тебе, конечно, никогда не прощу. Уж не обессудь.

«Переломный момент», значит? Время покажет.

А пока что посмотрим-ка мы, что там у нас в смысле билетов…

И ещё… не забыть про извинения.

…

Глава 12. Соня: Последний сон.

…И вот они вышли из ангара-«мастерской», а я осталась. Или нет: они просто пропали. Может, проснулись? Может быть, думала я, рассеяно пиная какую-то мелкую железку, может быть, они живут в этом сне всё время, а сейчас проснулись? А я — как усталый автомобилист: то во сне, то наяву. Или как летучая рыба: то над водой, то под её поверхностью.

Всю свою жизнь я живу, как эта самая рыба, которая не знает, плыть ей или уже полететь, наконец. Всю жизнь чего-то боюсь. Ведь и крылья есть, — да только выдержат ли? А плыть — скучно и мрачно. Вот и мечусь туда-сюда.

Смогу ли я когда-нибудь полететь — как чайка Джонатан или родительский самолёт? Или, рождённая плавать в мутных водах, я никогда не смогу летать?

Однако как мне отсюда выбраться? А может, мелькает мысль, и не нужно никуда выбираться? В конце концов, чего я там не видела? Девятнадцать, нет — пятнадцать (за вычетом мигрени), пятнадцать лет жизни в тихой психушке, пусть я и не сразу это осознала. Тусклая лампочка в коридоре — вот моя жизнь. Пакеты из магазина. Работа — потому что стыдно быть обузой, как Лохматый. Тишина квартиры, где никто не смеётся вот уже семь лет. Кухня. Кастрюли. Суп и каша. Вода из крана — кап-кап. Там прокладка протекает, а заменить некому. Надо бы вызвать мастера, да куда его вызовешь? В наш лепрозорий?

В то же время сны всегда были моим убежищем от жизненных невзгод, притом гораздо более надёжным, чем балкон или даже интернет.

А возможно, и чем родительская мечта.

— Если станешь так рассуждать, мы рискуем больше не увидеться.

Я улыбнулась. Ну наконец-то!

— Долго ты, Котя. Я уже стала думать, что ты не придёшь.

Но на её лице улыбки почему-то не было.

— Идём, Соня. Туда, прямо, — видишь просвет?

— Угу. Так почему нет? Ведь ты всегда сможешь прийти в мой сон, разве не так?

— Дело не в этом. Знаешь, есть сны, от которых невозможно проснуться. И потом: неужели ты не хочешь увидеть моё триумфальное возвращение?

— А оно состоится?

— А ты не веришь? Чудно. Будто мы местами поменялись. В прошлый раз мне показалось, что ты веришь в это куда больше, чем я.

— Ну да. Я и сейчас верю. Просто понимаешь, Котя, я так устала… А тут ещё дед умер. И братьям не по себе. Я не знаю, что там у них случилось, но даже здесь чувствую, что им было плохо, обоим. И маме тоже плохо, и папе. Они никогда не признаются, но я-то знаю. Чувствую.

— Не волнуйся. С братьями я уже поговорила, — сказала Кот. — Успокоила, дала ценные указания Лохматому, и он взял всё в свои руки. Он и о родителях позаботится. Он вообще молодец. Старается, хотя и Лохматый. А ты вот надумала расклеиваться. На тебя это не похоже.

— Думаешь?.. Ну, может и так…

Шли мы медленно, так что ангар и не думал заканчиваться. Впрочем, тут другое: в снах всё не так, как в жизни. Если сон не меняется, значит, что-то мешает ему измениться.

— Что, как ты думаешь? — Кот читала мои мысли. Опять-таки, во сне это дело обычное.

— Не знаю. Наверное мне просто страшно.

— А ты не бойся, Сонькин. Я ведь почти всё уже сделала. Поедете завтра в Рубецкое, там всё и решится.

— Что — «всё»?

— Проснёшься — увидишь.

— Странная ты какая-то в этот раз, Кот, — бурчу я. — Утром совсем не такая была.

— Ты тоже, — парирует сестра. — Кроме того, если уж так рассуждать, то и не Кот я вовсе.

— А кто? — удивляюсь я. Шутит, что ли?

Но она не отвечает, только улыбается.

Вдруг через прореху в крыше пробивается яркий солнечный луч, окатывая меня тёплым светом. Я морщусь, заслоняя глаза ладонью, и на какой-то момент теряю Кота из виду.

И тогда Кот отвечает — отчего-то не своим голосом:

— Ну, например я.

Я смотрю на Кота, но это не Кот! Это дед!

— Ой, дед! Как здорово! А где Кот? — чудные они всё-таки, эти сны.

— Где-где, гуляет Кот, как обычно, — ворчит дед добродушно. Он точь-в-точь такой, каким я его запомнила. На нём светлый костюм, который он всегда надевал для поездки в Москву. Его седые усы смешно топорщатся, а на голове у него — лёгкая парусиновая шляпа. И глаза — как мои и мамины, — серые, с хитринкой.

— А ты правда умер? — зачем-то спрашиваю я.

Дед смеётся.

— Ну умер, и что? Надоело жить, устал, вот и умер. А ты поживи с моё, я на тебя посмотрю.

— Мог бы и предупредить, что умирать собираешься.

— Ну да! Позвонил бы вам и сказал: так мол и так, я тут помирать собрался, так что приезжайте хоронить. Так, что ли?

— А хоть бы и так.

— Да ну, Сонька, тебя не поймёшь никогда. То ли шутишь, то ли всерьёз говоришь. И потом, ты на меня особо не смотри. Важно ведь не то, я это, Кот или ещё кто. Важно тебя отсюда вывести.

— А что потом?

— А потом — суп, с Котом! — хохочет дед, и я тоже не могу сдержать смеха.

И всё-таки…

— Дед, а у тебя мечта была?

— А то как же. Была, и не одна.

— И что? Сбылись?

— Сама посуди. Вон, когда пацаном был, семья наша была бедная. Папка на войне пропал, мама в колхозе дояркой всю жизнь трудилась. Вот я и мечтал. Думал: вырасту — стану большим человеком. А на селе тогда кто был большой человек? Правильно, председатель. Ну вот, им я и стал в конце концов. И мама дожила. Умерла тихо, в покое и достатке. А у меня уже Алька подрастала. Я тогда мечтал, чтобы ей счастливо жилось… И о внуках мечтал, конечно. Ну? Видишь? Все мои мечты сбылись.

Я поглядела на деда: лицо у него было… спокойное. Умиротворённое лицо. Он смотрел вперёд, туда, где белел солнечным светом дверной проём. Наверное, подумала я, так и выглядят люди, которые прожили хорошую жизнь и ни о чём не жалеют. Ну или вот Кот, например, — у неё лицо такое было; правда, улыбка была другой — радостная, весёлая, озорная. А у деда — спокойная, светлая, добрая.

«Как же всё-таки хорошо…»

— Дед, а ты сказал, что мечта о мамином счастье сбылась? Но разве она счастлива? Они с папой всё строят свои самолёты, строят, да никак не построят. И вообще непонятно — как дальше-то жить? В смысле, не так, чтобы по инерции, а так, чтобы наша жизнь наконец изменилась? Вот бы им достроить свой самолёт…

— Так они его достроили, внучка. Гляди!

И внезапно я обнаружила, что мы стоим в том самом дверном проёме! Бесконечный ангар здесь заканчивался, а дальше начиналось то самое поле, из моего утреннего сна, а над полем синело небо. Огромные белоснежные облака неторопливо плыли в этой сияющей, звенящей синеве.

— Смотри — вон они! — крикнул дед и помахал небу рукой.

Я задрала голову вверх и увидела, как из-за тучи вынырнул небольшой серебристый биплан! Вдруг, словно заметив нас, он начал стремительно снижаться, и спустя минуту с громким жужжанием пронёсся прямо над нами! Всё это произошло за несколько секунд, но я успела увидеть их — машущих нам руками, в очках-консервах и клетчатых шарфах, немножко нелепых, как первые авиаторы в их чудных костюмах.

— Да ладно! Когда это они успели? - спросила я у деда, но оказалось, что деда уже нет! Вместо него рядом со мной шёл Лохматый! Да ещё в каком виде! Коротко стриженый, загорелый, в застиранной белой рубашке и безразмерных серых штанах на подтяжках! Он смотрел туда, где серебряный самолёт скользил по синей глади неба, словно стриж.

— Всё-таки они строили его почти сорок лет. Неужто за такой срок и не успеть? — ответил брат с улыбкой.

— Лохматый?! А где дед?

— Ушёл на Тот Берег. Теперь его место там.

— Погоди… — у меня немного кружилась голова. — Это по-настоящему? Или это сон?

— Да брось, Сонькин! Ты же всю жизнь спишь! — прыснул он. — И знаешь, по-моему это прозвище мне уже не особенно идёт. Волосы-то я подстриг!

— И что с того? — хихикнула я. — Зато они теперь у тебя топорщатся, как у папы.

— Ну, это нормально, — важно заявил Лохматый. — Я же всё-таки его сын.

— Это да… А куда мы идём?

— Смотри! — перебил он меня. — Они его сейчас посадят! Бежим!

И точно: самолёт стал снижаться. Постепенно он поравнялся с землей и вскоре запрыгал по полю на крепких дутых колёсах. Оказалось, что он гораздо больше, чем я думала: в нём было два открытых места сверху и пассажирский «салон» внизу!

— Это чтобы мы все поместиться могли! — проорал Лохматый, но двигатель уже не жужжал: он дважды чихнул чёрным дымом из выхлопных труб и замолк. Винт остановился. Лохматый прокричал «ура». Я увидела, как папа помогает маме выбраться из самолётного нутра, и как она, смеясь, бьёт его по руке: мол, уйди, я сама.

— Видела? — крикнул Лохматый. Он просто сиял! Даже не верится… Хотя, сон есть сон.

— Илюха! Сели! — сказал папа, подходя к нам. Мама смеялась и тоже сияла — совсем как Лохматый. — Сели, сели! Всё-таки он летает! И надо сказать, очень даже неплохо летает! Конечно, будет невредно внести кое-какие доработки, но в целом конструкция вполне рабочая!

— Соня, ты видела? — спросила мама. Я кивнула. Казалось, они помолодели лет на десять. Или даже на двадцать.

— Значит, всё правда? Значит, я не сплю? — спросила я у Лохматого, но он меня не слышал: он что-то горячо обсуждал с папой.

— А сама как думаешь? — спросила мама.

— Не знаю, — я улыбалась, но в горле комом стояли слёзы, такие ненужные в этот момент.

— Тогда полетели с нами! — сказала она и дёрнула папу за рукав. — Алька, горючего хватает?

— Да, можем ещё пару кружков сделать, — ответил папа. — Илья, давай тоже с нами. И вытащи уже Лёшку из дома, сколько можно там сидеть!

— Но ты же знаешь, у него важное дело, — смеясь, ответил Лохматый. — Он налаживает интернет. Говорит, скоро будет не хуже, чем в Москве.

— А он неисправим, да?

И они смеялись… А я думала: как же это так? Я что — сплю? Или это уже не сон? Где я? Когда я? А Лохматый, кстати, совсем не сердится из-за своего имени. Он что — привык? Или это значит, что я всё-таки во сне?

— Соня, ну ты чего? Залезай! — крикнула мама из самолётного чрева. Лохматый уже забрался туда по небольшой откидной лесенке и теперь махал мне из иллюминатора. Папа раскрутил винт, и мотор с громким фырчанием завёлся, зажужжал басовито, будто огромный шмель.

В конце концов, подумала я, сон или не сон — какая разница? Ведь теперь даже мне можно полетать.

Я поднялась по звонким металлическим ступенькам в самолётное нутро, обитое бежевым кожзаменителем. Ну да, здесь всё именно так, как и должно быть: четыре отдельных места и ещё одна скамейка сзади — запасная. Над каждым креслом — рюкзак с парашютом и сумка с противогазом. На стенах — два огнетушителя. А места пилота и штурмана — в носовой части, наполовину в самолёте, наполовину снаружи; туда ведут две маленькие лестницы. Мама ловко влезает по одной из них в штурманское кресло, папа уже устроился на месте пилота. Они переговариваются по рации: наверное, сверяют показания приборов, или что уж они там делают.

Наконец жужжание двигателя переходит в звон, Лохматый жестами (потому что иначе ничего не слышно) показывает мне на ремни, и я послушно застёгиваю их на поясе. Сам Лохматый поднимает лесенку и накрепко закрывает дверцу: становится немного тише. Тогда он ныряет в соседнее кресло и тоже пристёгивается. Мама кричит:

— Готовы?!

— Готовы!! — отзывается Лохматый.

— Тогда взлетаем!

И мы взлетаем. Самолёт берёт разбег, смешно подпрыгивая на кочках, потом вдруг хвост отрывается от земли и через мгновение я понимаю, что колёса тоже в воздухе! Самолёт уже летит! Мы летим!

Папа набирает высоту. Я чувствую себя бумажным солдатиком — пилотом такого же бумажного самолётика, которые Матрица мастерил для меня в детстве. И если это сон, то это самый лучший из всех снов, которые я только видела за всю свою жизнь!

За стеклом иллюминатора — земля, похожая на огромную карту. Вот заливные луга, вот Ока петляет, как серебряная змея; вон там, вдали — старая церковь, а чуть поодаль — Рубецкое, дедово Рубецкое.

Наше Рубецкое.

Самолёт снижается; мы летим над селом. Вон он — наш дом! Я вижу Матрицу! Он, кажется, водрузил антенну на длиннющую сосновую слегу, и теперь прикручивает эту мачту к дому. Увидев нас, Матрица задирает голову вверх и заслоняет глаза от Солнца. А с соседнего участка машут руками Гектор Шагаев и Инна Иннокентьевна, его мама. Но село быстро остаётся позади, и мы летим уже в сторону соседнего Ладышкина, через луга, мимо остатков дедовского колхоза, мимо заросшей осинником и ивой Таловки — родниковой речушки; мимо родника, мимо коров, идущих с выпаса, мимо клуба, возле которого тусуется разношёрстная публика, в основном «мальки», как их называют Гектор и братья. Потом самолёт делает круг — мимо водонапорной башни, мимо расходящихся дорог, идущих, кажется, из ниоткуда в никуда, снова над крышами Ладышкина и чьей-то баней (из трубы сочится дымок); снова над Таловкой, и мимо Рубецкого — к нашему импровизированному «лётному полю».

Солнце заглядывает в иллюминаторы.

Я смотрю на Лохматого: он сидит, задумчиво подперев кулаком подбородок, и смотрит туда, за стекло. Может быть, он тоже думает, что всё это сон? Может быть, это и есть сон? Может быть…

Самолёт понемногу снижается, заходя на посадку, и я вдруг замечаю фигуру, машущую нам рукой.

И я наверняка знаю, кто эта фигура.

Это Кот, конечно. Моя, нет — наша единственная и неповторимая сестра-бродяга.

Значит, всё-таки сон? Жалко. Хотя, если подумать, увидеть такое даже во сне дорогого стоит. Даже если это будет самый последний сон в моей жизни.

Самолёт заходит на посадку.

…

Глава 13. Эпилог.

Спустя почти семь месяцев после Того Самого Дня, Герман Сергеевич Кастальский посмотрел на часы.

Почти время.

Он оправил немного косо сидевший на нём серый шерстяной кардиган (вроде бы без пяти минут май, конец апреля, а в квартире по-зимнему холодно), и направился к входной двери. В прихожей Герман Сергеевич остановился и взял со столика письмо в простом белом конверте без маркировки. Затем, аккуратно пристроив конверт в карман кардигана, он повернул ключ в замке и, слегка приоткрыв дверь, выглянул на лестничную клетку.

Здесь было тихо. Впрочем, тишина длилась недолго: внизу грохнула подъездная дверь, и Кастальский удовлетворённо хмыкнул.

«А вот и ты».

И точно: по лестнице быстро поднималась девушка. Худенькая, высокая, русоволосая, и с огромным рюкзаком за спиной. Герман Сергеевич покачал головой, но всё же улыбнулся.

Девушка его не заметила. Она прошла мимо и, подойдя к двери напротив, остановилась в нерешительности. Потом вздохнула, достала из кармана ключ на брелке в виде толстенького будды и попробовала открыть дверь.

Однако ничего у неё не вышло.

— А вот это уже любопытно, — сказала девушка с удивлением. — Замок сменили?

Кастальский ждал. Девушка пару раз надавила на кнопку звонка и прислушалась. Кастальский тоже прислушался.

Нет, тишина.

Девушка почесала за ушком и вздохнула ещё раз. Потом пожала плечами, сбросила рюкзак, прислонила к двери и уселась на него верхом.

Тут-то она Кастальского и увидела, и её веснушчатое, загорелое лицо вмиг озарилось радостной улыбкой.

— Ой, Герман Сергеич, здрасти! А вы чего там прячетесь? — спросила она, встав с рюкзака и подойдя ближе.

Кастальский улыбнулся и, распахнув дверь, вышел навстречу гостье.

— Здравствуй, Василиса. Очень рад тебя видеть, знаешь ли.

— Ага, я тоже! — Кот (а это была, конечно же, она) энергично пожала Кастальскому руку. — Как поживаете? Как Елена Платоновна? Как Алиса? Здоровы? И, к слову, не знаете, куда мои подевались?

— Поживаю хорошо, Елена Платоновна и Алиса тоже в порядке и здоровы, спасибо, — степенно отвечал Герман Сергеевич. — А что касается твоих, так они вот тебе письмо оставили.

— Правда? — изумилась Кот. — Ого. А я думала, они меня потеряли. Ну, я же совсем запропала. Там просто такая история вышла, Герман Сергеич! Не поверите! Я на Алтае была! С шаманами общалась, у одного даже училась! А потом отправилась Беловодье искать!

— Ну? — улыбнулся Кастальский. — И как, нашла?

— А этого я вам сказать не могу, уж простите, — Кот виновато улыбнулась. — Это вроде как секрет.

— Понимаю. Ну-с, в любом случае письмо — вот оно.

И Герман Сергеевич передал Коту белый конверт.

— Между прочим, — сказал он. — Не хочешь ли зайти? Ты ведь устала, с дороги-то. А я тебя чаем напою…

Но Кот не слышала, Кот читала.

По белому листу бежали аккуратные строчки:

«Котя!

Если ты читаешь это письмо, значит, всё случилось именно так, как ты и обещала. Ты вернулась! Словами не передать, как я (и все мы) этому рады!

Нас здесь больше нет. В прошлом ноябре умер дед (это грустная новость), а в декабре мы уехали в Рубецкое! Понимаешь, мы долго думали, все вместе, и решили, что в Москве нам больше делать нечего. Тем более, родители не смогли бы достроить самолёт здесь: им нужно было больше пространства. Нам всем нужно было больше пространства, пожалуй.

Это письмо я отдала Герману Сергеевичу (передай ему от меня большое спасибо!) в апреле, когда мы с Матрицей заезжали за в Москву забрать какие-то компьютерные запчасти, которые он заказал в интернет-магазине. Мы уже неплохо обустроились. Дом у деда хотя и не новый, но здесь есть почти всё, что нужно: и газ, и горячая вода, и даже полноценный душ. Места, конечно, маловато, но родители собрались строить второй дом, — ведь теперь, после того, как самолёт полетел, им практически нечего делать! Ты представляешь?!

Он полетел, Кот — и это было обалденно! Но это было ещё не самое лучшее, самое лучшее — это были их лица, Кот. Лица людей, чья мечта сбылась. Я, ты знаешь, даже позавидовала им немножко. Это было… непередаваемо. Да ты и сама увидишь, когда приедешь!

Правда, для этого им сначала пришлось помириться — и как близким людям, и как авиаконструкторам. Мы с братьями были готовы к худшему, однако оказалось, что смерть деда и переезд в Рубецкое повлиял на наших самолётостроителей более чем благотворно, и они быстро нашли утерянный семь лет назад общий язык. А потом ещё и выяснилось, что построить один самолёт из запчастей для двух даже проще, поэтому, учитывая изменившиеся обстоятельства, родители внесли в его конструкцию изменения: теперь это не двухместный биплан, а полноценный грузопассажирский: место для пилота, место для штурмана, и ещё семь пассажирских мест в салоне! Увидишь — обалдеешь, гарантирую!

Мы тебя очень и очень ждём! Тут уже столько всего успело произойти! Ты себе не представляешь! Прикинь: Лохматый подстригся! Он говорит, что похож на Ваша Паникёра из аниме «Триган». Ну, насчёт этого не знаю, но он стал здорово похож на папу! А у Матрицы отрастают волосы! Оказалось, что они не такие светлые, как у вас с Лохматым, а рыжие! Я была в шоке! А он очень смущался. Объяснил мне, что именно потому и брился: не хотел быть рыжим. Но ему ужасно идёт! Ты знала, да? Наверняка ведь знала! Только одна я вечно всё узнаю последней! А-а, неважно!

Лохматый занялся огородничеством! А ещё дружит с Гектором Шагаевым (помнишь Гектора?) и ещё одним странным парнем из Ладышкина (вроде бы его зовут Валерьян… он говорил, но я не расслышала). Эти трое даже чем-то похожи! Так смешно, просто умора! А Матрица, наоборот, дичится. Зато провёл нам интернет, смастерил какую-то там антенну. В общем, он в своей стихии.

Что же до меня, то я просто наслаждаюсь этими местами! Хожу с девчонками купаться на реку! Недавно клуб снова открылся, теперь буду и туда ходить иногда. А так, я тут по хозяйству (почти как в Тушино, ха-ха). Я сказала, что, раз я теперь не работаю, то дежурство нам не нужно, я со всем справлюсь сама! Но Лохматый мне помогает, и мама тоже, а Матрица как обычно считает, что это ниже его достоинства. Правда, он помогает папе строить дом; они втроём проводят там большую часть дня.

Мы часто летаем! Это просто волшебно!

В общем, Кот, здесь не хватает только тебя! Поэтому приезжай скорее! Мы все тебя очень ждём и очень сильно любим!

Надеюсь, скоро увидимся!

Твоя Соня, а так же папа, мама, Лохматый, Матрица…

И самолёт!»

На этом письмо заканчивалось.

Герман Сергеевич Кастальский, всё это время куривший в сторонке изрядно вонючую и явно дешёвую сигарету, наконец затушил её в банке из-под кофе и спросил:

— Ну что? Хорошие вести?

Кот кивнула, быстро промокнув ладонью уголки глаз. Кастальский улыбнулся:

— Вот и славно, вот и хорошо. Ну? Ты теперь как, зайдёшь? Чайку попить, передохнуть?

Девушка подняла на него взгляд. Глаза её сияли, на губах играла солнечная улыбка. Она помотала головой, тряхнув длинным, ниже пояса, русым хвостом:

— Нет, Герман Сергеич! Спасибо, конечно, но мне пора! Если поеду сейчас — успею на четырёхчасовой! — Кот схватила рюкзак и с лёгкостью закинула его за плечи.

— Ясно, — мужчина понимающе кивнул. — Ну тогда беги, Кот!

— Ага! Спасибо вам за всё! Елене Платоновне и Алисе приветы! До свиданья, Герман Сергеич! — крикнула она, уже сбегая по лестнице вниз.

Вскоре внизу хлопнула подъездная дверь.

Кастальский улыбался.

— Беги, Кот, беги. Счастливого тебе пути, куда бы ты ни отправилась.

Он ещё какое-то время стоял там в одиночестве. Думал было закурить, даже достал сигареты, но потом вдруг передумал и убрал пачку обратно в карман кардигана. Потом вздохнул, вероятно, о чём-то задумавшись, чему-то хмыкнул и зашёл в квартиру, после чего дверь за ним закрылась.

На лестничной клетке снова воцарилась тишина.

А где-то там, за стенами дома, перечеркнув синий квадрат окна хвостом белого дыма, высоко в небе пролетел самолёт.

Конец.

16 декабря 2014, Ладышкино.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 — Хикикомори, разг. сокр. хикки, букв. нахождение в уединении, то есть, «острая социальная самоизоляция») — японский термин, обозначающий подростков и молодёжь, отказывающихся от социальной жизни и зачастую стремящихся к крайней степени изоляции и уединения вследствие разных личных и социальных факторов. Такие люди не имеют работы и живут на иждивении родственников.

2 — NEET (Not in Employment, Education or Training) букв. не учатся и не работают, не заним. ни тем, ни другим) — в средиземноморской, латиноамериканской, а затем и в западноевропейской социологической терминологии и публицистике термин обозначает поколение молодых людей 16-34 лет, которые в силу различных факторов экономического, социального и политического характера, не работают и не учатся.

3 — Dame ningen, яп. прим. «никчёмный человек», «неудачник», «жалкое подобие человека», и т.д.

4 — Cup ramen, букв. «лапша в кружке», заливная лапша быстрого приготовления. Особенно популярна в Японии, где производится с 1971 года.

5 — Meganekko, яп. «девочка в очках». Один из типичных вариантов дизайна аниме-персонажей, призванный придать героине вид «милой скромной школьницы-отличницы».

6 — Хикки, то же что Хикикомори.

7 — Цундере, архетип японской поп-культуры. Суть персонажей-цундере сводится к смене своего отношения от высокомерного, раздражительного и хамоватого (цун-цун) к сентиментальному и любящему (дере-дере) за короткий промежуток времени, несколько минут.

8 — Event, англ. «событие». Матрица использует этот термин, скорее, в интернет-сленговом смысле: какое-либо нестандартное мероприятие (например, в онлайн-игре), проводимое администрацией или самими участниками (игроками).

9 — Баян — обозначение неоднократно опубликованной шутки или информации. Интерне́т-мем (англ. Internet meme) — в средствах массовой информации и бытовой лексике название информации или фразы, как правило остроумной и иронической, спонтанно приобретшей популярность в интернет-среде посредством распространения в Интернете всеми возможными способами.

10 — Facepalm (англ. face — лицо, palm — ладонь, английское произношение: [feɪs'pɑːm]) — популярное онлайн-выражение в виде физического жеста. Более широко известная трактовка выражения: «лицо, закрытое одной рукой», которое является проявлением разочарования, стыда, уныния, раздражения или смущения. Этот жест иногда называют «рукалицо». В Интернет-обсуждениях термин используется как выражение безнадежности диалога, а также в ответ на явную глупость или ложную информацию.

11 — отрывок из песни группы «Пилот» — «Тюрьма».

12 — англ. «свобода — это когда нечего терять».

13 — отрывок из стихотворения Стефании Даниловой «Выход из».

Content

Хомутинников Юлиан Самолеты, или История Кота (СИ)