Жорж Санд

Крылья мужества

Авроре и Габриэле Санд

На этот раз, мои милые девочки, я расскажу вам длинную историю, как вы того желали. Если вы заснете, слушая ее, я докончу вам ее в другой раз с тем условием, однако, что вы не забудете начала. Аврора просила, чтоб я выбрала местом рассказа какую-нибудь местность, замеченную вами в продолжение ваших путешествий. Выбор мой, следовательно, не слишком обширен, и я принуждена опять вести вас в Нормандию, где вы уже познакомились с цветущим болотом королевы Квакуши[1]. Только на этот раз я покажу вам не эти тихие воды, а неподалеку оттуда синее море, которое вам еще более понравится Возьмите ваши вязанья или какое другое рукоделие и слушайте внимательно, но спрашивайте, если чего не поймете. Я стану пояснять вам словесно то, что непонятно для вас: изустные выражения всегда понятнее книжных. Вы желали, чтоб в рассказе было чудесное, я исполнила ваше желание, но рядом с чудесным встретится вам и много истинного — такого, о чем вы еще не слыхали. Вы должны быть рады, равно как и ваши большие кузены, что приобретете новые сведения Природа, милые мои дети, — неистощимая сокровищница чудес, она внушает нам удивление каждый раз, когда становятся нам доступны ее откровения.

Ноган. Октябрь. 1872 г.

I

В стране, называемой Ош, в тех местах, где находится город Сен-Пьер-д’Азив, в трех лье от моря, жили-были крестьянин с женой; благодаря своему труду, они были люди не бедные. В те времена, то есть лет сто тому назад, страна эта была плохо обработана. По ней тянулись пажити, за пажитями сады с яблонями, далее опять шли пажити, а там — опять сады с яблонями; везде, где только мог обнять глаз, до самого горизонта, все было плоско, ровно, только местами попадался ореховый лесок, да деревянный домик с садиком или глиняная мазанка; камня в этой стороне очень мало. Здесь разводили хороших коров, приготовляли славное масло и сыр, пользовавшийся известностью; но так как в те времена не было здесь ни железных, ни больших дорог, ни дач, которых так много понастроено нынче по морскому берегу, то понятия здешних крестьян были очень ограничены, и они нисколько не заботились о том, чтоб земля их доставляла больше урожая, и не пробовали ни сажать, ни сеять ничего нового, чего не сажали и не сеяли прежде.

Крестьянина, о котором идет моя речь, звали Дуси, а жену его Дусет. У них было много детей, все они работали, как отец и мать, и так же, как отец и мать, ничего не придумывали нового, ни на что не жаловались, были очень добры, очень кротки и очень равнодушны ко всему на свете; они ничего не делали скоро, но всегда что-нибудь да делали и были способны, с течением времени, прикопить кой-какие деньжонки, чтобы купить клочок земли.

Только один из них, которого прозвали Хромушей, не работал или почти не работал; и не потому, что он был малосильный или больной, нет, он был не только сильный и здоровый мальчуган, хотя и прихрамывал немножко, но даже очень хорошенький и румяный, как яблочко. Не был он также ни непослушен, ни ленив, но ему засела в голову мысль сделаться моряком. Если бы у него спросили, что такое моряк, то он не сумел бы порядком объяснить этого, так как ему было только десять лет, когда мысль эта запала ему в голову, и вот по какому случаю.

У него был дядя, брат его матери, который с ранней молодости уехал в море на купеческом корабле и насмотрелся разных земель. Этот дядя жил на морском берегу, в Трувилле; иногда он приходил повидаться с Дуси и рассказывал разные диковинки, может быть не все, что он говорил, была правда, но Хромуша всему верил, так как ему очень нравились дядюшкины рассказы. Мало-помалу ему сильно захотелось попутешествовать по морю, хоть он никогда не видывал моря и даже не знал хорошенько, каково оно это море.

А оно было, однако же, недалеко, и он очень легко мог бы сходить посмотреть на него, хромота не помешала бы ему. Но отцу его совсем не хотелось, чтоб сын его полюбил путешествия, да и было не в обычаях тогдашних крестьян уходить без нужды далеко от дома. Старшие братья ходили на ярмарки и на рынок, когда было нужно. В это время меньшие братья пасли коров, так что для Хромуши никогда не приходила очередь погулять, он заскучал оттого и начал задумываться. Когда он пас стадо, то вместо того, чтоб чем-нибудь забавляться, как, например, плести корзины из тростника или строить домики из земли да из прутиков, он смотрел, как бежали облака, особенно засматривался он на стаи перелетных птиц, отправлявшихся далеко за синее море или возвращавшихся обратно на родину.

— Вот счастливцы-то, — думал он, — у них есть крылья, и они летят, куда хотят. Они могут видеть весь мир Божий и никогда не скучают.

Он так часто смотрел на птиц, что научился наконец распознавать их по полету, он изучал все сноровки птичьего полета, так он знал, что грачи рассекают воздух стрелой, что скворцы летают плотными стаями, что хищные птицы парят в поднебесье, а дикие гуси тянутся, как нить, на равном расстоянии один от другого. Он бывал очень рад, когда прилетали из-за моря перелетные птицы, и часто пробовал бежать так же скоро, как они летали, но это был напрасный труд. Не успеет он пробежать десяти шагов, глядит — птицы уже улетели за целую лье и исчезли из вида.

Потому ли, что он был хром, или потому, что он от природы не был храбр, только Хромуша не уходил далеко от дома и не старался удовлетворить свою любознательность.

Раз как-то пришел дядюшка-моряк навестить своих родных, и Хромуша сказал, что ему хотелось бы, если позволит отец, уйти с дядей, чтобы взглянуть на море.

— Тебе-то уйти с дядей? — сказал со смехом отец Дуси. — Уж лучше молчи! Ты не умеешь ходить и всего трусишь. И не затевай никогда, зятюшка, брать его с собой, он хилый мальчуган и трусишка. Прошлый год он спрятался за дрова и пролежал там целый день, потому что увидел запачканного сажей трубочиста и вообразил, что это черт. К нам ходит шить горбатый портной, так он не может видеть его без крика. Да что! Чуть заворчит собака или корова посмотрит на него попристальней, даже если упадет яблоко, он уже улепетывает во все лопатки. Право, можно сказать, что он родился на свете с крыльями страха за спиной.

— Это пройдет, пройдет, — возразил дядя Локиль, так звали моряка, — у детей бывают за спиной крылья страха, а потом отрастут другие.

Эти слова очень удивили маленького Хромушу.

— У меня нет крыльев, — сказал он, — отец смеется надо мной; а может быть, они бы выросли у меня, если бы я сходил взглянуть на море.

— Так в таком случае у твоего дяди должны быть крылья, — проговорил отец Дуси. — Попроси, чтобы он показал их тебе.

— У меня есть крылья, когда надо, — отвечал моряк со скромным видом, — мои крылья — крылья мужества, когда надо лететь навстречу опасности.

Хромуше очень понравились эти слова, и он твердо запомнил их, но отец Дуси сбил похвальбу зятя.

— Я верю, — сказал он, — что у тебя есть эти крылья, когда дело идет об исполнении твоего долга, но когда ты приходишь домой, ты уже не похвалишься ими, потому что жена тебе подрезает их.

Отец Дуси сказал это потому, что жена Локиля ворочала всем домом, между тем как Дусет, напротив, была очень покорна своему мужу.

Она оттого и не одобряла затей Хромуши, что отец его не хотел слышать о них. Он говорил, что ремесло моряка и не по силам человеку, у которого одна нога слабее другой, он говорил также, что Хромуша, несмотря на то, что здоров, никогда не будет настолько силен, чтобы рыть землю, и что его надо выучить ремеслу портного, так как ремесло это прибыльно в деревне.

Портной каждый год приходил проведать Дуси. Раз, когда он пришел, отец Дуси сказал ему:

— Друг мой, Тяни-влево, — портного так прозвали потому, что он был левша, — нынешний год у нас нет для тебя работы, но вот мальчуган, которому очень хочется выучиться твоему ремеслу. Я тебе заплачу кое-что за его ученье, если только ты будешь рассудителен и удовольствуешься тем, что я тебе назначу. Через год он будет в состоянии помогать тебе, будет исполнять твои поручения, будет, наконец, прислуживать тебе и зарабатывать таким образом свое пропитание.

— А что же ты мне заплатишь за его ученье? — спросил портной, взглянув на Хромушу искоса, с видом пренебрежения, как бы затем, чтобы заранее сбавить цену товара.

Пока крестьянин и портной договаривались об условиях и не сходились в двух ливрах, Хромуша, ошеломленный новостью, — у него никогда не было ни малейшего желания ни кроить, ни шить, — пытался сохранить хладнокровие и хорошенько рассмотреть хозяина, которому его предлагали. Это был низенький человечек, за каждым плечом у него было по горбу, он косил обоими глазами и хромал на обе ноги. Если бы можно было расправить его и растянуть на столе, то он оказался бы довольно высокого роста, но он был так исковеркан и, так сказать, плохо свинчен, что когда ходил, то был не выше самого Хромуши, которому было тогда двенадцать лет и который был не слишком высок для своего возраста. Тяни-влево было на вид уже лет пятьдесят. Его лысая, непомерно длинная голова, с лицом, обтянутым желтой кожей, походила на огромный огурец. Он был одет в нищенские лохмотья, оставшиеся за негодностью без употребления, когда он перешивал одежду своих заказчиков и которые выбросили бы их в навозную яму, если бы он вовремя не попросил; но всего чудовищнее в нем были руки и ноги, чрезвычайно длинные и очень проворные; ничего, что руки его были похожи на два веретена, а ноги на ходули — он ходил и работал еще попроворнее других. Глаз едва успевал следить за его толстой иглой, сверкавшей в его руках с быстротою молнии, когда он шил, и за облаком пыли, которое он подымал по дороге, когда бежал.

Хромуша не раз уже видал Тяни-влево и всегда находил, что он очень безобразен; но в этот день он показался ему просто страшным, таким страшным, что он непременно убежал бы куда-нибудь, если бы не вспомнил, что у него за спиной крылья страха, за которые упрекал его отец.

Сторговавшись, Дуси и портной ударили по рукам и распили, чокаясь, полжбана сидра, а Дусет, узнав, что дело кончено, пошла, не говоря ни слова, в соседнюю комнату связывать в узелок поклажу бедного мальчугана, которого портной должен был увести от нее на три года.

До сих пор Хромуша мало думал о том, что его ожидает в будущем. Слыхал он и прежде, как отец его говорил, что надо его выучить какому-нибудь ручному ремеслу, потому что он хром, но он никак не воображал, что его отдадут в ученье так скоро, да еще и против его желания. Сказать отцу, что он не хочет быть портным, оказать сопротивление, не приходило ему в голову, так как он был кроток и покорен; сначала он было подумал, что не решат дела без его согласия, но когда увидел, что мать его ушла из комнаты, не взглянув на него, точно боялась расплакаться перед ним, он понял свое несчастье и бросился за нею с тем, чтобы просить ее заступиться за него.

Но он не успел. Портной протянул ему руку и сцапал его, как паук цапает муху; затем посадил его верхом себе на горб, схватил крепко за ноги и, встав, сказал отцу Дуси:

— Ладно, дело кончено. Пусть мать наплачется вволю; она меньше станет плакать, когда не будет видеть его. Она еще с час будет собирать его пожитки, ты пришлешь мне его узелок в Див, я проживу там три дня. Да ну, молчи же, мальчуган, не кричи, а не то — видишь большие ножницы, что у меня за поясом — я отрежу тебе язык.

— Будь с ним поласковее, — сказал отец, — он не злой мальчик и будет тебя слушаться.

— Уж ладно, ладно, — возразил портной, — не беспокойся о нем, я знаю как взяться за дело. Пора идти, не нежничай, а не то я откажусь от него.

— Да дай же хоть обнять-то его, — сказал отец Дуси, — ведь он уходит…

— Э! Да ты опять его увидишь, он придет вместе со мной работать к вам. Прощай, прощай, пожалуйста без сцен, без слез, а не то я оставлю его. Не очень-то дорожу твоей платой.

При последних словах портной перешагнул за порог и пустился бежать мимо яблонь с Хромушей на горбу. Ребенок хотел было закричать, но у него стеснило дыхание, и зубы его застучали от страха. Он обернулся и с отчаянием взглянул на родительский дом. Его не столько огорчало то, что портной уводил его и не дал ему проститься хорошенько с родителями, сколько эта жестокость: она была непонятна ему. Мать Хромуши между тем выбежала за дверь и протянула к нему руки. Хромуше, несмотря на душившие его рыдания, удалось вскрикнуть: “Мама”! Она сделала несколько шагов вперед, словно хотела догнать его, но отец остановил ее, и она упала, бледная как смерть, на руки к старшему сыну своему, Франсуа, тот с горя выбранил портного и погрозил ему кулаком. Тяни-влево только захохотал на эту угрозу ужасным смехом, похожим на скрип пилы по камню, и зашагал еще проворнее своими гигантскими, чудовищными шагами, за которыми никто не мог поспеть.

Хромуша вообразил, что мать его умерла и, видя, что ему нет спасенья, захотел также умереть, опустил голову на уродливое плечо портного и лишился чувств.

Ноша показалась тяжела портному; он подумал, что Хромуша уснул, снял его с плеч и посадил на своего осла, которого оставил пастись на лугу и который был так же мал, безобразен и хром, как и хозяин его. Он дал ослу хорошего пинка, тот зашагал по дороге и, прошагав три лье, остановился только у холмов, называемых дюнами.

Здесь портной прилег отдохнуть, нисколько не заботясь о том, спит ли мальчик или болен. Хромуша, открыв глаза, подумал, что он один, и посмотрел вокруг, не понимая, где находится; это было странное место, какого он никогда еще не видал. Он был точно в яме, в небольшой лощине, поросшей густым и жестким дерном, который рос клочьями по остроконечным верхушкам поднимавшихся кругом холмов. Хромуша очутился в расщелине больших холмов серого мергеля, которые, местами разрываясь, тянутся между городами Вилье и Безенваль по берегу моря и скрывают его от глаз, когда идешь посреди них.

Когда прошла первая минута удивления, Хромуша припомнил, что портной унес его из дома, и сердце его сжалось при этом воспоминании; но вдруг он подпрыгнул от радости: он вообразил, что похититель бросил его, и решил, что поискав немножко дорогу, ему удастся добраться до дому.

Задумано — сделано. Хромуша встал и уже сделал несколько шагов по лежавшей перед ним довольно широкой тропинке, как вдруг остановился, весь похолодев от ужаса: в двух шагах от него, растянувшись на траве, лежал портной; он спал одним глазом, а другим следил за всеми движениями мальчика. Немного подальше осел щипал траву.

Хромуша тотчас же прилег снова и ни гу-гу, хоть сердце у него сильно билось. Вдруг он услыхал вблизи звуки, похожие на карканье ворона. Он обернулся и увидел, что портной преспокойно себе спит и храпит с открытым глазом. Он всегда так спал: один глаз у него был кривой и никогда не закрывался; но и так он спал крепко. Портной очень умаялся, потому что было жарко.

Хромуша, несмотря на ужас, который внушал ему этот гадкий, глядевший на него глаз, подполз на коленях к портному и провел перед открытым глазом рукою, глаз не мигнул: он ничего не видел. Тогда ребенок, все ползком, выбрался по тропинке из лощины и очутился в другой, более обширной лощине, по которой также шла дорога.

Хромуша сбросил с ног деревянные башмаки, чтоб было легче бежать, и пустился со всех ног по траве в сторону от тропинки: взбежав на холм во весь дух, он проворно, как заяц, побежал вниз в кустарник, который скрывал его с головой, и, прячась за ним, крался в гуще ветвей и диких растений. Долго бежал он так; потом вдруг вспомнил, что если портной ищет его, то, увидев, как колышется высокая трава и ветви, пожалуй найдет его; он остановился, забрался в самую чащу и притаился там, удерживая дыхание.

Побег удался ему как нельзя лучше. Тяни-влево долго проспал, проснувшись и увидев на траве деревянные башмаки, он понял, что пленник его убежал; он не стал поднимать башмаки и преспокойно пошел, посмеиваясь себе под нос, по дороге в Див, где рассчитывал провести ночь. На тропинке видны были следы голых ног.

— Этот дурень, мальчишка, — думал портной, — вообразил, что побежал к дому, а того не знает, что дом-то остался у него за спиной; я догоню его в четыре шага.

И, погоняя перед собою палкой осла, портной зашагал вдоль по дороге своими длинными кривыми ногами, похожими на две косы и проворными, как крылья. Но благодаря счастливой мысли ребенка повернуть в противоположную сторону, чем дальше шагал портной, тем больше удалялся от него.

II

Было уже темно, когда Хромуша успокоился настолько, что решился, наконец, выйти из своего убежища. Была прелестная, тихая и безлунная весенняя ночь. Не трогаясь еще с места, Хромуша стал прислушиваться, и его очень испугал какой-то странный шум. Он вообразил, что это скрипит песок под ногами ужасного портного; потом — так как шум этот по временам походил на шум, производимый материей, когда ее рвут — мальчик опять- таки подумал, что это портной рвет материю, собираясь кроить ее своими страшными ножницами. Шум однако же, постоянно повторялся, однозвучный и мерный. Это были всплески морских волн, разбивавшихся о берег. Хромуша никогда не слыхал шума волн, ему захотелось посмотреть, что это такое шумит; он высунул голову из-за куста и, осмотревшись, насколько было возможно в темноте, убедился, что кроме него не было никого в этой пустыне. Это была непонятная для него местность. Перед ним был длинный полукруг холмов, но он не мог рассмотреть их изгибов и выступов; они казались ему огромной стеной, полуобратившейся куда-то в пустое пространство. Это пустое пространство было море, но мальчик не имел никакого понятия о море. Ночной сумрак скрывал от него горизонт, так что он не мог различить черты, где кончается море и начинается небо, и только удивлялся, глядя на звездочки, блестевшие в вышине, и на странные огоньки, отражавшиеся внизу. Может быть, это были молнии? Но в таком случае как же они сверкали внизу? Мудрено было понять такие чудеса Хромуше, отроду не видавшему ни настоящей реки, ни даже небольшой горы. Он ступил несколько шагов в высокой траве, не смея сойти пониже; ему было страшно, и он был голоден.

— Поищу-ка я, — подумал он, — местечко, где бы можно было прилечь да уснуть, а рано поутру завтра стану спрашивать, как мне пройти домой; приду домой и узнаю, умерла ли моя мама или нет.

Он заплакал при этой мысли, но тут же вспомнил, как сам лежал в обмороке на спине у портного, и стал надеяться, что мама его оживет.

Он не решался лечь где ни попало, боясь, чтоб его не застал врасплох его ужасный хозяин; Хромуша все еще думал, что портной отыскивает его, и первым его делом было отойти подальше от дороги. Он стал осторожно спускаться вниз, но вскоре увидел, что это труднее, чем он думал. Почва холма была неровная, вся в расщелинах и буграх, как кора каштанового дерева. Мальчик хватался за выдававшиеся бугры, но они осыпались у него под рукой. Местами попадались большие ямы, поросшие травой и колючими растениями; он боялся упасть в них, и в самом деле он свалился в две или три ямы; на дне их была даже вода, только, к счастью, они были неглубоки. Темнота, одиночество и опасный, непривычный для жителя равнины путь, который был для бедного мальчугана тем еще труден, что он хромал, навели уныние на него. Уныние перешло в ужас. Он уже отложил мысль спуститься с холма и попробовал взобраться наверх. Но оказалось еще хуже. В тех местах, где солнце осушило почву и где росла густая трава, склон этой мнимой скалы был так скользок, что нога не находила опоры, мергель осыпался большими кусками, крупные камни валились, точно с неба. Ребенок выбился из сил и вообразил, что погиб, а тут еще на беду пришли ему на память и волки.

В отчаянии он бросился на густой мох и постарался заснуть, чтоб не чувствовать голода. Ему приснилось, что он катится с холма; вдруг что-то пробежало по нему, может быть, лисица, а, может, и заяц, бедняга до того перепугался, что вскочил и, не помня себя от страха, бросился бежать куда глаза глядят, рискуя попасть в яму с водой и утонуть в ней. Он был уже не в состоянии рассуждать и не распознавал предметов, которые видел днем. Он бежал из одной лощины в другую. Ему чудилось уже, что он не бежит, а летит над землей, высокие гребни холмов казались ему великанами, которые смотрят на него, покачивая головами, всякий куст принимал он за притаившегося зверя, готового броситься на него. Ему приходили в голову разные нелепые фантазии. Раз как-то дядя его, моряк, сказал:

— Когда человек отдастся духам моря, то духи земли не взлюбят его.

Хромуша теперь припомнил эти символические слова, и они звучали в ушах его какой-то угрозой.

— Я слишком много думал о море, за это земля теперь ненавидит меня и не хочет носить, — размышлял он, — она расступается и проваливается везде под моими ногами; она встает передо мной буграми, которые осыпаются и хотят задавить меня. Я пропал! Я не знаю, где море, а может быть оно было бы подобрее для меня; я не знаю, в какой стороне наша деревня и найду ли когда наш дом. Может быть, земля так же рассердилась на отца моего и на мать мою, и их уж нет на свете.

Вдруг он услыхал над своей головой странные звуки. Множество тихих, жалобных голосов как будто призывали на помощь; это были не птичьи голоса — нет, то были голоса маленьких детей, такие кроткие и грустные, что Хромушей еще сильнее овладели тоска и уныние.

— Сюда, сюда, маленькие духи, — вскричал он. — Прилетите ко мне, поплачьте со мной или унесите меня, чтоб я мог плакать с вами; по крайней мере, вы горюете все вместе, а мне и поплакать-то не с кем!

Но тихие голоса неслись все мимо, мимо над Хромушей, не обращая на него внимания, хотя и его голос присоединился к общему хору. Прошло с четверть часа, а голосов было такое множество, что они все еще раздавались, мало-помалу они стали слышаться реже. Хор удалялся. Одиноко звучали уже только отставшие, они молили с выражением глубокой тоски, чтоб их подождали. Хромуша бежал за голосами, стараясь догнать их. Но вот прозвучал и последний. Мальчиком овладело снова отчаяние. Невидимые товарищи несчастия как будто облегчили его скорбь, а теперь он опять остался один-одинешенек посреди пустыни.

— Духи ночи, может быть, духи моря, сжальтесь надо мной, унесите меня! — закричал он.

В ту же минуту он сильно размахнул руками, как бы желая расправить крылья; в самом ли деле у него выросли крылья, так как он сильно желал иметь их, или все это было лихорадочным бредом, только он почувствовал, что отдаляется от земли и летит в ту сторону, куда полетели и странствующие духи. Несясь по сероватому воздушному пространству, он как будто ясно различал маленькие черные стрелы, летевшие впереди него; но они скоро исчезли, перед ним был только туман, и он напрасно кричал, чтоб его подождали. Голоса все еще звучали жалобным хором, но они летели быстрее его и замирали в облаках. Тогда Хромуша почувствовал, что устал, крылья отказывались служить ему, и он стал тихо, но безостановочно опускаться все ниже и ниже к подошве холма. Лишь только ступил он на землю, как замахал руками. Он все еще воображал, что это не руки, а крылья, и что он может опять взлететь на воздух, когда отдохнет. Впрочем, ему некогда было долго раздумывать о том, руки ли у него или крылья: то, что он увидел, так сильно заняло его, что он почти забыл о себе.

Было темно, но не настолько, чтоб нельзя было различать не слишком отдаленные предметы.

Хромуша сидел на мелком мягком песке, посреди больших беловатых шарообразных масс, которые он принял сначала за покрытые цветом яблони. Но всмотревшись попристальнее и дотронувшись до них, он распознал, что это были большие скалы, похожие на те, которые он видел наверху и которые, может быть, много-много лет тому назад скатились на морской берег.

Берег здесь был славный, чистый, потому что в этом месте море, поднимавшееся ежедневно до подошвы дюны, смывало своими волнами всю грязь, которая падала с мергелевых холмов. Тысячи ручейков пресной воды струились с высоты и, разбегаясь по песку в разные стороны, тихо, беззвучно сливались с морем. Вода еще не достигала всей высоты прилива. Хромуша слышал плеск приближающихся волн, но перед ним не было еще ничего, кроме длинной беловатой песчаной полосы, по которой было разбросано множество черных глыб; они были различной величины и все более или менее округлены. Хромуша не боялся более, он смотрел на эти неподвижные массы с изумлением; они очень походили на стадо больших, спящих зверей; ему захотелось поближе рассмотреть их, он подошел к одной и дотронулся до нее. Это была скала, похожая на ту, у подошвы которой он опустился.

Но отчего же эта скала была черная, тогда как там, выше, на берегу скалы белые? Он опять дотронулся до скалы, и ему попалось в руку что-то похожее на огромную кисть черного винограда. Он был голоден и поднес ее ко рту. То были твердые раковины, но у Хромуши были острые зубы; он прокусил раковину, затем открыл ее ножом, бывшим у него в кармане, и принялся есть заключенных в них животных, одно за другим; они были очень вкусны, и их было здесь множество. Все белые камни, скатившиеся сверху, были покрыты ими, оттого-то и казались черными.

Наевшись досыта, он приободрился и стал рассудительнее. Он теперь уже не верил, что у него были крылья и что он летал в облаках, а подумал, что просто скатился с холма на берег.

Тогда он влез на одну из высоких черных скал и стал осматривать окрестность. Он опять увидел бледные длинные полосы света, похожие на молнии, которые видел прежде. Они сверкали будто по самой земле. Что бы это такое было? Хромуша вспомнил, как дядя его говорил, что вода в море ночью блестит, как белый огонь, и догадался, наконец, что перед ним море. Волны были совсем уже близко, они приближались к скалам, но так медленно, с таким однообразным, мерным шумом, что ребенок не видел, как они подвигались, и преспокойно остался на скале. Он смотрел, как они плескались вокруг, то подступали к скалам, то отскакивали назад, набегали на берег и разливались по нему с глухим рокотом, не лишенным своеобразной гармонии и навевающим сон на мало-мальски утомленного человека.

Было около десяти часов, а Хромуша обыкновенно ложился спать гораздо раньше. Конечно, скала, покрытая раковинами, была не слишком удобной постелью, но когда человек очень устал, то может заснуть, где ни попало. Несколько минут мальчик смотрел отяжелевшими глазами на тонкую серебристую пелену, тихо расстилавшуюся по песку, волны отхлынут, а пелена еще стелется, они унесут ее с собой, нахлынут снова, и пелена разольется еще дальше. Ничто не может быть ужаснее медленного, но коварного морского прилива.

Хромуша очень хорошо видел, что песчаная полоса становится все меньше да меньше и что мелкие волны играют уже у подошвы скалы, на которой он лежал.

Но ему так нравилась их белая пена, что они не внушали ему никакого опасения. Да, это было море. Наконец-то он увидел его! Оно было не очень велико, так как он видел вокруг себя только несколько беловатых сверкающих полос; далее поверхность моря сливалась с ночной темнотой. Море было совсем незлое, ведь оно, конечно, знало, что Хромуша всегда рвался к нему. Море непременно было умное и рассудительное, так как дядюшка-моряк, рассказывая о своих морских похождениях, отзывался о нем с уважением, как о какой-нибудь важной особе. Хромуше пришло в голову, что он еще не поклонился морю и что это невежливо. Полусонный, он почтительно снял с головы отяжелевшей рукой шерстяную шапку и поклонился морю, затем опустил голову на протянутую левую руку и крепко заснул, все еще держа в правой руке шапку.

III

Часа через два его разбудил какой-то странный шум. Волны так сильно бились о скалу, на которой он спал, что она, казалось, дрожала, да и скалы-то почти не было видно.

Белая пена окружала ее широкой каймой. Прилив был высок. Ребенок не понимал, что такое творилось вокруг него. Он хотел было убежать в ту сторону, с которой влез на скалу, но везде была вода, так что под нею исчезли даже все черные скалы. Волны доходили до подошвы белых скал и, казалось, хотели подняться еще выше. Хромуша опустил ноги в воду, чтобы узнать, глубоко ли. Он не достал до дна, но почувствовал, что если соскользнет со скалы, то волны унесут его. Тогда он подумал, что теперь уже непременно в погибнет, вспомнил о матери и закрыл глаза, чтобы, по крайней мере не видеть, как будет умирать.

Вдруг он услышал над головой те же самые детские голоса, которые слышал на холме, и приободрился. Ведь он уже летал, отчего же не полетать ему еще? Он закричал, стараясь подражать голосам невидимых духов, и вдруг услыхал, что они парят над ним, точно призывают и ждут его. Он снова сильно размахнул руками, которые, вероятно, обратились в крылья, так как он поднялся на воздух. Но на этот раз он полетел не под облака, а понесся над морем. Он летал туда и обратно, касаясь крыльями волн, возвращался отдыхать на скалу, снова взмахивал крыльями, опять улетал, плавал и чувствовал необыкновенное удовольствие. Морская вода казалась ему теплой; он держался в ней очень легко и свободно, как будто был отличным пловцом. Ему захотелось заглянуть в морскую глубину, он сложил крылья и погрузил голову в воду. Вода была вся из белого огня, но не горела. Наконец, он устал, возвратился на скалу и снова крепко заснул, убаюканный мелодическим плеском волн и тихими голосами духов, которые еще звучали как голоса маленьких детей в воздушном пространстве.

Когда он проснулся, солнце вставало в серебряном тумане, который широкими полосами уходил за горизонт. Свежий ветер рябил зеленоватую поверхность моря, а там на восточной стороне в нем отражались широкие сверкающие розовые и лиловые полосы; туман быстро рассеялся на горизонте, и Хромуша с высокой скалы, на которой спал ночью, увидел все морское пространство. Море сегодня было более спокойно, нежели накануне, и ушло гораздо дальше. Мальчику захотелось рассмотреть его поближе при дневном свете. Он слез со скалы и побежал по песку, не боясь замочить ноги в больших лужах, оставленных морским приливом, напротив, он был даже очень рад, когда забрался по колено в воду. Он набрал множество разнообразных раковин, все они были очень красивы; затем он возвратился к подошве холма, здесь струилось несколько ручейков — Хромуша напился. Вода была сладковата, но все же не такого едкого отвратительного вкуса, как морская, которой он уже было попробовал. Мальчик был так доволен, что видел, наконец, это чудное море, о котором прежде так много мечтал, что ему не хотелось возвращаться домой. Он почти забыл все, что случилось с ним накануне. Он ходил по берегу, на все смотрел, до всего дотрагивался и старался разъяснить себе все, что было у него перед глазами. Вдали плыли барки, он увидел на них людей и паруса, надутые ветром, и в первый раз стало ему понятно значение лодки. Он даже увидел вдали на горизонте корабль и вообразил было, что это церковь. Но эта диковинка плыла так, как и барки, и у Хромуши сильно забилось сердце. “Что, — подумал Хромуша, — это корабль, или плавающий дом?” На таком корабле путешествовал и его дядя. Мальчику захотелось также попасть на корабль и посмотреть, где кончается море, там, за сероватой линией горизонта, отделяющей его от неба.

Он совсем уже было забыл о портном, как вдруг увидал вдали, на берегу какого-то человека, который шел в его сторону. Хромуша испугался сначала, но очень скоро успокоился, увидев, что человек этот был вовсе не урод, как портной, но такой же, как и все люди; ему даже показалось, что это был его старший брат Франсуа, погрозивший накануне портному кулаком; Франсуа терпеть не мог портного и очень любил своего маленького братишку Хромушу.

В самом деле, это был он — Франсуа. Хромуша побежал навстречу ему и бросился в его объятия.

— Откуда ты взялся? — вскричал Франсуа, обняв его. — Теперь только семь часов, а ты не из Дива. Где ты ночевал?

— Вот там, на этом большом черном камне, — отвечал Хромуша.

— Как! На Большой Корове?

— Это не корова, мой милый Франсуа, это настоящий камень.

— Э, да я и сам это знаю, а ты разве не знаешь, что эти большие каменья называют Черными Коровами? Но где же был ты во время морского прилива?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ведь морские волны доходят сюда, вот до этих камней, которые называют Белыми Коровами.

— Ах да, я видел, как они подходили сюда, но духи моря не дали мне утонуть.

— Не говори глупостей, Хромуша, морских духов нет. Вот про земных я не скажу…

— Земные это или морские духи, — живо перебил его Хромуша, — я не знаю, только я тебе говорю, что они помогли мне.

— Ты видел их?

— Нет, я слышал их. Видишь, я остался жив и здоров и даже славно спал, хотя со всех сторон вокруг меня была вода.

— Ну, так я тебе скажу, что ты очень счастливо отделался. Я знаю, что во время прилива, когда море тихо, только вот этот камень, Большая Корова, не покрывается водой; но если бы поднялся ветер, хоть и не очень сильный, вода покрыла бы камень, и тебя не было бы уж на свете, мой бедный мальчик.

— Как бы не так! Я умею прекрасно плавать, нырять, летать над волнами. Это превесело.

— Полно, полно, не говори пустяков. Твое платье сухо; тебе было страшно, холодно, ты был голоден, а все-таки ты, по-видимому, совсем здоров. Поешь-ка хлеба, который вот я принес тебе, и выпей несколько глотков сидра из этого меха, а потом расскажи мне толком, как ты убежал от этой собаки — портного, так как я вижу, что ты улизнул из его когтей.

Хромуша рассказал все, что случилось с ним.

— Ну, — сказал Франсуа, — я очень рад, что он не успел еще помучить тебя, ведь он злой человек, я знаю, что он морил своих учеников голодом и колотил их без пощады. Наш отец не верит мне и убедил и матушку, что я зол на портного и лгу на него. Ты ведь знаешь, что она очень боится отца и всегда пляшет под его дудку. Вчера мать очень плакала и не ужинала, а сегодня поутру послушалась отца и перестала плакать; оба они теперь воображают, что ты перестал горевать, как и они, и что ты привык уже к твоему хозяину. Нет никакой возможности разубедить их. Если ты вернешься домой, отец тебя прибьет и сам отведет сегодня же вечером в Див, где портной — он вечно там шляется по чужим домам, не имея настоящего пристанища. Мать не заступится за тебя, она будет только плакать. Послушай-ка лучше моего совета — иди в Трувилль к дяде Лакилю, ты попросишь его, чтобы он определил тебя юнгой на какой-нибудь корабль, ты будешь доволен, так как всегда желал плавать по морю.

— Да меня не примут на корабль, — проговорил Хромуша уныло. — Отец говорит, что хромой не человек и ни на что не годится, как только в портные.

— Ты совсем не так сильно хромаешь, если мог пробегать всю ночь без башмаков по таким местам, как здешние, ведь их недаром называют пустынями. Разве у тебя болят ноги?

— Нисколько, — отвечал Хромуша, — только правая нога устала побольше левой.

— Это ничего, ты только не говори об этом у дяди. Делать-то тебе больше нечего. Если бы отец был здесь, он велел бы мне волей-неволей отвести тебя к портному и мне это было бы очень горько, так как я знаю, что ждет тебя у портного; но отец ничего не знает и, если ты хочешь, я провожу тебя в Трувилль. Это недалеко отсюда и я успею еще до вечера вернуться домой.

— Так пойдем в Трувилль, — вскричал Хромуша. — Ах, мой милый Франсуа, ты спасаешь мне жизнь! Что ж! Если мама не захворала с тоски по мне, а отец и совсем не думает тосковать, так уж лучше мне уехать на корабле в море, море будет радо мне, оно было для меня таким добрым.

Через три часа они пришли в Трувилль, в те времена это была бедная деревня, населенная рыбаками.

Дядя Лакиль жил на самом берегу моря в собственном домике; у него была жена и семеро детей; все его имущество состояло из этого домика и большой лодки. Он обласкал Хромушу, похвалил его за то, что не хочет быть портным, выслушал с восторгом рассказ о том, как он провел ночь на Большой Корове, и с жаром уверял, что он самою судьбою назначен для самых чудных приключений. Он обещал начать с завтрашнего же дня хлопотать о том, чтобы мальчика приняли на какой-нибудь купеческий или военный корабль.

— Теперь иди домой, — сказал он, обращаясь к Франсуа, — я знаю, что отец Дуси упрям, а потому ты хорошо сделаешь, если не скажешь ему, что проводил мальчугана ко мне. Пусть он думает, что он у портного; знаю я этого морского рака, портного, он большой негодяй, скуп, трусит перед сильными и обижает слабых. Признаюсь, мне было бы очень обидно, если бы мой племянник попал в учение к такому скверному человеку. Иди с Богом, Франсуа, и будь спокоен. Я беру все на себя. Со временем отец и мать Хромуши еще будут гордиться им. Пусть пока думают, что он в Диве. Тяни-влево зайдет к вам, может быть, не раньше еще, как месяца через два или три. Когда отец твой узнает, что Хромуша улизнул, то мальчуган тогда будет уже плавать на корабле; если его там и будут когда кормить колотушками, так все же на корабле совсем другое дело. Моряки хорошие люди, так от моряка можно перенести побои, а уж терпеть побои от горбуна самое последнее дело, хуже этого позора и быть не может.

Франсуа и Хромуша нашли, что все это очень справедливо. Последнему даже не пришло в голову, что можно поколотить кого-нибудь без всякой вины — ни за что, ни про что. По его понятиям только портной мог быть способен на такую жестокость. Франсуа отправился домой. Уходя, он дал своему братишке узелочек с бельем, которое его матушка исправно перечинила, новые башмаки и немножко денег; он прибавил к ним две собственные большие красивые монеты в шесть ливров каждая и маленький кошелек с медными деньгами для того, чтобы Хромуше не пришлось без крайней нужды разменять монеты; затем Франсуа поцеловал Хромушу в обе щеки и наказал, чтобы он хорошо вел себя.

Дядя Лакиль был очень добрый человек, очень восторженный, даже немножко легкомысленный, но кроткий, как большею частью бывают люди, которым пришлось много натерпеться горя на своем веку. Он много путешествовал и насмотрелся разных разностей, зато он давал волю своей фантазии, в особенности, когда ему случалось выпить лишний стакан сидра. Тогда все ему казалось в преувеличенном виде, так что рассказы его не отличались строгой правдивостью. Хромуша слушал с жадностью и задавал ему тысячу вопросов. Когда подали ужин, пришла тетушка Лакиль. Это была высокая сухощавая женщина в грязной поношенной юбке и в коленкоровом чепчике, какие носят крестьянки в той стороне. У ней росло на подбородке, пожалуй, еще больше волос, чем было их в бороде ее мужа, и по всему видно было, что он у ней под башмаком. Она не особенно ласково поздоровалась с Хромушей, муж поспешил объявить ей, что он у них только на время. Она подала Хромуше тарелку, нахмурив брови, и сказала за ужином, что у него такой же аппетит, как у морской свинки. На следующее утро Лакиль исполнил свое обещание. Он сводил Хромушу к нескольким судохозяевам, но те отказались принять мальчика на свои суда, потому что он хромал. На военные корабли также не приняли мальчугана. Бедняга Хромуша возвратился с дядей домой очень огорченный; Лакиль должен был сознаться жене, что план его не удался, потому что мальчик хромал и, кроме того, так как он вырос не на морском берегу, то казался на вид робким и мешковатым.

— Я это знала заранее, — сказала тетушка Лакиль, — он ни на что не годен, и крестьянин-то из него выйдет плохой; напрасно ты взялся за это дело, ты вечно наделаешь глупостей, когда сделаешь по-своему. Надо отвести его к портному или к отцу и матери. У меня и без него много детей, к чему мне еще брать на себя лишнюю обузу.

— Подожди, жена, — сказал Лакиль, — имей терпение, может быть его еще и возьмет к себе какой-нибудь рыбопромышленник.

Тетушка Лакиль пожала плечами. В деревне было и без того много детей, приученных к рыбной ловле. Кому нужен был Хромуша, который ничего не умел и до которого никому не было дела? На другой день, однако, Лакиль опять попробовал куда-нибудь пристроить его, и это ему опять не удалось. У всех было больше детей, нежели работы для них. Тетушка Лакиль кричала, что у ней и без того слишком много расходов и что она не намерена кормить лишнего дармоеда. Муж просил ее потерпеть еще несколько дней и поехал с Хромушей на рыбную ловлю. Мальчик забыл все свои горести, когда очутился на лодке, которую тихо качала морская волна среди неизмеримого водного пространства, которое ему так нравилось.

— Он, однако, сильный мальчуган, — сказал дядя Лакиль, возвратись домой, — он не труслив и не страдает морской болезнью. Он даже, как настоящий моряк, может стоять в лодке, когда она качается. Если бы его можно было оставить у нас, я бы из него сделал человека.

Тетушка Лакиль ничего не ответила; но когда настала ночь и дети все улеглись, Хромуша, которого так сильно тревожила мысль о своей участи, что он не мог заснуть, слышал, как тетушка Лакиль сказала мужу:

— Довольно уже няньчиться с ним. Портной пойдет за товаром в Гонфлер и завтра он будет у нас в деревне. Я хочу, чтобы ты отдал ему его ученика, он образумит его. Если хочешь, чтобы ребенок был послушен, так самое лучшее средство выпороть его до крови.

Лакиль только опустил голову и молча вздохнул. Хромуша понял, что участь его решена и что дядя не спасет его от портного, и решился убежать. Он дождался, когда все уснули, тогда он потихоньку оделся, взял свой узелок, который заменял ему подушку, и пересчитал деньги. У Хромуши была очень оригинальная спальня. Дети Лакиля спали с отцом и матерью на двух кроватях и, так как кроме этих кроватей лечь было не на чем, то Хромушу поместили на палатях, над которыми было слуховое окно. Там спал он на вязанке водорослей. К палатам приставляли лестницу. Хромуша уже вытянул было ногу, чтобы ступить на нее, но лестницы не оказалось. Он вспомнил тогда, что тетушка Лакиль переставила ее на другой конец комнаты, когда забиралась по ней на чердак. Хромуша отдернул задвижку, которою было закрыто слуховое окно, и увидел, что ночь была светлая. Он рассмотрел также и лестницу, она стояла очень далеко, палати же были очень высоки, нельзя было спрыгнуть с них в комнату, не сломав себе шеи.

Странно, что Хромуша не вспомнил о своих крыльях. Но с тех пор, как брат его посмеялся над его видениями, он не смел никому говорить о них и думал, что видел крылья во сне. Однако, надо было убежать еще до рассвета. Он опять отворил слуховое окно и убедился, что пролезет в него; но окно находилось очень высоко от земли. Море было еще далеко. Накануне во время прилива он заметил, что вода доходила до столбов, поддерживавших дом, но когда начнется опять прилив? Он слыхал, что прилив бывает через двадцать три часа, но он плохо знал счет и не мог рассчитать времени прилива.

— Что ж за беда, если море придет за мной, — рассудил он наконец, — я не боюсь его, оно доброе для меня.

Долго стоял он так с узелком в руке, не зная, на что решиться, сон одолевал его. Ему уже мерещилось, что он на лодке вместе с дядей, как вдруг порыв ветра распахнул плохо запертое окно. Хромуша совершенно проснулся и услыхал детские голоса маленьких духов. На этот раз он разобрал, что они пели.

— Лети, лети скорее на море, на море, — пели духи, — не спи, расправь свои крылья и лети с нами на море, на море.

У Хромуши сильно забилось сердце, он почувствовал, что крылья его раскрылись. Он выпорхнул в окно и спустился по старой мачте, стоявшей близ стены и служившей насестом для голубей, или, как почудилось ему, полетел и очутился посреди воды в дядиной лодке.

Она была прикреплена к столбу цепью, запертой на замок. Впрочем, морские волны только еще лизали берег, и там, где стояла лодка, вода была неглубока; не знаю, полетел ли Хромуша над водой, как летают морские чайки, или поплыл, но знаю только, что он очутился, нисколько не замочив одежды, на большой песчаной равнине, поросшей местами очень сухим морским тростником; нелегко было бежать по такой равнине, к тому же было поздно, и Хромушу клонило ко сну. Он прилег на мягкий, теплый песок и проспал до солнечного восхода. Он славно выспался и был очень рад, что ему удалось вырваться на свободу; только, к сожалению, радость его скоро омрачило неприятное открытие: он думал, что летел накануне по направлению к Гонфлеру, так как видел Гонфлерский маяк, но он ошибся. Он узнал место, где находился. За несколько дней перед тем он проходил тут с братом своим Франсуа, когда шел к дяде. Следовательно, он возвращался теперь к Черным Коровам. Портной на обратном пути из Дива должен был пройти здесь, и Хромуша мог встретиться с ним. Что было делать? Идти обратно в Трувилль так же было опасно: его там увидели бы и выдали бы врагу.

Хромуша решился идти вдоль морского берега между дюнами, держась подальше от дороги, которая шла повыше песчаной равнины. Он слыхал от дяди, что портной терпеть не мог моря, — он боялся его до сумасшествия и говорил, что всякий раз, когда ему случалось ехать на лодке, то он бывал болен. Его тошнило от одного вида морских волн, и он всегда избегал идти берегом, а обходил его окольным путем.

Хромуша пришел в Виллер, где, осторожно осмотревшись, торопливо купил большой хлеб и тотчас пошел опять вдоль берега. Он снова увидел Черных Коров с тем же удовольствием, с каким увидел бы свой родимый дом с садиком, и снова очутился в совершенном одиночестве.

Теперь, однако, он уже не хотел возвратиться домой; из слов брата он понял, что нет никакой надежды смягчить отца и найти защиту у матери. Он принялся есть, осматривая берег. В несколько дней, проведенных у дяди, он получил кое-какое понятие об окружающей местности. День был ясный. Он видел вдалеке устье Сены и открытые равнины, по которым шла дорога в Гонфлер. Дюны были единственным надежным убежищем во всей окрестности, где он мог жить в безопасности. Бедный ребенок боялся всех на свете, а знакомство с тетушкой Лакиль еще больше запугало его и не могло внушить доверия к роду человеческому. К тому же он давно привык к одиночеству, так как пас коров в безлюдной стране, где было мало прохожих; да и с тех к пор, как он познакомился с духами, ему вовсе уже не казалось страшно жить одному в пустыне. Пораздумав хорошенько о своем положении, Хромуша порешил обойти дюны и, выбрав местечко, поселиться в нем навсегда.

Навсегда! Вы, может быть, скажете мне, что это невозможно, скажете, что стал бы делать Хромуша, когда настала бы зима, и что денег, которые были у него, было слишком мало, чтобы он мог покупать еду, и наконец, откуда бы он брал одежду в такой пустыне, где ничего не росло, кроме плохой травы, которую даже не хотели есть коровы?

Правда, что на морском берегу было несметное множество ракушек; но ведь все ракушки, да ракушки, надоест наконец, особенно, когда еще притом и вода очень невкусна. Я вам скажу на это, что Хромуша был совсем не такой ребенок, как те дети, которые в двенадцать лет умеют читать и писать. Он ни о чем не имел понятия, ничего не предвидел, не умел размышлять, даже, может быть, не привык и думать. О нем всегда заботилась мать, и ему невольно казалось, что она все еще тут, подле него, что она даст ему супу, когда он захочет есть, и закутает его одеялом, когда он ляжет в постель. Он только машинально твердил себе, что поселится тут навсегда, потому что вся будущность для него заключалась в том, чтобы спастись от портного.

Он забрался в расщелины дюны. Около Черных Коров дюна была более ста метров вышины, с остроконечными верхушками, красивая, но мрачная; бока ее пестрели красным, серым и темно-оливковым цветами, отчего она походила на настоящую скалу. На ней-то и захотелось приютиться Хромуше, но это оказалось невозможным; а впрочем, может быть, ведь и можно было как-нибудь взобраться на нее? Брат так напугал его, что очень опасно спать на Черных Коровах, что он обещал никогда больше этого не делать. К тому же днем он становился не так уже храбр, как ночью, и терял веру в свои ночные грезы. Он попробовал вскарабкаться на дюну в том месте, где ему показалось удобнее, и это удалось ему лучше, нежели он ожидал. Вскоре он узнал, по каким местам можно было ходить безопасно и что опасные, которые осыпались, надо было обходить там, где росли известные ему растения. Наконец, он добрался до самой большой дюны, некоторые расщелины ее поросли травой, по которой нога его не очень скользила и по которой можно было ходить, не проваливаясь. Долго-долго бродил он таким образом по этим более или менее окрепшим холмам и увидал наконец род пещеры, сделанной отчасти самой природой, отчасти рукою человека. Он вошел в нее. В ней была точно комнатка, нарочно устроенная для жилья. У стены стояла деревянная скамья. Одно место было совсем черно, как будто здесь кто-то разводил огонь; но в то же время видно было, что тут уж очень давно никто не жил, так как пышная зеленая трава, которая росла у входа, вовсе не была измята. Даже целые кусты хворостника заграждали вход в пещеру, и никто не думал рубить их.

Хромуша завладел этой кельей, покинутой уже много лет тому назад, вероятно оттого, что холм осыпался. Он положил на скамью узелок свой, нарезал сухой травы и устроил себе из нее постель.

— Теперь, — думал он, — ни портной, ни тетушка Лакиль никогда не отыщут меня. Я славно заживу здесь! Вот если бы только была у меня здесь хоть одна корова из нашего стада, мне было бы повеселей.

Он задумался о коровах, которых, впрочем, никогда особенно не любил; ему взгрустнулось; делать ему было нечего, так как хлеба у него было достаточно еще дня на два, и он решился не выходить из дюны, пока, по его соображениям, портной мог быть в окрестностях; со скуки он залег спать, хотя было еще светло, и проспал до вечера. Проснувшись, он обрадовался темноте, потому что впотьмах портному было труднее найти его, и вышел из пещеры. Перед нею был овраг, поросший травой и испещренный множеством цветов.

— Это будет мой садик, — решил Хромуша и стал прогуливаться по этому странному садику.

Овраг был окружен почти прямыми скатами холма, так что из него был виден только клочок неба. Хромуша был в нем точно в норе. Он не помнил, с которой стороны попал в него, и задумался о том, как же он выберется оттуда, когда захочет выйти из своих владений?

Теперь усталость его прошла, он был сыт и спокойнее духом и в первый раз в жизни принялся соображать и размышлять. Он сообразил, что так как в пещере кто-то жил, то непременно должен быть какой-нибудь путь, которым приходили и уходили оттуда. Он решил также, что море должно быть где-нибудь близко, потому что он находился в глубине дюны, далеко от тропинки, прорезывающей ее почти посредине той самой тропинки, по которой он убежал от портного. Но отчего же не было видно моря? Овраг поворачивал несколько вправо. Хромуша пошел влево и скоро пришел к невысокой стене, очевидно сделанной рукою человека; в стене было пробито отверстие; мальчик взглянул в него и увидел море футов на сто ниже того места, где он стоял. Из-за темных туч выплывала луна. Хромуша очень обрадовался, что море было близко, так что он во всякое время мог любоваться на него и слышал плеск его волн, этот плеск станет убаюкивать его, и под мерный ропот его он станет спать в пещере гораздо спокойнее и безопаснее, чем на Черной Корове, которая вся дрожала от напора волн. Он внимательно осмотрел внутреннюю стену утеса; в этом месте дюна была так тверда, что ее можно было назвать утесом. Стена была совершенно отвесная и неприступная. Человек, живший здесь когда-то, должно быть, также скрывался, потому что пробил себе сторожевое окно в таком диком и крутом утесе.

Потом Хромуше захотелось посмотреть другой конец этого оврага, в котором он был заключен, и пошел было туда, но вдруг ему загородила дорогу глубокая расщелина в совершенно прямой естественной стене.

При свете месяца, полузакрытого тучами, мальчик старался отыскать тот путь, которым попал в овраг. Ощупью пробрался он около расщелин по грудам осыпавшейся и загромоздившей их земли; но дорога эта оказалась так опасна, что он решился отложить поиски до утра. Луна все более и более заволакивалась тучами, но надо рвом было еще не совсем темно. Хромуша пробрался в пещеру по окраине своего садика; ему не хотелось спать, но ему было скучно в темной пещере; он думал, что маленькие духи прилетят утешить его своим пением, но вокруг него раздавался только глухой рев разыгрывающейся бури; мальчик заснул тревожным сном.

Он, обыкновенно, спал так крепко, что никогда не видал снов, а если и видел когда, то не помнил. Но в эту ночь ему много грезилось. Он видел, будто ходит по дюне и никак не может выбраться из нее; потом вдруг он очутился как-то в родительском доме, отец его считал деньги и все твердил: “Восемнадцать, восемнадцать, восемнадцать!” Дуси предлагал портному восемнадцать ливров за первый год ученья Хромуши, а портной хотел двадцать. Отец Дуси крепко стоял на своем и все твердил: восемнадцать да восемнадцать, до тех пор, пока портной не согласился. Тогда Хромуша почувствовал, как на него опустилась безобразная, крючковатая рука портного; он вскрикнул от ужаса и проснулся.

В пещере было темно как в могиле. Хромуша насилу сообразил, где он, и начал уже было успокаиваться, как вдруг, в двух шагах от него, совершенно внятно раздалось: “Восемнадцать, восемнадцать, восемнадцать!”

Хромуша замер от ужаса, волосы у него стали дыбом, на теле выступил холодный пот. Голос, сказавший это роковое число, не был похож на звучный, сильный голос его отца. Нет! Это был какой-то хриплый, разбитый голос, ну вот точно как у портного! Неужели портной был в пещере? Неужели он отыскал-таки приют Хромуши и уведет его с собой? Мальчик вне себя от ужаса, спрыгнул со скамьи, на которой лежал… что-то зашумело около него.

— Восемнадцать, восемнадцать, восемнадцать! — затвердило невидимое существо хриплым голосом и что-то вихрем вылетело из пещеры. — Восемнадцать, восемнадцать, восемнадцать! — раздалось еще несколько раз, пока наконец голос замер вдали.

Хромуша немножко опомнился, когда враг его удалился.

— Может быть, — пришло ему в голову, — буря случайно загнала портного в пещеру. Он не видал меня, пока я спал, а когда я проснулся и соскочил со скамьи, он, верно, испугался меня, поэтому и убежал.

Мысль, что портной был трус, даже, может быть, еще более трус, чем сам он, Хромуша, воодушевила его необычайной храбростью. Он взял палку, положил подле себя на скамью и снова улегся, с твердой решимостью не давать пощады врагу, если он появится.

Он заснул, но через несколько времени опять проснулся; буря прошла, трава у входа в пещеру была освещена луной. Пока Хромуша спал, шел дождь, и листья висячих растений, спускавшихся над отверстием пещеры, сверкали как изумруды.

Вдруг Хромуша, к крайнему своему удивлению, услыхал где-то недалеко мычанье быков, блеянье коз и собачий лай. Голоса этих животных раздавались так часто, что он, закрыв глаза, мог вообразить, что находится дома; однако он очень хорошо знал, что он в пещере посреди пустыни. Каким же чудом могло быть в этих местах стадо? А если это было стадо, то, значит, где-нибудь неподалеку жили и люди.

Сначала голоса эти нравились ему; слыша их, он чувствовал себя уже не таким одиноким в пустыне, но вдруг с разных сторон множество голосов опять закричало диз юйт, диз юйт![2] Точно, будто, на всех вершинах дюны сидело по портному, и все они пугали Хромушу и смеялись над ним. Он не мог уже снова заснуть и, притаясь в уголке стал дожидаться, когда рассветет, но крики затихли. Наконец занялась заря. Хромуша вышел из пещеры и посмотрел вокруг. Нигде не было ни души, только на вершинах дюны сидело множество птиц. Несколько птиц пролетело над головою мальчика. Тут были болотные кулики разных видов, пиголицы с блестящими как изумруды зелеными перьями порхали, рассекая воздух грациозными движениями крыльев; большая выпь летела уныло, закинув на спину голову и вытянув лапки. Хромуша никогда не видал таких птиц и не знал, как они называются, потому что в той местности, где он жил, не было ни озерка, ни реки, и перелетные птицы не останавливались там для отдыха. Он рассматривал их с удовольствием, но все-таки не мог объяснить себе причины странных голосов, слышанных ночью, и решился посмотреть, нет ли поблизости какого жилья.

Прежде всего надо было выйти из оврага. При дневном свете Хромуша очень легко отыскал выход и так же легко пролез в него, несмотря на то, что он был тесен и отчасти зарос кустами колючих растений. Он хорошо приметил это место, так что мог даже и ночью найти его; а затем он влез повыше на скалу, откуда была видна вся окрестность. Но куда ни смотрел он, всюду была только пустыня, нигде не было ни клочка обработанной земли, ни домика.

Он вообразил тогда, что все слышанное им ночью было проделками леших, которым вздумалось попугать его. Ведь брат его Франсуа сказал:

— Нет морских духов, но что касается земных духов, то это другое дело.

Родители его верили в домовых, которые будто бы охраняют лошадей, коров и других домашних животных от всяких бед или насылают на них болезни. Хромуша слепо верил тому, что слышал от родителей. Пока он жил дома, ему не случалось иметь дела ни с какими духами, но с той ночи, которую он провел на Черной Корове, он стал верить в морских духов; если были морские духи, то отчего же не могло быть земных. Мысль эта встревожила его, так как он имел повод полагать, что земные духи были не расположены к нему. Уж не хотели ли они выжить его из дюны, или, может быть, портной был колдун и, превратись в невидимого духа, мучил его ночью. Словом, в голове Хромуши бродила всякая чепуха; впрочем ведь дух, твердивший диз юйть, диз юйть, убежал от него, а другие не посмели даже войти в пещеру. Они только кричали на разные голоса, подражая крику животных, может быть с тем, чтобы заставить его выйти, и, если бы он вышел, они сбили бы его с пути, так что он бы заблудился.

— Пусть в другой раз они кричат, как хотят, — подумал он, — я не высуну носа из пещеры, в дюне я не заблужусь, потому что знаю ее теперь вдоль и поперек; если же духи придут ко мне в пещеру, я их славно отколочу; ведь дядя недаром же говорил, что у меня вырастут крылья мужества.

IV

Ему захотелось пить, и он начал искать воду. В ней не было недостатка, везде текли ручейки. Хромуша заметил, что чем выше тек ручеек, тем вода была лучше на вкус, но все-таки отдавала землей.

Наконец, он нашел струйку воды, которая пахла диким тмином; эта вкусная вода сочилась из ущелья в скале капля по капле, так что надо было иметь какой-нибудь сосуд, чтобы напиться ею. Хромуша видел много больших устричных раковин, увязших в мергеле, но почти все они были поломаны; прежде морской прилив доходил до этих мест и выбрасывал сюда эти раковины. Поискав немножко, Хромуша нашел много цельных раковин. Он подставил их очень искусно одну под другой под струйку воды, так что вода капала в каждую из них; таким образом, у него мог быть всегда наготове запас свежей и приятной на вкус воды. Мальчик подождал, пока наполнилась одна раковина, и унес ее в свой сад, где предполагал позавтракать. У него не было ничего, кроме черствого хлеба, но он не привык к варенью и другим лакомствам, а потому с большим аппетитом поел хлеба и запил водой.

День промелькнул очень быстро. Погода была чудная; он рассматривал растения, которые росли в дюне и которых не было в долинах. Некоторые из них были некрасивы, все в шипах и колючках, но Хромуша не был за то в претензии на них; они, точно часовые, защищали от врагов вход в его владения. Другие, напротив, были очень милы и очень нравились ему, потому что оживляли его пустыню; он даже остерегался ходить по ним или садиться в тех местах, где они росли; ему стало бы досадно на себя, если бы он помял их.

В этот день он вдоволь насмотрелся на море из отверстия, пробитого в стене, на склоне утеса, которое он назвал своим окошком. Море показалось ему в этот день чудно хорошо, так хорошо, как никогда еще не бывало. Вдали видны были барки и лодки различной величины, но ни одна из них не приближалась к утесистому берегу, так как места эти считались опасными. Нынче со всех сторон съезжаются сюда промышленники за устрицами. В те же времена здесь была настоящая пустыня; в целый день Хромуша не видал на берегу ни души. Это придало ему смелости. Под вечер он пошел на берег собирать ракушки на ужин и взглянул, не видать ли с берега его окна, но его вовсе не было видно, так как оно было очень высоко и невелико, а трава и кусты совершенно закрывали стену. Несмотря на все свое старание, Хромуша не мог разглядеть, где оно. Он так много ходил и лазил в этот день, что проспал всю ночь как убитый. Если даже духи шумели, кричали и говорили ночью, он не слыхал их.

Третий день своего пребывания в пустыне Хромуша употребил на то, чтоб хорошенько ознакомиться с подошвой дюны, с той целью, чтоб выискать местечко, где можно было бы спрятаться, если бы неприятель застиг его врасплох на берегу. Он нашел с десяток таких местечек. Теперь, когда он подробно ознакомился с местностью и убедился, что никто до него не доберется здесь, он вполне почувствовал себя на воле, как какой-нибудь дикий зверек в родимом лесу. Он набрал также большой запас ракушек и отнес в пещеру для того, чтобы завтрак был у него всегда под рукой, если бы он заленился спуститься к берегу.

На берегу росло много тростника, дрока, мелкого ивняка и другого гибкого кустарника; он нарезал ветвей, снес их домой, он уже называл мысленно пещеру своим домом, и принялся плести большую и прочную корзину. Он устроил себе также великолепную постель из водорослей, которые море выкинуло на берег.

Наконец, ему пришло на ум заняться охотой. Он умел мастерски метать камни; долго подкарауливал он морскую куропатку, которая прыгала и резвилась на берегу, и попал в нее метким ударом; надо было теперь зажарить ее. В узелке Хромуши был прибор для добывания огня, который в те времена всегда брали с собой, когда пускались в дорогу. Он состоял из железного кольца, кусочка трута и кремня. Хромуша набрал груду хвороста, высек кремнем огонь так же скоро, как если бы чиркнул спичкой, и зажарил куропатку. Не стану утверждать, что мясо ее было очень вкусно, думаю даже, что оно пахло дымом, но Хромуше оно показалось превосходным, и он очень жалел, что не может попотчевать своей стряпней мать и брата Франсуа.

Морская куропатка вовсе не принадлежит к семейству куропаток, ее скорее можно приписать к семейству ласточек. Она питается не зерном, а ракушками. Это очень жирная красивая птичка, на шее у ней кольцо из перьев другого цвета, чем остальное оперение, придающее ей в самом деле сходство с куропаткой, величиной она с черного дрозда. Обед Хромуши, как видите, не был обременителен для желудка. Подстерегая куропатку, Хромуша видел на берегу много других птиц, которые также сильно привлекали его. Тут были пыжики, ржанки, морские жаворонки, которые также не принадлежат к семейству жаворонков, а скорей к семейству морских куликов, устрицеядцы или морские сороки, нырки, белобрюшки, чайки, гагары; под вечер они прилетали на берег и с шумным криком порхали и резвились на песке.

Хромуша заметил, что некоторые птицы, очень большие, летавшие над самой водой — точно плавали — с солнечным закатом улетали еще дальше в открытое море, как будто и спали на море. Другие возвращались к берегу и исчезали в расщелинах дюн. Были и такие, которые поутру высоко-высоко взвивались в воздух и терялись в белых облачках, скользивших как волны по небу, озаренному розоватым отблеском утреннего солнца. Вечером они словно спускались с облаков и ужинали на скалах и на песчаном берегу. Хромуша сначала подумал было, что они целый день летают в поднебесье, но вскоре увидал, как одна из этих птиц, сидевшая на самой верхушке дюны, вспорхнула с нее, описала в воздухе круг и спустилась к воде; за нею и другая сделала то же самое, потом третья и так далее. Хромуша насчитал их штук до двадцати. Он заключил из этого, что у них есть гнезда на вершинах дюны и что они, как совы, принадлежат к ночным птицам, то есть к таким, которые днем спят, а промышляют корм ночью.

Хромуша часто из своего окошка наблюдал за птицами, так что они не видали его. Раз он увидел сцену, которая очень заняла его. Морские ласточки, описывавшие большие круги около того места, где он находился, часто роняли из клюва что-то похожее на ракушек или маленьких рыбок; при этом они покачивались в воздухе на одном месте и испускали крик, которым, казалось, звали кого-то. Хромуша стал внимательно следить за одною из них и посмотрел вниз: на земле что-то закопошилось; ему показалось, что то были маленькие птенчики, подбиравшие корм, брошенный матерью. Хромуша сошел на берег и увидел, что не ошибся. Он подошел к птенчикам и хотел взять их, так как они еще не умели летать, но мать их опять закричала, и они проворно побежали в траву. Хромуша раздвинул траву и нашел их. Они сидели прижавшись друг к другу. Он не взял их, чтоб не огорчить их мать, ведь, вероятно, думал он, она знала, сколько у ней было птенцов.

Ему часто случалось видеть, как птицы добывали рыбу, и он научился от них этому промыслу. На берегу были не одни раковины, когда, после прилива, волны отступали от берега, они оставляли на нем множество хорошеньких, очень аппетитных на вид рыбок. Вся сила была в том, чтобы успеть подхватить их, пока волна еще не отхлынула и не унесла их обратно в море. Морские птицы были очень хитры и очень ловко ловили рыбок. Хромуша попробовал было подражать им. Но прилив был сильный, и Хромуша, хоть и не боялся моря, а все-таки подумал, что не мешало бы, если бы у него были крылья, чтобы вспорхнуть над волной, и пожалел, что не может превратиться в птицу по своему желанию. Но судьба ниспосылала ему этот дар только в минуты крайней опасности или сильного отчаяния; Хромуше же не хотелось снова подвергаться ни тому, ни другому, и он решился лучше поучиться плавать, не надеясь на воображаемые крылья, а просто с помощью собственных рук и ног.

Так как он не боялся утонуть, то вскоре стал плавать, как чайка; надо полагать, что способность эта присуща людям, как и всем другим животным, и только страх мешает им иногда развить ее.

Вот только было худо, что Хромуша уставал плавать гораздо скорее, чем птицы, и не так зорко видел в морской воде, а потому ему никак не удавалось наловить столько рыбы, сколько они ловили. Он перестал соперничать с этими ловкими рыбаками и стал наблюдать за другими птицами, которые не ныряли, а рылись клювом в морском песке. Он смастерил лопатку, начал также рыться в песке и нашел множество маленьких угрей, которыми изобилует этот берег; он нажарил их на ужин; они оказались очень вкусными; если бы еще у Хромуши был хлеб, то он был бы совершенно доволен своей судьбой; но хлеб весь вышел, а он не смел сходить за ним в Виллер.

Хромуша решился как можно дольше обходиться без него и задумал добыть яиц, так как тогда была именно та пора года, когда птицы кладут яйца; он не знал, что морские птицы большею частью не вьют гнезд, а несутся прямо на песок или где-нибудь на скале. Хромуша нашел яйца там, где вовсе не ожидал, но они были так малы, что он не обрадовался своей находке. Большие птицы, которые несли большие яйца, должно быть, неслись на самых вершинах скалы; но туда, казалось, не было никакой возможности взобраться; правда, что со стороны пустыни скала была вполовину ниже, чем со стороны берега, но зато она была очень крута и приходилось лезть на нее по очень рыхлым земляным буграм.

У Хромуши кружилась голова, когда он только смотрел снизу на ее вершину, впрочем, он с каждым днем становился отважнее. Он приобретал, но понемногу, то хладнокровное мужество, которое, вместо того, чтобы слепо бежать от опасности, умеет взвесить степень ее и найти средство избежать ее. Он так изучил все изгибы, впадины и выпуклости большой скалы, что наконец вскарабкался благополучно почти до самой верхушки. Труд его вознаградился с избытком: он нашел в одном углублении четыре больших красивых зеленых яйца и положил их в свою корзинку, дно которой было выложено водорослями. Кроме яиц, он нашел еще здесь три великолепных пера и воткнул их себе в шапку. Перья эти были длинные, тонкие, нежные и белые, как снег, должно быть они выпали из головы или из хвоста птицы. Так как яйца были еще теплы, то Хромуша заключил, что птицы эти, вероятно, неслись ночью, и ему пришло в голову, что нетрудно будет словить их. Пораздумав, однако, хорошенько, он отказался от этой затеи. Может быть и в самом деле ему удалось бы поймать двух или трех птиц, но зато он напугал бы остальных, и они переселились бы куда-нибудь в другое место, а ему хотелось постоянно лакомиться яйцами.

Прошла уже целая неделя, а Хромуша не видал ни души ни на берегу, ни на дюнах. У него было так много дел, что ему некогда было скучать; но когда он обжился на новоселье и узнал как свои пять пальцев все закоулки в дюнах и на берегу и убедился, что не умрет здесь с голода, дни стали ему казаться длиннее, и он стал скучать. Он уже был знаком теперь с образом жизни почти всех птиц, населявших берег; теперь ему хотелось знать их названия, откуда они прилетели, сообщить кому-нибудь свои наблюдения — словом, побеседовать с кем-нибудь.

Погода стояла прекрасная, майское солнце высушило грязь, и на берегу стали появляться прохожие; сильно билось сердце у Хромуши всякий раз, когда он видел живого человека — так бы и полетел к нему, кажется, и заговорил бы с ним. Сказал бы ему, например, вот, хоть, что погода хорошая, что весело гулять теперь или что-нибудь подобное, но у него не хватало духа, что если у него спросят, кто он таков и что он тут делает? Хромуша знал, что бродяжничать нехорошо, что бродяг ловят и иногда сажают даже в тюрьму. Он был слишком прямодушен и честен, чтобы солгать, ему и в голову не приходило назваться каким-нибудь вымышленным именем и сочинить какую-нибудь сказку, чтоб объяснить свое житье в этих местах; он предпочел скрывать радость видеть людей.

В одно утро восточный ветер донес до него звуки колокола, которые напомнили ему, что день был воскресный. Хромуша по привычке надел свое праздничное платье, новые башмаки, чисто вымылся, причесался, воткнул в шапку три белых пера, которые нашел на скале, и пустился в путь-дорогу, сам еще не зная хорошенько, куда идет. Он привык по воскресеньям ходить к обедне. В деревне к обедне сходились все старые и малые. После службы начиналось веселье, молодые люди играли в кегли и плясали. Звуки колокола как будто призывали мальчика в среду его ближних; ему казалось невозможным провести воскресенье в одиночестве.

Почем знать, может быть, он еще встретит брата Франсуа? Он дорого бы дал, чтобы услыхать что-нибудь о своих родителях, и решился рискнуть. Портной, наверное, был теперь далеко от Гонфлера. Хромуша пошел прямо через пустыню и вскоре очутился в двух шагах от Виллера. Он никого не знал там и надеялся, что никто не обратит на него внимания, как это случилось уже два раза, когда он проходил через Виллер, ему только хотелось увидать людей и услышать звуки человеческого голоса, но к крайнему его удивлению, на этот раз все не только смотрели на него, когда он проходил мимо, но даже провожали его глазами.

V

Это встревожило Хромушу, и он уже хотел отправиться обратно восвояси, но проходя мимо булочной, он не устоял против искушения и зашел в нее.

— Сколько же тебе надо хлеба, мальчуган? — весело спросил булочник, взглянув на него с удивлением.

— Не можете ли вы дать мне один очень большой хлеб, — ответил Хромуша, которому хотелось, чтоб ему хватило его на несколько дней.

— Разумеется, могу, — отвечал булочник, — хоть даже два или три, если только у тебя хватит силы нести их.

— Так дайте три, — сказал Хромуша, — мне не будет тяжело.

— У вас, верно, большая семья? — заметил булочник.

— Должно быть, что так, — отвечал мальчик, которому не хотелось солгать.

— Ого! какой ты гордец! — сказал булочник. — Ты неразговорчив. Ты не хочешь сказать, откуда ты, а ты нездешний, я тебя никогда не видал.

— Да, я нездешний, — ответил Хромуша, — только мне некогда разговаривать. Дайте мне, пожалуйста, три хлеба и скажите, сколько они стоят?

— Да недешево, — отвечал булочник, — в здешней стороне хлеб ведь очень дорог, но если ты отдашь мне вот эти перья, что у тебя на шляпе, так приходи ко мне каждое воскресенье весь месяц, я буду каждый раз давать бесплатно по три таких же хлеба. Этот обмен выгоден для тебя, ты должен быть рад.

Хромуша сначала подумал было, что булочник смеется над ним; но так как тот настаивал, то мальчик смекнул, что верно перья его большая редкость и что все прохожие на улицах смотрели на них, а не на него. Он проворно снял их, булочник потянул уже было руку за ними, но Хромуша не дорожил деньгами; он считал себя богачом, так как обладал двумя экю и отказался отдать эти красивые перья, найденные на вершине скалы, куда он вскарабкался с опасностью для жизни.

— Нет, — сказал он, — вот вам деньги, возьмите сколько вам следует за три хлеба, я не отдам перьев.

— Хочешь, я буду давать тебе по три хлеба не один, а два раза в неделю?

— Нет, благодарствуйте, уж лучше возьмите деньги за хлеб.

— Хочешь — по четыре хлеба в неделю в продолжение двух месяцев?

— Я сказал вам, что не хочу, — отвечал Хромуша, — я не отдам перьев.

Булочник дал ему три хлеба. Хромуша заплатил за них и вышел из булочной. Чтоб возвратиться в пустыню, ему пришлось обогнуть дом булочника, и он услыхал, как булочник сказал жене:

— За сорок восемь фунтов хлеба он не хотел уступить мне своих перьев.

Хромуша остановился под окном и стал слушать.

— Да это настоящие ли перья квиквы? — сказал женский голос.

— Настоящие! — отвечал муж, — да еще какие славные! Я никогда не видывал таких.

— Они становятся нынче редкостью, — продолжала жена, — эти птицы не водятся больше на здешнем берегу; нынче за одно такое перо платят по луидору. Ты мог бы выручить за них три луидора. Надо догнать этого мальчика и предложить ему по одному экю в три ливра за перо, может быть наличные деньги прельстят его скорее, чем кредит в булочной.

Но Хромуша, как мы уже знаем, не слишком дорожил деньгами. Он пошел скорее и, пока булочник искал его направо, он убежал налево и возвратился в свою пустыню.

Он много раз раздумывал об этом приключении.

“Отчего же, — думал он, — перья квиквы — этих птиц, я помню, называли квиквами — такая редкость. Что за чудо, что птичье перо стоит луидор? Я думал, что они ни на что негодны и воткнул их в шапку так только, ради забавы, а выходит, что если бы я потребовал, чтоб булочник снабжал меня хлебом целый год, он, может быть, согласился бы, лишь бы только я отдал ему мои перья со шляпы.”

Хромуша, никогда не видавший нищеты, был некорыстолюбив. Ему гораздо было приятнее обладать диковинкой, может быть, еще одаренной какой-нибудь тайной чудной силой. Погруженный в свои думы, шел он, ничего не подозревая, по дороге, пролегавшей посреди дюн, как вдруг услыхал позади себя пронзительный, хриплый голос.

— Вы сказали, — говорил этот голос, — что он пошел в эту сторону; будьте спокойны, я догоню его, и если он не хочет продать своих перьев, я отниму их у него, таким образом, они нам достанутся задаром, это будет самая выгодная сделка.

Голос раздавался еще вдали, но он так хорошо был знаком Хромуше, что он в ту же минуту узнал его, не было никакого сомнения — за ним гнался портной! В ту же секунду у Хромуши выросли крылья страха и унесли его далеко от дороги в кустарник. Но когда он очутился в кустарнике, ему стало очень стыдно, что он так боялся горбуна.

Ведь он влезал на большую дюну и плавал по морю, а Тяни-влево никогда бы не отважился на такие подвига.

— Пора, — подумал он, — быть мне настоящим человеком и перестать бояться другого человека, иначе я буду вечно несчастен и вечно связан во всех моих поступках. Я так же высок и так же силен, как этот злодей портной, а дядя Лакиль говорил, что он храбр только с трусами. Будь, что будет, а уж я постараюсь задать ему жару! Добрые морские духи не оставят меня.

Он воткнул в шапку свои перья, удальски надел ее набекрень, положил хлеб на траву и, вооружась своей толстой палкой с железным наконечником, пошел прямо навстречу портному с твердой решимостью так отколотить врага, чтоб у того навсегда пропала охота преследовать его. Однако, когда он очутился лицом к лицу с портным, сердце у него сильно екнуло, и он чуть было не убежал. Но в ту же минуту он вытянул руки, воображая, что это крылья мужества, и очень проворно и ловко завертел палкой. Портной попятился шага на два.

— Ах, да это мой маленький ученик, — проговорил он с приятной улыбкой. — Хромуша, голубчик, ты верно не узнал меня? Ведь я твой друг. Я не имею против тебя никаких дурных намерений.

— Неправда, имеете, — возразил Хромуша. — Вы хотите отнять у меня мои перья. Я знаю это.

— С чего ты взял? — вскричал портной в изумлении. — Кто мог тебе сказать это?

— Должно быть, духи, — отвечал Хромуша, стоявший в воинственной позиции на большом камне на краю дороги; услыхав слово “духи”, Тяни-влево побледнел и задрожал, так как был твердо убежден в их существовании.

— Ах, какой же ты сердитый, голубчик! — проговорил он; — ты скажи мне только, где гнезда квикв, у которых такие славные перья. Я больше ничего от тебя не требую.

— Их гнезда в таком месте, — отвечал Хромуша, — куда могут летать только птицы да духи. Это значит, что я вас не боюсь, и если вы все еще затеваете против меня какие-нибудь козни, я вас унесу туда, куда квиквы уносят морских раков, и сброшу вас оттуда в море на самое дно.

Хромуша был так зол на портного, что сам не помнил, что говорил; но Тяни-влево вообразил, что Хромуша продал свою душу черту, он пробормотал что-то сквозь зубы и пустился улепетывать со всех ног обратно в Виллер. Хромуша, сам не веря себе, что одержал такую блестящую победу, пошел в кустарник, где захватил свой хлеб, и убежал в пещеру.

— Конечно, — говорил он вслух сам с собой — он чувствовал непреодолимую потребность говорить, — теперь я ничего больше не буду бояться, и никто не уведет меня туда, куда я не хочу идти. Я теперь свободен, если это дух моря даровал мне мужество, то я не хочу утратить его дара. Теперь, — продолжал он рассуждать, — я стану еще искать перья этих чудных птиц, которым все люди завидуют. Когда я наберу много перьев, я продам их и пойду скажу отцу: “Теперь мне не нужно быть портным: ничего, что я хромой, я могу в один день приобрести больше денег, чем мои братья в целый год”. Отец будет доволен и позволит мне жить, как я хочу.

Пустыня показалась ему очень приятной. Он был так рад, что у него был хлеб, да еще к тому же такой вкусный, что он в этот день ничего не ел, кроме хлеба. Прежде его несколько тревожила мысль, чтобы не пришлось ему насидеться голодным, равно и мысль о необходимости каждый день промышлять себе обед на морском берегу. Теперь же он был вполне уверен, что в состоянии ходить везде, куда ему вздумается, без страха и покупать все, что захочет; в нем разыгралось самолюбие. Теперь он не хотел уже довольствоваться только маленькими птичками и маленькими рыбками, ему захотелось иметь предметы роскоши и добыть такие перья, которым позавидовали бы все жители в окрестностях, а жадный портной умер бы с досады.

На следующее же утро он совершил мудреный и опасный подвиг. Еще до рассвета он полез на вершину, пробираясь между высокими остроконечными утесами и шагая через глубокие расщелины так ловко и осторожно, что не разбудил ни одной птицы. Взобравшись, наконец, на вершину, он потихоньку прилег на склон, так что мог за всем наблюдать, и лежал неподвижно. Он очень удивился, приметив развалины, которых прежде не замечал. Здесь была когда-то караульня, то есть то, что нынче называют береговым телеграфом: такой телеграф находится теперь в другой части этих же самых дюн. Он служит для того, чтоб видеть все происходящее на море и чтоб передавать предостережения. Около того места, где лежал Хромуша, стоял прежде простой шалаш, построенный с той целью, чтоб воспрепятствовать краже морской соли, составлявшей тогда отрасли контрабанды, которою промышляло много удальцов.

Шалаш обрушился вместе с частью большой скалы, но от него уцелела еще часть остова с кой-какими досками. Развалины эти служили отличным приютом для птиц, которые любят сидеть на насестах. Квиквы большие охотницы до деревьев, но запуганные в окрестных лесах промышленниками, торговавшими их дорогими перьями, поселились во множестве в этом давно забытом и недоступном для глаз убежище. В некотором расстоянии от того места, где обрушилась скала, образовался род небольшого болота, и кроме квикв переселилась туда целая колония других водяных птиц.

Понятно теперь, отчего существовала пещера и окошечко, пробитое внизу в стене. Караульщики были обязаны жить на вершине скалы в шалаше, но там было опасно, и они тайком от начальства устроили себе жилье в пещере, где были лучше защищены от морского ветра; отверстие в стене пробили они затем, чтобы не взбираться на вершину скалы для наблюдений.

Хромуша, который в свое краткое пребывание в Трувилле приобрел кое-какие понятия, очень был рад, что никто не знает, где живут квиквы. Он принялся рассматривать их гнезда, грубо свитые из ветвей в развалинах шалаша. В них сидели только самки на яйцах, мало-помалу стали возвращаться и самцы с ночного промысла. Старинные натуралисты назвали этих птиц за образ жизни, а также и за крик, nycticorax, то есть ночными воронами. Они принадлежат к семейству цапель, настоящее их название квиква. У них густое оперенье; они летают без шума, как вообще ночные птицы. Впрочем, когда у них есть птенцы, они промышляют и днем. В колонии на скале птенцы еще не вылупились из яиц и самцы кормили самок. Хромуша прежде видел этих птиц только снизу, когда они летели, и думал, что они все белые, но теперь он увидел, что у них были белые только брюшко да шея. Крылья их были светло-серые, красивая, темно-зеленая мантия покрывала их спину, а на голове у них был хохолок из трех длинных и нежных перьев, грациозно закинутых за спину. Казалось, что этот головной убор был только у самцов; впрочем Хромуша заметил, что и у многих самцов его не было. Тогда была пора, когда птицы линяют, и много этих драгоценных перьев было рассеяно по скале. Но Хромуша не хотел подбирать их теперь. Он хотел познакомиться с образом жизни этих ночных бродяг и лежал не шевелясь. Самцы улетали и прилетали обратно, принося самкам рыбу, раковины, насекомых. Вдруг один из них увидел Хромушу и издал крик. В ту же минуту все разом повернули головы в ту сторону, где лежал мальчик.

Сначала он было оробел немножко, когда на него уставилось множество больших красных глаз. Всех самцов было штук пятьдесят. Они были величиною с молодую индейку и вооружены длинными клювами и острыми когтями. Если бы все они накинулись на Хромушу, то ему пришлось бы плохо. Но они только посмотрели на него с видом удивления и, так как он не шевелился, они забыли о нем и занялись своими делами. Они дрались между собою, нанося друг другу удары крыльями, потом стали чиститься, потягиваться и даже зевать, как уставшие люди; наконец, каждый из них выбрал себе уютное местечко, и при солнечном восходе все заснули, стоя на одной ноге. Тоща Хромуша потихоньку встал, осторожно, не разбудив птиц, собрал перья и спустился со скалы с благоразумной решимостью никогда не брать яиц из гнезд, чтобы птицы не вздумали переселиться куда-нибудь в другое место.

На следующую ночь он опять вскарабкался на скалу, нарочно пораньше до возвращения самцов с ночного промысла. Осторожно, не разбудив самок, покрошил он хлеба около их гнезд. Он думал, что хлеб понравится птицам и они будут благодарны ему. Мысль ребенка оказалась справедливой. Почти все птицы, какой бы корм они не привыкли есть, любят хлеб, и Хромуша поутру увидел, что все крошки съедены. Несколько дней сряду крошил он хлеб около гнезд, и вскоре квиквы, как самки, так и самцы, привыкли к нему; они улетали уже не так далеко, когда он подходил, а под конец и вовсе перестали слетать с мест при его приближении. Вылупившиеся птенчики познакомились с ним прежде, чем научились бояться людей, и стали до того ручными, что прилетали к нему, садились на его колени, ели из его рук и, когда он уходил, летели вслед за ним до окраины дюны.

Занятие это доставляло такое удовольствие, что он вовсе перестал скучать. Он начинал любить этих диких птиц так, как никогда не любил домашних голубей и кур; он гордился тем, что приручил этих недоверчивых созданий, тогда как никто из окрестных жителей не знал, где они скрываются; вскоре и все другие птицы перестали бояться его, так как он расхаживал между ними осторожно, без шума, не спугивая их, и везде крошил хлеб. Они привыкли летать и резвиться вокруг него. Совесть стала упрекать его за убийство морской куропатки, и он отправился купить сыра и мяса, чтобы не подвергаться искушению лишать жизни товарищей своего уединения.

Он не хотел идти в Виллер из опасения, что тамошний булочник, пожалуй, узнает его, станет приставать к нему и может быть даже будет следить за ним украдкой, чтобы проведать, где он живет. Он заприметил деревеньку поближе, она была расположена на самой дюне, на ее склоне к равнине. Кажется, деревенька эта называется Обервилль. Он нашел там все, что желал, и даже увидел в лавке славные яблоки; у него не хватило твердости духа, чтобы устоять против соблазна, он купил яблок, за которые заплатил очень дорого, и выпил кружку сидра, который очень любил. На этот раз у него не было перьев на шапке, и он очень остерегался, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего. У него были две тайны: первая — кто он и откуда, потому что он боялся, чтобы его не отвели к родителям, вторая — чтобы не проведали о его приюте на дюне, потому что это открытие привлекло бы туда любопытных ребятишек и промышленников, торгующих перьями. Но он слушал, что говорили другие, и узнал много нового. Мальчикам этой деревни были довольно хорошо известны береговые птицы, они говорили, что только две породы из них считаются дорогими: квиквы, до которых стало вовсе невозможно добраться, потому что они или очень хорошо умеют скрываться, или вовсе перестали вить гнезда на этом берегу, и другие, маленькие птички, гагары; последние были перелетные птицы, и прежде их преследовали так неутомимо, что они стали очень недоверчивые и редко показывались в этих местах. Хромуша расспросил про гагар и узнал, что на брюшке у них очень густой блестящий пух, употребляющийся для украшения одежды вместо меха. Его скупали промышленники, торговавшие перьями, приезжавшие сюда два раза в год. У Хромуши было уже до дюжины хохолков; ему очень хотелось знать, когда приедут эти промышленники, чтобы продать им свой товар, но он боялся возбудить подозрение расспросами и отложил их до другого раза.

VI

Хромушу удивляло, что до него никто еще не отыскал приюта квикв на вершине скалы, но он услыхал кое-что об этом, что заставило его призадуматься. “В старину, — говорил рассказчик, — птицы эти жили на деревьях — на большом утесе, но от него отвалился большой осколок и так как нынче там не растет деревьев, корни которых связывают почву, то на него перестали взбираться. Говорят, что земля там такая рыхлая, что весь утес может обрушиться от тяжести только одного человека.”

Хромуша ушел из деревни немножко встревоженный. Как было ему не тревожиться, когда он жил на этом утесе и каждое утро влезал на самую вершину его?

Ночью ему стало страшно. По морю ходили большие валы. До него доносился их глухой рокот, он беспрестанно просыпался, воображая, что это обрушивается утес. Он слишком хорошо изучил местность и знал, что пещера, в которой он жил, принадлежала к той же каменной породе, как и большие камни, называемые Черными и Белыми Коровами и которые обрушились сверху вместе с землей. Море постоянно подмывало подошву дюн и, как говорили, каждую зиму сносило их. Очень могло быть, что большие камни, под которыми находилась пещера Хромуши, лежали на очень рыхлом грунте. Кроме того, земля могла осыпаться сверху и завалить вход в пещеру, и тогда Хромуша остался бы в ней навеки, погребенный заживо.

Бедный мальчик не мог спать. Теперь, когда он умел размышлять, он чувствовал, что эта драгоценная способность влечет за собою другой печальный дар предвиденья. К счастью, им владела страсть, заглушавшая страх. Он хотел жить сообразно с природой, свободным и самостоятельным существом. Он не знал этого слова — природа, но был в восторге оттого, что живет как дикарь, и чувствовал какую-то горделивую радость при мысли, что его не соблазняет мирный приют у домашнего очага и тишина родимых полей. Он решился остаться в своем гнезде, на том основании, что если на скале поселились птицы, то вероятно, они в этом случае одарены большею проницательностью, нежели человек, и чувствуют инстинктивно, что скала еще тверда и не скоро обрушится.

Он прожил в дюне все лето, покупая себе съестные припасы в разных местах; он нигде не говорил, кто он и откуда; все более и более привыкал он питаться только дарами моря и плодами для того, чтобы не быть рабом своего желудка. Вскоре он стал так воздержан в пище, что его уже не тянуло ходить в деревню. Ему удалось встретить промышленников, приехавших за перьями, и он продал им свой товар так, что никто не видал. Он был настолько благоразумен, что не стал очень дорожиться, чтобы иметь покупателей и впредь. Он согласился взять по экю за перо, а так как у него было пятьдесят перьев, ему отсчитали триста ливров блестящими золотыми луидорами. В те времена такая сумма считалась огромной, и можно поручиться, что ни одному крестьянскому мальчику никогда не привелось добыть столько денег.

Сделавшись обладателем такого несметного богатства, Хромуша решился отнести его своим родителям, но прежде ему захотелось повидаться с дядей Лакилем. Вся его одежда, даже и праздничная, сильно пострадала от постоянного лазанья по скалам, а ему хотелось явиться к родным в приличном виде и он заказал себе в Диве новое платье, немного белья и хорошую обувь. Расплатясь за все как следует, положив в карман деньги и взяв в руки палку, он перед наступлением зимы пошел в Трувилль, где. встретил дядю, в горьких слезах возвращавшегося из церкви. Он только что похоронил свою жену, и хотя она делала жизнь его несчастною настолько, насколько было в силах ее, бедняга оплакивал ее так, как будто жил с ней душа в душу. Он очень удивился, увидев Хромушу. Он думал, что мальчик живет у родителей, и даже не сразу узнал его, так он переменился. Хромуша вырос и сильно загорел от морского воздуха, он окреп, потому что много ходил и лазил, и перестал хромать. Выражение лица его также изменилось, теперь на нем отражалась какая-то уверенность и серьезность, а взгляд стал живой и проницательный. Платье сидело на нем лучше, чем прежнее, которое сшил Тяни-влево, привыкший шить на крестьян без мерки, по навыку и глазомеру, и Хромуша казался в нем ловчее и молодцеватее; Лакилю это тотчас бросилось в глаза.

— Откуда ты? — вскричал он. — Ты не из дома?

— Нет, — отвечал мальчик, — только скажите мне поскорей, здоровы ли мои родители, я расскажу потом про себя.

— Я ничего не знаю про них, — отвечал дядя. — Когда ты убежал от нас, ночью… кажется, будет тому с полгода…

— Так точно, дядя, я считал месяцы.

— Ну да. Я очень беспокоился о тебе и везде отыскивал тебя. Но через несколько дней случилось здесь проходить портному. Он сказал, что встретил тебя неподалеку от Виллера и что не стал тебя принуждать идти с ним, так как подумал, что родители твои оставили тебя дома и что ты шел по какому-нибудь поручению от них. Я перестал беспокоиться о тебе; а тут скоро захворала моя бедная жена, так что я никуда не уходил из дома, только ездил ловить рыбу. Оттого я ничего не знаю про твоих. Вероятно они думают, что ты где-нибудь далеко за морем, так как я говорил Франсуа, что определю тебя юнгой на какой-нибудь корабль. Мне кажется, что теперь ты можешь смело идти домой, родители не отдадут тебя опять портному. Не знаю, что у вас было с ним, но только он сказал, что скорее согласится взять себе в учение чертенка, чем такого странного и несговорчивого мальчика. Я подумал, что ты показал ему зубы, и был рад этому.

— Я показал ему мою палку, — сказал Хромуша, — вы правду говорили, дядя, у меня выросли крылья мужества.

И он рассказал все свои приключения и показал удивленному моряку сотню экю.

— Прекрасно, — вскричал дядя Лакиль, — теперь ты богат и можешь устроиться, как тебе хочется. Коль скоро ты можешь быть полезен, всякий согласится принять тебя на корабль; ты можешь уехать в далекие страны, где водится много птиц, гораздо более красивых и редких, чем твои квиквы, как например, фаэтоны или тропические птицы, хохлатые американские цапли, райские птички, фениксы, возрождающиеся из своего пепла, кондоры, которые уносят быков, и бездна других, о которых ты не имеешь и понятия.

— Правда, дядя, что я почти ничего не знаю, — сказал Хромуша, — и мне не мешало бы кое-чему поучиться.

— Путешествие всему выучит.

Эта красивая фраза не убедила племянника. Лакиль совершил кругосветное плавание, но не умел читать, и Хромуша, беседуя с ним, начинал замечать, что дядя имеет ложные понятия о самых простых вещах, так, например, он верил, будто бы некоторые птицы питаются только воздухом, что другие не несут яиц, а родятся от уткородков — пупырчатых моллюсков, прицепляющихся к подводной части кораблей. У Хромуши был очень мечтательный ум, он охотно верил в волшебных птиц, то есть в духов или гениев, принимающих на себя птичий образ; но он уже достаточно наблюдал законы жизни и потому не мог разделять заблуждения и предрассудки дяди.

Тем не менее мысль путешествовать казалась ему очень соблазнительной. От скуки он очень часто мечтал в своей пустыне о далеком морском плавании. Лакиль советовал ему отправиться в Гонфлер и взять место на каком-нибудь корабле, отъезжающем в Англию. В Гонфлере всегда были корабли, готовые отплыть в эту страну. Там водилось много гагар, и Хромуша мог приобрести их сколько душе угодно. Но когда мальчик услыхал, что их надо убивать и ощипывать, чтобы добыть их пух, он грустно опустил голову. Он ни за что не хотел убивать птиц, эта мысль внушала ему ужас.

После ужина он гулял с дядей по морскому берегу; они опять заговорили о морском путешествии, и у Хромуши сильно забилось сердце при виде больших судов, готовых к отплытию в Гонфлер на следующее утро. Он уже хотел было обратиться к какому-нибудь из судохозяев, чтобы взять себе место на его судне, как вдруг услыхал в темноте хорошо знакомые ему жалобные детские голоса.

— Вот они! Вот они! — вскричал он. — Они прилетели за мной.

Дядя разинул рот от изумления. Хромуша, протянув руки, побежал вслед за невидимыми духами, продолжавшими призывать его. Сначала они летели вдоль берега, как будто к пристани, потом вдруг повернули и понеслись через поля. Хромуша бежал за ними и все хотел за ними подняться в воздух, но наконец выбился из сил и, запыхавшись, возвратился к дяде, который думал, что он сошел с ума.

— Послушай-ка, Хромуша, — сказал дядя, — неужели ты в самом деле считаешь караваек за духов?

— Караваек! Что это за каравайки, дядя?

— Ты их не знаешь? Правда, они летают только в темные ночи, так что их никогда не видно. О них никто не имел бы и понятия, если бы иногда не удавалось застрелить какую-нибудь каравайку, целясь наудачу во всю стаю. Только это случается очень редко; говорят, что они летают скорее, чем дробь из ружья. Я согласен, что это необыкновенные птицы, они несут яйца в облаках, и ветер высиживает их.

— Нет, нет, дядя, — вскричал с живостью Хромуша, — если это птицы-каравайки, как вы их называете, то они не несут яиц в облаках, если же это духи, как я в том твердо уверен, то они вовсе не несут яиц. Может быть, их пение похоже на пение караваек, я сам, когда в первый раз услыхал их, подумал, что летели ночные птицы, но когда я хорошенько вслушался, то понял, что они пели. Они меня звали, они дали мне крылья и научили меня плавать по морю, не замочив одежды; они помогли мне улететь из вашего дома в слуховое окно. Да, они часто помогали мне и утешали меня. Я верю в них, я их люблю и побегу за ними туда, куда они укажут мне.

— А почему же, — возразил дядя, — ты не пошел теперь, куда они указывала?

— Они не хотели, чтобы я шел туда. Они очень ясно показали мне, повернув в сторону от морского берега, что не хотят, чтобы я нынче вечером взял место на судне. Они полетели вон туда, на юг. Скажите, пожалуйста, ведь там наша деревня?

— Конечно, там, в трех лье от моря по прямой линии.

— Это значит, что завтра же поутру я должен пойти туда. Я хочу повидаться с родителями и отдать им деньги.

— Все это хорошо, только они спрячут деньги и не дадут на дорогу, когда ты захочешь путешествовать.

— Что ж за беда? Я могу во всякое время вскарабкаться опять на скалу и еще набрать перьев; а со временем они позволят мне поступить на корабль.

Хромуша так и сделал. Он расспросил о дороге и на следующее утро около полудня стоял уже перед калиткой родного сада.

VII

Мать увидала его прежде всех, она узнала его еще издали, несмотря на то, что он переменился, и, вне себя от восторга, бросилась обнимать его. Хромушу глубоко тронула ее радость, было время, когда он думал, что она не особенно сильно любит его, а бедная женщина тем сильнее любила его и горевала о нем, что принуждена была расстаться с ним, скрепя сердце. Отец Дуси, Франсуа и вся остальная семья также обрадовались Хромуше; он был хорошо одет, здоров на вид и даже перестал хромать, что доказывало, что он не терпел лишений в продолжение своего путешествия. Все, даже и Франсуа, были убеждены, что он приехал издалека, потому что во время его отсутствия дядя Лакиль не видался ни с кем из семьи.

Отец Дуси, впрочем, немножко побранил Хромушу за то, что он уехал, не спросясь родителей, и прибавил, что если он будет не в состоянии зарабатывать сам себе пропитание, то будет в тягость семье. Хромуша выслушал это со скромным видом и подал отцу кошелек.

— Я надеюсь, — сказал он, — что буду всегда в состоянии заработать себе честный кусок хлеба, не обижая ни людей, ни животных. Вот что я заработал за шесть месяцев; если вам нужны деньги или если вам просто они могут доставить удовольствие, примите их от меня, милый отец. Я надеюсь, что на будущий год принесу вам еще больше.

Вся семья вытаращила глаза на золотые монеты, но отец Дуси покачал головой.

— Где ты взял эти деньги, мальчуган? — спросил он. — Скажи-ка мне это, хоть я и простой крестьянин и никогда не путешествовал ни по морю, ни сухим путем, но очень хорошо знаю, что ни юнга, да и никакой другой ученик твоих лет не может заработать столько денег; в ученье берут вас только за хлеб.

Хромуша увидел, что отец подозревает его в чем-то дурном и рассказал, каким образом приобрел такое богатство. Отец поверил ему, так как местные жители знали, что за перья некоторых птиц промышленники платят очень дорого. Он заметил только, что квиквы вывелись в тамошних местах, что, вероятно, Хромуша встретил их где-нибудь далеко в другом месте; отец Дуси был твердо убежден, что мальчик ездил летом на корабле в далекие страны. Хромуша, несмотря на расспросы дяди Лакиля, не сказал ему, в каком именно месте жил на берегу. Он не открыл также этой тайны и своим родителям. Он знал, что если он заикнется о Черных Коровах и о большом утесе, ему строго-настрого запретят ходить туда, потому что место это считалось опасным. Родители его вообразили, что он приехал из Шотландии от дяди Лакиля, и Хромуша не стал разуверять их.

Он довольно удачно отделывался в первый день свидания от вопросов, которыми осыпали его. Родные его не имели ни малейшего понятия о чужих странах, и Хромуше не пришлось много выдумывать. Он говорил, что в Шотландии, так же как и во всяком другом месте, едят хлеб, овощи и мясо, что деревья не растут там корнями вверх и что он ничего не видал необыкновенного ни там, ни в других местах.

— Хорошо, хорошо, — сказал отец Дуси под конец ужина, — мне нравится, что ты не выдумываешь и не говоришь вздора, как твой дядя Лакиль. Будь всегда так же благоразумен и рассудителен, и все пойдет прекрасно, у тебя изобретательность и способность к торговле. Ты знал, какой лучше вывезти товар, чтобы прибыльнее продать его. Я не хочу лишать тебя твоих денег, они твои, я куплю тебе на них хороший участок земли. Это будет основанием твоего будущего богатства.

— Если вам не нужны деньга, — возразил Хромуша, — в таком случае лучше отдайте их мне, я поеду опять путешествовать и может быть мне удастся наткнуться на что-нибудь новое.

Случилось то, что предвидел дядя Лакиль. Отец Дуси не хотел и слушать того, что говорил Хромуша. Он не мог представить себе другого помещения денег с толком, кроме покупки на них земли для яблоневых садов; он думал, что нехорошо оставить в распоряжении ребенка такую сумму денег. Он похвалил сына за то, что тот не растратил денег, а привез домой, но не был уверен, что Хромуша не растратит, если получит их снова. Хромуша должен быть уступить; ему, как видите, подрезали крылья. Он лег спать опечаленный, он видел, что ему приходится отложить, хотя на время, дальнейшие путешествия.

Но он увидел во сне, что духи сказали ему: “Надейся, мы тебя не покинем, ты нас послушался и мы за то сумеем наградить тебя”.

Он решился покориться своей участи и, сказать по правде, был доволен тем, что спал теперь на мягкой теплой перине. Уже недели две как стало похолоднее, и ему было не совсем удобно в пещере, где по стенам сочились капли воды и куда врывались порывы ветра. Дуси жили хорошо, они были не бедны и не скупы. Хороший хлеб и сидр водились у них всегда в — изобилии и Дусета была одарена талантом варить очень вкусно свинину. Хромуша был ее любимцем, она была так нежна с ним и так за ним ухаживала, что он не мог устоять против искушения, и ему до того понравилась спокойная и беззаботная жизнь среди семьи, что он решился провести дома всю зиму. Он видел, как стаи перелетных птиц потянулись с моря в сторону суши, одни, чтобы перезимовать в болотах, другие, чтобы лететь в далекие теплые страны. Он думал, что в такое время года птицы не остаются более в северных странах. Он еще не знал, что некоторые виды их любят холод, и улетают не на юг, а на север.

Ему не хотелось лгать без нужды, и он сказал отцу, что не был связан никаким условием, которое могло бы заставить его возвратиться на корабль. Он хотел добиться того, чтобы родители предоставили ему свободу и отпустили бы его добром из дому. Так как у него не было никакого дела, то он принялся опять пасти коров, но неуклюжие и неповоротливые коровы вовсе не нравились ему; плоская, однообразная равнина нагоняла на него тоску. Он стал скучать, его думы вечно летали над морем и утесами. Раз как-то отец послал его в Див к аптекарю за лекарством. В те времена употреблялись более сложные лекарства, чем нынче, и аптекари обязаны были учиться многому.

Див — очень древний город, но Хромуша остался безразличен к нему. Ему очень не нравилась местность, окружающая город, хотя она довольно красива со стороны, противоположной морю, но Хромуша смотрел только на море. Песчаный плоский берег был не по душе ему. В узком канале, заменяющем гавань, откуда некогда отправился на завоевание Англии флот Вильгельма Завоевателя, стояли большие суда, которые вели незначительную торговлю с Гонфлером. Вид их показался так соблазнителен Хромуше, что им овладело сильное желание проехаться по морю хоть только до Гонфлера, и он чуть было не забыл об отцовском поручении. Он устоял, однако, против искушения и спросил, где живет аптекарь. Пока готовили лекарство, Хромуша опять чуть было не забыл, что надо отнести его домой. Предмет, приковавший к себе его внимание и приводивший его в неописуемый восторг, был — турухтан, или морской павлин, как зовут этих птиц, сидевший неподвижно на палке, в стеклянной клетке. Он был точно живой. Глаза его блестели, и клюв был открыт. Аптекарь, которого забавляло удивление мальчика, отворил клетку и сказал ему, чтобы он дотронулся до птицы. Оказалось, что она была набита соломой. Хромуша, никогда не видавший чучела птицы и даже не имевший понятия о таком искусстве, обратился к аптекарю и с жаром стал просить его, чтобы тот показал ему, как набивают птиц. Подобная просьба деревенского мальчика удивила его.

— Пожалуй, — проговорил он, — ты сделаешь мне удовольствие, если станешь помогать мне в этой работе, особенно если ты так же ловок, как и решителен.

Он сообщил затем Хромуше, что тамошний священник, равно как и владетель соседнего замка, были большие любители орнитологии, как называл аптекарь науку о птицах, которая учит распознавать их и разделять на различные семейства и виды. Священник и барон добывали себе птиц, где только могли, барон платил за них, не жалея денег, а священник тратил на них все, что позволяли ему средства. Окрестность изобиловала морскими и береговыми птицами, потому что берега были очень песчаны и в стране было много болот, образуемых рекою Дивою. Охотники подкарауливали дичь в болотах и на берегу и относили ее в замок. У барона была большая коллекция чучел. Аптекарю поручено было изготовлять их, он был довольно искусен в этом деле, но у него не было помощника, так что он принужден был употреблять на эту работу слишком много времени. Он сказал Хромуше, что старательный и понятливый ученик был бы ему очень полезен и что он стал бы платить жалованье тому, кто захотел бы выучиться его делу.

— Возьмите меня, господин, — сказал Хромуша, — я уверен, что выучусь скоро и хорошо, даже, если вы не обидитесь, скажу вам, что знаком с птицами лучше, чем вы. Вот эту, например, которую вы называете турухтаном — я не знал ее названия — я сто раз видел на воле и знаю, как она летает, как садится и все, что ее касается. Вы хотели придать ей такой вид, как будто она собирается драться, а это не так; если бы ее можно было мять как тесто, я показал бы вам, как она любит сидеть.

Аптекарь был умный человек, а потому признавал ум и в других. Замечание Хромуши не рассердило его.

— Что же, — сказал он, — попробуй, ее можно мять, как ты говоришь, то есть можно придать ей другой вид, согнув иначе проволоку, заменяющую ей кости и мускулы. Ничего, попробуй, если испортишь — беда небольшая, турухтан ведь не какая-нибудь редкая птица.

Хромуша с минуту не знал, на что решиться. Он побледнел, немного вздрогнул, потом постарался припомнить живых турухтанов, которых видел, и вдруг, взявшись за птицу осторожной, но твердой рукой, он придал ей, не попортив ни одного перышка, такую естественную позу и, вместе с тем, такой гордый вид, что аптекарь чрезвычайно удивился.

— В самом деле, — сказал он, — эта поза натуральнее, чем та, которую сделал я, но моя зато была энергичнее.

— Что вы говорите, сударь? — сказал Хромуша.

— Я хочу сказать, что птица казалась более сердитой так, как я ее посадил. Ведь турухтаны хищные птицы.

— Они хищные, но совсем не злые, сударь, — возразил Хромуша убежденно. — Птицы бывают злы только тогда, когда голод вынуждает их драться, а эти почти никогда не наносят вреда друг другу. Турухтаны дерутся только для игры, и то из похвальбы, когда на них смотрят. Вот как они дерутся: самцы садятся в ряд на песчаные бугорки, а самки на другие бугорки напротив и смотрят на них. Тогда старики говорят по-своему молодым: “Ну, детки, покажите-ка нам, мастера ли вы драться”. Двое молодых схватываются и начинают тузить друг друга крыльями до тех пор, пока не выбьются из сил. За ними начинает другая пара; иногда две пары дерутся одновременно, но всегда друг против друга, и никогда стая не нападает на стаю ни из-за самок, ни из-за корма. Когда забава эта наскучит им, все опять становятся друзьями и летят вместе гулять или промышлять корм.

— Все это очень возможно, — сказал со смехом аптекарь, — если ты так внимательно наблюдал птиц, то, конечно, знаешь их лучше, чем я, и я сознаюсь, что мне больше нравится турухтан так, как ты посадил его. Я думаю, что у тебя большая способность к наблюдательности и, может быть, ты художник от природы.

Хромуша не понял, что это значит, но сердце его радостно забилось, когда аптекарь сказал ему:

— Приходи завтра, я стану учить тебя этому ремеслу, оно немудреное, и ты скоро выучишься, так как видно, что ты любишь и понимаешь природу, а потом я устрою тебе в замке место препаратора, ты станешь изучать естественную историю птицы и со временем можешь сделаться смотрителем коллекции у барона или у кого другого. Как знать, может быть из тебя еще выйдет ученый!

Хромуша хорошо понял только то, что увидит новых, неизвестных ему птиц, узнает, как они называются и где живут. Он не пошел, а полетел домой и без труда получил от отца позволение работать по птичьему ремеслу.

— Коли он этого хочет, — сказал отец Дуси, глядя с улыбкою на жену, — и так как господин аптекарь очень хороший человек, то я думаю ты, Дусет, будешь рада, если сын наш будет жить недалеко от нас, и мы будем часто видеться с ним, не так ли?

Дусет, конечно, больше хотела бы, чтоб Хромуша жил дома, но так как муж соизволил улыбнуться, то она сочла долгом ответить не менее приятной улыбкой. Притом же она страшно боялась, чтоб Хромуша опять не вздумал уехать в Шотландию, которая, по ее мнению, была где-то на краю света и в которой, как мы знаем, он никогда не бывал.

Через месяц Хромуша умел прекрасно приготовлять мышьяковый состав, которым предохраняют птиц от порчи и моли, умел также сдирать кожу с птицы, выворачивая ее наизнанку, как перчатку, не запачкав и не попортив притом ни одного перышка. Знал, какие надо оставить косточки, чтоб прикрепить к ним проволоку, и умел делать из нее птичий скелет, умел выбрать из запаса стеклянных глаз именно те, которые наиболее были похожи на настоящие глаза той или другой птицы. Умел набивать чучело, сохранив настоящую форму птицы, зашить ей брюшко так искусно, что нельзя было найти шов, поставить ее на ноги, распустить или сложить ей крылья, а что касается грациозности или оригинальности позы, то он с самого первого дня оказался в этом деле мастером.

Аптекарь, которому давно уже хотелось продать все свои аппараты для набивания чучел, чтобы очистить от них свою лабораторию, недолго думая, решился определить Хромушу к барону Платкоту, тому самому господину, который страстно любил орнитологию; что же касается священника, то аптекарь скрывал от него таланты Хромуши, священник был также страстный любитель этого искусства, часто менялся с бароном птицами и даже соперничал с ним, а потому аптекарь боялся, чтобы он не завладел Хромушей еще прежде барона.

Аптекарь был не только умный, но и хороший, честный человек, он принимал участие в Хромуше, который вполне заслуживал того своею кротостью и умом. Он свел его в замок и отрекомендовал барону как способного, понятливого и трудолюбивого мальчика.

— Я не сомневаюсь в его способностях, — вежливо отвечал барон, — но он еще ребенок, он очень мил, это правда, но ведь он простой крестьянский мальчик, он ничему не учился, ничего не знает.

— Но вы, господин барон, все знаете, — сказал любезно аптекарь, — и выучите его всему, чему пожелаете. У вас нет детей, займитесь этим мальчиком, он будет со временем хороший и верный слуга вам. Я вам советую, господин барон, взять его тотчас же, потому что священник непременно завладеет им, как скоро увидит его работу.

Затем аптекарь открыл ящик, который принес с собой, вынул из него и поставил на стол три различные птицы; Хромуша до такой степени умел придать каждой из них свойственную ей позу, что барон, знаток в этом искусстве, вскрикнул от изумления.

— Я вижу, что эта превосходная работа не ваша, господин аптекарь! — сказал он. — Можете ли вы поручиться мне, что это сделал вот этот мальчик?

— Уверяю вас, господин барон.

— Сам? Никто не помогал ему?

— Никто.

— В таком случае я беру его. Оставьте его у меня, он не пожалеет, что поступил на службу ко мне.

VIII

С того же дня Хромуша поселился в замке в маленькой комнатке под самой кровлей. Комнатка была очень мила. Первым делом Хромуши, войдя в нее, было взглянуть в окно и осмотреть окрестности. Они были прелестны. Замок стоял на высоком холме. Из окна была видна с одной стороны долина Ом и реки Дива и Орн с лесистыми берегами и волнистыми полями, с другой — море и берега его. Хромуша тотчас узнал зубчатые вершины большого утеса. Он еще лучше разглядел их в зрительную трубу, находившуюся в бельведере замка, который был над кровлей. Он с восторгом увидал гряду Черных Коров, взвышающуюся над волнами, и свой родимый дом в деревне, сквозь пожелтевшую листву яблонь видна была его соломенная кровля. Он не помнил себя от восторга, что поселился на такой высоте, словно птица в воздушном пространстве, и что мог пользоваться зрительной трубой, которая придавала его зрению, хорошему от природы, почти птичью зоркость. Он рассмотрел и узнал все деревеньки и деревни на берегу, узнал также Трувилль и разглядел мыс, скрывающий Гонфлер.

Не меньше рад был он и на другой день, когда водворился в лаборатории, где уже были расставлены и разложены все склянки, инструменты и припасы, присланные аптекарем. Дверь из лаборатории вела прямо в музей барона, и Хромуша увидел там в больших шкафах за стеклами множество птиц местных и чужих, более или менее редких, но все равно интересных, так как он хотел изучить их названия и виды. Когда Хромуша рассматривал коллекцию, в музей вошел барон, он пришел объяснить Хромуше, в чем будут состоять его занятия.

— Господин барон, — сказал мальчуган с доверчивостью, свойственной прямодушным людям, — ваша коллекция птиц худо размещена. Вот, например, эта птичка стоит тут потому только, что она маленькая, но это совсем не ее место. Она должна стоять вот здесь, подле этих птиц, так как принадлежит к их семейству, ручаюсь вам. У нее их клюв, их лапки, она кормится тем же, чем и они, я знаю этих птиц, если же она и не совсем такой породы, то все же приходится им сродни, как двоюродный брат их или племянник, может быть.

Хромуша был вообще неразговорчив, но когда речь шла о птицах, он делался говорливым. Барон заставил его разговориться. Он удивлялся верности его суждений, его наблюдательности и превосходной памяти. Хромуша запомнил в одно утро все названия птиц, которые сказал ему барон, и повторил их без ошибки. Но вдруг он заметил, что барон зевает, беспрестанно нюхает табак, словом, что ему наскучило учить его.

— Мой добрый господин, — сказал Хромуша, — я слишком рано поступил к вам на службу, вы соскучитесь заниматься мной. Я должен сам учиться, один, а для этого мне надо выучиться читать. Позвольте мне пойти к священнику, он должен иметь терпение, потому что учит других быть терпеливыми; я попрошу его выучить меня читать и, когда выучусь, приду опять к вам.

— Нет, нет, — вскричал барон, — я не отпущу тебя к священнику. Мой камердинер довольно образован, он тебя выучит читать.

Камердинер читал бегло, у него был хороший почерк, и он настолько знал грамматику, что мог довольно сносно написать письмо под диктовку барона, который сам был ученый и остряк, но слишком знатного рода для того, чтобы знать правописание. В те времена светские люди стыдились знать грамматику. Лa-Флер, так звали камердинера, принялся учить Хромушу, он немножко чванился перед крестьянским мальчиком своими познаниями и был очень нетерпелив. С детьми надо иметь терпение. Но для таких, как Хромуша, которые сильно хотят выучиться и боятся, чтобы их не перестали учить, беспечный и нетерпеливый учитель не помеха учению. Хромуша напрягал все свои умственные способности, затем чтобы Ла-Флеру не надоело учить его, и через год выучился читать, писать и считать так же хорошо, как и сам Ла-Флер.

Но он не ограничился этим. Ученые названия птиц — латинские, и многие сочинения, относящиеся к естественным наукам, написаны по-латыни. Хромуша по воскресеньям бывал свободен и ходил к священнику набивать ему птиц, а священник за то, пока он работал, учил его латыни. На следующий год Хромуша знал уже латынь настолько, насколько было нужно для его ремесла.

Ученье не мешало ему исполнять свои обязанности. Он набивал всех птиц как туземных, так и заграничных, которых доставляли барону его поставщики и корреспонденты; поправлял чучела, которые были плохо набиты или попортились от времени. Он заботился также о том, чтобы птицы, составлявшие коллекцию, стояли каждая на своем месте, смотря по родству, и иногда у него возникали по этому поводу споры с бароном, который считал себя очень ученым и неохотно сознавался в своих ошибках. Но Хромуша благодаря своему врожденному здравому смыслу и настойчивости всегда умел убедить барона, барон был неглуп и в таких случаях пожимал плечами и делал вид, будто соглашается с Хромушей только из снисходительности, оттого, что ему надоело спорить.

— Ну хорошо, — говорил он, — сделай по-своему, из-за таких пустяков не стоит нам ссориться.

Но это были совсем не пустяки. Священник, который был ученее и умнее барона, хотя обладал не такой обширной коллекцией, очень дорожил Хромушей и говорил, что если бы Бюффон узнал про него, то вывел бы его в люди.

Хромуша, однако, не гордился этим. Он глубоко уважал Бюффона и с жаром читал его знаменитую естественную историю. Мальчик был так создан, что его не соблазняли ни слава, ни деньги, — словом, никакие житейские блага, ничего, кроме природы. Он по-прежнему только и мечтал, что о путешествиях, наблюдениях и открытиях.

Хромуша беспрестанно вспоминал о своей пещере в большом утесе. Он не придавал большой цены спокойной и удобной жизни в замке. Напротив, он дорого бы дал, чтобы опять на каменной скале любоваться дикими цветами и слышать пение птиц, летающих на свободе, которых он сделал такими ручными. У него сжималось иногда сердце, когда он вспоминал, как они были привязаны к нему.

— Где-то теперь, — думал он иногда, — все вы, пернатые товарищи моего уединения? Где вы, болотные кулики мои, умевшие так славно подражать блеянию коз и собачьему лаю? Где ты, одинокая выпь, мычавшая как бык? Где вы, хорошенькие, шаловливые пигалицы, кричавшие мне хриплым голосом, как портной: “Диз юйт, диз юйт!” Где вы, каравайки, призывавшие меня в ночной темноте такими детскими голосами, вы, одарившие меня волшебными крыльями мужества?

Хромуша, как видите, не верил уже больше в ночных духов, но он не чувствовал себя счастливее от этого. Он сожалел о том времени, когда в темную бурную ночь воображал, что над ним летают невидимые духи-покровители, и ему казалось, что он понимает их пение. Среда, в которой он жил теперь, нисколько не способствовала развитию в нем наклонности к чудесному. В ту эпоху каждый хотел быть философом, даже священник, на что уж Лa-Флер — и тот беспрестанно болтал о Вольтере, хоть никогда не читал его, и отзывался с величайшим презрением о суеверии и предрассудках крестьян.

Хромуше пошел шестнадцатый год. Познания его в орнитологии были уже так обширны, что ни барон, ни священник не могли сообщить ему больше никаких новых сведений по этой части, и им овладело сильное, непреодолимое желание поучиться этой науке у более сведущего учителя, чем книги, — у самой природы. Он чувствовал почти болезненную тоску, все замечали его бледность. Он был очень доволен бароном и привязан к нему, но ему страстно хотелось вырваться на волю, и он объявил барону, что хочет отправиться путешествовать, причем обещал привезти ему для его музея всех интересных птиц, какие только попадутся ему. Барон стал ему выговаривать, зачем он хочет оставить его службу, попрекнул его образованием, которым будто бы Хромуша обязан ему, и назвал его неблагодарным. Затем сказал мальчику, что даст ему, если он останется, то же жалованье, как и Лa-Флеру, и что если он хочет, то может обедать не в людской. Хромуша поблагодарил, но отказался.

— Может быть, — сказал барон, — тебе обидно, что ты носишь ливрею, в таком случае я разрешаю тебе одеваться так, как аптекарь.

Хромуша и от этого отказался. Ему, напротив, казалось, что он даже слишком роскошно одет. Барон, рассердись, назвал его опять неблагодарным и сумасбродом, сказал, что не хочет больше знать его и вычеркнет из своего завещания статью, в которой назначалась Хромуше небольшая пожизненная пенсия. Но ничто не помогло. Хромуша, целуя ему руки, отвечал, что хоть барон и лишит его пенсии, но он все так же будет любить его и будет предан ему, но что он умрет, если проживет еще долее взаперти, что ему, как птице, необходима свобода и что он готов подвергнуться из-за нее всяким лишениям и нищете.

Барон, видя, что делать нечего, уступил, он согласился отпустить Хромушу и отдал ему жалованье, к которому прибавил еще довольно щедрую награду. Хромуша отказался от денежной награды, но попросил барона дать ему зрительную трубу и кое-какие инструменты. Барон дал ему то и другое и кроме того заставил взять деньги. Такая доброта тронула Хромушу, и ему показалось, что он в самом деле неблагодарный; он бросился к ногам барона и сказал ему, что отказывается от путешествия, но просит только отпуска на неделю, причем дал слово, что, возвратясь домой, постарается привыкнуть к той мирной и счастливой жизни в замке, которою был обязан своему покровителю. Барон расчувствовался, обнял Хромушу и снабдил всем необходимым для его экскурсии.

Хромуша провел один день у родных и на следующее утро отправился один к большому утесу. Тогда была весна, и погода стояла чудная. Хромуша так усердно работал для музея барона и так прилежно учился, что никогда почти не гулял. В три года, которые он провел в замке, он ни разу не видал Черных Коров, и ему хотелось взглянуть, какие опустошения в продолжение этого времени сделало в них море. Он слышал, как говорили у барона и у аптекаря о значительных обвалах, но так как видел из бельведера, что очертания зубчатых вершин большого утеса нисколько не изменились, то верил только наполовину рассказам об обвалах.

В простом крестьянском балахоне, в толстых башмаках и холщовых штиблетах, в шерстяном колпаке довольно порядочного объема, как нельзя лучше защищающем от ветра его голову, с мешком на спине, в котором лежали инструменты, два или три каталога, зрительная труба и съестные припасы, Хромуша скорым шагом пошел к дюнам, но не по берегу, так как берег во многих местах был загроможден грудами обвалившегося мергеля. По мере того, как Хромуша шел дальше, он замечал, сколько значительных перемен произошло в этих местах, прорезанных новыми расщелинами. Там, где прежде росла трава, теперь была грязь такая глубокая, что трудно было пройти, не увязнув в ней; в других местах почва, прежде рыхлая, теперь окрепла и покрылась растительностью. Хромуша не узнавал когда-то так хорошо знакомую ему местность. Тропинки, проложенные им и известные только ему одному, исчезли. Ему пришлось снова изучать дюны, чтобы избежать расщелин и оврагов. Наконец, он добрался до большого утеса, он еще уцелел, но склоны его были теперь обнажены и усеяны выдающимися остроконечными зубцами, что, казалось, невозможно было и подумать добраться до пещеры.

IX

Хромуша, однако, ни за что не хотел отказаться от этой мысли; после многих поисков ему удалось-таки найти не слишком опасный путь. С несказанной радостью увидел он наконец свой садик, окошко и пещеру. Рука времени почти не прикоснулась к бывшим его владениям. Он немедленно занялся своим водворением в старом жилище. Прежде всего он вымел и вычистил пещеру, в которой птицы оставили следы своего пребывания, нарезал сухого морского тростника и развел в пещере огонь, чтобы осушить ее. Он даже накурил в ней можжевеловыми ягодами, чтобы очистить воздух. Затем нарезал травы и устроил себе постель на скамье и, перекусив, лег на траву, в так называемом саду, посреди полевых цветов, которые так любил и которые показались ему теперь прелестнее, чем когда-либо. Он заснул крепко, так как встал очень рано и дорога по изрытым дюнам очень утомила его.

Когда он проснулся, первым делом его было влезть на большой утес, чтобы посмотреть, живут ли еще на нем птицы. Он вскарабкался туда с большим трудом, беспрестанно подвергаясь опасности, но на утесе не было уже ни одного гнезда и не валялось ни одного перышка. Квиквы покинули утес, это был недобрый знак: они инстинктивно чувствовали, что он скоро обрушится. Но куда же делись они? Хромуша не хотел торговать перьями, так как зарабатывал теперь достаточно, но ему очень хотелось видеть своих старинных пернатых друзей и посмотреть, узнают ли они его после такого продолжительного отсутствия, что, впрочем, было очень сомнительно.

Осмотревшись вокруг, он увидел на изгибе скалы большую новую расщелину и осторожно полез в нее. Она походила на новую улицу, проложенную природой в его опустевшем городе. Пробираясь по ней, Хромуша спустился на нижние глыбы и очутился близ своей пещеры; он очень удивился, увидев, что все окрестные скалы казались белыми от птичьего помета. Он тотчас же принялся отыскивать гнезда и нашел их множество, в них лежали яйца, которые грело солнце. Вокруг лежало много перьев, доказывавших, что здесь летали самцы. Квиквы переселились, и то, что они избрали себе новое место жительства подле пещеры, доказывало, что она была еще крепка и прочно сидела в глубине скалы. Хромуша обрадовался этому открытию, он легко пробрался отсюда в пещеру, перескочив через небольшую яму, ему было приятно, так сказать, иметь под рукой своих старинных друзей.

Хромуша имел большую наклонность к уединению, и этот день, проведенный в пустыне, казался ему чем-то вроде награды за три года мужественно переносимого изгнания. Он обошел дюны на всем протяжении их и осмотрел все происшедшие в них перемены. С радостным чувством увидел он опять Черных Коров, все по-прежнему покрытых раковинами, с наслаждением выкупался в море и проверил все свои прежние наблюдения над птицами как перелетными, так и жившими постоянно в этих местах. Теперь уже он знал все, что касается их, так что ничему не мог научиться новому, но сделал только одно новое замечание, что или у этих животных нет памяти, так как они вовсе не узнали его и не летели клевать хлебные крошки, которые он бросал им, или что то были не те самые птицы, которых он знал прежде. Впрочем, и для этих птиц также хлеб был лакомством, потому что лишь только Хромуша отходил в сторону, они кидались на крошки и с шумным криком ссорились из-за них. Он надеялся, что успеет опять приручить их за неделю, которую намеревался провести на утесе, сам не отдавая себе отчета, почему это место так нравилось ему.

В молодости мы почти безотчетно увлекаемся нашими склонностями. И однако Хромуша был уже далеко не тот невежественный ребенок, каким был тогда, когда прожил, как дикарь, полгода в этих местах. Он был теперь довольно образован и имел понятия о жизни природы. Прежде он очень любил море, скалы, птиц, цветы и облака, сам не сознавая, почему все это нравилось ему.

Наука и сравнение научили его понимать прекрасное, страшное и грациозное в природе. Теперь в нем как будто удвоилась способность наслаждаться природой. В нем было врожденное чувство изящного и прекрасного, но он был скромен, как вообще все люди, живущие по преимуществу созерцательною жизнью; он не сознавал в себе этого дара и был благодарен матери-природе за то, что она произвела такое могущественное впечатление на его душу, когда он был еще ребенком.

И мать-природа как будто обрадовалась возвращению своего любимца под кров свой. В первую же ночь она доставила ему великолепное зрелище. Когда закатилось солнце, небо покрылось массой черных туч с огненными каймами, море засветилось фосфорическим блеском. Хромуша ушел в пещеру и лег в ней. Разыгрался ветер, и дождь потоками хлынул из черных туч, но по временам из-за них выглядывала луна, и в зелени, висевшей фестонами над входом в пещеру, сверкали изумруды. Хромуша спал, несмотря на рев бури, иногда его будили раскаты грома, и он с удовольствием прислушивался к ним. Вдруг раздался такой сильный удар, что Хромуша вздрогнул и невольно вскочил со скамьи. Над головой его послышалось множество жалобных криков, почти в ту же минуту он почувствовал на лице и на плечах взмахи многих крыльев, которые без шелеста поднимались и опускались вокруг него. Это были его соседи, испугавшиеся грозы. Самки оставили свои яйца, которые перебили в испуге, и, гонимые ветром, с отчаянными криками опустились над садом Хромуши, многие из них вторглись даже в пещеру. Хромуше стало очень жаль их, он не прогнал бедных птиц, хотя некоторые из них, полумертвые от страха, попадали даже на скамью, на которой он лежал. Он осторожно улегся и вскоре опять заснул.

С рассветом Хромуша увидел, что многие птицы сильно пострадали. У одних были вывихнуты крылья, другие окривели, третьи были так жестоко изранены, что умирали, многие были уже мертвы. Хромуша помог пострадавшим как умел и пошел посмотреть на опустошения, произведенные бурей в птичьей колонии. Ему представилось грустное зрелище: самки с жалобными криками искали свой яйца. Хромуша попробовал было починить гнезда, но оказалось, что все яйца пропали, те, которые не разбились, спеклись от электрического тока; птицы, убедясь, что все погибло, стали сзывать друг друга жалобными криками. Вся колония собралась на скале и как бы стала держать совет, потом с грустными прощальными воплями взвилась над морем и исчезла в утреннем тумане. Все птицы, которые только могли летать, улетели.

Хромуша, видя, что они не возвращаются ни на другой день, ни после, подумал, что они, вероятно, расстались навсегда с этим негостеприимным берегом. Он продолжал ухаживать за больными, которые вскоре стали такими ручными, что клевали корм из его рук, Хромуша мог дотрагиваться до них, гладить их, согревать их своими руками. Они похаживали вокруг него без малейшей боязни, днем грелись на солнце в саду, ночью возвращались спать в пещеру. Они совершенно забыли о своем погибшем потомстве и не летали на старое пепелище. Когда здоровые птицы собрались в путь, больные отвечали грустными и хриплыми отрывистыми криками на их шумный призыв, они покорились своей участи как неизбежной и скоро привыкли к новой жизни — в зависимости от человека.

Хромуше представился теперь случай наблюдать то, что всегда возбуждало в нем страстное любопытство, а именно, до какой степени развивается смышленость животных, когда они чувствуют, что одного их инстинкта недостаточно для сохранения жизни. Он то ухаживал за выздоравливающими, более или менее изувеченными, то бродил по дюнам и собирал птиц других видов, которые также пострадали от бури и лежали больные в разных местах.

На другой день поутру он сходил в Обервилль, в деревню, в которой прежде покупал съестные припасы, и запасся там кормом для больных птиц. Некоторые из них умерли, другие поправились. Отыскивая на вершинах увечных птиц, Хромуша стал замечать, что здоровые подстерегали, когда он проходил, и клевали крошки, которые он бросал. Через несколько дней птицы стали ручными. Хромуше казалось, что те, которые привыкли к нему скорее других, были те самые, которых он приручал прежде.

Но между птицами, жившими на воле, и теми, которых увечье поставило в зависимость от Хромуши, оказывалась большая разница. Последние стали доверчивы до надоедливости, они не могли летать. И это лишение сильно развило в них эгоизм, и они от скуки стали великими прожорами, тогда как жившие на воле были деятельны и независимы. Хромуше больше нравились свободные птицы; но он, конечно, больше заботился о тех, которые больше нуждались в нем, несмотря на то, что быстрое подчинение их человеческой воле внушало ему почти презрительное чувство.

Он усердно ухаживал за ними и надеялся, что его стараниями они скоро поправятся до такой степени, что будут в состоянии опять вести независимую жизнь. Он был хорошо знаком с анатомией птиц, потому что в течение трех лет составлял их скелеты из проволоки и мог мастерски лечить больным птицам сломанные крылья и лапки. Но когда те, которые выздоровели, захотели вернуться к своим товарищам, жившим на воле, последние приняли их очень недружелюбно. Они накинулись на бедных пришельцев с явным намерением выщипать им все перья и растерзать их на части, бедняжки бросились со стыдом к ногам Хромуши, как бы прося у него защиты от жестоких товарищей. Хромуша водворил между ними мир с помощью довольно строгих мер. Можете представить себе, с каким интересом наблюдал он в продолжение этой войны за всеми приемами и проделками птиц.

Наконец неделя прошла, и Хромуша стал подумывать о возвращении в замок. Да и нельзя было оставаться здесь долее, так как утес сильно пострадал от последней бури. Подле разрушенного грозой гнезда квикв образовалась новая расщелина, и потоки грязи из размытого дождями мергеля потекли даже в сад Хромуши. Он с грустью смотрел теперь на этот прелестный уголок, где когда-то насадил самые красивые растения, какие только попадались ему в окрестностях, например, дрок, великолепную румянку, морские красенки с ярко-желтыми цветами, прелестные стройные желтокорни с цветами самого чистого лилового цвета, красивые вьюнки-трилистники с ярко-розовыми лепестками, украшенными белыми жилками и с толстыми блестящими листьями, которые раскидывают свои грациозные гирлянды даже на морском песке, омываемом приливом. Без Хромуши все это разрослось, так что даже ветви растений врывались в самую пещеру, все это вскоре должно было исчезнуть навеки под тяжелой массой мергеля, бесплодного, когда он не смешан с другой, более плодородной землей. Мергель под влиянием могущественных сил грозы и дождя угрожал залить и засыпать не только сад, но и самую пещеру. Хромуша был слишком внимателен и слишком привык наблюдать обвалы мергеля, так что обвал не мог застигнуть его врасплох. Однако последние ночи он, как говорится, спал только одним глазом и считал дни, говоря сам себе:

— Сегодня опять хорошая погода, и солнце осушит всю эту грязь. Но если завтра пойдет еще дождь, то мне придется скоро убраться отсюда, и может быть, еще мой маленький мирок погибнет и разрушится на моих глазах.

Желая спасти выздоравливающих птиц, он решился отнести их к священнику в Див, любителю живых животных, тогда как барон Платкот больше любил набитые чучела. Священник был настоящий натуралист, а барон только собиратель коллекций. С этой целью Хромуша сходил в лесок, нарезал прутьев и сделал большую корзину для птиц, но так как птиц было много и ноша была бы слишком тяжела, то он с вечера нанял осла, которого оставил на ночь в своем садике, он хотел отправиться в путь рано поутру.

X

Ночь была очень дождливая и бурная, и в садик натекло много размытого мергеля. Хромуша встал еще до рассвета, собрал всех своих птиц, покормил их, усадил в корзинку, выложенную травой, навьючил ее на осла и осторожно свел его со скалы на морской берег. В это время, как он и рассчитывал, начинался морской отлив, так что он надеялся дойти по морскому берегу до самого Дива. Но осел, услыхав шум волн и не видя моря, так как было еще почти темно, до того струсил, что встал на месте, как вкопанный, пригнув назад уши и дрожа всем телом. Хромуша был очень терпелив. Он не стал понукать и бить осла, а, напротив, стал ласкать его, чтобы дать ему время привыкнуть к испугавшему его шуму.

В эту минуту он заметил на Большой Черной Корове, возвышавшейся над волнами, какой-то необыкновенный предмет. Он не мог хорошенько разглядеть его, так как были еще сумерки, но видел, что предмет этот был живое существо. У него было маленькое тело и длинные лапы, которые шевелились. Хромуша вообразил, что это гигантский крокен, и его так разобрало любопытство, что он оставил осла и пошел к Большой Черной Корове. Странное существо продолжало шевелить то одной лапой, то другой, но тело его, казалось, приросло к скале. Хромуша боялся, чтобы это необыкновенное животное не ушло в воду прежде, чем он успеет взглянуть на него, а потому проворно разделся, бросил свою одежду на осла, который все еще стоял, не трогаясь с места, и пустился вплавь к Черной Корове. Зыбь была так сильна, что он мог плыть только хватаясь за рассеянные по берегу и покрытые водой скалы, которые были ему очень хорошо знакомы. Наконец он подплыл довольно близко к Большой Корове и увидел, что существо, уцепившееся за вершину ее, был не осьминог, а человек, показывавший все признаки сильнейшего отчаяния. Только человек этот был очень необыкновенный. Он был такого оригинального сложения, что Хромуша невольно вспомнил о смешном и вместе страшном портном, бывшем пугалом его в детстве. Он один только мог быть так безобразен, только у него могла быть такая огромная голова и такие руки и ноги, похожие на палки, обтянутые мокрой одеждой. Хромуша подплыл к нему и услышал крик: “Сюда ко мне, ко мне!” И он доплыл до последней скалы перед Черной Коровой, которая и теперь тоже возвышалась над водой. Так как почти уже рассвело, то Хромуша мог рассмотреть, что это в самом деле был несчастный горбун, о котором он вспомнил с отвращением, несмотря на то, что уже три года как не видал его. Он крикнул ему:

— Не шевелитесь, подождите меня!

Но это было напрасно. Тяни-влево или не расслышал его слов или не мог устоять против напора волны, только он протянул свои длинные руки к Хромуше и в одну минуту исчез в волнах, пенившихся вокруг скалы. Хромуша стоял на другой скале, на которую взобрался, чтобы перевести дух, с минуту он пробыл в нерешительности, мысль о возможной смерти оледенила его ужасом. В такие минуты соображают быстро. Он понял, что если попробует спасти портного, обезумевшего от страха, тот вцепится в него, как пиявка, не даст ему плыть, и оба они утонут.

Погибнуть так внезапно, такой ужасной смертью, когда он был еще так молод и жизнь так много сулила ему в будущем, казалось ему ужасным. Да и стоил ли портной, чтобы подвергаться из-за него такой опасности? Он был очень злым, дурным человеком! Нет, нет! подобная попытка была бы только бесполезной жертвой, безумием!

Все это мелькнуло в голове Хромуши с быстротою молнии; вдруг он услыхал энергический и нежный напев своих старинных друзей, крылатых морских духов: “Раскрой крылья, раскрой твои крылья! — пели эти ласковые голоса, — мы здесь!”

И Хромуша почувствовал, как раскрылись его крылья — широко-широко, как крылья морского орла, и он прыгнул в пенящиеся волны. Он сам не помнил, как удалось ему схватить портного посреди ослеплявшей его пены, как он боролся с ним, с нечеловеческим усилием выплыл из огромной волны, которая несла его в открытое море, как, наконец, добрался до Большой Коровы и в изнеможении упал подле портного, который лежал без чувств.

Ему казалось, что все это случилось во сне; Хромуша был теперь образованный человек, но в эти минуты он твердо верил, что обязан был своим подвигом духам-покровителям, и никто не разубедил бы его.

— Благодарю вас, мои возлюбленные! — вскричал он, проворно поднявшись на ноги.

Затем он перевернул портного навзничь, головою вниз, для того чтобы у него вытекла вода изо рта, из носа и из ушей и принялся изо всей силы тереть его. Тяни-влево вздохнул наконец и минут через пять пришел в чувство и начал орать во все горло, так как все еще задыхался. Он был как безумный и хотел снова броситься в воду, чтобы добраться вплавь до берега. Хромуша сильно ударил его ладонью, что окончательно привело его в чувство.

— Да не бойтесь, верьте мне, — сказал он, когда портной в состоянии был понимать что-нибудь. — Через минуту вся вода отхлынет отсюда, и мы дойдем до берега посуху. Мне удалось отогреть вас немножко, если же вы опять озябнете теперь, то умрете.

Тяни-влево послушался и через четверть часа сидел уже на берегу перед грудой горевшей сухой травы, которую Хромуша набрал на берегу, в тех местах, куда не доходил прилив. Подкрепив силы хлебом, который дал ему добрый мальчик, Тяни-влево рассказал, как, несмотря на то, что боялся моря, попал на Черную Корову.

— Надо тебе признаться, — сказал он, — что я мало зарабатывал моим ремеслом, и с того дня, как увидел у тебя на шапке три дорогих пера, только и думал о том, как бы открыть, где водятся эти редкие птицы. Мне случалось видеть, как они летают над этим проклятым утесом и вокруг него, но у меня недоставало духа взобраться. Я могу ходить и лазить довольно проворно и ловко, но Господь Бог не одарил меня храбростью. У меня недоставало решимости ни залезть на утес, ни продать, как ты, душу черту.

— Господин портной, — сказал Хромуша, подавая ему тыквенную бутылку, наполненную сидром, — выпейте несколько глотков, это освежит вашу голову, что, кажется, будет не лишним, только дураки верят в чертей, а что касается до того, что я, как вы говорите, продал душу черту, то я должен заметить вам, нисколько не желая оскорбить вас, что вы врете.

Портной был и большой драчун, но он видел, что имел дело не с робким малым, и потому опустил голову и пробормотал извинение:

— Мой милый Хромуша, — сказал он, — я обязан вам тем, что составляю еще украшение здешнего мира, за это вас станут благословлять и наши красавицы.

— Так как вы умны и острите сами над своей особой, — сказал Хромуша, — то я прощаю вас.

Но портной говорил это не шутя. Он воображал, что очень хорош собой, и очень серьезно стал уверять, что женщины находят его очень любезным и стараются наперерыв завладеть его сердцем. Тут с Хромушей сделался такой сильный припадок смеха, что он упал навзничь, схватившись за бока, и заколотил ногами по земле. Портному было это очень досадно, но он не смел выказать свою досаду и продолжал свой рассказ.

— Меня сгубили мои похождения, — сказал он, — смейтесь, сколько угодно, но тем не менее, это истинная правда, что я уехал отсюда по желанию одной вдовы, которая хотела выйти за меня замуж. Она говорила мне, что богата, и я уже было согласился жениться на ней, как вдруг узнал, что у ней нет ни гроша за душой, она даже не могла заплатить за меня какой-то пустой должишко в трактире. Я, разумеется, отказался от нее и отправился обратно в здешние края; желудок мой и кошелек были пусты, а в душе моей была смерть. Я остановился у булочника в Виллере и был принужден попросить у него ломоть хлеба, чтобы не умереть с голода. Булочник рассказал мне, что вы продали барону Платкоту на три тысячи экю перьев квикв и что он взял вас к себе в услужение и сделал вас своим наследником. По крайней мере здесь ходят такие слухи. Тогда я задумал во что бы то ни стало добраться до квикв и набрать их перьев.

Надо было поспеть сюда к утесу до рассвета, когда они улетают с берега. Я вышел из Виллера в полночь и думал, что приду к Черным Коровам еще до прилива, но надо полагать, что или часы у булочника отстают, или я выпил липшего; булочник умный человек, он любит образованных людей и, когда мы с ним беседовали вечером, очень усердно потчевал меня сидром. Словом, не знаю, что тому виной: сидр ли, часы ли, или может быть сам черт, который замешался в это дело, только меня застиг морской прилив еще в темноте, и волны унесли меня на эту скалу, где я погиб бы без вас.

— То есть, — возразил Хромуша, — если бы у вас было побольше хладнокровия и рассудительности, вы преспокойно просидели бы на скале до отлива и потом возвратились бы на берег посуху. Впрочем, так как вы здравы и невредимы теперь, то возьмите вот эти два экю и идите себе с богом, мне некогда больше терять с вами время.

Портной осыпал Хромушу изъявлениями благодарности, он хотел даже поцеловать ему руку, но Хромуша не допустил до этого. Море отступило далеко, осел совершенно успокоился и зашагал по берегу. На спине у него была клетка с птицами, а позади нее большой пучок растений, которые Хромуша набрал для своего приятеля аптекаря по его просьбе. Портной, несмотря на то, что Хромуша простился с ним, не отставал от него и с жадным любопытством посматривал то на птиц, сидевших в клетке, то на связку растений.

— Вы можете, — сказал ему Хромуша, — заработать кое-что, собирая вот такие травы, как эти; но что касается птиц, живущих в дюне, я запрещаю вам ставить им силки и возмущать их покой.

— Отчего же? — проговорил портной робко, с затаенной досадой. — Ведь береговые птицы, кажется, общее достояние. У вас в клетке великолепные квиквы, они принадлежат вам по праву, потому что вы завладели ими, но ведь их еще много осталось. Будьте же так добры, сжальтесь над бедным человеком, скажите, где скрываются днем эти птицы и каким образом можно безопасно добраться до них, так как ведь вы же добыли их.

— Господин Тяни-влево, вы хотите делать то, что я запрещаю, вам не жаль огорчать меня, несмотря на услугу, которую я оказал вам. Так слушайте же и поймите, что случится с вами, если вы вздумаете лезть на скалу.

— А что такое? — спросил портной недоверчиво.

— Разве вы ничего не слышите?

— Я слышу гром в той стороне, где Гонфлер.

— Это не гром, это рушится утес. Пойдемте скорей!

Хромуша стал погонять осла; портной опередил его. Когда он убедился, что опасность далеко, он остановился, оглушенный страшным грохотом, и, обернувшись, увидел, что часть горы с огромными каменными глыбами обрушилась в море. Каменные глыбы, отброшенные далеко от берега, образовали среди своих предшественниц Черных Коров новое стадо Белых.

Хромуша также остановился и обернулся. Он увидел, как обрушившийся обломок скалы увлек с собой в море развалины его пещеры и обсерватории.

— Господин Тяни-влево, — сказал он, когда догнал его, — у меня была там дача, сад и столько квикв, сколько душе моей было угодно, пойдите же теперь, если хотите, возьмите все это себе.

Смущенный портной отрицательно покачал головой. У него навсегда прошла фантазия лазить по скалам и ловить птиц.

Хромуша печально продолжал свой путь. Он любил эту пустынную скалу почти так же горячо, как любят только человека. Вынесенные им там лишения, опасности, с которыми он там боролся, приятные, равно как и страшные мечты и сны, посещавшие его там, — все это было для сердца его крепкими связями, которые неизбежное и давно предвиденное несчастье уничтожило навеки.

— Мать-природа, — подумал он, — не всегда бывает одинаково добра, у ней есть законы очень суровые, которые можно было бы счесть за капризы, если бы они были необъяснимы. Впрочем, она все-таки заслуживает любви, потому что умеет вознаграждать, и, вероятно, я опять найду когда-нибудь уютный уголок, где снова заживу с глазу на глаз с ней.

Дорогой Хромуша собирал растения, которые попадались на берегу. Это был последний день его отпуска. Он вошел в Див вечером для того, чтобы не видали его птиц, и отнес их тихонько к священнику; он попросил его ничего не говорить барону о том, как они достались ему.

— Разумеется, что не скажу! — вскричал обрадованный священник. — Он не дал бы мне покоя, пока не отнял бы у меня всех этих прелестных живых птиц, чтобы превратить их в мумии. Будь спокоен, он не увидит их.

Простившись со священником, который принялся со своей служанкой хлопотать о том, как бы поместить поудобнее своих пернатых гостей, Хромуша понес аптекарю собранные на берегу травы и, наконец, к ночи с грустным чувством возвратился в замок.

XI

На следующее утро барон застал Хромушу в лаборатории за работой. У Хромуши было веселое лицо, казалось, что он совсем выздоровел от тоски, но прошло два дня и бедный мальчик стал опять по-прежнему бледен и грустен. Барон принялся расспрашивать, о чем он скучает.

— Господин барон, — сказал Хромуша, — я чувствую, что мне надо уехать, я не могу здесь жить дольше, я думал было, что свежий воздух и прогулка исцелят меня, но я ошибся. Для моего исцеления нужна не неделя, а гораздо больше времени, может быть год, а может быть и еще больше, я и сам не знаю. Лишите меня ваших милостей, я недостоин их, но не сердитесь на меня, или я умру с тоски, а тогда не нужно мне будет и свободы.

Барон, видя, что Хромуша так сильно тоскует, оказался вполне хорошим человеком. Он стал утешать мальчика и обещал ему, что никогда не оставит его, но он просил его прежде, чем он пустится надолго в путь, исполненный опасностей, — так как путешествия всегда более или менее сопряжены с опасностями, — высказать ему откровенно все, что у него на душе. Барон не понимал такой сильной любви к уединению и думал, что Хромуша что-нибудь скрывает от него.

— Хорошо, — сказал он, — я вам все скажу, хоть может быть вы меня сочтете за идиота или за безумца. Я люблю птиц, но только не мертвых, а живых, я хочу жить с ними, я люблю также птиц на картинах, так как живопись воспроизводит жизнь; мне даже кажется, что я сумею сам верно нарисовать тех птиц, которых хорошо изучу. Но набивание чучел внушает мне отвращение. Вечно жить посреди трупов, рассекать мертвые тела, делать чучела, — это выше моих сил. Мне кажется, что я сам превращаюсь в мумию. Вы восхищаетесь блеском, который я умею придать перышкам мертвых птиц, и естественностью их поз, но я вижу в них только скелеты, они преследуют меня во сне и требуют, чтобы я возвратил им жизнь; когда я прохожу вечером по стеклянной галерее, мне чудится, что они стучат клювами в стекло, что они требуют, чтобы я выпустил их на волю. Они как привидения наводят на меня ужас; я ненавижу сам себя за то, что занимаюсь этим ремеслом. Конечно, я не виноват в их смерти, я только раз в жизни убил птицу, но меня вынудил к тому голод, я не мог никогда себе простить этого и поклялся, что никогда больше не убью ни одной. Тем не менее, я существую за счет жизни тех птиц, из которых делаю чучела. Эта мысль преследует меня, как упрек совести. И кроме того… но этого я не могу вам сказать, у меня не хватает духа…

— Что такое еще? — спросил барон. — Скажи мне все, как лучшему своему другу.

— Так слушайте же, — прибавил Хромуша. — На берегах и на море со мной говорят голоса, которых не слышит никто другой. Говорят, что птицы посредством криков умеют выражать все свои ощущения и желания, но что птичий язык никто не понимает, кроме самих птиц. Это верно. Но есть птицы, язык которых понятен мне, они говорят мне, что я должен делать в те минуты, когда у меня не хватает смелости решиться на что-нибудь. Я думаю, что это не птицы, а добрые духи, окружающие нас и принимающие на себя видимые образы, когда они хотят показать нам, что заботятся о нас и руководят нами. Я не говорю, что они делают чудеса, но мы делаем чудеса под влиянием их, они превращают наш человеческий эгоизм и трусость в порывы мужества и самоотвержения. Вы удивляетесь, мой дорогой покровитель, а между тем, как часто говорили вы так красноречиво, когда дело шло о науке, что природа говорит с нами всеми своими голосами, что она возвышает нас над тщеславием, честолюбием и другими бесплодными страстями, что она делает нас нравственно лучше. Ваши слова запали мне в душу, и я слышал эти голоса природы. Они приводят меня в восторг, я не могу жить без них, но здесь они безмолвствуют. Отпустите меня путешествовать. Без сомнения, они внушат мне желание возвратиться к вам с результатами моих открытий, как уже внушили мне раз мысль возвратиться к родителям с покорной головой; только убедительно прошу вас, отпустите меня теперь. Я должен следовать за ними, я слышу, что они призывают меня, они хотят, чтобы из меня вышел настоящий ученый, то есть воспитанник самой природы.

Барон нашел, что Хромуша не совсем неправ, но что у него расстроено воображение и что путешествие развлечет его. Он снабдил его деньгами, инструментами и всем необходимым для продолжительного морского плавания и взял ему место на одном из тех больших судов, которые еще и нынче два или три раза в год ходят из Дива в Гонфлер. В Гонфлере Хромуша сел на корабль и отправился в Англию, откуда потом переправился в Шотландию, затем в Ирландию и на другие соседние острова. Он жил свободный и счастливый, в самых диких местностях, все изучал, все наблюдал сам, без посторонней помощи. Через год он возвратился к барону и привез ему богатый запас сведений, из которых многие противоречили предположениям старинных естествоиспытателей, но тем не менее были верны.

Затем Хромуша прожил несколько недель у барона и часто виделся в это время со своими друзьями; на следующий год он посетил Швейцарию, Германию и даже некоторые польские, русские и турецкие провинции. Впоследствии он объехал север России и часть Азии; везде покупал он птиц, которых туземцы убивали на охоте, делал из них мумии и посылал барону, коллекция которого стала таким образом одною из богатейших во Франции. Но он твердо держал свою клятву — никогда не стрелял сам птиц и никому не поручал стрелять их для себя. Это была его мания и, может быть, вследствие ее наука потеряла несколько драгоценных экземпляров. Но зато, с другой стороны, Хромуша обогатил науку таким множеством новых и верных сведений, рассеявших прежние заблуждения, освященные временем, что барон был совершенно доволен им. Он записал все открытия, сделанные Хромушей, и издал в виде ученого труда, на котором позабыл только выставить имя настоящего автора. Таким образом барону долго приписывали честь этих научных открытий.

Хромуша не был за то в претензии на него. Он не был честолюбив и был вполне счастлив тем, что мог удовлетворить свою страсть к природе. Барон приобрел репутацию ученого и некоторую известность, что постоянно было целью всех его стремлений, и отблагодарил Хромушу тем, что сделал его наследником всего своего состояния. После смерти барона племянники его затеяли большой процесс с жалким, дрянным педантом, как они называли Хромушу, который по их мнению, умел подольститься к дяде. Завещание было сделано вполне законным образом, и очень вероятно, что Хромуша выиграл бы процесс, но он не любил спор и согласился на первую сделку, которую ему предложили. Противники оставили ему замок, музей и участок земли, которого было достаточно на то, чтобы жить без больших затей и путешествовать.

Хромуша был так доволен своей судьбой, что считал себя ее баловнем. Он поселил в замке свою семью, а также дядю Лакиля с семьей, а сам проводил жизнь в беспрестанных путешествиях. Время от времени он возвращался домой и занимался коллекцией своего благодетеля, которую свято поддерживал. Иногда он пропадал по целым годам и никто не знал, жив ли он, так как он проживал подолгу в таких диких местах, где не имел никакой возможности послать о себе известие родным. Он был всегда кроток, терпелив, обязателен, великодушен и щедр более, чем то позволяли его средства. Естествоиспытатели, встречавшиеся с ним в отдаленных экскурсиях и, между прочими, Левальян, передают много случаев, доказывающих его чрезвычайную доброту и необыкновенное мужество, но так как он сам никогда не рассказывал о себе, то неизвестно, насколько справедливы показания его современников.

Годы шли за годами, и Хромуша наконец состарился. Однажды, изучая в Лапландии нравы гагар, он сильно утомился и замерз, так что опять начал хромать, как в детстве. Он привык к движению, необходимость вести теперь более сидячую жизнь тяжело отозвалась на расположении его духа и он стал скучать, он думал, что ему осталось уже недолго жить, и в последние свои годы разослал птиц, составлявших его коллекцию, разным музеям, со множеством анонимных примечаний, которые ученые оценили по достоинству, хотя и не знали автора их. Насколько другие любят молву о себе, настолько Хромуша любил оставаться неизвестным; тем не менее его все знали, любили и уважали в окрестностях, называли господином бароном, и даже нашелся бы не один человек, который был бы готов по одному его слову броситься в воду. Хромуша был очень счастлив, как видите. Последнее время своей жизни он занимался рисованием. Его превосходные рисунки ценились очень дорого. Почувствовав близость кончины, он захотел еще раз взглянуть на большой утес. Он был еще не очень стар, и семья его не имела серьезных опасений насчет его здоровья. Верные друзья его, аптекарь и священник, были гораздо старше его, но они были еще довольно крепки и бодры. Они вызвались было проводить его, но Хромуша поблагодарил их и сказал, что хочет остаться один. Все знали его склонность к уединению и не хотели стеснять его, он обещал не уходить далеко по морскому берегу.

Настал вечер, Хромуша не возвращался. Братья его, племянники и друзья стали беспокоиться, и все, в том числе священник и аптекарь отправились с факелами отыскивать его. Но напрасно проискали они всю ночь. Его нигде не было видно. На следующее утро принялись его искать везде по берегу и долго повсюду расспрашивали о нем. На дюнах царило безмолвие, море не выбрасывало никакого трупа. Одна старуха, ловившая рано поутру раков на морском берегу, уверяла, будто видела большую морскую птицу, какой никогда прежде не видывала, птица эта пролетала так низко над ее головой, что даже задела крыльями за ее чепец, и прокричала ей голосом господина барона:

— Прощайте, добрые люди, не горюйте обо мне, я опять раскрыл мои крылья.

Примечания

1

Сказка о Королеве Квакуше помещена дальше.

2

По-французски dix-huit — восемнадцать звучит очень похоже с птичьим чириканьем.

Content

Жорж Санд
Крылья мужества

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Примечания