Дмитрий Абрамов

Миссия России. Первая мировая война

С огромной благодарностью и признательностью моим консультантам и помощникам И. Б. Тихоновой и В. Ю. Коровайникову — автор

Всем участникам Гражданской войны 1917–1922 гг. посвящается.

Да откроет им Истину Господь.

Да спасет и оправдает их всех: белых, зеленых и… красных.

Рожденные в года глухие

Пути не помнят своего.

Мы — дети страшных лет России —

Забыть не в силах ничего.

Испепеляющие годы!

Безумья ль в вас, надежды ль весть?

От дней войны, от дней свободы —

Кровавый отсвет в лицах есть.

А. Блок

Мною сделано это.

Библия. Вторая книга Паралипоменон. Глава XI, строфа 4

Стремительный, взрывной и кровавой пришла в Европу весна 1916 года. Уже восемнадцать месяцев человечество несло на своих плечах бремя Первой мировой войны. От Красного и Средиземного до Балтийского моря оборонительными линиями: окопами, капонирами, пулеметными гнездами, блиндажами, ходами сообщения, воронками от снарядов были распаханы тысячи километров земли. Они пролегли через пустыни Синая и Палестины, степи и болота Месопотамии, Армянское нагорье, упираясь в берега Черного и Каспийского морей. От Эгейского моря почти до Адриатики исполосовали гористые Балканы. Проснулись разбуженные гулкой канонадой Восточные предгорья Альпийских гор. Врезаясь в заповедные Швейцарские Альпы, линии фронта до пролива Па-де-Кале искромсали цветущие города, села, храмы, поля и сады Западной Европы. От плодородных юго-восточных склонов Карпат до песчаных пляжей и дюн Рижского залива, островов Эзеля и Даго были изрыты фронтом просторы Восточной Европы. Ужас, неутешное горе, разруха и нищета пришли в дома людей, живших на линиях столкновений воюющих армий. Но не меньшее горе и неутешная разлука пришли и поселились в сотни тысяч семей, отправивших на войну своих кормильцев-отцов, сыновей, братьев, суженых и любимых.

И следом не только земля, но заливы, моря и океаны услышали тревожные сигналы боевых призывов, грохот тяжелых корабельных орудий и цепей, взрывы мин и торпед. Корабли и субмарины Германской, Австро-Венгерской, Османской, Британской, Российской империй, Франции, Италии бороздили Черное, Средиземное, Северное, Балтийское моря, Атлантику, Тихий и Индийский океаны. Они несли смерть друг другу, транспортам, судам гражданского флота, прибрежным городам и селениям. Даже с небес, к которым с мольбой люди поднимали руки, вознося молитвы к Творцу и прося его о милости и спасении, даже с небес, прочерченных смертоносными полетами крылатых машин, на людей низвергалась погибель. Авиационные бомбы и пулеметные ливни с высот в сотни метров страшнее самого крупного и страшного града взрывали землю, уродовали дома, убивали, ранили, увечили людей, губили все живое.

За последние 4 месяца 1914 года с самого начала Первой мировой Россия успела провести пять крупнейших наступательных операций (Восточно-Прусскую, Галицийскую, Варшавско-Ивангородскую, Лодзинскую на Восточном фронте и Сарыкамышскую в Закавказье). Этим она спасла Францию и Сербию от разгрома немцами и австрийцами. Да, первое наступательное сражение с германскими армиями в Восточной Пруссии было плохо подготовленным, неудачным для России. Но 2-я русская армия генерала Самсонова легла костьми среди Мазурских озер Восточной Пруссии и спасла Париж от прорыва германских войск на реке Марне. Столица Франции была спасена тогда первый раз в ходе войны. Западные союзники России: Франция, Великобритания и Бельгия — лишь отразили наступление германских войск на Париж, выиграв битву на реке Марне. После этих событий война на Западе приобрела затяжной (позиционный) характер.

Разгром русскими войсками в Закавказье под Сарыкамышем 3-й турецкой армии создал благоприятный для союзников стран Антанты военно-политический фон для боевых действий в зоне пролива Дарданеллы. Готовясь к кампании 1915 года, англо-французское командование обратилось в начале января к русскому верховному командованию с просьбой усилить свои войска и активизировать их действия на Восточном фронте, с тем чтобы максимально облегчить положение союзников на Западе. Русское командование согласилось на их просьбу, но с условием, что англичане и французы, в свою очередь, путем крупной морской или сухопутной демонстрации в районе Дарданелл отвлекут часть турецких сил с Кавказского фронта. Такое условие русских весьма устраивало союзников, особенно Англию, которая усматривала в этом возможность упредить Россию в ее вековом стремлении овладеть Константинополем и проливами. Одновременно Англия и Франция рассчитывали своими действиями в районе Дарданелл ускорить вступление в войну Италии на стороне Антанты. Английское и французское командование приступило к разработке плана настоящей, а не демонстративной операции. Узнав об истинных намерениях своих партнеров по войне, русское правительство забило тревогу. Оно стало настойчиво добиваться от Англии и Франции решения вопроса о будущей судьбе Константинополя и проливов. Но англичане и французы всячески затягивали переговоры по этому вопросу. И только уже в ходе операции, когда их попытки овладеть Дарданеллами провалились, они были вынуждены согласиться на присоединение к России Константинополя с прилегающими к нему берегами проливов. Но и с их стороны было выдвинуто условие, что Россия будет до конца сражаться на стороне Англии и Франции, если последние также осуществят свои захватнические планы в Азиатской Турции и в других областях. Соглашение было подтверждено рядом документов, оформленных в марте — начале апреля 1915 года.

Англия и Франция отвели для проведения операции крупные силы флота: 11 линейных кораблей (один из них новейший — «Куин Элизабет»), 1 линейный крейсер, 4 легких крейсера, 16 эскадренных миноносцев, 7 подводных лодок, 1 авиатранспорт с 6 гидросамолетами, 21 тральщик, 1 канонерскую лодку и большое число вспомогательных судов. Германское и турецкое командование только в середине февраля узнало о готовящейся операции. Началось спешное сосредоточение частей и соединений 1-й и 2-й турецких армий (около 200 тыс. штыков) в зоне проливов и приведение в боевую готовность береговых укреплений и артиллерии. Перед началом операции английские и французские корабли имели на своем вооружении 230 орудий калибром от 102 до 381 мм (в их числе 8 орудий самого крупного калибра 381 мм); турецкая береговая артиллерия — около 200 орудий калибром от 120 до 355 мм (в их числе 6 орудий 355 мм). До начала операции турки выставили южнее пролива минное заграждение (334 мины), состоявшее из 9 линий. Сражение началось утром 19 февраля с обстрела семью английскими и французскими линейными кораблями турецких внешних фортов на Галлиполийском полуострове. Корабли Антанты двинулись в пролив. Но союзников ожидали неудачи, несмотря на перевес в огневых средствах. Турецкая береговая артиллерия отчаянно и небезуспешно отстреливалась и наносила сильные повреждения кораблям англичан и французов. Некоторые из них подорвались на минах. Уже более четырех с половиной веков подряд самые восточные берега Европы и самые западные берега Азии не оглашались громом столь мощной артиллерийской канонады. Дымы, гарь, зарево пожаров и разрывов вспыхивали и плыли над лазурными водами древнего Геллеспонта. Сражение за проливы растянулось не на дни и недели, а на месяцы. Однако, несмотря на первые неудачи, англичане и французы решили продолжать Дарданелльскую операцию. Они запланировали высадку сухопутных войск на полуострове Галлиполи с целью захватить турецкие форты с тыла и облегчить прорыв флота через Дарданеллы в Мраморное море. В десант назначались 1 английская и 1 французская дивизии, австралийско-новозеландский корпус, три бригады английской морской пехоты и греческий добровольческий легион (всего 81 тыс. штыков). Этим войскам придавались 178 орудий разных калибров. Общее командование этим десантом было возложено на британского генерала Гамильтона. Утром 25 апреля десантные суда и корабли поддержки подошли к турецким берегам у пролива и начали мощную артподготовку. Затем на берег был высажен десант. Турки отчаянно оборонялись. Но англичане и французы все же сумели закрепиться на азиатском и европейском берегах пролива, потеряв за два дня около 18 тыс. человек. Напряженные бои десантных войск с турецкими силами продолжались до конца мая. Несмотря на огневое содействие крупных сил флота, союзники не смогли сломить сопротивление противника и добиться ощутимых результатов. За это время они понесли большие потери в войсках, потеряли несколько кораблей. 13 мая турецкий эсминец потопил английский линкор «Голайет», а 25–27 мая германская подводная лодка «U-21», пришедшая из австрийского порта Котор, пустила ко дну еще два линейных корабля — «Трайемф» и «Маджестик». После этих потерь англичане отправили свой новейший линкор «Куин Элизабет» в Северное море и увеличили число кораблей противолодочной обороны. Крупные корабли ушли на рейд острова Мудрос, оставив десантные войска без поддержки флота. Правда, отдельные британские корабли и подводные лодки еще прорывались через пролив в Мраморное море и топили турецкие транспорты и корабли. В августе англичане вновь предприняли наступление на полуострове и высадили туда дополнительные десанты. Но 5-я турецкая армия контратаками остановила наступление британских войск. Борьба за полуостров продолжалась до декабря. Но уже в начале ноября союзное командование приняло решение эвакуировать свои войска. Эвакуация закончилась 9 января 1916 года. Дарданелльская операция потерпела полную неудачу. Младотурецкое правительство Османской империи ликовало. Энвер-паша (министр обороны) выказывал свое почтение и уважение германскому генералу фон Сандерсу, командовавшему турецкими войсками в той операции. Однако та и другая стороны понесли громадные потери. Союзники по Антанте потеряли более 146 тыс. человек. Потери турецкой армии по официальным данным составили 101 тыс. только убитыми. Общие потери превысили четверть миллиона из 300-тысячной армейской группы в зоне Проливов. Это была одна из самых кровопролитных боевых операций в новой истории Османской империи. И хотя значение ее невелико для истории Первой мировой войны, но она заняла важное место в национальной истории турецкого народа. В те месяцы на берегах пролива формировался костяк будущей национальной армии республиканской Турции. В боях под местечком Анафарты стойко отражал атаки британцев XVI армейский корпус под командованием полковника Мустафы Кемаль-бея, кому грядущее уготовило особое место в истории Турции.

Мало кому и сейчас известно, что армянские части в составе турецких войск показали высокие боевые качества в сражениях на Галлиполийском полуострове при разгроме Дарданельского десанта англичан и французов. Дрались армяне, призванные в турецкую армию, против Антанты и в Месопотамии. Они выполняли решение соей национальной партии Дашнакцутюн, гласившее: «Каждый армянин обязан выполнять свой долг османского подданного; следовательно, мы имеем право на то, чтобы турецкое правительство признало наше прямодушие и искренность. Мы готовы защитить целостность Османской империи и нашу родину». Руководство Дашнакцутюн уведомило в начале войны лично Талаат-пашу, как министра внутренних дел и члена триумвирата (руководства младотурецкой правящей партии) об изложенной выше позиции партии и заверило Талаат-пашу в своей лояльности к властям. Речь шла, однако, об армянах в Западной Армении (Анатолии), находившихся под турецкой властью. Население Восточной части Армении оставалось законопослушными подданными Российской империи. Но восточные армяне, вполне естественно, питали надежды на полное единение всех армян под скипетром российского императора и освобождение от османского владычества своих братьев Анатолии.

Но уже через два дня после начала высадки галлиполийского десанта, т. е. 15 апреля, Энвер-паша (военный министр) и Талаат-паша направили властям Восточной Анатолии секретный приказ о всеобщей депортации армян как потенциальных сообщников врага в пустынные области Северной Месопотамии. Как подчеркнул Талаат-паша, надлежало «покончить со всеми армянами и всячески стараться уничтожить само название “Армения” в Османской империи». Мирное христианское население насильно сорвали со своих мест и погнали умирать в пустыню. Гибель целого народа в западной Армении не изменила ни военного, ни политического хода событий. Однако дьявольский план руководителей этой акции, по которому местное мусульманское население от Трапезунда до Мосула было обязано помогать властям следить за пешими колоннами женщин, стариков и детей (мужчин-армян отделили и депортировали, либо ликвидировали), все же осуществился. В тех местах, по которым прошли и погибли эти полтора миллиона несчастных, пожалуй, не было турецкой или курдской семьи, где не появилось бы колечко, или платок, или другая вещица обреченных на голодную смерть людей, а то и рабыня или раб-ребенок из числа депортируемых армян. Эти события известны в мировой истории как геноцид армян. Политическое руководство Османской империи сделало сообщниками преступления своих подданных, не пожелавших добровольно подняться на джихад. Теперь появление войск любого члена Антанты в Восточной Анатолии от Эрзрума до Киликии должно было рассматриваться мирным населением как месть со стороны христиан всем мусульманам.

Тем временем уже весной 1915 года Германия и Австро-Венгрия обрушили мощь всех своих армий на Россию, стремясь вывести ее из войны. Россия утратила свой военный потенциал уже в 1914 году. Восточный фронт был взломан германскими и австрийскими войсками на протяжении от Галиции до Балтийского моря. Беспрерывные артобстрелы, газовые атаки привели русскую армию к страшным потерям. В ходе оборонительных боев и широкомасштабного отступления потери русской армии составили 850 тысяч убитых и раненых, 900 тысяч пленных. В течение весны, лета, осени русские войска отходили по всему фронту и оставили Польшу, Литву, Западную Латвию, Западную Украину и Белоруссию. Но главная задача, поставленная германским командованием, так и не была выполнена: Россия не была разгромлена и не вышла из войны. На Западном фронте союзники не предприняли ни одной серьезной наступательной операции, чтобы спасти положение России. Только Италия вступила в войну на стороне Антанты в конце мая 1915 года. Наступление итальянских войск не было особенно удачным, и уже в июле война на Итальянском фронте приобрела позиционный характер. И это была практически единственная помощь русским войскам: австрийцы перебросили с Восточного фронта на итальянский 10–12 дивизий. Относительный успех Тройственного союза (Германской, Австро-Венгерской, Османской империй) весной-летом 1915 года подтолкнул Болгарию присоединиться к нему. Так сложился Четверной союз. Совместно с австрийцами болгары разгромили сербскую армию, которая отступила к Адриатическому морю и была с побережья эвакуирована англичанами на Ионические острова. Сербия была оккупирована австро-венгерскими и болгарскими войсками. Утешением для Антанты было лишь то, что две французские дивизии, высадившиеся в греческом городе Салоники, ударили во фланг болгарской армии. Болгары не смогли выбить их с полуострова. Так образовался Салоникский фронт.

Весной 1916 года английские войска готовились прорвать оборону турок на Синае, развернуть наступление от Суэцкого канала через Синайскую пустыню с целью выхода в Палестину. Еще восточнее 1-й Кавказский отдельный кавалерийский корпус русской армии под командованием генерала Баратова (9850 штыков и 7860 сабель) вступил в Месопотамию и занял Ханекин (150 км северо-восточнее Багдада). Баратов стремился помочь английскому отряду, блокированному турецкой армией в Кут-эль-Амара. Однако помощь русских британцам запоздала, так как английский военачальник Таунсенд сдался туркам в плен с 12 тыс. своих солдат и офицеров. Русскому кавалерийскому корпусу пришлось прекратить дальнейшее продвижение вследствие недостатка сил, так как приходилось действовать на фронте до 650 км, ведя борьбу с местными партизанами-курдами. Тропическое лето, жара, безводье, холера и малярия изнуряли войска генерала Баратова. В Армении, завоеванной османами, русские войска еще в январе-феврале 1916 года провели успешную боевую операцию и взяли крепость Эрзерум. Русская Кавказская армия в Армении весной насчитывала более 207 тыс. штыков и 23 тыс. сабель, 470 орудий, 657 пулеметов. Но турки стянули туда еще большие силы (около 250 тыс. штыков и 45 тыс. сабель) и в конце мая перешли в контрнаступление.

Страшное творилось и в Западной Европе. Германские войска, не сумевшие полгода назад разгромить и вывести из войны Россию, в феврале 1916 года обрушили всю мощь своего ударного кулака на французские позиции у города-крепости Верден. Французы смогли выставить для защиты Вердена 11 дивизий и 632 орудия. Немцы же ударили по французам из 1500 орудийных и минометных стволов. Ведение операции возлагалось на 5-ю германскую армию под командованием кронпринца Вильгельма. Армия усиливалась свежими корпусами и артиллерией резерва. Артподготовка германских войск началась 21 февраля в 8 часов утра. Огонь невиданной силы по отдельным целям, участкам окопов, траншей и укрытий первой и второй линий французской обороны чередовался с обстрелом командных пунктов, батарей, фортов города, селений, перекрестков дорог, госпиталей, гражданских зданий Вердена, расположенных в глубине французской обороны. От этого огня гибли и страдали мирные люди: раненые, дети, женщины, старики, врачи. Для разрушения траншей и окопов немцы использовали в основном минометы. Батареи французов поражались главным образом химическими снарядами, а командные пункты, форты и другие укрепления — огнем сверхтяжелых орудий — 210-мм мортир и 420-мм гаубиц. Железнодорожные станции и госпиталя громили и обстреливали сверху десятки аэропланов. За час до атаки огонь германских орудий был перенесен на первую линию обороны и доведен до максимального напряжения. Позднее командующий французскими войсками Петэн писал: «Немцы пытались создать такую “зону смерти”, в которой ни одна часть не смогла бы удержаться. Тучи стали, чугуна, шрапнели и ядовитых газов развернулись над нашими лесами, оврагами, траншеями, убежищами, уничтожая буквально все… На узкий треугольник, заключенный между Брабан, Орн и Верденом, был сосредоточен опустошающий огонь больше чем 2 млн снарядов». Затем десятки тысяч германских солдат были брошены в атаку на французские позиции. Но французы выдержали удар.

Так началась одна из самых кровавых битв Первой мировой, известная под названием «верденской мясорубки». Битва полыхала почти до конца лета. Французское командование, стремясь отвлечь дивизии немцев от Вердена, в начале июля предприняло наступательную операцию на реке Сомме и добилось там небольшого успеха. Для прорыва германских позиций французы и англичане впервые тогда применили танки. Но еще ранее — весной англо-французское командование обратилось к командованию русской армии с просьбой предпринять наступление на Восточном фронте, чтобы ослабить силы германских войск под Верденом и на Сомме. Россия не отказала в помощи. По планам командования русские войска должны были нанести удар по австро-германским позициям на широком фронте от реки Припяти и города Пинска до реки Днестра и города Черновицы. Руководство операцией вручалось генералу А. А. Брусилову. Начало русского наступления намечалось на конец мая — начало лета.

В то время, когда русская армия готовилась к наступательным операциям, на итальянском фронте превосходящие силы австрийцев 2 мая атаковали в районе Трентино войска 1-й итальянской армии. Понеся крупные потери, итальянцы стали отступать. Это сильно встревожило руководящие военные круги Италии. Они обратились в главную квартиру французской армии с просьбой повлиять на русское командование, чтобы заставить его ускорить наступление на юго-западе Восточного фронта и тем облегчить положение дел в Италии. Вскоре итальянское командование непосредственно само обратилось в русскую Ставку с настойчивой просьбой о помощи. Так, 10 мая 1916 года военный атташе генерал Порро просил находящегося в Риме русского полковника Энкеля, чтобы тот доложил от имени главнокомандующего итальянской армией Кадорны командующему Алексееву «усердную просьбу ускорить во имя общих интересов начало наступления русской армии».

Глава I. Последний прорыв и несбывшиеся надежды

Утренние солнечные лучи ярко били и освещали левую сторону плацкартного вагона в составе длинного воинского эшелона, двигавшегося на запад. Паровоз, тянувший эшелон, был всего на один вагон впереди, и все пассажиры хорошо слышали тревожные паровозные гудки, лязг и стук паровозных поршней и тяг. Здесь не было женщин, и потому пьяный вагон бредил громкими разговорами о положении на фронтах, пересудами, негромкой матерщиной. Молодой унтер-офицер сидел у правого окна вагона за столом и пил чай. Ему шел двадцать первый год, он был полон жизненных сил, и в его голубых глазах светились, интеллект, надежда и интерес к жизни. Отпивая горячий чай небольшими глотками, он внимательно слушал разговоры бывалых солдат, теперь унтер-офицеров, прошедших краткосрочное обучение в Москве и вновь направляющихся на фронт. Молодой человек оживленно участвовал в разговоре, задавал вопросы, но не пил спиртного, чем удивлял кампанию, восседавшую в плацкартном купе.

— В самом деле, выпейте с нами, Космин. Почему вы не пьете водки? Вы же не девица, а молодой человек. Да и к тому же на вас военный мундир, — уговаривал его тридцатилетний усатый служака с красным лицом.

— Увольте, господа. Я в жизни-то не пил. Да и к чему оно. Повода-то нет. Давайте лучше я вам стихи почитаю. У меня тут с собой прекрасный «Чтец-декламатор». Опубликованы все новые поэты России. Слышали вы что-нибудь о Гумилеве, о Надсоне, об Андрее Белом, о Блоке?

— Господи, невидаль какая! К чему вам это, господин хороший? Через неделю вы забудете об этих виршах и станете искать, где бы помыться, поесть и выпить. А еще через неделю начнете выпаривать вшей над костром из вашей пока еще новенькой и не застиранной гимнастерки, — мрачно и цинично высказался другой унтер лет двадцати пяти с тонкими светлыми усиками над верхней губой.

Сверкнув злыми серыми глазами, он затянулся папиросой, приложил к губам и опрокинул в рот полстакана водки. А молодой человек, пивший чай, ничего не отвечая, слегка прокашлялся, скрипнул новыми ремнями, положил ногу на ногу и деликатно надел пенсне.

— Космин, а сами-то вы кого из перечисленных стихоплетов почитаете? — спросил третий унтер — шатен, которому седина высветила виски и лихой чуб.

— Я, господа, предпочитаю стихи Надсона. Очень глубокий поэт и христианин, — отвечал молодой человек.

— Позвольте, но он, судя по фамилии, англичанин, — вставил унтер с красным лицом, — как же вы читаете его, по-аглицки?

— Нет, господа, он русский еврей, принявший Христа.

— Еврей? Знаем мы эти дела… — зло вымолвил унтер со светлыми усами в нитку.

— Откуда у вас столько лирики, ведь вы же, кажется, реалист? — спросил шатен с сединой.

— Да, в прошлом году окончил реальное училище в Москве, но это совсем не мешает мне любить поэзию.

— Однако после столь солидного образования вас, как вольноопределяющегося, могли бы направить в артиллерийскую или пулеметную унтер-офицерскую школу, — заметил унтер с красным лицом.

— Вы знаете, я только окончил училище, как меня вызвали в присутствие губернского воинского начальника и, посмотрев мой аттестат, тут же предложили учиться на мою нынешнюю воинскую специальность, — отвечал Космин, поблескивая стеклами пенсне.

— Как вы изволите выражаться, называется это — крато… тьфу, черт, язык сломаешь, кравто… кварто… Слово-то немецкое…

— Картография и геодезия. Дело в том, что я неплохо чертил и рисовал в училище, словом, имел отличные оценки по этим дисциплина. А вообще-то я мечтал о кавалерии, — отвечал молодой человек.

— Не смешите, сударь, кавалерия, как показывает эта война, дело старое, отжившее свой век. «На этой войне только пушки в цене», — цинично вставил унтер с тонкими усиками.

Паровоз стал довольно резко тормозить, качнуло людей, штоф водки, стаканы на столе.

— Извозчик то весьма нетрезв! — пошутил кто-то.

Захохотало полвагона. Космин не смеялся.

— Господа, унтер-офицеры! Прошу внимания! Скоро Тарнополь — конечная станция. Всем необходимо собрать личные вещи и проверить документы. Построение сразу при выходе из вагона на перроне! — вдруг громко, перебив все разговоры, прогремел голос штабс-капитана — старшего по вагону.

Все начали нехотя вставать с мест и собирать нехитрый солдатский скарб.

* * *

7-я кавалерийская дивизия, в которую был направлен унтер-офицер Космин Кирилл Леонидович, стояла в резерве 11-й армии под Тарнополем. Вечером 20 мая молодой человек предстал перед командиром 1-й конно-артиллерийской батареи дивизии капитаном Горстом.

— Так, так, господин унтер-офицер, — просматривая документы и поглядывая на вновь прибывшего синими внимательными глазами опытного служаки, повторял капитан. — Значит, об артиллерии вы имеете довольно слабое представление. Ничего не знаете ни о наводке орудий, ни о материальной части. Картография, ну-ну!

— Так точно, ваше благородие, господин капитан! — спокойно отвечал Кирилл.

— Сразу дам маленький урок, чтобы вам не выглядеть совсем неучем в нашем артиллерийском деле. Запоминайте. Вы поступили на службу в 1-ю батарею дивизиона конной артиллерии 7-й кавалерийской дивизии. На вооружении нашей батареи четыре полевых пушки образца 1902 года и две скорострельных пушки образца 1910 года. Калибр полевой пушки 76,2 миллиметра, вес снаряда 6 с половиной килограмма, дальность стрельбы гранатой 8 с половиной верст. Это самое лучшее орудие русской армии. Но об этом позже. Скорострельные пушки; калибр 107 миллиметра, вес снаряда 16,4 килограмма, дальность стрельбы гранатой от 10 до 12 с половиной верст. Все зависит от наводчика. Но из этих орудий мы бьем редко, да и снарядов к ним мало…

Горст вновь внимательно смерил взглядом молодого унтера, увидел, что тот достал из-за отворота шинели небольшую тетрадь, развернул ее, стал тонко отточенным карандашом делать пометки. Это понравилось капитану. Он обратил внимание, на то, что на унтере пенсне и хромовые офицерские сапоги, хотя и серая солдатская шинель. Отметил, что тот чисто выбрит, не носит усов (не франт) и совершенно трезв (во всяком случае, без запаха перегара, характерного для русских унтеров). Про себя же подумал: «Отвечает спокойно, не ест глазами начальство, не выслуживается. Выправка отменная. Не поскупился на офицерские сапоги, значит, метит выше и в унтерах сидеть не собирается. На лбу написано хорошее образование, да и внешнего благородства не отнять… Посмотрим еще его в деле…»

— Кирилл Леонидович, видно, что вы человек образованный. Да и, судя по всему, дворянского происхождения?

— Так точно! Потомственный, столбовой, Тамбовской губернии…

— Потому, господин унтер-офицер, при обращении ко мне достаточно говорить только «господин капитан», не более.

— Благодарю, господин капитан.

— Ну что ж, вы прибыли вовремя. На днях, судя по слухам из штаба дивизии, нас выводят из резерва на передовую. Там и определимся с вами. Поступаете под мое личное начало. Люди нам нужны, особенно образованные, дельные и… не лишенные твердости и самообладания. Сейчас идите на батарею, получите штатное оружие — винтовку и палаш, знакомьтесь с вашими сослуживцами, располагайтесь в соседней хате справа. Да, найдите прапорщика Власьева и встаньте на довольствие.

— Будет исполнено, господин капитан! — промолвил Кирилл, приложил руку к фуражке, круто развернулся через левое плечо, щелкнул каблуками и вышел из светлицы хаты, где квартировал командир батареи.

Через два дня 7-я кавалерийская дивизия была выведена из резерва и отправлена на линию фронта. А 1-я конно-артиллерийская батарея придавалась 7-му гусарскому Белорусскому полку. В тот день 22 мая на рассвете загрохотало по всему многокилометровому фронту от верховьев реки Припяти до верховьев рек Днестра и Прута. Началось весенне-летнее наступление русских войск на австро-германском фронте. Многие еще не знали, а только догадывались, что это новая наступательная операция и сражение.

* * *

Прошло три дня. 7-й гусарский Белорусский полк занимал позиции близ малороссийской деревни Колодия. Гул артиллерийской канонады, словно дальние вешние громы, уже третий день раздавался где-то справа — северо-западнее. Далекие сполохи огня, выстрелов и взрывов ночами расцвечивали небо. Но близ Колодии все было тихо. На рассвете 25 мая командир батареи вызвал к себе молодого унтера. Тот быстро оделся и прибыл к капитану. По заспанному лицу молодого человека было ясно, что тот еще не догадывается, какое поручение его ожидает.

— Господин унтер-офицер, вам надлежит в ближайшие четверть часа прибыть в штаб полка и поступить в подчинение поручика Новикова и корнета Пазухина. Означенным поручику и корнету приказано нынче провести тщательную разведку позиций противника. Потрудитесь взять с собой карандаши. Вот вам офицерский планшет, полевая карта-двухверстка, полевая офицерская книжка. Возьмите и мой бинокль. Берегите его, другого нет. Все, что будет добыто и представлено разведчиками полка, вам надлежит копировать и довести до меня. Палаш можете оставить, там он вам не потребуется. А вот винтовку возьмите. Скажу по секрету, готовится серьезное дело. Большое наступление.

— Будет исполнено, господин капитан.

— Как только возвратитесь на позиции полка, немедля ко мне на доклад. Будьте осторожны, господин унтер-офицер. Шальные пули и снаряды вас не помилуют. Австрийцы их не жалеют. Не высовывайтесь лишний раз, но и не теряйте чувства самообладания. Бог в помощь, ступайте.

Гусары засели на высотке у опушки леса. Кирилл, сидя привалившись к стволу сосны, острой палочкой оттирал свою измазанную шинель и очищал отягощенные ошметками болотной грязи хромовые сапоги.

— Эх, закурить бы, — вымолвил корнет Алексей Пазухин, молодой человек, ровесник Космина.

Корнет носил довольно короткую прическу, но большой пшеничный казачий чуб и небольшая, заломленная на правый бок фуражка выдавали в нем лихого кавалериста. Аккуратно подстриженные светлые усы над ровными и правильными губами, смелые синие глаза, немного курносый нос свидетельствовали о задорном и дерзком характере.

— Ты не куришь, Кирилл?

— Нет, знаешь, и не хочется.

Они уже были на «ты». Молодым людям свойственно быстро находить общие темы для разговора и знакомиться. Пазухин понимал, что Космин хоть и унтер, но ровня ему.

— А я все ж закурю, — вымолвил корнет и полез за отворот шинели за портсигаром.

«Сшьюю, сшьюю, сшьюю…» — пропели выше пули, срывая кору с деревьев и сшибая ветки.

— А ну залегли, сучьи дети! — скомандовал, словно прошипел, корнет, обращаясь к двум рядовым гусарам, привставшим на ноги, чтобы отойти за дерево.

— Что, никогда лежа нужду не справляли? Эй, Калиник, лезь сюда, — позвал он старшего унтер-офицера.

Тот приполз по-пластунски.

— Еще раз объясни гусарам, что мы в секрете. Наше дело — дозор. Не дай Бог кто стрельнет. Противник определит наше местоположение и накроет орудийным огнем. И нам, и всему делу кирдык. Понял?

— Так точно, господин корнет.

— Ползи отсель, доведи гусарам…

До вечера разведчики полка пролежали на опушке леса в дозоре. Пазухин и Космин в бинокль долго рассматривали высоты, занятые противником, совещались.

— Хорошо окопались. Дорога перекрыта. Линия окопов идет по всей бровке вон тех высот. Целая траншея, с блиндажами, пулеметными гнездами. И для орудий окопы отрыли — капониры. Видишь, Кирилл? — негромко отмечал корнет.

— Да. А что перед ними, на спуске?

«Шшпп! Шшпп!» — австрийские пули взрыли землю недалеко от корнета, и молодых людей осыпало комочками дерна.

Те мгновенно припали к земле лицами и укрыли головы руками.

— Метко бьют, суки! Верно, из пулемета… — сглотнув комок в горле, высохшими вмиг губами прошептал корнет.

У Кирилла засосало под ложечкой, но он сцепил зубы, поднял голову, поправил съехавшую фуражку.

— У австрияков на вооружении станковый пулемет Шварцлозе, образца 1895 года, калибр 8 миллиметров, предельная дальность огня до трех верст. Если бы он ударил даже за две версты отсель и достал, то от нас только пух да перья… Но, думаю, они нас не видят, так, резанули для острастки. Шальная очередь… — добавил Пазухин.

— Так что там перед траншеей на спуске, Алексей? — вновь по-деловому спросил Кирилл.

— Молодец, хороший вопрос. Думаю, это их секреты и стрелки по шесть-семь человек в окопчиках перед основной линией обороны.

Время бежало незаметно. Молодые люди даже не поняли, что не ели целый день и что они голодны. Лишь к пяти часам вечера корнет заметил:

— Съесть бы чего, поет в желудке.

— Меня командир батареи спешно к вам утром отправил, я и подумать не успел, чтобы взять с собой чего-нибудь, — словно извиняясь, произнес Кирилл.

— А нам обещали притащить, да, верно, как всегда, забыли, сволочи. Не дрейфь, унтер. Выпьем? — с улыбочкой произнес корнет, хлопнув по фляге у себя на ремне.

— Что у тебя там?

— Что может быть лучше водки, или доброй хохляцкой «горилки»? Держи, Кирилл, — сказал он, сняв с ремня и протянув ему полную фляжку спиртного.

Космин принял, свинтил крышку, заправски опрокинув флягу (будто делал это не раз), влил к себе в рот три глотка огненной, обжигающей жидкости. Проглотил с трудом. Про себя отметил: «Горилка!!! Пропади она пропадом…»

— Молодец, — негромко молвил корнет, и, приняв флягу у унтера, тряхнув русым чубом, торчавшим из-под фуражки, крякнул и опрокинул спиртное в горло.

На душе у обоих быстро полегчало, и даже австрийские пули стали казаться яблоками, падающими с дерева в конце лета. Молодость брала свое, и они начали травить анекдоты. Потом заговорили о женщинах. После пяти вечера корнет развернул карту, достал офицерскую полевую книжку из внутреннего кармана шинели, подложил планшет и стал писать:

«Ком-ру полка пол. Серебренникову. От корнета Пазухина 2-го. 25 мая 1916 г. 17 час. 40 мин. Дер. Колодия.

2-я партия под командой ст. унтер-офицера 3 эскадрона 2 взвода Калиника прошла на высоту 75, 6 что на болоте у дер. Костюхновка, и оттуда на опушку леса у высоты 91, 6. Окопы противника идут по хребту от высоты 91, 6 вдоль дороги Костюхновка-Медвежье. Вперед вынесены небольшие окопы, они заняты партиями по 6–7 человек. Противник ведет редкую стрельбу из винтовок и пулеметов».

Космин тем временем рисовал позиции австрийцев на карте капитана Горста. Делал пометки на разлинованном листе офицерской книжки.

— Эй, Калиник, отправь это донесение в штаб полка с надежным человеком, да чтоб обратно вернулся и доложил мне об исполнении, — вскоре негромко произнес Пазухин.

— Сей момент, господин корнет!

— Тише, унтер, австрияков разбудишь! Ты в дозоре, а не в казарме…

Постепенно сгустились весенние вечерние сумерки. Молодые люди еще пару раз усугубили горилкой и заметно сократили содержимое фляги. Затем пришла ночь, похолодало. Хотелось спать, но никто не спал. Под покровом ночи из полка гусары все же притащили какую-то снедь, и корнет с унтером закусили свежим хлебом и салом. Вслед за едой прибыл, точнее, приполз и поручик Новиков. В темноте Космин попытался встать и представиться поручику, как положено.

— Отставить, не вставать! — прошипел тот.

— Господин поручик, ведем наблюдение, уточняем данные, помечаем позиции противника, — негромко с налетом показной деловитости доложил корнет.

— Это ты, что ли, Пазухин? Опять набрался, сукин сын!

— Точно так, гаспаин поручик!

— А кто тут пьет с тобой? — спросил Новиков, вглядываясь в унтера.

— Имею честь представиться. Унтер-офицер Космин, — пытаясь казаться трезвым, отрапортовал Кирилл.

— Не знаю такого у нас в полку. Пополнение? — спросил поручик.

— Валентин Николаевич, что за допрос с пристрастием? Сей господин прибыл от 1-й батареи — от Горста. Прошу любить и жаловать. Кирилл Леонидович Космин, вольноопределяющийся, молодчага, джентел мен… — ставя все на свои места, разъяснил Пазухин.

— А, понятно! Вы, господин Космин, верно, и образование хорошее получили? Уж не университетское ль? — поинтересовался поручик.

— Нет. Реальное училище в Москве, а потом школа унтер-офицеров, ускоренный выпуск, — отвечал Кирилл, пытаясь подняться.

— Да, и того уже довольно. Сидите, сидите. Пазухин, дай-ка мне глоток, — продолжил поручик.

Кирилл услышал, как «глоток» четырехкратно повторился, а высосанная фляга издала тоскливый звук пустоты.

— Хороший напиток, — произнес Новиков, слизывая языком последние капли с горлышка, затем посмотрел на Пазухина и добавил: — А я уж подумал, что ты, корнет, начал водку вместе с солдатней кушать…

— В разведке всяко бывает, Валентин Николаевич, — отвечал Пазухин.

— Ну, уж не скажи, — молвил поручик.

Ночью разведчики почти не спали. К рассвету поменяли позицию. Продвигались где ползком, где перебегали, согнувшись пополам, неся карабины в руках. Так, по подсчетам Кирилла, прошли версты три куда-то на юго-восток. Обосновались на высотке, поросшей густой лещиной. Пришло холодное весеннее утро. Занимался рассвет. Западнее перед разведчиками лежала украинская деревня с названием Костюхновка. В рассветных сумерках неярко светились беленые стены и соломенные кровли. Ни огонька. Попахивало печным дымком и испеченным хлебом. Теперь уже втроем поручик, корнет и унтер рассматривали деревню в два бинокля.

— Ничего не пойму, есть там австрияки или нет? — тихо произнес Пазухин.

— Пока не видно. Рассветет, увидим, — также тихо молвил Космин.

— Э, нет, господа. Как рассветет, будет поздно. Надо сейчас, — негромко произнес поручик, отнимая бинокль от глаз. Затем развернулся, махнул рукой, прошипел:

— Эй, гусары, слушай мою команду. Загнать патрон в патронник. Перебежками, за мной, до ближайшей деревни, марш!

Щелкнули затворы карабинов, Новиков взвел курок револьвера, поднялся и быстро побежал. Космин оттянул и отпустил затвор винтовки, тоже поднялся и ринулся за поручиком. Пазухин был уже впереди. Они пробежали шагов тридцать — тридцать пять, как вдруг…

«Бб-аххх! Бб-аххх! Сш-уу… УУ-хх!»

Фонтан огня и земли перед глазами. Комья и осколки металла разлетелись в разные стороны и осыпали гусар.

— Стой, назад! — проорал Новиков.

Гусары резко развернулись и пустились наутек к роще на холме.

— Господин, поручик, Юхненко и Скобарь упали! — кричал в спину Калиник.

— Убиты? Ранены? О, черт! Поднять их, быстро! Космин машинально развернулся и бросился назад к одному из упавших гусар. Он и какой-то рядовой подняли молодого парня с окровавленной головой, забросили его руки к себе на плечи. Кирилл успел поднять его окровавленную фуражку. Гусар-напарник схватил за ремень выпавший из его рук карабин. Потащили. Через полминуты подбежал Пазухин, помог нести раненого. До высоты добежали так быстро, что австрийцы не успели перезарядить и выпустить еще по одному снаряду. На высотке дышали как загнанные псы. Постепенно перевели дух, перебрались на противоположный склон в густую лещину. Совсем рядом вновь грохнули австрийские орудия, и рощу осыпало.

— Залечь всем и не высовываться! — прокричал Пазухин.

— С огненным крещением вас, господин унтер-офицер. Не задело? — участливо спросил поручик.

— Цел.

— Молодчага! — весело произнес корнет и добавил: — Эх, жаль, горилка вся.

— Хвали Бога, что не задело. У них тут целая батарея, не менее шести орудий. И так жарко, а ему горилки подавай, — урезонил Новиков.

Взошло солнце. Поручик попытался вывести из-под огня часть людей, а заодно и проверить, насколько хорошо противник просматривает местность. Приказал троим гусарам по одному оставить рощу и перебежками пробраться на позиции полка. Но австрийцы, похоже, этого ждали и клали по открытой местности снаряд за снарядом. Шрапнели рвались над рощей и окрест нее одна за другой, осыпая разведчиков осколками. Гусары вернулись, затаились.

— Бьют, суки, даже по отдельным людям, — отметил корнет, сверкнув злыми синими глазами.

— Они, как видишь, в отличие от нас, снарядов не жалеют, — словно для Космина добавил поручик, вытирая высокий вспотевший лоб и внутреннюю часть околыша фуражки.

Днем умер один из двух раненых гусар. О том доложил Калиник. Космин с Пазухиным подползли, посмотрели. Перед ними лежал в серой пропитанной кровью шинели мужчина средних лет. Осколок прошил ему грудную клетку. Ни боли, ни сожаления на челе. Строгие черты лица. Русые усы. В неживых голубых очах — синеющее майское небо. Ангел-хранитель уже отлетел, и душа оставила бренное тело. Калиник перстами правой руки закрыл глаза убитому и сотворил крестное знамение. Покойником оказался не тот, кого тащил Космин, и потому на душе у Кирилла стало как-то легче. Сняли фуражки. Перекрестился и Кирилл.

— Ты веришь в Бога? — с удивлением спросил корнет, посмотрев на унтера.

— Верую.

Днем поручик Новиков развернул карту и на листе из полевой офицерской книжки настрочил донесение в штаб полка:

«Полковнику Серебренникову. 1916 г., 26 мая, 14 час. 45 мин. № 2. Карта 2 вер. в дюйме.

На позиции никаких перемен не произошло — затишье. Подойти к д. Костюхновка нельзя, т. к. обстреливает артиллерия пр-ка отдельных людей. Есть потери; один гусар ранен, другой убит. Наблюдаю.

Поручик Новиков».

Донесение отправили в штаб полка с одним из рядовых. Тот уполз, не замеченный противником.

Космин, одев пенсне, работал с картой поручика, нанося на ней позицию австрийцев, их батарею, пулеметные гнезда, деревню, рощи. Затем, ориентируясь по солнцу, изобразил стрелку компаса острием на север. То же самое скопировал и на своей карте для капитана Горста.

— Неплохо. Обозначения аккуратные и точные. Хорошо чертите, Космин, — похвалил Новиков.

— Реальное училище и унтер-офицерская школа, господин поручик, — отвечал Кирилл.

Ночью разведчики оставили рощу и вернулись на позиции полка, неся на руках убитого и раненого гусар. Уже в деревне нашли самогон и крепко выпили.

А рано утром, полупьяный, небритый, посеревший лицом унтер-офицер Космин в измазанных офицерских сапогах, в грязной шинели, с винтовкой за плечом и с офицерским планшетом в руках, испачканных человеческой кровью, предстал перед капитаном Горстом.

— Вы ранены? — с тревогой спросил он, увидев унтера.

— Никак нет, это не моя кровь. В разведке ранен один из гусар.

— Что имеете доложить?

— Позвольте к столу, господин капитан?

— Окажите милость.

По тому, как Космин обстоятельно излагал разведданные, вписанные в офицерскую книжку, по тому, как представил карту с нанесенными на ней позициями противника, капитан понял, что из унтера скоро выйдет дельный офицер. Слушал около получаса, задавал вопросы. В конце разговора понял, что ему теперь ясно, какую роль сыграет и какое место займет его батарея в грядущем наступлении. Когда унтер закончил, Горст помолчал немного, думая про себя: «Вот теперь пора начинать, а то они могут сменить артпозицию».

Затем произнес вслух:

— Благодарю за службу! Подам рапорт о вашем награждении, господин унтер-офицер!

— Рад стараться, господин капитан.

— Ступайте, Космин, отдыхайте и приведите себя в порядок. И старайтесь более не пить с гусарами, тем более с разведчиками. Набрали же в этот гусарский полк сорвиголов! А нашим офицерам в артиллерии нужно иметь холодную, расчетливую и трезвую голову!

А Космин, отдав честь, щелкнув каблуками, развернувшись и уходя, про себя подумал: «Да, еще бы не мешало не такую русскую, как моя, а такую немецкую, как ваша, господин капитан. Тогда бы вообще с немцами да австрийцами воевать не пришлось».

* * *

Телефонограмма № 6. 1916 г. 26 мая. 18 час. 45 мин. Генералу Рербергу.

Разведка выяснила, что противником заняты высоты 83,0, что к северу от дер. Оптово, склоны гребня 84,0, к югу от дер. Оптово. Путь от дер. Оптово непроходим для кавалерии ввиду сильных болот. Деревня занята противником. Окопы противника идут по хребту от высоты 91,6 вдоль дороги Костюхновка — Медвежье. Около 5 пулеметных гнезд. Вперед вынесены небольшие окопы со стрелками по 6–7 человек. Близ дер. Костюхновка арт. батарея противника из 6 орудий. Передал 7-го гусарского поручик Изюмов.

* * *

На рассвете 3 июня все орудия 11-й армии загрохотали по линии фронта. 1-я батарея конно-артиллерийского дивизиона 7-й кавалерийской дивизии была еще ночью скрытно развернута на высоте 75,6 у болота. Капитан Горст приказал выставить охранение на подступах к батарее. А на западном склоне высоты умостилось пулеметное гнездо. Уже до восхода солнца все артиллерийские расчеты были на ногах у своих орудий. Снарядные ящики аккуратно сложили в отрытых окопчиках и укрыли досками и ветками. Орудийные передки откатили в тыл подальше от орудий. У каждого орудия было лишь по восемь снарядов. Коновязь для лошадей была устроена под восточным склоном холма у болота. Наводчики еще в утренних сумерках навели стволы пушек на позиции противника, протянутые вдоль дороги по гребню хребта, берущего начало у высоты 91, 6. Космин находился при капитане Горсте, который в бинокль рассматривал деревню и австрийские позиции. Он раз от разу то расспрашивал унтера о противнике и передавал ему оптику для осмотра, то внимательно изучал карту.

А в низине левее болота были сосредоточены основные силы 7-го гусарского Белорусского полка. Четыре эскадрона — 700 сабель, готовых к атаке, готовых сечь, колоть и стрелять врага, — 700 сердец, готовых драться, бьющихся в унисон, — 700 человек, готовых принять смерть, но надеющихся выжить.

И слева, и справа, и впереди грохотало, ревело, свистело, рвалось. Снаряды русских орудий распахивали австрийские окопы, кромсая, смешивая австрийских солдат и их оружие с землей. Молчала лишь 1-я батарея, выдвинутая на самый передний край линии фронта. Кирилл крутился у артиллерийской буссоли и все прикидывал, как наводятся орудия. Горст все чаще заглядывал в стереотрубу и, хоть не подавал вида, но волновался. Космин догадывался, что Горст имеет особый приказ не открывать батарею до времени, а потом поддержать огнем своих орудий 7-й гусарский полк, обреченный прорвать вражескую оборону и открыть 7-й кавалерийской дивизии коридор, ведущий в тылы и на фланги австрийских войск. Получив бинокль из рук капитана, Космин направил его на деревню Костюхновку. Фонтаны огня и земли, пыль и дым застилали ранее тихую украинскую деревушку с белыми, крытыми соломой хатами. Что-то горело там, источая черно-рыжие клубы дыма. Иногда в объективе мелькали серые фигурки людей. Австрийцы, судя по всему, не отвечали на огонь русской артиллерии.

Наступило утро, взошло яркое солнце и ослепило людей. Утренний ветерок погнал по воздуху тополиный пух. Пахло клейкой молодой листвой. Кирилл навел бинокль левее, туда, где в низине за болотом был сосредоточен гусарский полк. Мириады пушинок словно пронизывали воздушное пространство округи. Он почти не видел людей, ибо они были скрыты свежей зеленью кустарника и рельефом местности. Лишь изредка его близорукие, вооруженные оптикой глаза выхватывали среди зарослей то кавалерийскую фуражку, то лошадиную голову, то серую шинель. Пытаясь рассмотреть людей, он понимал, что там сейчас среди большой массы кавалеристов находятся уже знакомые ему люди, с которыми он успел подружиться или почувствовать себя своим. Где-то среди них был корнет Леша Пазухин, поручик Валентин Николаевич Новиков, старший унтер Калиник. И все они сейчас должны были тронуть коней и ринуться туда, где их встретит и будет косить, рвать, кромсать ливень свинца и стальных осколков.

«Потом же, если они останутся целы, то прорвут линию вражеской обороны и…» — думал с трепетом Кирилл.

Близ места расположения полка протрещал телефонный аппарат. Штабной адъютант поднял трубку, представился. А в трубке злой голос хрипло проорал:

— Почему полк до сих пор не оставил позиций?! …вашу мать! Погоны снять с вас, сукиных детей? Вперед! Атаковать немедленно!

Адъютант махнул рукой командиру полка.

— По-олк! Слу-ушай меня! — гаркнул во всю силу своих легких полковник Серебреников.

Прокашлялся, сплюнул.

Шальная шрапнель разорвалась метрах в ста от расположения полка. С воем разлетелись осколки.

— Гусары! Послужим Господу Богу, царю и Отечеству! Шашки наа-голо! Коней наметом! — вновь выкрикнул полковник, выпрастывая дорогой клинок-гурду, травленый по голоменям и тускло высвечивающий сталью.

Звон и посвист кованого точеного металла, выходящего на свет Божий, чтобы калечить и убивать.

— За мной, лавой марш! Марш! Марш! — грозно и зычно призвал полковник, ловко хлопнув плетью и ожарив холеного жеребца.

Конь рванулся с места в карьер. Гусары, все как один, тронули и пустили коней.

Через три минуты Кирилл увидел в бинокль, как сотни всадников влетели на холм, с которого вся эта лава покатилась на правый фланг австрийских позиций, протянутых по гребню холмов от высоты 91,6.

Гром русских орудий смолк, но грозно зарокотали австрийские пулеметы: «Трр-та-та! Трр-та-та!».

До батареи донеслось далекое, перекрывающее пулеметный лай русское «Ур-раа-а!».

Ржание коней. Затем вспышки орудийных залпов, сверкнувших со стороны деревни Костюхновка. Разрывы снарядов накрыли склон высоты 91,6. Кавалерийскую лаву заволокло дымом, пылью и гарью.

— Вот она, голубушка! Их батарея! Молодец, Космин, точно на карте указал! — прокричал унтеру на ухо капитан.

— Всем орудийным расчетам! Слушай мой приказ! Заряжай гранатой! Наводи левее деревни! По батарее противника! Наводчикам прицел 25! — командовал Горст, всматриваясь в полевую карту.

Затем подождал минуту, пока его приказ не будет выполнен.

— Беглым огнем! Пли! — скомандовал и сглотнул, сдавливая воздух в горле.

Земля под ногами вздрогнула. Орудия откатились. Высоту, на которой располагалась батарея, заволокло дымом и пороховыми газами. Уши заложило. Космин сглотнул несколько раз. Залпы орудий следовали один за другим и превратились в сплошной гул и грохот.

— Жарим почти прямой наводкой! Скорострельные 107-миллиметровые неплохо бьют! Жаль, снарядов мало! — с чувством сожаления прокричал унтеру прапорщик Власьев, всматриваясь туда, где располагалась австрийская батарея.

— Похоже, накрыли мы их батарею, господа! — громко оповестил Горст минут через десять, почти не отрывая глаз от бинокля.

— Да и они наших гусар потрепали, — произнес Космин, пытаясь рассмотреть в оптику гусарский полк, утонувший в дыму и пыли.

— Коли наши гусары на их пулеметы не напоролись, то теперь, батенька, ищите ветра в поле. Теперь гусарская сабля по их тылам гуляет, — наставнически и с удовольствием произнес прапорщик.

Прошло еще минут пять…

— Наво-одчики! Слушай! Наводи по позициям противника у высоты 91,6, — прокричал Горст. — Гранатой, по окопам и пулеметным гнездам! Прицельно! Пли!

Орудия вновь изрыгнули огонь, дрогнула земля под ногами. Потянул теплый восточный ветер, снося пыль и гарь. Космин, посмотрев в бинокль, увидел, что полк понес немалые потери, ибо подходы к австрийским позициям на высоте были покрыты десятками павших людей и коней. Видно было, что отдельные австрийцы еще держались в окопах, отстреливаясь из винтовок. Рокотал и один из их пулеметов на дальней высоте. Но гусарский полк уже прошелся по вражеским позициям, опрокинул и погнал противника на запад. Далее все, что творилось на склоне, вновь заволокло пылью и дымом.

Орудийные раскаты и лай пулеметов еще долго и грозно грохотали и будоражили округу. Дальние шальные пули и осколки визжали и секли воздух. Но люди из орудийных расчетов 1-й конно-артиллерийской батареи, казалось, и не замечали их. По батарее явно вело огонь какое-то уцелевшее австрийское орудие с позиций у деревни. Снаряды ложились по склону близ батареи. Верно, орудийный расчет и кто-то из австрийских офицеров остался жив, не отступил и хоть как-то пытался исправить положение.

«Иш-шш, иш-шш!» — пели в воздухе осколки.

«Сш-шу, сш-шу!» — визжали пули.

Нервы у Космина были на пределе. Он боялся смерти, но не подавал виду, держа себя в руках. Под левой коленкой трясло, кисти рук слегка дрожали, под ложечкой ныло и сосало. При мысли, что сейчас его может изуродовать или лишить жизни исковерканный кусок нелепо летящего с бешеной скоростью металла, Кирилла лихорадило. Более всего он боялся, что его может ударить в голову.

«Каково же там гусарам в атаке, под ливнем пуль и осколков?» — спрашивал себя молодой человек.

Превозмогая эти мысли и чувства, унтер наблюдал за ходом боя в бинокль, помогал Горсту читать карту и корректировать огонь орудий.

Вскоре на батарею прискакал гусар-вестовой и сообщил, что австрийцы выбиты из всех окрестных деревень, оставили свои позиции и откатились на 5–6 верст к западу. Орудийный огонь стал более редким. Трещал телефонный аппарат, подъезжали вестовые от начальства. Капитан Горст выслушивал новые приказы, велел развернуть орудия западнее и бить навесным огнем почти на предельной дальности. В пороховом дыму, чаду и пыли, плывших перед взором, разъедавших слизистую глаз, носа, забивавших рот и легкие, время шло быстро, часы сменяли один другой. Космин уже с утра потерял счет времени. Лишь когда солнце покатилось на запад, унтер понял, что скоро свечереет. Медленно стихал и бой. Австрийское орудие замолчало.

«Вероятно, снаряды у них кончились», — подумал унтер.

Деревня и позиции австрийцев, которые они обстреливали утром, еще курились дымом. Батарея уже давно перенесла огонь куда-то далеко северо-западнее и била по отступавшим частям противника.

Артиллеристы, покрытые пылью, пороховой копотью, устало возились возле пушек, закуривали. Нервное напряжение, в котором люди пребывали весь день, спадало. Посыпались первые шутки, кто-то засмеялся.

— А шо, Юхименко, ты ж хотел до витру? — спросил, затягиваясь махорочным дымом, немолодой артиллерист-хохол молодого солдата-заряжающего.

— Вин и так вже нужду справил у штани! Шо, Мыкола, ничутышь, який запах идэ? — с усмешкой добавил наводчик помоложе, сидевший у соседнего орудия.

— Дак то ж твои порты и портянки, Грицько! — отшутился Юхименко.

— Космин! Возьмите одного из этих зубоскалов да отправляйтесь в деревню, близ которой располагалась батарея противника. Осмотрите внимательно позицию, определите их потери, сколько было наших попаданий и сколько мы били в молоко. Я хочу видеть подробную картину прошедшего боя. Возьмите с собой винтовки, боекомплект и палаши. Да отправляйтесь немедля! — скомандовал Горст.

— Будет исполнено, господин капитан! — отвечал повеселевший унтер.

— Эй, Юхименко, возьми винтовку, обойму с патронами, палаш и за мной! — прокричал он знакомому молодому артиллеристу.

— Сей секунд, господин унтер-офицер, — отвечал молодой солдат, поднимаясь с земли и вытаскивая свою винтовку из пирамиды…

Через сорок минут артиллеристы были в деревне. Пыль уже села, чад развеялся и они увидели, что большая часть деревенских хат и построек осталась целой Веселые хмельные кавалеристы из 7-го гусарского полка уже вовсю гуляли и веселились по хатам и под сенью деревенских садов. Три крытых белым холстом санитарных повозки с красными крестами стояли у околицы. Туда на носилках несли или вели под руки раненых. Слышались стоны и крики. Сестры милосердия в белых халатах с пятнами крови на рукавах и передниках перевязывали раненых. У колеса одной из повозок сидел раненый гусар с перевязанным плечом, тяжело стонал и просил воды. С десяток молодых рядовых гусар, казалось, рыли траншею неподалеку. Подойдя ближе, Космин увидал, что приехал полковой священник, начал раздувать кадило и раскладывать церковные книги и тетради на полевом аналое. Затем унтер разглядел, что близ отрываемой траншеи лежат в ряд убитые… С трепетом перекрестился он и замедлил шаг.

— Покой, Господи, души убиенных рабов твоих, — со страхом промолвил за его спиной молодой артиллерист. — Пойдем, ваш блахородь, боязно тут.

Космин молча еще раз перекрестился, поклонился покойникам и двинулся далее. Они скоро миновали это место и оказались на позициях австрийской батареи, располагавшейся на небольшой высотке среди заброшенного яблоневого сада. Среди стволов и ветвей, посеченных, порубленных осколками и снарядами, они нашли три разбитых и брошенных австрийцами орудия. Окопы, капониры и укрытия батареи были изрыты и разворочены. Близ орудий лежали расстрелянные снарядные гильзы. Присыпанные землей, здесь же нашли смерть восемь австрийских солдат. Судя по мундирам и шинелям, офицеров среди них не было. Недалеко, у бывшей коновязи, лежали трупы побитых коней, поломанные зарядные ящики, порванная упряжь и прочее негодное снаряжение. Космин сосчитал, как мог, снарядные воронки, что располагались поодаль, и артиллеристы оставили это место печального побоища, вновь направившись к пункту сбора раненых.

Не успели они подойти, чтобы расспросить о потерях, как Кирилл услышал:

— Космин, молодчага! И ты здесь? Рад видеть тебя!

Молодой корнет с перевязанной головой, с правой стороны которой сквозь бинты проступила свежая алая кровь, радостно позвал унтера. Он был при сабле, бившей его при ходьбе по высокому левому голенищу кавалерийского сапога и которую придерживала его левая рука. При виде корнета радость и уважение нахлынули и вспыхнули в душе Космина.

— Алексей! Как я рад, что ты… вы живы!

— Жив, как видишь! Друг мой! Да и все наши из разведки живы. Только меня осколком полоснуло. Легко отделался, а то бы уже там был, — указал Пазухин перстом на небо.

— Слава богу!

— Кирилл, дай обниму тебя, молодца! Ба! Да ты не из преисподней ли?

— Что такое?

— Ты лицо то свое видел? Прокопченная образина. Черен от гари и горелого пороха, как черт. Одни голубые глаза, да зубы, когда улыбнешься, светятся, словно у арапа.

— На батарее, целый день орудия палили, дым столбом, — оправдывался Космин.

Молодые люди меж тем обнялись и хлопнули друг друга по плечу. Тут унтер заметил, что корнет уже принял изрядную порцию самогона.

— Умники ваш Горст и вся первая батарея. Ежели бы ваши стволы не накрыли австрийские пушки здесь у деревни и их позиции с пулеметами на высоте, от нашего седьмого гусарского рожки да ножки бы остались! Хотя и так они успели нас покрошить, — немного нахмурившись, сказал Пазухин и указал глазами на свежие могилы, у которых шло отпевание.

— Впрочем, потом уж мы им с лихвой вложили, — добавил он веселее.

— Значит, не зря мы в разведке в грязи ползали, людей теряли, да Алексей?

— Эх, не зря!

— А я тут, как видишь, по приказу командира батареи, осматриваю место боя, оцениваю итоги артобстрела. Надо узнать и о наших потерях.

— Ха, узнаю Горста. Слушай, что мы тут стоим!? Отошли своего вестового-артиллериста с донесением к Горсту, а сам со мной вон в ту хату. Там наши офицеры собрались. Все тебе и расскажем. Да и после такого боя — святое дело! — весело промолвил корнет и слегка хлопнул себе пальцами по глотке.

— У, зараза! Болит! — указал он на раненую голову, — и все же, унтер, немедля идем, зальем за воротник.

— Да, но донесение хотя бы надо отписать, да вон его отправить, — поддаваясь уговорам Пазухина, ответил Космин.

Ему и самому не хотелось сейчас возвращаться на батарею.

— Давай же, отписывай скорее. Да не забудь отметить, что остаешься для дальнейшего выяснения обстоятельств боя, а возвратишься до 24 часов. А там мы тебе коня и гусара в сопровождение дадим. Туда-обратно, всего-то дел на полчаса!

— Будь любезен, Алексей. Подожди 5—10 минут. Я быстро черкну, и идем, — отвечал Космин, доставая пенсне, полевую книжку и остро отточенный карандаш.

Корнет же склонил в знак согласия голову, развернулся в сторону деревни, громко троекратно свистнул. Через минуту-другую к нему прирысил и радостно заржал его серый, белогривый жеребец.

* * *

Хлопнув дверью, Пазухин бесцеремонно ввалился в кухню большой украинской хаты, где располагались печь и стол. За ним почти незаметно и тихо проследовал Космин. В чистом, прибранном доме было по-летнему душновато. За добротным, выскобленным столом сидели трое офицеров-кавалеристов с саблями на боку и с синими просветами на погонах. Их фуражки были сняты и небрежно брошены, как и шинели на скамьи, гимнастерки и кителя расстегнуты почти до пупа, ремни амуниции ослаблены. В отдалении, за печью сидела старуха в серой длиннополой рубахе, голову которой покрывал цветастый платок, повязанный на украинский манер концами вверх. Старая слегка покачивала головой и что-то тихонько мурлыкала себе под нос. Темные глаза ее внимательно осмотрели вошедших. Она была боса, и Космин, случайно взглянув на ее стопы, увидел, что пальцы старческих ног были искривлены. У печи суетилась дивчина-молодка, также одетая в длиннополую домотканую рубаху, подпоясанную расшитым передником. Волосы были заплетены в косы, уложенные вокруг головы. С интересом взглянув на Пазухина, а потом на Космина, девушка быстро отвернулась и продолжала возиться у печи, доставая оттуда чугунки и крынки с каким-то варевом. Крышка одного чугунка сдвинулась. Запахло чем-то печеным, приятным и сладковато-вареным. Унтер вновь обратил свой взгляд на застолье. На столе стояла наполовину полная четверть мутноватого самогона, несколько стаканов, лежали ломти крупно нарезанного пшеничного хлеба, картофелины, сваренные в мундирах, стояли глиняные тарелки с салом, старыми солеными огурцами. Тут же по соседству с этой крестьянской снедью располагался куль оберточной бумаги с шоколадными конфетами, явно купленными в довольно приличном городском магазине, упаковка французского печенья и тарелочка с красным яблочным мармеладом. Заметив разнообразие закуски этого стола, Космин улыбнулся про себя и подумал: «Боже, чего только не увидишь на войне!».

— Позвольте войти и принять участие в вашем, такскать, собрании, господа-офицеры? — пьяно и наигранно, но не теряя чувства меры, спросил Пазухин.

— Не паясничай, корнет, ты уже вошел. Кого это ты опять притащил? — спросил молодой голубоглазый, светловолосый поручик с аккуратными усиками.

— Ба, артиллерист-реалист! И ты здесь? Каким ветром тебя занесло к нам, батенька? — вдруг поднявшись со скамьи, весело, пьяно и громко приветствовал и вопросил, узнав Кирилла, поручик Новиков.

— Да, господин-поручик, и я вот он… приказ капитана Горста… — отвечал слегка растерявшийся Космин.

— Плюнь ты на эту ученую немчуру, унтер! Проходи, присаживайся, — указал поручик на свободную скамью у стола.

— Господа! Прошу любить и жаловать. Унтер-офицер Космин. Пока — унтер! Человек молодой, но образованный, реалист. Ко всему столбовой дворянин. Словом, нашего поля ягода. Но главное — хороший картограф и не робкого десятка. Видел его в разведке. Помог вынести раненого гусара под огнем противника. Кстати, карты он для Горста рисовал. Видали, что сделала с австрийскими пушками 1-я батарея? Иначе бы нам в этой атаке… — продолжал Новиков.

— Господин-поручик, Валентин Николаевич, это уже давно всем ясно! Проходи к столу, Космин, присядь, выпей с нами. Да налейте же ему, поручик, — хлопнув по эфесу своего клинка ладонью, обратился Пазухин к другому белокурому с усиками офицеру с тремя звездочками на погонах.

— Проходите, проходите к столу, молодой человек, — повелительно пригласил Кирилла самый старший в компании по званию, черноволосый, усатый ротмистр с лысиной. Космин повиновался. Снял с плеча и прислонил винтовку к стене недалеко от входной двери. Затем снял фуражку, перекрестился на образа, стоявшие в восточном углу, расстегнул крючки и распахнул ворот шинели, подошел к столу.

— Будьте знакомы! Поручик Шабельский Андрей Ростиславович, — представил молодого белокурого офицера корнет.

Тот склонил голову и кивнул Кириллу. Космин отвечал поклоном.

— С Валентином Николаевичем тебя, унтер, знакомить второй раз не стану, в разведке друг на друга успели наглядеться, — продолжал Пазухин.

— Рад вас приветствовать и видеть в здравии, господин поручик, — с улыбкой сказал Кирилл, обращаясь к Новикову.

Тот хмельно кивнул головой.

— Ну а это наш Денис Давыдов — гордость всего полка, командир 4-го эскадрона, гроза австрийцев, настоящий гусар, герой и рубака, пьяница и поэт, герой не только на войне, но и среди слабого пола — ротмистр Гаджибеклинский Руслан Исаевич, — представил старшего офицера корнет.

Космин поклонился. Лысый ротмистр сдержанно отвечал тем же.

Самогонка между тем незаметно, будто сама собой, уже разлилась по стаканам.

— За знакомство, господа!

«И кто только успевает ее наливать? Словно какая-то волшебная рука, какой-то джинн из “Тысячи и одной ночи” банкует это зелье. Впрочем, мусульмане не пьют», — подумал про себя Космин и послушно взял предложенный ему стакан.

— За удачный день и успешную атаку!

— За наше оружие! — выкрикнул корнет, целуя голомень клинка, слегка вытянутого из ножен.

— Во здравие! И дай, Бог, не последнюю!

— За то, что бы эта война скорей закончилась, и чтобы нас любили женщины!

«Видел бы меня Горст!» — вновь пришла мысль Космину, когда он поднес хмельное к губам.

Пять стаканов сомкнулись, звякнули. Крепкий самогон покатился в глотки и желудки, щекоча, обжигая спиртом и ароматом сивухи слизистую.

Пазухин проглотил, слегка икнул и занюхал рукавом шинели. Новиков крякнул. Шабельский пару раз тряхнул и покрутил головой. Новоявленный Денис Давыдов глубоко выдохнул, закрыл рот тыльной стороной ладони и вытер черные усы. Космин же, округлив и слегка вытаращив глаза, застыл в ожидании, когда провалится… Не успел он прийти в себя, как почувствовал, что корнет сунул ему под нос старый и морщинистый соленый огурец. Поблагодарив того поклоном головы, Кирилл взял огурец пальцами и откусил кусочек.

— А что ж, Космин, это вы нанесли австрийскую батарею на карту-двухверстку Горста? — спросил Шабельский.

— Да, это моя работа, господин поручик.

— Мы с вами не в строю. Не надо формальностей. Довольно имени и отчества.

— Да, Андрей Ростиславович.

— Что ж, очень недурно-с! — вставил «Денис Давыдов».

— Еще бы, ротмистр. Ваш 4-й эскадрон шел как раз на левом фланге, и австрийские пушки били по нему прямой наводкой. 1-я батарея вам и вашим людям прямо-таки жизнь спасла! — вставил поручик Новиков.

— Кто бы спорил, Валентин Николаевич. Но 4-й эскадрон первый ворвался в деревню и выбил от туда противника, — парировал Гаджибеклинский.

— Господа, позвольте узнать, а каковы вообще потери с обеих сторон? — поинтересовался Космин.

— Еще по одной, и вы все узнаете о нашей диспозиции, господин унтер, — с улыбкой произнес раскрасневшийся Пазухин.

Космин успел заметить, что тот разливал самогон по стаканам.

«Вот кто исполняет обязанности джинна. Впрочем, несложно было догадаться», — подумал Кирилл.

— Не вынимай клинка без команды и не гони коня, корнет, — вставил Новиков.

— Как можно, господин поручик.

— Вы готовы слушать, унтер? — спросил, нахмурившись, Шабельский.

— Весь внимание, — отвечал Космин, пьянея.

— На правом фланге, как раз когда ваша батарея ударила по австрийским орудиям, наш полк напоролся на сильный пулеметный и ружейный огонь противника. Во 2-м и 1-м эскадронах большие потери. В полку сразу потеряли 14 гусар. Царство им небесное. Раненых, включая тяжелых, — 30 человек. Многие, возможно, не выживут, или уже отходят… — мрачнея, продолжал поручик.

— Боже правый, — тихо промолвил Кирилл, крестясь.

— Словом, почти половина эскадрона легла под их огнем, — отметил Шабельский.

— Тяжело ранен навылет в грудь полковой адъютант поручик Изюмов, — добавил Новиков.

— Но зато легко ранен в голову корнет Пазухин, отделавшийся легким испугом в штаны, — пошутил сам про себя молодой гусар.

— Будет тебе паясничать, не к месту, корнет, — урезонил захмелевшего Пазухина Шабельский.

— Лошадей жалко. Пало 65 коней, — отвечал Пазухин, отправляя в горло новый стакан самогона.

— Ты что это, корнет, пьешь один и не предупреждая? — спросил Новиков.

— За помин души, Валентин Николаевич, пьют молча и не чокаясь.

— Да, помяни их, Господи! — угрюмо произнес Шабельский.

Все строго и молча опрокинули стаканы.

— Но и мы потом расквитались. Выбили австрийцев с позиций и из трех населенных пунктов. Гнали их почти три версты, изрубили до 2 рот. Гусары насчитали порубанных и пострелянных около 350 человек, — подвел итог «Денис Давыдов».

Внутри у Космина вдруг что-то восстало против этого, натянулось, затрепетало. После всех этих известий он вдруг ясно осознал всю бесчеловечность войны, безвозвратность потерь.

— Полк прорвал австрийский фронт шириной в 5 и глубиной в 6 верст. Хорошо, командир полка вывел гусар из-под огня, а то бы мы, потеряв до половины состава, были уже в 10 верстах западнее — в австрийских окопах второй или третьей линии, а не в этой прелестной, тихой деревушке, — продолжал далее Шабельский.

— Но, как я успел узнать, бой идет верст на 7–8 западнее. Да и Горст велел наводить орудия и приказал стрелять туда, — уточнил Космин.

— Да, вы правы, молодой человек. В прорыв левее нас пошли, углубили и расширили его другие полки нашей дивизии — 7-й драгунский Кинбурнский и 7-й уланский Ольвиопольский. Нас же, учитывая потери, вывели из боя, — добавил лысый ротмистр.

— Будет вам, господа, о стратегии! Руслан Исаевич, лучше прочтите свои стихи и докажите, что вы подлинный преемник Дениса Давыдова, — вдруг вмешался захмелевший корнет.

— Слышали, верно, Космин, Денис Давыдов и правда служил сто лет назад в нашем полку? — спросил Шабельский.

— Да, это замечательно, Андрей Ростиславович!

— Господин ротмистр, ну прочтите, окажите милость. У вас великолепно получается, — вновь пристал к Гаджибеклинскому пьяный Пазухин.

— Да, да!

— Просим! — стали упрашивать другие.

— Извольте, господа! Но сначала прочту не свое, а Давыдова. Уж очень близок мне этот поэт. Мой прадед-осетин Гаджи-бей знал его, был его товарищем, порой воевал с ним бок о бок в кампаниях 1812 и 1813 года. Послушайте, какие стихи:

Ради Бога трубку дай,

Ставь бутылки перед нами,

Всех наездников сзывай

с закручёнными усами!

Чтобы хором здесь гремел

Эскадрон гусар летучих,

Чтоб до неба возлетел

Я на их руках могучих.

— Хорошая военная лирика, — отметил Шабельский.

— Недурно, — отметил Космин.

— Или вот еще, его же:

Я люблю кровавый бой,

Я рожден для службы царской.

Сабля, водка, конь гусарский,

С вами век мой золотой.

— И все же хотелось бы услышать ваши стихи, ротмистр, — попросил Шабельский.

— Попробую, господа, — отвечал тот севшим, пропитым голосом, покрутил кончик уса и стал читать:

Жизнь свята, но зияет ранами;

Не уйти от любви, войны.

Малодушья не скрыть обманами,

Не укрыться юбкой жены.

И душа солдатская просится

В бой. Со смертью играть, ворожить.

Ну а выжил, сильнее хочется

И любить, и гулять, и жить.

Гаджибеклинский еще некоторое время читал свои стихи. Но потом разговор, как всегда это бывает в подпивших мужских компаниях, переключился на тему женщин. И тут Космин заметил, что поручик Новиков, увлекшись этой темой, сам собой, как бы невзначай разливает очередную порцию по стаканам. Раненый и уставший корнет уже дремал, сидя на скамье, покачиваясь и склоняясь головой на грудь.

«Вот и второй джинн», — подумал про себя унтер, вспоминая сквозь хмель восточную сказку «Волшебная лампа Алладина».

— Эй, красавица, а принеси-ка нам моченых яблочек! — крикнул совсем захмелевший Пазухин, подзывая украинку-молодку.

— В этих деревнях и селах готовят удивительные моченые яблоки, господа, — промолвил он, обратился он к офицерам.

— Такому панычу не тильки яблок, но и ниче другого не жалко, — со смешком промолвила девушка, подметавшая влажным полынным веником полы в хате.

Затем она быстро вышла, прихватив с собой глиняную миску и рушник, висевший у печи. Минут через пять молодка вновь появилась в дверях, неся миску, обернутую рушником и наполненную желтоватыми, морщинистыми мочеными яблоками. Когда она подошла к столу, Пазухин почти незаметно, но ловко огладил ее по талии и заду. Та поставила миску на стол, не выказав сопротивления. Компания пьяных офицеров заулыбалась. «Денис Давыдов» покрутил правый ус и завистливо глянул на корнета. Тот же, словно не замечая, с деловым видом порылся во внутреннем нагрудном кармане шинели, достал оттуда серебряный рубль. Затем охватил запястье ее правой руки и, влюблено-пьяно заглядывая в глаза, нежно вложил монету ей в ладонь.

— Да награди тя Господь, паныч, — смущенно промолвила та и быстро отошла от стола к печи. Все закусили яблоками. Те действительно были хороши.

После принятия четвертой половины стакана самогон сильно ударил в голову унтер-офицеру Космину. Он положил руки на стол, скрестил их и опустил на них голову. Ему приснился сон, что он — мальчишка — оказался за большим столом в подземном, полутемном царстве гномов и троллей. Горели и потрескивали факелы, пахло смолой, медом и еще чем-то печеным от очага. Все было как в детстве. Старуха с темными внимательными глазами, сидевшая за печкой, оказалась мудрой седоволосой бабой-ягой, что шептала то ли какие-то молитвы, то ли заклинания. Голоса, слышимые Кириллом сквозь пьяный сон, были причудливы, искажены и забавны.

— Но была эта принцесса влюблена в юного принца с соседней улицы, — рассказывал лысый тролль средних лет с большими черными усами и бородой, — но принц оказался наследником солидного капитала и вскоре уехал в Париж. Принцесса же изменила имя, фамилию и сбежала, — продолжал он.

— А что же наш молодой человек? — баритоном спросил гном средних лет.

— Не иначе он стал совсем плох. Дать бы ему холодного молока испить, вмиг воскреснет! — посетовал молодой гном со светлыми усами.

— Батенька, а зачем тогда зелье пить? — опять баритоном вставил тролль постарше.

— Нет, господа, от этого дела самое лучшее — холодный огуречный рассол или холодный квас из погреба, — встрял в разговор молоденький гномик, выскочивший из-под стола.

— Наберут щенков в армию, а молока не дают, — подытожил лысый, усатый тролль.

— Космин, проснитесь, ночь на дворе! — громко сказал кто-то.

— Да это же они обо мне говорят! — подумал Кирилл, просыпаясь, подняв голову и очумело открыв пьяные глаза.

— Эй, Гриценко, быстро ведро холодной воды из криницы, дай умыться господину унтеру. Да следом седлай двух коней и поедешь сопровождающим на 1-ю батарею, — прокричал Пазухин через открытую дверь на улицу.

* * *

Ведро холодной колодезной воды, вылитое на голову, прохладная июньская ночь, верховая езда с ветерком неплохо освежили и привели в чувство Космина. Он прибыл на батарею, разбившую бивак на южном склоне все того же холма, запыленный, бодрый, молодой, но хмельной, и предстал в офицерской палатке пред очи усталого Горста, когда тот уже собирался отходить ко сну.

— Господин капитан, ваше приказание выполнено, осмотр позиций и батареи противника, разбитых нашими орудиями, произведен, — ничтоже сумняшеся, но слегка заплетающимся языком доложил унтер, прикладывая руку к козырьку фуражки.

— Где вас так долго носило, Космин? Или вы опять были в разведке с вашими знакомыми-гусарами? — спросил язвительно командир батареи, явно чувствуя запах спиртного от подчиненного.

— Никак нет, господин капитан, в разведке не был, но знакомые гусары многое пояснили, рассказали и помогли восстановить картину прошедшего боя, — отвечал тот без тени смущения.

Тут же спросил:

— Разрешите доложить?

— Уж потрудитесь, молодой человек, — мрачновато вымолвил Горст и разложил на походном столе свою карту-двухверстку.

Кирилл толково и неторопливо, указывая по карте карандашом, изложил командиру батареи полученные им сведения.

— И каков же, по вашим подсчетам, процент прямых или чувствительных попаданий, а самое главное, какова была эффективность и быстрота нашего огня по батарее австрийцев? — спросил Горст, сузив синие, холодные глаза.

— Нахожу, господин капитан, что батарея противника была подавлена в течение 5—10 минут после первого залпа наших орудий. Отмечаю это время, исходя из среднего расчета скорострельности наших орудий (7 выстрелов в минуту), прибавим время коррекции наводки, действенности нашего огня, поражения личного состава и материальной части. Противник явно не знал о расположении нашей батареи. Задачей австрийских артиллеристов было остановить наступление нашей кавалерии, а не ввязываться в дуэль с нами. Кроме того, по словам офицеров гусарского полка, основной урон был понесен личным составом 1-го и 2-го эскадронов, которые атаковали на правом фланге, — рассказывал Кирилл, указывая остро отточенным концом карандаша на расположение стрелковых и пулеметных позиций противника, недавно нанесенных им самим. — В то время как 4-й и 3-й эскадроны, атаковавшие в полосе открытого огня австрийской батареи, понесли небольшие потери. Основная масса убитых и раненых гусар была поражена ружейным и пулеметным огнем австрийцев на нашем правом фланге. И, как помните, наша батарея начала обстрел пехотных и пулеметных позиций противника лишь минут через 15–20 после начала атаки, — закончил Космин.

— Хорошо. И все же, каков процент прямых и ближних попаданий? — уже совершенно заинтересовавшись, вновь спросил Горст.

— Думаю, до 40–50 процентов, господин капитан. Ибо непосредственно батарею и прилегающую территорию поразили до 200 наших снарядов. Но поскольку из наших орудий огонь велся продолжительно и с убывающей частотой, можно предположить… — продолжил Космин.

— Достаточно. Я вполне удовлетворен вашими сведениями, да и пора ко сну. Ступайте, Космин, отдыхайте. Однако не забудьте, через 5 часов батарея снимается и оставляет эту позицию. Нас и наших соседей-гусар перебрасывают западнее. Думаю, командование корпуса ставит перед нами задачу взять город Броды… Словом, готовьтесь. Ну и благодарю за службу. Вы свободны.

— Рад стараться, господин капитан!

— Ступайте! Да не забудьте: из вас никогда не выйдет дельного офицера, если вы будете пить с разведчиками, тем более с гусарами!

* * *

У-гу-гу! У-гу-гу!

Космин вздрогнул, открыл глаза и увидел, что спал в шинели и в сапогах, засунув кисти рук в рукава. Фуражка, укрывавшая лоб и лицо, свалилась. Как лег вчера в темноте на какой-то большой деревянный ящик, так и проснулся. Даже на другой бок не поворачивался. Полог палатки был отброшен, и он увидел, что на дворе холодное раннее утро. Да, только забрезжил рассвет, горнист проиграл подъем и сбор. Он потянулся, зевнул, еще немного полежал. Затем отер лицо кистью правой руки, быстро встал на ноги, поднял и надел фуражку. Вышел на вольный воздух. Похмелье почти не чувствовалось. Батарея снималась с позиций на высоте 75,6. Заспанные рядовые артиллеристы с серыми, помятыми, порой злыми, похмельными лицами уже разобрали винтовки, прилаживали и подтягивали ремни с патронташами, палаши, укладывали тяжелые зарядные ящики на повозки, подводили и впрягали лошадей, почти неслышно для офицерского уха матерились. Командир батареи уже давно был на ногах и негромко, деловито отдавал приказания. Увидев Горста, молодой унтер бодро подошел к нему, прикладывая руку к козырьку и приветствуя:

— Здравия желаю, господин капитан!

— Здравствуйте, Космин! Сейчас соберите в моей палатке планшет, возьмите вместе с картой все, что нужно: карандаши, офицерскую книжку, бумагу и т. д. Не забудьте взять бинокли! Потом занимайте место на лафете вон той скорострельной пушки, и вперед. Ступайте!

— Так точно, господин капитан! — Космин развернулся, щелкнул каблуками и быстро направился выполнять приказ.

Время потекло, как песок из пригоршни с разжатыми пальцами. Пыльные грунтовые дороги с тяжелыми подъемами и крутыми спусками. Усталые, потные кони. Запах навоза, свежей зелени, взрытой полевой земли. Забытые всеми украинские деревеньки и села, укрытые запущенными садами вишенника, яблонь, столпами высоких груш и пирамидальных тополей, с белеными стенами хат, подслеповатыми оконцами, закопченными трубами, испуганными глазами жинок, детей и стариков. Все слилось в единый поток в глазах солдат русской армии, двигавшейся на Запад. Если до 25 июня командиру полка полковнику Серебренникову от офицеров поступали оперативные разведданные, донесения о расположении противника, схемы позиций, кроки окопов, минных и проволочных заграждений, то с начала июня они сменились сведениями о занятых позициях, рапортами и отчетами о потерях личного состава и лошадей, расходе патронов и гранат, порче амуниции и снаряжения. Но никто ни в 7-м гусарском Белорусском (даже и сам Серебренников), никто в приданных полку взводах, командах, никто в других кавалерийских полках дивизии, ни в 1-й, 2-й и 3-й артбатареях, ни даже сам командир дивизии не знал, что XI русская армия, в составе которой находилась 7-я кавалерийская дивизия, является одним из ударных соединений Юго-Западного фронта. Что задачу XI армии Ставка Верховного главнокомандования видит в прорыве австрийского фронта в районе Тарнополя и вслед за прорывом предполагает силами армии развить наступление и овладеть городами Броды и Радзивилов. К исходу же августа командование планировало овладеть рубежами у верховьев реки Западный Буг.

12—13 июня в частях и соединениях XI армии была зачитана директива командующего фронтом генерала Брусилова о верности русской армии своему союзническому долгу и о ее задачах в ходе наступательной операции. Настроение в войсках было приподнятое, несмотря на чувствительные потери. Среди офицеров и солдат царило какое-то воодушевление, некая эйфория, характерная для наступающих войск. Австрийские войска отступали, порой не оказывая сопротивления, бросая раненых и отощавших лошадей, орудия, возы со снарядами, продовольствием, снаряжением, фуражом, унося и увозя с собой только стрелковое оружие, пулеметы и легкие боеприпасы. За три с лишним недели наступления дивизия прошла с боями более 60 верст.

Однако 26 июня 7-й гусарский Белорусский полк вывели в резерв 2-й кавалерийской бригады. Офицерам 1-й батареи стало известно, что полковник Серебренников контужен разорвавшимся поблизости снарядом и отправлен в госпиталь на излечение. Новым командиром полка был назначен полковник Одноглазков. И Космин ненадолго потерял из виду своих знакомых гусар. Июнь заканчивался. 7-я кавалерийская дивизия была переброшена в те дни к городу Броды. Здесь австрийцы явно готовились остановить наступление русских войск, успели отрыть хорошие окопы, построить деревянно-земляные укрепления, выставить проволочные и минные заграждения.

Однажды долгим и тихим вечером конца июня Кирилл вместе с прапорщиком Власьевым объезжал деревни в окрестностях города Броды. По поручению Горста они выехали в разведку вперед батареи версты на три в поисках места для расквартирования людей и развертывания артиллерийских позиций. Все было тихо. Уже который час подряд не слышно было ни орудийных залпов, ни треска пулеметных очередей, ни даже редких выстрелов. Прапорщик и унтер, слегка понукая лошадей, шли на легких рысях и без труда поднялись на вершину холма. На околице большого села, утонувшего в долине среди зелени садов, они увидели разъезд числом до десяти кавалеристов. От подножия холма отряд выдвигался навстречу к ним.

— Бог ты мой, неужели австрияки?! — дрогнувшим голосом воскликнул Власьев и слегка затрясшимися пальцами схватил и прижал к глазам бинокль Горста, висевший у него на груди.

— Не может быть, столько времени их не видно было, — с волнением произнес унтер.

— Похожи на венгерских гусар… Черт их разберет в летней форме с нашивками и галунами. Правда, у иных пики с флажками, — просипел прапорщик, рассматривая мундиры верховых.

— Гусары? С пиками?! — с удивлением спросил Кирилл.

— В прошлом-то веке и не такое было…

— А что на флажках-то? — с нарастающей тревогой вопросил унтер, и, перекидывая левой рукой ружейный ремень через голову, пытаясь не сбить фуражку, стал перетаскивать винтовку из-за спины в правую руку.

— Да не разобрать! Видно, что орленые, но и у австрияков те ж орлы… — сохнущими губами отрывисто отвечал прапорщик, продолжая правой рукой держать бинокль у глаз, а левой машинально вытягивая за темляк шашку.

— Увидали, к нам коней пустили. С рыси в галоп пошли, — прохрипел прапорщик.

Кирилл уже переложил винтовку на левую руку, а его кисть сама непроизвольно передернула затвор. Следом пальцами поправил и прижал к переносице пенсне.

— Оставьте, батенька! У них десять стволов, а у нас полтора. Решето из нас сделают, а потом на пики взденут, — в сердцах промолвил Власьев.

— Я в плен сдаваться не намерен, — упрямо и гордо заявил Кирилл и сжал губы. Сердце у него заныло.

— Зачем же сдаваться? До них немногим менее версты, а до батареи верст около трех. Кони-то у нас добрые. Добежим! — крикнул Власьев, и, разворачивая жеребца, огрел его плетью.

— Гоп, гоп! Пшел! Выноси, родимой!

Кирилл, понукая коня каблуками сапог, последовал примеру прапорщика. Со стороны надвигавшегося разъезда раздалось несколько выстрелов.

— Требуют, чтоб коней придержали! — крикнул Кирилл.

— А вот хрен им выкусить! — проорал Власьев на скаку, показывая унтеру большой красный палец из здоровенного кулака.

Кони понесли весело и легко. У Кирилла повеселело и заиграло на сердце. Сладкое, томное, порой острое чувство азарта, игры со смертью потекло по нервам, засияло в голове. Он вдруг развернулся в седле, вытянул правую руку с винтовкой и дважды выстрелил в сторону разъезда.

— Мальчишка! Начитался Майн Ридов! Чего палить-то? Вдруг свои! — орал ему Власьев, пытаясь перекричать конский топот.

— Я поверху, для острастки! — кричал в ответ Кирилл.

Двое всадников быстро спустились с холма и миновали прохладную и сырую ложбину. Затем кони вынесли их на пригорок, и на противоположном склоне холма они увидели свою батарею, остановившуюся на отдых. Предусмотрительный Горст, конечно же, выставил охранение.

«Вот оно — спасение!» — мелькнуло в голове у Кирилла.

— Наши! — прокричал он.

— Без тебя вижу, сопляк, — пробормотал себе под нос Власьев.

И пяти минут не прошло, как они подрысили к своим артиллеристам. Разъезд не останавливался, и через три-четыре минуты подошел вслед за ними. Теперь уже стало ясно, что это была русская кавалерийская разведка. Горст верхом, в окружении прапорщика, унтера и пятерых артиллеристов, державших винтовки наперевес, встретил старшего. Лихой, молодой кавалерист-улан выехал вперед, махнул рукой и громко скомандовал:

— Разъезд, стой! Сходи с коней! Разрешаю оправиться и закурить…

Послышались шутки и смех. Старший — корнет по званию, — подъехав вплотную к Горсту и рассмотрев звезды на погонах, приложил руку к козырьку фуражки, бойко обратился к командиру батареи:

— Разрешите представиться, господин капитан-артиллерии?

Горст молча кивнул и козырнул в ответ.

— Начальник разъезда корнет граф Самбор-Марноцкий. Произвожу разведку и ищу место для расквартирования полка в окрестностях Брод по приказу комполка ротмистра Мазовецкого.

— Командир первой конно-артиллерийской батареи 7-й кавдивизии капитан Горст. Не знаю вашего командира полка. Вы 7-й кавалерийской дивизии, господин корнет?

— Так точно-с, господин капитан! 7-го уланского Ольвиопольского.

— А что прежний командир полка подполковник… э… э… — промычал Горст, вспоминая малознакомую фамилию.

Конь под корнетом зафыркал и заржал. Тот огладил его по шее, успокоил, отвечая:

— Подполковник ранен. Принял командование ВРИО комполка ротмистр Мазовецкий.

— А что, полк переброшен к Бродам и имеет задачу взять город? — заинтересованно спросил Горст.

— Не знаю точно, господин капитан, — похлопывая по шее своего коня и успокаивая его, отвечал корнет, — но сюда же вслед нам идет или 7-й драгунский, или 7-й гусарский. Вот мы и облюбовали то село за холмом. Хорошее место для отдыха перед боем. А вообще-то, вы, наверное, наслышаны, господин капитан, что наша 7-я кавдивизия по ходу движения на запад передана в подчинения 32-го армейского корпуса 8-й ударной армии?

— Да, мне это известно.

— Потому, господин капитан, и наш, и 7-й гусарский были в резерве наступающих частей последние десять дней. Видимо, в ходе наступления произошла какая-то путаница…

— Да, вероятно. Корнет, по вашему мнению, здесь поблизости есть где-нибудь пригодная высота для обзора позиций противника и доброй артподготовки?

— Есть, господин капитан. Видел, что левее села неплохая высота для вашей батареи. А в селе можно расквартировать людей и поставить лошадей под крышу. А там скоро и наш полк подойдет, места всем хватит, — поделился начальник разъезда.

— Благодарю, корнет, — уже потеплевшим голосом отвечал Горст. — А что за стрельба была там за холмом? — поинтересовался он.

— Мы подумали на ваших людей, что это австрийцы. Дали несколько предупредительных выстрелов. Но они оказались неплохими кавалеристами. Когда же они поскакали на восток, стало понятно, что это наша разведка.

— А мы и так поняли, господин корнет, что вы не австрийцы, — едко заметил Власьев.

— Так зачем же побежали, господин прапорщик? — спросил Самбор-Марноцкий.

— На всякий случай. Береженого Бог бережет, господин граф, — ехидно отвечал прапорщик.

— А зачем стреляли по нас?

— Так, для острастки. Да и оружие проверили, — молвил Власьев и с улыбкой взглянул на Космина.

Кирилл поежился и, сняв фуражку, вытер ладонью холодный пот на лбу и на тулье.

Вечером того же дня большое село, располагавшееся верстах в четырех юго-восточнее Брод, бражничало и гуляло до глубокой ночи. Там и тут слышались веселые голоса, песни, смех. Сильно пьяных не было ни в уланском полку, ни в первой артбатарее. Люди знали, что завтра, скорее всего, придется принять трудный, кровопролитный бой. Многие русские солдаты шли в небольшую деревянную церковку, ставили там свечи и молились. Однако война делала свое дело. Русские солдаты дешево покупали, а то и бесплатно брали и резали мелкий рогатый скот, гусей, кур, варили в котлах горячее. Брали на сеновалах и во дворах и травили для подстилок сено, солому. Жгли в кострах крестьянские дрова, рубили на колья ветви плодоносных деревьев. Крестьянские хаты были полны народом, как постоялые дворы. И там, и тут в печах жарили, варили, парили. Солдаты одним своим постоем без всякого даже злого умысла рушили тихий, мирный, отлаженный веками крестьянский быт: бражничали, соблазняли и вели на сеновал одиноких солдаток, а то и замужних жен, пачкали в хатах, били посуду, ходили по нужде где попало. Война, потому ничего и не жалко. Все так или иначе готовились к наступлению и знали, что им предстоит брать город, получать раны, тягаться со смертью…

А ночью пошел обильный июньский дождь. Через просевшую местами соломенную крышу сарая, в котором расквартировалась часть артиллеристов 1-й батареи, потекло. Костер, разведенный у ворот этой неказистой постройки, залило. Рядовые солдаты, кутаясь в сырые шинели, согреваясь махорочным куревом, крепким чаем, самогоном, сидели в кружок у керосиновой лампы и вели свои нехитрые разговоры. Космину было скучно среди них. Ощущая, что промокли сапоги и портянки, он чувствовал себя неуютно, понимая, что нужно обогреться и просушить обувь.

— Шли бы в хату к господам ахфицерам, вашбродь. Чего вы с нашим братом тут мнетеся? — вымолвил один из старых солдат, обращаясь к Космину.

— Я ведь не офицер, братец, да меня туда и не звали, — отвечал Кирилл.

— Все одно, господин унтер, вы из благородных, образованных, с ими-т одного поля ягода. Завтря, того и гляди, навесють вам ахфицерския погоны…

Космин почувствовал некоторую неловкость, осознавая правоту, сквозившую в словах старого солдата. И ему правда хотелось в хату к офицерам. Но кодекс чести, чувство гордости, независимости и солдатский долг удерживали его среди нижних чинов.

«Ничего, придет еще и мое время», — думал он с надеждой.

Ждать он умел еще с раннего детства, когда остался без отца. Его отец Леонид Михайлович Космин — земский врач, умерший скоропостижно в расцвете сил от разрыва сердца, оставил их — троих малых детей. А его мать, урожденная Анна Жуковская, выйдя замуж за богатого фабриканта в Москве, отдала маленького Кирилла, его старшего брата и сестру в пансионы…

* * *

Ранним жарким июльским утром ударили орудия. Сумасшедшей, шальной скороговоркой залаяли пулеметы, перекрывая одиночные винтовочные выстрелы. С высоты холма, на котором располагалась батарея, Космину были хорошо видны окраина города и дороги, подходившие к нему с севера и с востока. На ближней к батарее восточной дороге разворачивался уланский Ольвиопольский полк, который должен был атаковать австрийские позиции у городской окраины. Противник явно готовился к отпору на этом участке, ибо шрапнели и снаряды рвались беспрерывно и недалеко от расположения полка.

Космин перевел бинокль правее и вдруг увидел, что верстах в трех севернее батареи, огибая высоту, выходит и разворачивается еще одна кавалерийская часть.

— По-моему, наш гусарский полк выходит на позиции, — произнес Горст, внимательно смотревший в бинокль в том же направлении…

— Не иначе, господин капитан, 7-й гусарский, — подтвердил Власьев, переняв бинокль у командира батареи и рассматривая, подходившую кавалерию…

Батарея нанесла по австрийским позициям уже с десяток точных залпов и накрыла их пулеметные гнезда и артиллерию. Изредка откуда-то издалека то одна, то другая австрийская пушка еще пыталась вести артиллерийскую дуэль. Но город уже явно перешел в руки русской кавалерии…

«Шу-уу-уу! Ах-хх!..»

Поток огненного ветра, клубы дыма, комья земли и воющих осколков… Космин машинально приседает, закрыв голову руками. Сверху все еще сыплются комья земли…

— А-а-а! У, суки! О-о-о! — слышатся возгласы на батарее.

— Достали и они нас, мать их…! — ругается кто-то в клубах накатывающего дыма и пыли.

— Метко бьют господа австрийцы, — звучит невозмутимый голос Горста.

Через пять минут прапорщик Власьев докладывает:

— Господин капитан. Двойное прямое попадание снарядов противника. Материальная часть цела. Двое рядовых — Воскобойников и Синицын — насмерть. Третий — Юхименко — тяжело ранен…

Космин поворачивает голову, видит, что над кем-то у колес ближайшего орудия склонилось двое солдат. Лежащий на земле, усыпанный комьями земли, обрызганный темной кровью, шевелится, стонет. Еще далее двое артиллеристов за руки и за ноги несут безжизненное тело в сторону. В воздухе запах гари и крови. Рука унтера сама собой творит крестное знамение…

— Благодарю, прапорщик. Распорядитесь, чтобы раненому оказали посильную помощь. Космин, постарайтесь по карте определить координаты орудий противника, поразившего нашу батарею прямым попаданием. Это приблизительно где-то там — юго-восточнее города, — произнес командир батареи и указал Космину рукой в указанном направлении.

Космин послушно исполняет приказание, склоняясь над картой.

— Батарея, беглым огнем по юго-восточной окраине города, пли!

Орудия батареи рявкнули своим привычным тяжелым басом и тряхнули землю под ногами. Горст, казалось, не собирался прекращать огня до особого приказа командира дивизии, и пушки его батареи редкими, но методичными выстрелами добивали противника, оказывавшего сопротивление на отдельных участках пригородных окопов. Где-то недалеко зарокотал «максим».

— Пулеметы одного из наших полков голос подали, — с нескрываемой радостью отметил прапорщик Власьев.

Горст согласно кивнул, и, внимательно сверяясь с картой города и его окрестностей, продолжал корректировать стрельбу. Подводя итоги, отмечая удачные и неудачные попадания, всматривался в стекла бинокля. Космин, как мог, помогал ему, работая с картой, всматриваясь в стереотрубу. Под залпы орудий, лязг затворов и лай пулеметов, из-за стелившегося порохового дыма унтер сразу и не заметил, что на командном пункте батареи вдруг появился молодой кавалерист-гусар.

— Господин капитан, разрешите обратиться! Ваши артиллеристы таким манером не только австрийцев, не только наших гусар и уланов, но и население города перемолотят. Командир полка просил передать, что ваши снаряды не дают полностью овладеть Бродами! — задорно крикнул он, неожиданно появившись за спиной Космина и обращаясь к командиру батареи.

В сердце унтера что-то радостно подскочило. Он узнал знакомый голос. Это был голос Пазухина…

Горст, выслушав донесение корнета, велел прекратить огонь и подготовить батарею к выступлению.

— Алексей, дорогой, как рад видеть тебя! — крикнул Космин.

— Кирилл!

Пазухин и Космин радостно обнялись. Стали расспрашивать друг друга о событиях прошедших недель.

— Унтер-офицер Космин! Возьмите моего коня и езжайте в город с корнетом. Потрудитесь поискать там место расположения полевого лазарета дивизии. У нас раненый. Не дай Бог, будут еще. Да поищите хорошее место для расквартирования батареи. Хватит этих биваков, пора пожить немного и городской жизнью, в конце концов. Личный состав должен привести себя в порядок, вымыться, побриться, надеть чистое нижнее белье. Потрудитесь найти какой-нибудь большой и приличный постоялый двор, чтобы можно было завести под крышу снарядные ящики и лошадей, а людей расположить в домах, — громко скомандовал командир батареи.

По его еле заметной иронической улыбке Кирилл понял, что Горст, несмотря на потери, доволен результатами артподготовки и обстрела австрийских позиций. Он явно понимал радость унтера при встрече с другом и был готов ненадолго отпустить его из расположения части в интересах службы.

— Будет исполнено, господин капитан! — радостно воскликнул Космин и приложил руку к козырьку.

— Отправляйтесь немедленно. Да не увлекайтесь длительным и тесным общением с гусарами. Через два, нет… три часа я жду вас с докладом. Исполняйте!

— Слушаюсь, господин капитан!

Космин и Пазухин держали путь к центру города. Окраины его еще кое-где дымились и горели. И Космин понимал, что это «поработала» их батарея. Но далее и ближе к центру городские постройки были нетронуты. Вскоре запестрели вывески магазинов, торговых лавок, харчевен и недорогих питейных заведений. Двух— и трехэтажные каменные здания с большими застекленными окнами в нарядных резных рамах, с черепичными и железными крышами, казалось, радостно встречали русских солдат и улыбались им. Из раскрытых окон порой им махала женская рука, державшая белый батистовый платочек. Русские с интересом разглядывали явно нерусскую архитектуру и красоту города, построенного в польско-австрийском духе. Под коваными копытами застучала каменная мостовая. В лучах летнего солнца кавалеристы увидели, сиявшие золотом кресты православной церкви и костела. В храмах торжественно звонили в колокола. Везде им встречались улыбающиеся лица горожан и раскрасневшиеся лица русских кавалеристов, уже успевших приложиться за взятие города к стакану или к кружке.

На одной из площадей скопилось несколько сотен солдат противника, сдавшихся в плен и согнанных туда для сопровождения в тыл.

— Странные немцы, вашбродь. То ли австрияки, то ли угры, а може, и волохи какие. На австрияков-то непохоже, хоть и хворма ихняя. Да вы сами послухайте, лопочат-то оне межи собою негромко, но как татары, — говорил спешившийся усатый конвоир-гусар, обращаясь к какому-то поручику, сидевшему в седле. Тот развернулся в полуоборот, и Космин узнал Шабельского. Подъехав вплотную, Пазухин и Космин приветствовали офицера, приложив руки к козырькам фуражек и здороваясь. Тот, узнав, вежливо и с улыбкой отвечал им.

— А за кого себя выдают? — обратился он вновь с вопросом к конвоиру.

— Бают, что волохи, — отвечал усатый гусар, охранявший австрийцев.

— Да и оружие у их все австрийское, сами поглядите, вашбродь, — сказал другой гусар, указывая на разряженные австрийские винтовки с примкнутыми штыками и составленные в пирамиду.

Космин при первом же взгляде на странных военнопленных понял, точнее, внутреннее чутье безошибочно подсказало, кто они. Смуглые, сухие лица с южным загаром. Небольшие, аккуратно подстриженные бороды, усы. Ветерок донес с их стороны другой, непривычный запах… запах неевропейского, восточного человека. А главное — глаза. Такие глаза бывают только у попавших в капкан, пойманных и связанных волков. Про себя, узнавая, Кирилл подумал: «Турки! Но откуда они здесь — в Галиции, в австрийской военной форме?».

— Ты знаешь, Алексей, я понял, кто эти пленные…

— Кто?

— Веришь ли, — турки!

— Бог ты мой! Они-то что тут забыли?

— Турки!? Точно турки, — неожиданно вставил еще один офицер-кавалерист, подъехавший к группе собравшихся гусар.

Космин, обернувшись к нему, узнал поручика Новикова, козырнул ему.

— Похоже, что турки. Защищают, видите ли, интересы своей империи, здесь — в Восточной Европе! — с иронией подытожил Шабельский.

— Однако, с очередной победой, господа. Давно мы так не били австрийцев, — весело сказал Новиков, покручивая пальцами кончики усов.

— А вы знаете, господа, успех наших войск по всему фронту небывалый. Мы ведь наступаем бок о бок с 8-м армейским корпусом. Корпус верст сто севернее нас. Прославленное соединение. По всему фронту о нем идет слава. Еще три недели назад корпус овладел хорошо укрепленным Луцком. Дело было в ночь с 7-го на 8 июня. В составе 8-го армейского 4-я стрелковая «Железная» дивизия, коей командует некто генерал Деникин. Так вот, 4-я стрелковая взломала три линии австрийских укреплений и в излучине реки Стырь под Луцком полностью разгромила 4-ю австрийскую армию. Авангарды дивизии взяли город, форсировали Стырь и овладели плацдармами на ее западном берегу. Венгры, чехи и словаки массами сдавались в плен нашим войскам. Показания пленных рисуют безнадежную картину австрийского отступления. Толпы безоружных австрийцев различных частей бежали в панике через Луцк, бросая все на своем пути. Многие пленные показывали, что им приказано было для облегчения наступления бросать все, кроме оружия, но фактически они нередко бросали именно оружие раньше всего другого… И ко всему этому добавьте обычную при отходе картину недоедания и утомления войск. «Железная» дивизия продвинулась тогда за сутки на 14 верст. При этом ее части захватили до 4 с половиной тысячи пленных, более тридцати пулеметов и полтора десятка орудий с боеприпасами, потеряв при этом 153 стрелка убитыми и 1205 ранеными, — рассказывал Шабельский.

— Да, немалая победа!

— Вы, знаете, господа, как в войсках называют развернувшееся наступление?

— Как же?

— Прорыв! Брусиловский прорыв. По фамилии командующего фронтом генерала Брусилова.

* * *

На улицах древнего Истанбула было оживленно, неспокойно, раздавались гортанные крики, изредка слышались ружейные и пистолетные выстрелы. Стояло солнечное и жаркое июльское утро. Но в квартале, прилегавшем с севера к мечети Ак-Софья (древнему храму Святой Софии), в одном из высоких помпезных зданий, построенных на европейский манер, было тихо и прохладно. В больших, просторных коридорах, залах и апартаментах господствовала полутьма. Неслышно суетились, напуганные переполохом на улице, портье и мужская прислуга, убиравшая и освежавшая дорогие восточные ковры, мебель и паркетные полы влажными щетками.

В одном из респектабельных кабинетов этого здания, расположенном на втором этаже, тяжелые портьеры на окнах были наполовину задернуты. Между ними были оставлены просветы, завешенные белым шелком. У большого письменного стола стоял солидный по виду мужчина лет сорока, с сединой на висках, в турецкой феске и в европейском костюме. Он нервно затянулся сигарой, стряхнул пепел на бронзовый поднос в виде листа лилии, на котором стояли высокий бокал с холодной водой и чашка черного кофе. Это был известный политик и один из лидеров младотурецкого правительства Османской империи, военный министр Энвер-паша. Судя по лихорадочному блеску глаз и нервному напряжению, отпечатавшемуся на его лице, министр явно кого-то нетерпеливо ожидал. Поглаживая перстами кончики черных усов, он с тревогой поглядывал на двери в кабинет. На улице раздалось три выстрела. Энвер резко и быстро выдвинул тяжелый ящик письменного стола, достал подаренный ему тяжелый пистолет системы «маузер» и взвел курок. Держа оружие вверх стволом, осторожно подошел к окну. Отодвинул портьеру и посмотрел на улицу с высоты третьего этажа. Редкие прохожие, напуганные выстрелами, перебегали от здания к зданию, оглядываясь, прижимаясь к стенам домов. Паша некоторое время всматривался вниз, пытаясь отыскать кого-то среди них. В этой позе у окна его неожиданно и застал секретарь, осторожно и почти бесшумно вошедший в кабинет своего шефа. Услышав шорох, тот от неожиданности вздрогнул, оглянулся и нажал на спусковой крючок «маузера». Грохнул выстрел, и пуля ударила в потолок, осыпав штукатуркой секретаря.

— О, шайтан! — вскричал паша, — Хафиз, ты опять возник без стука и звука. Я чуть-чуть не разрядил в тебя свой пистолет. Если ты и дальше будешь вести себя столь бесцеремонно, я отправлю тебя к твоим праотцам, сам не желая того! Ну что молчишь? Вижу, что не испугался. Да и твои хитрые глаза свидетельствуют о том, что ты принес мне важные вести.

— Все в руках Аллаха, мой господин, — промолвил секретарь, сверкнув глазами и склонив голову.

— Выкладывай скорее!

— Господин, вы напрасно беспокоитесь. Здание хорошо охраняют верные стрелки-анатолийцы. Генералы фон Сандерс и фон Макензен также позаботились о нас и заранее выслали нам охранение. На рейде Истанбула уже стоит под парами крейсер «Султан Селим Грозный» (германский «Гебен»), приведенный адмиралом Сушоном.

— Иншаллах! Ну да ничего. Эта самозваная партия «Свободы и гражданского согласия» еще заплатит за сегодняшний мятеж. Я им покажу свободу и согласие. Как только арестуют всех заговорщиков, тут и велю всем отсечь головы и вздеть их на кол у дворца нашего великого султана, как это делали в незапамятные времена, — горячась и брызгая слюной, прошипел Энвер.

— Нас не поймут даже наши друзья немцы и австрийцы, мой господин. К тому же большего эффекта мы добьемся, если передадим это дело в руки следственных органов, проведем серьезное дознание и организуем громкий судебный процесс, вызвав большой интерес у прессы и разоблачив заговорщиков, — негромко, но убедительно констатировал секретарь.

— Тебе известно, Хафиз, кто их возглавлял? — спросил паша.

— Да, эфенди. Думаю, их духовными вдохновителями были не лидеры «Свободы и гражданского согласия», а вставшие в их ряды Шериф-паша и Рашид-бей. Они давно и почти открыто заявляли, что их цель — вывести исстрадавшуюся державу османов из этой войны любым путем.

— Они уповали на своих друзей из Антанты?

— Да, Энвер-эфенди. С марта этого года в Салониках издается оппозиционная газета «Муджахед»[1], в которой утверждается, что союз с Германией несет опасность для настоящего и будущего нашей нации. В номерах от 21 марта и 11 апреля газета призвала к немедленному заключению сепаратного мира с Антантой. Причем, по словам газетчиков, правительство должно добиваться этого мира «в условиях полной гласности и освещения условий, особенно касающихся Проливов и Стамбула в доступной народу печати. Тогда же оппозиционеры из партии «Свободы и гражданского согласия» сообщили западным державам по неформальным каналам, что во имя скорейшего заключения мира с Антантой они готовятся совершить государственный переворот и устранить вас, мой господин, и ваших сподвижников из правительства.

— Ты прав, Хафиз. Этих мерзавцев надо предать суду. Жестокому и бескомпромиссному.

На улицах вновь раздались выстрелы. Энвер поморщился.

— Как хорошо, что фон Сандерс вовремя привел верные войска в боевую готовность.

— Да, но за это мы заплатили и еще заплатим жизнями наших аскеров[2]. Наши самые боеспособные части по требованию германского командования перебрасываются на Восточный фронт для войны против России. Три наших дивизии дерутся в Галиции, две — в Македонии. Они уже понесли там немалые потери. Но немцы и австрийцы требуют довести численность наших войск на европейском театре до 70 тысяч штыков. Только в Галиции мы уже потеряли убитыми и ранеными около 20 тысяч аскеров, — напомнил Хафиз.

— О, Аллах, как нам не хватает этих дивизий в Месопотамии и в Закавказье, — промолвил паша.

* * *

— Алый, Алый, эй, ублюдок! Куда ты запропастился? Ищешь тебя полдня. Пора гнать овец домой. Хозяин недоволен тобой. Давно по твоей спине и седалищу не гуляла хозяйская камча![3] — кричит с седла пожилой седоусый башкир, грозя витой нагайкой юному пастуху, медленно гнавшему отару овец вдоль берега длинного степного пруда, поросшего ивняком. Жирные нестриженые овцы негромко блеяли и шли медленно, щипля траву в тени ив, лишь изредка перебегая от одной кучки к другой, оставляя сзади себя темные, слипшиеся горошки навоза. В сонном мареве летнего степного дня вились и жужжали крупные мухи. Овцепасу было лет пятнадцать, не более…

— Яхши! Яхши![4] Бабай[5], сейчас погоню отару быстро, — словно просыпаясь от колдовского сна, кричит в ответ мальчишка.

«Никакой я не ублюдок, а сын чабана. Если бы тебя слышал мой отец, башкирская морда, он бы перерезал тебе глотку кинжалом, как барану», — думает про себя пастушок.

Мальчик неплохо помнит, кто он и откуда. Помнит отца, старшего брата, сестер. Правда, он не знает матери. Отец и бабушка говорили, что она умерла, когда родила его — маленького Али. Но там, далеко на юге, среди высоких гор, в долине располагался его родной аул, в котором стоял отцовский дом. Горы кругом, высокие, суровые, величественные. На их склонах и в прохладных верхних долинах, покрытых душистыми травами, его отец — чабан и воин — верхом на коне, с винтовкой за плечами, с кинжалом на поясе пас стада овец. Отец — седовласый, с бородой и усами с ясными синими глазами, сильный, властный, но добрый, каким он был при жизни, представлялся юноше.

— О, Аллах, зачем ты сделал так, что я никогда не увижу больше ни отца, ни моих родных? — в раздумье и со слезами на глазах спрашивает он.

И опять перед его внутренним взором плывут родные горы, вершины которых сияют снегами в лучах ослепительного, но маленького и прохладного солнца.

А здесь кругом степь, бескрайняя, залитая огромным, словно расплавленным солнечным диском, засушливая летом, обильная талой, грязной водой по весне. А на родине с гор постоянно текли потоки чистой воды, бравшей свое начало в ледниках у вершин. За горами же на севере лежит огромное, теплое, темно-синее море, бьет тяжелыми волнами в каменные берега. Отец только один раз брал туда Али, когда гнал овец на продажу в большой город у моря, называемый Трабзон. Этот город с высокими минаретами, домами, с широкими, мощеными улицами, с ароматными запахами кофеен, с криками торговцев хорошо запомнился ему. Кажется, вечность прошла с тех пор, так безвозвратно и далеко ушло прошлое, наполненное светом счастливое детство.

Потом пришла война. Сначала забеспокоились старшие. Говорили, что откуда-то с севера напали гяуры и победили аскеров султана у города Сарыкамыш. Потом соседи и его семья начали собирать пожитки, грузить их на возы и арбы, чтобы уехать подальше от войны. Но беда, казалось, временно отступила. Все немного успокоились.

Гяуры напали неожиданно, перед рассветом, когда все спали. Али выбежал на двор помочиться и тут услышал первые выстрелы. По улице стремительно неслись кони, раздался разбойничий свит. Запылали крытые камышом и соломой крыши домов и скотных дворов. Все мужчин, кто был в эту ночь в ауле, а не на работах или на пастбищах, взялись за оружие и обороняли свои дома. Но озверевшие гяуры перестреляли из винтовок и посекли саблями сначала мужчин и юношей, а потом женщин, девушек, детей, стариков. Забрав и разграбив все ценное, гяуры ушли в полдень. Кровью были забрызганы и залиты все дворы и дома. Али, успевший спрятаться в старом сарае, потом своими глазами узрел этот ужас. Два дня он не знал, куда пойти. Домой идти ночевать боялся, ибо видел, что отец и все родные убиты. Две ночи он спал и прятался в том же сарае. На третий день в их аул вновь вошли гяуры, но эти уже ничего не грабили, а только хоронили убитых и молились Аллаху. Вот тогда оголодавший Али и залез в гяурскую повозку, чтобы найти хоть какой-нибудь еды. Но гяуры оказались рядом, и он, спрятавшись на дне повозки, укрывшись войлочным пологом, провел там еще сутки. Почти не дыша, когда гяуры подходили близко, он прислушивался. Речь гяуров была во многом понятна ему, похожа на его родной язык. Между тем их войско тронулось в путь. Али же побоялся вылезти из повозки, показаться на свет, и был увезен очень далеко из родного, уже вымершего аула.

Так, сам того не зная, двенадцатилетний мальчик из турецкого селения, разоренного то ли кубанскими казаками, то ли разбойничьим отрядом осмелевших курдов, оказался в обозе одной из сотен Башкирской бригады, воевавшей на русско-турецком фронте Закавказья под Трапезундом. Башкирами, пришедшими в аул, где родился Али, командовал сотник Юлдузбаев. Этот сотник обнаружил, накормил, а потом и приручил мальчишку. Раненый под Трапезундом, он вскоре был направлен на излечение в родные степи, раскинувшиеся на востоке Саратовской губернии, среди которых вьется неширокая степная река Камелик. Пленного, осиротелого турчонка Али сотник взял с собой, — не помирать же тому с голоду. А там — в родных степях за Волгой — у Юлдузбаева большие отары овец, свой табун добрых скакунов, стадо коров, немало быков, есть даже и верблюды. Для юного пастуха найдется много работы…

* * *

С 17 июля 7-я кавалерийская дивизия и 1-я конно-артиллерийская батарея вместе с ней были переданы в состав 5-го Сибирского стрелкового корпуса. Русское командование Юго-Западного фронта, маневрируя частями, усиливая то левый, то правый фланг своих войск, пыталось вновь прорвать австрийский фронт и продолжить наступление. Однако теперь везде русские армии встречали более стойкое и слаженное сопротивление. Всем становилось ясно, что бросать кавалерийские полки на колючую проволоку под плотный пулеметный и артиллерийский огонь равносильно безумию. Затем 27 июля последовал приказ командования о вторичной передаче 7-й кавдивизии в подчинение 32 армейского корпуса 8-й армии. Кавалерийские полки и артбатареи то дрались на передовой, то отводились в резерв. Так продолжалось почти до середины сентября. Офицеры полков и батарей дивизии недоумевали и негодовали.

— Разгром Австро-Венгрии виден невооруженным глазом! Империя Габсбургов на грани разгрома! Еще одно усилие, и австрийцы повержены! — восклицали одни.

— Почему командование не может перегруппировать силы и, создав ударную армейскую группу, вновь повести активное наступление, а затем полностью разгромить австрийцев? — открыто спрашивали другие.

Но уже в конце июля фронт медленно замер. Наступление русских армий остановилось. По всей линии фронта вспыхнули ожесточенные позиционные бои, ружейные, пулеметные и артиллерийские дуэли. Отступив далеко на Запад, противник успел подготовиться к длительной позиционной войне, стянуть и обеспечить снарядами и патронами многочисленные артиллерийские и пулеметные части, отрыть глубокие окопы, ходы сообщений, прикрыть подходы к ним колючей проволокой и «волчьими ямами». Постепенно русскому командованию стало ясно: секрет упорной обороны противника заключался в том, что немецкие дивизии, срочно переброшенные в Галицию с Запада, спасли австро-венгерские армии от полного разгрома. Крупнейшее в истории Второй мировой войны поражение австро-венгерских войск в Галиции и Буковине спасло Францию от очередного разгрома под Верденом и дало ей возможность нанести ощутимый удар по германским войскам на реке Сомме. Брусиловский прорыв приблизил окончание войны, определив уязвимость австро-германского Четверного союза. Австро-венгерские войска потеряли убитыми, ранеными и пленными до 1,5 млн. солдат и офицеров, 581 орудие, 1795 пулеметов, 448 бомбометов и минометов. Потери русских армий исчислялись 500 тысяч штыков и сабель. Русские армии последний раз в истории Нового времени проявили, а затем навсегда утратили наступательную инициативу. Но если бы о том догадывалось русское командование, так и не сумевшее использовать в целях разгрома противника конец весны и лето 1916 года! И кто же тогда мог предположить, что этот последний прорыв Российской империи — лишь канун грядущих страшных перемен и потрясений.

Успешное наступление русских армий в Галиции и Буковине подвигло соседнюю Румынию к выступлению против Австро-Венгрии и ее союзников. Румыния вступила в войну 14 августа, но уже осенью ее 600-тысячная армия была разгромлена германскими, австро-венгерскими и болгарскими войсками. Россия оказала помощь Румынии, введя свои войска на ее территорию, и этим спасла своего нового «союзника» от полного поражения. Так закончилось последнее жаркое лето империи, «лето несбывшихся надежд», и началась теплая, влажная золотая осень 1916 года.

С 13 сентября 7-я кавалерийская дивизия была передана в распоряжение командования 11-й армии. Противник держался пассивно по всей линии фронта, но огрызался при первых попытках русских вести активные боевые действия. Следом 15 сентября 7-й гусарский Белорусский полк, 1-я и 2-я конно-артиллерийские батареи были отведены в армейский резерв. В войсках воцарилось некоторое уныние. По наблюдениям бывалых офицеров, такое «недоброе уныние» в войсках замечалось летом и осенью прошлого 1915 года, когда русские армии отступали по всему фронту. Наблюдая за тем, что происходит, Космин понимал, что теперь в моральном состоянии людей стало присутствовать что-то совсем иное. Среди солдат, части унтеров и младших офицеров нарастало чувство разочарования, недовольства войной и теми невосполнимыми потерями, что были принесены ей в жертву.

Между тем в сентябре, когда батарея находилась в резерве, унтер-офицер Космин был произведен (практически минуя промежуточное звание, с учетом гражданского образования) в чин прапорщика. Конечно, в воюющей армии сказывался и огромный недостаток офицеров. Но в рапорте капитана Горста командованию было отмечено, что означенный унтер-офицер достоин повышения «за воинское умение и доблесть, проявленные в летних боях 1916 года, а также за спасение раненого на поля боя». Теперь на плечах Космина красовались офицерские погоны с одной звездочкой на каждом, а слева к его офицерским ремням была приторочена сабля. Корнет Пазухин был также произведен в прапорщики, что послужило предметом большой попойки, вскоре устроенный друзьями.

В начале октября 7-ю кавалерийскую вновь вернули в подчинение 8-й армии, а 11 октября направили на юг фронта — в Северную Буковину, за 250 км от соединений 8-й армии. Там у города Коломыи и реки Прут дивизия влилась в состав 11 армейского корпуса 9-й армии. Все понимали, что это или малозначимое, или почти бесполезное движение пешек на огромной шахматной доске Юго-Западного фронта. Но теперь всем офицерам дивизии стало ясно, что их кавалерийскими частями прикрыли правый фланг Румынского фронта.

А жизнь русской армии шла своим чередом. Космин как-то заметно для других и незаметно для себя возмужал и даже заматерел за последние месяцы пребывания на фронте. Он похудел, стал легок, подвижен и по-солдатски собран. Нос на лице заострился, серые внимательные глаза обрели настороженность и даже злость. Светлые волосы, спрятанные под армейской фуражкой, все быстрее оставляли высокий лоб. Ранее красивые, слегка раскрытые по-юношески губы с ярко выраженной верхней чайкой, теперь все время были плотно сжаты. Фуражка выгорела почти добела. Офицерская шинель, галифе и гимнастерка вытерлись, сапоги потрепались, хотя зачастую были вычищены им, как ранее. Но главное — внутри него произошла какая-то серьезная перемена, столь же заметная, как и внешняя, но еще не понятая им самим. Томик стихов «Чтеца-Декламатора» он теперь редко доставал из своего походного вещмешка. Одно Кирилл знал: он стал сильным и готовым, наверное, ко всему.

К исходу осени 1916 года больше половины румынской территории было захвачено войсками Четверного союза. Возникновение Румынского фронта еще более растянуло Юго-Западный фронт России, рассеяло и ослабило ее силы. Боевые действия в Северной Буковине велись без напряжения. Однако 1 ноября 7-ю кавалерийскую дивизию перебросили западнее — к самой линии фронта — городам Надворная и Делатынь. Поздняя осень и зима 1916–1917 года стали для русских армий Юго-Западного фронта последним испытанием позиционной войны. Кавалеристы спешились, и их загнали в окопы. Артиллеристы также заняли позиции между первой и второй линиями окопов. Тут и пошли проливные, холодные дожди. Через несколько дней все дороги раскисли. Люди вязли в дорожной грязи по голенище. В окопы налилось по колено воды. На фронт пришли болезни. Однако Космин благодаря своей молодости и выносливости остался здоров. Горст выбирал для батареи места посуше — на пригорках, высотках, среди крестьянских садов, овинов и риг. Артиллеристы стреляли только в случае крайней необходимости, чтобы не открывать места своего расположения.

В начале декабря выпал первый снег и слегка подморозило. Дороги высохли. 7-й гусарский полк передали в кавалерийский отряд генерал-лейтенанта Хелмицкого. Космин скучал. Все чаще вновь доставал томик стихов, с упоением читал Блока, Гумилева, Надсона. В батарею доходили редкие известия, что гусарский полк вел боевые действия и маневрировал далеко от расположения дивизии. Лишь под новый год гусар вернули в состав 11 армейского корпуса. И вслед за этим началась широкая переброска частей 8-й ударной армии в Северную Буковину — на юг Юго-Западного фронта. Командование явно готовилось к новому весенне-летнему наступлению 1917 года.

Глава II. Агония и любовь

В январе кавалерийские полки и конно-артиллерийские батареи отвели в резерв 8-й армии. Зима на Буковине была мягкой, снега было много. Стояли легкие морозы. Продовольствия и горилки хватало всем. На постое в хатах люди успели хорошо отдохнуть, выспаться. Пришло и пополнение. Казалось, с приближением весны жизнь начала пробуждаться вновь. 28 февраля части 7-й кавалерийской дивизии выступили на позиции.

— Может быть, последнее наступление, да и конец войне!? — думали многие.

Но весна 1917 года принесла совсем иное…

Первым ударом, обрушившимся во время февральско-мартовской оттепели, словно снежный ком с крыши на голову, стало для всех небывалое известие. Пришло оно утром 3 марта. На батарее солдаты и унтера только что окончили завтрак и готовились к утреннему построению, курили. Горст, выйдя из хаты на улицу и застегнув шинель, неторопливо делал последние распоряжения. Вдруг на батарею прискакал малознакомый посыльный в чине поручика. Он представился командиру батареи и доложил, что привез сообщение, запечатанное в пакет. Передавая с седла Горсту из рук в руки конверт, поручик негромко произнес:

— Капитан, в штабе дивизии приказано всем командирам частей ознакомиться с содержанием, а затем в устной форме изложить нижним чинам на утреннем построении.

С тем отдал честь, разворачивая коня.

— Благодарю, поручик, — отвечал Горст, принимая сообщение из штаба, козырнув в ответ и внимательно рассматривая тяжелую литую печать на конверте.

Посыльный тронул жеребца, пришпорил его и ускакал, разбрызгивая дорожную грязь и лужи талой воды. Неторопливо сломав сургучную печать, вскрыв конверт, Горст принялся читать. Уже в первую минуту по лицу командира Космин понял, что вести ошеломляющие. Брови Горста резко поползли вверх, глаза слегка округлились. Когда он дочитал до конца и взглянул на примолкших артиллеристов, лицо его порозовело. Затем молча махнул рукой прапорщику Власьеву.

— Становись! Строиться! — прозвучала громкая команда.

— Ра-авняйсь! Сми-ирно! Ваше благородие, господин капитан, личный состав 1-й конно-артиллерийской батареи для утреннего развода построен! — громко начал докладывать прапорщик, приложив руку к козырьку фуражки.

— Солдаты! Слушай меня! Я с вами служу в этой батарее уже два года, вы знаете цену моему слову. Теперь же долг обязывает меня объявить вам, братцы… — Голос командира дрогнул. — Из штаба пришло сообщение. Нет у нас более государя-императора! Что случилось там, в Ставке, наверху… не знаю. Пусть это объяснят политики из Думы. А наше дело — служивое. Одно могу сказать, из штаба пришел пакет. Там написано, что государь Николай II отрекся от престола в пользу младшего брата — Великого князя Михаила. Верховным главнокомандующим вновь назначен Великий князь Николай Николаевич. Надеюсь, позднее последуют разъяснения. Вольно, — закончил Горст совсем негромко.

Личный состав батареи, как стоял смирно, так и замер, не исполнив команды «вольно». Ни радости, ни печали в глазах солдат, только удивление и испуг…У Космина при этой вести засосало под ложечкой, и он почувствовал сильную дрожь в коленях. Сердце подсказало голове, что привычная доселе река российской жизни со всеми своими вековыми устоями навсегда вышла из своих берегов и потекла по другому руслу. Вскоре приказом по частям известили, что власть в Петрограде перешла к Временному Комитету Государственной Думы, а следом к Временному правительству, которое поддерживал какой-то Петроградский Совет депутатов.

Вторым ударом для всех офицеров стало оглашение в частях Приказа № 1 от 1 (14) марта 1917 года Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. В нем говорилось о фактическом переходе власти в армии к солдатским комитетам, выборности командного состава, смене солдатами начальников, не выполнявших их требования. Приказом вменялись: отмена титулования офицеров и генералов «вашим благородием» и «вашим превосходительством», отмена отдания воинской чести, взятие оружия под контроль солдатских комитетов, запрещение его выдачи офицерам.

Приказ этот сразу же породил безначалие, развал армии, а затем и нарастающее, порой дикое избиение офицерского состава, самосуд, расправы разнуздавшейся, темной солдатской массы над остатками цвета русской военной элиты. Страшные слухи ползли по линии фронта и прифронтовой полосе среди офицерства. До личного состава полков 7-й кавдивизии и конно-артиллерийских батарей дошли жуткие известия о том, что в отдельных частях Юго-Западного фронта офицеров расстреливали, жгли, топили, разрывали, с невыразимой жестокостью молотками пробивали головы.

— Вы слышали, что сделали с командиром Дубовского стрелкового полка за то, что тот не утвердил выбранного ротного командира и посадил под арест трех агитаторов? Распяли. Да-с, батенька! Прибили гвоздями к дереву и начали поочередно колоть штыками, обрубать уши, нос, пальцы, — свирепо вращая белками глаз, налитых кровью и чувством ужаса, рассказывал прапорщик Власьев Космину, который с трудом верил в это.

Впрочем, трагедия порой становилась трагикомедией. В кавалерии среди офицеров ходили и такие рассказы, как генерал князь Ю. И. Трубецкой пострадал за крупу. Конная дивизия, состоявшая под его началом с 1916 года, объедалась на войне дармовой курятиной и свининой, а казенную кашу выбрасывали. Но в начале революции казаки сразу вспомнили, что крупа миновала их желудки. Потребовали у командования за нее деньги наличными. Все началось с митинга, а закончилось побоями офицеров и взломом денежного сейфа. Трубецкого не тронули, ибо он был любим казаками, но князь удалился в отставку по статье «не годен».

Капитан Горст, слышавший эти известия, сосредоточенно молчал. Благо в его батарее царили порядок и уважение к старшим по званию. Да и ему — командиру — надо было отдать должное; он всегда заботился о своих подчиненных. Все, что касалось снабжения личного состава батареи продовольствием, обмундированием, медикаментами, — все это было у них в наличие и в достатке. Капитан никогда не рассчитывал на русское «авось», а добивался у интендантов и на складах получения всего необходимого. Тем более, у него на батарее всегда был запас боекомплекта. Во время любого боя Горст расчетливо вел огонь, потому солдаты всегда были уверены в нем. Знали, что с ним не пропадешь. Знали и то, что командир всегда найдет возможность дать людям хорошо отдохнуть, помыться и переодеться в чистое, да и не будет без дела гонять их.

Однако в кавалерийских полках дела, по слухам, обстояли более напряженно.

Об этом периодически сообщал Космину Пазухин, приезжавший в 1-ю батарею по разным делам. Под новый год Алексей получил очередное звание и стал подпоручиком. И хотя носить многочисленные звезды на погонах стало опасно, удалой гусар с гордостью поглядывал на небольшое созвездие, угнездившееся на его плечах по обе стороны синих кавалерийских просветов.

Дисциплина падала. В апреле в полках и в батареях появились дезертиры.

Сначала из частей стали уходить солдаты, причем они частенько бежали, унося с собой винтовки и патроны. Солдатские комитеты полков и батарей не могли, да и не хотели предотвратить или заметить это. Следом подались в дезертиры и офицеры.

Начались братания с австрийцами.

Однажды апрельским утром Горст подозвал к себе Космина и Власьева и, предложив им бинокль, сказал:

— Вот полюбуйтесь, граждане офицеры, кажется, драгуны Кинбурнского полка имеют честь пить водку с австрийцами у них в окопах.

— Господин капитан, австрийцы же шнапс предпочитают, — с ухмылкой промолвил Власьев, покручивая ус.

— Они и от хохляцкой горилки не откажутся, — с улыбкой добавил чернявый унтер средних лет, недавно прибывший на батарею в пополнение.

— Действительно, гуляют. Белый флаг на шесте воткнули в бруствер окопа. Расселись, наливают из фляги, песни поют. А вон австрияки в серой и голубой форме под нашу гармонику танцуют. А гармонист немало кружек залил за воротник, рожа-то красная, гимнастерку расстегнул, распоясался и по клавишам наяривает. А вон, глядите, комитетчики в кружок с австрияками расселись и не иначе о политике разговоры разговаривают. Ба, у них и фотограф там, фотографируются, сукины дети! — воскликнул Власьев, приняв бинокль из рук командира батареи и вглядываясь на запад за русские окопы.

Затем бинокль перешел к Космину.

— Может, врезать им для острастки гранатой над головами, господин капитан? — с нотками злости в голосе обратился к Горсту Космин.

— Избави Боже, молодой человек! — с испугом произнес Власьев, — хотите, чтобы вас и нас с вами на штыки надели?

— К сожалению это не решит проблемы, господа, — с горечью в голосе произнес Горст…

В конце апреля, в один из погожих, солнечных, но прохладных дней в расположение батареи прискакал Пазухин. Он быстро разыскал Космина, отряхнул весеннюю пыль со своей небольшой кавалерийской фуражки и после дружеских объятий с улыбкой сообщил:

— Знаешь, Кирилл, я выпросил себе отпуск у нас в штабе полка. Так сейчас многие делают. Хочу недели на три съездить в Петроград. Ни разу не был. Мечтаю увидеть столицу, послушать, что там говорят о войне. Заглянуть и в столичные кабаки. Познакомиться с приятными, красивыми дамами.

— Рад за тебя, — отвечал Кирилл.

— Слушай, Космин. Ты рассказывал, что бывал в Петрограде и немного знаешь город. Поехали вместе?

— Ты думаешь, Горст отпустит меня?

— Убежден, что твой командир умный малый. У вас есть дезертиры в батарее?

— Да, четверо молодых солдат, еще неделю назад ушли ночью с личным оружием и не вернулись.

— Так вот, сейчас такое пришло время, что даже офицеры самовольно оставляют части и едут к своим милушкам или по домам. Да и понятное дело, коли на фронте всем стала заправлять солдатня со своими комитетами. Сам подумай тогда, зачем Горсту кого-то держать насильно, если надежный офицер официально просится в отпуск на две-три недели. Тем более что в ближайшее время никаких боевых действий не предвидится.

— Попробую, Алексей, — ответил Космин, в сердце которого вспыхнуло яркое чувство надежды и нечаянной радости.

— Давай, Кирилл, пиши рапорт на отпуск, не откладывай. Сейчас пиши.

* * *

Теплым, влажным и тихим майским вечером 1917 года поезд, пришедший с Юго-Западного фронта, доставил прапорщика Космина и подпоручика Пазухина в Петроград.

— Послушайте господа, мой совет. К офицерам тут в Петрограде относятся особенно подозрительно. Потому настоятельно рекомендую приколоть к карману кителя или гимнастерки вот такой красный бант. Не сочтите за навязчивость, но такой маневр может обезопасить вашу жизнь и здоровье. Иначе вы рискуете быть избитыми, а то и хуже… Ну, а в любом солидном и безопасном месте этот бантик можно легко снять, сунуть в карман… — предупредительно промолвил один штабс-капитан средних лет, предлагая офицерам еще в купе вагона на выбор несколько красных тряпиц, завязанных на подобие официантских бабочек.

Кирилл и Алексей послушались совета более сведущего, опытного офицера и прикололи банты. Пьяная, веселая, свободная, революционная столица открыла перед молодыми людьми свои объятия. С перрона они отправились на Васильевский остров, где, по словам знакомых им по купе офицеров, могли найти недорогие, но достойные гостиничные номера… Весь вечер и начало ночи посвящены были устройству в гостинице. Они приняли горячую ванну, вымылись, выбрились, надели чистое нижнее белье, достали из чемоданов и развесили парадные мундиры. Перед сном выпили и завалились спать.

На следующий день утром Кирилл по настоянию Алексея принял рюмку водки, попил кофе, и они слегка подшофе отправились на Фонтанку по настоянию подпоручика. Еще чистый, сытый, холеный, вольный, разнузданный, распущенный, но тревожный Петроград впустил молодых офицеров-фронтовиков в свое лоно. В сеть своих улиц, одетых нерусской красотой зданий, перспективой прямых, как натянутые струны гитары, проспектов, мостов и каналов. Выдалось солнечное утро. Поддувал и приятно освежал лица легкий восточный ветерок, плутавший среди верхних этажей домов и над водной рябью каналов. С выходом на давно не метенную дворниками мостовую, усыпанную обрывками газет и другим мусором, в душах подвыпивших молодых людей стало светло и легко. Им показалось, что они навсегда оставили в прошлом тяжелую солдатскую жизнь возле костров, на биваках, в окопах. Не будет больше течь за ворот шинели сквозь худые соломенные крыши крестьянских сараев, отведенных для постоя. Не будет дымных хат и застолий за крестьянскими скоблеными столами, чая, сваренного в котле и налитого по немытым, прокопченным железным кружкам, не будет сала, небрежно и наскоро нарезанного толстыми ломтями на деревянной доске, черствого хлеба, сухарей, картошки, сваренной в мундирах. Не будет больше несвежего нижнего белья и портянок с тяжелым запахом пота и мочи, грязи, постоянно липнущей к гимнастерке или шинели, вшей, да и всего прочего, что сопровождает нехитрый солдатский быт.

Добравшись до Фонтанки, молодые люди стали разглядывать модно и не вполне модно одетых, но привлекательных дам. Алексей явно торопился завести знакомство. Однако к женщинам легкого поведения, быстро идущим на сближение, Кирилл относился настороженно. Пазухин, заметив кажущуюся неловкость друга с представительницами самой древней женской профессии, сначала недоумевал, а потом, сетуя на Космина, перестал сам заводить знакомства. Между тем молодые офицеры уже немало погуляли по Фонтанке. Они заметили, что женщины и сестры милосердия смотрят на них с интересом, люди среднего класса, чиновники, учителя, священники поглядывают почтительно и с уважением. Простонародье и рядовые солдаты с красными бантами на лацканах карманов гимнастерок глядели на молодых офицеров вызывающе, враждебно, громко выражались матерно. Вообще, вооруженные офицеры с погонами на плечах встречались нечасто, да и то в центре города. На улицах полно было солдат с красными бантами и винтовками, которые шлялись просто так, но спроси любого, ради чего они шляются, ответ был одинаков:

— Охраняем революцию от темных сил!

Возле какого-то памятника бурлил очередной митинг, и какой-то оратор в круглых очках и с бородкой старательно вбивал в головы толпы политические лозунги:

— Мы за самое скорое окончание войны и заключение мира на любых условиях! Нам не нужны Босфор, Дарданеллы и прочие колонии. Это непременное наше условие на время текущего момента истории!..

Все дружно аплодировали. Космин остановился и, изобразив неподдельный интерес на лице, спросил у одного молодого, по виду рабочего парня с плоским рябым лицом:

— Подскажи, любезный, что есть Босфор и Дарданеллы?

— Эх, ты… темнота! А ешо — ахвицер… Не знашь, что эфто две горы в Арапской стране. В одной роют золото, во второй сребро. Мировой капитал из-за их-то и грызется. А мы за Босфор и Дарданеллы мешками кровя проливаем, — с долей злобы и упрека отвечал парень, словно сам недавно оставил окопы фронта. Только красные банты на мундирах офицеров, на которые тот поглядывал с долей недоверия и сомнения, верно, сдержали его от более ярких эмоций и выражений.

— Слушай, Кирилл, пойдем отсюда, — негромко молвил Алексей и, взяв Космина за рукав, повел его в сторону.

Постукивая по мостовой коваными каблуками и шпорами высоких, вычищенных до блеска офицерских сапог, придерживая темляки сабель, поскрипывая ремнями амуниции, Космин и Пазухин вели неторопливый разговор.

— Такое впечатление, что ты словно боишься женщин, Кирилл? Даже и предположить не мог, что увижу тебя таким в столице, — произнес с некоторым удивлением Алексей.

— Пожалуй, это не так, как кажется со стороны, — заметил в ответ Кирилл.

— Космин, вы — человек не робкого десятка, хороший боевой офицер. Что удерживает вас от веселых и приятных знакомств?

— Знаете, подпоручик, любая, хоть немного симпатичная женщина вызывает во мне чувство трепета и преклонения. Однако при мысли о том, что она может оказаться проституткой, что дарит свои ласки и тело за деньги всем, кто ее пожелает и может заплатить, меня воротит. Знаю, что сам могу и стремлюсь овладеть женщиной полностью — всем ее телом, всей душой. А ведь естество женщины прекрасно, от пальчиков ног до волос на голове. В нем для меня нет ничего, что не приносило бы удовольствия от прикосновений, ничего из того, чего бы нельзя было целовать и лобзать… — с чувством неразделенной тоски вдруг проговорил Космин.

— Да ты и впрямь поэт, Кирилл, — промолвил ошарашенный Алексей, покачивая головой.

Помолчав, он достал из портсигара папиросу, закурил, затягиваясь ароматным голубоватым дымом. Посмотрел внимательно на Космина.

— Догадываюсь, горжусь этим и боюсь… — вымолвил тот.

— Что ж, твое поэтическое чутье тебе подсказывает, что такое отношение к женщинам нормально? А вдруг, положим, это… э… э… чистоплюйство? Такие мысли тебя не посещают? — спросил Пазухин, затягиваясь вновь.

— Сам посуди, Алексей, коли за разврат Бог «наградил» род человеческий гонореей, сифилисом и еще сонмом других венерических болезней, это ли не знак? Это ли не повод оценивать отношения с женщинами таким образом?

— Но это уже крайность, Кирилл. В жизни все проще. Твои философско-поэтические поиски и воззрения не позволят человечеству жить полноценной жизнью, дышать всей грудью.

— Мои поиски не оправдывают себя, мы бесцельно гуляем уже много часов подряд и не можем прийти туда, куда я давно мечтаю попасть. Давай возвратимся на Васильевский остров.

— Что ж веди, геодезист-наводчик, — благосклонно согласился Пазухин, понимая, что Космин хочет чем-то удивить его.

* * *

Вечерело. На пересечении Большого, Малого и Среднего проспектов Васильевского острова располагались пивные. Броские названия: «Рейн», «Альпы» и прочие — цепляли глаз. Впоследствии очень удачно описал эти злачные места один не очень известный, но очень одаренный русский писатель и публицист с самой распространенной русской фамилией: «Отдаленные концы Васильеостровских линий уже окутывал туман, с которым подкрадывались темнота и тишина. Но на перекрестках жизнь била ключом: снопы электрического света, льющегося сквозь большие окна и витрины, веселый, порой интеллигентный, порой циничный пьяный говор, хрип и повизгивания граммофона:

После чая, отдыхая,

Где Амур река течет,

Я увидел китаянку…

Молодые офицеры остановились перед раскрытыми дверями питейного заведения с «высоким» названием «Эдельвейс». Обменялись улыбками, бодро поднялись по ступеням внутрь. При входе сняли и спрятали красные банты в карманы галифе.

Их охватило полусказочное очарование… Сразу же за ближайшим столом заведения восседает теплая компания.

— Только конституционная монархия и конституционно-демократическая партия выведут нас из этого бардака, господа! — провозглашает солидный, седой, хорошо одетый, с золотым пенсне на носу с горбинкой, изрядно подпивший посетитель.

— Какие господа?! Помилуйте, Арнольд Христофорович! Мы все давно граждане. А ваши кадеты почти все вышли в отставку… — цинично упрекает седого посетителя другой, высокий, худой с козлиной бородкой собутыльник.

— Коллеги! Вся надежда на социалистов-революционеров во главе с Черновым. Ну, может быть, еще скажет свое слово и правая социал-демократия. Есть и у них там светлые головы: Плеханов, Аксельрод, Мартов… — негромко и осторожно говорит третий и скрывает свой образ в клубах папиросного дыма…

— Главное — не допустить к власти большевиков и их сторонников из Советов этих солдатских и каких-то гм-м… извините, депутатов!

— И анархистов!

— Анархисты сами отрицают любую власть, милостивый государь!

— Большевички — вот зло!

— Ох, господа, прошу прощения, граждане, не поминайте на ночь глядя большевиков…

Граммофон хрипловато вторит:

Китаянка, китаянка,

Китаяночка моя…

Кирилл и Алексей с порога внимательно осматриваются.

«Солидные мраморные столики, увесистые пивные кружки тускловато-матового стекла, фаянсовые подставки под них с надписями вроде “Morgenstunde hat Gold im Munde”[6].

На стенах мозаикой выложены сцены из “Фауста”. В стеклянных горках посуда для торжественных случаев», — свидетельствует упомянутый автор.

Почти все столики заняты. В углу — три стола сдвинуты под пыльной искусственной пальмой. Там сидят двое, и есть три-четыре свободных места. Взгляд Кирилла оживляется, в нем мелькают искры надежды.

— Алексей, идем, присядем там, — негромко говорит он, указывая глазами и подбородком, — тот угол поэтический, литературный.

Он решительно направляется туда, и Пазухин послушно следует за ним. За сдвинутыми столами сидит средних лет прапорщик кавалерии с синими просветами на погонах, как и у Пазухина, и двумя солдатскими георгиевскими крестами на левом борту кителя. Глаза его внимательно осматривают вошедших. Один глаз слегка косит. По одному уже взгляду на него видно, что он — боевой офицер, видавший виды. Но в его манерах и выражении лица сквозят врожденное благородство, аристократичность, характерные для людей петербургского общества.

— Позвольте, господа? — радостно спрашивает Кирилл, берясь правой рукой, одетой в лайковую перчатку, за спинку стула.

— Сделайте одолжение, — отвечает прапорщик, явно чувствуя себя хозяином ситуации и переглядываясь со своим соседом — молодым, худощавым длинноносым господином, одетым по-светски, с бабочкой на белоснежном воротнике сорочки и с белыми манжетами, выступающими из-под рукавов пиджака. Кирилл и Алексей, сняв фуражки, усаживаются.

— Надеюсь, господа офицеры, вы догадываетесь или знаете, за какие столы садитесь? — спрашивает председатель стола, глаза его играют, а по лицу пробегает легкая усмешка. — Уверяю вас, господин прапорщик, мы совершенно однозначно направлялись именно сюда, — отвечает Кирилл. Тот, склонив голову, изрекает — Как видите, у нас тут есть еще два места. Я поджидаю своего фронтового друга. — Осмелюсь узнать, прапорщик, в каком полку служить изволите и на каком фронте получили столь завидные награды? — с налетом высокомерия задает вопрос Пазухин, указывая взглядом на два солдатских георгиевских креста и намекая на то, что он выше по званию.

Очарование сменяется реальностью…

— Как видите, подпоручик, мы — коллеги по роду войск, — махнув перстами правой руки, небрежно указал отвечавший на синие просветы своих погон.

— Да, да и все же…

— Весь последний год и даже более — прапорщик 4-го эскадрона 5-го гусарского Александрийского полка. До последнего времени расквартированного на Западном фронте в районе реки Двины.

— Ба, да ведь это «черные гусары»! Прославленный полк! — восклицает Пазухин.

— Не спорю, подпоручик. Но службу я начал 24 августа 1914 года в Лейб-гвардии Уланском Ея Величества полку вольноопределяющимся маршевого эскадрона. Это было в Восточной Пруссии. Наш полк тогда входил в состав 2-й гвардейской кавалерийской дивизии, — слегка пришепетывая, отметил председатель.

— Могу представить, господин прапорщик, что вам пришлось пережить, если вы приняли участие в сражениях за Восточную Пруссию, — с уважением вымолвил Алексей, полностью утративший налет высокомерия.

— Всякое бывало, господин поручик, но, думаю, штабные стратегические расчеты, просчеты и отчеты тех дней совсем не соответствовали тактическим, полевым, повседневным реалиям. Наш полк вместе со всей дивизией входил тогда в конный корпус хана Нахичеванского, и мы постоянно наступали, отступали, маневрировали… так что общее поражение 2-й русской армии в Восточной Пруссии было нами не очень замечено. Ну а осенью нашу 2-ю кавдивизию передали в состав гвардейского конного корпуса генерала фон Гилленшмидта юго-западнее Варшавы. Там было еще веселее. Гм-гм. А вы, подпоручик, с какого года на фронте? — спросил обладатель двух георгиевских крестов.

— Осенью 1915 после окончания училища корнетом направлен в Галицию на Юго-Западный фронт. И мне повезло — имел честь быть определенным в 7-й гусарский Белорусский 7-й кавалерийской дивизии.

— Что ж, тоже известный полк. И конечно, ваша часть была в весеннее-летнем австрийском прорыве прошлого года? Помнится, тогда командовал генерал Брусилов?

— Точно так-с! Наш 7-й гусарский два раза взламывал австрийскую линию фронта. Первый раз — в начале июня под Тарнополем. Второй — в июле под Бродами. Этот город вообще брали мы при поддержке 7-го уланского полка и 1-й артбатареи. Кстати, господин прапорщик, рекомендую — мой друг и сослуживец из упомянутой батареи Космин Кирилл Леонидович. Благодаря ему мы здесь — в вашей компании.

Кирилл молча поклонился.

— Я уже успел заметить ваши артиллерийские нашивки, господин Космин. Что ж рад видеть настоящих фронтовиков за нашим столом. Имею честь представиться: прапорщик Гумилев Николай Степанович.

— Как, вы и есть известный поэт Николай Гумилев!? — воскликнул Кирилл.

— Ну, насколь известный, жизнь еще покажет. Но поэт Гумилев — это я, без сомнения.

— Алексей, нам явно повезло, — шепчет Космин Пазухину.

— Разрешите представиться и мне: подпоручик 7-го гусарского Белорусского Пазухин 2-й Алексей Петров.

Гумилев и Пазухин раскланялись.

— Рекомендую вам, господа, своего друга и собрата по перу: Иванов Георгий Владимирович, — Гумилев указал на своего молчаливого соседа — худощавого молодого человека с бабочкой.

— Рад познакомиться. Весьма польщен вашим вниманием, господа. С удивлением, с почтением слушал вас, — сказал молодой человек, склоняя голову с ровным пробором русых волос.

— А вот, господа, и еще один представитель нашего доблестного доселе воинского братства. Рекомендую: штаб-ротмистр Карамзин Василий Анатольевич.

Произнеся эти слова, Гумилев встал, протягивая руку подошедшему офицеру, державшемуся с достоинством, но не высокомерно. Это был высокий, стройный человек средних лет с правильными чертами лица и серыми глазами. Космин и Пазухин встали, приветствуя таким образом старшего по званию. Штаб-ротмистр склонил голову и поздоровался со всеми сразу, но никому не подал руки, кроме Гумилева. Не успели все занять свои места за столом, как почти бесшумно приплыл прилизанный официант, неся на серебристом подносе четыре холодных пива в запотевших кружках.

— Прошу прощенья, господа, за нашим знакомством и разговором мы с другом не успели сделать свой заказ, — извинялся Пазухин.

— Оставьте, подпоручик… пива хватит на всех. Я угощаю сегодня!

— Нет, нет! Николай Степанович! Я тоже хочу угостить столь славную компанию, — заторопился Пазухин.

— Человек! — громко позвал Кирилл, а про себя подумал: «Ну, началось!.. Опять напьюсь сегодня».

Пиво не сразу ударило в голову, но его было много. Кирилл и Алексей, несмотря на протесты хозяина стола, все же сделали щедрый заказ, и официант, поднос за подносом, вскоре заставил пивными кружками и легкой закуской все три сдвинутых столика. Холодное пиво бурлило в желудке, вызывая легкую, приятную икоту. Уже после того, как выпили по первой и перешли ко второй кружке, Николай Гумилев, заметив внимательно слушавшего и молчавшего Кирилла, спросил:

— А что же безмолвствует наш новый знакомый артиллерист? Вы, молодой человек, давно на фронте?

— Вот уже год, Николай Степанович, — ответил тот, — правда, я не столько артиллерист, сколько картограф, топограф и наводчик. — Поверьте, это немаловажно в современной войне. И вы, конечно, тоже участвовали в прорыве летом прошлого года?

— Да-с.

— Да, да! Николай Степанович, благодаря нашей разведке и его схемам, а Кирилл в той разведке был с нами, их 1-я батарея разнесла австрийские окопы с пулеметами и пушки, а наш полк с небольшими потерями прорвал оборону противника под Тарнополем, — весело и бесцеремонно поддержал диалог Пазухин.

— Не сомневаюсь. Ни один рыцарь так не беспокоится о судьбе своей дамы, как кавалерист о безопасности артиллерии, находящейся под его прикрытием. То, что он может каждую минуту ускакать, заставляет его оставаться на своем посту до конца, — с поэтическими нотками в голосе промолвил Гумилев.

— Согласитесь, господа, ведь пехоте на войне тяжелее всего, а мы — кавалерия — белая кость, — вставил захмелевший Пазухин.

— Мне работа нашей кавалерии представляется как ряд отдельных, вполне законченных задач, за которыми следует отдых, полный самых фантастических мечтаний о будущем. Если пехотинцы — поденщики войны, выносящие на своих плечах всю ее тяжесть, то кавалеристы, — это веселая странствующая артель, с песнями в несколько дней кончающая прежде длительную и трудную работу. Нет ни зависти, ни соревнования. «Вы — наши отцы, — говорит кавалерист пехотинцу, — за вами, как за каменной стеной», — вновь, но уже совсем лирически изрек Гумилев и слегка потянул холодное пиво из очередной кружки.

— Да, совершенно согласен с вами, — подтвердил штаб-ротмистр.

— Красиво сказано! — восхитился Пазухин.

— Хотите, господа, поведаю одно из моих фронтовых наблюдений? — спросил хозяин стола.

— Сделайте одолжение, Николай Степанович! — попросил Космин, предвкушая услышать интересный рассказ из уст поэта.

— Случилось это года полтора назад, еще в бытность мою в Уланском Ея величества полку в Южной Польше. Австрийцы наступали тогда. Наш передовой разъезд прикрывал отход наших частей. Вечерело. Мы весь день ничего не ели и с тоской ждали новой атаки впятеро сильнейшего врага. Особенно удручающе действовала время от времени повторявшаяся команда: «Опустить прицел на сто!». Думаю, не стоит объяснят, господа, что на столько же шагов приблизился к нам неприятель.

Оборачиваясь, я позади себя сквозь сетку мелкого дождя и наступающие сумерки заметил что-то странное, как будто по земле стелилась туча. Или это был кустарник, но тогда почему же он оказывался все ближе и ближе? Я поделился своим открытием с соседями. Они тоже недоумевали. Наконец, один дальнозоркий крикнул: «Это наша пехота идет», — и даже вскочил от радостного волнения. Вскочили и мы, то сомневаясь, то веря и совсем забыв про пули.

Вскоре сомнениям не было места. Нас захлестнула толпа невысоких, коренастых бородачей, и мы услыхали ободряющие слова: «Что, братики, или туго пришлось? Ничего, сейчас все устроим!». Они бежали мерным шагом (так пробежали десять верст) и нисколько не запыхались, на бегу свертывали цигарки, делились хлебом, болтали. Чувствовалось, что ходьба для них — естественное состояние. Как я их полюбил в тот миг, как восхищался их грозной мощью. Вот уже они скрылись во ржи, и я услышал чей-то звонкий голос, кричавший:

«Мирон, ты фланг-то загибай австрийцам!» — «Ладно, загнем!» — был ответ.

Сейчас же грянула пальба пятисот винтовок. Они увидели врага.

Мы послали за коноводами и собрались уходить, но я был назначен для связи с пехотой. Когда я приближался к их цепи, то услышал громовое «ура». Но оно как-то сразу оборвалось, и разлетелись отдельные крики:

«Лови, держи! Ай, уйдет!» — совсем как при уличной драке.

Неведомый мне Мирон оказался на высоте положения. Половина нашей пехоты под прикрытием огня остальных зашла австрийцам во фланг и отрезала полтора их батальона. Те сотнями бросали оружие и покорно шли в указанное им место. К группе старых дубов. Всего в этот вечер было захвачено восемьсот человек и кроме того возвращены утерянные вначале позиции.

Вечером, после уборки лошадей, мы сошлись с вернувшимися пехотинцами.

«Спасибо, братцы, — говорили мы, — без вас бы нам крышка!» — «Не на чем, — отвечали они, — как вы до нас-то держались? Ишь ведь, их сколько было! Счастье ваше, что не немцы, а австрийцы».

Мы согласились, что это действительно было счастье, — закончил Гумилев и вновь потянул пиво.

— А по-моему, самое настоящее и опасное кавалерийское дело — разведка. А счастье, когда из разведки возвратишься восвояси цел и невредим, — икнув, произнес Пазухин.

Пиво все сильнее хмелило, расслабляя и нагревая тело и нервы, наполняя голову волшебно-легким, но тягучим дурманом. Гумилев внимательно посмотрел на молодого человека и молвил:

— Да, подпоручик, вижу, что вам приходилось не раз бывать в таком деле.

— Да-с, далеко не раз, Николай Степанович.

— Мне запомнился один очень яркий случай в разведке, господа. Это было в 1915 году. Немцы наступали в Польше. Наш эскадрон был в прикрытии. Поэтому я попросил у офицера пять человек, чтобы попробовать пробраться в тыл немецкой заставе, пугнуть ее, может быть, захватить пленных.

Предприятие было небезопасное, потому что, если я оказывался в тылу у немцев, то другие немцы оказывались в тылу у меня. Но предприятием заинтересовались два местных молодых жителя, и они обещали кружной дорогой подвести нас к самым немцам. Мы все обдумали и поехали сперва задворками, потом низиной по грязному талому снегу. Жители шагали рядом с нами. Мы проехали ряд пустых окопов, великолепных, глубоких, выложенных мешками с песком. В одиноком фольварке старик все звал нас есть яичницу, он выселялся и ликвидировал свое хозяйство, и на вопрос о немцах отвечал, что за озером с версту расстояния стоит очень много, очевидно, несколько эскадронов, кавалерии. Дальше мы увидали проволочное заграждение, одним концом упершееся в озеро, а другим уходящее в поле.

Я оставил человека у проезда через проволочное заграждение, приказал ему стрелять в случае тревоги, с остальными отправился дальше. Тяжело было ехать, оставляя за собой такую преграду с одним только проездом, который так легко было загородить рогатками. Это мог сделать любой немецкий разъезд, а они крутились поблизости, это говорили и жители, видевшие их полчаса тому назад. Но нам слишком хотелось обстрелять немецкую заставу. Вот мы въехали в лес. Знали, что он неширок и что сейчас за ним немцы. Они нас не ждут с этой стороны, наше появление произведет панику. Мы уже сняли винтовки, и вдруг в полной тишине раздался отдаленный звук выстрела. Громовой залп испугал бы нас менее. Мы переглянулись.

«Это у проволоки», — сказал кто-то, но мы догадались и без него.

«Ну, братцы, залп по лесу и айда назад… авось поспеем!» — сказал я. Мы дали залп и повернули коней.

Вот это была скачка. Деревья и кусты проносились перед нами, комья снега так и летели из-под копыт, баба с ведром в руке у речки глядела на нас с разинутым от удивления ртом. Если бы мы нашли проезд задвинутым, мы бы погибли. Немецкая кавалерия переловила бы нас в полдня. Вот и проволочное заграждение — мы увидели его с холма. Проезд открыт, но наш улан уже на той стороне и стреляет куда-то влево. Мы взглянули туда и сразу пришпорили коней. Наперерез нам скакало десятка два немцев. От проволоки они были на том же расстоянии, что и мы. Они поняли, в чем наше спасение, и решили преградить нам путь.

«Пики к бою, шашки вон!» — скомандовал я, и мы продолжали нестись. Немцы орали и вертели пики над головой. Улан, бывший на той стороне, подцепил рогатку, чтобы загородить проезд, едва мы проскачем. И мы действительно проскакали. Я слышал тяжелый храп и стук копыт передовой немецкой лошади, видел всклокоченную бороду и грозно поднятую пику ее всадника. Опоздай мы на пять секунд, мы бы сшиблись. Но я проскочил за проволоку, а он со всего маху промчался мимо.

Рогатка, брошенная нашим уланом, легла криво, но немцы все же не решились выскочить за проволочное заграждение и стали спешиваться, чтобы открыть по нам стрельбу. Мы, разумеется, не стали их ждать и низиной вернулись обратно. Вечером к нам подъехал ротмистр со всем эскадроном. Наш наблюдательный разъезд развертывался в сторожевое охранение, и мы, как проработавшие весь день, остались на главной заставе.

— Вот, господа, со мною года полтора назад тоже случилась история! — воскликнул Пазухин. — Было это в конце апреля 1915 года в Галиции. Незадолго до этого я был определен в полк и, несмотря на окончание кавалерийского училища, плохо представлял, что такое война. Тогда нашу кавбригаду несколько раз бросали в наступление, но все было безуспешно. Австрийцы окопались, насажали пулеметных гнезд, укрылись проволочными заграждениями. Наш гусарский полк тоже закрепился на позиции у реки Дунаец и встал в оборону.

Накануне 4-й эскадрон нашего полка, коим командует ротмистр Гаджибеклинский — прирожденный поэт и пьяница, принял бой и сильно потрепал противника. А меня — молодого корнета — и нескольких гусар вечером назначили в разведку. И затесался к нам в разведчики один или осетинец, или черкес, кто его знает. Как уж он попал к нам в гусары, ибо ему самое место в Дикой дивизии, Бог весть. В разведку пошли ночью. Лезть надо было по-пластунски, под колючую проволоку. Сами понимаете, нам надо делать проход в этих заграждениях. А австрийцы навесили на проволоку сотни пустых консервных банок, дырявых котелков и прочих побрякушек. Ночь упала, хоть глаз выколи. Первым под заграждения с кусачками, да с ножом пополз один наш молодой гусар — по всем повадкам, до призыва в армию полный ухорез. А за ним вызвался этот кавказец с кинжалом — видно, что до армии и этот был головорезом и конокрадом. Тихонько порезали и покусали они проволоку и только нырнули под рогатку, как кто-то из них зацепился в темноте. Банки и побрякушки задребезжали, как колокольчики по всей линии. Австрийцы не разбирая, врезали из Шварцлозе по колючке длинной очередью. Мы залегли — головы в землю. Пули — роем майских жуков. Затем стихло. Вдруг слышим:

«Вау, вау!»

То наш русский гусар голос подал, словно весенний кот проорал. И так похоже, так натурально. Ветерком донесло — австрийцы гогочут. Затем опять все стихло.

Через четверть часа и мы под колючкой тихонько пролезли. Без шума взяли языка близ отхожего места и под утро назад к тому же проходу в проволочном заграждении. И опять первыми поползли туда наш сорви-голова и этот кавказец с кинжалом. Кто уж там зацепился за проволоку второй раз, теперь знает только Господь Бог. Но слышим, гремят банки и котелки… Тут очередь из пулемета прошила воздух в вершке от головы. И, верно, в этот раз достала австрийская пуля нашего ухореза прямо под колючкой. Но тот даже стона не проронил. Потом опять тишина и снова длинная очередь. Вдруг слышим крик этого черкеса:

«Эй, дарагой, зачэм стрэлял? Слушай, это ми — кошики, дамой идом!»

Австрийцы из своего Шварцлозе врезали третий раз. Гробовая тишина… Пришлось нам новый проход в колючке делать, чтоб к своим возвратиться. Вот тогда и уразумел я, что в пластунские дела надо брать спокойных и рассудительных людей. А головорезам самое место в кавалерийских разъездах.

Космин негромко и долго заливался смехом. Гумилев и Карамзин от души хохотали. Иванов с улыбкой удивления и иронии похохатывал…

Когда все немного успокоились и приложились к пиву, Гумилев уже совершенно серьезно заговорил:

— Мерзкое дело — эта колючая проволока, атрибут современной войны. Во многих разъездах я участвовал, но не припомню такого тяжелого, как разъезд корнета князя Куракина, в один из самых холодных мартовских дней. Была метель, и ветер дул прямо на нас. Обмерзшие хлопья снега резали лицо, как стеклом, и не позволяли открыть глаз. Сослепу мы въехали в разрушенное проволочное заграждение, и лошади начали прыгать и метаться, чувствуя уколы. Дорог не было, всюду лежала сплошная белая пелена. Лошади шли чуть не по брюхо в снегу, проваливаясь в ямы, натыкаясь на изгороди. И вдобавок нас каждую минуту могли обстрелять немцы. Мы проехали таким образом верст двадцать…

Между тем общение компании, как всегда это бывает среди русских во время хорошей выпивки и при добром расположении духа, стало многогранным и многополярным. Карамзин все более акцентировал свое внимание на Гумилеве, а к ним прислушивался и «тяготел» Пазухин.

Космину тепло и уютно, он опять очарован. Раз от разу он более и более внимает молодому литератору с бабочкой и не может не оценить его острого и порой придирчивого взгляда на людей и ситуации. Рядом с ними за соседними столиками восседает еще более подпитая и шумная компания.

— Обратите внимание, прапорщик, — говорит молодой литератор захмелевшему Кириллу, — вот некто Ш., поэт, вечный студент — длинный, черный, какой-то обожженный, в долгополом выгоревшем сюртуке. Необыкновенно ученый, полусумасшедший. Для него «путешествие с пересадками» (по кабакам) начинается с утра — вместо кофе стакан водки и две кильки. Он уже совсем пьян (да ведь и пивом угощают) — и замогильным голосом толкует что-то о Ницше. Рядом Г., тоже поэт и тоже пьяный, захлебываясь его перебивает.

— Романтизм, романтизм… Новалис… Голубой цветок, — в подтверждение слов молодого критика выкрикивает Г.

— Приглядитесь. Еще какие-то люди. Тоже поэты или музыканты или философы, кто их знает. Шумней всех — М. — актер, не спившийся и даже не пьяный — притворяется только. Зачем он притворяется? Всем известно, что из кабака он уже улизнет — домой, спать. Ведь завтра репетиция — Боже сохрани пропустить. И пить-то он не любит, и денег жаль — а приходится не только за себя, и за других платить. Зачем же он это делает? Из чести. Странная, казалось бы, честь. А вот подите же…

— Выпьем за искусство… Построим лучезарный дворец… Эх, молодость, где ты!.. — громко призывает всех актер.

— Обратите внимание, Космин, как шумно чокается, нарочно проливая, шумно предлагает бестолковый тост, жестикулирует, бьет себя в грудь, плачет… А ведь пьяницы непритворно чокаются и пьют. Они знают, что М. притворяется, что никаких «разбитых надежд» заливать ему нечего, что он просто балагур, пошляк. Но им безразлично — с кем пить, чью болтовню слушать. Все давно безразлично. Все на свете чушь, вздор, галиматья…

— Человек! Еще парочку! — выкрикивает актер.

— В России — революция… — оправдывает ситуацию Космин.

— Да, прапорщик, революция, но не как причина, а как следствие. Наша Россия — Марсово поле, даже более — долина Мегиддо — место судьбоносных битв ветхозаветных народов. Мы — великороссы — веками растим и холим свою элиту, но почти каждое ее второе поколение мгновенно растлевается, распадается под лучами божественного света Провидения, порождая «богему» и подонков. Сталкиваясь с разными кругами «богемы», делаешь странное открытие. Талантливых и тонких людей — встречаешь больше всего среди ее подонков.

В чем тут дело? Может быть, в том, что самой природе искусства противна умеренность. «Либо пан, либо пропал». Пропадают неизмеримо чаще. Но между верхами и подонками — есть кровная связь. «Пропал». Но мог стать паном и, может быть, почище других. Не повезло, что-то помешало — голова слабая. И воли нет. И произошло обратное «пану» — «пропал». Но был шанс. А средний, «чистенький», «уважаемый» никак, никогда не имел шанса — природа его совсем другая.

В этом сознании связи с миром высшим, через голову мира почтенного, — гордость подонков. Жалкая, конечно, гордость.

— По-вашему, русские — народ вообще или никчемный, или юродивый?

— Я бы сказал точнее, мессианский, а страна еще страшнее…

— Да, Николай Степанович! Современная война требует — и от кавалерии прежде всего — расчета, умения, знаний, а не удали. А сколь необходимо терпения и выдержки в окопном сидении и в окопном бою, — смакуя уже теплое пиво, молвит штаб-ротмистр.

— Согласен, Василий Анатольевич. Окопные бдения оставили в моей памяти особые отметины. Помнится, наш уланский эскадрон как-то держал оборону у реки. Ночь была тревожная, все время выстрелы, порою треск пулемета. Часа в два меня вытащили из риги, где я спал, зарывшись в снопы, и сказали, что пора идти в окоп. В нашей смене было двенадцать человек под командой подпрапорщика. Окоп был расположен на нижнем склоне холма, спускавшегося к реке. Он был неплохо сделан, но зато никакого отхода, бежать приходилось в гору по открытой местности. Весь вопрос заключался в том, в эту или следующую ночь немцы пойдут в атаку. Встретившийся ротмистр посоветовал не принимать штыкового боя, но про себя мы решили обратное. Все равно уйти не представлялось возможности, — слегка шепелявя, с любовью рассказывает Гумилев.

Кирилл переключает внимание на председателя.

— Когда рассвело, мы уже сидели в окопе. От нас было прекрасно видно, как на том берегу немцы делали перебежку, но не наступали, а только окапывались. Мы стреляли, но довольно вяло, потому что они были очень далеко. Вдруг позади нас рявкнула пушка — мы даже вздрогнули от неожиданности, — и снаряд, перелетев через наши головы, разорвался в самом неприятельском окопе. Немцы держались стойко. Только после десятого снаряда, пущенного с той же меткостью, мы увидели серые фигуры, со всех ног бежавшие к ближнему лесу, и белые дымки шрапнелей над ними. Их было около сотни, но спаслось едва ли человек двадцать.

За такими занятиями мы скоротали время до смены и уходили весело, рысью и по одному, потому что какой-то хитрый немец, очевидно, отличный стрелок, забрался нам во фланг и, невидимый нами, стрелял, как только кто-нибудь выходил на открытое место. Одному прострелил накидку, другому поцарапал шею.

«Ишь, ловкий!» — без всякой злобы говорили о нем солдаты. А пожилой, почтенный подпрапорщик на бегу приговаривал:

«Ну и веселые немцы! Старичка, и того расшевелили, бегать заставили».

На ночь мы опять пошли в окопы. Немцы узнали, что здесь только кавалерия, и решили во что бы то ни стало форсировать переправу до прихода нашей пехоты. Мы заняли каждый свое место и в ожидании утренней атаки задремали, кто стоя, кто присев на корточки.

Песок со стены окопа сыпался нам за ворот, ноги затекали, залетавшие время от времени к нам пули жужжали, как большие опасные насекомые, а мы спали, спали слаще и крепче, чем на самых мягких постелях. И вещи вспоминались все такие милые — читанные в детстве книги, морские пляжи с гудящими раковинами, голубые гиацинты. Самые трогательные и счастливые часы — это часы перед битвой.

Караульный пробежал по окопу, нарочно по ногам спящих, и для верности толкая их прикладом, повторяя: «Тревога, тревога». Через несколько мгновений, как бы для того, чтобы окончательно разбудить спящих, пронесся шепот:

«Секреты бегут!»

Несколько минут трудно было что-нибудь понять. Стучали пулеметы, мы стреляли без перерыва по светлой полосе воды, и звук наших выстрелов сливался со страшно участившимся жужжаньем немецких пуль. Мало-помалу все стало стихать, послышалась команда:

«Не стрелять!»

Мы поняли, что отбили первую атаку. После минуты торжества мы призадумались, что будет дальше. Первая атака обыкновенно бывает пробная, по силе нашего огня немцы определили, сколько нас, и вторая атака, конечно, будет решительная, они могут выставить пять человек против одного. Отхода нет, нам приказано держаться, что-то останется от эскадрона?

Поглощенный этими мыслями, я вдруг заметил маленькую фигуру в серой шинели, наклонившуюся над окопом и затем легко спрыгнувшую вниз. В одну минуту окоп уже кишел людьми, как городская площадь в базарный день.

«Пехота?» — спросил я.

«Пехота. Вас сменять», — ответило сразу два десятка голосов.

«А сколько вас?»

«Дивизия».

Я не выдержал и начал хохотать по-настоящему, от души. Так вот что ожидает немцев, сейчас собирающихся в атаку, чтобы раздавить один-единственный несчастный эскадрон. Ведь их теперь переловят голыми руками. Я отдал бы год жизни, чтобы остаться и посмотреть на все, что произойдет. Но надо было уходить. Мы уже садились на коней, когда услыхали частую немецкую пальбу, возвещавшую атаку. С нашей стороны было зловещее молчание, и мы только многозначительно переглянулись.

— Сколько же на фронте можно встретить и узнать забавного, веселого, и одновременно горестного, печального, — философски заметил молодой человек-литератор с белыми манжетами и прямым пробором на голове, фамилию и имя которого Кирилл вновь позабыл за очередной кружкой пива.

Гумилев вдруг процитировал:

Как могли мы прежде жить в покое

И не ждать ни радостей, ни бед,

Не мечтать об огнезарном бое,

О рокочущей трубе побед?!

— Это ваши стихи, Николай Степанович? — тихо спрашивает штаб-ротмистр.

— Мои…

— Великолепно, — поправляя пенсне, столь же тихо, окунаясь в хмельную сказочную дымку шепчет Космин…

— А вы знаете, господа, прапорщик Гумилев — отчаянный человек, хотя, по отзывам начальства, «хороший парень» и дельный офицер, — словно снимая с глаз шелковую шаль очарования, с улыбкой, но вполне серьезно произнес штаб-ротмистр. — Николая Степановича невозможно упрекнуть в безрассудности или в показной лихости. Но в Александрийском гусарском полку он неоднократно удивлял многих своими непонятными другим поступками. Можно сказать, что он порой вел себя, как лермонтовский фаталист. Однажды с группой офицеров он шел вдоль линии окопов за бруствером по берегу Западной Двины. Вдруг противник ударил по ним плотными пулеметными очередями. Пули легли совсем рядом. Все офицеры, включая командира эскадрона, тут же бросились в окоп и залегли. А председатель нашего стола даже и не подумал. Достал, знаете ли, папиросу, закурил у немцев на глазах, затянулся несколько раз, дождался еще одной очереди и тогда только спрыгнул в окоп. За это, правда, получил нагоняй от командира эскадрона.

Кирилл обратил внимание, что Гумилев немного нервно закурил и глубоко затянулся после рассказа сослуживца.

— Алексей, давай покурим? — вдруг попросил Кирилл Пазухина, испытывая странное и сильное желание наполнить синим, пахучим папиросным дымом свои легкие.

— Изволь, друг мой, — отвечал тот, протягивая Космину портсигар. Крышка миниатюрного папиросного хранилища щелкнула и откинулась.

Гумилев предупредительно достал спичку и, зажигая о коробок, протянул ее Кириллу, крутящему мундштук папиросы в пальцах правой руки. Через минуту Космин уже с наслаждением тянул в себя ароматный дым, а тяжелый хмель дурманил ему голову… Все остальное он воспринимал уже отрывочно.

— Выпьем, господа, за нашу кавалерию. Чтоб еще много десятилетий и даже столетий наши боевые кони несли нас навстречу врагу!

«Кто это такой удалой, так искренен и до ужаса не труслив? — пронеслось у Кирилла в голове, и он посмотрел на молодого офицера правее от себя. — Ба, да это же Леша Пазухин. Ну, надо же, Алексей, оказывается, такой самоуверенный, самодовольный франт, курносый и с веснушками на щеках. А мне казалось…»

— А вы знаете, друзья мои, что немцы вообще неважные кавалеристы? Австрийцы получше. Очень был забавен один пленный прусский улан, все время удивлявшийся, как хорошо ездят верхом наши. Он скакал, объезжая каждый куст, каждую канаву, при спусках замедлял аллюр, наши скакали напрямик и, конечно, легко его поймали. Кстати, многие наши жители уверяют, что германские кавалеристы не могут сами сесть на лошадь. Например, если в разъезде десять человек, то один сперва подсаживает девятерых, а потом сам садится с забора или с пня. Конечно, это легенда, но легенда очень характерная. Я сам видел однажды, как вылетевший из седла германец бросился бежать, вместо того чтобы опять вскочить на лошадь, — пришепетывающим баритоном произнес тот же разноглазый из их компании.

«Кто он таков, что так уверенно отзывается о немцах? Много на себя берет… Неужели тоже воевал? Ах, да и погоны прапорщика, как у меня. Господи, кто же этот косоглазый?» — загадочно и надоедливо гвоздило в мозгу у Космина.

— Вы знаете, господа, я бы назвал Николая Степановича «гусаром смерти», гордящимся своим славным кавалерийским прошлым, собирающимся писать историю своего полка! — торжественно и пьяно произнес молодой собеседник Кирилла с пробором на голове…

«А этого где я ранее видел? Да, да… господин с иронической улыбкой, юный литератор с русской фамилией… Иванов. Да уж, не Надсон… Все Иваны — дураки!» — подумал про себя Кирилл, вспоминая сказку про Иванушку-дурачка и первое свое знакомство с новым мужем матери богатым фабрикантом Иваном Спасским.

Как же было унизительно для него тогда, еще хорошо помнившего покойного отца, приехать в гости к матушке и впервые почувствовать себя приживалом, никому не нужным десятилетним мальчишкой в богатом, но чужом московском доме. Даже в сиротливом пансионе, среди таких же брошенных мальчишек он чувствовал себя своим, нужным… Господи, как же хочется спать…

Я вежлив с жизнью современною,

Но между нами есть преграда,

Все, что смешит ее, надменную,

Моя единая отрада.

Победа, слава, подвиг — бледные

Слова, затерянные ныне,

Гремят в душе, как громы медные,

Как голос Господа в пустыне…

«Стихи… о-о… и читает этот разноглазый. Как же его зовут-то?»

— Однако мы засиделись, господа… Время-то далеко за полночь… Не пора ли по коням?

— Кстати, господин подпоручик, ваш друг и соратник Космин, видимо, уже отдыхает…

— А где мы встретимся завтра, послезавтра?..

— Послезавтра вечером в ресторане «Привал» на углу Мойки и Марсова поля…

* * *

«Привал» кипел своей обычной, интеллектуально-художественной реальностью. Это был довольно вместительный ресторан в подвальном помещении. Центральная зала заведения была декорирована черно-красно-золотыми тонами и неярко освещена оригинальными светильниками. На столе, за которым уже в штатском костюме сидел Гумилев и компания из четырех человек, стояло несколько початых бутылок дорогого вина и графин с водкой. Рюмки и бокалы уже были орошены каплями спиртного. Космин и Пазухин поприветствовали компанию. Гумилев встал, и, подавая руку тому и другому, пригласил присаживаться. Приход молодых офицеров прервал оживленный разговор компании, в составе которой Космин узнал лишь Георгия Иванова. Тот, здороваясь с офицерами, приятно улыбнулся и склонил голову. Кирилл подсел ближе к нему. Офицеров поприветствовали и двое незнакомцев из компании. Пазухин тем временем занялся заказом официанту.

— Как вам «Привал»? — спросил молодой литератор у Космина.

— Вполне пристойное заведение.

— Знаете, это место стало популярным и среди политиков. Возможно, кто-то из них скоро станет яркой звездой на нашем тусклом столичном небосклоне. Тут за одним и тем же «артистическим» столом уже успели посидеть партийные лидеры разных мастей: монархист адмирал Колчак, социалист-революционер Савинков, левый социал-демократ Троцкий.

— Пока не имел чести быть знакомым или слышать о них…

— О, еще услышите. И упаси вас Бог быть знакомым с ними…

— Я постараюсь последовать вашему совету, Георгий Владимирович, — с улыбкой отвечал Космин.

— Да-с, «Привал комедиантов», вот он. Мы сейчас располагаемся в так называемой «судейкинской» зале, названной в честь ее организатора — мэтра Судейкина. Та зала — ближняя ко входу — «бистро», сплошь расписана удивительными парижскими фресками Бориса Григорьева. Смежная зала декорирована неким Яковлевым. Старинная мебель, парча, деревянные статуи из древних церквей, лесенки, уголки, таинственные коридоры. Все удивительно задумано и исполнено. Ну, а хозяин всего этого заведения — широко известный в литературном кругу столицы Борис Константинович Пронин, доктор эстетики, honoris causa…

Между тем Пазухин уже сделал заказ.

— Прошу прощения, господа, что мы нарушили вашу интересную беседу.

— Мы говорили об Африке, о ее экзотических народах, — с усмешкой отметил Гумилев.

— Господа, а вы знаете, что Николай Степанович несколько раз был на Черном континенте, видел и посетил там не одну страну? Охотился на львов, пантер, носорогов… — обратился с вопросом к Космину и Пазухину Иванов.

— Очень интересно! — воскликнул Пазухин.

— Да, господа, я бурно провел свою молодость. Трижды бывал в Восточной Африке — в Абиссинии, Судане, Сомали…

— Сделайте одолжение, Николай Степанович, прочтите вашу «Абиссинию», — попросил Иванов.

— Что ж, господа, я не все знаю на память, но… гм, гм… извольте:

Между берегом буйного Красного моря

И суданским таинственным лесом видна,

Разметавшись среди четырех плоскогорий,

С отдыхающей львицею схожа, страна.

Север — это болота без дна и без края,

Змеи черные подступы к ним стерегут,

Их сестер-лихорадок зловещая стая,

Желтолицая, здесь обрела свой приют.

А над ними насупились мрачные горы,

Вековая обитель разбоя, Тигрэ,

Где оскалены бездны, взъерошены боры

И вершины стоят в снеговом серебре.

В плодоносной Амхаре и сеют и косят,

Зебры любят мешаться в домашний табун,

И под вечер прохладные ветры разносят

Звуки песен гортанных и рокота струн.

Абиссинец поет, и рыдает багана,

Воскрешая минувшее, полное чар;

Было время, когда перед озером Тана

Королевской столицей взносился Гондар.

Под платанами спорил о Боге ученый,

Вдруг пленяя толпу благозвучным стихом,

Живописцы писали царя Соломона

Меж царицею Савской и ласковым львом…

Гумилев взволнованно остановился, закашлявшись, припоминая следующие строфы, подождал немного, осматривая без звука внимавшую ему компанию. Затем сделал несколько глотков красного вина. У Кирилла взволнованно билось сердце, и он, казалось, ощущал запахи далекой, ему неведомой и сказочной страны, взирал в тени платанов на царя Соломона и царицу Савскую.

Но, поверив шоанской изысканной лести,

Из старинной отчизны поэтов и роз

Мудрый слон Абиссинии, негус Негести

В каменистую Шоа свой трон перенес.

В Шоа воины хитры, жестоки и грубы,

Курят трубки и пьют опьяняющий тэдж,

Любят слушать одни барабаны да трубы,

Мазать маслом ружье да оттачивать меч.

Харраритов, галла, сомали, данакилей,

Людоедов и карликов в чаще лесов

Своему Менелику они покорили,

Устелили дворец его шкурами львов.

И, смотря на потоки у горных подножий,

На дубы и полдневных лучей торжество,

Европеец дивится, как странно похожи

Друг на друга народ и отчизна его.

Колдовская страна! Ты на дне котловины

Задыхаешься, льется огонь с высоты,

Над тобою разносится крик ястребиный,

Но в сиянье заметишь ли ястреба ты?

Пальмы, кактусы, в рост человеческий травы,

Слишком много здесь этой паленой травы…

Осторожнее! в ней притаились удавы,

Притаились пантеры и рыжие львы.

По обрывам и кручам дорогой тяжелой

Поднимись, и нежданно увидишь вокруг

Сикоморы и розы, веселые села

И зеленый, народом пестреющий луг…

Поднимись еще выше! Какая прохлада!

Точно позднею осенью, пусты поля,

На рассвете ручьи замерзают, и стадо

Собирается кучей под кровлей жилья.

Павианы рычат средь кустов молочая,

Перепачкавшись в белом и липком соку,

Мчатся всадники, длинные копья бросая,

Из винтовок стреляя на полном скаку.

Выше только утесы, нагие стремнины,

Где кочуют ветра да ликуют орлы,

Человек не взбирался туда, и вершины

Под тропическим солнцем от снега белы…

Гумилев вновь остановился и перевел дыхание. Компания зачарованно слушала поэта и, казалось, напряженно дышала горным воздухом Абиссинии, наслаждалась видами заснеженных горных высот, сверкавших божественной белизной под ослепительным экваториальным солнцем. Через несколько секунд поэт вновь стал читать, но уже без прежнего огня и внутреннего напряжения:

Есть музей этнографии в городе этом

Над широкой, как Нил, многоводной Невой,

В час, когда я устану быть только поэтом,

Ничего не найду я желанней его.

Я хожу туда трогать дикарские вещи,

Что когда-то я сам издалека привез,

Чуять запах их странный, родной и зловещий,

Запах ладана, шерсти звериной и роз…

Поэт закончил. В компании довольно продолжительно молчали.

— Безумно! Великолепно! — наконец, нарушая молчание, тихо промолвил Космин.

— Сохранит ли эта революция эти стихи, наши музеи и наше достояние? — негромко, не обращаясь ни к кому, но спрашивая, произнес Иванов.

— Космин, а что ты думаешь о революции, о грядущем Хаме и о нашем положении? — вдруг спросил доселе долго молчавший Пазухин и скушал рюмку водки.

— Позвольте мне лучше прочесть, господа?

— Ради Бога, сделайте одолжение…

Кирилл последовал примеру своего соратника, и когда водка «прокатилась», опаляя гортань, и «легла», стал негромко читать:

Старый строй разрушал капитал-властелин,

С корнем рвал он дворянские роды.

Мужиков и ребят из родных Палестин

Гнал на фабрики, верфи, заводы…

Здесь он замолчал на несколько мгновений. Вздохнул несколько раз, снимая гулкое биение сердца, затем продолжал:

Буря воет в саду, буря ломится в дом.

Я боюсь, чтоб она не сломила

Старый дуб, что посажен отцом

И ту иву, что мать посадила…

Гумилев внимательно смотрел на Кирилла и тот заметил, что с явным одобрением. Космин, волнуясь, попросил закурить у Пазухина и, закуривая, обратил внимание на то, что из-за соседнего столика на него внимательно и с удивлением взирают выразительные, большие, таинственные, темные женские глаза. Молодая, дама в широкополой шляпе, слушая стихи, явно заинтересована им…

— Война породила эту революцию. Война ее и задавит… — сказал полный господин из компании, сидевший правее Гумилева.

— Да, но только другая война, а не эта, — отметил поэт.

— Во всяком случае, господа, я больше не хочу и не могу оставаться в России, ибо она уже не способна сражаться сейчас… Народ в своем большинстве не хочет воевать более. Поэтому я и оставил нашу армию, в которую сам еще два с половиной года назад поступил вольноопределяющимся. Скажу откровенно, я просто дезертирую из этой армии… но надеюсь перевестись в другую… Хочу отправиться в Великобританию и поступить там на воинскую службу, дабы добровольцем определиться на Синайский или Палестинский фронт. Жаль, нет боевых действий в Абиссинии, а то бы в России, как это уже было десять-пятнадцать лет назад, нашлось несколько тысяч добровольцев, чтобы сформировать абиссинскому царю-негусу русский легион. На худой конец я согласен и на Салоникский фронт в Грецию, благо там уже есть наша русская дивизия…

— Я думаю, эта война для России еще не закончена, — сказал Пазухин.

— К сожалению, лучшие события этой войны для нас уже давно позади. Лучшие сражения уже отгремели. А нам предстоит только вспоминать о них, писать стихи и мемуары… Впереди же у России позорный сепаратный мир.

— Ведь вы — убежденный монархист, Николай Степанович. А в начале этого года в Думе поговаривали, что бывший император Николай Александрович сам искал сепаратного мира с Германией, — вставил Иванов.

— У государя своя стезя и свой Крест. Он не может оставить свой народ и пойти против его воли. Потому-то верхи Думы да генералитет и организовали военный переворот, а окончилось все свержением монарха…

— Не свержением, а отречением…

— Извините, если к вашему виску приставили ствол пистолета и решительно заявили, что расстреляют сначала вас, а следом всю вашу семью, думаю, вы отречетесь… Тем более, в пользу младшего брата, — парировал Гумилев.

— Да, брат-то оказался совсем не готов править… — промолвил Пазухин.

— Этой войне, так или иначе, в России скоро будет положен конец. И никакие «До полной победы!» здесь не пройдут. Император бы окончил войну без особых утрат и почетным примирением. А теперь Россию ждет позор. Она утратила свое военное счастье, утеряла дух подвига, — вновь повторил Гумилев.

Разговор вновь переключился на военную тему. Подпивший Гумилев, стараясь отвлечься от политики, начал рассказывать:

— Помню одно дело. Позади нас бой разгорался. Трещали винтовки, гремели орудийные разрывы, видно было, что там горячо. Поэтому мы не удивились, когда влево от нас лопнула граната, взметнув облако снега и грязи, как бык, с размаха ткнувшийся рогами в землю. Мы только подумали, что поблизости лежит наша пехотная цепь. Снаряды рвались все ближе и ближе, все чаще и чаще, мы нисколько не беспокоились, и только подъехавший, чтобы увести нас, офицер сказал, что пехота уже отошла, и это обстреливают именно нас. У солдат сразу просветлели лица. Маленькому разъезду очень лестно, когда на него тратят тяжелые снаряды.

По дороге мы увидали наших пехотинцев, угрюмо выходящих из лесу и собирающихся кучками.

«Что, земляки, отходите?» — спросил их я. «Приказывают, а нам что? Хоть бы и не отходить… что мы позади потеряли», — недовольно заворчали они. Но бородатый унтер рассудительно заявил: «Нет, это начальство правильно рассудило. Много очень германца-то. Без окопов не сдержать. А вот отойдем к окопам, так там видно будет».

В это время с нашей стороны показалась еще одна рота.

«Братцы, к нам резерв подходит, продержимся еще немного», — крикнул пехотный офицер.

«И то», — по-прежнему рассудительно сказал унтер и, скинув с плеча винтовку, зашагал обратно в лес. Зашагали и остальные.

В донесениях о таких случаях говорится: под давлением превосходных сил противника наши войска должны были отойти. Дальний тыл, прочтя, пугается, но я знаю, видел своими глазами, как просто и спокойно совершаются такие отходы.

Немного дальше мы встретили окруженного своим штабом командира пехотной дивизии, красивого седовласого старика с бледным, утомленным лицом. Уланы вздыхали:

«Седой какой, в дедушки нам годится. Нам молодым война так, за место игры, а вот старым плохо».

Сборный пункт был назначен в местечке С. По нему так и сыпались снаряды, но германцы, как всегда, избрали мишенью костел, и стоило только собираться на другом конце, чтобы опасность была сведена к минимуму.

Со всех сторон съезжались разъезды, подходили с позиций эскадроны. Пришедшие раньше варили картошку, кипятили чай. Но воспользоваться этим не пришлось, потому что нас построили в колонну и вывели на дорогу. Спустилась ночь, тихая, синяя, морозная: зыбко мерцали снега. Звезды словно просвечивали сквозь стекло. Нам пришел приказ остановиться и ждать дальнейших распоряжений. И пять часов мы стояли на дороге.

Да, эта ночь была одной из самых трудных в моей жизни. Я ел хлеб со снегом, сухой он не пошел бы в горло; десятки раз бегал вдоль своего эскадрона, но это больше утомляло, чем согревало; пробовал греться около лошади, но ее шерсть была покрыта ледяными сосульками, а дыханье застывало, не выходя из ноздрей. Наконец, я перестал бороться с холодом, остановился, засунул руки в карманы, Поднял воротник и с тупой напряженностью начал смотреть на чернеющую изгородь и дохлую лошадь, ясно сознавая, что замерзаю. Уже сквозь сон я услышал долгожданную команду: «К коням… садись». Мы проехали версты две и вошли в маленькую деревушку. Здесь можно было наконец согреться. Едва я очутился в халупе, как лег, не сняв ни винтовки, ни даже фуражки, и заснул мгновенно, словно сброшенный на дно самого глубокого, самого черного сна.

Я проснулся со страшной болью в глазах и шумом в голове, оттого что мои товарищи, пристегивая шашки, толкали меня ногами:

«Тревога! Сейчас выезжаем».

Как лунатик, ничего не соображая, я поднялся и вышел на улицу. Там трещали пулеметы, люди садились на коней. Мы опять выехали на дорогу и пошли рысью. Мой сон продолжался ровно полчаса.

Мы ехали всю ночь на рысях, потому что нам надо было сделать до рассвета пятьдесят верст, чтобы оборонять какое-то местечко на узле шоссейных дорог. Что это была за ночь! Люди засыпали в седлах, и никем не управляемые лошади выбегали вперед, так что сплошь и рядом приходилось просыпаться в чужом эскадроне.

Низко нависшие ветви хлестали по глазам и сбрасывали с головы фуражку. Порой возникали галлюцинации. Так, во время одной из остановок я, глядя на крутой, запорошенный снегом откос, целые десять минут был уверен, что мы въехали в какой-то большой город, что передо мной трехэтажный дом с окнами, с балконами, с магазинами внизу. Несколько часов подряд мы скакали лесом. В тишине, разбиваемой только стуком копыт да храпом коней, явственно слышался отдаленный волчий вой. Иногда, чуя волка, лошади начинали дрожать всем телом и становились на дыбы. Эта ночь, этот лес, эта нескончаемая белая дорога казались мне сном, от которого невозможно проснуться. И все же чувство странного торжества переполняло мое сознание. Вот мы, такие голодные, измученные, замерзающие, только что выйдя из боя, едем навстречу новому бою, потому что нас принуждает к этому дух, который так же реален, как наше тело, только бесконечно сильнее его. И в такт лошадиной рыси в моем уме плясали ритмические строки:

Расцветает дух, как роза мая,

Как огонь, он разрывает тьму,

Тело, ничего не понимая,

Слепо повинуется ему.

Мне чудилось, что я чувствую аромат этой розы, вижу красные языки огня. А сейчас здесь в самом очаге российской цивилизации, где так тепло, уютно, беззаботно, вокруг нас пьяные, самодовольные, сытые лица. Никому не нужна ни Россия, ни ее честь. И даже своя честь не стоит ничего.

Пазухин поддакивает и вторит Гумилеву…

Между тем Георгий Иванов ненавязчиво и негромко спрашивает у Космина:

— Вы не женаты, прапорщик?

— О, нет!

— А что-нибудь слышали о жене Николая Степановича?

— Не имел чести…

— Интереснейшая, незаурядная особа. Могу рассказать о ней, если хотите…

— Сделайте одолжение.

— Это было, кажется, в 1911 году. В «башне» — квартире Вячеслава Иванова — состоялась очередная литературная среда. Весь «цвет» поэтического Петербурга собирается там. Читают стихи по кругу, и «таврический мудрец» (сам Иванов), щурясь из-под пенсне и потряхивая золотой гривой, произносит приговоры. Вежливо-убийственные по большей части. Жестокость приговора смягчается только одним — невозможно с ним не согласиться, так он едко-точен. Похвалы, напротив, крайне скупы. Самое легкое одобрение — редкость.

Читают стихи по кругу. Читают и знаменитости и начинающие. Очередь доходит до молодой дамы, тонкой и смуглой.

Это жена Гумилева. Она «тоже пишет». Ну, разумеется, жены писателей всегда пишут, жены художников возятся с красками, жены музыкантов играют. Эта черненькая смуглая Анна Андреевна Ахматова, кажется, даже не лишена способностей. Еще барышней она писала:

И для кого эти бледные губы

Станут смертельной отравой?

Негр за спиною, надменный и грубый,

Смотрит лукаво.

Мило, не правда ли? Непонятно, почему Николай Степанович так раздражается, когда говорят о его жене как о поэтессе?

А Гумилев действительно раздражается. Он тоже смотрит на ее стихи как на причуду «жены поэта». И причуда ему эта не по вкусу. Когда их хвалят — насмешливо улыбается. — Вам нравится? Очень рад. Моя жена и по канве прелестно вышивает.

«Анна Андреевна, вы прочтете?»

Лица присутствующих «настоящих» расплываются в снисходительную улыбку. Гумилев, с недовольной гримасой, стучит папиросой о портсигар.

«Я прочту».

На смуглых щеках появляются два пятна. Глаза смотрят растерянно и гордо. Голос слегка дрожит.

«Я прочту.

Так беспомощно грудь холодела,

Но шаги мои были легки,

Я на правую руку надела

Перчатку с левой руки…

На лицах — равнодушно-любезная улыбка. Конечно, несерьезно, но мило, не правда ли? Гумилев бросает недокуренную папиросу. Два пятна еще резче выступают на щеках Анны Андреевны…

Что скажет Вячеслав Иванов? Вероятно, ничего. Промолчит, отметит какую-нибудь техническую особенность. Ведь свои уничтожающие приговоры он выносит серьезным стихам настоящих поэтов. А тут… Зачем же напрасно обижать…

Вячеслав Иванов молчит минуту. Потом встает, подходит к Ахматовой, целует ей руку.

«Анна Андреевна, поздравляю вас и приветствую. Это стихотворение — событие в русской поэзии…» — завершает свой рассказ молодой собеседник Космина и потягивает красное терпкое вино из высокого бокала тонкого стекла.

Кирилл слушает рассказчика с удивлением, с удовольствием… Интуитивно он поворачивает голову правее и вновь встречается взглядом с парой прекрасных глаз незнакомки, внимательно изучающих его.

«Она явно смотрит на меня, а не на Иванова, — думает про себя Космин, поправляя пенсне на переносице. — Неужели мундир и погоны так прельщают ее? Иванов ничем не хуже меня, да и одет цивильно, по-светски. Но на проститутку она, во всяком случае, не похожа…»

— О чем, Георгий, вы так увлеченно рассказываете господину прапорщику? Мне показалось, что я услышал имя Анны Андреевны? — спросил Гумилев, слегка шепелявя.

— Да, Николай Степанович, я рассказал, что у вас есть жена и сын. Кстати, как ваш Левушка?

— Сын? Живет у моей сестры. Анна мало занималась им… Умный растет парень, крепкий. А с Анной Андреевной у нас, пожалуй, все закончено…

— Жаль… Прошу извинить, Николай Степанович.

Космин неясно помнил, как познакомился. Помнил, как дама с темными таинственными глазами встала из-за столика, расплачиваясь за кофе с официантом и собираясь уходить. Компания, в которой Кирилл продолжал восседать, еще только вошла во вкус общения. Был сделан очередной заказ спиртного и закусок. Иванов уморительно иронизировал и оценивал, приобщив к разговору полного и рассудительного собеседника из их же компании. Пазухин, открыв рот и пьяно улыбаясь, слушал Гумилева, вещавшего о высоком штиле, законах и назначении поэзии. И тут Космин решительно поднялся, поправляя ремень и снаряжение, застегивая крюк на вороте кителя.

— Господин прапорщик, не иначе вы решили оставить нас, или вам надо в клозет? Гм-гм, извините за тон, — произнес Пазухин.

— Был господин, да весь вышел. Я ненадолго отлучусь. Очень надо, господа… — пьяно и негромко пролепетал Космин, делая несколько неуверенных шагов к выходу.

— Оставьте его, подпоручик. Видите, с ним что-то происходит. Может быть, и пьян, но скорее влюблен, — негромко произнес Гумилев.

Космин поднялся по ступеням вверх и вышел на улицу. Смеркалось. Фонари, казалось, еще неярко освещали площадь и прилегавшие улицы. После ресторана, прокуренного, наполненного запахами, вареной, жареной, острой, приправленной, фаршированной снеди, ярких запахов вина, водки, пива, на улице ему показалось прохладно, свободно и чисто. Кирилл вдохнул всей грудью, расправил плечи. Она не успела уйти далеко. Трезвея, он быстрым шагом пошел вслед за ней. Она, услышав его торопливые шаги, обернулась, остановилась…

— Господин офицер, неужели вы взялись преследовать меня? — слышит он бархатный грудной голос.

— О нет, сударыня! Хотя, конечно, да, собираюсь, — подлетая, говорит Кирилл.

— Тогда извольте проводить меня до дома.

— С великим удовольствием!

Она ведет его налево от Марсова поля притихшими улицами столицы. Они говорят о поэзии, забыв даже познакомиться. Уже у парадного входа большого многоквартирного дома он приходит в себя, пытаясь определить, где находится.

Она протягивает ему свою визитку с адресом и номером телефона.

— Спасибо вам, молодой человек, что проводили даму в столь поздний час и в такое опасное время.

— Рад служить вам, сударыня!

Он принимает кисть ее правой руки в перчатке, целует ее.

— О-о-о, вот как! — негромко и с некоторым удивлением говорит она.

Он стягивает тонкую перчатку, властно, нежно поворачивает ее кисть ладонью вверх. Трепетно целует ее душистую, атласную ладонь, словно утопая в ней, касаясь стеклами пенсне запястья ее руки. Стекла слегка запотевают.

— Ах, даже так! — с явным удивлением и удовольствием восклицает она.

— И даже так, — тихо шепчет он, продолжая страстно целовать ее нежные пальчики.

— Тогда уж сделайте милость, господин офицер, проводите меня до дверей квартиры. Не предаваться же столь страстным чувствам здесь, на улице.

Она влечет его за собой. Он послушно и с удовольствием, сдерживая трепет в сердце, дрожь в коленях, следует за ней вверх. Шпоры позвякивают, цепляясь за каменные ступени.

— Как вас величать, мой рыцарь?

— Кирилл Космин.

— Молодой человек с таким поэтическим дарованием, с таким именем и с офицерскими погонами на плечах, несомненно, должен быть дворянином? — негромко спрашивает она на полутемной лестнице.

— Несомненно, — отвечает он, смело и нежно целуя ее в шею.

— Умерьте свой пыл… На время, — тихо шепчет она.

Она отрывается от него, и они поднимаются на еще один лестничный пролет. Здесь он нежно вновь берет ее руку, начинает целовать. В его сердце и в голове звучат стихи…

Уже в ее полутемной квартире он успевает подумать:

«Неужели она — проститутка? Не могу поверить… Хотя, впрочем, какая разница?»

Его руки находят ее стройную талию, и их уста сливаются в долгом поцелуе…

Он проснулся в чужой постели. Понял это по запаху белья и почувствовал ее легкое дыхание рядом. Открыл глаза. Было по-утреннему светло, прохладно, таинственно, радостно. В голове кружились обрывки собственных стихов:

Лестница, где мы стоим, вздыхая.

Ей ладонь целую, а в виске

Бьется пульс.

Шепчу ей: «Дорогая,

Утонуть хочу в твоей руке».

Вспомнил ее имя, произнесенное им вчера лишь один раз, перед тем как обнять ее, уже полуобнаженную, в постели.

— Соня, ты спишь?

— Спи, Кирилл, еще рано. Успеем поговорить за утренним кофе.

Сердце его встрепенулось, душа возликовала. При мысли о том, что у него есть теперь женщина, та, которая нравится ему, которой нравится он, которая верно будет ждать его, писать, Кириллу стало тепло. Чувство мужской гордости и победы наполнило сердце…

А потом было счастливое, безмятежное позднее утро. Ароматный черный кофе дымился на столе. Она в одном пеньюаре, сидя за столом и положив обнаженные белые, стройные ноги одну на другую, курила длинную, тонкую папиросу, красиво выпуская дым через трубочку своих чудесных уст. Курила, таинственно рассматривала его своими большими, выразительными темно-синими очами сквозь сизый дымок папиросы. Он же, надев сапоги, галифе с подтяжками, в одной белой нижней сорочке пил кофе маленькими глотками и любовался ею. Его китель висел на спинке стула. Амуниция, ремни, сабля, сваленные в кучу за ненужностью, лежали рядом на полу.

И затем снова, как ночью, они окунулись в море любви, оказавшись в чистой, душистой, белоснежной постели…

До гостиницы Космин добрался только через двое суток после того, как оставил Пазухина в «Привале». Вошел в номер трезвый, чисто выбритый, утомленный и счастливый. Алексей был навеселе и не один, но явно переживал за друга.

— Приветствую вас, господа!

— Где тебя носило, Космин? Я уже вновь собирался идти в «Привал» и искать тебя вот с господином Ивановым.

— Прости, Алексей, расскажу потом. Страшно устал. Хочу спать.

— Ты счастлив?

— Думаю, да.

— Выпей с нами!

Кирилл согласно махнул головой, молча опрокинул полстакана водки и направился к своей постели.

* * *

Жизнь Космина закрутилась, как большое колесо парохода, идущего по волнам быстро и бурно текущей реки счастья. Ему казалось, что он все время пьян. Но он ловил себя на том, что сегодня почти и не пил, ну, возможно, рюмку водки утром после уговоров Пазухина составить ему компанию. А затем Кирилл быстро пил кофе, надевая на ходу мундир, приторачивая саблю к ремням, и убегал. Убегал и редко возвращался в гостиницу на ночь. Все его существо наполнено было каким-то бешеным током или даже водопадом чувств, эмоций, незнакомых ранее ощущений. Ему казалось, что жизнь била в нем и вокруг него ключом. И одновременно по всему его телу разливалась какая-то почти божественная нега, истома любви переполняла все его существо, которое шептало его мозгу:

— Не надо торопиться, надо наслаждаться, медленнее, небольшими глотками вкушать вино любви и блаженства.

Космину чудилось порой, что какая-то великая, но почти неощутимая сила, как невидимая, тонкая липкая паутина, опутала его, стянула ему руки и ноги. Она не дает ему делать резких движений, торопиться куда-то, быстро говорить. Да и ему, опутанному этой невидимой нежной паутиной, и не хотелось никуда бежать, спешить. Порой Космин чувствовал, что он отныне уже не способен быстро исполнять приказы. Говорить и двигаться он стал медленнее, отчего выглядел более рассудительным и спокойным. Ему казалось, что все предметы вокруг него стали видеться менее отчетливо, их грани как будто стерлись, и все вокруг тонуло в какой-то бледно-розовой или синеватой дымке. Да и на ощупь он совершенно отчетливо чувствовал, что поверхности предметов покрыты бархатом. Голоса же людей стали более приглушены, плавны, мелодичны и полифоничны. Они были слышны, казалось, издалека и отзывались отдаленным эхом…

Череда дней с момента встречи Кирилла с Соней пробежала быстротекущим весенним потоком воды в ручейке. В середине мая Пазухин напомнил Космину, что через день их отпуск с фронта заканчивается.

Он и Соня лежали в постели и говорили. За окнами брезжил рассвет. Она нервно курила.

— Неужели ты не можешь уехать хотя бы через несколько дней? Что тянет тебя туда, в эту грязь и кровь?

— Сонечка, я хочу испытать все сполна, пройти с Россией до конца ее страданий в этой войне.

— Ты сумасшедший. То-то видно — человек голубой крови. Пойми, грядет трагедия. Ты не сможешь что-либо переменить. Живи для себя. Женись на мне. Уедем за границу — в Париж, в Женеву, в Рим, куда угодно. Россия — страшная страна. Родиться здесь — подвиг. А как жить? А каково здесь живется нам — нерусским. Может быть и легче, но страшнее, чем вам — русским.

— Соня, в России все, кто разделил ее судьбу, становятся русскими. Поэтому мы редко и всегда не всерьез можем упрекнуть кого-либо из инородцев в нерусскости. Всем тяжко здесь. Любовь же вообще стирает все границы между людьми. Попытайся осмыслить! Ты сама того не можешь вместить, что тоже — русская!

— Возможно, но в великорусскости меня не заподозрить. Ты мыслишь как христианин, и потому у тебя так. Я же — еврейка, и мне виднее со стороны.

— Я обязательно возьму тебя в жены, любовь моя. Ну, подожди меня немного.

— И сколько прикажешь ждать тебя, Кирилл?

— Среди офицеров ходят слухи, что в июне готовится новое большое наступление. Возможно, оно приблизит конец войны. Но, так или иначе, я вновь выпрошу отпуск и через месяц-другой приеду к тебе. Мы поженимся. Будешь ждать?

— А если ты не сможешь вернуться? Себя не пожалеешь, значит — меня не любишь.

— Вернусь, Соня.

— Поклянись перед твоим Богом-Христом, что возвратишься с фронта живой, что будешь беречь себя для меня.

Кирилл перекрестился и поцеловал нательный крест, висевший у него на груди.

— Клянусь, целую Крест Господень, что буду беречь себя и сделаю все, чтобы вернуться к своей возлюбленной, — произнес он.

— Смотри же, ты обещал. Я буду ждать тебя. Кирилл.

* * *

Многоликий, огромный, страшный и грязный фронт, временно притихший, как заснувший после обильной кровавой трапезы старый трехглавый дракон, вновь принял молодых офицеров в свои владения. И хотя это затишье было временным, все чувствовали в России, что ход войны сломался.

Вскоре в войсках узнали, что 20 мая на Всероссийском съезде офицеров армии и флота Верховный главнокомандующий генерал Алексеев высказался за установление сильной власти в стране. Это невероятно встревожило Временное правительство. 4 июня Алексеев был снят с поста Верховного, а на его место был назначен генерал Брусилов. Всем офицерам стало ясно, что уже совсем скоро ожидается новое наступление. Поговаривали о том, что главным инициатором перемещений высшего командного состава выступил тогдашний военный и морской министр эсер А. Ф. Керенский.

Офицеры-артиллеристы сидели за чистым, выскобленным столом украинской хаты у открытых окон. Жужжали мухи, ветер шелестел по кровле, крытой камышом. Пили чай.

— Назначение Брусилова продиктовано стремлением поставить у руководства армией популярного и способного генерала, к тому же решительно поддерживающего Временное правительство, — с убеждением говорил Горст.

— Да и еще к тому же одного из виднейших военачальников, не запятнавших себя участием в государственном перевороте, связанном с насильственным отречением государя-императора, — с чувством добавил Космин.

— Э-эх, понабрались вы, батенька, в Петрограде-то, — с долей удивления и укора вымолвил Власьев.

— В питерских кабаках и не такого наслушаешься, — оправдывался Кирилл, расстегивая ворот офицерской гимнастерки.

— Космин, по вас не видно, что вы жалеете о своем отпуске и поездке в Петроград. Не поверю, что вы все вечера провели с этим молодым и неотесанным гусарским поручиком в ресторациях и дискуссировали в пьяных компаниях только о политике, — произнес Горст.

— Конечно, нет, господин капитан. Хотя и без того не обошлось. Но в этих пьяных компаниях мы встречали столь достойных и умных собеседников, что вы бы на нашем месте не усомнились в их искренности, правоте намерений и компетентности.

— Прапорщик, не забывайте, что обращаться ко мне со слова «господин» не следует, особенно при нижних чинах. В России революция, а фронт — лезвие ножа у горла России.

— Благодарю за напоминание, господин капитан. В следующий раз обязательно обращусь к вам по имени и отечеству, — парировал Космин.

Утром 16 июня артиллерия Юго-Западного фронта открыла шквальный огонь по позициям австро-венгерских войск, возвестив этим о начале нового наступления русской армии. Многие офицеры ожидали этого наступления, как очищающего весеннего дождя, сопровождаемого грозой и шквальным ветром. Многие надеялись на скорое завершение войны. Но никто не знал, чем закончится предстоящая операция. К полудню 18 июня, как только прекратился артобстрел, и еще не успели осесть пыль и гарь, из окопов поднялись в атаку и были брошены на вражеские позиции десятки тысяч солдат 11-й и 7-й русских армий. Их встретили редкие выстрелы австрийских орудий, короткие очереди пулеметов, недружные залпы вражеских винтовок. Русская пехота с дружным «Ура-а!» ударила в штыки. Без особого труда русские сломали сопротивление австрийских войск и отбросили врага на десять верст западнее. Австрийские и венгерские солдаты, видимо, не торопились класть жизни за своего императора и благоразумно предпочли отступить. Но еще больший успех выпал на долю войск 8-й армии, которая 23 июня прорвала оборону противника южнее Станислава. 27 июня русские солдаты и офицеры 8-й армии увидели стены древнего Галича и прошли по его улицам, следом они овладели Богородчанами, а 28 июня взяли Калуш. Мог ли кто предположить тогда, что армия Российской империи прошла подошвами своих сапог по этим землям последний раз в истории?..

Наступление русских войск было поспешным и сумбурным. Оно скорее напоминало не очищающий весенний дождь, а летний ураган, сопровождаемый мутными потоками воды, текущей петляющими ручьями, несущей мусор и щепки. Летняя операция 1917 года на Юго-Западном фронте была совсем не похожа на хорошо отлаженную, стремительную операцию 1916-го в Галиции. В суматохе наступления артиллеристы потеряли из виду кавалерийские полки своей дивизии.

Это случилось с Косминым под Богородчанами в конце июня. Он даже числа точно не запомнил. Был полдень. Батарея Горста успешно вела артиллерийский обстрел укрепленных австрийских позиций у какой-то высоты. Австрийская пехота, кажется, уже давно оставила окопы. Но вражеская батарея на высоте упорно отстреливалась и вела дуэль с русскими орудиями. Свистели и визжали осколки рвавшихся гранат. Артиллеристов осыпало комьями земли, окуривало пылью, дымом, пороховой гарью. Лица солдат и офицеров почернели. Горст твердо стоял у одного из орудий и упорно управлял огнем. Кирилл был всего в трех метрах от него, когда столп земли и огня взметнулся немного левее…

Бешеная сила подбрасывает Космина, разворачивает и швыряет его на левый бок. Сильный удар о землю. Теряя сознание, молодой прапорщик чувствует, как его засыпает и заваливает комьями земли, как полость рта наполняется чем-то терпким и липким, текущим из носоглотки… Угасание мысли и темнота небытия.

Кирилл спит и видит сон, он понимает, что это сон, но не может разорвать его уз. Подземелье, вокруг знакомые гномы и тролли. Но они не сидят за столом, как раньше, они склонились над ним.

— Боже, опять я пьян. И когда только успел? — думает Кирилл.

— Эко же, как глубоко завалило парня! — говорит добрый, полный старый гном с усами.

— И впрямь, как закопал кто. Не одна тут копалка землю-то вывернула. Вот и отрывать пришлось, — молвит чернявый молодой гном.

— Живой? — властным, командным голосом спрашивает безусый высокий тролль.

— Кажись, жив, господин командор, — отвечает усатый добряк.

— Надоть отнесть их в лазарет, — предлагает кто-то четвертый.

— У их изо рта и носа кровь текеть, но дышат добре, — обращает внимание чернявый.

— У прапорщика сильная контузия, но, слава Богу, жив. Не торопитесь нести его в полевой лазарет. Положите подальше от орудий на траву. Нацедите водки в кружку и влейте ему в рот. Пусть отлежится немного, — констатирует и приказывает безусый высокий.

— Да, похоже, у него и ранение левой руки! Несите осторожнее, да постарайтесь уложить его на правый бок, чтобы стекла кровь изо рта, да чтоб левую руку не подмять, — молвит усатый добрый гном.

— Пенсне от удара сорвало, найдите его, может, стекла и оправа целы, — вновь приказывает тролль-командор.

— Чегой-то найтить, пень сню? — спрашивает чернявый.

— Да, очки! Очки на глазах были! — объясняет усатый добряк.

— Какой прапорщик в подземном царстве? У кого контузия? Какое пенсне? — бредя, не понимая, где он и что с ним, шепчет Кирилл.

Нить сознания угасает… Боль в левом предплечье, ожог, тепло… Свет.

* * *

Тем временем в верхах русского командования царили неразбериха и несогласованность. Ставка и штаб Юго-Западного фронта предприняли попытку использовать успех 8-й армии путем ее усиления за счет 7-й. Однако достаточно боеспособных частей для продолжения наступления не было. В войсках усиливалось революционное брожение, солдаты не хотели идти в атаку. Солдатские комитеты не могли принудить их к этому. Офицеры не пытались и не рисковали обращаться к солдатам, чтобы вести их в бой. Из-за отказов войск выходить на позиции перегруппировка задерживалась. И тогда германско-австрийское командование, успевшее сосредоточить и подтянуть резервы на Юго-Западном фронте, 6 июля нанесло контрудар по русским армиям. Русские почти не оказывали сопротивления противнику. Они массами снимались с позиций и отступали. Отход прекратился 15 июля на линии Броды, Збараж, Гржималов, Скалат, Боян. Были оставлены крупные города: Звижень, Тарнополь, Галич, Станислав, Калуш, Богородчаны, Коломыя, Черновицы.

На Северном фронте 10 июля перешла в наступление 5-я русская армия. Заняв первую линию германских окопов, солдаты отказались продвигаться дальше и вернулись на исходные позиции. Немногим лучше обстояло дело на Западном фронте, где 9 июля развернула боевые действия 10-я армия под командованием генерала Антона Ивановича Деникина. После исключительно эффективной артподготовки русские войска бросились в атаку. В наступательном порыве они захватили 2–3 линии окопов противника, побывали на его батареях, сняли прицелы с его орудий. Военный и морской министр А. Ф. Керенский, находившийся в это время на Западном фронте, писал об этом:

«На следующий день (9 июля), когда войска генерала Деникина пошли на штурм германских позиций, они показали себя с самой лучшей стороны».

Но многие части, не желая наступать далее, вскоре возвратились в свои окопы.

Германский военачальник генерал Людендорф, оценивая ту же ситуацию, писал:

«Наиболее яростным атакам 22 (9) июля и в последующие дни подверглись войска командующего Восточным фронтом в районе Крево, к югу от Сморгони… В течение нескольких дней положение казалось крайне серьезным, пока его не восстановили введенные в бой резервы и артиллерия. Русские ушли из наших окопов. Это были уже не те солдаты, с которыми мы сражались раньше».

Генерал Деникин был прекрасно осведомлен о настроениях солдатских масс, и потому уже 10 июля оставил фронт и возвратился с позиций в свой штаб в Минске.

Наступление Румынского фронта, начатое 7 июля на фокшанском направлении силами 4-й и 6-й русских, 1-й и 2-й румынских армий, вначале также протекало успешно. Однако уже 12 июля ввиду неблагоприятной обстановки на Юго-Западном фронте оно было прекращено по приказу Керенского. Тогда австро-германские армии генерала Макензена 24 июля контратаковали русские и румынские войска. Ожесточенные бои, стоившие германцам и австрийцам 47 тыс. убитыми и ранеными, закончились 30 июля их незначительным продвижением. Восточный фронт, протянувшийся от Балтийского до Черного моря, вновь замер, как издыхающий дракон. И по разные стороны окопов солдаты и офицеры противостоявших друг другу армий ощутили первые предсмертные конвульсии чудовища.

* * *

Кирилл, как казалось ему, проснулся после продолжительного сна. Открыл глаза. Вокруг светло, чисто, спокойно. Он лежит на мягкой койке, в белой постели. В большие окна бьют потоки солнечных лучей.

— Где я? — тихо, хрипловатым голосом спрашивает он.

Тишина…

Пошевелился. В висках что-то напряглось, и в ушах, казалось, зазвучал далекий удар церковного колокола. Осмотрелся…

Левая рука в бинте и гипсе, только пальцы торчат наружу.

— Что это за бинты? Что с моей рукой? Где я?

Он шевелит фалангами. Чувствует тупую боль в локте и кисти. Скрипит зубами.

Замутило. Застонал. Закрыл глаза. А в глазах красно-оранжевые круги, а за ними россыпь плывущих звезд.

— Все плывет, — тихо в полубреду бормочет он.

Через минуту-другую боль стихает. Он открывает глаза. Над ним белым ангелом склоняется девушка с красным крестом на платке, закрывающим волосы и лоб.

— Раненый, хотите пить? — спрашивает она.

«Раненый? Неужели я ранен? Не может быть! Когда я успел? Нет, похоже… Вот оно что, вот откуда весь этот пьяный бред!» — проносятся в голове Кирилла мысли-открытия о самом себе.

— Неужели ранен? Когда? — тихо спрашивает он.

— Да, вы ранены. У вас серьезная контузия и еще перелом левой руки. Вот уже третий день, как вы здесь, — мягко и успокаивающе звучит в ответ молодой женский голос.

— Как же так!? — с обидой в голосе и с удивлением хрипло восклицает молодой человек.

— Вы хотите пить, прапорщик? — опять мягко, но настойчиво спрашивает тот же голос.

— Хочу, — приглушенно отвечает Кирилл.

Космин видит, как девушка-ангел подносит к его губам носик-сосок какой-то чашки или чайника. Он пьет что-то приятное и теплое, чувствует, как оно катится по глотке и пищеводу, медленно наполняет пустой желудок. Оно пьянит, как самогон. Кирилл не хочет больше и, как младенец, упрямо сжимает губы и кончиком языка выталкивает сосок. Он больше ничего не хочет. Страшная усталость. Он вновь засыпает и видит сон. Чья-то женская рука нежно касается его волос, ласково гладит по голове. Космин спит. Во сне он видит Соню. Видит, как она с улыбкой идет к нему навстречу и раскрывает свои объятья.

* * *

Июньское наступление потерпело неудачу. Да и могло ли оно быть успешным, ибо Временное правительство и было в реальности временным, не способным управлять великой страной и непредсказуемым народом? Народом, который решился сбросить многие давние и новые, зачастую чуждые ему по сути и формам законы, традиции, культуру господствующих слоев общества. Все те внешние формы общественных устоев европейской цивилизации, привнесенные великим царем-реформатором еще двести лет назад на русскую почву, были в одночасье смяты революционным ураганом. Народ вырвался на волю подобно дикому, необузданному пещерному медведю, томившемуся уже не один век внутри кованной ограды отведенного ему заповедника. Невольно вспомнились и воочию встали перед взором русской элиты и интеллигенции мятежная, кровавая, разорительная Смута с Лжедмитриями, Болотниковым и Заруцким, беспощадная, неуемная, стремительная, бескрайняя, словно волжский разлив, Разинщина, жуткая, клацающая сабельным звоном, устрашающая рядами черных виселиц и помостом казни Пугачевщина. И вся русская элита, уже почти бессильная и безвольная, в изумлении замерла, в очередной раз осознавая извечную проблему: «Кто тот вожак, где та сила, кому поверит этот зверь, перед кем склонит он свою выю и даст послушно обуздать себя? Хотя бы на время!..»

Известия о поражениях на фронте усилили возмущение городских низов и войск гарнизона в Петрограде. Утром 3 июля солдаты 1-го пулеметного полка выступили с требованием свержения Временного правительства вооруженным путем. 4 июля в городе началась грандиозная военная демонстрация. От имени ее участников Центральному Исполнительному Комитету Советов, заседавшему в Таврическом дворце, было передано требование о взятии власти в руки Советов. Во главе демонстрантов встали большевики (РСДРП(б)). Однако партии меньшевиков (РСДРП) и эсеров (социалистов-революционеров), опиравшиеся в основном на либерально-буржуазные круги, поддержали Временное правительство. Керенский и его сподвижники успели стянуть в столицу верные им войска. Они расстреляли демонстрантов из пулеметов и перешли к репрессиям. Главный удар был обрушен на большевиков.

* * *

Космин приходил в себя и уверенно шел на поправку. Прошло три недели со дня его ранения. Он с аппетитом ел, принимал лекарства. Общаться с ранеными офицерами в своей палате он не стремился и потому разговаривал мало.

Госпиталь — место человеческих страданий. Как правило, эти страдания неосознанны, но очень сильно прочувствованы и пережиты. Неосознанны потому, что человек, получивший, казалось, неоправданные ходом нормальной человеческой жизни раны или увечья, не готов к ним. Но дело в том, что он еще более не готов к ним и в ходе спокойной, невоенной жизни, а ведь и в обычной жизни болезни, увечья и ранения встречаются довольно часто. И потому человек в своем сознании отодвигает на задний план возможность быть раненым или искалеченным. Мол, все бывает в этой жизни, но с ним случиться не должно. И лишь немногие способны принимать страдание и лечение осознанно, понимая, что просто так люди не попадают ни в больницы, ни в госпитали. Но осознанно принимать страдание не означает желать его.

Режим и монотонные, мрачные, кроваво-трагические картины лазарета действовали угнетающе. Тяжелый запах человеческого пота, мочи, крови, гниющих ран все же преобладал, несмотря на частые проветривания помещений, запахи йода, эфира, спирта и лекарств. Перед глазами Космина постоянно проплывала череда молодых людей — солдат и офицеров, потерявших кто руку, кто ногу, кто глаз, а порой и того хуже — оба члена своего тела. Повязки и бинты, присохшие кровью, несвежее белье, простыни, наволочки — от всего этого воротило. Постоянная ругань и мат санитаров, рядовых также выводили из себя.

Времяпрепровождение казалось здесь Кириллу бессмысленным, бесцельным. И все же он смирялся и понимал, что надо отдать должное и этому, чтобы залечить раны и опять быть в строю, быть молодым, сильным, нужным и любимым. Писать желанной женщине много он пока боялся. Писал только, что жив, здоров, что воюет-де, а времени, мол, нет. И даже намека не было в его письмах на то, что он ранен и лежит в госпитале в Могилеве. Пусть только знает она, что любит он ее и вернется к ней. Она отвечала так же кратко. Но письма ее, казалось Кириллу, дышали любовью. Правда, за все время со дня отъезда из Петрограда он получил только три ее письма, сам же написал в два раза больше.

Чтобы как-то провести время и развлечься, Космин пристрастился читать прессу и в особенности журналы. Более всего ему понравился еженедельный иллюстрированный журнал «Родина». В руки попался номер за сентябрь 1916-го. Кирилл с удовольствием и значительной долей иронии читал рассказ некого Н. Н. Брешко-Брешковского «Кавказские орлы». Сюжет рассказа касался боевых действий конных полков Дикой дивизии в Галиции.

«Полк расквартирован был в деревне Торске. Это была типичная русинская деревушка, напоминавшая украинския села нашей Подолии и Волыни и состоявшая из чистеньких, белых мазанок, крытых соломою. Эти халупы, богатыя и бедныя, и так себе, неровно лепились по скатам ложбин и оврагов; что ни халупа — усадебка с двором, навесом, конюшней и хлевом для свиней, овец и коров», — читал про себя Кирилл и с удовольствием вспоминал сельские картины Галиции, которые видел более года назад, во время прошлогоднего летнего наступления.

«На фоне дивчат и баб в ярких сподницах, белоголовых детей и седых, в кружок остриженных дедов, несмотря на июльскую жару, кутающихся в теплые кожухи, странными экзотическими пришельцами откуда-то с самаго сказочнаго далека рисовались смуглые, пергаментные, горбоносые всадники — кавказцы в косматых папахах, с удивительно тонкими тальями. Они принесли с собою сюда, в это галицийское приволье, свою непонятную гортанную речь, привели своих горских лошадок с высокими, никогда невиданными здесь седлами. И долго не могли свыкнуться русины с этими кавказцами, которые чудились им какими-то загадочными существами с другой планеты», — прочел Космин и подумал:

«И неудивительно. Эти “загадочные существа” пока танцуют лезгинку, но случись что, легко выпростают кинжалы, шашки и гурды и начнут колоть всех подряд, включая офицеров и самого князя Чавчавадзе, которые по описанию обедают тут же, сидя на ковре, по восточному поджав ноги».

Он перестал читать рассказ и начал рассматривать фотографии журнала в разделе иллюстрированного Всемирного обозрения.

«На Западном фронте. Перевозка тяжелых орудий по полевой железной дороге на фронте Соммы», — прочел он.

«Вот французы воюют! Даже полевую железную дорогу построили для тяжелой артиллерии. Не то что наши господа из военного ведомства. Вытащили из диких гор головорезов на полудиких лошадях, сформировали из них крупные банды наподобие полков и натравили пугать, резать и колоть цивилизованных австрийцев, венгров и чехов. И это назвали общенародным подъемом в войне с захватчиками-германцами», — негодовал про себя Космин.

Перевернул страницу-другую. Увидел фотографии города Броды.

«У австрийского памятника», «На железнодорожной станции», «Один из храмов», — читал он подписи под фотографиями и с теплом в сердце узнавал и вспоминал места, виденные им год назад.

Вскоре начался обход раненых. Космин присел на край кровати. Подошел лечащий врач — невысокий, коренастый, лысый, в окружении медсестер и двух коллег-ассистентов. Умные еврейские глаза в круглых очках прощупали его.

— И что же, геройский прапорщик все еще стремится на поля сражений?

— Да, доктор. Будьте так добры, верните меня в строй.

— Как чувствует себя ваша голова, прапорщик?

— Великолепно, доктор. Верьте.

Врач подсел на табурет. Внимательно посмотрел в глаза. Попросил Космина несколько раз сосредоточить взгляд на кончике носа, провел перед глазами пальцем направо, затем налево. Потрогал пульс на запястье Кирилла.

— Ну-с, сударь. Молодцом, — промолвил он негромко, — А как ваша левая рука-с?

— Не жалуюсь. Но чуть-чуть побаливает, — ответил Космин, шевеля пальцами из-под гипса.

— Ну-с, что ж. Гипс снимаем. Да и пора уж.

— Благодарю вас, доктор.

— Бог с вами, прапорщик. Возвращайтесь на ваш фронт. Только мой вам совет и пожелание. Это в ваших же интересах. Не снимайте как можно дольше черную подвязку с вашей сломанной руки. Но не надейтесь, вы вряд ли будете направлены в вашу же часть.

* * *

В те дни у восточных берегов Балтийского моря развернулось сражение, последствия которого стали судьбоносными для истории России и Балтии. В тех боях приняли участие вся Северная русская армия и тогда еще верные ей латышские стрелки. Германское командование намеревалось прорвать линию фронта, взять Ригу и вытеснить русские войска из Лифляндии в Эстляндию. Главный удар немцы должны были нанести южнее Риги в районе городка Икскюль. Первую линию обороны по реке Двине вместе с тремя русскими пехотными дивизиями держала одна латышская бригада. Во второй линии обороны по реке Малый Егель стояли четыре пехотные и одна кавалерийская дивизии, две стрелковые латышские бригады. Так русское командование готовилось к отражению германского наступления в Балтии летом — осенью 1917 года, которое получило название Рижской операции.

Как и предсказывал лечащий врач, Космин был направлен тогда на Северо-Западный фронт, где решалась судьба России на исходе Второй Отечественной войны. Его командировали в состав артиллерийской бригады 2-го Сибирского стрелкового корпуса, державшего оборону под Икскюлем. Кирилл прибыл на место вечером 17 августа и был зачислен в штат второй артбатареи заместителем командира. Недолго искал он свою артиллерийскую бригаду и батарею. Расхлестанный, давно небритый и заспанный часовой, в грязной шинели и разбитых сапогах даже не поинтересовался, кто он и откуда. Он не потрудился клацнуть затвором или хотя бы взять винтовку наперевес и направить штык в грудь, но на вопрос Космина только махнул рукой по направлению, куда идти. Мол, иди тудыть, а там сам увидишь иль спросишь. По пути Кириллу попался какой-то услужливый унтер, тот и подсказал, куда надлежит следовать. Вся прифронтовая полоса метров на пятьдесят позади окопов была загажена человеческими испражнениями и конским навозом. Обрывки газет, консервные банки, стрелянные снарядные и патронные гильзы, хлам попадались под ноги чуть ли не на каждом шагу. Запах стоял мерзкий. Видно было, что командование части не способно навести порядка и в бригаде царит полный хаос и анархия.

Войдя в указанный блиндаж недалеко от линии окопов, Космин представился командиру и его заместителю по материальной части — прапорщику, познакомился, попил с ними чаю, выпил водки. Поручика звали Дмитрий Петрович Васечкин. Прапорщика — Елисеев Николай Михайлович. Захмелев, заговорили о порядках в бригаде, поминая недобрым тихим словом солдатский комитет. Затем улеглись спать все в одном блиндаже.

На следующий день Кирилл поднялся рано, согрел воду в чайнике, выбрился, попил чаю. Затем вместе с командиром — еще молодым, но суровым бородатым поручиком осмотрел те пять орудий, что находились в штате батареи. Пушки были изрядно потрепаны, но боеспособны. Снарядов, правда, было мало. Но батарее было придано три пулемета системы «Максим» и шесть полных цинков с пулеметными лентами.

— Вот, прапорщик. Осваивайте новую боевую технику. Если снарядов не хватит, будем метать пули. Или вы уже знакомы с системой «Максим»?

— Нет, господин… гм, прошу прощения, поручик. С пулеметом дела иметь не приходилось.

— Лучше по имени-отчеству, прапорщик. Напомню, Дмитрий Петрович к вашим услугам.

— Благодарю.

— Проще простого, Кирилл Леонидович. Пулемет калибром канала ствола 7,62 мм. Предельная дальность огня 3000 метров. Неприхотливая машина, не боится ни песка, ни грязи, ни воды. Проста в использовании и т. п. Сейчас позову унтера, он вас быстро научит этому нехитрому делу. Эй, Наливайко, братец, покажи и обучи прапорщика пулемету.

Полдня унтер показывал и рассказывал Космину, как производить неполную разборку и сборку, смазку, охлаждение, заправку «Максима» лентой с патронам. Кириллу понравилась эта мощная и грозная боевая машина. А ближе к вечеру командир батареи выкатил вместе с Косминым пулемет на линию пехотных окопов.

— Кирилл, видите вон то огородное чучело метрах в двухстах от окопа на задах ближайшего заброшенного хутора?

— Да, вижу, но не очень четко, — отвечал Космин, поправляя пенсне на газах и слегка прищуриваясь.

— Ну, это ничего, тут больше на чутье полагаться нужно, и главное не торопиться, — негромко сказал поручик, опускаясь на одно колено и сгибаясь над пулеметом.

— Направляем на эту мишень ствол, регулируем прицельную планку, опускаем прицел на двести. Мушка должна находиться чуть ниже цели, но по центру разреза в планке. Плавно нажимаем на спусковой крючок и…

«Ба-ба-ба-ба — аххх!» — грозно и гулко пророкотал пулемет, выплевывая короткую очередь.

Космин посмотрел в бинокль и увидел, что пули срубили старый кувшин на макушке шеста.

— Прошу вас, прапорщик. Опробуйте, машину, привыкните к ней. Бейте короткими очередями. По-офицерски. Берегите патроны, и пулемет не перегреете. Прошу!

Космин аккуратно высвободил левую руку из черной подвязки, лег к пулемету, устроил руку. Не торопясь прицелился, плавно нажал на спуск и почувствовал пальцами, ладонями, руками, плечами, затылком и спиной, как мощно клацает затвор и содрогается боевая машина, изрыгая из себя смертельный свинцовый ток.

После двух коротких очередей чучело разметало в прах…

Немцы повели артиллерийский обстрел и начали наступление на следующий день — рано утром 19 августа. Ураганным огнем тяжелых германских орудий русская артиллерия была подавлена в течение часа. Земля вздымалась под ногами русских артиллеристов. Встало яркое солнце, но гарь, дым и пыль окутали русские окопы и батареи под Икскюлем. Спасал только легкий юго-западный ветерок. У двух орудий из пяти на 2-й батарее артбригады 2-го Сибирского стрелкового корпуса были разбиты лафеты, еще у одного заклинило затвор. Личный состав поредел на треть, ибо многие были ранены, контужены, а пятеро убиты. Батарея еще четверть часа посылала снаряды в сторону немецких позиций, но потом и они кончились. Вскоре замолкла и 1-я батарея, располагавшаяся в версте от 2-й. Космин находился у одного из боеспособных орудий. Лицо и руки его покрылись копотью и грязью. Он оглох от разрывов, повязка с руки куда-то потерялась. Руку ломило. Вскоре кто-то из унтеров прокричал ему на ухо, что командир батареи ранен в ногу и просит унести его в полевой лазарет. Заместитель по материальной части убыл в тыл за снарядами и пропал. Командование по батарее должен был принять теперь он — прапорщик Космин. Кирилл влез на лафет орудия, снял пенсне и приложил бинокль к глазам. Сквозь дым и гарь всмотрелся туда, где была передняя линия окопов. То, что он увидел, изумило и испугало его. Передовые цепи врага в касках, со штыками наперевес ворвались в траншеи. Остатки русской пехоты отступали, унося раненых на своих плечах.

— Пулеметы и цинки с патронами быстро сюда на бруствер из блиндажа! — прокричал прапорщик осипшим голосом.

Через пять минут он и еще несколько унтеров и солдат открыли огонь из пулеметов по передней линии окопов, прикрывая отход сибирских стрелковых батальонов.

— Опустить прицел на сто! Бить короткими очередями! Беречь патроны! — орал Космин.

Сам он то и дело, выбирая цель в разрывах дыма, нажимал на спусковой крючок и бил, бил свинцовым дождем по оставленным окопам, солдатам и офицерам в серой форме и массивных железных касках. Из раскаленного канала ствола пулемета шел дымок, закипела вода в железном охладительном кожухе. Космин приказал вылить на пулеметы по ведру воды и вновь открыл стрельбу. Тяжелые германские пушки, остановившие было обстрел артиллерийских позиций русских, возобновили их. Гранаты с грохотом рвались, сотрясая и разрывая землю, осыпая русских батарейцев и пулеметчиков осколками и комьями земли. Но пулеметы 2-й батареи все били и били, пока не опустели цинки с патронами.

Русские стрелковые и пехотные части упорно сопротивлялись и переходили в контратаки. Местами дело доходило до штыковых и рукопашных схваток. На отдельном участке немецкие войска прорвали линию обороны и форсировали Двину. Когда Космину сообщили об этом, прислав из штаба вестового, он приказал оглохшим от разрывов, очумелым, голодным и злым артиллеристам снять прицелы со всех разбитых орудий и заклинить их затворы. Затем солдаты впрягли лошадей в упряжки передков двух оставшихся пушек, прицепили орудия и выкатили их с разгромленных позиций. Пулеметы также были погружены на пустые повозки для снарядных ящиков. Оставшихся живых и раненых людей вместе с тем, что осталось от материальной части, Космин вывел из боя к вечеру на западный берег реки Двины.

20 августа германцы неожиданно атаковали 6-й Сибирский корпус, стоявший примерно на 80 км западнее Икскюля. Части 6-го Сибирского отступили на тыловую позицию, где продвижение немцев было остановлено. Наступавшие части 2-й гвардейской германской дивизии встретили стойкое сопротивление латышских стрелковых частей. В упорных боях в районе Рекетынь на реке Малый Егель, где пролегала вторая русская оборонительная линия, немцы были остановлены 2-й Латышской стрелковой бригадой. Стойкость латышских стрелков позволила избежать окружения правофланговым 6-му и 2-му Сибирским корпусам.

Однако русское командование явно не стремилось удержать Ригу. Боясь нарастающей революции, генерал Корнилов отдал приказ командующему 12-й русской армией, оборонявшей столицу Латвии, отступать к Вендену. Он надеялся, что угроза германского вторжения и оккупации помогут остановить процесс революционного брожения. В ночь на 21 августа русские войска оставили Ригу и Усть-Двинск. Это стало началом трагедии для всего Северного фронта, позиций России в Балтии, на побережье Балтийского моря, и поставило под удар революционный Петроград.

* * *

— Алый, мой любимый. Как ты только не боишься? Не приведи Аллах, чтобы мой отец и мои братья узнали о том, что я встречаюсь с тобой здесь за этой калдой. Если узнают, то сдерут с тебя шкуру и убьют, а меня отец высечет камчой и навеки запрет в доме в дальней комнате, — страстно шептала юная четырнадцатилетняя черноокая башкирка, которую обнимал и горячо целовал за глинобитным сараем юный шестнадцатилетний пастушок.

Темнело. Из еще теплой заволжской августовской степи, прогретой дневным солнцем, легкий ветерок наносил в аул запахи увядающих трав. Пахло коровьим и конским навозом. Где-то в отаре блеяли овцы, где-то мычала корова, где-то визгливо брехала тощая собака.

— Не бойся, дорогая Чулпан. Они не узнают… А если и узнают, то у меня быстрый конь, он унесет нас далеко от этих мест. И там, в дальних краях — среди русских — мы начнем жить вместе, женимся, будем работать, построим дом, — отвечал Али своей возлюбленной.

Конь всхрапнул, слегка заржал и ударил правым передним копытом о мягкую землю, переступил с ноги на ногу, всем этим как бы подтверждая слова своего хозяина. Али легко погладил коня по храпу, по скулам, потрепал по шее.

— Тихо, тихо, Карагюль, — произнес пастушок, отрываясь от девушки и обращаясь к коню.

— Страшно жить среди чужих людей. Русские другой веры, примут ли они нас? — с трепетом, но доверчиво спросила Чулпан.

— Хо! Конечно, примут, любимая.

— Почему так уверен, дорогой?

— Русские открытый народ. Много раз я пас овец далеко в степи, много раз встречал русских. Эти примут нас. Правда, у них есть и казаки. Те — суровые и злые люди.

— Но мы ведь не пойдем к таким, Алый?

— Нет, любимая. Но теперь настают другие, новые времена и для русских, и для нас. Неужели ты не слышала, что русские восстали против своего белого царя, победили его, взяли в плен и посадили в темницу?

— О, Аллах! Разве это возможно? Разве Аллах мог допустить такое? — с трепетом вопросила девушка.

— Что ты, Чулпан!? Это произошло еще нынешней весной. А сейчас уже осень! Теперь простым, даже бедным людям дана свобода, — отвечал Али.

— Но ведь у белого царя много верного войска. Ему служат многие эфенди, мирзы, и даже эмиры. Эти знатные люди и богатые баи, батыры соберутся вместе и вновь поставят белого царя.

— Чулпан, простые люди не дадут этому произойти. Идет война. Тысячи, сотни тысяч русских, башкир, татар и людей других народов держат оружие в руках. Они не дадут знатным и богатым вновь выбрать и поставить белого царя.

— Но тогда будет страшная война внутри страны. В сечах братья сойдутся с братьями, отцы с детьми. Кровь польется ручьями, как весной, когда тает снег. Не дай тому случиться, о, Аллах!

— Да, такая война может случиться. Я думал об этом, Чулпан. Ты знаешь, я решил, что если так будет, то я ускачу на своем Карагюле к тем, кто станет биться против знатных и богатых. И среди башкир уже идут разговоры об этом. Я знаю этих людей, я верю им. Вот тогда узнает меня мой жадный и злой хозяин Юлдузбай!

— Какой ты горячий, какой смелый, мой Алый. Настоящий турок! — прошептала девушка, к устам которой юноша вновь припал своими устами.

* * *

В новой солдатской шинели, надетой поверх офицерской гимнастерки, Космин вышел из вагона на перрон Московского вокзала в Петрограде. На ногах его красовались уже изрядно поношенные, но пришедшиеся ему в пору солдатские кирзовые сапоги. После вагонной полутьмы лучи яркого солнца, что бывает на самом исходе лета, слепили его близорукие глаза. Он прищурился, так как пенсе уже не надевал несколько дней. Надвинул козырек солдатской фуражки на высокий лоб. То темно-синие тучи, то ярко-желтые дождевые облака, нагоняемые ветром, раз от разу рассеивали солнечный свет. Кирилл вышел в город на Невский проспект. Мостовая, смоченная мелким моросящим дождем, вся блестела в неглубоких лужицах.

— Да уж, не май месяц, — произнес негромко Космин, вспоминая совместный весенний приезд в Петроград с Пазухиным.

Осмотревшись, и увидев, что никому нет дела до него, он порылся в нагрудном кармане шинели и нащупал там футляр. Достал его, надел пенсне. Четко увидел неприглядный, почти осенний лик северной столицы. Подумал:

— Слава Богу! Хоть здесь можно все внимательно рассмотреть.

Но кожей и нервами Космин чувствовал, что город сильно встревожен. Озабоченные, растерянные взгляды прохожих в гражданской одежде, да и солдат с матросами встречались ему по пути. Никому не было до него дела.

Вспомнились слова прапорщика Елисеева — заместителя командира второй батареи артбригады, что тот, провожая Космина в Петроград, сказал ему на прощанье:

— Слушайте, Кирилл. Ради Бога, снимите свое пенсне и спрячьте в какой-нибудь глубокий тайный карман. Неужели вы не слышали, как распоясавшаяся революционная солдатня и прочая мразь, поминая по матушке проклятую буржуазию, призывает: «Бей очки и воротнички!»

— Впервые слышу про очки. Но догадывался и благодарю за совет, — отвечал Кирилл.

— Эти подонки как минимум хорошенько отделают вас, а то и хуже того, поколют штыками и бросят умирать, как паршивую собаку, где-нибудь, без помощи, если вдруг догадаются, кто вы такой. И потому, Космин, вам, как намеревающемуся дезертировать из армии, советую снять вашу офицерскую шинель и офицерскую фуражку да подобрать себе шинель и фуражку солдатского образца. А еще лучше, снимите с гимнастерки погоны со звездочками и зашейте их куда-нибудь в подкладку шинели или заверните в тряпку, да храните в вещевом мешке наподобие куска сала. Да, вот, переобуйтесь еще в солдатские кирзовые сапоги, — увещевал Кирилла Елисеев, то полусерьезно, то с иронической улыбочкой, которую прятал в усах.

Сейчас, в Петрограде, Космин действительно с благодарностью вспомнил советы Елисеева. Сколько он претерпел, пока добрался на перекладных, пересаживаясь из эшелонов в поезда и наоборот, пока добрался с Северного фронта до Петрограда. Кто бы знал!

Слегка поежившись от холодного ветра, Космин оправил и одернул коротковатую ему по росту солдатскую шинель, из коротких обшлагов которой явно вылезали рукава гимнастерки. Следом надел через голову черную перевязь и вложил в нее ноющую левую руку. Еще раз осмотрелся и зашагал по направлению к Марсову полю, точнее, к дому своей возлюбленной.

* * *

После стакана водки и горячего чая Кирилл быстро согрелся. Счастливый лежал он с Соней. Первая волна страсти и ласк уже отполыхала, оставляя за собой остывающее тепло и негу. Руки в локтях и ноги под коленями слегка трясло тонкой, сладостной дрожью. Он поцеловал Соню в край губ.

— Давай выпьем еще, милая.

— Давай, Кирюша. И все же ты не писал, но я вижу по той черной подвязке, что был ранен.

— Поверь, Сонечка, легкое ранение. Я даже в госпитале не был.

— Так я тебе и поверила. Ну да Бог с тобой.

Кирилл налил водки уже в рюмки. Себе полную, ей — половину. Они слегка чокнулись стеклом о стекло. Изящные рюмки зазвенели. Выпили. Он закусил хлебом. Она — конфетой.

— Милая Соня, я вернулся. Я живой! Пропади пропадом эта война! Кругом предательство. Выходи за меня замуж!

— Ты что же, делаешь мне предложение!?

— Да! Я готов к венцу прямо сейчас. Пойдем в храм!

— Хорошо. Но ведь я не христианка!

— Тебя окрестят!

— Так легко и быстро?

— Ты же любишь меня!? Почему бы нет?

— Боже мой! Как у тебя все просто. Ну, положим, так. Положим, я согласна. Но только не здесь, не в Петрограде!

— А где же?

— У тебя в Москве.

— Ради Бога! Но почему в Москве?

— Там спокойнее.

— Не пойму. Почему?

— Кирилл, не играй. Тебе это не идет.

— Нисколько не играю. В самом деле, не пойму в чем дело!

— Да ты что! Этот ваш командующий армией генерал… как его?

— Генерал Корнилов?

— Да, да! Он поднял мятеж против Керенского и Временного правительства. Казаки, черкесы и верные ему войска идут на Петроград душить революцию, а ты и не знаешь?

— Невероятно! Скорее бы ее задушили! Туда ей и дорога!

— Прекрати, Кирилл. О чем ты? Ведь это — судьбы, жизни тысяч людей!

— Прости, не хочу тебя обижать. Конечно, скорее в Москву!

* * *

В кабинете главы военного ведомства Османской империи неярко горела электрическая настольная зеленая лампа. Было уютно. Пало сваренным кофе и терпким дымом сигар. Сидя в мягких креслах, пили кофе и курили четыре человека: германский военный атташе в Стамбуле майор Шнитке (человек генерала фон Сандерса), министр финансов империи Джавид-бей, всегда скромный и молчаливый представитель службы разведки Хафиз-бей и сам хозяин кабинета Энвер-паша.

— После произошедших в России революционных событий трудно говорить о трезвом подходе Санкт-Петербурга к выработке принципов сохранения нашей юрисдикции в зоне Босфора и Дарданелл, — излагал свою позицию хитроумный Энвер (он специально польстил Шнитке, подчеркивая германское название русской столицы, именуя Петербург по-старинному, вместо Петрограда). — Тем более, там возобладало опасение, что не только Франция и Англия, но и Италия, потребовавшая после объявления 28 августа войны Германии, а 30 августа — войны Османской империи, и «своей доли» османского наследства, в частности, района Смирны (Измира). В Петербурге боятся, что Антанта окажет сильное противодействие России в установлении нового статуса Проливов. Следует, правда, учитывать, на основе данных наших надежных осведомителей (тут министр слегка склонил голову и благодарно посмотрел на Шнитке), что еще в декабре прошлого года российский МИД признал желательность для интересов России сохранения в Малой Азии «жизнеспособной, в возможно больших пределах», обладающей выходом к морю, «политически и экономически тяготеющей к России», но независимой Турции. Как видите, господа, российский колосс надорвался. Россия колеблется. И мы должны сделать правильные выводы и использовать ситуацию в свою пользу. Ваши мнения, — закончил свой монолог Энвер-паша.

— Нам известно, что последний всплеск решимости силой разрубить узел противоречий по поводу Проливов у дипломатов России, но подчеркну, не у военных, приходился на вену этого года, — начал излагать свои рассуждения министр финансов — невысокий круглый еврей с лысиной и умными, проницательными глазами.

Джавид всегда держался независимо благодаря многочисленным связям с банкирами Запада. К нему стекалась информация по каналам наиболее закрытым — финансовым. (Не позже начала марта 1915 года именно Джавид-бей через нейтральных финансистов Европы, с которыми он еще до войны поддерживал контакты вне зависимости от того, к какой из противоборствующих групп великих держав они формально принадлежали, добился приглашения от имени Т. Делькассе встретиться с представителями французских кругов, заинтересованных в мире. Джавид из всех османских лидеров был наиболее приемлемой фигурой в глазах европейской элиты).

— Так эта очередная фантазия политиков, — продолжал Джавид, — весьма скептически оценивалась в российской Ставке и в военно-морских кругах. Единственное, что там считают возможным, это установление в какой-либо форме «военного контроля» над судоходством в Босфоре. Подчеркну, это — путь сепаратного соглашения с нами. Причем, в этих кругах предполагают сохранить наш суверенитет над Стамбулом и обоими Проливами. Их Ставка считает возможным вывести нас из войны до заключения общего мира и реставрировать свободный режим Проливов эпохи русско-османского союза 1833 года.

— На совещании стран Антанты в Лондоне в январе начале февраля и в Сен-Жан-де-Мориен (во Франции) в апреле по существу не учитывались интересы России, естественно не рассматривались позиции османского правительства. Прозвучала лишь оговорка Лондона и Парижа, что без согласия Петрограда притязания Италии в расчет не будут приниматься. Это была только формальная вежливость союзников вашего северного соседа. «В России — бунтуют, в Турции пьют кофе. Бог с ними, обойдемся», — писала тогда французская пресса, — двусмысленно прибавил высокий худощавый Шнитке и утонул в сигарном дыму…

— Напомню вам, уважаемые, что существует и никем не отменено окончательное определение зон раздела Османской империи Антантой (оставим за скобками проблему будущего Босфора и Стамбула). Россия должна получить области Эрзерум, Трабзон, Ван и Битлис, а также ту часть Курдистана, что к югу от Ванна и Битлиса, — резонно и уверенно стал излагать свою позицию Джавид. — Вся юго-восточная Анатолия и населенные арабами области Малой Азии планируется передать под контроль Великобритании и Франции в виде особых цветных зон оккупации; Палестина должна быть выделена в особую зону под контролем международной комиссии союзников по согласованию с шерифом Мекки. Там планируется создать независимое еврейское государство. Однако правительство России считает, что «палестинский вопрос еще недостаточно созрел». Но Россия не относится к сионизму отрицательно, и… русское правительство, наоборот, сочувствует водворению иудеев в Палестине при условии, однако, чтобы не были затронуты права и привилегии их «Святых мест» — в Иерусалиме, Назарете и пр. В Аравии планируют создать независимое арабское королевство. Италии же намерены передать зону Измира с прилегающей областью. Авторами этого проекта являются британский и французский дипломаты Сайкс и Пико. Сами видите, уважаемые, какую участь уготовили империи лидеры Антанты.

— Да. Благодарим вас за информацию, уважаемый Джавид-бей, — в раздумье произнес Энвер. — Положение осложнено разрывом наших отношений с Соединенными Американскими Штатами (с апреля 1917 г.), а с августа — и началом войны с Грецией. И все же у меня есть определенная уверенность, что в настоящий момент Греция не представляет для нас серьезного противника. Дело не в том, что греки слабы и не способны воевать с нами. Нет, Греция, пожалуй, не менее, а более чем Россия, опасна нам и Империи Османов. Но сейчас она не решится на активные военные действия, так как около миллиона греков Анатолии — наши заложники. Мы еще найдем силы расправиться с анатолийскими греками не хуже, чем с анатолийскими армянами в 1915 году. Конечно, Италия и США как непосредственные противники на полях сражений пока не представляют для нас опасности. Вижу выход из нарастающей катастрофы и в том, что союзники по Антанте не сговорятся между собой. Пока я еще надеюсь на посредничество Вудро Вильсона. Но особо полагаюсь на Россию. События там придают мне надежду. Народы Кавказа (особенно мусульмане) Российской империи скоро заявят о себе, а мы поспособствуем этому. Кроме того, мы еще располагаем сильной армией. Хафиз, в каком положении сейчас наши войска? — Под ружьем у нас около трех миллионов. Но армия плохо вооружена, разута. Аскеры голодают. Из них на фронтах боеспособных не более 600 тысяч штыков и сабель, не более 400 тысяч — в тылу. На европейском театре находится до 90 тысяч солдат. Наиболее боеспособные части по просьбе наших уважаемых союзников (Хафиз-бей сделал легкий поклон в сторону Шнитке) переброшены на Восточный фронт и воюют против России. Три пехотных дивизии в Добрудже и Валахии. Две дивизии — в Галиции. Правда, они несут огромные потери. Только в Галиции мы уже потеряли до 35 тысяч солдат. Две дивизии дерутся против союзных войск Антанты в Македонии, — доложил начальник разведки.

— Благодарю, уважаемый Хафиз-бей, — молвил Энвер.

Он был доволен состоявшейся беседой, ибо знал, что Шнитке немедленно доложит фон Сандерсу о состоявшемся обмене информацией, что было в интересах турецкого военного руководства.

* * *

Анна Павловна Спасская (урожденная Жуковская) — матушка Кирилла — встретила сына и его невесту холодно. Сразу дала понять, чтобы искали себе квартиру или комнату, так как весь второй этаж дома на Маросейке напротив Колпачного переулка, который занимала ее многочисленная семья, был и так тесен. Кирилл, конечно же, снял неплохую отдельную комнату в доме на той же улице, но ближе к центру города. Счастливые дни жизни с Соней в осенней, золотой Москве, под тихий шелест листопада, потекли рекой. Наступило продолжительное и теплое бабье лето. В начале октября они венчались в храме апостолов Петра и Павла у Яузских ворот. На их венчании был только родной брат Кирилла Владимир с женой Инной. Они и стали свидетелями их брака. Ни мать, ни кто другой из родных не пришел. Вначале батюшка крестил Соню полным чином крещения с троекратным погружением. Когда же та стала рабой Божией Софией, приступил к обряду венчания. Соня была прекрасна в сиреневом длинном платье с влажными вьющимися прядями каштановых волос, выбивавшихся из-под серебристого платка. Кирилл — хорош в военном мундире прапорщика с погонами на плечах. С венцами на челе они испили брачную чашу, дали обет любви и верности, обменялись кольцами, и священник водил их вкруг аналоя по храму. И Софья Иосифовна Подгайская стала Софьей Косминой.

После свадьбы подолгу, целыми днями гуляли они залитыми осенним солнцем, то еще теплыми, то уже прохладными, укрытыми багрово-золотым покровом листвы улицами древней столицы. Пили кофе, вино, в кафе и в кабачках. И им казалось, что в России, да и во всем мире не было ни войны, ни революции, и что нигде не лилась кровь во имя высоких социальных и патриотических идеалов. Космин был совершенно счастлив и спокоен. Но иногда замечал он, что взгляд его молодой прекрасной жены становится печальным и отрешенным. Он гнал от себя всякие сомнения и мысли на этот счет.

* * *

Удивительные и неожиданные порой явления и потуги рождала русская революция. С чувством изумления порой читает профессиональный историк строки документов, запрятанных в секретных архивах бывшей Советской России…

Письмо солдат Московского гарнизона городскому голове Москвы

«Господин городской голова!

Вы — представитель нашей древней столицы — матери Москвы, спасенной царями. Дайте царя Николая Николаича! Верните нам Польшу и Украину. Ужели не видите, что гибнет Россия из-за никому не нужной революции? Ужель нет у сынов Москвы ни жалости, ни сострадания к Отечеству? Россия гибнет ежедневно, и гибнут бесцельно ея сыны. Россией правят люди ей чуждые и непонимающие в Государственном деле. Министры Гучков и Керенский сгубили Россию, развратили и ослабили нашу армию, ведут Россию к нищете, в руки немца, восстановили солдат против офицеров какой-то неизвестной слободой. И что ожидается дальше — развал и нищета. И враг врывается в наше Отечество. Что же дальше?

Чернов, купленный немцем, творит гадость. Это — Вильгельма помощник, ленинец. Терещенко израсходовал всю царскую казну направо и налево. Отказались от проливов и Константинополя — нашей заветной мечты, и из-за этого отказа возлополилась армия. Бежит с поля сражения, все бросая на пути. Хаос, все из-за министров. Хотят министры лишить нас Украины, Польши, Хивы и Финляндии, разорвать Русь на клочки. Этого бы царь никогда не сделал. Царь берег свое государство, а без царя, как без пастыря гибнет Русь. Противно смотреть на красное знамя. Солдаты, мы распустились. И начальство распустилось ради несчастной революции.

Никому не нужна эта революция! И республика нам не нужна. Мы — монархисты, нам нужен царь. Мы без царя жить не можем. При царе пойдем сражаться под царским знаменем, а не под красным знаменем. И тогда с позиции некто не убежит из нас, солдат. Просим, дайте нам царя Николая Николаича или Михаила.

Не дробите России. Не отделяйте от России ни Финляндии, ни Украины, не давайте им никакой самостоятельности. Не хотим мы республики. Дайте нам скорей царя Николая Николаича или Михаила. И тогда мы вернем все: и Польшу, и получим проливы и Константинополь, и Украина спасется. Давайте скорее царя, а то разгромим все, солдаты.

Никакой независимости Польши не признавайте. Никакой Рады Украинской не признавайте, ей не позволяйте самовольничать. И упразднить эту ненужную Раду. ДАВАЙТЕ СКОРЕЕ ЦАРЯ.

В тылу нас держат, не учат. Толку нет. Все разворовывается и распродается. Давайте нам проливы и Константинополь — наша заветная мечта. И тогда голову положим за царя, за веру и Отечество, но не за ненужную революцию. Не отпускать от России Польши и Украины. Временного правительства и Керенского мы не признаем, а требуем царя Николая Николаича или Михаила. Будь проклята революция, слобода и Керенский. А требуем царя.

Солдаты! Не позволяйте военному министру выдавать ни украинские полки, ни польские полки. Это на гибель России. Никакого ни генерального секретариата, ни Рады не нужно. Пристрастить оружием Украину!

Не хотим мы республики. Нашей казной управляет малоросс Терещенко, и малороссу доверили русскую казну, и всю разворовали Россию. Новое министерство продало Русь немцу. Оставили в Галиции на три с половиной мильярда военной добычи.

Москвичи, смотрите, что делается! Всю сволочь Министров нужно на виселицу и передавить. Делайте скорей контрреволюцию.

Солдаты! Только монархия может спасти Россию. А то все отделятся, что завоеваны Петром Великим и кровию народа. Боритесь же с предателями.

Что вы смотрите, Москвичи?! Временное правительство растащило всю Россию. За взятки продало Украину, а вы смотрите сквозь пальцев. Требуем! Давайте царя Николая Николаича, или Михаила, или Николая II. Требуем царя. А без царя и драться не пойдем. Солдаты! Требуем царя, а то всех перережем!

Принято городским головой

Секретарский отдел.

Городской голова… (подпись неразборчива).

14.10.1917 г.».

Не удивительно ли?! А ведь письмо это было написано рядовой солдатской массой, разложенной солдатскими комитетами и широкой революционной агитацией многочисленных социалистических и либеральных партий…

Явно, что писали его на каком-то солдатском митинге в просторной казарме в один из хмурых осенних дней. Грозовые тучи нависли тогда над первопрестольной столицей. Вероятно, митинг собрался стихийно. Анализ текста показывает, что группы солдат все прибывали и прибывали на это солдатское собрание и каждый, как умел, как мог, добавлял что-то от себя…

Впрочем, ничего удивительного! Видится, что закончился тот митинг словами малограмотного солдатского писаря, уставшего от долгой писанины, вытершего перо мягкой тряпочкой, закрывшего колпачком модную чернильницу и, наконец, закурившего:

— Первопрестольная — одно слово! Не Петенбург!

* * *

Октябрь плавно подходил к концу. Солнце не выглядывало уже несколько дней. Деревья сбросив листву, оголились. Порой моросил мелкий дождь. На улице было сыро, холодно. Кирилл и Соня сидели в трактире на Пятницкой, где было уютно и тепло, пили вино. Их разговор касался интимной темы. Соня выглядела немного усталой, но счастливой. В ее томных глазах тлел огонек сексуального удовольствия и пресыщенности. Невольно Кирилл заметил, что только они вдвоем заняты собой. Почти все посетители трактира за соседними столиками были возбуждены и что-то оживленно обсуждали. Рядом с ними уселась шумная компания человек из пяти. Космин прислушался…

— Да-с, ну и дела! Бу-бу-бу…Вот уж вразумляет Господь Россию. Не в первой-с! — говорил кто-то, усаживаясь поудобнее.

Пришедшие заказали выпить и закусить. Кто-то, приняв рюмку водки и потеплев душой, спросил:

— Слышали анекдот, господа?

— Окажите милость, любезный Иван Исаевич, расскажите.

— Помните, господа, недавнюю оказию, когда генерал Корнилов повел верные ему войска — казаков и Дикую дивизию на Петроград, чтобы взять Временное правительство за глотку?

— Как же, как же. Серьезный мог случиться поворот-с…

— Ну-с, так вот. Керенский и разослал тогда своих агитаторов по эшелонам, которые Корнилов двинул на столицу. Ходят такие агитаторы по вагонам, агитируют казаков не ходить на Питер, не участвовать в подавлении революции… Между прочим, довольно успешно… Ну и один среди них, чуть ли не внук самого покойного Шамиля — этого дагестанского вождя мусульман. Так вот его посылают агитировать в эшелон Дикой дивизии. Залезает он, понимаете, в вагон-теплушку, а там черкесы сидят кружком, курят. Он к ним, и агитирует. Они — молчат… Он опять. Они — ни слова в ответ. Тогда он спрашивает: «Граждане, товарищи, неужели вы хотите восстановить монархию? Вы за какой режим?». Тут поднимается один в мохнатой папахе, вынимает из ножен кинжал и говорит: «Ми рэжим».

— Ха-ха-ха! Го-го-го! — хохочет компания.

— Однако же, господа, не уберегся и Керенский!

— Да-да, господа, Временное правительство арестовано и препровождено в Петропавловскую крепость! — наконец явно услышал Космин слова одного сильно вспотевшего мужчины в добротном, дорогом распахнутом пальто. Тот вытер большую лысину белым платком, отхлебнул вина, принесенного половым, и продолжал:

— И представьте себе, ни одна воинская часть, даже батальон смерти не стал защищать Зимний дворец. Кругом предательство! Керенский бежал к генералу Краснову. Боже, куда катится Россия?!

Другой худощавый с усами, одетый в полувоенный френч, с неподдельным ужасом, вторя рассказчику, обратился к собеседникам:

— Невероятно! Что-то ожидает Москву!?

— Господа, будьте любезны, разъясните, что произошло в Петрограде? Действительно ли арестовано Временное правительство? Кто арестовал, генерал Корнилов? — с тревогой, громко вдруг спросил Космин у посетителей за соседним столиком.

— Ах, если бы так! Что вы, милостивый государь?! В Петрограде вооруженный переворот. Большевики и Советы захватили столицу! — было ему ответом.

— Не может быть! Провокация! — громко заявил Космин.

— Какая уж тут провокация! Не нашлось даже кучки патриотов, кто бы воспрепятствовал этому быдлу в захвате власти. Вот так-с, господин прапорщик! Вы-то сейчас здесь, в Москве-с! Отчего же не в Петрограде? — язвительно и запальчиво отвечал худощавый, топорща усы.

— Я в отпуске, после ранения, — соврал Космин, багровея щеками.

— Да все мы нынче в отпуске! Выйдет нам этот отпуск боком! — произнес лысый и солидный в распахнутом пальто.

И словно подтверждая его слова, где-то в Занеглименье, в районе Тверской или Пречистенки вдруг ухнуло, ахнуло, и раздалось два взрыва. Стеклянная посуда в трактире слегка зазвенела, воцарилось гробовое молчание. Минуту-другую все было тихо. Но следом уже ближе глуховато, но гулко, раскатисто, короткими очередями зарокотал «Максим». Космин сразу узнал знакомый ему бой пулемета и перекрестился.

«Как так, здесь, в Москве бьет пулемет? Зачем? Кто открыл огонь?» — пронеслось вихрем в его голове.

— Вот-с, господа. И сюда, до первопрестольной докатилась война. Слышали, как пулемет-то заговорил? — обращаясь ко всем, произнес сухощавый в полувоенном френче.

Когда через полчаса Кирилл и Соня вышли на улицу, то в серо-синих сумерках осеннего вечера над Москвой в Занеглименье вдруг раскатисто ахнул орудийный залп, и посыпался сухой треск винтовочных выстрелов.

* * *

На следующий день, 26 октября, ранним сумеречным утром, Космин оставил дома спящую Соню. Ей он ничего не сказал о своих замыслах, лишь написал краткую записку о том, что постарается появиться на следующий день. Ему страсть как хотелось узнать, что же происходит в Москве, и, если представится возможность, поучаствовать в деле. С этим желанием он прибыл в штаб Московского военного округа (МВО), который недавно переехал с Остоженки в Александровское училище на Страстной бульвар, недалеко от Арбатской площади. Пробрался он туда скорее интуитивно, чем осмысленно, хотя узнал у торопливо шедшего куда-то офицера, где теперь находился штаб округа. В городе ночь напролет и утром продолжалась перестрелка, а то и колотили пулеметные очереди, усиленные и отраженные стенами домов, сопровождавшиеся крошевом штукатурки, потоками пыли, растекавшимися повсюду. Продвигаясь по улицам, переулкам и дворами, обходя места стычек, Космин прислушивался то там, то здесь к шуму начинающегося боя. Ноги же вели его там, где пули свистели редко и не секли камень стен и мостовых. Перестрелка то и дело вспыхивала уже не только в Занеглименье, но и в Замоскворечье. Подходя ближе к зданию Александровского училища, Кирилл скинул легкий полушубок, одетый им дома поверх офицерской гимнастерки. Приладил свои погоны, проверил удостоверение, надел пенсне, офицерскую фуражку, и, накинув полушубок на плечи, бодро зашагал к центральному входу классического здания с портиком. Он еще не дошел до входа в ограду, как юношеский хрипловатый голос окликнул его:

— Стой, кто идет!?

Тут же щелкнул затвор.

— Прапорщик Космин! Иду… Следую в штаб Московского Военного Округа! — громко отвечал Кирилл.

Щелкнул второй затвор. И уже более взрослый голос спросил из темноты:

— С какой целью следуете, господин прапорщик? Или, гм… товарищ?

— В товарищах не ходил. Следую в штаб, исполнить свой долг русского офицера, — гордо, но негромко отвечал Космин.

— Тогда извольте предъявить караулу документы, господин прапорщик, — повелительно и твердо произнес кто-то третий, по голосу явно офицер.

Космин без колебаний достал из нагрудного кармана гимнастерки свое офицерское удостоверение и протянул караульным.

— Юнкер, зажгите фонарь, — вновь произнес офицер, появившись из темноты.

Свет фонаря осветил документы и руки людей в шинелях, засверкал на штыках, кокардах, козырьках фуражек, офицерских погонах и в решительных глазах людей.

— Что ж, господин прапорщик, извольте следовать за мной, — командно произнес высокий худощавый капитан, рассмотрев удостоверение, — отведу вас к дежурному офицеру, там разберемся, — добавил он уже более мягко.

Космин надел через голову черную повязку, перекинул ноющую раненую руку через нее и в сопровождении молоденького кадета, взявшего винтовку со штыком на плечо, последовал за уходящим капитаном. Они вошли в просторный передний холл здания, из которого в разных направлениях вело два коридора, а вверх — парадная лестница. Горел электрический свет, светили керосиновые лампы, было сильно накурено, звенели телефоны, где-то работал телеграфный аппарат, было тепло, ибо явно топились батареи. Здесь группами стояли и курили студенты в светлых шинелях с большими красивыми кокардами на фуражках, реалисты в шинелях темного цвета. Кто-то был уже вооружен винтовкой, охотничьим ружьем или револьвером. К удивлению Космина, здесь немало было кадетов и даже гимназистов старших и выпускных классов, одетых в короткие форменные пальто, бушлаты с бурнусами. Отдельными кучками держались учителя в черных и темно-синих форменных пальто и фуражках. Здесь быстро пробегали или торопливо проходили, вооруженные офицеры разных родов войск, юнкера, с винтовками и примкнутыми штыками, гранатами на поясах. Кто-то из них нес цинки с пулеметными лентами, кто-то катил «Максим». Через пять минут Кирилл уже стоял по стойке смирно перед полным усатым полковником — дежурным по штабу МВО. Тот вытирал пот со лба, расстегнул крючки на вороте кителя, и, отвечая на звонки, поднимал одну телефонную трубку за другой.

— Ско-олько!? Сколько пулеметов установлено в Зачатьевском, спрашиваю я вас, да вас, господин штабс-капитан?! Что-оо?! Был приказ установить десять пулеметов! Вы что там, белены объелись, или лыка не вяжете?! Нет больше? Ставьте бомбометы, раз такую вашу мать! Сопли жуете! Не на фронте!? Я вам покажу не на фронте! Выполнять приказ! Я вам тут устрою германский фронт! Тыловые крысы! Воюй тут с ними… — кричал в трубку полковник, краснея шеей и лицом.

Ждать пришлось минут десять, пока он, наконец, не уладил все дела. Капитан негромко сказал что-то дежурному на ухо и указал на Космина.

— Что-с, прапорщик, желаете послужить Отечеству и правому делу? — хмуря брови, пристально глядя на Кирилла внимательными серыми глазами, но смягчаясь голосом, спросил полковник.

— Так точно, ваше превосходительство, — пытаясь казаться спокойным, также негромко отвечал Кирилл.

— Да-с! Документы в порядке?

— Так точно, — отвечал капитан.

— Вижу, фронтовик. С какого фронта?

— С Северо-Западного, господин полковник, — вновь отвечал Кирилл.

— Ранен был? В руку?

— Нет, контужен взрывом снаряда. Взрывной волной ударило о землю, а руку сломал при падении. Но это еще во время летнего наступления на Юго-Западном фронте.

— Ну-ну. Молодец! Нам такие нужны. Артиллерист?

— Картограф. Но материальную часть артиллерии знаю. Приходилось командовать батареей. Знаю пулемет системы «Максим».

— Это нам и нужно. Вот что, прапорщик, потрудитесь с юнкерами у Зачатьевского монастыря…

— Слушаюсь, — произнес Кирилл и приложил руку к козырьку.

* * *

Весь день 26 октября где-то у Арбата и у Никитских ворот то вспыхивали винтовочные выстрелы, а то и рокотали пулеметы. Космин, прибыв на место в сопровождении группы юнкеров, занялся вместе с одним из поручиков Александровского юнкерского училища оборудованием позиции по защите монастыря. Здесь пока еще было тихо. Поручик хоть и имел звание выше, и был немного старше, чем Кирилл, но, похоже, не имел ни одного дня фронтового опыта. Офицерские погоны, вероятно, получил в Александровском училище. Всю свою службу в годы войны провел при этом учебном заведении «готовя кадры» офицеров для фронта. «Генеральский сынок» и «чистоплюй», как называли таких в действующих частях, явно угадывался в нем по его поведению.

Из семи имевшихся пулеметов в течение дня два установили на колокольне, развернув их стволами в обе стороны улицы; один — на восток, в сторону Кремля, другой — на запад, в сторону окраины. Еще три втащили и поставили на башни, с которых сектор обстрела позволял вести огонь на расстоянии до ста шагов. Два пулемета оставили у центральных ворот со стороны Остоженки.

По совету Космина поручик приказал юнкерам вырыть несколько небольших окопов в виде гнезд вдоль стен со стороны все той же улицы. Пришлось разыскивать лопаты и кирки, вскрывать мостовую. Юнкера с нежеланием взялись за тяжелую работу — рытье окопов под моросящим дождем.

— В этих гнездах надо разместить все три наших бомбомета и расположить стрелков. Со стороны улицы они вряд ли смогут овладеть воротами и стенами монастыря, — советовал и рассуждал Космин.

— Пожалуй, вы правы, прапорщик, — согласился поручик, согнав со своего лица выражение надменности и холода.

Затем он раскрыл золотой портсигар и предложил Кириллу папиросу. Тот не отказался. Закурили. Вечером из штаба прибежал посыльный с запиской от того же полковника, что был дежурным офицером. В записке было сказано, что прапорщику Космину надлежит немедля вновь явиться в штаб МВО. Кирилл вместе с одним из юнкеров направился в Александровское училище. Слышно было, что где-то в районе Арбата началась перестрелка, перераставшая в бой.

Еще не стемнело, когда они по Староконюшенному и Гагаринскому переулкам прошли на Страстной бульвар. Оттуда вышли на Арбатскую площадь. Там под охраной взвода юнкеров находились две полевых гаубицы образца 1910 года с калибром канала ствола 152 мм. Это были самые крупные орудия полевой артиллерии русской армии. О тактико-технических данных этих пушек Космин знал немного, но как заряжать и наводить эти орудия, он представлял. Неподалеку стояли еще две скорострельных пушки калибром 107 мм. Эти пушки он узнал сразу и улыбнулся, вспомнив, как стреляла из них батарея Горста. В стороне у стены дома были сложены и прикрыты брезентом около трех десятков снарядных ящиков и артиллерийские передки. В отдалении снимали с передков еще две полевых гаубицы образца 1909 года калибром 122 мм. Космин мгновенно оценил ситуацию взглядом артиллериста и облегченно, с долей грусти вздохнул.

— Здравствуйте, прапорщик. Вы — москвич? — обратился к нему подполковник лет сорока, приветствуя его и прикладывая руку к козырьку. По виду подполковник — человек бывалый, фронтовик.

— Здравия желаю, господин подполковник. Москвич, — отвечал Кирилл.

— Надо ударить по Арбату в сторону Смоленского рынка. Наши уже несколько раз пытались пробиться туда. Но… увы. Советы с большевиками хорошо организованы и вооружены. Среди юнкеров до двух десятков раненых. Трое убиты… Вы сработаете за наводчика, прапорщик?

— Будет исполнено, — отвечал Космин со знанием дела.

— Думаю, лучше попробовать вот из этих скорострельных. Дайте по улице пять — шесть гранат из каждого ствола. От осколков попрячутся, как крысы, — распорядился подполковник.

— Господа юнкера! Немедленно развернуть орудия в сторону Арбата.

Юнкера беспрекословно, быстро и сноровисто стали разворачивать пушки.

Космин попросил у капитана, стоявшего рядом, бинокль и осмотрел Арбат со стороны площади, насколько это позволяла кривизна улицы… Затем убедился, что юнкера знают, как обращаться с затвором и спусковым механизмом. На вид это были юноши лет шестнадцати-семнадцати, еще безусые, в серых шинелях с погонами и в фуражках с овальными кокардами. В глазах — оживление, огонек. У всех за спинами длинные пехотные винтовки с примкнутыми штыками.

— Господин капитан, то, что штыки у юнкеров в боевом положении, это хорошо, но в артиллерии они нужны в крайней ситуации, да и винтовки длинноваты, не карабины. Прикажите отомкнуть штыки, не дай Бог, еще поранят друг друга, как откроем огонь, снаряды подносить, заряжать придется, — обратился Кирилл к капитану.

— Согласен, прапорщик, — отвечал капитан.

— Господа юнкера, отомкнуть штыки! — скомандовал он.

Те, клацая металлом, исполнили приказание.

Кирилл научился наводить еще на батарее у Горста. Вот он навел первое, а следом и второе орудие на кромку дальнего здания на Арбате.

— Огонь, — скомандовал негромко, деловито.

Орудия загрохотали, сотрясая стекла в оконных рамах, домов, брусчатку под ногами. Гром выстрелов, отраженный стенами, оглушал в полтора раза сильнее, чем в полевых условиях. Уши закладывало. Перед вторым залпом Кирилл немного скорректировал наводку, перенацелил орудия прямо на улицу. Вновь орудийные стволы извергли: «Б-бах-ах-х-х!»

Пороховые газы, гарь и дым клубами поднимались к небу на площади и в коридорах улиц. Оглушенный Космин сглатывал раз за разом, серел лицом, все чаще вытирал пенсне белым платком, подаренным Соней. Ткань его покрылась темно-серыми пятнами.

Еще до темноты, как только орудия произвели по семь залпов, юнкера, добровольцы — студенты и реалисты вновь пошли в атаку и взяли под контроль большую часть Арбата.

Разрывы порохового дыма и дым пожаров… Кирилл стоит на Арбате недалеко от Кривоколенного переулка. Он никак не ожидал увидеть того, что видит сейчас…

Ему многократно приходилось видеть и встречать на войне окровавленные, испачканные в грязи, присыпанные землей, распростертые, согнувшиеся, лежащие в нелепых позах на земле или в снегу тела солдат в серебристо-серой, мышиного цвета вражеской, или в светло-зеленой, порой золотисто-серой русской полевой форме. Но на мостовой, словно внезапно схваченные капканом, посеченные осколками, подтекшие кровью, упали и замерли гражданские. Кирилл осматривается: ничком упал и застыл усатый мастеровой с сумкой слесарных инструментов. Набок завалилась и вытянула правую руку кухарка с хозяйственными корзинами. А вон там — мальчишка-гимназист, рядом с ним молоденький дьячок с большим наперсным крестом, зажатым в руке, далее — сестра милосердия в белом платочке, какая-то женщина с иконкой. А вот лежат и нынешние враги. Среди них — несколько солдат в серых шинелях, рабочие в полушубках, телогрейках…

— Боже, это же все наши — русские люди, в основном москвичи, — с ужасом думает Космин.

* * *

Совсем стемнело, но бои в городе не прекращались. Жужжали в воздухе то там, то тут шальные пули и угрожающе секли стены домов. Офицеры, юнкера и добровольцы уже привыкли к их смертному гуду, перестали прятаться от них. Усталые, измученные, голодные молодые люди с потухшими глазами по приказу офицеров осматривали, порой обыскивали убитых. По двое поднимали с брусчатки и сносили покойников с прилегающих улиц и площади, укладывали у подъездов вдоль стен. Кто-то из юнкеров страдальчески крестился, кто-то, поджав губы, курил и брезгливо сплевывал, кто-то с выражением на лице: «А я-то здесь причем? Я не виноват», — делал это торопливо, с желанием скорее отделаться от неприятной работы. Убитых и раненых юнкеров и добровольцев уводили под руки или несли на носилках к Александровскому училищу. Офицеры вели перекличку людей, пытаясь выяснить, кто ранен или убит, и вновь формировали ударные отряды. Во главе офицеров их небольшие группы медленно и осторожно, прижимаясь к стенам домов, начали продвижение к Смоленскому рынку. Подполковник — фронтовик, по имени Владимир Павлович Баркалов, лично поблагодарил Космина и капитана, что был старшим на батарее.

Космин неотлучно был у орудий. Все шесть пушек стояли на Арбатской площади. Ему хотелось пить и есть, раненая рука болела, но он стойко терпел голод и боль. Присев на передок орудия, стал мечтать о горячем, сладком чае и простых солдатских сухарях. Рядом с ним на соседних передках и лафетах примостилась группка юнкеров — человек пять-шесть. Это были юноши в серых шинелях и фуражках, что под началом Космина вели огонь по Арбату. Их оставило начальство для обслуги орудий. Ребята явно устали и проголодались. Кто-то из них негромко рассказывал анекдоты. Остальные посмеивались. Кирилл, посматривая на этих необстрелянных, еще неопытных мальчиков, грустно улыбнулся про себя. Вспомнилась своя светлая, нелегкая, но уже бесповоротно ушедшая юность…

Послышались шаги кованых сапог, несколько человек направлялось к батарее.

— Большевики закрепились на Тверском и близ Никитских ворот. Надо накрыть их там огнем артиллерии, — говорил кто-то с жесткими нотками в голосе.

— Будет исполнено, господин полковник. Наш артиллерист-прапорщик, молодец, выбил огнем пушек большевиков с Арбата, — торопливо говорил кому-то из начальства уже знакомый Космину подполковник Баркалов.

— Фронтовик? — спросил начальствующий голос.

— Так точно, фронтовик, — отвечал подполковник.

— Отлично. Распорядитесь открыть огонь по Тверскому.

— Господа офицеры, господа юнкера! — предупредительно скомандовал Космин, поднимаясь и прикладывая руку к козырьку.

Юнкера, сидевшие у орудий, вскочили, встали по стойке «смирно». Винтовки — прикладом к правой ноге. К прибывшим подошел капитан, отдавая честь, пытался что-то доложить…

— Господин прапорщик, разверните орудия вот туда, где начинается Тверской бульвар, и дайте несколько залпов по домам, — обратился к Космину Баркалов, указывая рукой восточнее Арбатской площади.

— Будем надеяться, мирное население уже оставило свои квартиры, — вполголоса добавил полковник.

— Есть! Господа юнкера, развернуть орудия в указанном направлении. Заряжать полевые гаубицы калибра 152 мм!

Юнкера засуетились у орудий. Развернули все шесть. Вскрыли ящики с тяжелыми гаубичными снарядами. Их брали и подносили по двое. Зарядили. Космин наводил на глазок. Было темно, бинокль в такой темноте бесполезен.

— Залп!

Грохнуло, тряхнуло мостовую под подошвами сапог…

Отдаленные разрывы и сполохи взметнувшегося огня через секунду-другую показали, куда ушли боеголовки. Запахло едким пороховым газом.

— Дайте им еще залпа три, можно четыре, из этих же гаубиц. Пусть почешутся! — произнес начальствующий голос.

— Господин капитан, докладывайте мне через посыльного или телефонируйте, как будет возможность. Жду вашего рапорта в штабе округа. Сейчас главная задача — освободить Кремль от большевистского сброда. От вашего успеха на Тверском, у Никитских ворот зависит половина нашего успеха в Кремле… Все! Жду.

— Будет исполнено, господин полковник!

Старший офицер козырнул, развернулся на каблуках и в сопровождении Баркалова и двух штабных ушел в темноту.

— Знаете, прапорщик, кто это был?

— Не имел чести…

— Сам полковник Рябцев — командующий Московским округом! Да-с! — негромко промолвил капитан.

— Ну, что ж. Дайте еще несколько залпов зажигательными снарядами по Тверскому, затем по улицам, прилегающим к Никитским воротам. Благо, зажигательные у нас есть…

Уже ночью после артобстрела капитан, по имени Алексей Романович Ивашов, отозвал прапорщика в сторону и предложил ему приложиться к фляге. Кирилл согласился и сделал пару добрых глотков. Дорогой ароматный коньяк потек внутрь, согревая легкие и застывшую спину.

— Благодарю покорно… гм-мм. Армянский? — слегка покашливая, произнес-спросил Кирилл, некогда не пивший коньяку.

— Нет, коллега, не угадали. Шустовский! — усмехнувшись, отвечал капитан и сам приложился к фляге.

Выпив, предложил папиросу. Лишь с третьей спички удалось закурить. Оба с удовольствием втянули пахучий теплый дым папирос в легкие. Выдохнули кольцами в стылую осеннюю темноту ночи.

Вскоре незнакомые юнкера и кадеты принесли артиллеристам из училища теплый чай в чайниках, сахар, консервы и сухари. Космину, капитану и юнкерам после выпивки, чая и закуски стало веселее и легче на душе.

Уже утром 27 октября «красногвардейцы», как называли себя сторонники большевиков и советов, были выбиты из домов у Тверского бульвара и с Манежной площади. Кирилл с ударной группой юнкеров, с приданными им в помощь кадетами и гимназистами, вооруженными винтовками и револьверами, добрался туда и осмотрел место, что они обстреливали из тяжелых орудий…

Дым, чад и пыль повисли в воздухе… Шесть-семь зданий горит. Звонко лопаются зеркальные стекла в окнах, тает и льется, как масло, цинковая крыша, разноцветными огнями вспыхивают горящие электрические провода, рушатся расплавившиеся водопроводные трубы, выпуская воду фонтанами…

«Да, горит хорошо. Неплохо мы постреляли. А ведь горит-то Москва! Наша Москва!» — лезут в голову Космина кажущиеся нелепыми здесь мысли.

«А может быть, уже и не наша? Нет — наша… но что-то ломается, меняется Москва. Меняется Россия… Москва горела в 1611 и 1612 гг., когда ее взяли и выжгли поляки, литовцы, шведы. А потом, уже при Романовых, Россия стала другой, не сразу, но более сильной и великой. Москва горела всего-то чуть более ста лет назад, когда пришли французы и двунадесять языков с Наполеоном в 1812 году, но русские выбили их из России и дошли до Парижа. И Россия вновь стала другой, великой и грозной для всей Европы. А что происходит сейчас? Сон это или явь? Мистика!? Ведь горит Москва. Мог ли я подумать хоть год, хоть полгода, да хоть месяц назад, что увижу такое, что мы сами будем бить из орудий по зданиям первопрестольной и жечь ее? Удержим ли мы древнюю, вещую столицу? Все решается в Москве! Нас тысячи три, может быть, пять тысяч — офицеры, юнкера, кадеты, студенты, гимназисты; их же десятки тысяч — поденщики, грузчики, подмастерья, рабочие, солдаты. Стреляют-то пока они хуже нас, и орудий у них пока нет. Но это — пока…» — продолжают тревожить ум, сердце и душу Кирилла откровенные мысли.

— Господин прапорщик, укройтесь за углом дома! Это место хорошо простреливается! — кричит Кириллу какой-то юнкер и машет ему рукой.

Кирилл словно просыпается от сна и слышит, видит, что пули звонко и тяжело бьют по брусчатке рядом с ним и рикошетят от нее в разные стороны. Он делает прыжок в сторону и через мгновение-другое оказывается за углом здания вместе с остальными. И здесь ему приходит в голову, что он был еще секунду назад на волосок от смерти. Юнкер с усиками и нашивками на рукаве протягивает ему в пальцах, закопченных, испачканных пороховым дымом и засохшей кровью, папиросу. Кто-то чиркает и подносит спичку. Кирилл закуривает, осматривается. Юнкера, реалисты, кадеты и гимназисты явно глядят на него с уважением.

«Ах да, ведь я воевал. Они уважают фронтовиков, завидуют по-хорошему. Вот оно — кадетское и юнкерское, офицерское воспитание! Они тоже хотят воевать за Россию, но вряд ли успеют на фронт. Они сейчас воюют за Россию. Но то, что происходит сейчас, не похоже на фронт», — думает Кирилл и благодарит за папиросу…

* * *

Весь день 27-го Космин с подчиненными ему юнкерами вел огонь по Тверскому бульвару, били по домам, где засели красногвардейцы. Боезапас сильно израсходовали. Под ногами орудийных расчетов катались и звенели по брусчатке десятки пустых снарядных гильз разного калибра. К вечеру юнкерские и добровольческие отряды взяли дом градоначальника на Тверском, и артиллерия замолчала. Да и снарядов больше не было.

Выставив охранение у орудий, люди расположились ночевать в одном из опустевших домов близ Арбатской площади. Уже ночью капитан Ивашов вдруг поднял людей.

— Подъем! Строиться! Становись! — звучали громкие команды в полутьме помещений.

Похватав винтовки, сонные люди выстроились в шеренгу.

— Господа офицеры, юнкера и добровольцы! Разрешите поздравить нас всех! Сегодня ночью на 28 октября нашим доблестным войскам Московского гарнизона удалось овладеть древним Кремлем! В этом есть и ваша заслуга. Благодарю за отличную службу! Ура! — громко произнес Ивашов.

— Ура! Ура! Ур-ра! — раскатисто и звонко грянуло в ответ…

Ночью многие молодые люди, несмотря на усталость, не спали, оживленно, но тихо переговаривались.

Космин дремал. В полусне ему явилась Соня. Она что-то тревожно говорила ему, чего он не мог понять.

— Сонечка, милая, подожди немного, я скоро приду. Вот еще немного, как-то уляжется ситуация, — отвечал ей Кирилл.

Но Соня, одетая в желтое платье, помахала ему рукой и растаяла в предутреннем тревожном полусне.

К утру стрельба в городе усилилась. Утром всех подняли по тревоге. Оставив у пушек охранение из четверых человек, капитан Ивашов повел своих людей к дому градоначальника. Здание обстреливалось со стороны центра города. В доме Космин получил винтовку. Затвор и ствол были еще теплы, и он понял, что из нее еще минут пять назад кто-то вел огонь.

«Кто он? Убит? Ранен?» — думал Кирилл, принимая оружие.

Прибывшим с Ивашовым приказали подняться на второй этаж здания и вести огонь по нападавшим. Там уже без остановки стреляли. Было дымно, что-то горело. Через пенсне Кирилл внимательно осмотрел большое задымленное помещение. Стекла в больших окнах были почти все выбиты. Защитники дома градоначальника, прячась в простенках от пуль, выглядывали в окна, прицеливались, стреляли из винтовок и вновь прятались. Один из офицеров заправлял ленту с патронами в казенную часть неизвестного еще Космину оружия. Делал он это ловко и быстро, видно было, что оружие знакомо ему. Кирилл с интересом наблюдал за его работой. Тем временем Ивашов расставил людей у простенков. Юнкера и добровольцы передергивали затворы винтовок, готовились к стрельбе. Кто-то крестился.

— Внимание, господа. Огонь нападающих очень интенсивен. Сейчас они пойдут в атаку. Приготовиться всем к общему залпу, — скомандовал Ивашов.

«А-а-а!» — послышалось с улицы.

Офицер с неизвестным оружием захлопнул крышку казенной части, передернул затвор. Выглянул в окно, прицелился и стал бить очередями.

«Ого! Как я и думал — пулемет!» — догадался Космин.

— Капитан, подскажите, что за машина у того подпоручика? — спросил он Ивашова, прячась у простенка.

— Английская штучка — ручной пулемет системы «Льюис». В России у нас только в этом году появился. Союзники стали снабжать, черт их возьми. Раньше бы… — отвечал поручик, выглядывая в окно и стреляя из винтовки.

Выступление «Льюиса» подействовало очень убедительно. Огонь ослабел, и атака красногвардейских отрядов захлебнулась.

— Взгляните, прапорщик, как он их приласкал!

Космин выглянул. На площади лежало и ползало несколько десятков человек. Через минуту-другую пули нападавших вновь посыпались как горох. К ним явно пришло подкрепление.

Как и другие, Космин стрелял, набивал магазин винтовки патронами и вновь стрелял. Страх, прятавшийся в сердце, когда он выглядывал в окно, притупился. Один раз он четко увидел сам, что попал. Бежавший по площади солдат, в которого он целил и выстрелил, неловко опрокинулся навзничь, словно поскользнулся на арбузной корке, выронил оружие, раскинул руки.

«Я убил русского солдата», — вдруг отчетливо осознал Кирилл.

Он перекрестился и уже не замечал времени. Рядом с ними падали, заливали загаженный паркетный пол кровью его новые соратники. Недалеко лежал в луже крови юнкер в звании унтер-офицера. Кирилл и не заметил, как того сразила пуля. Вот, охнув, упал на бок шестнадцатилетний юноша-кадет, взвыл от боли и стал кататься по полу. Вон замертво лег грудью на подоконник восемнадцатилетний студент в светлой шинели, выронивший винтовку из холодеющих рук. Их подняли и унесли в коридор…

К вечеру большевики открыли огонь из орудий по зданию. Патроны к «Льюису» закончились. Стены дома градоначальника сотрясались от разрывов. Понимая, что здание не удержать, капитан Ивашов, принявший командование, приказал оставить позиции и отступить к Александровскому училищу. Тяжелораненых и убитых оставили в коридорах здания, полагаясь на милосердие противника. Там вперемешку лежали офицеры, юнкера, студенты, реалисты, кадеты, гимназисты. Легкораненым помогли уйти. По словам капитана, в здании осталось около двухсот убитых и раненых из числа оборонявшихся…

* * *

Уже ночью они заняли позиции в Зачатьевском монастыре. Здесь им дали горячего чая и сухарей. Злые, голодные, уставшие люди пили спирт, который кто-то раздобыл в госпитале училища, закусывали сухарями. Здесь, в стенах монастыря, люди медленно приходили в себя после многочасового напряжения и боя. Но утром всех ожидало еще худшее.

На следующий день, 29-го, с утра Космин то поднимался на колокольню, то бежал вниз и поднимался на башни. Стрелял он мало, но по просьбе Ивашова корректировал огонь пулеметов. Более всего офицеров беспокоила «мертвая зона». Когда в тот или иной пулемет заправляли новую ленту, красногвардейцы успевали перебежать под самую стену монастыря. Как и оказалось, они все же смогли скопиться у тыльной монастырской стены. Затем последовал штурм. Окопы, окутанные колючей проволокой, удары бомбометов и штыки юнкеров отразили первую атаку на центральные ворота. Кирилл следовал за Ивашовым. Они прибежали к главным воротам. Там он видел, как смертельно раненый юнкерским штыком в грудь рабочий, в агонии опрокинувшийся спиной на бруствер окопа, еще пытался вдохнуть воздух, но только хрипел, а изо рта его, в уголке губ, текла кровь. Ноги в грубых сапогах подергивались.

— Этому уже не помочь, дострелите, окажите милость, чтоб не мучился, — жестко произнес Ивашов, спустившийся в окоп и указавший юнкерам на рабочего.

Кто-то быстро поднялся на бруствер и выстрелил в сердце смертельно раненому.

— Готов!

У ворот легло более пятидесяти атаковавших. Но и юнкера потеряли более двадцати человек погибшими и ранеными.

— Еще одна такая атака, и от нас останется горстка храбрецов, вооруженных лишь холодным оружием, — скрипнув зубами, с холодной улыбкой произнес капитан.

— Что, патроны заканчиваются? — спросил Космин.

— Вы догадливы, прапорщик.

— Примем бой, или?..

— По данным наших сторонников из гражданского населения, уже 28 октября большевики захватили Симоновские пороховые склады. Вагоны с оружием в Сокольниках. Ими взят Брянский[7] вокзал. На их сторону перешла 1-я запасная артиллерийская бригада. Вчера она-то и била по Тверскому и дому градоначальника. К ним присоединились солдаты 56-го стрелкового и 193-го пехотного полков. Здесь, в районе Остоженки и Пречистенки, у большевиков и без того тысяч пять. Да прибавьте еще тысячи четыре-пять солдат. Потому мы оставляем стены этой гостеприимной обители. Да простит нас Господь Бог! Надо собирать силы в кулак около Александровского училища, а там — на прорыв… — отвечал капитан.

Не прошло и четверти часа, как из училища в Зачатьевский подошла сводная рота юнкеров, кадетов и студентов с полным боезапасом и шестью полными цинками патронов для пулеметов. Капитану Ивашову было приказано оставить стены монастыря и с остатками своего отряда немедленно перебраться к зданию штаба…

Дом № 15/17 по Остоженке — штаб МВО. Ивашов со своими людьми засел в этом доме. Там же обороняются несколько десятков юнкеров и офицеров Алексеевского училища, студентов и реалистов. Большой отряд, возглавляемый большевиками, захватил храм Воскресения, что на углу Остоженки и 1-го Зачатьевского переулка. Они пытались захватить хорошо укрепленный юнкерами этот самый дом штаба округа, но дальше им продвинуться не удалось. Перед отрядом Ивашова — забор, за которым готовится к штурму большая группа красногвардейцев. Вот они выбегают из-за забора, бегут к большим сводчатым воротам, ведущим во внутренний дворик. Во главе их — молодой, рослый, по виду рабочий. Он размахивает маузером, настойчиво призывает в атаку. По ним бьет пулемет. Кто-то, охнув, падает на грудь, кто-то катается по земле. Большевики отступают.

— В штыки! — командует незнакомый офицер.

Все внутри сжимается у Космина от напряжения, но он перехватывает винтовку наперевес, с примкнутым уже давно штыком, и во все глаза смотрит на Ивашова.

— Отставить в штыки! — шипя от злости, останавливает капитан, — они сейчас резанут из «Максима», кто тогда будет защищать штаб?

Часть людей и Космин успевают остановиться. Но те, кто не услышал команды Ивашова или ослушался, выбегают в ворота дома и сами попадают под очередь пулемета. Двое юнкеров и один кадет падают в воротах замертво, один студент ранен. Обороняющиеся ретируются. Раненого втаскивают под защиту стен уже на руках.

Звенят и бьются стекла, хрустальная люстра в зале на первом этаже сорвалась с потолка, рассыпалась по паркету с громом и звоном. Один из юнкеров ранен в бровь осколком люстры. Кровь заливает ему лицо, но он даже не видит этого и не чувствует боли. Великолепный паркетный пол загажен плевками, окурками, битым стеклом, следами грязных сапог. Вокруг россыпь патронных гильз. В воздухе стойкий запах гари, мочи и крови. Пули вышибают клавиши на рояле, а рояль «играет» струнами выбиваемых клавиш.

— Что он, заговоренный, что ли? — кричит в ухо Космину капитан, выстрелив из винтовки и указывая на рослого рабочего среди атакующих, который пытается перелезть через забор.

— Почему так?

— Три раза стрелял ему в грудь. Вижу, что попадаю. А он — цел, жив-живехонек! — опять кричит Ивашов.

— На, получи, сука, ниже! — хрипит и давит на спусковой крючок Ивашов.

Рабочий переваливается через забор, что-то еще кричит своим. Те пытаются подобрать его, но защитники дома пулеметными очередями отгоняют их прочь. Красногвардейцы откатываются. Ивашов, два юнкера и Космин подбегают к сраженному здоровяку. Тот смертельно ранен в низ живота и испускает дух. Один из юнкеров по приказу капитана расстегивает на нем полушубок. Под полушубком — железный панцирь.

— Вот сука большевистская, — хрипит Ивашов, — а своих-то товарищей в панцири не одел.

Ни Космин, ни Ивашов, ни юнкера еще не знают, что здесь в бою ими убит один из организаторов и лидеров Замоскворецкого ВРК (Военного революционного комитета) — Петр Добрынин.

* * *

Вечером вдруг становится необычно тихо. Она незаметно пришла с осенними сумерками — эта забытая людьми тишина, странная для человеческого уха, привыкшего к грохоту выстрелов и разрывов. Ивашова и Космина вновь вызывают в штаб округа — в Александровское училище. Там прямо в холле большой прихожей собрано не менее пятидесяти офицеров. Расположились как попало. Кто сидит на стуле, на кресле, на подоконнике, кто стоит, устало прислонясь к стене. Видны бинты с просочившейся и присохшей кровью. Ненавязчиво дымит папироса. Усталые, измученные, покрытые пороховой гарью и пылью, заросшие щетиной люди слушают серьезного на вид полковника в шинели с шашкой на ремне, с припухшими, красными от бессонных ночей, но внимательными, пронзительными глазами. Фуражка снята. Темные волосы, зачесанные назад, открывают большой, умный лоб. В словах его сквозят неиссякаемая энергия, правда. В словах полковника слышна трезвая оценка ситуации. Этот полковник — Л. Н. Трескин — один из организаторов сопротивления большевистскому перевороту. Доклад освещает положение дел и обстановку в Москве.

— Господа офицеры! Сегодня вечером 29 октября, два часа тому назад, по инициативе Викжеля[8] с большевистско-советским ВРК Москвы заключено перемирие. Условия Викжеля: ликвидация ВРК и противостоящего ему нашего Комитета общественной безопасности (КОБ), консолидация враждующих партий в единое общегородское социалистическое министерство, подчинение всех войск командующему Московским военным округом полковнику Рябцеву. Надо признать, что наше положение далеко не из легких. Наши части выбиты с Пресни. Большевики взяли Провиантские склады. Они закрепляются на Страстной площади. Алексеевское училище в осаде. Солдатами Двинского полка, перешедшими на их сторону, взят Малый театр. Отрядами рабочих взят Почтамт. Тяжелые бои прошли у штаба МВО, у Зачатьевского монастыря, в Гнездниковском переулке. Большевики активно обстреливали из орудий здания Думы и гостиницы «Метрополь». Мы еще удерживаем Никитские ворота, часть Тверского бульвара, Александровское училище, 5-ю школу прапорщиков в Смоленском переулке, Алешинские казармы, а главное — за нами душа, ядро, семя Москвы и России — Кремль. Известно, что представители их ВРК отправились в Петроград для согласования условий перемирия с руководителями Советов. Штаб МВО не склонен думать, что из Петрограда придет одобрение их действиям. Надо готовиться к продолжению боев…

* * *

Над ночной Москвой повисла мрачная, дымная, тишина, озаряемая сполохами пожаров. Военное руководство Комитета общественной безопасности небезосновательно догадывалось о том, что перемирие будет недолгим. В столичном ВРК уже 30 ноября внимательно выслушали представителей первопрестольной. Выслушав, потребовали прекратить колебания и действовать решительно. Петроградский ВРК сразу же постановил отправить в Москву большой, сводный отряд красногвардейцев, матросов и солдат.

— Не забывайте, товагищи: Москва — сегце Госсии! И это сегдце должно быть советским, иначе геволюцию не спасти! — так напутствовал войска, грузившиеся в эшелон на Москву, сам председатель СНК (совета народных комиссаров) и член ВРК Ленин.

Так под давлением Питера перемирие было расторгнуто, а первопрестольная столица стала местом начала братоубийственной гражданской войны, была ввергнута в хаос разрушения и разорения.

«Приказ № 33 От 30.X.17 Всем революционным войскам и Красной гвардии г. Москвы

ВРК объявляет, что с 12 часов ночи 30 октября перемирие кончено, и ВРК призывает верные революции части и Красную Гвардию стоять твердо за правое дело. С этого момента мы вступаем в полосу активных действий.

Член ВРК Н. Муралов

Секр. Ин. Ступка».

В городскую Думу, где располагались руководители «Викжеля» и комитета безопасности, об окончании перемирия ВРК сообщил без двух минут двенадцать 30 октября, а через две минуты раздался первый артиллерийский залп по Кремлю.

— К бомбардировке этого осиного гнезда контрреволюции ВРК решил приступить после долгих колебаний! — заявил один из большевистских лидеров.

С этого момента Кремль расстреливался три дня и четыре ночи…

* * *

— В ночь на 30-е, после того как большевики прервали перемирие, наши силы отбили Брянский вокзал. Утром туда прибыл с фронта наш эшелон с «батальоном смерти». Как видите, мы не одиноки. Наши части повели успешное наступление по Тверскому на Страстную площадь, упорные бои идут у Зачатьевского на Остоженке. Возможно, это начало перелома в ходе боев за Москву, — говорит незнакомый Космину штабс-капитан с ершиком седых усов и колючими серыми глазами в штабе МВО.

Ивашов и Космин согласно кивают головами.

— Вам во главе вашей группы, капитан, предстоит прорваться в Лефортово, в Алексеевское училище. Связи с ними нет. Необходимо узнать, сколько у них боеприпасов, дать знать нам в штаб, поддержать защитников училища, — ставит задачу Ивашову штабс.

— Есть, будет исполнено!

Ивашов и Космин козыряют и, развернувшись на каблуках, уходят. С десятью бойцами они полтора часа дальними улочками и переулками пробираются за Яузу в Лефортово, к Алексеевскому училищу. Там идет бой. Шальные пули бьют в стены домов. Училище рядом. Вдруг Ивашов хватается за правое бедро, с матерным шепотом отползает к стене дома. Космин и высокий усатый юнкер подтаскивают и прислоняют Ивашова к каменной кладке. Откидывают полу шинели. Черно-кровавое пятно выше колена расплывается, окрашивая галифе.

— Перевязать капитана! — командует Космин.

Усатый юнкер достает из вещевого мешка сверток бинта и начинает раскручивать его. Странная тишина наступает на улицах, прилегающих к зданию училища. Сразу это незаметно. Но минута-другая, и тишина начинает пугать.

— Смотрите, господа! — восклицает другой юнкер лет семнадцати и указывает на центральный фасад здания Алексеевского училища.

Все смотрят и глазам не верят. Над центральным входом на втором этаже здания вывешен белый флаг.

— Так! Кирилл, сможете дотащить меня… куда укажу? Здесь недалеко, — посерев лицом, спрашивает капитан.

— Мог бы и не спрашивать, Алексей Романович, — с готовностью отвечает Космин.

Юнкера и студенты согласно кивают.

— Тогда в бой не вступать. Слушать меня! Подняли! Пошли!

Протащив под руки раненого капитана два квартала, они его ключом открывают и входят в парадные двери трехэтажного кирпичного здания. Кирилл с усатым высоким юнкером поднимают капитана на второй этаж. Девять юнкеров и добровольцев остаются на первом этаже в просторной прихожей. Кирилл звонит в дверь. Открывают две перепуганные молодые женщины. Увидев раненого капитана, охают, причитают.

— Слушай меня внимательно, Кирилл, — хрипловато шепчет Ивашов.

— Слушаю.

— Уйдете черным ходом. Они покажут, — он указал на женщин. — Наше дело в Москве проиграно. День-два — и нас раздавят здесь… Верь мне! Винтовки с патронами спрячьте в сарайчике во внутреннем дворике. Увидишь, как выйдете во двор. Погоны — долой, фуражки с кокардами — тоже. Документы прячьте, как сумеете. Иначе, если захватят — могут расстрелять. Разбегайтесь по домам, кто куда!.. Понял ли? Объясни это юнкерам и добровольцам. Передай, я приказал… Да, еще, стой… Вот, возьми. Тебе пригодится, — с этими словами Ивашов достал из нагрудного кармана шинели револьвер и протянул Кириллу.

— Благодарю, Алексей! Даст Господь, свидимся!

— Бегите, храни вас Бог!..

* * *

«Приказ Замоскворецкому району штаба ВРК.

Боевая задача.

Занять угол Волхонки и Ленивки и район музея Изящных искусств.

Артиллерийская задача.

Занять позицию со стороны Бабьегородской плотины и обстрелять Кремлевскую стену, выходящую к Манежу. Пробить брешь у Троицких ворот. Занять позицию с правой стороны Бабьегородской плотины и обстрелять район Ленивки и подготовить артиллерийским огнем продвижение пехоты на Волхонку…

Член ВРК А. Аросев.

31 окт. 17. (7)».

Уже к вечеру 31 октября явный перевес был на стороне большевиков. В Москву прибыли две тысячи хорошо вооруженных и обученных рабочих и солдат из Шуи, Коврова, Владимира во главе с М. В. Фрунзе. За ними — две роты революционных солдат с Западного фронта, отряды из Подольска, Тулы, Серпухова. Известие о прибытии «батальона смерти» подняло на ноги весь Хамовнический район. Районный ВРК отправил на Брянский вокзал полуроту 193-го полка, которая выбила оттуда юнкеров и разоружила второй, прибывший на подмогу отряд. Артогнем красногвардейских орудий сторонники комитета безопасности отброшены со Страстной площади. Рабочие завода Михельсона перешли Москворецкий мост и закрепились на Москворецкой улице. Сдались юнкера в Крутицких казармах…

* * *

Напрасно Кирилл зовет, ищет и ждет Соню. В их квартирке на столе лежит письмо, написанное ему рукой любимой:

«Кирилл, милый, прости! Я слишком долго и безнадежно ждала тебя все эти дни. Больше не могу терпеть весь этот кошмар и ждать. В Москве меня не ищи. Уезжаю на юг, к Черному морю. Там уже посмотрю, куда. При первой возможности распрощаюсь и с Россией. С моим прошлым в этой стране оставаться небезопасно. Еще раз прости. Но я очень благодарна тебе, ибо ты нашим браком спас меня. Целую тебя нежно. Помню.

Софья»

Кирилл читает уже в сотый раз эти строки и не верит своим глазам. В душе у него черная пропасть потери и разлуки. Эта пропасть расширяется, и ему не видно ни ее краев, ни глубины. Он успел скинуть полушубок до того, как прочел письмо. А прочтя, упал в постель. Как ребенок, упав, рыдает, прижимаясь щеками, поросшими русой щетиной, к подушкам, что еще хранят запах его любимой женщины…

— Соня, зачем? Как ты могла?..

* * *

На следующий день, 1 ноября, силы комитета безопасности оставили телефонную станцию в Милютинском переулке и храм Христа Спасителя. Красная гвардия отрезала Александровское училище от Кремля, выйдя на Моховую улицу и Волхонку. Варварка, Ильинка и Никольская улицы — весь Китай-город оказались в руках большевиков. На их сторону перешел 7-й Украинский артиллерийский дивизион, стоявший на Воробьевых горах. В тот же день в Москву прибыл артдивизион из Твери. Обстрел Кремля усилился. Когда попытки взять Кремль штурмом не увенчались успехом, последовала директива штаба ВРК Москвы:

«Приказ Артиллерийскому отряду на Воробьевых горах

Штаб Военно — Революционного Комитета приказывает прекратить стрельбу по Никитским воротам и перенести огонь на Кремль.

Член Военно-Революционного Штаба А. Аросев.

Секретарь Самсонов.

1 ноября 1917».

* * *

Для противостоявших друг другу красногвардейцев и войск комитета безопасности Кремль в первые дни Гражданской войны в России, начавшейся в Москве, утратил свое историческое и духовное значение.

Но 2 ноября положение контрреволюционных войск стало абсолютно безнадежным. В 10 утра взят «Метрополь», в 13:30 — Дума, чуть позднее — Никитские ворота и штаб МВО на Остоженке. Силы комитета безопасности удерживали лишь Александровское училище, 5-ю школу прапорщиков в Смоленском переулке и Кремль, в 12:30 оказавшийся в кольце. Орудия продолжали бить по Кремлю.

Донесение в штаб Красной гвардии от 2 ноября:

«Охотный ряд под обстрелом. С колокольни в Кремле все время стреляют из пулемета, и по этой колокольне бьет наше орудие от Большого театра. Артиллеристы говорят, пока не сшибут пулемета с церкви, не перестанут стрелять».

Тогда-то в колокольне Ивана Великого и был разбит один из опорных столпов первого яруса. Древнейшая колокольня Кремля и всей столицы готова была обрушиться на храмы и Грановитую палату Соборной площади.

По восточной части Кремля открыли огонь со Швивой горки. Била средняя и тяжелая артиллерия со специальной наводкой и коррекцией. Один из руководителей Красной гвардии Н. Туляков, солдатский депутат Московского Совета, послан в мастерские тяжелой артиллерии за подмогой.

«На “Мастяжарте” меня обступили рабочие и солдаты, грязные, в рваных шинелях, но полные решимости… Со стороны присутствующих красногвардейцев посыпались вопросы. Но я уже получил на свой вопрос ответ от тов. Землячки: “Надо бы, товарищ Туляков, пострелять по Кремлю”.

Своей позицией мы избрали церковь Никиты-мученика на Швивой горке. Кремль виден был как на ладони. Мы знали, что в Малом Николаевском Дворце, рядом с Чудовым монастырем помещался полковник Рябцев со штабом. Далее хорошо были видны Спасские ворота, башня с часами… — словом, в любую точку без единого промаха можно было класть снаряды. После нескольких выстрелов по Николаевскому дворцу артиллерия перенесла огонь на купол здания окружного суда и на Спасскую башню. Один из снарядов метко угодил и разорвался в часах Спасской башни. Больше часы никогда не играли “Коль славен”. Нам донесли, что на угловой башне Кремля, у Москворецкого моста, затрещал пулемет, мы навели туда оба орудия. Одним залпом двух пушек была сбита Тайницкая башня.

Неожиданно для нас юнкера с Кремля открыли стрельбу по нашей батарее… Мы скоро выяснили расположение юнкерского орудия, и двумя-тремя выстрелами нашей артиллерии оно было подбито», — вспоминал Туляков.

Кремлевские стены и башни (особенно воротные и угловые) обстреливались артиллерией, так как там находились боевые посты и пулеметные гнезда юнкеров. В наиболее тяжелом положении были угловая Беклемишева и воротная Никольская. Последняя расстреливалась красногвардейской артиллерией с перекрестка от Никольской улицы и Богоявленского переулка. По Беклемишевой била средняя и тяжелая артиллерия из-за Яузы.

О том, что творилось в те дни в Москве, свидетельствуют очевидцы: «Полевое орудие на площади перед нашим домом ахало по Кремлю; выстрелы были похожи на то, как будто товарный поезд валится по исковерканным рельсам на наши головы с неба…».

А вот как воспринималось это людьми, находившимися в то время в Кремле: «…В среду орудийный и оружейный огонь создал обстановку и условия жизни осажденной крепости. Днем два снаряда попали в Малый Николаевский дворец, и от одного из них дворец загорелся… Два снаряда попали в здание судебных установлений. Снаряды ложились и рвались на площади. Замоскворечье и Никольская улица выпускали тысячи пуль. По мнению офицеров, стрельба превратилась из “солдатской” в “офицерскую” или “немецкую”, очень точную. Здание суда беспрестанно вздрагивало от разрывающихся снарядов…».

Видя, как Кремль обращается в руины, комитет безопасности запросил условия ВРК для перемирия:

«Военно-революционному Комитету

Артиллерийский расстрел Кремля не наносит никакого вреда войскам, а разрушает лишь исторические памятники и святыни и приводит к избиению мирных жителей. Уже возникают пожары, и начинается голод. Поэтому в интересах населения Москвы КОБ ставит ВРК вопрос: на каких условиях ВРК считает возможным немедленное прекращение военных действий.

Представитель Комитета В. Руднев.

2. XI.1917».

В пять часов вечера 2 ноября В. Смирнов, П. Смидович (со стороны ВРК) и В. Руднев, Сорокин и Студенецкий (КОБ) подписали перемирие. Четвертый параграф договора гласил:

«С момента подписания мирного договора обе стороны немедленно отдают приказ о прекращении всякой стрельбы и всяких военных действий с принятием решительных мер к неуклонному исполнению этого приказа на местах».

На совещании в Александровском училище юнкера, вырвавшиеся из Кремля, сообщили, что надежды на поддержку нет. Тотчас решено было оставить Кремль, но не сдаваться Красной гвардии, защищать принципы государственности до конца, пробиться сквозь кольцо большевиков, выйти за город и добраться до верных правительству войск. В 7 часов вечера последние юнкера прекратили сопротивление в Кремле и прорвались в Александровское училище. Но завершающий тяжелый артиллерийский удар красногвардейских орудий по опустевшему Кремлю пришелся на 6 часов утра 3 ноября. А в 9 утра в истерзанный Кремль без единого выстрела вошла Красная гвардия.

В стенах башен, также как в стенах и золотых куполах соборов Кремля, зияли пробоины в несколько квадратных метров каждая. В Успенском соборе снарядами была разбита алтарная апсида. В результате перекрестного обстрела белокаменная облицовка и ворота Никольской башни были полностью разбиты. Надвратный образ св. Николая Чудотворца был расстрелян, изрешечен пулями. На Беклемишевой башне частично обрушился каменный шатер. От артиллерийского обстрела сильно пострадала Спасская — главная, триумфальная воротная башня Кремля. Были разбиты белокаменные части и воротный проем. Одним из самых серьезных повреждений было поражение тяжелыми снарядами второй внутренней арки проездных ворот. Проезд через эти ворота стал опасен. Потом из арки с каждым годом все более и более выкрашивался кирпич, арка грозила обрушением.

Западный сектор кремлевских стен был не в лучшем состоянии. Именно 31 октября в соответствии с приказом члена ВРК А. Аросева артиллерийским огнем и была разбита Кутафья башня, на каменном мосту, соединяющем ее с Кремлем, были сбиты многие зубцы с завершением в виде «ласточкиного хвоста». Троицкая башня, соединенная мостом с Кутафьей, имела выбоины от снарядов в арке проезда и наружные повреждения. Расположенная поблизости и Арсенальная башня подверглась орудийному обстрелу. На ней был пробит четырехгранный каменный шатер и отбит угол карниза верхнего яруса. От орудийного и усиленного пулеметного огня пострадали Боровицкая и Водовзводная башни. Даже расположенные вдоль набережной Москвы-реки 1-ю и 2-ю Безымянные достали и порушили снаряды. В 1-й Безымянной снаряд пробил угол нижнего четырехгранного шатра, а на 2-й разбил один из углов и пробил верхний каменный шатер.

Местами сильно пострадали прясла кремлевских стен. В стене между Никольской и Сенатской башнями зияла огромная пробоина от снаряда и возвышался треснувший зубец над нею. Лицевая часть стены между Константино-Еленинской и Беклемишевой башнями была вся в выбоинах от пулеметной стрельбы. По самым общим сметам реставрационных работ, проведенных специалистами уже в конце ноября, для поддержания поврежденных памятников требовалось до полумиллиона золотых рублей.

Неизвестно, чем бы закончились эти события для русской святыни, если бы юнкера и офицеры не прекратили огня и не сдали позиций. Посредником выступили здесь и представители Русской Православной Церкви — участники Всероссийского Поместного Церковного собора. Но за стенами седого Кремля — последнего оплота старой России в столице — многих офицеров, юнкеров и добровольцев ждала смерть. Волей судеб и Божиим промыслом решилось так, что именно эти люди первыми в истории советской России положили свои жизни на алтарь спасения русского исторического наследия и русской культуры. События вооруженного переворота в Москве сразу же вызвали глубокий резонанс в обществе.

«Сходите в университетский морг, где выставлены для опознания “неизвестные” покойники, — и вы своими глазами увидите, что такое гражданская бойня. Форменных серых шинелей вы там почти не найдете. Вы увидите гору трупов в платочках, в простреленных пиджаках, даже в детских бурнусиках — этих бурнусиков, пожалуй, больше всего. Смотришь на это — и сжимаются кулаки. И губы невольно шепчут проклятия убийцам детей», — писали в «Московском листке» в начале ноября 1917 года.

Четырнадцатого ноября 1917 г. представители московской интеллигенции, кремлевских учреждений и Церкви собрались на совещание. Обсуждался вопрос об охране Кремля «от последствий народных волнений и смут». Полковник Сафонов, выступивший от лица чиновничества и духовенства, ярко выразил чаяния собравшихся. Его выступление стало резолюцией совещания: «Освободить кремлевский арсенал от имеющегося в нем оружия… должны быть вывезены патроны, ручные гранаты и проч. взрывчатые вещества… Ввиду желательности оградить территорию Кремля от всякого рода военных действий, вывести из Кремля всякого рода Военные Штабы Управления и по возможности отказаться от размещения в нем воинских команд, за исключением караульной службы». Еще одним очень важным решением совещания было требование убрать из Кремля представительства каких-либо государственных и партийных организаций.

Но Космин уже ничего не хотел слышать, да и не мог знать об этом. Холодной ноябрьской ночью 1917 года поезд с Курского вокзала увез его на юг России…

* * *

Мало кто знал в те дни, что в момент переворота в Петрограде из Зимнего дворца удалось бежать главе Временного правительства А. Ф. Керенскому. Ничтоже сумняшеся этот временный правитель России немедля направил свои стопы к Пскову — в штаб генерала П. Н. Краснова. Генерал, как никто другой, был известен своей прогерманской ориентацией. Бывший глава правительства мог бежать, конечно, и в Ставку под крыло контрреволюционного главнокомандующего генерала Н. Н. Духонина. Но тот явно отказывался подписывать мир и прекращать войну с Германией. Вот потому Керенский и выбрал Краснова. Генерал снял с фронта большой отряд казаков с пулеметами и артиллерией и двинулся походным порядком на Петроград, чтобы устроить контрреволюционный переворот. Но ведь Псков являлся прифронтовым городом, следовательно, за спиной генерала стояли германские войска. Не было ли у Краснова особой договоренности с германским командованием? Казачий отряд Керенского — Краснова прорвался к Петрограду и 27 октября захватил Гатчину, на следующий день казаки взяли Красное Село. 30 октября у Пулковских высот произошел бой, в котором красногвардейцы и революционные матросы Балтийского флота отбросили казаков от Петрограда. Однако поход генерала Краснова явно свидетельствовал о политических замыслах Керенского как главы Временного правительства.

Одним из важнейших обещаний и чаяний, которые взялась осуществлять новая власть, стал выход из войны и заключение сепаратного мира. 9 декабря 1917 г. в Брест-Литовске начала свою работу мирная конференция с участием представителей Советской России, Германии, Австро-Венгрии, Болгарии и Османской империи. Советскую делегацию возглавлял А. А. Иоффе. Однако позиция большевистского руководства и делегации, призывавших «к миру без аннексий и контрибуций», вызвали разногласия среди германских политиков и военных. Эти разногласия усилились после того, как советское правительство обратилось к странам Антанты с предложением принять участие в работе мирной конференции. Это вызвало перерыв в дипломатических переговорах. Виднейшие германские военные политики Гинденбург и Людендорф выказали свое недовольство германской дипломатической миссии, работавшей в Брест-Литовске. Людендорф решительно заявил: «Если Россия будет затягивать переговоры, мы можем тогда прекратить перемирие и разгромить врага». Не скрывая своих политических амбиций, он заявил о необходимости захвата новых территорий, что касалось в первую очередь и Балтии, «чтобы защитить Восточную Пруссию» и создать плацдарм против России. Однако страны Антанты не ответили на призыв Советской России. 27 декабря 1917 г. конференция возобновила работу. Но советскую делегацию теперь возглавил Л. Д. Троцкий. С этого времени речь шла только о сепаратном мире. Изменилась и политическая ситуация, т. к. 28 декабря в зале заседаний появилась делегация Центральной Рады — буржуазно-националистического правительства независимой Украины. Украинская делегация заявила, что власть Совнаркома (советского правительства) не распространяется на Украину, потому она будет вести переговоры самостоятельно. После этого переговоры неоднократно заходили в тупик. Не всегда была последовательной и позиция Троцкого, стоявшего на позиции «левых коммунистов» и исходившего из положения «чем хуже, тем лучше». Кроме того, I Всеукраинский съезд Советов провозгласил Украину Советской республикой и объявил Центральную Раду низложенной. Так и на Украине началась Гражданская война. 5 января 1918 года представитель германского верховного командования ген. Гофман на заседании политической комиссии конференции предъявил советской делегации карту с линией новой границы и изложил условия мирного договора. Согласно этим условиям, западные территории бывшей Российской империи: Польша, Западная Белоруссия, Литва, часть Латвии, оккупированные немецкими войсками в ходе войны, переходили под контроль Германии. Начертание границы южнее Брест-Литовска должно было определяться договором с Центральной Радой. Здесь украинцы обыграли политическую ситуацию в свою пользу, оставив позади российскую советскую делегацию.

Глава III. Конфронтация и встреча

Замерзающие, скованные холодом и голодом вокзалы, занесенные снегом, заиндевелые, забытые Богом и людьми полустанки России зимы 1917–1918 года. В вагонах состава, уходящего на юг, не согреться, если не сказать больше. Даже вагонные печи, похожие на буржуйки, тепла дают мало. Но пассажиров много. Несмотря на голод, холод, войну, разруху, люди едут по своим делам. Едут в лаптях и в кирзе, едут в юфтевых сапогах и ботинках. Едут крестьяне, казаки, рабочие, прачки, мастеровые, мелкие торговцы, кухарки, священники, монахи, едут бывшие «господа», «таперь ужо таких зовуть — кадеты»; а кадеты — все: «скуденты», учителя, юристы, бывшие министры, переодетые офицеры. Едут с женами и без жен, а кто-то и с детьми. Едут все сословия России, разговаривают, узнают, что да как. Едет, движется, общается большой, великий, самобытный народ; в поездах, без чинов и социальных различий, без особой, явной и классовой вражды, характерной для казарм, дворцов, площадей и улиц, разбирается в своих чувствах и мыслях без спешки, с расстановкой, взвешивает «за» и «против». Дорога-то долгая — Рассея без края! Все здесь, в этом вагоне, все человеческие чувства и мысли; все — от низкой злобы и благородной сдержанной ненависти — до великого всепрощения и Христовой Любви.

Кирилл тоже ехал со всеми вместе. Внешность его сильно изменилась. Черты лица стали более жестки и мужественны. Взгляд близоруких голубых глаз стал пристальным, внимательным и суровым. Он кутался в большой крестьянский тулуп, надвинул солдатскую папаху на самые глаза. На лице отросла небольшая русая борода, пенсне снято и спрятано в нагрудный карман офицерской гимнастерки. Внешне он скорее напоминал человека из разночинской, мещанской среды. Ноги его хоть и в мягких сапогах с теплыми портянками, но словно пристыли к подошвам сапог. Ехал, замерзал, голодный, одинокий, молчаливый, но слушал о том, что говорили люди. Рядом разговаривали между собой три священника. Явно все иеромонахи. Но один из них — батюшка высокого сана, солидный иерарх лет сорока — больше рассказывал. Двое других слушали.

— Вообще, гонение на офицеров действительно жестокое, и поэтому нужно понять и их, когда они идут в белое движение к генералу Корнилову. Приведу случай, мне достаточно известный, — не спеша излагал сановитый священник.

Слова «белое движение» и прелюдия к рассказу сразу заинтересовали Кирилла.

— Среди воспитанников семинарии, еще в первое мое ректорство в Крыму, лучшим учеником в последнем классе был Митя Мокиенко — высокий, застенчивый, мягкий. Отец его служил маленьким чиновником на винокуренном заводе в Симферополе. Мать была исключительно благочестивой богомольной женщиной. Так воспитывала она и двух сыновей. Оба они были чистые, как дети. Митя был уже офицером на Румынском фронте. После известного революционного развала армии он, как и другие, возвратился домой. А тут начались расправы с ними. Арестовали его, а уж заодно взяли и брата, семинариста. Мать чуть не обезумела. Но что она могла сделать? Привели их в местный советский комитет, помещавшийся в гостинице на Пушкинской улице. Народу всякого — множество: солдаты, рабочие, матросы… Гвалт… Был поставлен вопрос: что делать с арестованными? Кто кричит: расстрелять, другие — в тюрьму до суда. Поставили на голосование, большинство оказалось за второе предложение. Написали братьям какую-то бумажку и в сопровождении двух-трех солдат с ружьями отправили в местную тюрьму, недалеко от вокзала. Но через два-три квартала повстречалась группа матросов, вооруженных обычно до зубов. Их называют «краса и гордость революции», прости Господи.

«Кого ведете?» — спрашивают они конвойных.

«Офицеров».

«Куда?»

«В тюрьму».

«Какая тут тюрьма? Расстрелять немедленно!»

Солдаты показывают записку от исполкома…

«Никаких исполкомов… Расстрелять, и кончено…»

Не могли осилить солдаты. Матросы велели стать братьям к «стенке». Теперь это выражение в большом ходу. Сзади случайно оказалась католическая церковь во имя св. Екатерины-мученицы, перед храмом был небольшой садик, обнесенный оградой с железными воротами. К ним и приставили обреченных. В это время сбежалась отовсюду толпа любопытных женщины, дети… Всегда в таких случаях разгорается жажда кровавых зрелищ. Матросы приказали солдатам отойти на несколько шагов и расстрелять… Но в это время где-то за углом затрещала подозрительная пулеметная перестрелка. Матросы мгновенно бросились туда, уверенные, что солдаты прикончат братьев и без них. Но только те скрылись за углом, солдаты, сохрани их Бог, если они еще живы, схватили братьев и быстро побежали с ними в тюрьму, куда их и сдали.

«Митя, что ты чувствовал тогда? — спросил я его лично потом. — Страшно было?»

«Ничего не чувствовал, весь одеревенел», — отвечал мой бывший ученик.

После над ним и братом было расследование, и их освободили. Но ненадолго успокоились они. Нахлынула новая волна преследований, и опять Митя оказался под угрозой. И вот однажды, когда я вечером сидел у архиепископа Димитрия, вбегает к нам Митя, так его все звали.

«Что ж это такое? — в ужасе растерянно повторял он не раз. — Как зайцев вылавливают нас, офицеров, и расстреливают. Что же делать? Что же делать? Помогите, владыка, помогите!»

Жутко и невыразимо жалостно нам было смотреть на этого беззащитного высокого гвардейца — нашего друга… Но что мы могли сделать, когда и сами были под угрозой?!

«Что же мы можем? Как помочь тебе?»

«Ну, сделайте меня каким-нибудь, что ли, дьяконом… Дайте мне свидетельство, и, может быть, мне удастся выскочить из этой петли?! Хотя и в вагонах ловят нас, но все ж духовных еще не трогают… Помогите… Помогите…»

И он, бедный, метался, не садясь… Архиерей выдал ему какую-то бумагу, что он будто есть дьякон, расплакался, благословил и отпустил с Богом. Мите удалось с этим фальшивым документом прошмыгнуть контроль. И потом он уехал в Киевскую Духовную академию, где был до офицерства студентом, — рассказывал батюшка.

Подобных рассказов Космин наслушался уже вдоволь. Но и в очередной раз что-то сжалось внутри у него… Он осторожно ощупал револьвер, заткнутый за ремень на пояснице и укрытый тулупом.

— Как же вы, ваше высокопреподобие, отец Вениамин, революцию-то в Твери встретили. Чаю, там без грома все прошло — в провинции-то, — спрашивал у иерарха худой монашек с куцей, словно выщипанной, бороденкой.

— Да уж нет! Как пришло нам известие о событиях в столице, город точно вымер, или еще не началась дневная жизнь? Или же люди прятались от грозных событий? По земле вилась мелкая вьюга, неся сухой и злой снежок… Было пусто… — начал неторопливо свой рассказ владыка Вениамин. — В соборе городском, кажется, никого не было, кроме священника и рядового дьякона да сторожа. Звонко отдавались в высоком пятиглавом храме молитвы… Было жутко и тут… Отстояв службу, я решил пойти к своему духовнику, хорошему иеромонаху архиерейского дома. На всякий случай нужно исповедаться, думал я, мало ли что может случиться ныне и со мною?! Духовник принял меня ласково, после исповеди угощал чаем с вареньем. Мы озабоченно разговаривали о событиях дня.

А в эти часы вот что происходило в городе и за городом. Запасные войска, их было, как говорят, до 20 тысяч, пошли в город беспорядочной массой. К ним пристали рабочие с загородной фабрики «Морозовской мануфактуры». И эти тысячи направились, конечно, к центру власти — губернаторскому дому. А некоторые из солдат, заночевавшие в городе, успели уж учинить убийство… Один из них не отдал чести встретившемуся молодому офицеру. Тот сделал ему выговор… этого было довольно. Офицера оскорбили как-то еще. А он тоже не сдержался, и толпа хотела учинить над ним насилие. Он побежал, толпа за ним. Он спрятался на чердаке церковного дома. Но его там нашли и выбросили через слуховое окно с третьего этажа на землю. Очень дурное предзнаменование.

А губернатору полиция по телефону сообщила обо всем. Видя неизбежный конец, он захотел тоже исповедаться перед смертью, но было уже поздно. Его личный духовник, прекрасный старец протоиерей Лесоклинский не мог быть осведомлен, времени осталось мало. Тогда губернатор звонит викарному епископу Арсению и просит его исповедать по телефону… Это был, вероятно, единственный в истории случай такой исповеди и разрешения грехов… Епархиальный архиерей Серафим был тогда в Петрограде.

В это время толпа ворвалась уже в губернаторский двор. Учинила, конечно, разгром. Губернатора схватили, но не убили. По чьему-то совету, не знаю, повели его в тот самый «комитет», который уговаривал его уехать из города. Вот я, грешный, с духовником был свидетелем следующей картины. Я ее опишу подробней, ведь так начиналась «бескровная революция»… Сначала по улице шли мимо архиерейского дома еще редкие солдаты, рабочие и женщины. Потом толпа все «совещалась». Наконец, видим, идет губернатор в черной форменной шинели с красными отворотами и подкладкой. Высокий, плотный, прямой, уже с проседью в волосах и в небольшой бороде. Впереди него было еще свободное пространство, но сзади и с боков была многотысячная сплошная масса взбунтовавшегося народа. Он шел, точно жертва, не смотря ни на кого. А на него, как сейчас помню, заглядывали с боков солдаты и рабочие с недобрыми взорами. Один солдат нес в правой руке (а не на плече) винтовку и тоже враждебно смотрел на губернатора…

Комитет находился в городской Думе, квартала за два-три от собора и дворца. Я предложил духовнику подняться на второй этаж, где жила часть соборного духовенства: старый, умный, образованный кафедральный протоиерей отец Соколов и другие. Что может статься и с духовенством теперь? Лучше уж встретить смерть всем вместе… И мы были свидетелями дальнейших событий. Толпа, вероятно, требовала от комитета убийства губернатора, но он не соглашался и предложил посадить его под арест на гауптвахту. Это одноэтажное небольшое помещение было между собором и дворцом. Рядом с ней стояла традиционная часовая будка, расписанная черными полосами. Толпа повела губернатора по той же улице обратно. Но кольцо ее уже зловеще замкнулось вокруг него. Сверху мы молча смотрели на все это. Толпа повернула направо за угол реального училища к гауптвахте. Губернатор скрылся из нашего наблюдения. Рассказывали, что масса не позволяла его арестовать, а требовала убить тут же. Напрасны были уговоры. Вышел на угол — это уже в нашем поле зрения — Червен-Водали, влез на какой-то столбик и начал говорить речь, очевидно, против насилия. Но один солдат прикладом ружья разбил ему в кровь лицо, и того повели в комитет. На его место встал полковник Полковников, уже революционно избранный начальник, и тоже говорил. Но прикладом ружья и он был сбит на землю.

— А вступись вы, владыка, отступили бы те убийцы и разбойники? — с дрожью в голосе спросил третий батюшка лет тридцати пяти, с благородными чертами лица и в очках.

— А мы, духовные?.. Я думал: вот теперь пойти и тоже сказать: не убивайте! Может быть, бесполезно? А может быть, и нет? Но если и мне пришлось бы получить прикладом, все же я исполнил бы свой нравственный долг… Увы, ни я, ни кто другой не сделали этого… И с той поры я всегда чувствовал, что мы, духовенство, оказались не на высоте своей… Несущественно было, к какой политической группировке относился человек. Спаситель похвалил и самарянина, милосердно перевязавшего израненного разбойниками иудея, врага по вере… Думаю, в этот момент мы, представители благостного Евангелия, экзамена не выдержали, ни старый протоиерей, ни молодые монахи… И потому должны были потом отрабатывать.

Толпа требовала смерти. Губернатор, говорили, спросил:

«Я что сделал вам дурного?»

«А что ты нам сделал хорошего?» — передразнила его женщина.

Рассказывали еще и о некоторых жестокостях над ним, но кажется, это неверно. И тут кто-то, будто бы желая даже прекратить эти мучения, выстрелил из револьвера губернатору в голову. Однако толпа — как всегда бывает в революции — не удовлетворилась этим. Кровь — заразная вещь. Его приволокли на главную улицу, к памятнику прежде убитого губернатора Слепцова. Это мы опять видели. Шинель сняли с него и бросили на круглую верхушку небольшого деревца около дороги, красной подкладкой вверх. А покойного губернатора толпа стала топтать ногами… Мы смотрели сверху и опять молчали… Наконец, это было уже, верно, к полудню или позже, все опустело. Лишь на середине улицы лежало растерзанное тело. Никто не смел подойти к нему. Оставив соборный дом, я прошел мимо него в свою семинарию, удрученный всем видимым… Не пойди я на раннюю службу и исповедь, ничего б того не видел. В чем тут Промысел Божий?…

Темным вечером тайно прибыл викарий епископ Арсений, исповедовавший убитого утром, вместе с духовником отцом Лосоклинским, взяли мы на возок тело и тайно похоронили. Так открылся первый день революции в нашей Твери. Семинаристов мы распустили лишь за два-три дня перед этим за недостатком средств на содержание. Дальше припоминаю два собрания педагогов и духовенства.

Не помню, дня через три или четыре после полного переворота, в зале мужской гимназии собрались педагоги всех учебных заведений, включая низшие, чего прежде никогда не бывало. Было около двухсот-трехсот человек. Какой-то комитет, неизвестно мне, кем избранный, предложил резолюцию: приветствовать новое революционное правительство, возглавляемое тогда князем Львовым. Заранее была заготовлена и резолюция. Прочитали ее нам. Должно быть, употребили и слово «бескровная»… А у нас только убили и истоптали губернатора. Но если в Твери это слово и опустили, то повторяли его по всей России, суть одна. Председательствовавший преподаватель гимназии Андреев, тоже из семьи духовенства, спрашивает:

«Все ли согласны?».

Несколько человек отвечают, что согласны.

«Несогласных нет?».

«Я не согласен», — говорю с места.

Молчание и замешательство. Рядом со мной сидел директор коммерческого училища, он же соборный староста, из давнего рода тверских купцов Коняевых. Изящный, тонкий, благовоспитанный, деликатный, он, вставши, нежно и почтительно обратился ко мне с вопросом:

«Ваше высокопреподобие, отец архимандрит! В такой исключительный час вы разошлись с большинством. Не соблаговолите ли поделиться с нами мотивами, какие побудили вас к такому решению?».

«Я не только ректор семинарии, но еще и представитель Церкви. Вы теперь торжествуете. Но неизвестно еще, что будет дальше. Церковь же в такие моменты должна быть особенно осторожна», — говорю.

Я сел. Никто, конечно, ко мне не присоединился. Через несколько дней я был в Петрограде: нужно мне было посоветоваться с митрополитом теперешним Сергием. В здании Синода меня встречает бывший мой слушатель по Духовной академии некто протоирей О. и, улыбаясь дружественно, спрашивает меня:

«Вы отказались послать с педагогами приветствие Временному правительству?».

«Да, а вы, почему знаете?» — спрашиваю.

«Известно уже Синоду. В телеграмме педагогов так и сказано: “Все, кроме ректора семинарии, архимандрита Вениамина” и прочее».

Очевидно, правительство послало тверскую телеграмму на распоряжение Синода. Но богомудрые отцы Синода сдали ее, вероятно, в архив. Мне же не сделали и замечания. История после показала, что я был прав.

Другое собрание сделано было духовенством Твери, потому что рабочие будто подозрительно смотрели на молчание Церкви. Отцы собрались в женском епархиальном училище. Председательствовал викарий епископ Арсений. Один из протоиереев, член Государственной думы, некто отец Т., произнес горячую речь, что вот-де теперь они стали свободны, что не нужно лицемерить, называя царя «благочестивейшим» и проч., и проч.

Попросил слова и я. В противовес оратору сказал, что лучше нам молчать. Если мы «лицемерили» до сих пор, но я, говорю, нелицемерно признавал царя и молился за него, то кто нам поверит, что мы не лицемерим теперь, приветствуя правительство? И т. д. В заключение предложил воздержаться от приветствий — это будет достойней. К моей радости, собрание согласилось со мной, а не с отцом Т.

— Да-с. Вот времена пришли! — промолвил, качая головой, сухой монашек с тощей бороденкой. — Это же надо, большевики-то и календарь новый ввели. Безбожники, прости Господи! Неправославный календарь, григорианский. Будем теперь, как католики, праздники отмечать, или в датах путаться.

— Времена пришли, и с календарем-то Господь попустил. Праздновать и молиться будем по православным датам, а светские даты по григорианскому календарю отмечать. Но ведь и сам дьявол ничего не может сделать без попущения или воли Божией, — продолжал отец Венамин. — И вот свидетельство от Слова Божия. В Ветхом Завете, при царе Ровоаме, десять из двенадцати колен еврейских отделились революционным путем и образовали с Иеровоамом царство Израильское. Царь иудейский Ровоам собрал войско, чтобы подавить революцию силой. Но пришел к нему Пророк Божий и сказал от имени Бога:

«Не ходи и не воюй! Это — от Меня все было!».

Вот пример революции — от Бога. И в нашей революции есть Промысел Божий — отчасти уже понятный, но еще до конца не вскрывшийся… И уже поэтому мы тоже должны принять эту власть, а не только потому, что она принята и народом. Хотя Святейший Патриарх Тихон сначала и осуждал ее.

Эту революцию я видел и в Москве, будучи членом Всероссийского Церковного Собора. Тут уж я могу говорить не о своих лишь впечатлениях, а и об общем отношении к ней Церкви, представленной всеми архиереями, духовенством, мирянами-учеными и простецами в количестве трехсот человек. Можно было бы сказать, что тут слышался отзвук всей верующей Руси, в ее не худших, а, пожалуй, лучших представителях.

Насколько тревожно была принята нами эта, февральская революция, а уж скоро год, как она случилась, настолько, наоборот, уже почти равнодушно отнеслись мы к большевистскому перевороту. Человек ко всему привыкает. И притом нам казалось, что никакой особой разницы не будет между уже пережитым и только начинающимся. Митрополит Антоний Киевский бросил тогда крылатую фразу из Ветхого Завета:

«Не хватай за головы псов дерущихся, чтобы самому не пострадать от злобы их».

Такое пренебрежительное и постороннее отношение к боровшимся политическим партиям не было, впрочем, общим нашим настроением. Большинство членов Собора были благоразумны, осторожны и даже уже пассивно-лояльны к тому, что делалось вокруг нас: государство имеет свои задачи, а Церковь — свои. Пока нам лучше быть в стороне, ожидая конца событий. И по всему мы уже видели, куда склонялась история. Нужно подождать. А развязки ждать было недолго: в Петрограде революционный переворот уже завершился, значит, через несколько дней он закончится и в Москве, и по всей стране. И мы спокойно, совершенно спокойно продолжали свои занятия на Соборе. Войска, бывшие на стороне большевиков, осадили Москву и откуда-то с Ходынки — опять с Ходынки, на которой во время коронации Николая II подавили немало народу, — посылали снаряды в Белокаменную. А тут еще были у власти члены кадетской, эсеровской и, вероятно, меньшевистской партии. Мы о них ничего не знали и даже не интересовались: кто они, что делают там, в городской Думе? Военную поддержку они нашли в юнкерах московских военных училищ, поэтому борьба шла между большевиками и офицерами, юнкерами, кадетами и примкнувшими к ним добровольцами из студентов. И тогда, и теперь мне кажется непонятным: как эти горсточки людей отважились стать против движущейся лавины народных масс? Ведь очевидно было, что не устоять юнкерам. Почему же, однако, они пошли на жертву? Здесь, как солнце в одной из капель, отразилось наметившееся уже движение междоусобной борьбы белых против красных. Доселе — и при кадетском возглавлении, и при социалисте-революционере Керенском — интеллигенция, военные, имущие классы не поднимали голоса против Временного правительства, наоборот, сочувствовали ему или, во всяком случае, приняли его. Это является несомненным доказательством сродности первых двух революций с прошлым строем жизни: консервативно— или либерально-буржуазным, аристократическим и интеллигентским, что ли. На чьей стороне был я и вообще мы, члены Собора?…

— Простите, что нарушаю ваш рассказ. Но что же, по-вашему, батюшка, офицеры, юнкера и кадеты не Россию, не законное правительство, и не вас же и собор защищали? — неожиданно выступил Кирилл.

Рассказ прервался. Все три представителя духовенства с некоторым испугом посмотрели на соседа по купе — молодого человека с бородкой и умным лицом, но одетого в тулуп и в солдатскую папаху.

— Разумеется, офицеры и юнкера были нам более своими по духу. По духу, повторюсь. Но позвольте, не ведаю, как вас величать, господин хороший, какая ж тут законность в стране, если уже революция полгода идет? Законность была, если бы царя защищали. Не так ли? — оправившись, отвечал отец Вениамин, внимательно взглянув на Кирилла.

Кирилл частью машинально, частью осмысленно кивнул головой в знак согласия.

— Не были мы и против народа. Но благоразумие говорило нам, что уже придется мириться с пришедшей новой жизнью и властью, и мы заняли позицию посередине, и, пожалуй, это было верно исторически: Церковь стала на линию нейтральности, не отрекаясь от одной стороны, но признавая уже другую, новую. То, что мне пришлось сказать в Твери педагогам, осуществилось на деле: Церковь должна была и стала «осторожною».

Борьба продолжалась недолго. Я тогда жил в Кремле, в одном крыле царского дворца, где были помещения для служивших царской фамилии. Почему-то немногим из нас, духовных, отвели там по комнате. И я был свидетелем последних часов борьбы.

Снаряды с Ходынки направлялись главным образом в Кремль, как центр власти. Поэтому были разбиты купола храмов, разрушена церковь Двенадцати апостолов с патриаршей ризницей, здания Чудова монастыря, подбиты кремлевские башни.

— С Ходынки, отче, до Кремля даже хорошая полевая гаубица вряд ли достанет, — осторожно поправил Кирилл.

— Я, господин мой, простите ради Христа, в военных, тем более артиллерийских делах не сведущ. Говорили наши соборяне, что с Ходынки. Вот и я за что купил, за то и продаю, — отвечал отец Вениамин.

Да и одно время большевистские солдаты, вероятно, из войск внутри Москвы, захватили Кремль. Нас они не тронули и по проверке документов пропускали на соборные заседания, проходившие в епархиальном доме, около Садовой улицы, недалеко от Духовной семинарии и Самотеки. И мы относились к этим солдатам тоже мирно и приятельски, никакой вражды абсолютно не чувствовал я к ним, наоборот, вспоминаю, что они воспринимались моим сердцем как «свои», родные. О политике я тогда не думал: никто ничего не знал, какая она будет. Не больше моего думали эти солдаты-мужики. Однако они своим чутьем понимали, что тут борются «народ» и «господа».

Недолго засиделись на этот раз большевики в Кремле, юнкера осадили его. Хорошо помню, как ночью мимо моего дворцового окна, тяжело громыхая, проходили туда и сюда грузные броневики, охранявшие Кремль от нападения. Утром ожидали штурма. Ворота Кремля были заперты. Передавали, что около 5 часов утра юнкера прислали ультиматум сдаваться. Большевики, т. е солдаты, что были за них, отказались: их было здесь около 600 человек. Раздался пушечный удар в Троицкие (так ли? — возле артиллерийского дворца) ворота, еще и еще. Юнкера ворвались, и после небольшой схватки большевики сдались. А юнкера рассыпались по дворцу и другим помещениям с поисками. Зашел и в мою комнату один из них. Высокий, красивый, стройный, в прекрасной шинели, он почтительно козырнул мне, и мы оба улыбнулись, будто свои. Но странно: в то же мгновение я почувствовал в нем «барина»… А там серые мужики-солдаты стояли обезоруженные, нестройными рядами. Нам с архиепископом Кириллом, тогда Тамбовским, нужно было идти на заседание Собора. И мы вышли, направившись к тем же Троицким воротам, около которых собраны были и пленные большевики. Мы были почти уже возле них, шагов за сто, владыка говорит сопровождавшему его келейнику:

«Иван! Спроси-ка по телефону, а есть ли ныне заседание Собора?».

Тот воротился. Мы остановились ждать его. Кажется, день или два осады мы не могли выходить из стен Кремля. И тут разразилась катастрофа. Наверху, вероятно, на этой самой башне, были еще большевистские пулеметы. Около пленных ходили группы юнкеров-победителей. И вдруг на всех них, без разбора, полился огненный поток пуль. Мы от страха отодвинулись в ближайшую подворотню. Не остановись ждать телефона, мы все трое как раз попали бы под этот неожиданный огонь. Юнкера и солдаты стали падать, как подкошенная трава. Скоро пулеметчика «сняли» выстрелами снизу, и опять наступила тишина. Только я сам видел, как наросла за эти несколько минут гора трупов: и «господа», и «мужики» кончили свою жизнь и теперь лежали мирно вместе. Раненых носили на перевязки.

Иван воротился: заседание есть. Мы подошли… Ведь вот только-только они еще были живыми… Через Троицкие ворота нас не пропустили юнкера, и мы направились через Боровицкие… Идем мы по городу: пустота, точно вымерла Белокаменная. Но из домов и с чердаков то тут, то там раздаются какие-то бесцельные выстрелы, наводящие, однако, жуть. С большим трудом мы встретили извозчика, и он какими-то окольными тихими улочками и переулками доставил нас на Собор. Там все интересовались, что в Кремле? Архиепископ Кирилл рассказывал.

Говорили также и о чудом спасшемся митрополите Петроградском Вениамине. Он жил в том же Кремле в Митрополичьих покоях Чудова монастыря. Однажды, занимаясь в кабинете, он ясно услышал в сердце голос:

«Уйди отсюда».

Послушался — вышел. Тотчас же ворвалась из-за Москвы-реки граната, разбила угол и разорвалась в его кабинете… В этот день происходил окончательный выбор кандидатов па патриаршество: два — митрополиты Антоний и Арсений — уже были выбраны, а третьим, после нескольких голосований разных кандидатов, был избран Московский Тихон. Да, юнкера, конечно, не могли удержаться. Большевики снова взяли Кремль и власть. Мы из Кремля ушли, переехали жить в другое место.

Теперь юнкера оказались пленными, ожидая суда. Опасаясь поголовного истребления их, Собор — уже после — снарядил депутацию к советской власти с просьбой о помиловании. Как-то это и устроили мирным путем, слава Богу! Юнкера расползлись потом куда-то. Новая власть принялась за восстановление жизни. Все успокоилось. Собор беспрепятственно продолжал работу… А революция покатилась дальше по провинциям, по городам и селам…

Колеса поезда монотонно и убаюкивающе постукивали на стыках рельс, в заиндевелых окнах вагона тускнел дневной, солнечный, зимний свет, вечерело.

* * *

Молодой хорунжий Николай Туроверов родился и вырос в станице Старочеркасской — древней столице Всевеликого Войска Донского. Отец и мать его происходили из старинных казачьих фамилий. Ему шел еще двадцатый год, но образование и воспитание получил он хорошее. Каменское реальное училище, затем Лейб-гвардии Атаманский полк, где он был произведен в урядники. Затем фронт, где он успел показать себя на восемнадцатом году жизни. Конечно, войну застал он совсем немного, но все ж на фронте успел побывать и повоевать. Следом — Новочеркасское военное училище, где и был он произведен в хорунжие. Революция застала его врасплох, как и многих представителей молодого поколения, не успевших навоеваться и насмотреться на погибель, ранения, страдания, на чем стояла фронтовая «окопная правда».

В революционном поветрии, разрушающем и разлагающем государство и общество, образованным, патриотически настроенным молодым людям виделся конец великой России. Дух казачества угасал в душах казаков, возвращавшихся с фронта. Но ярким пламенем разгорался он в сердцах донской молодежи, ставшей на защиту свободного Дона и поруганной России. На Дону народилось новое движение — белое партизанство. В среде партизан можно было встретить и старых, убеленных сединами, и молодых безусых, и казака, и офицера, и мещанина и мастерового. Это были люди всех возрастов, всех положений, всех сословий. Не было среди партизан только выходцев из рабочих. Однако ядром белого партизанства стала учащаяся молодежь: кадеты, гимназисты, реалисты, студенты, семинаристы, прозванные «Иисусовой пехотой». Погибающий Дон в лице партизан звал своих верных сынов для общего спасения России и спасения Войска Донского. Душою партизанского движения в борьбе против Советской власти стал есаул Василий Михайлович Чернецов. Сам верховный атаман Каледин всецело возложил на его отряд задачу обороны и прикрытия Новочеркасска. В то страшное, переломное время этот храбрый офицер собрал вокруг себя все лучшее, что представляло из себя казачество. Его имя повторялось с гордостью и надеждой. Успех сопутствовал ему везде, о нем с восхищением говорили свои, с боязнью и уважением — сторонники Советской власти. Вокруг его имени родились легенды, и большевики дорого оценили его голову. Чернецов был смел не только в бою…

На одном из шахтерских митингов сидел он среди накаленной толпы, закинув ногу за ногу, и стеком щелкал по сапогу. Кто-то из толпы обозвал его поведение «нахальным». Чернецов быстро взошел на трибуну и среди наступившей тишины спросил:

— Кто назвал меня нахалом?

Ответа не последовало. Тогда Чернецов, издеваясь над трусостью толпы, еще раз переспросил:

— Значит, никто? Та-а-ак… — И снова принял ту же позу.

На одном из митингов Чернецова хотели арестовать рабочие. Тесным кольцом сдавила враждебная толпа его автомобиль. Чернецов вынул часы и заявил:

— Через десять минут будет здесь моя сотня. Задерживать меня не советую!

Арест не состоялся.

Туроверов, услыхав о храбром есауле, сразу вступил в его отряд и был зачислен командиром взвода в составе артиллерийской юнкерской роты под командой полковника Миончинского. Юнкерской артиллерийской называлась рота, сформированная главным образом из юнкеров-артиллеристов, пробравшихся в Новочеркасск и решивших продолжить там борьбу с большевиками. Чернецов со своими «детьми» работал на всех направлениях. Он разогнал Советскую власть в Александровске-Грушевском, усмирил Макеевский рудничный район, сломав сопротивление рабочей гвардии и взяв штурмом центр рабочего комитета, затем захватил станцию Дебальцево, обезоружив и распустив несколько эшелонов красногвардейцев и арестовав всех комиссаров. За удачный захват станции, где отличился молодой хорунжий Туроверов, Чернецов произвел его в сотники.

К тому времени в районе станиц Каменской, Гундоровской, Митякинской и других по хуторам располагались прибывающие с фронта казачьи части. Некоторые дивизии почти в полном составе приходили со своей артиллерией и вставали на постой по указаниям штаба войска. Части 5-й Донской казачьей дивизии: 27, 28, 29, 33 полки и 6-й Донской казачий конно-артиллерийский дивизион стали в районе станции Чебатовка в станице Митякинской и по ее хуторам. На хуторе Чебатовка встали на постой 12-я и 13-я батареи 6-го Донского конно-артиллерийского дивизиона. Эта дивизия пришла из Киева, где в составе войск, верных временному правительству, 29 и 30 октября 1917 года принимала участие в боях против восставших большевиков. Но с тех пор большевистская пропаганда очень сильно подорвала дисциплину и воинский порядок в частях. 11-го января 1918 года, большевики взяли верх в станице Каменской. Они создали Военно-революционный комитет и объявили его правительством Донской области. За участие в боях против большевиков командир дивизиона войсковой старшина Измайлов Капитон Александрович, есаул Козин Алексей Гаврилович и ряд офицеров были арестованы казаками на хуторе Чебатовке. Их должны были передать на расправу в руки местного совета солдатских и рабочих депутатов станицы Каменской. Три донских полка, вернувшихся с фронта, под начальством бывшего войскового старшины Голубова выступили на стороне большевиков «за трудовой народ» против «калединцев». Председатель большевистского комитета, донской урядник Подтелков — «будущий президент Донской республики» — выехал в Новочеркасск, чтобы предъявить Донскому правительству требование передать ему власть. Правительство колебалось, но Каледин послал в ответ Чернецова.

Чернецов легко взял Зверево, Лихую, с боем захватил станцию Каменскую. Там под Каменской Туроверов был произведен в подъесаулы. Впереди лежала станица Глубокая. Но 20 января у Глубокой отряд Чернецова попал в переплет.

* * *

Мало кто знал в те дни, что еще 27 января 1918 года (по григорианскому календарю) Германия, Австро-Венгрия, Болгария и Турция подписали сепаратный договор с Центральной Радой Украины. Рада обязалась за военную помощь против большевиков поставить странам Четверного союза огромное количество продовольствия и сырья. К 31 июля Рада обязалась вывезти в Германию и Австро-Венгрию только зерна 1 млн тонн, не считая других видов продовольствия, цветных металлов и сырья. Едва лишь сведения об этом были получены в Берлине, как кайзер Вильгельм II категорически потребовал тотчас же предъявить советской делегации ультиматум о принятии германских условий мира с отказом от Прибалтийских областей до линии Нарва, Псков, Двинск. Вечером того же дня глава германской делегации Р. Кюльман предъявил советской делегации требование немедленно подписать мир на германских условиях. На вечернем заседании 28 января (10 февраля) Троцкий огласил ответ советской делегации. Вопреки совершенно определенной директиве Ленина, он заявил, что Советская Россия мира подписывать не будет, войну прекращает и армию демобилизует. Глава германской делегации указал Троцкому, что в случае отказа заключить мир «договор о перемирии теряет свое значение, и по истечении предусмотренного в нем срока война возобновляется». Но большевистский лидер категорически заявил о невозможности продолжения переговоров. Такая позиция Троцкого предоставила полную свободу действий вооруженным силам Германии, Австро-Венгрии, Турции.

Еще 5 (18) января германский штаб Восточного фронта по указанию верховного командования приступил к подготовке наступательной операции на петроградском направлении под кодовым названием «Фаустшлаг» («Удар кулаком»). Лишь вечером 16 февраля Советское правительство получило официальное германское сообщение о прекращении перемирия и возобновлении военных действий с 12 часов 18 февраля. Первая статья договора о перемирии, согласно которой при возобновлении военных действий противник должен объявить об этом за 7 дней до их начала, была нарушена. В полдень 18 февраля германско-австрийское наступление развернулось по всему Восточному фронту от Рижского залива до устья Дуная. На севере на Полоцк, Псков, Ревель и Нарву при поддержке флота наступала 8-я германская армия (7 пехотных дивизий) и армейская группа «Д» (7 пехотных дивизий). В Белоруссии на минском направлении в наступление перешла 10-я германская армия (12,5 пехотных дивизий). Еще несколько ударов при поддержке украинских формирований Центральной Рады наносилось в направлении на Киев, Полтаву, Одессу. (Всего против России было брошено 47 пехотных, 5 кавалерийских германских и австро-венгерских дивизий) 12 февраля турецкое командование возобновило боевые действия на Кавказском фронте. Положение Советской России было катастрофическим. Интервенты наступали вглубь страны, продвигаясь вдоль железных и шоссейных дорог. 18 февраля части армейской группы «Д» захватили мосты через Западную Двину. В тот же день они заняли Двинск, а 23 февраля подошли к Полоцку, Пскову и Чудскому озеру. Войска 8-й германской армии продвигались в Латвии и Эстонии. 23 февраля был захвачен и Минск. Уже 21 февраля Совет народных комиссаров (СНК) принял написанный Лениным декрет-воззвание «Социалистическое Отечество в опасности!». Ленинский декрет и решение Петросовета — это обращение нового правительства с воззванием к наиболее сознательной, лучшей части народа — тем рабочим, крестьянам, людям умственного труда, кто был способен поставить национальные и государственные интересы выше собственных. Последняя неделя зимы — начало весны стали переломными, главным образом, в деле формирования и организации новой армии России. На первых порах, в конце февраля, многим рабочим Красной гвардии не был понятен призыв перевода гвардии в армию, и часть красногвардейцев, узнав о мобилизации, сдала оружие и разошлась. Но спустя месяц Красная Армия уже дралась на фронтах Гражданской войны, главным образом против германских войск. Так или иначе, но конец зимы — весна 1918 г. — время перелома в сознании народа, убежденного в своей силе, уверенности и необходимости спасти Отечество. Оно знаменательно массовой мобилизацией рабочих и крестьян России для отпора именно германскому вторжению. В Петрограде уже к исходу февраля в Красную Армию вступило до 60 тыс. добровольцев. В Москве — около 20 тыс. Но мало кто представлял себе, что эта армия вскоре поднимет оружие на своих соотечественников, братьев, единоверцев и примет самое живое участие в кровавой Гражданской войне.

* * *

Туроверов участвовал в деле под Глубокой. Во второй половине января 1918 года артиллерийская рота получила приказание с одним орудием и прикрытием к нему приготовиться к выступлению. В 4 часа вечера 20 января (по старому стилю) партизаны подошли к реке Донец за станицей Каменской. Начинало темнеть. Есаул Чернецов был уже здесь и руководил переправой через реку на пароме. Когда переправились, совсем стемнело. В полной тишине двинулись вперед. Задача отряда состояла в том, что бы утром, с тыла атаковать станцию Глубокую, где располагалась штаб-квартира большевиков, наступавших на Каменскую-Новочеркасск. Отряд насчитывал около 200 штыков. Кроме юнкеров-артиллеристов были и другие взводы, состоявшие, главным образом, из кадетов, гимназистов, реалистов, из молодежи. Было немного опытных фронтовиков и офицеров. На этот отряд возлагался отвлекающий маневр. Одновременно войсковой старшина Лазарев (помощник есаула Чернецова) должен был главными силами со стороны Каменской наступать на Глубокую вдоль линии железной дороги.

Около 11 часов ночи остановились где-то за хутором Гусевым. Получили консервы, хлеб и водку, которую мало кто пил. На рассвете 21 января выступили, чтобы занять позицию. Как стало ясно потом, большевики уже были предупреждены о переправе отряда и выслали ему навстречу красные казачьи части…Завязался встречный, неравный бой. Красные сразу стали теснить отряд. Вскоре кончились снаряды. Заклинив затвор, бросили орудие. По приказанию есаула Чернецова все конные и севшие на повозки и орудийных лошадей ускакали куда-то в тыл с полковником Миончинским. Пешие, кому не хватило места на подводах, остались с есаулом Чернецовым. Среди них был и Туроверов. Всего оказалось человек сорок с одним пулеметом французской системы. Но тот часто отказывал.

Красные наступали непрерывно. Бой продолжался. Отряд отходил. Наконец, атаковала казачья конница Голубова. Отряд быстро перестроился в каре и отбил атаку. Вторую конную атаку отбивали уже частично штыками. К несчастью, тогда Чернецов был ранен пулей в ступню ноги ниже щиколотки навылет. Конные казаки на время приостановились и, видимо, митингуя, решали, что делать дальше. Юнкера успели перевязать ногу есаулу, хотя он и противился.

Разрывы снарядов, свист осколков возвестили о продолжении боя. Красные били по отряду из орудий. Чернецов приказал залечь и отстреливаться. Потерь не было. После артобстрела Голубов прислал парламентеров, предлагая партизанам сдаться. Чернецов отказался. Наступление казаков возобновилось. Вновь отбили еще две конных атаки. Последняя атака была принята «на штыки». Патроны кончились.

Снова поступило предложение о сдаче. Храбрый есаул ответил отказом. Тогда командир красных стал вести переговоры. Чернецов согласился. Вместе с Голубовым подъехало с десяток человек парламентеров. Все спешились, подошли вплотную. Никто не ожидал подвоха. Винтовки были за спиной, шашки в ножнах. Переговоры начались с перепалки. И тут парламентеры оттеснили есаула от юнкеров и партизан. Невесть откуда подскакало еще десятка два верховых. С шашками наголо бросились они на партизан. Сопротивляться было невозможно… Обманом удалось Голубову захватить отряд врасплох. Партизан окружили и взяли в плен.

Не зная о случившемся, войсковой старшина Лазарев вел наступление вдоль железнодорожной линии. Лазареву сопутствовал успех, ибо Голубов настаивал на том, чтобы пленный Чернецов отдал распоряжение о прекращении наступления. Есаул согласился только после того, как Голубов гарантировал, что пленным будет сохранена жизнь. На том командир красных дал свое честное слово.

В станицу Каменскую из отряда с этим приказанием были отправлены двое — фельдшер и сестра милосердия, а также два парламентера. Но те с приказанием до станицы Каменской не дошли. Вернулись обратно, побоявшись, что партизаны там же и прибьют их.

Пленных красные казаки повели на хутор Астахов, где был штаб Голубова. Чернецов идти не мог. Голубов дал ему коня и приказал подхорунжему Подтелкову со взводом казаков сопровождать пленных на хутор. Сам же с остальными поскакал вперед. По трафаретам на погонах Туроверов определил, что здесь были казаки 9-го, 10-го, 27-го и 29-го казачьих полков, а также 6-й гвардейской батареи. Все были фронтовики, целыми частями оставившие фронт и возвратившиеся домой.

Как только Голубов скрылся из вида, казаки взяли партизан «в плети». Начали сечь и приговаривать:

— Немцы не держали наших атак, бегли от казачьей шашки, а вы, молокососы, все атаки отбили! Мы вас научим! А ну заполучи, щенок, поперек спины! А ну ишо! Хлеща нагайками и плетьми, гнали бездорожно, по полям. Не доходя версты до железной дороги, конвой стал митинговать. Одни стояли за то, чтобы повернуть на Глубокую и сдать там пленных совету солдатских и рабочих депутатов, а другие настаивали на исполнении приказания Голубова, чтоб вести их на хутор Астахов. Тот был по другую сторону железной дороги. Предложение первых начало, как будто, пересиливать. И вдруг один конвойный увидел дымящий бронепоезд, что шел из Каменской на Глубокую. Спор сразу прекратился. Чернецов, слышавший споры митингующих, предвидел опасность передачи пленных большевикам в Глубокой. Понимал есаул, что это, несомненно, окончится расстрелом. «Честному слову» предателя Голубова веры больше не было. Чернецов решил использовать момент. Спасая жизнь дорогих и близких ему молодых соратников-партизан, рискуя собой, он воскликнул:

— Ура! Наша берет! Спасайтесь, господа!

Этот клич был дружно подхвачен партизанами. Безоружные, бросились они, кто на охрану, кто бежать. Туроверов был в хвосте колонны пленных. До конвойных было далеко — метров пятьдесят, и потому он и еще с десяток человек бросились со всех ног к бронепоезду. Заметив бегущих навстречу, бронепоезд ускорил ход и начал удаляться. «Ура» вскоре затихло…

Туроверов обернулся назад, увидел рассеянных, скачущих всадников, убегающих по полю партизан. Конные вскоре совсем исчезли из виду. Разбежавшиеся по всему полю, чернецовцы остались одни. Туроверов приостановился, подождал бегущих за ним двух юнкеров и расспросил их. Они и рассказали, что есаул ехал с левой стороны от Подтелкова. Когда Чернецов крикнул: «Ура! Наша берет!», то хотел одновременно выхватить у Подтелкова из ножен шашку. Подтелков успел увернуться. Сам выхватил клинок и зарубил Чернецова…

Казачий конвой, увидав, что свершилось подлое, предательское убийство казака казаком, трусливо рассыпался, расскакался по полю, не преследуя партизан. Юнкера решили, что бронепоезд взят и Глубокая занята отрядом партизан Лазарева. Потому и торопились направить стопы свои туда. Звали с собой подъесаула. Туроверов мог приказать. Но ситуация была неподходящая. И часа не прошло с того момента, как все были в плену и у всех были равные шансы. Он отговаривал их. Напрасно доказывал он, что, судя по расположению вагонов, это бронепоезд красных. Они не согласились и ушли…

Николай остался один. Пробежав еще немного вперед к пахоте, он залег в борозде. Решил дождаться темноты и потом уже идти вдоль железной дороги на Каменскую. Солнце как раз заходило за горизонт. Вблизи никого не было. Мела поземка. Было холодно и одиноко. Темнело… Вдруг заметил он вдали нескольких всадников. Верно, конвой вразброд съезжался к хутору Астахову. Подъесаул насторожился и продолжал лежать. Выждав, когда совершенно стемнело и все кругом успокоилось, поднялся и пошел. Через четверть часа в темноте кто-то появился и упал впереди.

— Кто? — негромко спросил он.

«Молчит. Если боится, не отвечает, — подумал подъесаул, — значит, наш — партизан».

Туроверов назвал себя. Тот отозвался. Оказалось, юнкер Гольдман, Михайловского артучилища. Дальше они пошли уже вместе. В 2 часа ночи, голодные, уставшие, измученные, с большим трудом и не без приключений дошли до станицы Каменской, продержавшись на ногах без сна и отдыха без малого двое суток. На вокзале, в питательном пункте, их накормили. Утром, на рассвете 22 января, партизанский поездной состав с одним орудием и двумя упряжками лошадей тронулся в направлении Глубокой. Не доезжая хутора Астахова, выгрузили упряжки и с прикрытием в 20 человек двинулись к хутору. Спавших казаков гвардейской батареи обезоружили сразу и избили прикладами винтовок. Захватили у них два зарядных ящика со снарядами и одно орудие. Вначале вывезли снаряды, так как они были важнее. Мало было снарядов! И уже затем послали лошадей за орудием. Второй пеший взвод партизан пошел к востоку от железной дороги и подобрал семерых убитых. В их числе и увидел Туроверов тех двух юнкеров, которые не остались с ним, а пошли на Глубокую. Искали тело Чернецова, но не нашли. Приказ о производстве в полковники храброго есаула был получен уже после его гибели…

А в феврале до партизан дошли известия о том, что созданная генералом Корниловым Добровольческая армия успешно дерется на Кубани и возвращается на Дон.

Вот тогда в голове Николая и родились первые строки будущей поэмы:

Давно оплеванным призывом

Серели мокрые листки,

С тоской кричали и надрывом

Внизу вокзальные свистки

В тумане сумрачно темнели

Бульваров мокрых тополя,

А партизаны шли и пели:

«Увидим стены мы Кремля».

Гудели пушки недалеко,

И за грехи своих отцов

Шли молодые одиноко,

И впереди их Чернецов.

Кружились вихри снеговые

Над свежей глиною могил.

Каледин знал, кого впервые

Он на кладбище проводил.

Мела метель. Покорно ждали

Неотвратимого конца,

Но эти дни зачаровали

Снегами юные сердца.

И стало тесно и немило

В глухих родительских домах,

Когда свой знак нашил Корнилов

Добрармии на рукавах.

В конце февраля наступление германских и австрийских войск еще продолжалось. 53-й корпус германской армии без всякого сопротивления взял Псков вечером 24 февраля. При вступлении в город небольшой отряд красноармейцев взорвал пироксилиновый склад, от взрыва которого немцы потеряли около 500 человек. Затем южнее и восточнее Пскова на пути наступавших германских частей встал отряд 6-го Тукумского латышского стрелкового полка. Другой отряд Красной Армии занял Лугу. Немецкое наступление в этом направлении остановилось. Командование красных подтягивало на этом участке фронта новые отряды, сформированные в Петрограде, стабилизировало фронт. К 23 февраля части 8-й германской армии вышли к Ревелю, угрожая Балтийскому флоту. Советское руководство еще 17 февраля отдало директиву о переводе всех боевых и вспомогательных судов в Кронштадт и Гельсингфорс. Эвакуация флота началась 22 февраля и проходила в условиях сложной ледовой обстановки, при непрерывном обстреле ревельской гавани артиллерией и бомбардировках авиации противника. Последний российский крейсер «Адмирал Макаров» покинул Ревель вечером 25 февраля, когда город и порт уже были захвачены немецкими войсками. Захватив Ревель, немцы продолжили наступление на Нарву. В своем приказе от 26 февраля германское командование категорически потребовало овладеть городом. В конце февраля развернулись бои под Нарвой, которые продолжались в течение нескольких дней, и только в ночь с 3 на 4 марта рабочие красногвардейские отряды, части Красной Армии и моряки Балтийского флота, понеся большие потери, оставили окрестности города и отошли к Ямбургу, где им удалось закрепиться. Дальнейшее продвижение 8-й германской армии на этом направлении было остановлено. Заняв линию Нарва — Псков, немцы сами собой остановились. Для дальнейшего наступления не было ни сил, ни средств. Солдаты германской армии устали от войны не меньше русских. Недаром на Восточном фронте в 1917 году прокатился период «братаний». Не раз велась среди них и революционная пропаганда. Немецкое командование понимало это и не собиралось рисковать положением, бросая своих солдат в сражение с новой революционной армией Советской России. Немецкие войска встретили сопротивление новой армии и на других направлениях — под Оршей и Ровно. В итоге к 3–4 марта наступление германских войск остановилось. Но уже 28 февраля возобновились переговоры о мире. Ленину и его сторонникам удалось вывести Советскую Россию из войны путем заключения 3 марта 1918 г. в Брест-Литовске сепаратного мира со странами Четверного союза. По его условиям Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика (РСФСР) признавала отторжение Балтии (Литвы, Латвии, Эстонии) и части Белоруссии. Украина, Финляндия, Литва признавались независимыми государствами. Согласно 5-й статье договора Советское правительство должно было демобилизовать (полностью распустить и ликвидировать) русскую армию, в том числе и только что сформированные части Красной Армии. Но кто в то время мог проконтролировать эту статью? Корабли военно-морского флота должны были войти в русские порты и находиться там до заключения всеобщего мира, либо немедленно разоружиться. Так или иначе, но новая российская политическая элита марта 1917 — марта 1918 гг. в очередной раз доказала, что Балтия в любом случае будет принесена в жертву в ходе развернувшихся политических комбинаций. Правда, большевики смогли сохранить для России Петроград и Кронштадт.

* * *

Залитые потоками мартовского весеннего солнца, еще седые, но уже пробуждающиеся для жизни и цветения степи. Теплый, дурманящий ветер гуляет и шумит на воле, несет запах сохнущих трав и просыпающейся земли. Над курганами, в ветвях раскидистых акаций, струится и дрожит теплый прозрачный воздух. Небо синее, прозрачное, глубокое.

Небольшой, затерянный в бескрайних просторах русского юга городок — Мелитополь. Маленький вокзал. Дальше на юг железной дороги нет. «Чугунка» здесь уходит на юго-запад — в Крым: на Геническ, Джанкой, Симферополь. Туда же ведет и тракт. Другой тракт устремился на восток — на Бердянск, Мариуполь, Таганрог, Ростов-на-Дону, Новочеркасск. Езжай, хочешь — на запад, хочешь — на восток. Тихая, поросшая ракитами, кустарником и камышом река — Молочная. Местами — брод по пояс, местами — глубокие омуты. До северо-западного побережья Азовского моря рукой подать — и пятидесяти верст не будет.

Город: на окраинах — хаты, крытые соломой и камышом, в центральной части — дома из кирпича или из желтого известняка под черепицей. Редко увидишь дома в два этажа. Кое-где возвышаются две-три трубы — это небольшие заводики. Улицы — прямые, ровные. Там и тут еще дымят трубы печей. Это уже не столько для тепла — пекут и готовят в печах. Ароматный, сладковато-резкий, непривычный для носа горожанина с севера дымок горящего кизяка. Лица людей — улыбчивые, теплые, глаза веселые, хитрые, бойкие. Таких лиц и глаз не встретить ни в Питере, ни в Москве, ни в Воронеже, ни в Курске, ни даже в Киеве или в Харькове. Такие лица у людей только на юге. И какую только речь тут не услышишь! Население пестрое: русские, хохлы, греки, армяне, татары, евреи, немецкие колонисты, но все говорят по-русски, когда дела касаются торговли или работы. Одно слово — Новороссия.

Кирилл остановился здесь потому, что не знал, куда дальше направлять ему свои стопы: на запад — в Крым, или на восток — в земли Всевеликого войска Донского, а там и на Кавказ. В городе вроде и была власть — советская, но никто этой власти по большому счету не замечал. Город жил своей тихой, провинциальной жизнью. По слухам, в Таганроге, Ростове и Новочеркасске в январе-феврале прошли бои. Там Красная гвардия разбила и потеснила из городов казаков и прочих недовольных Советской властью. Добровольческая офицерская армия, которой командовали генералы Корнилов, Алексеев и Деникин, где-то на Кубани дралась с красными (так стали именовать сторонников советской власти). Кирилл, естественно, не хотел ехать на восток, тем более что он искал Соню.

— Скорее она в Крыму, вдали от этих событий, — думал он.

Но что-то удерживало его от отъезда в Крым. А 8 марта серьезные и потрясающие известия взбудоражили город. Общаясь с беженцами из Киева, Екатеринослава, Ростова-на-Дону, Москвы и даже из Петербурга, которых в Мелитополе скопилось к весне уже несколько тысяч человек, Космин узнал и осознал многое.

* * *

Революционная столица подавила и разгромила контрреволюционную и консервативную Москву. Но древняя столица не погибла. История России во многом парадоксальна, прерывиста, противоречива. Не прошло и полгода, как новая политическая, властная элита, казалось, неожиданно перебралась в Москву. Ретроградная первопрестольная столица, приняв новую радикально-политическую элиту в свое лоно, неотвратимо повела ее путем консервации, восстановления и сохранения государственности. Любая более-менее разумная политическая партия так или иначе стремится к стабильности, определенной консервации, реализации своего положения. В той ситуации революционный, всегда готовый к переменам политической моды, видавший виды, переживший немало политических и государственных переворотов Петроград не мог обеспечить новой, во многом рациональной, хотя и жестко-радикальной политической системе эту стабильность. Имеющая многовековой опыт политического противостояния, дипломатической и культурной работы, двести лет назад породившая Петербург, Москва способна и готова была принять, переварить и перенацелить новую властную систему, порожденную Петроградом (Петербургом).

Вместе с тем, сразу после разгрома консервативной первопрестольной Москвы старая политическая и культурная элита стала оставлять город и перемещаться на окраины России — на запад, на восток и особенно на юг. Москва же стала центром притяжения и для тех, кто смирился с новой властью, и для новой политической и культурной системы, представители которой потянулись в первопрестольную со всех концов и со всех провинций России.

* * *

В Мелитополе известие о том, что Россия вышла из войны, заключила с Германией и ее союзниками сепаратный мир, потрясло многих беженцев из центральных городов страны. Но еще страшнее казалось известие о том, что немецкие и австро-венгерские войска развернули свое наступление на Украине и вошли в Киев. 1 марта (по новому григорианскому календарю) они установили власть Центральной Рады во главе с гетманом (бывшим генералом царской армии) Скоропадским. По сути это означало превращение Украины в сателлита Германии и государство, враждебное России. Германские и австрийские войска продвигались все дальше в южном и восточном направлениях: на Одессу, Николаев, Херсон, Полтаву, Екатеринослав — и было неизвестно, чем все это могло закончиться.

Как удар молнии, поразили эти известия Кирилла. Все он мог понять: и отпадение Украины от России с последующим предательством ее и переходом на сторону Германии; и победу Германии, Австро-Венгрии и Турции в войне с Россией (хоть и был заключен с ними сепаратный мир); и победоносное продвижение германских войск вглубь Российских земель. Но никак не укладывалась в его голове мысль о том, что Советы и большевики распустили русскую армию, что не существует более той могучей силы, что создана была великим царем-реформатором более двухсот лет назад, что увенчала себя тысячами славных побед…Середина марта. В окна большой, просторной хаты льются потоки весенних солнечных лучей. Светло и тепло в доме, из печи щекочет ноздри чем-то пахучим, вкусным, но на душе у многих тревоги, сомнения.

— Как вы думаете, Кирилл, долго ли удержатся немцы на Украине? — спрашивал Космина за утренним чаем пожилой, седоусый сосед-квартирант по хате.

— Думаю, что германцы и австрийцы вцепились в Украину крепко и будут высасывать из нее все соки, ведь ресурсы Германии и Австро-Венгрии на исходе. Но руководство Антанты прекрасно понимает ситуацию. Мне кажется, точнее, я надеюсь, что вмешательство войск Антанты рано или поздно положит этому конец, — отвечал Кирилл с чувством оптимизма.

— Боже, мы бежали из Киева, бросив все: дом, одежду, домашний скарб. Наши дочери со своими мужьями неизвестно где. Сколько продлится еще эта смута, Бог весть. И когда соберется эта Антанта. Но под немцами мы жить не станем, — всхлипывая, запричитала жена соседа-квартиранта, кругленькая сердобольная женщина.

— Может быть, мы еще и сами силами соберемся, есть же у нас в России патриоты, — с горечью и надеждой в голосе произнес седоусый сосед.

— А мне кажется, господа, что немцы — не самое страшное зло сейчас. Страшнее большевики со своими советами, — высказался еще один знакомый — купец, бежавший из Ростова от красных, квартировавший в соседней хате, подружившийся с киевлянами и с Косминым. — Вы-то, Кирилл Леонидович, верно, уж насмотрелись на большевистские дела в первопрестольной? Иначе чего сюда, в такую глушь, приехать изволили? — с хитрой улыбочкой спросил он.

Тут хозяйка хаты — пышная молодая хохлушка в переднике, в платке, завязанном по-украински на лбу, с улыбкой поставила на стол крынку топленого молока.

— Прощенья просимо. Поишьте, добри люды, мией варэници[9], — с поклоном произнесла она, с открытой улыбкой и с затаенным чувством глядя на Космина.

— Дякуемо тоби, хозяюшка, — по-украински отвечал за всех хитрый купец.

Хозяйка еще раз поклонилась и ушла по делам. Горьковато-дымный, но приятный, сытный запах заблагоухал над столом.

— Я, видите ли, Гордей Гордеевич, супругу свою ищу. А она на юг уехала, — негромко произнес Космин.

— Да полноте, Кирилл Леонидович, не сочтите за обиду или за подвох вопросик-то мой. Ясное дело, что от вас, молодого, интересного да образованного, жена просто так на юг не убежит. Тут, батенька, дело в другом. Женщина она, вероятно, умная, видная. Вот потому в Москве при большевистской власти и побоялась жить-то. А вы, верно, все в армии были-с. Ведь опытному глазу-то видно, что вы из офицеров…

— Как и все, знаете ли, я мобилизован был… — негромко оправдался Кирилл.

— Да и слава Богу, Кирилл Леонидович! Скоро это и зачтется вам. Слыхали, господа, новость? — спросил купец, переходя на полушепот. Он хитровато обвел взглядом всех сидевших за столом, отхлебнул из кружки чаю. — Узнал я это от верных людей из местных. Идут на Мелитополь наши войска. Немалый офицерский отряд. Есть там, конечно, и солдаты, но по большей части — все офицеры-добровольцы, как у генерала Корнилова на Кубани. А немцы-то с австрияками их не трогают, пропускают. И хохлы — гетмана Скоропадского войска тож к ним не подступаются. Боятся верно. Дня два-три — и возьмут они Мелитополь, и местную советскую власть — под зад коленом…

* * *

Разные слухи ползли по городу. Прошло не два дня, а неделя-другая, и действительно, ранним утром 3 апреля (по юлианскому календарю) в городе раздались винтовочные выстрелы, а откуда-то с окраины донесло бой пулемета. Затем раз, другой, третий ударили орудия, дрогнули стекла в оконных рамах, и в центре города послышались разрывы. Космин проснулся на своем скромном ложе в маленькой комнатке, услышав сполох начинавшегося боя. Быстро встал, умылся, одел офицерскую гимнастерку, галифе, офицерские сапоги. Залез в свой вещмешок, нашел и развернул сверток с погонами, проверил спрятанные документы. Бой в городе разгорался, крики людей, выстрелы винтовок слышались все громче и отчетливее. Проснулись и испуганно забегали в исподних рубахах женщины — молодая хозяйка и беженка-киевлянка. Вот вновь уже ближе ударили орудия. Где-то недалеко раздались разрывы гранат. Космин накинул какой-то хозяйский кожух и вышел во двор. Прохладный утренний воздух с легким восточным ветерком освежил лицо. Затем потянуло с юга, и ветерок принес знакомый запах порохового дыма. Солнце встало и заиграло в оконных стеклах. Кирилл подошел к невысокой каменной ограде и во все глаза смотрел вдоль улицы на северо-запад. Вышел седоусый сосед-квартирант, поздоровался, молча закурил и так же, как Кирилл, стал сосредоточенно смотреть вдоль улицы. С той стороны вся явственнее слышались звуки боя. Вскоре неизвестно откуда появился возбужденный Гордей Гордеевич. Глаза купца блестели, и от него попахивало самогоном.

— Ура, господа! Наши взяли Мелитополь! Несколько тысяч офицеров… Сам полковник Дроздовский во главе! Советы под зад сапогом! Побежали большевички…Теперь всю эту рвань к стенке! — радостно повизгивал и потирал руки купец. — Бог мой, Кирилл Леонидович, форма-то вам к лицу! Догадывался я, что вы — офицер. Своих-то чего ж бояться?! — с улыбкой приговаривал Гордей, покачивая головой.

Около одиннадцати часов утра несколько тысяч горожан и беженцев собрались близ базарной площади города и православного собора, освященного в память святого благоверного князя Александра Невского. Нарядный, красивый храм, построенный в русско-византийском стиле, сиял внутри сотнями свечей, а из распахнутых врат неслось торжественное песнопение. Колокола на высокой колокольне вызванивали торжественным малиновым звоном, как на Пасху. Слаженно играл маленький военный оркестр. Особенно выделялись флейта, кларнет и барабан. И под звуки военной музыки, чеканя шаг по брусчатке центральной Александро-Невской улицы Мелитополя, шли офицерские роты. Шли по четыре человека в шеренге, с примкнутыми штыками, винтовки на плече. На фуражках и папахах офицерские кокарды, на шинелях — погоны…

Кирилл стоял в первом ряду радостной толпы горожан и беженцев в такой же офицерской фуражке, с погонами на гимнастерке, держа в руках полушубок, и с восторгом и болью смотрел и не верил своим глазам. Перед ним стройными рядами шла та самая русская армия, казалось, разгромленная немцами и австрийцами, по слухам, упраздненная большевиками. Опытному глазу было видно, что шинели и сапоги потрепаны, а то и перепачканы в грязи, На лицах бойцов порой видна усталость, но глаза многих горели внутренним боевым огнем и задором. Этот огонь не раз приходилось замечать Космину в глазах людей перед боем или в победном наступлении, когда враг бежал, оставляя позиции и бросая оружие. Внутренним чувством великоросса Кирилл угадывал, что этот огонь зажегся в сердцах русских очень давно, вероятно, еще шестьсот, а то и семьсот лет назад, в те заветные времена, когда зарождалась Россия. Этот огонь разгорался и превращался в пламя в самые лихие годины и времена… И Кирилл быстро зажигался этим еле заметным, но очень ощутимым огнем, разгоравшимся в душах людей, и становился частью чего-то общего, великого… И в этот раз, когда по Мелитополю, чеканя шаг разбитыми сапогами, шла, казалось, погибшая, но вдруг воскресшая русская армия, и Кирилл вновь в который раз вспыхнул этим пламенем… Оркестр, окончив марш, на какое-то время замолк.

Неожиданно молодой заливистый голос залихватски заводит:

— Солдатушки, бравы ребяту-ушки! А кто ва-а-ши же-о-оны?!

И сотнями мощных мужских глоток гремит запевале в ответ:

— На-а-ши же-о-оны — ружья заряже-о-ны! Вот кто на-а-аши-и же-о-оны!

Молнией ударяют Кирилла эти слова. Он вдруг совсем по-иному понимает их первозданный, воинский смысл…

А тот же молодой заливистый голос еще громче вопрошает:

— Солдатушки, бравы ребяту-ушки! А кто ва-а-ши се-о-о-стры?

— На-а-ши се-о-стры — это штыки о-остры! Вот кто на-а-аши се-о-остры! — пронзают как штыком слова припева сердце Кириллу.

И Космин понимает, что он гибнет в могучей волне залихватской песни, в волне новой и страшной, внутренней русской войны, которая началась в Москве и так не похожа на ту, что шла на австро-германском фронте. Он погибает как муж Сони, он нескоро увидит жену, да и увидит ли… Он вновь становится солдатом и офицером…

— Космин! Молодец! Вот ты где! Откуда ты тут взялся? — радостно крикнул, окатив его крепким самогонным духом и дружески ударив по плечу ладонью левой руки, какой-то усатый и небритый поручик в серой потертой шинели. Вырвавшись из поющего и дружно идущего строя, он стоял рядом и радостно улыбался. Несколько секунд Кирилл не узнавал его…

— Боже мой! Алексей! Это ты? — спросил он, поправляя пенсне и не веря своим глазам.

— Я — живой, здоровый, как видишь! — громко, пытаясь перекричать строй, в ответ ему вторит Пазухин. — Молодец, погоны и форму не снял. А почему без винтовки и не в строю? Почему не идешь с нами? — с поддельным удивлением спрашивает он.

— Надеюсь, винтовка найдется? А в строй я уже встаю… — веселея, отвечал Кирилл.

— Для вас, прапорщик, не жалко и пулемета! — кричит ему в ответ Алексей и, обняв за плечо, ведет его за собой в строй шагающих и поющих офицерских рот…

А роты поют:

— Так за Корнилова, за Родину, за Веру!

Мы грянем громкое: «Ура! Ура! Ура!»

За пехотой идут небольшие кавалерийские отряды, за ними тяжело катятся орудия, несколько броневиков и автомобили.

* * *

— Да, Кирилл, насмотрелся ты в первопрестольной на большевистские дела. Давай выпьем за многострадальную Москву и помянем всех соратников наших, погибших за белое дело, — промолвил Пазухин, поднимая стакан с самогоном и обращаясь к Космину и соседям по застолью. А за столом сидели все знакомые Космину офицеры, кого он знал уже с весны шестнадцатого года. Здесь был нестареющий, «вечный» ротмистр Гаджибеклинский. Рядом с ним сидел уже ротмистр Новиков, отпустивший усы и ставший более сдержанным и серьезным. Напротив Кирилла расположился незнакомый ему капитан, довольно еще молодой, но успевший рано поседеть. Когда все чокнулись и пили глотками, капитан лишь пригубил. Справа от Космина восседал друг — поручик Пазухин, который с неудовольствием поглядывал на капитана. Офицеры заседали в просторной кухне одноэтажного каменного дома, в большие окна которого лился оранжевый вечерний свет. Хозяева еще не зажгли свечи и лампы, но перед иконами, что располагались на массивном поставце в красном углу, горела праздничная лампада темно-синего стекла.

— Большие были потери в Москве с нашей стороны? — спросил Гаджибеклинский, медленно и пьяно, словно с болью, проведя по лысине рукой.

— Я не знаю точно, Руслан Исаевич. На моих глазах погибли десятки наших: офицеры, юнкера, кадеты, студенты и даже гимназисты. При обороне дома градоначальника на Тверском бульваре в здании после того, как отдали приказ отступить, осталось около двухсот тяжелораненых и убитых. Легкораненым мы помогли отойти с нами в штаб округа. Что стало с тяжелоранеными, мне не известно. Наши потери в других местах исчислялись десятками человек. Но и после до утра 3 ноября в городе шли бои, и красные обстреливали и разрушали Кремль. Оставался ли кто в Кремле?… Думаю, что наши потери в Москве исчислялись в две — две с половиной тысячи человек, и ранеными в том числе…

— А ведь это все офицеры и добровольцы — цвет России… Страшно сказать! — обронил Пазухин, опрокидывая последний глоток самогона. — А вот капитан Туркул почти не пьет. Вы, капитан, в белом движении не случайно?

— Судите сами, поручик… В декабре прошлого года в Ялте начались окаянные убийства офицеров. Матросская чернь ворвалась в лазарет, где лежал мой брат. Пьяная толпа глумилась над ранеными, их пристреливали в койках. Брат Николай и четверо офицеров его палаты, все тяжелораненые, забаррикадировались и открыли огонь из револьверов. Матросня стала бить из винтовок и изрешетила палату. Все четверо погибли. «Великая и бескровная революция»!.. В дыму, в крови озверевшие матросы набросились на сестер милосердия и на сиделок, бывших в лазарете. Чернь надругалась и над той, которую любил мой брат. Выжив, снеся это унижение и позор, она добралась до Ростова и все пересказала мне. Уже даже потому я в белом движении. Про себя говорить не стану… — рассказал капитан.

Космин перекрестился. Гаджибеклинский вслед за ним. Остальные молчали. Кто-то скрипнул зубами.

— Рассказывают, что матросня топила флотских офицеров под Севастополем живыми. Скручивали руки за спиной, вешали камень на шею, другой привязывали к ногам и сталкивали с обрыва на глубину. Покойники и по сию пору стоят там под водой на глубине метров пять-шесть, — добавил Туркул.

— Господи, упокой души убиенных, — тихо произнес кто-то из хозяев.

— Помните, господа, как на вокзале в Черновцах пьяная солдатня срывала с нас погоны, била и плевала в лицо? — негромко спросил Пазухин, обратясь к Гаджибеклинскому и Новикову. — Ведь хотели и к стенке поставить, благо нашлись среди этой вшивой пехоты кавалеристы, не дали им нас, заступились, — добавил он.

— Оставь, ради Бога, Алексей! Мы все теперь сами пехота, точнее, егеря офицерского сводного стрелкового полка — морщась, словно от зубной боли, негромко остановил Пазухина ротмистр.

— Да, Кирилл, я завтра веду тебя к начальнику штаба бригады полковнику Войналовичу, и ты заполняешь бланк подписки о твоем добровольном вступлении в Белое движение и к нам в бригаду, — дружески прихлопнув Космина по плечу, сказал с улыбкой Пазухин, — Хватит прятаться от большевиков, пора заявить о себе открыто, — добавил он.

— Я всю дорогу от Москвы ехал переодетым, боялся, на станциях обыскивать будут. Но пронесло, — сказал Кирилл.

— А если бы обыскали и нашли погоны и удостоверение офицера? — спросил Пазухин.

— Вот, со мной! — достал и показал свой револьвер Космин. — В Москве еще поручик Ивашов подарил. Он ранен был. Мы его до дома дотащили, и когда расставались, он мне и вручил «на память», — с волнением, переживая нахлынувшие и не отболевшие воспоминания, сказал Кирилл.

— Спрячь, пригодится еще, — с улыбкой молвил Алексей. — Нальем еще, господа?!

— Наливай…

Забулькало и полилось по стаканам.

— А кто руководил или командовал вашим комитетом безопасности в Москве? — спросил с интересом Гаджибеклинский.

— Я слышал и сам видел полковника Рябцева — командующего штабом МВО, полковника Трескина — одного из руководителей сопротивления большевикам, подполковника Баркалова, что командовал артиллерией, были и гражданские руководители комитета, кажется, доктор Руднев. Но, что касается Рябцева, то о нем все наши отзывались не очень хорошо. Говорили, что разыгрывает из себя либерала и нерешителен, — отвечал Космин. — А что-нибудь известно о Горсте, о прапорщике Власьеве и моей 1-й батарее?

— Про вашу батарею ничего неизвестно, но слышал я, что капитан Горст после того, как начались переговоры в Брест-Литовске, отправился домой в Екатеринштадт, в Саратовскую губернию. Ведь немцы, по правде говорить, победили Россию. У этого педантичного немца хватит ума, чтобы не влезать в нашу междоусобную мясорубку, — ответил на вопрос Космина немногословный доселе Новиков.

— Какую Россию, ротмистр? Большевистскую, советскую? — с долей злости и удивления спросил Туркул.

— А что, сейчас есть какая-то другая? Другую мы пока еще не заслужили. Извините, не завоевали, не отняли у большевиков. В Москве-то и в Петрограде их власть.

— Валентин Николаевич, все в наших руках! — обращаясь к Новикову, воскликнул захмелевший Пазухин.

— Молчи лучше, Алексей. Мы еще пока сталкивались с толпами пьяной, опустившейся солдатни, с подонками и кучками черни, взявшей оружие, но не умеющей воевать. Настоящие, жестокие бои впереди. Посмотрим, что ждет нас под Ростовом. А вот Космин видел их боевые силы в деле и, верно, не даст соврать. А ведь в Москве был сильный офицерско-юнкерско-кадетский гарнизон, с добровольцами — четыре-пять тысяч бойцов. А чем все закончилось? — резюмировал Новиков.

— Валентин Николаевич, неужели ты не веришь в полковника Дроздовского — этого патриота и талантливого военачальника? Неужели ты не веришь в наши силы? В Яссах в нашей бригаде было всего восемьсот человек добровольцев — все опытные, боевые офицеры. Сейчас нас уже более двух тысяч, и наше число будет расти, — отбивался Алексей.

— Если бы не верил, не шел бы с вами, господа, от Румынского фронта сюда, вглубь России, сотни верст. Но наша сила в единстве. Надо быстро продвигаться на Дон, Кубань и Терек, объединить нашу бригаду с добровольческой армией Корнилова. Надо поднять казачество и соединиться с генералом Красновым, несмотря на то что он получает помощь, оружие и деньги от немцев и австрийцев.

— Да, господа, недооценивать большевиков и советскую власть нельзя. Это серьезный враг. Они умеют собирать силы в кулак и вовремя ударить там, где решается исход схватки. Уважаемый Валентин Николаевич совершенно прав. Московская трагедия показала это, — соглашаясь с ротмистром, подтвердил Космин.

— Медлить нельзя. Выжидать и скапливать здесь силы тоже нельзя. Надо скорее идти на Ростов. Взятие Ростова откроет нам дорогу на Северный Кавказ, в Поволжье, центральные губернии страны. Я думаю, Дроздовский понимает это, — резко и категорично высказался ротмистр и влил в себя стакан самогона.

— А как вам, господа, эта выдумка большевиков с введением в России католического, западного календаря? — спросил ротмистр Новиков.

— Белая гвардия и Белая Россия не примут это новшество, — категорично отрезал Гаджибеклинский.

— А мне кажется, все разумно. Будем жить со всей Европой и с союзниками в ногу. А то ведь постоянно отставали от них на 13, кажется, дней, — заявил сильно захмелевший Пазухин.

— В этом веке уже на 13 дней. А ранее разница была в 12 суток, а триста лет назад в 11, и так далее. Прежде всего, это внесет путаницу в церковную жизнь. Но наше священство быстро сообразит, что делать. Думаю и слышал, что будут указывать две даты, — отметил Космин.

— Руководство Белого движения не пойдет на это. В наших рядах сохранится старый календарь, — сказал Туркул.

«Подписка.

Я, Космин Кирилл Леонидович, поступая добровольно в Национальный Корпус Русских Добровольцев, имеющий целью воссоздание порядка и организацию кадров по воссозданию российской армии, причем за все время пребывания в Корпусе обязуюсь:

1) Интересы Родины ставить превыше всех других, как-то — семейных, родственных, имущественных и пр. Поэтому защищать с оружием в руках, не жалея своей жизни: Родину, народ ее без различия классов и партий, его имущество от всякого на них посягательства.

2) Не допускать разгрома и расхищения каких бы то ни было складов.

3) Всюду стоять на страже порядка, действуя против нарушителей всеми способами до применения оружия включительно.

4) Быть внепартийным, не вносить и не допускать в свои ряды никакой партийной розни, политических страстей, агитации и т. д.

5) Признавать единую волю поставленных надо мною начальников и всецело повиноваться их приказаниям и распоряжениям, не подвергая их обсуждению.

6) Всюду строго соблюдать правила дисциплины, подавая собою пример окружающим.

7) Безропотно и честно исполнять все обязанности службы, как бы тяжелы временами они ни были.

8) Не роптать, если бы случайно оказался недостаток обуви, одежды, пищи или она оказалась бы не вполне доброкачественной.

9) Также не роптать, если бы оказались неудобства расквартирования, как-то: теснота, холод, грязь и пр.

10) Не употреблять спиртных напитков и в карты не играть.

11) Без разрешения своих начальников от своих частей не отлучаться.

12) В случае неповиновения, дезертирства, восстания, агитации против дисциплины подлежу наказанию по всей строгости законов военного времени.

Космин К. (подпись)

4 апреля 1918 г.».

В Мелитополе дроздовцам посчастливилось найти склад ботинок и сапог, а из захваченного там же материала — пошить новое обмундирование. Все участники похода нашивали на рукава шевроны в виде летящей птицы из трех национальных цветов: белого, синего и красного. Отличившиеся в ходе боев за время похода награждались Георгиевскими крестами.

* * *

Северное Причерноморье, хотя Черное море и неблизко от этих мест. Бескрайняя южнорусская степь словно обрывается, обламывается у берегов Азовского (как говорили в древности, Сурожского) моря. Глина и порой желтые известняки выходят наружу обломов. А под обрывами и откосами лежит песок и мелкий-мелкий бело-розовый ракушечник. Он и выстилает прибрежье и дно моря. Порой откосы круты и высоки — так что бакланы и чайки парят у их кромки. А в отдалении берегов, на той же высоте, сторонясь человека, вольно пролетают над морем стаи диких гусей и лебедей. Море здесь медленно, из века в век, метр за метром наступает на сушу, подмывает и обрушивает крутые берега, хоронит прошлое. Две с половиной тысячи лет назад море начиналось почти в полете стрелы, пущенной древним кочевником на юг или на запад. Местами, когда берега осыпаются, то обнажаются битые черепки и даже целые амфоры или кувшины — деяния рук человека-творца античной эпохи. Эти памятники прошлого, обросшие ракушками и водорослями, часто хранит и морское дно…

Бердянск — город у основания большой песчаной косы на северо-западном побережье Приазовья. Берега здесь — это обрывы и пляжи с белым песком… Когда части добровольческой бригады подошли к Бердянску, в городе вспыхнуло антисоветское восстание. Малочисленные группы Красной Гвардии быстро оставляли его. Когда их рота вошла в город, Космин только почувствовал какой-то необычный, удивительный, насыщенный запах. Затем они быстро прошли через этот небольшой, провинциальный городок на юг. И Кирилл, всмотревшись на восток, неожиданно увидел под небосводом какое-то необычное, бескрайнее, голубовато-синее марево. Но когда рота, минуя Бердянск, вышла к побережью, перед Косминым открылось что-то необыкновенно огромное, синее, живущее всеми бесчисленными частями своего многомерного существа, подвижное, шумно-радостное, торжественное и грандиозное, так что он замер, вытаращил глаза и даже негромко вскрикнул от восторга. Горизонт растаял в сине-голубой дымке…

Кирилл ощупал себя, винтовку. Руки его слегка дрожали, то ли после удачного и скоротечного боя, то ли от переживаемого волнения и чуда. Он впервые увидел море. Да и многие офицеры их роты замерли, онемев или выругавшись от неожиданности. Кто-то закурил…

— Да оно живое, господа! — воскликнул один из молодых офицеров.

Пазухин от удивления присвистнул и тоже закурил. Кто-то из офицеров спустился к воде, скинув шинель, вымыл руки, попробовав из пригоршни воду, стал умываться, освежая опаленное лицо.

— Ба, да она соленая! Вот диво, море соленой воды! — говорил тот и улыбался.

Другой, сняв сапоги и портянки, зашел в воду по щиколотку. Этому примеру последовал и Космин. Он блаженно стоял босыми ногами в холодной, весенней морской воде и грезил какими-то стихами о Божественной стихии, неожиданно пришедшими к нему, которые потом забыл записать:

Своих немыслимых широт

Не перейдя первоисконность

Вдруг канет горизонт в бездонность,

Открыв из неба в море брод.

И подвиг офицерских рот —

Кровь, пот омыты в море этом.

Под бело-сине-красным цветом

Им путь открыт на небосвод…

Ожесточенные кровавой враждой, обожженные боем люди на какие-то минуты забыли о братоубийственной войне. Кто-то улыбался, второй рассказывал анекдоты, третий хохотал. Как брали Бердянск, многие, по большому счету, и не заметили, и не запомнили.

Под Бердянском 9 апреля (по юлианскому календарю) к бригаде присоединился отряд полковника М. А. Жебрак-Рустановича числом 130 бойцов из состава Отдельной Балтийской морской дивизии. Сформирован он был в Измаиле и выступил вслед за бригадой. В селе Каменный Брод этот отряд догнал дроздовцев. Измаильский полковник был невысокого роста, с пристальными светло-серыми глазами. При ходьбе он заметно приволакивал ногу. В окружении своих офицеров полковник лично принес в штаб бригады знамя Балтийской дивизии — морской Андреевский флаг с синим крестом. Этот флаг стал полковым знаменем офицерского Сводного стрелкового полка.

Между тем вести, доходившие до дроздовцев с Дона, являвшегося целью похода, становились все более тревожными. Вечером 13 апреля в бригаду возвратился отряд поручика Кудряшова, отправленного десятью днями ранее на разведку с полуэскадроном конного дивизиона. Их целью было выяснить положение на Дону и Кубани. Кудряшов должен был по возможности выйти и на связь с Добровольческой армией. Однако поручик принес известия, что весь Дон в руках большевиков. О корниловцах сообщалось, что те дерутся где-то в районе станицы Кавказской, и ходят даже слухи, что сам Корнилов убит. Никто еще не знал тогда, что во избежание уныния среди бойцов Дроздовский сообщил о предполагаемой гибели Корнилова лишь командирам частей. Поговаривали, что командир бригады стал замкнутым, перестал делиться с окружением своими мыслями. У многих участников похода настроение стало мрачным. Но Дроздовский вел отряд вперед, руководствуясь не столько реальной информацией, сколько верой и интуицией. И оказался прав. Уже под Мариуполем участники похода получили радостные для них новости: Добровольческая армия жива и продолжает боевые действия. Все узнали, что в бою за Екатеринодар действительно погиб вождь Добровольческой армии генерал Лавр Георгиевич Корнилов. Но армию принял генерал Антон Иванович Деникин. Первое известие шокировало, но второе обрадовало. Многие офицеры Юго-Западного фронта многократно слышали это имя и уважали опытного, прославленного генерала.

* * *

Мариуполь. В старину — городок-фортеция, построенная запорожскими казаками в первой половине XVIII века в устье степной реки Кальмиус, названная ими по имени реки. Так с XV века величали реку то ли турки, то ли татары. А прежде, еще в XIII веке древние русичи называли ее Калкой. Та самая Калка оставила лихую память о себе в истории всего русского средневековья и положило начало вековечному знакомству русских с монголо-татарами. Во второй половине XVIII века — в 1780-е годы городок Кальмиус заселили понтийские греки, выходцы из городов Крыма и из Бахчисарая (точнее, из Марианопольского ущелья). Приложила руку к этому сама императрица Екатерина Великая, пригласившая христиан-греков переселиться на земли России из Крымского ханства. Мудрая правительница, переселив греков и армян из Крыма, предоставила им в новых поселениях России право беспошлинного производства, торговли, освободила от уплаты налогов. Этими мерами она подорвала экономику последнего осколка Золотой Орды, а затем взяла Крым голыми руками. С тех пор фортеция Кальмиус стала немалым городом, получившим греческое имя Мариуполь.

Жестокий и кровопролитный бой ждал бригаду Дроздовского при взятии Мариуполя. Этот город на побережье Азовского моря оборонял немалый отряд большевистских сторонников. На северных и западных окраинах города ими были вырыты окопы, установлены пулеметные гнезда, подтянута артиллерийская батарея. Большевики явно понимали, что бригада Дроздовского рвется к Ростову и спешит на соединение с Добровольческой армией Корнилова. Когда батальоны бригады заняли отдельные пригородные высоты и подготовились к атаке, неожиданно со стороны города ударила артиллерия. В передовые цепи пришел приказ залечь и по возможности окопаться. В линии бойцов, готовившихся к атаке, устанавливали пулеметы.

Разрывы снарядов пахали и заставляли вздрагивать землю, осыпая дроздовцев комьями земли и осколков. Вскоре в залегшей цепи застонали раненые и, припав к земле, навеки замолчали первые убитые. Запахло пороховым чадом, кровью, поднялась пыль. Из тыла притащили саперные лопатки, офицеры начали окапываться.

— Из полевых гаубиц 122 калибра бьют, суки большевистские, — прошипел Кирилл, оценивая орудийную стрельбу красных, надевая ремешок фуражки на подбородок и машинально прикрывая голову ладонью.

— А сколько у них орудийных стволов, как думаете, прапорщик? — спросил ротмистр Новиков, стряхивая землю с фуражки.

— Думаю, пять-шесть стволов, вряд ли четыре, непохоже, — отвечал Космин.

— И снарядов-то у них немало, — определил Пазухин.

— Да, похоже, что снарядов у них на целый день хватит. Сажают часто, но куда ни попадя. Не берегут, — согласился Космин.

— Нет, верно, у них хороших артиллеристов и наводчика. Только и могут заряжать да палить, — оценил Новиков.

— Где же наша-то артиллерия? Что, зря мы ее от самого Румынского фронта тащили? — негодовал Пазухин.

Вслед за этим по позициям красных короткими очередями, скупо, но точно ударили «Максимы» добровольцев. Артиллерийский огонь красных ослабел…

Последовал новый приказ; двумя колоннами: первой — вдоль берега реки Кальмиус, второй — в обход, с запада, — атаковать предместье города. Две роты дроздовцев, прячась в посадках акаций, стараясь быть незамеченными, двинулись севернее, спустились в низину к берегу полноводной, широкой реки. Те, кто не успел, примкнули штыки на бегу. Кирилл два раза с волнением поправлял и плотнее устраивал на переносице пенсне. Выступивший на лбу пот вытирал обшлагом шинели. Двигались перебежками, не быстро, осторожно. Позеленевшие акации и ракиты, росшие по берегу, скрывали передвижение. Когда красные опомнились и увидели бойцов в погонах, с винтовками и примкнутыми для рукопашной штыками, было уже поздно. Навстречу добровольцам раздались поспешные, неприцельные и редкие винтовочные выстрелы…

Офицеры дружно ускоряют бег. Сердце холодеет, голова горит. Не слышно приказов, никто не стреляет… Страшная и грозная тишина в рядах атакующих. Только топот сотен сапог и резкое дыхание боевых соратников, готовых умереть, но сразить врага насмерть. Минута… земля летит под ногами. Левая кисть сжимает цевье, правая, как каменная, намертво ухватила приклад… Еще десяток шагов. Шальная пуля сечет воздух в сантиметре от левого виска. Кто-то слева падает, ударяясь о землю с размаху. Голова холодеет, сердце загорается сумасшедшим, бранным огнем.

«Почему такая тишина среди нас? Надо же что-то кричать, рычать, орать», — машинально мыслит Космин.

И вот оно, древнее, как сама Россия, вспыхнуло и разлилось, поддержанное сотнями глоток людей, готовых умереть, убивать, готовых ко всему:

— Ур-ра-а! — полыхнуло, вскипело и забурлило в рядах атакующих.

Космин запоминает только, как он с ненавистью всей силой рук и корпуса бьет штыком в бок кому-то из убегающих и пытающихся стрелять. Тот, в серой шинели, без погон, оголтело вопит, заваливается в сторону. В Пазухина стреляет из тяжелого нагана невысокий, широкоплечий матрос, но Алексей пригибается, а распрямившись, бьет матроса прикладом в лицо. Брызги крови… Матрос с криком роняет наган и пытается бежать. Космин догоняет и бьет его прикладом в затылок. Тот падает лицом в землю, заливаясь кровью. От удара у Космина с переносицы слетает пенсне, и, болтаясь, повисает на шнуре.

«Оно теперь не к месту. Все видно», — успевает подумать Кирилл, и вслед за Пазухиным, бегущим левее, стреляет куда-то вперед, в толпу отступающих…

Батальон дроздовцев, атаковавший вдоль реки, первым ворвался в город. Офицеры перекололи штыками и перестреляли орудийную прислугу. Батарея красных замолчала. Где-то около вокзала еще бил их пулемет. Но к полудню красные и сторонники советской власти оставили город.

Офицерская рота, где служил Космин, остановилась и расположилась на отдых в домах близ городского сада. Люди после рукопашной схватки приходят в себя, перевязывают раны и пьют… У Космина слегка подрагивает под правым коленом и слегка дрожит правая кисть и пальцы. Он залпом выпивает стакан водки, поданный ему Алексеем, не закусывает…

Вооруженные до зубов пьяные офицеры и солдаты 1-й добровольческой бригады расхаживают по улицам Мариуполя. Отдельные отряды «отлавливают» большевиков и их сторонников. Без стука вламываются в дома, которые указывают им сторонники Белого движения, хватают людей, вызывающих подозрение, связывают за спиной руки, разрывают на них одежду, бьют в лицо, бьют сапогами в живот и ниже… Выталкивают, как скот, на улицу и уводят… Там, где идут такие «аресты», слышны истошные крики, матерная брань, вой и причитания женщин, плач детей…

Центральные улицы города — Мариинский бульвар, Екатерининская — полны горожанами, приветствующими и угощающими победителей. Звонят колокола на колокольнях. Свято-Никольский городской собор, городские храмы св. Георгия и св. Харлампия полны народу. Люди молятся. Врата храмов открыты. Внутри горят тысячи свечей. Перезвон колоколов. Русская Церковь и весь православный мир празднует Вербное Воскресенье. Народ гуляет. Гуляющих полупьяных мужчин, радостных, улыбающихся женщин с букетами вербы множество. Вербу с улыбкой и поздравлениями дарят освободителям — офицерам и солдатам. В центре города двухэтажные красивые дома оригинальной архитектуры. Окна распахнуты настежь. Пришло тепло. Солнце, середина апреля. Городской сад, набережная все полны народа. Ласковое синее море приветствует добровольцев 1-й русской бригады шумным прибоем и ласковым южным ветром. На центральных улицах общее ликованье сторонников Белого движения. Добровольцев осыпают цветами, поцелуями, угощают всем, что только хранилось в погребах, наливают и пьют вместе с ними.

— И впрямь Вход Господень в Иерусалим! — пьяно и торжественно восклицает Пазухин, закрепляя в петлице кителя веточку вербы.

«А ведь Христос вошел в Иерусалим, чтобы понести свой смертный Крест на Голгофу! И ведь знал об этом! Готовы ли мы идти на Крест?» — мелькнули мысли в пьяной голове Кирилла.

И вот публика в центре города затихает: ведут пленных, человек пятьдесят-шестьдесят, в разорванных рубахах или гимнастерках, без сапог. У многих сочится кровь из ран.

— К обрывам у берега ведут. Там закапывать легко, — тихо говорит кто-то.

Генерал Семенов — командир Сводно-стрелкового полка — подъезжает к офицерам верхом. Он тоже пьян. Это видно по нему.

— Желающие на расправу?! — громко и жестко спрашивает он.

В голосе его нотки беспощадной, хмельной злости.

«Что такое? Расстрел? Неужели?» — мелькает в голове Кирилла.

Он переглядывается с Алексеем. У того на лице холод и неприязнь.

«Да, все понятно: расстрел вот этих окровавленных людей с опущенными головами и руками», — осмысливает Кирилл.

Он оглядывается на офицеров роты…

«Кто же пойдет?!»

Но выходит человек пятнадцать. Идут, сопровождая пленных к берегу моря, щелкают затворами винтовок. Космин и Пазухин и еще с десяток офицеров торопятся вслед, хотят посмотреть.

Четверть часа, как одна минута. Они уже у берега. Долетело:

— Пли!

Сухой треск выстрелов, крики, стоны. Еще минута, и выстрелы смолкли. Кто-то из стрелявших возвращался с винтовкой на плече, поднимаясь по пологому скату. С кромки обрыва видно, что остальные добивают раненых штыками и прикладами. Эти люди сводят личные счеты с большевиками и советской властью. Пазухина — лихого кавалериста, героя-разведчика, что в атаке рассекал шашкой головы австрийцам, бил в бою врагу прикладом в лицо, трясет…Люди с ужасом всматриваются в исподний, отвратный, тошнотворный и кровавый лик разгорающейся российской братоубийственной войны…

Таким запомнился Космину Мариуполь. Там же у красных удалось отбить лошадей и посадить стрелковые пешие роты на подводы. Движение бригады на восток ускорилось.

* * *

Население повсюду встречало дроздовцев как своих избавителей и не отдавало себе отчета в том, сколько их и куда они направляются. С приходом добровольцев люди связывали свои надежды на окончание смуты. Из далеких сел приходили депутации, прося спасти их от «душегубов», привозили связанными своих большевиков, членов советов и преступников, а может быть, невинных — «на суд и расправу». Жители многих сел и поселков, уже привыкшие к этому времени к реквизициям и грабежам со стороны разных вооруженных групп или банд, выражали свое удивление тем, что белые добровольцы платили за продукты, получаемые от населения. Меры, применявшиеся дроздовцами к лицам, замешанным в убийствах и грабежах, отличались жестокостью. Организаторов разбоя и его активных участников, особенно если это были большевики или дезертиры с фронта, расстреливали, а их дома сжигали. Гражданских лиц подвергали публичным телесным наказаниям при участии их соседей.

Наперерез курсу 1-й русской бригады уже с самого начала ее движения непрерывным потоком от Бирзулы к Одессе и на восток шли эшелоны с австро-германскими войсками. Они были введены на Украину по соглашению между Украинской Центральной Радой и Центральными державами. Дроздовскому пришлось решать ту же проблему, что была одной из главных и для самой Добровольческой армии: как русским белым офицерам относиться к немцам, которые в соответствии с Брестским миром начали оккупацию Украины? Сам полковник, как и большинство командного состава бывшей Русской Императорской армии, не признавал Брестского мира. Он и войну не считал оконченной. К тому же, в 1918 году в среде русского генералитета и офицерства еще сильны были надежды на быструю и серьезную помощь Белому движению от Антанты. Дроздовский ясно осознавал, что у его бригады нет ни достаточных сил, ни возможности противодействовать немецким войскам. Да и у бригады была другая основная задача. Потому он решил соблюдать нейтралитет в отношении австро-германцев и объявил, что его бригада сражается только с большевиками. Во время всех вынужденных встреч и переговоров с германскими офицерами Дроздовский старался вводить немцев и австрийцев в заблуждение, говоря им о намерении отряда двигаться к центру России и даже на Москву. Сравнительно слабые передовые немецкие части также не спешили вступать в столкновение с хорошо вооруженным, организованным и морально стойким отрядом, несмотря на то, что их пикеты зачастую открывали огонь по разъездам Дроздовского. Затем их части отходили в сторону, уступая дорогу. У рядовых немецких офицеров вызывал уважение поступок горстки бойцов, оставшихся верными долгу среди всеобщего развала. Немецкие офицеры зачастую приветствовали русский отряд отданием чести и пожеланием удачи. Дроздовский поражался тому, что и австрийцы, и немцы, при всей их аккуратности и хорошо поставленном военном деле, оценивали численность его отряда в «5 тысяч, из коих 2 тысячи офицеров», о чем Дроздовский неоднократно получал сообщения от своих информаторов.

В те дни он записал в своем дневнике:

«Странные отношения у нас с немцами; точно признанные союзники, содействие, строгая корректность. Один между тем высказывал — враги те офицеры, что не признали нашего мира. Очевидно, немцы не понимают нашего вынужденного сотрудничества против большевиков, не угадывают наших скрытых целей или считают невозможным их выполнение. Мы платим строгой корректностью. Один немец сказал: “Мы всячески содействуем русским офицерам, сочувствуем им, а они от нас сторонятся, чуждаются”. Немцы — наши враги; мы их ненавидим, хотя и уважаем…»

* * *

Обогнув с севера уже занятый немцами Таганрог, 1-я добровольческая бригада подошла к Ростову, на тот момент — столице Донской Советской Республики. Данные разведки Дроздовского указывали на стремление наступающей германской армии занять город. Поэтому, пытаясь добыть для своей бригады и Добровольческой армии, что была уже недалеко, запасы продовольствия и вооружения, имевшиеся в городе, командир бригады решился на рискованную операцию. Кроме того, в Ростов, по слухам, съехалось много сторонников Белого движения: офицеры, юнкера, учителя, студенты, которые могли поддержать Дроздовского и пополнить ряды бригады. Но в городе располагался большой гарнизон красных, занимавший хорошо укрепленную позицию. Силы большевиков составляли 12 тысяч красногвардейцев, сформированных в отряды из рабочих предместий, при шести батареях (более 20 артиллерийских стволов). В устье Дона вошел пароход красных, именуемый «Колхида», с артиллерийской батареей на борту. Ему была поставлена задача обстреливать наступающих с реки. У красных было два бронепоезда.

В Страстную Великую Субботу на Пасхальную ночь 21 апреля (по юлианскому календарю) конный дивизион добровольцев с легкой батареей и броневиком под командованием начальника штаба бригады полковника Войналовича атаковал позиции красных. Разгромив и отбросив их, Войналович взял городской вокзал и привокзальные улицы. Под впечатлением внезапного разгрома большевистское руководство начало покидать Ростов, а отряды Красной гвардии сдавались в плен. Однако через час, видя отсутствие подкрепления у добровольцев, красные начали контратаку подавляющими силами. В завязавшемся бою первым погиб Войналович. Авангард бригады начал отступать. Но тут подошли основные силы дроздовцев и открыли плотный артиллерийский огонь. Большевики, подавленные огнем орудий, оставили город и отошли к Нахичевани. Во взятом Ростове на территории городского вокзала была организована запись добровольцев. Уже ночью сюда прибыл и сам Дроздовский.

Рота, в которой служил Космин, вошла в Ростов до рассвета. Капитан Туркул, бывший в авангарде штурмовой группы, рассказывал ротмистру Новикову и офицерам роты — На улицах Ростова, господа, поздно вечером было множество горожан-богомольцев, шедших к заутрене. В городе огромный, в ново-византийском стиле, собор в память св. Александра-Невского. Подошел я с полуротой к собору. Врата церковные открыты, изнутри все пылает огнями. Выслали разведку вперед, я с несколькими офицерами вошел в собор… Впереди качались, сияя, серебряные хоругви: крестный ход только что вернулся… А на нас сквозь огни свечей смотрят сотни темных глаз, округленных от изумления… С недоверием смотрят на наши офицерские погоны, на наши шинели и гимнастерки. Никто не знает, кто мы. Стали расспрашивать шепотом, торопливо. Мы сказали, что белые, добровольцы, что в Ростове Дроздовский. Темные глаза точно бы потеплели, поверили. Начали христосоваться с нами.

В предрассветных сумерках добровольцы разошлись по городу, разбились на небольшие группы. Местами красные, окруженные со всех сторон, еще оказывали сопротивление. Их выкуривали и выбивали из домов. То здесь, то там слышались выстрелы. На одном из переулков, примыкавших к Александро-Невскому бульвару, навстречу группе добровольцев вдруг выбежал невысокий, седовласый, полный мужичок купеческой наружности и замахал им руками. Космину этот человек почему-то показался знакомым.

— Господа, офицеры! Сюда! Сюда! В этом доме красные! — призывая, загомонил он.

— Ба, Гордей Гордеевич! Какими судьбами? Откуда вы здесь? — произнес удивленный Кирилл, узнавая купчину.

— О, Господи, господин прапорщик! Кирилл Леонидович, скорее туда. А то перебьют всю семью, и расстреляют офицера, — торопил мелитопольский знакомец.

— Быстро, за мной! — приказал ротмистр Новиков.

Дроздовцы окружили дом, указанный купцом, а затем незамедлительно ворвались внутрь. В одной из комнат забаррикадировались четверо красных. Некоторое время они пытались отстреливаться из окон и через закрытую дверь. Граната, умело брошенная Пазухиным в окно, резко оборвала их сопротивление. Выломав двери, добровольцы ворвались в комнату. Там в клубах дыма двое из оборонявшихся, по одежде — матросы, еще ползали по полу в лужах крови. Двое других были сражены осколками наповал. Раненых тут же добили штыками.

В большой гостиной добровольцев встречали с распростертыми объятьями освобожденные хозяева дома и их гости-квартиранты. Несмотря на раннее утро, никто в доме не спал, да и не ложился. Первым, кого увидел Кирилл, был молодой человек примерно его возраста с разбитым в кровь лицом, в разодранной офицерской гимнастерке без погон. По всему было видно, что он — офицер.

— Позвольте благодарить вас, господа, за спасение моей жизни, моей семьи и наших покровителей и хозяев! — произнес он с трепетом и со слезами на глазах, когда вооруженные добровольцы бесцеремонно вломились в гостиную.

— Кто вы такой? Документы? — требовательно произнес ротмистр Новиков.

— Я подпоручик Усачев Петр Петрович. Папа, не волнуйся! Господа, сейчас все выяснится… Женя, подай мои документы, пожалуйста, — торопливо заговорил молодой человек, пытаясь успокоить отца и обращаясь к молодой привлекательной даме с пышными прядями, русых волос, выбившихся из прически.

«Видимо, его жена, — думает Кирилл, внимательно осматривая женщину. — А ведь как стройна! А какие шикарные волосы! Какой бюст! И рост приличный. И держится достойно…» — мелькают одна за другой мысли в голове Кирилла.

Пазухин, заметив внимание Кирилла к даме, с улыбкой подмигнул ему, вытирая обшлагом шинели окровавленный штык. Многие офицеры с интересом посмотрели на молодую женщину, которая спешно рылась в комоде, отыскивая документы избитого офицера.

— Господа добровольцы! Не сомневайтесь. Этот молодой человек — офицер, как и вы. Это сынок моего друга, почтенного Петра Михайловича Усачева. Вот они-с перед вами. Они-с, как и я, купеческого звания. Не сомневайтесь, господа, — затараторил Гордей Гордеевич, входя в гостиную и неся на подносе штоф водки с крашеными яйцами, куличом и налитыми до краев рюмками. — Христос Воскресе! Господа офицеры, угощайтесь.

— Воистину Воскресе! — отвечали все почти хором.

Многие сотворили крестное знамение. Кирилл заметил, что молодая особа, которую звали Женей, насмешливо улыбнулась и перекрестилась кое-как. Руки всех добровольцев потянулись к рюмкам, яйцам и куличу.

— Что же вы, господин подпоручик Усачев, не в армии? Ни у Корнилова, ни у Дроздовского, а здесь, извините, у батюшки вашего за спиной и под юбкой у жены? Так не успей мы, вас бы большевички и к стенке прислонили. И сейчас бы вы на Христово-то Воскресение уже перед самим Господом предстали. А? — теплея, с некоторой издевкой и иронией в голосе спросил Новиков у избитого офицера.

— Подпоручик Петр Петрович Усачев мне — не муж, а родной брат! И он не прятался за спиной отца, а стремился живым добраться до добровольцев. Но вы тут, слава Богу, сами пришли. Да, действительно вовремя, а то бы случилось непоправимое! — вдруг смело выпалила молодая особа и стрельнула синими внимательными глазами на Кирилла и Пазухина.

— А вы, мадам, как я понимаю Евгения Петровна Усачева? — любезно спросил Пазухин.

— Мадемуазель! С вашего позволения, поручик, — отрезала Евгения и с вызовом посмотрела на Алексея.

— Да-с, господа, моя старшая дочь Евгения не замужем. Всем женихам пока от ворот поворот указывала, — подал голос осмелевший Петр Михайлович — пожилой купец с седой бородой и усами…

— Я, господа, с вами пойду, к вам запишусь, если изволите… — искренне воскликнул младший Усачев.

— Не сомневайтесь, подпоручик. Если добровольно заявите о своем желании идти с нами, изволим, — с улыбкой отвечал Пазухин.

— И винтовку дадим, и в роту к нам определим, — подтвердил Новиков.

— Вы, Петр Петрович, Бога благодарите, что Он вам на Пасху дал второй раз родиться! — промолвил Космин и вновь с интересом взглянул на Евгению.

В ответ ему брызнул синий поток благодарных девичьих глаз. У Кирилла поползли мурашки по спине. И, чтобы скрыть свою растерянность, он опрокинул рюмку водки себе в рот и выдохнул в обшлаг шинельного рукава. Тут стекла в окнах дома дрогнули; долетел гул канонады, и несколько снарядов разорвалось где-то рядом — на Александро-Невском бульваре…

— Да, господа, пора! Видимо красные опять решили перейти в контратаку. Подпоручик, если решились идти с нами, уходите сейчас. Может, другого случая и не представится. Поговаривают, что у красных более двадцати тысяч штыков, двадцать орудийных стволов, два бронепоезда и пароход с артиллерией. С этакой силой нам пока не сладить. Уходим, господа, — обратился ко всем Новиков.

Кирилл с удивлением и надеждой взирает на Евгению. Та неотрывно смотрит на него. Он смело идет к ней и подает руку. Она дает ему свою.

— Я ухожу, но вернусь. Я найду вас. Только не уезжайте из Ростова. Мы возьмем этот город. Уверяю вас, Евгения. Дождитесь меня, — шепчет он.

— Дождусь! — шепчет она…

Легкость победы дроздовцев в бою за Ростов оказалась кажущейся и привела к беспечности. Разведки не было, управление нарушилось. Командир Сводного стрелкового полка генерал Семенов не смог собрать полковые роты, рассыпавшиеся по городу, и наладить их взаимодействие. В 6 часов утра неожиданно открыл огонь красный бронепоезд, а из Новочеркасска один за другим стали подходить красногвардейские эшелоны. Бригада оказалась застигнутой врасплох. Добровольцы контратаковали, однако подавляющая численность и организованные действия красных не позволили добровольцам развить успех. Дроздовский лично возглавил кавалерию и повел ее в обход правого фланга противника, но также успеха не добился. Как позднее выяснилось, со стороны большевиков в этом бою участвовало около 28 тысяч бойцов. Это были части 39-й дивизии с Кавказского фронта, Латышская стрелковая бригада, шесть батарей полевой артиллерии, две гаубичные батареи, два бронепоезда, пароход «Колхида» и гвардейский флотский экипаж. После тяжелого неуправляемого боя добровольцы, потеряв около ста человек, пулеметы и часть обоза, были вынуждены очистить Ростов и отойти к Таганрогу. В самый тяжелый момент боя к Дроздовскому прискакали немецкие кавалеристы — офицеры германского уланского полка, подошедшего на рассвете к Ростову. Германцы предложили свою помощь. Полковник поблагодарил их, но помощь принять отказался. Он направил бригаду к Новочеркасску. Самой большой потерей для добровольцев стала гибель полковника М. К. Войналовича, чья отвага, по словам бойцов, служила примером для всех. Дроздовский вскоре записал в своем дневнике:

«Я понес великую утрату — убит мой ближайший помощник, начальник штаба, может быть, единственный человек, который мог меня заменить».

В бригаде после отступления от Ростова была произведена реорганизация. Дроздовский отстранил от должности командира Сводно-стрелкового полка генерала Семенова. Тот самоустранился от участия в бою за город и потерял управление полком. Накопилось и вылилось недовольство добровольцев излишней жестокостью генерала в отношении пленных и порой невиновных жителей тех сел, через которые лежал путь бригады. Командиром полка был назначен полковник М. А. Жебрак. Место погибшего начальника штаба полковника М. К. Войналовича занял полковник Г. Д. Лесли. Уже близ Таганрога бригаде Дроздовского удалось пополнить свой арсенал оружия и боеприпасов, а также получить в свое распоряжение автомобили, бензин и даже два аэроплана.

* * *

Несколько суток после отступления от Ростова ситуация казалась добровольцам безвыходной. Дроздовский был сильно огорчен понесенными потерями и ничего не знал относительно расположения и состояния Добровольческой армии. Но в ночь с 23 на 24 апреля в селении Крым полковник получил сообщение от восставших донских казаков с просьбой о помощи. Прибытие посыльных казаков помогло Дроздовскому выяснить обстановку. Он понял, что Добровольческая армия, истощенная «Ледяным походом», подходит к границам Войска Донского. Несмотря на неудачу, которой в итоге окончились бои за Ростов, наступление 1-й добровольческой бригады отвлекло большие силы красных от Новочеркасска, чем воспользовалась Южная группа казачьего ополчения полковника С. В. Денисова. Казаки уже два дня штурмовали город. Однако красные оказывали упорное сопротивление, переходя в контратаки, собирая все силы в один мощный кулак. После двух суток непрерывного натиска большевикам удалось овладеть предместьями Новочеркасска. Командование казачьего ополчения осознавало, что оставить за собой древнюю столицу им вряд ли удастся. Казачьи отряды не устояли и начали отступать. Дроздовский подоспел в самый критический для донцов момент боя: его батарея открыла огонь во фланг наступавшей красной пехоте, а броневик добровольцев врезался в самую гущу неприятельских резервов. На подходе разворачивались и боевые цепи дроздовцев. Казаки, получив неожиданную подмогу, вновь перешли в контратаку. Потеснив красных, они преследовали отступающих, крошили их артиллерийским огнем, секли шашками в кавалерийских налетах на расстоянии более 15 верст. Оказав войскам генерала Денисова своевременную помощь, к вечеру 25 апреля дроздовцы торжественно вступили в Новочеркасск. В тот же день Дроздовский издал приказ, в котором обращался к бойцам бригады:

«Пусть же послужит… нам примером, что только смелость и твердая воля творят большие дела, и что только непреклонное решение дает успех и победу… Еще много и много испытаний, лишений и борьбы предстоит нам впереди, но в сознании уже исполненного большого дела с великой радостью в сердце приветствую я вас, доблестные добровольцы, с окончанием вашего исторического похода».

Следом, не медля, Дроздовский отправил донесение командующему Добровольческой армией генералу А. И. Деникину:

«Отряд… прибыл в Ваше распоряжение… люди утомлены непрерывным походом… но в случае необходимости готовы к бою сейчас. Ожидаю приказаний». А на следующий день на площади у Войскового Свято-Вознесенского собора состоялся парад отряда, который принимал донской атаман генерал от кавалерии Петр Николаевич Краснов. В тот же день пришло радостное известие, что Ростов без боя был взят авангардной дивизией 1-го германского корпуса. Перед лицом немцев командование Красной армии бежало в Царицын, оставив в Ростове сотни своих солдат. Германцы разоружили и отпустили их. Так закончилось существование Донской Советской Республики.

* * *

После парада добровольцы вместе с казаками бурно отмечали освобождение столицы Войска Донского. Человек десять офицеров роты Сводного стрелкового полка, в которой служил Космин, сидели за столом, поставленном и накрытом на вольном воздухе в саду богатого казачьего дома. Распустившиеся и зазеленевшие яблони и вишни ветвями своими касались людей, роняли белые и розовые лепестки на погоны, на стол, на землю. Офицеры пили коньяк. Благо его оказалось немало в подвалах городских складов и магазинов.

— Слушайте, подпоручик, когда вы успели приобрести такой новенький китель? — спросил Усачева Пазухин, разливая коньяк по рюмкам и осматривая новенькую, хорошего светло-зеленого сукна форму подпоручика.

— Батюшка ссудил денег, еще прошлой осенью, вот я и пошил. А как уходили, я успел обмундирование с собой прихватить, — отвечал Усачев.

— Так ваш батюшка — богатый купец, а вы выходит — купеческий сын! И хватка в вас видна, есть! Как же вы от армии-то не откупились? — с интересом спросил ротмистр Новиков.

— Батюшка мой на паях с братом своим Николаем Михайловичем. Они еще лет двадцать пять назад образовали компанию. А от армии и фронта я откупаться не думал. Брат мой старший Николай, тот откупился, но Бог ему судья. Я ж сам на фронт добровольцем подписался. И с унтер-офицерского звания до подпоручика дослужился, — с некоторой обидой отвечал Усачев.

— А чем же компания вашего батюшки-то занимается, то есть на чем барыши делает? — спросил заинтересованный Пазухин.

— У них флотилия. Пять рыболовецких судов. Три парусных, да два паровых. Рыбу ловим на Каспии, в низовьях Волги. И рыборазделочная фабрика с магазином в Астрахани, — с долей гордости отвечал Петр Петрович.

— А рыбка-то какая? Чаю, не вобла и лещ только? — спросил ротмистр Новиков.

— Есть и лещ, и вобла. Эту рыбу вялим и коптим. Но главный доход на сельдях астраханских делаем, на стерляди, на осетрах, да на черной икре, — отвечал Усачев.

— Да уж, самый ходовой, можно сказать, кабацкий и ресторанный товар. На таком товаре можно бо-ольшой капитал сделать! — с уважением произнес Пазухин.

— На каком же вы фронте служили, Петр Петрович? — спросил с интересом Космин.

— Христос Воскресе! Господа! — торжественно произнес Новиков, поднимая рюмку и призывая этим офицеров выпить.

— Воистину Воскресе! — в голос отвечали все, поднимая и поднося рюмки к губам.

Многие сотворили крестное знамение. Выпили…

— Направлен я был вольноопределяющимся в звании унтер-офицера, после окончания реального училища и курсов в пулеметную роту 1-й бригады 2-го Сибирского стрелкового корпуса весной 1916 года, — отвечал Усачев, слегка поводя плечами после рюмки крепкого коньяку.

— Так вы в Рижской операции участие принимали в конце августа прошлого года? — с интересом вновь спросил Космин.

— Так точно, прапорщик. Принимал. И даже контузию там получил. После чего в отпуск домой и уехал в Кадом. А оттуда уже к батюшке в Астрахань подался. Подальше от большевиков.

— А как же вы с батюшкой и Евгенией Петровной, пардон, сестрой вашей в Ростове оказались? — спросил Пазухин.

— Батюшка из-за сложностей доставки бочек для соленья сельдей и осетров поехал в Ростов к своему знакомому подрядчику — Гордею Гордеевичу Сватову. Он всегда нам бочки из Ростова или из Симбирска поставлял. Ну и мы с Евгенией за батюшкой увязались. Ну а я еще про Корниловскую армию слышал, вот и решил добраться до Корнилова, — рассказывал Усачев, хмелея.

— Выпьем, господа за взятие Новочеркасска и за Ростов! — торжественно произнес Новиков.

Все подняли и, чокаясь, выпили. Коньячный хмель придал смелости Космину, и он, пьянея вслед остальным, спросил:

— Петр Петрович, отчего же сестра ваша все с батюшкой ездит и замуж не идет?

— Да, забавная история. У нас в семье уже младшие сестры — невесты. А Женя, поди ж ты, все капризничает. Первый жених купеческого звания, богатый, из Кадома, вроде бы и нравился ей. А она ему уж очень. Ну, он посватал. Приехали они с матушкой и батюшкой. Все чин чином. Казалось, сговорились. Застолье. Выпили хорошо. Сваты и жених домой собираются в полпьяна. А жених — трезв. Так вместо того, чтобы с невестой пообщаться, поухаживать, ручку поцеловать, встал от стола, перекрестился, поблагодарил и… пошел на двор коней своих запрягать. Ну, Женя и отказала тут же! — рассказывал сильно повеселевший Усачев.

— Ха-ха-ха-ха, — первым закатился Пазухин.

— Ох, го-го-го-го, — загоготали многие собеседники.

Космин прыснул в ладонь, и ему стало приятно и тепло на сердце. Офицеры выпили по третьей. Закусили медом, свежим хлебом, крашеными яйцами, куличом.

— Другой раз, — продолжал Усачев, — приехал жених их Нижнего Новгорода — знакомец дядюшки нашего. Богатый купчина, умный, видный, но в летах. Опять, казалось, сговорились. Опять застолье, хмельное на столе пошло — только наливай. Пришло время чай пить. Внесли самовар. Он дома у нас большой — трехведерный! Жених чай в блюдце налил, подул и стал тянуть. В варенье же десертной ложкой залез, и прямо из вазочки начал есть. Женя наша встала, отвернулась и ушла. Больше из своей комнаты и не выходила, как ни звали. Жених так и уехал ни с чем…

— Га-га-га! Го-го-го! Хо-хо-хо! — покатывалась уже хмельная компания офицеров. Смеялся от всей души повеселевший Космин.

— Выпьем, господа, за воспитанных и благородных женщин и девиц! — сквозь слезы смеха кричал Пазухин.

Все наливали, чокались, пили… Теплая, солнечная, но шумная, бурная, весна 1918 года стояла на дворе.

* * *

Страшные слухи и вести о зверствах большевиков и советской власти на Дону всколыхнули ненависть в сердцах и умах добровольцев 1-й добровольческой бригады Дроздовского и казаков. Сначала люди отказывались верить в это. Но потом многое увидели своими глазами…

ОСОБАЯ КОМИССИЯ ПО РАССЛЕДОВАНИЮ ЗЛОДЕЯНИЙ БОЛЬШЕВИКОВ, СОСТОЯЩАЯ ПРИ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕМ ВООРУЖЕННЫМИ СИЛАМИ НА ЮГЕ РОССИИ, СООБЩАЕТ:

ДЕЛО № 27

АКТ РАССЛЕДОВАНИЯ

по делам о злодеяниях большевиков в 1918 году в г. Новочеркасске и других местностях Донской области

12 февраля 1918 года, после самоубийства выбранного в революционное время Донского войскового атамана генерала Каледина, в г. Новочеркасск вступили большевистские казачьи части под командой войскового старшины Голубова, а вслед за ними красноармейцы и матросы. Вечером Голубов с вооруженными казаками ворвался в зал заседаний избранного казачеством войскового круга (краевое законодательное учреждение) и закричал: «В России совершается социальная революция, а здесь какая-то сволочь разговоры разговаривает». Вслед за тем Голубов и его спутники сорвали офицерские погоны с войскового атамана Назарова и председателя круга войскового старшины Волошинова.

Большевики арестовали их и при криках и насмешках уличной толпы и звуках музыки отправили на гауптвахту, где посадили в темный подвал и где их морили голодом. В городе начались произвольные обыски и аресты. При этих обысках, часто повторных, похищались разные вещи, преимущественно золотые, а также и деньги, и иногда квартиры подвергались полному разгрому (Могилевского, Цыкунова, Щедрова, Бояринова, Авдюховой и многих других). Не избежали той же участи и некоторые казачьи учреждения, как, например, офицерское собрание и кадетский корпус, откуда были расхищены мебель, белье, музыкальные инструменты, обмундирование и книги…

14 февраля банда матросов и красноармейцев, человек в пятьдесят, частью пьяных, прибыли вместе с подводами к лазарету № 1, где лежало около ста офицеров и партизан, тяжело раненных и больных. Большевики ворвались в палаты и, нанося раненым оскорбления, начали выносить их на носилках в одном нижнем белье на улицу и грубо сваливать друг на друга в сани. День был морозный и ветреный, раненые испытывали холод и попросили позволить им одеться, но большевики, глумясь, заявляли: «Незачем, все равно расстреляем», причем ударили одного раненого по переломленной ноге шиною. По уходе большевиков в лазарете было обнаружено пустыми 42 койки. Часть больных скрылась, откупившись у большевиков за деньги, а остальные в тот же день были заколоты, изрублены и застрелены за городом и брошены без погребения. Из числа погибших установлены фамилии 11 лиц — Видов, Марсов, Череншанский, Агапов, Попов, Бублеев, Антонов, Кузьмичев, Белосинский, Матвеев и Соловьев, в возрасте от 14 до 22 лет, офицеры, юнкера, кадеты и добровольцы. Тогда же большевики разграбили не только вещи раненых, но и имущество лазаретного цейхгауза.

Политику террора проводили в жизнь созданные большевиками в Новочеркасске учреждения — Совет пяти и железнодорожный военно-революционный трибунал. Совет пяти заменил собою городскую милицию, избранную населением уже во время революции, и исполнял, кроме того, функции суда. Этот Совет, руководствуясь, согласно директивам центральной Советской власти, «революционной совестью», но не законами, выносил постановления об арестах и расстрелах жителей. Сам же приводил в исполнение свои приговоры. Палачами выступали иногда находившиеся в его распоряжении вооруженные рабочие, а иногда отдельные должностные лица из его состава, например, секретарь председателя Совета Карташев. Отряды рабочих задерживали арестуемых от имени Совета пяти без предъявления каких-либо письменных документов и уводили к Васильевской мельнице или к керосиновым бакам, что по дороге к Кривянке, и там их убивали без следствия и суда. Таким путем были расстреляны до 20 профессиональных преступников, отпущенных из тюрем, а затем задержанных по указанию сыскной полиции, матросы, обвинявшиеся в грабежах, партизаны и мирные жители, навлекавшие на себя гнев большевиков…

В конце февраля 1918 года в Персияновке, дачной местности близ г. Новочеркасска, было убито 6 мальчиков-партизан в возрасте от 14 до 18 лет, преимущественно учеников средней школы. Большевики-красноармейцы раздели их донага, выстроили в ряд на улице и тут же расстреляли, а их одежды, пререкаясь, поделили между собой.

В мае того же года близ станции Каял Владикавказской железной дороги по приказанию комиссара большевистского чрезвычайного штаба красноармейцы арестовали и в тот же день расстреляли у полотна железной дороги семидесятилетнюю помещицу Садомцеву. Ее не спасло ни то обстоятельство, что крестьяне отобрали все ее земли и разграбили ее инвентарь, ни то, что она покинула свой дом и проживала у соседа Занько, ни заступничество за нее ее слуг, считавших ее за хорошую и добрую женщину и пытавшихся спасти ее через местные земельные комитеты, которые «с сожалением» отказали в этой помощи, как безоружные.

На станции Морозовской красноармейцы убили помощника начальника этой станции Константина Чубарина за то, что им были недовольны железнодорожные служащие, а в хуторе Гребцовском Черкасского округа расстреляли в феврале содержателя земской почты казака Федора Васильева только за то, что в домашней беседе он неодобрительно отозвался о красноармейцах…

Все вышеизложенное основано на данных, добытых Особой Комиссией со строгим соблюдением Устава Уголовного Судопроизводства.

Составлено мая 20 дня 1919 года. Екатеринодар.

АКТ РАССЛЕДОВАНИЯ

по делу о злодеяниях, учиненных большевиками в городе Таганроге за время с 20 января по 17 апреля 1918 года

В ночь на 18 января 1918 года в городе Таганроге началось выступление большевиков, состоявших из проникших в город частей Красной Армии Сиверса, нескольких тысяч местных рабочих, по преимуществу латышей, и преступного элемента города, поголовно примкнувшего к большевикам.

…20 января юнкера заключили перемирие и сдались большевикам с условием беспрепятственного выпуска их из города, однако это условие большевиками соблюдено не было, и с этого дня началось проявление «исключительной по своей жестокости» расправы со сдавшимися. Офицеров, юнкеров и вообще всех выступавших с ними и сочувствовавших им большевики ловили по городу и или тут же на улицах расстреливали, или отправляли на один из заводов, где их ожидала та же участь.

Целые дни и ночи по городу производились повальные обыски, искали везде, где только могли, так называемых «контрреволюционеров». Не были пощажены раненые и больные. Большевики врывались в лазареты и, найдя там раненого офицера или юнкера, выволакивали его на улицу и тут же расстреливали его. Но смерти противника им было мало. Над умирающими и трупами еще всячески глумились.

Большинство арестованных «контрреволюционеров» отвозилось на металлургический, кожевенный и главным образом Балтийский завод. Там они убивались, причем «большевиками была проявлена такая жестокость, которая возмущала даже сочувствовавших им рабочих, заявивших им по этому поводу протест». На металлургическом заводе красногвардейцы бросили в доменную печь до 50 человек юнкеров и офицеров, предварительно связав им ноги и руки в полусогнутом положении. Впоследствии останки этих несчастных были найдены в шлаковых отбросах на заводе.

По изгнании большевиков из Таганрогского округа полицией в присутствии лиц прокурорского надзора с 10 по 22 мая 1918-года были вырыты трупы погибших, причем… произведен медико-полицейский осмотр и освидетельствование… о чем были составлены соответствующие протоколы. Всего было обнаружено около 100 трупов, из которых 51 поднят из могил… Эти люди, далеко не все убитые большевиками, так как многие из них были, как сказано выше, сожжены почти бесследно, многие же остались не зарытыми… Некоторые ямы, в которых были зарыты убитые, не были найдены, так как оказались совершенно сровненными с землей. Большинство вырытых трупов принадлежало офицерам и юнкерам. Среди них, между прочим, оказались также несколько трупов учеников-добровольцев, мальчиков в возрасте 15–16 лет, одного рабочего, а также бывшего полицмейстера города Таганрога Жужнева…На многих трупах, кроме обычных огнестрельных ранений, имелись колотые и рубленые раны прижизненного происхождения — зачастую в большом количестве и на разных частях тела; иногда эти раны свидетельствовали о сплошной рубке всего тела. Головы у многих, если не у большинства, были совершенно размозжены и превращены в бесформенные массы с совершенной потерей очертаний лица; были трупы с отрубленными конечностями и ушами.

В то же время, когда шли описанные расстрелы, по городу производились массовые обыски и внесудебные аресты. Мирное население г. Таганрога не было оставлено в покое. Интеллигенция, купцы, состоятельные люди, простые чиновники, вообще все граждане, кто только не принадлежал к избранному классу рабочих или бедноты, подверглись обыскам и арестам. Все аресты сопровождались отобранием разного имущества, начиная с драгоценностей и кончая платьем, съестными припасами и т. п., т. е. вещами, ничего общего с «контрреволюцией» не имеющими, издевательствами, насилиями, угрозами лишить жизни, невероятной грубостью и площадной бранью.

В квартиру одной местной жительницы явились красноармейцы с «мандатом» на ее арест. Не застав хозяйку дома, арестовали 7-летнюю ее дочь, сказав при этом: «Ну, матери нет, так возьмем дочь, тогда мать приедет». Когда же эта женщина поехала за дочерью, то последнюю освободили, а мать арестовали опять же без всякой вины и постановления. Допрошенная при расследовании, эта женщина показала, что в день ее ареста в штабе военного комиссара Родионова находились безвинно арестованными свыше 100 мирных жителей г. Таганрога. Всех их перевезли затем из штаба на вокзал и заперли в арестантских вагонах, откуда поодиночке выводили на допрос и каждому за освобождение назначали особую сумму выкупа, налога или контрибуции, которая колебалась от 10 до 30 тысяч рублей.

…Главными носителями власти и проводниками большевистской политики явились в г. Таганроге за кратковременное владычество там большевиков, длившееся с 20 января по 17 апреля 1918 года, люди, не только не соответствующие по своему нравственному и умственному уровню занимаемым ими должностям, но зачастую и с уголовным прошлым. Так, военным комиссаром города и округа был Иван Родионов, отбывший наказание за грабеж; помощником его — Роман Гончаров, также осужденный за грабеж; комиссаром по морским делам — Кануников, бывший повар-матрос, отбывший каторгу за убийство; начальником контрразведывательного отделения — Иван Верстак, зарегистрированный с 16-летнего возраста вор; начальником всех красноармейцев города, заведующим нарядами на производство обысков и расстрелов — Игнат Сигида, осужденный за грабеж; и, наконец, начальником пулеметной команды бронированного поезда, а затем председателем контрольной комиссии по перевозке ценностей из Ростова-на-Дону в Царицын — мещанин гор. Таганрога Иван Лиходелов, по кличке Пузырь, судившийся и отбывший наказание за грабеж.

ДЕЛО № 56

СВЕДЕНИЯ

о злодеяниях большевиков в гор. Евпатории.

Вечером 14 января 1918 года, на взморье вблизи Евпатории показались два военных судна — гидрокрейсер «Румыния» и транспорт «Трувор». На них подошли к берегам Евпатории матросы Черноморского флота и рабочие севастопольского порта. Утром, 15 января, «Румыния» открыла по Евпатории стрельбу, которая продолжалась минут 40. Около 9 часов утра высадился десант приблизительно до 1500 человек матросов и рабочих. К прибывшим тотчас присоединились местные банды, и власть перешла в руки захватчиков. Первые три дня вооруженные матросы с утра до позднего вечера по указанию местных большевиков производили аресты и обыски, причем под видом отобрания оружия отбирали все то, что попадало им в руки. Арестовывали офицеров, лиц зажиточного класса и тех, на кого указывали как на контрреволюционеров. Арестованных отводили на пристань в помещение Рус. Общ. Пароходства и Торг., где в те дни непрерывно заседал временный военно-революционный комитет, образовавшийся частью из прибывших матросов, а частью пополненный большевиками и представителями крайних левых течений г. Евпатории. Обычно без опроса арестованных перевозили с пристани под усиленным конвоем на транспорт «Трувор», где и размещали по трюмам. За три-четыре дня было арестовано свыше 800 человек.

…Всех предназначенных к убийству перевозили на катерах с «Трувора» на «Румынию», которая стояла на рейде неподалеку от пристани. Казни производились сначала только на «Румынии», а затем и на «Труворе», и происходили по вечерам и ночью на глазах некоторых арестованных. Казни происходили так: лиц, приговоренных к расстрелу, выводили на верхнюю палубу и там, после издевательств, пристреливали, а затем бросали за борт в воду. Бросали массами и живых, но в этом случае жертве отводили назад руки и связывали их веревками у локтей и у кистей, помимо этого связывали и ноги в нескольких местах, а иногда оттягивали голову за шею веревками назад и привязывали к уже перевязанным рукам и ногам (подобный случай был с утопленным на «Румынии» капитаном гвардии Николаем Владимировичем Татищевым). К ногам привязывали «колосники». Казни происходили и на транспорте «Трувор», причем, со слов очевидца, картина этих зверств была такова: перед казнью по распоряжению судебной комиссии, к открытому люку подходили матросы и по фамилии вызывали на палубу жертву. Вызванного под конвоем проводили через всю палубу мимо целого ряда вооруженных красноармейцев и вели на так называемое «лобное место» (место казни). Тут жертву окружали со всех сторон вооруженные матросы, снимали с жертвы верхнее платье, связывали веревками руки и ноги и в одном нижнем белье укладывали на палубу, а затем отрезали уши, нос, губы, половой член, а иногда и руки, и в таком виде жертву бросали в воду. После этого палубу смывали водой и таким образом удаляли следы крови. Казни продолжались целую ночь, и на каждую казнь уходило 15–20 минут. Во время казней с палубы в трюм доносились неистовые крики, и для того, чтобы их заглушить, транспорт «Трувор» пускал в ход машины и как бы уходил от берегов Евпатории в море. За три дня, 15, 16 и 17 января, на транспорте «Трувор» и на гидрокрейсере «Румыния» было убито и утоплено не менее 300 человек.

24 июня 1919 года, г. Екатеринодар.

(Все даты приведены по юлианскому календарю, который использовался в Белом движении.)

* * *

«Пещерный медведь проснулся и вышел из логова на волю. Все увидели его хищные, полные ненависти глаза, звериный, оскал и клыки, окрасившиеся кровью», — виделось и чудилось Кириллу, когда он слышал об этих и подобных деяниях. Вся человеческая грязь, копившаяся десятилетиями и веками в низах народа, в среде деклассированных люмпенов и маргиналов, поднятая, как пена, грозной, безумной волной русского бунта, разлилась по России.

Зверства, произвол большевиков и представителей советской власти вызвали небывалую поддержку добровольцев и казаков-ополченцев среди мирного населения. В Новочеркасске в бригаду Дроздовского ежедневно записывалось так много желающих отомстить большевикам, что через 10 дней офицерский Сводно-стрелковый полк развернулся из одного батальона в три, а общая численность бригады возросла до 3 тысяч человек. В Новочеркасске казаками был созван и организован «Круг спасения Дона». К началу мая численность казачьих войск, объединенных под командованием походного донского атамана генерал-лейтенанта П. Х. Попова и общим командованием генерала от кавалерии П. Н. Краснова достигла 10 тысяч сабель. Но казаки были верны своему сепаратизму. Их вожди видели будущую Донскую область по меньшей мере автономной республикой, по большей — независимым от советской России государством. Примерами для них, как говорил позднее генерал Краснов, были Финляндия, Эстония, Грузия. Задавался ли тогда кто-то из этих вождей вопросом о том, может ли стать таковым вольный Дон-Батюшка, навеки ставший частью единого организма России уже в XVI веке? Но генерал Краснов и донское командование всячески поддерживали дружественные отношения с немцами и австрийцами, получали от них помощь и считали их надежнейшими союзниками.

Тем временем Добровольческая армия генерала Деникина завершила свой «Ледяной поход» по казачьим землям Кубани и, возвратившись назад, подошла с юга к границам Области Войска Донского. В первой декаде мая в станице Манычской состоялось совместное совещание командования Добровольческой армии и представителей «Круга спасения Дона» во главе с П. Н. Красновым. Генерал А. И. Деникин в резкой форме высказался против взаимодействия с немцами, заявив, что армия не может иметь ничего общего с врагами России. Казачьим генералам предложено было выступить общим фронтом против большевиков, для чего донские части необходимо было включить в Добровольческую армию. Краснов ответил отказом. Единый фронт борьбы, по его мнению, мог быть создан лишь при условии наступления добровольцев на Царицын, а донцов на Воронеж. Деникин и Алексеев, напротив, полагали что сначала нужно укрепить тыл, освободить от большевиков Кубань. В их расчетах сквозила надежда на скорый разгром Германии и Австро-Венгрии на фронтах Европейского театра войны и помощь Белому движению со стороны Антанты. И уж затем, по их планам, предстояло предпринять наступление на советскую власть к северу от Донских земель. Деникина явно раздражало германофильство Краснова. Общего плана действий выработано не было. Но в результате совещания было решено, что Добровольческая армия снова пойдет вместе с кубанскими казаками, примкнувшими к ней, на Екатеринодар. И уже только после взятия столицы Кубанского казачьего войска окажет помощь донцам в наступлении на Царицын. Так Донская и Добровольческая армии расходились в противоположные стороны. Вопрос о едином командовании отпал. Каждый остался при своем. Никто не хотел уступать. Но, когда совещание подходило к концу, одним из условий дальнейшего взаимодействия с «Кругом спасения Дона» Деникин потребовал от Краснова передачи из Донской армии в Добровольческую бригады полковника М. Г. Дроздовского. Краснов не имел права отказать и обещал не препятствовать. Следом 1-я русская добровольческая бригада оставила Новочеркасск и двинулась на юго-восток к станице Мечетинской. Туда же подходили части Добровольческой армии.

В Мечетинской при стечении большого количества народа состоялся парад 1-й русской добровольческой бригады. Верховный руководитель Добрармии генерал М. В. Алексеев перед построением частей и парадом, сняв кубанку и поклонившись дроздовцам, сказал:

«Мы были одни, но далеко в Румынии, в Яссах, билось сердце полковника Дроздовского, бились сердца пришедших с ним нам на помощь. Спасибо вам, рыцари духа, пришедшие издалека, чтобы влить в нас новые силы… Примите от меня, старого солдата, мой низкий поклон!»

Затем приказом генерал-лейтенанта А. И. Деникина № 288 от 12 мая 1918 года бригада русских добровольцев полковника М. Г. Дроздовского была включена в состав Добровольческой армии. Части бригады недолго задержались в станице Мечетинской и двинулись на расквартирование в станицу Егорлыцкую. Значение присоединения бригады Дроздовского к Добровольческой армии переоценить трудно. С Дроздовским пришло около 3000 бойцов. Они были прекрасно вооружены, снаряжены, хорошо одеты и обуты. Они доставили в армию 13 орудийных стволов (6 легких, 4 горных, два 48-линейных, одно 6-дюймовое) с 14 зарядными ящиками. В бригаде было около 70 пулеметов различных систем, два броневика («Верный» и «Доброволец»), аэропланы, автомобили, телеграф, оркестр, около 800 артиллерийских снарядов, более тысячи запасных винтовок, около 200 тысяч ружейных и пулеметных патронов. Бригада имела при себе оборудованную санитарную часть и обоз в отличном состоянии. На три четверти она состояла из офицеров-фронтовиков. К этому времени обескровленная во время Первого Кубанского похода Добровольческая армия насчитывала в своем составе лишь немногим более 2 тысяч штыков и 2,5 тысяч сабель, имела всего 7 орудий и небольшое количество пулеметов. Броневиков в армии не было ни одного, ощущался дефицит артиллерийских снарядов и патронов. Санитарная и интендантская части отсутствовали. В результате присоединения дроздовцев Добрармия почти удвоилась численно, значительно пополнилась и ее материальная часть.

* * *

В Егорлыкской бойцы бригады отдыхали после утомительных переходов и маршей…

— Так вот, господа, познакомился я под Ростовом с неким нашим контрразведчиком, оставленным Корниловым еще зимой в Таганроге для саботажа среди красных, поручиком Николаем Сигидой. Я с ним встретился дня два спустя, после того, как наша бригада от Ростова отступила к селу Чалтырь. Через несколько дней мы вместе с казаками и немцами участвовали во взятии города, — рассказывал Гаджибеклинский, отпросившийся ранее у полковника Лесли, чтобы вновь побывать в Ростове по своим делам.

— Подошли мы к немцам уже за Чалтырем. Те готовились атаковать Ростов. Их пехота сняла ранцы, аккуратно расставила на землю, причем около имущества каждой роты был оставлен часовой. Их цепи с бугров, стройно и чинно, точно автоматы, спустились вниз. Мы же подошли к буграм и наблюдали за боем. Немецкие орудия ударили по пулеметным гнездам большевиков и сбили многие со второго выстрела, — с уважением и долей зависти, словно стрелял сам, рассказывал Руслан Исаевич.

— Да, аккуратно и чисто воюют, колбасники, — промолвил Пазухин.

Космин и Усачев слушали с полным и понятным вниманием. Ротмистр Новиков был как-то рассеян и невнимателен.

— Мы с поручиком и казаками вошли на улицы Ростова вслед за немцами. Что ж вы думаете, господа? Улицы были пусты, точно вымерли. По дороге ни одного трупа. Зато патронов и оружия сколько хочешь. Большевички драпанули без всякого сопротивления. Наши входили в город налегке со стороны Таганрогского проспекта. В колонне по отделениям шли немцы, за ними небольшим отрезком шли мы, одетые по-походному, запыленные. Путь-то неблизкий был. За нами двигался наш обоз из двух телег, взятых в Чалтыре. Все оружие и патроны, что были по пути нашего движения, мы собирали в телеги, которые вскорости были полны. Да и каждый из нас нес по 4–5 винтовок, брошенных красными. Как только продвинулись мы к центру Ростова, стали появляться силуэты в окнах, потом стали выходить люди, по двое, по трое к калиткам, к парадным подъездам. Лица у всех испуганно-радостные. С легкой тенью недоверия к случившемуся.

— Чего бы вы хотели, Руслан Исаевич, после того, как Ростов уже раз пять из рук в руки переходил. Не забыли, чай, господа, как мы в город входили на Пасху!? — отметил Новиков и посмотрел на Усачева.

— Да уж, памятный денек был. Точнее, ночка и утро, — согласился подпоручик и слегка покраснел.

— Но вот конец Таганрогского проспекта. Там нас буквально уже засыпали цветами. Каждый считал своим долгом остановить кого-либо из нас и приколоть к шинели букетик цветов. Поверх же винтовок в телегу клали нам куличи, пасхи и яйца. В руки, в карманы совали папиросы, иногда коробками в целую сотню. Ну а наливали нам на каждом шагу. Сколько коньяку было!

— Да уж коньяку-то и мы перепробовали, Руслан Исаевич, когда без вас Новочеркасск взяли. Жаль, вас там с нами не было! — укорил Гаджибеклинского Пазухин.

— Да, славный был бой за Новочеркасск, и хорошо нас там принимали, — мечтательно подметил Усачев, показавший себя в том бою смелым, сметливым офицером и хорошим пулеметчиком.

— Лирик ты, Петр Петрович! — подчеркнул Космин, бывший на «ты» с Усачевым уже с Новочеркасска.

— Кто бы говорил! Только не ты, Кирилл, — отвечал Усачев.

— Да, интересно. А ведь вложили немцы большевикам, несмотря на Брестский мир, — вдруг подметил ротмистр Новиков.

— А вы знаете, надеюсь, господа, что советско-большевистское правительство переехало из Питера в Москву. И Москва теперь — столица! — вдруг сказал Гаджибеклинский.

— Вот тебе раз! И когда же это случилось? — с удивлением спросил Пазухин.

— Кажется, где-то в марте или в апреле, — произнес Новиков.

* * *

В июне 1918 года началось переформирование Добровольческой армии. 1-я Русская бригада получила статус 3-й стрелковой дивизии. Сам Дроздовский стал ее командиром. Одним из условий вхождения бригады в состав Добрармии стала гарантия его личной несменяемости в должности командира. Дроздовцы стали носить фуражки с малиновым верхом, белым околышем, черными кантами. Одели погоны малинового цвета с различным сочетанием кантов и просветов белого и черного цветов и большой буквой «Д» ближе к обрезу. Малиновый цвет в русской армии давно уже был присвоен стрелковым частям. По этой причине в форме Дроздовской стрелковой дивизии он обыгрывался в разных сочетаниях. Все соратники Космина и он сам были награждены нагрудными знаками Дроздовского стрелкового полка.

Все это было красиво и правильно. Но печальным было то, что Кириллу ненавязчиво, но убедительно было предложено командованием перевестись в артиллерийскую бригаду дивизии, сформированную из офицеров и солдат, которые обслуживали орудия дроздовской бригады еще во время похода на Дон. В образованной артбригаде было теперь три батареи по четыре орудия в каждой. Но людей в батареях явно не хватало. В то же время в стрелковой дивизии людей было хоть отбавляй. Кирилл сразу согласия на перевод не дал. Не хотелось вновь разлучаться с Пазухиным, да и с Усачевым. С молодым подпоручиком он также сдружился уже в Новочеркасске. Но Алексей Пазухин, как и Гаджибеклинский, все более стремился перевестись из дивизии в Кубанскую добровольческую казачью бригаду генерала В. Л. Покровского. Сказывалась тоска по кавалерии. Но и уходить от дроздовцев Алексей не торопился. Слишком многое связало всех этих людей за время похода на Дон.

* * *

Пополнив армию на Дону и в кубанских станицах и доведя ее численность вместе с отрядом кубанских казаков до 12 тысяч штыков и сабель, при 20 орудиях, генерал Деникин в конце июня предпринял второй Кубанский поход. Целью этого похода было взятие Екатеринодара, разгром Северо-Кавказской советской республики и укрепление тылов Добровольческой армии.

Из станицы Егорлыкской армия двинулась на Лежанку, а затем на Белую Глину, где базировались части 39-й Красной армии. Белую Глину, станцию-городок, довольно хорошо укрепленный красными, было решено атаковать вечером. Деникин, Марков и Дроздовский решили использовать фактор неожиданности. К сумеркам три колонны разных частей Добрармии низинами и балками незаметно подступили к позициям красных на расстояние 100–150 шагов, залегли и приготовились к штыковой. Казалось, красные были не готовы к неожиданному удару. Заморосил мелкий дождь.

— Молодцы! За Россию-матушку! В штыки! Ура! — поднявшись во весь рост, заломив белую папаху на голове и выхватив саблю из ножен, призвал в атаку части своей дивизии генерал Сергей Леонидович Марков.

Сотни офицеров и солдат марковской дивизии, поднявшись на ноги, с винтовками наперевес, с криком «Ура-а-а!» рванулись к позициям красных. Через секунду-другую западнее марковцев, поднявшись в рост, с криком «За Русь Святую!» пошли в атаку колонны дроздовцев. Восточнее марковцев, развернувшись лавой, выпростав из ножен тонкие, точеные, словно лезвия бритв, гурды и шашки, раскинув бурки, покатились на врага кубанцы.

«Ух-х-х! Ах-х-х!» — выдохнули орудия.

«Ба-ба-ба-ба-х-х-х!» — стальным провизгом запричитали «максимы».

Ливень свинца и осколков обрушился на добровольцев. Первые ряды их были сметены в течение минуты. Увидев, что атакующие несут большие потери, командиры сразу же приказали людям залечь и вести прицельную стрельбу по пулеметным гнездам врага. Кирилл не успел сделать и пяти выстрелов, как услышал:

— Прапорщик Космин! Здесь?

— Так точно, здесь в цепи!

— Ротмистр Новиков! Приказываю срочно оставить позицию и убыть в распоряжение полковника К., командира второй артбатареи дивизии.

— Господин ротмистр, разрешите остаться в цепи!

— Отставить! В распоряжение командира второй батареи, бегом, марш!

Космин беспрекословно повиновался и через двадцать минут уже стоял за наводчика одного из орудий второй батареи. Вечер уступил место ночи. А та дождливая, влажная и черная южная ночь была страшна. Орудия дроздовцев, сведенные в один кулак, обрушили на позиции противника десятки снарядов и замолчали. Прислуга орудий ждала дальнейших приказаний. В темноте ветреной и дождливой ночи слышно было как командиры стрелковых рот с криками «Ура!» вновь подняли людей в атаку. Навстречу им вновь зарокотали пулеметы и ударили пушки красных. Вторая атака захлебнулась. В долгой и бестолковой перестрелке вслепую мучительно тянулось время. Темнота оглашалась стонами и криками раненых, выносимых из цепи атакующих. Вновь заговорили добровольческие орудия. Космин наводил наугад, зная со слов командира батареи, что пулеметные гнезда и окопы красных находятся где-то за полторы версты юго-восточнее их батареи. Вражеские пули то там, то тут секли ночную мглу, раня и выбивая прислугу у орудий. После того, как пушки выпустили еще по пять снарядов с осколочными боеголовками, наступила пауза. Затем в страшной, мокрой темноте, по щиколотку в грязи добровольцы в третий раз ринулись в атаку. Кто-то из офицеров и солдат на батарее, сжимая в руке цевье винтовки, призывал:

— Господа, наши пошли в дело. Давайте и мы в штыки! Поддержим наших!

— А что, господин полковник, прикажите добровольцам в цепь!

— Отставить! Тут все — добровольцы! А орудия на кого оставим!? Без моей команды ни шагу с позиций! Головы сниму! Вертопрахи, вашу мать! Не видно ни чертова кулака, а им в штыки прикажи! — орал взволнованный полковник, пытаясь всеми силами и правдами-неправдами удержать людей на батарее…

Да, та ночь была темна, страшна и кровава. Добровольческие роты в третьей атаке сломили сопротивление красных и выбили их с занимаемых позиций. Дроздовцев и марковцев поддержал Корниловский гренадерский ударный полк. Освирепев от потерь и штыкового боя, белая гвардия ворвалась в Белую Глину и заварила там кровавую кашу. В предрассветных сумерках пылали соломенные кровли хат и сараев, беспрерывно хлопали выстрелы, кричали и стонали раненые и сраженные насмерть. Когда ранним утром добровольческая артиллерия вошла в городок, то он представлял из себя страшное зрелище. Дымились и догорали постройки, убитые лошади, сломанные телеги, тележные колеса, брошенный домашний скарб встречались повсеместно, на размокших от дождя дорогах и улицах в серой глине и земле вперемежку лежали и шевелились в крови сотни людей в военной форме и в гражданском. Дроздовцы, марковцы, корниловцы перемешавшись с кубанцами, осматривая убитых и раненых, добивали красных штыками. Стройными колоннами через городок и станцию проходили батальоны Алексеевской пехотной бригады с погонами и околышами белого и синего цветов. Под Белой Глиной они были в резерве.

На площади стояла длинная, в три шеренги, колонна пленных молодых красноармейцев человек в пятьсот. Сам Дроздовский обратился к ним:

— Солдаты, вы были призваны в Красную армию насильно. Вас обманывали, уверяя, что вы будете защищать вашу Советскую власть, что вы получите землю, заводы и фабрики в свои руки. Но вас призвали, чтобы защищать диктатуру большевиков и душить свободу своего народа, душить свободу России — вашей матери, — голос командира дивизии срывался на хрипоту, он волновался. — Вас обманули! Но вы можете искупить свою вину, если вступите в ряды нашей Добровольческой армии. Этим вы смоете грех предательства перед Россией, защитите Отечество, своих матерей, отцов, жен, детей!

Космин протер стекла пенсне и внимательно присмотрелся к пленным. Среди них не было старых солдат. Без шапок, в изорванных гимнастерках, потертых кожаных куртках и шинелях, кто в сапогах, кто в драных ботинках стояли молодые заводские парни, чернорабочие, крепкие, с простыми, бесхитростными лицами. У многих на щеках пылал румянец.

— Кто хочет искупить свой грех перед Родиной и направить оружие против большевиков, два шага вперед! — скомандовал Дроздовский.

Все три шеренги шагнули…

Между тем 39-я армия красных откатилась к станице Тихорецкой и пыталась укрепиться там. Генерал Деникин вел Добрармию по пятам противника, стремясь не дать передышки частям 39-й. Во главе добровольцев шел первый белый солдатский батальон, сформированный из вчерашних красноармейцев, вставших под знамена белой гвардии под Белой Глиной. Бой за Тихорецкую был скоротечный, но кровавый. После короткого артобстрела солдатский батальон ринулся в бурную, сумасшедшую штыковую на пулеметы красных. За ним бросились в атаку алексеевцы. В станице солдатский батальон опрокинул красных, переколол всех, кто сопротивлялся. Солдаты батальона сами расстреляли захваченных ими комиссаров. Выстроив батальон на площади, Дроздовский благодарил солдат за блестящую атаку. Тогда же солдатский батальон был переименован в Первый пехотный Солдатский полк Добрармии.

* * *

Успех второго Кубанского похода обошелся Добровольческой армии дорого. Почти половина офицеров и солдат, выступивших в поход, была ранена или убита. В бою под станицей Шаблиевкой 25 июня получил смертельное ранение герой Белого движения командир 1-й пехотной дивизии генерал С. Л. Марков. На следующий день 1-й офицерский полк его дивизии был переименован в 1-й Офицерский генерала Маркова. Затем почти без боя части Добровольческой армии вступили в ликующий Екатеринодар — столицу Кубанского казачьего войска. Армия снова нуждалась в длительном отдыхе и пополнении. В Екатеринодаре добровольцам вновь пришлось познакомиться с ужасами большевистского правления и человеческой грязью, выплеснутой революцией и Гражданской войной. Всех потрясло известие о злодейском убийстве большевиками Николая II, всей царской семьи, ближайшего окружения царя в Екатеринбурге. Не верилось. Никто толком ничего не знал, но слухи о том ходили упорно. Говорили, что расстреляли всех и добивали штыками, а потом вывезли куда-то и тайно захоронили в заброшенной шахте.

Зверства подонков и садистов, зачастую происходившие с подачи большевистского руководства или под его покровительством, вызывали возмущение у мирного населения и добровольцев. Люди зачастую испытывали омерзение и ужас. Волосы шевелились на голове. У многих сжимались кулаки, многие готовы были мстить большевикам и их пособникам.

ОСОБАЯ КОМИССИЯ ПО РАССЛЕДОВАНИЮ ЗЛОДЕЯНИЙ БОЛЬШЕВИКОВ, СОСТОЯЩАЯ ПРИ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕМ ВООРУЖЕННЫМИ СИЛАМИ НА ЮГЕ РОССИИ, СООБЩАЕТ:

ДЕЛО № 2

АКТ РАССЛЕДОВАНИЯ

по делу об избиении большевиками в лазаретах станицы Елизаветинской раненых и больных участников Добровольческой Армии

1 апреля 1918 года в станицу Елизаветинскую вступили передовые конные большевистские отряды, которые отнеслись терпимо к оставшимся раненым, но затем по мере подхода других частей, особенно пехоты, раненые подверглись глумлению и избиению, и у них были отобраны деньги.

1-го же апреля начались единичные случаи убийства. Так, за несколько минут до прихода большевиков в двухклассное училище туда прибежал больной мальчик, назвавшийся кадетом 3-го класса Новочеркасского кадетского корпуса, и просил жену заведующего училищем спрятать его, но та не успела этого сделать, и мальчик остался на дворе среди детей казаков. По приходе большевиков кто-то из иногородних сказал им, что среди детей казаков находится кадет. Тогда один большевистский солдат подошел к этому мальчику и спросил, кадет ли он. Мальчик ответил утвердительно, после чего солдат этот тут же, на глазах у всех присутствовавших, заколол мальчика штыком.

2 апреля в станицу Елизаветинскую пришел большевистский карательный отряд, который обошел все училища и школы станицы, приспособленные под лазареты, и во всех них перебил оставленных раненых и больных. Допрошенный Комиссией один из участников Добровольческой Армии, подпоручик 1-го офицерского полка генерала Маркова, Кром, лежавший в женском училище, будучи тяжело ранен в правую ногу с раздроблением бедра выше колена, показал по поводу избиения раненых в названном училище следующее.

В полдень к училищу подошел карательный отряд, который, выгнав всех посторонних людей, вошел туда. Вместе с этим отрядом в училище вбежал какой-то большевик, бывший там до прихода карательного отряда, и, указав на трех раненых, сказал, что они офицеры. Большевики, поговорив немного с этими ранеными, начали затем расстреливать и рубить всех подряд с левого фланга, причем один из них достал топор и рубил им.

Некоторые из раненых просили не рубить, а расстреливать их, на что неизменно получали один ответ: «Собаке собачья смерть».

Рядом с подпоручиком Кромом лежал полковник Ланковский. Расстреляв его, один из большевиков прицелился в Крома, но в это время в училище вбежал какой-то матрос и сказал, что нескольких приказано оставить на развод, чтобы рассказать потомству, как большевики поступают с теми, кто идет против народа. Вследствие этого подпоручик Кром, один донской казак и еще несколько человек были оставлены в живых.

Об этом же избиении раненых учительница женского училища показала, что большевики запретили находившимся при оставшихся раненых двум врачам и сестре милосердия подавать им медицинскую помощь, а когда она, тем не менее, стала ухаживать за ранеными, то большевики сказали ей: «Поухаживай, поухаживай, завтра будешь с ними лежать».

Такое же избиение произошло с ранеными и больными, лежавшими в двухклассном Елизаветинском училище. Заведующий этим училищем, жена его и несколько местных казаков, живших напротив, удостоверили Комиссию, что большевики, придя туда, также сначала выгнали всех «вольных» со двора и из помещения училища, а затем, поставив к дверям и воротам стражу, вошли в училище, откуда вслед за входом большевиков послышались стоны и крики раненых.

Через некоторое время большевики начали выходить из училища, все измазанные кровью, и обмывали себя и свое оружие, топоры и лопаты от залившей их крови в стоявших на дворе корытах, а затем снова возвращались в училище продолжать свое кровавое дело.

2-го же апреля вечером большевики приказали местным казакам убрать из всех лазаретов тела убитых ими раненых и больных и свести их «на гной» в камыши, т. е. выбросить их, чтобы они сгнили в камыше. Однако казаки отвезли трупы убитых на кладбище и зарыли там в общую могилу.

Лица, входившие в школы, где находились лазареты, после ухода оттуда большевиков показали, что вид лежавших там трупов был нестерпимо ужасен. Тела убитых валялись по всем комнатам в изуродованном виде — так, один офицер лежал, держа в закостеневших руках свою же отрубленную ногу, у другого были выколоты оба глаза, у некоторых были отрублены головы и разрублены лица, у других же вся грудь и лицо были исколоты штыковыми ранами и т. д.

Тут же среди трупов лежали стонавшие недобитые раненые. Пол был залит огромными лужами крови, а солома, служившая подстилкой раненых, была насквозь пропитана кровью. Крови было так много, что ходить по полу, по словам очевидцев, было очень скользко.

Священник, случайно находившийся на кладбище, и казаки, зарывавшие могилу, показали, что большинство тел было настолько изуродовано и изрублено, что представляли собой прямо отдельные куски человеческого мяса.

Выяснить точное число и все имена убитых большевиками в лазаретах станицы Елизаветинской раненых и больных участников Добровольческой Армии не удалось, но, по показанию одного казака, закапывавшего трупы, он насчитал положенных в могилу 69 тел.

Кроме того, тогда же были убиты и две сестры милосердия, из которых одну большевики бросили в Кубань, а другую, совсем молодую девушку, институтку 6 кл., Веру Пархоменко, расстреляли за кладбищем.

Настоящий акт расследования основан на данных, добытых Особой Комиссией с соблюдением правил, установленных в Уставе Уголовного Судопроизводства.

Марта 20 дня, 1919 года г. Екатеринодар.

ДЕЛО № 15

СВЕДЕНИЯ

о злодеяниях большевиков в гор. Екатеринодаре и его окрестностях

В г. Екатеринодар большевики вступили 1 марта 1918 года. В тот же день была арестована группа лиц мирного населения, преимущественно интеллигенции, и все задержанные в числе 83 лиц были убиты, зарублены и расстреляны без всякого суда и следствия. Трупы были зарыты в трех ямах тут же в городе. Ряд свидетелей, а равно врачи, осматривавшие затем убитых, удостоверили случаи зарытия недобитых, недорубленных жертв. В числе убитых опознаны: член городской управы Пушкарев, нотариус Глоба-Михайленко и секретарь Крестьянского Союза Молинов, а также дети 14—16-летнего возраста и старики свыше 65 лет. Над жертвами издевались, отрезая им пальцы рук и ног, половые органы, обезображивая лица. 4-го того же марта, после ряда издевательств и троекратного ареста, был зарублен в Екатеринодаре, у гостиницы Губкина, полковник Орлов; равным образом уничтожена его семья, состоявшая из жены, двух дочерей и двух сыновей.

Изложенные данные основаны на показаниях свидетелей и судебно-медицинских осмотрах.

ДЕЛО № 18

АКТ РАССЛЕДОВАНИЯ

о социализации девушек и женщин в гор. Екатеринодаре по мандатам Советской власти.

В г. Екатеринодаре большевики весною 1918 года издали декрет, напечатанный в «Известиях Совета» и расклеенный на столбах, согласно коему девицы в возрасте от 16 до 25 лет подлежали «социализации», причем желающим воспользоваться этим декретом надлежало обращаться в надлежащие революционные учреждения. Инициатором этой «социализации» был комиссар по внутренним делам еврей Бронштейн. Он же выдавал и «мандаты» на эту «социализацию». Такие же мандаты выдавал подчиненный ему начальник большевистского конного отряда Кобзырев, главнокомандующий Иващев, а равно и другие советские власти, причем на мандатах ставилась печать штаба «революционных войск Северо-Кавказской Советской республики». Мандаты выдавались как на имя красноармейцев, так и на имя советских начальствующих лиц, — напр., на имя Карасеева, коменданта дворца, в коем проживал Бронштейн: по этому мандату предоставлялось право «социализации» 10 девиц. Образец мандата:

МАНДАТ

Предъявителю сего товарищу Карасееву предоставляется право социализировать в городе Екатеринодаре 10 душ девиц возрастом от 16 до 20 лет, на кого укажет товарищ Карасеев.

Главком Иващев

Место печати

На основании таких мандатов красноармейцами было схвачено больше 60 девушек — молодых и красивых, главным образом из буржуазии и учениц местных учебных заведений. Некоторые из них были схвачены во время устроенной красноармейцами в Городском Саду облавы, причем четыре из них подверглись изнасилованию там же, в одном из домиков. Другие были отведены в числе около 25 душ во дворец Войскового Атамана к Бронштейну, а остальные в «Старокоммерческую» гостиницу к Кобзыреву и в гостиницу «Бристоль» к матросам, где они и подверглись изнасилованию. Некоторые из арестованных были засим освобождены — так была освобождена девушка, изнасилованная начальником большевистской уголовно-розыскной милиции Прокофьевым, другие же были уведены уходившими отрядами красноармейцев, и судьба их осталась невыясненной. Наконец, некоторые, после различного рода жестоких истязаний, были убиты и выброшены в реки Кубань и Карасунь. Так, напр., ученица 5-го класса одной из екатеринодарских гимназий подвергалась изнасилованию в течение двенадцати суток целою группою красноармейцев, затем большевики подвязали ее к дереву и жгли огнем и, наконец, расстреляли.

Фамилии потерпевших лиц не опубликовываются по понятным основаниям.

Настоящий материал добыт Особой Комиссией с соблюдением требований Устава Уголовного Судопроизводства.

Составлен 25 июня 1919 г. в г. Екатеринодаре.

* * *

Между тем в конце весны и начале лета 1918 года ожесточенные бои и стычки развернулись по всему Северному Кавказу от берегов Таманского полуострова и Черного моря до восточных степей Ставрополья и Прикумья. Но теперь основную тяжесть борьбы с советской властью взяло на свои плечи кубанское и терское казачество. На самом Западе — в низовьях Кубани — собирались в кулак разрозненные отряды красных, сформированные из батраков, иногородних, солдат разбитой 39-й армии, моряков-анархистов, сошедших с потопленных кораблей Черноморского флота. Они отступали на Таманский полуостров, оставляя за собой выжженные казачьи станицы и хутора. Большевистское командование пыталось на марше сформировать из этой разношерстной, но готовой драться насмерть толпы Таманскую Красную армию. В начале лета руководству Добрармии стало ясно, что Таманская армия красных стремится прорваться к побережью Черного моря и укрыться от белого казачества за Кавказским хребтом. Другая, менее организованная часть — отряды разгромленной 39-й армии и многочисленные партизанских соединения красных — отступали на восток, к Ставрополю и в степи реки Кумы. Развернувшаяся на юге России Гражданская война все более и более осложнялась обострением стародавних противоречий между казаками и иногородними.

Но здесь же все ярче и ярче вспыхивали еще более древние противоречия между русским населением и горцами Северного Кавказа: чеченцами, ингушами, кабардинцами, осетинами, карачаевцами, черкесами, адыгами. Горцы, как правило, были самым непредсказуем фактором гражданской бойни в России. Деникин и Алексеев хорошо помнили, как во время первого Кубанского похода черкесы Текинского полка, примкнувшие к Добрармии, выжгли и вырезали слободу Горькая Балка со всем русским населением. И уже весной 1918 года банды горцев-абреков стали совершать набеги на казачьи хутора и станицы, жечь и грабить их. Казаки жестоко мстили обитателям горных аулов. Никто не мог поручиться за вооруженные отряды чеченцев, ингушей, кабардинцев или черкесов, которые могли участвовать как на стороне белых, так и на стороне красных, или в любой момент переметнуться из одного лагеря в другой, чтобы жечь, грабить, убивать и угонять в рабство мирное население.

* * *

Всю тяжесть советской продразверстки испытала на себе хлеборобная Тамбовская губерния. Во многих деревнях и селах Тамбовщины с весны 1918 года прославилась «Красная Соня» (С. Н. Гельберг), которая командовала «летучим отрядом», состоявшим из революционных матросов, анархистов, мадьяр, китайцев. Приходя в деревню или село, она в первую очередь расстреливала всех богатых и зажиточных крестьян и создавала там советы. Формировали советскую власть на селе в основном из пьяниц, бедноты и батраков. Работящие, средние и зажиточные крестьяне от такого «почета» отказывались. Звали «Красную Соню» еще и «Кровавой Сонькой». Прозвища эти она вполне заслужила, ибо любила собственноручно расстреливать офицеров, священников и гимназистов на глазах матерей, жен и детей, да еще всячески глумясь над своими жертвами. Народная молва о ней разлеталась по всем уездам Тамбовщины, и люди, никогда не видевшие ее в глаза, хорошо знали о ней. После ее ухода из села созданные ею советы тут же сами разбегались. Продотряды красных просто-напросто выгребали у крестьян весь хлеб, оставляя их умирать голодной смертью. Первой и самой массовой формой сопротивления продразверстке стало сокращение крестьянами посевных площадей. Поля засевались в размерах, необходимых только для личного потребления. Но уже 21 августа 1918 года крестьяне села Каменка, что в 54 верстах южнее Тамбова, разгромили продотряд, который принудительно изымал последнее продовольствие у людей. За ним поднялось и село Хитрово, что располагается южнее Каменки. Так зачиналось крестьянское движение «зеленых» — последняя крестьянская война в России.

К октябрю на Тамбовщине действовало 50 продотрядов из Петрограда, Москвы, Череповца и других городов общей численностью до 5 тыс. человек. Такого размаха конфискаций не знала ни одна губерния. После того как хлеб у крестьян выгребали дочиста, он зачастую пропадал на месте: гнил на ближайших станциях, пропивался продотрядовцами, перегонялся на самогон. В докладе Ленину отмечалось: «В достаточной степени неряшливо, нехозяйственно вели себя органы продкома в отношении использования конфискованного скота, сохранения зерна и овощей — масса скота гибла, хлеб горел, картофель мерз». В последующих стихийных крестьянских восстаниях против насилия со стороны продотрядов и комбедов уже тогда приняло участие до 40 тыс. человек. Тогда и отряд «Красной Сони» был разгромлен и уничтожен крестьянами. А «Кровавую Соньку» по мирскому приговору нескольких сел посадили на кол, где ей пришлось умирать в течение трех дней.

После Февральской революции вернулся в Тамбов один из подвижников партии эсеров Александр Степанович Антонов. С апреля 1917 года стал работать он помощником начальника городской милиции, а затем начальником Кирсановской уездной милиции. Ему лишь с сотней соратников удалось заметно умерить преступность на территории уезда в 6 тысяч кв. км с населением 350 тыс. жителей. Затем разоружил он несколько эшелонов Чехословацкого экспедиционного корпуса, следовавших на восток. За это наградили большевики Антонова маузером. Но большевистское руководство губернии старалось поставить на руководящие посты своих людей, избавляясь от представителей других партий. Чекистами были сфабрикованы доказательства готовившегося контрреволюционного мятежа эсеров. В июле 1918-го, когда Антонов отсутствовал, его помощники были схвачены и расстреляны. Узнав о случившемся, Александр отправился в Самару, где решился начать борьбу с большевиками в Народной армии Комитета членов Учредительного собрания (Комуч). Но Комитет переехал в Уфу, потом в Екатеринбург, а следом был разогнан Колчаком. После 3-месячного бесцельного хождения по охваченному Гражданской войной Поволжью вернулся Антонов тайно в свой Кирсановский уезд. Но накануне его возвращения начались стихийные крестьянские выступления, вызванные грабежом продотрядов и произволом местных властей. Местные коммунисты объявили Антонова руководителем восставших и заочно приговорили к смерти. В конце 1918-го Александр собрал Боевую дружину из 10–15 надежных бойцов и расправился с местными большевиками, желавшими привести смертный приговор ему в исполнение. После заключения Брест-Литовского мира с Германией возвратился на родину, в Тамбовскую губернию, и поручик Петр Михайлович Токмаков — потомственный крестьянин, дослужившийся на фронте до офицерского чина. В родном уезде в 1918 году он организовал еще один партизанский отряд. К лету следующего 1919 года Антонов собрал, хорошо обучил и вооружил 150 человек.

* * *

Все лето и всю осень штаб и значительные силы Добровольческой армии стояли в Екатеринодаре на отдыхе. Армия пополняла свои силы и залечивала раны. Редкие сводки с фронтов неутихающей Мировой войны и вести с фронтов Гражданской вызывали самые горячие споры и толки среди офицеров. Пришли известия, что еще в марте Румыния оккупировала Бессарабию. Но это было бы не столь опасно, если бы 7 мая в Бухаресте не был подписан мирный договор между Румынией и Центральными державами, превращавший Румынию в австро-германскую колонию и сателлита. Немалые опасения вызывали события, связанные с расширением германо-австрийского и турецкого вторжения в Россию. Бои за Ростов, Новочеркасск, Екатеринодар отвлекли командование Добровольческой армии от прочих событий на юге. Тем временем, 18 апреля германские войска вторглись в Крым, а 30 апреля захватили Севастополь. Это вынудило Советскую власть отдать директиву об эвакуации Черноморского флота в Новороссийск. И в начале мая корабли флота ушли туда. Но 11 мая германское командование категорически потребовало возвращения всех кораблей в Севастополь, угрожая в противном случае продолжать наступление в районе Черноморского побережья. Как гром среди ясного неба прогремело известие о том, что советское правительство во главе с Лениным «ввиду безвыходности положения» приказало «флот уничтожить немедленно». Многие офицеры флота отказались выполнять приказ. Утром 17 июня они возвратили в Севастополь линкор «Воля» и 6 миноносцев, которые были блокированы немцами в порту. Но 18 июня экипажи линкора «Свободная Россия» и 9 миноносцев под давлением матросских комитетов, верных «революционному долгу», затопили свои корабли в Цемесской бухте. Это стало трагедией Черноморского флота. Тысячи матросов, распропагандированных в духе революционного анархизма, сошли на берег с оружием в руках и примкнули к отрядам красных на Таманском полуострове и Черноморском побережье. С подписанием Брестского мира развернулась и турецкая интервенция в Закавказье. Русские войска Закавказского фронта, отступившие в Россию, разложившиеся в ходе революции, в большинстве своем уже грабили города и казачьи станицы Северного Кавказа или дрались на стороне Красной армии. Турки же 8 апреля заняли Батум, блокировав Эривань и Тифлис. В конце мая в Поти из Крыма стали прибывать германские войска. К середине июня в Закавказье было сосредоточено более 15 тыс. германских войск с артиллерией и авиацией. Немецкий 5 тысячный корпус вошел в Тифлис. Удар германо-турецких войск был нацелен на Баку, куда они и вошли 15 сентября, как потом узнали в Добрармии. Немцам казалось, что они прочно наложили свою лапу на нефтяные месторождения Кавказа.

Разнородные мнения среди офицеров вызвали события, связанные с интервенцией войск Антанты. Так, британские войска, сосредоточенные в Персии, видимо, пытаясь противостоять турецкой армии, оккупировали Закаспийскую область Закавказья. Весной в Мурманске, Архангельске и других портах Русского Севера высадились британские, французские и американские войска. В апреле в российские владения на Дальнем Востоке вступили оккупационные войска японцев, американцев и британцев. Но, так или иначе, всем было ясно, что Антанта предпринимает все усилия для возвращения России в строй воюющих держав.

Но самые большие надежды вызвало выступление против Советской власти Чехословацкого корпуса, чьи силы составляли более 60 тыс. штыков и были сосредоточены вдоль всей Транссибирской железнодорожной магистрали от Пензы до Владивостока. Бывшие военнопленные Юго-Западного фронта, а теперь хорошо организованные чехи и словаки направлялись во Владивосток эшелонами, чтобы грузиться там на корабли и через два океана плыть во Францию с целью продолжить войну на стороне Антанты. Нежелание Советской власти заниматься их проблемами и попытка большевиков в связи с секретной директивой Л. Троцкого разоружить корпус вызвали 25 мая восстание чехов. Подавить их вооруженное выступление большевики не смогли. Чехи захватили Пензу, Самару, Симбирск, Казань, Екатеринбург, Новониколаевск и другие крупные города на востоке страны. На стороне корпуса выступили значительные антисоветские и антибольшевистские силы на местах. Меньшевики и эсеры, захватившие власть в Самаре при помощи чехов, создали свое правительство — Комитет Учредительного собрания (ранее разогнанного большевиками в Петрограде). Это правительство контролировало большие территории Поволжья, Урала и даже Сибири. Главнокомандующим там был объявлен адмирал А. Колчак. На Южном Урале против Советской власти поднял восстание и громил красных атаман Дутов, заявивший об автономии Уральского и Оренбургского казачьих войск. Похожая ситуация имела место в Забайкалье и Приамурье, где власть взял в свои руки казачий атаман Семенов.

В Малороссии против Советской власти выступила прогерманская Центральная Рада. В Белоруссии против советов восстал и сбросил их власть польский корпус легионеров Довбор-Мусницкого. Земли Литвы, Курляндии, Лифляндии и Эстляндии держали под контролем германские войска и дружественные им правительства. В Финляндии власть временно захватили финские социал-демократы, опиравшиеся на малочисленную финскую Красную Гвардию и распропагандированные части русской армии, еще находившиеся там. Тогда национальное финское правительство переехало в Васу на побережье Ботнического залива. В апреле 1918 года оно обратилось за помощью к Германии, и в Финляндии высадился 10 тыс. германский корпус добровольцев. Финнов и немцев, выступивших против советской власти, возглавил российский генерал Маннергейм. К лету советская власть в стране была полностью ликвидирована.

Что же касалось ближайших соседей и союзников добровольческой армии — донских казаков, то под рукой атамана П. Н. Краснова в начале лета 1918 года было уже около 60 тысяч штыков и сабель. Генерал Краснов получал существенную помощь от германского командования, и в первую очередь — в деле снабжения оружием и боеприпасами. Полунищенское положение добровольцев генерала Деникина не шло ни в какое сравнение с Донской армией. Все усилия донского командования были направлены на взятие Царицына. В случае успеха это открывало Донской армии дорогу на восток и связь с мощным антисоветскими силами в Поволжье и в Сибири. Но взять Царицын Краснову пока не удавалось. Большевики цепко держали город в своих руках.

Большой резонанс получило известие о том, что донские казаки сумели взять в плен, судить и принародно предать казни (расстрелять) многих вождей разгромленной Донской Советской Республики вместе с сотнями их сподвижников. Среди таковых были известные палачи — Подтелков и Кривошлыков. Этих двоих казаки повесили. Про Подтелкова — бывшего казачьего вахмистра, ставшего в 1917 г. председателем Совнаркома Дона, ротмистру Гаджибеклинскому рассказывал контрразведчик Сигида. С его слов, Подтелков был высоким, широкоплечим человеком, носившим папаху, короткий темный френч, бриджи и ботфорты. В этом наряде он походил на мясника, собравшегося на бойню. Молчаливый, вялый в движениях, он, если кто-то приходил к нему по делу, впивался в посетителя полинявшими от степного ветра неприятными колючими глазами и, пронизывая, впитывал и угадывал в нем контрреволюционера, годного для заключения в Парамоновский подвал (место заключения и казни врагов советской власти). И только после того как он находил, что рук марать не стоит, спрашивал, зачем пришли. Во все время разговора лицо этого человека не изменялось. Это было бесстрастное лицо вершителя судеб, носившее на себе отпечаток бессмысленной ненависти и злобы. Рукой этого человека были подписаны сотни смертных приговоров как противникам советской власти, так и ни в чем не повинным людям.

Так или иначе, летом 1918 года Советская власть в Центральной России оказалась в крепком кольце фронтов и врагов. Все это обнадеживало. Почти всем казалось: еще немного, и удавка на шее Российской Совдепии затянется насмерть.

* * *

Сепаратный мир, заключенный Центральными державами с Советской Россией, и распад русской армии позволили Германии не только оккупировать огромные территории в Восточной Европе, но и перебросить значительные воинские силы с Восточного фронта на Западный. С наступлением 1918 года Германия стремилась добиться решительной победы над Антантой до высадки основных сил американской армии в Европе.

В марте — начале апреля германское командование провело удачную наступательную операцию в Пикардии. Наступая на фронте в 70 км, немецкие дивизии вклинились в оборону противника на 60 км, вышли к верховьям рек Соммы и Уазы. Британские войска понесли огромные потери и были предельно измотаны. Досталось и французам. Однако прорвать фронт союзников, отделить британские войска от французских, разбить их в решающем маневренном сражении немцам не удалось. Общие потери союзников составили тогда 212 тыс. человек убитыми, ранеными и пленными. Германские войска потеряли 240 тыс. человек.

Следом, с 9 по 29 апреля (по григорианскому календарю), немцы провели наступление во Фландрии. Главной целью германского командования было разбить британскую армию в долине реки Лис и овладеть побережьем. Сражение шло с переменным успехом, хотя у немцев было некоторое преимущество. С трудом их войска смогли продвинуться на глубину 18 км. Но к исходу операции отдельные части германской армии отказались идти в бой. Сказывались веяния русской революции. Потери немецких войск составили здесь 86 тыс. человек, союзники потеряли около 112 тыс. солдат и офицеров.

С 27 мая по 13 июня немцы предприняли наступление на реке Эна. Это была последняя попытка германского командования овладеть столицей Франции. Немцам удалось использовать момент неожиданности и прорвать оборону французских войск. Жестокие бои завязались 28 мая за Суассон. На участке между рекой Эной и Реймсом французы отступили с укрепленных позиций. Позади них остались только передовые линии укрепленного лагеря Парижа. В ночь на 29 мая пал Суассон. В Париже под впечатлением поражений на фронте началась паника. Столица Франции обстреливалась из дальнобойных орудий и подвергалась ночным налетам германских бомбардировщиков. Французское командование в спешке стягивало к столице дивизии Северной группы, но испытывало огромные затруднения в управлении этими соединениями на непрерывно атакуемом и постоянно меняющемся фронте. Как и в августе 1914 года немецкие войска вышли к берегам Марны. Положение французов было критическим. В результате наступления 27 мая — 5 июня германские войска взломали оборонительную систему французов на восьмидесятикилометровом фронте и углубились в их расположение на 60 км. До Парижа оставалось 70 км — всего один бросок! Но с продвижением немцев к столице сопротивление французов нарастало. Среди русских тогда лишь немногие знали, что Париж уже второй раз в ходе той страшной войны вновь спасли русские…

Уже в декабре 1917 года из 4-х русских бригад экспедиционного корпуса во Франции был сформирован Русский легион. В боях на реке Сомме в апреле легион уже дрался с немцами. Но в мае под Суассоном Русский легион вновь выполнил свою миссию. Казалось, брошенная на спасение столицы Марокканская дивизия приняла на себя главный удар немецкого клина. Немцы ввели в бой свежие силы и потеснили марокканцев. В тот критический час, когда казалось, что Париж потерян, французское командование ввело в бой последний резерв — русских…

«Русский легион бросился вперед с офицерами впереди. Даже доктора, охваченные пылом энтузиазма этой славной фаланги, забыли их прямую миссию милосердия и вместе с бойцами ворвались в ряды противника…» — писали парижские газеты.

Тогда легион потерял до 85 процентов своего состава и почти всех офицеров. В те дни французская пресса широко возвещала о героизме легиона и впервые назвала его «Русский Легион Чести». Русским тогда было вручено почетное знамя «Военного Креста». Германское наступление на Париж закончилось неудачей. Немцы потеряли в этом сражении 98 тыс. солдат и офицеров. Союзники — 127 тысяч. Но победа осталась за ними.

* * *

Группа молодых офицеров сидела в ресторации на берегу Кубани. Большая открытая веранда заведения, увитая розовыми, золотисто-красными побегами виноградной лозы, утренняя прохлада и ветерок с реки, яркое, уже обжигающее своими лучами июньское солнце, щебетанье птиц, докатывающийся до уха плеск волн быстрой и полноводной реки радовали сердца и души молодых людей. Они разливали по стаканам доброе красное сухое вино и небольшими глотками с удовольствием попивали его. Казалось, канули в прошлое страшные кровавые бои со штыковыми. Отлаяли пулеметные очереди, рвущие душу. Отгрохотали разрывы снарядов, и не свистят осколки, прессующие сердце. Так казалось. И ни одному молодому сердцу не хотелось принимать ту страшную реальность, называемую Гражданской войной. И только интуиция и мозг подсказывали, что впереди еще тяжелый и, возможно, даже на треть или четверть не пройденный путь. Дорога, по которой они вместе со своей Россией пошли к Голгофе.

— На днях Новиков рассказывал, как какой-то полковник старой армии, только что попавший в «столицу вольной Кубани», впервые увидел строй наших добровольцев. На его свежий взгляд, преобладают, естественно, молодые офицеры. С непривычки режут глаз целые роты офицеров в самых различных формах и с винтовками на плече, — рассказывал Пазухин.

— А что, по его полковничьему мнению, нам надо с шашками и пистолетами ходить в атаку и в ротном строю? И откуда он только взялся? — с иронией спросил Космин.

— Не знаю, то ли с Салоникского фронта он к нам сюда перебрался, словом в России уже года два, а то и более не был… Так, вот ему Новиков и говорит, что у нас даже матерые добровольцы, не новички, носят цветную форму. Тот спрашивает: «А это что за странные субъекты по той стороне улицы? Как будто офицеры, но с какими-то двухцветными погонами и ужасающими нашивками на рукаве? А отчего отдельные роты в черных гимнастерках?». А Новиков отвечает: «Это — корниловцы. Так сказать, Добровольческая гвардия. Половина погона у них красная. Означает, что мол, мы — борцы за свободу. Другая половина — черная. Черный цвет, видите ли, траур по свободе, загубленной большевиками. Черная фуражка с красным околышем, надо понимать, символизирует победу свободы. Так установил покойный Корнилов еще в 1917 году. Теперь же о свободе здесь не рекомендуется заикаться, — рассказывал Пазухин.

— Он бы еще ему объяснил, что на фуражках вместо кокарды — череп с костями и мечами — бессмертие с оружием в руках. Тот бы вообще из Добрармии убежал с испугу, — со смехом изрек Усачев.

Молодые офицеры рассмеялись, чокнулись стаканами и выпили.

— А вы слышали, друзья, что в Екатеринославской Малороссии образовалась еще одна республика? — спросил Пазухин, обращаясь ко всем.

— Великолепное вино, а, господа? Каберне или мерло? — в свою очередь, словно не слыша Пазухина, блаженно вопросил Усачев.

— Похоже на саперави. Вкус сладковато-терпкий, без капли горечи, — попытался определить Космин.

— Сухое, красное! Цвет естественный, природный, главное, что не большевистский, — недовольно резюмировал Пазухин.

— Что ты там рассказывал о какой-то республике в Екатеринославской губернии? — возвращаясь к вопросу, с интересом спросил молодой подпоручик Данилевский из дроздовцев.

— А вот в чем весь интерес-то. Мало мы видели и прихлопнули этих большевистских республик, ну, Донскую, или вот Северо-Кавказскую. Так угадайте, о какой такой я говорю?

— Не томи, рассказывай, Алексей, — промолвил Космин и сделал немалый глоток вина.

— Представьте себе, группа анархистов во главе с каким то атаманом Махно захватила власть, если можно это назвать властью, в Гуляйпольском уезде. У них куча оружия, пулеметы. Перепоили и разоружили какие-то революционные части армии, а те перешли на их сторону. Вооружили всех крестьян, которые массами их поддерживают. Расстреливают врагов «трудящегося селянства», поделили помещичьи земли и вольно живут среди своих бескрайних степей. К большевикам относятся дружески, но власти советов не признают. А уж Центральная Рада им тем более не указ. И все это под черным флагом анархии.

— Да-а, непредсказуема Россия! — констатировал Усачев.

— Но это уже не Россия, а Малороссия, — отметил Данилевский.

— Видится, что большой разницы здесь нет, — высказался Пазухин.

— Ранее не было. Потому, что Екатеринославщина не совсем Малороссия, а более — Новороссия. Но, во всяком случае, время покажет, — отметил Космин.

— Ну, а что Центральная Рада, Скоропадский со своими хохлами не чешутся? — спросил Усачев.

— Я вот думаю, — вдруг изрек Космин, — неужели не понимали в Москве в середине XVII века, что народятся новые Сагайдачные, Дорошенки, Мазепы, Гулаки, Навроцкие, Скоропадские и Бог весть еще какие люди из «черкас» с «козацкими» фамилиями и прозвищами. Ведь эти «Сагайдачные» готовы реками лить человеческую кровь, делить страну, лишь бы дорваться до власти и заявить о «нэзалэжности». Конечно, понимали. На то империя затевалась. Может, напрасно и затевалась?…

— Одно слово — Россия! — опять повторил Усачев.

— Россия с Малороссии начиналась. Сначала была Малая Русь, а потом из нее выросла Великая Русь, — подметил Данилевский.

— Похоже, что было так. Но возможны и другие трактовки, — загадочно изрек Космин.

— Как бы там ни было, но германцы скоро наложат свою железную длань на выю Малороссии и придушат всю эту вакханалию, — изрек Пазухин, — я даже рад их успехам на Западном фронте.

— Пожалуй, это — последнее германское наступление текущей войны. Германия на Западе исчерпала себя, а отсюда они скоро сами убегут, — высказался Космин.

— Но я думаю, у немцев и австрияков достанет сил, чтобы навести порядок и придушить хотя бы анархистов, — отметил Данилевский.

— Однако наши вожди так не думают, — промолвил Космин. — Конечно, пока правители Антанты не видят в лице Деникина и нашей армии союзника и серьезной силы в борьбе против Советской России. Думаю, такую силу они видят в лице адмирала Колчака — их ставленника в Сибири. Возлагают они надежды и на Комитет Учредительного собрания — законное правительство и правопреемника власти в стране.

— Деникин, конечно, претендует на главную политическую фигуру в борьбе с большевиками здесь, на юге России. Но постоянные его враждебные выпады в прессе против гетмана Скоропадского как германского ставленника — большая политическая ошибка, — заметил Данилевский. — Все это лишь вызывает осложнения в отношениях с германским командованием. А ведь это и препятствует притоку офицеров и добровольцев из Малороссии и Крыма в нашу армию.

— Забавные дела! Гаджибеклинский не единожды говаривал, что германское командование через генерала Краснова не раз просило, чтоб Антон Иванович прекратил травлю Скоропадского в прессе и не публиковал в газетах свои статьи против гетмана и против немцев. Деникин, конечно, на эти просьбы плевал с высокой колокольни… А между тем Войско Донское все продолжает снабжать нас оружием и боеприпасами, которое ему поставляется от германского командования. Казаки, минуя немцев, шлют нам винтовки, пулеметы, патроны, гранаты через Новочеркасск и далее степью на грузовых авто на станцию Кагальницкую. А наши интенданты их там получают, — весело стал рассказывать захмелевший Пазухин.

— Благоразумное германское командование знает про это, но закрывает глаза! — трезво и с долей скептицизма пресек рассказ Пазухина Данилевский.

— Слушай, Данилевский, ты что — действительно хохол, коль выгораживаешь немцев и Скоропадского? — с неудовольствием спросил обиженный Пазухин.

— Хохлы — это простонародье, быдло. А Данилевские — древний шляхетский, то бишь дворянский род Малороссии, известный еще в XVII столетии, а в XVIII Данилевских за службу сама матушка-императрица Екатерина Великая жаловала, — с вызовом отвечал подпоручик.

— Господа, ну довольно. Вы же не дети. А еще дворянство! Петушки бойцовские, да и только. Должны же мы быть в единомыслии, — призывая офицеров к миру, громко произнес подпоручик Усачев.

— Да, господа, не время нам ругаться! — добавил Космин.

— Вот я не дворянин, а потомственный российский купец. И уж мне-то виднее, чем вам, дворянам, что нам сейчас важно единство против большевиков, — добавил Усачев.

— Это почему же, позволь узнать?

— Потому, что в вас частенько говорят гордыня, спесь, честь и Бог знает что еще! А во мне этого нет, но мыслю я о капиталах, о богатстве и процветании России, — оправдался Петр Петрович. — А вообще-то хочется в отпуск, пока весь этот бардак не уляжется. Съездить бы в Ростов проведать батюшку, сестру, да еще кое-кого из знакомых.

— Из знакомых дам? — поинтересовался Пазухин.

— Почему и нет? — отвечал с улыбкой Усачев.

Космин же подумал про себя:

«Да, хорошо бы съездить в Ростов, встретиться с Женей! Странно, почему я не вспоминаю и не ищу законную жену. Где-то и с кем-то теперь Соня?»

— Будет вам отпуск, господа! По слухам от ротмистра Новикова, скоро отдельные части нашей армии выступают на соединение с казаками в плане оказания союзнической помощи, — серьезным тоном констатировал Пазухин.

* * *

Космин спит. Ему снится маленькая московская квартирка на Мароссейке, где они с Соней провели свой медовый месяц. Он купил розы, купил красного сухого вина, апельсинов, шоколаду и ждет свою жену. Все вещи в квартире наполнены ее запахом и ее присутствием, но она пока не пришла. Розы, еще в бутонах, с длинными колючими шипами на высоких стеблях стоят в тонкой красивой вазе синего стекла на круглом столе, покрытом серебристой скатертью. На бутонах сиреневого цвета видны крупные капли росы. Красное вино в большой стеклянной оплетенной бутыли налито под самую пробку. Он весь в ожидании и слышит уже шаги любимой женщины. Она еще не вошла. Он последний раз бросает взгляд на стол и вдруг видит, что розы на его глазах раскрывают бутоны и распускаются. И тут входит она — его жена. Он почему-то видит ее со спины, видит, как она рассаживает вокруг стола его детей — маленьких, кудрявых белокурых девочек в светленьких платьицах. И все они уже не в маленькой квартирке на Мароссейке, а в просторном загородном доме в Подмосковье. Ярко пылает камин.

«Боже, — думает Кирилл, — какое счастье, что у меня так много детей — таких хорошеньких девочек. Но когда же Соня успела их нарожать мне?»

— Их родила тебе не Соня, они родились от другой женщины, — разворачиваясь к нему лицом, говорит ему в ответ его мать.

— Смотри же, Кирилл, ты получишь мое благословение на брак только с равной тебе! — говорит она ему и грозит перстом.

Космин просыпается весь в холодном поту. Горнист играет «Подъем».

* * *

Окрепнув в кубанских станицах, Добровольческая армия в середине июня была двинута генералом Деникиным на Сосыку и Торговую. Совместно с частями добровольцев казаки генерала Краснова разгромили отряды красных и заняли большую станицу Великокняжескую. Вся территория Войска Донского была очищена от красноармейских частей. Однако на предложение Краснова перейти в решительное наступление главными силами донских казаков и добровольцев на Царицын и Воронеж Деникин ответил отказом. На военном совете он заявил, что сначала необходимо очистить от большевиков весь Северный Кавказ. В его словах проскользнула и надежда на то, что через Новороссийск и Екатеринодар вскоре возможно ожидать помощи союзников. Находясь со штабом в столице Кубанского казачества, Деникин собирал силы. В начале августа 1918 года Добровольческая армия насчитывала около 12 тысяч штыков и сабель. Численность армии сильно возросла после присоединения к ней 5-тысячного конного отряда кубанских казаков под командованием полковника А. Г. Шкуро. Казаки вместе с добровольцами успешно громили красных на Ставрополье и вскоре взяли сам Ставрополь. Правда, части Таманской Красной армии смогли прорваться через горные перевалы на Кубань и отступили вместе с другими частями красных на восток — в сухие Калмыцкие степи. Да и Шкуро, дискредитировавший себя грабежами и насилием в глазах мирного населения, вызвал неудовольствие Деникина. Командующий приказал заменить его генерал-майором С. Г. Улагаем. Кубанское соединение Улагая было преобразовано во 2-ю Кубанскую дивизию. Начальником штаба дивизии стал прекрасный службист полковник Я. А. Слащов.

Между тем на Северный Кавказ стали приходить известия, что экспедиционные силы Антанты на территории России втянулись в боевые действия с партизанскими отрядами красных и начали проводить карательные акции. Интервенция Антанты вызвала крупный политический резонанс не в пользу Белого движения. Жестокие расправы — расстрелы и виселицы, которыми наказывались русские рабочие и крестьяне, привели к тому, что лозунг большевиков «Социалистическое Отечество в Опасности!» нашел широкий отклик среди рабочих и крестьян. Белая идея «Единой и неделимой России» оказалась сильно подмоченной. В Восточной Малороссии полным ходом шла партизанская война против германских и австрийских войск. Особенно преуспели в этой войне отряды анархистов во главе с атаманом Нестором Махно, умело громившим регулярные части немцев и добровольческие отряды немецких колонистов, взявшихся за оружие в борьбе с анархией. Словно буйным ветром по всему югу России разносило грозные, кровавые сполохи Гражданской войны.

Вместе со второй артиллерийской батареей Дроздовской дивизии, куда Космин был прикомандирован уже по распоряжению начальства, многое пришлось ему увидеть и услышать за это лето и начало осени. До участников Белого движения докатились слухи, что в Москве, Ярославле, Угличе и ряде других городов прокатились антисоветские восстания во главе с левыми эсерами, которые ранее поддерживали большевиков, а теперь выступили против них с оружием в руках, так как не признали позорного Брестского мира. Большевики подавили восстания. С особой жестокостью было подавлено восстание в Ярославле, где против эсеров и их сторонников применили газовые атаки. Центр города расстреливался артиллерией красных и горел. В губерниях, где существовала Советская власть, то и дело вспыхивали антисоветские выступления крестьян, недовольных продразверсткой. Продотряды порой или опустошали крестьянские закрома, или оставляли минимум пшеницы и ржи, после чего крестьянское хозяйство нищало.

Добровольцев и казаков встречали почерневшие от пожаров хутора, станицы, деревни, дымящиеся и горящие поля пшеницы. Пострелянный и порезанный скот. Трупы лошадей вдоль дорог. Выломанные и вырубленные сады, вытоптанные огороды. Одичавшие, попрятавшиеся кто куда старики, старухи, женщины и дети. Виселицы с покойниками на площадях станиц и городов. Разоренные, разграбленные храмы. Железнодорожные вокзалы с выбитыми стеклами и выломанными дверями, с загаженными, и заплеванными шелухой от семечек, полами. Полусгоревшие составы, паровозы без угля и дров, брошенные на железных дорогах и полустанках. Бронепоезда, гремящие огнем орудий и пулеметов… И все это теперь была Россия.

Но самое жуткое и дикое известие ошарашило добровольцев в конце июля. Стало известно, что большевики расстреляли арестованного императора, всю его семью и все окружение императорской семьи в Екатеринбурге. Страшное, жуткое, кровавое преступление… Все добровольцы, независимо от политических взглядов, были возмущены, потрясены до глубины души и горели желанием мстить красным… Кирилл стал чаще молиться и просить Господа открыть ему, за что на Россию обрушились все эти несчастья.

Леша Пазухин вновь потерялся в круговерти войны. Они расстались, не попрощавшись. По слухам, он вместе с Гаджибеклинским написал рапорт, получил разрешение и подался в Кубанскую казачью дивизию. Но зато Петя Усачев оставался поблизости. Он попросился в пулеметную команду и теперь вместе с пулеметчиками часто сопровождал артиллерию дроздовцев.

В середине сентября части Добровольческой армии вновь были стянуты к Екатеринодару и развернули широкомасштабные боевые действия за овладение всей территорией Ставропольской губернии. Под контролем армии Деникина, кроме Ставрополя, были Майкоп, Ейск, Анапа.

* * *

Вздыбилась Россия… Под молодцем добрый, горячий жеребец, богатое седло, украшенная серебром сбруя. На ремне у него казачья шашка-гурда, что постукивает по левой ноге, а с правого бока у ремня длинный турецкий кинжал. За спиной у молодца новенькая кавалерийская винтовка (приклад у левой ягодицы). На голове у него красуется большая мохнатая туркестанская папаха. Только молодые злые, задорные глазенки поблескивают из-под груды длинных, вьющихся локонов овечьей шерсти. На такую папаху пошла целая шкура большого серебристого барана. На молодце синий бешмет и серая добротная черкеска с газырями, мягкие кавказские сапоги. Откуда все это у него? Он бедный чабан — с детских лет не евший досыта, носивший лохмотья, пасший господских овец босиком. Дело в том, что ему надоело быть чабаном, которому господские нукеры давали отведать камчи при любой шалости или ослушании. Ночью он влез в дом своего хозяина, снял винтовку со стены, набил патронами и вставил в нее магазин, передернул затвор на всякий случай, а потом взял из хозяйских сундуков и из оружия, висевшего на стене, все, что хотел. Правда, ни хозяина, ни его нукеров дома не было, но он бы все равно выкрал оружие, если бы хозяин и был дома. Как он — нищий чабан — решился на такое? Решился потому, что вздыбилась Россия. Потому что на черкеске у него, в том месте, где бьется сердце, приколот большой алый бант.

Сентябрьское солнце светит ярко. В золотисто-серой, потухающей степи тепло, чисто, сухо, привольно. Не видно края. Мир и покой царят над великим простором, будто и нет войны. Дует легкий восточный ветерок, несущий дальний запах дыма и пожарища. Значит, все же идет война, и эти люди стремятся воевать. Кони идут весело, пофыркивая, ржут. Над людьми и лошадьми вьются большие, злые оводы, кусают людей и жеребцов. Крепко пахнет конским потом. Звучит лихая башкирская песня. Конный отряд революционных башкир в сто пятьдесят сабель идет в дивизию к Чапаю, чтобы драться с белыми. Чапай из простого народа — из бедных чувашей. Сам сформировал целую дивизию красных. Он уже выбил белых чехов из Николаевска, но белые рвутся к Саратову — к Волге. Надо спешить на помощь к Чапаю. Ведет отряд простой аульский печник Салим. На нем старая гимнастерка и драная папаха, но он настоящий «баши» — командир. На правом бедре у него тяжелый маузер в кобуре, на левом боку древняя прадедовская сабля. Она с давних времен тайно хранилась в их роду. Сто лет прошло, или больше ста… В ту давнюю пору его пращур вместе с Салаватом Юлаевым ссекал головы и пронзал стрелами русских солдат. Салават служил законному царю — Пугачу. Башкиры дрались тогда за свою землю, за волю против злой царицы и ее слуг. Но царицыны войска разбили Пугача. Несдобровал и Салават. Знатные башкирские баи и мурзы сговорились со слугами царицы, заманили Юлаева, скрутили и предали его в их руки. В муках, казнью окончил свой путь Салават. А всю родню и сподвижников Юлая — несколько тысяч семей по велению царицы выгнали из цветущей башкирской земли и поселили в Саратовской губернии в сухих, диких дальних степях Заволжья. Так и прижились здесь башкиры. Все это слышал и знает Салим. Вспоминая рассказы деда о давних битвах, крепкой дланью печника сжимает он рукоять прадедовской сабли.

Отряд красных башкир уже не раз дрался в бою. Многих своих соратников схоронили они в степи. Кто пал от пули, кого сразили осколки артиллерийской гранаты, кто зарублен казачьей шашкой. Но красных аскеров не свернуть со своего пути, они будут драться насмерть со своими бывшими хозяевами — с баями, с казаками и белыми. Немало казаков и офицеров загубили и они. Их богатый и именитый земляк — сотник Юлдузбаев — ушел к белым генералам со своими сторонниками из башкир и теперь, по слухам, вместе с казаками атамана Дутова льет кровь русских рабочих, крестьян и башкирских чабанов. Не будет им пощады, всех их покарает рука трудового народа. Не прикроются своим Аллахом.

— Ну что, Алый!? Не затупилась еще твоя гурда? — весело спрашивает он у юнца в лохматой папахе и новенькой черкеске, что еще вчера срубил своей шашкой казака, целившего из винтовки в Салима. Спас юнец командира от смерти.

— Нет, Салим. Затупится — наточу! — весело отвечает Али.

— А зачем тебе этот большой нож? Ты выкрал его у Юлдузбая, чтобы колоть им овец, эй, белэкес?[10] — со смехом, понукая коня, спрашивает у Али седоусый аульский кузнец Шарифулла.

— Овец? Если надо, буду колоть и овец. Но когда придется ночью пробираться в разведку к белым и резать им глотки, шашка не очень-то и сгодится, — находчиво отвечает Али.

— Ха-ха-ха! — смеются вокруг все, кто слышит разговор.

— Вот волчонок! — с усмешкой говорит Шарифулла.

— Этот красный волчонок через год-два станет красным волком! — прозорливо говорит Салим.

А Али слышит эти слова и горделиво молчит. Он думает о том, как по всему миру разольется красная мировая революция, которая освободит все народы от черного, безысходного труда и беспросветной жизни. Так говорят об этом русские большевики во главе с Лениным. И красные башкиры верят им. И вот тогда он возвратится на родину. Он возглавит там отряд красных турок, найдет и покарает всех, кто вырезал его семью и сжег его родной аул. А дальше… дальше он плохо представлял себе, что будет делать. Время покажет. Перед внутренним взором Али встают горы и узкая долина, где располагался их аул. Он видит огромный приморский, залитый солнцем город, куда возил его отец. Отец, где это все теперь? Сон это или явь? Сбудется ли? Но сердце подсказывает ему, что он вновь увидит родные места.

Башкирский конный отряд влился в кавалерийский полк 22-й Чапаевской дивизии и стал именоваться башкирским эскадроном. Не успел комдив В. И. Чапаев разбить чехов под Николаевом, как вскоре пришлось ему сразиться с новым врагом — белой армией Самарской «Учредилки». Белые, отбросив слабую Балаковскую бригаду красных на юг, заняли Ливенку и Орловку. Их целью был прорыв к Саратову для соединения с Донской армией генерала Краснова и нанесения удара в тыл 4-й армии красных. Силы белых — 11 тысяч штыков при 100 пулеметах и 30 орудиях. Под рукой Чапаева — около 7 тыс. штыков и сабель, 80 пулеметов и 19 орудий. Организовав мощную ударную группу, Чапаев выделил в нее четыре пятых своих сил — три стрелковых и кавалерийский полк. Эту группу он расположил компактно близ Моховки, Шеншиновки, Раевки, что у реки Малый Иргиз, — на фланге наступающих белых. В сторону движения противника он двинул 4-й Николаевский полк, имитирующий наступление от Малого Иргиза и Озинок на Ливенку, сковывающий и привлекающий на себя противника. Разрыв между Николаевским полком и ударной группой достигал 22 верст. Риск? Да, но и смелое решение — недюжинный военный талант военачальника из народа.

Под давлением превосходящих сил противника с 9 сентября (по новому стилю) 4-й полк отходил с тяжелыми боями к Озинкам. В это время ударная группа обрушилась на фланг и тыл белых. Те упорно дрались, но уже к вечеру 9 сентября участь боя была решена. Сам Василий Иванович не раз водил в атаку стрелковые батальоны и кавалерийский полк. Летели наметом на вражеские цепи и лихо рубились в сшибке башкирские конники кавполка. Но поредели их ряды под ливнем пулеметного свинца. Под Чапаем был убит конь, но сам уцелел. Белые были отброшены к Липовке, а затем в беспорядке отступили на северо-восток. Под Орловкой и Ливенкой они потеряли около тысячи человек убитыми и тяжело ранеными. На поле боя было оставлено 250 подвод со снарядами, 10 пулеметов и более тысячи винтовок. Саратов остался за красными. К началу октября Чапаев уже подошел к Самаре и с боями 6–7 октября выбил из города белогвардейцев и чехов.

* * *

Почти весь 1918 год стал для народов Закавказья годом тяжелейших испытаний, страданий и утрат. С распадом Российской империи проснулись и пышным цветом зацвели древние распри между христианскими и исламскими народами, осложненные вмешательством оккупантов — германских и турецких войск. Тяжелее всех было армянам, всеми силами сопротивлявшимся турецкой агрессии. Там очередная турецкая резня стала обычным явлением. Весной в Трапезунде под давлением Османской империи представителями разных народов Закавказья была создана Закавказская Федерация, разорвавшая отношения с Россией. Но это новое государственное образование не спасло Армению от новой волны турецкой экспансии. Армения спешно формировала свою национальную армию. В период с 21 по 28 мая армянским регулярным войскам и ополченцам удалось остановить турок под Караклисом и Баш-Абараном, а в Сардарапатском сражении турецкие войска были разбиты наголову и были вынуждены отступить к Александрополю.

Тем временем 24–25 мая 1918 года на заседании исполкома Грузинского национального совета было принято германское предложение о покровительстве. 25 мая в Грузии высадились германские войска. Закавказский сейм объявил о самороспуске на следующий же день. В решении Сейма говорилось: «Ввиду того, что по вопросу о войне и мире обнаружились коренные расхождения между народами, создавшими Закавказскую Независимую Республику, и потому стало невозможно выступление одной авторитетной власти, говорящей от имени Закавказья, Сейм констатирует факт распадения Закавказья и слагает свои полномочия». В тот же день Халил-бей, глава турецкой делегации на батумских переговорах, представил свой последний ультиматум грузинской, армянской и азербайджанской делегациям — каждой по отдельности.

Независимость тут же провозгласила Грузия (Грузинская Демократическая Республика), 28 мая — Азербайджан (Азербайджанская Демократическая Республика). А Армянский национальный совет в Тифлисе объявил себя «верховной и единственной властью армянских уездов» и направил в Батум делегацию для подписания мирного договора с Турцией. На совместном заседании Западного и Восточного Бюро дашнакской партии 29 мая премьер-министром Армении был назначен Ованес Качазнуни. Столицей государства была выбрана Эривань. Здесь к этому времени уже действовала военная и гражданская администрация под руководством представителя Армянского национального совета Арама Манукяна.

Победы, одержанные армянской армией под Сардарапатом, Баш-Абараном и Караклисом, позволили на определенное время приостановить продвижение турок. Однако в условиях, когда турецкие войска находились в непосредственной близости от Еревана и оккупировали значительную часть армянской территории, Армения была вынуждена подписать с турками мирное соглашение. 30 мая в Батуме начались переговоры между армянской и турецкой делегациями, которые завершились 4 июня 1918 года заключением Договора о мире и дружбе между османским имперским правительством и Республикой Армении. Турция признала независимость Армении в пределах той территории, которую к этому времени контролировало правительство Республики. Территория ограничивалась Эриванским и Эчмиадзинским уездами, что составляло 12 тыс. квадратных км с населением около 1 миллиона человек (включая беженцев). К Турции отошли, кроме Карса и Ардагана, также Сурмалинский, Шарурский, Нахичеванский уезды, большая часть Эчмиадзинского и Александропольского уездов.

В июле 1918 г. было сформировано правительство Республики Армении. Большинство министерских постов заняли представители партии Дашнакцутюн. В августе начал работу парламент, образованный в основном из членов Тифлисского и Эриванского национальных советов.

* * *

Мягкое сентябрьское солнце освещало, золотило и согревало лазурные воды Босфора. Восточный ветерок шумел и гулял над проливом, врывался в узкие, загаженные улицы древнего Истанбула, прогоняя надоедливых осенних мух, слепней, освежая затхлый воздух трущоб, базаров, площадей, кофеин. Жизнь многовекового города шла своим чередом, а грозные слухи, долетавшие сюда с фронтов Мировой войны, лишь слегка тревожили умы и сердца людей, живущих в этом городе, но никак не могли изменить его величественного вида. Солнце, как и много веков подряд играло на огромном куполе Ак-Софьи (Святой Софии), и уже несколько веков подряд все также протыкали небесную синеву иглы минаретов. На базарах шла оживленная торговля. Дыни, арбузы, виноград, персики, инжир и другие фрукты, овощи и зелень в изобилии заполняли прилавки. На жаровнях готовились шашлыки, в тандырах пеклись ароматные лепешки. И все это продавалось дешево и пользовалось спросом. На базарах зачастую можно было услышать архаичную русскую речь. Это казаки-некрасовцы вели здесь бойкую торговлю мукой, шерстью, бараниной, гусятиной, утятиной и прочей снедью.

В один из последних дней сентября в малом зале здания военного ведомства Османской империи было собрано чрезвычайное совещание, на котором присутствовали многие видные члены Комитета младотурецкого правительства. Вел заседание Халиль-бей — председатель меджлиса (парламента).

— Победа большевиков в октябре 1917 года создавала для нас уникальную возможность выйти из войны на почетных условиях, при этом сохранив наши земли в составе суверенного национального государства. Большевики отказались от «неравноправных договоров» и от планов раздела нашей империи, опубликовав в Советской России тайные соглашения о Стамбуле и Проливах, — делал сообщение Энвер-паша. — Но нам известно, что у Антанты, однако, другие планы. Линия раздела зон влияния Франции и Англии проходит по Дарданеллам и Босфору, оставляя европейский берег за Францией, а азиатский берег — за Британией. Линия раздела проложена к северу от Босфора — напрямую к Керченскому проливу и по течению Дона к Царицыну, и далее прямо на север Советской России.

— Откуда у вас такая информация, уважаемый Энвер-паша? — подняв руку, негромко задал вопрос Джавид-бей.

— Нашей разведке удалось получить информацию о секретном парижском соглашении от 23 декабря 1917 года между Британией и Францией об интервенции в Россию согласно тем зонам действий, которые совпадали с зонами раздела Османской империи, — отвечал Энвер.

— Я надеюсь, и у меня есть уверенность, что французская опека над европейской частью империи не сильно изменит ныне действующий режим Проливов, — заявил Джемаль-паша, придерживавшийся узкой профранцузской ориентации, хотя и потерявший свои прежние связи с Парижем.

— Но к настоящему времени, господа, проблема осложнилась, — внес свои коррективы министр военно-морских сил Талаат-паша. — На Брест-Литовской конференции наш представитель требовал отделения от России Кавказа и создания независимого Кавказского государства. Я и уважаемый Энвер-паша высказывались в том смысле, что реванш на Кавказе и в Закавказье не только позволит мобилизовать до 300 тысяч новых солдат — мусульман Северного Кавказа и Закавказья в турецкую армию, но и существенно изменит расстановку всех сил в зоне Проливов. На Кавказе нам удалось добиться желанного перемирия. Оно, кто-то из вас знает, было подписано 18 декабря прошлого года в Эрзинджане между нашими представителями и Закавказским комиссариатом, представлявшим блок партий: меньшевиков, эсеров, дашнаков, мусаватистов и соцфедералистов. Пока наши войска продолжали наступательные действия на Кавказе мы поставили на повестку дня пересмотр границ 1878 года. Да и с Германией у нас сложились взаимопонимание и сотрудничество. Все вы знаете о договоре 27 апреля 1918 года, где предусмотрены зоны раздела влияния Германии и нашей империи в Закавказье. Уже 11 мая при нашей поддержке была провозглашена независимость горцев Северного Кавказа. И казалось, Советская Россия не должна была препятствовать нам в проведении этой политической линии. Надеясь на это, опираясь на наше соглашение с Германией, используя обширное присутствие наших войск на Кавказе как операционную базу, 4 июня наше правительство сумело подписать в Батуме без участия представителей большевистской России договор «О мире и дружбе» с Закавказским сеймом, представлявшим блок армянских дашнаков и грузинских меньшевиков. По договору восстанавливались границы, существовавшие между Россией и нашей империей до Адрианопольского мира 1829 года. Однако наши попытки обсудить вопросы режима Босфора не были поддержаны дашнаками и меньшевиками. Армяне и грузины сразу почувствовали нестабильность этого курса. Боюсь, что и сам договор «О мире и дружбе», и захват нашими войсками Баку 15 сентября вызвал «неожиданную реакцию» Совета Народных Комиссаров России. На днях — 20 сентября — большевистское правительство заявило о разрыве советской стороной Брест-Литовского договора от 3 марта в части его, касающейся Османской империи.

— Да, это совершенно неожиданный со стороны большевиков и Советской власти поворот! — выкрикнул Джемаль-паша.

— Не забывайте, уважаемые члены нашего совета, что и большевики при всех своих социалистических убеждениях остаются русскими большевиками и правят хоть и советской, но Россией, — невозмутимо заметил Джавид-бей. — Россия остается сама собой. А мы не должны забывать этого.

— Что же вы намерены предпринять, уважаемые Талаат-паша и Энвер-паша? — серьезно и строго спросил Халиль-бей.

— Наша конфронтация с новым — советским противником на Кавказе отныне будет нарастать. Военные действия на Балканах в условиях успешного наступления войск Антанты ведут к политической и военной изоляции нашей партии младотурок. Необходим созыв съезда, — сделал заявление Талаат-паша.

— Думаю, кому-то из наших эмиссаров или мне лично придется ехать в Россию, в Москву, к лидеру большевиков Ленину, — негромко добавил Энвер-паша.

* * *

Осенние события 1918 года на юге России придали Гражданской войне все больший размах. Наряду с успехами Добровольческой армии на Кубани и Ставрополье еще больших успехов добились казачьи войска Краснова, вышедшие за пределы Донской области и на подступы к Царицыну. Понимая, что без свержения большевизма по всей России удержать власть на Дону будет трудно, генерал Краснов при всей своей тяге к сепаратизму полагал, что необходимо создать плацдарм для наступления Добровольческой армии Деникина на Воронеж, Царицын, а по возможности на Москву. При этом атаман справедливо учитывал, что далеко за пределы Дона его казаки не пойдут. Деникин по-прежнему требовал проведения общей мобилизации казачества, подчинения Донской армии и доведения ее численности до 200 тысяч штыков и сабель. В этом виделся Краснову конец донской автономии. С этим он смириться не мог.

Тем временем командование РККА (Рабоче-крестьянской Красной армии), учитывая серьезную угрозу советской власти в южных губерниях и областях республики, разработало план разгрома белоказаков и Добровольческой армии. Наступление большевиков на Южном фронте, начатое в первых числах ноября, потерпело неудачу. Разгадав план, разработанный руководством Красной армии, и имея превосходство в коннице, Донская армия прорвала фронт 8-й и 9-й армий РККА и захватила городок Бобров и Лиски — важную железнодорожную станцию. Но это были последние успехи армии Войска Донского.

Южный фронт по решению Совета Обороны Российской советской социалистической республики был признан на тот период главным. Туда стягивались лучшие воинские части советской власти. Войска Южного фронта РККА возглавил П. А. Славен. К концу 1918 года под его началом были уже немалые силы. В составе 8-й, 9-й и 10-й армий насчитывалось почти 70 тысяч штыков. 13,5 тысяч сабель и 413 орудий. Им противостояли 51 тысяча штыков, 34 тысячи сабель и 204 орудия белых армий юга России. Однако к исходу 1918 года Красная армия была уже не та, что весной. Широкая мобилизация крестьян в армию, наведение порядка и дисциплины, борьба с партизанщиной, мародерством и анархией (вплоть до расстрелов), налаженное снабжение, использование большого штата военных специалистов старой русской армии, перешедших на сторону Советской власти, установили моральное превосходство красных над казачьими войсками. Теперь казаки снимали погоны и бежали с фронта в свои станицы и хутора, чтоб ухватиться за подолы своих жен и прикрыться своими семьями. Опасения атамана Краснова стали сбываться. Над Донской армией нависла угроза разгрома. Генерал Деникин, располагая меньшей силой, чем Краснов, но более сплоченной и дисциплинированной Добровольческой армией, дожидался прибытия союзников по Антанте. Он продолжал вести интриги против атамана донского казачества. Кандидатура на место Краснова была уже давно подготовлена. Это был генерал А. П. Богаевский.

* * *

Первая Мировая вступила в завершающую фазу. Уже 18 июля началось наступление французской армии во фланг наступающим германским дивизиям. Те вынуждены были отойти. Второй раз в течение войны бои на Марне обозначили перелом в военных действиях. С того момента Антанта безостановочно наступала. Первоначально французское командование во главе с генералом Фошем предполагало в 1918 году обеспечить лишь стратегические позиции для решающего удара в 1919 году. Но события в который раз нарушили планы французского командования. Общее наступление войск Антанты окончательно доказало главнокомандующему германской армией Гинденбургу, что война почти проиграна. Пока германские войска находились на территории противника, он 14 августа заявил императору Вильгельму о необходимости добиться окончания войны дипломатическим путем. В конце сентября началось крупное наступление Антанты на фронте от Северного моря до реки Маас. К тому времени положение на других фронтах сложилось для Четверного союза еще более критическим.

Начало победы над Германией и ее союзниками было положено на Балканах, там же, где и началась война. Союзные войска обрушили удар на болгарские части Салоникского фронта 15 сентября. Болгары понесли серьезные потери и 28 сентября запросили мира. Единоверная Сербии, Черногории, Греции и России православная Болгария — самый ненадежный союзник Германии — первой из стран Четверного союза вышла из войны. Окрыленные успехом войска Антанты начали веерообразное наступление через Албанию в Черногорию, через Сербию на Будапешт, через Болгарию на Румынию. В авангарде наступления на Будапешт шла возрожденная сербская армия. В общем наступлении принимали участие греческие дивизии. Перетрусившие румынские власти и элита вновь переметнулись на сторону Антанты. И следом, под сокрушающими ударами союзников 29 октября перемирия запросила Австро-Венгрия. Оно было подписано 3 ноября. А следом в империи Габсбургов вспыхнула революция, развалившая ее на несколько небольших национальных государств. В Азии англичане, продвигаясь вверх по долине реки Тигр, вышли к районам проживания этнического турецкого населения. В сентябре началось решающее наступление англичан и арабских партизан на Палестинском фронте. Ими был взят Дамаск. Разгромленная Османская империя была вынуждена подписать перемирие с Антантой.

Ноябрь 1918 года стал последним месяцем кровавой Первой Мировой войны. В этих условиях начались переговоры о перемирии с Германией. 4 октября Вильгельм II назначил канцлером принца Макса Баденского. Первым шагом его правительства было обращение к президенту США Вильсону с просьбой о перемирии. И тут началось восстание военных моряков в Киле, возмущенных попыткой командования бросить флот в последний бой, чтобы подстегнуть Британию к заключению перемирия. Переход власти в Киле в руки моряков и создание ими первого в Германии Совета вызвали цепную реакцию по всей стране. Так вскипела германская революция. Германия получила то же, что произошло в России в феврале — марте 1917 года. 6 ноября была получена телеграмма от Вильсона, в которой сообщалось, что маршал Фош уполномочен принять представителей германского командования. 9 ноября революционная волна, поднятая моряками, докатилась до Берлина. Кайзер Вильгельм бежал в Нидерланды. Рейхсканцлер Макс Баденский заявил об отречении кайзера и поспешил передать власть социал-демократу Фридриху Эберту. 10 ноября было сформировано новое — социалистическое правительство Германии. От его имени 11 ноября в Компьенском лесу в штабном вагоне маршала Фоша было подписано долгожданное перемирие. Первая мировая закончилась.

* * *

С июня по октябрь 1918 года Армения по существу находилась под контролем Турции. 30 октября Великобритания и Турция подписали Мудросское перемирие, ознаменовавшее поражение Турции в Первой мировой войне. Оно, в частности, предусматривало вывод турецких войск из Закавказья. В ноябре 1918 г. Турция уведомила Армению о том, что ее войска покидают территории, расположенные вне границ, обозначенных Брестским миром 1918 г. В ноябре армянские войска вступили в Караклис, в начале декабря — в Александрополь. Турки предложили занять освобождаемый ими Ахалкалакский и Борчалинский уезды бывшей Тифлисской губернии со смешанным армяно-грузинским населением правительству Армении, немцы — правительству Грузии.

Вывод германских и турецких войск привел к обострению отношений Армении с Грузией и Азербайджаном из-за спорных территорий со смешанным армяно-грузинским и армяно-азербайджанским населением. Грузия претендовала на всю территорию Борчалинского уезда, Азербайджан — на Карабах и Зангезур. В декабре 1918-го произошел вооруженный конфликт Армении с Грузией. Он был урегулирован только в январе 1919 года при посредничестве Великобритании. По соглашению, подписанному в Тифлисе, до решения Верховным советом Антанты вопроса о границах между Грузией и Арменией северная часть Борчалинского уезда передавалась Грузии, южная — Армении, а средняя (в которой находились Алавердские медные рудники) объявлялась «нейтральной зоной» и административно подчинялась английскому генерал-губернатору.

* * *

Через неделю после отречения короля Болгарии и капитуляции своего Балканского союзника 5 октября 1918 года Энвер-паша обратился к президенту США Вудро Вильсону с просьбой о помощи в заключении мира. Ответа не последовало. Это был конец Империи Османов. 14–19 октября 1918 года состоялся последний съезд младотурецкой партии «Иттихад ве тераки» («Единение и Прогресс»). Отстраненный от власти Талаат-паша единственный нашел мужество от имени Комитета заявить:

«Государства, с которыми мы желали войти в союз, сами искали сильных союзников… Наша политика потерпела поражение, мы не можем оставаться у власти».

После острых дискуссий на съезде было принято решение о роспуске партии младотурок. Новая партия «Теджаддуд» («Возрождение») стала наследницей иттихадистов, в частности, в вопросах о защите Проливов, о Стамбуле как столице халифата и об «османском идеале». Определенные надежды еще возлагались на «вековую дружбу с Англией», на поиски мира с помощью находившегося у турок английского генерала Таунсенда, взятого в плен на Месопотамском фронте.

27 октября 1918 года начались переговоры с Антантой о мире. Они проходили в порту Мудрос (остров Лемнос). 30 октября Мудросская капитуляция Османской империи была подписана. Первой статьей значилось открытие Черноморских проливов для Антанты — для свободного прохода в обе стороны и для выхода в Черное море. Все военно-экономические и стратегические центры страны подлежали оккупации войсками Антанты. Началась демобилизация всей турецкой армии. Страны Антанты отказывались признавать какие-либо политические новообразования на Кавказе. Политический торг младотурок и их преемников, который можно условно определить «Восточная Анатолия — Проливы» рухнул под жерлами орудий англо-французской эскадры и кораблей США, которые вошли в бухту Золотой Рог. В ночь с 15 на 16 ноября 1918 года союзники начали регулярные проходы военных кораблей через Черноморские проливы.

С 16 по 23 ноября в Яссах состоялось совещание представителей Антанты, на котором с целью объединения усилий и координации всех белогвардейских войск в России «верховным правителем» страны был назначен А. В. Колчак. Адмирал прибыл в Омск в сопровождении британского экспедиционного корпуса. Уже 18 ноября Колчак сверг Директорию, управление которой находилось в Омске, и установил в Сибири и на Дальнем Востоке режим военной диктатуры. Генерал Деникин формально признал Колчака верховным главнокомандующим и был назначен заместителем «верховного».

27 ноября 1918 года в Новороссийск прибыли корабли Антанты с десантом. В начале декабря в штабе генерала Деникина в Екатеринодаре появились представители иностранных военных миссий — британский генерал Пуль и французский капитан Фукэ. Деникин немедленно вступил с ними в переговоры о предоставлении Добровольческой армии помощи вооружением и финансами. При штабе армии были учреждены постоянные военные представительства. Генерал Пуль заявил:

«Я послан своей страной, чтобы узнать, как и чем вам можно помочь. С большим удовольствием, с большой охотой мы вам эту помощь дадим».

С конца 1918 года страны Антанты наладили регулярное снабжение белогвардейских войск на юге России.

«Недостатки в снабжении с тех пор мы испытывали редко», — писал позднее Деникин.

К исходу 1918 года отгрохотали орудия Мировой войны. Но война, начатая в 1914 году на Балканах, для бывшей Российской империи, а теперь советской России и союзных ей советских республик, не закончилась. Она переросла в широкомасштабную Гражданскую войну, которая разгорелась еще жарче после вмешательства стран Антанты. Остановить начавшийся кровавый кошмар уже не могли ни белые, ни красные. По сути, братоубийственная война в России, акцентированная Антантой, получила новый виток и стала общероссийской трагедией. Подобная перспектива ожидала и распадающуюся Османскую империю, главным преемником и наследником которой стала Турция. В судьбах обеих империй было много общего. Но не было у Оттоманской Порты более грозного противника, чем Россия, уже с XVIII века. Неспроста детишек в турецких школах и в XIX, и в XX веках с малых лет учили, что Стамбул — центр мира, что туркам-османам Истанбул был подарен самим Аллахом, что все народы хотят захватить столицу Империи Османов, но более всего Истанбулом хотят овладеть русские.

Примечания

1

«Воин за веру».

2

Аскеры — солдаты Османской империи.

3

Камча (тюрк.) — плеть.

4

Хорошо! (тюрк.)

5

Старший (тюрк.).

6

«Утренний час — золото в устах» (нем.), соответствующее русскому «Кто рано встает, тому Бог подает».

7

Киевский.

8

Викжель (ВИКЖЕЛЬ) — Всероссийский исполнительный комитет железнодорожного профсоюза.

9

Топленое молоко.

10

Мальчишка (тюрк.).

Content

Дмитрий Абрамов
Миссия России. Первая мировая война

Глава I. Последний прорыв и несбывшиеся надежды

Глава II. Агония и любовь

Глава III. Конфронтация и встреча

Примечания