Андрей Кокоулин

В эфирной полумгле

Доктор Мортимер вовсю старался выглядеть весело и беззаботно.

Копаясь в саквояже, он насвистывал, достав стетоскоп, отбил такт носком туфли, а когда извлек из кармана шпатель, то зачем-то хохотнул, будто деревянная палочка была чем-то донельзя забавным.

— Итак, господин Стекпол, покажите мне ваш язык…

Соверен послушно раскрыл рот.

Доктор придвинул подсвечник, полный криво насаженных свечей, и перегнулся через низкий стол. Шпатель поелозил по языку, стукнулся в нёбо, прижался к щеке.

— Замечательно!

Изучив горло пациента, доктор опустился обратно в кресло. Палочка вернулась в карман, а пальцы уютно устроились поверх строгого, шелкового жилета.

— Вы плохо выглядите.

— Это все? — спросил Соверен.

Доктор вздохнул, привстал снова и, обхватив мягкими ладонями голову пациента, оттянул по очереди одно и другое веко.

— Бессонница?

— Нет.

— Мои порошки…

— К черту!

— Знаете, Соверен…

— Абрахам, Бога ради, избавьте меня от разговоров по душам! — впервые за время осмотра раздражился Соверен.

На его худом, неприятно заросшем лице на мгновение запечатлелось выражение крайнего неудовольствия, даже неприязни, но затем он взял себя в руки и, отклонившись, неподвижно застыл.

Доктор покряхтел, взгляд его скользнул по строю свечных огарков на исцарапанной крышке бюро, по пустой бутылке из-под вина на круглой банкетке и уперся в тяжелые складки темной шторы, сквозь которую напрасно пытался пробиться розовый свет утра.

— Я бы не хотел, чтобы человек, — осторожно подбирая слова, произнес доктор, — которого я вправе назвать, если не своим другом, то хорошим приятелем, с которым мы вместе…

Соверен шевельнул губами.

— Вы можете покороче, Абрахам?

— Как давно вы смотрелись в зеркало?

— Это важно?

— Вы совершенно… Эта темнота, пыль… Следы в холле. Я готов поручиться, что это следы моих туфель, оставшиеся там с прошлого раза.

— Я отпустил слуг. — Короткая улыбка у Соверена вышла виноватой. — Оставил только Эмерса и Хетчетта. А им наплевать на уборку.

— Боже! И вы говорите, что у вас все хорошо?

— Я этого и не говорю. Мы закончили, Абрахам?

— Да. Я… — доктор с сомнением качнул головой. — Впрочем, как хотите… Это, конечно, ваша жизнь, хотя вряд ли ей можно дать такое определение. — Он убрал в саквояж стетоскоп. — Но если бы вы сделали мне одолжение и вышли на улицу, прогулялись, подышали свежим престмутским воздухом…

Под немигающим взглядом он осекся.

— Я уже сделал вам одолжение, Абрахам, когда согласился на ваши еженедельные визиты. Эмерс вас проводит.

— Что ж…

Доктор вытолкнул свое крупное тело из кресла. Ему было очень досадно, что он впустую потратил полтора часа на дорогу и потратит еще столько же.

Морхилл все-таки почти пригород.

— Вот, — подобрав со спинки пальто, он выудил из кармана свежий номер «Престмутской хроники». — Если вас еще интересует жизнь снаружи.

Соверен не пошевелился.

Газета шлепнулась на стол. Пламя свечей дрогнуло, высветив заголовок: «Новая жертва найдена в Гэллопи-сквер». На отвратительного качества фотографии под заголовком с великим трудом угадывалась женская фигура, лежащая на камнях мостовой.

Доктор Мортимер постоял немного и, понимая, что никакой реакции от Соверена не дождется, шагнул к выходу из кабинета.

— Что ж, желаю оставаться.

Седой Эмерс, в грязном сером фартуке, надетом на потертый сюртук, предупредительно возник в проеме.

— Сюда, господин доктор, — произнес он хриплым голосом и увел визитера в чуть подсвеченную темноту.

Скрипнула дверь, впуская в холл легкое дыхание утра. Соверен услышал, как Эмерс спросил: «Вы на паровой повозке, сэр?». «Нет, я по старинке, — ответил ему доктор. — Это и быстрее, и надежнее». Затем Эмерс с доктором вышли на крыльцо.

Соверен, утратив безразличие и мгновенно сместившись, сдвинул штору с краю.

Абрахам Мортимер мутным пятном проплыл мимо окна, спустился на дорожку и, что-то сказав Эмерсу, направился к стоящей у ограды двуколке.

Смирная пегая лошадка была отвязана от прутьев. Накрутив вожжи на запястье, доктор тяжело забрался в повозку.

Эмерс махнул ему рукой.

Доктор, сердито нахохлившись, понудил лошадку к движению. Несколько мгновений — и двуколка скрылась в тумане, непременном, как само утро.

Соверен нахмурился, о чем-то размышляя, затем вернулся к столу и склонился над газетой. Прыгающее пламя оттенило женскую фигуру на фотографии. Часть мостовой рядом с пятном лица показалась ему темней, чем остальные камни.

Хлопнула дверь.

— Эмерс, — оживился Соверен, — как машина?

Слуга, заглянув в кабинет, пожал плечами.

— Уже запущена, сэр. Катушки мы почистили. Щетки с магнетического колеса заменили на те, что привез господин Фрисон.

— Что ж, пошли.

Темный коридор прошивал дом насквозь, от парадных дверей до выхода во двор, к конюшне и хозяйственному сараю. Соверен шагал размашисто, вбивая каблуки в паркетные плашки. Эмерс едва за ним поспевал. Свеча в его руке выхватывала из мрака то перила уходящей наверх лестницы, то кадку с камелией, то пустоту комнаты с поблескивающими в глубине стеклами.

К звуку шагов скоро примешался глухой, идущий из-под земли стук. Стук был сдвоенный — бум-бум! И через паузу снова — бум-бум!

Соверен свернул к подвалу.

Несколько ступенек, крепкая дверь, и Эмерс приоткрыл рот — стук возрос и сделался пронзительно-звонким, давя на ушные перепонки. Металл бился о металл.

Бум-бум!

В подвале было сыро и холодно. У стен лежала земля, с труб над головой капало. Стук бился о старую каменную кладку. К нему прибавились свист и колкое шипение.

Хозяин и слуга миновали участок с бочками из-под вина, обогнули по плиточной дорожке крепь, подпирающую ослабшее перекрытие, и очутились в обширном помещении, полном пара и тусклого электрического света.

Бум-бум! От стука, казалось, дрожали не только воздух и стены, дрожало все естество.

В бурлящих, расходящихся в стороны клубах установленная в центре паровая машина то показывалась, то теряла очертания.

От черного цилиндрического котла с отверстой пастью топки будто лапы паука отходили трубы и патрубки. Два из них врезались в цилиндры поменьше, внутри которых взад и вперед тяжело ходили поршни. Бум-бум!

Пар рвался сквозь щели. Волнами наплывал жар. Крутилось через кривошип гигантское колесо, от которого к потолку и в дальнюю стену уходили толстые провода.

Чернела угольная куча, основательно подъеденная с одной стороны. Темнели вентили и какие-то короба. Пролом, через который устанавливали машину, так и не заделали до конца, и из него тянуло спасительной свежестью.

— Томас! — закричал сквозь пар Соверен. — Томас!

Он нырнул в белое облако и вынырнул у самого колеса, прошелся по шатким мосткам в опасной близости от движущихся частей машины.

Электричество шипело. В воздухе посверкивали разряды.

— Томас!

Бум-бум! — стучали поршни. Поди тут услышь. Бум-бум! Красноватый свет ламп с новыми угольными стержнями едва помогал поиску.

Соверен добрался до топки и нашел Томаса Хетчетта на лесенке, приставленной к котлу. Хетчет проверял показатели температуры и давления.

Соверен дернул его за штанину, заправленную в резиновый сапог.

— О! — сказал Хетчетт.

Он спустился и прокричал что-то под адский звон поршней. Лоб его блестел от пота.

Соверен показал на ухо. Тогда Хетчетт махнул рукой на поставленные в углу за загородкой верстак и лежанку. Соверен кивнул. Мощный клуб пара обжег ему лицо, и он, прижимая ладонь к глазам, чуть ли не вслепую побрел прочь от машины.

Эмерс поймал его за рукав и подвел к пролому.

— Подышите, сэр.

Соверен благодарно пожал старику плечо.

Через остатки кладки и вывалы земли, идущей на подъем, вид открывался как из норы или из берлоги — немного тумана и небо, окаймленное понизу верхушками кустов. Возможно, так этот свет виделся еще из одного места. Из могилы.

Соверен не выдержал и выбрался-таки наружу, подальше от зверского грохота поршней и густой и липкой жары.

Хетчетт вылез вслед за ним.

— Сэр, у вас какое-то дело?

Как и всякий человек, длительное время проводящий среди постоянного шума, он привык говорить чрезвычайно громко, полагая как раз, что его не слышно. Хотя поршни и лупили тише, глотка Хетчетта работала в полную силу.

Парень он был молодой, где-то в Саут-Треммонде у него была подружка. Соверен надеялся, что глухая.

— На сколько останавливали машину?

— Как обычно, — проорал Хетчетт. — Чистили колосник, заливали воду. Эмерс еще с катушкой возился. Думаю, не больше четырех часов в эту ночь, сэр.

— Хорошо. Вы нашли сменщика?

— Да, — кивнул Хетчетт, — есть один малый, Уэс Риндером, мы росли вместе. Он не любопытен и исполнителен. И в механизмах понимает.

— Мне хочется на него взглянуть. Машина не должна простаивать. Это жизненно важно, — сказал Соверен. — И случись что с Эмерсом, так как он староват… или с вами…

— Я все понял, сэр, — Хетчетт юркнул в пролом, словно ему было не уютно там, где не было проникающей в мозг долбежки.

Соверен нащупал ключ в кармане жилета.

Жизненно важно, застряли в голове слова. Жизненно… Все же, скорее, смертельно. Он вздохнул, снова окунулся в пар и грохот и прошел к незаметной двери, в которую, подвешенная под потолком, уходила часть проводов.

Ключ провернулся в замке.

Войдя, Соверен закрыл дверь за собой на засов. Еще три ступеньки вниз, во тьму и холод фамильного склепа. Рука механически сняла с полки керосиновую лампу.

Тусклый огонек спички родил такой же тусклый огонек фитиля.

Нужный Соверену каменный саркофаг находился в самой первой нише. Он пожертвовал каким-то безвестным предком, чтобы поместить туда Анну.

Анна…

Лампа встала на стык каменных плит, осветив лицо и грудь лежащей.

— Я снова пришел, — сказал Соверен, наклоняясь.

Он дотронулся до белого, холодного лба. Электричество ущипнуло пальцы. Из-под рыжих волос, из-под шеи с застывшей навсегда, иссохшей до незаметности жилкой выглядывали колечки тонкой металлической сетки.

Холод и электричество должны были сохранить Анну такой, какой она была при жизни, но, глядя на любимые черты, Соверен с болью замечал приметы пусть медленного, но неумолимого процесса разложения. Вот, вот! Синеватые тени под закрытыми глазами сделались обширней и гуще, кожа на правой щеке сморщилась, губы высохли, побелели и покрылись рубчиками.

Анна! Почему ты покидаешь меня?

— Я тебе почитаю, — дрожащим голосом сказал Соверен, опускаясь на каменную скамью. — Это Кольридж. Тебе понравится.

Он закутался в плед, настроился.

— Кубла-Хан. В стране Ксанад благословенной…

Ресницы у Анны дрожали от электричества, и казалось, что она только притворяется неживой.

За Кольриджем последовал Китс, за Китсом — Мартиган. Пар дыхания вырывался тающими облачками. «И тьма внутри — не та, что есть снаружи…» Из оцепенения, в которое Соверен незаметно впал, его вывел глухой стук в дверь. Он поморгал, повел заледеневшими плечами, отер ладонью лицо, убирая иней со щек и намечающейся бороды.

За дверью обнаружился Эмерс.

— К вам гость, сэр.

— Кто?

— Я не знаю этого господина.

— Так гони его прочь!

— Он сказал, что вам он нужнее, чем вы ему. Вот, — слуга протянул прямоугольник визитки, — он просил передать.

Соверен приподнял лампу. Золотое тиснение по черному полю складывалось в буквы: «Коулмен М. Р. Эфирные механизмы Коулмена и Лефоруа».

— Хорошо, — Соверен прикрутил фитиль. — Провалились бы они все к чертям!

Он запер дверь, подергал, проверяя, ручку.

М.Р. Коулмен бродил по темному холлу, держа в одной руке зонт, а в другой — золотой брегет. Появление Соверена он встретил неодобрительным движением брови, фыркнул и убрал часы в жилетный кармашек.

— Я не люблю… — начал он.

— Это понятно. Прошу, — показал на складные дверные створки Соверен.

— Прекрасно!

Коулмен порывисто двинулся в кабинет. Две высокие тени, отделившиеся, казалось, от общей тьмы, последовали за ним. Одна из теней несла внушительных размеров чемодан.

Пока Коулмен устраивался в кресле, которое недавно занимал доктор Мортимер, а тени обживали пространство за его спиной, Эмерс зажигал свечи. Скоро в кабинете стало достаточно светло, чтобы Соверен смог рассмотреть обладателя зонта, брегета и дорогой визитки.

М.Р. Коулмен был невысок, но плотен, хорошо развит. В прошлом, судя по мускулатуре и крепким плечам, он был неплохим кулачным бойцом. В пользу этой догадки выступали также перебитый нос и шрамы на костяшках пальцев. Лицо у гостя черты имело грубые, жесткие, даже уродливые, а чуть выдвинутая вперед нижняя челюсть всякую улыбку превращала в оскал.

Маленькие глаза под мощными надбровными дугами лишь дополняли звероподобный образ.

— Как я понимаю, — развязно произнес Коулмен, — передо мной — Джеймс Соверен Стекпол, инспектор с Гримхольм-стрит.

Соверен промолчал.

— Ах, да, — оскалился гость, растягивая толстые губы, — бывший инспектор. Вы уволились полгода назад.

— Продолжайте, прошу вас, — сказал Соверен и выложил на стол револьвер.

Тени угрожающе колыхнулись, но Коулмен остановил их жестом.

— Что вы, мальчики, господин Стекпол пока не собирается ни в кого стрелять. Это своеобразное предупреждение. Я коснулся скользкой темы, да?

— Я вас не знаю, — щурясь на огонек свечи, сказал Соверен.

— Зато я знаю вас хорошо, — самоуверенно заявил Коулмен. — Я, видите ли, не люблю обращаться с просьбой к людям, которым мне нечего предложить.

— Вы от Жюссо? Или от Папаши Тика?

Гость расхохотался.

— Нет-нет, я сам по себе. Эфирные механизмы. Неужели не слышали?

— Нет.

Несколько секунд, подавшись вперед, Коулмен внимательно изучал лицо хозяина кабинета.

— Что ж, — произнес он наконец, — вполне может быть. Тогда позвольте небольшую демонстрацию?

Стоящая за спинкой тень щелкнула чемоданными замками.

Соверен ожидал чего угодно, только не детской деревянной игрушки. Переняв от помощника, Коулмен выставил ее на стол.

— Вот.

Игрушка представляла из себя человечка ростом в полтора фута. Таких десятками продают на ярмарках в Энкридже и на Риверсайд. Руки и ноги его состояли из коротких брусков, которые соединялись друг с другом хитроумными шарнирами, и оканчивались на концах дощечками, обозначающими ступни и ладони. Грубо отесанное и раскрашенное под сюртук полено служило торсом. Круглая голова с высверленными глазами и прорезью рта проворачивалась на колышке шеи. Брови и усы были подведены углем, щеки намечены красной краской.

Также Соверен заметил идущие от рук и ног к спине человечка тонкие стальные трубки с рычажками и пружинками.

— Механическая кукла? — спросил он.

— Механическая означала бы пружину внутри, подзавод каждые пять минут и чертову уйму шестеренок, — оскалился Коулмен. — Паровая имела бы большущий котел с мешком угля. Чтобы привести ее в движение, понадобились бы кочегар и два часа времени. Электрическая волочила б за собой провода, а двигатель и тот же котел прятались в соседней комнате. Я же предлагаю вам оценить механизм эфирный, более тонкий, более совершенный. Великолепный! Все, что ему нужно, — он окунул руку в вырез дорогого пальто и вытянул наружу небольшую склянку с остроконечной железной крышкой, — это эфирная батарея.

Внутри склянки плавал зеленоватый туман.

— Думаете, мне нужна кукла?

— Погодите, — поднял палец Коулмен.

Сзади у человечка обнаружилась выемка, закрытая дверцей. Коулмен сбил запорный крючок и надел склянку на тонкую внутреннюю спицу.

— Вот и все, — сказал он, оставляя игрушку в покое.

Несколько секунд кукла стояла неподвижно, и как Соверен не ждал первого движения, оно все равно вышло неожиданным.

Кукла вздрогнула.

Это было похоже на то, будто она ожила и осознала себя. Скрипнули шарниры, заходили, звякая, рычажки. Затем человечек подскочил на месте, согнул правую руку, опустил, согнул левую, отпустил, топнул ногой, пробуя на прочность поверхность.

Еще секунда — и он вдруг неловко побежал к краю стола и, возможно, свалился бы с него, не выстави Коулмен на его пути украшенные перстнями пальцы.

Соверен поймал себя на том, что вжался в спинку кресла. Кукла пугала. Коулмену она не далась, а развернулась и, щелкая ступнями-дощечками, заторопилась на другой край. Здесь ее ждала вторая рука и всхлип Эмерса, с ужасом наблюдающего за ожившей деревяшкой. Старик, ища опору, сбил с бюро несколько огарков.

Человечек же, словно почуяв барьер, задом наперед отступил в центр.

— Ну как? — сводя руки, спросил Коулмен. — Не правда ли, как жи…

Он не успел договорить, а кукла, стараясь вырваться из капкана, уже нашла выход и, присев, прыгнула прямо на Соверена.

— …вая?

Соверен и сам не понял, как его ладонь механически сомкнулась на занозистом горле-колышке. Руки и ноги человечка принялись чувствительно бить его по предплечью, вылетела из скобы и завихляла какая-то трубка, потек зеленоватый дымок.

— Дайте! — меняясь в лице, требовательно произнес Коулмен.

Он почти вырвал куклу из рук Соверена, выдернул из спины склянку-батарею, и человечек обмяк; скрипнув, деревянные конечности повисли вдоль тела.

Склянку Коулмен, поглядывая на хозяина кабинета, вытряс, зеленоватая струйка поднялась к потолку и рассеялась, оставляя после себя сладковатый запах. Соверен почему-то подумал, что так пахнет тухлятина.

— Так вот, — сказал Коулмен, кинув куклу ловко поймавшей ее тени, — я могу оживить вашу невесту. Вашу Анну.

— Что? — каменея лицом, спросил Соверен.

— Оживить, — Коулмен, понюхав опустевшую склянку, вернул ее во внутренности пальто. — Когда я обещаю что-то, это значит, что я могу это сделать.

— И она будет такая же? — кивнул Соверен на чемодан, в который упрятали куклу.

— Нет. Не совсем. Она будет подчиняться только вам. Представьте…

Соверен на миг прикрыл глаза.

— И что я буду должен сделать?

— Это уже деловой разговор, — Коулмен закинул ногу на ногу. — Я закурю?

— Пожалуйста.

Пахучая кубинская сигара ткнулась рыльцем в свечу на подсвечнике.

Коулмен с наслаждением затянулся, выпустил дым через ноздри и несколько секунд смотрел, как тлеет, чуть слышно потрескивая, сигарный кончик.

— Я стараюсь не заставлять людей делать что-то вопреки их убеждениям, господин Стекпол. Поэтому моя просьба будет вполне соответствовать вашим понятиям о законности и справедливости. Я смотрю, вы в курсе всех новостей.

Он развернул к себе номер «Престмутских хроник» и постучал ногтем по фотографии.

— Нет, я не в курсе, — сказал Соверен.

— Не поверю, — фыркнул Коулмен. — В Престмуте убивают детей, и вам все равно?

— Мне уже с полгода все равно.

— И это знаменитый Соверен? Почему, кстати, вас зовут Совереном?

— Второе имя мне дал отец. Именно во столько он меня оценил по рождению. А когда я начинал помощником констебля в Догсайд-филдс, одном из самых поганых райончиков Престмута, мне дали кличку Полпенса.

Коулмен затянулся снова.

— Забавно. Вы можете удалить слугу прежде, чем я перейду к самой просьбе? Не хотелось бы лишних ушей.

— Эмерс, вы свободны, — сказал Соверен.

— Да, сэр, — старик, поклонившись, прошаркал в холл. — Я пойду к машине. Посмотрю, что там.

— Да, конечно.

За Эмерсом вышла и тень с чемоданом.

Створки дверей сошлись, заставив пламя свечей сплясать какое-то подобие ирландского кейли.

— Что ж, — Коулмен оскалился, — вот мы и остались… — он оглянулся на свою вторую тень, все также неподвижно стоящую за креслом. — На слугу можете не обращать внимания. Я не привык оставаться один на один где бы то ни было.

— Предусмотрительно, — сказал Соверен. — И многое говорит, если не о вашем настоящем, то уж точно о вашем прошлом.

Коулмен сбил на газету сигарный пепел.

— Да, есть, что вспомнить… Но, впрочем, — оборвал он себя, — это не относится к нашим с вами делам. Мне нужно, чтобы вы доставили ко мне, в Пичфорд-Мэйлин, одного человека. Он сбежал, и, возможно, это, — его палец ткнул в фотографию, — его рук дело.

— Тогда вам следует обратиться в полицию, господин Коулмен.

— Здесь есть два момента, почему я не буду этого делать. Первый — моя репутация. Видите ли, этот человек — мой инженер и в некотором роде компаньон. Если вскроется, что второе лицо «Эфирных механизмов» — убийца, боюсь, на всем предприятии можно будет поставить крест. А прибыль, и весьма хорошую, я бы терять не хотел. Кроме того, и «Паровые машины» Корлисона, и «Электрические двигатели» Зиммерса, осевшие в Престмуте, видят в «Эфирных механизмах» своего конкурента, хотя, видит Бог, я всегда был за разумную кооперацию. Притопить меня им будет в радость. А в полиции полно желающих за несколько фунтов, если не шиллингов, поделиться закрытой информацией.

— Ваш компаньон сошел с ума?

— В некотором роде, — сказал Коулмен. — Он стал одержим смертью. Эфир — это не электричество, не пар. Многие называют его эссенцией жизни. К сожалению, в познании этой эссенции мой компаньон, видимо, зашел слишком далеко.

— В каком смысле? — нахмурился Соверен.

— Жизнь и смерть — процессы тесно связанные, — уклончиво ответил гость. — Эфир тоже, можно сказать, энергия пограничная.

Он снова занялся сигарой, видимо, посчитав, что ответил на вопрос. Соверен не стал упорствовать с разъяснением.

— Хорошо. А вторая причина?

Коулмен посмотрел, как дым, рассеиваясь, плывет к потолку.

— Вторая причина прозаичней. Вы же знаете, что Престмут сам по себе — королевство в королевстве. Правительство напрямую контролирует лишь три района — центральный Бассет и два прилегающих к нему южных — Вондеринг и Эссекс. Остальные районы отданы на откуп местным муниципалитетам. В некоторых муниципалитетах имею влияние я, в некоторых имеют влияние «Паровые машины» или «Электрические двигатели». Это, скажем, негласное разграничение зон деятельности. Но в некоторых районах, как в кстати упомянутом вами Догсайд-филдс, власти нет совсем, то есть, я имею ввиду — законной власти, и уже несколько десятилетий в них правят выборные старшины или, будем честны, преступные авторитеты. Полиция центральных районов, к сожалению, туда суется редко, больше с бесполезными облавами, чем исполняя свою функцию по охране порядка. Так вот, я полагаю, что мой инженер, которого зовут…

— Лефоруа.

— Не угадали. Лефоруа стоял у самых истоков «Эфирных механизмов», еще когда… — Коулмен осклабился, погрозив Соверену сигарой. — Вы умеете разговорить собеседника. Инженера зовут Матье Жефр. И я полагаю, что скрылся он в одном из тех районов, что не подконтрольны полиции. Как видите, связываться с ними нет смысла.

— Почему вы тогда не обратитесь к старшинам? — спросил Соверен. — Еще можно нанять «ловкачей» или «котов».

— Я неплохо знаю порядки, господин Стекпол. Ни один старшина не выдаст беглеца. Так он навсегда утратит доверие своего сообщества. Или, того чище, однажды ляжет в постель и уже не проснется. И ни одна престмутская банда не возьмется за «снычку» из района, не посоветовавшись с его старшиной. А договариваться с «залетной» бандой из другого города…

Коулмен поморщился и затушил сигару о газету.

— Кроме того, заподозрив в нем маньяка, старшины расправятся с Жефром. А я этого не хочу.

— Но если он на самом деле убийца…

— Это еще надо доказать.

— Тогда мне надо поговорить с кем-то, кто его достаточно хорошо знал.

— Зачем? Я хочу, чтобы вы привели Жефра ко мне, а не выпытывали у моих подручных о его пристрастиях!

Соверен помолчал.

— Господин Коулмен, вы же располагаете приличными средствами? Почему бы вам не пойти к старшине и не договориться с ним полюбовно? Ваш инженер все-таки чужд воровской и разбойной среде. Полсотни фунтов, и «общество» вполне может ненадолго отставить понятия чести в сторону.

— Черт побери!

Коулмен пружинисто встал. Несколько мгновений его сильные пальцы сжимались в кулаки, а ноздри раздувались, подобно обезьяньим, но он овладел собой.

— Мое появление в ничейном районе сродни объявлению войны Корлисону и Зиммерсу. Равновесие и так шатко. Знаете, что такое пожар на складе эфирных батарей? А я знаю! А взрыв парового котла? Нет, мне нужны именно вы, господин Стекпол, с вашим бесценным опытом, с вашими связями в Догсайд-филдс и Неттморе. Я навел справки. Я вам говорил про свой характер. Дотошность в делах — мой конек. Так вот, вы были единственным полицейским, которого уважали даже «живопыры».

— Еще был Громила Джон, — сказал Соверен.

— Да, но он, кажется, недолго был вашим напарником?

— Умер в больнице на Харвест-стрит. Сначала стал слышать голоса, потом увидел единорогов и брауни. После трепанации в его черепе нашли опухоль величиной с кулак.

— Печально, — Коулмен снова сел в кресло. — Но это лишнее. Я предлагаю вам найти Жефра или хотя бы установить, где он сейчас находится.

— А он не мог уже покинуть Престмут?

— Нет, — уверенно заявил Коулмен. — Я не думаю, что он решится уехать. Вернее, я знаю, что уехать он не сможет.

— Почему?

Коулмен, рассыпая пепел, потряс газетой перед Совереном.

— Безумие, господин Стекпол. Безумие намного более последовательно и логично, чем представляется большинству обывателей. А Жефр, если все обстоит так, как я думаю, еще не завершил начатого. Доставьте мне его, и я найду ему адекватное наказание.

— Мне кажется, вы не договариваете, — сказал Соверен.

— Может быть, — оскалился Коулмен. — Я никогда не выкладываю все карты. Но в качестве доброй воли и искренности намерений…

Он протянул вверх руку.

Тень за креслом качнулась и вложила в ладонь ему склянку размером раза в два больше, чем использовалась для куклы. Стекло, за которым спиралью завивался зеленоватый эфир, охватывали серебряные кольца. С одного конца крепилась резиновая груша, другой был заткнут пробкой.

— Вот, — сказал Коулмен. — Вашей Анне хватит этого где-то на двадцать четыре часа. Я готов оживить ее для вас на это время.

Соблазн был велик.

Соверен представил, как Анна, открыв глаза, с легким хрустом отдирает примерзший рукав, как подает руку, чтобы он помог ей встать, как улыбается, чуть виновато: прости, Джеймс, что я так долго была м…

Сжав зубы, Соверен мотнул головой.

— Простите, господин Коулмен, Анна… Анна подождет.

— Что ж, я тоже не люблю авансы. Значит, вознаграждение по факту. Это меня более чем устраивает. Но хочу вас предупредить, — Коулмен поднялся. — Я не волшебник. Чтобы поддерживать в Анне жизнь, вам придется периодически давать ей эфир.

— Я понял.

Они пожали друг другу руки.

— Найдите его мне, — еще раз сказал Коулмен. — Он невысок, курчав и голубоглаз. Это все.

Он распахнул кабинетные двери, выпуская сизый накуренный воздух в коридорный сумрак. Слуга бесшумно последовал за ним. В холле к ним присоединился второй слуга, с куклой в чемодане. Соверен дождался грохота двери и выглянул в окно, привычно отогнув уголок.

Владелец «Эфирных механизмов», оказывается, как и доктор, чурался паровой техники — у ворот стояла закрытая карета, запряженная парой лошадей, извозчик дремал на козлах.

Соверен хмыкнул.

Коулмен устроился в карете со слугами, задернул занавески. Извозчик стегнул лошадей. Показался или нет брызнувший из-под колес зеленоватый дымок?

Соверен поборол порыв вернуться к Анне, прошелся по кабинету, гася лишние свечи, и, сев, решительно повернул к себе «Хроники».

«Новая жертва найдена в Гэллопи-сквер», прочитал он.

Гэллопи-сквер тянулся по краю Десмонд-стрит и пересекал границу районов Неттмор и Сильвертон по каменному мостику. Мощеные дорожки извивались мимо кленов и постаментов, статуи с которых были давно украдены или разбиты.

Крупным шрифтом под заглавием было набрано: «Сегодня, пятого октября, в шесть часов утра в Гэллопи-сквер стекольщик Иона Райс обнаружил тело молодой девушки, впоследствии опознанной как Элизабет Хоттерби. Местные силы правопорядка, представленные Хэмилом Уордом и Уильямом Барнли, выяснили, что девушка, служившая горничной, по-видомому, поздно ночью возвращалась домой, в Сильвертон, на Лэндон-кросс, и наткнулась на грабителей, которых в последнее время развелось в Престмуте как голубей на площади Фаланг».

Мелким шрифтом заметка продолжалась на следующей странице.

«Редакция газеты все же позволила себе усомниться в выводах муниципальной полиции, поскольку располагает сведениями, что девушке было перерезано горло. Стоит напомнить нашим читателям, что это не первый труп в Догсайд-филдс, Неттмор и Сильвертон, который находят с перерезанным горлом. Только наша газета за последние два месяца писала о пяти таких случаях. При этом их никак нельзя списать ни на грязную кабацкую поножовщину с подбрасыванием трупа в укромное место, ни на грабителей, которые не были раньше замечены в подобной жестокости. Возраст убитых — десять, пятнадцать, пятьдесят, девятнадцать и тридцать лет — и их занятия, скорее, говорят о неком неразборчивом злоумышленнике, подстерегающем случайные и одинокие жертвы в ночной осенней темноте. Какой можно сделать вывод? Берегите себя, дорогие наши читатели. И не выходите поздно из дома, как бы вам это ни было необходимо».

Соверен задумался.

Два месяца и, получается, шесть человек. Что за план? Сколько нужно еще? Как это связано с эфиром?

Что ж, господин Коулмен…

— Эмерс! — крикнул Соверен, расстегивая сюртук. — Эмерс, черт тебя подери!

Он не дождался слуги и пошел по коридору, пиная двери комнат. Заперто. Заперто. Заперто. Бум-бум! — вторило из подвала. Бум-бум!

— Эмерс!

— Да, сэр.

Старик возник из полумрака, обеспокоенно поводя свечой.

— Горячей воды. Таз. Бритву. Чистую одежду. Надеюсь, у нас все это есть?

— Определенно, сэр.

— Прекрасно.

Следующая дверь поддалась, и Соверен ввалился в комнату, когда-то бывшую одной из гостевых спален. Несколько мгновений он соображал, зачем стоит посреди накрытой матерчатыми чехлами мебели, затем расхохотался и принялся сдирать с себя рубашку, панталоны и нижнее белье. Оставшись в одном крестике и прихватив подсвечник, он побежал наверх, пробуя босыми ногами холодное дерево ступенек.

В голове звенело: Анна, вот дела-то…

Зал, в котором при отце проходили многочисленные приемы, встретил его рассохшимися полами и голой тенью, промелькнувшей в пыльных ростовых зеркалах. Из тайничка под подоконником был извлечен ключ, сундук в углу звякнул замком, щелкнула дужка. Откинув тяжелую крышку, Соверен извлек на свет две коробки с револьверными патронами, нож-рыбку для носки за сапогом и шиллинг, хитро просверленный в десяти местах. Полгода, конечно, прошло, но вряд ли Хэмилтон Тибольт перешел на золотые гинеи.

Дерринджер с хитрым пружинным креплением на предплечье Соверен, поразмыслив, решил не брать. Саблю, чья круглая гарда мягко блеснула с сундучного дна, тоже.

У зеркала он все же не вытерпел, смахнул пыль ладонью, поднес подсвечник — где там Абрахам углядел, что у него все плохо.

Из мягкой, подсвеченной зеленоватой полумглы, почти эфирной, на него хмуро уставился узколицый человек с серыми глазами. Острые скулы. Упрямые губы. Щетина наползает на худые щеки. Неряшливые клочки бороды на нижней челюсти. Не сказать, чтоб безнадежная картина. Но да, наверное, не слишком приятная. Робинзон после полугода на острове.

В одиночестве.

— Сэр, — откуда-то снизу позвал Эмерс.

— Иду.

Не смущаясь наготы, Соверен спустился на первый этаж. Эмерс посторонился, пропуская его в полную пара туалетную комнату.

— Я подумал, что вам не лишне будет…

Из белых клубов протаяла до половины заполненная водой медная ванна.

— Вы меня не сварите здесь? — спросил Соверен, передавая старику взятое в сундуке.

— Нет, сэр, — с достоинством ответил Эмерс, исчезая в коридоре. — Вы меня пока устраиваете недоваренным.

— Наглец! — фыркнул Соверен и забрался в ванну.

От почти кипятка, слегка разбавленного холодной речной водой, он чуть не выпрыгнул обратно и мысленно пожелал старику гореть в аду. Но, странным образом, это его даже развеселило, разогнало кровь. Найдя кусок глицеринового мыла на краю ванны, Соверен принялся остервенело втирать его в кожу. Вода наполнилась хлопьями и помутнела.

Уши. Волосы. Живот. Грязь между пальцев ног.

Итак, подумал Соверен, оттирая с мылом предплечье. Дело кажется простым. Почему понадобился я? Потому что я служил в муниципальной полиции и Неттмора, и Догсайд. Кто мог посоветовать Коулмену меня в качестве решения проблемы? Кто угодно. «Жучки» с нужной информацией сами идут на запах денег.

Он замер.

Вот где нестыковка. Старшины никого не выдают властям. Это да. Но могут и устраниться, мол, ищите сами своего преступника. В случае с убийством леди Окленд в доме на Десмонд-ривер, Хоупа и Марша взяли именно так. Он, Соверен, разъяснил Папаше Тику, что детективам полиции Его Величества лучше дать схватить убийц прежде, чем в район зайдут армейские подразделения и разнесут все к дьяволу. Папаша Тик в свою очередь разъяснил этот момент «обществу», и когда Хоупа и Марша, сонных, повязали в заведении мадам Питфью, никто даже не пикнул против.

А владелец «Эфирных механизмов» — совсем не власть.

Тогда почему он так нервно отреагировал на предложение поговорить с районными заправилами? Не потому ли, что уже имел с ними опыт общения, и опыт этот, к общему неудовольствию, вышел взаимно-неприятным?

Странно. А я, получаюсь, лицо нейтральное…

— Сэр.

— Что? — обернулся Соверен на вставшего за спиной слугу.

— Вода остыла, сэр.

— Да, пожалуй. Именно что.

Соверен выбрался из ванны и закутался в поданный халат.

— Вашу одежду я перенес в кабинет, — сказал Эмерс, отставляя стул. — Пальто почистил, брюки взял из спальни. На жилете не хватает пуговицы.

— Пф-ф, — прокомментировал Соверен.

Едва он устроился у запотевшего зеркала, старик налил горячей, рыжеватой от ржавчины воды в плоский таз и принялся взбивать мыльный раствор в пену. Соверен с легким беспокойством следил, как ходит его рука.

— Эмерс, ты уверен, что сможешь меня побрить?

Старик сдвинул седые брови.

— Никто еще не жаловался, сэр.

— А кого ты брил до этого?

— Вашего отца, сэр.

Эмерс ловко замазал пеной половину Соверенова лица, делая его похожим на исхудавшего Санта Клауса. Соверен скосил глаза на бритву с черепаховой ручкой.

— Честно говоря…

— Доверьтесь мне, сэр, — сказал Эмерс, ловко зажимая хозяину нос. — И лучше не шевелитесь. Уж насколько крутого нрава был ваш отец, а на этом месте и он вел себя как агнец. Один раз даже читал молитву.

— Не мудрено, — прогнусавил Соверен с задранным к потолку подбородком.

Он почувствовал касание лезвия к шее и замер.

Бритва, чуть холодя кожу, скользнула по ней вверх, пролетела где-то на границе зрения бабочкой в пенной шапке и снова коснулась шеи. Новый прочерк. Новый полет.

Соверен в паузе выдохнул.

— Ловко.

— Если уж мне позволено будет сказать, — проговорил Эмерс, вытерев бритву о переброшенное через плечо полотенце, — то замечу, хоть это и не моего ума дело, что отец ваш, сэр, был не очень хорошим человеком. Много кому горя принес. И я вижу Провидение Господне в том, что перед смертью с ним случилось просветление, и он объявил вас своим наследником, а не отписал все состояние церкви, попечительскому фонду или в казну Его Величества.

— Возможно, в его глазах я с возрастом вырос в цене, — заметил Соверен.

— Возможно.

Эмерс двумя пальцами повернул голову Соверена вправо и, оттянув кожу вверх, занялся левой щекой. Движения его были уверены и точны.

— Сколько вам лет, Эмерс? — спросил Соверен, когда старик отвлекся на то, чтобы поправить бритвенную заточку о ремень.

— Я вас уже не устраиваю, сэр?

— Я в смысле… я не про заслуженный покой…

— Тогда голову, сэр. Нет, в другую сторону.

— Но…

— И помолчите.

Методично выскоблив правую щеку, Эмерс подрезал Соверену усы, которые стали смотреться в зеркале даже игриво, и сбрызнул кожу французской водой. Бритва еще, как кисть художника, нанося последние штрихи, спустилась к подбородку, царапнула пропущенный участок под нижней губой, затем подровняла виски и улеглась у тазика бойцом, павшим в неравной битве. Или куклой, в которой кончился эфир.

— Вот что, — Соверен прижал к лицу поданный теплый компресс и встал, — пойдемте-ка со мной, Эмерс. У меня есть для вас несколько поручений.

Он поморщился — французская вода все же жгла как адов огонь.

В кабинете Соверен скинул халат, одел панталоны, гольфы, тонкую сорочку, жилетку, светлые брюки и просунул руки в рукава темно-синего сюртука.

— Мне бы хотелось, чтобы вы взяли напрокат экипаж у Смитсонов, — щелкнув крышкой бюро, он выбрал из кучи медных и серебряных монет несколько шиллингов.

— С извозчиком?

— Обязательно, — монеты упали в ладонь старика. — А еще дошли бы до миссис Фрауч и наняли ее с сестрой на приведение дома в порядок.

Эмерс наклонил голову.

— Конечно, сэр, — произнес он. — Но осмелюсь спросить…

Соверен, заряжая «адамс» патронами из коробки, поднял глаза.

— Да?

После бритья его узкое лицо, помолодев, стало похоже на лицо упрямого мальчишки.

— Вы… вы хотите оживить мисс Анну?

Взгляд Соверена похолодел.

— Это не твое дело, Эмерс.

— Извините, сэр, но, боюсь, этот господин вас обманет.

Соверен защелкнул барабан револьвера.

— Почему это? Ты знаешь что-то об «Эфирных механизмах»?

— Нет, сэр, но эта кукла… В ней было что-то дьявольское.

Соверен рассмеялся, пряча оружие в сюртучный карман.

— То же самое ты говорил про паровой котел и поршни!

— Это другое, сэр! — затряс головой Эмерс. — Ходят слухи, что это и не эфир вовсе!

— Конечно, — кивнул Соверен, — что это тогда? Зловонное дыхание Сатаны?

Старик дернул губой.

— Вы можете смеяться, сэр, но кое-кто так и думает. Люди видели его жуткие машины у кладбища за Эмптон-роуд.

— Идите уже, Эмерс.

Слуга постоял, затем опустил плечи и поплелся в холл. Соверен лениво слушал, как он копошится там, одеваясь, как нащупывает ботинки, но совершенно не ожидал, что Эмерс объявится в кабинете вновь.

Настроен строптивец был решительно, наставленный палец подрагивал.

— Я видел, сэр, как он поймал вас, — заговорил старик. — На крючок, сэр. Я знаю, что вы любите Анну, но она… Она ушла, сэр.

— Заткнись! — рявкнул Соверен.

— Я не знаю, какую сделку вы заключили, — сказал Эмерс. — Но она не принесет вам добра. Вы видели «Театр мертвецов»?

— Что?

— «Театр мертвецов». Вход — два пенса. В партер и ложи — шиллинг. Это театр, где играют мертвецы. Все до одного.

— На эфирных батареях?

— Скорее всего, сэр.

— И что?

— Я ушел через пять минут. Они просто ходят или стоят, сталкиваются. Еще дерутся. Многих это очень смешит.

— Интересно. И где это?

— В двух кварталах отсюда. На Хантер-стрит. Там и вывеска. Эти мертвецы — уже не люди! А лампы? Эфирные лампы сейчас висят везде. Такие стеклянные колбы с абажуром, сэр. Еще свет от них противный, зеленоватый. А стержень внутри — серебряный!

Эмерс посмотрел так, будто раскрыл великую тайну. Соверен покашлял в кулак, скрывая улыбку. Да уж, серебро — это страшно!

— Идите, Эмерс. Мне действительно нужен экипаж.

— Что ж, сэр, как вам будет угодно.

Недовольный старик вышел из дома, на ходу застегивая пуговицы пальто.

Серебро. И что — серебро? Соверен, хмыкнув, повертел в пальцах дырявый шиллинг. Чтобы скоротать ожидание, он совершил обход дома, наверное, впервые за полгода удивляясь, в какое запустение пришли комнаты.

Кошмар! Сырость. Грязь. Следы мышей в виде катышков и огрызков. Там, где посуше — пыль. Соверен обрывал шторы и впускал свет.

Если уж Анна… Если… Нет, думалось ему, это все не годится.

Странным образом слова Эмерса окончательно утвердили его в мысли, что Анна оживет. Раз есть целый театр…

Переходя из комнаты в комнату, он намечал как все перестроит, переставит, сделает светлым. Как Анна и мечтала. Прочь темные тона! Прочь рухлядь, поколениями занимающую место! Узкие окна — прочь!

Соверену вспомнилось, как он показывал Анне дом, и она зябко поводила плечами. Черт возьми, у него всегда будет натоплено! А машину можно будет приспособить под паровое отопление, заказать трубы…

Сколько дел!

Он расхохотался, чувствуя себя пьяным, возбужденным. Живым. Блеклые отражения взирали настороженно. В доме давно уже так, с вызовом, не смеялись.

— К черту все!

У окна на втором этаже Соверен на минуту застыл. За стеклом открывался вид поверх ограды на перелесок и Терезу, которая нет-нет да и проглядывала сквозь клочья тумана, холодная, ленивая, несущая по течению баржи с углем и грузовые вельботы. За Терезой темнел, укутанный смогом, промышленный Бэрнгем.

Слева дымило огромное, красного кирпича здание фабрики Хаузера и Монка. А справа отсюда всегда было видно крыло Смитсонского особняка, но Соверен с неприятным удивлением обнаружил, что теперь обзор ему закрывают высокие леса — кто-то возводил через дорогу то ли конюшню, то ли склад, то ли черт знает что еще. Высились горки кирпича, висели тали.

Стукнув кулаком по подоконнику, Соверен спустился вниз, одел пальто и вышел из дому. Абрахам ему, кажется, велел гулять. Что ж, последуем рекомендациям.

Дорожка к воротам была усеяна листьями. Соверен распинал их, вышел за ограду, высматривая Эмерса и экипаж.

— С дороги! — рявкнуло вдруг над ухом.

Соверен отскочил, и мимо, пыхтя и волоча за собой шлейф угольно-черного дыма, прокатила паровая повозка. Водитель в кожаной куртке, в очках, в перчатках, с закопченной до носа физиономией, погрозил ему кулаком. К повозке была прицеплена тележка, на краю ее сидел кочегар и подбрасывал уголь в топку. Направлялся водитель, судя по всему, к речным пакгаузам.

Соверен чихнул. Он прогулялся до края ограды, к фонарю, висящему на высоком столбе. Разобрать, эфирный ли это фонарь, у него не получилось. Вечером, должно быть, зажгут.

Ярдах в сорока плыли в тумане дома. Морхилл, бывший уютным загородным местом, стремительно превращался в городской район.

Впрочем, подумал Соверен, на их с Анной век уединения хватит. Для этого нужно всего ничего — найти Матье Жефра, инженера-убийцу. Невысокого, курчавого, голубоглазого.

— Сэр!

Задумавшись, Соверен не заметил остановившуюся рядом двуколку с поднятым верхом. На скамейке сидел усатый слуга Смитсонов — кажется, его звали Шелби. Из глубины двуколки выглядывал Эмерс.

— А вы куда, Эмерс? — спросил Соверен, забираясь в коляску.

— Как вы и сказали — к миссис Фрауч.

— Ах, да!

— Доброе утро, сэр, — сказал Шелби и стегнул лошадь.

Особняк спрятался за деревьями, оплыл, растворился, мелькнул пустырь, и двуколку затрясло на камнях мостовой, потянулись дома, неопрятные, приземистые, дощато-полосатые, сдавили улицу. Дымное небо над коляской стиснули остроконечные крыши.

Они повернули с Тиботи-стрит на Черри-лейн, вывески «Сдоба» и «Брадобрей Чеснат» проплыли над кожаным верхом.

На углу Эмерс сполз с двуколки.

— Театр вон там, сэр, — показал он пальцем на каменный дом в три этажа с широким козырьком-навесом из стальных прутьев над входом.

— Я понял, — кивнул Соверен и хлопнул по плечу Шелби. — Давай-ка, приятель, в Неттмор, на Кэфулл-стрит.

— Ну и желания у вас, сэр, — хмыкнул Шелби.

Одобрительно это было сказано или с сомнением в умственной полноценности желающего, Соверен так и не понял.

* * *

До таверны «Фалькаф» Соверен, впрочем, добирался уже пешком.

Толпы нищих, безработных и матросов, заполнивших Виллидж-роуд, заставили Шелби развернуть двуколку на въезде.

Сунув руку в карман с револьвером, Соверен бодро зашагал по грязной, сальной на вид мостовой мимо тесно жмущихся друг к другу домов.

Серый камень. Пыльные окна. Серые вывески. Серые платья сидящих рядком на тротуаре женщин. На их изможденных лицах не было и толика интереса ни к жизни, ни к Соверену — только усталость.

Вокруг него, клянча мелочь, тут же закружилась детвора. Одна девочка, предлагая кресс-салат, бесстрашно ярдов тридцать шла перед ним спиной вперед.

— Купите кресс, добрый господин. Он свежий. Купите, пожалуйста.

Грузчики, носильщики, пьяные докеры и мусорщики хмыкали и сходили с ее пути.

— Сколько? — сжалился Соверен, глядя на худые щеки и запавшие глаза девчонки.

— Четверть пенни.

— Черт! — огорчился Соверен. — Вот тебе целый.

Монетка растворилась с ладони в мгновение ока.

— Благодари вас Бог! — девочка сунула ему в руку ком вялого салата. — Он свежий, вы не смотрите, что помялся.

— Я и не смотрю.

Соверен хапнул пучок ртом.

— Дядя, а хотите я вам колесом пройду? — закричал мальчишка в картузе с надорванным козырьком. Он даже сделал неловкий кувырок, врезавшись в ногу торговца льдом.

— И я! — дернул за рукав Соверена другой мальчишка.

— А мы вам споем! — еще два малолетних оборванца встали прямо перед ним. — Боже, храни, нашего великодушного короля-я…

— Стоп! — Соверен порылся в кармане. — Два пенса на всех, и вы идете ко всем чертям!

— Да, сэр! — чуть ли не хором радостно ответили дети.

Пенсы упали на камни мостовой.

Обогнув нарождающуюся кучу малу, Соверен миновал несколько лачуг, первые этажи которых занимали кофейни, магазинчики дешевой еды и пивные и окунулся в настоящее столпотворение.

Уж здесь ухо надо было держать востро!

Несколько раз Соверена толкнули в плечо. Проститутка из борделя запустила шаловливую руку за пазуху. Пришлось чувствительно стукнуть ее по запястью. Кэбмен щелкнул кнутом над головой, разгоняя толпу перед лошадьми.

Вокруг орали, гудели, кричали на разные голоса. Ходили, сидели, лежали. Смотрели с балконов и из пыльных окон. Плевались, играли в кости, курили, облепив воробьями доски.

Рыба-треска! Пироги, мясные пироги! Кофе! Суррейская вода с газом, от всех болезней! Сапоги и ботинки! Лампы! Дрова! Лучший уголь!

Пристроившегося карманника, высокого, с косящим влево глазом, Соверен срисовал у тележки зеленщика, второго, одуловатого, низенького, видимо, составляющего с первым сработанный дуэт, приметил, остановившись у грязной вывески «Ножи и иглы Отто Райснера».

Он специально дал им подобраться поближе, затем сложил особым образом пальцы и незаметно провел ими у плеча, выписывая в воздухе букву «R».

Косой едва заметно кивнул, подмигнул и растворился за спинами вывешивающих белье женщин. Низенький отвалился чуть позже. Еще человек пять внезапно отвернули во дворы или в пивные. Впрочем, Соверен мог и ошибиться в толчее.

Людской поток вынес его к перекрестку с пустующей полицейской будкой. Перемешавшиеся запахи несвежей рыбы, пота, нечистот и горелого хлеба сделались слабее — перпендикуляр, та самая Кэфулл-стрит, претендовал на звание центральной улицы и был шире, просторней. Здесь даже ходил омнибус — вагончик, запряженный парой лошадей.

— Джеймс! Полпенса!

Соверен обернулся.

Из плотной, будто спрессованной толпы у наемной конторы, выдавился человек в замызганном пиджаке на голое тело и штопанных брюках. Штиблеты с отпиленными носами на ногах его были явно женского вида.

— Ха!

Он оттеснил лоточника, наддал ладонью пониже спины медлительной кухарке и широко развел руки. Красное лицо, окаймленное косматыми баками, треснуло в широкой улыбке.

— Джеймс!

— Трипвуд. Макэвой Трипвуд.

— Ха! Помнит! — обрадовался узнанный, шмыгнув бугристым носом пропойцы.

Соверен дал себя облапить и стойко выдержал похлопывания по спине, плечам и хватание пальцами за воротник пальто.

— Слушай, Полпенса, — проникновенно заговорил Трипвуд, дыша винным перегаром, — у тебя ужасно хорошее пальто. С таким пальто нельзя в Неттморе не нарваться на неприятности. Оно просто вопит: снимите меня, пощупайте за подкладкой, кольните моего владельца пером. Но я знаю хороший кабак…

— Я понял, Мэки, — улыбнулся Соверен, — но позже. У меня дела.

— Ты никак снова устроился к Тибольту?

— Нет, это другое. Здесь многое изменилось, я смотрю.

— Ни черта! — Трипвуд высморкался на мостовую. — Только народу стало больше. Дармоедов и прихлебателей!

— Ладно, — Соверен шагнул в сторону.

— Эй! — крикнул Трипвуд. — Может ссудишь старому приятелю шиллинг?

Соверен предпочел не услышать. Он подождал, пока в неистовом колокольном бренчании прокатит мимо омнибус, и перешел улицу.

За домами взревел гудок, клуб пара, как выдох великана, поднялся над крышами.

«Фалькаф» располагался на первом этаже крепкого трехэтажного здания. Второй этаж занимал мюзик-холл, еще выше располагались жилые комнаты и муниципальный приход. До прихода через таверну и мюзик-холл мало кто добирался.

Внутри было шумно, несмотря на то, что стрелки Престмутских башенных часов только-только подбирались к полудню. За столами сидели моряки и грузчики с речного порта, на коленях у моряков болтали ножками потасканные певички. Шипела пивная пена, поломои швабрами замывали блевотину и следы от штиблетов и сапогов.

Соверен прошел к стойке, но продавца не узнал.

Все поменялось. Может быть, кроме пивного ценника. Столы другие, певички тоже. Даже лампы висят электрические.

А пиво разливал раньше Вернхут, голландец, высокий, флегматичный, с порезанным ртом. У него и кличка была — Акула.

— Тибольт на месте? — Соверен выложил на стойку дырявый шиллинг.

Продавец, угрюмый парень с оспинами по всему лицу, бросил взгляд на монету и кивнул.

— Пива будете?

— Нет, спасибо, — Соверен вернул шиллинг в карман.

По скрипучей лестнице он поднялся на второй этаж. Двери были открыты, сцена мюзик-холла пустовала, двое крепких парней за дальним столом играли в кости.

Увидев Соверена, один из них поднялся.

— Выступлений пока нет.

— Я к Тибольту.

— Хоть к Папе Римскому.

Из глубины зала, отлипнув от подоконника, медленно, сквозь свет, падающий из окон, подошел третий, в брюках и вылинявшей жилетке, выразительно хрустнул пальцами.

Никого из них Соверен не знал. Полгода, ну, семь месяцев прошло, а у него вдруг возникло ощущение, что это какой-то другой Престмут.

— Ребята, — улыбнулся он, — а где Харви, Червяк, Гнутый?

— Не знаем таких.

— Серьезно? А это?

Он подкинул шиллинг.

Первый монету поймал, рассмотрел на свет, затем достал из брючного кармана такой же шиллинг, сравнил.

— Это другой разговор. Пошли.

Он направился к дальним, занавешенным темной шторой дверям, и Соверен, подмигнув оставшейся парочке, последовал за ним.

— Пальто хорошее, — бросил ему вдогонку любитель похрустеть пальцами.

На третьем этаже по узкому коридору они миновали жилые комнатки-каморки и, свернув, оказались перед тяжелыми дубовыми створками. Табличка на одной извещала грамотных любопытствующих, что здесь находится муниципальный приход района Неттмор. Табличка на другой представляла его председателя — Хэмилтона С. Тибольта. Соверен, впрочем, был уверен, что большинству посетителей все эти буквы казались заумной придурью.

Из-под створок выглядывал желтый язык ковра.

— Господин Тибольт, сэр.

Сопровождающий робко стукнул в дерево.

Рык, донесшийся из-за дверей, вряд ли походил на вежливое приглашение, но Соверен взялся за ручку.

— Какого дьявола!

Человек, стоящий к нему спиной, повернулся, и Соверен с облегчением отметил, что не все в мире изменилось за время его затворничества. Тибольт был все тот же — толстый, лысеющий, носатый, с гримасой вечного недовольства на обрюзгшей физиономии.

Серые, в белую полоску брюки прятались в поясе под кремовым жилетом. Белый галстук стягивал ворот льняной сорочки. Широкий плотный пиджак, как бы обозначающий принадлежность владельца к настоящим работягам, тем же докерам или фабричным «паровикам», на брюхе никак не сходился и резал воздух свободными полами.

— Можно же, в кон… Мальчик мой! Джеймс!

Тибольт шагнул Соверену навстречу. Лицо его виртуозно переменилось, сделалось радушным, даже отеческим.

— Дай обниму тебя!

Он прижался к Соверену. Отстранился, прижался снова, щекоча щеку своему бывшему подчиненному остатками рыжих волос.

— Сколько мы не виделись?

— Полгода, — сказал Соверен.

— Время летит… — Тибольт отступил, щурясь довольным котом. — Серьезный ты какой. Так, погоди-ка… — Обойдя гостя, он распахнул створку. — Эй, кто тут есть?

— Паркер, сэр, — появился в проеме недавний Соверенов провожатый. — Джон Паркер.

— И сколько ты уже у меня работаешь? — спросил Тибольт, привстав на носки дорогих туфель.

— Два месяца, сэр. И еще две недели.

— Угу, — покивал Тибольт. И внезапно взревел: — Так какого же дьявола вы пропускаете ко мне человека, даже не обыскав?!

Паркер побледнел.

— Но у него шиллинг…

— А еще — «адамс» в левом кармане!

Прекращая разговор, Тибольт хлопнул створкой так, что пыль сыпнула с пожелтевшего потолка.

— А где Харви, Вернхут-Акула? — спросил Соверен.

— Как видишь, их нет, — развел руками Тибольт, раздраженно пробираясь к столу мимо остекленных шкафов, заполненных книгами.

Сев в красное кресло с высокой спинкой, он достал откуда-то снизу бутылку виски и указал Соверену на стул.

— Садись. Ты по делу или просто решил меня навестить?

— По делу.

Тибольт дернул щекой.

— Еще бы! — он плеснул из бутылки в стопку и залпом опрокинул ее в рот. — Дружба нынче не в почете. Что у тебя там?

— Девушку вчера зарезали в Гэллопи-сквер.

Тибольт посмотрел на Соверена, не понимая.

— И что?

— Разве это не должно беспокоить председателя прихода?

— Гэллопи… Это такое место со статуями, да? Там еще мостик на Сильвертон?

— Да.

— А девушка? Ты ее знаешь?

— Нет, — сказал Соверен. — Какая-то Хоттерби. Элизабет.

Тибольт снова наполнил рюмку.

— Есть у меня человечек в приходе, в комитете по учету и благоденствию, — сказал он, выпив и подышав в ворот пиджака, — так он, крючок этакий, каждую неделю мне отчеты приносит. Иногда кажется, что на его отчеты работает весь район. Все! От мала до велика, без исключения. Человечек за каким-то дьяволом считает, что должен держать меня в курсе учета и, соответственно, благоденствия. Новый человечек, что ты поделаешь. Вот… — Тибольт порылся в бумагах на столе, вытащил тонкий, исписанный грифельным карандашом лист. — Отчет господина Чарли Дикки, — прочитал он, — о состоянии дел в муниципальном приходе Неттмор города Престмут от октября, третьего числа, года тысяча восемьсот шестьдесят седьмого… нет… нет… ага!

Тибольт оживился, поднял к потолку указательный палец.

— За прошедшую неделю в районе зафиксировано семьдесят три смерти, из них: от холеры — четырнадцать, от других болезней — двадцать две, от задавления, падения с высоты, обжига паром, членовредительства — семь, от голода — девять, от охлаждения организма — три, по родам — две, от убийств — восемь, от невыясненных причин — восемь. И это только официально, через больницу на Грейвз и морги! А теперь, Джеймс, скажи: какое дело мне должно быть до какой-то там Хоттерби? И какое дело должно быть тебе?

— Возможно, ее убил неуравновешенный человек, одержимый, безумец. В «Хрониках» заявляют, что таких убийств уже пять.

Тибольт скривился.

— Джеймс, эти газетчики маму родную похоронят, лишь бы поднять тиражи! Впрочем, я не буду тебе препятствовать. Хочешь, ищи с дьяволом своего безумца, какие бы причины у тебя ни были. Мне от этого только выгода. Кое-где на районе тебя еще помнят, а там, где не знают… Паркер! — проорал он. — Паркер, свиное рыло!

Одна из створок приоткрылась.

— Да, сэр.

Паркер возник в щели опасливым плечом и боязливым глазом.

— Лети к Каппершмидту, портному, это через два дома, знаешь, наверное, попроси у него мундир на Полпенса.

— Да, сэр, — кивнул Паркер, но не исчез, замялся. — Я только сомневаюсь, сэр, что этот еврей отпустит мне мундир за такую сумму.

— Придурок, — вздохнул Тибольт и показал на Соверена. — Вот Полпенса, знакомься.

— Здрасьте, — сказал Паркет и изволил, наконец, пропасть.

— Кошмар.

Тибольт хлопнул виски прямо из горла. Открыв книжный шкаф, он выудил из глубины пустой полки тарелку с вяленым мясом.

— Знаешь, — сказал он с набитым ртом, — а меня тут дерут на части. Твой знакомец, Папаша Тик распахнул пасть на Тречмонд и спичечную фабрику. Крэллопс организовал общину между Десмонд и Фишвью, понабрал парней…

Тибольт хохотнул, отпил снова, бросил в рот мясной стручок. Глаза его сделались пустыми.

— Можно вопрос? — спросил Соверен.

— Как я докатился до такой жизни?

— Нет. Вы знаете что-нибудь о Коулмене и его «Эфирных механизмах»?

Несколько секунд Тибольт тяжелым взглядом сверлил Соверена, только челюсть его двигалась, перемалывая закуску.

— Это одно и тоже, — сказал он, утерев губы.

— В смысле?

— Эта тварь появилась здесь где-то через два месяца после твоего увольнения. Пол-Престмута были уже в эфирных лампах, в игрушках этих… которые как живые…

— Я видел, — кивнул Соверен.

— Ага, — Тибольт дохлебал виски и, перегнувшись через подлокотник, поставил бутылку к ножке кресла. — Он попросил у меня разрешения открыть инкогнито наемную контору. Ему, мол, нужны люди. Причем, без разницы, молодые или старые, мужики или бабы. Работы, и разной, мол, всем хватит. В первый день пятьдесят человек взял. Во второй еще столько же. Расценки — три с половиной шиллинга в неделю. Многие тут и за пенс в глотку вцепятся… В общем, отбою не было. Только он пятьдесят возьмет и — на замок: извините, остальные завтра. Не могу тебе сказать, что он мне сразу не понравился. Понравился. Хваткий, это чувствуется. Жесткий, побитый жизнью, многое повидавший. Сам такой. Людей увозил в фургонах.

Тибольт встал из кресла и, качнувшись, подошел к окну, отдернул штору. Серый свет разгоревшегося дня растворил кабинетный сумрак.

— И что дальше? — спросил Соверен, когда молчание затянулось.

— Дальше? — Тибольт обернулся. — Дальше… Я вот смотрю на улицу, а люди уже не те… Дальше я обнаружил, что нанятые не возвращаются. Неттмор, конечно, та еще клоака, но в ней как-то живут, как-то устраиваются, и по сравнению с тем же Хэнсвудом или Бэргемом здесь не так уж и плохо. Пусть вши и крысы, но крыша над головой, пусть худые ночлежки, но для каждого. И вдруг это.

Тибольт задернул штору.

— Я не обольщаюсь, вес мой маленький. Слово мое кое-что значит здесь и в Догсайд, совсем немного в Сильвертоне, а уж ближе к центру… — он не сел обратно в кресло, прошел к шкафам, рассматривая корешки книг. Пальцы за спиной его были сложены в замок. — Этот Коулмен нет, не прост. Я спросил его, где мои люди. Он ответил, что у него. И им у него, представь себе, нравится. Странное это чувство, когда нечего возразить. Тогда я прикрыл его контору. Но сразу же прошел слух, что господин из «Эфирных механизмов» приглашает всех в новый, только что отстроенный район Пичфорд-Мейлин. Жилье без арендной платы и бобовая похлебка по вечерам. Так он стал мне врагом, а Неттмор за два дня лишился половины жителей.

Соверен присвистнул.

— Значит, Харви, Червяк и Гнутый…

— И многие другие, — кивнул Тибольт. — Их места, конечно, заняли новые люди. Наше благословенное Королевство притягивает достаточно сброда. Но, веришь ли, Джеймс, я скучаю по своим старым парням. Новые, вроде этого Паркера, ни дьявола не смыслят в делах. Должно быть он из Корнуолла или еще какой-нибудь дикой местности вроде Скотланда.

— И что в этом Пичфорд-Мейлин?

— Ты хочешь, чтоб я сказал тебе? — повернулся Тибольт.

— Да.

— Только не считай, что я тебе сказки рассказываю. Был я в этом Пичфорд-Мейлин. Не один пришел, с серьезными ребятами, все при «кольтах» да «адамсах». Хотел поставить на место этого ублюдка. Только оказалось, что Пичфорд-Мейлин находится под патронатом самого лорда-канцлера. Со мной позже поделились, что лорд-канцлер назвал район безупречным примером для всего Королевства.

— И вы отступили, — сказал Соверен.

— Нет, нас любезно выпустили за ограду. Ты знаешь, район огражден от всех стеной в семь футов. Кирпич и пики. Только перед тем, как отпустить, Коулмен, как добросердечный хозяин, провел меня по улице. Но я видел в его глазах, что если мы еще раз встретимся, в живых он меня не оставит.

— Сэр!

Улыбающийся до ушей Паркер возник на пороге кабинета. В руках он держал перевязанный бечевкой тюк.

— Давай сюда, — приказал Тибольт.

— Вот, босс, — Паркер, шмыгнув носом, опустил тюк на стол. — Портной этот, как услышал про Полпенса, так сразу в свои сундуки полез. Все себя спрашивал: неужели вернулся? Брюки, мундир, перчатки, ремень — все здесь.

— Нож есть? — спросил Тибольт, безуспешно попробовав развязать бечевку по затянутому узлу.

— Обижаете, сэр.

Простой деревянный нож с узким лезвием появился у Паркера в ладони. Бечевке хватило легкого движения, и она распалась на два хвостика.

— Одевай, — Тибольт кинул Соверену мундир. — Побудешь на время своего расследования моим подчиненным. А то в этом пальто…

Он скривился.

Соверен развернул мундир. Темно-синяя плотная ткань, пришитые снизу карманы, посеребренные пуговицы. Манжета на правом рукаве, как оказалось, вытерлась и распушилась.

— Что смотришь, Джеймс? — подмигнул Тибольт. — Твой это мундир, твой. Не инспекторский, конечно.

— Я и смотрю…

Соверен выложил на стол револьвер, расстегнул пальто.

— Так, Паркер, пошел вон, — сказал Тибольт. — Да, и скажи Расмусу, что я сегодня обедаю у него. Надеюсь, он найдет свежую баранину. У меня в кои-то веки хорошее настроение, чтобы сожрать его стряпню.

— Да, сэр.

Тибольт подождал, пока за подручным не сойдутся створки.

— Знаешь, — сказал он примеряющему мундир Соверену, — я рад, что ты снова здесь. Я рад, что ты нашел в себе силы жить. Конечно, такой удар. Я знаю, каково это, Джеймс, когда твои близкие уходят. Знаю это очень хорошо. Говорят, Анна сгорела за неделю.

— Чахотка, — сквозь зубы произнес Соверен. — Не стоит об этом.

— Извини.

Соверен зашел за ширму в углу у дверей и переодел брюки. В повешенном тут же зеркале отразился молодой полисмен в мундире со стоячим воротничком, хмурый, бледный, тонкогубый, с серыми пустыми глазами.

— Кто мне может рассказать, где теперь что? — спросил он.

— А возьми того же Паркера, — отозвался Тибольт. — Туповат, но исполнителен. По ночлежкам и доходным местам проведет.

Он тяжело опустился в кресло. Пальцы его вдруг отстучали мотивчик популярной песенки «О нет, Джон, нет!». Соверен с Анной когда-то даже пели ее на два голоса.

— А что там, в Пичфорд-Мейлин? Вы нашли своих? — спросил он, стягивая мундир ремнем.

Пальцы Тибольта замерли.

— Нашел.

— И что они сказали?

— Ничего. Сомневаюсь, что они вообще могли говорить.

Соверен нахмурился.

— Мертвы?

— Формально — нет. Коулмен провел меня по домам. В начале там чистенькие домики. Камины, кровати, два этажа, уютные мансарды. Он назвал их гостевыми. А дальше, чуть глубже — склады под эфирные батареи и бараки с земляным полом. Представь, Джеймс — длинные дощатые сараи. И в них — они.

— Кто?

Тибольт ответил тяжелым взглядом. Затем сказал:

— Они стоят там рядами, в мешковине, во тьме, без движения, как мертвецы. По сто, по двести человек. И запах тонкий, сладковатый.

— Запах разложения?

— Эфира, Джеймс. Они стоят, а пройдешь рядом со свечой — головы поворачиваются. Тихо, и лишь суставчики, позвонки, зубы — щелк-щелк.

Соверен прицепил револьвер на ременную цепочку.

— Мне сказали, есть такой театр мертвецов…

— Ты верно мыслишь. Дьявол! Именно мертвецы. Только какие мертвецы, если ходят? Коулмен сказал мне: спрашивай, хотят ли они обратно в Неттмор. А там спрашивать некого. Но лорд-канцлер, говорят, был в восторге. Он уже лет пять бредит войной с Пруссией. Пруссия поднялась! Пруссия строит паровые дредноуты! Паровые фабрики отливают новые пушки! Он думает, что Коулмен с помощью эфира сделает ему из людей идеальных солдат.

— А на самом деле? — спросил Соверен.

— Ты знаешь, чем пахнет сейчас Престмут? Тем же сладковатым запахом. Эфир повсюду. В лампах, и в куклах. И в машинах, которые используют эфирные колбы. Смог, и тот имеет зеленоватый оттенок. В семьях побогаче стало модным оживлять домашних любимцев.

Соверен вздрогнул.

— Что?

— Да-да, — кивнул Тибольт, — попавших под колеса пудельков и сдохших к дьяволу от старости канареек. — Он сжал пальцы, словно сдавил резиновую грушу. — Их оживляют, и они у владельцев как новенькие. Только время от времени знай подкармливай их эфиром. Но в моем районе, пока я жив, никакой эфирной дряни не будет!

— Они действительно оживают? — спросил Соверен.

— Не знаю. Мне такого в Пичфорд-Мейлин не показалось. Мне электричество понятней, чем эта зеленая гадость! Вращаются колеса, получается ток. Все честно. А ты знаешь, Джеймс, что эфироизвлекательные машины у этого ублюдка почему-то стоят аккурат у кладбищ?

— Я знаю про кладбище за Эмптон-роуд.

— Вот! Разве это не повод задуматься, что это за поганый эфир?

— Сэр, вы ищете во мне союзника?

— Да нет, — вздохнул Тибольт. — Какой ты к дьяволу союзник? Мне бы кого из правительства в союзники или из парламента. Из Палаты Лордов. Или самого короля. Потому что, сдается мне, не видят они, что делается у них под носом.

— Я пойду, — сказал Соверен.

— Да, конечно, — махнул рукой Тибольт и рявкнул: — Паркер!

В двери просунулось испуганное лицо.

— Пойдешь с мистером Стекполом, — объяснил ему Тибольт, — покажешь ночлежки и прочие места, что есть. Понял?

— Да, сэр.

— А у меня дела.

Порывшись в недрах стола, Тибольт извлек на свет короткорылый «бульдог» и короткую дубинку. Соверен потянул за створки застрявшего Паркера. Они спустились вниз.

— Первая ночлежка вон, через дорогу, — сказал Паркер, — миссис Мэнни сдает комнаты…

— Погоди, — остановил его Соверен, — пройдемся пока так, мне надо подумать.

* * *

Тучи над Престмутом сгустились, пошел нудный дождь, омывая булыжники мостовых, прибивая мусор, полный рыбьих костей и луковой шелухи.

Соверен щурил глаза, шагая по краю тротуара. Паркер семенил за ним, держа дистанцию — вроде как и рядом, но все же отдельно от блюстителя порядка. Район, знаете ли, такой. Не любят. Полисмены полисменами, а мы от них в стороне. Даже при том, что полиция на содержании у Тибольта. Разный народ. Новый.

Толпы на Кэфулл-стрит из-за дождя поредели, где-то раскрылись зонты, омнибус проплывал из мороси в морось, будто вестник из ниоткуда в никуда, люди прятались под козырьками и в кабаках или сидели на узких лестницах, жевали табак.

Значит, Коулмен меня обманул, думал Соверен. Или, возможно, не сказал всей правды. Не известно, в ссоре ли он с Корлисоном и Зиммерсом, но в Неттмор он боится заявиться совсем по другим причинам. Зачем же соврал? Знал, что я служил у Тибольта, и решил заранее не настраивать меня против себя?

К тому же, если лорд-канцлер так расположен к Коулмену, что ему стоит провести в Неттморе военную операцию от своего имени? Или у лорда-канцлера другие резоны? Своя игра? А, возможно, лорд-канцлер и вовсе не знает о сбежавшем инженере. Правда, и военная операция не даст никакой гарантии поимки Жефра — рядом стоки и канализационные выходы, куча народу копается там изо дня в день и знает все ответвления и рукава.

Что получается? Получается, Коулмен хочет все провернуть по возможности тихо, не ставя в известность своего патрона. Собственно, и решение Жефра скрыться именно в Неттморе таким образом не лишено логики. В районах побогаче он вряд ли смог продержаться больше двух-трех недель. Там и деньги нужны не малые, и о незнакомцах соседи сразу стараются известить полицию. Наверняка Коулмен и награду объявил.

А в Неттморе власть еще за Тибольтом, и всякие подозрительные движения, слушки, опросы жильцов не пройдут мимо него. Не давать же Жефра, как оружие, своему врагу. Куча нового народу тоже, кстати, не способствует, а вовсе наоборот.

Соверен хмыкнул, сообразив, что расчет на него, Соверена, в общем-то, верен. Если Коулмену был нужен заинтересованный одиночка.

Действительно, ему их дела побоку. Кладбища, театры, солдаты — Бог с ними. Ему они не интересны. Как не интересен и дележ между «паровиками», «электриками» и «эфирщиками». У него — Анна. И если Анну можно оживить, то наплевать ему на все остальное.

Несколько женщин в черных платьях вдруг выскочили к нему из темной арки. Грязные чепцы, грязные волосы, морщинистые лица. Одна попыталась схватить Соверена за рукав.

На мгновение ему показалось, что это смерть теперь забирает к себе таким образом.

— Мистер полисмен!

— Куда? Куда? — расставляя руки, бросился на его защиту Паркер. — Вы куда, слепые гусыни? За решетку захотелось?

— Сэр, мы с жалобой, — решительно сказала женщина с обветренным, вытянутым, едва ли не лошадиным лицом. — Раз вы полиция, то должны прислушаться.

— К чему? — спросил Соверен.

— К несправедливости.

— Какой?

Женщины загалдели разом. В галдеже присутствовали какой-то Бредфорд и арендная плата, больше ничего Соверену разобрать не удалось.

— Тихо! — гаркнул он. — Разорались!

В установившейся тишине за спиной Соверена в громе разболтанных колес прокатился кэб, взвился и угас в кашле хриплый бас: «Ножи! Точу но… кхе-кхе… кха!».

— Сэр, — сказала самая смелая, теребя в пальцах край фартука, — мистер Бредфорд уже в третий раз поднимает плату за комнаты, хотя по договору с миссис Мэй мы должны платить всего шиллинг и два пенса в неделю.

Спасаясь от дождя, Соверен позволил увлечь себя в арку. У стены кто-то пошевелился, разразившись ругательствами, что ему не дают поспать.

— А где миссис Мэй? Почему деньги вы отдаете мистеру Бредфорду?

— Миссис Мэй перебралась в Пичфорд-Мейлин, и с тех пор мы ее не видели. Мистер Бредфорд сказал, что она оставила его управляющим.

— Угу. Паркер! — позвал Соверен.

Назначенный Тибольтом помощник с опаской заглянул в темноту свода с улицы.

— Да, сэр.

— Стой пока здесь. Вспоминай приличные дома, где сдаются комнаты на одного. Ясно? Я приду, пойдем по адресам.

— Да, сэр.

— Так, женщины, — обернулся Соверен к просительницам, — ведите.

Ему пришлось пройти несколько десятков ярдов узким, вонючим проходом между домовых, черных от сажи стен. Вторые этажи нависали над первыми, выделяя престмутскому небу полоску едва с ладонь шириной. Кое-где и эту отраду прикрывали козырьки.

Женщины семенили впереди, оглядываясь, словно боясь, что Соверен улучит момент и нырнет от них в одну из многочисленных дыр, видимо, называемых переулками.

Ревел ребенок. Шебуршились в темноте люди, поплескивал свечной и ламповый свет, висело белье, плескала вода, кто-то черный, как уголь, мылся в бочке. Слева стучало, справа вжикала пила. Проходящая навстречу тень попыталась незаметно залезть Соверену за пазуху в поисках бумажника, но получила по лодыжке и со стоном привалилась к стене:

— Что ж вы, сэр, разве можно?

Свернув за женщинами, Соверен уткнулся в гнилые доски крыльца под дощатым навесом. Здесь было посветлее, крыши кроили из неба многоугольную фигуру, во дворе даже росло обдерганное деревце.

Дом был крепкий, но уже попорченный дождями и временем. Сырость пятнала фасад, остатки краски неровной, шелушащейся полосой белели над окнами второго этажа. Из десятка каминных труб дымила лишь одна, и Соверен догадывался, чья.

На перекинутой через чурбаки досочке сидели две совсем маленьких девочки и играли куклами из веточек и соломы.

— Сюда, сэр, — женщины столпились у лестницы, поднимающейся с торца к высокому боковому входу. — Он здесь.

— Ясно.

Соверен поправил ремень, проверил, все ли пуговицы застегнуты и легко поднялся к дверям.

От стука кулака в дерево, словно от знака свыше, просительницы, шурша платьями, разбежались по нишам и закуткам, и только женщина с лошадиным лицом осталась стоять на месте, сложив руки к груди.

— Кто? — раздалось из-за двери.

— Полиция, сэр.

За дверью расхохотались.

— Какая, к чертям, полиция?

— Муниципальная, сэр, — сказал Соверен. — Вы откроете сами или мне выломать замок?

— Что-о?

Послышались тяжелые шаги, затем провернулся ключ, и на пороге появился косматый человек в грязной рубашке и брюках, закатанных до колен. Лицо у него было грубое, заросшее, глаза смотрели свирепо и остро. В руке у него был ржавый железный прут, который, впрочем, он быстро спрятал за спину.

— Хм… — сказал он, окидывая Соверена взглядом. — То есть, вы действительно…

— Полисмен, — кивнул Соверен.

— Просто я не слышал, чтобы в этом районе… Бредфорд, — подал ладонь управляющий, — Майкл Ширтон Бредфорд, сэр.

— Старший сержант Стекпол, — сдержано представился Соверен.

От пожатия руки он уклонился.

— А-а, — протянул Бредфорд, заметив стоящую у ступенек женщину, — вас позвала эта тварь! Видит Господь, я ей это припомню!

— Не думаю.

Соверен, несмотря на то, что уступал в теле, напирая, заставил Бредфорда попятиться в квартиру. Квартира состояла из двух комнат, соединенных узким коридором, и маленькой кухни с выходящим на противоположную сторону окном.

Соверен отметил вытертые ковры и множество безвкусных вещиц на полках, горки заметенного в углы мусора и строй пивных бутылок у стены.

— Что вам все-таки нужно? — набычился Бредфорд.

— Поговорить.

Соверен деловито прошел в комнату, где, видимо, хозяин квартиры проводил почти все время. У не застеленной кровати лежала медвежья шкура, на низком столике в блюде темнели куриные кости в россыпи шпината с фасолью, жаром дышал камин. Под потолком висела лампа, излучающая зеленоватый эфирный свет.

— Итак, — Соверен сел на стул, предварительно скинув с него темный сюртук, — вы — владелец этого дома?

— Допустим.

Бредфорд, постукивая прутом о голень, прошел мимо Соверена и сел от него через стол, демонстративно выложив свое оружие на столешницу.

— Я слышал, что домовладелицей является миссис Мэй.

— Так и есть, — тряхнул гривой Бредфорд. — Я только собираю деньги.

— И пересылаете ей.

— Конечно, сэр. Все до последнего пенни.

Бредфорд растянул губы в улыбке, показывая крепкие, желтые от табака зубы. Во взгляде его было: попробуй-ка докажи, что это не так!

— У вас есть какой-нибудь документ, подтверждающий ваши слова? — спросил Соверен, привстав и прижав прут ладонью.

— Разумеется.

Бредфорд развернулся к пузатому комоду, выдвинул средний ящик и, порывшись в его глубинах, извлек простенькую резную шкатулку. Вставив в отверстие медный ключ, висящий на шейном шнурке, он откинул крышку и достал бумагу с сургучным оттиском.

— Пожалуйста, сэр. У меня все чисто.

В бумаге стряпчий по имени Джонатан Литтл Стаббз из конторы на Шеридан-авеню подтверждал своей подписью и печатью, что между миссис Маргарет Мэй и мистером Майклом Ш. Бредфордом заключено соглашение о найме Майкла Ш. Бредфорда управляющим дома номер сорок по Кэфулл-стрит с жалованием в двенадцать шиллингов в неделю и правом устанавливать и взимать плату с жильцов.

Соверен, правда, знавал конторы, в которых за четыре фунта можно разжиться королевским эдиктом о назначении епископа Йоркского с пропуском в имени нового священнослужителя. Но на первый взгляд все было гладко.

— Как давно вы виделись с домовладелицей? — спросил он, рассматривая подписи.

— Перед самым ее отъездом в Пичфорд-Мейлин, — сказал Бредфорд. — И, хочу заметить, сэр, у меня скромное жалование.

Соверен решил пойти ва-банк.

— Собственно, все в порядке. Кроме одного. Миссис Мэй была неграмотной, вот незадача. А тут расписалась. Нет бы крестиком…

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, наконец Бредфорд рассмеялся.

— Уели, сэр, как есть, уели. Не у кого было спросить про старую каргу. Решил, для солидности пусть будет подпись.

— И жильцы поверили.

— А с чего бы им не поверить? Бумага-то вот.

Бредфорд аккуратно сложил соглашение и убрал обратно в шкатулку.

— И, как я понимаю, — сказал Соверен, — ничего вы миссис Мэй не пересылаете. Мало того, она, видимо, совершенно не имеет понятия, кто теперь распоряжается ее домом.

Бредфорд широко улыбнулся.

— Я понял, сэр, куда вы клоните. Что ж, я не против такого оборота. В конце концов, каждый ищет способы пополнения карманов, как может. Хотя, признаюсь, ваш визит был несколько неожидан. Я могу предложить вам полфунта в неделю.

— Вы трижды подняли цену, — напомнил Соверен.

— Это право управляющего, — сказал Бредфорд. — Впрочем, я понимаю — это намек. Хорошо, фунт. Фунт в неделю и ни пенсом больше.

— А вы знаете о праве здешней полиции?

— Каком праве?

Соверен жестом показал управляющему наклониться поближе, а затем от души двинул в розовую скулу кулаком.

Бредфорда свалило со стула.

— Сэр!

Через секунду он в ярости вскочил, пальцы его оскребли столешницу, но прута там уже не было. Глаза управляющего налились кровью.

— Вы не много себе позволяете, старший сержант?

Соверен, играя прутом, пожал плечами.

— Я могу упечь вас в Доберри или в Хемптон, что выберете? И в том, и в другом месте платы не берут.

— Мою вину еще надо доказать, — оскалился Бредфорд.

След от костяшек темнел на скуле росчерком.

Соверен заметил взгляд в сторону каминной кочерги и сам слегка сместился к камину.

— Муниципальные судьи Неттмора будут только рады, — сказал он и достал револьвер. — Ведь муниципальные судьи подчиняются председателю муниципального прихода. Которому подчиняюсь и я. Так что давайте без глупостей, мистер Бредфорд.

Управляющий прищурился.

— Хорошо, — он шагнул к кровати, сел, приподнял тюфяк. Соверен заметил на досках под тюфяком несколько банкнот. — Десять фунтов единовременно.

— А если так — плата возвращается к прежнему размеру, и вы оказываете мне одну услугу? — Соверен откинул прут, и он зазвенел на полу.

— Какую услугу?

— Поспрашиваете у своих друзей, таких же управляющих на соглашении, об одном постояльце. Невысоком, курчавом, с голубыми глазами. Возможно, с французским акцентом. Скорее всего, он скрытен и тих. И, скорее всего, заплатил за отдельную комнату.

— А если у меня нет… — Бредфорд натолкнулся на взгляд Соверена и хмыкнул. — Я смотрю, вы не новичок, сэр.

— Вы тоже. За информацией зайду завтра. И да, — Соверен вышел было из комнаты, но вернулся, — с женщинами будьте поосторожнее. Еще одна жалоба…

— Понял, понял я, — поднял руки Бредфорд.

— Вы еще и понятливый! Цены вам нет.

— Я знаю, — сказал Бредфорд кисло.

Женщине, ожидавшей его у лестницы с таким напряженным лицом, что казалось: еще немно-го, и она прокусит себе губы, Соверен сказал, что мистер Бредфорд согласился с доводами полиции о неправомочности повышения арендной платы.

— Что? — спросила женщина, видимо, ожидая худшего. — Кто согласился? Он согласился? Или вы согласились, сэр?

Пальцы ее стиснули ворот платья. Соверен испугался, что она себя задушит.

— Шиллинг и два пенса, мисс, — сказал он.

— Господи!

От женских слез Соверен вовремя сбежал, грянул ботинком в лужу, кажется, где-то не там свернул и, продравшись через остро пахнущий нечистотами тесный двор с зияющими вонючей темнотой выгребными ямами, вынырнул обратно на Кэфулл-стрит через дом от оставленного Паркера. Пришлось вернуться.

Дождь стих, и на улицу опять вернулись многочисленные торговцы, артисты, дети, проповедники, пьяницы и праздношатающиеся безработные. Омнибус в толпе просто встал: то ли кто-то попал под лошадь, то ли, наоборот, выпал на мостовую.

Паркер, увидев Соверена, выпучил глаза:

— Сэр, вы это… а я здесь…

На отмашку рукой он засеменил рядом, профессионально работая в людской массе плечом и локтем:

— Сэр, я, значит, подумал… Тут приличных домов все ничего. Тут больше работные дома. Ну, еще фабричное общество строило в три этажа. Так там общие комнаты и сквозной коридор. Все время на виду. Вот… А где получше — это дом Энгельмана, это здесь, через две улицы туда, — Паркер показал пальцем, отодвинув торговца рыбой. — Еще есть дом Уаттов, в нем, говорят, раньше были склады, но там перестроили… И еще бывший церковный приход сейчас сдает комнаты для тех, кто побогаче, потому как считается, что они пребывают под защитой Господа самого.

Соверен кивнул.

— Пошли.

Людское море, пестрящее одеждами, полное лиц, пенящееся выкриками, блестящее глазами и пуговицами, прожевало их и выбросило на противоположной стороне Кэфулл-стрит. Стоило им углубиться в проулки, Соверена вновь атаковали просители. Женщины и какой-то одышливый толстяк приперли его к стене.

— Господин полицейский, пожалуйста!

— Мы бы хотели…

— Это простое дело, сэр.

Соверен посмотрел в бледные лица с лихорадочно блестящими глазами. Толстяк хватал рыбьим ртом кислый и спертый воздух. Совсем рядом звенело железо — в будке за тонкой дощатой стенкой входил в раж жестянщик.

— Позже, — сказал Соверен. — По возвращении. Сейчас не могу.

— Давайте-давайте, — засуетился Паркер, оттирая вяло возмущающихся просителей. — Нам пройти надо.

Вырвавшись из узкого, стиснутого домами закутка, они прошли сквозь выгнувшуюся аркой хибару, из окон которой рвался пьяный хохот и детский плач. Паркер покрутил головой, нашел щель, окаймленную плющом.

— Сюда.

Соверен последовал за ним, стараясь на ободрать рукава мундира.

Ход юлил между грязными кирпичными торцами дряхлых домовладений, вверху смыкались дощатые мансарды, и смутная тень Паркера впереди обретала объем и цвет лишь тогда, когда на нее ложились случайные пятна света.

Ярдов двадцать на макушку Соверена сыпалась пыль и шальные капли, затем щель расширилась, и из знаменитой престмутской мглы выросли фигурные решетчатые ворота и крепкий дом с колоннами за ними.

— Вот он, дом Энгельмана, — сказал Паркер.

Соверен подошел к воротам.

Откуда-то сразу вынырнул немалых размеров тип в серых штанах, накидке и котелке и, пряча руки в складках ткани, поинтересовался, что забыл господин старший сержант в здешних краях. Не заблудился ли?

— Господин полисмен ищет мистера Энгельмана, — ответил Соверен.

— По какому делу? — прищурился тип. — У нас жильцы порядочные.

Паркер у Соверена за спиной фыркнул, и тип, наклонив голову, внимательно его изучил.

— Я бы хотел обсудить это с мистером Энгельманом, — сказал Соверен.

— Что ж, — сказал, поразмыслив, тип и потянул ворота за изгибающийся виноградной лозой стальной прут, — я гляжу, вы тоже человек порядочный, сэр. Поэтому можете пройти. Но этот клоун, — кивнул он на Паркера, — останется, извините, здесь. Я таких знаю — обязательно стащат чего-нибудь.

— Че? — вскинулся Паркер.

— Ниче, — подмигнул тип. — То-то ты по привычке все пальчиками по краю кармана елозишь, будто бумажник подрезаешь или часы.

— Вовсе нет, — Паркер спрятал руки за спину. — Это дело прошлое.

— Угу, — кивнул тип и сказал уже Соверену: — Идите за мной, сэр.

Фасад здания был недавно отмыт от угольной пыли и имел цвет переваренного желтка. Оконные рамы для контраста выкрасили в красный. Короткая дорожка оканчивалась у высоких дверей. Над ними нависал портик.

Сразу за дверями располагалась стойка с консьержем. Консьерж, усатый детина в темно-зеленом сюртуке, приподнялся.

— Это кто, Лоури?

— Все в порядке, Типтри, — сказал на это Соверенов провожатый и повел того по шаткой лестнице на второй этаж. Запахло кислой и пережаренной едой. В глубине коридора на подставках стояли керосиновые лампы. На стенах висели небольшие морские пейзажи в дешевых рамах. Рыжие обои внизу темнели от плесени.

— Вам придется немного подождать, сэр, — Лоури остановился у третьей от лестницы двери. — Мистер Энгельман любит полуденный сон. Правда, больше мучается. И все равно его необходимо подготовить к вашему визиту.

— Хорошо, — сказал Соверен и прислонился к стене у картины с грызущей скалистый берег изумрудной волной.

Лоури исчез за дверью.

У Соверена появилась возможность еще раз проверить собственные умозаключения. Итак. Матье Жефр. Четыре месяца назад Коулмен по уговору с Тибольтом открывает в Неттморе наемную контору. Через неделю, возможно, через две Тибольт прикрывает этот насос, тянущий из района его население. Еще две недели, пожалуй, он собирает парней, чтобы навестить Коулмена в Пичфорд-Мейлин. Итого три месяца. Когда же сбегает Жефр? Не тогда ли, в самом деле? А через месяц происходит первое убийство.

Почему же Коулмен ничего не предпринимает эти три месяца? Интересный вопрос. Или предпринимает? С другой стороны, чего ждет инженер Жефр? Что за безумие и что ему надо завершить? Контрабандисты по Терезе вывезут его не то, что из Престмута, а из самого королевства, только заплати.

Что-то не складывается.

Ясно, почему Жефр сбежал в Неттмор. Здесь действительно можно затеряться, и Коулмен своим несвоевременным призывом только навредил самому себе. Пожалуй, и то, что Жефр не пойдет ни в работные дома, ни в приюты, тоже не вызывает никаких сомнений. Там всюду глаза. Там невозможно ни проскользнуть незаметно, ни сохранить что-либо в тайне. А еще там могут прирезать за любую безделушку или те же часы. Понимает ли это Жефр? Наверняка. Значит, искать будет дом сродни Энгельмановскому, где парни вроде Лоури состоят в охране и никто не сует нос не в свое дело. Здесь и черный ход тебе, и понимание твоих прихотей. Особенно если домовладелец без предрассудков.

Оставался еще вопрос причины побега, но он Соверена совершенно не волновал. Испугали Жевра планы хозяина «Эфирных механизмов» или ужаснул союз с лордом-канцлером — не важно. Если оживет Анна… Да, если оживет Анна, эфирные солдаты Коулмена могут маршировать хоть через всю Европу, ему все равно.

— Сэр…

Лоури выглянул и дверей.

— Да, — Соверен подобрался и выкинул ненужные мысли из головы.

— Мистер Энгельман ждет.

— Иду.

Соверен шагнул в проем (Лоури придержал бархатную занавесь с кистями) и очутился в хорошо обставленной комнате, полной ковров, гобеленов и оружия на стенах. В углу стоял сейф. На низких тумбах поблескивали стеклянные колпаки, под которыми белели вазы и статуэтки.

Хозяин дома полулежал на диване в шелковом красном халате, локтем опираясь на расшитую золотом подушку. На столике перед ним стояли кофейник и крохотная чашечка на блюдце. Во рту господин Энгельман держал длинную прямую трубку, чашу которой обнимал свободной ладонью. По комнате плыл сладковатый дымок. Голые ноги Энгельмана украшали турецкие тапки с острыми носами.

Сам он был полноват, на круглом лице выделялись усы и тонкая бородка. Коричневые глаза смотрели лениво, словно сквозь дрему.

— Садитесь, сержант, — указал он трубкой на кожаное кресло справа от столика. — С чем пожаловали?

Соверен сел. Повернув голову, он дождался, когда выйдет Лоури.

— Я ищу человека, сэр.

Энгельман поджал губы.

— Похвально. Думаю, розыск пропавших людей входит в обязанности наших полицейских. Так что…

Замолчав, он втянул в себя табачный дым.

— И поэтому мне нужна ваша помощь, сэр, — сказал Соверен.

Энгельман скорчил гримасу.

— Нет-нет, мы, так сказать, находимся по разные стороны жизни, сержант. Боюсь, ты пришел не к тому человеку.

— Мне нужен француз: голубые глаза, черные, кудрявые волосы…

Энгельман рассмеялся. Живот его под халатом затрясся, задрожала трубка.

— Милый мой! Здесь этих французов! Из Кале, из Марселя, из Сен-Го, из кучи паршивых провинций вроде Прованса. Или тебе нужен из самого Парижу?

— Возможно, он убил пять человек, — сказал Соверен.

Домовладелец костяным мундштуком почесал висок.

— Не так уж и много. По секрету… — он наклонился к Соверену, — на третьем этаже у меня квартирует людоед. Африканский, ну что ж, не всем же быть европейцами… Может, сойдет?

— Мне нужен вполне определенный француз.

Сказав это, Соверен сделал знак, который на улице показал карманникам. Энгельман фыркнул и закатил глаза.

— Я не состою ни в каком братстве, сержант, и для меня все эти секретные фигуры из пальцев ничего не значат. Будь ты из «робинов» или даже из самих «живопыр».

— А так?

Соверен, неуловимым движением перемахнув через столик, оказался рядом с Энгельманом, и его «адамс» на цепочке ткнулся холодным дулом домовладельцу в нос.

— Вы знаете мистера Тибольта? — спросил он.

Энгельман, бледнея, моргнул.

— Знаете, что он здесь главный?

— Я ему платил, — шепнул домовладелец. — Но сейчас Папаша Тик…

— С Папашей Тиком я в несколько натянутых отношениях, но тоже имею честь быть знакомым. Скажите мне, господин Энгельман, как они посмотрели бы…

Договорить Соверену не удалось — могучий удар по затылку опрокинул его на столик, белой градиной стукнула в стену чашка, кофейник опрокинулся, заливая черным светлый ковер. Перед глазами поплыло. Кто-то добавил еще один удар — он пришелся в челюсть, и боль искрами рассыпалась от подбородка к скуле.

Вверху возникло колебание, оформилось в смутную, человекоподобную фигуру и разразилось басовитыми звуками.

Соверен вслепую пошарил по воздуху, его подняли, встряхнули, ноги разъехались, в затылке загудело, мелькнула лестница, всплыло и пропало ухмыляющееся лицо, затем затхлый мир распахнулся в короткую дорожку к решетчатым воротам и хмурое, покачивающееся небо.

Прощальный пинок был обиден.

Соверен рухнул рядом с канавой за воротами и секунд десять лежал не двигаясь. Затем в поле зрения втянулась обеспокоенная физиономия Паркера.

— С вами все в порядке, сэр?

Соверен собрался и кое-как сел.

— Это был замечательный разговор. До определенного момента, — он ватной рукой ощупал затылок. Шишка? Да, шишка. — Господин Энгельман оказался чертовски предусмотрительным человеком. Честное слово, даже юность вспомнилась.

— Часто били? — спросил участливо Паркер, помогая Соверену подняться.

— Достаточно. Пока отец все-таки не признал во мне сына, я жил в Догсайд-филдс. Один из работных домов на Плимут. Мать шила рубашки и набивала тюфяки, а я с шести сортировал мусор, тряпки и чистил чужую одежду. Потом мать умерла, и я сбежал оттуда к дьяволу, устроился к «диким». Знаешь таких?

Паркер мотнул головой. Соверен усмехнулся, слизнул языком кровь с разодранной губы.

— Да уж, было времечко. «Дикие», наверное, давно распались. Мы крали перчатки и зонты. Еще платки. Жили на чердаках и в подвалах. Затем меня приметил Папаша Тик.

— Ого!

— Он-то и сделал меня «бобби». Полицейских в Догсайд ненавидели все, так что пришлось тяжеловато. Отличная, скажу тебе, школа. То ты гоняешь, то тебя. Мне понравилось.

— Многих поймали?

В голосе Паркера появились уважительные нотки.

— Дюжины за три. Затем я перешел к Тибольту, и Папаша Тик посчитал, что я его предал. Впрочем, он, наверное, уже поостыл. Два года прошло.

— А потом?

А потом я встретил Анну, подумал Соверен.

— Пойдем-ка, к следующему адресу, — оперся он на плечо Паркера. — Дом Уаттов, кажется?

— Да, сэр.

И отец и сын Уатты, и владелец бывшего церковного прихода выразили чуть ли не мгновенное желание помочь Соверену в его затруднении. То ли «адамс» в его руке производил неизгладимое впечатление, то ли искаженное гримасой боли лицо обещало все мыслимые и немыслимые кары небесные.

Француза, впрочем, у них не было.

Они вернулись к «Фалькафу», Соверен переоделся в гражданский сюртук и отпустил Паркера, наказав ему ждать завтра здесь же, а сам взял кэб и поехал в редакцию «Престмутских хроник» на Грааль-авеню. Небо хмурилось, черные дымы с фабрик и плавилен Чизкаверна крыли город, и даже часовая башня, прозванная в народе Долговязым Джоном, еле-еле проступала сквозь них, прорастая над крышами. Слепым бельмом проглядывал циферблат.

В окутанной паром пристройке, прилепившейся к длинному типографскому цеху, царила вечная суета. Под буханье прессов и стрекот телеграфных аппаратов Соверена, ищущего автора заметки об убийстве в Гэллопи-сквер, посылали в разные концы здания с комментариями: был, но только что вышел; курил, но пропал; пять минут назад заходил к редактору.

В конце концов Соверен подстерег его на рабочем месте, в темном закутке в два шага в ширину и два с половиной в длину. Журналист был совсем юн. Мальчишка лет семнадцати, в рубашке и мешковатых штанах. Когда он говорил, на его подвижном, еще не утратившем детскости лице живо отображались эмоции. Чем-то он вдруг напомнил Соверену себя лет десять назад. Полный жизни и взлелеянных в пустоте мечт.

Прозвище у журналиста было звучное — Мастиф.

— Пять жертв, — сказал он, показывая Соверену карту с отметками. — Здесь, здесь, здесь и два здесь. Старик, мальчик восьми лет, моряк с клипера «Леваллет», прачка и Элизабет Хоттерби.

— Так. Это Сильвертон и Неттмор, а в заметке был еще район Догсайд.

Мальчишка покраснел.

— Честно говоря, это было преувеличением. Но Догсайд-филдс, знаете, такая клоака…

— Угу.

Соверен покрутил карту, сбивая со стола на пол исписанные листы, карандаши, бланки телеграмм и конверты. В каморке было не развернуться.

Значки Мастиф нанес широкой дугой: первый — перед Кэфулл-стрит, второй — за ней, в квадратиках старых халуп, третий — еще дальше от центра и ближе к речной излучине, четвертый, снижаясь, попадал на Гэллопи-сквер, пятый залезал в Сильвертон.

— Где произошло первое убийство? — спросил Соверен.

— Здесь, — показал журналист на самый верхний значок.

— Почти окраина, — хмыкнул Соверен. — А что за ней?

— Пустыри, — пожал плечами Мастиф. — Хайгейтские холмы. А за ними — обрыв в Терезу.

— Почерк убийств один и тот же?

— Да! — оживился журналист. — Горло вскрыто резко, одним движением. Такое ощущение, что жертвы не успевали ни отшатнуться, ни закрыться руками. И еще — у всех порвана одежда, вот здесь, — он схватил себя за бока, — и кожа в этих местах обожжена.

— Странно.

— Очень! — Мастиф обрадовался, что нашел благодарного слушателя. — Возможно, их оглушали электричеством. Знаете, подносили электроды…

— Нет, это вряд ли, для электрической машины мало места и много глаз. Ее бы обязательно увидели. Тем более… Нет, исключено.

— Да, но тогда не понятно, что с ними делали. Может, было что-то типа лейденской банки?

Соверен еще раз посмотрел на карту.

— А вот Хайгейтские холмы — что это за пунктир у вас?

— Этот участок арендовали «Эфирные механизмы». Там стоит эфироизвлекательная машина. Месяца три уже.

— Вот как?

Соверен смерил глазом расстояние от пунктира до значка, обозначающего первое убийство. Полторы мили. Даже, наверное, меньше. Можно попробовать туда добраться пешком.

— Там все огорожено, — словно угадав его мысли, сказал мальчишка. — И охрана. Вас попросту не пустят.

— Спасибо.

Они пожали друг другу руки.

Из редакции Соверен, нашарив в кармане последние шиллинги, направился в ресторан за углом. Перекусив отбивной с картофелем и фасолью, он долго цедил из бокала поданное к мясу вино. В голове медленно вырисовывался план на завтра.

Снаружи основательно стемнело, у ресторана зажгли эфирные лампы, и изумрудный свет полукружьями застыл на камнях мостовой. Кэбы и паровые машины, проезжающие по улице, светили фонарями.

— Сколько времени? — спросил Соверен у официанта.

— Без десяти шесть, сэр, — ответил тот, пассом фокусника удаляя тарелку со стола.

Банки уже были закрыты. Поэтому первым пунктом с утра Соверен наметил снять со своего счета двадцать фунтов. Вторым пунктом шел известный в узких кругах Саймон Кипсейк, «жучок», которого не без оснований называли «памятью Престмута». Без приличной суммы обращаться к нему было бесполезно.

Далее Соверен надеялся действовать по вновь открывшимся обстоятельствам. В случае, если Кипсейк окажется бесполезен, придется в дальнейших поисках исходить из мест убийств. И здесь уже совершенно точно можно сказать, что Жефр прячется именно в Неттморе, а не в каком другом районе. Возможно, он действительно исполняет некий ритуал. Возможно, это как-то связано с эфиром. Но ему просто необходимо обитать поблизости.

Да уж, чего не хватает Престмуту, так это охваченного безумием инженера.

Расплатившись, Соверен снова взял кэб, назвав адресом Хантер-стрит, Морхилл. Бородатый кэбмен сразу заулыбался:

— Вы никак собрались в «Театр мертвецов», сэр?

Соверен вскинул голову на высоко сидящую фигуру.

— Известное место?

— О, да, сэр! — кивнул бородач. — По пятницам — самый наплыв, большое представление. Недельная выручка — в один день. Все едут, и студенты, и горничные, и большие господа. Говорят, правда, в Вондеринге тоже скоро откроют.

— А вы сами в театре были? — спросил Соверен, застыв ногой на подножке.

Кэбмен усмехнулся.

— Довелось. Побывал раз. Жена еще просится. Да и я не прочь.

— И что был за спектакль?

— О, сэр, это так не расскажешь. Здесь смотреть надобно.

Сел Соверен неудачно — приложился о заднюю стенку затылком, тот в ответ выстрелил болью, лицо смерзлось в гримасу. Хорошо его оприходовали, дьявол! То ли дубинкой, то ли просто кулаком. Ну, такая доброта Энгельману еще отзовется.

Кэб покачивало на камнях. Фыркали лошади. Мимо проплывали тени зданий и пешеходов. В стекло нет-нет и поплескивал, чередуясь с газовым, эфирный свет. На подъезде к Морхиллу изумрудно осветился мост через канал. Как заприметил Соверен, и большинство окон в богатых домах тоже зеленил эфир.

Коулмен, должно быть, уже стал состоятельным человеком. Свет ладно, но оживление домашних любимцев… Найдутся люди, которым не жалко будет ни десяти, ни сотни фунтов. Соверен подумал, что один из таких людей — он сам.

На Хантер-стрит длинная очередь, желающих попасть в «Театр мертвецов» растянулась на добрых шестьдесят ярдов. Впрочем, к отдельной кассе для лож и балконов со стоящим около нее полисменом очереди не было. Покинув кэб, Соверен сначала повернул туда, но нащупал в кармане несколько мелких монет и встал в общую.

Двигались на удивление резво. Также резво за Совереном вырос внушительных размеров «хвост»: две веснушчатые девушки-хохотушки, видимо, из частного пансиона, за ними — подвыпивший коммивояжер, несколько фабричных рабочих, суровый конторский в темном сюртуке, военный с супругой, прячущейся под зонтом. Народ подходил, слышались негромкие разговоры, хохотушки шептались чуть ли не в ухо Соверену:

— Ты, правда, уже была?

— Правда-правда. И миссис Холгрот тоже.

— О, Боже! Она тебя заметила?

— В том-то и дело, что нет! Она так тянула шею, стараясь не упустить происходящего на сцене, что не видела ничего вокруг! А уж когда дошло до самого главного…

— Девушки, — обернулся к ним Соверен, — не подскажете, когда начало спектакля?

Несколько мгновений хохотушки бессмысленно пялились на него, отчего на ум ему пришло сравнение с овцами. Наконец та, что повыше, с завитком рыжих волос, выбившимся на лоб из-под шляпки, сказала:

— Молодой человек, совершенно не вежливо прерывать чужой разговор. Но раз вы спросили, то, видимо, нуждаетесь в срочном ответе. Поэтому, как добрая христианка, несмотря на ваше возмутительное поведение и отсутствие манер, я отвечу вам: в семь.

— Вы очень добры, — улыбнулся Соверен.

Он уже отвернулся, когда его легко тронули за рукав.

— Извините, сэр, а вы не можете стать на время нашим провожатым? Здесь очень разная публика, и нам с Мэри… Меня зовут Софья…

Маленькая ладошка вынырнула сбоку, и Соверену пришлось ее пожать.

— Нам бы хотелось, — продолжила Софья, — чтобы у всех создавалась видимость, что мы пришли не одни. Что вы кавалер Мэри… или мой. Вас это не скомпрометирует?

— Нисколько, — сказал Соверен.

Они купили двухпенсовые билеты и, потолкавшись на входе, прошли в холл с двумя боковыми лестницами и нишей, в которой стояли торговцы с тележками. На тележках были разложены сэндвичи и мясо на шпажках. Пахли они одуряюще, и Соверен, хотя и был сыт, истратил последние деньги на сэндвичи и одну на троих бутылку молока.

Поднявшись по лестнице, они миновали ложи и попали в партер, представляющий из себя множество на скорую руку набитых лавок, плавно — ряд за рядом — спускающихся к сцене. Сама сцена было забрана решеткой из тонких прутьев. Под потолком горела эфирная люстра. С балконов поблескивали бинокли и лорнеты.

Людей в партере было уже довольно много. Кто-то гоготал, кто-то разворачивал бумагу, кто-то искал себе место получше, оттаптывая в узких проходах чужие ноги. Какой-то худой тип с рыбьим лицом щипал спускающихся мимо него женщин.

Соверен увел девушек в сторону, с краю нашлась свободная лавка как раз на трех человек, правда, небольшой кусок сцены выпадал оттуда из поля зрения. Но Софья сказала, что в этом нет ничего страшного.

Они сели. Рядом обнаружился толстый мужчина с завитыми и напомаженными усами, в ожидании представления вытирающий платком жирную шею.

— Потею, — наклонившись к Соверену, признался он.

В его маленьких глазах дрожали нездоровые огоньки.

— Вы уже были здесь? — спросил Соверен.

— Восемнадцать раз, — сказал мужчина, облизнув губы толстым белесым языком.

— И на что это похоже?

Толстяк издал задушенный звук, должно быть, означающий невозможность объяснить несведущему, что представляет из себя действие на сцене.

— Вы видели хоть одну публичную казнь? — помолчав, спросил он и, дождавшись кивка от Соверена, продолжил: — Так вот, это гораздо более волнующее зрелище. Гораздо! Если на площади Фаланг мертвецы всего лишь болтаются в петле, то здесь они э-э… более разнообразны. Я вам скажу, это завораживает!

— Благодарю.

Соверен вдруг подумал, что, наверное, зря решил сходить в театр.

— Господа! Господа и дамы!

На пятачок сцены перед решеткой вышел распорядитель во фраке, импозантный, подтянутый, с улыбкой на все выбеленное гримом лицо. Ему засвистели, кто-то крикнул: «Давай уже, запускай спектакль!». Но даже когда брошенный кем-то нетерпеливым кусок засохшей глины попал ему в плечо, мужчина не перестал улыбаться.

— Господа! Имейте терпение! Сегодня перед вами труппой нашего театра будет разыграна пьеса из семейной жизни, автором которой имеет честь быть ваш покорный слуга, — он поклонился. — Итак, мы начинаем! Впечатлительным и слабохарактерным особам настоятельная просьба удалиться!

Он исчез со сцены, легко упорхнув за кулисы. Где-то сбоку забренчал расстроенный рояль. Ткань, закрывающая задник, рывками поехала в сторону. На заднике оказалась нарисована комнатная стена с окном. Видимая Соверену боковая проекция обозначала еще одну стену, но уже с дверью. Из этой двери и вытолкнули первого мертвеца.

— Ура! — закричал толстый сосед.

Девушки захлопали, по театру прокатилась волна смешков и возгласов.

— Это Сэмюэл Тритт, глава семейства, — раздался голос распорядителя, усиленный рупорной трубой. — Он огорчен. Он только что узнал, что жена изменяет ему.

Рояль взял несколько тревожных нот.

У мертвеца, одетого в брюки и безрукавку из мешковины, был действительно потерянный вид. Он был немолод, с залысиной на лбу, лицо землистое, пустые глаза под густыми бровями смотрели в пол. Широкий нос для пущего эффекта был выкрашен красной краской. Начальный толчок заставил его по инерции пройти несколько шагов и замереть в центре сцены.

— Эй, папаша! — закричали ему с первых рядов. — Проспал счастье!

— Любить надо было женушку!

Сквозь решетку полетели грязь и комки бумаги. Кто-то расщедрился на башмак, но тот не проскользнул между прутьев.

Ни на возгласы, ни на броски мертвец не обратил никакого внимания. Только руки его вяло шевелились, словно по памяти делали какую-то работу.

Зрители между тем недовольно загудели. За сценой это довольно быстро уловили, и знакомый голос бодро произнес:

— И вот к нему возвращается жена!

Мертвую женщину вытолкнули через не видимую Соверену дверь слева. Женщина была в простом платье, с распущенными и торчащими во все стороны волосами. До своего «мужа» она не дошла двух шагов и тоже застыла, свесив голову.

Партер засвистел. С балкона кинули яблоком, и оно покатилось по доскам.

— Господа! Господа! Тише! — голос распорядителя зазвучал интимными нотками. — Мы же только в начале пьесы, господа. Вы пропустите самое интересное. А самое интересное у нас… конечно же, мясник!

Третий мертвец, высокий, рыжебородый, в рубашке с закатанными рукавами и в растрескавшемся кожаном фартуке, вышел вслед за женщиной. Ступая голыми ногами по помосту, он скалился в зал. Черная дыра рта не закрывалась. Соверен не был уверен, но ему показалось, что в расклиненной челюсти блеснула металлом скоба.

— Ну, вот и наши герои, — сказал распорядитель. — Мясник принес вырезку, и жена улучила момент с ним поговорить. Что же глупый муж? К мужу явился сосед, чтобы раскрыть ему глаза на того, с кем изменяет ему жена.

Под бряканье клавиш из боковины вывалился еще один персонаж, всколоченный и бледный, в панталонах и драном сюртуке, и сходу врезался в красноносого.

Девушки рядом с Совереном взвизгнули.

— Начинается! — радостно сообщила Софья, потеребив его руку.

Что начинается, Соверен понял, когда повернулся обратно к сцене. Задетый «муж» издал странный горловой звук, пальцы его поймали ударившего, раздался треск, одежда соседа-доброхота поползла по шву.

Партер взорвался криками.

— Так его!

— Убей урода!

— Да! — взвился голос распорядителя. — Дурная весть разозлила мужа!

Сосед, впрочем, не остался в долгу, он отпихнул нападающего от себя, боднув того головой в грудь. Этого оказалось достаточно, чтобы «муж» сделал несколько шагов назад и плечом задел «жену». Женщина, словно только этого и ждала, ожив, тут же вцепилась супругу в остатки волос. Хриплое рычание вырвалось из ее горла.

— Оторви ему голову! — крикнул один из зрителей.

Несколько мгновений пойманный «муж», прогнувшись назад, слепо водил руками по воздуху. Женщина вырывала волосы клочьями, ее серое лицо искажали странные, нечеловеческие гримасы, полные злобного торжества. Затем она вцепилась зубами в кожу на черепе, и Сэмюэл Тритт упал, увлекая ее за собой. Они завозились на полу, взрыкивая и взмахивая руками. Что-то громко хрустнуло. Сосед, уныло постояв без дела, шагнул к мяснику.

— Отношения накаляются! — взревел распорядитель.

Театр поддержал его свистом и хлопками.

— В челюсть, в челюсть!

— По колену, чтоб колено — вон!

— Ах, славно! Вбивай в пол!

— Ну же, шевелитесь, уроды!

Соверен с удивлением обнаружил, что часть выкриков принадлежит Софье. Его толстый сосед наоборот сидел тихо, едва постанывая и экстатически закатив глаза. Сам Соверен находил зрелище отвратительным.

Доброхот между тем добрался до мясника и, не останавливаясь, впился зубами тому в плечо. «Жена» оседлала «мужа» и, наклонившись, кусала его лицо. «Муж» бил ее по ребрам — бумс! бумс! бумс! Платье разошлось, и при каждом ударе в прорехе подпрыгивала вислая грудь.

Зрители бесновались.

Из-за того, что крови не было, вся эта зверская, безумная драка казалась Соверену искусственной, бутафорской, а откушенный красный нос — накладным.

В зеленоватом эфирном свете хрустели кости, выплевывались куски серого мяса, растягивались рты, кулаки били в тело. Рыжебородый мясник скинул соседа-доброхота с себя, наступил ногой ему на грудь, вминая ребра. «Муж» повалил на пол «жену» с куском своей губы в гнилых зубах, как с трофеем.

С балконов кидали камни. Партер кричал и хрипел.

— Да! Да! — звенел голос распорядителя. — Но это не конец пьесы! На помощь и мяснику, и мужу приходят добрые горожане!

Софья с блестящими, совершенно безумными глазами на мгновение прижалась к Соверену:

— Хотите меня, сэр?

— Что?

— Ах! — девушка отлипла, вновь устремив взгляд на сцену. — Смотрите, они совсем голые!

Мясник в бою лишился фартука и коротких штанов, а женщина — платья. Нагота не смущала мертвецов.

— Извините, — Соверен поднялся, — я пойду.

Он пробрался к лестнице на выход, получая от недовольной публики удары и толчки. За его спиной мертвецы рвали друг друга. Клочья одежды и кожи усеяли доски. Хрустели зубы и суставы. Откусывалась плоть.

Зрители бешено болели то за одних, то за других, подсказывая, советуя и сожалея о малой крови. Рояль гремел.

— Грандиозный финал! — кричал распорядитель. — Кто прав? Кто виноват?

Соверен не видел, как мертвецы слиплись в гору голых тел, вяло шевелящуюся, рычащую, грызущую, попыхивающую эфирными дымками. Он вышел на воздух. Было уже темно. Лампа под козырьком освещала афишу. На противоположной стороне Хантер-стрит рядком стояли кэбы, приготовившиеся развозить зрителей после представления. Фыркали лошади.

Соверен подышал.

Воздух горчил, и это его обрадовало — не эфирная сладость. Нет, подумалось ему, я не хочу, чтобы Анна стала такой. Ее придется связывать. Она…

Он попытался вызвать в памяти ее улыбку, ее смех, хотя бы один эпизод из их недолгого знакомства, но всплывал почему-то лишь обрамленный камелиями неживой профиль при отпевании в церкви. Больше ничего.

— Свободны? — перейдя улицу, спросил Соверен у читающего газету кэбмена и назвал адрес: — Особняк Стекполов.

Всю дорогу он мрачно смотрел в окно и не видел ни домов, ни сменивших их холмов, поросших кустарником. В низинах клубился туман, в вышине, над кромкой леса, проглядывали звезды. Соверен думал, что продолжать поиски Матье Жефра, наверное, больше не имеет смысла. Во всяком случае, для него.

Если Анна вдруг вцепится ему в горло…

— Приехали, сэр, — стукнул в стенку кэбмен.

Соверен, моргнув, обнаружил за стеклом прутья ограды и смутно белеющий особняк. Он вышел, пошарил по карманам — ни монетки.

— Погоди, — сказал он фигуре на козлах.

В левом окне у входных дверей слабо светила лампа.

Соверен потянул створку, на скамейке под вешалкой встрепенулась тень, подкрутила фитиль и в трепетном свете обернулась старым слугой, с головой закутавшимся в плед.

— Эмерс, — сказал Соверен, — очень хорошо, что вы не спите. Там у ворот стоит кэб, расплатитесь с извозчиком, я совершенно без денег.

— Да, сэр.

Эмерс, мельком осветив хозяина, вышел в вечернюю мглу.

Соверен скинул ботинки и обул домашние туфли. Даже в мерцании свечей было видно, что полы в холле и коридорах вымыты и натерты воском, лишняя одежда и вещи убраны в шкафы, а паутина в углах и пыль и грязь на рамах исчезли. Протертое стекло на створках дверей, ведущих в кабинет, ловило и преломляло свечные огни.

Сестры Фрауч поработали на славу. Соверен и не думал, что особняк так быстро приобретет жилой вид. Только вот…

Он прислушался и, нахмурившись, заспешил по коридору к спуску в подвал.

Паровая машина не работала. Электрические лампы, запитанные от нее, не горели. Ни клубов пара, ни бумканья поршней.

— Хетчетт! — крикнул в чернильную тьму Соверен. — Хетчетт, что случилось?

Ответа не было.

Он нащупал свечу и спички на полке и, полный недобрых предчувствий, вступил в подвал. Винные бочки, вывалы земли, крепь, подпирающая стену.

— Хетчетт!

В помещении с паровой машиной серел не заделанный пролом, журчала вода. Что-то шипело, в закутке для отдыха покачивалась керосиновая лампа, отбрасывая круги света на дощатые стенки загородки.

— Хетчетт!

Соверен пробрался по мосткам к угольной куче. Хетчетт, черный, как сама ночь, работал лопатой, перемещая уголь ближе к железной глотке паровой топки. Звенел металл, шуршал уголь. Пыль вилась мошкарой.

— Хетчетт! — Соверен дотронулся до потного плеча работника.

— О, сэр! — Хетчетт, повернувшись, заулыбался. — Вам что-нибудь нужно?

Желтые зубы на фоне черного лица выглядели жемчужным ожерельем.

— Что с машиной?

— Ничего, сэр. Заливаю воду. Зальется, начну разогревать котел.

— То есть, все по плану?

— Да, сэр. Привезли смазку, надо будет еще колеса смазать, штифты и кольца.

— А сменщик твой?

— Уэс? — Хетчетт потер плечо. — Он придет завтра после обеда, сэр.

— Вот что, — сказал Соверен, — подумайте с Уэсом о том, чтобы протянуть в дом паровое отопление от машины. И электричество. Чего и сколько понадобится, ясно?

Он оставил Хетчетта чесать в затылке.

Неприметная дверь. Замок. Поворот ключа. Задвинуть засов и на мгновение прижаться лопатками к промерзшему металлу.

Соверен поменял свечу на лампу и спустился к Анне.

Три ступеньки. Фамильный склеп. Анна была все также прекрасна. Только ресницы и губы не подрагивали от электричества.

Пар дыхания застывал инеем на своде низкого потолка.

— Ты хочешь жить, Анна? — наклонился Соверен. — Вновь жить?

Он коснулся сложенной на груди руки, белой кисти с синими жилками. Затем тронул ледяной лоб. Не удержался — поцеловал. В стране Ксанад благословенной…

Спи, любимая, спи.

У виска Анны, как короста, темнел какой-то шершавый наплыв. Разложение? Или от электричества? Соверен чуть не заплакал, заметив. Он стоял и гладил родное лицо, пока пальцы не потеряли чувствительность.

Поднявшись из подвала, он забрался в кабинет, приведенный сестрами Фрауч в первозданное свое состояние, и уснул, рухнув на диван. Ни желаний, ни сновидений, ничего. Благословенная страна Ничто.

Ни мертвецов, ни инженеров.

* * *

Эмерс разбудил его деликатным покашливанием над ухом. Когда по движению век и сложившейся недовольной гримасе старый слуга понял, что хозяин проснулся, то, отступив, он негромко произнес:

— Сэр, ванна и завтрак готовы.

Соверен приподнял голову.

— К дьяволу ванну!

— Тогда я приоткрою окно.

Солнечный свет, совершенно неожиданный в извечной престмутской мгле, прокатился широкой полосой через комнату и золотистым кривоугольником застыл на стене.

— О, дьявол!

Соверен сморщился и отвернулся.

— Сэр, — укоризненно произнес Эмерс, — у вас нет времени. Полчаса назад посыльный принес письмо. Господин Коулмен просил дождаться его и никуда не уходить.

— Мистер «Эфирный король»? Когда он будет?

— С минуты на минуту.

— Черт! — Соверен сел на диване и заслонился от солнца рукой. — Закройте к дьяволу!

— Слушаюсь.

До конца, впрочем, Эмерс штору не сдвинул.

Соверен не раз замечал, что у престмутских слуг с возрастом часто прорезается собственное видение приказов хозяина, и они начинают трактовать их достаточно вольно, обычно мотивируя это тем, что им лучше знать, что им велели. Вот и приличный зазор, оставленный солнцу и разделивший кабинет на две неравные части, говорил о том же.

Впрочем, возможно, так действительно было лучше.

— Что на завтрак? — Соверен ожесточенно потер лицо.

— Селедка, сэр, — ответил Эмерс. — Тосты и вареное яйцо.

— Несите. Еще свежую сорочку и сюртук. Этот пропах клоакой.

— Да, сэр.

Когда Коулмен подъехал, Соверен уже переоделся и разделался с завтраком.

Вчерашнее посещение «Театра мертвецов» еще сидело у него в голове, поэтому, едва владелец «Эфирных механизмов» развалился в кресле, а его непременные сопровождающие тенями встали за кресельной спинкой, он сказал:

— Я не буду с вами работать.

— Почему? — улыбнулся Коулмен.

Но глаза его сделались злыми.

— Я был в вашем театре. Я посмотрел. Вы обещали мне оживить… Только такая Анна мне не нужна.

— Милый мой! — всплеснул руками Коулмен с видимым облегчением. — А я уж думал, что вам обо мне всякой чуши наговорили!

— И наговорили, — кивнул Соверен.

— Я бы на вашем месте к этому отнесся критически. Как промышленник к тред-юниону. Вы же были у Тибольта?

Несколько мгновений Соверен размышлял, стоит ли соврать, но затем решил играть честно.

— Был. Все-таки я работал у него несколько лет.

— Хорошо, что не отпираетесь. И он, конечно, рассказал вам, как я украл у него жителей района?

— И что он видел в Пичфорд-Мейлин — тоже.

Коулмен рассмеялся.

— Он сдает, ваш Тибольт. Эфир для него — нечто новое, скорее всего, опасное. Он готов принять любую выдумку, чем сказать себе, что проиграл.

— Но люди в Пичфорд-Мейлине…

— Вы думаете, я лично убил около двух тысяч человек, а потом каждого накачал живительным эфиром? Не дьявола ли вы себе вообразили в моем лице?

— А машины у кладбищ?

— Это эфир, — развел руками Коулмен. — Субстанция не до конца изученная. Возможно, у кладбищ ее скапливается больше, потому что, согласитесь, многие в нашем благословенном королевстве умирают несколько преждевременно в силу голода, тяжелой работы или условий жизни. И, видимо, обладают нерастраченным запасом жизненной энергии. Кроме того, часть моих машин качает эфир не с кладбищ. Из Хайгейтских холмов. Из Холодной низины. Как вы это объясните?

Соверен пожал плечами.

— Ладно, — Коулмен махнул рукой, закинул ногу за ногу. — Теперь по поводу мертвецов, которые вас так испугали в театре. На самом деле, это уже не годный, отработанный материал. Их только и выпускать на потеху публике. Ваша Анна, — он посмотрел на Соверена, — ваша Анна такой не будет. Я вам гарантирую. Дьявол! — он вскочил. — Пойдемте, я докажу вам! Где она лежит? Я подниму вам ее!

Соверен растерялся от бешеного напора. Но сердце его заколотилось, забилось, будто неотлаженный шток в поршне, вызвав дрожь по всему телу.

— Вы уверены? Эмерс! — позвал Соверен.

— Да, сэр, — появился в дверях старый слуга.

— Фрауч уже прибрались в левом крыле?

— Частично, сэр.

— Там есть приличная комната?

— Вторая от холла.

— Приготовь ее.

Эмерс поклонился и вышел.

— Ну! — поторопил Коулмен.

Соверен нащупал ключ от двери в склеп на шнурке.

— Вы гарантируете?

— Да, дьявол, да!

Подвал снова был в пару. Машина то проступала сквозь красноватые клубы, то пряталась за ними, стук поршней сотрясал стены. Крутилось колесо. Чертом висел на лесенке для съема приборных показаний Хетчетт.

Ш-ш-ш! Бум-бум! Бум-бум!

Коулмен морщился от звуков. Его охране, следующей за ним по пятам, все было нипочем. Соверен отпер дверь в склеп и впервые оставил ее открытой. Владелец «Эфирных механизмов», поводя плечами, спустился за ним к нишам.

— Здесь жутко холодно.

Соверен, подвешивая лампу, усмехнулся.

— Это склеп.

— А это она? — Коулмен склонился над саркофагом с Анной. — Да она у вас красавица. Дьявол!

Он отдернул пальцы, уколотые электричеством.

— Не стоит ее трогать, — мертвым голосом произнес Соверен.

— Я не претендую, нет, просто проверил, — поднял руки Коулмен.

Он отобрал саквояж у своего охранника, поставил на угол саркофага и, раскрыв, извлек толстую колбу с эфиром внутри и резиновой грушей, прикрепленной на кишке снаружи.

— Вы сможете ее приподнять? — обратился он к Соверену.

— Не знаю.

— Хотя бы голову.

Соверен попробовал подвести ладонь под затылок любимой, но не смог пробиться сквозь смерзшиеся волосы. Электричество жгло пальцы.

— Это невозможно.

— Дьявол! — Коулмен выругался. — Тогда просто приоткройте ей рот. Вы можете приоткрыть ей рот?

— Я попробую, — сказал Соверен, вырвав с «мясом» электрические провода.

— Попробуйте.

Коулмен прилепил к колбе что-то вроде мундштука с острым и тонким носиком.

Соверен попытался раздвинуть Анне губы. Очень скоро он понял, что это затея глупая, что он или нарушит что-нибудь, или отколет безвозвратно. Господи! — подумалось ему. Что я делаю? Я же не мясник… Пусть лучше лежит такая, как есть…

Он подул на пальцы.

— Что вы копаетесь? — рассержено сказал Коулмен.

Он подступил, посмотрел на осторожную, неуклюжую попытку Соверена вновь продавить рот мертвой девушке и турнул того плечом.

— Чистоплюй вы, господин Стекпол!

— Это Анна! — крикнул Соверен. — Если с ней…

— Я знаю. Только она уже мертва.

Коулмен наклонился, закрыв Анну от глаз Соверена. Раздался хруст, от которого тот вздрогнул и сжал кулаки, затем Коулмен поманил его пальцем.

— Смотрите, что надо делать…

Колба прижималась к губам Анны. Нижняя губа имела свежий разрыв. Соверен всхлипнул. Коулмен одной рукой придерживал склянку у основания.

— Господин Стекпол! Нам надо, чтобы эфир проник в тело вашей любимой, — сказал он. — Для этого нужно как можно плотнее прижимать колбу. Вам придется качать эфир.

— Что?

— Беритесь за грушу и начинайте давить!

Соверен поймал резиновую кишку дрожащими пальцами.

— Ну же! — прикрикнул Коулмен.

Дрогнул свет в лампе. Соверен сдавил. Зеленоватый эфир в колбе взвихрился и потек к мундштуку, к родным мертвым губам.

— Еще! — потребовал Коулмен, обжимая рот Анны своими ладонями.

Соверен до боли в ладонях промял грушу несколько раз. Эфир закружил медленнее, зеленоватый дымок нашел дорожку у Коулмена между пальцев.

— Дьявол! Опустите кольцо на колбе! — прорычал он.

— Како… Вижу, — сказал Соверен и с усилием сдвинул обод, охватывающий колбу. Эфир словно уплотнился от хода серебристой полоски по стеклу.

— Теперь жмите снова.

Груша заходила в пальцах. Соверен представил, что так бьется сердце Анны. Сжимается-разжимается, сжимается…

Тело в саркофаге вдруг шевельнулось.

— Все, больше не жмите, — сказал Коулмен.

Он отнял опустевшую колбу от губ девушки. Милое лицо было обезображено кривой, неправильной щелью рта.

— Теперь ждем, — сказал Коулмен.

Несмотря на царящий в склепе холод, лоб и щеки его были мокры от пота.

— Все получилось? — спросил Соверен.

— Должно, — Коулмен достал из саквояжа полотенце и принялся вытирать лицо. — Не читали Шелли?

— Про чудовище Франкенштейна?

— Да. Есть что-то схожее, не находите? Я исключительно про процедуру оживления, превращения мертвого — в живое.

— Не нахожу.

— Неблагодарность — вот что губит наш мир, — сказал Коулмен. — Но я привык. И считаю нужным поступать вопреки. Вот.

Он достал из саквояжа еще одну колбу, тоже с резиновой грушей и коротким заостренным концом, залепленным воском в серебристой обмотке.

— Здесь еще на день жизни.

— Я…

Хрип, раздавшийся из саркофага, заставил Соверена схватиться за Коулмена. Затем послышался жуткий треск промерзшей одежды.

— Отцепитесь от меня! — Коулмен сбил руку Соверена.

— Это… Это Анна?

— Ну же, Стекпол, помогите мне!

Коулмен склонился над саркофагом. Соверен, собравшись с духом, последовал его примеру. Задетая Коулменом лампа, раскачиваясь, играла тенями.

Анна лежала, чуть повернув голову, и глаза ее смотрели прямо на Соверена. В глазах были боль и отчаяние.

— Анна!

Соверен с комом в горле принялся торопливо освобождать платье от льда. Лед намерз под телом и по бокам стенок, прихватил ворот и рукава. Коулмен помогал с другой стороны. Брызгала из-под кулака снежная крошка.

Анна попыталась что-то сказать, но с губ ее сорвался лишь жалобный стон.

— Потерпи, потерпи, милая! Я уже!

Соверен почувствовал, как слезы жгут уголки глаз. Он попробовал отодрать электрическую сетку. Анна задергалась, с хрустом ударилась в стенку рука.

— Не шевелись, ради Бога!

Коулмен упер пятерню в грудь девушке.

— Она не понимает вас! — проорал он. — Ножницы есть?

— Что?

— Нож…

Но было уже поздно. Анна рванулась и, хоть и Коулмен ее придержал, сумела резко приподнять голову. Часть рыжих волос, вмерзших в лед, оторвалась вместе с синеватой кожей скальпа. Несколько мгновений Соверен оторопело смотрел на оголившийся за ухом девушки череп.

— Ах, дьявол! — вывел его из ступора возглас Коулмена. — Ладно, это ничего. Стекпол, беритесь с боку! Поднимем ее.

Соверен завел руку под холодную, твердую спину. Анна стукнула зубами около уха. Волосы полезли в лицо.

— Вместе! — крикнул Коулмен.

Они потянули.

С хрустом, с треском отвалилась сетка, часть платья клочьями застыла между узких прутьев. Они придержали Анну на весу, затем стали заводить на боковую стенку саркофага. Треснул, распадаясь по шву, подол. Изогнулась и высвободилась нога.

— На себя, — сказал Коулмен.

Соверен принял тело Анны на грудь, на плечо. Она была тяжелая и слабо подергивалась. Дыхания Соверен не слышал. Владелец «Эфирных механизмов» в это время занимался пяткой второй ноги.

— Тяните, — сказал он спустя полминуты.

Соверен перехватил Анну и медленно стал спускать ее на пол. Пальцы девушки уцепились за край саркофага.

— Отпусти, — попросил Соверен. — Анна, это я.

Анна повернула голову и ухватила зубами его за щеку.

— Нельзя! — крикнул Коулмен, и челюсти разжались.

Он поймал Анну за ноги.

— Что с ней? — спросил Соверен, морщась от короткой болевой вспышки.

— Остаточное. Это пройдет. Почти рефлекс. У всех мертвецов так.

— Вы не лжете мне?

— А какой смысл мне вам лгать? — осклабился Коулмен и кивнул на проем за спиной Соверена. — Потащили?

— Погодите, — Соверен, осторожно опустив Анну, потер ладони о бедра. — Все, я готов.

Он подхватил ее снова. Анна молча смотрела на него снизу. В глазах ее жил странный интерес. Казалось, она следит за его губами.

Они одолели ступеньки и по мосткам перебрались через буханье поршней и облака пара. Охранники следовали за ними, как приклеенные.

— Так, стоп, я устал, — сказал Коулмен, привалившись к стене у лестницы из подвала.

Дышал он тяжело, и вид у него был растрепанный и усталый.

— Она оттает? — спросил Соверен, присев на ступеньку.

— А как же? Надо только протопить комнату. Вернется подвижность конечностей, подвижность лицевых мышц, зачешете волосы… И она станет вашей любимой Анной. Будет вам повиноваться и слушаться.

Соверен потер щеку, кровь слегка измазала пальцы.

— Прокусила.

— Ерунда. Ну, еще немного, — поднялся Коулмен.

Дверь в комнату в левом крыле была предусмотрительно открыта, кровать белела свежими простынями, на столике стояла низкая ваза с флоксами. В окно с подвязанными по бокам шторами лился солнечный свет, непривычный, яркий.

— Испортите кровать, — помедлив, сказал Коулмен.

— Не важно.

Соверен первым опустил Анну. Она была бледно-синяя на свету, беспомощная и жалкая. Милая. Родная. С оборванной губой и вывернутыми пальцами на левой руке. Где-то проступала прозелень, кожа на плече висела лохмотьями. Замечательное воздушное платье, в котором ее клали в саркофаг выглядело грязной тряпкой-оборвышем, не всякий и в Догсайд надел бы.

— Бог мой! — сказал кто-то.

Соверен обернулся — старый слуга глядел на мелкой дрожью заходящуюся Анну расширившимися от ужаса глазами.

— Эмерс! Эмерс, — сказал ему Соверен, — надо растопить камин.

— Что?

— Камин.

Эмерс кивнул и вышел, проскользнув мимо телохранителей Коулмена.

— Фу! — выдохнул владелец «Эфирных механизмов». — Заставили вы меня поработать, мистер Стекпол. Думаю, теперь я вправе требовать хорошо поработать на меня. У вас есть какие-нибудь результаты?

Соверен не сразу уловил суть вопроса, Анна занимала его больше. Простыни под ней начинали медленно темнеть.

— Результаты? Район Неттмор, Жефр там, — сказал он. — Определеннее скажу сегодня.

— Ну, я на вас надеюсь.

Коулмен похлопал его по плечу, повернулся на каблуках, осматривая комнату, и шагнул в коридор. Соверен опустился на край постели.

— Анна…

Девушка хрипела. Взгляд ее бродил под потолком. Солнечный свет делал ее кожу пятнистой.

— Дьявол! — Соверен вскочил и задернул шторы.

Так стало лучше. Он приложил ладонь ко лбу Анны. Лоб был ледяной. Господи, подумалось ему, как мне не хочется оставлять тебя одну!

— Эмерс!

Старый слуга появился с охапкой поленьев и ссыпал ее в камин.

— Да, сэр.

— Пусть сестры Фрауч приглядят за Анной, — сказал Соверен, поднимаясь.

— Боюсь, сэр, это будет выше их сил, — Эмерс присел и принялся складывать поленья. — Они видели миссис мертвой.

Соверен с трудом оторвал взгляд от Анны.

— А ты? Ты тоже ее боишься?

— У вас щека прокушена, сэр.

— Ясно, — Соверен сжал губы. — Я напишу записку доктору Мортимеру. Думаю, он не откажется понаблюдать свою бывшую пациентку.

— Как знаете, сэр, — Эмерс чиркнул спичками. — Но я бы связал ее от греха.

— Что ты несешь?! — разъярился Соверен.

В кабинете он еще долго мерил шагами расстояние от окна до двери, выдумывая Эмерсу наказание, в отместку ему и здесь задернул штору, запалил свечу и, немного успокоившись, сел писать записку доктору.

«Дорогой Абрахам! Вы, наверное, в курсе последних опытов по применению эфира. У меня появилась возможность оживить мою Анну с его помощью. Если вы согласны понаблюдать ее в этот период, буду вам очень признателен. Ваш Джеймс С. Стекпол».

Записку он вложил в конверт, а конверт спрятал во внутренний карман сюртука. Собирался самостоятельно, решив не звать слугу, проверил «адамс», взял остатки мелочи из бюро. До Тиботи-стрит, так и быть, можно прогуляться пешком.

Он вышел из особняка, мимоходом кивнув пожилым сестрам Фрауч, натирающим полы в дальнем конце.

Конечно, Анну придется каждый день питать эфиром, но он справится. А средств у него хватит. Он видел эфирные магазины.

Солнце разошлось не на шутку, и даже промышленные дымы, застилающие Престмут, были ему нипочем. Соверен подумал, что это добрый знак. Он легко отшагал полмили до первых домов, прокручивая в голове карту, показанную Мастифом в редакции «Хроник». Все-таки странная дуга получалась из мест убийств. Словно убийцу, Жефра, тянуло к Хайгейтским холмам и эфироизвлекательной машине. Неспроста, нет.

На Пенни-лейн Соверен зашел в отделение Королевской почтовой службы, опечатал конверт и нанял мальчишку-посыльного, который пообещал доставить записку в течение часа. Затем Соверен почтил своим вниманием отделение Колониального банка и снял со счета двадцать пять фунтов. Управляющий выдал сумму сам, не скупясь на слова, какой мистер Стекпол во всех отношениях замечательный клиент. Если что, банк всегда, в любое время, и даже любой кредит, в разумных, конечно, пределах.

Соверен улыбался, но думал об Анне. Ей нужны будут мази, какие-то лекарства, возможно, хороший хирург. И платья, да, платья.

В кэбе Соверен проехал через центр города, через площадь Фаланг, мимо здания парламента, Королевских казарм и часовой башни, полюбовался шпилями Вестфальского собора и приказал остановить в районе Лонг-Энда.

Вся неприятность с Саймоном Кипсейком состояла в том, что обитал он в берлоге на Клаузен-стрит, под самым носом у Папаши Тика. При всем том, что средства позволяли старику переселиться в район поприятней. Возможно, он сидел у Папаши Тика на крючке. Или же действительно не любил ничего, кроме родных стен.

Лонг-Энд встретил Соверена заполненной по случаю солнечного дня набережной, криками чаек, прогулочными катерами, бороздящими близкую речную гладь. Дальше по берегу потянулись портовые склады и пирсы, но Соверен взял правее, окунаясь в липкую тьму припортовых улочек.

Здесь всюду пахло рыбой и дегтем, из кабаков доносился рев пропитых глоток, дети все как один бегали в полосатых рубашках. Гостиница «Парус и медуза», прилепившаяся к остаткам крепостной стены, ранее огораживающей порт, имела статус тихого и ничем не примечательного заведения. Немногим было известно, что в ней собирались контрабандисты, перевозящие запрещенные товары по всему Престмуту. Джин, бренди, ром, хлопок из северо-американских штатов, сахар и фрукты. В общем, все то, с чего, если ты богач, нужно отстегнуть Его Величеству грабительский процент.

А так-то мы всей душой. Правь, Британия!

Соверена здесь не знали, но ему был нужен лишь один человек, некогда пойманный и отпущенный им восвояси. Этот человек, прощаясь, сказал ему: «Если будет необходимость, найдете меня в „Парусе и медузе“, сэр».

Человека звали Алек Грондейл.

Года четыре назад он по божеским ценам поставлял выпивку половине кабаков Догсайд-филдс, не забывая и Неттмор. Соверен накрыл его с большим грузом в только что отстроенном канализационном канале, но, конечно, не во славу Короля, а в интересах Папаши Тика. Размах дела Папашу Тика слегка шокировал, и он испытал соблазн подмять контрабанду выпивки под себя, поэтому Алек Грондейл должен был тихо почить в том же канале с ножом в горле.

Но Соверен его отпустил. И Папаше Тику, уже после того, как ярость Папаши схлынула, обрисовал выгоду не иметь ссор с контрабандистами: и от облав прикроют, и достанут, что можно и что нельзя, и первой новостью поделятся.

«Ты слишком умный мальчик», — сказал тогда, скривившись, Папаша Тик.

В зале «Паруса и медузы» пологом висел табачный дым. Сквозь ругань и вопли слышался звон монет. Люди сидели за бочками у окон и в углах и за длинными столами в центре. Эфирные лампы зеленили пальцы и лица.

На стенах висела парусина. Стеклянный сосуд с настоящей медузой, распустившей в воде фиолетовые щупальца, стоял в нише у входа.

— Сэр, — позвал Соверена от стойки малый с простецким лицом и серьгой в ухе.

Соверен подошел.

— Вы не заблудились, сэр, нет?

— Нет. Мне нужен Алек Грондейл.

Физиономия парня на мгновение сделалась грустной.

— Он умер, сэр.

— У меня нет времени на шутки, — разозлился Соверен.

— Это не шутка, сэр. Алек Грондейл умер в тюрьме Хемптон месяц назад.

— Кто-нибудь… кто-нибудь ведет его дела сейчас?

Малый окинул Соверена внимательным взглядом.

— В вас есть что-то от «бобби».

Соверен хмыкнул.

— Я и есть бывший «бобби». Полпенса.

Малый уважительно присвистнул.

— Слышал. У вас, наверное, и «адамс» с собой?

Соверен стукнул полой сюртука о стойку. Парень оценил звук.

— За столиком у второго окна, сэр.

— Благодарю.

Соверен опустил на стойку шиллинг и прошел к бочке, за которой смотрел в окно, зажав в зубах трубку, пожилой уже, весь в шрамах моряк. Разносящая пиво пышная девчонка обмахнула его краем юбки.

— Я ищу того, кто сейчас занимается делами Алека Грондейла, — сказал Соверен.

Сидящий поднял на него пронзительно-голубые глаза.

— Назови себя сначала.

— Джеймс Соверен Стекпол.

Моряк кивнул, словно ничего другого и не ожидал. Трубка пыхнула дымом.

— Есть такое имя. Алек тебе был обязан. У тебя дело?

Соверен сел.

— Мне нужно по-тихому попасть в Догсайд, на Клаузен-стрит. Знаете дом, где живет Кипсейк?

— Да, это возможно, — сказал, помолчав, моряк. — Ближе к полуночи…

— Мне нужно сейчас, — наклонился Соверен.

В голубых глазах собеседника мелькнуло удивление. Он почесал за ухом, затем выбил пепел из трубки о бочку и поднялся.

— Пошли.

Несколько раз они свернули, углубляясь в лепящиеся друг к другу халупы, сколоченные, по ощущениям Соверена, из плавника и клееного шпона.

— Сюда.

Матрос открыл дверь одной из таких халуп.

Несколько крыс тут же прыснули по углам и нырнули в щели дощатого настила. Внутри было сыро и пусто. Стол, несколько корявых стульев и высокие полки, заполненные тряпочным барахлом.

— Это я, — сказал матрос в пустоту, и из неприметной ниши выступил долговязый парень в свитере крупной вязки и широких рыбацких штанах.

— Кто это с вами, дядя? — спросил он, пряча за пояс револьвер.

Матрос посмотрел на Соверена, словно и сам только сейчас обнаружил, что за ним кто-то увязался.

— Псих, — сказал он. — Хочет днем попасть на Клаузен-стрит.

— Мне отвести его?

— А сможешь? — спросил матрос. — Это друг твоего отца.

— Тогда здравствуйте, сэр, я — Адам, — парень, улыбаясь, подал Соверену узкую ладонь. Соверен пожал. — Сейчас, конечно, не лучшее время. Там прилив…

У него были светлые брови и короткая, едва наросшая, тоже светлая бородка. От Алека Грондейла ему достались насмешливые, карие глаза и прямой, чуть загнутый книзу нос. С Паркером они, наверное, были бы ровесниками. Соверен вспомнил вдруг, что подручный Тибольта уже с час ждет его у «Фалькафа».

— Но мы пройдем? — спросил он.

— Да. Только вам надо бы переодеться.

— Зачем?

— Канализация, сэр.

— У меня ничего нет.

— У нас есть, — сказал моряк, открывая дверь в комнату с дощатым лежаком и свисающими с потолка на цепях кожаными тюками.

Одежду Соверена завернули в плотный лист вощеной бумаги, сбрызнули сверху туалетной водой с жасминовым запахом и перевязали бечевкой. Вместо нее Соверен надел слегка пованивающие штаны и куртку. На ноги натянул высокие рыбацкие сапоги.

Моряк посмотрел на него и прибавил к костюму завершающий штрих — шляпу с провисшими полями, почти полностью закрывающую лицо.

— Вы готовы, сэр? — спросил Адам, застегивая макинтош.

В руках у него была длинная палка с железным крюком.

— Да, — сказал Соверен, прижимая пакет с одеждой к груди.

— Вы смотритесь как мусорщик, нашедший сокровище, — весело сказал Адам.

Моряк, имени которого Соверен так и не узнал, сдвинул лежак в сторону и приподнял сколоченные щитом доски. Под ними открылись утоптанная земля и еще один щит, который моряк выдернул уже с видимым усилием.

Вонь канализации ударила вверх, пискнула крыса. Соверен увидел обитый досками желоб, уходящий в густую, чуть серебрящуюся тьму.

— Ну, удачи! — моряк хлопнул Адама по плечу.

— Спускайтесь за мной, — сказал парень Соверену, исчезая в желобе, — здесь скобы, только они скользкие, не сорвитесь.

— Я постараюсь.

Наощупь найдя скобу ногой, Соверен невольно задержал дыхание — ядреная вонь настойчиво лезла в горло. Вниз!

Свет тут же схлопнулся — моряк поставил заглушку на место.

Тьма в желобе была склизкой и тошнотворной, завтрак запросился наружу, и Соверен, не двигаясь, несколько мгновений пережидал его толчки из желудка.

Внизу что-то хлюпнуло.

— Сэр, — раздался оттуда голос Адама, — вы застряли?

— Нет, — выдавил Соверен.

Придерживая одежду под мышкой, он спустился на три или четыре скобы ниже.

Снизу вспыхнул зеленоватый свет. На влажных досках желоба заплясали блики. Соверен спустился еще на две скобы, и нога повисла в пустоте.

— Прыгайте, сэр, — сказал ему Адам, — здесь низко.

— Сейчас.

Соверен взял пакет в зубы и повис на руках. Адам поймал его за штанину.

— Отпускайтесь же!

Соверен разжал пальцы и рухнул в подсвеченную, расходящуюся ленивыми волнами жижу. Брызги мазнули по подбородку, часть попала на пакет.

— Дьявол!

Соверен стер дерьмо с лица.

— Сюда, сэр.

Адам, подсвечивая себе эфирной лампой, медленно зашагал во тьму. Из тьмы выступали кирпичные своды канализации. Соверен поднял голенища чуть ли не до ягодиц и торопливо побрел следом. Всюду капало, раздавались влажные шлепки жижи о стены, по бордюрам на двухфутовой высоте пробегали крысы. Где-то шумел поток, где-то скрежетал металл, периодически вниз обрушивалась сливаемая из домов вода.

Пологом висели испарения. Соверен дышал то носом, то ртом, и все время ему казалось, что выходит хуже, чем раньше.

Адам впереди вдруг пропал, и сделалось совсем темно.

Соверен застыл. Глупо было бы умереть здесь, подумалось ему. Не очень приятная смерть. Тем более, когда дома Анна.

Анна…

Она, должно быть, уже оттаяла. Он купит грима, белил и румян, если надо, они приобретут парик, он сделает запас эфирных колб на десять лет вперед, или даже на двадцать, и проведет паровое отопление, чтобы у них всегда было тепло.

— Сэр.

Адам появился из зеленеющей темноты и тронул Соверена за рукав.

— Да, — открыл глаза Соверен. — Вы куда пропали?

— Здесь ответвление, — сказал Адам, — в нем часто бывают мусорщики. Не хотелось наткнуться. И там есть ямы. Поэтому держитесь строго за мной.

— Хорошо.

Свернув, они медленно побрели под изгибающимся сводом вправо. Ноги нащупывали неровности, фигура Адама, облепленная эфирным светом, покачиваясь, то забирала к стене, то смещалась к центру канала, жижа жирными волнами лизала голенища, неаппетитные предметы плавали на поверхности.

— Адам, постойте, — прохрипел Соверен и оставил-таки завтрак у какой-то забранной решеткой ниши.

— Сэр, — сказал Адам, когда попутчик, отплевываясь, смог идти дальше, — неужели вы не можете попасть в Догсайд другим путем?

— Могу, — сказал Соверен. — Только, боюсь, Папаша Тик, узнав об этом, предпримет все усилия, чтобы я не скоро его покинул.

Адам проверил концом палки глубину.

— А обратно? Ведь о вашем визите на Клаузен-стрит тоже станет известно.

Он осторожно пошел вперед, и Соверен двинулся следом.

— Это смотря сколько я там пробуду. В сущности, — усмехнулся он, — мне не привыкать бегать из Догсайда в Неттмор.

Минут через десять они выбрались на сухое место. Стали слышны разносящиеся по подземелью протяжные вдохи и выдохи.

— Это насосы, — сказал Адам, считая шаги. — Здесь через две стены насосная станция. Мы в другом рукаве.

Они прошли мимо ряда узких туннелей и углубились в шестой по счету. Адам погасил лампу, сверху, через решетки, сиял дневной свет.

— Мы почти на месте. Выход людный, в пересохший канал, но там вряд ли кто обратит на вас внимание.

— Я знаю. — Соверен стер рукавом кляксу грязи на пакете с одеждой. — Скажи, Адам, а ты видел людей, оживленных с помощью эфира?

— Нет, сэр, но говорят, у лорда-канцлера появились такие слуги.

— Я оживил свою невесту, — сказал Соверен.

— И что, сэр? — уставился на него блестящими глазами Адам. — Она такая же, как прежде?

— Хочу в это верить.

— То есть, вы не видели ее еще?

— Видел, — грустно сказал Соверен. — Но я боюсь… Мне кажется, я все время буду искать отличия нынешней Анны от той, что была до смерти.

— А я бы оживил своего отца, — сказал Адам.

— Говорят, это все от дьявола.

— Все равно оживил бы.

Они принялись подниматься по каменным ступенькам, приток свежего воздуха подействовал на Соверена одуряюще. Узкий ход вывел их в широкий желоб, заполненный песком. У стенок сидели старьевщики и чумазые мальчишки, работающие у них носильщиками.

— Здравствуйте, сэры, — сказал один, приподняв драный цилиндр. — Как путешествие? Видели ли Большую Волну?

— Нет, сэр, — сказал Адам.

— Ну, ясно, — уныло покивал старьевщик, — кто видел Большую Волну, тот, наверное, уже кормит рыб в Терезе.

Приближаясь к каналу, желоб все больше зарывался в землю, пока не стал высотой всего в четыре фута. До отогнутых прутьев Соверен и Адам добрались на корточках.

— Вас ждать, сэр? — спросил Адам.

— Нет, — качнул головой Соверен.

Канал был застроен развалюхами, в которых селились люди совсем безденежные и больные. С бойкого языка какого-то острослова канал прозвали Могильным.

Соверен выбрал хибару поближе к подъему на улицу и постучал в тонкую картонную дверь. Хозяйкой жилища оказалась старуха, которая едва вставала с досок, служащих ей кроватью. За разрешение переодеться он оставил ей и куртку, и штаны, и шляпу, и даже прибавил к этому богатству несколько пенсов. На замечание, что оставленное провоняло канализацией, старуха то ли закашлялась, то ли рассмеялась.

На Клаузен-стрит, обрезав голенища сапог, Соверен появился уже в своей обычной одежде, что, конечно, тут же вызвало нездоровое любопытство среди оборванцев и нищих всех мастей. Впрочем, он быстро проскочил несколько опасных дворов, а самому шустрому любителю поживы, что увязался за ним, погрозил «адамсом».

От него отстали.

Кипсейк принимал за окошком, как настоящий банковский служащий. В комнатке, предваряющей прием, Соверена обыскал ражий молодец, изъял нож и револьвер и открыл дверь в крохотное помещение со стулом для посетителей и керосиновой лампой под потолком.

Окошко открылось спустя минуту.

Соверен не сомневался, что Саймон Кипсейк предварительно изучил его, подглядывая в какую-нибудь скрытую щелку.

— Я вас слушаю, сэр.

Саймон Кипсейк был стар. У него был надтреснутый голос, большие уши, редкие седые волосы и густые брови, которые нависали над тонущими в сетке морщин глазами.

А еще у него была замечательная голова, в которой хранилось все, что когда-либо в нее залетело. Поименованное, рассортированное, классифицированное.

Целый штат ежедневно наполнял эту голову новостями и слухами, рождающимися и умирающими в Престмуте.

— Мне нужно найти одного человека.

Соверен нагнулся к окошку. Несколько секунд он и старик смотрели друг на друга, затем Кипсейк шевельнул сухими губами:

— Пять фунтов.

Соверен выложил банкноту, и она исчезла, прихваченная худыми пальцами.

— Кто вам был бы интересен, молодой человек? — спросил Кипсейк.

Соверен уже готовился сказать, но старик поднял руку, его останавливая.

— Мне будет легче дать вам ответ, если вы сформулируете свой вопрос должным образом, господин Стекпол.

Соверен хмыкнул.

— Хорошо. Мне нужен француз. Невысокий. Курчавый. Голубоглазый.

— Так, — качнул своей большой головой Кипсейк.

— Районы Догсайд или Неттмор. Вполне возможно, снял отдельную комнату. Скрытный. Возможно, никуда не выходит днем и еду ему приносит кто-то из обслуги.

Соверен замолчал.

— Что-то еще? — спросил Кипсейк.

— Не знаю. Пожалуй, все.

Кипсейк почесал уголок губы.

— Это совсем немного информации. А вы наверняка хотите обстоятельный ответ. Вас устроит по фунту за возможный адрес?

— Да.

— Тогда по два фунта с адреса, — сказал Кипсейк и крутнулся на своем стуле.

К нему кто-то подошел там, за перегородкой, невидимый в окошко, старик пробормотал что-то скороговоркой, из которой Соверен разобрал только: «Уточните…», а затем вновь повернулся к посетителю.

— Ко мне стекается много информации, господин Стекпол, — сказал Кипсейк, сложив пальцы в замок. Глаза его блеснули из-под бровей. — Это информация разная, и криминального характера, и совершенно, казалось бы, никчемная. Но мой мозг устроен так, что хранит все. Дни рождений, количество детей, кто и когда умер или родился, имена и прозвища, кого убил на охоте герцог Скотландский и какой рыбой кормили Дикого Ричарда в замке Понтефракт. Я буду говорить вам возможные адреса, а вы остановите меня, когда сочтете нужным.

Растянув рот в улыбке, он выложил на полку перед окошком карандаш и листок бумаги. Соверен отдал старику два фунта.

— Вы понятливы, — одобрительно заметил Кипсейк и, прикрыв веки, произнес: — Первый адрес: Чеснат-гроув, дом семь, это здесь, за Могильным каналом. Молодой человек лет двадцати, голубоглазый, акцент французский. Поселился месяц назад. Выходит редко, похоже, кого-то боится. Хозяина спрашивал про корсиканцев.

Соверен, записав, тут же вычеркнул адрес и протянул еще два фунта.

— Что ж, — сказал Кипсейк, принимая деньги, — адрес второй: Десмонд-стрит, Неттмор, дом Карлы Людовиг, комната двенадцать. Нелюдимый мужчина лет тридцати с достаточно буйным нравом. Заплатил за полгода вперед. Обрит налысо, но, возможно, был кудряв. Глаза голубые. Представился Морисом из Кале.

Десмонд-стрит — это было теплее.

Рядом Гэллопи-сквер, но, если предположить, что Морис — Жефр, то дуга с местами убийств разворачивалась совсем в другую сторону.

— Еще два фунта для вас, сэр, — сказал Соверен, выкладывая банкноты.

— Да вы богач, господин Стекпол. Сколько их у вас? У меня еще семь адресов.

— Как раз, господин Кипсейк.

— С вами приятно иметь дело, — наклонил голову старик. — Итак, что у нас? У нас третий адрес: Неттмор, улочка называется Кривой, и дома на ней не нумерованы. Дом — второй от Кэфулл-стрит, вполне приличный. Комната номер восемь, второй этаж. Жилец — француз, по его же словам — с голландского барка. Невысокий. Кудри никто не рассмотрел — француз был в шляпе. В зал не спускается, из комнаты почти не выходит. Еще?

— Да.

Этот адрес Соверен написал нарочито небрежно, хотя шестое чувство говорило: вот оно, Джеймс! Вот оно! Одно из убийств произошло совсем рядом. Дальше — по плавной кривой, следуя к машине в холмах и от нее. Эфирный ритуал…

Дом он помнил не очень отчетливо, но в бытность свою полицейским ему точно приходилось бывать и внутри, и в проулках рядом.

— Далее, пожалуйста.

Кипсейк посмотрел остро, снова поколупал губу желтоватым ногтем.

— Ваши фунты, сэр, наша память. Адрес четвертый…

Соверен послушно записал и этот адрес, затем заплатил и прослушал пятый и решил, что хватит. Он поднялся со стула.

— Благодарю вас, господин Кипсейк, думаю, этого достаточно.

— Был рад вам помочь, господин Стекпол, — сказал старик и просунул голову в окошко. — Не примете ли бесплатный совет?

— Отчего же? — Соверен взялся за дверную ручку.

— Я думаю, вам стоит выйти в боковую дверь.

Кипсейк показал глазами на простенок за стулом, и тот, будто подавшись под его взглядом, треснул щелью.

— Меня уже ждут? — спокойно спросил Соверен.

— Вас видели, этого было достаточно. До свиданья.

Втиснувшись в узкий лаз, Соверен добрался до второй двери и вывалился на задний двор, огороженный низким забором. Эх, прощай, любимый «адамс»! Взяв забор сходу, он под собачий лай рванул в проушину между домами, прикидывая где он сейчас и как отсюда добежать до «Фалькафа». Вправо, влево, по раскопанному двору, мимо вповалку лежащих нищих, мимо монструозной паровой машины, зачем-то поставленной под островерхую крышу, и рабочих на лесах. Сзади уже кричали. Кто-то высунулся из арки наперерез, и Соверен, пригнувшись от летящего кулака, от души двинул неуклюжей фигуре в живот.

Солнце погасло, задавленное тучами.

Промелькнула канава, полная зеленой воды. Оттолкнувшись от дощатого щита, Соверен нырнул под длинный навес, обогнул толпу, собравшуюся у тележки с дешевыми сэндвичами, и переполз через груды мусора, у которых сидели малыши лет шести-семи и сортировали тряпье. Да, когда-то он занимался тем же самым.

Звуки погони отдалились и пропали.

В темноте прохода между домами Соверен наткнулся на точильщика ножей и выменял свой сюртук на черный, засаленный фрак, треснувший в рукаве и без одной фалды. Точильщик посчитал его дураком.

С массой праздношатающегося сброда, ищущего работы или развлечений, Соверен через полчаса оказался в самом начале Кэфулл-стрит. Здесь уже можно было выдохнуть. Под звон омнибуса и крики торговцев ветошью и бордельных зазывал он добрался до «Фалькафа».

Паркер обедал в зале. Увидел Соверена, вскочил:

— Сэр, а я вас жду-жду.

С губы у него стекал мясной соус.

— Вот что, — Соверен содрал фрак, — Тибольт у себя?

— Нет, сэр. С утра на спичечной фабрике. Там какие-то конкуренты заявились.

— Жалко. Мне бы одежду и револьвер.

— У меня есть! — обрадовался Паркер. — В смысле, я найду вам куртку, сэр.

— Неси, — Соверен сел за стол, — и закажи мне что-нибудь.

Паркер исчез.

Соверен подумал, что из Паркера так и хлещет энтузиазм. Парень рад быть при деле. В сущности, Тибольт выбрал себе неплохого помощника.

Принесенный стейк Соверен с удовольствием раскромсал ножом и съел. Даже пожалел, что тот кончился так быстро.

Подоспевший Паркер вручил ему короткое пальто из парусины.

— Мы куда-то идем, сэр? — поинтересовался он.

Соверен просунул руки в рукава.

— Да. И ты мне будешь нужен. У тебя нет никаких других поручений?

— Нет, сэр! — отчеканил Паркер, расплывшись в улыбке. — Быть с вами, сэр!

— Мальчишка! — фыркнул Соверен.

— Вы не сильно меня старше, сэр!

— По крайней мере, лет на пять, — сказал Соверен и посерьезнел. — Нам надо решить вопрос с оружием.

— На Десмонд есть оружейный магазин, сэр.

— Десмонд? — Видимо, само Провидение отправляло Соверена туда. — Что ж, не будем медлить, — задумчиво произнес он.

Быстрым шагом они направились по Кэфулл-стрит.

Небо затянуло окончательно. Дымы с фабрик прибавили темных тонов. Где-то далеко два раза ударил колокол.

— Два часа пополудни, сэр, — сказал Паркер.

— У тебя-то оружие есть? — спросил Соверен.

— Нож. Но я им хорошо управляюсь.

Они пробились через толпу, глазеющую на выступление огнеглотателей и гибкой девушки в черном трико, которая складывалась чуть ли не пополам.

— Не облизывайся, — сказал Соверен Паркеру.

Десмонд соединялась с Кэфулл-стрит небольшим отрезком. Под мостовой прятался речной канал, который ближе к Сильвертону выходил из-под земли на поверхность. Там уже аркой перекидывался мост и темнели деревья Гэллопи-сквера. У открытой воды плотным строем стояли рыбаки с длинными удилищами.

Оружейный магазин находился по улице дальше, чем дом Карлы Людовиг, и Соверен, проходя, отметил для себя, что дом старый, два этажа и мансарда, двери узкие, окон со стороны фасада — четыре и два мансардных, столько же наверняка на той стороне, и окно двенадцатой квартиры, пожалуй, будет вторым по счету сверху.

На окне висела штора.

Если убийца шастает по ночам, то днем он скорее всего спит. И штора в какой-то мере работает на это умозаключение. Но все же бритый Морис из Кале по месту обитания, на взгляд Соверена, проигрывал французу в шляпе с Кривой улочки.

Оружейный магазин располагался в цоколе каменного дома. Выбор револьверов был невелик, и Соверен, повертев в руках северо-американский «ремингтон» и французский «лефоше», остановился все же на привычном «адамсе».

Восемь фунтов и фунт на десяток пуль с пороховыми зарядами. Накладное, дьявол, дело. Из двадцати пяти фунтов остался всего один.

Соверен подумал об Анне. Анна стоила гораздо больше.

Он зарядил все пять камор при продавце и получил в подарок кожаную петлю для скрытого ношения, надеваемую на плечо под одежду.

Продавец едва не расцеловал его — в бедном районе на револьверы от пяти фунтов и, тем более, на ружья от десяти покупателей, похоже, не находилось.

Они вернулись к дому Людовик.

— Стой здесь, — сказал Соверен Паркеру, — вот здесь, под окном. Если кто выпрыгнет, сбивай с ног, держи до моего появления.

Паркер кивнул. Соверен толкнул дверь.

Карла Людовиг коротала время за раскладыванием пасьянса. Оказалась она женщиной лет сорока, грудастой, румяной, с усиками над верхней губой. Двойной подбородок. Пегие волосы. Шаль. Темное платье с кружевным воротом. Честь и покой ее хранил детина выше Соверена ростом на целую голову. В штанах с заплатами и жилетке на голое тело, он сидел на стуле у стены и с отсутствующим видом жевал табак, положив руки на деревянную дубинку.

— Вы к нам, сэр? — спросила Карла, в жеманном жесте опустив свои подбородки на тыльную сторону ладони.

За спиной ее висела доска с ключами.

— К жильцу из двенадцатого номера, — сказал Соверен.

— Он не принимает, — сообщила Карла. — Он предупредил, чтоб его не беспокоили.

— Но он хотя бы выходит из комнаты?

Домовладелица пожала плечами.

— Ночью, — ожив, неожиданно сказал детина. — Видел один или два раза.

— Я бы хотел к нему зайти, — сказал Соверен, выкладывая последний фунт на конторку.

— Если вы не будете нарушать порядок… — Карла потянула банкноту к себе.

— Не буду, — усмехнулся Соверен.

— Я с вами не пойду, — сказал детина. — От него эфиром пахнет.

Соверен сглотнул.

— Что?

— Ну, сладковатый такой запах, — пояснил мужик. — Будто он эфирные лампы заряжает. А, может, и заряжает, мне почем знать? Только с эфирными ребятами я дела иметь не буду. У них от эфира мозги, говорят, всмятку.

— И номер взял без еды, — сказала Карла.

— Так он что, — тихо произнес Соверен, — и не спускается, и не ест?

— Нам-то какое дело, господин… э-э, как вас?

— Моя анонимность тоже входит в фунт, — отрезал Соверен и по узкой лестнице поднялся на второй этаж.

Дьявол!

Дверь двенадцатого номера находилась не там, где он рассчитывал. Получалось, что окна комнаты выходили на другую сторону, но спускаться и предупреждать Паркера Соверен не стал. Достав из петли револьвер, он взвел курок и осторожно подступил к двери.

Внутри было тихо. Ни скрипа полов, ни шороха одежды.

Соверен стукнул рукоятью «адамса» в крашенное дерево. Затем, подождав, стукнул громче.

— Открыто, — донесся голос.

Слово прозвучало мягко, слегка неправильно. Француз!

Соверен толкнул дверь, и она легко распахнулась в темную комнату без единого луча света. Сладковатый запах эфира в комнате смешивался с еще одним запахом — запахом паленой шерсти. Глыбой справа проступил шкаф.

Соверен сделал шаг внутрь. Его тень вступила на протянувшийся из коридора светлый прямоугольник. В тот же момент кто-то, притаившийся слева, рванул его к себе, и что-то острое, серебристо блеснувшее, пропороло ему штанину.

Соверен успел выстрелить, но промахнулся, и удар в ухо чем-то твердым свалил его на пол. Затылок отозвался болью. Ударивший, хрипло дыша, прижал Соверена коленом и выбил револьвер из пальцев. Как же Анна? — подумалось Соверену. Как же она без меня?

Затем его повернули и поднесли к лицу лампу с трепещущим, тепло-желтым огоньком за закопченным стеклом.

— Так вы живой! — услышал он удивленное.

Человек убрал колено.

— Разумеется, — нащупав пол ладонью, Соверен с трудом сел. — Но вы чуть не сделали меня мертвым.

— Простите, — говорящий отставил лампу в сторону. — Что вы здесь делаете?

— Кое-кого ищу. Дьявол, вы меня порезали!

Соверен прижал ладонь к пропитывающейся кровью штанине.

— Еще раз простите.

В голосе человека прозвучало искреннее раскаяние.

— Не стойте тогда, — раздражился Соверен. — Дайте что ли бинт или тряпку какую-нибудь! У вас есть бинт?

— Я поищу.

Жилец кинулся к шкафу, наружу из него полетели тряпки.

— Желательно что-нибудь чистое, — сказал Соверен.

— Сейчас-сейчас.

Человек оставил шкаф и метнулся к кровати, послышался треск раздираемой простыни. Соверен, разорвав штанину, оголил рану. Она оказалась не глубока, но сильно кровоточила и тянулась по кривой от бедра к колену.

— Вот.

Француз упал перед Совереном, что-то глухо стукнуло об пол. Придерживая конец ткани, он туго обмотал полученную из простыни ленту вокруг пореза.

— Чем вы меня так? — спросил Соверен.

— Клинком, — ответил незнакомец. — Как думаете, выстрел слышали?

Соверен издал смешок.

— Думаю, никому до этого нет дела.

— Нет, мне придется съехать. Здесь опасно оставаться.

Человек закрепил импровизированный бинт и, кинувшись под кровать, достал оттуда коричневый баул устрашающих размеров.

— Погодите, — сказал Соверен.

Француз обернулся, и Соверен смог рассмотреть его как следует. Он был невысок, худ, на узком сером лице выделялся нос с горбинкой. Кудрей, конечно, не было, череп выскоблили до синевы. Но глаза имелись те, что надо — светлые, с легкой, будто притушенной синевой. Одежду его составляли темные панталоны, сорочка и сюртук.

— Как вас зовут? — спросил Соверен.

Француз моргнул.

— Морис. Морис из Дувра.

Он продолжил собираться — раскрыл баул, запихнул туда одежду, вынутую из ящиков комода, умял ее, ссыпал склянки с тумбочки, нимало не беспокоясь, что они могут разбиться, достал из-под тюфяка какой-то прибор и водрузил его сверху.

— Простите, — заговорил он, разбирая непонятного назначения железную пирамидку, — кого вы все-таки ищете?

Соверен подтянул себя к стене.

— Убийцу Элизабет Хоттерби.

— Кого?

— Горничной, зарезанной в Гэллопи-сквер. И еще, как минимум, четырех человек.

Француз на секунду застыл, а затем, будто разом обессилев, опустился на кровать.

— Это я, — он поднял глаза на Соверена. — Простите, это я убил.

Он закрыл лицо ладонями.

Соверен с трудом поднялся. Ногу жгло. Пульсировало ухо. Он проковылял в угол комнаты и подобрал с пола свой револьвер.

— Зачем?

— Это долгая история, — глухо произнес француз.

— Вас же зовут не Морис? Вас зовут Матье Жефр, — сказал Соверен.

Француза словно пружиной подбросило на ноги. Из рукавов сюртука выскочило по телескопической стальной трубке, заостренной на конце, а в руке появилась шпага. Острие ее, подрагивая, нацелилось Соверену в грудь.

— Кто вы? — крикнул француз.

— Одно движение, и я выстрелю, — пообещал Соверен. — Во второй раз не промахнусь.

— Думаете, вы промахнулись в первый раз?

Француз левой рукой отогнул ворот сюртука, и Соверен увидел дыру в сорочке, оставленную попавшей в тело пулей.

— Но как же?

Француз мотнул головой, показывая, что это не важно.

— Кто вы? Вас послал Коулмен?

— Он попросил найти вас.

— И ничего не сказал кроме этого? — Француз расхохотался. — Клянусь Сатаной, он использует вас втемную!

— Возможно.

Жефр присмотрелся к Соверену повнимательней.

— Он взял вас чем-то. Подкупил. Он всегда точно знает, на чем можно подловить человека.

— Сейчас не об этом.

— А о чем? — Жефр сделал несколько финтов шпагой. — Знаете, из чего этот клинок? Из серебра. А знаете, почему?

Соверен качнул головой и, подтянув стул, сел. Ноге сразу стало легче.

— У меня есть версия. Но я готов выслушать и вашу.

Жефр нахмурился.

— Вы тянете время, да? Знайте, ваш револьвер меня не удержит. Я только… сейчас… деньги и документы…

Отбросив шпагу на кровать, он с усилием, надавливая ладонью, вернул трубки в рукава и принялся собирать бумаги, разложенные на столе. Соверен следил за ним в некоторой растерянности.

— Вы не расскажете мне?

— Я уже признался, — ответил Жефр, торопливо распихивая бумаги по карманам. — Вам мало?

— Мало.

— Простите, это мой крест и мое проклятие…

— Коулмен не знает, где я, — тихо сказал Соверен. — Но я обещал ему найти вас.

— Почему?

— Он оживил мне невесту.

Жефр схватился за бритую голову.

— Вы — кретин! Господи, какой же вы кретин! — закричал он страшно. — Неужели любовь отняла у вас разум?

— Сэр! — угрожающе произнес Соверен.

— Вы пропали!

Жефр снова сел на кровать. Несколько мгновений он раскачивался из стороны в сторону. Лицо его исказила гримаса отчаяния.

— Хотите, я расскажу вам? — прекратив раскачиваться, спросил он вдруг спокойным голосом. — Расскажу, где и в какой клоаке оказались вы и ваш Престмут?

— Я видел театр мертвецов, — сказал Соверен.

— И вас это не насторожило? О, Господи!

— Я люблю Анну.

— Я это уже понял, — Жевр застегнул баул на крючки. — Хорошо, это не займет много времени. Коулмен упоминал про Лефоруа?

— Да, — кивнул Соверен. — Сказал, что тот был его компаньоном.

— Ну да, — усмехнулся Жефр. — Слушайте, сэр. Антуан Лефоруа был мистик и спирит. Его жизнь, если можно так выразиться, составлял мир смерти. Покойники, кладбища, заклинания и вызов духов. Он был по-настоящему одержим. Рядом с ним я, его ученик, все время находился в уверенности, что мир мертвых вот-вот раскроется перед нами. А там бессмертие, власть, философский камень! Он умел вызвал трепет и ощущение скорого успеха. Правда, мы не сделали ни одного удачного опыта. Но Антуан всему находил ловкое оправдание. Где-то два года назад, на севере Франции, он раскопал несколько кладбищ, это заметили, и он предпочел от греха подальше перебраться в Королевство, прихватив несколько алхимических книг и меня. Мы поселились в пригороде и несколько месяцев пробавлялась организацией спиритических сеансов для состоятельных вдов и легковерных деревенских дурочек. Но однажды он увидел электрический двигатель и загорелся идеей создать на его основе машину для извлечения душ умерших людей. Электричество должно было высасывать души из земли и собирать их в сосуды.

— Дьявол! — воскликнул Соверен.

— Не спешите, — сказал Жефр. — Дьявол появится дальше. Антуану удалось обаять одного старика и на его деньги, под обещание вызволить душу непутевого сына, он построил прототип. Конечно, он не работал. То есть, молнии исправно били в землю, но никакого извлечения души не происходило. Вращение ротору передавалось через зубчатые колеса, с помощью магнитных обмоток генерировалась электрическая энергия, внутри на валу помещалась стеклянная колба, в которою через штыри от обмотки по вторичным проводам должна была приходить душа. Но нет. Старик скоро умер, и деньги кончились. Антуан понял, что просто так душу не привлечешь. Нужен ритуал, нужны слова, нужны вибрации, причем идущие от самой машины. Он придумал прикрепить на валу ротора, спереди, цилиндр на манер музыкальной шкатулки, который бы проигрывал при вращении определенную фразу или несколько фраз. Чтобы с каждым оборотом механически происходил призыв.

Соверен слушал, холодея.

— Заклинание призыва души Антуан нашел в какой-то старой книге без начала и без конца, просто обрывок текста, — продолжал Жефр. — Я, честно говоря, даже не знаю, на каком языке было это заклинание. Там было много гортанных и щелкающих звуков. Мы скопили денег на второй прототип, совсем небольшой, он получился размером с обычный саквояж. Антуан нашел человека, который увлекался фонографией. Этот человек сделал по заклинанию фонографический валик с необходимыми выемками и иглу, которая, пробегая по выемкам, рождала звук через пергаментную мембрану и слуховой рожок. Мы соединили валик с ротором и колбой, прокрутили машину вхолостую. Антуан остался недоволен, сказал, что не очень похоже, но все равно решил испытать изобретение. Это случилось год и три месяца назад.

— И у вас получилось.

— Нет, сначала нет. Мы пришли на одно из заброшенных кладбищ, я раскрутил машину, а Антуан встал с душеизвлекательными штырями, как рыцарь о двух мечах. Разряд ушел в землю, но колба осталась пуста. Антуан проверил иглу и валик, соединения и провода, и сказал, что опыт наш не удался из-за неправильной записи заклинания. А потом попросил меня раскрутить машину подольше.

Жефр умолк.

За дверью скрипнула половица.

— Господа, — раздался голос Карлы Людовик, — у вас все в порядке?

— Да, — громко сказал Соверен, — это был случайный выстрел.

— Я хотела бы услышать своего жильца.

— Идите к дьяволу! — рявкнул Жефр.

— Благодарю, — сказала Карла.

— Так, на чем я… — Жефр потер лоб. — Да, я раскрутил ротор, звук из рожка стал тоньше, пронзительней, и когда Антуан опустил штыри… В колбе появился зеленоватый дымок.

— Душа? — спросил Соверен.

— Нет. Не душа. И не эфир. Нечто. В ту ночь мы запускали машину, пока колба не наполнилась полностью. Антуан был вне себя от счастья. Он говорил, что это новое слово в спиритизме. Правда, оставалось неясным, как говорить с пойманной душой. Антуан сказал, что ей нужен носитель. Сначала он окурил этим дымом бродячую собаку, затем вдохнул его сам. Это не дало никакого эффекта. Но когда ожила дохлая крыса… — Жефр усмехнулся. — Хорошее было время. Мы выяснили, что субстанция оживляет любой предмет с внутренней полостью. Так появились «живые» куклы. Только они почти не расходились, их боялись.

— А потом появился Коулмен, — сказал Соверен.

Жефр кивнул, прошел к занавешенному окну, осторожно оттянул ткань за уголок.

— Антуан хотел построить большие машины, которые извлекали бы гораздо больше «эфира», — обернулся он. — Для этого были нужны деньги. Коулмен подрядился их найти. И нашел. Правда, поставил условием, что Антуан посвятит его во все тонкости процесса. Они зарегистрировали компанию «Эфирные механизмы». Коулмен взял на себя все организационные вопросы, а Антуан занялся исследованиями «эфира».

Восемь месяцев назад машины в количестве пяти штук были готовы. А Антуан обнаружил, что «эфир» реагирует на серебро, выгорая с интенсивным свечением — так появились эфирные лампы. Коулмен тут же пустил их в оборот. Затем появился «Театр мертвецов». Правда, сколько бы не пытались мы с Антуаном, люди, поднятые с помощью «эфира», были апатичны, медлительны и немы, а при воздействии на них становились бессмысленно-агрессивны. Антуан сказал как-то, что они так и не обрели душу. Его это страшно обеспокоило. А «эфира» между тем требовалось все больше. За три месяца машины выкачали половину окружных кладбищ и вплотную подобрались к Престмутским.

— Постойте, — шевельнулся Соверен, — а Хайгейтские холмы?

— Восемьдесят лет назад там похоронили участников Большой католической смуты в Престмуте, их было несколько тысяч. Так что все места, где стоят машины, в той или иной степени являются кладбищами.

— Значит, это не эфир?

— Нет. Антуан сказал мне, что это некротическая энергия. Энергия смерти, тонкого мира. Коулмену это было безразлично. Деньги и власть были его единственными интересами. Он искал способы управления мертвецами и получения большей прибыли, а Антуан все пытался оживить их по-настоящему, подобно Богу, наделить разумом. Тогда-то он меня и убил.

— Убил?

Жефр усмехнулся и повернулся к Соверену.

— Я выгляжу достаточно живым? Но это не так, — он задрал сорочку. Глазам Соверена предстал страшный шрам рядом с солнечным сплетением. Рана от пули из «адамса» чернела чуть выше. — Антуан спросил, готов ли я пожертвовать собой ради него. Он сказал, что все дело, видимо, в границе перехода между жизнью и смертью. Он сказал, что убьет меня и тут же оживит. Я не хотел. Я видел мертвецов. Но он был убедителен. Чертовски убедителен. Он заставил меня вдохнуть «эфир», а потом ударил…

Жефр передернул плечами.

— Я не знаю, почему я остался таким, как был. Резкая боль — и пустота. Моей единственной мыслью было: жить. Жить! Может, поэтому я не утратил ни памяти, ни языка, ни самого себя. Только сердце теперь не бьется. Я не потею, не сплю, не ем, не испытываю жажды и влечения к женщинам. Но мне необходимо время от времени подзаряжаться «эфиром».

— И поэтому вы убивали, — сказал Соверен.

— Нет. Вы можете встать?

— Пожалуйста.

Соверен поднялся. Бедро скрутило, но он выпрямился и, подволакивая ногу, проковылял за Жефром в ванную комнату.

Столик с зеркалом. Стул. Кувшин. Растрескавшаяся штукатурка.

— Смотрите.

Приподняв лампу, Жефр стянул покрывало с медной ванны. Запах паленой шерсти стал гуще. Соверен не сразу сообразил, на что смотрит.

— Дьявол!

Ванна до половины была наполнена черными и серыми крысиными трупами.

— Вот кого я убиваю, — сказал Жефр. — Энергии мало, но мне хватает. — Он выщелкнул трубку из левого рукава. — С помощью этих электродов я получаю «эфир» напрямую. Достаточно прижать их к мертвой тушке.

Сложив трубку, он натянул покрывало обратно.

— Дальше были еще опыты, — сказал Жефр, возвращаясь в комнату. — Вы не представляете, сколько людей согласилось ради семьи подвергнуться смерти за полфунта! Но того превращения, что случилось со мной, Антуану повторить не удалось. Зато обнаружилось, что с умирающего человека можно снять втрое, а то и вчетверо больше «эфира», чем с обычного мертвеца. Узнав об этом, Коулмен сказал, что это прекрасный повод очистить город от всякого сброда. Видимо, тогда он и поделился этой идеей, а также идеей бессмертных солдат с лордом-канцлером, и у нас появился неограниченный кредит и охрана из солдат гвардии.

Но пока Антуан был жив, Коулмен не позволял себе брать людей с улицы. У них был договор. Правда, Престмут жрал все больше и больше эфира. Лампы. Эфирные двигатели. Люди с достатком принялись оживлять домашних животных. Коулмен втихую поднимал кое-кому богатых родственников. Ведь каждый день посмертную жизнь необходимо поддерживать эфиром, а это звонкая монета в его кармане.

Антуан страшно осунулся. Он сказал мне, что некротическая энергия оседает на стены и крыши домов, подминает под себя город и живущих в нем людей, превращает души человеческие в гниль, а улицы — в живое кладбище. Коулмен на это смеялся и повторял: не чувствую! Не чувствую! Все ему было нипочем.

А три с половиной месяца назад Антуан решил в одиночку повторить опыт с быстрым оживлением на себе, глотнул эфира и выстрелил себе в сердце.

— И сделался мертвецом? — спросил Соверен.

— Да, обычным мертвецом. Увы. Вот тогда-то в Коулмена и вселился дьявол. Он как-то нашел способ управлять мертвецами и открыл Пичфорд-Мейлин. Сначала он умерщвлял людей небольшими партиями и заполнял колбами с эфиром гигантские склады. Мертвецов размещали в бараках. Без подпитки они скоро впадали в подобие летаргического сна, и их можно было без опаски перетаскивать как мебель. До пропавших нищих Неттмора и Догсайд дела никому из властей не было. А затем, когда он позвал в Пичфорд-Мейлин всех желающих… — Жефр посмотрел на Соверена. — Я сбежал.

— А убийства?

— Иногда, когда ночью в холмах работает машина, — помедлив, сказал Жефр, — я чувствую, как она тянет меня к себе. Как вся масса накапливающегося эфира… как она смотрит в меня, — он зажмурился. — Тогда я теряю контроль и становлюсь… Я становлюсь Смертью! — выкрикнул он. — Это не голод, нет, это много страшнее. Этому невозможно сопротивляться. Это тьма. И она всегда оборачивается кем-то. Стариком, мальчишкой. Девушкой.

Он умолк.

— М-да, — Соверен подтянул и заправил под нижний слой размотавшуюся ленту. — Что вы собираетесь делать дальше?

— Не знаю. — Жефр поднял шпагу. — Думал пустить серебра в горло. Или…

Он замер.

Снизу, с лестницы, раздался невнятный крик. Соверен расслышал лишь: «…енса!».

— Кто это? — изменился в лице Жефр.

— Не знаю. Кажется…

Это Паркер! — неожиданно понял Соверен. Паркер кричит: «Полпенса!». Он обернулся к Жефру, застывшему у кровати со шпагой:

— Нам срочно надо…

В следующий миг дверь с грохотом и треском снесло с петель.

Соверен закрылся от щепок и пыли, но едва отнял руки, как в проеме появились молчаливые, но очень упорные люди в мешковине. До тошнотворности сладко запахло эфиром.

Без особого успеха он разрядил «адамс».

Даже пуля, снесшая половину черепа, никого не смогла остановить. Мертвецы хрипели и тянули пальцы. Подскочивший Жефр полоснул ближнего, и тот рухнул, проломив телом створки шкафа.

— Серебро!

В коридоре взвизгнули. За спиной француза осколками взорвалось оконное стекло.

Соверен успел кинуть стул в перевалившуюся через подоконник фигуру, затем его сбили с ног, кто-то навалился сверху, а кто-то прокусил предплечье.

Анна, подумалось ему, а ты бы меня оживила?

* * *

Очнулся Соверен от толчка, отозвавшегося резкой болью в затылке.

Он был связан, рядом в темноте чувствовалось чье-то плечо, судя по покачиванию, его куда-то везли в закрытом экипаже. Не слышалось только звона подков по мостовой.

Странно.

Соверен попробовал переменить позу, и кто-то застонал у него в ногах. Снаружи заржала лошадь, под колесом щелкнула ветка.

— Кто здесь? — спросил Соверен, таращась во тьму.

— Паркер, сэр, — последовал ответ. — Это ваши ноги?

— Нет, — сказал Соверен.

— Значит, с нами едет кто-то еще.

— Скорее всего, тот, кого мы с тобой искали.

— А меня здорово отоварили, сэр, — сказал Паркер, шевельнувшись внизу. — Весь ливер отбили. Что это за люди, сэр? Враги мистера Тибольта?

— Это уже не важно, Паркер.

Сцепив зубы, Соверен вытянул раненую ногу.

— А это ваша нога? — спросил Паркер.

— Моя.

— Вы сейчас дали мне в ухо, сэр.

— Извини.

Соверен кое-как освободил плечо от навалившегося на него тела.

— Вы не знаете, куда мы едем? — спросил Паркер.

— Нет, — ответил Соверен. — Возможно, мы выехали из города.

— Как есть, прикопают в лесочке.

Карета внезапно остановилась.

— Выгружай, — послышался знакомый голос.

Дверца кареты распахнулась, крепкий мертвец легко вытащил Соверена. Затем пришла очередь Паркера и Жефра, связанного куда основательней — и по рукам, и по ногам, и с кляпом во рту.

— Здравствуйте, господин Стекпол, — улыбаясь, встал перед ним Коулмен. — Как видите, я оказался прав. Сколько чуши я вам наговорил! Но вы нашли мне инженера, и это стоило мне не в пример меньше, чем если бы я взялся заниматься поисками сам. Это называется верный расчет. Мало того, вам хватило двух дней. Вот она, сила любви!

Он расхохотался и помог мрачному Соверену встать.

— Вам придется ответить!

— Дорогой мой, — сказал Коулмен, поигрывая тростью, — скоро перевод никчемных нищих на эфир станет государственной политикой. А армии бессмертных солдат замаршируют по Европе.

Соверен огляделся. Забор, несколько сараев, поросшие вереском холмы. Хмурое небо казалось непривычно-низким.

— Хайгейт?

— Вы догадливы, — качнул головой Коулмен и крикнул кому-то: — Запускай машину!

Низкий, басовитый гул возник в стороне, набрал силу, но скоро истончился до тонкого, давящего на уши звука.

— Поднимите этого, — показал Коулмен на Паркера.

Два мертвеца, женщина и мужчина в заношенных тряпках, встряхнув, поставили подручного Соверена на ноги.

Мертвецов рядом с Коулменом был, наверное, десяток, и он выглядел, словно король, окруженный свитой. Тут же стояли и две непременные тени в черном.

— Вам, молодой человек, — сказал Коулмен Паркеру, — не повезло оказаться не в том месте не в то время. Но мне нужны люди. Свежий, неиспорченный материал. Так что, возможно, вам как раз очень повезло.

Паркер сплюнул.

— Господин Тибольт…

— Господин Тибольт — дурак, — повысил голос Коулмен. — Достаточно было организовать заваруху на фабрике, как он примчался туда чуть ли не со всеми своими людьми. А то, что Неттмор в это время наводнили мои глаза и уши, это, конечно, так вышло. Все, несите его к машине.

Он обернулся и кивнул на Жефра:

— Этого тоже.

Земля начала отдавать в подошвы. Коулмен приобнял Соверена как близкого друга:

— Пойдемте, господин Стекпол, посмотрите процедуру.

Машина стояла в небольшой канаве у черной, небрежно раскопанной ямы. На железной раме, удерживаемый деревянными дугами, располагался решетчатый цилиндр электрического двигателя. Сквозь медь обмоток просвечивало зеленоватое стекло гигантской колбы. Сбоку четверо мертвецов вращали ручку большого зубчатого колеса, от которого через шестерни и шкивы вращение передавалось на ротор.

— Работают за еду, как обычные люди, — самодовольно сказал Коулмен. — Только не протестуют и не жалуются на невыносимые условия.

Он провел Соверена к яме.

Впереди у машины оказались, как усы, выдвинуты два коленчатых гибких штыря. С оконечностей их то и дело соскальзывали крохотные молнии.

— Собственно, очень простой аппарат, — сказал Коулмен. — Ремни только часто рвутся. Мертвецы, они меры не знают. Быстрей! — прикрикнул он.

Четверка эфирных работников налегла на ручку. Ротор закрутился сильнее. От нарастающего визга закололо виски. Повинуясь молчаливым жестам Коулмена, свободные мертвецы подняли перед ямой стальной щит, приставили к нему бледного, но храбрящегося Паркера, а его руки и ноги закрепили в продетых петлях.

Соверен захотел отвернуться, но Коулмен с силой хлопнул его по щеке.

— Что вы, господин Стекпол? Куда? Вам будет полезно.

Машина подрагивала.

Среди мертвецов возникло движение, и к щиту выступила рослая фигура с пикой.

— Как ни странно, — сказал Коулмен, — чтобы получить живительный эфир, надо кого-нибудь умертвить.

Он махнул рукой.

Все произошло быстро и буднично. Пика отточенным движением вошла Паркеру под ребра, он вскрикнул, вскинул голову, но через мгновение закатил глаза и обмяк, повиснув на петлях. Пропитывая одежду, хлынула кровь.

Коулмен покивал, лицо его сделалось деловитым.

— Теперь смотрите, господин Стекпол.

Чуть помедлив, мертвецы поднесли к Паркеру штыри от машины, ветвистая молния перескочила с одного штыря на другой, полыхнуло, тело Паркера выгнулось дугой и сплясало короткий танец, выбивая ритм затылком о сталь.

Свечение колбы стало ярче, зеленый свет, будто жидкость, просочился сквозь обмотку.

— Все, снимайте, — приказал Коулмен.

Мертвого Паркера освободили из петель и куда-то уволокли.

— Зачем это? — спросил Соверен.

— Чтобы вы поняли, — сверкнул глазами Коулмен, — что я не собираюсь ни с кем играть. Сейчас, например, очередь господина Жефра.

— Он же был вам нужен!

Коулмен улыбнулся Соверену, будто ребенку:

— Возможно, как уникум, как нечто занимательное, он и был мне интересен. Но я подумал, зачем мне своевольный мертвец, который к тому же слишком много знает?

Жефра закрепили на щите, как до этого Паркера. Коулмен, подойдя, провел ладонью по бритому черепу француза и вытащил кляп.

— Скажете что-нибудь, Матье?

— Гореть вам в аду! — прохрипел Жефр.

— Обязательно, — кивнул Коулмен. — Но я постараюсь выбить хорошие условия. Что с мертвецами плохо, — обернулся он к Соверену, — от них эфира всегда получается меньше, чем ты в них уже вложил.

Штыри коснулись Жефра.

Снова проскочила молния. Француз, казалось, рванулся к своему обидчику, но петли не дали ему до него дотянуться.

— Теперь моя очередь? — спросил Соверен, когда Жефра сняли со щита.

— Почему? — удивился Коулмен. — Вы выполнили свою часть договора, я выполнил свою. Мы с вами расстаемся полюбовно.

— То есть, вы не убьете меня?

— Зачем?

— Разве вы не боитесь, что я кому-нибудь расскажу?

— Нет. Слухи и так ходят по Престмуту. Слухи ходят, а денежки капают. Вам же самому наплевать и на город, и на Королевство. Кому вы расскажете?

— А если я решу мстить?

Коулмен больно постучал тростью Соверена по лбу.

— Господин Стекпол, а Анна? Вы так и бросите ее? Кроме того, боюсь, вы совершенно не представляете моей силы. У меня армия, — он широким жестом показал на мертвецов, — а у вас?

— Тогда развяжите меня, — сказал Соверен.

— Конечно, — согласился Коулмен. — Но позже. Глуши машину! — крикнул он и подхватил Соверена под руку.

Вместе они вернулись к карете.

Гул стих. Земля перестала дрожать. В небе появился просвет, одаривший солнечным светом далекий холм.

— Вас отвезут домой. К Анне, — сказал Коулмен.

— Анна! — выкрикнул Соверен, взбрыкнув. — Анну ли вы мне вернули? Она же не сможет даже улыбнуться мне!

Владелец «Эфирных механизмов» вздохнул.

— Открою вам секрет, дорогой мой. Когда я порезался о скол колбы, и капля моей крови попала внутрь, мертвец, вдохнувший эфира, стал подчиняться мне. Вы поняли? Обрисовать план действий? Возвращаетесь домой, берете запасную колбу, что я оставил вам, капаете крови. И Анна становится целиком и безраздельно ваша! Вы же именно этого хотите?

— Что?

— Все, не злите меня!

Коулмен открыл дверцу кареты.

Соверен был настолько ошарашен секретом, что беспрекословно позволил себя усадить. Моя Анна, подумалось ему. Целиком и безраздельно.

— Морхилл, особняк Стекполов!

Адрес он и Коулмен произнесли одновременно.

Всю дорогу Соверен думал об Анне. Вспоминал ее смех, как она сводила брови, когда ее что-то не устраивало, как смотрела, как упрямо закусывала край губы.

Да, губу придется зашить. И научить так закусывать. И сделать Анну такой, как прежде. Возможно, ее милый голос и канул в прошлое, но лицо, но взгляд, но тонкие пальцы, легкие прикосновения…

Он всему обучит ее заново.

Ближе к особняку гнусный червячок сомнения все же заставил Соверена сморщиться. В унисон дернуло болью ногу. Почему же, подумалось, Коулмен отпустил меня? Я не опасен? Или он посчитал, что купил меня Анной?

За окном мелькнули прутья ограды. Осадив лошадей напротив ворот, кучер спустился с козел и, нырнув в салон, молчаливо перерезал веревку у пассажира на запястьях.

Соверен выбрался из экипажа и, хлопая разорванной штаниной, торопливо захромал к дому.

— Эмерс! — закричал он, открыв дверь. — Эмерс! Доктор Мортимер был?

Слуга не отозвался.

Холл был пуст и темен. В кабинете мерцала, на последнем издыхании, лампа.

— Эмерс!

Соверен шагнул в коридор и упал, поскользнувшись.

Бедро взорвалось болью. Ладони испачкались в чем-то липком и холодном. В слабом отсвете свечи, стоящей на подоконнике в конце коридора, он разглядел, что липкая полоса тянется по полу в одну из комнат.

— Черт знает что.

Он поднялся, поднес ладони к лицу. Что здесь, интересно, разлили? Вроде что-то черное. Или красное? Вином не пахнет.

— Эмерс! — снова крикнул Соверен.

Бум-м! Бум-м!

Паровая машина постукивала сквозь толщу камня, словно сердце. Это несколько успокоило Соверена. Значит, по крайней мере, в подвале все в порядке.

— Эмерс! Миссис Фрауч!

Он, потирая ногу, последовал за полосою.

Эта комната еще не убиралась, но шторы были раздернуты, в арочное окно заглядывал хмурый, клонящийся к вечеру день.

Полоса ныряла под кровать.

Соверен кое-как опустился на колено и, стараясь снова не испачкаться, заглянул в пыльную тьму. Что за дьявол? Он протянул руку и тут же ее отдернул.

Под кроватью кто-то лежал.

— Эй, что вы там делаете? — тихо произнес Соверен.

Затем он ухватил лежащего за одежду и с трудом выволок его на свет.

Младшая сестра Фрауч уставилась на него остекленевшими глазами. Светлое платье ее все пропиталось кровью. В грудь и в живот женщине нанесли по крайней мере дюжину ножевых ударов.

На дом напали!

— Анна! — закричал Соверен.

Ему сделалось страшно от того, что нападавшие могли сделать с нею. Схватив тяжелый подсвечник, он бросился в комнату, где утром оставил свою любимую.

В камине краснели угли. Кровать была пуста, темнея мокрым отпечатком тела. Рядом с кроватью, на стульчике, уткнувшись лбом в тумбочку и опалив волосы огарком свечи, сидел доктор Мортимер. Левое запястье его было прокушено. Язык вывалился изо рта. На шее темнели отпечатки пальцев.

Изуверы!

— Эмерс! Анна!

Соверен, крича, принялся обходить особняк, проверяя комнату за комнатой. Слух играл с ним дурные шутки. Ему то казалось, что кто-то идет за ним по пятам, то чудился впереди задушенный хрип Анны.

Бум-м! Бум-м! — стучала машина в подвале.

— Выходите, сволочи!

Соверен зарыдал, когда обнаружил старого слугу. Убийца застал Эмерса в ванной комнате и просто свернул тому шею.

— Анна!

С подсвечником наперевес Соверен зашел в обеденный зал.

В зале, видимо, готовились к его приезду. Горели лампы под потолком. Стол был накрыт скатертью, стояли тарелки и бокалы, россыпью лежали приборы — серебряные ножи и вилки. Анна без движения сидела на стуле все в том же платье, рядом, подтянув ноги к животу, лежал незнакомый мужчина с искаженным лицом. Чуть дальше, у окна, с вывернутой ногой, привалилась к стене старшая из сестер Фрауч.

— Анна!

Радость вспыхнула в Соверене, когда девушка, реагируя на его голос, повернула голову. Лицо ее было все в крови, оттаявшая губа висела, правый глаз заплыл.

— Анна, ты жива!

Он бросился к ней, Анна привстала.

— Ан…

Что-то больно клюнуло Соверена в грудь у плеча.

Он с удивлением перевел взгляд и обнаружил, что в него где-то на две фаланги пальца воткнут один из кухонных ножей.

— Анна?

Зубы мертвой щелкнули.

Она потянула нож назад, и он вышел с брызгами крови. Соверен покачнулся. Как же? — подумалось ему. Я же люблю…

Второй удар пришелся в живот.

Соверен с криком рухнул, потащив за собой скатерть. Зазвенела посуда. Разлетелись осколки. Градом посыпалось серебро.

— Анна, это же я!

Сжав рану на животе, он приподнялся на локте.

Взгляд Анны был пуст. Она, постояв, мелкими шажками двинулась к нему. С ножа в ее руке капало. Кап-кап.

— Анна! — взвизгнул Соверен. — Опомнись!

Он выставил, как защиту, слепо нашаренную вилку. Но Анна все равно упала на него. Нож с треском вошел под ключицу. Правда, и вилка нашла тело.

— Дьявол! — простонал Соверен.

Пальцы Анны разжались, и она обмякла, окончательно сделавшись мертвой. С неимоверным напряжением он сбросил ее с себя.

Сколько он просидел на полу, истекая кровью, с ножом в плече, Соверен не знал.

— Серебро! — клекотал смех в горле. — Серебро!

Вот как, господин Коулмен, бродили мысли. Вот почему вы меня отпустили. Я все равно был уже не жилец. Славный план. И что хорошо с этим планом — все мертвы.

Он кое-как поднялся.

Но нет, это еще не конец. Не дождетесь, господин Коулмен. За Анну, за мою Анну, которую вы отобрали у меня…

Держась за стены, он спустился в подвал. У самых ступенек лежал Хетчетт. А тот незнакомец, подумал неожиданно Соверен, это, наверное, сменщик, Уэс… как его? Нет, не вспомнить. Он переступил через Хетчетта и, наполовину в клубах пара, наполовину во внутренней зябкой мгле, добрался до двери в склеп.

— Нет, господин Коулмен, — чуть слышно прошептал он, скребя ключом в замке, — это не конец. У меня появилось сильное желание убить вас. Сильнее, чем желание Жефра жить. Такое должно сработать.

Упав со ступенек, Соверен разбил лицо. Но это было уже не важно. Он подтянул к себе приставленную к саркофагу запасную колбу.

Силы уходили. Кровь толкалась изнутри, изливаясь на одежду.

Соверен соскреб с колбы воск с серебряной нитью и опрокинул ее в себя, вбирая сладкий зеленый дым, а вместе с дымом важную, как жизнь, мысль.

А затем вбил нож поглубже.

© Copyright Кокоулин А. А. (leviy@inbox.ru)

Content

Андрей Кокоулин
В эфирной полумгле