Энн Фортье

Царица амазонок

© Ю. Каташинская, карта, 2015

© Т. Голубева, перевод, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Посвящается моей любимой свекрови Ширли Фортье (1945–2013), чья храбрость перед лицом опасности превосходит храбрость любой амазонки

АМАЗОНКИ – мифическая раса женщин-воительниц. Название этой расы обычно переводится как «безгрудые» (от слова maza – «грудь»), поскольку женщины, принадлежащие к ней, якобы сдавливали или прижигали правую грудь, чтобы она не мешала им метать копье… Некоторые исследователи принимают миф об амазонках за доказательство существования матриархата в доисторические времена. И хотя данная гипотеза весьма привлекательна в качестве ответа современному мужскому шовинизму, она неверно трактует саму природу мифа.

Оксфордский классический словарь

Тот, кто управляет настоящим, управляет и прошлым.

Джордж Оруэлл

Пролог

Молодые люди закончили тренировку в рекордные сроки. Утро стояло ясное, что было большой редкостью для Оксфорда. И после того как туман рассеялся, появилась радуга, словно природа ждала прихода именно этой команды, чтобы наконец раскрыться во всей красе.

Хасан чувствовал себя непобедимым, когда они с товарищами возвращались в университет через долину Крист-Черч в лучах восходящего солнца. Но восторг тут же улетучился при виде консьержа, который резким движением руки подозвал молодого человека, как только вся команда вошла в квадратное фойе колледжа.

– Вам посылка, сэр. – И консьерж синим от чернил пальцем показал на некий предмет на стойке для почты. – Доставили десять минут назад. Я как раз собирался позвонить декану…

– Что это? – спросил Хасан, вытягивая шею, чтобы получше рассмотреть посылку. – И где… – Но его голос оборвался, как только он увидел содержимое парусиновой сумки, потому что в ней, уютно устроившись на подушке, прикрытый одеялом, лежал спящий младенец.

Хасан не мог найти подходящих слов, чтобы выразить хаос, внезапно возникший в его голове. Конечно, ему и прежде доводилось видеть младенцев, но он никак не ожидал обнаружить одного из них в сыром фойе, в окружении посылок и забытых зонтиков.

– И в самом деле, сэр. – Консьерж сдвинул кустистые брови в неловком выражении сочувствия. – Но возможно, вот это письмо, – он протянул молодому человеку конверт, привязанный к сумке шнурком, – что-то прояснит.

Часть I

Сумерки

Глава 1

Девять носили нас дней по обильному рыбою морю

Смертью грозящие ветры. В десятый же день мы приплыли

В край лотофагов, живущих одной лишь цветочною пищей.

Гомер. Одиссея

Оксфорд, Англия

Наши дни

На свой собственный путаный лад моя бабушка делала все, что могла, дабы подготовить меня к тому, чтобы нести суровую женскую долю с высоко поднятой головой. Цоканье копыт, грохот колесниц, мужская похоть… Благодаря бабуле уже к десяти годам я обо всем этом имела довольно четкое представление.

Увы, мир стал слишком не похож на благородные поля битвы, которые, по мнению бабушки, я должна была наблюдать. Ставки теперь были невысокими, люди – серыми и бесхарактерными, а мои знания кодекса амазонок – бесполезными. И уж точно ничто из того, чему учила меня бабушка во время наших долгих посиделок с мятным чаем и рассказами о воображаемых чудовищах, не могло оградить меня от академических подводных течений и встречных ветров.

И именно в этот октябрьский день – день, когда все началось, – я была буквально выбита из колеи на самой середине моего доклада. Подстрекаемая всемогущим профессором Ванденбошем, сидевшим в первом ряду, ведущая дискуссии испуганно вскочила со своего места и провела пальцем по горлу, давая понять, что мне пора заканчивать. Судя по моим наручным часам, я ничуть не нарушала регламента, но мое академическое будущее зависело от благосклонности этих выдающихся ученых.

– В заключение хочу сказать, – я украдкой бросила взгляд на профессора Ванденбоша, который сидел, скрестив ноги и сложив руки на груди, и поглядывал на меня весьма недружелюбно, – что, несмотря на все выразительные описания половой жизни амазонок, греческие авторы видели в этих женщинах лишь вымышленных квазиэротических половых партнеров.

По аудитории пробежал восторженный шепоток. Почти всем слушателям пришлось пробежаться под дождем, прежде чем попасть в зал, а потому они сидели сейчас мокрые и мрачные. Хотя мне показалось, что мой доклад их немножко приободрил.

– Однако, – кивнула я ведущей, заверяя, что почти закончила, – понимание того, что эти кровожадные женщины-воительницы были чистой выдумкой, не удержало наших писателей от использования их образа в романах-предупреждениях на тему опасности необузданной свободы женщин. Почему? – Я окинула взглядом аудиторию, пытаясь определить количество моих сторонников. – Почему греческие мужчины были вынуждены держать своих жен дома, взаперти? Мы не знаем. Но наверняка страшилки об амазонках внесли свой вклад в оправдание подобного женоненавистничества.

Как только затихли аплодисменты, профессор Ванденбош, не обращая внимания на ведущую, встал и сурово огляделся вокруг, одним только взглядом заставив опуститься множество поднятых рук. Потом он повернулся ко мне с самодовольной ухмылкой на породистом лице:

– Спасибо, доктор Морган. Рад обнаружить, что я теперь не самый старомодный ученый в Оксфорде. И, ради вашего же блага, я надеюсь, что академическая наука однажды вновь ощутит необходимость феминизма, но большинство из нас, должен с облегчением заметить, давным-давно ушли вперед и зарыли топор войны.

Хотя его высказывание должно было выглядеть как шутка, оно прозвучало столь злобно, что никто не засмеялся. И даже я, стоя в ловушке кафедры, была слишком поражена, чтобы попытаться хоть как-то ему ответить. Бо́льшая часть аудитории была на моей стороне, в этом я была уверена, – и все равно никто не осмелился встать и выступить в мою защиту. Тишина в зале была настолько полной, что можно было слышать легкий стук дождевых капель по медным листам кровли.

Спустя десять ужасающих минут я смогла наконец выбраться из лекционного зала и скрыться в сыром октябрьском тумане. Поплотнее закутавшись в шаль, я старалась думать о чайнике, ожидающем меня дома… Но была все еще слишком взбешена.

Профессор Ванденбош всегда меня недолюбливал. Если верить россказням, однажды он развлекал своих именитых гостей фантазией о том, как меня похитили из Оксфорда для того, чтобы сделать звездой женского сериала на телевидении. Моя собственная теория состояла в том, что таким образом он хотел досадить своей сопернице – моей наставнице Катерине Кент, думая, что может ослабить ее позиции, нападая на ее любимцев.

Катерина, конечно же, предостерегала меня от выступления с лекцией об амазонках.

– Если ты продолжишь это исследование, – заявила она с обычной прямотой, – то станешь академическим изгоем.

Я отказалась ей верить. Все равно однажды эта тема вспыхнет, словно факел, и профессор Ванденбош не сможет погасить его пламя. Если бы только у меня нашлось время для того, чтобы закончить свою книгу или, еще лучше, раздобыть все-таки «Историю амазонок». Еще одно письмо в Стамбул, на этот раз рукописное, – и, может быть, Григорий Резник наконец приоткроет мне свою тайну. Ради бабули я должна попытаться.

Подняв воротник в надежде защититься от стихии, я торопливо шагала по улице и была слишком погружена в свои мысли, чтобы заметить преследователя, пока он не догнал меня на углу Хай-стрит и не накрыл своим зонтиком. Выглядел он лет на шестьдесят и явно не принадлежал к академическому миру: под его безупречным плащом я заметила дорогой костюм и тут же заподозрила, что носки у него одного цвета с галстуком.

– Доктор Морган, – начал он, и акцент тут же выдал его южноафриканское происхождение, – я наслаждался вашим выступлением. Есть у вас минутка? – Он кивнул в сторону «Гранд-кафе» на другой стороне улицы. – Могу я вас чем-нибудь угостить? Выпить вам явно не помешает.

– Весьма любезно с вашей стороны… – Я бросила взгляд на наручные часы. – Но, к несчастью, я уже опаздываю на другую встречу.

Я не лгала. Поскольку это была неделя нового набора в университетский фехтовальный клуб, я обещала забежать туда после лекции, чтобы помочь продемонстрировать экипировку. Это было весьма кстати, потому что я буквально сгорала от желания вонзить шпагу в парочку воображаемых врагов.

– О… – Незнакомец продолжал идти рядом со мной, и спицы его зонта задевали мои волосы. – А если попозже? Вечером вы свободны?

Я колебалась. В глазах мужчины было что-то пугающее; они смотрели необычайно пристально, и у них был желтоватый оттенок, как у сов, сидевших на жердочках на самом верху книжных стеллажей в кабинете моего отца.

Вместо того чтобы повернуть на темную и обычно пустынную Мэгпай-лейн, я остановилась на углу и изобразила, как я надеялась, дружелюбную улыбку:

– Боюсь, я не расслышала вашего имени…

– Джон Людвиг. Вот… – Мужчина немного порылся в карманах, потом поморщился. – Визитки нет. Ну, не важно. У меня для вас приглашение. – Он внимательно посмотрел на меня, как бы стараясь убедить себя самого в моей пригодности. – Организация, с которой я работаю, недавно сделала одно сенсационное открытие… – Он немного помолчал и нахмурился, явно чувствуя себя неловко на улице. – Вы уверены, что не хотите что-нибудь выпить?

Несмотря на мои недавние опасения, мне стало любопытно.

– Может, встретимся завтра? – предложила я. – Выпьем кофе?

Мистер Людвиг сначала проследил взглядом за несколькими появившимися поблизости прохожими, а потом наклонился ко мне.

– Завтра, – прошептал он, – мы с вами будем уже на пути в Амстердам. – Видя отразившееся на моем лице изумление, он с трудом улыбнулся. – Первым классом.

– Ага! – Я вынырнула из-под его зонтика и зашагала по Мэгпай-лейн. – Хорошего дня, мистер Людвиг…

– Погодите! – Он быстро нагнал меня, несмотря на скользкий от дождя асфальт. – Я говорю об открытии, благодаря которому будет переписана история! Это нечто совершенно новое, добытое на раскопках, это абсолютный секрет, и дело вот в чем: нам бы хотелось, чтобы вы на это взглянули.

Я замедлила шаг:

– Но почему я? Я не археолог. Я филолог. Филологи не занимаются раскопками, они занимаются текстами – изучают их, расшифровывают…

– Вот именно! – Покопавшись в тех же самых карманах, в которых он безуспешно искал визитную карточку, мистер Людвиг извлек помятый фотоснимок. – Нам необходим кто-то, кто сумел бы понять смысл вот этого.

Даже в сумраке Мэгпай-лейн я смогла рассмотреть, что на фотографии изображена какая-то надпись на чем-то вроде древней оштукатуренной стены.

– Где был сделан снимок?

– Этого я вам сказать не могу. До тех пор, пока вы не согласитесь поехать, – произнес мистер Людвиг заговорщицким тоном. – Понимаете, мы нашли доказательства того, что амазонки действительно существовали.

Я была так изумлена, что чуть не расхохоталась.

– Но вы же это не всерьез…

Мистер Людвиг резко выпрямился.

– Напротив, я крайне серьезен, – сказал он холодно, а затем добавил: – Это ведь ваша область исследований. Ваша страсть. Разве не так?

– Да, но…

Я снова посмотрела на снимок, не в силах устоять перед его притягательностью. Примерно раз в полгода или около того я натыкалась на статьи об археологах, которые утверждали, что нашли настоящее захоронение амазонки или даже отыскали легендарный город женщин-воительниц Фемискиру. Такие статьи обычно выходили под заголовками типа: «Найдены новые доказательства того, что амазонки действительно существовали!», и я всегда с азартом читала их, но каждый раз неизбежно разочаровывалась. Ну да, очередной побитый временем крепкий орешек в плаще с капюшоном провел всю жизнь, перекапывая берега Черного моря в поисках женщин, похороненных с оружием и лошадьми. И – да, периодически он или она натыкались на следы какого-то доисторического племени, в котором женщинам разрешено было ездить верхом и носить оружие. Однако утверждать, что эти женщины жили в лишенном мужчин мире амазонок… ну, это, скорее, было похоже на то, как если бы кто-нибудь нашел скелет динозавра и тут же заявил, что истории об огнедышащих драконах – чистая правда.

Мистер Людвиг смотрел на меня своими совиными глазами.

– Вы действительно хотите убедить меня в том, что после… э-э-э… девяти лет изучения мифов об амазонках у Дианы Морган не возникло даже крошечного желания доказать, что они действительно существовали? – Он кивнул на фотографию в моей руке. – Вы смотрите на нерасшифрованный алфавит амазонок. При этом имейте в виду: мы предлагаем вам шанс стать первым академическим ученым, ознакомившимся с ним. К тому же мы намерены весьма щедро вознаградить вас за потраченное время. Пять тысяч долларов за одну неделю работы…

– Постойте, – перебила его я, стуча зубами от холода и шока. – Что вызывает в вас уверенность в том, что эта надпись имеет какое-то отношение к амазонкам? – Я помахала перед ним фотографией. – Вы же сами сказали, что она пока что не расшифрована…

– Ага! – Мистер Людвиг ткнул пальцем в мою сторону, едва не задев мой нос. – Именно такой ход мысли нам и нужен! Вот… – Он опять сунул руку в карман и протянул мне какой-то конверт. – Это ваш билет на самолет. Мы вылетаем завтра днем из Гатвика. Встретимся у терминала.

Вот так. Не дожидаясь моей реакции, мистер Людвиг развернулся и пошел прочь, так ни разу и не оглянувшись.

Глава 2

Звезды близ прекрасной луны тотчас же

Весь теряют яркий свой блеск, едва лишь

Над землей она, серебром сияя,

Полная, встанет.

Сафо

К тому времени, как я пришла, большинство преподавателей уже собралось в профессорской. Из-за того что мне пришлось в спешке покидать фехтовальный клуб, я не имела возможности освежиться, и когда вошла в комнату, до меня донеслось несколько приглушенных замечаний о том, что мисс Америка снова опаздывает на ужин. Но я просто улыбнулась и сделала вид, что не расслышала их. Все они наверняка посчитали, что я была в библиотеке, погруженная в древний манускрипт где-нибудь в пыльном углу, забыв о времени и месте, и потому сейчас выглядела так, словно вынырнула прямиком из эпохи Возрождения.

К сожалению, я точно знала, что определение «мисс Америка» вовсе не являлось комплиментом. Хотя это и могло бы быть правдой, потому что я была на полголовы выше большинства своих коллег и обладала, как говорил мой отец, когда я распускала свои светлые локоны, абсолютно ангельской внешностью; однако здесь меня так прозвали из-за моего происхождения или, точнее, из-за отсутствия должного происхождения. Моя мать была американкой, и ее лексика была главной в нашем доме с самого моего детства. Несмотря на то что мой отец был стопроцентным британцем и росла я в окружении настоящих англичан, все же у меня иной раз вырывались истинно американские выражения. Кто-то из старших преподавателей факультета наверняка слышал, как я называла мусорку ведром для мусора, или, может быть, видел, как я бежала трусцой мимо колледжа, не имея никакой другой цели, кроме вульгарного желания оставаться в форме, и тут же сделал вывод, что со мной все понятно.

– Диана! – Катерина Кент нетерпеливым взмахом руки подозвала меня к себе. – Как прошла конференция?

Как всегда, ее пулеметная речь застала меня врасплох, и я почувствовала, что вся моя храбрость куда-то улетучилась.

– Совсем не плохо. Публика была вполне приличная.

– Напомни-ка мне тему своего доклада?

– Ну… – Я попыталась улыбнуться. Признаться в том, что я проигнорировала ее совет, было нелегко. – Я, пожалуй, слегка поспешила…

Глаза моей наставницы мгновенно превратились в узкие щелки. У нее было лицо умного и дисциплинированного человека, окруженное столь короткими волосами, что это походило на некий вызов, а глаза, всегда поразительно живые, имели редкий бирюзовый оттенок и напоминали кристаллы в дорогой оправе. Они, как правило, пылали раздражением, но я научилась понимать это выражение как естественное для Катерины при общении с людьми, на самом деле завоевавшими ее уважение.

Как раз в этот момент по комнате пробежала волна восторженного шепотка. Порадовавшись тому, что внимание Катерины переключилось на новый предмет, я обернулась, чтобы посмотреть, кто это умудрился прийти даже позже меня, но при этом остаться любимчиком публики.

Ну конечно же. Джеймс Моузлейн.

– Сюда! – Рука Катерины снова взлетела вверх в нетерпеливом жесте, который не предполагал отрицательного ответа.

– Кейт! – Джеймс приветствовал знатную даму ожидаемым ею рукопожатием. – Спасибо за рецензию в «Квартерли». Уверен, я этого не заслужил. – И только тут он обратил внимание на меня. – О, привет, Морган! Я вас не заметил.

Мне это было лишь на руку. Потому что, когда бы Джеймс Моузлейн ни появлялся, это всегда давало мне несколько минут на то, чтобы обуздать лобные доли головного мозга. Во вполне зрелом и ответственном возрасте двадцати восьми лет было ужасно обнаружить в себе желание добиться чьего-то внимания, и – что еще хуже – я была совершенно уверена в том, что все вокруг заметили мои порозовевшие щеки и сделали абсолютно правильный вывод.

Для академического ученого Джеймс обладал необычайно привлекательной внешностью. Он каким-то образом умудрялся оказывать открытое неповиновение старому правилу, утверждавшему, что быть первым в ряду умов, значит быть последним в ряду красавцев. Его голова, набитая серым веществом куда больше средней нормы, тем не менее была увенчана роскошными каштановыми волосами, и даже в тридцать три года его лицо искрилось мальчишеским очарованием. К тому же (как будто всего вышеперечисленного было мало) отец Джеймса, лорд Моузлейн, владел самой лучшей в Англии коллекцией античной скульптуры. Другими словами, из всех мужчин, с кем мне доводилось встречаться, Джеймс был единственным, который куда больше напоминал принца, чем лягушку.

– Диана сегодня выступала с докладом, – сообщила Джеймсу профессор Кент. – И я все еще пытаюсь выудить из нее название темы.

Джеймс лукаво посмотрел на меня:

– Я слышал, все прошло хорошо.

Благодарная за помощь, я рассмеялась и вытерла лоб. Он был мокрый после тренировки, но я понадеялась, что Джеймс примет мой пот за свидетельство недавно принятого душа.

– Вы слишком добры. А у вас какие новости? Получили новые любовные письма с угрозой самоубийства от ваших студенток?

Но тут прозвонил колокол, призывавший на ужин, и все поспешили на выход. Беседа на время прервалась, пока наша маленькая процессия спускалась по лестнице, пересекала под моросящим дождем задний двор и торжественными парами вливалась в главный холл колледжа.

Студенты поднялись со скамей, когда мы прошествовали по проходу к столу, на подиуме в задней части столовой. И когда я уселась наконец на предназначенный мне стул, мне показалось, что все глаза устремлены на меня. Но, скорее всего, все они таращились на Джеймса, который сел справа от меня. В черном костюме он выглядел невероятно красивым и держался весьма непринужденно, напоминая какого-нибудь принца из рода Тюдоров.

– Взбодритесь, старушка! – негромко сказал он, обращаясь ко мне, в то время как официант разливал вино. – Один надежный источник сообщил мне, что ваш доклад был принят на ура.

Я бросила на него полный надежды взгляд. По общему мнению, Джеймс был академической суперзвездой, и один только список его публикаций заставлял большинство его коллег выглядеть жалкими спутниками огромной планеты.

– Но тогда почему никто не сказал…

– Чего, например? – Джеймс с удовольствием принялся за первое блюдо. – Вы же напали на них с толпой потных женщин-воительниц в меховых сапогах и бикини из кольчуги. Ради всего святого, это же академики! Радуйтесь, что там ни у кого сердечного приступа не случилось.

Я захихикала в салфетку:

– Мне бы следовало продемонстрировать им кое-какие слайды. Может, мы бы тогда избавились наконец от профессора Ванденбоша…

– Морган. – Джеймс бросил на меня многозначительный взгляд. – Вы же знаете, что профессору Ванденбошу все четыреста лет. Он был здесь задолго до того, как появились мы, и он будет здесь еще долго после того, как мы с вами отправимся к праотцам. Так что не стоит его провоцировать.

– Ой, да ладно вам!

– Я не шучу. – И снова взгляд ореховых глаз Джеймса пронзил меня насквозь. – Вы чрезвычайно талантливы, Морган. Я серьезно. Но чтобы преуспеть здесь, вам нужно нечто большее, чем талант. – Он улыбнулся, возможно, для того, чтобы смягчить свои слова. – Примите совет от шеф-повара: нельзя вечно варить этот суп из костей амазонок. – С этими словами Джеймс поднял свой бокал с таким заговорщицким выражением лица, что я испугалась, как бы он не выплеснул его содержимое прямо мне в лицо.

– Ну да… – Я опустила взгляд, чтобы скрыть острую тоску. Его слова не были мне внове, но из уст Джеймса они звучали как приговор. – Я понимаю.

– Вот и хорошо. – Джеймс немного покрутил вино в бокале, прежде чем сделать глоток. – Слишком молодое, – заключил он и поставил бокал на стол. – Не хватает сложности, букета. Напрасная трата денег.

Мы с Джеймсом находились буквально на расстоянии вытянутой руки друг от друга и в то же время жили в двух совершенно различных мирах. Мы, простые смертные, только и могли видеть, как дорогие автомобили Моузлейнов с тонированными стеклами проносятся через нашу тихую деревню и останавливаются лишь на несколько секунд, пока открываются ворота перед бесконечно длинной подъездной дорогой. Да еще изредка сквозь густую изгородь из ежевики, окружавшую этот частный эдем, можно было заметить людей, играющих в крокет или лаун-теннис, и расслышать их смех, который приносил с собой ветер, словно фантики от конфет.

Хотя все в нашем городке знали имена и возраст детей лорда и леди Моузлейн, они были так же далеки от нас, как герои какого-нибудь романа. Поскольку все они обучались в закрытых школах – самых лучших в стране, конечно же, – молодой Джеймс и его сестры почти все свои каникулы проводили с друзьями в каких-нибудь шотландских замках.

Но хотя сын и наследник лорда Моузлейна был для меня не более чем нимб каштановых волос на передней скамье в церкви на ежегодной рождественской службе, тем не менее в моих мечтах он жил вполне конкретной и полной жизнью. Когда я на выходные отправлялась к своим родителям или бабушке, то обычно уходила в лес, искренне надеясь увидеть его верхом на коне, в развевающемся плаще… хотя я точно знала: он уехал в Итон (а позднее – в Оксфорд) и здесь нет никого, кроме меня и моей слишком бурной фантазии.

Но все же в своем воображаемом мире я не была совершенно одинока. Потому что, насколько я помнила, моя мать всегда изнывала от желания сблизиться с Моузлейнами, которые, собственно, были нашими соседями. По ее расчетам, тот факт, что мой отец занимал должность директора местной школы, должен был ставить нашу семью настолько высоко, что нас могли заметить даже из особняка на холме. Однако, потратив бо́льшую часть своей замужней жизни на тщетное ожидание приглашения на ужин, она вынуждена была осознать, что наши лорд и леди стоят гораздо выше нас по социальной лестнице.

Для меня всегда оставалось загадкой, почему моя мать – истинная американка – никогда не могла избавиться от страстного желания попасть в особняк Моузлейнов, даже после того, как столько лет она тщетно участвовала волонтером в благотворительных делах миледи в надежде на признание, столько лет тщательно подстригала те двадцать футов живой изгороди из лигуструма, что отделяли самую дальнюю часть барского парка от нашего капустного огорода… и все впустую.

К тому времени, как я перебралась в Оксфорд, чтобы получить докторскую степень, я была твердо уверена в том, что мы с мамой давно уже не забиваем себе голову этой ерундой. И лишь через год я поняла, в чем состояла тайная цель частых маминых визитов и настойчивых просьб изучить все чудеса Оксфорда.

Мы начали с того, что обошли каждый из колледжей университета. Моя мать никак не могла насмотреться на готические квадратные дворики и крытые аркады, так не похожие на все то, среди чего она выросла. Когда она думала, что я ничего не замечаю, то наклонялась, чтобы подобрать и спрятать в сумку маленькие сувениры: мелкую гальку, свинцовый карандаш, забытый на каменной ступени, веточку тимьяна в саду целебных трав… И была крайне смущена, осознав, что после стольких лет я все еще почти ничего не знаю о том, что происходит в ее внутреннем мире.

Завершив осмотр колледжей, мы начали посещать концерты и разные мероприятия, включая даже самые странные спортивные состязания. У моей матери внезапно пробудился неестественный интерес к крикету, потом к регби, потом к теннису. Конечно, оглядываясь назад, я должна была бы понять, что все эти внешне импульсивные порывы были частью ее тайного замысла.

Джеймс.

По каким-то причинам мне никогда не приходило в голову, насколько продуманными были наши передвижения по городу и как упорно моя мать заранее рассчитывала наши маршруты и держалась их, невзирая на погоду… Пока однажды она не схватила меня за локоть и не воскликнула таким тоном, словно была крестоносцем, увидевшим наконец священный Грааль:

– Это он!

Это и в самом деле был он. Он выходил на Брод-стрит из книжного магазина «Блэквелл», держа в руках стопку книг и чашку кофе. Я бы ни за что его не узнала, если бы не моя мать, но ведь я и не потратила последние десять лет на то, чтобы наблюдать за процессом его взросления, глядя в бинокль и читая статьи в желтой прессе. Для меня Джеймс Моузлейн оставался все тем же принцем-подростком из зачарованного леса, а человек, вышедший из книжного магазина, был абсолютно взрослым, высоким и атлетично сложенным, хотя и совершенно не готовым к ожидавшей его засаде.

– Вот так встреча! – Моя мать ринулась через Брод-стрит и очутилась перед Джеймсом быстрее, чем он успел заметить ее приближение. – А я и не знала, что вы в Оксфорде! Вы, наверное, даже не помните Диану…

Только в этот момент моя матушка заметила, что меня нет рядом, и быстро обернулась, выражение ее лица мигом все объяснило. Я никогда не была трусихой, однако ужас от внезапного осознания того, что вот его, именно его мы так долго искали, едва не заставил меня развернуться и сбежать.

Хотя Джеймс не мог видеть яростной гримасы моей матери, он уж точно заметил не только, как резко она махнула рукой, но и мою реакцию. Только какой-нибудь отморозок не понял бы все в мгновение ока, но, к чести Джеймса, надо сказать, что он приветствовал нас обеих с безупречной сердечностью.

– И как вам нравится в Оксфорде? – спросил он меня, все еще балансируя чашкой кофе, стоявшей на книжной стопке. – Простите, не расслышал, как вас зовут?

– Диана Морган, – ответила за меня моя матушка. – Как леди Диану. Вот, я запишу… – Она порылась в сумке и извлекла листок бумаги, не обращая внимания на то, как я пихала ее под локоть. – А ее колледж, само собой…

– Мама!

Я сделала все, что могла, чтобы не дать ей записать заодно и мой номер телефона, и она сильно сердилась на меня, когда я уволокла ее прочь с места преступления.

Неудивительно, что после этого от Джеймса не было ни слуху ни духу. И по всей вероятности, я бы никогда больше с ним не встретилась, если бы не Катерина Кент. Как раз перед Рождеством нынешнего года она пригласила меня на прием в Музей Ашмола, организованный, как оказалось, в честь недавнего пожертвования музею неких древних артефактов из коллекции Моузлейнов.

– Идем! – сказала она, увлекая меня прочь от изысканной скульптуры египетской богини Исиды и таща сквозь толпу избранных. – Хочу тебя кое с кем познакомить. Эти Моузлейны – люди весьма полезные.

Будучи женщиной очень нетерпеливой, Катерина довела до совершенства искусство прямиком приступать к делу и настигать избранную жертву.

– Джеймс! Это Диана. Чрезвычайно талантлива. Она хочет знать, кто реставрировал твою Исиду.

Едва не подавившись шампанским, Джеймс повернулся к нам. Он выглядел таким соблазнительно-красивым в костюме и галстуке, что все мои детские фантазии разом вспыхнули в моей голове.

– Прекрасная скульптура, – поспешила сказать я. – Тот, кто ее нашел и привез в Англию, должно быть, навлек на себя проклятие фараонов…

– Мой предок. Первый лорд Моузлейн. – Джеймс смотрел на меня так, будто начисто забыл нашу первую встречу, а его улыбка заставляла даже предположить, что я как раз из тех женщин, с которыми он и надеялся встретиться этим вечером. – Мирно скончался в собственной постели в возрасте девяноста двух лет. По крайней мере, нам хочется так думать. – Он пожал мою руку и не слишком торопился ее выпускать. – Рад знакомству.

– Вообще-то… – Я с неохотой отобрала руку. – Вообще-то, мы уже встречались с вами в прошлом году. Перед книжным магазином «Блэквелл».

Еще не все слова сорвались с моих губ, а я уже поморщилась от собственной предательской честности. Понадобилось всего несколько секунд для того, чтобы колесики в голове Джеймса повернулись как надо, и это был не слишком приятный для меня процесс.

– Верно, – медленно произнес он. – Верно, верно, верно…

Но то, что было написано в его глазах, лишало меня всякой надежды.

И потом, во все последующие месяцы, когда бы мы ни встречались за кофе – по велению Катерины Кент, – Джеймс всегда начинал с вопроса: «Как поживает ваша матушка?» – и это сразу устанавливало общий тон разговора и напоминало мне о том, почему кофе никогда не превращался в обед. Конечно, Джеймс был внимателен и даже иногда кидал на меня такой взгляд, от которого меня бросало в дрожь. Но в общем и целом он продолжал обращаться со мной с неизменной любезностью, словно я была неприкосновенной девственницей, которую он поклялся защищать.

Возможно, всему виной было бестактное поведение моей матери. А возможно, отчасти в этом было виновато происхождение Джеймса и то, что, как однажды выразился мой отец, он родился с серебряной ложкой в заднице. Голубая кровь и все такое. Я могла как угодно распускать хвост, сыну лорда Моузлейна никогда и в голову не пришло бы, что мы принадлежим к одному биологическому виду.

Меня отвлекла от застольных мечтаний чья-то рука, убравшая тарелку с нетронутым первым блюдом. Джеймс сидел рядом со мной, склонив голову, как в молитве, и проверял свой телефон, прикрыв его накрахмаленной салфеткой. Осторожно сунув руку в сумочку, я достала фотографию мистера Людвига и протянула ее Джеймсу.

– Что скажете об этом?

Джеймс чуть подался вперед, чтобы получше посмотреть.

– Примерный возраст?..

– Я бы сказала, дней десять, – пошутила я, – судя по согнутым углам и потрепанным краям. Что же касается самой надписи… остается только гадать.

Джеймс прищурился, явно заинтригованный:

– Кто дал вам это?

– Таинственный незнакомец, – ответила я намеренно драматическим тоном, – который сообщил, что снимок является доказательством того, что амазонки действительно существовали…

– Что это такое? – Катерина Кент потянулась ко мне, чтобы выхватить фотографию из моих рук и всмотреться в нее при свете свечи. – Где это снято?

– Понятия не имею.

Меня приятно удивил ее интерес, и я вкратце рассказала о странной встрече, произошедшей несколько часов назад. Однако, когда я снова вернулась к утверждению мистера Людвига о нерасшифрованном алфавите амазонок, Джеймс откинулся на спинку стула и застонал.

– Какая досада! – Катерина вернула мне фото, озадаченно хмурясь. – Это могли найти где угодно. Если бы мы только знали название его фонда…

Я поежилась под ее взглядом. Ясно было, что Катерина проклинает меня за то, что я не выудила побольше сведений из мистера Людвига, и она была права.

– Думаю, у них офис в Амстердаме, – сказала я. – Потому что он хочет, чтобы я поехала именно туда.

– Да какая разница, где их офис? – вмешался Джеймс. – Вы же не собираетесь…

– Вообще-то, – перебила его я, не в силах устоять перед искушением слегка съязвить, – я готова согласиться на его предложение. Не каждый день какой-то незнакомец на улице предлагает вам пять тысяч долларов…

– Да уж… – Джеймс бросил на меня осуждающий взгляд. – Какой-то незнакомец на улице… Вы ведете себя как…

Я улыбнулась, польщенная его вниманием:

– Ученый.

Джеймс покачал головой и, похоже, отпустил бы еще какое-то ироническое замечание, если бы Катерина, пользуясь привилегированным положением гения, не вскинула руку, заставляя нас обоих замолчать:

– И он сказал, что встретит тебя в аэропорту?

Растерявшись на секунду, я закашлялась.

– Кажется, так.

Джеймс больше не в силах был сдерживаться.

– Надеюсь, – твердо заявил он, сминая салфетку в комок, – вы не станете поощрять Морган к тому, чтобы отправиться куда-то с этим мистером… Людвигом? Бог знает, что он задумал…

Катерина резко выпрямилась:

– Конечно нет! Не говорите глупостей. Я просто пытаюсь понять, что, а точнее, кто за всем этим стоит.

Желая вернуть разговору былую непринужденность, я засмеялась и сказала:

– Я бы ничуть не удивилась, если бы оказалось, что это кто-то из моих самых ленивых студентов…

Джеймс сердито посмотрел на меня:

– Не вижу здесь ничего смешного. Вы явно под прицелом, и, думаю, это не какая-нибудь глупая студенческая шутка. Я бы на вашем месте сегодня хорошенько проверил все замки на дверях.

Глава 3

Ведь тот, кто смотрит на истинного друга, смотрит как бы на свое собственное отражение.

Цицерон. О дружбе

Дождь все еще шел, пока Джеймс провожал меня до квартиры через квадратный двор, аккуратно обходя чернильно-черные лужи. Прежде он никогда не провожал меня до дома; и я могла бы поблагодарить мистера Людвига уже только за одно это.

– Итак, Морган, – Джеймс поднял руку, прикрывая меня от косых струй, когда я остановилась, чтобы достать ключи, – не думаю, что вам в ближайшие несколько дней следует покидать колледж. По крайней мере, в одиночку. Никогда не знаешь…

Я уставилась на него во все глаза, с трудом веря, что он говорит это искренне.

– Не глупите!

– Если вы захотите куда-нибудь пойти, – продолжил он, в то время как капли дождя стекали с его волос на благородное лицо, – дайте мне знать, и я пойду с вами.

Не столько его слова, сколько то, каким тоном они были сказаны, заставило всю меня затрепетать в надежде на нечто большее. Я заглянула в его глаза… но дождь и темнота испортили момент. Придя в себя, я смогла выдавить лишь:

– Крайне любезно с вашей стороны…

На что Джеймс ответил обычным прохладным тоном:

– Глупости. Мы ведь обязаны о вас позаботиться, разве не так?

После этого он засунул руки в карманы, развернулся и пошел прочь, насвистывая какую-то бойкую мелодию, а мне не оставалось ничего другого, как вернуться к себе. А точнее, вернуться в великолепную, со вкусом обставленную квартиру; собственно говоря, эта квартира принадлежала не мне, а уважаемому профессору Ларкину, которого весьма кстати пригласили на стажировку в Йельский университет. Я была не единственным кандидатом на то, чтобы заменить его в этом году, но я была женщиной, а среди преподавателей нашего колледжа было слишком много мужчин. Во всяком случае, именно этот довод привела Катерина, утверждая, что следует нанять именно меня.

Мне не платили полную ставку, но разрешение занять кабинет профессора Ларкина позволило мне покинуть мою старую сырую квартирку и жить прямо в университете. Единственным минусом оказалась чрезмерная загруженность. Мои дни были так заполнены консультациями, что времени на собственные исследования почти не оставалось. А без десятка свежих, привлекающих внимание к моему имени публикаций к концу учебного года у меня едва ли наберется много сторонников; и тогда мне придется вернуться в полуподвальную квартирку на унылой Коули-роуд и составлять там бесконечные сопроводительные письма к своему резюме, отгоняя мышей от своей еды.

Пока я наполняла чайник, чтобы выпить чашку чая на сон грядущий, в моих мыслях всплывали события прошедшего дня, и самым запоминающимся из них, что ничуть не удивительно, была встреча с мистером Людвигом. За несколько минут этот странный человек высыпал на меня целый ворох искушений: академическая слава, приключения, достаточное количество денег для того, чтобы купить свободу на целых полгода и с головой уйти в собственные исследования. Может быть, я даже смогла бы выкроить денег на поездку в Стамбул, чтобы лично встретиться с Григорием Резником и уговорить его показать мне «Историю амазонок» – единственный оригинальный документ об амазонках, который я еще не прочла. Мой ум просто кипел от открывавшихся передо мной возможностей.

Однако мистер Людвиг просил меня уделить ему целую неделю моего драгоценного времени, и даже если бы я оказалась достаточно беспечной для того, чтобы принять его предложение, все равно я никак не могла прервать свою преподавательскую деятельность. Вот если бы он предъявил мне некий официальный документ, с подписями и печатями, в котором бы четко говорилось, что его фонд просит меня о помощи и что это весьма положительно отразится на моей профессиональной деятельности… Но, увы, так уж получилось, что все выглядело слишком мутным, слишком рискованным. И, как совершенно верно заметили за ужином Катерина и Джеймс, нужно быть сумасшедшей, чтобы вот так просто ринуться навстречу неизвестному.

Если бы только мистер Людвиг не произнес одного магического слова…

Амазонки.

Он явно знал о моей научной одержимости этой темой, иначе просто не подошел бы ко мне. Но каким образом я заставила его прийти к выводу, что отчаянно ищу доказательство реального существования амазонок? Он ведь не мог знать, насколько он прав…

Откуда ему было знать?

Согласно большинству ученых, амазонки никогда не существовали нигде, кроме греческих мифов, а те, кто утверждает противоположное, в лучшем случае сумасшедшие романтики. Да, разумеется, вполне возможно, что отчасти доисторический мир был населен и женщинами-воительницами, но мифы об амазонках, осаждавших Афины или принимавших участие в Троянской войне, безусловно, являются выдумкой сказителей.

Обычно я объясняла своим студентам, что амазонок в классической литературе следует рассматривать как своего рода предшественниц вампиров и зомби, ныне населяющих книжные полки; они всего-навсего плод бурной фантазии авторов. Привычки амазонок обучать дочерей военному искусству или ежегодные спаривания с самцами ужасны и противоестественны. И в то же время эти дикие женщины обладали – по крайней мере, в глазах древних художников и скульпторов – достаточно привлекательными человеческими качествами, чтобы возбуждать наши тайные страсти.

Я всегда была осторожна и скрывала собственные чувства по этому вопросу. Интересоваться амазонками с профессиональной точки зрения уже было достаточно плохо, а уж признаться в том, что я верю в существование амазонок, было настоящим академическим самоубийством.

Как только мой чай был готов, я уселась за стол, чтобы получше рассмотреть фотографию, данную мне мистером Людвигом. Я была совершенно уверена, что без труда распознаю в загадочной надписи один из древних алфавитов. Когда же этого не произошло, я испытала легкое возбуждение. И после еще нескольких минут тщательного рассматривания через лупу и нараставшего смущения идея новых возможностей начала ползать вверх-вниз по моему позвоночнику с настойчивостью посланца, возвещающего о войне.

Что озадачивало меня больше всего, так это некая универсальность символов, которая затрудняла их привязку к конкретному месту или времени. Они могли быть нарисованы на потрескавшейся штукатурке непосредственно перед тем, как был сделан этот фотоснимок, или же их могли начертить несколько тысяч лет назад. И все же… Чем дольше я смотрела на них, тем сильнее меня охватывало мрачное предчувствие. Как будто где-то в самом дальнем углу моего подсознания шевельнулся спящий зверь. Может, мне уже приходилось видеть эти символы прежде? Вот только я никак не могла вспомнить, где именно.

Так уж случилось, что подруга моего детства Ребекка последние три года работала на раскопках на Крите, и я была совершенно уверена в том, что ей точно известно, где, с какой целью и какие именно организации ведут раскопки в настоящее время. И конечно же, если бы кто-нибудь наткнулся на подобную надпись где-нибудь в районе Средиземноморья и это было бы как-то связано с амазонками, доктор Ребекка Уортон узнала бы об этом первой.

– Прости, что помешала твоей полуночной оргии, – сказала я, когда она наконец взяла трубку.

Мы не созванивались уже больше месяца, и, только услышав ее смех, я поняла, как сильно по ней соскучилась. Ее голос я узнала бы где угодно; он звучал хрипло, как с похмелья, но в случае Ребекки это объяснялось более чем прозаически: хрипота являлась следствием того, что любопытная голова моей подруги целыми днями торчала в какой-нибудь пыльной дыре.

– А я как раз о тебе думала! – воскликнула Ребекка. – Тут рядом со мной целый хор роскошных греческих мальчиков, которые кормят меня виноградом и натирают оливковым маслом.

Я расхохоталась, представив себе эту картину. Шансы на то, что милая Ребекка способна завязать интимные отношения с кем-то, кроме осколков древних горшков, стремились к нулю. Такой уж она была: изображала некую бунтовщицу в широкополой шляпе и джинсовых шортах, ползала на четвереньках посреди целого муравейника зачарованных археологов-мужчин… но обращала взгляд исключительно в прошлое. И хотя она всегда любила бахвалиться, я знала, что за ее веснушками скрывается истинная дочь викария.

– Так у тебя поэтому не было времени позвонить мне и рассказать о новостях?

Послышался легкий шорох, говоривший о том, что Ребекка пытается пристроить телефон между ухом и плечом.

– Каких новостях?

– Это ты мне скажи. Кто там на твоем заднем дворе выкапывает амазонок?

– Что?! – взвизгнула Ребекка.

– Глянь-ка. – Я наклонилась вперед, чтобы проверить, хорошо ли отсканировалась фотография. – Я тебе только что кинула на ящик некое фото…

Пока мы ждали, когда ноутбук Ребекки загрузит изображение, я наскоро изложила подруге сложившуюся ситуацию, включая опасения Джеймса Моузлейна на мой счет.

– Конечно, я никуда не собираюсь ехать, – сказала я, – но умираю от желания узнать, откуда взялся этот снимок. Видишь, надпись как будто является частью чего-то большего, и текст должен быть написан вертикальными колонками. А сами значки… – Я наклонилась еще ближе к фото, пытаясь поудобнее повернуть настольную лампу, – у меня возникло странное чувство… но хоть убей, не могу понять…

Хруст в трубке заставил меня предположить, что Ребекка сунула в рот горсть орехов, а это было явным доказательством того, что она заинтригована.

– Чего ты от меня-то хочешь? – спросила она. – Могу гарантировать, снимок сделан не на моем острове. Если бы кто-то наткнулся на подобную стену здесь, на Крите, уж поверь, я бы об этом знала.

– Я от тебя хочу вот чего, – сказала я. – Посмотри как следует на надпись и скажи, где еще я могла видела похожие символы.

Я понимала, что это выстрел вхолостую, но попытаться все же стоило. Ребекка всегда обладала даром видеть вещи насквозь. Именно она, когда мы были детьми, нашла тайный запас шоколада, спрятанный моим отцом в старом ящике для инструментов в гараже. Но, несмотря на всю ее любовь к сладкому, она даже не подумала стащить хоть одну шоколадку; чистый восторг открытия, а также возможность рассказать мне об отце что-то, чего я не знала, были для нее достаточной наградой.

– Ладно, дам тебе еще минутку, – сказала я.

– А как насчет того, – возразила Ребекка, – чтобы дать мне несколько дней, чтобы я тут порасспрашивала? Я покажу фото мистеру Телемакосу…

– Нет! – вскрикнула я. – Не показывай этот снимок никому! Слышишь?

– Но почему?

Я замялась, понимая, что веду себя неразумно.

– Потому что в этих знаках есть нечто… нечто смутно знакомое, понимаешь? И это меня немного настораживает. Как будто я вижу их написанными синими чернилами…

Нас обеих одновременно словно ударило током.

– Тетрадь твоей бабушки! – выдохнула Ребекка, чем-то шурша на том конце провода. – Та, которую ты подарила ей на Рождество…

По моей спине пробежали мурашки.

– Нет, это невозможно. Чистое безумие!

– Да почему? – Ребекка была слишком взволнована, чтобы помнить, насколько деликатным был для меня этот вопрос. – Она же всегда говорила, что оставит тебе свои записи, так? И что тебе придется воспользоваться ими тогда, когда ты меньше всего будешь этого ожидать. Ну, может, это как раз такой момент. Привет от твоей бабули. Кто знает… – Голос Ребекки сорвался на визг, как будто она осознала наконец всю абсурдность собственного предположения. – Может быть, она ждет тебя в Амстердаме!

Глава 4

Северная Африка

Конец бронзового века

На мерцающем горизонте возникли две фигуры.

Стояло самое яркое и обжигающее время дня, когда небо и земля сливаются воедино в серебристой дымке и невозможно уже отличить одно от другого. Но постепенно две размытые фигуры, медленно продвигавшиеся через мокрые солончаки, обрели четкие очертания и превратились в двух женщин: одну постарше, а вторую – совсем молоденькую.

Мирина и Лилли возвращались из долгого путешествия, цель которого была очевидна, потому что множество добычи и оружия висело на кожаных ремнях на плечах женщин. Завидев впереди деревню, они ускорили шаг.

– Мама будет гордиться нами! – воскликнула Лилли. – Надеюсь, ты ей расскажешь, как я поймала в силки этого кролика.

– Я, пожалуй, не стану вдаваться в детали, – пообещала ей Мирина, ероша пыльные волосы младшей сестры, – разве что упомяну о том, как ты чуть не сломала шею.

– Да уж… – Лилли дернула плечами и начала забавно загребать ногами на ходу, как делала всегда, когда смущалась. – Лучше об этом не упоминать, иначе мне никогда больше не разрешат ходить с тобой на охоту. А этого бы не хотелось. – Она с надеждой посмотрела на Мирину. – Да?

– Совсем бы не хотелось, – решительно кивнула Мирина. – У тебя все задатки отличной охотницы. И, кроме того, – Мирина не удержалась от того, чтобы не хихикнуть, – с тобой ужасно весело!

Лилли нахмурилась, но Мирина знала, что втайне девушка польщена. Ее сестра, будучи мелковата для своих двенадцати лет, отчаянно демонстрировала все свои способности во время их похода, и Мирину приятно удивила ее выносливость. Даже валясь с ног от голода или усталости, Лилли никогда не отказывалась от работы, никогда не ударялась в слезы. По крайней мере, когда Мирина была поблизости.

Будучи на целых шесть лет старше Лилли и ни в чем не уступая любому мужчине своего возраста, Мирина считала своим долгом обучить сестру искусству охоты. Однако эту идею совершенно не одобряла их мать, которая продолжала видеть в Лилли свою малышку и петь ей песенки перед сном.

И теперь, наблюдая за гордой поступью сестры на подходе к дому, Мирина не могла дождаться встречи с матерью. Ей не терпелось похвастаться и славной добычей, и рассказами о приключениях, которые им с Лилли пришлось пережить, и тем, что младшая дочь возвращается из дикой местности целая и невредимая – с улыбкой и кровавой меткой охотницы на лбу.

– Как думаешь, они все это сразу зажарят? – спросила Лилли, вторгаясь в мысли Мирины. – Это был бы настоящий пир. Хотя, – она посмотрела на связку маленьких рыбок, висевших на ее поясе на шерстяной бечевке, – кое-что из добычи слишком мало́ и, наверное, даже упоминания не стоит.

– По моему опыту, – возразила Мирина, – самая мелкая добыча, как правило, самая вкусная… – Она остановилась.

Они как раз обогнули пастбище, и деревня Тамаш теперь лежала прямо перед ними. Как правило, именно здесь ей навстречу выбегали собаки, отлично зная, что появление Мирины предвещает множество мясных обрезков и мозговых костей.

Но сегодня собаки не прибежали. А когда Мирина застыла, прислушиваясь, то смогла в тишине различить только хриплые крики птиц да странное ровное гудение тысяч пчел над цветами. Единственным признаком жизни были несколько густых столбов дыма, поднимавшихся где-то между хижинами и исчезавших в бесконечной голубизне неба.

– Что такое? – спросила Лилли, широко распахнув глаза. – Что ты слышишь?

– Точно не знаю, – ответила Мирина, чувствуя, как все волоски на ее теле встали дыбом. – Подожди меня здесь. – Она обхватила Лилли за плечи, не давая той пошевелиться.

– Почему? Что случилось? – Голос девочки сорвался на визг, и, когда Мирина тронулась с места, она последовала за сестрой. – Пожалуйста, ответь мне!

Наконец Мирина увидела одну из собак. Это был пятнистый щенок, который всегда приходил и спал у ее ног во время бурь, – щенок, которого она некогда выходила и который иной раз смотрел на нее почти человеческими глазами.

Один взгляд на эту собаку – на то, как она кралась, поскуливая, словно нашкодивший ребенок, – сказал Мирине все, что ей нужно было знать.

– Не трогай его! – закричала она, когда Лилли шагнула вперед, протягивая к собаке руку.

Но было слишком поздно. Ее сестра уже коснулась загривка щенка и начала нежно его поглаживать.

– Лилли! – Мирина резко дернула сестру за руку. – Слышишь? Ни к чему не прикасайся!

И только теперь на лице Лилли отразилось понимание.

– Пожалуйста, – сказала Мирина дрогнувшим голосом, – будь умницей и стой здесь, пока я… – Она бросила еще один неуверенный взгляд на затихшие дома деревни. – Пока я не выясню, все ли в порядке.

Мирина шагала по деревне, крепко сжимая копье обеими руками, и оглядывалась по сторонам в поисках признаков беды. Ясно было, что деревня подверглась нападению либо какого-то из соседних племен, либо диких зверей, и Мирина, кажется, была готова ко всему, но только не к тому, что в итоге ей удалось обнаружить.

– Эй, ты! – Хриплый, полный ненависти голос донесся из ближайшей хижины, и через мгновение наружу вышла коренастая женщина, вся в поту. – Это все твоя мамаша!.. – Женщина сплюнула на землю чем-то красным, очень похожим на кровь. – Твоя ведьма-мать!

– Нена, подруга… – Мирина отступила на несколько шагов назад. – Что тут произошло?

Женщина снова сплюнула:

– Ты что, не слышишь? Твоя мамаша прокляла нас всех! Она призвала чуму на наши головы и заявила, что убьет всякого, кому не по душе ее развратная жизнь.

Идя дальше, Мирина видела вокруг только болезнь и горе. Мужчины, женщины и дети толпились в тени, дрожа от страха и лихорадки; кто-то стоял на коленях перед едва тлеющим костром, молча натирая себя золой. А там, где некогда была хижина ее матери, теперь лежала куча углей, среди которых валялись кое-какие знакомые предметы.

Не в силах осознать то, что она увидела, Мирина опустилась на колени, чтобы поднять небольшой круг, почерневший от золы. Это оказался бронзовый браслет, который ее мать носила на запястье и о котором говорила, что он останется на этом месте до самой ее смерти.

– Мне так жаль, дорогая, – послышался чей-то тихий голос, и Мирина, оглянувшись, увидела старую соседку своей матери, которая стояла неподалеку, опираясь на палку; ее рот окружали открытые язвы. – Тебе нужно уходить отсюда. Они ищут козла отпущения. Я пыталась их вразумить, но никто не захотел меня слушать.

Прижав ладонь ко рту, Мирина пошла прочь, не обращая внимания на слова, несшиеся ей вслед.

– Шлюха! – кричали мужчины, и не потому, что Мирина когда-то ложилась с ними, а как раз потому, что она этого не делала.

– Ведьма! – визжали женщины, забывая о том, что именно мать Мирины приходила к ним по ночам, чтобы держать их за руку и помочь появиться на свет их младенцам… Забывая о том, что именно Мирина сооружала из старых костей игрушки для их детишек.

Когда Мирина наконец вернулась к Лилли, девочка по-прежнему сидела на камне у дороги, трясясь от страха и гнева.

– Почему ты не разрешила мне пойти с тобой? – спросила она, раскачиваясь взад-вперед со скрещенными на груди руками. – Тебя так долго не было!

Мирина воткнула копье в землю и присела рядом с сестрой:

– Помнишь, что сказала мама, когда мы уходили? Что бы ни случилось, ты должна доверять мне.

Лилли посмотрела на сестру – в глазах девочки стояли слезы.

– Они что, все умерли, да? – прошептала она. – Прямо как те люди в моем сне…

Мирина не ответила, и Лилли заплакала:

– Я хочу увидеть маму! Пожалуйста!

Мирина крепко обняла сестру:

– Видеть нечего.

Глава 5

…жестоко будить древнее зло,

Что в глубине сердца заснуло.

Софокл. Эдип в Колоне

Котсуолдс, Англия

Отец встретил меня на железнодорожной станции в Мортон-ин-Марш, и выглядел он удивительно щеголевато для такого часа дня. Я ожидала увидеть его небритым и раздраженным и была тронута тем, что он надел весьма пристойные вельветовые брюки вместо старых подштанников, которые натягивал на себя по выходным. А то я уже начинала бояться, что эти подштанники сами научатся выходить на улицу за газетой и, пожалуй, даже заберутся в автомобиль, чтобы прокатиться с ветерком.

– Это, конечно, не мое собачье дело… – Мой отец не считал необходимым заканчивать предложения. Такова была его манера разговаривать. – Но какого черта тебе захотелось сбежать из Оксфорда в семь утра?

– Ох… – Я отвела глаза, борясь с желанием выболтать ему настоящую причину своего приезда. – А я уж было решила, что мне нужны причины, чтобы навестить своих родителей. В конце концов, я ведь ваш единственный ребенок…

Мои родители жили в перестроенном коттедже из золотистого камня, возведенном кем-то из далеких предков очень невысокого роста, не больше полутора метров, судя по дверным молоткам, расположенным на уровне колен. Предку, должно быть, этот дом казался величественным особняком; мне же – слишком высокой для своего возраста – он всегда был немного тесноват, и в детстве я частенько воображала себя великаншей в плену у двух троллей, живших в маленьком лесном холме.

Конечно, покинув отчий дом, я стала с грустью вспоминать даже то, что в детстве вызывало во мне лишь раздражение. И теперь каждый раз, возвращаясь в коттедж, я обнаруживала, что все меньше и меньше замечаю его недостатки… и даже нахожу уютной его тесноту.

Мы, как обычно, вошли в дом через гараж и остановились в маленьком чулане, чтобы снять обувь. Эта комната, битком набитая верхней одеждой, сухими цветами и лесными орехами, подвешенными к потолку в нейлоновых чулках, была, несомненно, самой неопрятной в доме. И все равно мне нравилось задерживаться здесь, потому что тут царил такой успокаивающий и такой знакомый запах – запах вощеных мебельных чехлов, ромашки и яблок, которые мы несколько лет назад забыли в корзине на шкафу.

Надев тапочки, мой отец сразу же отправился на кухню, а оттуда – в столовую. Слегка озадаченная таким маршрутом, я все же последовала за ним и увидела, как он осторожно подкрадывается к окну.

Окно выходило в сад, где стояла новая кормушка для птиц, явно предназначенная для пернатых друзей моего отца. Однако на помосте сидела черная белка, набивавшая рот семечками, насыпанными для птиц.

– Опять она!

Мой отец без промедления ринулся в сад, прямо в тапочках, чтобы прекратить эту злобную выходку самой Природы. Глядя на то, как он мечется по саду в вязаном жилете, трудно было поверить в то, что этот человек, Винсент Морган, был – до недавнего времени – директором местной школы, где много лет вселял ужас в маленьких мальчиков и девочек. В городке отца даже прозвали Морган Горгон, и в детстве если я оказывалась одна на улице, то тут же собирала вокруг себя компанию мальчишек, которые дружно кричали: «Морган – мини-Горгон», пока из своей лавки не показывался мясник в перепачканном кровью фартуке и не приказывал им заткнуться.

И лишь после ухода на пенсию отец всю свою энергию перенес на сад. Его постоянные рассказы об этом маленьком клочке земли его предков были полны жалоб и тоски. Яблоки никогда не бывали такими же сочными, как в его детстве, и малины никогда не вырастало так же много, как тогда, когда он был мальчишкой, набиравшим корзину за корзиной, чтобы отнести их потом на кухню миссис Уинтерботтом.

В идиллических описаниях его детства не было ни одной негативной детали. Отец-трудоголик и лежавшая в больнице мать никогда не упоминались, как и экономка миссис Уинтерботтом, суровая, холодная особа, в которой страсть к деловитости и чистоте не оставила места для нежности. Был лишь маленький мальчик в своем саду, окруженный пышной листвой и неизменным легким сиянием.

Заглянув в полуподвальный этаж, я, как и ожидала, увидела нескольких женщин, сидевших верхом на велотренажерах лицом к экрану, на котором демонстрировались упражнения.

– Привет, мамуля! – крикнула я. – И вам привет, дамы!

– Привет, милая!

Моя мать была одета в желтый трикотажный костюм, который я подарила ей на Рождество, цветной платок скрывал ее серебряные волосы. Она была единственной из всех знакомых мне женщин, которая не боялась вспотеть, и если прежде это невероятно меня смущало, то теперь все больше восхищало в ней.

– Еще десять минут!

Вернувшись наверх и обнаружив, что отец все еще занят своими птицами, я вдруг почувствовала, как внутри меня все сжалось. Десять минут. Ровно столько, сколько мне нужно.

Кабинет моего отца представлял собой пыльную, затянутую паутиной нору со всеми атрибутами комнаты джентльмена Викторианской эпохи. Стены были сплошь увешаны стеллажами, прогнувшимися под тяжестью книг, среди которых красовались отцовские сокровища: жуки на булавках в деревянных ящиках, черви и змеи, законсервированные в стеклянных банках, и птицы вымерших видов со стеклянными глазами, таращившиеся из-под потолка, словно хищники, усевшиеся на скале. Насколько я помнила, запах этой комнаты всегда казался мне интригующим; это был запах истории, знания и детских проступков.

Хотя теперь я и стала старше, я все равно отчего-то нервничала и потому тут же случайно задела глиняную кружку, набитую всякой ерундой, – и карандаши, линейки и скрепки разлетелись во все стороны. Дрожа от испуга, я кое-как затолкала все обратно в кружку и поставила ее на место, на стопку ежемесячных счетов.

В дверях появился отец.

– Ага! Ну, приветик! – воскликнул он, сдвинув густые брови. – Наверное, мне следует чувствовать себя польщенным тем, что тебя заинтересовала моя корреспонденция?

– Ужасно извиняюсь, – пробормотала я. – Я просто искала свое свидетельство о рождении.

Лоб отца разгладился.

– А… Дай-ка я посмотрю. – Тяжело опустившись в кресло, он открыл и закрыл несколько ящиков письменного стола, прежде чем нашел то, что искал. – Вуаля! – Отец достал новенькую папку с моим именем. – Вот все твои бумаги. Я тут немножко навел порядок. – Он улыбнулся, а я смотрела на него, пытаясь понять, что скрыто за его улыбкой.

– Ты… ты ведь никогда… ничего не выбрасываешь, верно? – робко спросила я.

Отец несколько раз моргнул, озадаченный моим неожиданным интересом к его делам.

– Ну, не то чтобы уж прямо совсем ничего… Я стараюсь складывать все в какую-нибудь коробку. Семейные документы и все такое. Тебе, возможно, захочется все это сжечь… Но решение будет за тобой.

Дверь на чердак ужасно скрипела, и поэтому было почти невозможно скрыть чье-либо посещение этой части дома.

Когда мы с Ребеккой были детьми, то держали в углу полутемного чердака – под самой крышей – небольшую коробку со всякими памятными вещами, и нам частенько приходилось прокрадываться наверх со всей осторожностью, на какую мы были способны. Там был миниатюрный кусочек мыла из какой-то гостиницы в Париже, сухая роза из свадебного букета, мяч для гольфа из парка Моузлейнов… и несколько других сокровищ, которым не следовало попадать в чужие руки.

– Что вы там делаете на чердаке? – как-то спросила мама за обедом, и от неожиданности Ребекка залила лимонадом весь кухонный стол.

– Ничего, – как можно невиннее ответила я.

– Тогда играйте на улице. – Мама потратила едва ли не весь рулон бумажных полотенец, чтобы вытереть стол, но ни слова на этот счет не сказала. В конце концов, Ребекка ведь была дочерью викария. – Мне не нравится, что вы там сидите, все в пыли.

Да, так же, как дети учатся радовать своих родителей ездой на велосипеде или хорошим поведением в канун Рождества, они украдкой осваивают и «темные» искусства – хранение жестяных банок с печеньем или, как в моем случае, умение открывать и закрывать скрипучую дверь чердака без единого звука.

Хотя я не проделывала этот фокус уже много лет, я с удовольствием обнаружила, что до сих пор не потеряла сноровки. Остановившись перед дверью, я прислушалась к звукам, доносившимся снизу, но различила только звяканье китайского фарфора. У моих родителей была одна твердо устоявшаяся привычка в повседневных занятиях, и это было их совместное чтение газеты после обеда. Не было смысла даже пытаться вовлечь их в разговор; как только тарелки были отставлены в сторону и разлит по чашкам кофе, они радостно погружались в мир крикета и политической коррупции.

Юркнув в дверной проем, я включила одинокую лампочку, которая, казалось, висит под потолком чердака исключительно на нитях паутины. Продвигаясь вперед, я пыталась вспомнить, какая из досок пола скрипит под ногами, а на какую безопасно наступать… но вскоре поняла, что уже слишком много лет не пользовалась дорожкой, которую когда-то так хорошо знала.

Чердак, втиснутый под крутую крышу нашего дома, представлял собой треугольное помещение без источников естественного света, если не считать полукруглого окошка в северном фронтоне. Хотя на чердаке было пыльно и пусто, это место всегда обладало для меня странным очарованием; в детстве, когда бы я ни заглядывала в какой-нибудь древний кожаный чемодан или деревянный сундук, стоявший здесь, я всегда ожидала увидеть что-нибудь волшебное. Может быть, там скрывался забытый ларец с сокровищами, или потрепанный пиратский флаг, или связка любовных писем… Здесь всегда пахло семейными тайнами, кедровым деревом и нафталином. Чердак был для меня порталом в другие миры.

И вот однажды, когда мне было девять лет, волшебная дверь наконец отворилась.

Бабуля.

Я до сих пор вижу ее стоящей здесь, спиной ко мне, глядящей сквозь полукруглое окошко целыми часами… не с тоскливым смирением, какого можно было бы ожидать от человека, запертого под замком, а с живой решительностью, словно она была на страже, готовая в любую минуту отразить неожиданную атаку.

Все, что мне было прежде известно о матери моего отца, так это то, что она больна и лежит в каком-то госпитале далеко-далеко отсюда. Причем уточнение «далеко-далеко» было моим собственным объяснением того, почему мы никогда ее не навещали, хотя частенько ездили повидать дедушку во время его долгой безымянной болезни. И в общем и целом я представляла бабушку точно так же: лежащей в постели, с прозрачными трубками, тянущимися к ее телу, в каком-то странном балахоне, среди голых белых стен, с распятием, висящим над кроватью.

А потом, в один дождливый день, вернувшись из школы, я вдруг увидела странную высокую женщину, стоявшую посреди нашей гостиной, с небольшим чемоданом в руках и с необычайно безмятежным выражением лица.

– Диана, – сказала моя мать, нетерпеливо махая мне рукой, – подойди и поздоровайся с бабушкой.

– Здрасте, – пробормотала я и тут же поняла, что такое приветствие крайне неуместно.

Что-то в этой длиннорукой и длинноногой незнакомке было совершенно чуждо нам и нашему дому, я это прекрасно видела, только, насколько припоминаю, не могла определить, что же именно.

Может, потому, что она оставалась в дождевике, придававшем ей вид случайной прохожей, которая могла исчезнуть в любое мгновение. А может, я смутилась из-за того, что, судя по моему опыту – весьма, конечно, ограниченному, – она совсем не напоминала бабушку. Вместо похожей на цветную капусту химической завивки, какую предпочитали местные тетушки, ее седые волосы были заплетены в косу, падавшую на спину, а на лице почти не было морщин. Моя новенькая бабуля просто смотрела на меня спокойным, внимательным взглядом, в котором не заметно было ни особого интереса, ни каких-либо эмоций.

Я помню, что была разочарована ее манерой держаться отстраненно, но я также была по-детски убеждена, что она обязательно меня полюбит, просто потому, что она моя бабушка. Поэтому я улыбнулась, понимая, что нам суждено стать подругами, и увидела едва заметную искру удивления в ее серо-голубых глазах. Однако бабушка не улыбнулась в ответ.

– Добрый день, – сказала она со странным акцентом, из-за которого возникало впечатление, что бабушка произносит слова, не совсем понимая, что именно они означают.

– Бабушка болела, – объяснила мама, снимая школьный рюкзак с моей спины и прижимая к себе, – но теперь она чувствует себя лучше. И будет жить с нами. Здорово, правда?

И больше никаких объяснений по поводу случившегося не последовало. Бабушку поселили в комнате на чердаке, которую по такому случаю вычистили и обставили мебелью, и хотя бабуля была очень высокой женщиной, – по крайней мере, так казалось девятилетней мне – с невероятно большими ногами, она вела себя так тихо, что вам бы и в голову не пришло, что там, наверху, кто-то есть, если бы чердачная дверь не скрипела каждый раз, когда я отправлялась повидаться с новой родственницей.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, как глупо было с моей стороны полагать, что молчаливость бабули как-то связана с ее болезнью. Меня поражало, как она могла часами сидеть в кресле в нашей гостиной, уставясь в одну точку, в то время как мама сновала туда-сюда, прибираясь и суетясь.

– Ноги! – только и говорила ей мама, и бабушка послушно поднимала ноги, чтобы не мешать работе пылесоса.

Правда, пару раз бабушка как будто не слышала и этой просьбы, и тогда пылесос неожиданно замолкал… пока мама не догадалась добавлять слово «пожалуйста».

Иногда мама ругала себя за отсутствие терпения по отношению к бабуле, напоминая нам обеим, что «все дело в лекарствах, это не ее вина». В такие дни она останавливалась и наклонялась к креслу, чтобы погладить жилистую старую руку, лежавшую на подлокотнике, хотя ласка почти всегда была безответной.

Прошло несколько месяцев с момента появления бабушки в нашем доме, прежде чем я впервые по-настоящему поговорила с ней. Был воскресный день, и мы сидели в ее чердачной комнате, предоставленные сами себе, потому что мои родители уехали в город на чьи-то похороны. Я трудилась над каким-то особо нудным домашним заданием и, к моему растущему раздражению, ощущала взгляд бабушки на своей авторучке. В какой-то момент я остановилась в поисках подходящего слова, а бабуля внезапно подалась вперед, как будто только и ждала этой паузы, и прошептала:

– Правило номер один: не надо их недооценивать. Запиши это.

Напуганная ее странными словами, я все же послушно записала их прямо посреди своего сочинения, и когда она увидела результат, то одобрительно кивнула:

– Это хорошо… То, что ты делаешь. Пишешь.

Я не знала, что сказать.

– А вы не… не пишете?

На мгновение на ее лице вспыхнуло изумление, и я подумала, что чем-то ее задела. Потом бабуля опустила испуганный взгляд:

– Да. Я пишу.

В тот год на Рождество я подарила ей толстую тетрадь – одну из моих красных школьных тетрадей, оставшуюся чистой, – и три синие шариковые авторучки, которые купила специально для нее. Бабуля ничего не сказала, но, как только мои родители занялись своими подарками, поймала мою руку и сжала ее так, что мне стало больно.

С тех пор я больше не видела этой красной тетради. Но как-то раз, много лет спустя, уже после того, как бабушка умерла, я подслушала разговор родителей со старым школьным другом отца, доктором Трелони, психиатром из Эдинбурга. Я тогда устроилась на верхней ступеньке лестницы, чтобы как можно лучше слышать беседу в гостиной и в то же время иметь возможность в случае чего быстро убежать в свою комнату.

В тот вечер темой разговора была бабуля, а поскольку все мои вопросы о ней обычно натыкались на укоризненное молчание, я, естественно, была полна решимости не обращать внимания на сквозняк на лестнице и собрать максимум информации.

Отец, судя по всему, показывал доктору Трелони медицинские карты, поскольку они говорили о таких вещах, как «параноидальная шизофрения», «лечение электрошоком» и «лоботомия», о которых в то время я не имела ни малейшего понятия. Периодически шорох бумаг прерывался восклицаниями доктора типа: «Как необычно!» и «Вот это да!». И это, конечно, вызвало у меня такое горячее любопытство, что я просто вынуждена была спуститься на несколько ступенек и изо всех сил вытянуть шею, чтобы выяснить, что же там происходит.

Сквозь полуоткрытую дверь я увидела маму, сидевшую на нашем желтом диване и нервно кутавшуюся в шаль, и отца с доктором Трелони, стоявших у камина со стаканами виски в руках.

Я тут же сообразила, что за предмет вызывал такие эмоции в обычно невозмутимом докторе Трелони, – это была та самая красная тетрадь, которую я подарила бабушке на Рождество шестью годами ранее. Ясно было, что три авторучки не пропали даром, судя по тому, как зачарованно смотрел доктор на каждую страницу исписанной от корки до корки тетради.

– И что ты об этом думаешь? – спросил наконец отец, отхлебнув виски из стакана. – Я показывал эти записи нескольким специалистам в Лондоне, и все они уверены в том, что такого языка не существует. Воображаемый словарь, так они это назвали.

Доктор Трелони громко присвистнул, не обращая внимания на неодобрительный взгляд моей матери.

– Да, это вымышленный язык галлюцинирующего ума. Я-то думал, что все уже повидал, но это нечто особенное.

К несчастью, его свист заставил маму закрыть дверь в коридор, лишив меня возможности услышать остальную часть разговора.

С того самого вечера я стала мечтать лишь об одном: увидеть, что именно написала бабушка в своей тетради. Но стоило мне затронуть эту тему, как мама сразу же бросала то, чем в данный момент занималась, и восклицала:

– Ох, я совсем забыла! Диана, хочу тебе показать кое-что…

И мы тут же поднимались наверх, чтобы отыскать что-нибудь среди ее одежды, или обуви, или сумок – что-нибудь такое, что вполне могло бы мне пригодиться. Полагаю, таким образом мама хотела попросить прощения за то, что я не получала ответа на свои вопросы.

Однажды, зайдя в кабинет отца, я вдруг увидела, что он сидит за своим письменным столом, склонившись над той самой тетрадью, но то, с какой неловкой поспешностью отец спрятал тетрадь в ящик стола, послужило еще одним доказательством того, что он ни в коем случае не намерен обсуждать этот предмет. Так что мне оставалось только ждать. Я ничуть не сомневалась в том, что тетрадь по-прежнему хранится среди семейных бумаг. И вот однажды мое терпение лопнуло.

Мы с Ребеккой целый день были дома одни, развлекаясь привычным образом, пока вдруг не очутились на пороге отцовского кабинета.

– Мы просто обязаны узнать правду, – настойчиво сказала Ребекка, видя, что я колеблюсь. – Они не могут скрывать это от тебя. Это неправильно! Я уверена, это даже противозаконно. В конце концов, тебе уже шестнадцать!

Поощряемая ее негодованием, я наконец открыла ящик с семейными бумагами, и весь последующий час мы рылись в папках моего отца в поисках красной тетради.

За этот час мы обнаружили столько всего интересного, что, когда нашли наконец тетрадь, она уже не казалась нам такой важной. Разумеется, мы нашли в ней длинный список английских слов с переводом в группы каких-то причудливых символов, но маленький бабушкин словарик был далеко не так интересен, как письма врачей с описанием жутковатых средств ее лечения, включая такие тошнотворные процедуры, как лоботомия.

Буквально остолбенев от потока непредвиденной информации, мы с Ребеккой наконец сложили все обратно, в том числе и красную тетрадь, и вышли из отцовского кабинета с твердым убеждением, что некоторые вещи родители скрывают от детей по вполне разумным причинам.

С того дня я больше не видела бабушкиного словаря, хотя минуло уже двенадцать лет; на самом деле я даже не вспоминала о нем. Но он все равно сидел где-то в глубине, в какой-то мозговой извилине, и вот теперь, стоя на чердаке в этот дождливый октябрьский день, я знала, что не успокоюсь, пока он не окажется в моих руках.

Мне не понадобилось много времени, чтобы найти коробку со старыми бумагами. Как я и ожидала, отец не слишком изобретательно спрятал ее под сложенным садовым зонтом, и это была единственная коробка в комнате, на которой сбоку не было обозначено ее содержимое. Осторожно отдирая клейкую ленту от крышки, я продолжала прислушиваться к шагам на лестнице; убедившись, что никто наверх не поднимается, я начала перебирать старые папки.

Когда я наконец увидела красную тетрадь, то так спешила проверить идею, обуревавшую меня с прошлого вечера, что едва не пропустила два слова, написанные бабулей на обложке: «Для Дианы».

Обнаружив, что тетрадь всегда предназначалась мне, я внезапно вся переполнилась какой-то лихорадочной уверенностью. Дрожащими пальцами я перевернула обложку и, бросив взгляд на первые несколько страниц, тут же поняла, что в аккуратных символах, выведенных синими чернилами, бабуля оставила мне ключ к языку, которого мне никогда и нигде не приходилось видеть… до того самого дня, когда на Мэгпай-лейн меня не остановил какой-то незнакомец и не вручил мне фотографию и билет в Амстердам.

Глава 6

Северная Африка

– Мы добрались, Лилли!

Мирина, пошатываясь, ступила на неустойчивые камни речного русла. От потока осталось не слишком много; то, что некогда, видимо, было полноводной рекой, теперь превратилось в длинную узкую щель посреди обожженного ландшафта. Но Мирина была слишком измождена, чтобы почувствовать разочарование, чтобы ощущать хоть что-то, кроме болезненной пульсации в истерзанных подошвах усталых ног.

– Река! – Упав на колени у воды, она смогла наконец разжать тонкие руки Лилли, с самого рассвета обхватившие ее за шею. – Ты меня слышишь? Это же река! – Мирина опустила ослабевшее тело сестры на землю и начала по капле вливать ей воду в пересохший рот. – Ну же, пей!

Пустыня оказалась куда больше, чем она ожидала. Их козьи мешки с водой пересохли еще до того, как они прошли половину пути. Мирина постоянно уверяла Лилли, что видит на горизонте деревья, и надеялась, что в конце концов ее слова окажутся правдой. Однако час за часом они не видели никаких признаков влаги, и разговоры между сестрами становились все короче и короче, пока наконец не затихли совсем.

Но на протяжении всего путешествия Мирина постоянно слышала терпеливый, ровный голос их матери, понуждавший ее двигаться все вперед, дальше и дальше.

«Вы должны добраться до реки, – твердил голос с тихой настойчивостью. – Нельзя останавливаться. Вы должны продолжать идти».

Голос не умолкал ни на минуту; точно так же, как когда-то его обладательница ни на шаг не отходила от своих дочерей, когда тем было страшно или больно. Она всегда была рядом, даже сейчас, когда Мирине просто не за что больше было держаться, кроме нескольких настойчивых слов, звучавших в ее голове: «Мы должны добраться до реки. В конце реки – море. У моря стоит город. В городе живет богиня Луны. Только она может вылечить твою сестру».

Когда Лилли наконец очнулась, она повела во все стороны невидящим взглядом, а потом заплакала, и ее узкие плечи задрожали от отчаяния.

– Это не река, – всхлипывала девочка. – Ты так говоришь, просто чтобы меня успокоить.

– Но это река! Посмотри! – Мирина опустила руки сестры в мелкий ручей. – Клянусь тебе, это она! – Мирина оглядела пыльные камни. Должно быть, некогда вдоль этой реки росли пышные деревья, но теперь они превратились в высохшие скелеты – жалкие остатки роскошного мира, давно исчезнувшего с лица земли. – Это должна быть она.

– Но я совсем не слышу шума воды, – пробормотала Лилли, храбро вытирая слезы перед тем, как склонить голову набок и прислушаться. – Наверное, это очень тихая река.

– Так и есть, – согласилась Мирина. – Очень старая и уставшая река. Но она все еще жива, и она приведет нас к морю. Ну же, попей!

Какое-то время они молчали, утоляя жажду. Сначала Мирине казалось, будто она разучилась глотать, но ей удалось протолкнуть в себя немного воды, и она тут же ощутила, как прохладная жидкость защекотала ее изнутри, восстанавливая жизнь везде, откуда та ушла.

Напившись, Мирина легла спиной на камни и закрыла глаза. Так много дней без отдыха и последние мучительные часы совсем без воды… Как долго она несла на себе Лилли? Полных два дня? Нет, это просто невозможно.

Пронзительный крик и внезапный шум крыльев заставили ее резко сесть. Сестра в испуге закрыла голову руками, и Мирина мгновенно выхватила из-за пояса нож.

– Это какая-то птица! – закричала Лилли, потирая ногу. – Она меня клюнула! Куда она полетела? Не дай ей снова на меня напасть!

Мирина прикрыла глаза ладонью от солнца и всмотрелась в двух тощих стервятников, круживших над ними.

– Мерзкие хищники! – пробормотала она, откладывая в сторону нож и хватаясь за лук. – Надеялись поживиться нами сегодня…

– Почему боги ополчились против нас? – Лилли сидела, обхватив колени, раскачиваясь взад-вперед. – Почему они хотят нашей смерти?

– Я бы не стала тратить время зря, размышляя о богах. – Мирина вложила в тетиву лучшую стрелу. – Если бы они хотели нас убить, то давно бы уже сделали это. – Она медленно поднялась и натянула тетиву. – Ясно же, что какие-то силы желают сохранить нам жизнь.

Позже, когда они лежали у маленького костра, сложенного из собранного вдоль русла сушняка, под усыпанным звездами небом, переваривая не слишком аппетитный ужин, Лилли прижалась к Мирине и сказала:

– Знаешь, ко мне мама приходила. Я ее видела так отчетливо… – (Мирина крепче обняла сестру.) – Она выглядела счастливой, – продолжила Лилли. – Она хотела меня обнять, а потом увидела тебя и поняла, что ты сильно огорчишься, если она заберет меня с собой… и не стала забирать.

Некоторое время они лежали молча.

Все это казалось теперь таким далеким, вся их прежняя жизнь дома… Но воспоминания об утраченных друзьях и любимых были по-прежнему так сильны, что заставили их обеих умолкнуть. И в этот момент Мирина поняла, что та ужасная, зловещая вонь болезни и смерти, пожалуй, навсегда останется в ее памяти.

После того как сестры сбежали из своей деревни, они ужасно заболели, их пробирали дрожь и судороги, и Мирина, убежденная в том, что они умрут, была этому рада. Но потом они начали медленно выздоравливать, по крайней мере Мирина, хотя у ее сестры лихорадка тянулась дольше и отразилась на зрении. С каждым днем девочка видела все меньше и меньше, пока не ослепла окончательно.

– Уже рассвело? – как-то спросила она, беспомощно вглядываясь в яркий солнечный свет.

– Почти, – прошептала Мирина, со слезами обнимая сестру и целуя ее снова и снова, пока наконец не смогла выдавить из себя чудовищную правду.

Но они все-таки были живы. Они пережили мор, а теперь и поход через пустыню. Теперь их жизнь наладится. Мирина отказывалась верить в обратное.

– А ты уверена… – начала Лилли в сотый раз подряд.

Однако она не договорила, а просто закусила губу и отвернулась. Они обе знали, что на главный вопрос Лилли ответа не будет, пока они не доберутся до цели своего путешествия. Сумеет ли богиня Луны излечить последствия лихорадки и вернуть ей зрение? Ответа не знал никто, кроме самой богини.

– В одном я уверена, – сказала Мирина, натирая материнский браслет подолом своей рубахи. Под слоем основательно въевшейся в него сажи проступила змея с головой шакала, которого Мирина так хорошо помнила; он уставился на нее почерневшими глазами. – Мама гордилась бы тобой, если бы видела тебя сейчас.

Лилли вопросительно посмотрела в сторону сестры:

– Думаешь, она бы не стала сердиться из-за того, что от меня нет никакой пользы?

Мирина крепче прижала к себе сестру:

– Бесполезен пастух, который не может пасти стадо. А ты просто сестра, помни об этом. Сестре не нужны глаза, чтобы быть полезной, ей нужны только улыбка и храброе сердце.

Лилли тяжело вздохнула и потянулась к своему дорожному мешку:

– Я только половина сестры. Может, именно поэтому у меня нет твоей храбрости; будь у меня твой отец, я, может быть, получила бы такое же сердце охотницы, как у тебя.

– Не говори так! Отцы приходят и уходят, но мир вокруг остается прежним. И как нет такой вещи, как половина сердца, так не может быть и половины сестры.

– Наверное, – пробормотала Лилли. – Но я что-то не уверена, что когда-нибудь снова буду улыбаться.

– Ну а я уверена, – ответила Мирина, прижимаясь подбородком к макушке Лилли. – Помни, что та, которая не боится встретиться со львом, сама становится львом. Мы победим этого льва и будем улыбаться снова.

– Но львы-то не улыбаются, – тихонько сказала Лилли, не выпуская из рук мешка.

Мирина зарычала и принялась покусывать сестру за шею, пока наконец обе не захихикали.

– Так мы его научим!

Вот уже десять дней, как Мирина и Лилли шагали вдоль реки.

Теперь у них было сколько угодно воды, однако земля по обе стороны от них оставалась сухой и бесплодной. Когда Мирине удавалось найти какое-нибудь растение, выглядевшее более или менее съедобным, она сначала долго жевала его лист или стебель, а потом выжидала некоторое время, чтобы понять, как именно оно подействует на ее желудок, и лишь потом предлагала попробовать Лилли. А там, где слабый поток превращался в небольшой водоем, Мирина останавливалась в надежде выловить из него какую-нибудь рыбешку.

В особо жаркие дни один-два зверя могли неосторожно приблизиться к воде среди бела дня, чтобы напиться, и благодаря луку и нескольким оставшимся у нее стрелам Мирина обычно обеспечивала себе и сестре мясной ужин или обед. В такие минуты они понимали, что жизнь потихоньку возвращается в прежнее русло.

Какими же пустяковыми казались им теперь все прошлые трудности и неудачи! И какими важными виделись все маленькие радости… Покой домашнего очага, мелкие тревоги и сплетни… Все это сливалось в один яркий и счастливый сон – целый мир, живший теперь только в их памяти.

Поскольку обе они родились и выросли в деревне Тамаш, именно ее девочки считали своим домом. И когда другие дети обзывали Мирину и Лилли чужаками, их мать всегда списывала это на детское неведение.

– Они просто думают, что женщине не пристало иметь детей от разных мужчин, – обычно говорила она, со вздохом закатывая глаза. – Им и в голову не приходит, что их настоящими отцами могут быть совсем не те, кого они таковыми считают.

О матери говорили не только как о распутнице, всех также настораживало ее таинственное искусство разбираться в травах и кореньях. Но хотя деревенские женщины могли целыми днями сплетничать о матери, как только кому-нибудь случалось заболеть, страдалец первым делом бежал именно к ней, моля о лекарстве.

Не раз и не два старейшины приходили в их хижину, в нарядных одеждах, с резными посохами, и просили Таллу бросить ее странные искусства. Но она лишь отрицательно качала головой, прекрасно зная, что жены этих самых старейшин ни за что не позволят изгнать ее из деревни. Мирина хорошо помнила, как однажды ее мать задела деревенского старосту:

– Ты думаешь, я налагаю проклятие на твою маленькую одноглазую птичку? Ну, может быть, если бы ты не сидел на ней целыми днями, болтая всякую ерунду, она бы налилась новым весом?

Но даже самые неприятные моменты выглядели прекрасными в их памяти. Грубости были забыты, долги прощены; Мирина с изумлением замечала, с какой легкостью смерть стерла все обиды, оставив в ее памяти целую деревню мелочных людей очищенной от грехов и добродушной.

В их монотонном путешествии сестры все чаще возвращались к немногочисленным радостным воспоминаниям, как будто от повторения они становились только лучше.

– Как сейчас вижу, – обычно говорила Лилли с легким смешком, – мама пытается поймать старого петуха… Ох, как же она сердилась! А все эти безнадежно влюбленные в тебя парни, которые боялись даже улыбнуться тебе…

Мирина никогда не поправляла сестру, когда та заводила подобный разговор. Она просто смеялась вместе с ней и позволяла Лилли бродить в воображаемом прошлом как можно дольше. Она ведь знала, что настоящее вернется слишком скоро.

На одиннадцатый день их путешествия русло реки разделилось, превратившись в дельту, и теперь наконец Мирина заметила отчетливые признаки присутствия людей. Узкие каналы, вырытые для орошения, тянулись вокруг, точно паутина, но ни капли воды не текло по ним к полям. Земля здесь была такой же иссушенной, как у них дома, и нигде не видно было ни одного хозяйства.

– В чем дело? – спросила Лилли, немного испуганная долгим молчанием сестры.

– Все в порядке.

Мирина постаралась придать своему голосу бодрости, хотя в душе ее с каждой минутой нарастала тревога. Куда бы она ни кинула взгляд, везде видела лишь брошенные впопыхах инструменты и опустевшие полосы пастбищ. Единственными живыми существами вокруг были тощие вороны, кружившие в небе. Но куда же подевались люди?

– Тсс! – Лилли внезапно вскинула руку. – Ты это слышишь?

– Что?

Мирина слышала только птичьи крики.

– Голоса… – Лилли повернула голову в сторону. – Мужские голоса.

Преисполнившись надежды, Мирина забралась на самый большой камень, чтобы оглядеться. Впереди она заметила береговую линию и полоску воды и тут же испытала громадное облегчение.

– Там море! – воскликнула она. – Оно огромное… как и говорила мама.

В их деревне никто, кроме матери, никогда не видел моря. Однако старики, сидя в тени большого дерева, частенько о нем говорили. Оно большое и синее, твердили они, рассеянно отгоняя мух, и очень опасное, и на его далеких берегах стоят города, полные опасностей и страдания, города, битком набитые злобными чужеземцами…

Их мать всегда смеялась над подобными речами, напоминая дочерям, что мужчины всегда склонны отвергать то, чего не понимают.

– В городе ничуть не больше зла, чем в деревне, – объясняла она, отмахиваясь от стариковской болтовни перепачканной в хлебной муке рукой. – На самом деле там люди куда менее завистливы, чем здесь.

– Но тогда почему ты оттуда ушла? – спрашивала Мирина, посыпая мамины руки мукой. – И почему мы не можем туда вернуться?

– Может быть, когда-нибудь мы и вернемся туда. Но пока что богиня желает, чтобы мы оставались здесь.

Однако обмануть Мирину ей не удалось. Дочь прекрасно знала, что ее мать умалчивает о чем-то, что касалось богини Луны. Но как бы она ни формулировала вопросы, ей никак не удавалось услышать тот ответ, на который она надеялась. Ее мать просто повторяла:

– Мы ее преданные служанки, Мирина. Богиня всегда будет с нами. Никогда не сомневайся в этом.

Когда сестры уже пробирались сквозь густой кустарник, росший вдоль устья реки, Мирина обнаружила, что море больше похоже на болото. Высокий тростник торчал прямо из воды, и не видно было хотя бы маленьких волн на ее поверхности.

– Мне это не нравится, – заявила Лилли в какой-то момент, когда сестры очутились по колено в грязи и скользких морских водорослях. – А что, если тут водятся змеи?

– Не думаю, что они тут есть, – солгала Мирина, прощупывая дно древком копья. – Змеи не любят открытую воду.

И в то же мгновение звук чьих-то голосов заставил сестер замереть на месте.

– Вот, это как раз то, что я слышала! – прошептала Лилли, в страхе прижавшись к сестре. – Ты их видишь?

Мирина осторожно раздвинула тростник копьем. Сквозь путаницу зеленых стеблей она рассмотрела маленькую лодку, в которой сидели трое рыбаков. Они были слишком заняты своими сетями, чтобы заметить сестер, и Мирина тут же решила, что это люди работящие, а потому им можно доверять.

– Идем!

Она потянула Лилли за собой, спеша выбраться на открытое место прежде, чем лодка исчезнет из виду. Мысль о том, чтобы провести еще одну ночь на пыльном речном берегу или вот в этих зарослях, где полным-полно насекомых, ужасно пугала ее. Куда бы ни направлялись эти трое рыбаков, они с Лилли отправятся с ними.

Как только сестры очутились достаточно близко, чтобы их могли заметить, Мирина окликнула рыбаков и замахала копьем. Она стояла в воде по пояс, а Лилли сидела на ее спине. Нечего было и удивляться тому, что мужчины уставились на них во все глаза.

– Они нас заметили! – выдохнула Мирина, с трудом продвигаясь вперед по илистому дну. – Они нам улыбаются и зовут в лодку…

Но когда Мирина подошла к лодке поближе, она поняла, что на лицах мужчин застыла гримаса страха, а не улыбка.

Через мгновение энергичные руки уже втащили в лодку сначала Лилли, а потом и Мирину, после чего мужчины наперебой принялись что-то объяснять девушкам на незнакомом им языке, энергично размахивая руками в сторону воды.

– Что такое? – Лилли крепко вцепилась в грязную рубаху сестры. – О чем они говорят?

– Хотелось бы мне знать, – пробормотала Мирина.

Судя по виду, рыбаки были родственниками, возможно отец и двое взрослых сыновей, и они совсем не походили на людей, которых легко напугать.

– Мне кажется…

И тут вдруг лодка пошатнулась, и молодые люди тут же протянули руки, чтобы поддержать отца. Мирина видела, как они нервно поглядывают на воду, и тут она наконец поняла, что именно их встревожило.

Что-то длинное и пестрое окружило лодку – гигантская рыба? Но Мирина не видела ни головы, ни хвоста, лишь бесконечно тянущееся тело, толстое, как человеческое туловище. Это была гигантская змея…

– Что там? – всхлипнула Лилли, ощутив внезапно возникшее напряжение. – Скажи мне!

Мирина утратила дар речи. Конечно, она и прежде видела змей, но уж точно не таких огромных.

– Н-ничего, – наконец с трудом выговорила она. – Просто водоросли прицепились к днищу.

Но змея, похоже, уже потеряла интерес к лодке, и мужчины, слегка расслабившись, снова заговорили. Они проверили несколько ловушек, но их улов оказался весьма скудным. Лишь около дюжины рыбин да пара морских угрей. Однако рыбаки явно пришли в хорошее настроение, когда взялись за шесты и короткими ровными толчками погнали лодку вперед.

– Куда мы плывем? – шепотом спросила Лилли, дрожа всем телом.

Мирина прижала к груди голову сестры и погладила девочку по чумазой щеке:

– Мы плывем в большой город, маленькая львица. А там нас ждет богиня Луны, помнишь?

Часть II

Рассвет

Глава 7

…к амазонкам, воинству,

Враждебному мужчинам, ты придешь…

…Дорогу там покажут, не чинясь, тебе.

Эсхил. Прометей прикованный

Аэропорт Гатвик

Если мистер Людвиг и был удивлен, увидев меня сидящей у выхода на посадку и небрежно листающей забытый кем-то журнал, то не показал этого. Он просто кивнул мне как старой знакомой и спросил:

– Кофе?

Как только он исчез, из моей груди вырвался вздох облегчения. При всей внешней невозмутимости, последние несколько часов, без сомнения, были самыми беспокойными в моей жизни, словно я неслась куда-то галопом с того самого мгновения, как отыскала на чердаке бабушкину тетрадь. К счастью, мой отец тоже был склонен к приключениям, и именно он настоял на том, чтобы подбросить меня до аэропорта.

– Должен признать, мне самому интересно, – заметил он вполне рассудительно, когда мы сделали небольшую остановку в Оксфорде, чтобы я наспех собрала кое-какие вещи и запихнула их на заднее сиденье его малолитражки.

– Да это всего на день-другой, – возразила я, падая на пассажирское сиденье и покрепче завязывая волосы в хвост. – Ну, может, на три дня.

Мотор продолжал реветь, руки отца лежали на руле, но машина не трогалась с места.

– А как насчет твоего преподавания?

Я заерзала на своем месте.

– Да ты и оглянуться не успеешь, как я вернусь. Это же исследовательская экспедиция. Кто-то просто хочет, чтобы я прилетела в Амстердам…

– И это не молодой Моузлейн. Я правильно понимаю? – Говоря это, отец смотрел в зеркало заднего вида, и когда я оглянулась, то увидела Джеймса, выходившего из колледжа с футляром для теннисной ракетки на плече.

Меня вдруг обдало жаром, и это нельзя было назвать приятным ощущением. Да, это был Джеймс, само здравомыслие, такой же великолепный, как всегда… Может, стоило предупредить его о том, что я уезжаю, а не удирать вот так?

– Ох, черт! – воскликнула я, поглядывая на наручные часы. – Нам пора.

Отец продолжал посматривать в зеркало, пока мы катили по Мертон-стрит, может быть гадая о том, как рассказать о столь неожиданном повороте событий моей матери, а я ощущала, как с каждым его косым взглядом во мне крепло чувство вины. Но как я могла рассказать ему всю правду? Мы никогда не обсуждали мою бабушку, и он так и не рассказал мне о тетради, оставленной ею для меня. И поднять эту тему сейчас, по дороге в аэропорт, куда мы неслись на головокружительной для отца скорости, едва ли было разумно.

– Мне очень жаль, пап, – пробормотала я, погладив его по руке. – Я все объясню, когда вернусь.

Некоторое время мы ехали молча. Краем глаза я видела, что в отце борются его обычная неприязнь к любым конфликтам и родительская забота. В конце концов он глубоко вздохнул и сказал:

– Только обещай мне, что это не… – Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы произнести следующие слова: – Тайное бегство с любовью всей твоей жизни? Ты ведь знаешь, что мы вполне в состоянии оплатить твою свадьбу…

Я была так поражена, что тут же расхохоталась:

– Папа, ну право же!

– Ну а что я должен думать? – Отец выглядел почти рассерженным. – Ты являешься домой на каких-то три часа, просишь найти твое свидетельство о рождении… А теперь мчишься в Амстердам! – Он покосился на меня, и я различила в глубине его глаз настоящий страх. – Поклянись, что все это не из-за… мужчины. Твоя мать никогда меня не простит.

– Ох, папочка! – Я наклонилась к нему и поцеловала в щеку. – Ты знаешь, я никогда бы так не поступила. Ведь знаешь?

Отец кивнул, но без особой уверенности, и я решила, что не могу винить его в этом. Подобный вопрос поднимался редко, я ничуть не сомневалась в том, что мои родители сделали определенные выводы в отношении моих разношерстных приятелей, которых Ребекка называла «всадниками Апокалипсиса», хотя ни один из них не заслуживал столь пышного титула.

Уж не знаю, по каким причинам, но я никогда не умела ладить с мужчинами. Возможно, виной тому было мое пристрастие к одиночеству или, может быть, как однажды предположила Ребекка, особый антиромантический ген, передавшийся мне от бабули. И когда очередные отношения закончились неудачей – слезами и бранью, я решила, что просто не люблю мужчин, и потому в ящике моего стола образовалась целая стопка прощальных писем, обвинявших меня – в весьма выразительных выражениях – в том, что я фригидная сучка.

Побуждаемая Ребеккой, оказавшейся в мой двадцать седьмой день рождения на Крите, я преисполнилась решимости перенести все свое внимание с мужчин на женщин. Но, поразмышляв над этим с неделю или около того, я пришла к выводу, что женщины интересуют меня даже меньше, чем мужчины. Что ж, пожалуй, следует признать, что Диане Морган суждено остаться одной… и превратиться в железную леди, наследие которой составляют вовсе не внуки, а семифунтовые монографии, посвященные какому-нибудь покойному профессору.

Но ровно три дня спустя в моей жизни появился Федерико Ривера.

Будучи давней посетительницей фехтовального клуба Оксфордского университета, я не слишком обращала внимание на выставлявших себя напоказ самцов, но тут сразу поняла, что новый испанский мастер – нечто совершенно иное. Он, пожалуй, был не слишком красив, но он был так же высок, как я, безупречно сложен, и, что было куда важнее, его взрывная энергия буквально опьяняла. Федерико был перфекционистом, причем не только в фехтовании, но и в искусстве соблазнения. И хотя я была уверена, что мы оба сразу поняли, к какому неизбежному результату приведут наши вечерние занятия, он все равно потратил несколько месяцев на то, чтобы усовершенствовать мои выпады и ответные удары, пока наконец одним прекрасным вечером не отправился следом за мной в душ и не научил coup d’arrêt без единого слова.

Наши отношения продолжались всю зиму. И хотя Федерико настаивал на том, чтобы сохранить их в тайне, я безусловно верила ему, когда он называл меня любовью всей своей жизни. Однажды мы заявим обо всем публично… поженимся… у нас будут дети… Правда, эти слова так никогда и не были произнесены вслух, но всегда подразумевались. Как-то ночью он совершенно внезапно улетел в Испанию, даже не потрудившись попрощаться, и я была так потрясена и расстроена, что разуверилась в собственном счастье.

А за этим последовали ужасающие открытия: оказалось, что у Федерико было множество подруг в Оксфорде и взбешенная невеста в Барселоне и что из фехтовального клуба его изгнали с позором… И все равно я писала ему письмо за письмом, заверяя в своей любви и понимании, умоляя ответить.

И он ответил. Несколько месяцев спустя я получила толстый конверт из фехтовальной школы Мадрида, в котором лежали все мои письма к нему – по большей части нераспечатанные – и в дополнение к ним пятьсот евро. А поскольку Федерико ничего не был мне должен, я была вынуждена признать, что это плата за мои «услуги».

Я была так разъярена, что лишь несколько недель спустя поняла: должно быть, мастер Федерико Ривера намеренно оскорбил меня, чтобы залечить мои раны и, потакая своему перфекционизму, завершить мои уроки фехтования почетным coup de grâce.

Хотя я никогда не рассказывала о нем своим родителям, они наверняка понимали, что мое сердце разбил тайный поклонник. Я даже начала подозревать, что одержимость моей матери Джеймсом Моузлейном была ее попыткой как-то утешить нас обеих. А что могло быть более утешительным, нежели картина идеального будущего, в котором я жила в особняке по соседству долго и счастливо?

Мистер Людвиг вернулся с нашим кофе, и я, отложив журнал, убрала свою куртку, чтобы он мог сесть рядом со мной.

– Спасибо, – сказала я, беря одну из чашек и с удовольствием ощущая трясущимися ладонями ее тепло. – Кстати, вы так и не сообщили мне название организации, которая оплачивает всю эту роскошь.

Мистер Людвиг снял крышку со своей чашки:

– Я очень осторожный человек. – Он сделал глоток и поморщился. – Фу, какая гадость! Ну да ладно. А финансирует нас Фонд Сколски. Сахар?

Мгновение спустя я уже лихорадочно набирала в «Гугле» «Фонд Сколски» и тут же услышала, как негромко посмеивается мистер Людвиг, бесстыдно заглядывая в мой телефон.

– Вы ничего не найдете о нем в Интернете, – сообщил он. – Мистер Сколски предпочитает не светиться. Причуда миллиардера.

Возможно, мистер Людвиг хотел пошутить, но мне было не до смеха. Вокруг нас в зале ожидания уже толпились представители авиакомпании и пассажиры, надеявшиеся пораньше пройти на посадку, а я все еще пребывала в полном неведении относительно цели нашего путешествия.

– Мне немного неловко это говорить, но я никогда не слышала о Фонде Сколски, – сказала я. – Предполагаю, его офис находится в Амстердаме?

Мистер Людвиг наклонился, чтобы поставить свою чашку на пол.

– Как я уже говорил, мистер Сколски – частное лицо. Индустриальный магнат, проявляющий интерес к археологии. Он финансирует раскопки по всему миру.

Я уставилась на мистера Людвига в ожидании подробностей. Но он замолчал, и тогда я продолжила за него:

– Например, в?..

Мистер Людвиг улыбнулся, но в его хищных глазах мелькнуло раздражение.

– Я не могу вам ничего сказать, пока мы не доберемся до места. Таковы условия мистера Сколски.

Я была так расстроена всеми этими загадками, что внезапно не только почувствовала гадкий вкус кофе, но и вспомнила слова Джеймса о том, что так называемый алфавит амазонок может оказаться мистификацией… или чем-то похуже. Тогда я снова задумалась о том, в чем, собственно, будет заключаться моя роль. Мне постепенно становилось ясно, что мистер Людвиг уже не торопится заигрывать со мной, а это, в свою очередь, сулило не слишком веселую неделю. Любой нормальный человек в моей ситуации обратил бы внимание на все эти предостерегающие знаки… но только не я. Красная тетрадь бабули, спрятанная в моей сумочке, давно уже лишила меня здравого смысла.

– Готовы? – Мистер Людвиг достал свой посадочный талон. – Идемте.

Через мгновение мы уже шли к нашему самолету. И хотя теперь я не была уверена, что мы летим именно в Амстердам, я понимала, что задавать вопросы бесполезно. И моя неуверенность лишь возросла, когда мистер Людвиг, вместо того чтобы подняться на борт, остановился, чтобы о чем-то переговорить с человеком в рабочем комбинезоне и больших оранжевых наушниках.

Прежде чем открыть боковую дверь, мужчина бросил на меня подозрительный взгляд. Мы спустились по каким-то металлическим ступенькам и очутились на летном поле. Шум стоял невыносимый, и когда я открыла рот, чтобы спросить, что происходит, то тут же чуть не задохнулась от выхлопного газа.

После недолгой поездки в небольшом фургоне, который резво вилял между продуктовыми и топливными машинами, мы добрались до другого самолета. И только когда я увидела, как мою дорожную сумку передают из рук в руки и она исчезает в багажном отделении, до меня дошло, что наша предполагаемая поездка в Амстердам была просто ловушкой.

Но расспрашивать мистера Людвига об истинной цели нашего путешествия уже не имело смысла, потому что сразу же после формального досмотра мы поднялись на борт самолета.

– Ваш браслет, – спросил мистер Людвиг, указав на мое запястье, когда раздался писк металлоискателя, – вы используете как оружие?

– Пока не приходилось, – ответила я, опуская рукав.

Мистеру Людвигу незачем было знать, что этот браслет принадлежал моей бабушке. Я откопала его среди белья всего несколько часов назад и решила надеть в честь начала нашего столь неожиданного приключения. Мистеру Людвигу следовало знать только то, что я еду с ним ради денег и возможной академической славы; я не хотела, чтобы он догадывался о том, что все это для меня очень личное. Как и мистер Сколски, я тоже не любила светиться.

Когда мы, усевшись в кресла первого класса, надежно пристегнули ремни и самолет покатил к взлетной полосе, я сказала мистеру Людвигу:

– Может, сейчас и не самый подходящий момент, но все же… Куда мы на самом деле направляемся?

Мистер Людвиг поднял свой бокал с шампанским в приветственном тосте:

– На Джербу. За удачный полет! Простите меня за эту игру в кошки-мышки, но слишком многое поставлено на кон.

У меня просто руки чесались поискать информацию о Джербе в Интернете, но мы должны были вот-вот взлететь. Насколько я знала, Джерба – это небольшой остров в Средиземном море у побережья Туниса, который славился в первую очередь своими отелями и приятным климатом. Мне бы никогда и в голову не пришло вести там раскопки, и я решила, что речь шла скорее о материке, а не об острове.

А вот вести раскопки в Тунисе имело смысл.

Сегодня это относительно маленькая африканская страна, приютившаяся между Алжиром и Ливией, но две тысячи лет назад город Карфаген, основанный на территории современного Туниса, был главным соперником Древнего Рима. Римляне разрушили город, продали карфагенян в рабство и уничтожили все архивы – ничто не уцелело. Земля великого полководца Ганнибала могла быть просто мифом.

Но все эти события происходили относительно недавно в сравнении со временем, когда – согласно некоторым источникам – на земле жили герои греческой мифологии: Геракл, Ясон и Тесей принадлежали к доисторическому миру чудовищ и магии… как и амазонки.

Большинство древних авторов – независимо от того, верили они в эти мифы или нет, – полагали, что родина амазонок находится на востоке, на побережье Черного моря, на севере Турции, но некоторые утверждали, что женщины-воительницы происходили из Северной Африки.

Историю амазонок принято разделять на три периода, чрезвычайно различные между собой и по времени, и по месту. Предполагалось, что в последний из этих трех периодов амазонки укрепились в Фемискире, их легендарной столице на побережье Черного моря, которую долгое время осаждали со всех сторон. В конечном итоге часть племени амазонок погибла, а часть слилась с соседними племенами. Но существует теория о том, что закат амазонок был довольно длительным и имел место даже временный расцвет их империи, датируемый примерно 330 годом до нашей эры, когда царица амазонок якобы нанесла визит Александру Македонскому, прося разрешения на то, чтобы она и сопровождавшие ее воительницы провели с ним две недели в надежде обзавестись потомством от столь легендарной личности. Но уже спустя век или чуть больше теряются последние следы этого гордого племени.

Безусловно, золотым веком воительниц был средний период, примерно совпадающий по времени с Троянской войной, которую большинство ученых датируют 1300–1100 годами до нашей эры. Именно в этот период амазонки сражались с Ахиллесом у высоких стен Трои, а Геракл пытался добыть пояс царицы амазонок (что в конечном итоге стало одним из его двенадцати подвигов). Тогда же амазонки предположительно совершили набег на Афины и наконец-то завоевали для себя место на фризе Парфенона, известном теперь как мраморы Элгина.

А до этого было время так называемой амазонской весны, когда племя дало множество молодых побегов, наиболее значимые из которых произросли из легендарного озера Тритонис в Северной Африке. Некоторые утверждают, что именно это место было родиной первых амазонок, которым удалось собрать большую армию для вторжения в соседние страны.

Однако, в отличие от поздних амазонок Черноморского побережья, эти ранние побеги не могли похвастаться какими-то исторически значимыми достижениями, и я нередко наблюдала, как поклонники амазонок закатывают глаза, слыша мифы о Тритонисе. Хотя в глазах скептиков они выглядели фанатами зубной феи, насмехающимися над пасхальным кроликом.

И все это еще сильнее запутывалось из-за того, что климат Северной Африки со времен бронзового века подвергся огромным изменениям, а озеро Тритонис – если оно вообще когда-либо существовало – давным-давно бесследно исчезло. Я знавала немало археологов, которые отчаянно стремились раскопать весь этот регион… но не знали, с чего начать. Пустыня Сахара – это гигантское покрывало, прячущее под собой все мечты о неоткрытых цивилизациях, и шансы отправиться туда с лопатой и корзиной и найти что-то, помимо постельных клопов, почти равны нулю.

Поэтому то, что мы направлялись именно в Тунис, где, согласно некоторым исследованиям, прежде находилось озеро Тритонис, приводило меня в неописуемый восторг. Неужели Фонд Сколски действительно обнаружил какие-то свидетельства существования там матриархального общества женщин-воительниц? Последствия такого открытия были бы ошеломляющими.

– Джерба – это тот остров, где жили знаменитые гомеровские лотофаги, – сказал мистер Людвиг, прерывая поток моих мыслей. – Жуткие существа вроде зомби, подсевшие на местные растения. – Он опустил козырек, защищавший глаза от света, но тем самым лишь частично скрыл их самодовольное выражение. – Идеальное место для любого ученого.

Его замечание было так откровенно предназначено для того, чтобы спровоцировать меня, что я тут же расхохоталась:

– Вынуждена положиться на ваше знание предмета. Но вы ведь меня пригласили не ради местной флоры? – Я всмотрелась в его лицо, испытывая искушение заглянуть под козырек, чтобы убедиться в том, что он меня слушает. – Речь ведь об амазонках, я права?

Мистер Людвиг поудобнее пристроил надувной подголовник и тем самым добавил еще несколько складок к своему и без того обширному подбородку.

– Не спрашивайте меня. Я никогда не имел никакого отношения к раскопкам. Я даже не совсем понимаю, почему я нахожусь в Европе, хотя Амазонка находится в Южной Америке. Но… – Он пожал плечами и сложил руки на животе. – Но когда мистер Сколски велит мне что-то сделать, я это делаю. Я не позволяю себе отвлекаться на посторонние мысли.

Пожалуй, было к лучшему, что после этой короткой речи мистер Людвиг задремал, потому что мы уже начинали понемногу раздражать друг друга. Несмотря на явную щедрость мистера Людвига – или, по крайней мере, на его готовность тратить деньги мистера Сколски, – в нем было нечто настолько мелочно-самодовольное, что это выглядело ужасно оскорбительным.

К тому же мне отчаянно хотелось достать бабушкину тетрадку. С того самого момента, как я отыскала ее на чердаке, мне не терпелось проверить, какие именно детали надписи на неведомой стене совпадают со словами в этой тетради. Но мне попросту некогда было взять увеличительное стекло и приняться за дело.

И хотя глупо, наверное, было прятать тетрадку от мистера Людвига, я по-прежнему сидела в своем кресле, перелистывая журналы и прислушиваясь к его посапыванию и шуму двигателей. Я чувствовала, что он не тот человек, которому можно доверять. И дело было даже не в том, что он обманом заманил меня на этот самолет; я не могла понять, почудилось мне или он в самом деле посмотрел на мой браслет с чувством, далеким от праздного любопытства?

Браслет был выполнен в виде змеи со странной, похожей на собачью головой; бронзовая лента была выкована так, чтобы дважды обвиться вокруг женского запястья, и, честно говоря, я не могла винить моего спутника в том, что он был заинтригован. Однако обстоятельства того, как именно мне досталось это украшение, были таковы, что я чувствовала бы себя весьма неуютно, начни он задавать вопросы, пусть даже самые невинные.

Бабушка носила этот браслет постоянно, как другие носят обручальные кольца, и мои родители были уверены, что она унесла его с собой в могилу. Мне так и не хватило духа сказать им, что однажды, примерно через год после моего переезда в Оксфорд, я получила небольшой пухлый конверт, бесцеремонно засунутый в общую груду моей почты в фойе колледжа. В конверте не было никакой записки, только вот этот бабушкин браслет с головой шакала, о котором она сказала однажды: «Лишь настоящие амазонки вправе его носить».

Неожиданное получение этого сокровища от неизвестного отправителя из Берлина породило во мне страх и недоверие. Значило ли это, что бабуля умерла? Или браслет был чем-то вроде повестки? Если так, то наверняка должны были последовать объяснения.

Но они так и не последовали. Я засунула конверт в ящик с бельем, никому не сказав о нем ни слова. Раз или два я думала показать его Ребекке в надежде, что она сумеет провести какой-то научный анализ… но это означало вновь поднять весьма щекотливую для меня тему. И хотя в детстве у нас не было секретов друг от друга, правдой об исчезновении бабули я не могла поделиться даже с Ребеккой.

Мы приземлились на Джербе поздним вечером. Как только мы начали спускаться по узкому трапу, нас охватило теплым душистым ветерком, от которого у меня едва не закружилась голова. Прошло уже много лет с тех пор, как я чувствовала дуновение теплого южного ветра, и до сего момента мне и в голову не приходило, как мне не хватало этих ощущений.

Ребекка всегда винила Оксфорд в том, что он превратил меня в домоседку, и я была с ней полностью согласна. По правде говоря, пределом моих мечтаний была именно такая жизнь: регулярные пробежки трусцой, чтение старых свитков в Иордании, изучение спорных фолиантов в старой библиотеке Рима… но я не могла себе этого позволить. Сочинять убедительные статьи ради приличных гонораров я просто-напросто не могла. А потому я оставалась на том же месте, никуда особенно не двигаясь. Все радости моей жизни сводились к прогулкам на велосипеде и открыткам на холодильнике.

– Ну что, как вы себя чувствуете? – спросил мистер Людвиг, когда мы с ним очутились в спящем аэропорту. – Не переживайте, совсем скоро вы от меня избавитесь.

После недолгой поездки в такси мы остановились перед каким-то белым зданием, которое выглядело куда менее величественным, чем большинство отелей для туристов, мимо которых мы проезжали. Однако скромная входная дверь отеля «Дар-эль-Бхар» вела в обольстительное царство элегантности и безмятежности, и хотя на его побеленном фасаде не красовались готические горгульи, как в Оксфорде, я мгновенно почувствовала себя как дома.

Из холла отеля можно было пройти во внутренний двор с высокими деревьями, растущими посреди больших клумб, и с подмигивающими фонарями, встроенными в кафельный пол. Здесь, как нигде, воздух был напоен ароматом специй, и откуда-то из темноты этого чарующего сада доносились звуки воды, бьющей в фонтане.

Не знаю, как долго я стояла там, любуясь на огромное растение в кадке, с крупными желтыми фруктами и гадая, не лимонное ли это дерево, но наконец мистер Людвиг протянул мне ключ от номера и сказал:

– Ваш номер забронирован на имя доктора Майо. Простая предосторожность. Если не увидимся утром… – Он протянул мне руку. – Желаю удачи. Теперь вами будет заниматься мой коллега.

Я огляделась по сторонам, предполагая, что мистер Людвиг собирается с кем-то меня познакомить, но мы были одни.

Мистер Людвиг улыбнулся:

– Мы никогда не встречались с ним лично.

– Позвольте угадать… Таковы условия мистера Сколски?

Улыбка мистера Людвига слегка искривилась.

– Скорее, это вопрос расписания. Ахмед живет в собственном часовом поясе.

Мой номер находился этажом выше и выходил на крытую галерею вокруг внутреннего двора, с которой открывался потрясающий вид на эти частные джунгли. Номер был невероятно хорош: меня сразу поманили к себе пышные красные подушки, украшенные кистями, и большая чаша с финиками, но к этому моменту я так устала, что глаза слипались. Было около полуночи, однако от волнения я почти не спала предыдущую ночь, а в ночь перед ней заканчивала писать свой доклад.

И тем не менее с того самого момента, как я покинула родительский дом, я предвкушала, как смогу наконец заглянуть в бабушкину тетрадку. И поэтому, слегка перекусив поданными мне в номер хлебом и овощным пюре, я ополоснула лицо холодной водой и принялась заново изучать фотографию мистера Людвига, но на этот раз особое внимание уделяя группам знаков, похожих на отдельные слова, в надежде потом найти их на страницах, плотно исписанных бабулиной рукой.

Но все оказалось куда сложнее, чем я себе представляла, и мое первоначальное радостное возбуждение от вывода, что эти две системы письма идентичны, вскоре основательно поугасло от гигантского объема предстоявшей мне работы.

Даже с помощью увеличительного стекла я не смогла обнаружить какие-нибудь точки или черточки, которые могли бы означать интервалы между словами. Все, что я видела перед собой, – это длинная цепочка то ли букв, то ли слогов неизвестного мне языка. Более того, бабушкин словарь не был упорядочен по алфавиту ни на английском, ни на каком-то другом языке. Иными словами, все в целом выглядело написанным наугад, и я уже не могла игнорировать внутренний голос, напоминавший мне о том, что я пытаюсь найти – возможно, тщетно – некий смысл в бредовых каракулях безумной старухи.

После двух часов напряженной работы я сдалась. Если я и дальше намеревалась доверять бабушкиной тетради, то следовало предположить, что первое слово в надписи на фотографии – это или «луна», или «вода», или «женщина». Я решила пока удовольствоваться тем, что есть, и встала, чтобы пойти почистить зубы.

Если отложить в сторону таинственную надпись, то величайшей загадкой оставалось то, как именно бабушка могла познакомиться с этим древним языком. Возможно, ее галлюцинации были побочным эффектом ее интереса к археологии или филологии. Вполне вероятно, что данную систему письма уже когда-то кто-то открыл, а может быть, какая-то неизвестная университетская группа, так и не опубликовавшая результаты своей работы, даже расшифровала ее. Или, к примеру, они их все же опубликовали, только никто не удосужился прочесть их доклад.

Вымотанная всеми волнениями последних дней, я лежала в темноте, наслаждаясь мягким ветерком из открытого настежь окна. Множество насекомых и птиц уже предвкушало восход солнца, взволнованно шурша, шелестя и издавая негромкие крики и писк, а за всей этой какофонией звуков где-то вдали слышался ровный, спокойный, пульсирующий голос моря.

Как-то летом, когда мне было девять лет, родители решили устроить прием на свежем воздухе для наших соседей. За несколько вечеров до предстоящего события я, сидя на лестнице, подслушала их спор о том, можно ли бабушке присутствовать на приеме.

– Ты же понимаешь, это будет настоящая катастрофа, – настойчиво повторяла моя мать. – Она обязательно кого-нибудь оскорбит или просто ляпнет что-нибудь невпопад. И… ты только представь лица людей, когда они поймут, что у нас на чердаке живет сумасшедшая!

Но отцовское упорство впервые осталось непоколебимым.

– Нет, – заявил он в конце концов. – Если мы вполне цивилизованным образом познакомим ее с соседями, это послужит наилучшим доказательством того, что она вовсе не плод нашего воображения. Как только они увидят ее с Дианой, то поймут, что старушка абсолютно безобидна.

В итоге получилось так, что на меня возложили обязанность сопровождать бабушку во время приема, знакомить ее с людьми и приносить ей еду. И в общем и целом план сработал. Наши гости обращались с бабушкой как с любым нормальным человеком, болтали с ней о всякой ерунде, а та улыбалась и кивала, как будто полностью разделяла их мнение.

Однако в какой-то момент мы очутились рядом с группой милых леди, которые буквально прижали к стволу грушевого дерева нового церковного старосту, молодого и неженатого.

– А вы, моя дорогая, – спросил бедняга, обращаясь к бабушке и явно надеясь как-то сменить тему разговора, – вы тоже выросли в этих краях?

– Нет, – ответила бабушка, отпивая из бокала вино, которое, как предполагалось, я должна была заменить лимонадом, – я родом из Алжира. Меня зовут Кара. Я первый помощник командира.

Церковный староста засунул палец за воротник, пытаясь оттянуть его и набрать побольше воздуха в легкие.

– Командира кого, простите? Если позволите уточнить…

Бабушка нахмурилась, с отвращением глянув на молодого человека:

– Амазонок, разумеется. Вы хоть чему-нибудь учились? Вы же ничего не знаете! Почему вы заговорили со мной? Мужчины вроде вас… – Она презрительно щелкнула пальцами и пошла прочь.

Позже, когда уже мы сидели в безопасности на чердаке, я спросила, правда ли то, что она некогда была амазонкой по имени Кара. Мне ужасно нравилась мысль о том, что бабушка в молодости была женщиной-воительницей и скакала верхом на лошади, с громкими криками преследуя церковных старост и старых сплетниц.

Согласно матери Ребекки, которая, будучи женой викария, считала себя экспертом в разного рода паранормальных явлениях, амазонки были нечем иным, как фантазией невежественных язычников.

– Даже простое предположение, – заявила она как-то на одном из памятных мне воскресных школьных собраний, – что некая группа женщин способна существовать без мужчин, злонравно и нелепо. Я уж точно никогда не слыхала о таком неестественном поведении…

– А как же монахини? – встряла я с вопросом, искренне желая ее понять, однако миссис Уортон сделала вид, что не слышит меня.

– Так, значит, все это правда? – снова спросила я бабушку, раскачиваясь на стуле. – Ты действительно была амазонкой?

Но она, к величайшему моему разочарованию, лишь отмахнулась от меня и принялась расхаживать по комнате, переставляя всякие безделушки с навязчивой тщательностью.

– Да не слушай ты меня. Я старая сумасшедшая. Я забыла правило номер два. Никогда не забывай правила номер два!

Я огорченно выдохнула:

– Что такое правило номер два?

Бабушка остановилась, опустив ладони на спинку стула, и уставилась на меня.

– Прежде всего убедись, – произнесла она медленно, чтобы я ничего не упустила, – что они недооценивают тебя. В этом ключ к успеху.

– Но почему? – не успокаивалась я. – И кто такие «они»?

От моего вопроса бабушку слегка передернуло, но затем она на цыпочках обошла стул и опустилась передо мной на колени.

– Мужчины в зеленой одежде. – В ее глазах читался страх. – Они заглядывают тебе в голову и вытаскивают то, что ты не должна думать. Так что научись не думать ничего. Никогда не позволяй им узнать, кто ты на самом деле. Слышишь?

Я была так напугана внезапной силой ее слов, что чуть не расплакалась.

– Но я-то не амазонка…

– Тихо! – Бабушка до боли стиснула мои плечи. – Никогда больше не произноси этого слова! Даже про себя! Понимаешь?

И только когда она увидела, что я вся в слезах и не могу пошевелиться, она обхватила ладонями мою голову и добавила уже куда мягче:

– Ты храбрая. Я возлагаю на тебя большие надежды. Не разочаруй меня.

Глава 8

Озеро Тритонис

Мирина и Лилли весь день провели в рыбачьей лодке, пробираясь на ней вдоль болотистого берега и проверяя сети, в основном пустые. Но к вечеру, как раз тогда, когда Мирина уже начала бояться, что им придется провести всю ночь в окружении чудовищных змей, мужчины наконец привели лодку в небольшую бухту, на берегу которой стояли хижины.

После долгих блужданий по пустыне так радостно было видеть людей, занятых своими повседневными делами, но в то же время их вид пугал Мирину. Мама всегда повторяла, что люди, живущие возле моря, – самые дружелюбные на свете. Но она также говорила и о чистой синей воде и песчаных пляжах, однако ничего этого здесь не было: само море было грязно-зеленым, а вода в бухте и вовсе выглядела протухшей мешаниной из птичьих перьев и гниющих водорослей.

Когда их лодку наконец вытащили на берег, а скудный улов передали какой-то женщине с большой корзиной, один из рыбаков жестом велел Мирине и Лилли следовать за ним, улыбаясь и кивая, словно заверяя девушек в своих добрых намерениях. Он привел сестер к какому-то старому мужчине в длинном красном плаще, с величественным видом сидевшему на соломенном тюфяке перед одной из хижин; старик ел орехи из миски. Мирина и Лилли опустились перед ним на колени, встав прямо на рассыпанную по земле ореховую скорлупу.

– Приветствуем тебя, – сказала Мирина на своем родном языке.

Поскольку старик не ответил, она повторила приветствие на других трех языках, знакомых ей: на древнем наречии, на языке горного народа и на языке кочевников. Ни один из них не помог ей объясниться с рыбаками в лодке, но сейчас, когда она заговорила на языке пустынных кочевников, старик вдруг взволнованно всплеснул морщинистыми руками:

– Ты знаешь речь верблюжьего народа!

– Немного, – ответила Мирина. – Ты с ними знаком?

– Они приходят сюда, чтобы торговать. – Старик сделал знак рукой, как бы говоря, что кое-что изменилось, и отнюдь не в лучшую сторону. – Когда река была полноводной, торговля шла хорошо. Но теперь – нет.

Хотя Лилли никогда не учила языка кочевников, она инстинктивно поняла, о чем говорил старик, и сидела молча, словно разделяя его скорбь. Потом старик предложил обеим девушкам напиться воды и добавил деловым тоном:

– Теперь ваша очередь рассказывать. Чем я могу вам помочь, молодые женщины?

– Мы хотим найти богиню Луны, – начала Мирина. – В большом городе. Моя сестра ослепла от лихорадки, но мы надеемся, что богиня исцелит ее.

– Мне очень жаль твою сестру. – Старик сочувственно покачал головой. – Много, много людей идут на поиски богини Луны. Она очень занята.

– Но нам все равно хотелось бы ее увидеть, – сказала Мирина.

Старик слегка нахмурился, но потом пожал плечами и развел руками, как бы говоря, что он уже сделал все, что мог.

– Это не очень далеко. Я покажу дорогу, но сначала вы должны поесть и поспать.

Выйдя перед самым рассветом на порог хижины и глядя на пробуждающийся мир, Мирина ощутила, как начинает просыпаться деревня, услышала тихий шепот матерей, и на мгновение ей показалось, что она вернулась домой.

Вон там, в углу, представилось ей, спит ее старшая сестра Лана, крепко прижав к себе новорожденного малыша. А вон там, прямо возле нее, лежит младшая Лилли – такая теплая и нежная…

Вонь, проникшая в ее ноздри, вернула Мирину в настоящее. Они с сестрой не мылись несколько недель, и в кудрявых волосах Лилли видна была засохшая грязь, что сразу же напомнило Мирине обо всем, что они с сестрой потеряли.

Мирина стиснула зубы, пытаясь выкинуть из головы все сразу – звуки, запахи, образы милых ей людей.

– Хватит думать! – приказывала она себе снова и снова, пока наконец в ее голове не остались только эти два слова и их невнятное эхо.

Когда поднялось солнце и пришло время уходить, Мирина сняла с себя ожерелье и протянула его рыбакам в благодарность за их гостеприимство. Они тут же затрясли головами, отказываясь принять дар, но Мирина не отступалась: они с Лилли были бедными, но гордыми девушками.

Ожерелье представляло собой нить с дюжиной изящных бутонов, но не цветочных, а соляных. Соленая равнина время от времени рождала каменные цветы невероятной красоты. Ожерелье подарил отец Мирины ее матери по случаю рождения дочери – небольшой залог от кочевника, который называл себя мужем, но никогда не задерживался в доме настолько, чтобы действительно стать таковым.

– Можешь взять и вот это, – сказала как-то мать Мирины, перебирая свои украшения. – Вот… – Она решительно сжала пальцы Мирины вокруг ожерелья. – Может быть, оно напомнит ему – где бы он ни был, – что у него есть дочь.

И с того самого дня Мирина не осмеливалась снять это ожерелье из страха никогда больше не увидеть отца. Но теперь, когда их дом превратился в пепел, она знала: отец все равно никогда не найдет ее, хоть с ожерельем, хоть без него.

Итак, они с Лилли покинули рыбацкую деревушку, хорошо отдохнув и поев, но став еще беднее, чем прежде. Ни одной хорошей стрелы не осталось в колчане Мирины, а без ожерелья им вряд ли удастся раздобыть какой-нибудь еды прежде, чем они доберутся до своей цели.

– Наверное, мы могли бы продать мамин браслет, – пробормотала Лилли, когда сестры уже шагали по дороге к городу.

– Нет! – Мирина забрала у сестры дорожный мешок. – Она бы этого не хотела. К тому же мы уже совсем близко…

Но когда она наконец увидела на горизонте город с неровными линиями огромных зданий, возведенных человеком и сейчас ярко освещенных солнцем, то начала сомневаться в том, что их путешествие близится к концу. Для человека, никогда не видевшего поселения больше, чем его родная деревня с тремя дюжинами хижин и домом для собраний, такое гигантское скопление высоких, как горы, зданий представлялось чем-то нереальным.

Дорога вскоре стала заполняться людьми и повозками, нетерпеливо мчавшимися мимо сестер; и никто даже не приостановился, чтобы приветствовать девушек или спросить, откуда они идут. Мирина была обескуражена таким поведением, но вслух ничего не сказала. В таком огромном и шумном месте, где люди, похоже, были невнимательны и неприветливы, как тараканы, она с Лилли – вопреки всем заверениям матери – могли обнаружить, что не имеют ровно никакого значения ни для богини Луны, ни для кого-либо другого. Эта мысль ужасно пугала Мирину.

– Скажи, что ты видишь! – упрашивала ее Лилли. – Ты уже видишь храм?

Но Мирина не замечала ничего похожего на то величественное здание, которое описывала мать. Храм богини Луны, судя по всему, должен был быть высоченным и широченным строением из сияющего камня. Из этого пышного дома богиня Луны управляла движением вод, излечивала болезни женщин и дерзко противостояла царству Солнца, бросая ему вызов по ночам тем, что освещала небеса за его спиной. Все то долгое время, пока сестры шли сюда, Мирина была уверена, как только они с Лилли доберутся до большого города у моря, то сразу увидят храм могущественной богини. Как же она ошибалась! Теперь, бредя с сестрой по улицам, кишмя кишевшим народом, Мирина видела множество удивительных зданий, и некоторые из них были невероятно высоки, но все они были построены из высушенных на солнце глиняных кирпичей.

Однако сейчас главной задачей для Мирины было выжить в этом потоке людей, двигавшихся непонятно и непредсказуемо. Уже не раз и не два девушка хваталась за висевший на поясе нож. К счастью, большинство горожан были полностью поглощены своими делами; некоторые несли с собой разные инструменты и лесенки, словно собирались строить или ремонтировать дом, другие волокли за собой по улицам мычащих, блеющих или кудахчущих животных, направляясь, судя по всему, к рыночной площади.

Но были и такие, кто явно намеревался заключить сделку со случайными прохожими. Те из них, кто хотел продать одежду или украшения, были настолько навязчивыми, что успевали набросить на плечи или шею Лилли свой товар прежде, чем Мирина отталкивала их прочь. Другие, появляясь будто бы из ниоткуда, тихими хриплыми голосами предлагали разные услуги, а затем вновь исчезали будто бы в никуда. Очень скоро вежливое любопытство Мирины сменилось презрением и подозрительностью. Она быстро научилась избегать зрительного контакта с теми, кто выглядел ничем не занятым, и отпрыгивать в сторону, когда кто-нибудь направлялся к ней с широкой улыбкой.

Ей не нужно было объяснять сестре, что именно она делает; Лилли понимала ее инстинктивно, без слов. Она покорно шла за Мириной сквозь всю эту суету, но когда улица стала шире и девушки смогли наконец перевести дух, Лилли задрожала всем телом.

– Ох, Мирина! – воскликнула она. – Подумать только! Ведь этот город всегда стоял здесь… со всеми этими людьми! Это так прекрасно!

– Не знаю, что в этом такого уж прекрасного… – начала было Мирина, но тут же пожалела о своих словах.

Она ведь так долго ждала того, чтобы в Лилли проснулся интерес к жизни; ей не следовало рубить его на корню.

– Чем это так ужасно пахнет? – Лилли поморщилась. – Ну и вонь!

Они стояли на краю огромной площади, на которой толпились люди вперемежку с животными. Судя по множеству раздавленных морских раковин на плотно утоптанном песке, этот пологий склон еще недавно был морским берегом или даже гаванью для торговых кораблей. Но сейчас, куда бы Мирина ни кинула взгляд, она видела груды дынь и разноцветных специй, выставленных на циновках, а пронзительные крики говорили ей о том, что мясники резали животных прямо посреди этого столпотворения.

– Это рыночная площадь, – сообщила она Лилли. – Она куда больше, чем ты можешь себе представить. Но вон там… – Мирина вытянулась во весь рост, чтобы рассмотреть здание по другую сторону суетливой толпы. – Там какой-то дом… Огромный! С широкими ступенями и высокими, очень высокими каменными колоннами.

Пока сестры пробирались сквозь неразбериху на площади, направляясь к внушительному строению, в груди Мирины нарастало радостное возбуждение. Потому что над высокими колоннами здания виднелась длинная разноцветная роспись, изображавшая все фазы Луны, включая полнолуние, прямо над колоссальными входными дверями.

– Я не уверена, – слегка задыхаясь, проговорила она, – но думаю, это он!

– Наконец-то! – Лилли чуть не упала, когда Мирина внезапно остановилась. – Но… но почему мы остановились?

– Задача не из легких. – Мирина окинула взглядом шумную толпу людей, собравшихся перед храмом явно в ожидании помощи. Ей никогда прежде не приходилось видеть такого множества людей в одном месте. – Идем.

Взяв Лилли за руку, Мирина потащила ее за собой. Она осторожно пробиралась к входу в храм, стараясь не побеспокоить больных, лежавших на циновках, или плачущих матерей, пытавшихся успокоить орущих детишек. Она едва успела сделать пару шагов, как какая-то старуха вдруг встала прямо у нее на пути и с усмешкой сказала что-то на незнакомом Мирине языке.

– Думаю, мы должны дождаться своей очереди… – Мирина посмотрела на зловонные лужи на земле: вонь здесь стояла невыносимая. – Все эти люди, похоже, ждут здесь уже много дней, а то и недель. Но ты не волнуйся. – Она решительно взяла Лилли за плечи, мысленно поклявшись, что они проведут здесь, в окружении пронзительных жалоб и гноящихся ран, не больше одной ночи. – Мы найдем другой путь.

Увлекая за собой сестру, Мирина быстро отошла от толпы, чтобы выяснить, что находится по другую сторону храма. Она обнаружила, что от задней части огромного каменного здания тянется высокая стена, окружающая группу домов, явно относящихся к святилищу. Она также увидела еще кое-что интересное: чуть поодаль, в окружении колючего кустарника, росли две пальмы, одна из которых слегка наклонилась в сторону храмовой стены. Для охотницы это было непреодолимым искушением.

– А ты-то думала, что боги о нас забыли. – Мирина прижалась спиной к пальме, испытывая крепость ствола. – Говорю тебе, они на нашей стороне: богиня Луны только что распахнула перед нами заднюю дверь. А теперь постой здесь, – она отдала Лилли свой лук и копье, а себе на спину повесила их дорожный мешок, – подожди, пока я не найду кого-нибудь, кто будет готов нас выслушать.

Полуденное солнце заливало золотом внутренний двор храма. Отражение его лучей в бассейне, искусно выложенном плиткой, рождало мириады мерцающих звезд, а в тени росших в кадках деревьев отдыхали несколько женщин, обитательниц этого скрытого от посторонних глаз рая. Большинство из них просто спали на циновках, изящно прикрыв глаза рукавами длинных белых платьев. И потому далеко не сразу они заметили фигуру на высокой стене, окружавшей сад, с поднятыми в приветствии руками.

– Я пришла с миром! – Такие слова Мирина сочла подходящими к случаю, и хотя она не ожидала, что ее кто-то поймет, все равно была уверена, что улыбки будет достаточно, чтобы убедить всех в ее мирных намерениях.

Но женщины явно приняли ее за воровку, готовую спрыгнуть вниз со стены, потому что за одно-два мгновения вся их безмятежность сменилась шумной паникой.

– Нет! Прошу вас… – Мирина чуть отклонилась, когда одна из женщин бросила в нее камень.

Нежная рука в просторном белом рукаве явно никогда не тренировалась в подобном искусстве, так что камень, не причинив вреда, шлепнулся в бассейн.

Тогда Мирина решила действовать. Пробежав несколько футов по стене, она спрыгнула на другую стену, пониже, а с нее – на груду соломенных циновок, лежавших на земле. Восстановив равновесие, Мирина снова раскинула руки и улыбнулась женщинам:

– Я пришла сюда по мирному делу. У меня нет оружия. А это, – она показала на нож у себя на поясе, – предназначено для охоты. Вы меня понимаете?

Но женщины почему-то снова принялись кричать, и Мирина, нервно оглядевшись вокруг, прикинула, куда бы ей отступить. Она видела несколько темных дверных проемов… Но ей не удалось до них добраться.

Вдруг где-то позади себя она услышала тяжелое дыхание и уловила какое-то движение, а когда обернулась – увидела троих рослых мужчин, приближавшихся к ней. Это стало для девушки полной неожиданностью. Мирина попыталась увернуться, но двое мужчин успели набросить на нее веревку, словно она была каким-то диким животным. А пока она пыталась высвободиться, третий содрал с ее спины дорожный мешок и надел ей же на голову.

Мужчины потащили ее куда-то, и Мирина пыталась протестовать на всех известных ей языках, объясняя, что она пришла сюда ради сестры, ее бедной маленькой сестры, которая ждет на жаре снаружи. Но пыль с мешка очень быстро забила ей горло, и Мирина умолкла, задыхаясь от кашля.

Девушка была в полном отчаянии и совершенно не понимала, куда ее тащат. Связанная, с мешком на голове, она ни в чем не была уверена, однако ей казалось, будто ее тащат по длинному коридору, потом вниз по лестнице, потом еще вниз… пока наконец ее не швырнули на холодный пол и не сорвали с головы мешок.

Моргая изо всех сил, Мирина пыталась понять, где она очутилась, но, прежде чем ее глаза успели привыкнуть к тусклому свету факела, она услышала звук металла, ударяющегося о камень. Мужчины открыли черную дыру в полу, прямо у ее ног.

Мирина попыталась рвануться в сторону, но ее тут же крепко схватили чьи-то руки.

Не говоря ни слова, мужчины толкнули ее к краю дыры, и Мирина с криком упала в темноту.

Глава 9

Тот уголок мира улыбался в моих глазах ярче всех остальных.

Гораций. Оды

Остров Джерба, Тунис

Из забытья меня вывел громкий звон старомодного телефонного аппарата. Он стоял на прикроватном столике буквально на расстоянии вытянутой руки, но в то же время как будто бесконечно далеко.

– Алло? – пробормотала я, не до конца осознавая, где нахожусь.

– Простите, что звоню так рано, – произнес консьерж бодрым голосом, – но пришел мистер Ахмед.

– Кто?..

Только тут я наконец сумела выкарабкаться из сладких объятий сна. Если верить моим наручным часам, я спала всего пару часов, и полосы слабого света на красноватых плитках пола лишь подтверждали мою догадку: за окном темнота понемногу превращалась в рассвет.

– Мистер Ахмед ждет вас, – настаивал голос. – Он просит, чтобы вы спустились к нему прямо сейчас.

Весь отель еще спал, когда я тихонько вышла на галерею. Меня слегка подташнивало из-за того, что столь необходимый мне отдых оказался таким коротким. И хотя меня попросили не задерживаться, я все же ненадолго прислонилась к перилам балюстрады, чтобы вдохнуть безмятежность лежавшего внизу двора. Одинокая кошка, задрав хвост, горделиво вышагивала между растениями в горшках; единственным звуком, нарушавшим утреннюю тишину, был шорох соломенного веника, которым кто-то подметал каменный пол.

И только теперь я наконец заметила человека, притаившегося за колоннадой по другую сторону двора, прямо напротив моего номера. Человек в длинном белом балахоне, с куфией на голове, закрепленной каким-то шнурком, выглядел очень по-арабски, и меня пробрала дрожь, когда я поняла, что это, должно быть, и есть Ахмед.

Как только я спустилась по лестнице, он тут же отделился от колоннады и пошел мне навстречу, словно я заставила его ждать несколько часов. Я неуверенно остановилась. Если это и был Ахмед, подумала я, борясь с неожиданно подступившей тошнотой, то его внешность было довольно трудно увязать с щеголеватостью мистера Людвига и финансовым благополучием мистера Сколски. Вблизи стало заметно, что белизна одежд незнакомца скомпрометирована мириадами пятен и прорех, а его мрачное лицо портила неухоженная черная борода и дешевые солнцезащитные очки.

– Доктор Майо? – Он протянул мне грязную руку.

– Кто?.. А…

Я была настолько сбита с толку, что колебалась куда дольше, чем следовало. Уверена, мое промедление заняло не более двух секунд, но их оказалось достаточно, чтобы Ахмед отдернул руку с недовольным хмыканьем.

– Сюда, – сказал он, жестом приказывая мне следовать за ним.

Я была слишком потрясена, чтобы задать хоть какой-то вопрос, и потому машинально пошла за ним через вестибюль на улицу, где тут же сощурилась от яркого утреннего света.

Перед отелем, как раз там, где накануне вечером остановилось наше с мистером Людвигом такси, стоял теперь чудовищно побитый джип, если только слово «джип» применимо к такой развалюхе.

– Прошу. – Ахмед распахнул передо мной пассажирскую дверь, но в его жесте было куда больше нетерпения, чем галантности. – Вы путешествуете налегке. Это хорошо.

Я уставилась на него, ладонью прикрыв глаза от солнца:

– Погодите… Мы что, не вернемся в отель?

Хотя я и не могла видеть его глаза сквозь обшарпанный черный пластик, я почувствовала, как они буквально буравят меня взглядом.

– Разве Джон вас не предупредил?

– Джон? – переспросила я.

– Да. – Ахмед заколебался, как будто тоже усомнился в пользе нашего сотрудничества. – Джон Людвиг. Тот человек, который привез вас сюда.

– А… конечно! – Я наконец смогла выдавить улыбку.

Мистер Людвиг. Человек, пообещавший мне академическую славу и пять тысяч долларов.

– В хорошую погоду нам добираться до места двадцать четыре часа. – Ахмед рукавом обмахнул пассажирское сиденье. – И мы и так уже опаздываем. Так что поехали.

К чести моего нового сопровождающего надо заметить, что, когда я снова вышла из отеля со своим багажом, он держался куда более цивилизованно.

– Прошу прощения, – сказал он, пряча в складках своего неопрятного балахона некое подобие сотового телефона. – Мне никто не сказал, что вы приехали так поздно. Ну вот. – Он взял мою сумку и с удивительным проворством забросил ее на заднее сиденье джипа, отделенное от передних металлической решеткой. – Готовы ехать?

Чем дальше мы отъезжали от отеля, тем сильнее меня беспокоило безумие всего происходящего. Если бы пару месяцев назад меня спросили, насколько вероятно, что я вдруг окажусь в машине с незнакомцем неопределенной этнической принадлежности, одетым в лохмотья, и позволю увезти себя в совершенно незнакомое мне место в чужой стране, я бы наверняка ответила, что вероятность подобной ситуации равна нулю.

И тем не менее все вышло именно так.

Хотя на дворе был октябрь, ветер, дувший мне прямо в лицо, был сухим и теплым и настолько сильно контрастировал с холодной сыростью Оксфорда, что я чувствовала себя совершенно не в своей тарелке, как будто меня перенесла в Тунис машина времени. В моей наспех собранной сумке лежала одежда, предназначенная для Амстердама, к которой я совершенно случайно добавила несколько летних вещей. Но из-за утренней спешки мне пришлось напялить на себя джинсы и джемпер, которые надевала накануне.

– Кофе? – Потянувшись назад, Ахмед достал два батончика мюсли и замусоленный термос.

– Я, вообще-то, не большой любитель кофе, – ответила я.

– Тогда вот. – Он подал мне бутылку с водой. – Не бойтесь, она в заводской упаковке.

Пока я жевала батончик, мы пересекли мост, соединявший Джербу с собственно Тунисом. По мере нашего удаления от побережья ландшафт материка резко менялся. Без смягчающего воздействия океана и неустанных усилий гостиничных садовников растения постепенно тонули в гладких волнах песка, накатывавших с юга. Поля, рощи, фруктовые сады… Хотя наступление пустыни и было неразличимо взглядом, оно было неудержимым, и вдоль дороги то и дело возникали удивительные образования из песчаника самых разнообразных форм и размеров.

– Песчаные розы, – объяснил Ахмед, когда заметил мои попытки разглядеть всю эту красоту. – Минералы. Они здесь образуются естественным образом. Туристы их покупают.

Я сидела молча, потрясенная необъятностью пустыни, окружавшей нас, стараясь не забывать о том, что это всего лишь капля в океане песка, который называется Сахарой. Тысячи лет назад этот край был плодороден и густо населен, но природа решила околдовать его и предать сыпучему забвению, и разбудить его ото сна было не под силу даже целому своду прославленных ученых.

– Вы не против, если я позвоню? – спросила я наконец.

– Если только вы никому не скажете, где находитесь, – ответил Ахмед. – И вы не должны пользоваться собственным телефоном. Ни при каких обстоятельствах. Вот… – Он поставил свой стаканчик с кофе на приборную панель и порылся в кармане. – Пользуйтесь вот этим. Это спутниковый, так что будет небольшая задержка.

Несмотря на толстый слой пыли и грязи, которым была покрыта трубка, телефон Ахмеда позволил мне без труда связаться с Англией и с тем единственным человеком, которому, как мне казалось, я должна была позвонить, – с Джеймсом Моузлейном. Не только потому, что лучше Джеймса никто не умел нажать на тайные пружины, не насторожив при этом ненужных людей, но и потому, что слова, произнесенные им у моего порога два дня назад, позволяли смело надеяться на то, что моя безопасность беспокоит его больше, чем мне до сих пор казалось.

Конечно, я прекрасно понимала, что Джеймса отнюдь не обрадует мой побег, и испытала огромное облегчение, когда услышала голос автоответчика. В самых беззаботных словах, какие только у меня нашлись, я коротко попросила Джеймса, если его это не слишком затруднит, отменить мои лекции и семинары на ближайшую неделю. Желательно, чтобы профессор Ванденбош ничего об этом не узнал.

Когда я возвращала телефон Ахмеду, то заметила в глубине его бороды, похожей на воронье гнездо, слабое подобие улыбки, и решила трактовать ее как приглашение к диалогу.

– Ну и… – нерешительно начала я, – что за человек этот ваш мистер Сколски?

– Мистер Сколски? – Ахмед завернул крышку термоса и сунул его через плечо куда-то на заднее сиденье, где он с легким звоном ударился о груду баллонов с пропаном. – Понятия не имею. Никогда с ним не встречался.

Я посмотрела в окно на пустынный пейзаж и увидела какого-то мальчишку, гнавшего нескольких коз через соляную равнину.

– Но вы на него работаете?

– Скажем так, меня наняли… для выполнения некой работы.

Несмотря на то что Ахмед держался более чем отстраненно, я была заинтригована. Он представлял собой довольно парадоксальную личность, потому что внешность бедуина сочеталась в нем с чисто западными манерами. Если же отбросить акцент, то и его английский звучал подозрительно естественно, это был обычный разговорный язык. Я была уже почти готова поверить в то, что на самом деле Ахмед – просто какой-то чудаковатый американец, склонный наряжаться в соответствии с местным колоритом, – но тут зазвонил телефон, и Ахмед, взяв трубку, заговорил на арабском.

– Что-то не так? – нерешительно поинтересовалась я, когда он закончил разговор.

– Когда имеешь дело с чиновниками, разве что-то может быть в порядке? – проворчал он, барабаня пальцами по рулевому колесу. – Но нет, все нормально. Мы просто обсуждали, где лучше пересечь границу.

Кровь застучала у меня в висках.

– Какую границу?

Ахмед покачал головой:

– Доктор Майо, мы в Тунисе и едем на запад. Разве в школе вы не учили географию?

На свой десятый день рождения Ребекка получила от какой-то разведенной тетушки, склонной к странным поступкам, гигантский пазл карты мира. Но ей не разрешили собирать эту карту дома; ясно было, что тысяча кусочков этой глупой игры, сложенных вместе, займет слишком много места в скромном жилище приходского священника.

Поэтому в конце концов нам пришлось разместить этот пазл на чердаке у бабули. Мы положили его на пол под окном и принялись собирать, начиная с краев. К ужину мы сумели собрать воедино только четыре угла и маленькую часть середины.

Когда же мы вернулись на чердак на следующий день после школы, весь пазл оказался полностью собранным и лежал на шатком столе в центре комнаты.

– Бог ты мой! – воскликнула Ребекка и восторженно прижала ладонь к губам, став вдруг очень похожей на свою мать. – Вы сами его собрали, миссис Морган?

Мы обе уставились на мою бабушку, как обычно сидевшую в своем кресле и рассеянно смотревшую в окно, ритмично покачивая ногой в такт одной ей слышимой мелодии. Я немного огорчилась из-за того, что бабушка лишила Ребекку удовольствия самостоятельно собрать подаренный на день рождения пазл, и сказала:

– Зачем ты это сделала?

– Это было нетрудно, – пожала плечами бабуля. – Но карта неправильная…

– Нет! – Ребекка забралась на стул, чтобы восхититься картой, глядя на нее сверху. – Карта отличная! Смотри, Диана… она даже все океаны собрала!

– Тут написано, – бабушка наконец встала и махнула рукой в сторону коробки от пазла, – что это карта мира. Но это не так. – Она показала на сложенную картину. – Это неправильный мир.

– В самом деле? – Ребекку охватило любопытство. – Как это?

Еще до того, как бабуля начала излагать свои наблюдения, я уже знала, что мы сейчас услышим какую-то затейливую ерунду, от которой меня всю перекорежит. Я ничего не имела против таких затей, когда мы оставались с бабушкой наедине, но мне стало не по себе от одной мысли о том, что лицо Ребекки может исказить выражение предельной вежливости, как у человека, который только что столкнулся с проявлением безумия.

– Прежде всего, – начала бабуля, хмуро наклонившись над картой, – чего ради вот здесь находится эта ерунда?

Мы обе проследили за ее пальцем.

– Вы имеете в виду… Америку? – озадаченно спросила Ребекка.

– Я имею в виду все это… – Бабуля широким жестом обвела весь Новый Свет. – А это, – показала она на статую Свободы, – должно стоять здесь.

Мы с Ребеккой снова уставились на ее палец и увидели, что бабушка перемещает прославленный монумент в Алжир.

– Я так не думаю, миссис Морган, – возразила Ребекка уверенным тоном, которому я всегда завидовала. – Видите ли, здесь находится пустыня Сахара. Там ничего особенного не происходит. Если только я не ошибаюсь…

– Ошибаешься! – Бабушка резко подалась вперед. – Это все лишь прикрытие. Три верблюда и ничего больше? Глупость! Разве ты не видишь? – Она постучала костяшками пальцев по границе между Тунисом и Алжиром. – Мы родились здесь. Именно здесь все началось!

– Что началось? – спросила Ребекка, не обращая внимания на мои попытки ее остановить. – Вы говорите, что родились в Алжире? Но вы не похожи на алжирку. То есть я не то чтобы видела в своей жизни много алжирцев…

Лицо бабушки исказилось от внезапной боли. Ребекка, конечно, понятия не имела о том, что вопрос происхождения бабушки был в нашей семье запретной темой, потому что мой дедушка – весьма язвительный старик – унес эту тайну с собой в могилу. Что касается самой бабули, то ее ум был настолько рассеян и запутан, что никто, кроме меня, вообще не решался напрямую спрашивать ее о чем-либо. Независимо от темы, мои родители постоянно отмахивались от ее слов, как от «побочного действия лекарств», или же говорили что-нибудь вроде: «Ну чего еще ожидать от человека, прошедшего через такое?» Они никогда в моем присутствии не упоминали о лоботомии; и если бы я не увидела этого слова в документах много лет спустя, то могла и вовсе ничего об этом не узнать.

Как ни грустно, но в то время, когда она жила с нами, я никогда полностью не понимала причин ни бабушкиной амнезии, ни ее внезапной боязливости, ни приступов ребячества. Я искренне полагала, что, если бы бабушка действительно захотела, она, конечно же, смогла бы вспомнить свое детство. И меня до слез огорчало то, что она, как мне казалось, просто не хотела ничего рассказывать.

Откуда все это взялось – необычайно широкий рот и переменчивые, как Северное море, глаза, которые я, безусловно, унаследовала от нее? Мне отчаянно хотелось найти какие-то корни, услышать историю о том, кто я, к какому народу принадлежу – ведь были же где-то еще такие же высокие, мечтательные женщины с волосами цвета зрелой пшеницы… но вместо этого я частенько ощущала, что мы с бабушкой – парочка инопланетянок, пытающихся ужиться с узколобыми землянами.

– Думаю, – сказала бабуля, снова сосредоточенно рассматривая карту-пазл, – я когда-то бывала здесь. – Она провела пальцем по Криту, потом по материковой Греции, как будто следуя за каким-то невидимым потоком. – А может быть, здесь… – Ее палец переместился к северной части Турции и двинулся дальше, на север, к Болгарии и Румынии. – Я носила меховую одежду. Однажды нам пришлось разделить одно яйцо на одиннадцать ребятишек. И еще я помню…

– Какое яйцо? – уточнила Ребекка.

Ее вопрос вывел бабулю из транса, и она разочарованно посмотрела на нас обеих:

– Не знаю. Куриное, наверное.

Когда позже тем же вечером я вернулась к этой теме, наблюдая за тем, как бабушка расчесывает волосы перед сном, она как будто совершенно забыла о нашем разговоре.

– У тебя очень милая подруга, – вот и все, что она сказала, глядя на меня в зеркало. – Но она очень уж много болтает. Она не охотница.

Мне так и не удалось ничего больше узнать о бабулиных корнях. И сколько бы самых разных карт и атласов я ни приносила к ней на чердак, все, что нам с ней удалось определить, так это то, что Северную Африку, похоже, многие недооценивают совершенно напрасно.

Из воспоминаний меня выдернул голос Ахмеда, размахивающего перед моим носом спутниковым телефоном:

– Это вас. Джеймс Моузлейн.

Ощутив легкую нервную дрожь, я прижала трубку к уху:

– Простите, что была вынуждена вас побеспокоить…

– Морган! – Голос прозвучал так, словно Джеймс сидел на соседнем сиденье. – Я правильно понял, что вы действительно отправились в Амстердам?

Его вопрос заставил меня поморщиться. Мне хотелось ответить «нет», но я понимала, что тогда последуют другие вопросы, на которые мне отвечать запретили. И поэтому я сказала:

– Скажите, вы очень рассердитесь, если я попрошу вас об одной услуге?

Последовал какой-то шум, похожий на хлопок металлической двери, а потом я услышала, как взревел мотор автомобиля.

– Я в полном вашем распоряжении, мадам, – сказал Джеймс, и по его тону было ясно, что я хватила через край, однако он предпочитает оставаться джентльменом.

– В моей квартире есть аквариум, – начала я. – Я просто забыла упомянуть о нем в своем сообщении. В принципе, какое-то время они могут позаботиться о себе сами…

– Продолжайте.

Я откашлялась, понимая, что требую слишком многого.

– В холодильнике есть корм для рыбок…

Я вкратце объяснила Джеймсу, как именно следует кормить гуппи профессора Ларкина, надеясь, что мой ласковый тон слегка смягчит наглость просьбы.

Когда Джеймс наконец заговорил, я с облегчением уловила улыбку в его тоне.

– Должен признаться, я надеялся на более рыцарские задачи. Почему вы не попросили своих студентов покормить этих несчастных рыбок? У них бы нашлось хоть какое-то занятие на время вашего отсутствия.

И хотя наш разговор закончился на юмористической ноте, тем не менее у меня остался неприятный осадок. Было в Джеймсе что-то такое… некая старомодная прямота, которая заставляла меня всегда быть с ним абсолютно честной. И вот теперь мне приходилось ему лгать, пользуясь его добротой.

Я ведь даже как-то раз за чашечкой кофе рассказала ему о бабушкиной болезни, хотя и понимала, что это непременно наведет его – как и меня иной раз наводило – на мысль о том, что мои гены запятнаны безумием. Но поскольку предательство Федерико до сих пор преследовало меня, я прикрывалась беспечной дерзостью и не слишком заботилась о том, чтобы соблюдать внешние приличия, даже с Джеймсом.

– По шкале от одного до десяти, – сказала я тогда, расставляя сахар и сливки на разные концы нашего столика, – и считая, что десять – это состояние безумного серийного убийцы, которому требуется смирительная рубашка, а единица – это мы с вами, я бы оценила состояние моей бабушки на четверку. – Я переместила свою чашку на соответствующую позицию. – Я хочу сказать, что в общем и целом ее единственной проблемой было абсурдное убеждение в том, что она некая воинственная амазонка по имени Кара. Так что она не из тех, кто стремится взорвать Букингемский дворец…

– Ну, прежде всего, – Джеймс протянул руку, чтобы отодвинуть кувшинчик со сливками еще дальше, – я возражаю против того, чтобы считаться единицей. Вы позволите начать отсчет с нуля?

Наши взгляды встретились, и за его улыбкой, за платоническим фасадом нашего разговора я вдруг увидела, что он прекрасно осознает: он для меня что угодно, только не ноль.

– Во-вторых, – продолжил Джеймс, выдвигая вперед собственную чашку, – боюсь, вашей бабушке следует понизить оценку до трех, если учесть моего дядюшку Тедди, который был настолько помешан, что хотел жениться на собственной кобыле и даже написал двадцать девять писем епископу, доказывая в них логичность подобного союза. – Чашка Джеймса встала вплотную к моей. – Вот это, Морган, настоящая четверка. – Он откинулся на спинку стула и скрестил ноги в лодыжках. – А почему не пятерка, спросите вы? Ну, видите ли, дядя Тедди первоначально был женат на некой девице по фамилии Гнедая…

К тому времени, когда Джеймс наконец умолк, семейство Моузлейнов было представлено всеми имевшимися на столе предметами сервировки, а бабушка оказалась пепельницей на соседнем столике.

В тот день я возвращалась в колледж на велосипеде и в лучах редкого по тем дням солнца впервые призналась себе в том, что безнадежно влюблена в Джеймса и что никакого другого мужчины для меня просто не может быть, даже если я проживу добрую сотню лет, так и не дождавшись от него хотя бы невинного поцелуя в щеку.

До алжирской границы мы добрались к полудню. Судя по нетронутым пластам песка, покрывавшего дорогу, никто не проезжал здесь уже много часов, если не дней, и я начала понимать, почему Ахмеду нужна была такая мощная машина.

Когда мы подъехали к небольшому пограничному пункту, я принялась рыться в сумочке в поисках паспорта. В этот момент машина резко повернула налево, потом тут же направо, и я ударилась головой о бардачок.

– Ох! – вскрикнула я, хватаясь за ушибленную голову. – Что за…

Пограничный пункт был уже позади нас.

– Вы в порядке? – как ни в чем не бывало спросил Ахмед.

– Нет! – Я развернулась на сиденье и посмотрела назад. – Вы же объехали шлагбаум заставы!

– Там никого нет, – пожал плечами Ахмед. – Закрыто.

– Но мы же не можем просто…

Я была ужасно зла, отчетливо представляя себе пограничников, палящих нам вслед из винтовок.

– Что? – Ахмед даже не посмотрел в мою сторону. – Вам действительно хочется ехать назад, искать другой пограничный пункт, получать визу, ждать два дня? – Он кивнул на мой паспорт. – Уж поверьте мне, вам совершенно ни к чему иметь в нем подобный штамп.

– Но мне ни к чему также проводить двадцать лет в алжирской тюрьме!

Ахмед расплылся в улыбке:

– Ну, по крайней мере, мы очутимся там вместе.

Я просто не нашлась что ответить. Вся ситуация выглядела абсурдной, хотя сарказм Ахмеда, пожалуй, можно было понять. За нашими спинами осталось заброшенное строение размером с небольшой сарайчик для инструментов. Единственным, что отмечало границу, был шлагбаум высотой примерно полтора метра – ни стен, ни колючей проволоки…

В мгновение ока я вновь превратилась в семилетнюю девочку, бредущую домой из школы в полном одиночестве. Само собой, меня тут же облепила стайка веснушчатых хулиганов с мерзкими ухмылками, которых недавно выбранил мой отец. Они принялись дергать меня за волосы, а один из них даже взял палку и очертил вокруг меня круг.

– Стой здесь, Горгон! – приказал он мне. – Пока мы не разрешим тебе идти.

Даже после того, как мальчишки исчезли, хохоча и отбирая друг у друга палку, я боялась тронуться с места. Немного погодя начался дождь, и линию на земле размыло, но я не была уверена в том, что и теперь мне можно уйти.

Вот тогда-то я и встретилась в первый раз с Ребеккой, которая была на год старше меня. Она вприпрыжку неслась по аллее, громко напевая что-то, и чуть не сшибла с ног меня, стоявшую в луже с прижатым к груди школьным портфелем.

– Дорогая мисс Морган! – воскликнула Ребекка веселым высоким голосом, каким всегда говорила ее мать с самыми старыми из прихожан викария. – Что это вы тут делаете в такую ужасную погоду? Пойдем! – Она схватила меня за руку и выдернула из невидимого уже круга. – Ты только взгляни на себя… Просто катастрофа!

Это воспоминание заставило меня поморщиться. Пожалуй, и в двадцать восемь лет я по-прежнему нуждалась в ком-то, кто выдернул бы меня из круга, начерченного на песке хулиганами.

Ахмед посматривал на меня, возможно гадая, что именно меня огорчило.

– На тот случай, если вы не заметили: мы пытаемся замести следы.

– Я прекрасно это поняла, – ответила я, сожалея о своей вспышке. – Я просто не понимаю, к чему все это? Возможно, вы будете настолько любезны, что просветите меня?.. Могу я называть вас Ахмедом?

Он вдруг заерзал на своем сиденье, как будто это был для него больной вопрос.

– Вы хотя бы представляете себе, насколько велик черный рынок антикварных предметов? Вы знаете, сколько людей вовлечено в нелегальные раскопки, сколько занимается разграблением могил, мародерством? – Он достал телефон и уронил его мне на колени. – Почему бы вам не позвонить еще раз вашему другу? Он может рассказать вам парочку отличных историй о том, как люди пытаются защитить собственное прошлое.

Я была настолько сбита с толку, что мне даже показалось, будто я его не расслышала.

– Вы… вы знаете Джеймса?

– Я знаю его семью. Да и кто их не знает? И кстати, меня зовут вовсе не Ахмед. Я Ник Барран. Так что можете называть меня Ником.

Я уставилась на него, не в силах вымолвить ни слова. В конце концов я выдавила из себя:

– Ник значит Николас?

– Не зря вам доктора-то дали.

Эта небольшая перепалка определила тон наших отношений на остаток пути, в течение которого я так и сяк пыталась подобраться к теме Фонда Сколски со всех возможных сторон, однако все мои попытки были безуспешны. В деле саркастических замечаний и уклонения от ответов Ник был настолько искусен, что даже мистер Людвиг по сравнению с ним казался дилетантом.

И я решила, что это не имеет значения. Ведь к концу дня работа Ника будет выполнена и я встречусь с людьми, которые и пригласили меня сюда.

Мы достигли нашей цели примерно через час после захода солнца. Я успела задремать, пристроив сумочку вместо подушки, и проснулась от чьих-то голосов и шума открывавшихся железных ворот. Ночь в пустыне была темной – хоть глаз выколи, и мне понадобилось несколько мгновений, чтобы окончательно осознать, что рядом находятся какие-то люди, а в лицо светит белый луч фонаря.

Поначалу мне показалось, что нас ведут на какую-то верфь, потому что вокруг громоздились контейнеры и подъемные краны, а вокруг суетились люди в касках и спецовках и площадка освещалась прожекторами на высоких металлических шестах. Но прежде чем я успела спросить Ника, где мы находимся, к нам подошел какой-то мужчина с пышными баками и фонарем на шлеме.

– Как раз к ужину! – рявкнул он, кивая Нику. – Я велел Эдди придержать несколько фрикаделек. – Он повернулся ко мне и продолжил немного более вежливым тоном: – Доктор Майо? Я бригадир Крэйг. – Он осторожно пожал мою руку, как будто боялся раздавить ее в могучем шотландском кулаке. – Добро пожаловать на буровую площадку Тритонис.

– Вообще-то, – сказала я хриплым от сна голосом, – меня зовут Диана Морган. – (Крэйг недоуменно посмотрел на Ника.) – Не беспокойтесь, – улыбнулась я им обоим, прижимая к себе сумочку с бабулиной тетрадью. – Я именно тот человек, который вам нужен.

Глава 10

Храм богини Луны

Когда Мирина очнулась, ее первой мыслью было: Лилли!

Но Лилли здесь не было. Зато был кто-то другой… Мирина инстинктивно понимала, что ей грозит опасность. Она слышала, как кто-то или что-то шелестит… ползет… шипит. Что-то холодное скользнуло по ее лодыжке. Мирина предположила, что это маленькая змея, скорее всего ядовитая. А потом появилась другая, побольше, и проползла рядом с ее ухом. Закусив губу, Мирина застыла, стараясь не шевелиться и даже не дышать. Она лежала на чем-то сыром и мягком. Возможно, это была груда сгнивших веток и листьев? Но что бы это ни было, воняло оно так, что Мирина с трудом сдерживала подступавшую к горлу тошноту. А потом ее пронзило воспоминание: храмовые стражи бросают ее в какую-то яму…

Как можно медленнее и как можно бесшумнее Мирина начала высвобождаться из пут. К счастью, мужчины так спешили ее связать, что не затянули узлы как следует. Наверное, они рассчитывали, что девушка разобьется насмерть при падении, и она действительно вполне могла переломать себе кости, потому что, судя по всему, яма была глубокой, как колодец, скорее всего, это и был колодец, только пересохший.

Мирина постаралась справиться с дрожью – ее трясло от ярости и боли. Ярости на мужчин, которые обошлись с ней как с каким-нибудь животным, и боли при мысли о Лилли, ждавшей ее, скорчившись под обжигающими солнечными лучами. Даже пульсирующая боль в спине беспокоила ее не так сильно, как мысли о сестре.

И вдруг шипение утихло, и на несколько пугающих мгновений воцарилась тишина. Мелкие змеи исчезли. Горло Мирины свело от страха. К ней приближалось какое-то новое существо.

Напряженно прислушиваясь, Мирина наконец уловила звук скользящей по камням туши.

Мирина выдернула из-за пояса нож и приготовилась к встрече с новым врагом. Судя по звукам, тварь скользила по наружной стороне колодца, ища проход внутрь, и это была огромная змея, из тех, что обвиваются вокруг своей жертвы, выдавливая жизнь из ее тела, прежде чем проглотить целиком. Там, дома, примерно раз в два года кто-нибудь погибал таким ужасным образом. Мирина до сих пор помнила ужас, который испытала после исчезновения сына их соседей, потому что несколько дней спустя охотники убили огромную змею и внутри ее нашли труп юноши.

Демоны ила – так называли этих змей деревенские жители. Каждую весну старейшины длинной процессией отправлялись к пруду, колотя в барабаны, распевая песни, неся с собой ветки цветущих деревьев, чтобы просить милости у этого древнего зла.

Однако с самого раннего детства Мирина подозревала, что толку в этой церемонии нет никакого. Не потому, что змеи не отвечали на мольбы старейшин, а потому, что этим тварям было на них наплевать. И отец говорил ей то же самое, когда они вместе отправлялись на охоту.

– У змей нет уважения к жертве, как у настоящего охотника, – объяснил отец, когда однажды Мирина расплакалась над мертвым оленем. – Холоднокровные не способны испытывать сострадание. У них нет ни любви, ни ненависти. Они вообще ничего не чувствуют.

И сражаться с ними также следует без каких-либо чувств.

Крепко уперевшись ногами в землю, Мирина подняла руки над головой, ожидая, когда змея нападет на нее. Будь в яме чуть посветлее, она могла бы занять более удобную позицию. Но здесь глаза ничем не могли ей помочь; у нее были только уши и нож в руке.

Но при всей своей храбрости Мирина едва не потеряла сознание от ужаса, когда змея наконец пробралась в замкнутое пространство колодца. Мирина была готова к прикосновению холодной скользкой чешуи, но не готова к чудовищным размерам твари. Змея кольцом обернулась вокруг ее ног и бедер, и под ее весом Мирина со стоном упала на колени.

Девушка ткнула ножом в упругое туловище, уже окружавшее ее талию. Сначала нож даже не смог пронзить плотную чешую, но отчаяние придало сил молодой охотнице. Наконец нож проткнул толстую кожу, и змея тут же замерла, словно в растерянности, а потом в слабом свете, проникавшем сквозь металлические прутья наверху, Мирина увидела омерзительную пасть змеи, которая тут же сомкнулась на ее левой руке.

Закричав, Мирина принялась тыкать ножом в голову змеи, стараясь попасть в глаза. Боль в руке была настолько сильной, что девушка уже ничего не соображала. Но вот змея резко дернулась, и Мирина окончательно потеряла равновесие. Она упала, сжатая огромным телом, и почувствовала, как нож выскользнул из ее пальцев.

Она умирала.

Но она еще продолжала дышать. Да, гигантская змея давила на нее своим весом, но ее хватка ослабла.

Каждое движение требовало от Мирины неимоверных усилий, и все же в конце концов она смогла осторожно высвободить руку из пасти чудовища. А потом, сантиметр за сантиметром, она освободила ноги.

Ей здорово повезло, потому что, хотя ее левая рука была вся липкой от крови и отчаянно болела, кости, по-видимому, остались целы…

Мирина была так занята изучением своих ран, что не замечала ничего вокруг, пока вдруг не услышала, как наверху скользнула в сторону металлическая решетка. Подняв голову, она увидела мерцающий факел и два лица, которые сначала скривились от отвращения, а потом, наверное, осыпали ее градом ругательств на непонятном ей языке. Затем Мирина сумела разглядеть нечто похожее на свой дорожный мешок, который сжимал чей-то здоровенный кулак. С трудом сдерживая желание заорать в ответ, Мирина встала, поставила ногу на огромную тварь, которую только что убила, и подняла руки ладонями вверх в приветственном жесте.

– Выпустите меня отсюда, – заговорила она на древнем наречии дрожавшим голосом. – И я вам все расскажу!

На короткое пугающее мгновение мужчины исчезли из виду, и Мирина подумала, что они снова ушли. Потом что-то просвистело в воздухе…

Веревка.

Когда с ее головы снова сдернули грязный мешок, Мирина с облегчением поняла, что находится в большом зале с высокими потолками, которые поддерживались массивными колоннами. Здесь не было окон, не было естественного света; помещение освещалось бесчисленными мигающими факелами, горевшими в высоких трехногих светильниках, и Мирина не сразу осознала, что рядом стоят люди и внимательно смотрят на нее.

Поскольку все это были женщины в одинаковых белых платьях и на лицах у них застыло одинаковое испуганное выражение, Мирина предположила, что это жрицы, служительницы богини Луны, и что они не привыкли к виду крови и синяков. Но что ее смутило, так это луки и колчаны со стрелами, висевшие на их спинах, потому что ни одна из женщин совсем не походила на лучницу.

Беспорядочный поток мыслей Мирины был прерван властным голосом, раздавшимся где-то поблизости, и после нескольких мгновений растерянности и нетерпеливых подталкиваний со стороны женщин Мирина наконец повернулась в нужную сторону и увидела внушающую страх фигуру, сидевшую в искусно украшенном кресле на каменном возвышении. Предположив, что видит верховную жрицу, Мирина почтительно склонила голову. Наверное, ей бы следовало опуститься на колени, но она была крепко связана по рукам и ногам.

– Ты обвиняешься, – заговорила женщина на троне на безупречном древнем наречии, – в нарушении наших границ. И возможно, в убийстве. Ты понимаешь, каково наказание за подобные преступления?

Мирина отрицательно покачала головой, слишком напуганная, чтобы говорить.

– Если ты не будешь отвечать, – продолжила женщина, – я признаю тебя виновной. И передам городским властям… Но мне хотелось бы этого избежать.

Женщина подняла вверх какой-то предмет, и лишь когда он блеснул в свете огня, Мирина узнала браслет своей матери. И тут вдруг все встало на свои места: и мужчины, яростно трясшие над колодцем ее дорожным мешком, и то, что ее вытащили наружу для допроса…

Мирина была не единственной, кто узнал браслет. Остальные женщины при виде украшения испустили вздох изумления.

– Говори же, – продолжила верховная жрица более низким голосом. – Откуда он у тебя?

Под пристальным взглядом жрицы Мирина выпрямилась:

– Он принадлежал моей матери. Она всю жизнь носила его на руке.

Как только ее слова разнеслись по залу, жрицы принялись что-то яростно обсуждать между собой. И только теперь, когда они подошли поближе, Мирина заметила, что все они носят на запястьях такие же браслеты.

– Тихо! – приказала верховная жрица и, прежде чем снова повернуться к Мирине, обвела своих товарок суровым взглядом. – Как звали твою мать?

– Талла.

– Талла? – Верховная жрица наклонилась вперед, крепко сжав подлокотники своего трона. – Твоей матерью была Талла, и ты все же осмелилась вернуться сюда?

Мирина похолодела от страха.

– Прошу вас! – воскликнула она. – Я пришла потому, что моя мать всегда говорила: мы принадлежим богине Луны. Она преданно служила богине всю свою жизнь…

Верховная жрица внезапно поднялась со своего места:

– Талла нарушила законы этого храма. Она связалась с мужчиной и была осквернена. Если бы она не сбежала, ее бы бросили в яму, так же как тебя.

Мирина была благодарна, что ее так крепко связали – веревки не дали ей упасть.

– Я понимаю, – заговорила она, с трудом выдавливая из себя слова. – Что ж, если так нужно, бросьте меня обратно в яму, но… – Она посмотрела прямо в глаза верховной жрице. – Но прошу милосердия к моей младшей сестре. Она все это время ждала меня снаружи. Она слепа, и ей нечего есть. – Мирина снова попыталась согнуть колени, но не смогла. – Снимите с меня веревки, – попросила она, – и я встану на колени, чтобы молить вас об этом.

Верховная жрица с достоинством сошла вниз по каменным ступеням.

– Скажи мне, – произнесла она, останавливаясь прямо перед Мириной, – что заставило молодую женщину стать преступницей?.. – Она протянула руку, чтобы коснуться следов змеиного укуса на руке Мирины. – Терпеть такие страдания?..

– Я сестра Лилли, – ответила Мирина, подавляя боль. – Вот что меня заставило. Я пришла сюда в надежде, что богиня Луны излечит Лилли… Но теперь вижу, что была слишком наивна и что от моей ошибки сестре будет только хуже. Вот это настоящие страдания.

Верховная жрица некоторое время всматривалась в лицо Мирины.

– Твоя храбрость мне нравится. Евнухи сообщили мне, что ты убила чудовище.

– Я охотница, – ответила Мирина.

Едва заметная улыбка восхищения скользнула по губам верховной жрицы.

– Большинство мужчин утверждают, что женщины не могут быть охотницами.

– В нашей деревне мужчины говорили то же самое. – Мирина вскинула голову. – Но были и те, кто считал, что лучшие охотники – именно женщины. Потому что они проворны, тихи и терпеливы. – Мирина спохватилась и добавила более скромным тоном: – Мой отец – кочевник. Он научил меня охотиться.

– И где сейчас твой отец? – нахмурилась верховная жрица.

Мирина отвела взгляд:

– Он обычно приходил и уходил, как все кочевники. Он всегда повторял, что, когда я стану совсем взрослой, мы будем вместе странствовать по миру. Но… кочевники постоянно меняют дороги, и в конце концов он забыл дорогу к дому.

Верховная жрица медленно кивнула:

– Скольких мужчин ты любила?

Мирина была так удивлена вопросом, что почти забыла о страхе.

– Ни одного. Я никого еще не любила. Кроме своих родных.

– Я не это имела в виду…

– Я поняла, что ты имела в виду, – возразила Мирина. – И отвечаю: ни одного. Мне не нравятся мужчины, и у них хватает ума отвечать мне тем же. Ни одному мужчине не понравится женщина, которая бегает быстрее, чем он, и куда точнее попадает стрелой в цель.

Верховная жрица довольно долго молчала. Потом грациозной походкой вернулась на свое место.

В зале воцарилась полная тишина. Все женщины вытягивали шеи, чтобы лучше расслышать слова верховной жрицы.

Откинувшись на спинку своего каменного кресла, верховная жрица молчала так долго, что Мирина начала сомневаться, заговорит ли та вообще когда-нибудь. Но вот наконец был вынесен приговор.

– За всю свою жизнь, – произнесла верховная жрица, – я ни разу еще не видела таких отчетливых признаков божественного вмешательства. По бесконечной милости богини ты страдала и пережила наказание, предназначенное твоей матери, и тем самым очистила вас обеих от вины. А после того как я услышала твою мольбу за сестру, – верховная жрица окинула взглядом молчавших женщин, – я говорю, что ты с достоинством прошла все испытания. Что скажете на это, дочери богини? Вы не согласны?

Жрицы неохотно загудели.

Щелкнув пальцами, верховная жрица дала знак евнухам освободить Мирину от веревок.

– Тебя спасла твоя храбрость, – сказала она с усмешкой. – Тебя и твою сестру. Сегодня вечером, когда взойдет луна, мы примем тебя в наши ряды.

Мирина шагнула вперед, выбираясь из кольца упавших веревок:

– Ты хочешь сказать…

Верховная жрица кивнула:

– Ты станешь одной из нас. Я уверена, что ты и так уже одна из нас. – Улыбка пропала с ее лица, и оно вновь сделалось серьезным. – Быть жрицей – нелегкое призвание. Ты видела толпу снаружи. Земли тех людей пересохли, они умирают от голода. Ни одного месяца не проходит без того, чтобы мы не получили сообщения о пиратах, напавших на прибрежные поселения. Времена нынче тяжелые… – Она грустно показала на кольцо жриц. – А нас слишком мало, чтобы справиться со всеми невзгодами.

– Ради своей сестры я попытаюсь, – сказала Мирина. – Но мое пение никогда никого особо не восхищало.

Верховная жрица покачала головой:

– Ты здесь не для этого. Богиня призвала тебя в свой храм, чтобы устыдить нас. Твои сила и храбрость, твое умение владеть оружием… – Она снова небрежным жестом обвела стоявших вокруг женщин, на этот раз явно порицая их. – Ты посмотри на нас! Мы превратились в жалкие тени тех благородных воительниц, какими были когда-то. Мы называем себя генералами армии богини Луны, но на самом деле, – верховная жрица, презрительно фыркнув, откинулась на спинку трона, – меня окружают глупые неженки-сладкоежки, которые не в состоянии даже пустить стрелу!

Мирина кожей ощутила обиженные и возмущенные взгляды, устремленные на нее со всех сторон. Ей отчаянно хотелось заговорить, как-то смягчить это осуждение, но она не осмеливалась. Лилли все еще оставалась снаружи, за стеной, и чем скорее дело пришло бы к окончательному решению, тем было бы лучше для нее.

– А теперь давайте поблагодарим богиню, – продолжила верховная жрица, раскидывая руки так, что просторные рукава ее платья стали похожи на крылья феникса. – Спасибо тебе, добрая госпожа, за то, что прислала к нам эту молодую женщину, которая сумеет нас обучить. Прошу, помоги ей избавить нас от глупости и слабости, чтобы мы смогли снова охранять твое сияющее величие, как подобает настоящим стражам.

Глава 11

Жил у реки Термодонта народ под управлением женщин, которые наравне с мужчинами занимались военными делами…

Диодор Сицилийский. Историческая библиотека

Алжир

Моя первая ночь на буровой площадке «Тритонис» была сплошным разочарованием. Мне понадобилось немного времени на то, чтобы понять: меня здесь никто не ждал, никаких тебе роз и шампанского. Похоже, единственным представителем Фонда Сколски здесь был Ник.

После скромного ужина в пустой столовой бригадир Крэйг проводил меня в крошечный трейлер, который должен был стать моим домом на ближайшую неделю. Я испытала немалое облегчение, оставшись наконец одна, и едва лишь за Крэйгом закрылась дверь, схватилась за бабушкину тетрадь. Несмотря на сильную усталость, я была намерена продолжить работу над ней и разобраться в том, как превратить незнакомые символы в некое подобие алфавитного порядка. Но синеватый свет жужжащей лампы под потолком никак не помогал моим усилиям. Видимо, в нее был встроен таймер, и она гасла каждые две минуты, из-за чего мне приходилось вставать и вновь включать ее. Проделав эту процедуру раз пятьдесят, я наконец сдалась и легла спать.

На следующее утро, сразу после завтрака, я вышла из столовой и тут же наткнулась на Крэйга и Ника, ожидавших меня рядом с тремя верблюдами. Небо еще было темным, но пурпурные и оранжевые всполохи на востоке говорили о том, что солнце вот-вот появится. Утренний воздух был приятно прохладным, но я подозревала, что очень скоро станет жарко.

– Надеюсь, ты захватила стек для верховой езды, – сказал Крэйг, нарушая тишину. – Тут на машине не проедешь.

Я окинула взглядом верблюдов, стоявших с царственно скучающим видом.

– Подозреваю, что стек вряд ли сумеет внушить любовь к седоку вот этим существам?

Крэйг с усмешкой глянул на Ника:

– Видишь, она не такая уж бестолковая.

Мгновением позже мы уже тронулись в путь, и я была рада обнаружить, что горделивые животные шагали ровным флегматичным шагом, позволявшим мне смотреть по сторонам и восхищаться пейзажем. Пустыня вокруг нас медленно меняла краски. По мере того как солнце поднималось все выше, пески оживали, превращая пространство вокруг в гигантское поле янтаря, вспыхнувшее при первом прикосновении лучей. Мягко раскачиваясь взад-вперед, я чувствовала себя так, словно сидела в театре, в первом ряду балкона, и смотрела на гигантский спектакль, разворачивавшийся в дюнах. Каждой из поднимавшихся вверх плоскостей света противостояло черное отражение на другой стороне дюны, но с каждой минутой черные озера сжимались, превращаясь в узкие ручейки, потом в линии, а потом в ничто по мере того, как солнце окончательно вставало над этим миром.

Однако спектакль вскоре был испорчен следами человеческой деятельности. Когда мы поднялись на гребень очередной дюны и посмотрели вниз, в глубокую песчаную чашу, то увидели непристойную картину разбросанного бурового оборудования и поверженную ниц металлическую башню. И посреди всего этого стоял коричневый шатер бедуинов и две лошади, привязанные поодаль.

– Мы обнаружили это строение, когда пытались найти место для вышки, – пояснил Крэйг, когда мы уже спускались к одинокому шатру. – Оно прямо под нами, всего на несколько метров в глубину, но почему-то наша аппаратура его не заметила… то есть мы предполагали, что здесь имеется лишь толща осадков вдоль древнего озера.

– Здесь когда-то было озеро? – Я огляделась вокруг, пытаясь представить широкое пространство воды посреди этого сожженного солнцем ландшафта.

– О да! – кивнул Крэйг. – Это даже могло быть настоящее внутреннее море, расположенное на территории Алжира и Туниса и соединенное со Средиземным чем-то вроде канала. Его можно найти на палеогидрологических картах. Но это было много тысяч лет назад. Со временем море превратилось в озеро, озеро стало болотом, а болото пересохло под напором пустыни. – Он кривовато улыбнулся. – Климат меняется, и с этим ничего не поделаешь. Это вот оно, – бригадир ткнул пальцем в сторону солнца, – все устраивает.

Когда мы приблизились к шатру, из него вышли двое мужчин. Они были одеты на полувоенный лад, и от моего внимания не ускользнуло то, что оба были вооружены. Хотя они с улыбками приветствовали Ника и Крэйга и вежливо склонили головы в мою сторону, я поневоле преисполнилась уверенности, что эта парочка, будь в том необходимость, не задумываясь ни на секунду, с удовольствием пустит оружие в ход.

Шатер бедуинов, как тут же выяснилось, был не столько убежищем для охранников, сколько неким прикрытием для дыры в земле. На первый взгляд это выглядело так, словно прямо посреди шатра установили огромную стальную бочку; и только когда я наклонилась и заглянула в нее, то обнаружила, что дна в ней нет. Это была безупречно круглая дыра чуть более полуметра в окружности, и я даже не сразу сообразила, что нам предстоит в нее спуститься: вниз по какому-то самодельному настилу, прямо в толщу песчаного океана.

Я выпрямилась, собираясь высказать свои возражения по поводу того, что меня притащили в такую даль, даже не предупредив о возможной опасности. Но Ник уже протягивал мне страховочные ремни и налобный фонарь, и даже у Крэйга был такой вид, словно нырять под землю и выбираться оттуда сквозь гигантскую соломинку было делом совершенно обычным.

– Не волнуйся, – сказал он мне, уверенной рукой застегивая на мне страховочную сбрую, – я пойду первым и помогу тебе спуститься. Ты только… – Он натянул мне на голову резиновую ленту и пристроил на место респиратор, которому предстояло защищать от пыли мой рот и нос. – Ты только не забывай, что дышать надо медленно. Ты приноровишься.

– Приноровлюсь к чему? – хотела спросить я, но Крэйг уже закинул ногу через край стальной трубы и, не добавив больше ни слова, скользнул в темноту.

Чувствуя себя весьма странно, словно наблюдала со стороны за всеми этими цирковыми трюками, я позволила Нику и охранникам впихнуть меня в трубу и напялить мне на голову защитную каску, как будто в ней был какой-то смысл. Затем я начала спускаться в дыру и несколько мгновений, показавшихся очень долгими, не слышала ничего, кроме неприятного шороха веревки, привязанной к моим ремням, и собственного панического дыхания, приглушенного респиратором.

А потом я вдруг вылетела из трубы, и все звуки растворились в холодной пустоте. Я болталась на веревке, как червяк на рыболовном крючке, гадая, какого рода чудовища могут бродить там, внизу, в непроглядной тьме забытого мира.

Однажды во время воскресного ужина бабушка впала в транс. И только когда мама трижды попросила ее передать соль, она пошевелилась, выходя из задумчивости, и уставилась на меня.

– Все это там, внизу, – сказала она, будто отвечая на мой вопрос. – Под землей, глубоко. Ты просто должна это найти.

– Каждому по три куска курицы, – перебила ее мама, раздраженно встряхивая солонку.

– Они думают, что все исчезло, – продолжила бабушка, не сводя с меня серовато-голубых глаз, – но это не так. Они думают, что могут все это уничтожить и тогда мы забудем, но мы не забудем. Это их самая большая ошибка.

Только в этот момент мне пришло в голову, что она, должно быть, имеет в виду вырезки из газет, которые отец недавно убрал со стен ее чердачного обиталища. Мне, в моем тогдашнем возрасте, казалось, что страсть бабушки собирать разные статьи выглядела вполне естественной и не могла кого-то испугать. Каждый раз, когда я приносила ей уже прочитанные родителями газеты, она добавляла к своей коллекции одну-две вырезки, приклеивая их к покатым стенам крошечными капельками моего школьного клея.

– О чем они? – спросила я как-то. – О чем все эти статьи?

Вместо ответа бабуля показала на очередную вырезку, лежавшую на столе. Заголовок гласил: «ПИСАТЕЛЬНИЦА СБЕЖАЛА ИЗ-ПОД ДОМАШНЕГО АРЕСТА». Я прочитала статью от начала до конца дважды, очень внимательно, но так и не увидела в ней какой-то связи ни с моей бабулей, ни с кем-то из наших общих знакомых.

Видя мое недоумение, бабуля улыбнулась совершенно по-детски и прошептала:

– Амазонки! – После этого она принялась расхаживать по комнате, показывая по очереди на разные вырезки, висевшие на стенах. – Амазонки, – повторила она уже более доверительным тоном. – Все они амазонки!

Я остановилась перед статьей, висевшей чуть ниже всех остальных. Статья называлась так: «ХАНАБАД: ПОБИВАНИЕ КАМНЯМИ ЗАКОНЧИЛОСЬ БЕСПОРЯДКАМИ». К статье прилагалась черно-белая фотография каких-то мужчин и скрытых под чадрами женщин, сжавшихся возле чего-то похожего на баррикаду и державшихся за головы.

– Эти женщины – амазонки? – спросила я, отчаянно силясь понять хоть что-то.

Бабушка подошла ко мне, но при взгляде на вырезку лишь фыркнула от отвращения:

– Нет! Те женщины так же дурны, как все их мужчины! Но они лишь получили то, чего заслуживали. Ты посмотри на них!

– Но… – Я просто не знала, что и думать. – А что значит «побивание камнями»?

И тут вдруг по комнате пронесся сквозняк, и вырезки на стенах зашелестели, как листья на ветру.

Обернувшись, я увидела, что в дверях стоит моя мать, в молчаливом ужасе прижимая ладонь ко рту. Десять минут спустя появился отец с корзиной и, ни слова не говоря, содрал со стен все вырезки, не оставив на стенах ничего, кроме точек высохшего клея. Занимаясь этим, отец ни разу даже не взглянул на нас с бабушкой. Никогда прежде я не видела его таким бледным, таким расстроенным.

Бабушка спокойно наблюдала за тем, как тщательно собранный ею архив исчезает в отцовской корзине, ее лицо лишь становилось чуть более напряженным с каждой очередной содранной со стены историей.

И хотя прошло уже несколько дней после этого происшествия, взгляд бабушки все еще был полон обиды и негодования, и в воскресенье она весьма неохотно согласилась спуститься вниз и присоединиться к нам за ужином, как будто знала, что, если не сделает этого, ее вообще не накормят.

– Полагаю, вам нравится ваша еда, – сказала наконец мама, не упуская, как всегда, возможности указать своей свекрови на ее дурные манеры.

И бабушка с необычной для нее быстротой вдруг ответила сразу, но голосом, полным такой ненависти, что в комнате словно похолодало:

– Правило номер три: никогда не предполагай.

Понятно, что мама больше ни слова не сказала на эту тему, однако взгляд, брошенный ею на отца, был таким красноречивым, что у меня кусок застрял в горле. Позже тем же вечером я, как обычно, сидела на ступенях лестницы, слушая, как мои родители спорят в гостиной. То есть на самом деле это не было спором, потому что отец почти не участвовал в разговоре – время от времени он тяжело вздыхал, расхаживая по комнате взад-вперед.

– Это не может так больше продолжаться! – снова и снова повторяла мама со всевозрастающим отчаянием в голосе. – Мы должны подумать о Диане! Я уже просто не в силах выносить эту навязчивую идею! Бог знает, что она нашла в тех газетах… Винсент, ты просто обязан сказать хоть что-то!

Когда они наконец умолкли, я услышала знакомый скрип чердачной двери и поняла, что бабуля тоже их подслушивала. Замерзшая и несчастная, я отчаянно хотела подняться наверх и утешить ее, но боялась, что моя мать расстроится еще сильнее, если обнаружит, что меня нет в постели.

Ночью, когда я без сна лежала в темноте, мама вошла в мою комнату. Наверное, она решила, что я сплю, потому что мои глаза были закрыты, и наклонилась, чтобы поцеловать меня и прошептать едва слышно:

– Я никогда не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

И с этого самого момента я жила в постоянном страхе потерять бабулю. Может быть, скоро настанет такой день, думала я, когда я вернусь домой из школы и узнаю, что она исчезла, а мои родители откажутся сообщить мне, где она. Они могли решить удалить ее из моего мира, они могли решить избавить меня от ее влияния. По их мнению, молчание и неведение были панацеей от всех бед, и они не скупясь пользовались этим лекарством, когда считали необходимым, – во всяком случае, в отношении меня.

И это было их самой большой ошибкой.

Вися на веревке где-то под алжирской пустыней, я была так напугана, что, когда кто-то схватил меня за ногу, завизжала от неожиданности.

– Да это я! – прогудел Крэйг, подтягивая меня к земле и расстегивая мои ремни. – Привидения сегодня с утра что-то приболели.

Пока я изо всех сил старалась дышать ровно в этом холодном застоявшемся воздухе, Крэйг зажег фонарь. В призрачном свете я увидела, что мы стоим в каком-то зале, причем настолько огромном, что я не вижу его стен. Там и тут лежали полосы песка, должно быть просочившегося сквозь крышу до того, как все здание было поглощено пустыней.

– Как необычно… – испуганно пробормотала я; мне казалось, что мы продирались сквозь темноту невероятно долго. – Поверить не могу, что здание выстояло под давлением песка.

– Да, это похоже на чудо, – согласился Крэйг. – Но наши специалисты-минералоги найдут для тебя подходящее объяснение. Это как-то связано с концентрацией соли в песке. В зависимости от погодных условий из соли может образовываться своеобразная корка, и в данном случае, видимо, она послужила дополнительной защитой. Осторожнее!

Мы оба шагнули в сторону, чтобы дать спуститься Нику. Он так ловко управлялся с веревкой, словно вообще никогда в жизни не пользовался лестницами, и с явным удовольствием продемонстрировал нам невероятную координацию движений, странно контрастирующую с его драной одеждой и запущенной бородой.

– Ну как, все в порядке? – спросил он, ослепляя меня своим налобным фонарем.

Мужчины направились куда-то в сторону, а я была так ошеломлена увиденным, что с трудом поспевала за ними. Судя по тому, как именно звук наших шагов сначала замолкал, а потом возвращался слабым далеким эхом, здание было просто колоссальным, а его высокий потолок поддерживали десятки колонн.

– Это потрясающе! – сообщила я Крэйгу приглушенным респиратором голосом. – Должно быть, здесь было нечто вроде королевского дворца.

Я подошла к одной из колонн и рассмотрела ее, насколько это было возможно в слабом свете фонаря.

– Если бы здесь было больше света! А то с этими фонариками каши не сваришь… – Я отступила на шаг и показала на многочисленные полочки и крюки, вбитые в камень. – Посмотрите вот на это! Здесь вполне могло быть нечто вроде крытого рынка.

– Мы более чем уверены, что это был храм, – сказал Крэйг, поднимая повыше свой фонарь. – А все эти полочки и крючки, скорее всего, предназначались для подношений. Кое-что до сих пор лежит здесь. Маленькие урны, может, даже с человеческим прахом. – Он посмотрел на меня и лукаво улыбнулся. – Мы-то как раз надеялись, что это ты нам все объяснишь.

Мы пошли дальше по центральному проходу, и я, стараясь держаться поближе к Нику, чувствовала, как первоначальная неуверенность постепенно сменяется во мне предчувствием чего-то нехорошего. Если Крэйг действительно желал узнать побольше обо всех этих древних артефактах, думала я, ему бы следовало притащить сюда целую армию археологов, а не одного-единственного филолога.

По обе стороны прохода стояли высокие металлические светильники, и некоторые из них опасно накренились, а другие и вовсе были перевернуты. В конце прохода находилось высокое каменное возвышение с ведущими на него ступенями, на котором стоял огромный каменный трон. Зрелище этого единственного предмета обстановки – пусть даже весьма сурового и безликого – поневоле заставило меня подумать о тех людях, которые некогда здесь жили, и о том, что могло с ними случиться.

Крэйг заметил мою растерянность:

– Никто не знает, насколько велик этот комплекс. Мы пытались составить план подвального этажа, – Крэйг остановился, чтобы показать мне отверстие в полу, с узкими каменными ступенями, уходившими вглубь, – но парни не сумели этого сделать. Там, внизу, целый лабиринт пещер, и мы все малость одурели от… от вида тамошних обитателей.

Когда мы наконец догнали Ника, он стоял перед дверным проемом в конце главного храмового зала, направляя луч фонаря в темный угол другого, меньшего по размеру помещения и проверяя, насколько я поняла, нет ли там каких-нибудь неприятных тварей.

– Ну вот, пришли! – Крэйг также остановился на пороге и поднял повыше свой фонарь. – Внутреннее святилище. Что скажешь, док? Видела когда-нибудь что-либо подобное?

Мой взгляд был прикован к лучу фонаря Ника, и лишь когда я подняла голову, то осознала, что стою прямо перед той самой надписью, с фотографии мистера Людвига, – перед теми загадочными символами, которые не давали мне покоя всю дорогу сюда из Оксфорда. Да, это были они: три стены, сплошь покрытые письменами, время от времени перемежавшимися рисунками, сделанными красной, черной и желтой краской. А в центре помещения, на полу, стоял огромный треугольный камень, который вполне мог служить алтарем.

– Похоже на то, что рисунки старше надписей, – сказала я, входя в комнату и забывая обо всех своих страхах. – А письмена появились потом. Видите? – Я забрала фонарь из рука Крэйга и поднесла его к стене, чтобы показать, что я имела в виду. – Обратите внимание, как буквы временами наползают прямо на фигуры.

Предоставив обоим мужчинам таращиться на стену, я быстро обошла комнату по периметру, высоко поднимая фонарь. Письмена словно нависали надо мной во всем великолепии своих красок, и я с удовольствием сделала вывод о том, что фотография мистера Людвига – лишь бледная копия оригинала. Я видела интереснейшие вариации в плотности красок, в размере букв, как будто писавший эти строки очень спешил, а потому использовал те краски, что были у него под рукой, и был вынужден все сильнее и сильнее их разводить – может быть, яйцом или маслом, – и в результате символы становились лишь едва различимы.

Более того, внимательный осмотр позволил заметить, что на самом деле текст все-таки делится на слова. На фотографии разделительные символы были почти не видны. Выглядели они как крошечные желтые звездочки, вклинившиеся между символами; чаще всего встречалась единичная звездочка, и я решила, что она обозначает конец слова, в то время как две звездочки подряд вполне могли означать конец предложения.

Я была так взволнована, что не владела собой. Протянув руку, я приложила ладонь к гладкой холодной штукатурке, и у меня даже пальцы защипало от перспективы по-новому взглянуть на записи моей бабули.

Достав фотоаппарат, я начала снимать крупным планом разделители между словами, но меня прервал Ник, щелкнувший пальцами рядом со мной:

– Идемте, пора приниматься за дело.

Я наблюдала за тем, как они с Крэйгом подошли к каменному алтарю в центре помещения и принялись толкать его. Лишь с третьей попытки камень наконец сдвинулся с места, перевернувшись, как огромная крышка, и под ним обнаружилась толстая каменная плита с углублением.

– Иди сюда, поздоровайся, – махнул рукой Крэйг, подзывая меня ближе.

Я шагнула вперед, вытягивая шею:

– Это что, какой-то саркофаг? Я, вообще-то, никогда не имела дела с саркофагами.

Ник выпрямился и отряхнул пыль с ладоней:

– Я вас тащил через половину Сахары не для того, чтобы вы тут просто стояли и ничего не делали. Так что будьте любезны подойти поближе и объяснить нам, что делать дальше.

Я поправила респиратор и подошла вплотную к каменному гробу, готовясь увидеть мумию в плотных пеленах. Однако в саркофаге не было ничего столь впечатляющего – на самом дне лишь виднелись очертания высохшего скелета, лежавшего в слое пыли.

– Ох, боже… – пробормотала я, сожалея, что не могу сказать ничего более умного. – Да, тут немного осталось. Никаких личных вещей или подношений богам потустороннего мира…

– Вообще-то… – начал было Крэйг, однако Ник одним взглядом заставил его умолкнуть.

– Может быть, – предположила я, – здесь уже побывали расхитители древних гробниц?

– Это вряд ли. – Крэйг ткнул пальцем в саркофаг. – Видишь браслет? Вряд ли бы они его оставили. Но дело не в этом… Ты разве не замечаешь ничего необычного в этом бедняге? – Я промолчала, и Крэйг снова ткнул пальцем в сторону скелета. – У него же нет головы!

– Поверить не могу, – с трудом выдавила я, но мое потрясение от того, что у скелета не оказалось головы, и в сравнение не шло с ошеломлением от вида браслета, который покойный или покойная носила на правой руке, над запястьем, и который остался на своем месте, наполовину скрытый пылью.

Я не могла не узнать очертания этого браслета, но такое казалось почти невозможным…

– Итак, – заговорил Ник, снимая с головы фонарь, – что вам нужно?

– Нужно? – Я отступила от саркофага. – Ничего, вообще-то. Только время. – Я кивком указала на стены вокруг нас. – Все это требует времени для расшифровки.

– Да наплевать на стены, – возразил Ник. – Этот гроб уже открывали на прошлой неделе. Нам необходимо как-то законсервировать останки.

– Боюсь, в этом я ничем не могу вам помочь, – сказала я, замечая, что Крэйг прислушивается к нашему разговору со все нарастающей растерянностью. – Я не археолог.

– Что?! – Ник уставился на меня во все глаза. – Я велел Джону найти археолога…

– Извините, – перебила его я, полная решимости утвердить свое положение, – но мистер Людвиг особенно подчеркнул, что вы нуждаетесь именно в филологе… в ком-то, кто может разобраться в этих надписях. – Я широким жестом обвела стены в этой комнате. – Не хочу показаться нескромной, но поверьте, если вы хотите знать, что именно здесь написано…

Ник вскинул руку, прищурившись, словно я внезапно начала излучать яркий, ослепительный свет.

– Так, хорошо. Вы не археолог. Вы здесь ради надписей. Великолепно. Сколько времени вам понадобится для их расшифровки?

Я пожала плечами и посмотрела по сторонам:

– Трудно сказать. Возможно, будет достаточно нескольких дней… или недель. Или на это потребуется много лет. Все зависит от того… – Я замолчала. Я вовсе не собиралась сообщать ему, что все зависит от точности записей в бабушкиной тетради.

– Годы? – Ник вытаращился на меня.

Я улыбнулась, стараясь его успокоить:

– Ну, в лучшем случае…

– Нет. – Ник теперь говорил размеренно, как будто обращаясь к самому себе. – Так дело не пойдет. Возвращайтесь на буровую площадку. Немедленно.

Понимая, что меня сейчас могут лишить главного приключения всей моей жизни, я схватила Ника за рукав:

– Но я вам нужна! Я действительно специалист по амазонкам…

Ник уставился на мою руку:

– Специалист по… по чему?

– По амазонкам, – запинаясь, повторила я. – Это из греческих мифов. Я думала…

Последовало короткое, но весьма неприятное молчание. А потом Ник резко встряхнул головой, повернулся и пошел прочь.

Глава 12

Храм богини Луны

Мирина улыбнулась, но никто не улыбнулся ей в ответ. Три дюжины жриц в белых платьях сидели за длинными столами и тихо болтали между собой, разделившись на небольшие компании. Но все разговоры тут же смолкли, как только две девушки вошли в обеденный зал.

Мирину это ничуть не удивило. По взглядам женщин она понимала, что они по-прежнему видят в ней бесцеремонную нарушительницу их покоя, которая умудрилась выйти победительницей из схватки с гигантской змеей, а уж Лилли и вовсе ничего собой не представляла. Она могла быть не только слепой, но и глухой и немой, жрицам было все равно. Не помогло делу и то, что сама верховная жрица так сурово пристыдила этих женщин; если бы она хотела сознательно возбудить в них неприязнь к новичкам, лучшего способа было не найти.

Подавив чувство разочарования, Мирина напомнила себе, что именно этот храм, именно эта женская община могли помочь им выжить в умирающем мире и вернуть Лилли зрение.

«Мама бы хотела, чтобы мы пришли сюда», – твердила себе Мирина, когда евнухи забрали у нее воинское вооружение и проводили сестер в большую баню с горячим источником. Там их передали в руки какой-то старой ведьмы, которая остригла спутанные волосы девушек, швырнула в огонь их одежду и терла их мылом и маслом до тех пор, пока кожу не начало пощипывать. Для Мирины это оказалось в особенности болезненным испытанием: женщина дергала и тянула ее за избитые руки и ноги без малейших признаков сострадания. Она как будто наслаждалась тем, как Мирина морщилась и стонала, когда она прочищала ее рану, тщательно промывая мылом и перевязывая как можно туже.

«Безопасность Лилли важнее моей свободы, – напоминала себе Мирина снова и снова. – Ради нее я могу вытерпеть и не такое».

Лилли, голая и дрожащая, пыталась спрятаться за сестру, но ее все равно вырядили в платье из жесткой колючей ткани и надели на голову маленькую остроконечную шапочку – атрибуты служительниц богини Луны.

– Как ты чудесно выглядишь! – сказала Мирина, привлекая к себе сестру и обнимая ее. – Никогда в жизни я не видела тебя такой чистой!

– Я бы предпочла остаться перепачканной в навозе, – пробормотала Лилли, сердито протирая глаза кулаками. – И бродить с тобой по пустыне в поисках добычи.

Но обе они прекрасно понимали, что об охоте Лилли теперь могла забыть. Даже до начала лихорадки, когда она еще прекрасно видела обоими глазами, Лилли всегда предпочитала покой деревни погоне за добычей. Да, Мирина научила ее охотиться, но Лилли куда больше нравились другие занятия, всегда казавшиеся Мирине ужасно скучными: Лилли с удовольствием сеяла семена, ухаживала за ростками, кормила кур… Бесконечное однообразие повседневных дел, требовавшее такого терпения, какого никогда не было у Мирины.

Их мать всегда говорила, что три ее дочери унаследовали свои умения от своих отцов.

– Тебе, – сказала как-то их мать, кивая на самую старшую из сестер, Лану, когда они сидели у огня, шелуша бобы, – достался дар рассказывать разные истории. И то, что заставляет наивную девушку совершать разные поступки… ну, нарушать правила. – Она слегка поморщилась от воспоминания о своей первой любви; она всегда наотрез отказывалась называть этого мужчину по имени, но он явно жил в большом городе у моря. – А ты, – она повернулась к Мирине, своей средней дочери, – ты радуешься любой опасности и, поверь мне на слово, останешься такой до конца своих дней.

Девочки, сидевшие вокруг, терпеливо ждали, когда мать заговорит снова. Но наконец Лилли не выдержала и вскинула руки, перепачканные землей:

– А я, мама?

– А твои ручки, – ответила их мать, целуя один за другим маленькие пальчики Лилли, – рассказывают прекрасную историю о нежном мужчине. – Она снова замолчала из-за нахлынувших на нее грустных воспоминаний. – Эти ручки созданы для защиты и заботы. Они не годятся для борьбы с дикими зверями. Так что ты, моя милая, – мать протянула руку, чтобы прижать к себе младшую из дочерей, – ты бы лучше всегда держалась поближе к очагу, куда львы побоятся подойти.

Дорожка, усыпанная яркими лепестками цветов, привела Мирину и Лилли от унижения в бане прямиком к месту посвящения во внутреннем святилище. Вид каменного пола, испещренного яркими пятнами, явно должен был взбодрить девушек, но Мирине он напомнил дорожку из рассыпанного зерна, которая ведет прямиком в какую-то ловушку.

В течение всей церемонии Мирина пребывала в состоянии оцепенения, внутренне совершенно не принимая происходящего; даже после того, как они произнесли обеты и верховная жрица взяла с алтаря страшный жертвенный нож и сделала надрезы на левой груди каждой из сестер, чтобы выпустить немного крови в золотую чашу для подношений, Мирина ничего не почувствовала. А может быть, она была слишком обеспокоена реакцией Лилли, чтобы заметить собственный порез. Сестренка, впрочем, не выказывала страха, и пока они стояли в святилище, держась за руки, Мирина все сильнее ею восхищалась.

– Радуйтесь! – воскликнула верховная жрица, надевая на запястья девушек священные браслеты богини Луны – такие же, как носила их мать. – Ваша кровь смешалась с нашей кровью, и вы теперь одни из нас. Этот браслет могут носить лишь члены священного союза сестер, и вы поклялись никогда не позволить какому-нибудь мужчине запятнать вашу чистоту. Если же кто-то нападет на вас, вы сможете использовать этот браслет в качестве оружия. Но помните: если вы предадите богиню или ваших сестер, этот шакал станет вашим личным врагом и вы почувствуете его укус. Потому что охотничьи псы богини всегда преданы ей; повинуйтесь ее божественным приказам, и они будут защищать вас всю жизнь; окажете ей неповиновение – и они загонят вас и разорвут в клочья.

Вот такой была речь, которой приветствовали в храме Мирину и Лилли. Но теперь, когда они стояли на пороге обеденного зала, держа руки так, чтобы все видели их браслеты, их встретили взгляды, которые можно было назвать какими угодно, только не сестринскими.

Наконец Мирина сделала шаг вперед:

– Может кто-нибудь сказать, кто именно швырнул в меня камень, когда я стояла там, на стене вокруг вашего сада? – (Тишина.) – Я спрашиваю потому, – продолжила Мирина, выпрямляясь под множеством тревожных взглядов, – что бросок был отличный.

По комнате пробежал шепоток. Потом кто-то воскликнул:

– Камень бросила Анимона!

И тут же шепоток превратился в настоящий гам. В воздух полетели еда и столовые приборы. Чтобы остановить бурю, Мирине пришлось резко свистнуть.

– Теперь Анимона, – заявила она, как только внимание женщин вновь обратилось на нее, – моя лучшая подруга! И я хочу познакомить ее с Лилли.

Мирина подняла руку сестры, чтобы все ее видели.

– Она лучшая сестра на свете. С ней все в порядке, если не считать того, что она не может видеть ваши лица. Но я думаю, это к лучшему.

Мирина с удовольствием заметила, как в глазах женщин отразилось изумление, почти стыд, когда ее слова промчались по залу, повторяемые на множестве языков. Несколько жриц, впрочем, продолжали сидеть с поджатыми губами, но и они скоро поддались всеобщему волнению.

Три молодые жрицы – Анимона, Питана и Клито, – похоже, горели желанием поближе познакомиться с новыми подругами.

– Как тебе удалось остаться в живых в яме со змеями? – с любопытством спросила Анимона, глядя на повязку на руке Мирины. – Расскажи нам, как ты убила то чудовище?

– Я лучше вам покажу, – ответила Мирина и с заговорщицким видом наклонилась вперед.

Ночной поход Мирины и трех ее новых подруг в подвал храма лишь подтвердил то, что дочери богини Луны действительно нуждались в серьезной тренировке. Даже эти трое, охотно последовавшие за Мириной, отшатнулись в ужасе, когда она бросила веревку в колодец и предложила жрицам последовать за ней.

– Но там же змеи! – воскликнула Анимона, всплеснув руками.

– А зачем, по-твоему, я сначала бросила вниз факелы? – Мирина кивнула в сторону теперь ярко освещенной ямы, где лежало мертвое чудовище. – Змеи боятся огня. Идем…

– Я не уверена, что сумею спуститься по этой веревке, – возразила Питана, глуповатого вида молодая женщина почти такого же роста, как Мирина, но без ее мускулатуры. – У меня руки слишком длинные для того, чтобы быть сильными. Ну, может, спуститься я и смогла бы, но вот взобраться обратно мне точно не под силу.

– Клито? – Мирина повернулась к последней из троих: красивой и крепкой девушке, чьи глаза горели жаждой приключений. Но даже Клито отказалась последовать за ней.

– Я лучше посмотрю на все отсюда, – решила она, энергично кивая.

Мирина покачала головой и начала спускаться; возвращенный ей охотничий нож она зажала в зубах. Три женщины зачарованно следили за ней, когда она сдирала кожу с огромной змеи и сворачивала ее в большой узел.

– Знаешь, – раздался сверху голос Клито, – это самая отвратительная вещь, какую я когда-либо видела. Пожалуйста, не тащи это наверх!

– Я собираюсь ее выскоблить и высушить, – ответила Мирина, – и сшить из нее одежду. Вот увидите. А теперь вытаскивайте меня. Обещаю, что и вам что-нибудь из нее сошью.

– Знаешь… – проворчала Анимона, качая головой, – что-то я уже не очень уверена, что хочу быть твоей подругой.

Но это было только начало.

Не прошло и недели, как верховная жрица приказала всем начать тренировки с оружием во дворе храма.

– За нашими упражнениями будет наблюдать Мирина, – сказала она женщинам на древнем наречии исключающим возражения тоном. – И теперь тренировки будут проходить каждый день после завтрака. Анимона будет переводить для тех, кто не понимает Мирину. Мы разделим вас на группы по шесть человек. Никаких исключений!

Само собой, новый распорядок дня не понравился никому. Женщины тут же прекращали тренироваться, как только верховная жрица отворачивалась от них. Да с какой стати им вдруг следовало заниматься этой ерундой с оружием? Почему нельзя было продолжать жить, как прежде? Старшие жрицы были особенно против подобных перемен и вскоре стали настоящими мастерицами в деле уклонения от тренировок.

Но для Мирины труднее всего оказалось справиться с группой молодых жриц, привыкших к спокойной жизни. Хотя у них и не было каких бы то ни было привилегий перед остальными, эти женщины вели себя с девушкой крайне высокомерно. Для них учиться чему-то у новенькой было просто немыслимо. Одна из них, волоокая красавица по имени Кара, постоянно пропускала тренировки, причем она даже не уходила со двора, а просто делала вид, что дремлет в гамаке, прямо на виду у всех остальных.

Но, несмотря на все эти трудности, Мирина была только рада тому, что могла каждое утро проводить на воздухе, занимаясь тем, что любила. Она быстро устала от храмовых церемоний; даже бесчисленное множество золотых и серебряных подношений, выставленных там, скоро перестало привлекать ее внимание. Более того, верховная жрица приказала Лилли хранить полное молчание до полнолуния, чтобы привлечь к себе внимание богини Луны и заслужить право вновь обрести зрение, так что Мирина чувствовала, что ей лучше пока держаться подальше от сестры, чтобы не подвергать ее искушению поболтать.

Помня о вечных придирках своего отца, которые так часто расстраивали и отбивали всякую охоту к занятиям, Мирина начала тренировки жриц с похвалы. Она восхитилась проворством их ног и попросила прежде всего выполнить несколько акробатических упражнений, с которыми, как она видела, женщины вполне могли справиться. Потом, чтобы сразу не разочаровывать их тренировкой с оружием, Мирина внимательно осмотрела луки жриц.

– Да разве можно хоть чего-то добиться вот с этим? – сказала она, качая головой. – Дерево слишком старое, слишком сухое; нам нужны новые луки… Так что пока давайте-ка просто поиграем, делая вид, что тренируемся.

И они начали перетягивать канаты и поднимать бадьи с водой. И только когда Мирина была уверена, что каждая женщина сумеет натянуть тетиву, она принялась учить их стрелять из лука.

Однако, что бы она ни делала, Кара и ее приспешницы были всем недовольны и всячески саботировали тренировки. Капризные жрицы прятали луки, ломали стрелы… а Кара лишь тихонько посмеивалась, лежа в своем гамаке.

– Да не обращай ты на нее внимания, – сказала как-то вечером Анимона, когда они с Мириной раздевались перед сном в общей спальне. – Ее вообще никто не любит. Она постоянно всем напоминает, что является дочерью военачальника, и мне думается, она считала себя здесь главной, пока не появилась ты.

Обе девушки осторожно посмотрели в сторону Кары, которая в этот момент раздавала своим приспешницам сладости возле таза для умывания.

– Да с чего вдруг она увидела во мне угрозу? – спросила Мирина, неловко стаскивая с себя непривычное ей до сих пор платье жрицы. – Я вовсе не желаю быть главной над кем бы то ни было.

– Но в тебе есть все то, чего нет в ней. Ты посмотри на себя! – Анимона взмахнула рукой, показывая на гладкую кожу Мирины. – Ты просто пышешь здоровьем и силой! Почти как мужчина…

Мирина начала было смеяться, но почти сразу же умолкла.

– Если бы я была мужчиной, они бы меня здесь не заперли. То есть на самом деле, если бы мы все были мужчинами, – Мирина обвела взглядом большую спальню, где жрицы все еще продолжали суетиться, кудахча, как куры, – мы бы не вели себя подобным образом. Разве нет?

Она посмотрела Анимоне прямо в глаза, но не увидела там ничего, кроме восхищения.

Неужели все повторялось опять, как там, дома? Мирине не хотелось так думать. Хотя и в деревне Тамаш нередко случались перебранки, все же там никто не полез бы в драку из-за сломанной расчески. Вот из-за украденных инструментов – да… или из-за неверного возлюбленного… но в подобных стычках Мирина все же видела реальный смысл, в то время как в примитивных заботах и опасениях ее подружек-жриц она никакого смысла не находила.

«Посмотрела бы я, как бы вы все отправились со мной в дикие заросли, – подумала она, бросая последний презрительный взгляд на Кару и ее приспешниц. – Вы бы и дня там не продержались. Если бы даже я научила вас всему, что сама знаю, этого было бы недостаточно. А мой отец, окажись он здесь, непременно сказал бы: „Можно сколько угодно дергать кошку за загривок, но вам все равно не превратить ее во льва“».

Довольно скоро война Кары с новенькой вылилась в унизительную перебранку прямо на глазах верховной жрицы, чей утомленный вид лишь подтвердил мысль Мирины о том, что жизнь в храме состояла исключительно из жалких ссор.

– Она пыталась уверить тех мерзких людишек снаружи, что их сын заслужил место рядом с самой богиней Луны! – воскликнула Кара, тыча пальцем в сторону Мирины. – Хотя я говорила, что их подношение недостаточно щедрое! Я следовала правилам, а она, – Кара даже содрогнулась от отвращения, – просто болтает, что ей вздумается!

– Они все ужасно расстроились, – согласно кивнула одна из подхалимок Кары, маленькая девушка по имени Эги, чей пронзительный голос никак не соответствовал ее тщедушному телу. – Нам пришлось позвать евнухов! Это был почти бунт!

Верховная жрица повернулась к Мирине, вскинув бровь.

– Честно говоря, – начала Мирина, разводя руками, – я не понимаю, почему мы не можем сказать тем бедным людям то, что им хочется услышать. Откуда нам-то знать, кто заслужил вечную жизнь, а кто нет? – Она сделала шаг в сторону верховной жрицы, надеясь на доброту ее сердца. – Они так плакали… Это же был их ребенок!

Мирина прикусила губу, страстно желая, чтобы верховная жрица оказалась похожей на ее мать, для которой родительская любовь была священна. Мирина до сих пор помнила тот день, когда несколько деревенских жителей тайком собрались за навозной кучей, чтобы обсудить судьбу одного малыша, чьи родители считались уж очень никудышными.

– Нам надо подумать как следует, – сказал один из деревенских, – не стоит ли забрать у них мальчика и передать его в другой дом, где о нем будут лучше заботиться?

Мирина тогда была ребенком и мало что поняла в этом разговоре. Но она прекрасно видела, как разъярилась ее мать, вмешавшаяся в спор:

– Да как вы вообще могли до такого додуматься? Забрать малыша у тех, кто его любит больше всего на свете? Даже если вам кажется, что сейчас он страдает, то он будет страдать в тысячу раз больше, если его вырвут из родной семьи! Идите-ка вы по домам, соседушки. – Она с отвращением махнула рукой в их сторону. – И устыдитесь своих глупых сердец!

Однако верховная жрица лишь постучала пальцами по подлокотникам трона и наконец сказала:

– Мы не должны поддаваться на их жалобы, Мирина. Представь, что все будут жить вечно в чертогах богини Луны… какой там воцарится шум! Это же будет нестерпимо!

– Но, может быть, – осторожно заговорила Мирина, не обращая внимания на испуганное лицо Анимоны, знаками просившей ее замолчать, – богиня, обладая великой силой, сумела бы как-нибудь отделить самых шумных от тех, кто ведет себя тихо… ну, например, стеной?

– Довольно, Мирина! – Верховная жрица внезапно встала. – Займись своими делами и впредь изволь соблюдать наши правила!

Какие правила? Мирина огляделась по сторонам в поисках ответа, но не нашла его. Анимона низко склонила голову, а Кара улыбалась – самодовольно, важно, понимая, что ее улыбка уколет Мирину куда сильнее, чем просто укоризненный взгляд.

Тем же вечером за ужином Анимона ткнула ложкой в сторону стены и сообщила:

– Они все здесь. Храмовые правила. Кто-то должен был тебе объяснить. Наверное, мы просто забыли. Мы уже слишком к ним привыкли.

– Где?

Мирина уставилась на стену, но не увидела ничего, кроме повторяющегося черного рисунка на кремовой штукатурке. Она не сразу поняла, о чем именно говорила Анимона. Во время ужина все разговаривали только на официальном языке храма, а Мирина, хотя и училась всему очень быстро, все еще с трудом понимала даже самые простые фразы. Не шло на пользу делу и то, что Лилли все еще хранила обет молчания; и хотя сестренка сидела на скамье рядом с Мириной, морщась от усилий не нарушить данное обещание, она ничем не могла ей помочь.

– Да на стене! – Анимона снова взмахнула ложкой. – Они тут написаны. Что мы можем делать, а чего не можем. Ты разве их не видишь?

Одна из женщин вмешалась в их разговор. Она была старше подруг, и ее седеющие волосы были аккуратно убраны под шапочку.

– Это называется письмо, – объяснила она Мирине с полным искреннего сочувствия взглядом. – Все эти маленькие рисунки – на самом деле слова.

Видя замешательство Мирины, женщина зачерпнула из солонки немного соли и высыпала ее на стол тонким слоем.

– Когда мы говорим, мы пользуемся ртом, чтобы произносить звуки. Когда мы пишем, мы пользуемся руками, чтобы создать определенный рисунок. Но мы выражаем то же самое. Смотри… – Она начертила на соли два маленьких значка. – Вот. Кай-ми. Я могу это произнести, но я могу и написать это. Понимаешь?

– Что такое «кайми»? – спросила Мирина.

Женщина рассмеялась:

– Это я. Мое имя – Кайми. Мой отец был писцом. Поэтому и я научилась писать и читать. Правда, никто не собирался специально учить меня этому. – Она усмехнулась. – Только я отлично умею подслушивать. Смотри. – Кайми стерла собственное имя и вместо него трясущимся от волнения пальцем начертила другое: «Ми-ри-на».

Мирина зачарованно уставилась на рисунок. Но едва она протянула руку, чтобы коснуться его, как по комнате пробежал шепоток, и Кайми быстро смахнула соль.

В дверях обеденного зала стоял один из евнухов.

– Ешь! – Анимона испуганно склонилась над своей тарелкой, подтолкнув Мирину локтем. – Это Дайс. Не смотри на него!

Евнух неторопливо обошел комнату, ненадолго задерживаясь у каждого из столов, явно ища какой-нибудь повод для придирки. Не найдя ничего, Дайс наконец закончил обход и покинул столовую.

– Нам не положено знать алфавит, – наконец решилась заговорить Анимона и с укором посмотрела на Кайми. – Или впустую расходовать соль. Так сказано в правилах.

Мирина перевела взгляд со стены с черными значками на стол, на котором осталось несколько крупинок соли.

– Правила говорят, что нам не разрешается читать правила?

Анимона пожала плечами:

– Ну, все и так выучили их наизусть.

– Знаешь что? – Кайми высыпала на стол еще горсть соли, разровняла ее, не обращая внимания на шепоток, поднявшийся вокруг их стола. – Вот что я думаю. – Она изобразила несколько новых значков, и на этот раз ее длинный палец двигался гораздо увереннее.

– И что тут говорится? – с нетерпением спросила Мирина.

Кайми с горделивым видом показала на каждое из слов:

– «У Дайса – есть – титьки!»

И скоро уже весь обеденный зал тихо хохотал. С суровым видом сидела только Анимона.

– Мой дед был моряком, – сказала она Мирине, переходя на древнее наречие. – Он не мог тратить время на глупые игры. – Анимона склонила голову набок, всматриваясь в правила, написанные на стене храма. – Я знаю их наизусть, потому что часто слышу. Мы все знаем их наизусть. К чему уметь их читать?

Согласно этим самым правилам, еду подавали трижды в день в одно и то же время, а остальной день был расписан для других занятий. Встречи с паломниками, получение подношений от них, выслушивание их молитв… и каждый день, ровно в полдень, приветствовать всех пришедших к храму, то есть в основном бестолковых иностранцев, процессией, распевающей молитвы под торжественный бой старого барабана из воловьей шкуры.

– Что это они делают? – шепотом спросила Лилли, забыв об обете молчания, когда они с Мириной в первый раз стали свидетельницами этого представления.

– Ну, просто поют и танцуют, – прошептала в ответ Мирина. – Думаю, в благодарность за все подношения.

Но далеко не все паломники готовы были довольствоваться этим спектаклем. Некоторые начинали бурно протестовать, понимая, что не получат мгновенного результата, сделав даже самые щедрые подношения богине Луны. Многие ведь пришли сюда издалека, принеся на своих плечах надежды и чаяния целых деревень, и они отказывались покинуть храм, пока не увидят богиню собственными глазами.

– Послать за евнухами, – ответила Анимона, когда Мирина спросила ее, что следует делать в подобных случаях. – Нельзя допустить, чтобы чужаки проникли во внутреннее святилище. Они просто ничего не поймут.

Мирина лишь кивнула в ответ. Но она и сама ничего не понимала. После посвящения Мирина пыталась описать богиню Луны в ответ на просьбу Лилли, но поняла, что ей не хватает слов.

– Она выглядит как обычная женщина, только немного другая, – сказала Мирина. – Она намного выше настоящих людей, и она совершенно черная, только глаза белые, то есть белки глаз. И можно сказать, что она улыбается. Такой, знаешь, очень загадочной улыбкой.

Однако где-то в глубине души Мирина уже знала правду – жесткую, как косточка какого-нибудь фрукта. Богиня Луны, ради которой они проделали такой длинный путь, вообще не была живым существом. Она была сделана из камня.

И если Мирина не слишком ошибалась, этот неподвижный камень вряд ли когда-нибудь откликнется на их мольбы, как не откликались на них святой камень в их деревне или змеи в реке. О чем бы ни рассказывали грустные истории паломников и сколько бы люди ни делали подношений, день за днем, неделю за неделей, засуха не кончалась, а река не наполнялась водой. И к Лилли, бесконечно шепчущей молитвы, не возвращалось зрение.

Но богиня Луны, стоявшая на высоком пьедестале, продолжала загадочно улыбаться.

Глава 13

Смотри! И жен рукою смерть разит:

Сама ты знаешь – опыт не забыла.

Софокл. Электра

Алжир

В детстве у Ребекки была маленькая кудрявая болонка по имени Спенсер. Мы брали его с собой в наши долгие прогулки и тратили множество часов на то, чтобы вытащить репьи из пушистой шерсти на его животе. Мы как-то раз даже привели Спенсера познакомиться с бабушкой, надеясь на то, что он сумеет ее развеселить своей игривостью. Но наши надежды не оправдались.

– Это вообще не собака! – тут же взвилась бабушка, едва завидя своего четвероногого гостя. – Да вы только посмотрите на него! Он и не помнит, что когда-то был волком! Он думает, что мир вокруг него пушистый и битком набит печеньем! Собачонку же надо защищать, чтобы ее кто-нибудь ненароком не сожрал!

Ребекка побледнела, а я испугалась, что она вот-вот ударится в слезы, то есть сделает то, что больше всего не нравилось бабуле.

– И как его защищать? – быстро спросила я, становясь между ними. – С помощью лука и стрел?

Бабушка принялась расхаживать взад-вперед, что делала всегда, когда принималась обдумывать какую-нибудь стратегию.

– Стрелы, – напомнила она мне, – это оружие дальнего боя. Они хороши для искусного лучника и неожиданно появившейся цели. Но ты не искусна, а твой враг будет стремителен и непредсказуем.

Я покосилась на Ребекку и с облегчением увидела, что ее огорчение уже перешло в отчаянное любопытство.

– А как насчет ножа?

– Ножи, – продолжила бабуля, и ее слегка сдвинутые брови дали мне понять, что она расстроена тем, что я ничего не помню из наших с ней многочисленных бесед, – годятся для ближнего боя. Но ими могут воспользоваться лишь те, у кого достаточно сильные руки и сильное сердце. Так что я бы посоветовала никогда не выводить на прогулку эту… – она бросила взгляд на Спенсера, – пушистую штучку, не имея в руках хорошей палки. Хорошая крепкая палка длиной примерно с твою ногу и заостренная на конце. – Бабушка очень серьезно посмотрела на нас с Ребеккой. – Быть вооруженным – это не привилегия, малышки. Это ваша обязанность.

Ребекка никогда не воспринимала советы бабули всерьез. И когда бы я ни присоединялась к ней на прогулке, она лишь удивленно смотрела на палку, которую я отныне всегда брала с собой. Но однажды, когда мы вместе со Спенсером бродили возле леса, внезапно услышали неподалеку чей-то пронзительный крик. В нем было такое жуткое отчаяние, что мы решили выяснить, в чем же дело.

И тут мы увидели, как какой-то некрупный рыжевато-коричневый зверь несется к нам с бешеной скоростью, едва касаясь лапами земли. Была ли это собака или взбесившаяся лисица, мы так и не поняли.

Все произошло слишком быстро. Я просто застыла на месте, а Ребекка мигом наклонилась, чтобы подхватить Спенсера и прижать его к груди. Но поскольку она очень спешила, то потеряла равновесие и упала как раз в тот момент, когда дикий зверь бросился на белый пушистый комок в ее руках.

И вот когда оскалившаяся, рычащая пасть была буквально в сантиметре от рук Ребекки, время словно остановилось. Я слышала крик Ребекки и видела, как рыжевато-коричневое тело взлетело в воздух…

Я наконец вспомнила о палке в своих руках!

Ринувшись вперед, я каким-то образом сумела сунуть палку между тварью и Ребеккой, остановив атаку, так что Ребекку она лишь оцарапала, но не укусила. А когда бешеный зверь повторил попытку напасть на нас, я размахнулась как следует и врезала ему по спине, отчего тот покатился по земле, отчаянно визжа.

Позже Ребекка говорила, что я выкрикивала такие ругательства в адрес зверюги, что она уже начала бояться, не вселился ли в меня злобный лесной дух. А когда наконец появились владельцы собаки (это все же была собака) в новеньких спортивных костюмах, как истинные туристы, они повернули дело так, словно это мы хотели напасть на их питомца.

– Прекрати немедленно! – кричал на меня мужчина. – Прекрати, или я вызову полицию!

– Давайте! – рявкнула я, когда бешеного пса принялась ласкать его слабоумная хозяйка. – Почему бы и не вызвать? Уверена, констебль Мюррей с удовольствием вас выслушает!

Нечего было и удивляться тому, что парочка поспешила отступить и, наверное, провела остаток выходных, прячась в снятом на уик-энд коттедже. По крайней мере, я на это надеялась.

– Ох, миссис Морган! Если бы вы видели тогда Диану! – восторженно заговорила Ребекка, когда мы чуть позже рассказывали бабуле о происшествии. – Она была просто как сумасшедшая! Почти такая же сумасшедшая, как тот пес!

Бабушка кивала, сидя в своем кресле и мирно сложив руки на коленях.

– Это хорошо. – Она оглядела мои грязные брюки, лопнувшую молнию и разгоряченное лицо, и в ее глазах мелькнуло мрачное удовлетворение. – Я рада, что в тебе оно есть.

Ник велел мне собрать свои вещи и быть готовой покинуть буровую площадку сразу после обеда. Но я не стала ничего собирать. Вместо этого я уселась на сбитые простыни моей постели в маленьком трейлере с бабушкиной тетрадкой в руках, полная решимости немедленно применить новые знания относительно деления слов в настенном тексте.

На этот раз, благодаря моим снимкам, мне не понадобилось много времени на то, чтобы разгадать загадку первого предложения. Оно гласило: «Луна предвещает прибытие кораблей диких мужей» – или, если перевести это чуть более свободно: «Луна предсказывает прибытие диких мужей на кораблях».

Двойная звездочка после слова «корабли» предполагала именно конец одного предложения и начало нового, которое оказалось совсем простым: «Жрицы молят богиню о защите» – фраза, которая вряд ли нуждалась в какой-то интерпретации. Было понятно, что текст говорил о реально происходивших событиях, тщательно записанных кем-то на оштукатуренной поверхности в незапамятные времена. Но о чем бы ни рассказывалось на стене храма, тот простой факт, что я смогла это прочитать, был для меня настоящим чудом. И плевать мне было теперь на Григория Резника и его чертову «Историю амазонок»… Словарь в бабушкиной тетради позволял мне проникнуть в новую сферу научных исследований.

Сделав это ошеломляющее открытие и заодно чиркнув помадой по губам, я выскочила из трейлера и бегом отправилась на поиски Ника. После нашей небольшой стычки в храме Ник не проявлял ни малейшего интереса к моим аргументам в пользу того, что я должна остаться. По каким-то абсолютно нелепым причинам этот человек, который потратил кучу времени и сил, чтобы доставить меня сюда, теперь был полон решимости избавиться от меня как можно скорее. Но я думала, что, конечно же, теперь, когда я могу продемонстрировать ему ключ к расшифровке надписей, он придет в себя.

Накануне вечером Крэйг показал мне, где устроился Ник. Фонд Сколски явно считал, что его самому компетентному сотруднику будет вполне комфортно в небольшой палатке, расположенной в центре группы поблекших коричневых бедуинских шатров. К слову, такая организация жилья невольно напомнила мне устройство военного лагеря варваров на заре цивилизации.

Несколько мужчин со скуфией на голове посматривали на меня с осторожным любопытством, когда я быстро шагала по неровному песку. Не зная в точности правил посещения палаток, я помедлила перед закрывавшим вход полотнищем, которое в данный момент было откинуто и поддерживалось двумя металлическими шестами, как балдахин. Неуверенно постояв перед входом несколько секунд, я громко откашлялась, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы привлечь внимание Ника.

Не дождавшись никакого ответа из палатки Ника, я наклонилась, чтобы заглянуть внутрь, но тут же отшатнулась от резкого звука его голоса. Судя по всему, он говорил по телефону. При этом он то и дело замолкал, и хотя я не имела ни малейшего представления, о чем он говорит, все выглядело так, словно его ругали за какой-то проступок.

Впервые в жизни я пожалела о незнании арабского языка. Потому что, если я не ошибалась, в потоке агрессивной самозащиты Ника по крайней мере трижды прозвучала фамилия Моузлейн.

Как раз в тот момент, когда я наконец попятилась от входа, с некоторым запозданием сообразив, что занимаюсь подслушиванием, Ник выскочил наружу, едва не сбив меня с ног. И мгновенно прищурился.

Сгорая от смущения, я протянула ему фотографию мистера Людвига и брякнула:

– Я разобрала. Первые два предложения. Я могу это прочитать!

Даже не взглянув на снимок, Ник схватил меня за локти и втащил в палатку:

– Садитесь!

Я окинула взглядом его берлогу: открытый ноутбук стоял прямо на персидском ковре рядом с простенькой тарелкой, где осталась примерно половина яичницы-болтуньи. Единственным местом, где можно было сесть по-настоящему, был довольно внушительный диван, который, очевидно, служил Нику и кроватью.

– Я пришла только для того, чтобы сообщить вам хорошую новость, – сказала я, поворачиваясь к Нику.

В полутьме палатки я смогла рассмотреть лишь так хорошо знакомые мне бороду и хмуро сдвинутые брови. А вот мое обоняние сказало мне гораздо больше. Нику давным-давно следовало принять душ, потому что мощный запах его тела прямо-таки сбивал с ног.

– Конечно, это не имеет значения, если вас совершенно не интересуют те надписи на стене храма… Но если они вам хоть чуть-чуть интересны, то, полагаю, мы можем начать сначала. – Я улыбнулась как можно более очаровательно, насколько это вообще было возможно при данных обстоятельствах. – Что скажете?

Мне показалось, что во время моей сбивчивой речи мысли Ника были где-то далеко отсюда, и он с трудом вернулся к происходящему здесь и сейчас.

– Так вы расшифровали текст? – сказал он наконец, опуская взгляд на фотографию в моей руке. – Быстро справились. Как это вам удалось?

Я немного подалась назад:

– Я же филолог, помните? Если бы вы были моим нанимателем, я бы непременно объяснила, как мне это удалось. – Я замолчала в ожидании ответа на мой скрытый вопрос.

– Ладно, – ответил Ник, складывая руки на груди. – Приношу свои извинения.

Я бросила на него взгляд, выражающий точно отмеренную долу высокомерия, внутренне восторгаясь тем, что наконец-то взяла над ним верх.

– Меня не интересуют ваши извинения. Мне интересно только то, как будет развиваться наше сотрудничество. Ваши предложения?

В мрачном молчании, последовавшем за моим вопросом, я отчетливо ощутила, что для Ника самым предпочтительным было схватиться за кнут для верховой езды… И, не добавив больше ни слова, вышла из палатки и направилась к своему трейлеру.

Однако Ник почти тут же выскочил наружу и перегородил мне дорогу:

– Как насчет десяти тысяч долларов?

– За что именно? – выпалила я. – За то, чтобы быть девочкой для битья?

– Чтобы остаться здесь, как и предполагалось, до конца недели.

Изумленная и преисполненная смутных подозрений, я прикрыла глаза от солнца фотоснимком и всмотрелась в лицо Ника:

– Вы предлагаете удвоить плату?

Даже в ослепительном солнечном свете было видно, как потемнели его глаза.

– Да.

– Хорошо, я согласна. Но… почему? Я бы это и бесплатно сделала.

Ник отвернулся, и его профиль обрисовался на фоне чистого неба.

– Я знаю.

Вернувшись в трейлер, я почувствовала неодолимое желание позвонить Ребекке. Конечно, во время нашего долгого пути к острову Джерба Ник весьма недвусмысленно дал мне понять, что я не должна пользоваться своим телефоном, однако из-за недавно проявленной им крайней невоспитанности я совершенно не испытывала к нему теплых чувств и не желала быть послушной.

Обнаружив, что аккумулятор в моем телефоне давно сел, а розетка на стене не подходила к моей вилке, я отправилась к буровой площадке, чтобы найти Крэйга и попросить его о помощи.

– О, не волнуйся, – сказал он, осмотрев мой британский трехзубый зарядник, – мы с этим справимся.

И после недолгих манипуляций бригадира мой телефон ожил.

С момента отъезда из Оксфорда мне пришло три голосовых сообщения. Первое – от отца, который поощрял меня развлечься и соблазнить какого-нибудь местного мачо. Я слышала, как поодаль мама кричала: «Скажи, что мы ее любим, несмотря ни на что!», нажимая на кнопки микроволновки. От этой коротенькой встречи с домом к горлу подступил комок, и я почувствовала себя виноватой.

Второе сообщение было от Ребекки, которая в своей обычной стремительной манере доложила, что у нее для меня имеется абсолютно потрясающая новость, но при этом умудрилась даже намека не оставить на то, что же это такое.

С некоторым волнением я обнаружила, что третье послание было от Джеймса и что оставил он его всего несколько часов назад. Однако по мере прослушивания сообщения мой восторг быстро угасал.

– Не знаю, где вы находитесь, – говорил Джеймс с необычным для него ожесточением в тоне, – но полагаю, вам следует знать: тот телефон, которым вы вчера пользовались, зарегистрирован на Фонд Акраб. Вы помните, что я вам рассказывал о появлении новой волны фанатиков в Дубае? Так вот это как раз те самые люди. – Джеймс глубоко вздохнул, как будто изо всех сил стараясь взять себя в руки. – Я понятия не имею, чего они от вас хотят, Морган, но мне не нравится, что вы оказались в их компании. Прошу, позвоните мне, как только сможете.

Когда я дослушала до конца, у меня дрожали руки. Если Джеймс прав – а он, конечно же, был прав, – Ник мне солгал. Он работал вовсе не на Фонд Сколски, которого, как я теперь понимала, не существовало вовсе, а на злодея по имени аль-Акраб – человека, чье имя вызывает нервные судороги во всем музейном мире Британии.

Несколько месяцев назад, за чашкой кофе, Джеймс во всех подробностях рассказал мне о Фонде Акраб и его беспощадных методах. За последние десять лет, утверждал Джеймс, люди аль-Акраба постоянно терроризировали британские музеи, требуя вернуть им древние артефакты, происходившие из их стран. Мистер аль-Акраб не брезговал и угрозами насилия; этот бесстыдный миллиардер из Дубая откровенно ненавидел британских ученых, а уж оксфордских – в особенности.

Я вдруг обнаружила, что бессмысленно таращусь на Крэйга, пытаясь найти во всем происходящем хоть какой-то смысл. Добрый шотландец явно решил воспользоваться моим присутствием как поводом к уборке своего письменного стола и теперь внимательно рассматривал плесень, успевшую вырасти в какой-то кружке. Насколько он сам был в курсе всего этого? Хотелось бы мне знать…

Но куда более важным было другое: зачем здесь я? Если мистер аль-Акраб действительно видел в Оксфордском университете своего врага номер один, зачем он послал мистера Людвига в такую даль, чтобы нанять меня? Все-таки я не единственный филолог в мире.

В голове вдруг вспыхнула мысль о тетрадке моей бабушки. Но это было абсурдом! Я не сомневалась в том, что ее бред на тему амазонок всегда оставался тщательно оберегаемой семейной тайной.

Я уже намеревалась позвонить Джеймсу сразу же, как только вернусь в свой трейлер. Но мне не удалось туда добраться. Как только я вышла из конторы мастера Крэйга, то заметила двух мужчин, внезапно вытянувшихся по стойке смирно, а в следующее мгновение передо мной возник Ник.

Я поняла, что ему нужно, как только он протянул ко мне руку. Но я решила, что десять тысяч долларов не дают ему права так бесцеремонно обходиться со мной, пусть даже он и солгал относительно своего нанимателя, и потому с притворной озадаченностью заглянула в его темные очки:

– Я могу вам чем-то помочь?

– Ваш телефон, – ответил он, даже не пытаясь изобразить хоть какую-то любезность. – Мне казалось, я совершенно отчетливо объяснил вам…

– Объяснили, объяснили, – заверила его я, дерзко берясь за ручку двери моего трейлера. – И я вас слышала. Должна ли я так понимать, что вы мне не доверяете?

Ник лишь щелкнул пальцами, давая понять, что все еще ждет. Этот жест заставил меня вспыхнуть от гнева.

– В чем дело? Здесь что, ГУЛАГ?

– За одним исключением. Вы вольны уехать отсюда, когда вам вздумается.

Что-то было в его тоне такое, что заставило меня осознать: втайне ему очень этого хотелось бы. Несмотря на его тщетные усилия наладить отношения, это ведь не он предложил мне десять тысяч долларов за одну-единственную неделю. Это был кто-то другой. Но кто? И почему?

Я опустила свой телефон в протянутую ладонь с максимальным достоинством, какое только допускала подобная ситуация.

– Спасибо, – кивнул он, опуская мобильник в свой карман. – Вы знаете, что находится там, внизу. Вы понимаете, почему я должен так поступить.

– Если честно, – я сердито свернула провод зарядника и затолкала в собственный карман, – боюсь, что мне довольно трудно понять, почему этот ваш мистер Сколски, – я с трудом удержалась от того, чтобы не скривиться, когда произносила это фальшивое имя, – уверен, что подземный храм принадлежит ему лично.

– Вы считаете, что все дело в этом?

– А какой еще вывод я могла сделать? – Я бросила на него предельно серьезный взгляд, но крошечное окошечко сотрудничества, едва приоткрывшееся в Нике, снова закрылось наглухо.

Он сказал только:

– Вот как раз поэтому я и вынужден отобрать у вас телефон.

Вечером того же дня Крэйг пригласил меня прогуляться при свете звезд. Хотя он ни словом не упомянул об инциденте с телефоном, я заподозрила, что ему все известно и он пытается хоть как-то меня подбодрить.

Пока мы шли, меня буквально распирало от желания засыпать бригадира вопросами о Фонде Акраб, но я понимала, что с моей стороны это было бы большой ошибкой. Если даже Крэйгу платил не сам мистер аль-Акраб, он все равно имел к нему какое-то отношение. Иначе зачем бы он известил его, и только его, о том, что его буровики наткнулись на храм?

– Так на кого вы работаете? – спросила я наконец, стараясь говорить так, словно это обычная светская болтовня. – И что насчет Ника? У вас один и тот же наниматель?

Крэйг несколько раз затянулся трубкой:

– Об этом лучше спроси кого-нибудь другого. Я же простой технарь, механик. – Увидев разочарование в моих глазах, он кривовато улыбнулся. – Послушай, я не знаю, что они тебе там наговорили. Я предпочитаю держаться в стороне.

– Вот как раз это они мне и твердят, – сказала я, слегка раздраженная его трусостью. – Они мне говорят, что все дело в амазонках. Что все это, – я махнула рукой в сторону храма, – каким-то образом доказывает, что они действительно существовали. Но как вы сами слышали сегодня утром, Ник не воспринимает эту теорию всерьез. – Я посмотрела на Крэйга с каплей надежды. – А вы? Вы когда-нибудь слышали что-нибудь об амазонках? От кого-нибудь? Хоть раз?

Бригадир неловко пожал плечами:

– Прости, девочка. Об этом не меня нужно спрашивать.

Дальше мы шли молча, пока наконец не остановились перед воротами из металлической арматуры. Из-за темноты я не сразу сообразила, что мы подошли к какому-то замкнутому пространству и что вокруг него молча стоят какие-то люди.

Крэйг кивнул в их сторону, и я, всмотревшись в пространство за ограждением, увидела наконец две тени, медленно двигавшиеся по кругу: черного коня на длинной привязи и какого-то мужчину, одетого лишь в пару белых брюк. Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы узнать Ника, и, несмотря на мой растущий цинизм в отношении его персоны, я все равно была странным образом зачарована его медленным танцем в свете луны.

– Смотри, – одними губами произнес Крэйг.

Ник опустился на колени на песок в огороженном пространстве. Черный конь некоторое время кружил возле него, потом подошел ближе и наконец вытянул шею, чтобы опустить голову на обнаженное плечо Ника.

Восторженный шепот донесся со стороны мужчин, собравшихся у изгороди, а Крэйг просиял, обернувшись ко мне, и трубка подпрыгнула в уголке его рта.

– Я сделал ставку на десять дней. А он справился за пять. Это все его чертовы гены.

– В каком смысле? – спросила я, с трудом отводя взгляд от Ника.

Крэйг вынул трубку изо рта и взмахнул ею с пиратской усмешкой в глазах.

– Арабские скакуны очень умные. Они тебя насквозь видят. Тебе их никогда не сломать; приходится ждать, пока они тебя сами примут. Смотри!

– Ну… – Я отвернулась от Ника и его скакуна, и на меня навалилась усталость после всех дневных событий. – Боюсь, мне пяти дней не хватит.

Улыбка Крэйга растаяла.

– Если хочешь совета…

– Конечно.

– Сделай свою работу, бери деньги и беги отсюда. Без оглядки. И что бы ни произошло, – он заглянул мне прямо в глаза, чтобы убедиться в моем внимании, – не ссорься с этими людьми. Они этого не любят.

Глава 14

Храм богини Луны

Нападение произошло ночью. Под покровом облачного неба пять чужестранных кораблей пробрались через болотистое мелководье и причалили рядом с храмом богини Луны. Появись они тремя месяцами раньше, им было бы ни за что не достичь берега. Только благодаря особо бурному сезону дождей ненадолго восстановилась прежняя береговая линия.

И хотя их просмоленные кили врезались в песок у самой кромки воды, собаки не залаяли и гуси не всполошились. Все звуки поглотил тяжелый влажный воздух, обычный для данного времени года. И в этом вероломном тумане пять кораблей изрыгнули свой смертельный груз: мужчин, вооруженных острыми мечами и звериными желаниями, мужчин, чьи страсти многократно возросли за долгие недели ожидания, проведенные в море.

Вторжение было настолько тихим, что Мирина ничего не слышала вплоть до того момента, пока в ее ребра не ткнулся маленький локоть и она не проснулась.

– Ты слышала? – прошептала Лилли, садясь на постели. – Прислушайся…

В нарушение всех храмовых правил, но с тайного одобрения верховной жрицы, которой нравилось то, что Мирина охраняет их покой, обе сестры большинство ночей проводили на крыше, предпочитая открытый воздух душной безопасности общей спальни. Лилли поначалу страшновато было карабкаться вверх по веревочной лестнице. Но как только она поняла, как именно нужно держаться за перекладины и ставить ноги, то полюбила эти ночные вылазки. Прежде всего потому, что на крыше сестры могли тихонько обсуждать дневные события.

Даже в сезон дождей они продолжали спать на своем высоком насесте, прячась под небольшим навесом из плотной ткани и укрываясь одним одеялом. Долгожданные дожди все продолжали лить и лить, и вот уже линия берега заползла так далеко на остров, что огромное зеленоватое пространство океана видно было с храмовой крыши. По утрам Мирина любила наблюдать рассвет, пытаясь описать Лилли смену красок в небе. Они частенько вспоминали своих друзей-рыбаков и гадали, увеличится ли их улов из-за непогоды или нет.

Но встающее над землей солнце пробуждало в них не только воспоминания.

Потому что в последнее время Лилли то и дело снились кошмарные сны о появлении чужих кораблей, и она не раз и не два просыпалась с криком, уверенная, что храм подвергся нападению.

– Это не сон! – настойчиво твердила она, когда Мирина пыталась ее успокоить. – Это видение! Предостережение!

Похоже было на то, что богиня Луны наградила Лилли даром предсказания, вместо того чтобы вернуть ей зрение. По крайней мере, верховная жрица сказала именно так. Лилли, не видевшая ничего в окружавшем ее материальном мире, прозревала будущее. И в этом будущем она видела кровь.

Когда случались такие кошмары, Мирина просто молча обнимала сестру и укачивала ее, пока та снова не засыпала. Точно так же делала когда-то их мать. У Лилли всегда были очень яркие сны, и, насколько помнила Мирина, сестра просыпалась из-за них едва ли не каждую ночь, дрожа от страха. Так что Мирина не слишком удивилась, когда в одну из ночей Лилли, проснувшись, встала на колени и прошептала:

– Что это было? Ты слышишь голоса?

Мирина тоже послушно села на постели.

– Это, наверное…

Рука сестры вдруг крепко сжала плечо Мирины.

– Мужчины. Оружие. – Лилли напряженно прислушивалась. – Они уже здесь. Черные корабли. Я их весь день чувствую…

Все еще не до конца проснувшись, Мирина встала и всмотрелась в темноту, пытаясь различить береговую линию. Но только когда расступились облака и показалась луна, Мирина увидела их – очертания нескольких судов, подошедших к берегу, и тени, крадущиеся по песку в сторону храма.

– Разве ты не слышишь? – настойчиво повторяла Лилли, не поняв, что Мирина застыла от ужаса, и думая, что сестра ей не верит. – Это они!

– Тихо! – Мирина прижала сестру к крыше, чтобы ту не видно было снизу. – Я должна пойти предупредить остальных. Оставайся здесь и сиди тихо! Поняла?

Как только Лилли испуганно кивнула, Мирина бросилась бежать. Сейчас не время было спускаться по веревочной лесенке; вместо этого она спрыгнула прямо во двор, как в первый день своего появления здесь полгода назад.

Каким зловещим выглядел нынешней ночью этот двор… Но на этот раз она сама бежала на поиски евнухов, а не пыталась спрятаться от них.

– Вставайте! – закричала Мирина, ударив по закрытым ставням, когда мчалась мимо. – Вставайте и заприте входную дверь!

Пробегая мимо выложенного плитками бассейна, Мирина с удивлением заметила, что вода в нем ритмично колышется. Остановившись, она тут же услышала удары дерева по дереву, и хотя она не понимала, что именно производит эти звуки, но их целью явно было разрушение.

Когда Мирина наконец добралась до спальни, та была уже совершенно пустой – только на полу валялись простыни и одежда. С облегчением осознав, что жрицы оказались достаточно проворны, чтобы подготовиться к встрече, Мирина заглянула в потайную кладовку – и застонала от разочарования. Все лежало на месте, все их вооружение, точно в том же порядке, в каком оно было оставлено после их последней тренировки четыре дня назад. Куда бы ни сбежали ее подруги-жрицы, они были такими же безоружными и беззащитными, как всегда.

Собрав столько луков и копий, сколько смогла унести, Мирина быстро побежала по коридору к главному храму, время от времени останавливаясь, чтобы половчее перехватить оружие. И только добравшись до внутреннего святилища, она услышала наконец громкие крики и слезные мольбы. Вытянувшись во весь рост, чтобы заглянуть за перегородку, Мирина увидела верховную жрицу, стоявшую перед алтарем со скрещенными на груди руками и окруженную плачущими женщинами.

– Что здесь происходит? – Мирина подошла к ним и уронила на пол груду оружия. – Надо спешить! Берите оружие!

Все головы повернулись на стук, но ни одна из женщин и шага не сделала в сторону Мирины.

– Она говорит, что богиня Луны приказывает ей оставаться здесь! – со слезами в голосе закричала Питана, встревоженно махая длинными руками в сторону высшей жрицы. – А они не хотят уходить без нее! Ох, Мирина, уговори ее, заставь передумать!

– У нас нет времени на эти глупости! – Мирина обогнула алтарь и схватила верховную жрицу за рукав. – Идемте! Мы должны занять позиции…

– Уходи! Убирайся! – Верховная жрица стряхнула руку Мирины и потянулась к священной короне, лежавшей на алтаре, – это была массивная диадема, украшенная кольцом бронзовых змей. – Я должна остаться здесь. Это моя священная обязанность – защищать богиню…

Мирина стиснула зубы:

– Богиня может сама за себя постоять. Ты ведь этому нас учила, помнишь? – Мирина нетерпеливо схватила корону и вернула ее на место. – Идемте же, наконец! Не ты ли велела мне тренировать женщин и быть готовой к худшему?

Ее дерзость не вызвала ничего, кроме ответной дерзости. Не говоря ни слова, верховная жрица снова схватилась за корону и решительно водрузила ее себе на голову, покачнувшись под тяжестью бронзы.

Мирина, слегка пригнувшись, чтобы ее не задели торчавшие из короны колючие змеи, сжала руки верховной жрицы.

– Почему ты намеренно задерживаешь нас? – резко спросила она. – Наши надежды тают с каждым ударом в ту дверь. Ты что, не понимаешь этого?

Последовало короткое молчание, и Мирина уже готова была поверить, что верховная жрица осознала свою трагическую ошибку, но звук треснувшего дерева прервал размышления обеих женщин.

В мгновение ока весь храм заполнился ордами воющих демонов. Бледные, похожие на обезьян существа с запаршивевшими бородами и безумными лицами носились вокруг, прикрываясь щитами и размахивая мечами, ища, кого бы пронзить и что бы украсть. Их появление настолько испугало Мирину, что она и думать забыла о попытках вооружить своих сестер. Она даже не осмелилась подобрать с пола свое собственное оружие. Очутившись в ловушке внутреннего святилища, ослабевшая от страха, она ничего не могла сделать – ей оставалось лишь ждать и молиться.

Какое-то время захватчики были заняты разграблением главного храмового зала. Драгоценные подношения были одно за другим сброшены с полок на стенах и собраны в огромную кучу на каменном полу. А потом главарь бандитов заметил наконец открытую дверь в святилище и дрожащих женщин, собравшихся там. Рявкнув что-то на непонятном языке, он ринулся во внутреннее святилище, по пути отшвырнув ногой груду луков и копий, принесенных Мириной, и замер прямо на пороге священной комнаты, бесстыдно уставившись на женщин. Его взгляд остановился на верховной жрице.

– Спрячься, прошу тебя! – Мирина попыталась затащить женщину в толпу, но встретила яростное сопротивление.

– Нет! – Верховная жрица оттолкнула девушку изо всех сил. – Прекрати, Мирина! Приказываю тебе!

Мирина, в которую тут же вцепились Анимона и Питана, могла теперь лишь стоять и с отчаянием наблюдать за тем, как страшный мужчина пересек святилище, вспрыгнул на постамент алтаря и, не проявив ни малейшего уважения или сожаления, взмахнул мечом над верховной жрицей.

Словно не замечая отчаянных воплей женщин, он схватил окровавленную голову и поднял ее высоко над собой, как будто это была некая награда, а он сам – заслужившим ее победителем.

Потом и его сотоварищи ворвались в святилище, как свора грязных хищников, но прежде чем Мирина успела сделать хотя бы одно движение, ее ударили по голове, и свет померк.

Когда она очнулась, то поняла, что скользит по полу главного храма и все ее тело дрожит от пережитого ужаса. Кто-то тащил ее за волосы, как будто она была обыкновенной охотничьей добычей, и Мирина закричала от боли, когда ее поволокли вниз по каменным ступеням, а потом по площади, прямо по мусору, оставленному разбежавшимися паломниками.

Разбойник бросил Мирину рядом с кучей награбленного добра на песчаном берегу, и некоторое время она просто лежала, испуская стоны, уверенная, что все до единой косточки ее тела переломаны. Вокруг нее в сером предрассветном тумане лежали другие жрицы в разорванной и испачканной кровью одежде, и стоило какой-нибудь из них очнуться и попытаться сесть, как волосатая рука или даже нога в кожаном сапоге тут же снова швыряла их на землю. Видя это, Мирина не пробовала даже пошевелиться; она застыла на месте, ощущая ползущие по телу струйки крови и рвотные позывы, прислушиваясь к крикам, доносившимся из храма.

Лилли…

Мирина молилась о том, чтобы сестренке ничто не угрожало на крыше, где им пришлось расстаться. Мирина как никогда желала, чтобы при ней оказалось ее оружие. Ее охотничий нож… ее лук и стрелы… но что бы она могла с ними сделать? Что толку в одной-единственной стреле против целой армии зла?

Тьма горестной ночи уступила наконец место безжалостному утреннему солнцу, и налетчики начали грузить на свои корабли все то, что им удалось награбить за ночь. В какой-то момент между главарем и его бандой разгорелся спор из-за богини Луны, которую грязные бандиты умудрились свергнуть с пьедестала во внутреннем святилище и приволочь на берег с помощью веревок и крепких шестов.

Судя по тому, как мужчины рычали и скалили зубы, богиня оказалась чудовищно тяжелой, что представляло угрозу для любого корабля, на который бы ее погрузили. Но главарь стоял на своем, и в конце концов по его требованию громоздкое божество с трудом втащили на главный корабль вместе с другими священными предметами, в числе которых, как с ужасом поняла Мирина, оказался и окровавленный мешок с головой верховной жрицы.

После этого последовал дележ и погрузка всей прочей добычи. Когда все пять команд удовлетворились награбленным, они начали заполнять оставшееся на кораблях пространство женщинами. Некоторые из жриц – и среди них прекрасная Клито – были сразу отправлены на борт; с других сорвали одежду и нагло рассматривали, чтобы окончательно решить – брать их на борт или с презрением оттолкнуть в сторону.

Мирина оказалась в числе отвергнутых. Лишь только морские разбойники взглянули на ее тощее тело и маленькие груди, как тут же принялись хохотать. Один из них предложил все-таки взять ее на борт из-за молодости и силы, но его и слушать никто не стал.

Но как только Мирина стала отползать в сторону, решив, что с ней уже покончено, то тут же почувствовала обжигающую боль в спине. Извернувшись, чтобы посмотреть, что произошло, она успела заметить, как один из разбойников выдергивает из ее тела острие копья. Но вместо панического ужаса она ощутила лишь странное чувство облегчения, без чувств падая на песок.

Боги подземного мира встретили ее в своих мрачных чертогах, вырезали ее сердце и положили на свои весы… но обнаружили, что оно продолжает чего-то желать. Ему чего-то недоставало. И лишь когда Мирину отправили в зал Истины, где демоны с шакальими головами впились в ее плоть, она наконец вспомнила.

Лилли.

Изо всех сил карабкаясь наружу из пустоты смерти, Мирина вернулась к свету и обнаружила, что лежит на берегу под немилосердно палящим солнцем. Когда она наконец открыла глаза, мир вокруг был затянут золотистым туманом, и Мирина чувствовала себя невесомой. Поднявшись на ноги, она с изумлением огляделась, совсем не чувствуя боли. Небо кружилось, а земля уходила из-под ног… но Мирина ничего не боялась.

Видя, что осталась на берегу в полном одиночестве, Мирина поплелась к ступеням храма, пытаясь понять, не был ли весь этот разбойничий налет просто бредовым сном, случившимся из-за того, что она перегрелась на солнце. Но как только она вошла в храмовое здание, то тут же поняла, что все произошло на самом деле и что по каким-то причинам, которых ей, наверное, никогда не понять, боги простерли над ней свои руки, дав защиту.

Вокруг валялись разбитые сосуды и рваная одежда, и только теперь наконец золотистый туман перед глазами Мирины начал рассеиваться, чувства и ощущения стали возвращаться, и она осознала, что некоторые из этих порванных платьев до сих пор надеты на чьи-то тела. В ужасе пытаясь понять, кто именно оказался среди убитых, и в то же время боясь кого-то узнать, Мирина, охваченная отчаянием, ускорила шаг.

Те, кто сумел спрятаться и выжить, собрались в общей спальне и теперь, испуганные, сидели на полу небольшими группами. Лилли среди них не было.

– Милая! – К Мирине бросилась Кайми, и ее седеющие волосы были растрепаны, а доброе лицо исказилось от горя. – Мы думали, ты умерла! Ох, какая ужасная рана!..

И вдруг к Мирине потянулось сразу множество рук, ее попытались уложить, но она оттолкнула всех.

– Где Лилли? – резко спросила она, чувствуя, как пески затягивают ее все глубже и глубже.

– Успокойся, – настаивала Кайми, прикладывая ледяную ладонь ко лбу Мирины. – Отдохни…

Едва опустившись на постель, Мирина почувствовала, как соскальзывает в темноту, но тут перед ней появилась Анимона. Мирина не сразу узнала свою подругу, потому что овальное пятно, возникшее в тумане рядом с ней, было так изломано и обесцвечено, что казалось не лицом, а дыней, упавшей с телеги и оставленной гнить на дороге.

– Посмотри на нас, – пробормотало пятно, наклоняясь к Мирине, чтобы запечатлеть дрожащий поцелуй на ее щеке, – нам всем очень повезло.

Мирина попыталась заговорить, но язык не слушался.

– Ты умрешь священной смертью, – продолжила Анимона, – а я… – Ее голос надломился, но она заставила себя продолжить: – А я бы предпочла оказаться изнасилованной один раз безымянным разбойником, чем подвергаться насилию со стороны того, кто называл бы себя моим хозяином всю оставшуюся жизнь. А богиня Луны…

Собрав оставшиеся силы, Мирина схватила Анимону за руку, как раз над браслетом с шакальей головой.

– Где она?

Ее подруга презрительно фыркнула:

– Богиня? Да пусть подавятся ею! Что она сделала, чтобы защитить нас? Мы служили ей всю нашу жизнь… Мы ради нее хранили целомудрие! И как она нас вознаградила? Наслала на нас банду насильников!

Мирина дернула Анимону за руку и всмотрелась в подругу с лихорадочным нетерпением:

– Я говорю о Лилли! Где она? Я ее оставила на крыше…

– Тише, тише… – Рядом с ними оказалась Питана, и ее высокая фигура сутулилась от тревоги. – Тебе нужно отдохнуть. – Она погладила Мирину по горящей щеке дрожащими пальцами.

– Скажите же, наконец! – потребовала Мирина, бешено глядя на обеих подруг. – Где она?

Анимона закрыла глаза и склонила искалеченную голову набок:

– Она тоже исчезла. И Кара. Несмотря на все ее коварство, мне ее жаль…

– Они ее увезли? – Мирина попыталась сесть, но не смогла. – Куда? Куда они ее увезли? Кто были эти твари? Анимона, твой дед был моряком… Ты должна хоть что-то в этом понимать! Ну же, помогите мне встать! Где мой лук?

– Лук – это для охотников, – пробормотал кто-то.

– А мы кто? – возразила Мирина. – Добыча? – Ей наконец удалось сесть на постели. – Жертвы всего боятся. Жертвы прячутся. Их съедают. – Она обвела взглядом всех женщин по очереди, всматриваясь в их разбитые, озадаченные лица. – С чего вдруг такие перепуганные взгляды? Разве полная луна не благоволит к охотникам?

Мирине хотелось сказать больше, намного больше, но в этот момент силы покинули ее. И со стоном она снова упала на постель и лежала так, как мертвая, еще два дня, предоставляя своим сестрам гадать, какая сверхъестественная сила поддерживает в ней жизнь и почему.

Глава 15

…и скалы,

Скрытые, смело пройдя с их страшным лесом трескучим,

К дому Горгон подступил; и видел везде на равнине

И на дорогах – людей и животных подобья, тех самых,

Что обратились в кремень, едва увидали Медузу.

Овидий. Метаморфозы

Алжир

Мне понадобилось четыре дня, чтобы разобраться в надписях на стенах внутреннего святилища. Даже притом что я знала теперь о разделении слов звездочками и несмотря на то что я каждый вечер, зевая, по нескольку часов сидела над бабулиным словарем, все равно трудностей хватало.

Моей работе отнюдь не помогал тот факт, что штукатурку покрывали бесчисленные трещины и сколы, возможно возникшие из-за подвижек наружных стен храма. Кое-где с них и вовсе осыпались большие куски штукатурки, и в результате почти третья часть текста оказалась утраченной. А то, что осталось, оказалось разрозненными описаниями неких апокалиптических событий и тошнотворного насилия. Разрушения, изнасилования и убийства обозначили конец этой древней неведомой цивилизации, и хотя в бабушкином списке нашлись не все слова, встречавшиеся в надписи, – далеко, далеко не все! – я все же поняла достаточно, чтобы получить осмысленное целое.

Когда я наконец добралась до нижней части последней стены, то некоторое время просто лежала на спине на соломенной циновке, размышляя о том, как вписать все это в ту картину древнего мира, которую я так хорошо знала. У меня не было ни малейших сомнений в том, что этому храму не меньше трех тысяч лет и что я смотрела сейчас на некое наследие бронзового века, который почти не оставил следов, кроме тех, что запечатлелись в мифах. И вопрос стоял так: в каких именно мифах?

Мистер Людвиг весьма недвусмысленно сообщил мне, что Фонд Сколски обнаружил следы амазонок, но в надписи передо мной не было никаких упоминаний о женщинах-воительницах, как раз наоборот. Но поскольку я обнаружила, что Фонд Сколски – чистая ерунда, не следовало ли мне предположить, что и рассуждения об амазонках – тоже полная чепуха? Не было ли это все просто попыткой заманить меня в ловушку?

Но если так, то с чего бы кому-то из верхушки Фонда Акраб понадобилось посылать в Алжир именно меня, а не какого-нибудь археолога, которого и просил Ник? Поскольку у меня теперь не было телефона, я не могла ничего узнать о мистере аль-Акрабе в Интернете. Но я помнила, как Джеймс рассказывал мне, что это один из весьма типичных ублюдков-нуворишей, которые с удовольствием сооружают площадки для гольфа на крышах своих домов и готовы купить целый лайнер для празднования дня рождения своей жены. Однако с какой бы стати такому человеку, гадала я, вообще обращать внимание на обсыпавшуюся надпись на стене, не говоря уже о том, чтобы затевать столь грандиозные раскопки?

И снова мои мысли вернулись к бабушке. Знала ли она об этой забытой цивилизации? Это выглядело невозможным. Однако я ведь была здесь, держа в руках ее тетрадку…

Мои размышления были прерваны Крэйгом, вошедшим во внутреннее святилище. Заметив меня, он улыбнулся и кивнул:

– Так и думал, что найду тебя здесь. За мной, док! Сегодня вечер пятницы, и мы готовы забить жирного тельца.

Как и следовало ожидать, жирный телец обернулся очередной порцией загадочного рагу из консервной банки. Но мне было приятно то, что Крэйг пригласил меня присоединиться к нему и его бригаде у костра в палаточном лагере. Над нами и вокруг нас светились мириады звезд, делая бесконечную черноту вселенной чуть менее устрашающей. А после многих часов, проведенных либо под землей, либо в замкнутом пространстве моего трейлера, я была просто счастлива провести ночь в пустыне в компании живых людей.

– Итак, док, – заговорил Крэйг, набрасывая мне на плечи шерстяной плед со значком своей компании, – расскажи нам, что ты там ищешь внизу? И кто тот безголовый бедолага в гробу?

Судя по недоуменному бормотанию, послышавшемуся вокруг, далеко не все рабочие были в курсе последней находки.

– Это не он, – пояснила я, – а она. Ее обезглавили. Там случилось разбойное нападение. Небольшой флот каких-то чужеземных кораблей… – Оглядевшись вокруг, я увидела, что мужчины уставились на меня с откровенным любопытством. – Но так ведь во все времена бывает, разве нет? – продолжила я. – Мародеры и пираты, нападения и грабежи. Мужчины склонны разрушать, а женщины…

Пока я произносила эти слова, мне вдруг пришло в голову, что я ведь оказалась единственной женщиной в лагере, битком набитом мужиками, и до сих пор остаюсь цела и невредима и даже ужинаю вместе с ними… Наверное, какой-нибудь моей прапрапрабабушке такое показалось бы просто немыслимым. По правде говоря, в долгой истории женщин, протянувшейся от описанных на стене горестных событий и до настоящего момента, я выглядела какой-то аномалией.

– Большинство жриц были убиты, – продолжила я, поплотнее заворачиваясь в плед. – Некоторых из них увезли как рабынь – ну, полагаю, самых хорошеньких. Я не уверена в том, что произошло с другими людьми, жившими поблизости, но, судя по надписям на стене, похоже на то, что налетчики подожгли город, прежде чем вернуться в море. – Видя выражение обращенных ко мне лиц, я покачала головой. – Не слишком счастливая история, верно?

– А кто та девица в гробу? – снова спросил Крэйг. – Она была какой-то особенной?

– Насколько я поняла, она была верховной жрицей. – Я достала из сумки ноутбук и быстро пролистала свои фотоснимки внутреннего святилища. – Она была представительницей богини Луны на земле. Кстати, богиню Луны тоже похитили. Я имею в виду статую. И у верховной жрицы имелась некая корона со змеями. – Я немного помолчала, увеличивая ту часть стенной росписи, где изображалась пугающего вида женская фигура, вокруг головы которой извивались змеи. – Вот… – Я повернула ноутбук так, чтобы всем была видна картинка. – Впечатляет, не правда ли?

Мужчины вытянули шеи, чтобы рассмотреть фигуру на экране, а затем стали передавать ноутбук из рук в руки. Когда компьютер добрался до Крэйга, тот присвистнул:

– Да она выглядит точь-в-точь как моя теща!

Я подождала, пока утихнет хохот, и сказала:

– Греческие мифы говорят, что Персей отправился в дальние земли, чтобы убить чудовище, у которого на голове вместо волос были змеи, – горгону Медузу. Но он не просто убил ее; он отрубил ей голову и взял с собой, чтобы использовать как оружие. Видимо, Медуза была так чудовищно уродлива, что один только вид ее лица превращал человека в камень.

– Ну точно, это моя теща! – воскликнул Крэйг.

Не обращая внимания на смех мужчин, я продолжила:

– Предполагалось, что горгона Медуза жила именно здесь, в Северной Африке. Если верить греческой литературе, этот район вообще был местом обитания разнообразных… монстров.

– А куда Персей ее потащил? – поинтересовался Крэйг. – Ту голову?

– Некоторое время он держал ее при себе, – ответила я. – Это была на самом деле весьма полезная вещь. Кто отказался бы от такой возможности – при необходимости превращать людей в камень? Но что действительно интересно, так это то, что голова с волосами-змеями в конце концов стала пугающим украшением на щите богини Афины. Вы знаете, кто такая Афина? Это олимпийская богиня мудрости и справедливой войны. Она помогала Одиссею в его долгом путешествии, когда он возвращался из Трои. – (Крэйг и остальные закивали, явно что-то вспомнив.) – Более того, – продолжила я, воодушевленная интересом аудитории, – греческий философ Платон утверждал, что Афина на самом деле тоже происходила из Северной Африки. А если предположить, – я энергично потерла лоб, стараясь не потерять нить внезапного восторженного озарения, – что как раз это и произошло с украденной отсюда богиней Луны? Что, если она попала в Древнюю Грецию и получила имя Афины? Это вполне объяснило бы, почему на ее щите возникла голова Медузы и почему Гомер и Гесиод называли ее Тритогенией. Вы понимаете, да? Они же появились в Греции в одно и то же время: богиня Афина и ее оружие-монстр, и только они и остались от величественной цивилизации, существовавшей некогда вокруг озера Тритонис. В этом безусловно есть смысл!

– Но разве никто больше не остался в живых?

Я подпрыгнула на месте. Ник! Я не видела его уже несколько дней и полагала, что он занят поисками археолога, чтобы заменить здесь меня. Но Ник стоял рядом и смотрел на меня.

– Ну, – сказала я, – те, кого забрали в рабство, все равно что умерли. Темнокожие женщины, не по своей воле оказавшиеся в мире белых людей… – Я покачала головой.

– Откуда вам знать, что они были чернокожими?

Я немного замялась, удивленная его командирским тоном.

– Изображения женщин на храмовых стенах покрашены в коричневый цвет, а в надписи упоминается, что у налетчиков была бледная кожа…

– А что насчет тех, которых в рабство не увезли? Должен ведь был кто-то выжить. Тот, кто записал всю эту историю на стене?

– К несчастью, – ответила я, раздраженная тем, что Ник так вызывающе говорит со мной на глазах у всех, – в тексте имеется лакуна…

– Что еще за лакуна?

Я уставилась на него. Высокомерное поведение Ника вдруг отчетливо дало мне понять, что он прекрасно знает, что такое лакуна. «Лакуна» означает пустое место. То, чего нет. Например, признание Ника в том, что он работает на Фонд Акраб. Или извинение за грубость. Или возвращение мне телефона.

– Это дыра на стене, где осыпалась штукатурка, – я развела руками, – вот такого размера. Но да, – согласно кивнула я, – кто-то выжил. Несколько женщин, не более того. И в надписи говорится, что они отправились на поиски своих похищенных подруг.

Ник шагнул вперед, и в его глазах отразились танцующие огоньки пламени костра.

– И куда они отправились?

Я снова замялась. Я ведь сначала думала, что он хочет просто подразнить меня своими бесконечными вопросами, но теперь вдруг поняла, что ко мне это не имеет никакого отношения.

– Я не знаю, – призналась я. – Эта часть текста отсутствует.

Разочарование, отразившееся на лице Ника, было почти физически ощутимым. Не добавив больше ни слова, он развернулся и ушел, а мне снова только то и оставалось, что гадать – в очередной раз – о причинах и целях, по которым Фонд Акраб нанял именно меня.

Когда там, в Оксфорде, неделю назад ко мне подошел мистер Людвиг, он и его наниматели никак не могли знать, что я способна отыскать смысл в найденной под землей надписи. Они ведь могли заплатить мне тысячи долларов и доставить меня через несколько климатических зон впустую. Больше того, выбирая меня, они могли привлечь внимание всего оксфордского сообщества к своим раскопкам.

Мое недоумение лишь возросло, когда тем же вечером я вернулась к себе в трейлер и обнаружила на постели свой телефон, к которому прилагалась короткая записка: «Звоните куда хотите».

Зато ничего удивительного не было в том, что моя голосовая почта оказалась битком набита сообщениями. Мои бедные родители все сильнее волновались из-за моего отсутствия, Ребекка совершенно не понимала, почему я не отвечаю на ее звонки, а Джеймс – возможно, не без оснований – начинал уже опасаться, что меня просто-напросто похитил какой-нибудь пустынный шейх и что ему придется кормить рыбок до конца академического года. «Кстати, ваши студенты тут много чего болтают, – продолжил Джеймс совсем уже мрачным тоном. – И эта старая кошка тоже знает, что вы сбежали. Вам бы следовало ей позвонить».

Старой кошкой была, конечно же, моя наставница Катерина Кент, с которой я и Джеймс ужинали как раз накануне моего отъезда. Я надеялась утаить от нее мое путешествие, поскольку она, скорее всего, не одобрила бы то, что я намеревалась бросить свои обязанности в Оксфорде прямо накануне Михайлова дня, пусть даже всего на неделю.

Бросив взгляд на часы, я тут же набрала ее номер. Как я и подозревала, она уже была не на работе, и я оставила ей короткое сообщение: «Мне очень жаль, что я сбежала вот так, но я действительно на пороге невероятного открытия. Дело определенно того стоит. Совершенно новая система письма – поверить невозможно! Я уверена, что сумею ее расшифровать. С нетерпением жду возможности показать вам ее».

Разделавшись с этим, я мысленно вернулась к словам Джеймса о пустынном шейхе. Откуда Джеймс мог знать о том, что я нахожусь в Северной Африке? Или он просто исходил из того факта, что штаб-квартира Фонда Акраб располагалась в Дубае? Джеймс ведь был историком, и для него тот факт, что меня похитила банда фанатиков, требующих возвращения своих святынь, делал ситуацию в особенности рискованной; если воины мистера аль-Акраба и в самом деле намеревались осадить британские музеи, то тогда я, образно говоря, оказывалась за линией фронта.

Суббота была последним днем моей работы в подземном храме. Я уже более или менее разобралась с письменами. Потратив утро на то, чтобы немного отшлифовать свой перевод, я вернулась во внутреннее святилище днем, чтобы сделать еще несколько снимков стен и, как я полагала, распрощаться с этим местом.

Я не сообщила ни Крэйгу, ни Нику, что собираюсь вернуться в храм после обеда. Они считали, что я пакую чемоданы и, как сказал Крэйг, заплетаю косы, словно Рапунцель перед возвращением в свою башню.

После моих многочисленных визитов в храм я знала, что он на самом деле расположен не так уж и далеко от лагеря: всего в получасе быстрой ходьбы по песчаным дюнам. А поскольку мы должны были уехать уже через несколько часов, я лишь радовалась возможности еще одного, пусть недолгого, но одинокого пребывания в святилище.

Охранники возле шатра, похоже, нашли немного странным то, что я вернулась на раскопки пешком и сама по себе. Но они не стали задавать мне вопросы, а просто спустили меня в трубу.

И вскоре весь остальной мир потерял для меня значение. Я снова была в храме, вдали от шума и мирской суеты, наедине с собственными мыслями. Конечно, это место – сырое, пыльное и темное – было не самым приятным на земле, однако надписи на стенах внутреннего святилища вскоре отвлекли меня от того факта, что я нахожусь глубоко под землей и с верхним миром меня соединяет только болтающаяся в металлической трубе веревка.

Я уже познакомилась с женщинами, о которых говорилось на этих стенах, и, находясь здесь, вдыхая тот воздух, которым дышали они, я как будто оказалась связанной с ними сквозь время. Каковы бы ни были события прошлого, что бы ни должно было произойти в будущем, это тихое святилище было нашим общим убежищем, и я невольно ощущала сожаление при мысли о том, что скоро мне придется отсюда уйти. Ник поклялся доставить меня обратно в Оксфорд к утру понедельника, а учитывая его яростное желание поскорее избавиться от меня, я знала: он свое обещание сдержит.

Скоро, думала я, бродя по внутреннему святилищу, этот храм наполнится археологами, а газетчики и телевизионщики сбегутся сюда со всего света, чтобы сообщить о сенсационном открытии. А я тем временем буду уже в Оксфорде, изо всех сил стараясь написать научную статью о надписях в храме так, чтобы не выдать, как именно я сумела перевести все эти загадочные символы на английский.

Достав камеру, я сделала еще несколько снимков крупным планом, фотографируя не только надписи, но и рисунки. Спеша расшифровать письмена, я постыдно мало времени уделила изучению разноцветных изображений, явно бывших старше самой надписи. Большинство рисунков представляли собой изображения сцен пожертвования, а одна сцена даже заставляла предположить, что жертвами не всегда оказывались животные. Это был рисунок, который заставил меня вспомнить о мифе о Медузе: верховная жрица в короне из извивающихся змей протягивала руку к женщине в белом платье, по-видимому собираясь пырнуть ее большим ножом. Интересно, в чем именно состоял этот ритуал и какова была дальнейшая судьба жертвы? Ничего удивительного, что эта змееволосая дама превратилась в мифическое чудовище.

Подняв повыше фонарь, я внимательнее всмотрелась в фигуру верховной жрицы. Штукатурка здесь растрескалась, но я была почти уверена, что, кроме пугающего головного убора, женщина носила еще и браслет с шакальей головой, как тот, что я достала из саркофага… И точно такой же браслет был на моей руке, скрытый рукавом свитера.

Однако скелет, жрица и я были не единственными женщинами в этой комнате, которых объединял загадочный браслет. Снова обойдя святилище с фонарем, я насчитала на рисунках по меньшей мере восемь фигур с такими же браслетами. Все они были в свободных белых платьях, и хотя волосы изображенных тут людей скрывались под маленькими остроконечными шапочками, грудь и широкие бедра не оставляли сомнений в том, что это были женщины.

И снова, как уже не раз в эти дни, я принялась гадать, какое отношение могут иметь эти женщины в белом к легенде об амазонках. Если забыть на мгновение о деяниях яростных воительниц, то, возможно, я видела сейчас некий более интимный, может быть, даже тайный аспект их жизни – ритуалы и верования, которые прежде всего и объединяли их в некий священный союз сестер. Но если это было действительно так, почему они не смогли дать отпор захватчикам? Или же я видела последние часы умирающей цивилизации амазонок?

А может быть, ее начало?

Я прекрасно помнила, как бабушка показывала мне свой браслет и рассказывала, что этот шакал бессмертен. Судя по всему, несмотря на свою неподвижность, бронзовый зверь был живым и весьма требовательным в глазах своих хозяек. «Его нельзя унаследовать, – объясняла бабушка. – Ты должна заслужить его. Только тогда шакал изберет тебя».

В то время я воспринимала это как личное оскорбление, думая, что бабушка имеет в виду именно меня, и чувствовала себя обиженной, предполагая, что недостойна этого украшения. Ну ладно, подумала я теперь, тогда я была просто ребенком. Но если всерьез… кому захочется быть избранной шакалом?

Но похоже, именно это и случилось: бабушкин браслет выбрал меня своей хозяйкой. Сколько бы я ни пыталась, я не могла снять его со своей руки: ни мыло, ни масло не помогали. И, увидев точно такое же украшение на скелете в саркофаге, я решила, что никак нельзя допустить, чтобы Ник увидел браслет на моем запястье и начал выстраивать некие связи. И что бы ни происходило вокруг, я все время старалась снять этот чертов браслет… Но у меня ничего не выходило.

Похоже, я столкнулась с каким-то подобием магии: стоило надеть этот браслет, и он оставался на руке навсегда. Или, может быть, моя рука опухла от жара пустыни? Но под землей, в храме, я постоянно мерзла, однако браслет снять по-прежнему не могла. Я надела браслет, поддавшись минутному порыву, а теперь вынуждена была носить его все время.

Не случилось ли то же самое и с бабулей?

Если она, например, когда-то, в далекой юности, участвовала в археологической экспедиции, трудясь над расшифровкой неведомого языка, столкнулась с неким ритуальным предметом древней культуры и не удержалась от того, чтобы припрятать его. А может быть, она просто решила примерить только что найденный в раскопе браслет и не смогла его снять… А может, просто не захотела.

Подойдя к саркофагу, я поставила фонарь на пол и в очередной раз попыталась сдвинуть каменную крышку. Но, конечно же, не смогла этого сделать. Даже Ник не мог ее сдвинуть в одиночку.

Несмотря на все эти тихие часы, проведенные здесь… совсем рядом со скелетом, я так и не успела проверить, действительно ли браслет на его руке точно такой же, как мой собственный? И вот теперь я собираюсь вернуться домой…

Странный звук, похожий на поскребывание, нарушил мои размышления. Замерев на секунду, я попыталась понять, откуда он раздается, но не смогла.

Один за другим крошечные волоски на моих руках встали дыбом от страха. С того самого дня, когда я впервые спустилась в подземный храм, меня терзали опасения, что вся эта конструкция может обрушиться прямо на меня. Но звук, который я слышала сейчас, не был похож на треск глиняных кирпичей. Он больше походил на шум от чего-то живого, как будто кто-то где-то волочил по полу тяжелый мешок.

Застыв на месте, я начала напряженно вслушиваться и наконец различила какие-то голоса. Не низкие, решительные голоса Крэйга или Ника, а тихое бормотание, постепенно заполнявшее комнату…

Слишком напуганная, чтобы оставаться на месте, в ловушке внутреннего святилища, я осторожно двинулась в сторону главного зала, делая один неуверенный шаг за другим. Я никогда не чувствовала себя вполне уютно в этом огромном помещении, со всеми его тенями и странным эхо, с его вечно разинутой черной пастью квадратного провала в полу, в котором – если верить Крэйгу – была узкая каменная лесенка, уводящая в неведомое.

Светя фонарем то в одну сторону, то в другую, я пыталась проверить, действительно ли я тут совсем одна. Но я только и видела что бесконечные ряды колонн и теней, игравших в прятки с лучом моего фонаря.

Я позвала. Никто мне не ответил.

С того самого момента, когда я впервые сюда попала, это титаническое строение наполняло меня страхом. И каждый раз, возвращаясь к работе с надписями на стенах, я спешила поскорее миновать зал и очутиться в относительном покое внутреннего святилища. В зале мне постоянно казалось, что образы людей, некогда живших и умерших здесь, только и ждут, когда я буду достаточно рассеянна, чтобы материализоваться и напасть на меня. И сколько бы раз я здесь ни оказывалась, мой дискомфорт в этой холодной непроглядной пустоте, таившей столько секретов, не ослабевал. И вот теперь я медленно шла по широкому проходу, повыше подняв воротник, стараясь уловить ускользающие звуки, и так похолодела от ужаса, что мне пришлось изо всех сил стиснуть зубы, чтобы они не стучали.

В волнении я прошла дальше, чем заходила обычно, за подъем с веревкой, вдоль главного нефа храма. Крэйг говорил мне, что в другом его конце имеется большая двустворчатая дверь, некогда служившая главным входом в храм. Однако, несмотря на интенсивное размахивание руками, Крэйг так и не смог описать реальные размеры этой двери. Она оказалась настолько гигантской, что в нее можно было проехать верхом на верблюде, и она словно подавляла все вокруг меня, – несмотря на то что, как я прекрасно знала, прошли многие века с тех пор, как она действительно служила делу. Что за мир находился некогда за этой дверью? Был ли он населен похожими на меня людьми или какой-то более сильной, более умелой расой? Я понятия не имела.

И снова я застыла на месте, в очередной раз пораженная инженерными талантами исчезнувшей цивилизации, и тут мне вдруг пришло в голову, что в этой двери есть нечто странное. Дело было не в том, что ее когда-то явно сломали, а потом починили, а в том, что она была заперта на гигантский засов.

Заперта изнутри.

Кто бы ни сделал это тысячи лет назад, он явно был вынужден оставаться в храме, чтобы защитить его тайны. Я гадала, не было ли это чем-то вроде группового самоубийства ради пользы союза сестер, носивших одинаковые браслеты? Или из храма просто имелся другой выход, о котором я ничего не знала?

Крэйг рассказывал мне о подземном лабиринте пещер и о том, что он не смог уговорить своих людей добраться до конца хотя бы одной из них. Даже крепкие буровики были напуганы этим местом, и мне оставалось лишь гадать, что именно они могли там увидеть.

А может быть, звуки доносились как раз оттуда? Из подвала храма?

Я снова напряженно прислушалась.

И тут я услышала шаги. Прямо за мной.

С визгом развернувшись, я подняла фонарь, готовая врезать им по голове неведомого злодея.

– Эй, это я! – рявкнул Ник, хватая меня за запястье. – Что вы тут делаете?

– Я что-то слышала… – начала было я дрожащим голосом.

– Пошли! – Ник схватил мой фонарь и быстрым шагом направился к подъемнику, волоча меня за собой. – Нам пора.

Мой страх тут же сменился раздражением.

– Мне нужно забрать куртку.

Я помчалась сквозь темноту на слабый свет большого фонаря, который я оставила во внутреннем святилище. Я слышала крики Ника, который требовал, чтобы я остановилась, все более нецензурными выражениями. Но в кармане куртки лежала бабулина тетрадка, а она мне была куда нужнее, чем доброе отношение Ника.

Когда я наконец ворвалась во внутреннее святилище, там все было точно так же, как я оставила. Вроде бы…

– Диана! – Ник уже был рядом со мной. – У нас нет времени…

– Как странно… – Я подобрала с пола куртку и проверила, на месте ли тетрадь, а мои глаза тем временем обшаривали комнату. – Здесь что-то произошло…

– Идемте! – Ник попытался отобрать у меня куртку. – Нам пора!

– Стойте! – Все мои нервы вдруг натянулись, как струны. – Смотрите! – Я показала на саркофаг. – Он открыт! Кто-то его открыл!

Ник даже не бросил взгляда в ту сторону. Он просто схватил меня за руку и потащил прочь.

Когда мы уже выбегали из внутреннего святилища, я услышала звук, от которого на несколько секунд у меня перехватило дыхание. Это был звук приглушенного взрыва. А затем мы услышали шум падающего кирпича.

Глава 16

Нет в женщинах отваги. Мы одни – ничто.

Эсхил. Просительницы

Как только мы добежали до настила под спусковой шахтой, Ник мгновенно сунул мне в руки карабин, чтобы я закрепила на себе веревочную петлю, что я уже не раз проделывала во время ежедневных путешествий вверх-вниз.

– Быстро надевайте крепления! Я буду наверху, – он ткнул пальцем вверх для большей наглядности, – и вытащу вас. Все понятно?

Меня снова охватил панический страх.

– Но почему охранники…

– Нет там охранников. – Ник стянул с себя мешковатую рубаху и с некоторым опасением посмотрел вверх. – Я быстро.

Но только когда Ник тщательно вытер ладони о штаны, я поняла, что он собирается подняться вверх по веревке, оставив меня внизу.

– Погодите! – воскликнула я, окончательно обезумев от страха. – Что происходит? Почему там нет охранников?

Ник сжал мои плечи и легонько встряхнул:

– С вами все будет в порядке. Обещаю. Дышите глубже.

Его слова сопровождались отдаленным грохотом, и по глазам Ника я увидела, что его тоже встревожил этот звук. Не делая больше попыток как-то меня успокоить, Ник начал подниматься вверх по веревке. На ней не было узлов, которые могли бы облегчить его задачу, – он мог использовать лишь силу своих рук и ног.

Никогда прежде я не чувствовала себя настолько покинутой, как в тот момент, когда Ник наконец исчез в стальной трубе. Дрожащими пальцами закрепив на себе петли веревки, я просто всматривалась в окружавшую меня темноту, очень остро ощущая притаившуюся в ней опасность. И каждый раз, когда я делала глубокий вдох, как мне было велено, мне казалось, что где-то рядом я слышу шум осыпающихся камней, то ли здесь, в темноте, то ли по другую сторону стены. Понять было невозможно.

Ничуть не меньше пугал меня и нараставший шум, который заставлял пол вибрировать под моими ногами. Паника все сильнее охватывала меня, и я уже почти поверила, что это какое-то доисторическое чудовище, разбуженное нами, ползет по одной из пещер под колоссальным строением в мою сторону…

Но наконец я почувствовала, как дернулась веревка, привязанная к моим креплениям. Я поднялась в воздух на метр или около того и даже вскрикнула от облегчения. Ясно было, что Ник выбрался на поверхность и теперь изо всех сил старается вытащить меня.

Я уже болталась в воздухе на полпути к свету и свободе, но тут снова раздался взрыв, уже гораздо ближе. По моему телу заколотили мелкие камешки и песок, и я инстинктивно прикрыла лицо ладонями.

Когда я осмелилась снова открыть глаза, то увидела только пыль и темноту. Дыша сквозь смятую в комок куртку, я попыталась различить слабый свет фонаря, оставленного внизу, но он исчез. И теперь я видела лишь вселяющую надежду точку дневного света в дальнем конце трубы.

Отчаянно желая ускорить свое бегство из рушащегося храма, я схватилась за веревку и попыталась подтянуться по ней, но, конечно же, не смогла этого сделать. Я только того и добилась, что Ник уронил меня на пару метров ниже, и я услышала, как он злобно ругается на меня.

Но, несмотря ни на что, звук его голоса подействовал на меня успокаивающе, и я изо всех сил старалась теперь не вертеться во все стороны. Несколько мгновений спустя я уже стояла на твердой земле, а Ник расстегивал на мне крепления, и в его глазах светилась нескрываемая тревога.

– А мы… – начала было я, но, что бы я ни собиралась сказать, мои слова были заглушены грохотом очередного подземного взрыва.

– Скорей! – Ник вытащил меня из шатра на ослепительный солнечный свет; мы побежали к одинокой лошадке, привязанной к столбику изгороди. – Я сяду первым… – Он быстро отвязал от столба поводья и вскочил в седло. – Ставьте ногу сюда…

Ник помог мне забраться на спину лошади и сесть позади него, и, как только мои руки обхватили его талию, он ударил пятками по бокам скакуна.

Когда мы уже мчались прочь, еще несколько взрывов взметнули землю за нами. Было похоже на бомбежку с невидимого самолета. Лошадь в испуге остановилась и поднялась на дыбы, сбросив нас на склон островерхой дюны.

– Боже правый! – простонала я; в глазах сверкали искры, а рот был полон песка. – Эй, вы в порядке?

Но Ник уже вскочил на ноги и старался успокоить лошадь. А потом я увидела, как за его спиной шатер бедуинов вдруг смялся и исчез, втянутый в грохочущий водоворот песка.

– Смотрите! – закричала я. – Мы же сейчас…

Как только Ник понял, о чем я говорю, мы оба рванули вверх по склону дюны, забыв о жеребце. За нашими спинами грохот разрушения нарастал в ужасающем крещендо, и когда мы наконец добрались до гребня дюны и я осмелилась оглянуться, то только и увидела что чудовищный, пожирающий все кратер рушащегося вниз песка. Все исчезло: шатер, настил, разбросанное буровое оборудование; вся низина между дюнами превратилась в огромную пасть, жадно заглатывающую каждую кроху вокруг себя, стремясь заполнить пустоту утраченного тысячелетия.

Завершив свои дела, Ник позвонил куда было нужно, а потом нашел меня точно там же, где и оставил, – в пустом трейлере с чашкой чая в руках.

– Вы как, получше? – спросил он, усаживаясь за стол напротив меня с кружкой кофе.

Ник уже выглядел немного спокойнее. А может быть, он лишь притворялся, чтобы ободрить меня.

– Я забыла вас поблагодарить, – сказала я, выпрямляясь. – За то, что спасли мне жизнь.

– Не за что, – кивнул Ник.

– Но вы ведь не обязаны были, – продолжила я, вертя в руках чайную чашку. – Я ведь никогда… никогда вам особо не нравилась. Ведь так?

Ник отхлебнул немного кофе.

– Мне не нужны проблемы с Моузлейнами.

Я ошеломленно уставилась на него:

– Простите?.. – И тут я наконец поняла, что он просто шутит. Как всегда, борода Ника не позволяла как следует рассмотреть его лицо, она служила чем-то вроде ограды из колючего терна вокруг его истинной сущности. Я покачала головой, вдруг ощутив себя бесконечно изможденной. – Пожалуйста, объясните, что вообще происходит?

Ник пожал плечами:

– Кто-то решил взорвать подземный храм…

– Кто-то?

Избегая моего взгляда, Ник откинулся назад и почесал подбородок.

– Поступил анонимный звонок. Угроза взрыва. Поэтому я и решил эвакуировать охрану. И хорошо, что я это сделал, иначе и не узнал бы, что вы там, внизу.

– Но что за нелепость! – воскликнула я. – Кто мог это сделать? Зачем? И как, скажите на милость?

В моем уме тут же возникли десятки предположений – одно хуже другого, – и мне пришлось глубоко вздохнуть, чтобы справиться с подступившей тошнотой.

– Это просто безумие, – продолжила я, уже чуть более спокойно. – Кто бы это ни был, они должны были сами погибнуть, разве не так?

– Ну, может быть, они использовали дистанционное управление.

– Но те звуки, что я слышала…

Он снова пожал плечами:

– Нет смысла гадать. Правды мы все равно теперь никогда не узнаем.

– Ой, ради бога!

Я уставилась на него, отчаянно желая услышать ответы. Но Ник просто допил кофе одним глотком, отодвинул в сторону кружку и извлек откуда-то пачку наличных. И только когда он начал пересчитывать купюры, до меня дошло, что именно он делает, и я взорвалась при виде его собранности. Для Ника все это продолжало оставаться деловыми отношениями. Бомбы, веревки, синяки… Ну, обычный день для сотрудника Фонда Акраб.

– Десять тысяч долларов, – сказал наконец Ник, придвигая деньги ко мне. – Мы ведь на эту сумму договаривались?

– Что ж, спасибо, – ответила я довольно злобным тоном, пронзая взглядом пачку купюр. – Полагаю, это все, что я получу? Никаких объяснений?

Ник встал, и в его взгляде я не заметила ни малейшего признака каких-либо эмоций.

– Мы можем продолжать препираться. Но тогда вы опоздаете на самолет.

Мы уехали с буровой площадки во второй половине дня. Несмотря на произошедшее, Ник по-прежнему отчаянно желал привезти меня на Джербу вовремя, чтобы я успела на рейс до Лондона, и ради этого готов был ехать на машине всю ночь.

Я сидела рядом с ним в машине, слишком измученная, чтобы ощущать что-либо, кроме блаженного отупения, а Ник барабанил пальцами по рулю, наконец он сказал:

– Я подумал, вам, может быть, захочется узнать, что взрывы устроила группа защитников окружающей среды… Они прислали факс как раз перед тем, как мы выехали. Ну, обычная антикапиталистическая чушь.

Я уставилась на него. Солнце уже садилось, и лицо Ника – впрочем, кажется, как всегда – скрывалось в тени.

– Весьма убедительно, – откликнулась я, удивленная собственным сарказмом. – Это все объясняет.

Ник покосился на меня:

– Вы в это не верите?

– А вы ждали, что я поверю? Вы ведь и сами не верите, разве не так?

Ник передернул плечами:

– Я не знаю. По мне, так все это несколько бессмысленно. Я надеялся, что для вас это не так.

– Хм, давайте подумаем. – Я откинулась на спинку сиденья, довольная тем, что Ник изъявил готовность обсудить инцидент, едва не убивший нас обоих. – Представьте, что вы тащитесь через весь Алжир, чтобы устроить акцию протеста на буровой площадке, но вместо того, чтобы, например, приковать себя цепями к оборудованию или развесить на трейлерах свои плакаты, вы прокрадываетесь в тоннель, кишащий неведомыми тварями, чтобы взорвать объект мирового наследия. Нет, я не вижу в этом никакого смысла. Кто бы ни прислал вам тот факс, он просто пытается замаскировать истинное положение дел.

Ник какое-то время колебался.

– Ладно, но в чем тогда правда?

Я посмотрела на однообразный, за исключением пяти одиноких пальм, сгрудившихся на горизонте, пейзаж за окном.

– Хороший вопрос. Полагаю, с уверенностью мы можем сказать только одно: тот, кто все это организовал, не друг никому из нас. В конце концов, друзья не позволяют своим друзьям взрывать подземные храмы. Так?

– Наверное, – откликнулся Ник не слишком уверенным тоном.

– И пока мы еще вместе работаем… – Я сняла ботинки и забросила ноги в носках на приборную панель. – Мне по-прежнему хочется услышать, почему никакой другой филолог не удостоился чести едва не взорваться? Почему мистер Людвиг приехал именно за мной? Видит бог, вам совсем не хотелось пускать меня в тот храм. А все его разговоры об амазонках… Где он этого нахватался?

Ник неловко поерзал на месте.

– Ну, Джон немного шутник…

– Вы, наверное, хотите сказать «шут»? – поправила я его, полная решимости не дать увести себя в сторону. – У шута всегда только одна цель: развеселить своего короля. Так вы уж скажите мне, коли вы с ним принадлежите к одному двору, почему это ваш могущественный король велел своему шуту заманить меня разговорами об амазонках?

Ник ответил не сразу, и я пнула его левой ногой. В конце концов, через несколько часов нам предстояло расстаться навсегда, и я знала, что, если хочу разгадать загадку своего путешествия, это мой последний шанс.

– Ну же! – произнесла я как можно дружелюбнее. – Вы не можете так и оставить меня в неведении!

Ник улыбнулся, хотя и довольно мрачно:

– Вы полагаете, что могущественный король открывает свои замыслы мелким рыцарям. Ну, это не так.

– Тогда почему бы вам не взять свой рыцарский телефон и не позвонить какому-нибудь герцогу или принцу, которому все известно?

– Сегодня воскресенье. Офис закрыт. – Ник покосился на меня. – А кстати, почему вас так интересуют амазонки? И разве вам недостаточно того, что вы оказались единственным филологом в мире, которому удалось увидеть и расшифровать неизвестное доселе письмо?

– Которое теперь погребено под десятью миллионами тонн песка.

– Но тем не менее… – Ник оторвал одну руку от руля, чтобы начать загибать пальцы. – У вас есть фотографии. Текст. Перевод. Не говоря уж о десяти тысячах долларов в вашем кармане. Чего еще вы хотите?

Я испустила протяжный вздох, разочарованная тем, что мы пришли к тому, с чего начинали.

– Я хочу объяснений!

Подбородок Ника заметно напрягся.

– Ну, вы не на того нападаете. Я же просто мальчик на побегушках. Я только могу вам сказать, что тот факс от защитников окружающей среды был отправлен из какого-то интернет-кафе в Стамбуле. – Он повернулся в мою сторону, и мне показалось, что я прочла в его взгляде подозрительность. – Вам что-нибудь известно о Григории Резнике?

Я была так изумлена его вопросом, что расхохоталась.

– О коллекционере Резнике? Не слишком много. – Я помолчала, чтобы вспомнить то, что мне было известно. – Один или два раза я писала ему, прося разрешения увидеть древний манускрипт, который он приобрел в прошлом году, – «История амазонок». Но он мне так и не ответил.

Ник нахмурился:

– Так всегда и бывает, когда вы говорите с вором о его добыче.

– Что вы имеете в виду?

– Когда Резник начинает охоту за какой-нибудь древностью, – пояснил Ник, снова принимаясь барабанить пальцами по рулю, – это обычно ни к чему хорошему не приводит. Откуда появился этот манускрипт? Кто продал его Резнику?

От вопросов Ника я ощутила неловкость. Моя наставница Катерина Кент сказала мне нечто в том же роде, когда я совершила ошибку, упомянув о своем письме Резнику, но тогда я отмела ее опасения, решив, что они основаны на бездоказательных слухах.

– Ладно, хорошо, – сказала я, уступая общему, судя по всему, мнению. – Пусть этот Резник – фигура немного нестандартная…

– Слишком мягко сказано! – Ник одарил меня весьма неодобрительным взглядом. – Он настоящий мошенник! И не закрывайте на это глаза только потому, что у него случайно оказалось то, что вам интересно.

Мне ужасно хотелось напомнить Нику о том, что сам-то он работает на Фонд Акраб, но решила приберечь эту стрелу в своем колчане.

– Ну, некоторые действительно полагают, что у Резника не очень хорошие отношения с моралью, – сказала я вместо этого. – Я слышала, он в прошлом году потерял сына – тот погиб в автомобильной катастрофе, – и, конечно, почти наверняка это пошатнуло его…

– Вот только не надо употреблять слова «Резник» и «мораль» в одном и том же предложении, – возразил Ник, перебивая меня. – А что касается его сына Алекса, то уж поверьте мне: это сущий дьяволенок. Вам что-нибудь говорит выражение «снафф-видео»? – Видя, что я его поняла, Ник мрачно кивнул. – Этот урод заслужил чего-нибудь похуже, чем погибнуть в какой-то там катастрофе. Хочется верить, что ад действительно существует.

– Вы, похоже, его знали? – спросила я.

– Я знал о нем. И этого более чем достаточно. В определенных кругах его называли Костяной Пилой. Думаю, это вам о чем-то говорит.

– Да уж, – откликнулась я.

– Ну а теперь возникает куда более любопытный вопрос: с чего это Григория Резника стали интересовать какие-то там древние манускрипты? Он вовсе не интеллектуал. У вас есть этому хоть какое-то объяснение?

– И что же, вы думаете, что за взрывами стоит именно он?

Ник пожал плечами:

– Я всего лишь пытаюсь сложить вместе все части головоломки. Факс пришел из Стамбула. Резник находится в Стамбуле…

– Но он же не идиот! – На этот раз я перебила Ника, прикрываясь ладонью от пыли, поднятой встречным грузовиком. – Если он действительно отправил тот факс, разве он не мог отправить его из какого-то другого места? Из любого другого места?

– Может быть. Или тот, кто его отправил, хотел впутать в дело Резника. Но зачем?

– Я могу сообщить вам только то, – сказала я, – что «История амазонок» якобы содержит сведения о судьбе последних амазонок и об их легендарном… – я выдержала небольшую паузу, чтобы немножко драматизировать момент, – тайнике. Но это не тот тайник, где держат запасы продовольствия и все в этом роде, там спрятаны всякие… ценные вещи.

– Сокровища?

– Они самые. Конечно, даже те, кто верит в существование амазонок, считают это романтической легендой, точно так же, как и сказки о том, что амазонки якобы отрезали себе одну грудь, чтобы та не мешала им стрелять из лука и метать копье. – Я немного помолчала, чтобы еще раз все взвесить и в очередной раз решить для себя, что я совершенно не верю в тайник амазонок. – Если Резник охотится именно за этим, он не только злодей, но и сумасшедший. Весьма неудачное сочетание. Я не слишком представляю себе, как именно возникла эта абсурдная фантазия – что некая группа бедных женщин-кочевниц могла таскать с собой золотые слитки, но уверяю вас: это просто сказка.

– Равно как и сами амазонки, – добавил Ник.

– Да, так считает большинство исследователей, – кивнула я.

– Амазонки, в чьем храме мы с вами совсем недавно бродили.

Я в ошеломлении уставилась на Ника:

– Послушайте… пять дней назад вы даже слово «амазонки» не могли выговорить… Может быть, теперь самое время объяснить мне наконец, что же произошло за прошедшие несколько дней?

– А может быть, теперь самое время объяснить мне наконец, что это за браслет у вас на руке?

Испуганная внезапной атакой, я прижала ладонь к манжету, под которым прятался браслет.

– Я что-то не уверена…

– Вы что, действительно думали, что я ничего не замечу?

Я неловко поерзала на месте, но от этого лишь острее ощутила, что бежать мне некуда.

– Я не понимаю, каким боком это должно касаться вас…

– Да неужели? – бросил Ник, и вся его недавняя дружелюбность вдруг испарилась, как будто всегда была лишь маской. – Я так понимаю, вы его получили от кого-то из земляков, а? Вот только присвоение древних артефактов не вполне законно, если вы меня понимаете…

И в этот момент я начала наконец понимать, что на самом деле Ник вовсе не расспрашивает меня о браслете моей бабушки. Нет, он обвиняет меня в том, что я украла браслет из саркофага! Но получалось, что, если я начну это отрицать, все равно останется загадкой, как именно этот самый браслет оказался на моей руке… А при данных обстоятельствах мне бы хотелось избежать объяснений любым способом.

Поэтому я мгновенно приняла решение и сказала как можно более спокойным тоном:

– Но если бы я его не взяла, он был бы утрачен навеки. Разве не так? Но вы не беспокойтесь, я и не думала оставлять его себе, просто решила придержать для надежности. – Я повернула голову и снова посмотрела на профиль Ника; сейчас, когда он выслушивал мои оправдания, то выглядел еще более непроницаемым, чем обычно. – Да и в любом случае я не понимаю, почему эта вещь принадлежит вам больше, чем мне. Ее следует выставить на всеобщее обозрение…

– Ну, тогда снимите его. Я позабочусь о том, чтобы он в конце концов оказался в каком-нибудь музее. В правильном музее.

Нахмуренные брови Ника говорили о том, что британские музеи к этой категории не относятся.

Какое-то время мы оба молчали. Несмотря на прохладный ветер, я покрылась пóтом, пока мой мозг отчаянно искал какую-то возможность спасти положение. В конце концов я решила сказать правду:

– Я не могу его снять.

Ник уставился на мое запястье, ничуть не скрывая своего недоверия.

Я протянула ему руку:

– Попробуйте сами.

Я ничуть не блефовала; я знала, что и Нику ни за что не удастся снять браслет с моей руки.

Он даже не попытался этого сделать.

В ту ночь, задремав в машине, я снова увидела во сне бабулю.

Мы с ней стояли рядом на каком-то утесе, глядя на какой-то фантастический пустынный пейзаж. Я была в пижаме, а бабуля была одета в свой любимый поношенный халат, и ее седые волосы свободно падали ей на спину. Позади нас сидели в малолитражке мои родители, они громко спорили, думая, что мы их не слышим.

– Я не могу больше этого выносить, – говорила моя мать. – Сегодня утром я снова нашла в постели Дианы один из этих рисунков!

Она имела в виду мои рисунки воображаемых амазонок, большинство из которых создавались нашими с бабушкой совместными усилиями в те редкие, а потому особо драгоценные творческие моменты, когда за нами не наблюдали воображаемые мужчины в зеленых одеждах. Устроившись за бабушкиным обеденным столом, мы с ней рисовали воительниц-амазонок во всех подробностях, используя все до единого цветные карандаши, стоявшие в стаканчике.

Обычно я проявляла завидную осторожность, пряча свидетельства нашей с ней шпионской деятельности, засовывая их на самое дно платяного шкафа, но время от времени очередной рисунок до такой степени зачаровывал меня, что вечером я клала его себе под подушку. И конечно же, такой рисунок почти всегда попадал в руки моей матери, хотя она бы предпочла увидеть ругательное письмо от моей классной руководительницы, чем картинку с женщиной, сидящей верхом на коне, с боевым топором в руках.

– Ну а если бы она была мальчиком, – возразил мой отец, что случалось с ним крайне нечасто. – Ты бы стала тогда тревожиться из-за таких рисунков?

Мама застонала от раздражения. Она совсем не привыкла к тому, чтобы ей перечили, и, уж конечно, этого не должен был делать ее супруг. Они познакомились в экскурсионном автобусе в Лондоне около двенадцати лет назад; мама была американской туристкой со списком достопримечательностей в руках, она завоевывала Старый Свет, постоянно его фотографируя, а отец, рассеянный старый холостяк, просто скучал, сидя неподалеку, – он в этом автобусе оказался случайно, перепутав его с девятнадцатым маршрутом, который шел к Финсбери-парку.

С тех пор они ничуть не изменились.

– Мне не так уж легко говорить подобные вещи, – продолжила мама таким тоном, который пресекал возможность дальнейших споров. – В конце концов, ты ее сын. Она больна, Винсент…

Я зажала уши ладонями, не желая слышать того, что должно было за этим последовать. Но невозможно было остановить неизбежное. И бабушка тоже это знала.

– Не плачь, малышка, – прошептала она, касаясь моей щеки. – Так должно было быть. – Она потуже затянула пояс халата и прищурилась, вглядываясь в бесконечность пустыни. – Я должна вернуться к своему народу…

– Но я не хочу, чтобы ты уезжала! – Я обхватила бабушку руками. – И они не могут тебя заставить! Если они так поступят, я просто сбегу из дома…

– Нет! – Бабушка разжала мои руки. – Мне нужно, чтобы ты выросла большой и сильной и понимала бы мир. Узнай все, что только можно узнать об амазонках, но никогда не признавайся в том, что ты одна из нас. – Бабушка крепко стиснула мои плечи и пристально уставилась на меня голубыми глазами. – Не забывай, я оставила тебе инструкции…

Я смахнула слезы:

– Какие еще инструкции?

Ответа я не дождалась. В этот момент с обычной для моих снов сюрреалистической картинностью бабуля шагнула прямо с края утеса в воздух – и исчезла. Наклонившись вперед, я успела увидеть, как ее халат плавно опустился на землю далеко-далеко внизу и распластался на нетронутой поверхности песчаной волны. А самой бабушки уже не было и следа. И тут же, в мгновение ока, халат исчез, поглощенный внезапно возникшим песчаным водоворотом, провалился в вечно голодное брюхо пустыни…

Ник проводил меня до самого таможенного терминала, желая убедиться, что я не пропустила свой рейс. И когда я наконец увидела, как он уходит по пустому переходу, то ощутила легкий укол сожаления. Несмотря на все его увертки, я была уверена, что он знает ответы на большинство моих вопросов, но теперь у меня никогда не будет возможности услышать их.

Как только я миновала пункт контроля, зазвонил мой телефон. Это была Ребекка.

– Я так о тебе беспокоилась! – заговорила она, выслушав мой предельно краткий и сбивчивый отчет. – Я просто не могла понять, почему ты не звонишь!

– Ну, я уже у самолета, – заверила ее я, шагая дальше. – Лечу домой.

– Погоди! Ты просто обязана прилететь и посмотреть на то, что я нашла! – Несмотря на все то, что я рассказала ей, голос Ребекки был полон восторга. – И прихвати бабушкину тетрадку!

Я замерла как вкопанная:

– Зачем?

– Затем… – Как всегда, Ребекка разрывалась между желанием сохранять интригу и стремлением как можно скорее выболтать все подряд всем без разбора. – Ты просто приезжай. Поменяй билет. Ты должна это видеть!

– Бекки! – Я была не в том настроении, чтобы на меня сыпались дополнительные загадки. – У меня и так была совершенно безумная неделя…

– Это глиняная табличка! – выпалила Ребекка. – И на ней точно такие же письмена, как на снимке, который ты мне прислала! Она здесь, в нашем архиве. Я пыталась ее сфотографировать, но мой телефон в этом смысле безнадежен. Ты должна сама ее увидеть, но это нужно сделать прямо сейчас, пока не вернулся наш руководитель экспедиции…

Часть много «я» желала утихомирить Ребекку и сказать, что это, уж конечно, не столь неотложное дело, и в то же время… Если она действительно нашла древнюю табличку с такими же символами, как на стене подземного алжирского храма, я должна была ее увидеть. И если я полечу на Крит немедленно, то, возможно, все равно успею вернуться в Оксфорд к понедельнику. В конце концов, что значат еще сутки в великом порядке вещей?

Часть III

Солнце

Глава 17

Остров Крит

Солнце светило ей прямо в лицо, ветер дул в спину.

Мирина стояла на носу корабля, положив руки на поручни, ощущая каждую волну, бьющуюся о борт, и слабую надежду внутри самой себя. Впервые за все их путешествие ее не тошнило, и впервые она по-настоящему осознала, что они наконец движутся к своей цели.

С помощью Анимоны Мирине удалось убедить своих выживших сестер в том, что необходимо покинуть храм и отправиться вместе с ней в неведомое. Ее дорогая Лилли, дочь вождя Кара и прекрасная Клито со смелым взглядом… Где они теперь? Девять жриц были похищены. Можно ли их найти?

Несмотря на то что поиски казались безнадежной затеей, Мирина не успокоилась, пока все не согласились поехать с ней. Мир, который оставили после себя налетчики, наполнился отчаянием и насилием: на улицах мародерствовали банды грабителей, а оставшиеся без погребения тела пожирали крысы и собаки. И неужели все неопределенности путешествия не были предпочтительнее этого вполне определенного отчаяния бездеятельности?

Анимона утверждала, что остров Крит – это то место, где их выслушают с сочувствием и ответят на их вопросы. Вспоминая истории, рассказанные некогда ее дедом-моряком, она твердила, что этот плодородный остров, лежащий в середине огромного северного моря, всегда был излюбленным местом мореплавателей, там можно было пополнить запасы воды и пищи. И конечно же, жители Крита знают о тех зловещих черных кораблях… то есть возможно даже, что захватчики остановились там по пути домой.

Как только окончательное решение было принято, двенадцать жриц принялись усердно трудиться, чтобы превратить свой разграбленный храм в гробницу. Они убрали с каменного алтаря оставшиеся там священные предметы и поместили внутрь его обезглавленное тело верховной жрицы, предварительно высыпав на дно пепел погибших и уложив туда же их браслеты с головами шакалов. Когда гробница была наконец тщательно закрыта, Кайми написала на стенах внутреннего святилища полный рассказ о последних ужасающих событиях.

– Потом, через много лет, – сказала она женщинам, – люди войдут в этот храм и спросят, что здесь произошло. Я хочу, чтобы они узнали обо всем как можно подробнее, чтобы они могли почтить наших умерших сестер, которые уже не могут сами рассказать о себе.

А Мирина тем временем собирала все оружие, какое только могла найти, проверяя, чтобы каждая из сестер имела хотя бы один нож, лук и колчан с множеством стрел. На этот раз единственной, кто возражал против этого, оказалась Эги, высокомерная подружка Кары, не желавшая делать то, что ей велела Мирина.

– Чего ты добиваешься, подсовывая мне все эти ужасные штуки? – кричала она, отказываясь брать в руки оружие. – Мне от одного их вида становится плохо!

– Плохо? – Мирине пришлось ненадолго прикрыть глаза, чтобы взять себя в руки. – А как насчет вида твоих растерзанных сестер? От их вида тебе как? Или при мысли об изнасилованных подругах? – Она сунула лук и стрелы в руки Эги. – Хочешь знать, от чего становится плохо мне? От вида вот таких нормальных и крепких женщин, которые отказываются защищать себя, потому что верят: оружие – это зло! – Мирина сжала плечо Эги. – Те мужчины, что явились к нам, – они и есть зло. А те, кто учил тебя подобным неверным мыслям, навсегда запятнаны кровью невинных.

Наконец они собрались. На свою одежду они нашили змеиную кожу, некогда вызывавшую отвращение даже у ближайших соратниц Мирины, но теперь ставшую весьма полезной броней для их пошатнувшейся уверенности в себе, а затем дополнительно защитили храм, заперев изнутри его огромную дверь на толстенный засов. После короткой прощальной молитвы Мирина повела свой маленький отряд прочь из храма через обширный лабиринт подземных пещер – пещер, которые она уже давным-давно исследовала в одиночку, в те часы, когда все остальные наслаждались дневным отдыхом.

– Сюда! – командовала она, показывая дорогу и держа факел пониже перед собой, чтобы разогнать змей. – Пламя скоро погаснет, так что поспешите!

Когда богиня Луны исчезла, а верховная жрица погибла, женщинам не понадобилось много времени, чтобы вспомнить умения и страсти их прежней жизни. Наиболее знающей среди выживших оказалась Анимона, которая всегда говорила, что чувствует себя как дома на кораблях и в открытом море, и которая теперь наконец-то получила возможность продемонстрировать свое искусство остальным.

– Почему вы мне не верите?! – восклицала она, заметив колебание подруг при виде брошенного рыбацкого судна, которое они с Мириной с трудом подтащили к берегу. – Говорю же вам, я знаю, как плавать на этой штуке! Но сначала мы должны ее починить. Нам нужны веревки… – Она начала загибать пальцы. – Нам нужны шесты, нам нужны крепкие иглы и шпагат, и нам нужна плотная ткань для паруса.

Что касается Мирины, то она продолжала упорно считать себя охотницей. Ни больше ни меньше. Одетая теперь в тунику из змеиной кожи, с драгоценными луком и колчаном, висевшими на плечах, она вовсе не претендовала на звание командира. Но поскольку остальные продолжали смотреть на нее как на авторитет во всех вопросах, ей пришлось возглавить свой маленький отряд. Куда бы она ни направилась, остальные тащились за ней; и даже Эги пришлось с этим смириться.

Остров Крит был похож на спящего гиганта. Его отвесные и грозные берега, вставшие перед мореплавательницами, не позволяли выбраться на сушу. Даже самые соблазнительные на вид бухточки были, если верить Анимоне, слишком опасны для неопытных моряков. Прямо под поверхностью этих сияющих бирюзой мягких волн, объяснила она, скрываются острые, как зубы, камни, сплошь покрытые скользкими водорослями, которые только того и ждут, чтобы сбросить в воду и изрезать в клочья беспомощных чужаков.

Мирина прекрасно понимала, что спорить сейчас не следует. Ведь если бы не Анимона, они бы могли много раз погибнуть с тех пор, как начали свой поход. Их могли поглотить огромные волны, они могли разбиться об утесы, их судно могло выбросить на неведомые берега… Так или иначе, они бы умерли задолго до того, как их взглядам предстали берега Крита. И лишь благодаря тому, что эта женщина не забыла искусства мореплавания и определения направлений, они сумели добраться так далеко.

– Вон он! – воскликнула вдруг Анимона, показывая куда-то вперед. – Вон там живут ремесленники. И оттуда не так уж далеко до царского дворца. Правда, они не называют его царем. Уверена, дед говорил мне, что они называют его Миносом.

Прищурившись, чтобы ей не мешало солнце, Мирина с огромным любопытством всмотрелась в берег, на который набегали пенистые волны. Созданный человеческими руками залив заполняли разнообразные суда: одни стремились к причалам, другие уходили в море, но ни одно не походило на черные корабли, увезшие бедняжку Лилли и других жриц. И хотя Мирине отчаянно хотелось увидеть эти отвратительные суда, она в то же время понимала, что еще не готова сразиться со звероподобными мужчинами. Она стояла на носу их маленького храброго судна, прикрывая глаза ладонью от яркого света, и рана в спине напомнила ей, что она пока не до конца поправилась, и хотя она постоянно ободряла своих подруг, учившихся искусству стрельбы из лука, они все до сих пор были ненамного сильнее тех, кто стал добычей пиратов.

– Ты уверена, что нас встретят мирно? – спросила Питана, подходя к ним и останавливаясь у поручней.

Ее мускулистые руки спокойно лежали на потрепанном ветрами и водой дереве. Несмотря на всю ее неуклюжесть, Питане хватило упорства стать почти такой же сильной, как Мирина, и осознание собственных скрытых возможностей за последние недели научило девушку держаться прямо и уверенно.

– Во времена моего дедушки, – ответила Анимона, – здесь был величайший в мире рынок. Сюда с дальних берегов океана приплывали торговцы всех цветов кожи, говорящие на разных языках, чтобы спокойно обменять свои товары и приобрести знания о новых маршрутах и ветрах, и… – голос Анимоны дрогнул, – и о судьбе дорогих им людей.

Но прежде всего женщинам необходимо было найти пищу. Их скудные запасы давным-давно закончились, и в последние три дня у них только и было что несвежая вода, остававшаяся еще в мешках из козьих шкур, да случайные рыбешки, которых надевал на сделанный из шпильки крючок какой-то милосердный морской бог.

Но что хуже всего, какой-то человек в порту сообщил женщинам, что если они хотят остаться у причала на ночь, то должны за это заплатить. Он повторил свое жестокое требование на нескольких языках, в том числе и на том, на котором говорили в храме богини Луны, – на языке, который Мирина старательно изучала с того самого дня, как стала жрицей.

– Я никогда не слыхала о таких налогах, – сказала мужчине Кайми таким тоном, словно знала о мире куда больше, чем это было на самом деле. – А ты кто такой?

Мужчина выставил вперед обросший волосами подбородок:

– Я сборщик налогов. Торговля нынче не та, и все же, – он широким жестом обвел царившую вокруг суету, – мы должны содержать порт в порядке. Когда вернутся ваши мужчины, объясните им это.

– Может быть, торговля шла бы гораздо лучше, – заметила Кайми, – если бы вы не начали брать плату за стоянку.

Но они ничего не могли поделать, сборщик налогов стоял на своем. В той или иной форме, но они должны были заплатить до захода солнца, лучше всего медными знаками, хотя допускался и расчет какими-нибудь продуктами.

– Если бы я только могла здесь поохотиться! – заговорила Мирина, глядя на раскинувшийся перед ней город.

– Ох, прошу тебя! – вспыхнула Эги, которая даже теперь, после стольких дней плавания, держалась враждебно по отношению к Мирине. – Не произноси опять слово «охота»! Меня от него тошнит!

– Да уж, здесь нам от охоты пользы не будет, – согласилась Анимона. – И то же самое относится к ссорам. Давайте-ка лучше придумаем какой-нибудь выход.

Они покинули храм, не прихватив с собой ничего ценного, взяли только еду и оружие. При всей их внешней дикости напавшие на храм грабители прекрасно понимали, что такое золото и серебро, и увезли все драгоценные подношения, стоявшие на полках в храме, оставив лишь то, что не могло иметь ценности нигде в мире. А что касалось каких-то медных знаков, так жрицы и понятия не имели о том, что это такое, и, уж конечно, никогда таких знаков не видели.

– Мне не нравится, как все это прозвучало, – сказала Кайми, вскидывая голову и как бы напоминая всем, что она здесь старшая по возрасту. – Золото и серебро – это мне понятно, но знаки? Знаки чего, хотелось бы знать? Нет уж, давайте лучше пойдем в город и выменяем какой-нибудь еды. А что тот гнусный сборщик налогов не примет, съедим сами. Честно говоря, я такая голодная, что готова сгрызть морских рачков с пирса, если мы не найдем ничего получше.

– Выменяем еду? – повторила Эги. – На что? У нас же ничего нет! Хотя… – Она сняла с пояса нож. – Может, кому-нибудь вот это приглянется?

– Мы не отдадим наше оружие! – Мирина выхватила нож из рук Эги и сунула его ей за пояс. – Какая же у вас короткая память! Да, мы прибыли в явно мирный город, но мы все прекрасно знаем, как быстро это может измениться.

В итоге, оставив двух сестер охранять судно, женщины покинули палубу и направились через бесконечные мостики и причалы к городу. Когда они наконец добрались до твердой земли, с непривычки их начало качать, и им пришлось присесть и подождать, пока земля не перестанет колыхаться под их ногами.

В это время к ним подошел какой-то мужчина и о чем-то спросил на своем языке, и на его лице при этом отразилась такая похоть, что Мирине не составило труда понять, чего он хочет. Она махнула рукой, прогоняя его, но мужчина лишь засмеялся и подошел ближе, как будто такой пренебрежительный отказ был всего лишь частью какой-то игры.

– Идемте! – Питана резко встала и дернула других за руки. – Мы уже достаточно отдохнули.

Когда они вошли в город, Мирина сразу вспомнила, как они с сестрой пришли в город богини Луны много месяцев назад и как Лилли была зачарована всем вокруг. Милая Лилли, которая морщилась от дурных запахов, но все равно желала двигаться дальше… Как же Мирине хотелось снова увидеть сестру! Ощутить ее восторг при встрече с приключением…

– Я вот что предлагаю, – сказала Анимона, показывая сестрам на мужчину с дрессированной обезьянкой, которая кривлялась на потеху прохожим в обмен на крохи еды. – Давайте споем наши священные песни и поразим критян красивыми голосами. – Она кивнула в сторону пустого пространства между временными торговыми палатками. – Почему бы нам не испытать удачу вон там? Места достаточно для небольшой круговой процессии, а уж шум точно утихнет, стоит нам только начать петь.

Мирина огляделась по сторонам. Торговцы вокруг них продавали живых цыплят и вареные козьи головы. Помимо этого, множество других товаров переходило из рук в руки, а поток покупателей казался бесконечным…

– Я не уверена… Может, есть другой способ заплатить?.. – начала было она.

– Так мы и заплатим!

Анимона сняла лук и колчан со стрелами и провела рукой по волосам, убеждаясь, что выглядит вполне прилично. Никто, конечно, не решился сказать ей, что даже теперь, после трехнедельного путешествия, на ее лице все еще красуются цветные пятна, оставшиеся после ударов разбойников.

– Вот увидите! – заявила Анимона с храбростью человека, который прежде всегда оказывался прав.

Но священные песни, которые паломники обычно слушали затаив дыхание, на рыночной площади едва заставили повернуться одну-две головы и уж явно не вдохновили никого на то, чтобы поднести благодарственные дары. Очень скоро надежды Анимоны разбились о безразличие проходивших мимо людей.

– Что за мерзкий городишко! – прошипела она, когда они с сестрами испробовали уже все песни и танцы. – Эти люди ничего не понимают в нашем искусстве! Вот толстолобые! Надо силой заставить их заплатить!

– Давайте вернемся на корабль и попытаемся наловить рыбы, – предложила Кайми, побледневшая от голода и усталости. – Хотя бы двух: одну для нас, а одну – для того человека.

– Пока вы будете этим заниматься, – решила Мирина, – я, пожалуй, поохочусь.

Прежде чем углубиться в город, Мирина обмотала голову остатками своего платья жрицы. Поскольку теперь видны были только ее глаза, Мирина предположила, что люди вполне могут принять ее за мужчину, потому что она была выше ростом, чем многие женщины, а туника из змеиной кожи была достаточно длинной и свободной, чтобы скрыть ее бедра. Кроме того, при ней были лук и колчан со стрелами, а оружие пристало носить только мужчинам.

Шагая через город, Мирина высматривала стариков, сидевших в тени зданий, – чудаков, которые многое замечают и только рады поболтать о прошлом с незнакомцами. Не слишком долго задерживаясь на одном месте, Мирина расспрашивала о кораблях с черными корпусами, кораблях, которые несут на себе жадных, похожих на обезьян мужчин и которые уходят к дальним берегам, чтобы вернуться с золотом и прочими сокровищами.

Но здесь почти никто не понимал языка, на котором говорила Мирина, а когда она наконец нашла старого моряка, знавшего древнее наречие, он немногое смог ей поведать.

– Корпуса смолят на многих кораблях, – лениво протянул он, обмахиваясь пальмовым листом. – Такие могут прийти откуда угодно. Может, с севера, если ты говоришь, что у тех мужчин была бледная кожа. Но я в основном бывал на юге, потому и знаю твой язык.

Мирина решила сосредоточиться на более насущных вопросах, разузнать, как можно накормить сестер и заплатить за ночной причал.

– Слушай, а если бы я искала бесплатной еды, – сказала она, прежде чем расстаться со старым моряком, – куда бы мне стоило пойти?

Старик ответил без малейших колебаний:

– В восточный залив. Там стоят большие корабли. Попытай удачи у троянцев; если они сейчас там, то ты найдешь их в самом дальнем конце. Полагаю, они обязательно чем-нибудь поделятся с тобой.

И Мирина пошла в указанном направлении, краснея из-за того, что вела себя как попрошайка. Но она не видела иного выхода. Поскольку блуд и воровство даже не обсуждались, а найти какое-то приличное занятие для себя и сестер Мирина явно не могла, ей оставалось только смиренно надеяться на встречу с каким-нибудь милосердным купцом, готовым поделиться своими припасами.

Проталкиваясь сквозь толпы странных людей из дальних краев – людей, которые прибыли на кораблях столь огромных, что поначалу Мирина приняла их за здания, – девушка наконец добралась до дальнего конца причалов, где берег уже вновь стал песчаным, а над вытащенными на сушу рыбацкими лодками кружили чайки. И здесь в косых оранжевых лучах уже опускавшегося к горизонту солнца она заметила мужчин, жаривших на костре нанизанных на палки кур и овощи. Их шумное веселье давало понять, что настроены они вполне благодушно. Были ли это те самые троянцы, о которых говорил Мирине старый моряк?

Подойдя поближе, Мирина увидела, что мужчины играют в совершенно детскую игру, бросая камни в круги, начерченные на земле, – игру, в которую она играла с отцом, когда была еще слишком маленькой, чтобы отправляться с ним на охоту, и в которую частенько играла сама с собой, чтобы убить время и натренировать руку.

Один из этих мужчин – чисто выбритый юноша с крепким телом и в хорошей, расшитой орнаментами одежде – метал камни особенно метко, почти всегда попадая в центр кругов, и хотя Мирина не понимала его языка, ей было ясно, что он поддразнивает своей удачей остальных.

Осмелев от такой веселой атмосферы, Мирина подобрала с земли камень и бросила его в один из игровых кругов. Камень с негромким стуком упал в ближайший, самый простой круг, не точно в центр, но настолько близко к нему, что мужчины сразу обернулись, чтобы посмотреть, кто его бросил.

Видя озадаченность на их лицах, Мирина показала на круги, потом на молодого победителя и, наконец, на себя, давая понять, что готова принять его вызов. Ее жест вызвал волну веселья среди товарищей юноши, а он сам уставился на Мирину полным изумления взглядом, как будто совершенно не привык к столь дерзким предложениям.

Заметив его колебание, Мирина снова показала на игровые круги, а потом – на кур, жарившихся над костром, а затем на собственный рот. На это молодой человек ответил что-то непонятное и посмотрел Мирине прямо в глаза, по-видимому ожидая ответа. Но Мирина просто наклонилась, подобрала шесть камешков и три из них протянула юноше… Однако ее внезапно схватили за руки окружавшие его мужчины.

Изумленная тем, как внезапно исчезло их веселье, Мирина тут же принялась брыкаться и лягаться, вырываясь на свободу. Но взрыв хохота, донесшийся со стороны юноши, успокоил мужчин, и они, быстро обменявшись какими-то словами, снова отпустили Мирину.

– Вот… – Молодой человек подобрал три камня, которые Мирина уронила на песок. – Я буду с тобой говорить на языке пустынных кочевников, потому что ты мне кажешься похожим на них. Ты меня понимаешь?

Мирина кивнула. И хотя теперь она вполне могла ответить юноше, она все же решила хранить молчание, чтобы голос не выдал ее тайну.

– Хорошо. – Юноша наклонил голову и бросил на Мирину суровый взгляд, какой бросают на своих противников быки, прежде чем вступить в схватку. – Ты меня вызвал на соревнование, а это дело нешуточное.

Но веселые искры в янтарных глазах молодого человека тут же дали Мирине понять, что его серьезность – это тоже часть игры.

– На кону курица. И может быть, морковка. Пусть выиграет самый голодный. – Он кивком указал на круги, начерченные на песке. – Ты первый.

Мирина прицелилась и бросила первый камень, изо всех сил стараясь не обращать внимания на шум вокруг. Камень упал точно в центр ближайшего из пяти кругов, посрамив ее же собственную первую попытку.

– Неплохо, – одобрительно кивнул ее соперник, изображая на лице озабоченность. – Смогу ли я повторить твой успех?

Но, говоря это, он уже швырнул в воздух камень, и тот приземлился точнехонько в центр второго круга.

– Ага! Мне повезло. Твоя очередь.

Поняв, что юноша насмехается над ней, Мирина стиснула зубы и бросила следующий камень. И хотя ее второй бросок был также побит броском юноши, заняв, соответственно, третий и четвертый круги, она все равно надеялась, что сможет уйти отсюда с чем-нибудь съестным.

Однако, когда Мирина бросила последний камень в пятый круг, молодой человек своим камнем вышиб его в сторону, искренне хохоча над невезением Мирины.

– Ох, нет… – Он изобразил сочувствие. – Ладно, цыпленка тебе не видать. Но в качестве возмещения готов дать тебе морковку.

Не говоря ни слова, Мирина наклонилась и подобрала еще шесть камней, чтобы три из них протянуть юноше… однако тот их не взял. Вместо этого он сказал:

– Мне надоела эта игра. Может, попробуем что-нибудь другое? – Поощряемый возгласами сотоварищей, он огляделся по сторонам в поисках идеи, и тут его взгляд остановился на луке Мирины, торчавшем из-за ее плеча. – Это что, просто для забавы или ты умеешь с ним обращаться?

Мирина заколебалась. Она ведь в последнее время не имела возможности как следует тренироваться, да еще и рана на ее спине до сих пор полностью не зажила, так что после нападения на храм она ни разу толком не пустила стрелу, даже когда обучала своих сестер.

– Давай проверим, как ты с этим справишься.

Молодой человек открыл небольшой кожаный кошель и достал из него пять бронзовых пластинок. «Медные знаки»!

– Они твои, – продолжил юноша, – и цыпленок тоже, если ты сумеешь сбить вон ту чайку, что сидит на мачте. – Он показал на рыбацкую лодку, лежавшую на песке примерно в ста метрах от них. – (Мирина покачала головой.) – Почему же нет? – Юноша взглянул на нее с вновь проснувшимся интересом. – А, понятно. Ты не хочешь убивать птицу просто для забавы. – Он улыбнулся и состроил гримасу, посмотрев на своих товарищей. – До чего же благородный парнишка! Ну а как насчет такого: я подброшу в воздух яблоко, а ты его собьешь?

Поскольку на это Мирина не возразила, юноша протянул руку, в которую тут же кто-то из стоявших поблизости вложил яблоко.

– Готов?

И прежде чем Мирина успела снять лук со спины, яблоко взлетело в воздух и, промчавшись по длинной дуге, упало в воду.

Юноша покачал головой:

– Ты слишком медлителен, парень. Но я дам тебе еще один шанс.

На этот раз Мирина была готова. Лук был сорван со спины еще до того, как юноше подали второе яблоко, и стрела выскочила из колчана в тот момент, когда молодой человек размахнулся… Если бы Мирина хоть на мгновение задумалась, она бы или опоздала, или промахнулась. Но на этот раз ее стрела взлетела в воздух с непоколебимой уверенностью и расколола сочное яблоко пополам, перед тем как грациозно нырнуть в океан.

Мужчины были настолько поражены безупречным выстрелом, что никто даже не заметил того, как Мирина пошатнулась от боли.

– Однако у тебя острый глаз! – с улыбкой сказал ее мучитель, одобрительно хлопая девушку по спине. – Ладно, давай продолжим испытания…

Но тут он услышал ее сдавленный стон и, поняв, что перед ним женщина, в ужасе отшатнулся.

Видя изумление на лице юноши и испугавшись расследования, которое, как понимала Мирина, должно было за этим последовать, она быстро присела, чтобы собрать пять медных знаков, которые юноша уронил на песок, прижала их к груди вместе с луком и сбежала. Она так отчаянно хотела скрыться вместе со своим призом до того, как молодой человек нашел бы способ задержать ее и каким-то обманом лишить выигрыша, что даже не остановилась, чтобы прихватить заодно и цыпленка.

– Стой!

Молодой человек побежал за ней, но его голос звучал настолько злобно, что Мирина лишь прибавила ходу. Она взлетела по каменным ступеням вверх и понеслась по дороге, шедшей вдоль всего восточного залива, стараясь не налетать на встречных. Оглядываясь через плечо, Мирина видела, что молодой человек продолжает гнаться за ней, раскрасневшись то ли от бега, то ли от злости, и быстро решила направиться к шумному рынку вместо причала, где ее ждали сестры.

Мирина не знала, почему этот человек преследует ее, но подозревала, что он и не собирался отпустить ее с пятью медными знаками. Останься она там, он бы, без сомнения, потребовал от нее выигрыша в каком-то новом споре, просто для того, чтобы повеселить своих друзей.

Она была так занята мыслями о грозившей ей расправе, что даже не замечала, как городские стены смыкаются вокруг нее, пока не обнаружила, что находится в тупике, заваленном вонючими горами мусора. Скривившись от запаха, Мирина развернулась – и увидела молодого человека, который перекрывал ей путь к отступлению.

– Попалась, – сказал он с чрезмерным самодовольством, склонив голову набок. – Впрочем, может быть, под этой змеиной кожей припасена пара крыльев?

– Пожалуйста… – Сжимая в одной руке медные знаки, Мирина другой вытащила из-за пояса охотничий нож. – Я не хочу ничего плохого…

Молодой человек вскинул руки, хотя на его лице никакого беспокойства не отразилось.

– Я тоже не хочу ничего плохого. Я просто хочу увидеть твое лицо.

Мирина отступила на шаг назад, и ее пятки погрузились во что-то теплое и мягкое.

– Зачем?

– А почему бы и нет? – рассмеялся юноша.

– Эти знаки, – Мирина подняла кулак с зажатыми в нем бронзовыми пластинками, – мои. Разве не так?

Юноша явно удивился:

– Конечно, они твои.

– Тогда чего тебе нужно? – Мирина сделала еще шаг назад, но потеряла равновесие на скользкой грязи и пошатнулась.

– Я же сказал тебе. – Юноша подошел ближе, улыбаясь так, словно все происходящее было всего-навсего игрой. – Я хочу увидеть твое лицо. Ничего больше.

Мирина подняла нож, чтобы не позволить молодому человеку приблизиться.

– А потом что?

– Ничего, – пожал тот плечами. – Пойдешь куда хочешь.

Мирина колебалась, пытаясь понять, насколько он искренен. Затем наконец сунула нож обратно за пояс и быстро размотала повязку.

– Ну, смотри! – Она опустила глаза, чтобы не видеть его, как она была уверена, презрительного взгляда. – Насмотрелся?

Молодой человек не ответил. А когда Мирина взглянула на него, то не смогла понять, о чем он думает.

– Теперь я могу идти? – спросила она, снова наматывая на голову рваную ткань. – Пожалуйста…

И он наконец отступил в сторону. Мирина, даже не посмотрев на него, пустилась бежать со всех ног, снова крепко прижимая к груди драгоценные медные знаки.

Мирина вернулась к своим сестрам, когда солнце уже опускалось к воде, и увидела, что они снова спорят со сборщиком налогов.

– Эй, погодите! – закричала Мирина, спеша по сходням к внешнему причалу, где стояло их судно. – Сколько медных знаков нужно заплатить за одну ночь?

– Ну, смотря сколько у тебя есть, – ответил сборщик.

Мирина разжала кулак и показала ему знаки.

– А! – воскликнул сборщик. – Значит, две монеты. И еще две утром.

– Что? – Кайми вышла вперед; ее лицо все еще горело от спора, при котором Мирина не присутствовала. – А если утром мы не заплатим?

Сборщик налогов покачал головой:

– Тогда вам придется покинуть причал на рассвете. Но вы не сможете этого сделать. Не сейчас, когда дует северный ветер.

Позже тем же вечером, весьма скудно поужинав лепешкой – один медный знак за дюжину, – Мирина вдруг заметила хорошо одетого пожилого человека, стоявшего на причале рядом с их лодкой и пристально смотревшего на женщин.

– Приветствую вас, – сказал он на языке кочевников.

Его акцент и манера держаться тут же напомнили Мирине о тех мужчинах, которые окружали ее во время соревнования с незнакомым юношей.

– Тебе что-то нужно? – спросила она, вежливо вставая и надеясь, что ошибается.

– Может быть, – ответил мужчина тоном величественного терпения. – Ты ведь та лучница, которая сбила яблоко, разве нет?

– В чем дело? – спросила Анимона, дергая Мирину за рукав. – О чем это он? Мы уже заплатили налог за сегодняшний день. Объясни ему это!

– Не бойтесь, – сказал мужчина, обращаясь к Анимоне, легко переходя с одного языка на другой. – Я пришел, чтобы пригласить всех вас на ужин… – Его взгляд скользнул по жалким остаткам их еды, лежавшей на дне лодки. – Или, наверное, мне следует сказать «пир», который устраивает мой щедрый хозяин, царевич Парис. – Не увидев на лицах женщин никакой реакции, мужчина добавил со слегка высокомерной улыбкой: – Моего господина обычно называют также наследником Трои.

Глава 18

Прибывши на Крит, Тесей… получил от влюбившейся в него Ариадны нить, узнал, как не заплутаться в извивах Лабиринта, убил Минотавра и снова пустился в плавание…

Плутарх. Тесей

Остров Джерба, Тунис

Самолет на Ираклион был практически пустым. Конечно, желающих отправиться на Крит в начале ноября было не слишком много, так что представитель аэрокомпании был только рад поменять мой билет.

Я уже устроилась поудобнее, закинув ноги на пустое соседнее сиденье, когда какой-то мужчина в джинсах и замшевой куртке остановился в проходе и принялся запихивать свой рюкзак в багажное отделение прямо над моей головой.

Хорош собой, подумала я, снова опуская ноги на пол. Но только когда он уселся рядом, я поняла, что это был Ник! Только без бороды.

– Не беспокойтесь, – сказал он, видя мое недоумение, – она снова отрастет.

Мне хотелось ответить ему, проявив истинно британское чувство юмора, но по какой-то причине речевой центр в моем мозгу вышел из строя. Беспорядочная копна волос на голове Ника тоже исчезла, а то, что осталось, было угольно-черного цвета. Но онемела я именно из-за отсутствия бороды. Было нечто абсурдно непристойное в оголенном лице Ника; если бы он взял и разделся прямо у меня на глазах, я была бы потрясена ничуть не меньше.

– Ну, – начал Ник, беря ситуацию под свой контроль, – и что там интересного, на Крите?

Его самодовольство быстро вернуло меня к реальности. Этот человек не только следил за мной после того, как мы распрощались в аэропорту (а как еще он мог узнать о внезапном изменении моих планов?), но и держал себя так, словно это я провинилась, а не он.

– Да как вы смеете вот так меня преследовать?! – возмутилась я, быстро пряча бабушкину тетрадь в сумочку. – Наши с вами дела закончены!

– Вообще-то, – Ник постучал своим паспортом по моему браслету, – я вас не преследую. Я следую за ним. И до тех пор, пока эта маленькая вещица остается на вашей руке, наши с вами дела не закончены.

Это было такое оскорбительное заявление, такая нелепая ситуация… и если бы мы не находились в самолете, я бы просто встала и ушла.

– Считайте этот браслет, – продолжил Ник с раздражавшей меня улыбкой, – наручниками, которые надежно приковали вас ко мне!

Мы сидели молча, пока самолет набирал высоту, и я была только благодарна за возможность заново обдумать собственную стратегию. Очевидно, что Ник оказался рядом только из-за глупого убеждения, будто я украла этот злосчастный браслет. А если рассказать ему всю правду? Или, по крайней мере, основную ее часть, оставив в стороне бабушкину тетрадку?

– Видите ли, дело вот в чем, – начала я, надеясь, что Ник оценит мою честность, – на самом деле этот браслет не из саркофага. Хотите верьте, хотите нет, но он принадлежал моей бабушке…

Ник покачал головой:

– В вашей анкете говорилось, что ваш ай-кью – сто пятьдесят три. А значит, либо анкета врет, либо вы что-то скрываете. Почему?

Я чуть не подавилась от негодования.

– Простите?..

– Только тем и занимаюсь. – Ник принялся с поддельным интересом листать рекламный журнал. – Что вообще происходит?

Я бросила на него испепеляющий взгляд, но он, похоже, ничего не заметил.

– Может, когда вокруг меня прекратится эта странная суета, – сказала я, – и за мной перестанут шпионить… Может быть, тогда я проявлю больше интеллекта. Впрочем, не уверена, что вы сумеете его оценить. Мужчинам вашего типа редко это удается.

Ник похлопал ресницами:

– Давайте проверим. Скажите что-нибудь умное.

Задетая, я уже открыла было рот, чтобы так и поступить, но небольшой внутренний водоворот ярости вынудил меня отказаться от возражений. Я предпочла промолчать.

– Ну, после столь долгих размышлений, – снова заговорил Ник, – это должно быть что-то о-о-очень умное. Я все еще надеюсь услышать, что мы собираемся делать на Крите.

– Добро пожаловать в клуб вопросов без ответа, – огрызнулась я. – А что случилось с вашей бородой?

– Она мне больше не нужна.

– И почему же?

Ник изобразил на лице удивление:

– Я думал, вы уже давно все поняли.

– Но мы ведь уже выяснили, что я далеко не настолько умна.

– Ладно… – Ник повернулся ко мне; в его глазах не осталось никаких признаков бахвальства. – В таком случае позвольте вас просветить. Где бы и когда бы ни случались открытия и находки, по следу всегда идут разные прихлебатели. И конечно, главным из них является правительство, но в том, что касается древнего мира, существуют несколько отдельных экосистем торговцев, контрабандистов и мародеров. Они все одинаковы; они паразиты, которые кормятся историей человечества и уничтожают собственное культурное наследие. – Ненадолго замолчав, Ник нашел карту на задней обложке журнала, достал из кармана куртки карандаш и нарисовал крестик в восточной части Алжира. – Итак, для расхитителей гробниц, – продолжил он, протягивая мне журнал, – я представляю собой некий Икс, отмечающий нужную точку. Все, что им необходимо, – это просто следовать за мной. Они знают, что я приведу их прямиком к месту новых раскопок. Даже если они не доберутся до настоящего раскопа, они начнут рыться вокруг в надежде найти что-нибудь такое, что мы упустили. А если они не смогут ничего найти, то начнут подкупать наших рабочих, чтобы стащить обнаруженные на официальных раскопках артефакты до того, как их занесут в каталог. – Ник поскреб подбородок. – Я решил, что борода и примитивная одежда помогут скрыться от них. Жаль, что это не сработало.

Я уставилась на карту, взволнованная теми сложностями, которые только что описал Ник. Когда я впервые увидела Ника, ровно неделю назад, я приняла его за неуклюжего троглодита, для которого доставка к месту назначения оксфордского специалиста была просто очередной странной работой. Но со временем я начала осознавать свою ошибку, а теперь окончательно в ней убедилась. Хотя Ник мог выглядеть так, словно только что соскочил со страниц Откровения Иоанна Богослова, на самом деле он был весьма важной персоной.

– Думаете, это они? – услышала я сорвавшийся с собственных губ вопрос. – Я хочу сказать, вы предполагаете, что за взрывом стоят именно расхитители гробниц?

Ник посмотрел куда-то мимо меня:

– Обычно умные паразиты не убивают своего носителя. Взрыв мне до сих пор непонятен, я не вижу в нем смысла. Но мне кажется, что должно что-то еще случиться.

Мне хотелось рассмеяться, но это вряд ли довело бы до добра.

– Я искренне надеюсь, вы не предполагаете, что я как-то причастна ко всему этому?..

Ник несколько секунд смотрел мне прямо в глаза, потом пожал плечами и отвернулся.

– Мой босс потратил сотню тысяч долларов впустую. Вы получили десять тысяч и браслет. Не говоря уже о том, что вы оказались единственным ученым, которому удалось взглянуть на храм. Но – нет, я ничего не предполагаю, я просто должен убедиться, что вы благополучно добрались до дома.

Ребекка ждала меня в заливаемом дождем аэропорту Ираклиона. Ее рыжие кудряшки прилипли к веснушчатому лбу. Когда я увидела ее стоящей там, в резиновых сапогах и выгоревшем просторном платье, нетерпеливо машущей мне рукой из-за металлического барьера, то сразу поняла, что она готова взорваться от переполнявших ее сенсаций. Но вот она заметила Ника, сразу сообразила, что мы прилетели вместе, и ее возбуждение мгновенно перешло в безмолвное недоумение.

– Ребекка! – Я радостно обняла ее. – Ты вся промокла! Спасибо, что пришла встретить меня в такую мерзкую погоду. Это Ник Барран. – Я чуть отодвинулась, давая им возможность обменяться рукопожатием. – Он ни на шаг от меня не отстает.

– Такое случается, – возразил Ник, – когда некоторые воруют разные вещи.

При всей ее обычной беспечности Ребекка держалась весьма холодно, пока мы не забились на потрепанные сиденья ее маленького фургончика. Ник хотел было устроиться сзади, рядом с нашим багажом и то и дело перекатывавшимися с места на место обломками камней, ржавыми инструментами и старой упаковкой динамита. Но Ребекка, которая пока не понимала причины явного напряжения между нами и которую совсем не интересовало, кто такой этот Ник Барран, настояла на том, чтобы он втиснулся на переднее сиденье вместе с нами обеими.

– Извиняюсь за несоответствие тому, что пишут в путеводителях, – сказала она, протягивая нам отсыревшие бумажные полотенца. – Боюсь, вы явились прямо в разгар сезона дождей.

Поскольку сам город Ираклион сейчас представлял собой серое размытое пятно, мы не стали осматривать достопримечательности, а отправились прямиком на археологическую площадку в Кноссе, причем скрипучим дворникам на ветровом стекле пришлось работать с максимальной скоростью.

Когда я была здесь в последний раз – а прошло уже десять лет, как мы с Ребеккой впервые поехали на континент, и, конечно, ни одной из нас и в голову не приходило, что она в конце концов останется здесь жить, – дни стояли настолько жаркие и сухие, что даже цикады помалкивали. Мы гуляли в шортах и лифчиках от бикини, наши плечи обгорели и постоянно шелушились, и мы далеко не сразу сообразили, что нам нужна какая-то матерчатая прослойка между нашими телами и солнцем. Тогда мы, не найдя ничего лучше, купили две мужские рубашки, подвернули рукава, завязали полы узлом на животе и в таком вот непрезентабельном виде отправились осматривать древние развалины, покачиваясь под тяжестью рюкзаков с грудой книг о Древней Греции, которые мы взяли с собой по моему настоянию.

Незачем и говорить, что ландшафт цвета мятного желе, через который мы ехали, показался мне абсолютно незнакомым, и ни одно из прежних радостных ощущений меня не посетило.

– Прошу прощения за такой пейзаж, – сказала Ребекка, наклоняясь вперед, чтобы сердито протереть запотевшее стекло смятым в комок бумажным полотенцем. – Обычно с северной стороны вид более чем приличный.

Нервно оглянувшись на Ника, она продолжила рассуждать о том, что с этой стороны древний дворец уже восстановлен вместе с его поразительными красными колоннами и что археологическая площадка представляет собой вовсе не груду камней, как можно было бы подумать.

– У нас тут даже свой монстр есть, – добавила она горделиво. – Минотавр. Наверняка слышали о таком. Но боюсь, этим вечером его вам не увидеть; вот уж кто-кто, а он вряд ли любит мокнуть под дождем.

– Минотавр? – переспросил Ник. – Что-то знакомое.

– Наполовину человек, наполовину бык. Обитал здесь в былые времена. – Ребекка бросила на Ника насмешливый взгляд. – Но об этом лучше Диану спросить; она у нас специалист по мифам.

Когда мы наконец остановились на парковке, я огляделась по сторонам в тщетной надежде увидеть ту величественную виллу, которую Ребекка так часто мне описывала. Но я видела только расплывчатые очертания чего-то похожего на мотель с побеленными стенами.

– Я понимаю, что это далеко не вилла «Ариадна», – сказала Ребекка, прочитав мои мысли. – Но я подумала, что так будет лучше… – Она замялась, сообразив, что вдаваться в подробности в присутствии Ника было бы не слишком умно, и добавила чуть более бодрым тоном: – Верхний этаж почти полностью свободен. К тому же отсюда до раскопа рукой подать. Когда туман рассеется, вы сможете увидеть развалины дворца.

Несмотря на все мои гримасы и намеки, Ребекка устроила Ника в гостевой комнате прямо рядом со мной. Дело было не в том, что она не заметила моих ужимок; она просто предпочла не обращать на них внимания.

– Да все я поняла, – прошипела она, когда мы наконец остались одни. – Что вообще происходит?

Прекрасно осознавая, что нас отделяет от Ника всего лишь тонкая оштукатуренная стена, я поведала Ребекке все, что могла, подтвердив, что это действительно тот самый Ник, о котором я говорила ей по телефону, – мошенник, который так и не признался в том, что работает на Фонд Акраб.

– Я до сих пор не понимаю, зачем он притащился сюда, – закончила я, – но уверена, что мой браслет – всего лишь повод. Может быть, он пытается понять, почему я поменяла рейс и не имеет ли все это отношения к тому, что случилось в Алжире.

Похоже, мне не удалось убедить Ребекку.

– Я все равно не понимаю. Ты что, действительно стащила этот браслет?

– Ребекка! – Я хотела было рассмеяться, но тут же спохватилась.

В мире Ребекки – в мире фанатичных археологов – припрятать что-то, добытое на раскопках, было равнозначно убийству.

– Ну, может быть, не убийству… – сказала как-то раз Ребекка, осознав, что ее в очередной раз занесло. – Но когда я читаю о подобных вещах – о том, как какой-нибудь бесценный артефакт был обнаружен в свалке барахла какого-то умершего коллекционера, – для меня это все равно что весть о похищенном ребенке, которого насильно удерживали в чьем-то доме на протяжении пятнадцати лет.

Естественно, когда Ребекка услышала, что ее лучшая подруга могла оказаться подобным похитителем, она была потрясена.

– Не говори глупостей, – резко сказала я, чувствуя, как во мне нарастает раздражение от мысли, что Ребекка сочла меня способной на нечто подобное. – Это бабушкин браслет, ты что, не помнишь его? – Я протянула ей руку, показывая браслет.

– Да, точно, – заметила Ребекка через мгновение; она подняла на меня глаза, и в них мелькнуло недовольство. – Я просто не знала, что он достался тебе.

Я отошла к окну. Дождь давно уже превратил маленькую парковку в озеро, в которое со всех сторон вливались грязевые потоки, а липкий дневной туман не позволял мне рассмотреть хоть что-то, кроме смутных очертаний той части строения, что находилась по другую сторону двора. Хотя мотель располагался неподалеку от Кносского дворца – одного из самый привлекательных для туристов мест, – вокруг было до странности пусто, а ведь такая плохая погода отлично подходила для тех, кто желал бы избежать толпы.

Лишь однажды я бывала на здешних раскопках, в тот самый солнечный день десять лет назад, вместе с Ребеккой. И что самое интересное, именно я тогда страстно стремилась увидеть это место. Из-за бабули я уже давно решила, что буду заниматься древней историей, и даже представляла себя чем-то вроде эксперта по культуре бронзового века.

И вот, вооруженные полудюжиной книг и одной бутылкой воды на двоих, мы с Ребеккой провели множество часов, изучая фундамент дворца, восхищаясь восстановленными царскими палатами и находками из подземных хранилищ. Презрительно фыркая в сторону туристов, которые бегали туда-сюда, прикрывая глаза от солнца путеводителями, мы не спеша обошли по периметру всю площадь раскопок, полные решимости в должной мере оценить гигантские размеры первоначального строения. Мы даже подумывали о том, чтобы спрятаться где-нибудь и дождаться, когда дворец закроется на ночь, чтобы увидеть руины в лунном свете.

– Богом клянусь, – сказала тогда Ребекка, в задумчивости покидая территорию раскопок после того, как охранники заперли за нами металлические ворота, – мы сюда вернемся и проведем здесь ночь, даже если это будет стоить нам жизни.

И вот теперь, когда я стояла у окна гостевой комнаты, вглядываясь в туман, те радостные, солнечные дни казались мне такими далекими…

– Просто, – сказала я, наконец осознав, что Ребекка все еще ждет каких-то объяснений, – однажды я получила его по почте. Наверное, бабуля всегда хотела, чтобы он достался мне.

Ребекка была так поражена, что резко встала:

– Поверить не могу, что ты мне об этом не рассказала! Но почему ты… Как она…

– Бекки, – начала я и внезапно ощутила всю навалившуюся на меня усталость; я ведь почти не спала накануне ночью, а уже столько всего произошло – тот ужас в Алжире, долгая дорога до Джербы, потрясение от новой встречи с Ником… – Давай не будем прямо сейчас об этом говорить. Лучше расскажи мне о той глиняной табличке. Ты сделала снимок?

Ребекка схватилась руками за голову, как будто смена темы причинила ей физическую боль. Потом отошла в сторону, чтобы открыть свой ноутбук, и показала мне несколько фотографий какого-то круглого предмета:

– Вот. Более четких снимков не получилось.

Я всмотрелась в экран, но не смогла даже понять, похожи ли символы на диске на бабушкино письмо.

– Да, ты права. Это бесполезно. А где сама табличка?

– Я не уверена, что это вообще хорошая идея… – поморщилась подруга.

– Бекки! Я только что перелетела через Средиземное море…

– Знаю! – Она раздраженно взмахнула руками. – Хорошо. Дело вот в чем… Я знаю, знаю, ты мне говорила, что не надо этого делать, но…

– Ты показала мистеру Телемакосу фотографию мистера Людвига?

Вообще-то, это не было вопросом. При всей ее профессиональной честности Ребекка была просто не способна хранить какие-то тайны. Даже в детстве мне приходилось предотвращать ее встречи с моей матерью, когда мы замышляли какое-нибудь озорство, чтобы она не выболтала все наши планы в самый неподходящий момент. А став взрослой, я иной раз гадала, не была ли моя собственная склонность к скрытности защитной реакцией против абсолютной несдержанности моей подруги.

Что касается мистера Телемакоса, он был типичным представителем тех квазиакадемиков, которых я всеми силами старалась избегать. Ребекка, некогда подпавшая под его чары на университетском симпозиуме в Афинах, постоянно твердила мне, что этот греческий «оракул», как она его называла, ужасно хочет познакомиться со мной и, возможно, даже предложить участвовать в их проекте. Но до сих пор я не предпринимала никаких шагов к тому, чтобы встретиться с этим эксцентричным самоучкой, отчасти потому, что путешествие в Грецию было мне не по карману, а отчасти из-за того, что боялась: моя научная репутация может оказаться запятнанной, если мое имя свяжут с Телемакосом.

– Не вздумай связываться с этим шарлатаном, – сказала Катерина Кент, когда я поинтересовалась ее мнением. – У него нет никакого серьезного диплома, ни единой публикации… Он же просто школьный учитель, черт побери!

Но Ребекка, при всей ее одержимости академической точностью, отрицала любые домыслы на его счет. Мистер Телемакос стал для нее чем-то вроде добродушного дядюшки, какого она никогда не имела, и – я была в этом уверена – весьма благожелательным слушателем ее обильных сплетен.

– Да, я отправила ему снимок по электронной почте. – Ребекка не проявила даже намека на раскаяние, наоборот, вид у нее был определенно победоносный. – И ты должна поблагодарить меня за это! Если бы не мистер Телемакос, я бы никогда и не узнала, что здесь нашли такой диск. Говорю же тебе: этот человек помнит абсолютно все! Он сразу определил, что надписи на твоем снимке идентичны символам на диске в нашем хранилище… А ведь он видел эту табличку всего один раз, двадцать лет назад! Ужасно круто. Тут только одна проблема… – Ребекка взглянула на наручные часы и поморщилась. – Руководитель раскопок не должен об этом знать, а он возвращается завтра утром.

– А почему ему нельзя знать?

Ребекка прищурилась:

– Да потому что он меня терпеть не может. Уверена, целыми днями он только и делает, что ищет причины меня уволить. – Ребекка отвернулась и посмотрела в окно. – Ты ведь меня знаешь. Когда люди неверно определяют даты или слишком уж переоценивают свои находки… Я просто не могу не высказаться!

Я ждала, что она продолжит, но Ребекка только тяжело вздохнула.

– Ох уж эта твоя несдержанность, – сказала я наконец, заставляя заткнуться внутренний голос, напоминавший мне, что все это я уже слышала раньше.

Никто – от самого жалкого первокурсника до важного профессора, – никто не мог уберечься от страстной любви Ребекки к фактам. И для меня продолжало оставаться загадкой, как мистер Телемакос умудрялся втиснуться в ее стандарты.

– Но ты здесь уже три года, – продолжила я. – Ты здесь практически хозяйка.

– Уже нет, – грустно улыбнулась Ребекка.

Глядя на Ребекку в стареньком платье, со все еще мокрыми от дождя волосами, я вдруг увидела в ней маленькую девочку, которую так хорошо знала, но почти забыла, – дочь викария, которой отчаянно хотелось увидеть весь мир, но которая в глубине души отчаянно его боялась.

– Хорошо. – Я встала. – Тогда давай посмотрим на нее прямо сейчас.

– Это не так-то просто, – покачала головой Ребекка. – Может, нам следует попросить Ника…

– Ни в коем случае! – Я уставилась на Ребекку, пытаясь понять, как я умудрилась не донести до нее все свои подозрения насчет Фонда Акраб. – В Дубае кто-то страдает повышенным интересом к бабулиной системе письма. И пока этот кто-то не представится мне лично и не объяснит, какого черта вообще происходит и как во все это вписываются амазонки, я им ничегошеньки не отдам. Да, я расшифровала надписи в том храме, и – да, они заплатили мне, но на этом все. Им не заставить меня снова на них работать, потеряв при этом свободу. Та табличка совершенно не касается Ника. Не его это дело. Поняла?

– Как скажешь… – Ребекка прикусила губу в молчаливом протесте. – Но мы не успеем посмотреть до ужина.

– Тогда мы вот что сделаем. – Я принялась расхаживать по комнате, чтобы разобраться в собственных мыслях. – Ты как-нибудь отвлечешь Ника, пока я буду рассматривать тот диск. Насколько я понимаю, он не станет следить за каждым моим шагом. А когда завтра вернется твой драгоценный руководитель раскопок, я улечу. Конец истории. – Я с воодушевлением посмотрела на Ребекку, в душе радуясь собственному плану. – Где, ты сказала, хранится табличка?

– Ну… – Ребекка смущенно посмотрела на меня. – В этом-то вся загвоздка…

Мы довольно рано поужинали в таверне «Пасифая», расположенной совсем рядом с руинами Кносского дворца. Дождь наконец прекратился, оставив все вокруг мокрым и довольно холодным, но когда мы сидели под оливковыми деревьями, ронявшими капли во внутренний сад, оранжевый взрыв заката прорвался сквозь остатки тумана, чтобы напомнить нам, кто в конце концов царствует в небе.

– Расскажите же мне об этом Минотавре, – сказал в какой-то момент Ник, выжидающе глядя на меня. – Наполовину человек, наполовину бык. На какую именно половину, хотелось бы знать?

– Ох, да какая разница? – Я отвернулась, все еще огорченная его присутствием. – Вот уж не тема для разговора за столом.

– А почему нет? – Ник посмотрел на Ребекку. – Мне просто хочется знать, как это можно стать наполовину быком. Любопытно.

– Хорошо. – Ребекка улыбнулась ему, и я буквально пришла в восторг оттого, что она держалась так, словно мы не замышляли ничего тайного. – Согласно мифу, у здешнего царя Миноса была супруга Пасифая, именем которой, кстати, и названо вот это заведение… Что наводит на определенные мысли. – Ребекка кивком указала на вход в таверну и на вывеску над дверью. – Бог знает, что на самом деле случилось с этой бедняжкой, но считается, что она полюбила быка, а результатом этой любви стало некое чудовище с бычьей головой и человеческим телом.

– Что значит «результатом»?

– Ну… – Ребекка покраснела. – Якобы царица велела соорудить деревянную пустотелую корову и поставила ее на лугу поблизости от того быка. Ну, думаю, она сочла, что… что так дело пойдет легче. Ну, как бы то ни было, в итоге она родила жестокого людоеда Минотавра, которого держали в темном лабиринте под царским дворцом. Легенда гласит, что афиняне были вынуждены каждый год посылать на Крит семь девушек и семь юношей в качестве жертвы чудовищу, и они послушно погибали из года в год, пока Тесей не присоединился обманом к этой группе. Он убил Минотавра и сумел выбраться из лабиринта с помощью клубка пряжи.

– И как бы вы объяснили подобный миф? – продолжал любопытствовать Ник. – Могут у него быть какие-то исторические корни?

Ребекка просияла. Как раз такие вопросы она просто обожала.

– Без сомнения, – заявила она, – в античные времена на Крите существовал культ быка, и нельзя полностью исключить тот факт, что он мог включать в себя и практику человеческих жертвоприношений, совершаемых жрецами в бычьих масках. А из этого вполне могла возникнуть и мифическая фигура ужасающего Минотавра.

– А лабиринт? Он что, до сих пор существует?

– Ну, это как посмотреть. – Ребекка склонила голову набок, в сторону руин дворца. – Большинство археологов уверены, что в древности слово «лабиринт» означало «дворец». В конце концов, это ведь было гигантское здание с запутанными переходами, и конечно, оно могло пугать гостей, даже без Минотавра.

Ребекка замолчала и посмотрела на меня, и я знала, что мы с ней думаем об одном и том же. О том, что под этими руинами скрывается второй лабиринт – запретное место, известное лишь немногим.

– Да, для многих археологов это весьма щекотливая тема, – вступила я в разговор, боясь, что Ребекка вот-вот проболтается. – Но как еще объяснить то, что при всей внешней миролюбивости минойской культуры в священных подземных пещерах находятся целые груды человеческих костей с отметками от ножей?

– Такие находки могут быть исключениями, – возразил Ник.

– Могут, – кивнула Ребекка. – Но, как любит повторять мой друг мистер Телемакос, исключения – это исключения, а находки подобны муравьям; если увидел одного, не сомневайся, что поблизости их еще два десятка.

– А что насчет царицы и быка? – спросил Ник, подливая всем вина. – Наука что говорит об этом?

– По всей вероятности, – заговорила я, надеясь увести его от возвращения к бычьей теме, – это просто еще одна фантазия, порочащая женщин…

– Или, – возразила Ребекка, не в силах отказаться от демонстрации своих знаний, в особенности на такую смачную тему, – в культе быка имелись также элементы, – она снова порозовела, – hieros gamos, если воспользоваться греческим языком.

– Я не знаю греческого, – напомнил ей Ник.

При этих словах Ребекка восторженно улыбнулась, и на ее щеках впервые за долгие часы появились ямочки.

– Я могу вас научить.

– Чему? – поинтересовался Ник, тоже улыбаясь, хотя и не так открыто. – Греческому или hieros gamos?

Я откинулась на спинку стула, недоверчиво наблюдая за тем, как эта парочка тут же начала учиться произносить греческие фразы, к немалому веселью обоих. Я уже не в первый раз видела, как Ребекка выбиралась из своего унылого кокона после нескольких стаканчиков вина, но была изумлена тем, что и Ник с таким же азартом погрузился в игру. Не знай я его, то могла бы сказать, что он искренне наслаждается всем происходящим.

А может, так оно и было. Может быть, неуклюжее кокетство Ребекки затронуло нечто такое, что до этого момента было глубоко скрыто в этом непонятном человеке, – нечто такое, чего я бы могла никогда не обнаружить, поскольку не обладала чистой простотой Ребекки. Или же это перст судьбы? Тот самый, что велел Нику снова нанять меня и удвоить плату в тот день в Алжире… Тот самый, что приказал ему отказаться от собственных планов и последовать за мной на Крит? Вот только кому принадлежал этот перст? Мистеру аль-Акрабу? Или был кто-то еще, таившийся неподалеку, в смутной дымке, кто вынудил Ника растерять всю свою суровость?

– Что-то не так, Диана? – внезапно спросила Ребекка. – Что-то с едой?

– Вы меня извините, – ответила я, отодвигая стул и вставая, – но у меня жутко разболелась голова. Но вы не обращайте внимания, продолжайте…

– Я вас провожу, – тут же вскочил Ник.

– Нет! Нет, спасибо. Правда, не нужно. – Я жестом попросила его снова сесть. – Вы лучше… лучше оставайтесь здесь.

Вернувшись в свою комнату, я быстро переоделась в старые брюки и ветровку, которые Ребекка ссудила мне на вечер. Я теперь знала, что круглая глиняная табличка хранится в помещении с другими табличками, в том самом втором лабиринте дворца, о котором мы намеренно не стали рассказывать Нику. Когда мы с Ребеккой перед ужином обсуждали план наших действий, она сделала все, чтобы отговорить меня отправляться туда в одиночку, но гордость не позволила мне отказаться от плана, который я с таким старанием навязывала Ребекке. Более того, мое любопытство всегда брало верх над благоразумием, а уж теперь оно буквально подстегивало меня, издавая воинственные вопли амазонок.

Судя по всему, помещение, где хранились глиняные таблички, представляло собой нечто вроде коллективного бессознательного всех археологов, работавших на Кноссе. В его стенах скрывались сотни глиняных пластин, и на большинстве из них красовались длинные ярлычки, поскольку они были уже внесены в каталоги хранилища. Таинственная круглая табличка с бабушкиными письменами лежала здесь уже много лет, засунутая в какой-то темный угол; насколько было известно Ребекке, никто и никогда не предпринимал мало-мальски серьезной попытки расшифровать послание, так тщательно выдавленное в глине больше трех тысячелетий назад.

– Я понимаю, в это трудно поверить, – сказала Ребекка в ответ на мой скептицизм, – но мистер Телемакос утверждает, что ходят слухи о проклятии, наложенном на эту табличку. Кое-кто из тех, кто к ней прикасался, попадал в разные аварии, и… Ну… – Ребекка закатила глаза. – Ты ведь знаешь, как такое происходит. Может быть, именно потому ее и спрятали подальше.

Когда я уже собрала все, что мне было нужно для экспедиции, – сумку, фонарь и клубок шерстяных ниток, на котором настояла Ребекка, – я вдруг услышала тихий внутренний голос, который говорил, что мне бы не следовало вот так бросаться в новую авантюру после недавно пережитого в Алжире страха. Но я прекрасно понимала: отступать некуда. Я обещала Ребекке, что выберусь из подвала задолго до рассвета, и была полна решимости скрывать круглую табличку от Ника до тех пор, пока не пойму, что именно на ней написано. И даже не из-за того, что он был связан с Фондом Акраб, а потому, что Ника – по его собственному признанию – преследовали какие-то расхитители гробниц и террористы, так что мои шансы на раскрытие тайны бабушкиной тетрадки могли быть скомпрометированы его вмешательством.

Надо сказать, что после долгих и тщетных поисков надежного местечка, где можно было бы спрятать десять тысяч долларов, выданных мне Ником в Алжире, я решила просто сунуть деньги в сумку и постоянно носить ее с собой. Мне было не по себе при мысли о том, чтобы оставить такую кучу наличных в комнате, всего в нескольких шагах от человека, который привлекает к себе разного рода воров, куда бы он ни направился.

К тому времени, когда я отправилась в поход, уже почти стемнело. Следуя инструкциям Ребекки, я быстро пересекла грязную парковку и прокралась на раскоп через дыру в изгороди. Судя по словам подруги, это должно было быть весьма просто, однако, когда я протискивалась сквозь крохотное отверстие, торчащая проволока зацепилась за мои волосы и одежду, напоминая мне, что я значительно крупнее Ребекки.

Продвигаясь по вязкому грунту, я старалась наступать на разбросанные тут и там камни. Но, несмотря на все мои усилия, сырость очень быстро начала пробираться мне под брюки, и когда я наконец добралась до навеса, который подробно описала Ребекка, ноги у меня насквозь промокли.

Я на ощупь прошла вдоль неровного фасада, пока еще не осмеливаясь включить фонарь из страха быть замеченной. Когда я наконец нашла вход, я проскользнула внутрь как можно быстрее, сильно надеясь, что никто не услышал скрипа ржавых петель.

Сарай встретил меня той особой подавляющей гнилостной вонью, которая обычно предвещает наличие паучьих сетей, и я чуть было не выскочила опять наружу. Но Ребекка утверждала, что именно отсюда можно наиболее безопасным образом спуститься в подземелье древнего дворца. В него имелись и другие входы, но гораздо более рискованные; на самом деле, когда я наконец включила фонарь и увидела грубые деревянные ступени, исчезавшие под землей у моих ног, до меня дошло, почему ненавистный Ребекке руководитель раскопок считал наказуемым смертью преступлением посещение хранилища табличек в темноте и без разрешения.

С бешено колотящимся сердцем я достала из кармана карту, которую начертила для меня Ребекка, и начала спускаться по весьма непрочной лестнице. Постояв некоторое время у ее основания, я с помощью фонаря изучила окружавшую меня затхлую темноту, пытаясь определить, как именно нужно держать карту.

Древний коридор, протянувшийся в обе стороны от меня, куда больше похожий на длинную подземную пещеру, чем на нечто, созданное человеком, явно был лишь малой частью необъятного комплекса служебных помещений под старым дворцом. Обводя его взглядом, я наконец-то поняла, зачем Ребекка всучила мне клубок пряжи.

Достав его из сумки, я присела, чтобы привязать конец нити к нижней ступени лестницы, как мне было велено. А потом пошла по тоннелю, как я надеялась, в сторону помещения с табличками, старательно освещая себе дорогу фонарем и одновременно разматывая шерстяную нить. Мне понадобилась вся моя сосредоточенность, чтобы одновременно смотреть на карту и себе под ноги; не раз и не два я вслух называла свою цель, чтобы звуком уверенного голоса разогнать одолевавшие меня страхи.

– Круглая глиняная табличка. Хранилище табличек.

Хотя я была воспитана в полном презрении ко всякого рода призракам и неведомым чудовищам, меня все равно охватило невольное чувство, что их тут полным-полно и они только и ждут, чтобы я признала их существование. Каждый раз, когда я поворачивала за очередной черный угол, или проходила мимо разинутого дверного проема, или наступала на ком мягкой плесени, я замечала, что вся напрягаюсь, ожидая увидеть что-нибудь совершенно ужасное. За ужином, конечно же, легко было отмахиваться ото всех этих древних легенд о чудовище-людоеде, рыскающем в лабиринте Кносса, и рационально рассуждать о жрецах в масках и жестоких ритуалах. Но здесь, под землей, все выглядело совершенно по-другому, и, пробираясь по неподвластным времени переходам, я прекрасно понимала, как могли родиться подобные мифы.

Когда я добралась до помещения, где хранились глиняные таблички, от целого клубка осталось всего несколько метров нити. Отперев тяжеленную деревянную дверь секретным ключом Ребекки, я привязала нить к дверной ручке и осторожно вошла в комнату, водя лучом фонаря из стороны в сторону.

После того как я долго шла пригнувшись по мрачному лабиринту, я испытала огромное облегчение, увидев, что нахожусь в довольно большом помещении с каменными полками, закрывавшими все стены от пола до потолка… Полками, сплошь заваленными глиняными табличками – сотнями табличек, стоявших рядами, как книги в библиотеке.

Нащупав выключатель, я включила верхний свет и тут же была ослеплена галогеновыми лампами, свисавшими с металлических кронштейнов, прикрепленных к шестам. Большая часть ламп была направлена точно на стол, сооруженный из двух козел, на которые положили старую синюю дверь. Весьма прозаичное рабочее место для любого, кто собирался заняться табличками, однако при этом оно выглядело безупречно чистым. Ни каких тебе бумаг, ни авторучек или карандашей, ни даже забытых бутылок из-под воды, но этому едва ли стоило удивляться. Если верить Ребекке, руководитель раскопок каждое утро на рассвете устраивал всеобщую инспекцию.

Еще раз сверившись с картой, я начала поиск нужной мне таблички на полках в самом дальнем углу помещения. Она оказалась именно там, где ее обозначила Ребекка: уютно устроившись в пределах досягаемости для руки. Приютившись между другими табличками похожего размера, она тем не менее сразу выделялась из прочих, потому что была единственной круглой табличкой во всем собрании.

Наконец-то заполучив ее, я перенесла диск к столу и с предельной осторожностью положила на синюю дверь. Красноватая глина осыпалась по краям, а посередине проходила трещина толщиной с волос, что могло привести к полной катастрофе в случае сильных сотрясений или даже внезапных изменений температуры или влажности. Я тут же ощутила укол совести, потому что мне бы не следовало прикасаться к этой вещи без защитных перчаток и специальной портативной сушилки.

Склонившись над столом, я внимательно изучила крошечные значки, начерченные на глине по спирали. Несмотря на галогеновые лампы, буквы было довольно трудно рассмотреть; нечего было и удивляться тому, что фотоаппарат Ребекки не смог их передать. И все же мне не понадобилось много времени на то, чтобы убедиться в правоте Ребекки и мистера Телемакоса: эти символы действительно были такими же, как в алжирской пещере и в тетради моей бабули.

Не в силах устоять перед соблазном, я дрожащими руками извлекла из сумки тетрадь. Я обещала Ребекке, что не стану задерживаться в хранилище табличек дольше, чем это будет необходимо; я должна была переписать значки на листок бумаги, только и всего, и не пытаться прочитать их, пока не выберусь на поверхность. Но… теперь, находясь здесь, дрожа от возбуждения, я просто должна была откусить хоть маленький кусочек от своей добычи.

Перелистывая страницы тетради, я сумела разобрать первое слово, выгравированное на глине. После того как я уже столько времени работала с этими символами, все они были мне знакомы… Просто первое слово пока что еще мне не встречалось.

– Ага! – воскликнула я, когда наконец поняла, на что именно смотрю.

«Царица».

Но второе слово оказалось куда как менее понятным.

– Царица чего? – бормотала я, листая страницы тетрадки. – Какая царица?..

Но в тетради такого слова не было. Разочарованная, я вернулась к табличке, готовая приняться за третье слово. Но во втором слове – возможно, трехсложном имени – было что-то такое, что не отпускало меня…

В конце концов я просто открыла ноутбук, чтобы просмотреть свои алжирские записи. И – да, оно нашлось среди прочих неразгаданных загадок похороненного ныне храма: то же самое слово из трех слогов, находившееся в нижней части последней стены. Судя по моим записям, это почти наверняка было имя той жрицы, которая стала главной среди своих сестер после нападения на храм, но о дальнейших действиях которой, к сожалению, ничего не известно, поскольку именно на этом месте штукатурка осыпалась.

Но она снова появилась здесь, во дворце Кносса. Теперь уже как царица.

Бурча себе под нос, я достала фотоаппарат и сделала несколько снимков круглой таблички, прежде чем тщательно переписать спиралевидную надпись на лист бумаги. Потом, памятуя о требовании Ребекки как можно скорее вернуться назад, я поставила хрупкую табличку на место. Мои мысли были за сто километров отсюда или, по крайней мере, в гостевой комнате, и я уже представляла, как буду переводить текст до самого утра. Взяв фонарь, я направилась к двери. Но как только я ее открыла, то мигом вернулась в настоящее.

Потому что шерстяной нити, так старательно привязанной мной к дверной ручке, больше не было.

Глава 19

Остров Крит

Троянцы, как оказалось, причалили неподалеку от того места на берегу, где Мирина выиграла свои пять медных знаков. Когда она и ее сестры следовали за посланцем сквозь вечернюю городскую толпу, Мирина поневоле испытывала все растущую тревогу при мысли о том, что ей снова придется встретиться лицом к лицу с тем молодым человеком, который так дразнил ее на глазах своих товарищей. И что было куда хуже, она боялась, что единственной причиной его приглашения было желание посоревноваться с ней в чем-нибудь еще.

Но даже в этом случае Мирина не смогла бы отказаться от приглашения. Посланец троянцев нарисовал столь соблазнительную картину пира, что после стольких дней, проведенных в море, и стольких разочарований Мирина понимала: ее собственный отдых должен отойти на второй план, а главным сейчас было здоровье сестер.

– Смотри! – Питана с волнением кивнула в сторону огромных кораблей, маячивших впереди. – Ты когда-нибудь видела что-нибудь подобное?

Три корабля троянцев действительно затмевали собой все прочие суда, стоявшие в заливе. Они были высокими и широкими, с резными носами, украшенными сложными орнаментами, с тяжелыми парусами, и у каждого на корме возвышалось нечто похожее на дом.

– Сюда, прошу вас… – Посланец провел женщин к среднему кораблю и начал подниматься по трапу впереди Мирины. – Не бойтесь, это совершенно безопасно.

Он явно имел в виду тот длинный деревянный настил, по которому шли женщины и который слегка покачивался при каждом их шаге. Но Мирину не столько беспокоил этот настил, сколько группа стражей с суровыми лицами, ожидавшая их на палубе.

– Добро пожаловать на борт, – произнес высокий бородатый мужчина, в котором Мирина признала одного из зрителей недавнего состязания. – Ваше оружие, пожалуйста…

Стражи явно хотели, чтобы женщины отдали им свое оружие, прежде чем попасть на обещанный пир. И Мирина остро ощутила, как сестры разом посмотрели на нее, не зная, что предпринять. Они прекрасно знали, что их предводительница будет против того, чтобы оставить свой лук и тем более нож незнакомым людям, но в данных обстоятельствах, похоже, у них не было иного выбора…

– Мне это не нравится, – прошептала Анимона. – Может, это работорговцы?

– Может быть. – Мирина всмотрелась в бородатого мужчину и почувствовала, что под этой суровой внешностью вполне может скрываться доброе сердце. – Но я в этом сомневаюсь. – Она расстегнула пряжку ремня и сняла с плеча лук и колчан со стрелами. – Делайте, как они просят.

Когда женщины последовали ее примеру, на палубе выросла целая гора оружия, и на ее вершину лег внушительный охотничий нож Мирины.

– Отлично, – сказал посланец, чьи глаза расширялись от удивления при виде каждого копья и извлеченного из-под одежды кинжала. – Идемте со мной.

Он повел женщин к дому на корме, и тот оказался чем-то вроде тента, сооруженного из плотной ткани, привязанной к поручням по обе стороны палубы, а в середине поддерживаемой деревянными шестами. В результате возникла открытая треугольная комната, внутри которой стояли низкие скамьи, а пол устилали чудесные шерстяные ковры. На этих коврах было расставлено множество блюд, доверху наполненных едой, а на скамьях сидели хорошо одетые мужчины, с большим любопытством смотревшие на женщин.

В глубине этой комнаты, спиной к приподнятой корме, на отдельном стуле сидел царственного вида мужчина в синих одеждах и держал в руке золотую чашу. «Значит, это действительно он», – подумала Мирина, и ее обдало жаром, когда их взгляды встретились. Тот юноша, что гнался за ней через весь город лишь для того, чтобы взглянуть на ее чумазое лицо, оказался высокородным царевичем, и теперь, когда он кивал ей со снисходительным гостеприимством, жестом приглашая к столу, Мирина поняла, что он наслаждается произведенным на нее эффектом.

– Вперед! – прошипела Эги, подталкивая Мирину. – Я умираю от голода!

Следуя примеру Мирины, женщины уселись прямо на покрытый коврами пол, нервно прижимаясь друг к другу, как кролики, загнанные в угол лисицами. Хотя Мирина и старалась не смотреть на мужчин, сидевших на скамьях, она ощущала их любопытство и жадные взгляды. Когда она увидела, как Эги протягивает руку к предложенной ей корзине с хлебом, то тут же оттолкнула в сторону руку девушки.

– Не трогайте ничего! – прошептала она, обращаясь к подругам. – Прежде всего надо понять, для чего нас сюда пригласили! – Она поднялась на колени и склонила голову перед Парисом со словами: – Спасибо за то, что позвал нас. Уверена, мы не заслужили твоей доброты.

Парис улыбнулся в ответ так, словно улыбка предназначалась одной только Мирине:

– В моей стране есть поговорка: «Если ты должен ударить, смягчи боль от удара поцелуем».

Его слова повисли в воздухе. Но Мирина поняла, что на самом деле подразумевал Парис: она должна была вознаградить его поцелуем, потому что именно она ударила по его достоинству, сбежав от него и подняв на него нож.

– Я понимаю, – сказала она, снова садясь и чувствуя, как ее щеки заливает румянец. – И именно поэтому должна принести извинения. Видишь ли, мы не из тех женщин, от которых мужчинам следует ожидать поцелуев. Мы святые сестры и прибыли сюда именно как жрицы. Так что, если тебе не доставят удовольствия священные гимны, – Мирина с сожалением показала на изобилие еды перед собой, – нам никогда не удастся как следует отблагодарить тебя за все это.

Красивое лицо Париса слегка скривилось от раздражения.

– Ну что тут сказать? Ваши цели безупречны… Будь я человеком низкого достоинства, то мог бы почувствовать себя оскорбленным. Но, – он улыбнулся и развел руками, – я не таков. Успокойтесь, милые женщины, и порадуйте свою святость нашим гостеприимством. И не бойтесь, – он посмотрел Мирине прямо в глаза, – что мы попытаемся наполнить вас чем-то иным, кроме еды.

После этого Парис дал знак женщинам спокойно есть, и весь шатер тут же наполнился стуком ложек о глиняные миски, поскрипыванием веревок и плеском воды за бортом, поскольку отлив начал испытывать силу корабельных канатов. Время от времени мужчины обменивались какими-то невнятными словами, но Парис хранил молчание, а его блестящие глаза сосредоточенно смотрели на Мирину с настороженным вниманием хищника, ожидающего в засаде.

В середине пира в помещение бесшумно вошли два мальчика, чтобы зажечь бесчисленное множество маленьких глиняных ламп, и полутьма сумерек тут же рассеялась. Теперь мужчины уже тянулись к засахаренным фруктам и медовым лепешкам и по кругу начали передавать бронзовый кувшин с темной, странно пахнущей жидкостью.

Хотя все блюда были невероятно вкусными, Мирина почти не обращала внимания на то, что ест. Ее слишком интересовали незнакомцы на лавках, и она не могла удержаться от того, чтобы не рассматривать их исподтишка, ей были любопытны их язык, их внешность, их манеры… Откуда бы они ни были родом, троянцы явно были людьми цивилизованными, а их лица были так же хороши, как и их манеры. Все вокруг говорило о богатстве и праздности – корабли, мебель, еда, – и чем дольше Мирина прислушивалась к спокойному тону разговоров, тем более нелепыми казались ее первоначальные страхи. Подумать только, ей почудились вожделение и расчет! Все это наверняка было лишь плодом ее воображения. Не важно, сколько времени эти мужчины провели в океане, как долго они оставались одни и насколько им хотелось ощутить прикосновение женщины, они не были похожи на тех, кто оскорбил бы священные законы гостеприимства; нет, это она нарушила правила хорошего тона, позволив страхам завладеть собой.

Пир уже подходил к концу, и Мирина подняла голову и заговорила с Парисом тоном, как она надеялась, полным извинения.

– Ты был более чем добр к нам, – сказала она, прижимая ладонь к груди, – и мне невыносима мысль о том, что мы можем прийти и уйти так невежливо. Ты позволишь нам спеть в благодарность какой-нибудь гимн?

Похоже, ее предложение развеселило принца, но он смог подавить улыбку и даже изобразить серьезность.

– Оставьте ваши песнопения себе, милые женщины. Вы нам ничего не должны.

Мирина попыталась найти другой вариант:

– Но должны же мы как-то отблагодарить вас…

Парис склонил голову набок:

– Отдай мне свой лук?

Вопрос заставил Мирину в ужасе отшатнуться. Вежливость требовала выполнить желание царевича, но, несмотря на все попытки Мирины проявить щедрость, она поняла, что даже слова не может выговорить в ответ.

Видя ее замешательство, Парис откинул голову и искренне захохотал:

– Да не бойся ты! Я бы скорее вырвал сердце из твоей груди, чем отобрал бы у тебя лук, потому что уверен: о сердце ты пожалела бы меньше.

Мирина вытаращилась на него, не уверенная, что понимает скрытый смысл его слов.

Все еще улыбаясь, Парис протянул золотую чашу одному из прислуживавших за столом мальчиков, и тот моментально наполнил ее вином.

– Да перестань ты так испуганно смотреть на меня! Зачем бы мне понадобился второй лук… или второе сердце? – Он окинул мужчин взглядом, и кое-кто из них захихикал. – Нет, святой лучник… или надо говорить «лучница»? Так правильнее, да? – Парис нахмурился, как бы размышляя. – Как ты думаешь?

На этот раз одурачить Мирину ему не удалось. Она понимала, что разговоры с ней забавляют сына царя… Однако он не мог быть с ней до конца откровенным, чтобы сотоварищи не посчитали ненароком своего командира за человека уж слишком мягкого и глуповатого.

Элегантный Парис поразил Мирину тем, насколько он отличался от нее самой, как, впрочем, любой цивилизованный человек. Но дело было не в силе и умениях, потому что и сама Мирина была высока ростом и искусна, как он, но вот его дух, живость, манера держаться… Если Мирина была тьмой, то Парис был светом. Его волосы и глаза имели почти такой же красновато-коричневый цвет, как мед, собранный пчелами с диких цветов, тот мед, который они не раз собирали с Лилли под присмотром матери… Но что было куда более интригующим, так это то, что над царевичем, казалось, судьба была невластна. И даже сейчас, в ночи, от него исходило завораживающее тепло. Словно тело Париса вобрало в себя солнечные лучи… Словно этот молодой человек, все еще переполненный дневным сиянием, был в состоянии сдержать саму ночь.

– Конечно, – сказала Мирина, – это слово будет существовать, если такова твоя воля. – Видя, что сумела наконец удивить Париса, и втайне радуясь этому, Мирина продолжила чуть более смело: – А теперь будь добр, открой, чего ты ждешь от нас. Потому что чего-то ты хочешь, я в этом уверена, вот только до сих пор не смогла понять, чего именно.

Парис откинулся на спинку стула; требование Мирины явно произвело на него впечатление.

– Отлично, – ответил он с кивком. – Я хочу выслушать вашу историю. Откуда вы родом? Вы из народа женщин? Там, откуда прибыл я, сила Великой Матери давно иссякла и мужчина, гордый мужчина правит небесами и землей. – Он протянул руку Мирине, словно прося у нее прощения. – Ты проклинаешь меня за такое любопытство?

– Если где-то и есть земля без мужчин, – ответила Мирина, оглядываясь на сестер, – нам всем очень хотелось бы узнать, где она находится. Но как ты наверняка и сам видишь, нам пришлось много выстрадать, и конца испытаниям пока не видно, потому что этот мир кораблей и путешествий не был к нам добр. – Мирина прикрыла глаза, когда в ее памяти вспыхнула картина разбойного нападения на их храм. – Счастье давным-давно к нам не заглядывало. Нам осталось выбирать между опасностью и сожалениями, но ни то ни другое не поможет вернуть те жизни, которые мы потеряли.

Когда Мирина наконец осмелилась посмотреть в глаза Парису, то с облегчением увидела, что насмешка и веселость уступили место искреннему желанию понять трагедию, пережитую его гостьями. Наклонившись вперед, прекрасный царевич как будто забыл на время о мужчинах, сидевших вокруг; даже вино в его чаше осталось нетронутым, пока Парис ждал продолжения рассказа.

Чувствуя его искренний интерес, Мирина решила положить к его ногам полную картину горестей жриц, не скрывая ни одной ужасающей подробности. И пока она говорила, сестры не раз и не два помогали ей вспомнить все подробности.

– Так что теперь ты видишь, – закончила наконец свою историю Мирина, – что у нас нет ничего, кроме надежды остаться в живых. Наши сердца бьются ради тех, кто был похищен и кому наверняка пришлось страдать куда больше, чем нам. Мы не знаем, куда их увезли. Но мы поклялись найти их любой ценой.

Глубокое молчание последовало за ее рассказом. В шатре не было ни одного мужчины, который не смотрел бы теперь на женщин с глубокой жалостью, а Парис сидел, погрузившись в размышления, и слегка постукивал костяшками согнутых пальцев по подбородку.

– Подозреваю, что похитители были греками, – заговорил он наконец. – Просмоленные корабли, отличное оружие, тот язык, который ты описала… – Он оглядел своих соотечественников и увидел согласные кивки и взгляды. – Мы делим с ними северное море и слишком хорошо знаем, на что они способны.

Злобный шепоток пробежал по шатру в подтверждение его слов.

– Северное море, – повторила Мирина. – Далеко оно?

Царевич мрачно посмотрел на нее:

– Дело не в расстоянии. Любой может туда добраться при попутном ветре. Но греки – народ самолюбивый и завистливый. Они построили множество городов и яростно их защищают, а в особенности Микены, где живет их великий царь Агамемнон. Этот город стоит на холме посреди защищающей его бухты, и я бы сказал, до него невозможно добраться. Если, конечно, у тебя нет могучего флота и заодно еще сухопутной армии, а я так полагаю, ничего этого у тебя нет. – (Мирина не нашлась что ответить.) – Для греков, – после недолгого молчания продолжил Парис, – женщины мало чем отличаются от домашнего скота, а уж на чужаков они смотрят и того хуже. Именно поэтому пираты Агамемнона ничуть не смущаются нападать на храмы в других странах и налагать свои лапы на жриц, и как раз поэтому я настойчиво прошу тебя забыть обо всем, что случилось. Даже если твои подруги еще живы, то все равно скоро умрут. Зачем добавлять лишние трупы в погребальный костер?

Мирина была настолько потрясена словами царевича, что ее уважение к Парису чуть было не потеряло точку опоры.

– Будь я мужчиной, – заговорила она, выпрямляясь, – ты бы не стал говорить со мной подобным образом. Но поскольку я женщина, ты уверен, что смысл моей жизни – покой и удобства, что все мои достоинства и моя честь заключаются в целомудрии. Я тебя не виню за это, потому что ты просто говоришь то, что, как тебе кажется, я хочу услышать. Но ты ошибаешься. У нас есть и более высокая цель – цель, которая ведет нас, словно звезда в ночи, и наше стремление так просто не погасить.

Слова Мирины повисли в воздухе, и девушка почувствовала, как ее сестры неловко ерзают на местах, боясь, что она настроит против них гостеприимных троянцев. Но Парис в конце концов просто вздохнул и сказал:

– Завтра я встречаюсь с Миносом в Кносском дворце. Мы обсудим это. Может быть, вам следует пойти со мной и самим рассказать о ваших бедах. Он союзник греков, и они поддерживают его власть; если кто-то и может на них повлиять, так это он. И если ваши подруги до сих пор живы, может быть, нам удастся их выкупить.

Мирина чуть не рассмеялась:

– Твоя щедрость тебя ослепляет. Вряд ли тебе захочется унизить себя, показавшись рядом с женщиной в лохмотьях…

Парис вскинул руку, заставляя Мирину замолчать.

– Не вижу ничего такого, чего нельзя было бы исправить куском хорошего мыла. Останьтесь здесь на ночь, все вы, отдохните как следует вот в этом шатре, а завтрашний день начните с плотного завтрака и купания в море. Могу поспорить – а ты ведь уже знаешь, что я азартный игрок, – после крепкого сна и смены одежды ты превратишься в настоящую царицу. – Парис улыбнулся, и в его взгляде снова вспыхнул веселый огонек. – По крайней мере, будешь сильно напоминать таковую.

Кносский дворец возвышался над окружавшим его городом многочисленными слоями ярко окрашенных крыш и колоннад. Он выглядел гармонично и просто, и не видно было ни малейших признаков каких-то укреплений.

– Все в порядке? – спросил Парис, когда увидел, как Мирина выглядывает из-за легких занавесок паланкина. – Может, хочешь поехать верхом на страшном звере между моими ногами?

Его вопрос вызвал взрыв хохота вокруг. Этим утром у троянцев вообще не было недостатка в веселье, начиная с того момента, когда они устраивали на скорую руку место для купания женщин на берегу залива и выставляли вокруг него стражу, и заканчивая знакомством царицы Мирины с ее «транспортным средством».

– Ох, боже! – воскликнула Мирина, в ужасе пятясь при виде животного, на котором собирался ехать верхом Парис. – Что это такое?

Эти звери были крупнее коров, но поменьше верблюда и уж точно куда подвижнее их обоих. Животные поразили Мирину своей красотой, но они были также и куда своенравнее, чем все те домашние существа, которых ей когда-либо приходилось видеть. Норовисто перебирая ногами после долгого заточения на корабле, они пятились и вставали на задние ноги с яростью диких кошек, а когда Парис подтвердил подозрения Мирины на тот счет, что и ей придется сесть на одно из этих созданий, она сделала шаг назад и энергично затрясла головой.

– Ну же, иди сюда! – поддразнивал ее Парис. – Я же тебя называл бесстрашной! Не доказывай теперь, что я лжец! Нет ничего проще, чем ехать верхом на лошади! Смотри! – Он легко вскочил на спину животного, ничуть не испуганный его пританцовыванием. – Тебе только нужно держаться покрепче!

Но ничто не могло убедить Мирину забраться на спину лошади. И даже на одном коне с Парисом она наотрез отказалась ехать.

– Пожалуйста, – сказала наконец Мирина; ее пальцы инстинктивно потянулись за стрелами на спине, но вместо колчана наткнулись на вышитую ткань платья, которое было куплено утром на рынке специально для нее, без сомнения, за очень большие деньги. – Почему я не могу просто пойти пешком?

– Пешком?! – Парис едва не вывалился из седла. – С каких это пор троянский царевич начал водить цариц пешком, как каких-нибудь девок?

Явно рассерженный упрямством Мирины, он наконец отдал новое распоряжение слугам, на этот раз приказав принести паланкин. Забравшись в него, Мирина решила, что ее внезапная боязливость стала следствием того, что у нее отобрали оружие и опутали бессмысленными тканями… Хотя то, как смотрел на нее царевич, когда надевал ей на голову тонкий золотой обруч, и то, как он сказал: «Ну вот, я выиграл спор! Ты действительно царица», не давало ей покоя всю дорогу, и никакие шутки не могли избавить ее от странного ощущения в груди.

Дворцовая стража не стала медлить, впуская их внутрь. Даже не заглянув в паланкин, они проводили троянцев через огромные ворота во двор.

Выглянув из паланкина, Мирина увидела четкие очертания дворца на фоне яркого голубого неба, и еще – широкие ступени лестницы, заполненные людьми. Это было величественное зрелище, куда более грандиозное и куда более утонченное, чем вид храма богини Луны, и Мирина невольно восхитилась тем, что все это великолепие было возведено ради простого смертного человека.

Потом занавески паланкина отодвинулись в стороны, и Парис протянул Мирине руку, чтобы помочь выйти.

– Царица Мирина, – произнес он очень серьезно, без малейшей улыбки. – Прошу следовать за мной.

Выходя из паланкина, Мирина обнаружила, что ее окружают троянцы, стоявшие с каменными лицами, и ужасно важные на вид дворцовые глашатаи; она вдруг ощутила себя невероятно маленькой. Хотя на ней были изящные туфли на деревянном каблуке, купленные вместе с платьем, которые делали девушку чуть выше, ей все равно казалось, что она уменьшилась в размерах, когда сбросила с себя тунику из змеиной кожи и надела дорогой наряд. Парис был высок ростом, но прежде он не так сильно возвышался над ней. И не важно, что теперь его золотой венец был на голове Мирины; наследник троянского царя до кончиков ногтей выглядел царевичем, стоя в расшитой синей тунике и накидке, в то время как Мирина, при всей ее позаимствованной элегантности, никогда не чувствовала себя столь малорослой.

И хотя троянцы были правы, уверяя Мирину, что она обладает благородной внешностью и легко сойдет за женщину царской крови, она только и думала, чтобы шагать как можно грациознее в опасной обуви. И хотя она достаточно долго прожила в храме богини Луны, где женщины носили только платья, Мирина никогда не чувствовала себя достаточно удобно в просторных и легких одеждах жрицы.

– Мирина, ты же не сурка выслеживаешь! – как-то раз выбранила ее верховная жрица, к немалому веселью Кары и Эги. – Ты божественное тело, звезда в небе, которой чужды любые мысли!

Но Мирина, при всем ее желании соответствовать таким определениям, так и не освоила искусства изображать из себя божественное тело. И сейчас, отпуская руку Париса, чтобы неловко приподнять подол юбки, она испугалась, что дворцовые стражи увидят в ней не царицу и даже не женщину, а простую разодетую чужестранку.

Но если стражи что-то и заметили, то ничем этого не показали. Кланяясь Парису и семерым троянцам с предельным уважением, глашатаи повели гостей по искусно выложенному цветными плитками полу – ничего подобного Мирина не видела даже в священных залах своего храма.

– Видишь двусторонний топор? – прошептала она Парису, кивком указывая на рисунок. – Это же священный символ!

Пока они поднимались по чисто выметенным белым ступеням в зал приемов, Мирина оглядывала двор, гадая, почему это открытое место порождает в ней смутную тревогу. В дальнем конце вымощенного плиткой квадрата в бледно-желтую кирпичную стену была врезана двойная красная дверь, резко выделявшаяся на светлом фоне, и золотые изображения бычьих голов и скрещенных топоров на перемычке над ней заставляли предположить, что за дверью скрывается какое-то священное место.

– Запомни как следует, – прошептал Парис, крепко сжимая локоть Мирины, – когда мы войдем в тронный зал, то должны сначала поклониться Священной Матери, даже если реальная власть принадлежит Миносу.

Несмотря на пышное название, тронный зал оказался не слишком большим, зато был так набит людьми, что Мирина не заметила бы Священную Мать, если бы не высматривала ее специально. Сидя на троне на фоне ярко расписанной стены, чуть обмякнув, словно в дремоте, госпожа Кносса производила впечатление крупного дикого животного, одетого в человеческие наряды и втащенного в дом против своей воли. И только когда Мирина опустилась перед ней на колени, женщина подняла голову и сосредоточила усталый взгляд на золотом обруче, венчавшем кудрявую голову необычной просительницы. А потом, медленно подняв унизанную кольцами руку в жесте какого-то ленивого отказа, женщина показала в сторону истинного правителя Крита.

Минос стоял в дальнем углу, буквально затопленный волной политиков. Окруженный людьми явно противоположных интересов, энергично размахивавших руками, Минос был из тех людей, которые редко пребывают в покое. И даже с большого расстояния нетрудно было заметить в его лице змеиное коварство; никто не мог бы составить более сильного контраста госпоже Кносса, чем этот мелкий, суетливый мужчина. Когда Мирина опустилась перед ним на колени, то попыталась представить, каковы были в действительности отношения между этими двумя людьми. Были ли они мужем и женой? Матерью и сыном? Трудно было сказать наверняка.

– Сегодня я привел к тебе царицу Мирину, – заговорил Парис, обращаясь к Миносу на том языке, на котором говорили в храме богини Луны, и в его голосе не слышалось ни малейших признаков смущения или неуверенности. – Она прибыла издалека, чтобы повидать эту страну и принести дары мира.

Он сделал короткий жест в сторону своего верного друга, длинноногого Энея, и тот выступил вперед, держа в руках небольшую глиняную табличку с текстом, который Кайми и Мирина сочинили этим утром.

Минос вдруг изменился, как по волшебству. Едва он увидел глиняный диск с элегантными письменами, он раскинул руки в самом что ни на есть радостном приветствии.

– Встань, царица! – воскликнул Минос, принимая табличку из рук Энея. – И расскажи мне о своем государстве. Из каких необычных сфер ты явилась?

Мирина не сделала даже попытки ответить. Парис весьма строго наставлял ее на этот счет, объясняя, что, несмотря на все добрые слова и жесты, только мужчины имеют право напрямую говорить с Миносом.

– Царица Мирина правит большой страной, – соврал за нее царевич. – Рядом с озером Тритонис.

– О! – откликнулся Минос, и его энтузиазм тут же угас, но потом разгорелся вновь. – Понимаю. Думаю, ты прибыла за пищей. Чтобы поддержать свой народ, пока не вернутся хорошие времена. – Он посмотрел на табличку, и его брови сдвинулись. – Я не знаю этого языка. Что за просьба здесь изложена?

– Это благословение, – пояснил Парис. – И предложение дружбы.

– Что? И никаких даров от ее народа? Ну, при таких обстоятельствах следует думать… – Минос перевернул табличку, как будто рассчитывал найти на обратной стороне ожидаемую просьбу. – Похоже, этот народ находится в отчаянном положении! – Он ткнул пальцем в сторону Париса, совершенно не обращая внимания на Мирину. – Она понимает, конечно, что боги разгневались на нее и их следует умилостивить.

Парис кивнул, и вид у него был по-прежнему абсолютно спокойный.

– Царица это понимает. Но она здесь не для того, чтобы раздобыть пищу. Она здесь потому, что знает: Крит в очень хороших отношениях с греками.

Минос внезапно выпрямился:

– Да, конечно… И сын царя Агамемнона только что побывал здесь.

– Вот как? – Парис бросил взгляд на Мирину. – Тогда, должно быть, он как раз вернулся с озера Тритонис.

Минос нахмурился:

– Он ничего не говорил о том, что ему приходилось волочить свои корабли через полные змей топи, чтобы вернуться к океану. Хотя что-то упоминал о большой черной статуе. Но могу ли я спросить, почему тебя так интересуют передвижения греков? Я искренне надеюсь, что никакого нового конфликта не назревает?

Мирина шагнула вперед, от волнения забыв, что ей следует хранить молчание. Но прежде чем она успела открыть рот, Парис так стиснул ее руку, что Мирина поморщилась.

– Около месяца назад, – пояснил царевич Миносу, – сын Агамемнона побывал во дворце царицы Мирины, изображая дружелюбие, однако отбыл оттуда, прихватив несколько священных предметов и прочих драгоценностей, включая девять кузин царицы, юных девственниц.

Минос отступил на шаг назад:

– Я потрясен!

– Само собой, – продолжил Парис, – царица пришла в ярость. Но она предпочла бы не начинать военных действий.

– Да, конечно… – Минос тяжело сглотнул.

Из объяснений Париса Мирина знала, что все богатство и власть Миноса полностью зависели от свободного движения кораблей вокруг его острова. Война сразу же создала бы напряжение и тревогу в торговом мире. И только по этой причине Минос всегда оставался сторонником мира.

– Вряд ли это может быть широко известно в здешних краях, – продолжил Парис, – но армия царицы Мирины – это тысячи воинов, причем большая часть из них конные. – Дополнительный щипок дал Мирине понять, что Парис продолжает веселиться даже в такой момент. – Конечно, никому бы не захотелось, чтобы подобная сила обрушилась на здешние народы.

Минос с трудом изобразил улыбку:

– Разумеется. Но почему ты пришел ко мне? Чем я могу тут помочь?

Парис кивком указал на глиняный диск:

– Царица надеется получить от тебя соглашение, в котором говорилось бы, что вы согласны заключить с ней союз. Перед лицом такого соглашения греки вполне могут предпочесть вернуть то, что они украли…

– Ох, боги… – Минос вздохнул. – Это потребует некоторого времени. Жрецы сейчас ужасно заняты, но они ведь должны одобрить… выяснить, каковы будут предсказания…

Больше Мирина не могла терпеть.

– Прошу тебя! – воскликнула она прежде, чем Парис смог ее остановить. – Разве ты не можешь сделать исключение?

Вздох ужаса дал Мирине понять всю чудовищность ее ошибки еще до того, как сам Минос сумел выразить свой испуг.

– Может, будет лучше, – прошипел он наконец, и голос отчетливо выдал его чувства, – если царица отдохнет вместе с другими женщинами, пока мужчины здесь договорятся обо всем.

Парис довольно быстро завершил переговоры с Миносом и вернулся к Мирине, очутившейся в противоположном конце переполненного просителями тронного зала. Когда Парис вывел ее из дворца под ослепительные лучи солнца, Мирина со страхом подумала, что выражение презрения на его лице относится к ее несдержанному поведению.

– Мне так жаль, – начала она, пытаясь не отставать от сердито шагавшего царевича, – я просто забылась…

Парис остановился на белых ступенях, оглядываясь в поисках своих людей, оставшихся снаружи.

– Если уж тебе хочется извиняться, так пожалей тогда, что не оскорбила его еще сильнее. Не мужчина, а какое-то мелкое недоразумение… Рот открыть боится при своих жрецах. Помяни мое слово: этому острову недолго процветать.

Когда Парис и Мирина вместе спустились по широкой лестнице, к ним подошел длинноногий Эней и что-то быстро и настойчиво заговорил прямо в ухо Париса. Хотя Мирина и не могла понять его слов, она предположила, что речь идет о чем-то ужасном, потому что Эней был бледен от волнения, а сдержанность Париса очень быстро сменилась на настоящую ярость.

– В чем дело? – спросила Мирина, когда Эней наконец замолчал.

– Ни в чем, – резко бросил Парис, не сводя глаз с двустворчатой красной двери по другую сторону двора. – Давай-ка поскорее убираться отсюда.

– И все же? – Мирина пыталась угадать, что именно вызвало ярость царевича. – Это как-то связано с греками?

Парис не отвечал, пока они не вернулись к своим лошадям.

– Похоже, мы с ними разминулись, – сказал он, пытаясь выглядеть таким же беззаботным, как обычно. – Они уехали шесть дней назад, чтобы вернуться прямиком в Микены.

Мирина уставилась на него во все глаза, чувствуя, что он чего-то недоговаривает.

– А что насчет моей сестры?

– Женщины не покидали кораблей. – Парис подал Мирине руку, чтобы помочь сесть в седло. – Кроме одной. Ее оставили в дар Миносу…

Мирина прижала ладонь ко рту:

– Она здесь? В этом дворце?

Мужчины обменялись мрачными взглядами, и снова Парис посмотрел на двустворчатую дверь по другую сторону двора.

Не говоря ни слова, Мирина выдернула руку из его ладони и направилась к красной двери, увенчанной золотыми символами.

– Не ходи туда! – Парис поспешил за ней, но Мирина скинула с ног неудобные туфли и припустила бегом.

Ей было наплевать, кто на нее смотрит; она бы никогда не бросила здесь ни одну из своих сестер.

Обнаружив, что красная дверь не заперта, Мирина без колебаний толкнула ее и вошла в священное помещение, Парис и Эней ворвались туда следом за ней. И после залитого солнцем двора в пещере без окон почти невозможно было что-то разглядеть, она храбро ринулась в кромешную тьму, чтобы только сбежать от троянцев.

Комната оказалась длинной и узкой, больше похожей на коридор, и ее освещало всего несколько факелов, горевших в специальных подставках. А в конце этой комнаты-коридора имелась лестница, уводившая вниз, в неведомое.

– Мирина! – Парис наконец догнал ее. – Нам нельзя здесь находиться.

Но когда он увидел полный решимости взгляд Мирины, то просто последовал за ней, не промолвив больше ни слова.

Они вместе спустились по ступеням лестницы, а остальные троянцы последовали за ними. В конце лестницы оказался еще один темный коридор, который выводил в круглое помещение, освещенное жертвенными огнями в круглых бронзовых чашах. Это было внутреннее святилище дворца.

Остановившись на его пороге, Мирина оглядела золотые бычьи головы, красовавшиеся на стенах, и алтари, заваленные мясом и костями. Мирине было не в новинку приносить в жертву животных, она ведь была охотницей, и ее не пугал вид внутренностей и расчлененных туш, но в невыносимой гнилостной вони этого места было что-то такое, что все ее инстинкты вопили об опасности…

А потом она увидела человеческие черепа, сложенные пирамидкой на центральном алтаре, и отсеченные руки и ноги, аккуратно лежавшие по обе его стороны…

Некоторые из них уже потемнели, охваченные гниением, другие были просто серыми и бескровными, как будто их положили здесь совсем недавно…

На одной руке сверкнул браслет с головой шакала.

Глава 20

Всю пещеру заняв, разлегся Цербер огромный.

Сторож уснул, и Эней поспешил по дороге свободной

Прочь от реки, по которой никто назад не вернулся.

Вергилий. Энеида

Остров Крит

Наши дни

Отказываясь впадать в панику, я обшарила грубо обтесанные камни пола пещеры так тщательно, как только могла при свете ламп. Потом, расширив зону поиска, я включила фонарь и направила в ту сторону, откуда пришла в хранилище… но все было тщетно. Нить исчезла.

Может быть, думала я, внезапный порыв сквозняка натянул тонкую нитку и каким-то образом оторвал мой узелок от дверной ручки? Такой сквозняк мог также утащить конец нити достаточно далеко, поэтому я и не вижу ее. Я изо всех сил старалась убедить себя, что это и есть самое правильное объяснение. Потому что единственная рациональная альтернатива этому – то есть что я в этом лабиринте не одна – казалась слишком пугающей, чтобы ее признавать.

Я стояла на границе света из хранилища и тьмы тоннеля, и луч моего фонаря выглядел таким слабым, что я даже испугалась, не садятся ли батарейки. Дрожа от нервного напряжения, я выключила его и отступила в хранилище табличек, чтобы критически оценить ситуацию. Мой сотовый не работал, но это и неудивительно. В конце концов, от современного мира меня отделяли тысячи тонн земли и древние кирпичи. Да и в любом случае что бы я могла сейчас сказать Ребекке? Что собираюсь провести остаток ночи в хранилище? Заперев дверь, включив свет, забаррикадировавшись за рабочим столом… пока руководитель раскопок не найдет меня при утреннем обходе?

Нет, я не настолько труслива. Я не стану рисковать работой Ребекки. Я просто обязана выбраться из этого запретного подвала как можно осторожнее, не оставив никаких следов своего вторжения.

Снова открыв дверь в тоннель, я некоторое время стояла прислушиваясь, но так ничего и не услышала. Да, по коридору с тихим шелестом гулял легкий сквозняк, но ничего больше. Глубоко вздохнув, я развернула карту Ребекки. Клубок или не клубок, но холодная логика должна вывести меня обратно той же дорогой, по которой я сюда пришла, и очень скоро я заберусь в постель в гостевой комнате и буду смеяться над этим приключением.

Но когда я пошла по тоннелю, следуя за дрожащим лучом умирающего фонаря, холодную логику быстро смыло приливом страха. Я ничего не могла поделать; даже без загадки исчезнувшей шерстяной нити все эти мрачные пещеры наводили на меня ужас. При каждом шаге я в испуге таращилась на свою тень, падавшую на неровные стены; а когда я направляла луч на карту, чернота стискивала меня со всех сторон.

А потом вдруг где-то в глубине моего ума прозвучал голос, отчасти мой собственный, отчасти бабулин, и он повторял бабушкину мантру, которой она меня обучила. Это было в день после происшествия с собакой-убийцей. Мы пили чай, когда вдруг мне пришло в голову, что бабушка обращается со мной не так, как прежде: с меньшим терпением, но с большим уважением.

– Я – амазонка, – сказала она тогда, и ее серо-голубые глаза яростно сверкнули, – убийца зверей и мужчин. Свобода течет в моих венах; никакие веревки меня не удержат. Я ничего не боюсь; страх бежит от меня. Я всегда иду вперед, потому что это единственный путь. Попробуй остановить меня, и ты ощутишь мою ярость.

Она снова и снова повторяла эти слова, пока я не выучила их наизусть. А потом я повторяла их до тех пор, пока мой голос не зазвучал твердо и уверенно. Я стояла перед бабулей, выпрямившись во весь рост и искренне веря в каждое слово.

С тех пор я время от времени повторяла эту мантру перед важными экзаменами или соревнованиями по фехтованию, но никогда она не воодушевляла меня так, как в эту ночь, когда я продвигалась по лабиринту. Именно к этому и готовила меня бабушка – не к пустяковым трудностям современного мира, но к тем редким моментам истины, когда ты оказываешься в паутине судьбы и перед тобой появляются настоящие чудовища.

В общем, подойдя к первому повороту и не найдя никаких следов моей путеводной нити, я уже подготовилась к возможному столкновению. Кто-то или что-то побывало в этом тоннеле, пока я занималась табличкой в хранилище. Теперь я была в этом уверена. Прижимая к груди сумку, я подняла фонарь, готовая нанести удар… но когда выглянула за угол, то увидела лишь еще один пустой коридор, исчезающий вдали.

Нет, на самом деле он не был абсолютно пустым, потому что в нескольких шагах впереди себя я увидела… клубок пряжи. Аккуратно смотанный.

Я была настолько сбита с толку, что не слышала, как ко мне приблизились. В темноте тоннеля я заметила лишь внезапно возникшую тень, нависшую надо мной. Я инстинктивно пригнулась и бросилась бы бежать, если бы что-то или кто-то не схватил меня за куртку с леденящим душу рыком.

Отчаянно желая вырваться, я развернулась и яростно швырнула фонарь в сторону нападавшего. В приступе паники я различила только голову, но не лицо… Только густые брови и пару безжизненных глаз. Визжа, я колотила фонарем по чьей-то голове снова и снова, изо всех сил, пока наконец фонарь не вырвали из моей руки… и не ударили им же меня в висок.

Потом я щекой ощутила холодный твердый пол тоннеля. Секундой позже что-то злобно схватило меня за руку и перевернуло на спину. Борясь с подступившей тошнотой, не в силах в кромешной тьме рассмотреть нападавшего, я попыталась отбиться от него ногами. Но они оказались прижатыми к полу подземного тоннеля. И несмотря на все мои крики и сопротивление, чьи-то когти яростно раздирали мою куртку.

Наконец я вспомнила о своем браслете с головой шакала и умудрилась нанести несколько сильных ударов наотмашь его острыми ушами; один из этих ударов заставил напавшего на меня хрюкнуть от боли и ослабить хватку. Опасаясь худшего, я сжалась в комок, готовая защищаться.

Но нападение не повторилось. Я услышала шорох чьих-то ног, почувствовала дуновение сквозняка, и…

Затем наступила полная тишина.

Дрожа всем телом, я долго стояла в тоннеле на полусогнутых ногах, гадая, вернется ли это опять. Темнота была настолько полной, что я даже не была уверена, открыты ли мои глаза, и мне понадобилась вся сила воли, чтобы наконец приняться за поиски фонаря.

Найти его мне не удалось. Задыхаясь от страха, я вслепую шарила вокруг, пока мне наконец не пришло в голову достать телефон. К счастью, он заработал сразу, как только я его открыла, давая мне по несколько секунд голубоватого света при каждом нажатии кнопки. Конечно, его света не хватило бы на то, чтобы рассмотреть окрестности, но для карты Ребекки… Вот только драгоценный клочок бумаги исчез, и я не смогла его найти. Так же как и свою сумку. Вероятно, их унес с собой нападавший. Даже один из моих ботинков исчез. И у меня осталось только то, что я рассовала по карманам куртки: телефон, фотоаппарат и бабушкина тетрадь с засунутым в нее листком, на который я переписала текст с круглой таблички.

На дрожащих ногах я двинулась по темному тоннелю в обратную сторону, к хранилищу табличек. До него всего один поворот, твердила я себе; конечно же, я смогу туда добраться даже без помощи карты.

Но я не смогла. Очутившись в круглой пещере, которой, я была уверена, я не видела прежде, я поняла, что прошла слишком далеко. Повернувшись, я намеревалась выйти из этого круглого помещения той же дорогой, какой пришла сюда, но вдруг обнаружила, что глупо таращусь на три абсолютно одинаковых проема и совершенно не понимаю, через который из них я сюда попала.

Уже готовая разрыдаться от испуга и разочарования и боясь оставаться на одном месте дольше нескольких секунд, я наконец выбрала левый проход, полная решимости сразу вернуться назад, если он окажется неправильным. Но выяснилось, что отличить этот тоннель от того, по которому я проходила чуть раньше, практически невозможно; я ведь не обращала внимания на детали, потому что не смотрела по сторонам. Горка камешков, широкая трещина в стене – все эти находки лишь сильнее удручали меня, и в конце концов мне захотелось просто сесть там, где я стояла, в надежде, что поисковая группа найдет меня до того, как вернется чудовище.

Но прежде чем я успела поддаться этому трусливому порыву, тоннель расширился и превратился в настоящий коридор. Ободренная видом креплений для факелов на стенах, я прибавила шагу, держа перед собой телефон, и наконец добралась до какого-то грота со сводчатым потолком. В слабом свете телефона, конечно, не слишком многое можно было различить, но то, что я увидела, выглядело многообещающим. Я стояла на берегу чего-то, похожего на подземный канал. Призрачная картина плывущих по нему лодок и весел предполагала, что этот канал некогда был судоходным и, значит, когда-то куда-то выводил. Может, он был частью античной водопроводной системы, а может, я стояла около древней дворцовой канализации. В любом случае канал должен был где-то выходить на поверхность. Даже подземные воды Аида должны ведь куда-то течь…

Решив, что это и есть мой шанс выбраться из-под земли, я пошла по каменистому дну, молясь о том, чтобы не выбрать неверное направление и не уткнуться в тупик, заваленный обрушившимися камнями. К этому времени я уже отчаянно замерзла, а нога, оставшаяся в одном носке, пульсировала от боли, стоило мне оступиться, и служила постоянным напоминанием о том, насколько я уязвима.

То и дело спотыкаясь о неровное дно дворцовой канализации, я снова и снова теряла равновесие и в конце концов в кровь ободрала руки, слепо хватаясь за все, за что только можно было ухватиться. Регулярно открывая телефон, я пыталась определить время, но у меня ничего не получалось. Цифры потеряли свое значение. Чтобы не лишиться силы духа, я попробовала несколько раз повторить бабушкину мантру, но зубы так сильно стучали от холода, что у меня ничего не вышло.

В какой-то момент моя левая рука задела нечто вроде влажной, липкой паутины. Открыв телефон, я увидела корни, свисавшие с потолка. Взбодрившись от запаха земли и явного свидетельства близости надземного мира, я снова зашагала вперед, перелезая через кучи мелких камней и крупные валуны… пока проход не стал настолько узким, что дальше мне пришлось ползти на четвереньках.

Онемев от холода, я ползла, словно червяк, сквозь тесную щель, упорно расчищая себе путь, отталкивая в стороны обломки камней. Я была уже в таком отчаянии, уже так близка к тому, чтобы потерять остатки надежды, что почти не поверила, когда наконец выбралась наружу через расщелину, заросшую скользким мхом. Подняв голову и различив полумесяц в небе над собой, я заорала от радости… и тут же отскочила в сторону, когда мимо меня пронесся автомобиль со светящимися в темноте фарами… Я видела, как вскоре он свернул в сторону мотеля.

Дохромав до залитой грязью парковки, а затем поднявшись по каменным ступеням на общую террасу перед гостевыми комнатами, я изо всех сил старалась остаться незамеченной. Видя, что в комнате Ника все еще горит свет, я на цыпочках прокралась мимо его двери, стараясь издавать как можно меньше шума и одновременно шаря в карманах в поисках ключа.

Но ключа от моей комнаты там не оказалось. Не было и ключа от хранилища табличек, который дала мне Ребекка. В безмолвной муке я прижалась лбом к своей двери.

– Вам уже лучше?

От звука мужского голоса я чуть не подпрыгнула и резко выпрямилась. Меньше чем в десяти шагах, прислонившись к стене, стоял Ник и смотрел на меня, скрестив руки на груди.

– И что это случилось с вашим ботинком?

Хотя тон его голоса был не слишком дружелюбный, я все же смягчилась и устало качнула головой:

– Я и сама точно не знаю.

Только после этого Ник подошел поближе, и его босые загорелые ноги резко выделялись на фоне белого пола террасы.

– Что происходит, Диана?

Я не имела ни малейшего желания что-либо объяснять. Но как только Ник увидел мое лицо, его взгляд мигом изменился. Не говоря ни слова, он взял меня за руку и отвел в свою комнату.

– Ну-ка, посмотрим… – Он внимательно изучил мой ушибленный висок при свете потолочной лампы. – Вы теряли сознание?

– Не думаю… – начала было я.

А потом я увидела собственное отражение в висевшем на стене зеркале. Синяк выглядел куда хуже, чем ощущался; я увидела не только большую красную припухлость в том месте, куда меня ударили моим собственным фонарем, но и темное пятно, которое уже расползлось вокруг правого глаза.

– Что случилось?

Я поморщилась, когда он дотронулся до синяка:

– На меня напала дверь.

Ник исчез в ванной комнате.

– Мне что, повторить вопрос? – сказал он, вернувшись и решительно прижимая к моему виску влажное полотенце.

Его снисходительная манера окончательно переполнила чашу моего терпения.

– Повторяйте что вам вздумается, – заявила я, отталкивая его руку. – Я вовсе не обязана говорить вам хоть что-нибудь. Вы сами лгали мне с самого первого дня…

Ник отшатнулся:

– Я? Лгал?

Я уставилась на него, не в силах больше сдерживать гнев, так долго копившийся во мне:

– Может, следовало начать с того, чтобы назвать мне настоящее имя вашего нанимателя? Вот только не надо повторять: «Мистер Сколски…»

– Зачем же зря тратить время? – Ник ничуть не обиделся. – Вы и так всегда его знали.

Застыв от ошеломления, я села на край кровати. Я-то сделала свой наилучший выпад, но он парировал его без малейших усилий! Ник посмотрел на меня со слегка снисходительной улыбкой, как будто говоря: «И это все, что у вас есть?» – прежде чем покачать головой и отдать мне полотенце.

– Итак, – сказала я, забирая у него полотенце, – вы признаете, что вводили меня в заблуждение?

Ник пожал плечами:

– Я – лжец, а вы – воровка. Так что при данных обстоятельствах, думаю, нам лучше работать вместе. – Он кивком указал на мой синяк. – Ваша голова с этим разве не согласна?

И как раз в этот момент мы оба услышали негромкий стук.

– Должно быть, это Ребекка, – вздохнула я. – Мы, вообще-то, должны были встретиться…

Ник направился к двери:

– Скажу ей, чтобы принесла немного льда.

– И галлон «Метаксы», – добавила я, прижимая полотенце ко лбу.

Позже той же ночью, когда я уютно устроилась в постели Ника с желанным стаканчиком спиртного, мое потрясение сменилось горькой растерянностью. Ребекка пришла в ужас от моего рассказа, а Ник, хотя в основном и помалкивал, тоже явно был потрясен. Сидя на краю потертого кресла, он становился все мрачнее и мрачнее.

– Кто еще знал, что вы собирались спуститься вниз? – спросил он.

Я посмотрела на Ребекку, сидевшую на краю кровати рядом со мной и готовую в любой момент долить спиртного в мой стакан.

– Ты говорила своему милому мистеру Телемакосу, что я хочу пойти в лабиринт этой ночью? – спросила я ее.

– Не помню, – нахмурилась Ребекка. – Но ты ведь не можешь подозревать его?

Я сделала еще пару глотков, а Ребекка тем временем пыталась объяснить Нику феномен мистера Телемакоса. Время было откровенно не подходящим для споров, но я была уверена, что именно длинный язык моей подруги обрушил на меня все эти несчастья.

– Ладно, подведем итог. – Взгляд Ника пробежался по моей грязной одежде и ободранным коленкам, после чего вернулся к багровой шишке на моем виске. – Вы потеряли ноутбук и все ключи. Что еще было в вашей сумке?

– Ох, да ничего особенного. – Я подняла рукав, чтобы осмотреть пульсирующий болью локоть, невольно обнажив запястье и продемонстрировав «краденый» браслет. – Всего лишь конверт с десятью тысячами долларов. – Я покачала головой, не обращая внимания на то, что Ребекка чуть было не задохнулась от ужаса. – Все остальное было или в комнате, или в карманах.

– Все остальное?..

Внезапно охваченная ознобом, я натянула на себя одеяло. Хотя я и говорила чистую правду, мой голос прозвучал фальшиво.

– Ну, у меня еще с собой был фотоаппарат со снимками из Алжира. – Я потянулась к черной ветровке, лежавшей на кровати рядом со мной. – Надеюсь, он не сломался.

Ник без малейших колебаний отобрал у меня камеру и достал из нее карту памяти:

– С вашего позволения.

Это не было вопросом.

Ноутбук Ника был специально спроектирован для того, чтобы противостоять грязи, пыли пустынных дорог и даже легким взрывам. Отличный выбор, учитывая, на кого работал Ник, подумала я, наблюдая за тем, как он ставит компьютер на кровать рядом со мной и загружает мои фотографии прямиком в свою библиотеку снимков. И в следующую минуту вся моя жизнь потекла перед нами: Джеймс, играющий в теннис, мой отец в фартуке с белочками, разрезающий рождественскую индюшку, несколько ранних нарциссов, которые я купила на улице, моя мать с мороженым в руке… все снимки из Алжира, один за другим, и в конце – те фотографии, которые я сделала всего несколько часов назад в хранилище глиняных табличек.

– Похоже на то, – сказала я, слегка раздраженная тем, как Ник бесцеремонно вторгся в мою частную жизнь, – что я теперь поселилась в вашем компьютере.

– Все в порядке… – Ник нахмурился, рассматривая снимок на экране – последний из всех. – Выглядит не особо интересно. Это и есть та самая табличка? – Когда я кивнула, Ник покачал головой. – И вы рисковали жизнью ради того, чтобы сфотографировать картинку на вот этой лепешке?

Я предпочла пропустить его слова мимо ушей. В конце концов, это было только к лучшему – то, что Ник так отнесся к драгоценной глиняной табличке; прояви он искренний интерес, я бы могла снова задуматься о настоящих причинах его приезда на Крит.

Странный гудящий звук отвлек меня от мыслей и вернул к настоящему.

– Простите.

Ник достал из кармана брюк телефон и вышел из комнаты. Как только за ним закрылась дверь, Ребекка придвинулась ко мне, горя желанием изучить его компьютер.

– Ну-ка, посмотрим, что у него там! – настойчиво прошептала она. – Скорее!

– Это уж ты давай. Ты лучше умеешь. – Я подтолкнула к ней ноутбук. – Располагайся.

Ребекка посмотрела на клавиши и только теперь заметила, что на них красуется арабский алфавит.

– Ох…

– Отлично. – Я снова повернула компьютер к себе. – Но ты ведь и не думала, что он постарается облегчить нам задачу, правда?

– А как насчет его собственных фотографий? – Ребекка с жадностью уставилась на экран. – Попробуй заглянуть в другую папку.

Мне бы следовало отказаться, но, по правде говоря, любопытство разбирало меня еще сильнее, чем мою подругу. После недели напряженного сосуществования с Ником я до сих по ничего о нем не знала, кроме того, что он умеет очень ловко уходить от разговора о Фонде Акраб.

На первый взгляд фотоснимки в компьютере Ника не содержали в себе ничего преступного. Я торопливо просматривала их, чувствуя себя слегка виноватой, но видела в основном кадры археологических раскопок на разных стадиях заглубления и расчистки разнообразных предметов. Были и кадры вскрытых захоронений – скелеты, окруженные глиняными сосудами и оружием; на других снимках виднелись целые здания, извлеченные из-под дюн пустыни, и артефакты, найденные в них, включая золотые украшения и чаши для вина.

Но между снимками раскопов и находок попадались и фотографии вооруженных охранников и бронированных машин, которые как бы связывали воедино всю коллекцию картинок колючей проволокой. И несмотря на то что охранники частенько улыбались и даже позировали перед объективом, в них ощущалась затаенная жестокость, лежавшая прямо под цивилизованной поверхностью.

И только тогда мне пришло в голову открыть самую последнюю папку. Как я и ожидала, в ней содержались снимки из алжирского храма, включая несколько фотографий крупным планом: саркофаг во внутреннем святилище. Пролистывая картинки дрожащими пальцами, я почти не смотрела на них, пока не добралась до самой последней.

– Смотри! – прошипела Ребекка. – Это же твой браслет!

Я недоверчиво уставилась на снимок. На фотографии действительно был свернувшийся кольцом шакал, только он лежал на бумажной салфетке, и древняя бронза выглядела слегка тусклой от пыли. Но это определенно был не мой браслет. Это был браслет из саркофага! Моя ушибленная голова принялась болезненно пульсировать от возбуждения, и я решила, что объяснение этой фотографии в папке Ника может быть только одно: это он сам снял браслет с руки скелета, а его заявление о том, что воровка – я, было всего лишь подвернувшимся под руку предлогом последовать за мной на Крит.

В этот момент дверь комнаты открылась, и Ребекка, у которой не было моей практики шпионских игр, отпрянула, едва не задохнувшись. Ник бросил на нее долгий взгляд, а потом подошел к нам и захлопнул ноутбук.

– Пора спать.

Свернувшись калачиком рядом с Ребеккой, я поняла, что заснуть не в состоянии. Вечерние и ночные события вертелись в моей памяти, и я ощущала странное, головокружительное возбуждение, в котором не было никакого смысла. Я прошла сквозь адские испытания, и голова у меня болела так сильно, что я едва могла лежать. И все же… я ведь осталась в живых. Я устояла перед нападением и даже сумела самостоятельно выбраться из подземного мира. И теперь пришла запоздалая реакция на все это – триумф победителя.

Может быть, я не такая, как большинство людей. Или это все из-за бабушкиной одержимости выносливостью амазонок… Или я просто унаследовала от нее некие генетические особенности; может быть, в моем мозгу даже отсутствовали целые пучки нервов… Уже не в первый раз я принялась обдумывать эти гипотезы, но впервые искренне порадовалась тому, что, возможно, в определенных отношениях я больше похожа на бабушку, чем на кого-либо другого.

На поздний завтрак мы отправились в таверну «Пасифая». Солнце наконец-то проглянуло сквозь дымку утреннего тумана, и его лучи постарались побыстрее разогнать задержавшиеся кое-где ночные тени. Ни один из нас явно не спешил вернуться к теме моего неудачного приключения в лабиринте. Ник раз или два посмотрел на мой синяк, но даже не спросил, как я себя чувствую.

Сегодня он был одет во все белое – просторную рубашку без ворота и довольно растянутые брюки, что моя мать – со всей ее бесчувственностью к чужим обычаям – обязательно классифицировала бы как вполне милую пижаму. Я же восприняла это как знак того, что Ник намеревается ближайшим рейсом вернуться в Алжир, и искренне обрадовалась.

– Итак… – Ник посмотрел на меня с понимающей улыбкой. – Что там говорится на той глиняной лепешке? Я знаю, вы ее расшифровали.

Я заколебалась. Краем глаза я видела, как напряглась Ребекка, но решила, что тема достаточно безобидна для того, чтобы мне не пришлось лгать. Я ведь действительно все утро провела над табличкой, руководствуясь бабушкиной тетрадкой, но не нашла в тексте никаких упоминаний о золотых сокровищах или чем-то таком, что могло бы заинтересовать мистера аль-Акраба.

– Похоже, это какой-то договор, – честно ответила я, – или, по крайней мере, предложение о заключении договора между какой-то царицей и – но это лишь предположение – правителем Кносса.

– А вы нашли какую-нибудь связь между этой табличкой и надписями в Алжире… Ну, кроме языка? – спросил Ник, глядя мне прямо в глаза.

– Возможно. – Меня немножко нервировала настойчивость Ника. – Имя этой царицы – то же самое, что имя одной из жриц, упомянутых на стене храма, а в договоре также весьма ясно описаны ее враги как люди, имеющие «черные корабли». Я не могу быть уверенной, чем порождено подобное сходство, разве что… – Я умолкла, сообразив, что история, сложившаяся в моем уме, история подвергшихся жестокому нападению женщин, ищущих мести, была слишком фантастичной.

– Ладно… – Ник снова пристально посмотрел на меня, и я поежилась под его взглядом. – Но как вам это удалось? Вы расшифровали алжирский текст за каких-то пять дней. В чем тут фокус?

Меня уколола тревога. Хотя я не предпринимала слишком уж больших усилий для того, чтобы скрыть от Ника бабулину тетрадку, я уж точно не давала ему понять всей ее ценности. Ник только то и знал, что я весьма талантливый дешифровщик древних текстов, который способен найти определенные схемы и связи там, где другие не видят ничего.

– Вот только не надо ее перехваливать! – воскликнула Ребекка, приподнимаясь на стуле, чтобы взъерошить мне волосы. – Просто это у нее в крови. Она настоящий маньяк-дешифровщик.

Тут как раз зазвонил ее сотовый, и Ребекка, извинившись, поднялась из-за стола. Пока ее не было, официант принес наш заказ, и я принялась за еду, но тут же ощутила, что Ник изучает меня взглядом.

– Чего? – наконец спросила я, больше не в силах выносить эту назойливость.

Но Ник лишь покачал головой и продолжал смотреть на меня. Хотя деревянные стулья в этой таверне были довольно примитивными и неудобными, Ник умудрился сидеть весьма расслабленно; похоже, это было его особым даром. Закинув руку на спинку своего стула, а обутую в сандалию ногу положив на стул Ребекки, он выглядел весьма непринужденно, – вот только задумчивое выражение лица не соответствовало его позе.

– Мне ужасно жаль, – сказала Ребекка, возвращаясь к столу в облаке нервной энергии, – но я должна уйти. Руководитель раскопок что-то должен мне сообщить, и, похоже, – она поморщилась и быстро сделала пару глотков кофе, – это не может ждать.

И с этим она ушла, оставив нас перед горой вкуснейшей еды, при виде которой у меня внезапно сжался желудок. Потому что, несмотря на все мои прекрасные намерения, это маленькое путешествие на Крит обернулось полной катастрофой. Я обзавелась шишкой на голове размером с Сицилию, горькими воспоминаниями о потерянных десяти тысячах долларов, у меня остался зарядник, но не было ноутбука, и, без сомнения, дома, в Оксфорде, лекции Ларкина уже успели кому-то передать. И как будто этого было недостаточно, я еще умудрилась связаться не с теми людьми, причем один из них как раз смотрел на меня, подозрительно прищурившись, явно забыв, что это именно он плохой парень, а вовсе не я.

– Интересно было бы знать, – произнесла я, тыча вилкой в яичницу-болтунью, – сможете ли вы отыскать там, в своей команде, кого-нибудь, кто мог бы объяснить всю эту связь с амазонками?

Ник резко передвинулся на стуле. Он до сих пор не прикоснулся к еде, только вертел в руке стакан с апельсиновым соком.

– Напомните мне, что это за связь?

– Ну… – Я почувствовала, как во мне нарастает раздражение. – Совершенно очевидно, что кто-то, с кем вы работаете, решил, что вам в Алжире нужна именно я… Возможно, именно этот кто-то и отправил в Оксфорд мистера Людвига, чтобы тот соблазнил меня разговорами об амазонках. Далее, как выяснилось, и вам я тоже была нужна… И тем не менее я продолжаю гадать, что такого чертовски важного было в тех жрицах подземного храма. Были ли они амазонками? Если так, то как до этого додумался мистер Людвиг? А раз уж вы причастны ко всему этому, – я показала на синяк на собственном виске, – то уж спросите вашего дорогого мистера аль-Акраба, с чего это я должна постоянно страдать?

Некоторое время мы сидели молча, пока Ник не отодвинул от себя тарелку, как будто наш разговор требовал его безраздельного внимания.

– В ту ночь у костра, – наклонившись вперед, начал он, – я слышал, как вы рассказывали об одном легендарном герое, похитившем голову горгоны Медузы. Вы сказали, что этот миф напоминает вам об Афине, которая происходила откуда-то из Северной Африки. У вас есть еще какие-то соображения по этому поводу?

Вопрос застал меня врасплох.

– Нет, а что?

Ник пожал плечами:

– Я просто пытаюсь разгадать загадку. Кем были те женщины… Куда они отправились потом… Как они превратились в амазонок в голове Джона Людвига? Думаю, все это как-то связано. А самое забавное здесь вот что. – Он взял вилку, нацепил на нее помидорчик черри и ткнул им в мою сторону. – Думаю, вам уже известен ответ. – (Я была поражена.) – Ну же, давайте прямо с этого места, – продолжил Ник, засовывая помидорчик в рот. – Жрицы покинули Алжир и приплыли на Крит. А куда они отправились потом? – Заметив, что я просто таращусь на него, Ник умоляюще вскинул руки, прямо с вилкой. – Вперед! Скажите мне что-нибудь такое, что я могу передать хозяину. Что-нибудь.

– Я не имею ни малейшего представления… – начала было я.

Но Ник покачал головой и снова откинулся на спинку стула:

– Вы никогда не работали в больших корпорациях, да? Корпорации похожи на правительства: мелкие сошки только и имеют что некие суммы, отданные в их распоряжение. А поскольку вы распоряжаетесь чужими деньгами, – Ник протянул руку и наколол на вилку еще один помидорчик, – в глубине души вам становится наплевать. Это просто работа. А они только и хотят услышать на своем совещании, что деньги потрачены не впустую.

Я была так потрясена прозаическим объяснением Ника, что даже не могла понять сразу, врет он или говорит правду.

– Значит, вы просто мелкая сошка? – спросила я. – С большим дорожным бюджетом?

Ник улыбнулся так, словно ему очень нравилось такое определение.

– На самом деле я мелкий клерк, перегруженный работой. Очень хотелось бы получить отпуск. – Он огляделся по сторонам, посмотрел на других посетителей таверны так, будто ему искренне нравилось находиться здесь. – Я всегда любил Крит. Люди здесь добрее.

Добрее, чем где? – с любопытством подумала я. И неужели это был тот самый человек, который наорал на меня, потому что я не должна была прикасаться к его саркофагам? Тот самый человек, который отобрал у меня телефон, словно был тюремным охранником? И неужели вот такому одержимому трудоголику действительно было плевать на свою работу? Нет, одно с другим просто не сочеталось. Конечно, Ник мог выглядеть вполне убедительно, играя роль мальчика на побегушках при аль-Акрабе, мог устраивать грандиозное представление, наряжаясь в грязное рванье, но на этот раз он меня не одурачил. Я уже достаточно времени провела с ним, чтобы понять, что все это – сплошные личины, под которыми скрывается манипулятор, единственной задачей которого – по крайней мере, в последние дни – было следить за мной.

– Что ж, представим, что это так. – Я внимательно смотрела на Ника, сидевшего напротив меня, а он наконец-то принялся за тост. – Вы в отпуске. Полагаю, вам приятно видеть, как бьют других людей.

– Да уж… – Ник нахмурился. – Мне очень жаль, что я буквально заставил вас спуститься в лабиринт в одиночку. И как я мог? – Ник сделал вид, что задумался, а потом сказал: – Давайте вот как сделаем: вы мне скажете, что написать в отчете, а я дам вам чек, чтобы вы возместили свои потери.

Я была уверена, что чего-то не поняла.

– Вы что… предлагаете мне еще десять тысяч долларов?

Ник кивнул:

– И стоимость ноутбука.

В ответ я расхохоталась:

– Отлично! В чем подвох?

– Никаких подвохов. Просто ответьте на мой вопрос. Кем были те люди на черных кораблях? Куда потом отправились жрицы?

Я уставилась на него во все глаза, пытаясь – в который уже раз – разгадать его игру.

– Хорошо, – сказала я, не обращая внимания на тихий голос в моей голове, твердивший, что все это какая-то ловушка, что где-то под веселой болтовней Ника заложена тикающая бомба. – Вы можете написать в своем отчете, что все стрелки указывают на Грецию. Персей, отрубивший голову Медузы, богиня Афина… – Я принялась загибать пальцы. – Но самое важное – черные корабли, о которых мы знаем из текстов Гомера… Я не утверждаю, что права, но если все же права и если мы позволим себе поверить в то, что древние мифы содержат в себе долю истины, тогда пираты, напавшие на храм богини Луны, были греками. В античные времена греки были силой, с которой приходилось считаться, – империей, состоявшей из множества мелких государств, самое сильное из которых называлось Микены. В Микенах, само собой, располагалась резиденция царя Агамемнона, который, как известно, собрал флот из тысячи кораблей и начал Троянскую войну. Почему? Потому что троянцы похитили из Спарты Елену Прекрасную… А поскольку супруг Елены был братом Агамемнона… Скажем так: троянскому царевичу Парису следовало быть более разборчивым, решая, какую женщину похитить. Ну как, заработала я свои десять тысяч долларов?

– Почти, – кивнул Ник. – А как сюда вписываются амазонки?

Его внезапный интерес к теме, которая до недавних пор, похоже, волновала всего несколько человек, кроме меня самой, оказался уж слишком соблазнительным.

– Ну, если верить мифу, – продолжила я, прекрасно осознавая, что затейливая нить моих рассуждений заставила бы большинство моих академических коллег свалиться со своих кресел, – победитель горгоны Медузы, Персей, считается основателем Микен. Другими словами, должна существовать давно забытая историческая связь между Северной Африкой и Грецией. Что же касается амазонок, легенда говорит нам, что они были страстными врагами греков и встали на сторону троянцев в Троянской войне.

– Не припомню, чтобы я их там видел.

– Верно. Даже Голливуд, со всеми его женщинами-супергероями, никогда не принимал идею амазонок. Я, кстати, частенько пыталась понять, почему это так. Может быть, существует некий картель современных амазонок, пресекающих подобные попытки? – Я бросила на Ника взгляд, чтобы увидеть, как он отреагирует, но он лишь нахмурился:

– Давайте вернемся к грекам. Есть еще какие-то связи?

– Ну… – Я почувствовала, как ускоряется мой пульс. Может быть, виновато мое воображение, но мне показалось, что отказ Ника продолжить тему современных амазонок прозвучал слишком резко. – Один из ярких моментов в истории амазонок – их нападение на Афины… Для греков оно навсегда осталось болезненной темой. Но именно так амазонки завоевали свое место на прославленных фризах Парфенона…

– Я думаю, вы имеете в виду восемнадцатый зал в Британском музее?

Я почти не расслышала его.

– Да, но суть в том, что Афины во времена Гомера были не более чем деревушкой; и если амазонкам действительно хотелось славы, им бы следовало напасть на Микены.

– То есть ударить в сердце греческой империи? Зачем же так рисковать?

– Хороший вопрос. – Я ненадолго задумалась. – Согласно Плутарху, а также другим античным авторам, греки похитили царицу амазонок, и ее подруги-воительницы преисполнились решимости освободить ее.

Ник широко улыбнулся:

– Ну вот видите, я так и знал, что ответ у вас есть. Греческие пираты напали на храм амазонок в Алжире, а амазонки отправились следом за ними в место, где тогда и должны были стоять Афины, пусть даже они назывались Микенами, чтобы освободить похищенных подруг. В этом безусловно есть смысл.

Я взорвалась хохотом:

– Вам бы поболтать с лучшим другом Ребекки, мистером Телемакосом. Он буквально помешался на Микенах.

– Мне это нравится. Идемте.

– Куда? – Я уставилась на него, думая, что он шутит. – В Микены?

– А почему бы и нет? – Ник бросил взгляд на свои наручные часы. – Мы еще можем доставить вас в Оксфорд к завтрашнему утру. Вместе с десятью тысячами долларов. Что скажете?

Мне не понадобилось много времени на то, чтобы найти Ребекку. Она лежала на кровати, зарывшись лицом в подушку.

– Бекки! – воскликнула я, бросаясь к ней. – Что случилось?

– Все!.. – пробормотала она заглушенным подушкой голосом. – Ты одна?

Когда я заверила ее, что пришла одна, Ребекка подняла голову. Я была поражена, увидев выражение ее лица; я никогда в жизни не видела в ее глазах такой неприкрытой ненависти.

– Кусок дерьма! – прошипела она, обращаясь к некоему призраку, видимому только ей. – Мне следовало высказать ему все, что я о нем думаю!

Ребекка объяснила наконец, что руководитель раскопок вызвал ее в свой кабинет под тем предлогом, что хотел якобы что-то ей показать. Но этим «чем-то», как оказалось, был ботинок, который я потеряла в момент нападения в лабиринте. И вот мой ботинок стоял на столе руководителя, а сам руководитель развалился в своем крутящемся кресле, победоносно сияя.

– Когда я ему сказала, что это не мое, – продолжила Ребекка, все еще судорожно обнимая подушку и отказываясь от стакана воды, который я ей протянула, – как ты думаешь, что он сделал? Он извлек откуда-то ключи, которые ты забыла в замке, и помахал ими в воздухе!

– Ох, Бекки! – Мне стало больно за нее. – Мне так жаль…

– Не стоит! – Мелодичный голос Ребекки временно превратился в злое рычание. – Он ведь просто искал предлог, чтобы наконец избавиться от меня! Ему невыносим тот факт, что я куда больше знаю об этом месте, чем он.

– И он что… действительно тебя уволил?

Ребекка наконец отшвырнула подушку и взяла стакан с водой:

– Типа того. Он заявил мне, что у меня есть две недели на то, чтобы все обдумать как следует, или, переводя на современный английский, на то, чтобы подыскать себе другую работу.

– Но это ужасно… – Я попыталась обнять Ребекку, но она мне не позволила.

– А с тобой-то что случилось? – спросила она. – Ты просто сияешь!

Я покачала головой:

– Думаю, ты разозлишься. Ник хочет возместить мне потерянные десять тысяч долларов…

– Но это же прекрасно! – Ребекка была слишком расстроена, чтобы выслушать до конца. – Мы улетим в Милан и пошлем все к черту. Годится?

То, как она посмотрела на меня, заставляло предположить, что, несмотря на ее заверения, в случившемся она винила прежде всего меня.

– Тут есть одна загвоздка, – продолжила я. – Ник хочет встретиться с мистером Телемакосом. Он мне не заплатит, если я не покажу ему Микены.

Ребекка прищурилась, и я почти физически ощутила, как завертелись колесики в ее голове.

– Интересно…

– Даже и не думай об этом! – сказала я. – Я не желаю ни минуты больше быть рядом с этим человеком. И плевать мне на его деньги. Я возвращаюсь домой.

Вместо ответа Ребекка встала с кровати и пошла к плите, чтобы поставить чайник.

– Вот интересно, что бы сказала на это твоя бабушка? – Ребекка хлопнула дверцей холодильника, сердитым жестом достав из него бутылку молока. – Я-то думала, дело в том, чтобы отыскать ее след. Ты разве не сама говорила, что чувствуешь, будто она тебя тянет куда-то, только не можешь понять, куда именно?

– Да, но…

– А как тебе такая теория: все это связано… мистер Людвиг, фотография, надпись… и, может быть, где-то среди всего этого тебя ждет она?

Ребекка уставилась на меня так, будто я предала разом и ее саму, и бабулю.

Я наконец встала, хотя мое ушибленное колено очень болело.

– Чего ты от меня хочешь?

Ребекка протянула мне поднос:

– Я хочу, чтобы ты была той самой амазонкой, которую я знаю. Я пока что не лишилась работы, так что не увиливай. Богатенький папик хочет отправиться в Микены? Отлично, я вас туда доставлю, первым классом! – Ребекка вернулась к плите, чтобы проверить чайник, но теперь ее движения стали более мягкими. – И ты наконец-то встретишься с мистером Телемакосом, хочешь ты того или нет.

Я поставила поднос на скамеечку для ног, пытаясь найти такие возражения, которые не расстроили бы Ребекку еще сильнее.

– Но ты не должна этого делать…

– Похоже, ты забываешь о том, – тут же перебила меня Ребекка, – что Фонд Акраб оплачивает раскопки по всему миру. – Она попыталась изобразить хитрый взгляд, но ей это не удалось. – Может быть, я смогу убедить Ника дать мне новую работу…

– Нет! – Я энергично затрясла головой. – Нет-нет-нет!

– Почему нет? – Ребекка окинула меня взглядом с головы до ног, и в ее глазах снова вспыхнула искра негодования. – Почему это ты можешь с ними работать, а я нет? Где они сейчас копают? Сколько у них археологов?

– Понятия не имею, – вздохнула я, – но могла бы посмотреть в «Гугле»…

– Что? – Ребекка вытаращилась на меня. – Ты даже не пыталась ничего проверить? Ты мотаешься по всему миру с этим человеком, едва спасаешься от взрыва, возвращаешься из лабиринта вся побитая… и при этом даже не знаешь фактов?! – Ребекка с отвращением покачала головой, не давая мне возможности высказаться в свою защиту. – Ну, можешь быть уверена, моя дорогая мисс Морган, все это скоро изменится.

Мне понадобилась вся моя храбрость, чтобы позвонить Джеймсу. Я почти надеялась, что он окажется на каком-нибудь благотворительном обеде с какой-нибудь величественной престарелой особой под руку, и ужасно испугалась, когда он мгновенно ответил на мой звонок. Я услышала плеск воды, потом прозвучало:

– Морган! Как раз вовремя.

Голос Джеймса звучал ниже, чем обычно.

– Ну, может, как раз и не вовремя… – начала я, теряясь.

Снова где-то рядом плеснула вода.

– Эй, не отключайтесь! Погодите, я все это выключу.

Я с изумлением прислушивалась, понимая, что Джеймс принимал душ и сейчас выскочил из-под него, чтобы поговорить со мной.

– Вы еще здесь? – Теперь Джеймс говорил с искренней озабоченностью. – Что происходит, Морган?

Я вкратце обрисовала ему ситуацию, оставив без упоминания те детали, которые могли его встревожить, и добавив обещание вернуться в Оксфорд на следующий день.

– Суть в том, – завершила я, перейдя наконец к истинной причине своего звонка, – что завтра днем у меня занятие, введение в санскрит, и я подумала… нельзя ли попросить вас провести его вместо меня? Просто прочитать лекцию об Ассирийской империи?

Последовало недолгое, но весьма неприятное молчание. Потом Джеймс откашлялся и сказал:

– Сделаю для вас что угодно. Только пообещайте мне кое-что. Что бы ни случилось, не позволяйте этим людям влезть к вам в голову.

Я так удивилась, что невольно захихикала:

– Вы беспокоитесь о моей голове?

Не слышно было, чтобы Джеймс разделял мое веселье.

– Вы же умная девушка, Морган! Если они сумеют влезть в голову к вам, то сумеют влезть в голову к кому угодно! И поосторожнее с этим негодяем Камалем…

– Кем?

– Ну, этим… Камалем или Каримом… Или как там его зовут?

– Вы имеете в виду Ника?

– Да. Того парня, который делает грязную работу для аль-Акраба. Не поддавайтесь ему ни за что.

На мгновение я как будто вернулась в рушащийся храм и почувствовала, как Ник изо всех сил тащит меня наверх…

– Не беспокойтесь, – сказала я. – Я уже практически на пути домой.

– Вы и в Алжире говорили то же самое, – напомнил мне Джеймс. – Вам стоит держать наготове объяснение получше для нашей старой кошки.

Я похолодела.

– Понятно…

Закончив разговор, я еще какое-то время продолжала сидеть на кровати Ребекки. Я просто не в силах была сдвинуться с места. Что-то было не так. Мне было наплевать, что дома я становлюсь все менее популярной. Я была абсолютно уверена в том, что никогда не говорила Джеймсу – или Катерине Кент, если уж на то пошло, – что конечным пунктом моего таинственного путешествия оказался Алжир.

Глава 21

Остров Крит

Мирина в ужасе отшатнулась при виде этой чудовищной картины. Она знала, конечно, что религия может принимать разные формы, но никогда прежде ей не приходилось видеть, чтобы почитание богов выливалось в человеческие жертвоприношения. Ей даже в голову не приходило, что ее храмовая сестра, которую она искала и наконец нашла, могла встретить такой жестокий конец.

– Уходим, – прохрипел Парис и вскинул руку, приказывая своим соратникам остановиться. – Никогда в жизни не видел такого проклятого места.

Но путь им неожиданно преградила какая-то жрица; по крайней мере, Мирина предположила, что это жрица, – по обнаженной груди и множеству драгоценных украшений. Ее лицо исказилось от гнева; женщина схватила двусторонний топор с одного из жертвенных столов и принялась беспорядочно размахивать им, едва не задев Энея.

– Ах ты, грязная мерзкая демоница! – оскалился Парис, протягивая руку к своему кинжалу.

Одним легким движением оружие выскочило из-за его пояса и вонзилось в грудь жрицы, и та сначала привалилась спиной к стене, а затем сползла на пол с пронзительным воем. Ее широко открытые глаза и в смерти выглядели такими же дьявольскими, как и при жизни.

– Быстрее! – Парис махнул рукой в сторону выхода. – За ней может прийти подмога.

И она пришла. Встревоженные шумом, еще две жрицы выскочили из двери в стене – двери, которую Мирина не заметила прежде. Как только они увидели на полу мертвое тело своей подруги, то упали ниц, моля сохранить им жизнь.

Они вопили так оглушительно, что троянцы даже не услышали шума за своими спинами. Только Мирина, все еще не в силах пошевелиться, заметила приближение чудовища, которое как будто возникло из ниоткуда – или же вышло из какой-то темной ниши за главным алтарем. Этот монстр, слишком высокий и широкий для нормального мужчины, с огромной рогатой головой, тут же ринулся с копьем на Париса.

Мирина, разом очнувшись от оцепенения, действовала чисто инстинктивно. Поскольку у нее отняли ее собственное оружие, она стремительно нагнулась, чтобы поднять с пола двусторонний топор, выпавший из рук мертвой жрицы, и изо всех сил швырнула его в чудовище.

Топор, брошенный сильной и точной рукой, вонзился в горло монстра, заставив его на мгновение вытаращить глаза… И только когда гигантское тело с тяжелым стуком упало на пол, подняв тучу пыли, троянцы развернулись, чтобы посмотреть, чей удар сразил чудовище.

Мирина была слишком занята, вытаскивая топор из шеи своей добычи, чтобы заметить выражение лица Париса, когда тот осознал, что девушка спасла ему жизнь. Но когда она наконец подняла голову и посмотрела ему в глаза, ей все стало понятно.

– Давайте убираться отсюда, – сказал Эней низким голосом. – А с этими двумя что делать? – Он кивнул в сторону жриц, трусливо ползавших по полу и визжавших еще более пронзительно.

– Убей их, – велел Парис, беря Мирину за руку и поворачиваясь к выходу. – Убей их так, как они того заслужили: как грязных животных.

Мирина плохо помнила обратную дорогу к заливу.

К немалому облегчению Париса, они вышли из дворца Миноса как раз в тот момент, когда к царю явилась следующая делегация и глашатаи были слишком заняты, чтобы заметить, как троянцы вышли из святилища.

Отказавшись от паланкина, в котором ее доставили во дворец, Мирина вскочила на коня Париса и закуталась в его плащ, не выпуская топора из рук. Несколько мгновений спустя они уже мчались по городским улицам – на этот раз вниз по склону холма, к морю. Мирину тошнило от одной мысли о том, что Минос, который мог спокойно принимать гостей и поражать их искусством красноречия, поощрял гнусный каннибализм в подвале собственного дворца.

Когда они добрались до восточного залива, Парис помог Мирине соскочить с коня на землю. Она сделала несколько шагов по направлению к трапу… и остановилась.

– Как мне рассказать сестрам о том, что я видела? – прошептала девушка, обращаясь скорее к самой себе, чем к Парису. – Как сказать о таких чудовищных злодеяниях…

– Идем. – Парис забрал из рук Мирины топор и подтолкнул ее в сторону пляжа, на котором они встретились впервые. – Давай сначала смоем кровь с твоего лица, иначе ты до смерти напугаешь своих сестер. – Не дав Мирине возможности снять с себя одежду, он затащил ее в воду, ведя все дальше, пока юбка ее роскошного платья не поднялась на волнах, словно лепестки цветка. – Ну вот, – снова заговорил Парис, вытирая лицо Мирины подолом ее наряда. – Царице не следует расхаживать с кровавыми отметинами на лице, как какой-нибудь охотнице.

Мирина посмотрела на Париса:

– Но я и есть охотница.

Парис взял ее за подбородок и заглянул прямо в глаза:

– Ты спасла мне жизнь. И это делает тебя знатной женщиной. А уж боги, я уверен, давным-давно назначили тебя царицей. – Парис немного помолчал, его взгляд на мгновение скользнул по губам Мирины. – И я тоже.

Мирина отодвинулась от него:

– Было бы куда умнее с твоей стороны, если бы ты вернул меня в ту канаву, где нашел. Я, конечно, спасла тебе жизнь, но не забывай, что это именно я привела нас в то страшное место. И теперь Минос уж точно станет твоим врагом. – Мирина вздохнула и покачала головой. – Ты очень добр, а я к такому не привыкла. И ради себя самого не надо пытаться меня утешить. Я и отвечать-то на такое не умею, я могу только укусить.

– Погоди… – Парис обхватил Мирину за талию. – Я собирался кое о чем тебя спросить… – Прямо в воде Парис развернул Мирину спиной к себе и стащил платье с ее плеч.

Задохнувшись от негодования, Мирина прижала ткань к груди.

– Что ты… – начала было она, но тут же умолкла, когда пальцы Париса осторожно коснулись старой раны на ее спине.

– Вот что меня беспокоит… – Парис нажимал на кожу тут и там, исследуя рану. – Почему ты ничего мне не сказала?

Мирина высвободилась и снова натянула платье.

– Да потому, что это ерунда. И она уже заживает…

– Боюсь, что это не так. – Парис направился к берегу. – Как только выйдем в море, я осмотрю тебя получше.

– В море?..

Он остановился и обернулся. На лице его играла кривая улыбка.

– Или ты предпочитаешь провести ночку с Миносом? Уверен, приглашение не заставит себя ждать.

Ни одна из женщин не стала возражать, когда они увидели, что троянцы принялись готовить корабль к отплытию. Они прекрасно понимали, что у них нет другого выбора, кроме как остаться на борту. И хотя их будущее оставалось все таким же неопределенным, Мирина знала, что ее сестры втайне только рады тому, что могут оставить позади свое старое рыболовное суденышко.

Как только они отошли от берега и большие паруса наполнились крепнущим ветром, Мирина собрала сестер на палубе и во всех подробностях объяснила им причины столь поспешного отплытия. Как она и предполагала, рассказ о чудовищном открытии во дворце Миноса заставил женщин взвыть от горя и отчаяния.

– И ты… ты поняла… кто это был? – спросила наконец Анимона, продолжая в ужасе прижимать ладони ко рту.

– Думаю, это была Ниита, – шепотом ответила Мирина, закрыв глаза при воспоминании о бесчисленных человеческих черепах. – Но я не уверена.

Ниита была тихой девушкой, редко привлекавшей к себе внимание; и она никогда не вызывала в сестрах столько любви и привязанности, как в этот вечер, когда женщины сидели на палубе в свете безразличной ко всему луны, вспоминая ее мягкость и нежность.

– Она всегда выполняла свои обязанности, не жалуясь, – тихонько сказала Питана, уйдя в свои мысли. – И никогда не нарушала правила.

Кайми, будучи старше остальных, попыталась вернуть женщинам душевное равновесие, воспоминая прошлое.

– А ведь Ниита, кроме всего прочего, показывала нам, что в том, чего мы не делаем, может быть не меньше добродетели, чем в том, что мы делаем, – произнесла она, грустно покачивая головой.

Некоторое время женщины молчали, утирая слезы, безудержно лившиеся из их глаз. Потом Эги, которая, в отличие от Нииты, умела в любой ситуации найти предмет для спора, сказала Мирине:

– Я все-таки не понимаю, почему мы не могли задержаться и похоронить ее достойным образом. Ты, конечно, всегда находишь удовольствие в нарушении правил, но я считаю, что правила нужно соблюдать всегда. А теперь мы куда-то плывем с троянцами… – Голос Эги стал еще печальнее. – То есть я так полагаю, мы направляемся в Трою?

– Вот для тебя новое правило, – ответила Мирина, вставая; она боялась потерять терпение. – Не полагай ничего. Что же касается того, куда мы направляемся, я точно так же не знаю, куда мы плывем, как и ты. Но это не делает меня тираном, каким тебе хочется меня видеть. Ты здесь, как и все мы, просто потому, что нам больше некуда деться.

Позже тем же вечером Мирина решила поговорить с Парисом, который стоял в одиночестве на носу корабля, глядя в темные морские воды и на звезды в небе.

– Скажи, карта звездного неба здесь не такая, как там, откуда ты прибыла? – спросил он.

Мирина посмотрела на небо, которое так хорошо знала:

– Такая же. Наверное, наши звезды следуют за нами, куда бы мы ни отправились.

– Вон то созвездие, – Парис показал на небо, – названо в твою честь. Мы его зовем Охотником. – Он с усмешкой взглянул на Мирину. – А вы как называете его?

Мирина наклонилась вперед, оперевшись локтями о поручни:

– Моя мать называла его Три Сестры. Она говорила, что некогда жили три сестры, любившие одного и того же мужчину, а он попросил их самих рассудить, кто из них прекраснее прочих. И в результате начались война и разрушения. – Мирина посмотрела на Париса. – Моя мать всегда была убеждена, что звезды остались от какого-то другого, древнего мира, как предостережение для нас.

Парис положил руку рядом с рукой Мирины:

– Предостережение насчет чего?

Мирина выпрямилась и повела плечами, стараясь утихомирить боль, все еще пульсирующую в ее спине.

– Насчет того, чтобы держаться подальше от сестер. – Она покосилась на Париса. – В особенности от святых.

Парис развернулся и прислонился к поручням спиной, чтобы лучше видеть Мирину.

– Насколько святых? Явно не настолько, чтобы отказаться от оружия, ты с ним управляешься как настоящий воин. Скажи, с чем еще ты можешь управиться?

Мирина попыталась оборвать разговор, зло посмотрев на Париса, но темнота сыграла против нее.

– Идем. – Парис решительно взял ее за руку. – Я хочу осмотреть твою рану.

– Погоди! – Мирина пыталась сопротивляться, но Парис бесцеремонно протащил ее под палубой, потом через тесное пространство, заполненное спящими в гамаках мужчинами… Пока они наконец не очутились в кормовой части корабля. Все это время девушка злобно шипела. – Что-то мне кажется, – сказала она наконец, наблюдая за тем, как Парис зажигает лампу, – что лечение ран не царское дело.

Парис посмотрел на нее и сказал совершенно искренне:

– Ты действительно думаешь, что я позволю хоть кому-то прикоснуться к моей царице? Ну-ка, снимай это. – Он показал на тунику из змеиной кожи. Поскольку Мирина не шелохнулась, Парис покачал головой и шагнул вперед. – Я что, должен сделать это сам?

– Нет! – Мирина отпрыгнула назад, но наткнулась на стену, составленную из деревянных бочонков. – Ты называешь меня царицей, а обращаешься как со шлюхой! Ты за этим везешь меня в Трою? Чтобы удовлетворять свою похоть?

Даже при слабом свете в кладовой Мирина поняла, как сильно она обидела молодого человека.

– Прошу, – произнес он упавшим голосом, – прекрати воевать, женщина! Я не хотел тебя оскорбить. Я… – Парис обеими руками провел по своим волосам. – Я просто хотел тебе помочь.

Мирина прижала ладонь ко лбу, сожалея о своей вспышке.

– Прости, пожалуйста. Ты вел себя так благородно. Просто недавние события убедили меня, что чужестранцы могут причинять только боль и горе… – Мирина посмотрела в сторону Париса, благодарная темноте за то, что та скрывала его лицо. – Но ты уже научил меня тому, что это не всегда так. Если все троянцы так же хороши, как ты, Троя должна быть благословенным местом как для мужчин, так и для женщин. Жду не дождусь, когда увижу ее.

Парис наконец улыбнулся:

– Тогда мой неприятный долг – разочаровать тебя, потому что мы плывем не в Трою. Да и как бы мы могли? Мы направляемся в Микены, чтобы выяснить, нельзя ли спасти твоих сестер. А теперь все-таки повернись и позволь мне посмотреть, что можно сделать с твоей раной. И не бойся, что я делаю это ради наслаждения; будет щипать.

С моря греческая земля выглядела в общем похожей на остров Крит; она была приятна взгляду, но смертельно опасна для неосторожных моряков. Однако знание того, что эти берега – эти горделивые зеленеющие холмы, эти уютные и спокойные бухты – породили народ грубых животных, уничтожающих все вокруг, заставило Мирину и ее подруг отшатнуться от всех красот, и женщины стали говорить друг другу, что зеленые болота на их родине, несмотря на обилие змей, все равно лучше во всех отношениях.

– За этими холмами, – сообщил им Эней, показывая туда, куда они направлялись, – лежит Спарта, самый безжалостный из всех греческих городов. Там мужчин готовят только к борьбе, и они не знают большего наслаждения, чем вонзать свои копья в плоть живых существ. Их царь – кровный брат того человека, у которого мы недавно были; и они состоят в нерушимом союзе, их все боятся.

Сестры Мирины молча всматривались в берег, представляя себе то, чего не могли видеть. Потом Анимона, которая не уставала благодарить троянцев за их доброту и в то же время просить прощения за то, что женщины стали им такой обузой, сказала Энею:

– А если бы не мы, стали бы вы приближаться к этим неприветливым берегам?

Эней пожал плечами:

– Греки нам ничего не сделают. Они не захотят враждовать с нашим царем Приамом.

Анимона посмотрела на Мирину, но больше ничего не добавила. Когда женщинам стало ясно, что между их предводительницей и Парисом возникла некая связь, Анимона не упускала ни единой возможности напомнить Мирине о ее обетах и ответственности.

– Ты можешь чувствовать благодарность к этому человеку, – сказала она как-то, увидев, каким долгим взглядом обменялись эти двое, – и не мне винить тебя за это, потому что он так хорош, как никто другой. Но помни о тех клятвах, которые ты дала богине Луны. Где бы она ни находилась, не сомневайся: она наблюдает за тобой. Так что, если тебе действительно нравится Парис, оставь его в покое. – Анимона коснулась браслета на руке Мирины. – Не забывай: шакал – весьма ревнивый хозяин.

Но Анимоне не было нужды напоминать Мирине об опасности; та и сама прекрасно ее осознавала. Из-за неблагоприятных ветров их путешествие, которое могло бы закончиться за три дня, тянулось в три раза дольше. И Мирина, оказавшись в ловушке этого безвременного водоворота, видела, что все сильнее и сильнее подпадает под обаяние Париса. Каждый вечер он, под предлогом того, что нужно заниматься ее раной, задерживал руку на спине Мирины все дольше, а его дыхание ощущалось все ближе… И если бы не Анимона, пространно благодарившая Париса перед тем, как увести Мирину, иные прикосновения или звуки могли бы наверняка привести к тому, чего было бы уже не исправить.

А ночами, лежа между своими сестрами на полу в кают-компании, раскачиваясь на волнах собственных мыслей, Мирина весьма остро ощущала ревнивую ярость шакала. И поскольку девушке совсем не хотелось, чтобы ядовитые зубы ее демона впились в человека, проявившего к ней такую доброту, она старалась избегать Париса, предпочитая страдать в одиночестве.

Но Парис, целыми днями находившийся на палубе, всегда настороженный и внимательный, выглядел так, словно яд все равно проник в него. Его взгляд находил Мирину, где бы она ни была, он словно упивался ее видом, и с каждым днем его жажда становилась все сильнее, потому что он по ошибке принимал яд за лекарство.

Когда троянские корабли наконец добрались до залива Аргос, Мирина уже почти физически ощущала, что на борту ей грозит куда большая опасность, чем на суше. И она жутко разозлилась, когда Парис не позволил ей покинуть корабль, и мрачно стояла у поручней, наблюдая за тем, как он и наиболее доверенные из его людей сели в лодку и взмахнули веслами, чтобы добраться до берега и разузнать все, что удастся.

– Но разве ты не понимаешь, что, если нас кто-нибудь узнает, это будет настоящей бедой? – сказала Анимона, стоявшая рядом с ней.

– Может быть. – Мирина не сводила взгляда с лодки. – А может, и нет. Я ведь до сих пор не знаю, что задумал Парис.

На самом деле Мирина не знала и того, есть ли у Париса какой-то план вообще. Он не давал ей никаких обещаний.

– Прежде всего мы должны выяснить, действительно ли твои сестры находятся здесь, во дворце, – сказал он Мирине перед тем, как спуститься в лодку.

Но когда мужчины вернулись из разведки, Мирина сразу поняла, что никаких новостей для нее у Париса нет.

– Царь Минос нас не обманул, – сказал он, отводя Мирину в сторонку. – Сын царя Агамемнона только что вернулся из какого-то путешествия, и на берегу много говорят о некой черной богине, которую вроде собираются поднести в подарок какому-то соседнему вождю. Мы заведем корабли в залив, потому что вечером нам предстоит ужинать при дворе. И – да, ты тоже можешь пойти. – Парис вскинул руку, чтобы не дать Мирине вставить свое слово. – Но на этот раз ты не наденешь мою корону. Ты будешь изображать мою рабыню, и уж поверь: я с наслаждением стану отдавать тебе приказы!

Жилище царя Микен располагалось далеко от берега, в нескольких километрах от стоящего у самого залива города Аргоса. Между Аргосом и Микенами лежала большая открытая равнина, окруженная холмами и возделанная длинными узкими полосами. Пейзаж, поблекший и дремлющий зимой, обещал пышное летнее цветение, и контраст между этим местом и обожженными соляными равнинами ее детства показался Мирине настолько ошеломляющим, что она просто не знала, на чем остановить взгляд.

– Тебе бы здесь понравилось, – сказал Парис, оглядываясь на Мирину через плечо. Он сидел прямо перед ней на своем коне и, похоже, куда больше интересовался реакцией Мирины на все окружающее, чем дорогой. – Здесь полно охотников и земледельцев, и вообще есть с кем поговорить. Может, люди здесь не так благородны, как в твоем мире, но подозреваю, что ты все равно почувствовала бы себя как дома.

Мирина лишь молча улыбнулась в шарф, обмотанный вокруг ее головы, и снова передвинула руки, чтобы как можно меньше касаться царевича, когда животное под ними двигалось слишком резко. Она изо всех сил сопротивлялась тому, чтобы сидеть позади Париса, понимая, что будет наслаждаться этой близостью куда больше, чем следовало, но в конце концов поддалась простому здравому смыслу.

– Если мы пойдем пешком, это займет много часов, – объяснил ей Парис. – Так что, если хочешь отправиться вместе со мной, тебе придется забраться на моего коня. А что касается твоих сестер, – он кивнул в сторону Анимоны, Эги и Питаны, которые настояли на том, чтобы сопровождать их, – так им тоже придется пострадать от подобного унижения. – Улыбнувшись при виде того, как нервничает Мирина, он слегка подзадорил ее: – Тебе решать.

Дворец Агамемнона расположился на склоне холма, у подножия которого приютился весьма процветающий город Микены. Мощные стены защищали и город, и крепость, и, несмотря на то что огромный поток людей, казалось, спокойно вливался и выливался из главных ворот города, здесь царила атмосфера страха и подозрительности.

Когда дорога пошла вверх, Мирина почувствовала, как ускоряется бег ее крови от тревожного предчувствия. Оглянувшись на Анимону, сидевшую за спиной Энея, она поняла, что ее подруга точно так же полна страха и недоверия, потому что та становилась все более и более молчаливой по мере того, как они приближались к воротам крепости. Хотя из-под шарфа видны были только глаза Анимоны, Мирине и этого оказалось достаточно, чтобы понять: Анимона думает не только о тех женщинах, которых они надеялись найти при дворе царя Агамемнона. Анимона думает и о тех мужчинах, которых они могли увидеть и узнать здесь, – о тех жестоких тварях, которые уничтожили их прежнюю жизнь и которые, конечно же, и вообразить не могли того, что злобная тень, которую они оставили далеко за морем, может последовать за ними на их родину.

Царская обитель в Микенах представляла собой довольно беспорядочное нагромождение зданий, сооружаемых в течение долгого времени не в соответствии с каким-то планом, а просто следуя фантазиям и желаниям их обитателей. И хотя дворец Миноса представлял собой элегантную постройку с четкими углами, в строениях Микен было нечто гораздо более естественное. Мирина невольно подумала, что птице, летящей в небе, все это должно напоминать скопище грибов с белыми шляпками, выросших, как им захотелось, из хорошо унавоженной почвы.

Куда бы Мирина ни бросила взгляд, она видела то очередную каменную лестницу, то узкий крытый переулок между домами; все здесь выглядело чрезвычайно запутанным. Однако троянцы явно отлично знали дорогу и ни разу не сбились с пути. Наконец они добрались до верхней террасы крепости. И Парис, и Эней не единожды бывали здесь и раньше, чтобы налаживать и укреплять дипломатические связи между Микенами и Троей. Оставив коней на Питану и Эги, как они и договаривались, троянцы пошли дальше вверх по широкой лестнице к главному двору; впереди шагал Парис, а его рабыни Мирина и Анимона тащились в хвосте процессии, покорно склонив головы.

На противоположной стороне двора находился вход в тронный зал – широкая дверь в портике с колоннами, которую охраняли четверо стражей с копьями. Несмотря на свое обещание держаться как можно более незаметно, Мирина все равно внимательно посмотрела на стражей, когда проходила мимо. Да, они были немного похожи на тех, кто ворвался в их храм, но ни один из четверых не показался ей знакомым.

– Рабыня! – Парис остановился на пороге и чуть слышно обратился к Мирине. – Не забывайся. И следи за собой.

Им навстречу вышел глашатай, приветственно кланяясь и нервно сжимая руки, и наконец они очутились в том зале, который троянцы не раз и не два прежде называли логовом льва. Потому что именно там восседал на троне царь Микен, иной раз жаждавший крови, иной раз – нет. И его всегда окружали мужчины, готовые сделать что угодно – и убить кого угодно, – чтобы доставить удовольствие своему хозяину. И в глазах тех, кто являлся сюда – не важно зачем, – Агамемнон и его друзья действительно напоминали львиный прайд; никто достаточно храбрый или глупый для того, чтобы войти в это логово, не мог быть уверенным, что выйдет из него живым.

Царский трон почти ничем не отличался от стульев, что стояли вокруг; царю Микен не нужны были ни пышность, ни постаменты, чтобы выглядеть устрашающе. Все стулья в зале, включая и трон Агамемнона, были расположены вокруг очага, устроенного прямо в полу и настолько огромного, что в нем можно было зажарить целого быка, что, собственно, и происходило в этот момент; на гигантском вертеле висела почерневшая бычья туша, прямо с рогами.

– О Парис! – воскликнул Агамемнон, приветственно поднимая кубок.

Однако того, что он сказал вслед за этим, Мирина не поняла, как не поняла и пространного ответа Париса. Они говорили на языке, который Мирина до сих пор слышала лишь однажды, во время налета. И его мерный ритм в ушах Мирины звучал как самый отвратительный в мире шум.

Усевшись на скамью, покрытую плотной шерстяной тканью, Парис жестом предложил своим друзьям сесть рядом – всем, кроме Энея, который устроился на полу за скамьей вместе с Мириной и Анимоной, чтобы иметь возможность переводить разговор для женщин.

Поначалу все просто обменивались вежливыми замечаниями и безобидными вопросами. Мирина осторожно рассматривала зал, пытаясь изучить лица мужчин, собравшихся вокруг царского очага. Многие из них были так же стары и седы, как сам Агамемнон, но некоторые показались Мирине болезненно знакомыми. И Анимона, нервно проследив за взглядом Мирины, несколько раз склонила голову и кивнула с мрачной уверенностью.

К тому времени, когда по кругу понесли мясо и вино, Мирина была уже почти уверена в том, что по крайней мере четверо из пятнадцати греков, сидевших в тронном зале, участвовали в налете на храм богини Луны. Она запомнила их лица и жесты там, на берегу, где они спорили из-за награбленного и чуть не подрались из-за жриц. Когда же Мирина увидела, как исказилось лицо Анимоны при виде нового мужчины, вошедшего в зал из какой-то внутренней комнаты, то инстинктивно поняла, что ее подруга вспомнила куда больше, чем просто это подлое лицо.

– Теперь они говорят о твоей стране, – прошептал Эней, чуть наклонившись к Мирине. – Мой хозяин спрашивает царя, доводилось ли ему самому видеть то, о чем ходят слухи, и царь отвечает, что его сын только что возвратился с озера Тритонис. Он говорит, что из-за низкой воды им пришлось волочить корабли по суше, чтобы вернуться в море. Он называет твою родину краем чудовищных змей и уродливых колдуний.

Некоторое время Эней молчал, смущенно прикрыв глаза. А Мирина увидела, как Парис застыл на скамье, слушая рассказ Агамемнона.

– Что он говорит? – требовательно спросила она Энея.

Троянец заколебался. Но все-таки снова стал переводить:

– Он говорит, что женщины в тех краях уж слишком упрямы и высокомерны. И он недоволен своим сыном из-за того, что тот привез слишком много этих женщин. – Эней кивком указал в сторону очага. – Он сидит вон там. Ты его видишь? Наклонись немного вперед.

Когда Мирина чуть склонилась, чтобы тайком глянуть на сына Агамемнона, который сидел по другую сторону очага, то увидела лицо, которое никогда не смогла бы забыть: именно он зарезал верховную жрицу и торжествующе поднял вверх ее отсеченную голову.

– Теперь Парис говорит, что рассказ царя воистину удивителен, – продолжил Эней. – Он спрашивает, нельзя ли ему собственными глазами увидеть этих странных женщин. А царь…

Но дальше Энею нечего стало переводить, потому что Агамемнон вдруг щелкнул пальцами и согнувшийся едва ли не пополам слуга умчался куда-то и почти сразу вернулся, ведя с собой молодую женщину в белом платье.

Мирина узнала ее уже по походке. Девушка неуверенно цеплялась за руку слуги, понимая, что тот ведет ее в какое-то незнакомое ей место. И вид этой девушки заставил Мирину вздрогнуть от боли и облегчения одновременно, потому что это была Лилли.

Глава 22

Увы, увы! Государь, государь!

Как оплачу тебя?

Как поведаю сердца кручину?

Ты лежишь бездыханный, в паучьих сетях, —

В святотатственных путах, убитый!

Горе и стыд очам! Ложе позорное!

Пал, женой осетен вероломной,

Свержен ударом двойной секиры!

Эсхил. Агамемнон

Кносс, остров Крит

Быстренькая поездка в Микены, чтобы немножко поболтать с мистером Телемакосом, оказалась далеко не первоклассной, вопреки обещаниям Ребекки. Как только я согласилась поехать, моя подруга тут же исчезла и не появлялась по меньшей мере час. Когда же она вернулась, то была одета в изящную курточку и плотно прилегающий к голове кожаный шлем с большими очками.

– А ты-то и не думала, что я смогу это сделать, да? – усмехнулась Ребекка, имея в виду наши многочисленные ночные споры насчет полетов на самолете. – Ну а я наконец-то получила летные права. Или, скорее, я ими обзавелась, как только Ставрос починил свой принтер.

– Новость просто потрясающая, Бекки, – сказала я, предчувствуя недоброе. – Но надеюсь, ты не предполагаешь действительно сесть за штурвал?

– Как раз собираюсь! – Ребекка вытолкала меня наружу и заперла за нами дверь. – Вообще-то, я думаю, что это единственный стоящий способ передвижения. Ты можешь перелетать с раскопок на раскопки и вообще не иметь никаких отношений с современным миром!

После того как мы зашли за Ником, я поняла, о чем говорила Ребекка. Усадив нас в свой фургончик, она промчалась по кочкам усыпанной гравием дороги, в конце которой стоял явно давным-давно заброшенный ангар, где скрывались три небольших самолета с пропеллерами. Два из них выглядели вполне способными взлететь; но третий поразил меня своим видом, потому что напоминал музейный экспонат, и на его крыльях явно не доставало таблички: «РУКАМИ НЕ ТРОГАТЬ!»

– Я его взяла взаймы у Ставроса, – объяснила Ребекка, припарковывая фургон рядом с ангаром. – Он требует некоторого внимания, – кивнула она в сторону обветшалого агрегата, – но зато цена невелика.

– Кто такой этот Ставрос? – спросила я, все еще слишком потрясенная, чтобы совладать со своими мыслями. – И почему он хочет тебя убить?

Но Ребекка уже выскочила из кабины фургона, оставив дверь распахнутой настежь. Ник молча последовал за ней, так что я осталась в одиночестве, спрашивая себя, как именно внезапный полет на рассыпающемся аэроплане может приблизить меня к бабуле. Меня поддерживало лишь то, что я пока еще не закончила свои дела с Ником. И дело было не в деньгах, которые он намеревался мне заплатить и которые я хотела поделить с Ребеккой, – нет, дело было в моем убеждении в том, что где-то в офисе в Дубае лежала совершенно секретная папка с ответами на все мои вопросы об амазонках.

В этот день мы с Ребеккой провели не меньше получаса за ее компьютером, разыскивая хоть какую-то информацию о Фонде Акраб. Но то немногое, что мы нашли, только усилило мои страхи и подтвердило то, что уже сказал мне Джеймс. Насилие, стрельба, судебные тяжбы… Все то, что я так ненавидела в деле изучения древнего мира. Здесь и речи не шло о красоте и поэзии прошлого, которые были для меня сутью дела; на их место вставали деньги и право собственности.

Мы с Ребеккой так расстроились из-за всего этого, что чуть не пропустили – по крайней мере, я чуть не пропустила – наиболее значимые новости. Фонд Акраб не только много лет подряд заваливал исками британские музеи, доказывая, что предметы, приобретенные абсолютно законными способами, на самом деле украдены на Среднем Востоке, но и недавно внес в список своих целей еще и коллекцию лорда Моузлейна, намереваясь буквально разграбить ее, и предъявлял лорду совершенно надуманные, на мой взгляд, обвинения.

Теперь-то я поняла, почему Джеймс предостерегал меня, говоря, чтобы я не позволяла Нику и ему подобным «влезть ко мне в голову».

Это открытие изрядно добавило сумятицы в мой и без того уже запутавшийся ум. Может, я каким-то образом превратилась в мячик для пинг-понга, который перебрасывали туда-сюда Фонд Акраб и лорд Моузлейн? Не потому ли Джеймс проявлял такой интерес к месту моего нахождения, до того, что даже проследил телефон Ника и определил, что я находилась в Алжире? Я просто не знала, что и думать.

– Эй! Скоро приземлимся прямиком в бронзовом веке. – Ребекка прервала мои горестные размышления, сунув голову в фургон. – Оракул ждет нас! И – да, если ты умрешь, то, по крайней мере, это будет мученическая смерть во имя дружбы.

При всех его достоинствах – ну, например, притом что он оторвался от земли и действительно полетел, – восьмиместное чудо Ставроса оказалось пугающе тряским, а уж неровное гудение его мотора просто приводило в ужас.

– Это потому, что его немножко выпотрошили! – прокричала Ребекка, когда мы уже оказались в воздухе, и ее голос потонул в реве и грохоте дешевого самолета. – Будет лучше, когда мы наберем высоту!

– Кстати, о высоте, – проорала я в ответ, сжимая края своего спасательного жилета, – ты разве не собираешься связаться по рации… ну, с какими-то официальными лицами?

– Не вижу в этом необходимости. – Ребекка проверила датчики. – Мы же летим ниже радаров. А на тот случай, если нам встретится какой-то другой самолет, существуют твердые правила. Все просто.

Во время полета Ник был, по вполне понятным причинам, молчалив и даже делал такой вид, что чувствует себя вольготно. Он уселся прямо позади Ребекки, но совсем не заговаривал с ней; он просто наблюдал за тем, что она делает, да время от времени посматривал в окно. Но ведь если верить тому, что я совсем недавно прочла в Интернете, даже этот рахитичный самолетик, ведомый дилетанткой, мог оказаться куда безопаснее того, к чему привык Николас, работая на аль-Акраба. Может быть, думала я, всматриваясь в Ника с невольным любопытством, как я уже делала не раз, он даже не лгал, когда говорил, что ему просто необходим небольшой отпуск.

К тому времени, когда мы наконец приземлились в долине Аргоса, только уважение к Ребеккиному чувству собственного достоинства удержало меня от того, чтобы поцеловать землю. У меня еще кружилась голова, когда мы вышли из самолета и увидели, как к нам подъехал мистер Телемакос – крайне эксцентричная натура. Именно поэтому последние три года я всячески уворачивалась от попыток Ребекки познакомить меня с ним, а она не теряла надежды, что человек, которого она называла Оракулом, произведет на меня впечатление. Но, видимо, несмотря на все мои усилия, Судьба решила, что мы должны встретиться.

– Добро пожаловать в Микены, варвары! – прогудел мистер Телемакос, захлопывая дверцу своего ржавого автомобиля с откидным верхом.

Мистер Телемакос оказался загорелым лысым увальнем, чью природную властность ничуть не умаляли ни завязанная узлом на животе рубаха, ни золотая цепь, терявшаяся на его груди в зарослях седых волос.

– Мой маленький Гермес! – Он подождал, пока Ребекка не подойдет к нему, и только тогда раскрыл объятия. – Какую весть ты принес мне сегодня?

Но прежде, чем Ребекка успела ответить, он бросил на меня победоносный взгляд и воскликнул:

– Диана Морган! Наконец-то!

Я открыла рот, чтобы сказать что-нибудь подходящее к случаю, но в том не было необходимости. Мистер Телемакос уже шагнул к Нику с широкой улыбкой, расплывшейся по его лицу.

– Ты вернулся!

Мы с Ребеккой застыли от изумления. Ник тоже был откровенно ошарашен.

– Но я никогда здесь не бывал… – начал он.

– Нет, бывал! – возразил мистер Телемакос, нахмурившись. – Ты приезжал, чтобы задать мне кучу вопросов, и мы проговорили целую ночь. Ты что, не помнишь?

Решив доказать свою правоту, мистер Телемакос повез нас прямиком к своему дому: сложенному из камня бунгало на склоне холма; фасад дома смотрел на руины древних Микен. Что-то бормоча себе под нос по-гречески, мистер Телемакос прошел прямиком в гостиную и почти сразу вернулся, держа в руках большой альбом для вырезок.

– Ага! – Он положил альбом на кухонную стойку, прямо на доску для хлеба. – Ну, давай посмотрим…

Начав с конца, мистер Телемакос принялся перелистывать пухлый альбом, внимательно всматриваясь в каждую фотографию и в каждый заголовок. Чем дальше он продвигался, тем сильнее терял терпение.

– Я же знаю, что прав! – настойчиво повторял он. – Это где-то здесь…

Однако, когда он наконец нашел то, что искал, его восторг угас. Фотография оказалась тридцатилетней давности. Более того, несмотря на поблекшие краски, было совершенно очевидно, что молодой человек, изображенный на ней, имеет лишь весьма смутное сходство с Ником. Он был хорош собой, несомненно, но смуглее Ника и с более отстраненным выражением лица.

– Крис Хаузер, – сообщил мистер Телемакос, сосредоточенно изучая сделанную от руки подпись под снимком. – Из Балтимора. Ты его знаешь?

Ник отрицательно покачал головой, но выглядел при этом крайне неловко. Я хорошо его понимала. Похоже, он, как и я, рисковал жизнью, садясь в самолет Ребекки, ради встречи с каким-то сумасшедшим… А если еще вспомнить про десять штук, которые он мне обещал… Я поневоле подумала, что это слишком даже для того, чей босс – миллиардер.

Довольно скоро Ник выскользнул из дома, чтобы, как обычно, заняться разговорами по телефону. Примерно через полчаса я отправилась на его поиски и обнаружила Ника за гаражом, где он вышагивал между высокими сорняками в расстегнутой рубашке.

– И не смей никому об этом говорить. Понял? Никому! – тихо говорил он кому-то. – И чтобы никаких записей об этом не осталось.

Я слегка попятилась, надеясь, что он меня не заметил. Притаившись за углом, я услышала его следующие слова, и к горлу подступила тошнота.

– Ну, по-видимому, оно существует. Люди искали его три тысячи лет! Те эксперты, с которыми я имею дело, уверены, что мы на правильном пути. – Немного помолчав, Ник продолжил: – Этого я тебе сказать не могу. Но они говорят, что оно куда значительнее всего того, что мы когда-либо находили. И называют его «тайником амазонок».

Меня как будто стукнули по голове, настолько я была потрясена и растеряна. Прислонившись к осыпающейся стене гаража, я жаждала услышать что-нибудь еще, но разговор был закончен. После нескольких пустых фраз Ник повесил трубку и тут же принялся звонить кому-то еще, говоря на этот раз по-арабски.

Я вернулась в дом в состоянии беспомощной ярости. Сколько еще Ник будет мне вешать лапшу на уши? Когда я рассказывала ему об «Истории амазонок» в машине по дороге из Алжира, то по его реакции сразу было понятно, что он в жизни не слышал о тайнике амазонок. Да, он знал, кто такой стамбульский коллекционер Григорий Резник, но ничего не знал о сокровищах. А ведь это было всего два дня назад! Либо Ник самым блестящим образом сумел скрыть от меня то, что он давно уже обо всем знает, либо случилось нечто совершенно экстраординарное между тем днем и сегодняшним. Но что?

Будучи уверен в том, что мое внезапное беспокойство вызвано голодом, мистер Телемакос поспешил пригласить нас в ресторанчик через дорогу, который назывался «Царь Менелай». Им владели на пару какие-то его дальние родственники, и мистер Телемакос предложил нам устроиться за его собственным столиком во внутреннем дворе; стол был завален газетами и старыми лотерейными билетами, что должно было отпугнуть туристов, если бы им вздумалось вдруг сесть именно за него.

Мистер Телемакос расстегнул рубашку, из-под которой торчали волосы (должно быть, прежде они росли на его голове), удобно устроился на стуле и заявил, что он сам все для нас закажет, так как точно знает, что нам нужно.

– Молодому человеку вроде вас, – сказал он, хлопая Ника по плечу, – нужно мясо. Не забывайте об этом. Много мяса! А иначе… – Он наклонился к Нику поближе, чтобы поделиться с ним своей мудростью, прикрывшись от нас с Ребеккой сложенной газетой. – Иначе у тебя не хватит сил, чтобы сделать женщину счастливой. А? – Он хихикнул над этим тайным знанием, но потом продолжил уже более серьезно: – Именно это и случилось с Менелаем. Он не ел мяса, а потому не сумел удержать свою женщину. – Мистер Телемакос вздохнул и покачал головой, протягивая руку к своему стаканчику с анисовой водкой. – Такое даже с лучшими из нас может произойти.

– Его женой была Елена Прекрасная, – вмешалась Ребекка, обращаясь прежде всего к Нику. – И она сбежала с юным красавцем Парисом, из-за чего началась Троянская война.

Ребекка улыбнулась, стараясь говорить как можно более беспечно. Она упоминала, что мистер Телемакос недавно развелся и отчаянно нуждался в утешении и ободрении.

– Выпьем за Менелая, – мистер Телемакос поднял свой стакан, – который не понимал, чем обладает, пока Елена не сбежала. Елена, дважды шлюшка!

– За вегетарианцев, – откликнулся Ник, тоже поднимая свой стакан, – способных спустить на воду тысячу кораблей!

Я посмотрела на Ника, изумленная его спокойствием. После того как он вонзил нож мне в спину, он выглядел так, словно ничто в мире его не заботило. И если Елена была дважды шлюшкой, то сколько цифр нужно приставить к имени Ника?

– А это место, – продолжила Ребекка, передавая Нику чашку с каперсами, – как ты и сам уже догадался, – то самое, откуда Менелай отправился к Трое со своими кораблями. Место обитания его старшего брата Агамемнона – главная база греческих сил в Героический век.

– Героический! Пфф! – Мистер Телемакос отмахнулся от этого слова, как от надоедливой мухи. – Мужчины всегда будут мужчинами: сначала убьют, а потом подумают. Именно поэтому у нас такие большие мозги. – Он схватился за собственную голову, как будто намеревался ее оторвать. – Чтобы мы могли после битв сидеть и рассказывать отличные сказки. Гомер был в этом деле большим искусником.

– Однако очевидно, – перебила его Ребекка, которой явно уже не раз приходилось слышать эту декламацию, – что Елены Прекрасной никогда не существовало. Это всего лишь некий хитроумный вымысел, созданный ради того, чтобы бросить романтический свет на разрушение Трои.

– Извините, что вмешиваюсь, – заговорил Ник, откидываясь на спинку стула как можно дальше, – но где именно находилась эта самая Троя?

Я мысленно застонала. Он что, решил устроить очередное представление? Однако Ребекка была только рада углубиться в величайшую археологическую тему всех времен.

– Видите ли, и по сей день, – сообщила она Нику, – после многочисленных раскопок на Гиссарлыке некоторые из моих коллег сомневаются в том, что мы нашли ответ на этот вопрос.

– Гиссарлык – это в Турции, – добавила я, – на северо-западном побережье Анатолии, прямо там, где Эгейское море соединяется с Мраморным. – Я ткнула пальцем назад, через плечо. – В общем, где-то там. Во времена Гомера – четыре дня по воде.

– И в этом вся суть! – Ребекка наклонилась вперед, чтобы придать своим словам еще больший вес. – Местоположение, местоположение и еще раз местоположение. Троя имела первостепенное значение для любого, кто хотел господствовать в Эгейском море.

– В Троянской войне никогда не было ничего личного, – вступил в разговор мистер Телемакос с таким озабоченным видом, словно мы его лично обвиняли в том, что случилось в давние времена. – Мы, греки, создавали торговую империю, а Троя стояла у нас на пути. – Он подхватил с общего блюда несколько кусков колбасы и переложил их на свою тарелку. – Называйте нас как хотите, но только не зовите героями.

После ужина мы прогулялись в лунном свете до развалин Микен, восхищаясь каменной кладкой на склоне холма. Контраст между этими могучими стенами и совершенно не укрепленным Кносским дворцом на Крите был просто поразительным. Трудно было поверить в то, что две такие различные цивилизации существовали практически рядом в пространстве и времени.

– Греки завладели Критом около тысяча четыреста пятидесятого года до нашей эры, – сказала Ребекка. – Традиционно считается, что Кносский дворец был якобы разрушен пожаром примерно полвека спустя, но тем не менее продолжаются споры относительно даты этого пожара, и некоторые, – Ребекка многозначительно вскинула брови, давая понять, что к этим «некоторым» относится и она сама, – готовы поклясться, что на самом деле дворец сгорел не раньше тысяча двухсотого года до нашей эры. Взять, к примеру, таблички Пилоса…

– К чему все это? – негромко сказал Ник, обращаясь ко мне.

– Вообще-то, я точно не знаю, – ответила я, хотя отлично понимала, что именно делает Ребекка. Несмотря на все мои предостережения, она старалась поразить его своими знаниями, надеясь, что он предложит ей работу. – Но, похоже, у мистера Телемакоса есть для нас какой-то сюрприз.

И у тебя тоже сюрпризов хватает, мысленно добавила я, наблюдая за тем, как Ник набирает очередное текстовое сообщение на своем мобильнике. И хотя выглядел Ник в общем и целом довольно буднично – он был одет в джинсы и футболку, я прекрасно знала, что под одеждой скрывается множество тайн.

– Я давно уже хотел вас спросить, – начал Ник, прерывая мои невеселые мысли. – Что вы собираетесь делать, когда на вас снова кто-нибудь нападет? Или вы надеетесь, что они сами сбегут, как тот тип в лабиринте?

Вопрос был явно провокационным.

– Я уж как-нибудь справлюсь, благодарю вас, – ответила я. – Я умею позаботиться о себе.

– Идите-ка сюда… – Он жестом подозвал меня к себе. – Хочу вам кое-что показать.

Думая, что он хочет показать мне что-то в своем телефоне, я сделала шаг в его сторону. Но как только я приблизилась, Ник внезапно схватил меня и развернул так, что я оказалась прижатой спиной к его груди.

– Попались, – сказал Ник прямо мне в ухо. – Ну а теперь что вы будете делать?

Я была настолько ошарашена, что даже не сделала попытки освободиться.

– Считаю до трех…

– А потом что? Вы же не можете выпутаться из любых неприятностей с помощью простой болтовни.

– Раз! – произнесла я, взяв себя в руки. Меня взбесило то, что Ник считал себя вправе играть со мной подобным образом, и я была полна решимости не опускаться до его уровня. – Два…

– Вы делаете ставку на то, что я хороший парень. А если это не так?

– Три.

Я спокойно ждала, когда он меня отпустит, и уже начала бояться, что он этого не сделает, но тут Ник разжал руки.

– Диана, – сказал он, покачивая головой. – Вам просто повезло, что вы остались в живых. А что будет в следующий раз? Почему вы не хотите научиться защищать себя или тех людей, которых вы любите? Я мог бы вам показать несколько несложных приемов…

– Не сомневаюсь, что могли бы. – Я зло уставилась на Ника, а он стоял на фоне освещенных луной камней с таким видом, будто и в самом деле ставил мою безопасность превыше всего. – Но я не нуждаюсь в ваших дешевых трюках. Так уж получилось, что я состою в команде фехтовальщиков нашего колледжа. – Сообразив, насколько неубедительно это прозвучало, я добавила с максимальным достоинством: – Я предпочитаю благородство и настоящие правила всем этим хулиганским методам.

Ник кивнул; мои слова явно произвели на него впечатление.

– Хорошо. Просто прекрасно. Но где… – Он развел руки и сделал вид, что ищет что-то вокруг себя. – Где ваш меч?

Проглотив обиду, я просто развернулась и пошла по тропинке, пытаясь догнать остальных. И ни разу не остановилась и не оглянулась, чтобы выяснить, идет ли Ник следом; мне просто необходимо было как можно больше увеличить расстояние между нами, во всех смыслах.

Ребекка и мистер Телемакос ждали у входа в древнюю крепость. И даже в рассеянном лунном свете я все равно их узнала – знаменитые Львиные ворота, на которых были выбиты два злобных зверя, сидевших лицом к лицу друг к другу. То есть мордой к морде.

– Их построили гиганты, – сказал мистер Телемакос, горделиво похлопывая по гигантским валунам. – Микенцы были настоящими горными медведями. Крупные, волосатые мужчины, которым нравилось сидеть у ревущего огня и говорить о войне. – Он почесал грудь и огляделся по сторонам. – Они создали свою империю силой, но в конце концов были побеждены пиратами. Каково, а?

– Тот, кто полагается на свой меч… – произнесла я.

– Будет застрелен тем, у кого меча нет, – тут же пробормотал Ник, уже стоявший за моей спиной.

– Давайте не забывать о том вкладе, который они внесли в литературу, – напомнила нам Ребекка, когда мы продолжили подъем по крутой тропе. – Это ведь они вдохновили греков на создание трагедий, а западная литература до сих пор идет по их стопам. Агамемнон, Кассандра… Вернуться из Трои, чтобы угодить прямо в лапы подлым убийцам… Орест, который убил собственную мать. И Электра…

Ребекка продолжала перечислять всю дорогу до вершины холма. И только когда мы наконец достигли фундамента древнего царского жилища и посмотрели через известняковые холмы на огни Аргоса и черный океан за ним, она наконец умолкла, чтобы перевести дыхание.

– Ну, Диана Морган, – заговорил мистер Телемакос, который, несмотря на свои внушительные размеры, как будто ничуть не устал от тяжелого подъема, – скажите же нам, зачем вы здесь?

Этот вопрос мог бы заставить меня улыбнуться, не будь я так занята весьма противоречивыми мыслями. Я вдруг поняла, что Ник начал мне нравиться куда больше, чем следовало бы, и как бы я ни старалась это изменить, у меня возникало ощущение, что я плыву против мощного течения, которое постепенно затягивает меня в глубину. Чего бы Ник ни искал, он явно почти нашел это, и кто бы ему ни помогал, на его фоне я выглядела крайне незначительно. Он точно не имел в виду меня, когда упоминал по телефону о каких-то экспертах, потому что я – как я ему уже объясняла, когда мы впервые заговорили на эту тему в его машине, – никогда и ни на минуту не верила в то, что сокровища амазонок существуют на самом деле, а тем более не имела никакого представления о том, где эти сокровища – если бы они существовали – могли находиться.

Осознав наконец, что все ждут моего ответа, я сказала:

– Ну, есть так много неизведанного…

Мистер Телемакос фыркнул:

– Да уж, кто бы сомневался! Но если спросите меня, то я скажу, что между известным и неведомым есть огромное поле. И на этом поле все имеет какое-то имя. Например, имя вашей жрицы-царицы, состоящее из трех слогов. – Мистер Телемакос кивнул в сторону Ребекки, которая все ему выболтала по телефону еще до того, как мы покинули Крит. – Об этом нетрудно догадаться. И вы, Диана Морган, – он обвиняюще покачал пальцем, глядя на меня, – должны были давным-давно это вычислить. Любой опытный мастер по разгадыванию кроссвордов мог это сделать. Царица амазонок из Северной Африки. И как же ее звали?

Я поморщилась, глядя на его палец. При всем моем знании греческих мифов и мифов об амазонках мне даже в голову не приходило, что это имя может оказаться мне знакомым. Меня так поразило то, что я подверглась подобному допросу, и то, что я споткнулась на ответе, что я произнесла слово с немалым трудом:

– Мирина.

– Браво! – Мистер Телемакос хлопнул в ладоши. – Вот видите, все вы знали!

– Погодите-ка… – Я шагнула вперед, чувствуя, что голова у меня кружится, и попыталась остудить энтузиазм мистера Телемакоса, пока он не занес нас слишком далеко. – А вам-то откуда известно это имя? Как вы можете быть столь уверены?

Мистер Телемакос откинулся немного назад, пытаясь посмотреть на меня сверху вниз:

– Я доверяю мифам. А они утверждают, что амазонки действительно существовали; они пришли из Северной Африки, и их царицу звали Мириной. Я всему этому верю. А вы разве нет?

В тот вечер, когда мы уже вернулись в дом мистера Телемакоса, он поведал нам воистину необычную волшебную сказку о происхождении североафриканских амазонок. Находя силы в щедрых порциях вина, мистер Телемакос плел красочную паутину приключений, ведя нас от озера Тритонис в Микены, потом к битве у стен Трои… и все это было соткано из пестрых нитей, которые он извлекал из бездонного хранилища литературных источников и местных устных традиций.

Мы сидели в его гостиной, где почти не было никакой мебели, лишь обеденный стол, сооруженный из потертой школьной доски, да пять разрозненных стульев, каждый из которых видал и лучшие дни. Вдоль стен громоздились рассыпающиеся стопки журналов и обтрепанных книг; все выглядело так, словно сюда кто-то только что въехал… или, скорее, выехал.

– Она даже книжные полки забрала. Вы можете в это поверить? – сказал мистер Телемакос, когда впервые показывал нам дом. – А я теперь ничего не могу найти. – Он бросил на Ника виноватый взгляд. – Потому-то у меня в голове такая путаница.

В течение всего этого вечера наш хозяин то и дело перебивал сам себя, пристально глядя на Ника и спрашивая: «Египет?» или «Ливан?», на что Ник только качал головой. Это продолжалось до тех пор, пока Ребекка не бросила на Ника откровенно умоляющий взгляд, чтобы избежать дальнейших перерывов в истории, и тогда Ник наконец сдался и ответил:

– Иран.

Мистер Телемакос хлопнул обеими ладонями по школьной доске, заставив подпрыгнуть блюдо с оливками.

– Но я ведь уже его называл! Я же сказал – Персия!

Ник сложил руки на груди:

– Это вы его так называете. Мы же называем его Ираном.

– Ха! – бросил мистер Телемакос. – Тайна раскрыта. Я так и знал. У тебя персидский нос, как я и говорил. Но скажи-ка, – он наклонился вперед, чтобы всмотреться в Ника с пристальностью какого-нибудь судьи, – что это за человек из Ирана, у которого христианское имя и бразильский паспорт?

Я поморщилась. Было весьма наивно с моей стороны сообщать Ребекке об этом паспорте, который я тайком видела во время полета с острова Джерба, и не подумать при этом, что все это вернется и ударит по мне.

– Это просто экономит время, – ответил Ник, ничуть не удивившись знаниям мистера Телемакоса. – Бразильцев не терзают службы охраны аэропортов. В отличие от иранцев.

– Но вы на самом деле хотя бы раз бывали в Бразилии? – решила выяснить Ребекка.

– Конечно бывал. Моя мать родом из Рио. Мы там жили, когда я был совсем еще мальчишкой. А мой отец был уличным музыкантом. – Ник через стол посмотрел мне в глаза, и я впервые за все время нашего знакомства почувствовала, что на этот раз он говорит правду. – Отличным музыкантом. Он всегда знал, как разогреть толпу. А я был чем-то вроде обезьянки – бегал по кругу с его шляпой. – Ник по очереди оглядел всех нас, ничуть не смущенный нашим мрачным молчанием. – Так что теперь вам должно быть понятно, почему я считаю все эти разговоры о границах, цвете кожи и национальности полной чушью. Люди стараются приколоть вас к какому-то месту на карте и покрасить в определенный цвет, чтобы все упростить. Но на самом деле мир отнюдь не прост, и умным людям не нравится быть приколотыми к одному месту и покрашенными чьей-то рукой свыше, и не важно, кому она принадлежит, эта рука, – богу, священнику или политику.

– Так вы не… не религиозны? – спросила Ребекка, все еще заметно потрясенная.

Ник немножко подумал над ее вопросом, потом сказал:

– По мне, так существует только один бог. Это некое не имеющее названия присутствие, которого нам никогда не понять. Все остальное – человеческие игры. Именно человеческие существа написали все священные книги, и именно люди придумали все правила и ритуалы. Другими словами, именно человеческие существа превращают жизнь в ад. Так что – да, – Ник поднял свой стакан с вином, – я стараюсь жить в соответствии с божественным духом, но не по правилам, потому что правила создает человек, а человек – это не более чем самодовольная блоха на мамонте мироздания.

Ребекка не стала ничего на это возражать. Хотя она всю свою жизнь старалась убежать от этого, в глубине души она по-прежнему оставалась дочерью викария. Что ж, подумала я, по крайней мере, теперь она, может быть, будет не так страстно стремиться заслужить расположение Фонда Акраб и будет чуть более внимательно прислушиваться к тому, что я говорю ей о грязных делишках Ника.

А мистер Телемакос все это время что-то старательно рисовал прямо на столе. К тому времени, когда он наконец засунул изрядно уменьшившийся кусок мела обратно в карман рубашки и отряхнул пальцы, школьная доска (она же обеденный стол) была заселена мириадом схематически изображенных женщин и надписей на разных языках, пробиравшихся между хлебными крошками и маленькими лужицами оливкового масла.

– Вот что у нас получается, – сообщил он. – Диодор Сицилийский был прав, когда утверждал, что амазонки явились из Северной Африки под предводительством царицы Мирины. И лишь гораздо позже они перебрались на берега Черного моря и стали теми воинственными бабами, о которых мы читаем в разных книгах.

– Диодор Сицилийский – один из древнегреческих историков, – пояснила я для Ника. – В своих трудах он использовал множество источников, ныне утраченных. А брал он их, скорее всего, в Александрийской библиотеке… Ну, вы знаете, знаменитая библиотека, которая позже была уничтожена. Я своими глазами видела, как взрослые мужчины плакали, говоря о тех литературных и исторических сокровищах, которые можно было там найти.

Ника, похоже, слегка позабавил мой пафос.

– Давайте хотя бы надеяться, что большинство александрийцев забыли вовремя вернуть взятые там книги.

– Ну а теперь ваша очередь, мой полуперсидский друг. – Мистер Телемакос наклонился в сторону Ника, уставившись на него во все глаза. – Расскажите нам, что вы думаете? Я вижу, вы что-то обдумываете. С персами всегда так. Даже если они персы только наполовину. А вот этому греку очень хочется знать, что же у вас на уме?

Ник улыбнулся, сидя все в той же позе, со скрещенными на груди руками:

– Думаю, вы что-то придержали в рукаве. С греками всегда так.

– Ха! – Мистер Телемакос встал. – Да, персы умны. В том-то и проблема. – Он жестом предложил нам последовать за ним. – Я намерен открыть вам один большой секрет. Но вы не должны никому об этом говорить, вы это понимаете?

Ник первым поднялся из-за стола и последовал за хозяином дома вниз по каменным ступеням, прямо в заплесневелую тьму подвала. Мы с Ребеккой немного задержались.

– Ну почему все должно скрываться именно под землей? – пробормотала я, спускаясь по лестнице. – Я и так провела там слишком много времени.

И хотя я старалась не обращать на это внимания, все равно влажная тишина тайного убежища мистера Телемакоса вызвала у меня острое чувство дежавю, словно я снова очутилась не только в пугающих лабиринтах Крита, но и в подземном храме Алжира… Интересно, думала я, смогу ли я впредь снова спуститься в какой-нибудь подвал, не содрогаясь от страха?

– Много лет назад, – гудел тем временем мистер Телемакос где-то в темноте, – когда я был еще мальчишкой и играл среди здешних холмов, я нашел кое-что весьма необычное.

Он включил одинокую лампочку на потолке, и мы увидели, что находимся в центре маленького штаба, где стены и столы были целиком завалены листами бумаги и газетными вырезками. Никогда в жизни не видела я ничего подобного… По крайней мере, с тех пор, как мой отец поднялся на чердак к бабуле и сорвал со стен и потолка весь ее архив.

Подойдя к стоявшему в углу старому сейфу, мистер Телемакос начал набирать код.

– В то время я никому об этом не рассказал, потому что тогда обязательно явились бы жирные чиновники с фургоном и утащили бы все это в Афины. Вам ведь теперь нужно именно туда отправиться, чтобы увидеть артефакты микенской культуры; абсолютно все находится в Национальном археологическом музее. Или, – мистер Телемакос скривился от отвращения, – в парижском Лувре.

Открыв сейф, мистер Телемакос какое-то время рылся в нем и наконец извлек небольшой прозрачный пластиковый пакет.

– Идите сюда, посмотрите! – предложил он, подзывая нас еще и жестом. – Оно не кусается. – (В пакете лежал браслет с головой шакала.) – Вот! – Мистер Телемакос протянул мне пакет, сияя от ощущения произведенной сенсации. – Думаю, вы поймете, что он такой же, как тот, что и на вашей руке.

Я ощутила укол острого любопытства, обнаружив его внезапный интерес к бабулиному браслету. Браслет ведь был у него на глазах целый день, но хотя мистер Телемакос угощал нас сказками об амазонках, он ни разу о нем не упомянул, он даже как будто и не замечал его…

– Я нашел это маленькое украшение амазонок на холме, рядом с развалинами дворца, – продолжил мистер Телемакос. – Глубоко, в каком-то кратере, похоже возникшем от удара молнии. Я предполагаю, что в том месте люди некогда делали подношения небесным богам.

– Я потрясена, – заговорила наконец Ребекка, отказываясь даже прикоснуться к пакету. – Это же уникальная находка. Разве ей не следует находиться… в каком-нибудь музее?

Лохматые брови мистера Телемакоса тревожно взлетели.

– Когда я закончу свою работу, то обнародую свою находку. Но пока я прячу все эти незаменимые сокровища от чиновников и прочих воров.

– Понял, – кивнул Ник.

Я прижала дрожащую ладонь ко лбу, соображая, можно ли заболеть лихорадкой от одного только потрясения.

– Я не понимаю, – начала я, – почему вы так уверены, что такие браслеты принадлежали именно амазонкам? Разве они не могли быть просто обычными украшениями, которые носили обычные люди?

Мистер Телемакос потряс пакетом перед моими глазами:

– Этот шакал необычен, и вы прекрасно это знаете. Но позвольте рассказать, что именно произошло. – Он потянулся к сейфу, чтобы убрать в него пакет. – Когда я нашел этот браслет, то предпринял кое-какое расследование. Я был очень осторожен, и все равно кое-кто меня нашел. Например, – он кивнул Нику, – ваш друг Крис Хаузер.

– И чего он хотел? – спросил Ник. – Мой друг Крис Хаузер.

Мистер Телемакос вдруг смутился:

– Ну, на самом-то деле именно он рассказал мне, что это браслет амазонок. И ему хотелось знать, видел ли я еще где-нибудь подобные. Но в то время я такого еще не видел.

– Однако позже вы их обнаружили? – настойчиво спросила я.

Мистер Телемакос аккуратно закрыл сейф:

– Да.

– И где?

– Вот это я как раз и хочу вам показать. – Он повернулся к лестнице. – Завтра. Есть кое-кто, с кем вам необходимо встретиться…

– Позвольте-ка уточнить, – заговорил Ник, бросая на сейф последний взгляд. – Почему вы решили, что Крис Хаузер заинтересовался этим браслетом? Чего он хотел на самом деле?

Мистер Телемакос замер, держа руку на выключателе лампочки.

– А чего хотят все мужчины? Быть похищенным амазонкой, конечно.

Ник не рассмеялся вслух, но видно было, что сдерживается он с трудом.

– Говорите за себя.

Но на этот раз мистер Телемакос даже не улыбнулся. А я, глядя на него, стоявшего в подвале в окружении свидетельств увлечения всей его жизни, предметов, которым не следовало появляться при дневном свете, вдруг подумала, что этот старый охотник на амазонок напоминает мне потрепанных временем шотландцев, которых я так часто видела по телевизору, – шотландцев, упорно утверждавших, что лох-несское чудовище существует, несмотря на все научные доказательства того, что этого просто не может быть.

– Я все-таки не поняла, – сказала я, – откуда Крис Хаузер узнал, что это браслет амазонки?

Мой вопрос не изменил вызывающего выражения лица мистера Телемакоса.

– Он не объяснил.

Я посмотрела на Ребекку – она тоже недоверчиво уставилась на нашего хозяина. Мог ли это действительно быть тот самый человек, которого она называла Оракулом, мог ли он положить в основу всей своей жизни случайные слова какого-то юного фантазера из Балтимора? Переводя взгляд на Ника, я ожидала и на его лице встретить откровенный скептицизм, под стать моему собственному. Но глаза Ника смотрели на мое запястье, и никаких признаков веселья не осталось на его лице. И я вдруг осознала, что на кон сейчас было поставлено куда больше, чем простое желание разгадать какую-то старую легенду.

– Вы еще молоды, – произнес наконец мистер Телемакос, расправляя плечи и окидывая взглядом всех нас по очереди. – У вас уйма времени для того, чтобы найти то, что вы ищете. Но для таких, как я, куда больше дней осталось позади, в мусорной корзине, чем в календаре на стенке. И поэтому я нетерпелив, – он кивком указал на мой браслет, – и поэтому я хочу еще и еще.

– Чего «еще»? – спросил Ник, придвигаясь к стене, чтобы рассмотреть многочисленные листки бумаги, висевшие на ней.

Мистер Телемакос нетерпеливо фыркнул:

– Я три десятилетия потратил, чтобы доказать не только то, что амазонки действительно существовали, – он широким жестом обвел и груды бумаг на столе, и листки на стенах, – но и то, что они существуют и теперь. И каждую неделю я нахожу все новые тому свидетельства.

– Свидетельства чего? – спросила Ребекка необычно тихим для нее голосом.

Мистер Телемакос подошел к одной из досок, вроде досок для объявлений, стоявших у стены, и сорвал с нее какую-то вырезку:

– Вот, смотрите. Некая девушка подверглась нападению насильника, освобожденного условно-досрочно. Две женщины – странные женщины, которых не знали ни сама девушка, ни ее родные, – нашли мерзавца, спокойно постучались к нему в дверь – и отрезали ему тестикулы! – Мистер Телемакос взволнованно посмотрел на нас. – И если это не почерк амазонок, можете запереть меня в палату психушки!

– Интересно… – протянул Ник, демонстрируя поразительную способность долготерпения перед лицом того, что для него наверняка выглядело как предельная глупость, если не откровенное безумие. – Должен сказать, сама идея мне нравится, и я надеюсь, что вы правы. Но позвольте спросить вот что… – Он сделал несколько шагов вдоль стены, рассматривая газетные вырезки. – В какой именно момент это стало для вас больше чем просто ощущением? Где доказательства? Где летающая тарелка, что скрыта в ангаре?

Мистер Телемакос мгновенно ощетинился:

– Я не о пришельцах говорю! Амазонки, друг мой, живут среди нас. Но они хитры и не хотят, чтобы их заметили. Кое-кто утверждает, что они даже никогда не пользуются телефоном или электронной почтой для того, чтобы связаться друг с другом… Что они используют средства массовой информации, причем так, что проследить их невозможно… Ну, может быть, объявления или что-то в этом роде. – Мистер Телемакос развел руками, как бы говоря, что, хотя он и убежден в собственной правоте, доказательств, увы, у него нет. – Подумайте вот о чем. Да, они нарушают закон; мы бы могли назвать их линчевателями. Представьте себе, какое количество людей хотело бы найти их и остановить. И не только преступники, но и правительства тоже. Помните, государство присвоило себе монополию на правосудие. И даже если оно плохо выполняет свою работу, если полицейские, которые получают свое жалованье благодаря налогам, которые платит мистер Телемакос, ничего не делают, а только сидят на своих жирных задницах и ждут, когда тот же мистер Телемакос немножко превысит скорость на шоссе, – даже в этом случае нам не позволяют сделать то, что должны делать они, и преследовать настоящих преступников. Именно поэтому амазонки и не хотят, чтобы их раскрыли. Именно поэтому вы никогда не узнаете их, встретив на улице. Кстати, на самом-то деле, – он вдруг ткнул пальцем в мою сторону, – откуда вам знать, что Диана не одна из них? Она ведь носит такой браслет, разве нет?

Ник повернулся и посмотрел на меня с выражением, которого я не поняла. А Ребекка тем временем, как я заметила краем глаза, пыталась гримасами дать понять мистеру Телемакосу, что мы вступили на слишком опасную территорию, и, к счастью, он понял ее намек.

– Но уже поздно! – воскликнул он, внезапно хлопая в ладоши. – А завтра утром нам желательно отправиться в путь пораньше. Приключения ждут!

По непонятной причине все вдруг посмотрели на меня, и я сказала с некоторым сожалением:

– Но завтра вторник. Мне действительно пора возвращаться домой.

Мистер Телемакос смерил меня долгим взглядом:

– Но вы не можете зайти так далеко и не узнать, чем все кончается. Ведь не можете?

– Где кончается что? – спросил Ник. – След амазонок?

Наш хозяин таинственно прищурился:

– Я скажу вам то же самое, что ученые говорят о мельчайших частицах нашей Вселенной: я не могу вам показать, где они сейчас, я могу только показать, где они были. Если я чему-то и научился за последние тридцать лет, так это тому, что чем больше вам хочется отыскать амазонок, тем меньше им хочется быть найденными.

Во мне вступили в отчаянную схватку любопытство и чувство долга. Я ужасно хотела остаться в Микенах до тех пор, пока не вытащу из мистера Телемакоса всю информацию до последней точки, и мне ужасно хотелось узнать, куда он собрался нас отвести и почему. Но я знала, что не могу себе позволить этого. Плохо было уже и то, что я на целую неделю бросила своих студентов; откладывать возвращение еще больше было бы непростительно.

– Мне очень жаль, но я действительно не могу, – со вздохом сказала я. – Я должна вернуться в Оксфорд к завтрашнему вечеру.

Временная хмурость мистера Телемакоса сменилась радостной улыбкой.

– К завтрашнему вечеру? Но это же великолепно! Мы отправимся на нашу экскурсию утром, и вы успеете на дневной рейс!

– Но мне действительно нужно…

– Stamata! – В редком для него приступе раздражения мистер Телемакос вскинул руку, чтобы заставить меня замолчать. – Я знаю, что вам нужно, Диана Морган. И вы это получите, обещаю!

Глава 23

Микены, Греция

Волнение Мирины при виде Лилли, живой и, похоже, невредимой, было так сильно, что Энею пришлось предостерегающе опустить руку ей на плечо.

– Царь говорит, что эта девушка – единственная полезная вещь, которую его сын привез из своего путешествия, – прошептал троянец, переводя звучавшие у огня слова и изо всех сил удерживая Мирину на месте. – В ней звучат голоса духов, так говорит царь, и то, что она вещает, оказывается правдой. Похоже, она предсказала наш приезд.

Горя желанием показать всю пользу своего приобретения, Агамемнон велел слуге провести Лилли по залу, чтобы она могла коснуться ладоней сидевших за обедом гостей и прочитать их будущее. Наблюдая за сестрой прищуренными глазами, Мирина поняла, что девушка не совсем в себе; если бы слуга не поддерживал ее, Лилли не смогла бы даже удержать равновесие. И все же она улыбалась, как будто ничего ужасного с ней не случилось. И какие бы предсказания она ни делала для греческих военачальников, сидевших вокруг царя, слуга переводил их так, что греки выглядели более чем довольными.

Когда Лилли дошла до троянцев, она проявила точно такое же вежливое внимание и к спутнику Париса, сидевшему слева от него, – человеку по имени Дарес, и он был так огромен, что его массивное тело едва умещалось на скамье. Но выражение лица Лилли внезапно изменилось, когда она ощутила линии его громадной ладони, и девушка неуверенно улыбнулась.

– Ты очень храбрый человек, – начала Лилли, и только теперь Мирина услышала, что сестра говорит на том языке, которому они научились в храме богини Луны. – Твоя слава будет жить вечно. И даже через тысячи лет люди будут произносить твое имя с восхищением.

Дарес хихикнул и напрямую ответил жрице до того, как слуга успел перевести ее слова:

– Я бы вполне удовольствовался и обычной счастливой жизнью, но все равно спасибо тебе.

Лилли явно удивилась, но потом повернулась к Парису.

– А ты, господин, ты бы хотел узнать свое будущее? – спросила она, слегка покачнувшись.

– А хорошо ли это для человека – знать свою судьбу? – Но Парис все же протянул Лилли руку, пусть и неохотно. – Что-то я в этом не уверен.

Лилли пробежалась пальцами по его ладони, и на ее лице снова возникло выражение деланой любезности. Однако она не сумела сдержать свои чувства и сначала недоверчиво нахмурилась, а потом откровенно изумилась.

– Мирина! – воскликнула жрица, переполняясь радостью. – Мирина?

Она протянула руку к щеке Париса, ощупала его вечернюю щетину с нарастающим ужасом, как будто пытаясь понять, что за ужасная болезнь могла поразить ее сестру. А потом, не добавив больше ни слова, закатила невидящие глаза к потолку и рухнула на пол, уронив голову на колени Париса.

Почему-то это событие вызвало взрыв громогласного хохота у окружавших их мужчин.

– Ну что? – Агамемнон выглядел невероятно довольным. – Вот такой у нас милый маленький оракул. Смотрит прямиком в сердца мужчин. – Царь поднял кубок в сторону Париса. – И мы теперь знаем, что скрыто в твоем сердце.

Парис неловко пошевелился на скамье, не зная, как ему лучше пристроить обмякшее тело Лилли.

– Интересная девочка, – согласился он. – Мне бы очень хотелось отвезти ее ко двору моего отца. Она бы могла рассказать ему, что таится на уме у его жен.

Царь засмеялся и откинулся на спинку стула.

– Ну, такого даже сами боги не умеют. Но когда твой отец приедет сюда в следующий раз, я велю ей прочитать его собственное будущее.

– Ему бы это пришлось по вкусу, – кивнул Парис. – Он человек широких взглядов и изысканных вкусов. И мне на самом деле пришлось, – он жестом велел Даресу достать что-то из кожаной сумки, – забраться на край света, чтобы раздобыть для него вот этот особенный дар. Я уверен, это даже у него вызовет благоговение. Вы когда-нибудь видели нечто подобное?

Гости царя стали почтительно передавать из рук в руки предмет, который наконец добрался до самого Агамемнона. Это была золотая маска, изображавшая лицо какого-то бородатого мужчины с выдающимся носом и крупными ушами.

– Волшебная вещь, не так ли? – Парис внимательно наблюдал за тем, как царь восторженно рассматривает маску. – Чистейшее египетское золото. Но, по правде говоря, мне почему-то кажется, что отца куда сильнее позабавила бы ваша маленькая предсказательница судеб.

Агамемнон вскинул кустистые брови:

– Ты бы обменял вот это на маленькую предсказательницу?

Парис заколебался:

– Может, и нет. И все же… Меня ведь отправили в путь для того, чтобы я купил рабов, а не для того, чтобы вернулся с бесполезной игрушкой. – Он снова сделал Даресу знак рукой – и на этот раз Дарес извлек из сумки пару золотых серег, выкованных в форме маленьких стрекоз. – Моя мать постоянно жалуется, что у нее больше золота, чем она может носить… А вот рук, которые помогали бы его надеть, не хватает.

– Весьма печально, – согласился Агамемнон, через зал всматриваясь в серьги. – А каких именно рабов ты ищешь?

Парис с задумчивым видом откинулся немного назад, продолжая держать ладонь на голове Лилли.

– Твой рассказ о тех женщинах меня позабавил. Полагаю, моей матери понравилось бы окружить себя такими вот экзотическими существами. Ей никогда не были интересны запуганные тихони…

– Довольно! – Агамемнон вскинул руки, но золотая маска осталась лежать на его коленях. – Они твои. Все семеро плюс вот эта девушка. Я буду счастлив избавиться наконец от их мрачных физиономий…

Внезапный шум голосов заставил царя умолкнуть, и Мирина увидела, как сын Агамемнона подошел к отцу и стал с негодованием возражать против сделки.

После короткого и очень резкого разговора Агамемнон снова повернулся к троянцам, разводя руками в небрежном извинении:

– Я сказал «семеро», так? Я ошибся. Их шестеро. Шестеро плюс эта девица. Так уж получилось, что моему сыну одна из них приглянулась, а разве отец в силах отказать в игрушке своему первенцу?

Как только сделка была заключена, Парис жестом велел Мирине и Анимоне убрать Лилли с его колен и вынести наружу. Выражение его лица было абсолютно безразличным, как будто все случившееся лишь ненадолго отвлекло его от главного. Однако его взгляд, которым он посмотрел на Мирину, был настолько мрачен, что Мирина поняла: Парис точно так же, как и она сама, тревожится о том, чтобы забрать всех пленниц и вернуться на корабль до того, как Агамемнон передумает. Но правила вежливости требовали, чтобы мужчины оставались сидеть в зале, наслаждаясь медовыми пирожными и музыкой, до тех пор, пока царю не надоест их общество и он не отпустит их восвояси.

А снаружи тем временем румяный вечер сменился мрачной ночью. Мирина медленно спустилась по ступеням дворца, настояв на том, чтобы самой нести Лилли, тогда как Анимона шла впереди. Ни одна из них не осмеливалась даже открыть рот, пока они не добрались до нижней террасы, где и нашли Питану, нервно махавшую им рукой.

– Эги пошла осмотреться и пока что не вернулась, – прошептала Питана. И только тогда заметила обвисшее тело на руках Мирины. – Кто это?

– Лилли. – Мирина опустилась на колени и осторожно положила сестренку на землю. – Думаю, они ее чем-то одурманили. Но я надеюсь, она скоро придет в себя.

Видя испуг и тревогу Питаны, Мирина с Анимоной поспешили рассказать ей обо всем, что произошло во дворце, и почему они вынесли Лилли именно так, получив позволение жадного до золота царя. А когда вернулась Эги, потная от напряжения и возбуждения, она подтвердила, что новость об обмене плененных женщин на золото уже разбежалась по всему дворцу.

– Они там просто вне себя, – сообщила Эги, торопливо разматывая шарф, укрывавший ее голову. – Насколько я слышала, все уже знают о том, что кто-то из рабынь перейдет в руки нового хозяина, и просто с ума сходят от зависти.

– Ты, случайно, не слыхала имени той, которая так понравилась сыну царя? – спросила Мирина. – Потому что ей придется остаться здесь.

– Нет, – покачала головой Эги. – Но я видела комнату, где он ее держит. То есть я видела дверь и стража, стоящего снаружи. Там есть одна женщина, знающая наш язык, и она мне объяснила, что сын Агамемнона приходит туда и уходит, когда ему вздумается, хоть днем, хоть ночью, и что на всех наводят ужас те звуки, что доносятся из-за двери… – Эги тяжело опустилась на каменную ступень. – Я и не знала, что там прячут одну из наших сестер… Что за страшная судьба! Похоже, те женщины, которые попадают в ту комнату, живыми из нее не выходят.

Они отвлеклись от тягостных мыслей, только когда вернулись троянцы. Между ними шли шесть женщин со связанными руками, однако их лица светились при этом радостной надеждой. А когда они узнали своих, то бросились вперед, упав в молчаливые объятия, которые стали еще крепче, когда троянцы наконец перерезали веревки.

Но до тех пор, пока все не очутились по другую сторону дворцовых ворот, освобожденные женщины не осмеливались заговорить. Судя по их нервным взглядам, они ждали, что люди Агамемнона вот-вот бросятся за ними в погоню с копьями и ножами, чтобы лишить их вновь обретенной свободы. Они спустились вниз по холму и побежали по спящим улицам города так быстро, что едва не обгоняли лошадей.

Добравшись до долины Аргоса, они были встречены всадниками Париса. Бесчувственную Лилли осторожно передали могучему Даресу, а остальных женщин быстро распределили между всадниками. Женщины почти ничего не говорили, только изредка испускали несвязные восклицания, благодаря за спасение. Да и что они могли бы сказать? Они наконец были свободны и только об этом и думали; но одной из них пришлось остаться там, во дворце…

И это была Кара.

Ни одна из жриц не смогла уснуть в эту ночь. После очень позднего ужина и бесконечных благодарностей троянцы пожелали женщинам доброй ночи и ушли вниз, чтобы отдохнуть перед завтрашним отплытием.

– Мы скоро покинем Микены? – спросила Мирина, выйдя следом за Парисом на палубу. – Твои люди так устали…

– Мои люди, – ответил Парис, поднимая фонарь повыше, чтобы Мирина могла видеть его лицо, – так же горят желанием поскорее убраться отсюда, как и ты. Уж слишком гладко все прошло. Думаю, или сами греки, или их завистливые боги скоро пожалеют о нашей удаче.

Мирина шагнула ближе к нему:

– Смогу ли я когда-нибудь отблагодарить тебя?

Парис поднял руку и коснулся ее щеки:

– То, чем ты обязана мне и чем я обязан тебе, слишком велико для простого обмена словами и пожелания спокойной ночи. Ты не согласна?

Мирина прижалась щекой к его ладони:

– После того, что ты сделал для моей сестры, я готова отблагодарить тебя так, как ты пожелаешь.

– Весьма неразумно с твоей стороны. – Парис провел пальцем по ее губам. – Потому что я сдерживаю себя из последних сил. – С этими словами он быстро ушел вниз, под палубу.

Вернувшись к своим сестрам, Мирина обнаружила, что они, сбившись вместе, шепотом обсуждали судьбу несчастной Нииты, отданной на растерзание зверю, и тяжкое положение Кары. И хотя все они были счастливы оттого, что избежали судьбы рабынь, их радость приглушали сожаления о том, что они не могли спасти двух своих сестер.

– Кара задела царевича своей гордостью, – пояснила Клито, некогда бывшая такой благоразумной и в то же время готовой к приключениям; теперь же ее лицо исказило страдание. – Греки не выносят, когда женщины им отказывают. Он бы точно выбросил ее за борт в первый же день, если бы команда не посмеялась над ним. Так что он вместо того избил ее до бесчувствия и… – Клито покачала головой, опуская подробности. – Но вы же знаете Кару. Как только она очнулась, она снова послала его куда подальше, даже плюнула ему в лицо! Вот он с тех пор и старается изо всех сил взять над ней власть.

Как раз в это время Лилли, лежавшая на постели рядом с Анимоной, наконец пошевелилась, но тут же снова затихла.

– Какой это был ужасный месяц, – сказала Мирина, садясь на пол у ног сестры.

Ее ноги были такими же грязными и разбитыми, как много дней назад, когда Мирина и Лилли впервые очутились у храма богини Луны.

– И я сомневаюсь, что боги теперь оставят нас в покое. – Она посмотрела на всех жриц по очереди. – Я вот что хочу у вас спросить: если мы уплывем отсюда без Кары, сможем ли мы безопасно добраться до какого-то другого места?

Ответить ей прямым взглядом решилась только Эги.

– А что ты предлагаешь? – спросила она. Мирина не ответила, и Эги резко наклонилась вперед. – Ты что, ума лишилась? Ты же видела то место! Я тебе говорю: Кара ни за что бы не сунулась туда ради кого-то из нас! А уж в особенности ради тебя.

Мирина вздохнула, опустив голову под грузом свалившихся на нее бед. Но потом выпрямилась и заговорила:

– Если ты пытаешься убедить меня бежать отсюда, тебе бы следовало найти причину получше. Единственное, что меня удерживает, так это опасность – не та, что грозит мне самой или тем, кто окажется достаточно храбр, чтобы пойти со мной, а та, что грозит мужчинам, спасшим всех нас, – тем мужчинам, что сейчас спят. Если мы проиграем и погибнем, это будет наш выбор. Но они не должны стать заложниками нашей удачи или неудачи.

– Даже сейчас, – послышался полный горечи голос, – ты думаешь о нем, а не о нас.

Изумленная Мирина оглянулась – и уставилась на Анимону, которая никогда прежде не перечила ей на глазах у остальных.

– Если бы я думала не о своих сестрах, – сказала Мирина севшим голосом, – я бы не сидела сейчас здесь, предлагая невозможный риск…

– А почему нет? – Анимона вскинула голову, Мирина увидела ее красные от усталости и гнева глаза. – Разве броситься снова в очередную безумную затею не лучший способ сохранить его восхищение?

– Довольно! – Мирина поднялась, чувствуя, как ослабели ее ноги. – Давайте ляжем спать, пока не выплеснули друг на друга весь наш яд.

Она вышла наружу как можно тише, хотя ей хотелось кричать во все горло. Оказавшись наконец вдали от пристальных взглядов, Мирина прошла вдоль поручней, наполняя легкие ночным воздухом. Они забрались так далеко, они так много сделали… и все равно Мирину терзало чувство горькой неудачи. Где-то там, в темноте, за долиной Аргоса, женщина, лицо которой Мирина знала так хорошо, медленно умирала… Ее не спеша убивал человек, которого давным-давно следовало стереть с лица земли.

– И какой же у тебя план? – спросила Питана, подходя к Мирине и облокачиваясь на поручни рядом с ней. – У нас есть еще несколько часов до рассвета.

– Никто ничего не должен знать, – прозвучал другой голос за их спинами. – Только так можно пробраться мимо дворцовой стражи.

Мирина оглянулась и увидела Клито; впавшие щеки жрицы казались еще более худыми в темноте.

– Ты готова туда вернуться? – спросила Мирина. – После того, как удалось сбежать?

Клито кивнула:

– Если кто-нибудь из дворцовых рабов нас увидит, вид знакомого лица успокоит их. Они все ненавидят своих хозяев.

– Но предстоит долгий путь.

– Не дольше, чем остаток моей жизни. – Клито попыталась улыбнуться, но ее губы забыли, как это делается. – Разве что она закончится уже этой ночью.

Мирина прикусила губу:

– Если что-то пойдет не так… Если нас кто-нибудь заметит… Мы не сможем вернуться на корабль. Мы расстанемся с остальными, может быть, навсегда.

– Идем же! – воскликнула Питана. – Все решат, что она сумела сбежать сама. И никому не придет в голову обвинять троянцев в таком безумии.

– Наверное, нет. – Мирина глубоко вздохнула. – Но ты права в том, что это безумие. И все-таки иногда безумие – это единственный путь вперед. Давайте… – Она замолчала, пока мимо проходил ночной страж.

– Это Идаус, – прошептала Питана. – Я попрошу Брианну отвлечь его. Он смотрел на нее с такой нежностью…

Как только решение было принято, три женщины отбросили прочь все сомнения и полностью сосредоточились на том, что им предстояло. Они, конечно, должны были вооружиться и все же идти налегке. После некоторых размышлений Мирина выбрала двусторонний топор, прихваченный с Крита.

– Он весьма полезен, – пояснила она, обращаясь к Клито. – И дает преимущества не слишком сильной руке.

Она не стала упоминать о том, откуда взялся этот топор, и не стала делиться с сестрами своими догадками насчет того, что, возможно, именно этим топором убили Нииту.

– Но у тебя совсем не слабые руки, – возразила Питана, закрепляя на плече колчан со стрелами. – Тогда, в море, ты победила Париса, прижав его руку к столу, и я сама видела, как у него весь лоб по́том покрылся.

Мирина сделала вид, что завязывает шнурки сандалий. Парис, вечный шутник, просто позволил ей выиграть, поддался, пока она не прижала его руку к столу… Только для того, чтобы расхохотаться и тут же снова выпрямить ее, а потом прижать руку Мирины к доскам. И если кто-то и вспотел во время состязания, так это Мирина.

– Ну да ладно. – Мирина постаралась выбросить из головы мысли о Парисе. – Дворцовые стражи похожи на диких зверей. Как и большинство мужчин. И даже у самых жирных и ленивых силы в руках куда больше, чем у нас. Наверное, так распорядилась сама природа, чтобы они могли без труда завладевать нами. Как бы еще мог продолжаться род человеческий? И именно поэтому, – она заткнула топор за пояс, – вы не должны приближаться к мужчине на расстояние вытянутой руки, если не знаете заранее, как совладать с его бесчестной натурой.

Клито беспокойно посмотрела на топор:

– Только подумать, когда-то я жаждала прикосновения мужчины… – Она поморщилась. – Ну да, как ты и говоришь, природа нас испытывает нашей же слабостью.

Мирина через плечо оглянулась на Клито:

– Это не испытание, это вызов!

Собравшись, три женщины осторожно спустились по трапу на пустынный причал, то и дело оглядываясь, чтобы убедиться, что Идаус все еще занят разговором с Брианной. Но когда Мирина уже решила, что им ничто не грозит, она услышала, как кто-то бежит следом за ними. Резко развернувшись, она с облегчением увидела, что это была Анимона.

– Пожалуйста! – Анимона, задыхаясь, прижала ладони к груди. – Я тоже хочу пойти с вами!

Мирина лишь молча кивнула в ответ, прижимая палец к губам.

Когда они бежали через долину Аргоса, Мирина старалась отогнать все сомнения. Им нужно было просто двигаться вперед, обсуждая по пути, как лучше прокрасться во дворец и, если понадобится, убить стражников. Меньше года назад эти самые женщины – Питана, Клито и Анимона – были настолько малодушны, что едва осмелились спуститься вместе с Мириной в подвал собственного храма, чтобы посмотреть на мертвую змею…

– Не беспокойся, – сказала Клито, как будто прочитав мысли Мирины. – Уж поверь, любой, кто видел и пережил то, что довелось испытать мне, готов сам схватиться за этот вот твой топор.

За их спинами Анимона громко вздохнула, соглашаясь.

– Все эти недели я только и представляла, что бы сделала с тем хряком, который… – Она умолкла со стоном. – Ради него же самого я очень надеюсь, что он не попытается остановить нас.

При этих словах Мирина поморщилась, но ничего не ответила. Ей самой не довелось испытать ничего подобного, и она могла лишь догадываться о силе их ненависти.

Только когда они добрались до Микен, Клито и Анимона наконец погрузились в нервное молчание. В бледном свете убывающей луны обиталище царя Агамемнона сильнее прежнего напоминало призрачное скопище ядовитых грибов, и Мирина почувствовала, как при этом зрелище у нее внутри все перевернулось.

Собрав все свое мужество, она направилась по дороге к огромным каменным воротам… но остановилась, когда Клито схватила ее за руку и прошептала:

– Мы тут нашли другой вход. Святилище, где Лилли оставила своего шакала, молясь за всех нас… Это там, почти на самой вершине холма. – Клито показала на стены слева от дворца. – Там есть одна тайная тропинка, прямо от святого места к дворцовой кухне, через дыру в садовой ограде. Хозяева о ней и не догадываются, но рабыни постоянно ею пользуются, чтобы сбежать и оставить свои подношения богам в надежде на освобождение из этого страшного места.

Они уже поднимались по склону следом за Клито, когда Мирина услышала, как Питана недоверчиво шепчет:

– Если вы могли с такой легкостью выходить из дворца, почему же до сих пор не сбежали?

– И куда бы мы пошли? – Клито развела руками. – Стали бы прятаться где-нибудь в близлежащих холмах, а они бы начали с восторгом на нас охотиться?

– Мерзкие, мерзкие, мерзкие люди! – сплюнула Анимона.

И снова Мирина промолчала, но долгий взгляд Питаны сказал ей, что не одну ее поразила парадоксальность ситуации. Их порабощенные сестры оказались достаточно дерзки, чтобы выбираться из дворца и молиться о спасении, но им не хватало храбрости для того, чтобы сбежать… Но в то же время Мирина слишком хорошо знала, что дело тут скорее в той самой утрате надежды, желания продолжать борьбу. Может быть, именно это, чем что-либо еще, и стало причиной того, что Мирина не хотела оставлять здесь Кару; Кара никогда не переставала верить в то, что может освободиться.

Тайный проход в дворцовую кухню вел через сад, где стояли пчелиные ульи и росли спящие пока что фруктовые деревья. Но даже в это время года, когда до летнего расцвета было еще далеко, все в саду выглядело тщательно ухоженным, а воздух наполняли нежные ароматы, и было очень трудно представить, что вся эта прелесть имеет какое-то отношение к жестокости и грубости греков.

– Вон туда, – прошептала Клито, ныряя сквозь колючую живую изгородь. – Тише!

Они некоторое время сидели на корточках в зарослях кустов, прислушиваясь, не донесутся ли какие-нибудь звуки со стороны помещений, где жили слуги. В темноте над ними какая-то птица испустила короткий предостерегающий крик. В траве прошуршал какой-то мелкий грызун. Но в остальном вокруг было тихо.

Встав на четвереньки, Клито вытянулась, чтобы заглянуть за угол, через кухонный двор, – по другую его сторону стояло маленькое строение, где и держали Кару. Но тут же попятилась, задохнувшись от волнения, и прошептала:

– Стража там нет! Значит, принц с ней, внутри!

– Ох, нет! – Анимона нервно переступила с ноги на ногу. – И что теперь?

– Подождем здесь.

Клито встала, чтобы отправиться на разведку, скрываясь в тени живой изгороди, и почти сразу исчезла из виду. Когда же она вернулась, ее энергичные жесты сразу дали остальным понять, что у нее есть хорошие новости.

– Ничего не слышно! – шепотом сообщила Клито. – Должно быть, они заснули!

– Ох, нет! – опять выдохнула Анимона.

– Ох, да! – возразила Питана, выдергивая из-за пояса нож. – Этот человек может и никогда не проснуться.

– Погоди… – Мирина удержала Питану. – Мы не можем пойти туда все вместе. Четыре человека, пусть даже они и молчат, издают ужасно много шума. Пойдем мы с Клито, а вы подождете здесь.

– Но если дверь заперта… – начала возражать Питана.

Клито поплотнее обмотала голову шарфом.

– Там есть окно. Маленькое, но всегда открытое. Поскольку этот дом углублен в землю, кто-нибудь тощий вполне может забраться в него снаружи, а вот изнутри такого не сделать: окно слишком высоко над полом.

Осторожно подобравшись к дому так, чтобы не выходить из тени, Мирина наконец скользнула к двери и слегка толкнула ее ладонью. К немалому ее облегчению, дверь подалась. Оглянувшись на Клито, Мирина поняла, что они думают об одном и том же: возможно, эту маленькую небрежность допустил человек в сильном подпитии.

Поначалу Мирина ничего не видела в комнате, куда они попали, но через несколько секунд ее глаза приспособились к темноте. И в узкой полоске лунного света, проникавшего сквозь открытое окно, она сумела рассмотреть грязную постель и два тела на ней.

Лежа в одной постели, они могли бы сойти за парочку возлюбленных… Если бы сын царя не спал спокойно, укрывшись овечьей шкурой, а Кара – высокородная Кара, дочь военачальника – не лежала рядом с ним совершенно обнаженная, с руками, привязанными крепкой веревкой к изголовью кровати.

Кивком показав Клито, чтобы та встала на страже у двери, Мирина сняла с головы шарф и на цыпочках подошла к кровати, чтобы разбудить несчастную сестру. Мирина с удивлением обнаружила, что глаза Кары уже широко открыты, но смотрят они в потолок, словно ничего не видя. Чувствуя, как в ней нарастает панический страх, Мирина протянула руку к горлу Кары, чтобы проверить пульс; шея Кары была холодной и липкой.

Однако Кара была все еще жива.

Но только тогда, когда Мирина провела пальцами по лицу Кары, та моргнула и повернула голову. И все равно она, глядя прямо на Мирину, ничем не показала, что узнает сестру. И вообще не выказала никаких признаков мысли.

Мирина попыталась улыбнуться:

– Я твоя сестра, Мирина. Мы пришли, чтобы спасти тебя. Идем…

Но как только она достала нож, чтобы перерезать веревки, Кара в ужасе отпрянула и зарыдала.

– Тише! – Мирина прижала ладонь к ее рту. – Тише!

Но ее мольба возымела обратный эффект: как только руки Кары освободились, она воспользовалась ими, чтобы начать колотить и отталкивать Мирину изо всех сил.

– Уходи! Ты мне тут не нужна! Уходи!

– Да тише ты! – прошипела Мирина, отталкивая руки Кары. – Идем! Скорее!

– Нет! – Кара выкрикнула это слово во всю силу своих легких, съежившись в кровати, бывшей ее домом много дней. – Оставьте меня!

И тут сын царя пошевелился.

Сев в постели, он всматривался в темноту, пока наконец не различил трех женщин, застывших в неподвижности, и не заметил полосу слабого света из приоткрытой двери. И тогда он взревел и потянулся к оружию. Мирина, действуя инстинктивно, как действовала бы при внезапном нападении какого-нибудь хищника, выдернула из-за пояса топор и швырнула в царевича со всей той силой, что придал ей страх.

Удар пришелся ему прямо в грудь и сбил с кровати на пол. Из его горла вырвался предсмертный хрип.

– Мы пропали!

Мирина не знала, то ли она произнесла это вслух, то ли просто подумала. Их план, предполагавший, что они придут и исчезнут, никем не замеченные, провалился. Будь это тело стражника или слуги, они могли бы спрятать его, но на полу лежал сын царя Агамемнона…

– Бежим! – поторопила она остальных. – Скорее!

– Погоди. – Клито уже стояла рядом с ней, держа в руке копье. – Надо убедиться, что он мертв. – Она наклонилась к телу и ткнула в него копьем. – Ах ты, мерзкая тварь… Знаешь ли ты, что бывает с теми, кто оскверняет жриц?

Кара вдруг очнулась от отупения.

– Стойте! – закричала она, пытаясь выдернуть копье из рук Клито. И запоздало добавила: – Не делайте ему ничего плохого…

– Довольно! – Мирина перешагнула через труп, чтобы выдернуть топор из его груди. И при этом увидела, что проверка копьем была не нужна: мужчина был мертв. – Мы должны сбежать, пока нас не заметили.

Их отступление, которое должно было быть по замыслу бесшумным и радостным, оказалось чем-то совершенно противоположным. Сначала Кара, горестно завывавшая над погибшим захватчиком, отказалась выходить из комнаты и во весь голос проклинала сестер. Потом, когда они наконец вытащили ее наружу, она тащилась за ними, истошно вопя.

– Заткнись! – Клито зажала рот Кары ладонью, безнадежно пытаясь заставить жрицу замолчать. – Ты всех перебудишь!

Но было уже слишком поздно. Когда они вернулись к живой изгороди, в которой прятались Анимона и Питана, то обнаружили там по меньшей мере полдюжины домашних рабов, то есть рабынь, которые отчаянно шептались о чем-то, размахивая руками.

– Похоже, они все хотят сбежать с нами, – пояснила Питана, морщась.

– Скажи им, что это невозможно, – обратилась Мирина к Клито, которая говорила, что освоила азы греческого языка за время своего плена. – Скажи, что в таком случае за нами погонятся и всех перебьют.

Не ожидая, пока Клито как-то переведет женщинам ее слова, Мирина поспешила дальше, через сад, волоча за собой Кару, продолжавшую рыдать и сопротивляться.

Все это было так ужасно и шумно, что Мирина с минуты на минуту ждала появления вооруженных мужчин, обнаруживших их побег.

– Да возьми ты себя в руки! – резко приказала она, кое-как закутывая дрожащую голую Кару своим шарфом. – Мы пришли, чтобы спасти тебя, а из-за твоей истерики нас всех могут убить!

Ожидая, что их вот-вот нагонят дворцовые стражи, Мирина задержалась перед дырой в садовой стене, не понимая, почему вокруг до сих пор никого нет. Но выбора у нее не было, и она протолкнула Кару в дыру и потащила вниз по склону холма так быстро, как только Кара могла переставлять ноги.

Но довольно скоро Мирина услышала позади нараставший шум голосов. Остановившись и обернувшись, она увидела, что вся компания женщин спешит за ней, несмотря на отчаянные попытки Клито остановить их. Застонав от огорчения, Мирина подождала, пока женщины не догонят ее и Кару, и сказала так громко, как только осмелилась:

– Послушайте, мне очень жаль, но вы не можете пойти с нами! Бегите, если хотите, но у нас просто нет места для вас!

– Пожалуйста… – Клито умоляюще протянула руки к Мирине. – Я знаю этих женщин. Они все очень хорошие, и они очень страдают. Неужели мы не можем…

Мирина схватилась за голову:

– Мы не можем опустошить дворец и увести всех рабынь! Или тебе хочется, чтобы началась война?

Клито снова повернулась к женщинам, объясняя им все, как могла, но они выглядели так жалко, что даже Питана заколебалась.

– Неужели мы действительно должны бросить их здесь? – пробормотала она себе под нос. – Их лица будут вечно меня преследовать!

Мирина выпрямилась, злясь на себя за то, что логика начинала уступать место чувствам.

– Ладно, хорошо. Те, кто хочет, могут пойти с нами. Но скажи им, что они должны будут следовать правилам нашего союза сестер. Они никогда больше не будут иметь дела с мужчинами, должны будут научиться убивать, а не любить, и… – Мирина сделала паузу, ища какие-то слова, такие, которые уж точно разочаровали бы всех этих беглянок. – И они должны будут выжечь себе одну грудь, чтобы удобнее было стрелять из лука. – Она решительно кивнула. – Вот такие условия, чтобы присоединиться к нам. Ну, кто хочет идти со мной?

Клито перевела ее слова, и ни одна из женщин не сделала шага вперед. Все они застыли в немом ужасе.

– Я так и думала.

Испытывая мрачное удовлетворение, Мирина повернулась, чтобы идти дальше.

– Погоди! – Хрупкая девочка шагнула к Мирине, решительно сжав кулаки. – Я пойду!

Мирина оглянулась на Клито, недоуменно нахмурившуюся, как будто она никак не могла вспомнить, кто эта девочка и как ее зовут.

– Ладно, пусть будет так. – Мирина снова двинулась вперед, выразительно посмотрев на Питану. – Она такая мелкая, что никто и не заметит ее отсутствия.

Они вернулись к заливу как раз в тот момент, когда солнце едва выглянуло над восточным горизонтом, гоня свою золотую колесницу сквозь розовый туман рассвета. Но даже в такой ранний час на причале уже было шумно. Троянцы перед отплытием грузили на корабли последние бочки с водой, и мужчины поднимались по трапам и сбегали по ним, выкрикивая распоряжения.

Мирине и в голову не приходило, что корабли могут уйти без них; на самом деле она предполагала, что когда они вернутся из Микен, то увидят причал таким же пустынным, как в тот момент, когда они уходили и вся команда еще спала.

Но троянские моряки давно проснулись и занимались делом, и им было не до того, чтобы обращать внимание на женщин. Поэтому те тихонько поднялись на палубу вместе с Карой, хромавшей от усталости после пробежки через долину Аргоса.

Когда сестры вели Кару вверх по трапу – медленно, чтобы не потерять равновесия, – Мирина заметила на палубе Париса, смотревшего в их сторону. Скрестив руки на груди, он как будто сдерживался изо всех сил, но тем не менее не сказал ни слова ни своей команде, ни Мирине. Он просто наблюдал за приближавшимися женщинами, и его взгляд заставил Мирину поежиться. Но в тот момент, когда они наконец ступили на палубу, Парис резко отвернулся и прокричал приказ об отплытии.

Часть IV

Зенит

Глава 24

И от луга, где, срывая

Со стеблей живые розы,

Наполняла я беспечно

Ими пеплос, чтобы богине

Посвятить их Меднозданной,

Неповинную Елену

По стезе Гермес эфирной

В этот грустный край уносит

Для раздора, для раздора…

Еврипид. Елена

Нафплион, Греция

Мистер Телемакос привез нас к заливу сразу после рассвета. Прежде чем сесть в машину, я напомнила ему об обещании доставить меня в аэропорт к полудню.

– Да-да-да, – ответил мистер Телемакос, проворно распахивая передо мной заднюю дверцу. – Я знаю, что у вас есть дела и поважнее.

То, с каким вызовом он произнес эти слова, заставило меня смутиться.

Его лодка под названием «Пенелопа» стояла на причале в Нафплионе, в нескольких километрах к югу от Микен. Этот древний город вырос на каменистом полуострове, выдававшемся далеко в Эгейское море, и его обольстительный полумесяц, украшенный яркими фасадами домов, представлял собой излюбленное место стоянки для яхт и круизных пароходов. Даже в семь утра в гавани стоял шум, и толпы моряков наслаждались ранним солнцем и жаждали позавтракать.

«Пенелопа» представляла собой деревянный кеч – двухмачтовую лодку – с парусами кремового цвета. К судну явно относились с немалой любовью, потому что все его медные части были начищены до блеска, а паруса были безукоризненно чисты.

– Она мне жизнь спасла, эта лодочка, – сообщил мистер Телемакос, похлопав по сияющим золотисто-коричневым поручням, когда поднялся на борт впереди нас. – Она раньше принадлежала моему отцу. Свои последние десять лет он практически жил на ней. Я и не знал даже, что он еще жив, но потом однажды он просто вошел в мою кухню, как раз когда я распечатывал одно письмо…

– Что за письмо? – спросила Ребекка, помогая ему поднять на борт припасы.

Мистер Телемакос хмыкнул и замер, чтобы удержать колоссальную банку с оливковым маслом, которую поставил себе на согнутую ногу.

– Это было письмо от господ из школьной администрации, в котором они сообщали, что больше во мне не нуждаются. Попивай себе свои настои из дурных травок, ископаемое, писали они. Забирай свою ободранную школьную доску и проваливай! Молодежь нынче любит учителей с дистанционным управлением! – Вместе с банкой он исчез под палубой, но мы продолжали слышать его гудящий голос, пока мистер Телемакос что-то переставлял в камбузе. – В общем, я отправился на пенсию. А доктора мне заявили, представьте, что, раз уж я теперь такое древнее ископаемое, мне нельзя больше есть мяса! Ладно, я перестал есть мясо, и тут же все пошло вразнос в моторном отсеке. И прежде чем я успел это понять… Она забрала мои книжные полки.

Пока мы помогали мистеру Телемакосу перетащить на борт всякую всячину, я все время сдерживала свое нетерпение. Зачем мы грузим столько всего, словно собираемся пересечь Атлантический океан, если нам только и нужно, что чуть-чуть проплыть вдоль берега и вернуться в Нафплион к обеду? Но когда я высказала свое недовольство Ребекке, та лишь закатила глаза:

– Ты можешь расслабиться? Ему пришлось бросить все свои дела, чтобы заняться нами; и меньшее, что мы можем сделать для него, так это помочь. – Она сердито пожала плечами, все еще злясь на меня за то, что я настаивала на возвращении домой. – Может, мы планируем вернуться на борт, как только проводим тебя на самолет!

Пока Ник и мистер Телемакос затаскивали в трюм бутыли со свежей водой, я позвонила в Оксфорд, чтобы сообщить о том, что скоро вернусь и буду готова к встрече со студентами буквально через несколько часов. Как только я закончила этот разговор, позвонил мой отец.

– Извини, что заставила тебя переживать, – сразу сказала я. – Мне пришлось немного задержаться, но вечером я возвращаюсь.

– Я тебя встречу в аэропорту, – ответил отец в обычной резкой манере, скрывая за ней свое беспокойство. – Когда ты прилетаешь?

Пронзительный металлический звук, донесшийся из трюма, заставил меня сойти с палубы на причал. Ребекка уже была там: она сидела на свернутом в бухту канате, изучая карту морского побережья.

– Я точно не знаю, – призналась я, прислоняясь к огромному якорю.

Металл был приятно теплым, нагретым лучами утреннего солнца, однако его тепла не хватало, чтобы успокоить мою совесть. Ведь очень скоро, как я понимала, мне придется сообщить родителям о том, что записи бабушки вовсе не были плодом ее больного ума, как они всегда предполагали. Я знала, как это их потрясет, и мне пришло в голову, что умнее было бы начать подготавливать их прямо сейчас, издали, чтобы дать время слегка опомниться к моменту нашей встречи.

– Тут такое дело, – сказала я, прикрывая глаза ладонью. – Я знаю, ты не любишь говорить об этом, но пару недель назад я наткнулась на некую надпись на неизвестном до сих пор языке…

Я почти услышала, как отец вздохнул от облегчения, решив, что в итоге все сведется к филологии.

– Вот только он на самом деле оказался не совсем неизвестным. – Я слегка откашлялась, стараясь совладать со своими нервами. – Потому что он в целом похож на то, что якобы придумала бабушка. И она все записала… ну, в той тетради.

Я стиснула зубы в ожидании отцовского ответа.

Но ответа я не дождалась. Я услышала только испуганный крик Ребекки за своей спиной… А потом телефон вырвала из моих пальцев какая-то блондинка, которая стрелой промчалась мимо меня на роликовых коньках.

Все произошло так быстро, что я даже не сразу поняла, что меня ограбили, пока не увидела пустую руку. Однако мое тело отреагировало мгновенно.

Даже не глянув в сторону Ребекки, я помчалась за воровкой, которая неслась по причалу со скоростью олимпийского чемпиона. Похоже, она не заметила, что я погналась за ней; и только когда она уже докатила до прогулочной зоны и замедлила ход, чтобы не налететь на пешеходов, то оглянулась через плечо – и увидела меня прямо за собой.

Поскольку я неслась за ней со всех ног, лицо женщины слегка расплылось передо мной. Но даже залитыми по́том глазами я поняла, что после гримасы удивления она вдруг высокомерно улыбнулась, отчего я, заново переполнившись негодованием, прибавила ходу.

– Стой! – закричала я, надеясь, что кто-нибудь оценит ситуацию и остановит воровку.

Но женщина без малейших усилий огибала все препятствия, набирая скорость. А потом она исчезла за углом, в переулке между двумя кафе, и я просто потеряла ее из виду.

К тому времени, когда я добралась до этого угла, ее и след простыл. Но я не собиралась сдаваться. Передо мной тянулась узкая пешеходная улочка, и я помчалась по ней со всех ног, на ходу заглядывая во все боковые переулки. Видя, что они заканчиваются либо тупиками, либо крутыми лестницами, я пришла к заключению, что та женщина промчалась по пустынному проходу насквозь, чтобы добраться до какой-то оживленной магистрали.

Я оказалась права. Я выскочила на освещенное солнцем пространство открытой площади, и мне не понадобилось много времени, чтобы найти взглядом серебристую «ауди» с открытым багажником. Рядом с ней стояла та самая женщина, за которой я гналась, и она снимала с ног ролики. Вот только она была не одна. По другую сторону багажника стояла еще одна женщина в мокром костюме ныряльщика, расстегнутом до пояса, и безмятежно натягивала на себя футболку.

Что мне было делать? Могла ли я одолеть их обеих в одиночку? И что насчет водителя машины, который жестом торопил женщин? Рассердившись на собственную нерешительность, я в конечном итоге решила к ним подойти. Когда обе женщины заметили меня, воровка на коньках мгновенно захлопнула багажник, и они обе прыгнули на заднее сиденье, не успев привести себя в порядок. Секунды не прошло, как «ауди» рванул с места, взвизгнув шинами и оставив меня в полном одиночестве на сонной площади.

Все еще задыхаясь, чувствуя, как стучит в голове от пробежки, я села на перевернутый мусорный контейнер, чтобы прийти в себя перед тем, как не спеша вернуться к лодке. Руки и ноги у меня были такими тяжелыми, словно я только что пробежала марафон.

– Эй, быстрее! – воскликнула Ребекка, нетерпеливо ожидавшая меня на причале. – Надо заблокировать твой телефон, пока она не наговорила на сумасшедшие деньги…

– Бекки! – Я опустила ладонь на ее плечо, но тут же убрала, осознав, насколько она была потной. – Это была не случайная воровка. Все было спланировано. Кем-то далеко отсюда.

Лоб Ребекки наморщился, в глазах отразилось откровенное недоумение.

– Не говори ерунды. Кто бы мог?.. Да и зачем им?..

– Можешь добавить эти два вопроса к моему самому длинному списку отличных вопросов в мире, – сказала я, поднимаясь на борт как раз в тот момент, когда из люка в палубе выглянул Ник.

– Нам нужно пойти в полицейский участок! – настаивала Ребекка с причала.

– И что дальше? Будем там сидеть несколько часов подряд, пока какой-нибудь сварливый чиновник будет записывать мой адрес и имя в бланк из десяти страниц, который потом просто засунут в архив? – Я покачала головой, остро осознавая, что Ник с любопытством смотрит на нас обеих. – Давай лучше просто уже поедем, ради бога!

Ребекка явно не готова была оставить эту тему, но присутствие Ника заставило ее замяться. Ведь этим утром я уже рассказала ей о его секретном звонке и о тайнике амазонок, и хотя она первым делом воскликнула: «Потрясающе! Значит, мы охотимся за сокровищами! Как жаль, что тебе нужно возвращаться домой!» – все же согласилась со мной в том, что во всем этом есть что-то противозаконное.

– Воровка, – сказала я наконец в ответ на вопросительный взгляд Ника. – На роликах. Схватила мой телефон. Я почти догнала ее, но…

– Вот как? – Ник оглядел мою одежду, пришедшую в полный беспорядок, и раскрасневшееся лицо. – Тогда ты, должно быть, самый быстрый филолог в мире!

– Не настолько быстрый, как мне бы того хотелось, – ответила я куда более холодно, чем намеревалась. – Пожалуйста, скажите мне, что мы уже готовы отплыть!

Как только мы выбрались из толчеи залива, я порылась в своих вещах в поисках той ветровки, которую ссудила мне Ребекка. Солнечное тепло залива оказалось весьма обманчивым; едва мы вышли на открытую воду, резкий северный ветер напомнил о том, что на дворе ноябрь.

А когда я принялась искать гигиеническую губную помаду, передо мной открылся весь масштаб ограбления, совершенного особой на роликовых коньках.

– Бекки? – Я встала, дергая себя за связанные в хвост волосы. – Ты не видела моей сумки?

Строго говоря, это была не моя сумка, это была украшенная кисточками замшевая сумка Ребекки, врученная мне после того, как моя собственная сумочка исчезла в лабиринте Кносса.

– Я была уверена, что положила ее вот здесь…

Когда мы грузили все на борт, я старательно завернула эту сумку в летный жилет Ребекки и запихнула под рюкзак Ника ради пущей надежности. Рюкзак и жилет оставались на своем месте, а вот замшевой сумки нигде не было видно. И Ребекка не помнила, чтобы видела ее после того, как мы покинули порт.

– Ник, – сказала я с нарастающей паникой, – ты здесь что-нибудь перекладывал?

Однако Ник не мог припомнить, чтобы он вообще прикасался к этому «мешку», как он назвал сумку. Он напомнил мне, что, пока мы с Ребеккой болтались на причале, он в поте лица трудился в трюме.

Может, дело было в сильной волне, а может, потрясение от мысли о собственной глупости… Но у меня внезапно закружилась голова, меня затошнило. Вцепившись в поручни, я изо всех сил пыталась удержать внутри омлет с беконом и сосисками, которым мистер Телемакос накормил нас перед рассветом.

В сумке лежала бабушкина тетрадь… и теперь она исчезла.

– Диана? – Ребекка слегка тряхнула мою руку. – Эй, ты как? В порядке?

– Конечно! – Я попыталась засмеяться. – Вот только моими кредитными картами будет теперь рассчитываться кто-то другой. Да и паспорт… Ну, его все равно скоро нужно было менять.

Несмотря на все мои усилия изобразить все в легкомысленном свете, одурачить Ника мне не удалось. Он все смотрел и смотрел на меня, как будто ожидая, когда я наконец сделаю какое-то ужасное признание – насчет того, например, что в подкладке этой несчастной сумки были зашиты украденные золотые монеты…

Если бы он знал, что для меня утрата бабушкиной тетради была куда более ужасающа, чем любые денежные потери! Достаточно плохо было уже и то, что я лишилась огромного списка переведенных слов; но я еще и не могла избавиться от ощущения, что в тетради была какая-то тайна, которую я пока не раскрыла… Скрытое послание, которое я должна была обнаружить. Но теперь уже никогда не обнаружу.

На мой десятый день рождения – в солнечную апрельскую субботу – Ребекка явилась на праздник за час до его начала с заплаканным лицом.

– Его сбила машина, – прорыдала она, когда мы вместе поднимались по лестнице, подальше от воздушных шаров и плакатов с поздравлениями. – Мистер Перкинс сказал, что ничего уже нельзя было сделать. И папа пошел и закопал его в яме в саду, за клубничной грядкой.

Бабушке понадобилось довольно много утешающих слов, прежде чем Ребекка наконец согласилась сесть в кресло и достаточно связно изложить историю гибели Спенсера.

– Папа не разрешил мне даже погладить его, – таким было завершение грустного повествования о поспешных похоронах бедного пса, – или поговорить с ним. Он сказал, что я должна взять себя в руки, потому что… – Ребекка едва сумела произнести последние слова. – Потому что все происходит по какой-то причине.

– Это ошибка с его стороны, хотя отчасти он прав, – согласилась бабуля, которая как будто забыла о своей нелюбви к Спенсеру. – Смерть – это испытание. И именно поэтому мы должны помнить, что мы – люди, а не животные.

Несмотря на строжайший приказ никогда не покидать дом без моих родителей, бабуля надела халат и повела нас обеих к викарию. Мы прокрались в его сад по маленькому деревянному мостику, соединявшему сад с церковным двором, – Ребекка уверила нас, что так нас не заметят из дома.

– Полагаю, это то самое место? – спросила бабуля, останавливаясь перед небольшим пятном свежевскопанной земли, рядом с которым были воткнуты в землю две лопаты.

– Да, – кивнула Ребекка, все еще всхлипывая. – Он там. Совсем один…

– Ну, – заявила бабушка, выдергивая из земли лопаты, – так давайте его выкопаем.

Мне и в голову не пришло возразить. Видя решительность, с какой Ребекка принялась за дело, я тоже начала копать. Когда мы наконец наткнулись на комок белой шерсти, едва ли в футе от поверхности земли, бабуля оттолкнула нас обеих в сторону и сама завершила работу.

– Ну вот, – сказала она, кладя безжизненное тельце на руки Ребекки с такой нежностью, как будто это был спящий младенец. – Теперь ты можешь с ним поговорить.

Она уселась рядом, прямо на маленькую горку земли, которую мы только что набросали, и стала ждать.

Не знаю, как долго мы пробыли там, слушая, как плачет Ребекка. Поначалу я тоже заплакала, сперва от потрясения, потом от вида мертвого песика, которого я так хорошо знала. Но через какое-то время я уже могла думать только о Ребекке, о том, станет ли она когда-нибудь такой же, как прежде, – моей счастливой и веселой подругой.

Мы уже буквально застыли от холода к тому времени, когда Ребекка глубоко вздохнула и сказала:

– Я так устала…

До этого момента она лежала на земле, держа в руках Спенсера, но теперь наконец с трудом села, такая бледная и измученная, что я испугалась, как бы она не потеряла сознания.

– Хорошо, – кивнула бабуля. – А теперь собери его любимые игрушки. Его постельку, что-нибудь из еды…

– Его поводок? – предположила Ребекка, пытаясь сосредоточить взгляд опухших глаз на лице бабушки.

– А ему нравился его поводок?

– Да, он всегда радовался, когда его видел, – кивнула Ребекка, и ее подбородок снова задрожал.

– Идите-ка обе! – приказала бабушка. – Помогите друг другу и возвращайтесь как можно быстрее. Бегом-бегом-бегом!

Когда Спенсер был наконец уложен на свою синюю подушку, в окружении его любимых вещей, которые мы стащили из дома, пока викарий и его жена были заняты засорившимся унитазом, Ребекка снова ударилась в слезы, и я с ней за компанию. Но это была уже совсем другая печаль.

– Помни, – сказала бабуля Ребекке, – ты всегда можешь сюда прийти и поговорить с ним. Но теперь ему нужно немного отдохнуть. Склоните головы…

Мы послушно сделали, как она велела, и бабуля стала начитывать что-то на незнакомом нам языке. Мы не поняли ни слова, но почему-то все это нас странным образом успокоило. Потом бабуля вручила нам лопаты и велела засыпать ямку. Когда мы закончили, она взяла горсть земли и ладонью размазала ее по нашим лицам.

– У тебя горе, – пояснила она Ребекке, обхватив ладонями ее перепачканную мордашку. – Но ты все сделала правильно.

Лишь войдя в парадную дверь нашего дома, я вспомнила, что сегодня у меня праздник. Под потолком бессмысленно болтались воздушные шары, в воздухе витал теплый запах имбирного печенья, но в доме царила зловещая тишина. В прихожей, на полу под вешалкой, лежала небольшая горка пакетов с подарками, но самих дарителей нигде не было видно. И тут я услыхала, как часы в гостиной пробили пять. А в приглашениях, украшенных серебряными лошадками, было сказано: в три часа.

Как только мы начали на цыпочках подниматься вверх по лестнице, из двери кухни появились мои родители. Они были мрачны и бледны, но не сказали ни слова, а просто смотрели на нас, застывших на месте, перепачканных землей, не знающих, то ли нам идти наверх, то ли спуститься вниз.

– Боюсь, это я во всем виновата, – заговорила наконец Ребекка тихим, но решительным голосом. – И я прошу прощения. Но я понимаю, все это… Ну, в общем, непростительно.

– Что ж, – сказала моя мать, поплотнее закутываясь в шаль, – почему бы вам, девочки, не попробовать праздничный торт?

И с того дня в гостиной больше не слышалось поздних споров, отец и мама не обменивались больше горестными взглядами… В доме воцарилась тишина. Болезненная, мучительная тишина, тяжелая в своей окончательной решимости. И через неделю мои родители начали уезжать на какие-то встречи далеко от дома, а возвращались с разными брошюрами и бланками, которые старательно прятали от меня.

Но я знала, каким-то инстинктом уловив фальшь взрослых, я понимала, к чему все это приведет. Они готовились отослать из дома бабулю – в запертое со всех сторон здание с неулыбчивыми людьми и большими железными замками, и я никогда больше ее не увидела бы. Они собирались привязать ее к кровати и втыкать иглы ей в руку, и все это по моей вине – из-за того, что я позволила себе подружиться с ней.

Единственным, на кого кража не произвела впечатления, оказался мистер Телемакос, упорно отказывавшийся думать о том, что мою сумку стащили.

– Она найдется! – повторял он, отмахиваясь волосатой рукой от затейливых изгибов судьбы. – Все всегда находится.

Чтобы скрыть свое отчаяние, я занималась всем, чем только можно было заняться на палубе, и прилагала все усилия к тому, чтобы поменьше думать. Идея оказалась удачной, и лишь час спустя я наконец посмотрела по сторонам. И тут же ощутила дрожь странного подозрения. Если мы собирались плыть вдоль побережья, то почему вокруг не было видно ничего, кроме воды?

Я подошла к мистеру Телемакосу, стоявшему у штурвала и о чем-то весело болтавшему с Ником и Ребеккой.

– Извините, – заговорила я, внезапно почувствовав себя чем-то вроде ненужной помехи, – но куда мы направляемся, если точно? Уже почти десять часов…

Мистер Телемакос ухмыльнулся:

– Я же вам говорил: мы направляемся туда, где все заканчивается. – Поскольку я продолжала внимательно смотреть на него, требуя объяснения, он добавил чуть громче, как будто говорил с плохо слышащим человеком: – Мы направляемся к Трое. Я вас похитил, Диана Морган. И в следующие несколько дней вы трое будете заложниками моей настоятельной потребности иметь интеллигентную компанию.

Видя, как мы все потрясены его признанием, мистер Телемакос разразился громовым хохотом:

– Через десять лет вы спросите себя: кем он был – пиратом или ангелом?

– Но вы обещали… – начала было я, задыхаясь от ярости.

– Я обещал доставить вас туда, где вам необходимо быть, – перебил меня мистер Телемакос, кивая с таким видом, словно мы обо всем прекрасно договорились. – И именно это я и делаю. Кроме того, какой смысл везти вас в аэропорт, если у вас нет паспорта?

Я так обозлилась, что вполне могла столкнуть этого здоровяка за борт, и потому быстро повернулась к Нику.

– Вы можете мне помочь и развернуть эту чертову лодку обратно? – спросила я его, стараясь, чтобы мистер Телемакос расслышал меня как следует.

Поколебавшись секунду-другую, Ник скрестил руки на груди:

– Увы, я не моряк. Извините.

Но что-то в его взгляде – некое странное дьявольское удовлетворение, скрытое под видимостью сожаления, – подсказало мне, что Ник врет.

Я оглянулась на Ребекку, хранившую непонятное молчание.

– Пожалуйста, объясни своему другу, – кивнула я в сторону мистера Телемакоса, – что все это абсолютно недопустимо!

Выражение тупого изумления на лице Ребекки внезапно сменилось раздражением.

– Ты что же, думаешь, он сам этого не понимает?

Она бросила бешеный взгляд на мистера Телемакоса, а тот благодушно улыбнулся в ответ, как будто наши слова прозвучали в его ушах птичьим щебетанием.

– Бекки, – сказала я, стараясь как-то обуздать отчаяние, – за каждый день занятий, пропущенный мной в Оксфорде, некий циклоп по имени профессор Ванденбош откусит по куску от моей будущей карьеры!

Ребекка отвернулась, явно готовая смириться с судьбой похищенной заложницы.

– У тебя, по крайней мере, есть какие-то обязанности!

Осознав, что я абсолютно одинока в своей досаде и что ни Ребекка, ни Ник не помогут мне убедить мистера Телемакоса вернуться в Нафплион, я оставила их и ушла на корму судна. Я редко ощущала подобную беспомощность и не хотела, чтобы они видели меня в таком состоянии, почти в слезах от расстройства.

Но я ведь действительно не могла сесть в самолет без паспорта, хотя как раз от этого необходимость вернуться на берег становилась лишь более настоятельной. Мне нужно было найти какой-то другой способ добраться до дома, хотя даже при самом удачном стечении обстоятельств я не попаду в Оксфорд раньше конца этой недели. Так что и без вынужденного заточения на борту «Пенелопы» дела у меня обстояли хуже некуда.

И все же… При всех этих неприятностях я не могла подавить щекочущее предчувствие при мысли о том, что увижу Трою. В конце концов, разве не этого я втайне желала? Пройти дальше по следу амазонок? Потому что, несмотря на решимость вернуться в Оксфорд без дальнейших задержек, мне все равно чудилось, что, отказавшись от этой поездки, я потеряю свой единственный шанс отыскать недостающее звено между бабулей и жрицами из Алжира.

Стоя на корме, глядя на Эгейское море и острова, материализовавшиеся вдали, я решила, что должна просто смириться с ситуацией. Мы направлялись в Трою, и я ничего не могла изменить; дуться и злиться не было никакого смысла. А уж когда я вернусь домой, то отработаю все пропущенные часы и уделю своим студентам столько внимания, что они воспримут мое отсутствие как истинное благословение. Что же касается Катерины Кент, я цеплялась за надежду, что она меня простит, когда я все ей объясню. Раньше ведь она всегда меня прощала.

Определившись со своим решением, я вернулась к остальным. К этому времени Ребекка сама уже стояла у штурвала, а мистер Телемакос объяснял ей, что и как делать. Единственным, кто заметил мое возвращение, оказался Ник, и он, покосившись на меня, пробормотал себе под нос:

– Думаю, вы только что побили мировой рекорд смены настроения. Десять минут. Я впечатлен.

Не будучи в настроении общаться с ним, я ответила коротко и отстраненно:

– Я производила расчеты.

Позже тем же вечером я оставила Ребекку спать в нашей каюте, а сама выбралась на палубу, чтобы немного побыть одной. Ужин прошел вполне весело, я даже смеялась, но мой гнев еще не остыл до конца. Мистер Телемакос так гордился своей властью над нами, был так самодоволен… И какая-то часть моего «я» весьма по-детски желала преподать ему урок.

На ночь мы бросили якорь в каком-то тихом заливе, и единственными звуками, которые здесь раздавались, был тихий плеск волн о корпус лодки да шум случайных порывов ветерка. Еще недавно, в золотом свете заката, залив казался совершенно необитаемым, но теперь, после захода солнца, в холмах вспыхнуло несколько отчетливых огоньков. Как далеко находились эти дома? Не было ли на острове людей, которые смогли бы мне помочь? Или же огоньки, которые я видела, на самом деле были звездами, едва поднявшимися над поросшими лесом гребнями холмов? Несмотря на луну, слегка разгонявшую тьму вокруг меня, я не могла бы с уверенностью сказать, где кончалась земля и начиналось небо.

Пока я сидела вот так на палубе, обхватив колени и медитируя на причудливом пейзаже, появился Ник. Я не слышала, как он подошел, потому что он был босиком и, как всегда, двигался абсолютно бесшумно. Поколебавшись мгновение-другое, он сел рядом со мной и кивнул на луну, от которой словно откусили небольшой кусок:

– Скоро полнолуние. – Я не ответила, и Ник, немного помолчав, продолжил: – Один мудрый боцман как-то сказал мне, что существует некий ангел-хранитель, который присматривает за молодыми людьми. Для меня таким ангелом всегда была луна. Она много раз спасала мне жизнь.

– В самом деле? – откликнулась наконец я. Несмотря на то что Ник ничего не сделал для того, чтобы помочь мне урезонить мистера Телемакоса, я все же предпочитала его общество собственному унылому одиночеству. – Она что, вызволяла вас с лодки с сумасшедшим капитаном-греком?

Я почувствовала в темноте, как он улыбнулся.

– Мы можем попробовать. Может, ей захочется даровать вам исполнение желания. Чего вам хочется? Очутиться в Оксфорде прямо сейчас?

Непонятно почему мое решительное «да» застряло у меня в горле.

– Не беспокойтесь. – Ник теперь говорил прямо мне в ухо. – Я никому не скажу.

Меня слегка рассердило то, что он решил, будто меня можно так легко завоевать. Я отклонилась в сторону и сказала:

– Я всем обещала, что вернусь именно сегодня.

– Вот. – Ник протянул мне свой телефон. – Позвоните и объясните.

– Спасибо. Возможно, завтра. Мои родители уже спят.

– А как насчет вашего друга? Он разве не засиживается допоздна?

Не зная, что ответить, я покачала головой и вернула ему телефон. Ник хмыкнул:

– Да расслабьтесь вы! Они и не собираются вас увольнять. Вы им нужны. Вы умны. По моему опыту, красивые женщины привлекательны только до того момента, как откроют рот. Но с вами все иначе. Чем больше вы говорите, тем больше… – Он вдруг умолк на полуслове, а потом заговорил уже более спокойно: – Хотелось бы мне обладать вашей сосредоточенностью. Целыми днями – даже месяцами! – сидеть в библиотеке и просто читать! У меня не хватило бы терпения. И в результате я так ничего по-настоящему и не добился. – Сообразив, что отнесся к себе не слишком справедливо, Ник чуть подтолкнул меня локтем, как бы дразня. – Ну, впрочем, кое-что я делаю совсем неплохо, по крайней мере люди так говорят.

Его слова, хотя и сказанные в шутку, разбудили мое воображение и вызвали тихий взрыв хаоса в уме.

– А в чем еще вы неплохи? – услышала я свой голос.

Ник выпрямился:

– Умею рисковать. В этом я профессионал.

– Приведите пример.

Ник чуть-чуть подумал, потом сказал:

– Как насчет скалолазания? Или спуска в каноэ по Наханни в ноябре?

– Я и не знаю, где течет эта река, – нахмурилась я. – А еще что?

– Ох… – Ник слегка ссутулился, как будто стеснялся того, что так ужасно горд собой. – Ну, обычные вещи. Стараюсь раздвигать пределы мира. Чтобы произвести впечатление на друзей.

Я разжала руки, которыми стискивала колени, потому что уже не ощущала такого холода, как недавно. И тут же поняла, что тепло исходило от Ника и скапливалось в узком пространстве между нами, соблазняя меня придвинуться поближе.

– А я-то воображала, что вы забрались в эти края ради блага человечества, – пошутила я, благодарная Нику за то, что он повернул разговор в несерьезное русло. – Возите на грузовиках какую-нибудь еду для голодающих…

– Ну, этим я тоже занимался. – Ник произнес это спокойно, слегка пожав плечами, и даже не потрудился бросить взгляд в мою сторону, чтобы узнать, поверила ли я ему. – Пока не понял, что таким образом помогаю только местным диктаторам или вождям, да еще тупоголовым политикам, из-за которых и возникают все проблемы.

– Ясно… – Я всмотрелась в профиль Ника, гадая, вижу ли я наконец настоящего Николаса, или это тоже одна из тех ролей, которые он, судя по всему, играл бесчисленное множество. – То есть вас окончательно разочаровала бессмысленность цивилизованного общества и в результате вы ринулись в свободный полет, ища удовольствий?

Ник немного подумал над моими словами:

– Скорее, ища боли… Но в целом вы правы. Кстати, если вас когда-нибудь разочарует бессмысленность академической науки, вам бы следовало заняться рекламой или пропагандой. – Он с видом заговорщика понизил голос. – Я вас найму в качестве представителя по связям с общественностью.

– Может, я предпочту спускаться в каноэ по Наханни, – возразила я. – В июле.

– Вас тогда заживо сожрут мошки. Или медведи гризли.

Я шутливо ткнула его кулаком в бедро:

– А я найму вас в качестве проводника.

Ник ухмыльнулся:

– Вы можете горько пожалеть. Я ведь не буду там бриться, а ночевать нам придется в одном спальном мешке.

Эта картина мгновенно вызвала прилив крови к моим щекам, и я порадовалась тому, что Ник не может этого увидеть в темноте.

– А почему нельзя каждому спать в своем собственном?

Обтянутое свитером плечо Ника прикоснулось на мгновение к моему плечу.

– А почему вы хотите отправиться в поход именно со мной?

– Ох, даже не знаю… – Я откашлялась, изумленная тем, что наш разговор вдруг приобрел оттенок легкого флирта. – С вами довольно забавно разговаривать.

Я и сама не поняла, в чем было дело, но что-то во взгляде Ника заставило меня наклониться чуть ближе к нему, и в течение нескольких напряженных секунд я была уверена, что он меня поцелует. И если честно, в тот самый момент, несмотря на то, насколько капитально расходились наши интересы, я искренне надеялась, что именно это он и сделает.

Но Ник протянул руку куда-то в сторону и тут же подал мне какой-то плоский и очень знакомый предмет.

– Вот. Я взял на себя смелость стащить это из вашей сумки сегодня утром, перед тем как мы вышли из дома.

Бабушкина тетрадь.

– Но…

Я была так сбита с толку появлением моей самой драгоценной собственности, что расхохоталась. Прижав ладони к груди, я наконец справилась с собой настолько, чтобы поблагодарить Ника, хотя где-то в глубине меня затаилось отвращение, что он рылся в моей сумке.

– После нападения на вас на Крите, – заговорил Ник тоном, который заставлял предположить, что уж теперь-то он собой не гордится, – меня мучило предчувствие, что тот загадочный вор повторит попытку. Я собирался поговорить с вами об этом, но мы ни разу не остались наедине.

– Все это немного… ошеломляет, – пробормотала я.

Мое отношение к Нику перевернулось с ног на голову. Если во мне и таилось крохотное подозрение насчет того, что за всеми происшествиями стоял Ник, а не какая-то бандитка на роликовых коньках, заставившая бесследно исчезнуть потрепанную сумку, то теперь эта идея оказалась навеки похороненной под чувством неловкости и стыда.

– Вам остается только порадоваться, – продолжил Ник, поддразнивая меня, – что я пока с вами не расплатился. Не уверен, что успел бы возместить все ваши потери…

– А, – выдохнула я, – опять деньги.

– А что плохого в деньгах? Вы ведь именно поэтому здесь… Рядом со мной?

Я покачала головой, все еще слишком вне себя, чтобы поосторожнее выкладывать свои карты.

– В деньгах ничего плохого нет. Как раз наоборот, я большая их поклонница, но здесь я не из-за них.

– Так расскажите мне.

Я посмотрела ему в лицо, которое от падавших на него теней выглядело чрезмерно серьезным. Сейчас, когда я сидела так близко к Нику, казалось неправильным хитрить и обманывать. Конечно, у него был собственный тайный план относительно амазонок, но ведь и у меня тоже. И я вдруг осознала, что мнение Ника обо мне может быть ничуть не более лестным, чем мое мнение о нем; возможно, в его глазах я тоже выглядела весьма скользкой особой, работавшей не на тех людей.

– На Крите, – заговорила я, – вы меня спросили, как я это сделала. Перевод. Вы решили, что здесь есть какой-то фокус. Ну… – Я встала и отошла в сторону. – Вы были правы.

Стоя у поручней, глядя на отражение луны в чернильно-черной воде, я рассказала Николасу о бабушке, и о тетради, и о браслете, который она мне оставила. Наверное, она когда-то была археологом, пояснила я, и наткнулась на письмена амазонок во время каких-нибудь раскопок, и сумела перевести их на английский.

– Но даже она, – закончила я рассказ, – при всей ее одержимости амазонками, никогда не пыталась научить меня этому странному языку. На самом деле она никогда и не упоминала о нем. Она просто оставила мне в наследство эту чертову тетрадку.

Когда я наконец замолчала, Ник подошел ко мне и оперся на поручни рядом со мной. Я почти ожидала, что он меня выругает за то, что я ничего не сказала ему раньше, но он вместо этого просто спросил:

– Как умерла ваша бабушка?

Я поморщилась, охваченная знакомым леденящим чувством вины.

– Дело в том, что она… она просто исчезла. Мои родители собирались отправить ее в приют для душевнобольных, но она… – Я замолчала, не в силах произнести то, что следовало. В тех редких случаях в прошлом, когда мне приходилось рассказывать эту историю, я говорила, что бабушка просто сбежала, сумев как-то отпереть двери, и исчезла совершенно без средств. – На самом деле, – услышала я собственные слова, обращенные не к кому-нибудь, а к Нику, – я отдала ей все деньги, какие у меня были, проводила ее до шоссе и посадила в автобус.

– И куда она поехала?

Я тяжело сглотнула, захлестнутая опустошающими эмоциями.

– Не знаю. Мне было всего десять лет. И весь остаток детства меня мучили мысли обо всех тех ужасных вещах, которые могли с ней случиться. И когда мне приходило какое-нибудь странное письмо по электронной почте или внезапно звонил телефон, я всегда пугалась, что с бабулей что-то произошло. Что она уже где-то нашла свою смерть. – Я передернула плечами при воспоминании о моих старых страхах. – И только много позже я узнала, что в течение двух лет мои родители пользовались услугами частного сыщика… Но ничего от него не получили, кроме жутких счетов.

Ник стянул с себя свитер и, не говоря ни слова, набросил его мне на плечи и завязал рукава вокруг моей шеи.

– Извините, что вывалила на вас все это, – сказала я, не сводя глаз с черной воды. – На самом деле я никому раньше об этом не рассказывала. Даже Ребекке.

Когда Ник заговорил, его голос звучал необычайно мягко:

– А вы уверены, что она действительно была безумна?

– Я… Я не знаю. – Слова Ника снова вернули меня к тем вопросам, которые я задавала себе много лет подряд. – Врачи считали, что это так. Она, безусловно, не была нормальной в общепринятом смысле, что бы это ни значило.

– А вам известно, были ли у нее друзья? Она с кем-нибудь поддерживала отношения?

Меня вдруг укололо странное подозрение.

– Что вы имеете в виду? Я надеюсь, вы не воспринимаете всерьез всю эту болтовню мистера Телемакоса о современных амазонках?

– А почему бы и нет? Во что вы предпочитаете верить: в то, что это все существовало лишь в ее воображении, или в то, что за всем этим действительно что-то крылось? Вы ведь сказали, что у нее был некий архив, она собирала определенные газетные вырезки… Что она постоянно искала свидетельства деятельности амазонок. Что заставляет вас думать, будто она ошибалась? – Я почувствовала, что Ник изучает в темноте мой профиль, тщетно ожидая какого-то ответа. Потом он продолжил: – И если оставить в стороне пустые разговоры, ваша бабушка вела себя как амазонка? Она причиняла людям боль?

– Ну…

Я порылась в памяти, отыскивая в ней тот день, много лет назад, когда мы с Ребеккой сидели на полу, роясь в бумагах из отцовского стола. Среди прочего мы нашли документ психолога, в котором излагались трагические события, закончившиеся первой госпитализацией бабушки.

– Думаю, такое было только в самом начале, пока они не поняли, что бабуля страдает душевным расстройством. В те дни для ее болезни и названия не было, но, по-моему, у бабушки была постродовая депрессия, которая развивалась совершенно бесконтрольно. В любом случае она была убеждена, что родила девочку, а не моего отца, и полностью отказывалась слышать что-то другое. Она заперлась в своей комнате вместе с ребенком, то есть с моим отцом, и не желала выходить. В конце концов им пришлось ворваться туда силой, и она… Ну, она стала защищаться каминной кочергой. Это было ужасно, судя по всему. Констебля отправили в больницу. – Я вздрогнула, как это часто со мной случалось, когда я думала о том, что бабушка пролила человеческую кровь. Потом, осознав, насколько это должно было поразить Ника, я поспешила добавить: – Уверена, она не собиралась всерьез кого-то ранить. Просто у нее было ложное представление, что родить мальчика – это неправильно, так как если они узнают об этом, то отберут его.

Ник повернулся спиной к луне и превратился в черный силуэт, и я скорее ощущала, чем видела, его пристальный взгляд.

– Кто «они»?

– Ее подруги-амазонки, само собой. Нельзя ведь воспитывать мальчика, если ты истинная амазонка, разве не так? Вы что, никогда не читали Страбона?

Ник не ответил, он просто засунул руки в карманы и прошелся по палубе, по-видимому предполагая, что мне нужно какое-то время, чтобы прийти в себя. Когда он вернулся, я сняла с плеч его свитер и протянула ему:

– Извините, что так все вышло. Наверное, мне следовало рассказать вам все раньше, но…

Незаконченная фраза повисла между нами в воздухе. Потом Ник перебросил свитер через свое плечо и сказал:

– Вы были правы, не доверяя мне. Я и сам себе больше не доверяю. – После тяжелой паузы он добавил: – Кроме того, вы ведь пытались объяснить мне, откуда у вас браслет. Но я не слушал. Я думал, вы его стащили. Виноват.

– Погодите-ка… – Снимки из ноутбука Ника вспыхнули в моей памяти, разбудив злобу. – Ведь вы сами его взяли. Разве нет? Вы его даже сфотографировали!

Однако обвинение не привело к желанному признанию. Вместо этого Ник сказал:

– Когда мы впервые открыли тот саркофаг, то нашли там четырнадцать браслетов.

– Что?! – Я вытаращилась на мрачный профиль Ника, не в силах переварить услышанное.

– Они просто лежали там. И все были, – он кивком указал на мою руку, – точно такими же, как ваш. Да, я их сфотографировал, но решил оставить в саркофаге тот, что был на руке скелета, поскольку хотел, чтобы археологи увидели все как полагается.

Я была настолько ошарашена услышанным, что почувствовала раздражающее желание обнять Ника.

– Так, значит, если не вы и не я стащили последний браслет, тогда… тогда кто это сделал?

– А почему вы решили, что он был украден? – Ник всмотрелся в меня в темноте. – Потому что саркофаг был открыт?

– Позвольте переформулировать вопрос, – сказала я. – Кто открыл саркофаг и зачем?

– Вот только не надо на меня так смотреть, – пожал плечами Ник.

– А почему бы и нет? – Я решила прямиком перейти к делу. – Ведь именно вы охотник за сокровищами! – Я ждала от Ника какой-то реакции, но он просто молчал. – Ну же, вперед! – Я подошла ближе к нему. – Я слышала ваш разговор по телефону, вы говорили о тайнике амазонок. Ник, что вообще происходит?

Он наконец негромко застонал и потер лицо ладонью.

– Мне не хотелось впутывать вас во все это…

– Ну, теперь уже слишком поздно!

Николас со вздохом сел на палубу, прислонившись спиной к грот-мачте.

– Помните, что я говорил вам в машине в последнее воскресенье? Что я некий икс, отмечающий точку? Ну, после того, что произошло в Алжире, я стал далеко не самым популярным иксом в офисе.

– Но вашей вины в том не было! Как они могут…

– Ох, тут нет ничего личного! Просто мы действуем именно так. И теперь я нечто вроде помехи. Слишком много мошенников устремилось по моему следу, как мы с вами уже убедились. – Ник едва заметно развел руками. – Прошу прощения. Но у Фонда Акраб в этом месяце и без меня проблем хватает. Новые раскопки в Иордании. Кое-какие события в Болгарии. В общем, босс решил, что будет неплохо, – Ник глубоко вздохнул, – отослать меня подальше на какое-то время. Подальше от «горячих» точек.

У меня что-то сжалось в груди.

– Но… куда вы направитесь?

Даже в темноте я заметила смущение на лице Ника.

– Нет, вы не поняли. Они уже меня отослали. Именно поэтому я и поехал с вами на Крит. Именно поэтому я здесь. – Он помолчал, явно ожидая от меня какого-то отклика. Но его не последовало, и Ник снова вздохнул. – Диана… Мы с вами оба прекрасно знаем, что сокровища амазонок – полная чушь. Но им это неизвестно.

Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы собрать все воедино. Но когда это произошло, от потрясения я откинулась назад, на канаты поручней.

– То есть?! – воскликнула я. – Погодите-ка, дайте сформулировать… Вы поехали за мной, чтобы использовать меня как наживку… Чтобы увести в сторону преследователей? Вы это хотите сказать?

Ник встал:

– Ну, я и сам не слишком этим горжусь…

– Нет! – Я вскинула руки, останавливая его: я не хотела, чтобы он ко мне приблизился. – Какой же я была дурой! Ну конечно же, вас никогда не интересовали амазонки! Вы и не знали толком, кем они были! Но это ведь вас не остановило, так? Вы все равно заманили нищего филолога и использовали как приманку!

– Послушайте… – Ник сделал осторожный шаг в мою сторону, потом второй. – Это была не моя идея. И я уж точно не хотел, чтобы вы как-то пострадали. Все эти несчастные случаи…

– Это не были несчастные случаи, Ник! Все это было блестяще спланировано! – Мне вдруг до нелепого сильно захотелось рассмеяться. – Наконец-то все встало на свои места! Ох, черт, а я уже думала, что схожу с ума! Я думала, что меня преследуют амазонки! Просто фантастика… – Я попыталась заглянуть Нику в глаза, но луна мне этого не позволила. – Ну же, улыбнитесь! Вас должно радовать то, что ваш план так блестяще сработал! Ваши ублюдки не просто погнались за наживкой, они еще заодно и откусили от меня несколько кусочков! Отлично сработано, Николас! Тот икс, который отмечает некую точку, заработал награду!

Ник выглядел очень расстроенным.

– Как я могу все исправить? – Но прежде, чем я открыла рот, он протянул руку и приложил палец к моим губам. – Нет, не отвечайте прямо сейчас. Подумайте хорошенько. Ложитесь в постель и сосчитайте до десяти.

Я оттолкнула его руку:

– А как насчет того, чтобы сосчитать до десяти тысяч?

Он медленно кивнул:

– Завтра я дам вам чек.

– Лучше наличными, – возразила я, направляясь к люку. – И как насчет того, чтобы добавить хорошие чаевые за то, что мне все это время пришлось общаться с вами?

Глава 25

Эгейское море

Лилли проснулась, как только они вышли в открытое море. Потягиваясь и зевая, она села и с любопытством ощупала все вокруг себя. Мягкий матрас с шерстяным одеялом… Cтенка из ткани прогибалась внутрь под давлением морского воздуха… Это помещение на корме троянского корабля явно отличалось от того, что представляла себе Лилли, и она испугалась.

– Клито? – позвала она. – Ты уже встала?

– Да, уже встала. – Клито поцеловала девушку в макушку.

– Мы снова куда-то плывем? – нахмурившись, спросила Лилли. – Там был какой-то мужчина… Мужчина, от которого пахло так же, как от Мирины…

– У меня для тебя сюрприз, – сказала Клито, даже не пытаясь сдержать слезы радости, стекавшие по ее щекам. – Сюрприз, который очень тебя обрадует.

Мирина, не в силах ожидать ни минутой дольше, ринулась вперед и заключила Лилли в крепкие объятия. Ей все твердили, что Лилли нужно понемногу сообщать новости, чтобы не слишком потрясти слепую девушку, но Мирина гораздо лучше остальных знала силу своей сестры и понимала, что как раз основательное потрясение и пойдет ей на пользу.

– Наши молитвы были услышаны, – сказала ей одна из освобожденных жриц по имени Пилла. – Совершенно очевидно, что это браслет Лилли помог нам вновь обрести свободу. Давайте же поблагодарим богов…

– Может, нам лучше начать с того, чтобы поблагодарить Мирину? – возразила Питана. – Она не знала ни минуты отдыха с тех самых пор, как вас увезли.

– Думаю, нас всех не мешало бы поблагодарить, – перебила ее Эги. – Давай не будем взваливать на одну только Мирину всю тяжесть твоей благодарности…

Никто не осмелился спорить. После того как жрицы провели все утро, пытаясь угомонить бившуюся в истерике Кару, которая наконец-то, к счастью, погрузилась в сон, у женщин просто не осталось сил для новых трагических спектаклей. И ни одна из них даже не попыталась задавать какие-то вопросы той девушке, которую они прихватили с собой из Микен; она лишь сказала им, что ее зовут Еленой, а о большем ее не спрашивали.

Все утро Мирина просидела на корме, не сводя глаз с Лилли, а затем все-таки решила отправиться на поиски Париса. Она нашла его на носу корабля, погруженного в беседу с Энеем и Даресом.

Ни один из мужчин даже не улыбнулся, когда Мирина приблизилась к ним; мрачно кивнув Парису, двое остальных быстро извинились и ушли. Но и Парис, похоже, не имел особого желания разговаривать с Мириной; повернувшись к ней спиной и уставившись на водную гладь, он как будто и не замечал присутствия девушки.

Несмотря на его явно недружелюбное настроение, Мирина решилась заговорить с ним:

– Ты хотя бы позволишь мне принести извинения?

Когда Парис ответил, его голос дрожал от негодования:

– Что я позволю… Или чего я не позволю, похоже, тебя не слишком заботит.

– Но я…

Парис повернулся к ней лицом, пылавшим от раздражения:

– Мирина, я не из тех людей, которых интересуют приятные слова и обещания… В особенности когда твои поступки так нагло противоречат им. Если ты считаешь своим долгом извиниться, приноси извинения моим соотечественникам. Именно они станут жертвами моей идиотской веры в тебя. Греки ведь теперь никогда не поверят ни единому слову троянских мореплавателей… – Слишком расстроенный для того, чтобы закончить мысль, Парис снова отвернулся от Мирины, покачивая головой. – Мне даже спрашивать не хочется о том, что произошло ночью. Но все же я должен знать. Ты умудрилась освободить свою подругу, это я уже знаю, но не представляю пока что, какую цену мне придется за это заплатить.

– Может быть, они подумают, что она сама сбежала… – начала было Мирина, но Парис не дал ей закончить.

– Ты хочешь сказать, что вы сумели пройти во дворец и выбраться оттуда незамеченными?

Мирина замялась, потом вскинула голову и посмотрела прямо в глаза Парису:

– Сын царя мертв. Он остался на полу собственной тюрьмы… Но те, кто нас видел, болтать не станут. Никто не умеет молчать так, как женщина, полная ненависти.

Парис ненадолго прикрыл глаза. Когда же он снова их открыл, то как будто постарел лет на десять.

– Будь я человеком, живущим по правилам… Нет, будь я мудрым человеком, я бы тотчас же развернул корабли и отвез всех вас обратно. Но я не таков, увы. Если бы я был богом, уж поверь, я бы наслал на злобные Микены десятки молний и бил бы по этому городу снова и снова… Но я человек, и, похоже, мне придется удовольствоваться тем, что я могу ударить по ним лишь оскорблением, а потом удрать как можно быстрее. – Видя, что Мирина готова начать спорить, Парис резко покачал головой, запрещая ей открывать рот. – Лучшее, что ты можешь сейчас сделать, – это держаться подальше от меня. Иди к своим сестрам. И больше не показывайся мне на глаза. Через два дня, если ветер будет попутным, мы доберемся до Эфеса. Я собирался предложить тебе поселиться в Трое, но при сложившихся обстоятельствах не могу этого сделать. Куда ты надумаешь отправиться дальше, дело твое, но в Эфесе мы распрощаемся.

После трех дней мучительного молчания и обвиняющих взглядов команды сестры Мирины испытали искреннюю радость, когда корабли добрались до побережья. Подгоняемые начинавшимся штормом корабли троянцев буквально ворвались в порт Эфеса и под сильным ветром не смогли даже сразу бросить якоря. Всю ночь суда болтались у причалов, ударяясь о них бортами, и к утру все уже были на ногах и сновали по кораблям, оценивая ночные повреждения.

– Спешить некуда, – сказал Парис Мирине, когда она подошла к нему, чтобы попрощаться. – Мы все равно не сможем уйти отсюда, пока все не починим.

Он посмотрел на Мирину, и она с облегчением увидела, что после трех суток упорной отстраненности гнев Париса немного поутих.

– Но если ты и твои сестры готовы уйти – а я вижу, что вы готовы, – то позвольте мне отвести вас к правительнице Эфеса. Как вы скоро поймете, я не случайно привез вас именно сюда.

Парис вместе со жрицами пешком отправился в город. Поскольку спешить им было некуда, он предложил Лилли взять его под руку и по дороге рассказывал девушке обо всем, мимо чего они проходили: о торговцах фруктами, о красильщиках тканей, о стариках, сидевших в тени и жаловавшихся на то, как изменился мир вокруг них. Не раз и не два он заставлял Лилли смеяться, делая замечания, которые Мирина почти не могла расслышать.

А тем временем Клито и Эги с трудом тащили Кару следом за остальными. И хотя она перестала оплакивать смерть человека, который – как она продолжала твердить – заботился о ней, Кара по-прежнему не желала разговаривать с Мириной, как и признавать необходимость собственного спасения.

– Я его любила! – восклицала она то и дело, не обращаясь ни к кому конкретно. – А он любил меня!

– И именно поэтому он морил тебя голодом, связывал и колотил? – спросила наконец Питана.

Но Кара оставалась глухой к голосу разума; она продолжала верить в сказку, которая существовала лишь в ее голове.

Эфес, раскинувшийся на пологих холмах посреди сочных незаселенных равнин, поразил Мирину своим сонным и безобидным видом. Здесь она и ее сестры могли бы жить, пока не накопили бы достаточно средств, чтобы уехать… Или пока не одряхлели бы все вместе и сидели бы в тени, как те старики, мимо которых они проходили. Здешние картины и в сравнение не шли с теми ужасами, что женщины оставили дома или видели в Микенах, и все же Мирина обнаружила, что увиденное не доставляет ей особого удовольствия. Поскольку вне зависимости от того, останется она здесь или нет, ее ждало будущее без Париса, а Мирина, хотя и знала его совсем недолго, уже чувствовала, что связана с ним навсегда. Куда бы Парис ни отправился, ей хотелось последовать за ним. Когда он исчезал из вида, пусть даже на мгновение, Мирина будто теряла опору, как стул, лишившийся одной ножки.

Это было странное ощущение для женщины, давным-давно привыкшей полагаться только на себя. И перспектива расставания с Парисом наполняла Мирину ужасом. Это был не тот острый временный страх, который можно одолеть энергичными действиями, а страх глубокий, всеобъемлющий, он бросал тень на все, что Мирина делала или говорила, даже на ее радость воссоединения с Лилли.

Странное дело, думала Мирина, оглядываясь по сторонам и наблюдая приветливое спокойствие необычного города и его обитателей… Ведь она повидала так много опасностей, так часто оказывалась на волосок от смерти… И вдруг по какому-то капризу судьбы именно она, а не кто-нибудь другой, оказалась в таком благословенном месте… и почувствовала, что ее жизнь кончена.

Мирина ожидала, что правительница Эфеса живет в каком-нибудь элегантном дворце на холме над городом, и весьма удивилась, когда Парис остановился на совершенно обычной улице и предложил всем войти в какие-то ворота, открытые настежь. Мирина, шедшая последней, обнаружила, что они очутились в тихом дворе, окруженном зданиями и тенистыми портиками, а ее сестры маневрируют между многочисленными экзотическими растениями в кадках, глядя на все с нарастающим изумлением. Похоже, правительница Эфеса была из тех, кто высоко ценит покой и красоту, в отличие от Мирины.

Остро ощутив собственное несовершенство, в том числе и грязные ноги, Мирина отошла в тень одного из портиков… и вдруг застыла как вкопанная. Потому что там, среди колонн, увитых виноградными лозами, стояла фигура, слишком хорошо знакомая Мирине.

Богиня Луны.

Конечно, она была не из гладкого черного камня, а вырезана из дерева, и ее торс был окутан льняной туникой, испещренной мириадами коричневых пятен, – наверное, это были следы капель, падавших с гниющих кусков мяса, висевших на бечевке вокруг ее шеи, и все же…

– Я вижу, вы уже подружились. – Парис подошел к Мирине, ведя за собой Лилли. – Я знал, что из всех городов на этом побережье Эфес подойдет вам больше всего. Здесь властвуют женщины. И правительница Эфеса является защитницей охотников и девственниц. Я всегда считал, что такое сочетание существует только в этом месте… – Парис покачал головой. – Пока не встретил тебя.

– А это?.. – Мирина подошла поближе к богине, чтобы рассмотреть куски мяса, висевшие на ее шее. Они были похожи на тестикулы каких-то животных, на те части добычи, которые Мирина в прошлом всегда отсекала и оставляла гиенам.

– Здешняя традиция. – Парис скривился. – Горе любому самцу, который осмелится пересечь охотничьи тропы дочерей Отреры. Олень, медведь, мужчина… – Парис усмехнулся, явно поддразнивая Мирину. – Никто не уйдет отсюда живым. Как раз в твоем духе.

– А кто это – Отрера? – спросила Мирина, но как раз в это мгновение на балконе появилась немолодая женщина, державшаяся с большим достоинством и одетая в длинное серое платье с просторными рукавами.

Она окинула взглядом двор, явно озадаченная внезапным появлением чужаков.

– Ипполита? – позвала она. – Пентесилея?

– Госпожа Отрера, – пояснил Парис, сияя от восхищения, – верховная жрица и сестра моей матери. Но она ненавидит всяческие церемонии, как и ее дочери. Они живут охотой и верховой ездой и большую часть времени проводят в имении за городом, где разводят и тренируют лошадей. – Он посмотрел на Мирину с редкой для него застенчивой улыбкой. – Именно так мой отец познакомился с моей матерью: он сюда приехал, чтобы купить лошадей.

Мирина уставилась на Париса во все глаза:

– Твой отец… царь Трои?

Парис нахмурился:

– Ты наверняка заметила, как серьезно мы относимся к лошадям.

– Да, но… – Мирина посмотрела на женщину, стоявшую на балконе. – А сколько дочерей у госпожи Отреры?

– Наверное, около тридцати, – ответил Парис, – плюс ее послушницы. – Он покосился на Мирину. – Это весьма внушительно для женщины, никогда не знавшей мужчины. Идем, позволь мне вас познакомить. Я уверен, она сразу узнает язык, на котором говоришь ты и твои сестры; моя тетушка весьма образованна и гордится тем, что легко усваивает иностранные языки.

Стояла уже вторая половина дня, когда госпожа Отрера наконец-то поднялась со своего трона в мраморном портике. К этому времени дальние вершины уже окрасились в вечерние тона, сияя нежно-розовым, и великая тишина окутала этот мир, а солнце, уставшее и удовлетворенное, погрузилось в океан.

– Значит, решено, – сказала знатная дама, чье лицо все еще оставалось грустным после рассказанного Мириной и ее сестрами. – Вы будете нашими гостьями так долго, как пожелаете. А если вам здесь понравится, вы можете начать зарабатывать себе на жизнь и называть наши края своим домом, потому что в имении и в садах всегда достаточно работы. И поскольку, – она бросила строгий взгляд на Ипполиту и Пентесилею, прискакавших верхом в середине рассказа Мирины, вспотевших и растрепанных, – мои дочери редко оказываются там, где должны находиться в данный момент, лишние руки нам совсем не помешают.

Вскоре после этого Парис удалился, неопределенно пообещав вернуться, как он выразился, до наступления конца света. Не желая зря тратить время, он коротко попрощался с Мириной и уже направился было назад к кораблям.

– Погоди… – Мирина выскочила следом за ним на улицу. – Разве я больше тебя не увижу?

Парис обернулся, недовольно нахмурившись:

– Отрера берет тебя к себе. Тебе незачем больше зависеть от меня. Думаю, это большое облегчение для нас обоих.

Он стоял на улице, и заходящее солнце нарисовало нимб вокруг его головы. Он никогда не выглядел таким красивым и таким несчастным.

Мирина шагнула к нему, но что-то во взгляде Париса вынудило ее остановиться.

– Мне бы хотелось, чтобы все было по-другому, – сказала она.

– Что именно? – Парис склонил голову набок. – Тебе хочется, чтобы мы никогда не встречались?

– Нет! Но… Я знаю, что причинила тебе много боли…

Несмотря на очевидную решимость держаться сурово, Парис расхохотался:

– Верно. Но в этом виноват лишь я один. – Он через плечо оглянулся на мачты своих кораблей, видневшихся в конце улицы. – Мне бы следовало выбросить тебя за борт, когда у меня была такая возможность. – Заметив боль в глазах Мирины, Парис смягчился. – Ты сказала, что тебе хотелось бы, чтобы все было по-другому. – Он подошел к девушке почти вплотную. – Так скажи мне, ненасытная Мирина, чего еще ты от меня хочешь?

Мирина выставила вперед подбородок, стараясь не поддаваться чарам Париса:

– Ты уже и так слишком много из-за меня потратил. Та золотая маска в Микенах…

– Я не о золоте говорю.

Мирина замялась, не зная, как лучше выразить свои мысли.

– Ну, – начала она, видя, что Парис все еще ждет ответа, – если вдруг у тебя найдется свободное время, если вдруг тебе нечем будет заняться… – Она пошарила в своем уме и нашла то единственное, за что могла бы зацепиться. – Мне бы хотелось, чтобы ты научил меня сражаться по-мужски.

Глаза Париса удивленно расширились.

– Вот как? А мне казалось, ты уже вполне овладела этим искусством. И на самом деле, – он наклонился к уху Мирины, – я уверен, что единственный урок, который тебе еще нужно усвоить, – это как сдаваться по-женски.

Мирину охватило жаром.

– Да почему это женщина всегда должна сдаваться? Я не добыча…

– Нет, это я добыча. – Парис взял руку Мирины и прижал к своей груди. – Твоя стрела давным-давно поразила меня прямо сюда. И каждый раз, когда я пытаюсь ее вытащить, – Парис как бы нажал на стрелу рукой Мирины, – ты втыкаешь ее обратно.

Девушка ощутила биение его сердца под расшитой тканью.

– Пожалуйста, не уезжай. Мне и мысли такой не вынести.

– Мысли о чем? – Парис посмотрел на руку Мирины. – О том, чтобы иметь все сразу и при этом ни от чего не отказываться? – Парис с нескрываемым отвращением кивнул на ее браслет с головой шакала. – Ты уже так много сделала, чтобы отвоевать свободу, и все равно позволяешь себе быть рабыней какого-то куска металла. – Потом, отпустив ее руку и отойдя на несколько шагов назад, он с вызовом посмотрел на Мирину своими янтарными глазами. – Если ты действительно хочешь, чтобы все было по-другому, так сделай это! Только ты сама в силах изменить что-либо.

Парис не вернулся ни на следующий день, ни через два дня. А на третий день, выйдя утром потихоньку из дому, Мирина не увидела в заливе троянских кораблей.

Парис исчез. Не сказав больше ни слова.

Разочарование девушки было так велико, что она готова была сесть прямо на дорогу и разрыдаться. Целых три дня она мечтала о том моменте, когда снова увидит Париса, и настаивала – весьма эгоистично и неразумно, пренебрегая планами госпожи Отреры, – что она и ее сестры должны задержаться в городе, а не отправиться в далекое имение прямо сейчас… И все из-за того, что надеялась на возвращение Париса.

Но теперь, вернувшись в дом, чувствуя себя опустошенной, Мирина присмотрелась к тому, чем занимались ее сестры с самого момента своего появления здесь: одни хлопотали на кухне, растирая зерно и чистя горшки, другие толклись во внутреннем дворе, растягивая на теплых плитках постиранное белье… Все до единой – даже Эги – с благодарностью выполняли эти простые задания. После того, через что им пришлось пройти, любое дело, которому не помешали бы морская буря или злобный хозяин, приносило им радость.

Даже Кара начала выказывать слабые признаки выздоровления. Она уже не бормотала постоянно себе под нос, не спала сутки напролет, повернувшись ко всем спиной и источая ненависть. Но хотя стала принимать участие в домашних делах, она то и дело ускользала из реальности. Подметая пол или выколачивая ковер, она могла вдруг надолго замереть, явно уносясь мыслями обратно в Микены – не в те Микены, которые видела Мирина, а в Микены, созданные ее собственным воображением, где она, Кара, была королевой…

Госпожа Отрера, с которой женщины говорили об этом, советовала Мирине и остальным ни в коем случае не противоречить Каре и не проявлять нетерпеливой настойчивости.

– Кара вернется, когда будет готова, – сказала она, прогуливаясь с Мириной по прохладному портику. – Ум – штука весьма переменчивая. Он может принимать для себя любой образ, какой ему понравится; иной раз он может стать львом, а иной раз – крысой… И чем энергичнее ты его преследуешь, тем быстрее он убегает, тем глубже закапывается в самого себя.

Они остановились перед статуей богини Эфеса, и Мирина вдруг поняла, что пересказывает госпоже Отрере ритуалы богини Луны. Тогда Отрера, взяв Мирину под руку и ведя ее вдоль колоннады, заметила:

– Наши владычицы – это на самом деле одно и то же, я уверена. И я тоже боготворю ночь, когда мужчины спят, а наши страсти так же чисты, как сердца олених в лесу. Животные, вот кого мы любим… И больше всего лошадей, и каждая из моих дочерей знает, что мужчина, как бы привлекателен он ни был, не принесет нам ничего, кроме обмана и разрушения. Ведь именно мужчина, и только мужчина, лишает женщину ее природного достоинства и заражает отчаянием и смертью.

– Но наверняка ведь есть и хорошие мужчины, – сказала Мирина, думая при этом не только о Парисе и любезных троянцах, но и о своем отце, и об отце Лилли, который превзошел бы любую женщину в их деревне в том, что касалось терпения в обращении с детьми.

Отрера посмотрела на Мирину в упор, и ее карие глаза были так же спокойны, как глаза отдыхающей львицы.

– Я не утверждаю, что мужчина сознательно портит и губит женщину, просто так уж оно получается. Этот дом, – Отрера нежным жестом обвела строения вокруг них, – некогда принадлежал матери, потерявшей всех своих дочерей… Они умерли, давая жизнь детям. У нее было три дочери, три любимые девочки, которых она растила и нежила, а потом выдала замуж… Только для того, чтобы на вершине счастья их унесла смерть. Эта женщина, как гласит история, провела множество бессонных ночей у ног богини Артемиды, погрузившись в беседу с ней, пока не поняла, что ей был преподан некий урок. И тогда она решила открыть свой дом для чужих дочерей и пригласила осиротевших девочек из ближних и дальних краев, предложив им кров в обмен на обещание хранить чистоту. – Отрера показала на стену внутреннего двора, украшенную фреской с изображением бегущих лошадей. – И именно эта несчастная мать открыла целительную силу охоты, и я должна сказать, что мне никогда не приходилось видеть женщину, которая не была бы полностью удовлетворена, поменяв мужчину на коня и уздечку.

По мере того как проходила неделя за неделей, Мирина начала понимать, что имела в виду госпожа Отрера. Хотя стояла зима и поля дремали, в самом имении – беспорядочной деревушке у подножия одного из холмов – кипела жизнь.

Поначалу дочери Отреры с недоверием отнеслись к новеньким – не из-за другой крови или неправильной речи, а из-за того, какую жизнь вели прежде Мирина и ее сестры там, в храме богини Луны; их поразили строгие порядки той жизни, ее убивающая скука, и они просто не могли понять, как вообще разумный человек мог добровольно согласиться на такое.

– А ты, – сказала однажды Мирине широкоплечая Пентесилея, когда они вместе кормили кур, – как ты вообще можешь называть себя охотницей, если ты даже ездить верхом не умеешь?

Мирина восприняла слова Пентесилеи как результат языкового непонимания, а не как выражение недоброжелательства, и с улыбкой сказала своей новой подруге:

– Я всегда полагалась на собственные ноги, а не на каких-то нервных животных. Кроме того, мое оружие – лук, а я, честно говоря, не понимаю, как можно стрелять из лука, сидя верхом на лошади.

– Тогда делай, как мы, – ответила Пентесилея. – Положись на копье и дротик. Идем. – Она стряхнула с жилистых пальцев остатки зерен и направилась к выходу из птичника. – Я тебе покажу.

Все время пребывания в Эфесе Мирина старалась держаться подальше от конюшен, но гордость не позволила ей возразить бесстрашной Пентесилее. Кроме того, здешние женщины – некоторые из них не могли поднять даже мешок с зерном – прекрасно чувствовали себя рядом с капризными тварями, что и породило в Мирине решимость овладеть этим искусством… хотя бы для того, чтобы ее перестали поддразнивать.

Как только она начала учиться верховой езде, ее сестры тоже принялись за дело, ободренные тем, что Мирина все еще была жива и, если не считать синяков и ушибов, в общем даже невредима. Под руководством Пентесилеи и чуть более благожелательной к ним Ипполиты все зимние месяцы они учились ездить верхом и управлять лошадьми, и еще до того, как из земли выглянули первые весенние цветы, даже Анимона уже легко носилась на коне по окрестностям.

Лилли, конечно, тоже требовала, чтобы ей разрешили принять участие в новой игре. Но Мирине и подумать было страшно о том, чтобы сестра в одиночку села на лошадь или даже оказалась поблизости от этих животных. Она боялась, что лошади могут лягнуть или затоптать Лилли. Особенно это касалось коня Пентесилеи, который был тварью совершенно непредсказуемой и агрессивной, причем его хозяйка и не думала как-то усмирить его; как раз наоборот, ей это нравилось. Но в конце концов Мирина стала хотя бы раз в день подъезжать к дому на своей лошадке. Мирина останавливала животное у высокого крыльца и сажала Лилли на его спину то впереди себя, то за своей спиной, но при этом требовала, чтобы сестра держалась как можно крепче. А потом они не спеша катались по некошеному лугу или медленным галопом скакали к песчаному берегу залива. При этом Лилли постоянно твердила о том, что рано или поздно она будет скакать на лошади самостоятельно, а Мирина не знала, то ли радоваться за сестру, то ли тревожиться. Лилли ведь никогда на самом деле не видела лошади…

Поначалу Мирина пыталась поощрять дружбу между Лилли и Еленой – той девушкой, которую они увезли из Микен. Девушки были почти одного возраста и вполне могли бы найти утешение в обществе друг друга… Но при этом они были настолько разными, что Мирине скорее удалось бы подружить собаку с кошкой. В то время как Лилли оставалась такой же радостной, милой девочкой, как и прежде, Елена была молчаливой и задумчивой, в ее взгляде постоянно светилась озлобленность. А когда она начинала говорить, что, к счастью, случалось редко, ее слова звучали так воинственно и грубо, что Мирине частенько хотелось просто зажать ладонями уши Лилли.

– Я-то думала, ты была воином, – как-то раз сказала Елена Мирине, когда та довольно резко попросила ее держаться более вежливо. – Ты такое говорила, и я за тобой пошла, потому что я – воин! Но ты – нет. Ты не сражаешься!

То, что Елене на самом деле не придется выжигать себе грудь, скорее разъярило, чем успокоило ее.

– Ты солгала нам! – шипела она, тыча пальцем Мирине в лицо. – Точно как мой отец!

Это восклицание ошеломило Мирину; она почему-то всегда считала Елену сиротой.

– А где он, твой отец? – спросила она, тут же преисполнившись надежды, что Елену можно будет отправить домой, к родителям, где бы они ни жили. – Или он тоже попал в плен к грекам?

Елена с отвращением вздернула нос:

– Я не рабыня! И не собираюсь возвращаться домой. Отец меня убьет. Непременно! Он убил мою мать. И мою сестру. Я знаю, это он. – Елена поджала губы. – И мне хотелось бы убить его.

Мирина не раз и не два заставала Елену за амбаром, где та в одиночестве тренировалась с оружием. Иногда Мирина присоединялась к ней, и они тренировались вместе, метая ножи и копья. Но все равно потом, вернувшись в дом, Елена смотрела на Мирину так же холодно, как и всегда.

При всем том новом, что ей нужно было освоить, в том числе и язык Эфеса, у Мирины совсем не оставалось времени на бесплодные мечты. А по вечерам, когда она молча лежала в темноте, пытаясь вспомнить Париса, она обычно засыпала от усталости раньше, чем его образ возникал в ее памяти. Но все равно он всегда был где-то рядом, и волнение, возникавшее при мысли о нем, не исчезало и не ослабевало. Чаще всего это приносило Мирине радость, но иногда ее счастье гасло от страха, что она никогда больше не увидит Париса. Потому что когда он лечил ее старую рану, то оставил на ее месте свою метку – метку близости, которую никакие ванны – ни горячие, ни холодные – не могли смыть.

Как ни странно, но именно эти чувства постепенно связали Мирину с Карой. Как-то вечером, когда они вместе вымыли кухню и уселись на пороге, поглаживая домашних кошек, Кара внезапно сказала с вызовом в голосе:

– Я ношу его ребенка. Понимаешь?

И, как ни странно, Мирина понимала. Она уже слышала от других о воображаемой беременности Кары. Женщины говорили об этом, утомленно покачивая головами. Клито и Эги, насколько знала Мирина, уже убедились в том, что это лишь фантазия, и даже попытались привести Кару в чувство, но в результате она ударилась в слезы и опять замкнулась в себе.

Но теперь, сидя рядом с Карой на ступенях крыльца, чувствуя усталость от дневных трудов, Мирина почти ощутила боль Кары… почти увидела тот ком смешанных чувств, что таился в Каре. И потому она обняла за плечи женщину, которая в течение многих недель отказывалась разговаривать с ней, и тихо произнесла:

– Да, понимаю…

С самого первого разговора с заносчивой Пентесилеей Мирина взращивала тайное стремление. Чем больше дочери Отреры бранили ее излюбленный лук и восхваляли преимущества копий, тем решительнее Мирина намеревалась соединить искусство стрельбы с верховой ездой. Задача была не из легких, потому что независимо от того, как Мирина держала лук, лошадь никогда не стояла под ней спокойно. В конце концов Мирина решила, что, поскольку невозможно изменить суть животного, единственным решением может стать изменение в лучшую сторону самого оружия.

– В чем дело? – спросила как-то вечером Лилли, слыша, как Мирина разочарованно ворчит что-то себе под нос.

Сестры занимали одну кровать в углу общей спальни, и, когда все остальные уже спали после долгого дня, Мирина упорно трудилась над новым луком при свете маленькой глиняной лампы.

– Тебе больно, да? Ты что, порезалась?

– Болит только моя гордость, – шепотом ответила Мирина. – Потому что я не могу придумать способ… – Она оборвала себя на полуслове, сражаясь с деревом и тетивой. – Ты лучше спи. Извини, что разбудила тебя.

– Дай-ка мне. – Лилли протянула руку, чтобы ощупать то, что мастерила сестра. – Мне казалось, ты говорила, что это лук. Но почему такой короткий кусок дерева…

– Он и должен быть коротким, – вздохнула Мирина, стряхивая с колен стружки и щепки. – Иначе невозможно будет им пользоваться на полном скаку. Но чем короче я его делаю, тем слабее он становится. Натяни-ка! Это же просто детская игрушка. Дерево утратило всю свою силу.

Лилли подергала тетиву и восхищенно провела пальцами по гладкой древесине.

– Он прекрасен, – сказала она. – Гладкий и послушный. Но как сделать его сильнее?.. – Она немного подумала. – Может быть, дерево, как и люди, набирает силу, сопротивляясь… Может быть, – она вернула лук Мирине, – тебе нужно пробудить его силу каким-то необычным способом?

Лилли снова улеглась в постель и моментально заснула, а Мирина долго еще сидела, глядя на сложную головоломку в своих руках и чувствуя себя бодрой, как никогда.

К тому времени, когда Мирина наконец была готова предъявить другим свое изобретение, весна уже перешла в лето. Изготовление лука было делом непростым; сначала Мирине пришлось придумать новые инструменты, потом найти подходящие материалы… Кроме того, ей приходилось осторожничать, чтобы Пентесилея ничего не заметила. Ведь если бы результат оказался неудачным, вознаграждением за тяжкий труд стали бы непрерывные насмешки.

После нескольких недель тайных тренировок Мирина наконец позвала всех к конскому загону. Поскольку одна только Лилли была посвящена в ее планы, никто из сестер не имел представления, чего следует ожидать, даже самые близкие подруги Мирины. Они увидели только, что перед пустым паддоком установлены соломенные олени, предназначенные для метания копий. А потом, к их немалому изумлению, они увидели, как Мирина вскочила на лошадь без копья.

– Что это за уродливая штуковина? – спросила Пентесилея, с любопытством показывая на то, что Мирина держала в руке.

Это был лук размером примерно вполовину обычного лука, и его концы были сильно загнуты назад с помощью рога и жил; на вид он казался не слишком убедительным, и Мирина не могла винить сестер за то, что они засмеялись и принялись качать головами.

– Я назвала его загнутым луком, – объяснила Мирина, – и утверждаю, что в качестве оружия для всадницы он превосходит копье. Кто-нибудь хочет его испытать?

Фыркнув в ответ на ее слова, Пентесилея вскочила на своего горячего коня и поскакала к цели, готовясь к мощному броску. С восторженным криком она издали метнула свое оружие, и копье вонзилось в соломенного оленя с такой силой, что тот перевернулся и с глухим стуком упал на землю.

– Вот так! – воскликнула Пентесилея, разворачивая коня и легким галопом возвращаясь к Мирине. – Ну а что ты собираешься подстрелить?

Мирина кивнула в сторону пустого загона:

– Вон то.

Все разом повернулись, чтобы посмотреть, и понадобилось пару мгновений для того, чтобы Ипполита поняла, о чем говорит Мирина, и задохнулась от изумления:

– Смотрите! На кольях изгороди!

И в самом деле, на каждом третьем коле красовался соломенный шар; весь паддок был окружен этими мишенями, их было не меньше десятка.

Не добавив больше ни слова, Мирина пришпорила лошадку, набирая скорость, но не настолько высокую, чтобы провалить дело. Потом достала из колчана первую стрелу и наложила ее на тетиву… но желание пустить стрелу прямо в физиономию Пентесилеи заставило ее выстрелить слишком быстро, и стрела промчалась мимо мишени, не задев ее.

Разозлившись на себя за то, что позволила глупым желаниям управлять ее меткостью, Мирина поскакала дальше, и второй выстрел сделала уже куда осторожнее… А затем третий и четвертый. И все стрелы угодили точнехонько в цели, и соломенные шары один за другим покатились на землю, пронзенные ее стрелами. Взбодрившись, Мирина пустила лошадь быстрее, и ее выстрелы продолжали оставаться точными, несмотря на скорость. К тому времени, когда Мирина замкнула круг, сбив все до единого шары на своем пути, ее лошадь уже неслась так, что женщины бросились перед ней врассыпную, словно испуганные куры. Одна только госпожа Отрера не тронулась с места; она стояла не шевелясь, пока лошадь Мирины не остановилась перед ней как вкопанная.

– Один раз я промахнулась, – сказала Мирина, яростно уставившись на соломенный шар на первом колу.

Госпожа Отрера не спеша повернулась к изгороди и осмотрела по очереди все колья с непроницаемым выражением лица.

– Что скажешь, Пентесилея? Один раз Мирина промахнулась. Должна ли я объявить тебя победительницей?

Пентесилее незачем было произносить какие-то слова; красные пятна на ее щеках уже сказали за нее. И хотя все вокруг тоже молчали, Мирина сердцем слышала гром приветствий.

Это случилось ясным летним утром. Мирина была в сарае, где сушилось сено, и пыталась поймать сбежавшую курицу, когда на пол легла длинная тень. Мирина подняла голову, отводя с глаз растрепанные волосы, и не сразу узнала его, потому что солнце, бившее в дверь за его спиной, было слишком ярким, и ей пришлось прикрыть глаза ладонью.

– А ты все охотишься, – прозвучал такой хорошо знакомый голос, который ей хотелось услышать много-много месяцев. – Готова к уроку?

Глава 26

Что Троя? Дым да тяжкие следы

Аргосского копья.

Еврипид. Троянки

Эгейское море

Наши дни

На следующий день мы добрались до острова Делос, и мистер Телемакос, разок глянув на извлеченный из воды термометр, с ворчанием сбросил за борт якорь и объявил, что пора купаться.

– Девятнадцать градусов! – заверил он нас, помахав термометром и тут же снова швыряя его в воду. – Лучше, чем под душем!

Под лучами полуденного солнца вода выглядела мягкой и прозрачной, а берег украшали полукружия светлого песка. Мне хотелось напомнить, что мы ведь не в прогулочном круизе, по крайней мере я, но даже мое плохое настроение растаяло при виде очарования этой солнечной бухты. Единственным, что удержало меня от того, чтобы немедленно сорвать с себя одежду и прыгнуть в воду, была гордость; я не хотела, чтобы мистер Телемакос подумал, что я безоговорочно сдалась и уступила его соблазнительным замыслам.

– Вперед, женщина Северного моря! – поддразнил меня мистер Телемакос, явно приняв мои колебания за некую форму брезгливости. – На этом острове родилась ваша тезка! Не леди Диана, – продолжил он, обращаясь к Нику, – а греческая богиня охоты Артемида, или, как ее называли римляне, Диана.

– Да. – Я покосилась на них обоих. – Но вам должно быть известно, что весьма неумно со стороны простых смертных смотреть на Диану, когда она купается. Это может плохо кончиться.

Я была уверена, что расслышала, как Ник пробормотал себе под нос:

– Тогда имечко в самую точку.

Все утро мы избегали друг друга, а когда наши взгляды все-таки встречались, Ник смотрел на меня с такой ироничной снисходительностью, которая совершенно не располагала к разговору. Да и я не слишком жаждала нового обмена мнениями; основную часть ночи я провела, вспоминая все то, что сказала Нику, и по здравом размышлении о многих своих словах пожалела.

Прежде чем прыгнуть в воду, Ник протянул мне свой телефон и сказал:

– Я уверен, кое-кто дома, в Оксфорде, ждет ваших объяснений.

Ник стоял передо мной во всем великолепии своего загара, и невозможно было не восхититься его сложением и его кожей, блестящей, словно у отполированной статуи какого-нибудь греческого бога, и такой же притягательной. Я напомнила себе, что, притом что физически Ник присутствует в данном пространстве и времени, во всем остальном он настолько далек от меня, что в равной степени мог бы быть и мраморным. Но толку в этом напоминании не было; Ник все равно заставлял мою северную кровь мчаться с бешеной скоростью.

– Спасибо, – сказала я, отводя взгляд. – Наверное, мне следует послать сообщение?

– Скажите им, что вы стоите больше, чем они думают. – Он сунул мне в руку толстую пачку банкнот. – Здесь пополам, евро и доллары.

Я взвесила пачку на ладони:

– И тут вся сумма?

– Пока без чаевых. Так что будьте со мной полюбезнее.

За этими словами последовал всплеск воды, а я осталась стоять с деньгами, телефоном и чувством сожаления. Утром этого дня, когда мы с Ребеккой одевались и застилали койки в нашей маленькой каюте, подруга требовательно спросила, что со мной происходит. Она прекрасно поняла, что моя злость на мистера Телемакоса была лишь вершиной айсберга. А я, слишком уставшая для того, чтобы выдумывать, выложила ей всю правду и вкратце рассказала о признании Ника накануне вечером.

– В общем, очевидно, – завершила я, взбивая подушку, – он просто лживый вороватый шарлатан. К несчастью, твоя жалкая старая подруга в своей непостижимой глупости умудрилась…

– Я так и знала! – Ребекка резко выпрямилась, и непричесанные волосы буквально встали дыбом на ее голове. – Он – четвертый всадник. Я это поняла сразу, как только его увидела. А вот и он, сказала я себе, тот самый человек, который наконец-то сумеет перепрыгнуть через ограду в сердце Дианы…

– Ох, умоляю! – Я всплеснула руками, уже пожалев о том, что во всем ей призналась.

Ребекка в ответ просто выдернула из моих рук покрывало.

– Но разве не ты мне говорила, что он отвратителен? Что от него плохо пахнет?

Я нахмурилась, глядя на нее, испугавшись, что Ник может услышать нас сквозь перегородку.

– Да, но проблема в том, что мне нравится, как он пахнет. Даже когда он отвратителен. – Я покачала головой, пытаясь разобраться во всей этой путанице. – Я словно очутилась внутри какого-то воздушного шара, где не действуют законы физики…

– Тогда надо просто проткнуть этот шар! – Ребекка обошла койку, чтобы хлопнуть меня по заду щеткой для волос. – Вот так! Теперь лучше?

– О! – откликнулась я. – Больно!

– Отлично! А теперь возьми себя в руки. Такое случается с людьми в открытом море: они забывают, кто они такие и что на самом деле имеет значение.

После купания я позвонила родителям, которых, к счастью, не оказалось дома.

– Вы уж меня простите, – сказала я автоответчику, – но мой телефон сломался.

Потом я отправила короткое сообщение Джеймсу: «Охота на амазонок продолжается. Следующая остановка – Троя. Намереваюсь вернуться домой к понедельнику».

– Итак, – сказал Ник, кладя свое полотенце рядом с моим, – я дождаться не могу, чтобы продолжить с того места, где мы закончили.

– А где именно мы закончили?

Я бросила взгляд на Ребекку и увидела, как она выразительно посмотрела на меня перед тем, как исчезнуть под палубой, чтобы переодеться.

Ник, лежа на палубе, оперся на локти и прищурился, глядя на стоявшее высоко солнце.

– Как насчет тетради вашей бабушки?

– Ох…

Поскольку заговорил Ник в довольно игривой манере, я ожидала, что он вернется к разговору об одном спальном мешке на двоих у Наханни, и слегка огорчилась из-за того, что разговор свернул не туда.

– Вчера вечером, – продолжил Ник, и его нахмуренный лоб подтвердил, что мы находимся на разных планетах, – когда вы рассказывали мне о вашей бабушке, то сказали, что она, скорее всего, некогда была археологом и что ее тетрадь должна быть результатом ее усилий расшифровать некий древний язык.

– Это, – сказала я, всячески ругая себя за восхищение его растянувшимся под солнцем телом и, что было куда более серьезно, за то, что слишком много ему рассказала, – выглядит единственным логическим…

– Тогда как вы объясните новые слова? – Ник резко повернулся ко мне. – Помидоры. Кукуруза. Какао. – Поскольку я ответила не сразу, Ник улыбнулся. – Ну же, доктор Морган, не разочаровывайте меня! Все эти растения прибыли из Америки в шестнадцатом веке. Так что объясните мне, зачем культуре бронзового века в Северной Африке понадобились слова для их обозначения?

Я открыла было рот, но тут же поняла, что ответа у меня нет. Изучив бабушкину тетрадь вдоль и поперек, я просто не обратила внимания на эти так называемые новые слова. Я ведь в первую очередь сосредоточивалась на незнакомых символах, а не на их английском значении. Другими словами, причиной, по которой я ни разу не спотыкалась, например, о слово «помидор», было то, что в тексте, который я переводила, оно не встречалось. Так же как и слова «кукуруза» и «какао», в этом я была уверена.

– Значит, вы просмотрели всю тетрадь? – спросила я наконец.

Ник рассеянно крутанул свой телефон на лакированных досках палубы.

– Само собой.

– Но зачем? Чтобы найти следы современных амазонок?

Ник наконец посмотрел мне в глаза, и под внешним дразнящим весельем его взгляда я заметила ту неизмеримую тьму, которую так хорошо помнила по Алжиру.

– Там есть также такие слова, как «отель», «поезд» и «конверт». Думаю, это куда больше, чем просто какой-то след, Диана.

Пораженная тем, что он сумел так много обнаружить в бабулиной тетради, я чуть повернулась и тоже оперлась на локти, повторяя позу Ника.

– О чем вы говорите?

– Я действительно должен произнести это вслух?

Я покачала головой, не желая воспринимать все это всерьез. Да, я всю жизнь верила в амазонок, искала подтверждения своей теории… И тем не менее застыла в нерешительности перед последним шагом, боясь признать существование амазонок в современном мире. И тут из ниоткуда появился Ник и напрямую заговорил об этом.

– Да вам-то что за дело? – спросила я. – Разве все это не просто грандиозная иллюзия, предназначенная для обмана врагов?

Ник откатился в сторону, прикрыв лицо ладонью:

– Значение имеет только то, во что они верят. Ваш ноутбук, кстати, сейчас в Женеве.

– И откуда вы это знаете?

– В Швейцарии есть некая группа, за которой мы наблюдаем уже довольно долго. Они представляют собой часть сети контрабандистов, чья штаб-квартира находится в вольной гавани в Женеве. Они связаны со всеми главными международными торговыми площадками… – Ник убрал руку, чтобы внимательно посмотреть на меня. – И я совершенно уверен, что они крепко связаны с вашими друзьями Моузлейнами.

Несмотря на то что солнце жарило вовсю, мне вдруг стало холодно.

– Ник, вообще-то…

Он сложил руки на груди и продолжил:

– Вы когда-нибудь спрашивали своего дружка, как и за что его предок получил свой титул? Ну так я вам расскажу. Это было вознаграждение от короля за огромные сокровища древнего мира, привезенные в Англию. Лорд Моузлейн гордится своей фамильной историей и продолжает дело предков, а женевская группа – его преданный поставщик. Эти люди большие мастера в том, чтобы устранять отпечатки пальцев и создавать фальшивые документы об источниках происхождения предметов. Мне лично больше всего нравится формулировка: «Дар анонимного шведского коллекционера».

Именно высокомерное пренебрежение по отношению к Джеймсу более, чем что-либо иное, вызвало во мне новую вспышку гнева. Однако вне зависимости от того, лгал ли он – а я сильно подозревала, что лгал, – я понимала, что главной целью Ника было спровоцировать меня.

– Откуда вы знаете, что мой ноутбук в Швейцарии? – снова спросила я, изучающе всматриваясь в его лицо. – А как насчет моего сотового? Позвольте угадать… Вы следите за моими вещами с помощью какого-то устройства? – Ник не стал возражать, и я покачала головой. – И у вас еще хватает наглости называть других людей мошенниками!

Ник как будто смутился, но ненадолго.

– Таковы правила игры, – сказал он, мрачно пожимая плечами. – Я думал, вы подкуплены Григорием Резником. – Увидев ошеломление на моем лице, он быстро добавил: – А зачем тогда вы сделали вид, что садитесь на самолет в Англию, а сами вместо этого отправились в Грецию? Я не смог ответить на этот вопрос. Но я знаю, что Резник буквально одержим этими браслетами с головой шакала. – Ник кивком указал на мое запястье. – Он бы заплатил за него неплохие денежки, уж поверьте. И не стоит удивляться тому, что ему хочется заглянуть в ваш компьютер. Но ваш телефон тем не менее, – он небрежно повел плечом, – похоже, сейчас на пути в Испанию. И не спрашивайте меня почему.

Я была настолько растеряна, что почти не помнила, о чем мы говорили перед тем, как в прошлый раз перешли к разговору о коллекционере из Стамбула и его сыне, погибшем в Алжире.

– Я и не знала, что эти браслеты – тоже часть амазонской мании Резника, – сказала я. – А откуда вы знаете, что это именно он охотился за моим компьютером? Мне казалось, мы сошлись на том, что этот взрыв в храме организовал не он… Что кто-то еще пытался его подставить…

Ник явно удивился:

– Наверное, я забыл сказать самое главное: именно Резник – тот серый кардинал, что стоит за женевской группой, о которой я вам только что рассказал. Они ли в действительности взорвали тот храм, мне неизвестно. Одно я знаю наверняка: люди Резника преследуют нас, причем с самого начала. Могу на что угодно поспорить.

– Но почему? – Мне очень не хотелось покупаться на сомнительные аргументы Ника, не взвесив все «за» и «против». – Что, Резник действительно верит в тайник амазонок? Но если это так, то его охота за сокровищами должна была начаться задолго до того, как мы к ней присоединились.

– Да, он явно знает что-то такое, чего не знаем мы, – согласился Ник. – Но что именно? Может быть, ответ кроется как раз в его «Истории амазонок»… А это объяснило бы, почему Резник так заинтересовался вами. Вы ему писали, да?

– Но он мне так и не ответил.

– Ох, он ответил! – Ник показал на синяк на моем виске. – Могу поклясться, вы с тех самых пор попали к нему на прицел. Он, может быть, даже прослушивал ваш телефон. И через него узнал, что вы отправились на Крит.

– Но тогда зачем ему заставлять своих людей красть мою трубку? – возразила я. – В этом нет смысла. Теперь он больше не сможет подслушивать.

Ник на некоторое время погрузился в молчание. Потом, всматриваясь в затянутый дымкой горизонт, сказал:

– Похоже, у нас два варианта. Или мы разделяемся, отправляемся по домам и изо всех сил стараемся убедить Резника, что сдались. Или… – он одарил меня дерзкой улыбкой, – мы продолжаем дело вместе и находим сокровища до того, как он это сделает за нас.

К Дарданеллам мы подошли в пятницу днем. Дарданеллы – или по-древнегречески Геллеспонт – представляют собой чрезвычайно узкий проход из Эгейского моря в Мраморное. По своей ширине, или, точнее, узости, он может соперничать только с Босфорским проливом, соединяющим Мраморное море с Черным. Дарданеллы – чрезвычайно ветреное и опасное для мореплавателей место.

После свободы открытого моря было страшновато направиться в коварный пролив, который вскоре буквально стиснул нас с обеих сторон, став не шире большой реки. Последний час или около того мистер Телемакос оживлял наше продвижение вдоль берега замечаниями вроде: «Тенедос! Предположительно именно здесь греки спрятали свой флот, пока ожидали, что троянцы заглотят наживку» или «Видите береговую линию вон там? Там раньше был открытый залив, что описан у Гомера».

К тому времени, когда мы наконец причалили в шумном Чанаккале – ближайшем к древним руинам Трои городе, – Ребекка уже спала на матрасе прямо на палубе, наплевав на весь портовый бедлам. За время нашего путешествия она начала засыпать в самое неподходящее время, и я заподозрила, что, несмотря на ее внешнюю бодрость, она находила всю ситуацию довольно угнетающей. В конце концов, ее ведь изгнали с горячо любимого ею Крита, и она ехала куда-то с подругой, раздираемой противоречивыми опасениями. Даже мистер Телемакос был слишком занят тем, что наслаждался неожиданно свалившейся на него компанией молодых людей, чтобы заметить упаднические настроения Ребекки.

Что касается Ника, он уж слишком невежливо отвергал все ее усилия облагородить наш круиз умными лекциями, да и надежды на предложение работы от Фонда Акраб особой не было. Единственное предложение Ника касалось меня: сокровища или нет, Ник все равно готов был заплатить мне еще десять тысяч долларов, чтобы я вместе с ним продолжила охоту за кладом амазонок.

Я ему высказала все, что об этом думаю. Не то чтобы мне хотелось наказать его за ту неуверенность, которую он с такой готовностью вселил в меня, а скорее я и сама не знала, каким должен быть мой следующий шаг. Несмотря на наше не слишком добровольное заключение на «Пенелопе» и вероломное поведение Ника, мне трудно было представить, что я расстанусь с ним; он уже стал представлять для меня все то, что когда-то предсказывала мне бабуля: жизнь, полную приключений, опасностей и открытий. И на ее фоне та реальность, что ожидала меня дома, просто меркла. После почти двухнедельного отсутствия я уже с трудом вспоминала, что же такого привлекательного я находила в оксфордской карьере и почему так спешила вернуться. Чем больше я знакомилась с чужим миром вокруг меня, тем сильнее старый Авалон, с его потрескавшимися, поросшими мхом стенами и готическими холодами, таял в тумане…

– Ага! – Мистер Телемакос повернулся спиной к шумному порту и кивнул в сторону берега по другую сторону пролива. – И где мы теперь?

– В Турции? – предположил Ник.

– А там что?

– Тоже Турция.

– Да-да-да… – Мистер Телемакос как будто был слегка раздражен. – Но в целом, во всеобщей схеме вещей и событий?

– Это прославленный Геллеспонт, – пояснила я Нику, постукивая зубами от резкого ноябрьского ветра, который постоянно дул со стороны Мраморного моря и, как мне казалось, из русских степей. – Пункт соединения двух континентов. Здесь Европа целует Восток.

Ник перевел взгляд с одного берега на другой, засунув руки в карманы.

– Ну, это скорее воздушный поцелуй, разве не так?

– Попытайтесь включить воображение, – предложила я. – И погрузитесь в романтику. Вспомните лорда Байрона.

– Геро и Леандр! – воскликнул мистер Телемакос, качая головой с такой выразительностью, словно говорил о своих близких родственниках. – Она была жрицей Афродиты и жила вон в том городе. Она влюбилась в Леандра, который, к несчастью, жил на другом берегу. Вот он и плавал туда-сюда, пока… Ну, пока не утонул. – Мистер Телемакос пожал плечами, думая уже о чем-то другом. – Кто-нибудь собирается ее разбудить?

– И почему это всегда, – пробормотал Ник, пока мистер Телемакос нервно топтался возле свернувшейся клубком Ребекки, – именно мужчины должны плавать туда-сюда?

– Судя по всему, – сказала я, невольно цитируя маму, которая не раз и не два пыталась отговорить отца проводить выходные у моря, – это связано с особенностями их кровообращения.

– Ну, на этот счет можете не беспокоиться, женщина Северного моря. – Ник взял мою холодную руку и энергично растер ее. – С моим кровообращением все в полном порядке.

Я все еще ощущала легкое волнение от этой неожиданной близости, когда за нами приехал доктор Озлем, старый друг мистера Телемакоса и куратор расположенного неподалеку музея. Хотя мужчины приветствовали друг друга с одинаковой энергией, я сразу заметила, что доктор Озлем представляет в этой паре нечто вроде смягчающего начала «инь», в противоположность неутомимому «ян» нашего экспансивного капитана.

Худощавый, хрупкого сложения и согнутый, как я предположила, долгими годами неблагодарного труда, доктор Озлем приветствовал нас всех вялыми рукопожатиями и настороженным взглядом. Мы едва успели погрузиться в его пыльный старый микроавтобус «фольксваген», как он оглядел нас в зеркало заднего вида и вздохнул с выражением унылого отчаяния на лице.

– Вы хотите увидеть браслеты? – спросил он таким тоном, словно мы ехали на похороны кого-то из его родственников. – Ладно, я вам их покажу.

Браслеты амазонок были выставлены в стеклянной витрине в главном зале музея, управляемого доктором Озлемом, а сам музей был просто скромной группой сараев, в которых хранились археологические находки, сделанные в окрестностях Чанаккале.

– Вот, – сообщил доктор Озлем, пренебрежительно кивая на двух свернувшихся кольцом бронзовых шакалов, которые на первый взгляд выглядели точно так же, как мой собственный. – Неплохая работа, правда?

Первой недоуменное молчание нарушила Ребекка:

– Вы хотите сказать, они фальшивые? Это копии?

Доктор Озлем вскинул голову:

– Боюсь, что так.

– Но… – Я еще не успела осмыслить тот факт, что две копии браслетов амазонок могли каким-то образом очутиться в случайной стеклянной витрине в Турции. – Но почему?

– Их нашли здесь, у Трои, около ста лет назад, – пояснил доктор Озлем. – Но в то время археология была слишком примитивной, и мы просто не знаем, в каком именно слое они лежали. Один обнаружили в захоронении рядом с древней береговой линией; второй был найден при раскопках царского дворца. – Доктор Озлем уставился в выложенный плиткой пол, который явно не мыли уже много недель. – Наше прошлое лежит под нами, как вам известно, и самые близкие к нам времена расположены на поверхности, а самое далекое прошлое – в глубине. Ну и когда наш дорогой Генрих Шлиман в конце девятнадцатого века начал искать гомеровскую Трою, то был уверен, что она кроется достаточно глубоко, и его не слишком интересовали те слои, сквозь которые он прорывался в ее поисках. Так что, видите ли… – Доктор Озлем выпрямился, чтобы сделать глубокий вдох, а затем медленно выдохнул. – С тех пор очень многое основательно перепутано.

Рассеянно поглядывая по сторонам, я поняла, что он имел в виду. Экспозиция в этом зале была несколько бессмысленной; в одной и той же витрине красовались предметы, относившиеся к разным временным периодам, а на ряде пьедесталов торчали бюсты, у которых практически не осталось лиц и – что было вполне понятно – под которыми не было идентификационных табличек.

– Я знаю, – снова вздохнул доктор Озлем, проследив за моим взглядом. – Но лишь на некоторых из наших витрин есть замки, так что нам приходится осторожничать с хронологией.

– Мы обычно считаем, что в Трое имеется девять слоев, то есть девять периодов, – перебила его Ребекка, обращаясь в первую очередь к Нику. – Шлиман был убежден, что Троянская война относится к весьма раннему периоду, к слою, который назван Троя-два, но в наше время многие считают, что гомеровская Троя расположена гораздо выше – в слое Троя-семь-а. К несчастью, как вы можете догадаться, после беспорядочных раскопок Шлимана от слоя семь-а мало что осталось. Но он нашел золото, – Ребекка поморщилась, неохотно выражая одобрение энтузиасту, – а это весьма поощрило многих к дальнейшим изысканиям.

– Так, значит, слой семь-а и есть гомеровская Троя? – спросил Ник.

Глаза Ребекки вспыхнули.

– Ох, – проворчала она, – если бы вы только знали…

– Да-да, – возразила я. – Они просто обязаны это знать. Прошу тебя.

– Дело в том… – Ребекка с робким почтением посмотрела на доктора Озлема. – Дело в том, что мы все зацепились за слой семь-а, потому что это выглядит наименее неправдоподобной теорией. Но я вам клянусь, никто бы не поставил на это свою голову. Да и с какой стати? – Видя, как доктор Озлем едва заметно кивнул и улыбнулся, Ребекка продолжила уже более уверенно: – Если мы ищем ту Трою, что выглядела весьма внушительно, с высокими стенами, достойными того, чтобы их воспел Гомер, то Троя-шесть – просто карлик на таком фоне. Но проблема в том, что все ищут Трою, разрушенную войной, также описанную Гомером. И в таком случае это действительно похоже на слой семь-а. Однако, по моему скромному мнению, слой семь-а – это лишь печальные остатки великолепного города, которые вряд ли стоили десятилетней осады. Более того, Троя-семь-а была разрушена, скорее всего, около тысяча сто девяностого года до нашей эры, что, по мнению многих, слишком поздно. Как бы смогли греки отправиться на войну с тысячей кораблей, когда они сами в этот период уже находились в процессе уничтожения? В этом просто нет смысла. И тогда перед нами возникает другая картина: это были последние дни той цивилизации, которую создали греки. По берегам Средиземного моря уже неслись безграмотные варвары, накатываясь на все разрушающей волной, и весь этот регион погрузился в темные века, длившиеся несколько столетий, пока греки наконец не создали свой алфавит на основе финикийского около восьмисотого года до нашей эры.

Я хлопнула в ладоши:

– Видите? Бекки все это вычислила!

– Едва ли. – Ребекка нервно пожала плечами, словно извиняясь перед доктором Озлемом. – Это просто предположение…

– Так, значит, – заговорил Ник, – если это не слой семь-а, то тогда который?

– Ага! – Ребекка подняла вверх палец, ее глаза засияли. – Как я уже сказала, если вы взглянете на все слои этого города, Троя-шесть выделяется среди прочих как наиболее впечатляющая из всех. Именно здесь имеются высокие стены, именно в тот период горожане жили с относительными удобствами. Более того, Троя-шесть была разрушена примерно на сто лет раньше Трои-семь, то есть около тысяча двести семьдесят пятого года до нашей эры, что для меня выглядит куда более убедительно. Единственная проблема тут в том, что считается, будто Троя-шесть была разрушена землетрясением, а не в результате войны. Но предположим, что на самом деле это было не землетрясение… – Ребекка очаровательно разрумянилась, подбираясь к финалу истории. – Предположим, что это были военные тараны, стенобитные орудия. Или лучше сказать – стенобитная лошадь? – Ребекка прижала ладонь к губам, как будто пытаясь сдержать избыток чувств, и с жаром оглядела всех нас, ожидая реакции.

– Понятно, – произнес Ник, неторопливо кивая. – Вы думаете, что знаменитый троянский конь на самом деле был гигантским тараном?

– Да вы сами подумайте! – продолжила Ребекка с новым всплеском энтузиазма. – Это просто не могла быть огромная пустотелая деревянная лошадь! Троянцы должны были быть просто сумасшедшими, чтобы решить: «Ого! Что за милый прощальный подарок от этих проклятых греков!» – и затащить эту штуку в город! Серьезно?

– Мне нравится ваша теория. – Мистер Телемакос кивнул. – Но я всегда был неравнодушен к безумным идеям. А ты что скажешь, Мурат? Могло Трою-шесть разрушить гигантское стенобитное орудие, а вовсе не землетрясение?

– Мне нужно об этом подумать. – Доктор Озлем слегка расправил плечи. – После более чем ста лет раскопок теорий у нас предостаточно, и я все их слышал. – Он посмотрел в окно, почти непрозрачное от пыли и испарений. – Иной раз мне хочется, чтобы все это оставалось фермерским полем. Почему мы так жаждем превратить прекрасный миф в реальность? Я не понимаю.

После того как доктор Озлем покинул нас, чтобы поговорить кое о чем со своими сотрудниками, оставившими незапертой одну из стеклянных витрин, мистер Телемакос получил возможность объяснить обстоятельства, так испортившие отношения его старого друга с археологией.

– Он двадцать лет потратил на то, чтобы вернуть троянские артефакты туда, где они были найдены. Он хотел выставить их в отданный в его распоряжение музей. – Мистер Телемакос обвел широким жестом скромный комплекс строений, окружавших нас. – И он даже вполне преуспел. Многие вещи вернулись на свою историческую родину, в том числе и эти два браслета. Но, к несчастью, уже через несколько месяцев после открытия музея выяснилось, что наиболее ценные экспонаты оказались заменены подделками… И подозрение пало на Озлема! Он восемь лет бился за то, чтобы обелить себя и избежать тюрьмы. Местные власти прекратили его преследовать только тогда, когда он заболел, три года назад. Но и по сей день у него есть враги, называющие его вором, а самые ценные вещи из тех, что здесь остались, были переданы другим музеям, с лучшей охранной системой. – Мистер Телемакос наклонился к нам. – Я боюсь, они собираются закрыть этот музей. Для него это будет настоящей катастрофой!

Я повернулась к Нику, стоявшему прямо за моей спиной со скрещенными на груди руками и весьма мрачным выражением лица.

– Сокровища, украденные нами, злобными людьми с Запада, – сказала я. – Они вернулись домой только для того, чтобы оказаться утраченными навсегда. Вы действительно этого хотите?

– О, но они не утрачены навсегда, – возразил доктор Озлем, подходя к нам с подносом, уставленным маленькими чайными чашками. – Мы знаем, где они находятся. Мятный чай, друзья мои? Боюсь, стульев у нас нет.

– А вы когда-нибудь думали о том, чтобы обратиться к Фонду Акраб? – спросил Ник, беря чашку.

Доктор Озлем взмахнул уже опустевшим подносом:

– Они же настоящие бандиты! Если они дают вам деньги, то желают полностью всем распоряжаться и приказывать вам, что делать. – Он передернул плечами. – А мне не нравится, когда мне указывают, что делать. Тем более бандиты.

Непохоже было, чтобы Ника как-то особенно оскорбило подобное обвинение. Его кривоватая улыбка заставляла предположить, что он такое уже слышал, и не раз.

– Может быть, вам именно это и нужно? – спросил он, вертя чашку, выглядевшую абсурдно маленькой в его руке. – Несколько хулиганов в вашей команде.

Ссутулившись сильнее обычного, доктор Озлем бросил на Ника такой взгляд, словно впервые его заметил и пытался понять, не собирается ли обрушиться на него какая-то очередная чума.

– Может быть. Но я слишком стар…

– Извините, – вмешалась я, пытаясь спасти доктора Озлема и вернуть всех к прежней теме, – но откуда вам знать, что эти браслеты действительно подделка?

Доктор Озлем отставил в сторону поднос и отпер стеклянную витрину.

– Вот, – сказал он, протягивая мне одного из свернувшихся шакалов. – Загляните внутрь, за голову. Что вы видите?

Я подошла поближе к окну и внимательно всмотрелась в бронзу.

– Ничего.

– Вот именно. – Доктор Озлем протянул руку, ожидая, когда я верну ему браслет. – А на оригиналах были крошечные гравировки. Три маленьких символа на одном браслете и два – на другом.

Я так разволновалась, что не могла выпустить шакала из рук.

– И что это были за символы?

Доктор Озлем посмотрел на мистера Телемакоса, кивая с таким видом, словно они заранее ожидали этого вопроса.

– Твоя очередь, – сказал доктор Озлем. – Покажи свой магический фокус.

Мистер Телемакос повернулся к запотевшему окну и начертил на нем кончиком пальца два символа. Оба они были мне знакомы – оба были из алфавита бабушки, – но слово само по себе оказалось новым.

– Вот это было написано на первом браслете, – сказал мистер Телемакос.

Я в изумлении уставилась на два символа. Похоже, наконец-то действительно нашлось доказательство того, что браслеты и символы были связаны между собой. Но на всех ли браслетах с головой шакала имелась подобная гравировка? Была ли она на моем браслете? Мне никогда не приходило в голову это проверить.

– Два слога? – произнесла я, задыхаясь от волнения. – Имя владелицы? Это должно быть оно…

– Дальше – лучше. – Мистер Телемакос изобразил на стекле три других символа, а потом с выжидающим видом повернулся ко мне. – Вот это имя было написано на другом браслете…

Ник опередил нас обоих.

– Это наша царица-жрица с именем из трех слогов, – сказал он, и почему-то в его голосе прозвучало непонятное разочарование. – Мирина. Она и в самом деле добралась до Трои.

– Но это же просто невероятно! – Мне захотелось схватить Ника за плечо и как следует встряхнуть. – Мы действительно идем по ее следу!

– Да, – с сожалением согласился Ник. – И именно здесь он и заканчивается. Бедняжка Мирина, она забралась так далеко, чтобы умереть.

На закате мы все отправились к руинам Трои и бродили там, ошеломленные идеей, что вот этот далекий холм, окруженный пшеничными полями, испещренный беспорядочными остатками древней каменной кладки, некогда представлял собой настоящий маяк цивилизации.

Возможно, в попытке избежать лекции доктора Озлема, Ребекка взяла на себя роль нашего проводника по развалинам.

– Как вы можете видеть, – поясняла она, показывая нам дорогу в лабиринте древних стен и фундаментов, иные из которых до сих пор оставались на удивление высокими, – этот город со временем разрастался, и соответственно этому расширялись укрепления, словно круги на воде.

– Так какая же это из Трой? – спросил Ник, рассматривая остатки массивной башни.

– Троя-шесть, – ответила Ребекка, упираясь ладонями в бедра, словно владелец имения, оглядывающий ближайшее поле. – По моему личному мнению, это и есть та самая Троя. Именно тогда была возведена вся вот эта внешняя стена вместе с несколькими огромными зданиями. Разве тебе не кажется, – она повернулась ко мне, ища поддержки, – что вот эти сооружения вполне соответствуют гомеровскому описанию Трои?

– Проблема в том, – начал доктор Озлем, – что в этом слое не было найдено ничего более или менее значительного. По крайней мере, насколько мне известно.

– Если не считать гигатонны кирпича, – пробормотал Ник так, чтобы его расслышать могла только я.

– Вполне возможно, – продолжил доктор Озлем, выдергивая какие-то сорняки из расщелины ближайшей стены и рассеянно запихивая их в карман своей куртки, – что греки нападали на Трою много раз. И кто знает, может быть, в конце концов землетрясение действительно помогло им захватить Трою. – Он посмотрел на Ребекку. – Может быть, вы и правы. Может быть, это действительно Троя-шесть. Стратегически она имела огромное значение.

Мистер Телемакос кивнул:

– Вы видели, какой в этом месте узкий пролив. И именно здесь должны были проходить все корабли, направлявшиеся в Черное море. Иной раз они могли застревать тут на много недель, выжидая, когда наконец задует северный ветер. Идеальное место для торговли: покупателям просто некуда деваться! – Мистер Телемакос пробрался сквозь заросли травы и вспрыгнул на зеленый пригорок, окруженный обломками камня. – Нечего и удивляться тому, что все знали этих троянцев. Гордых, дерзких троянцев, хозяев Восточного моря. Вы только подумайте о царских сокровищах Трои, – он даже руками взмахнул при виде воображаемого великолепия, – о тех богатствах, которыми она должна была обладать! Понятно, что властителям Трои приходилось строить высоченные стены.

Я повернулась к Нику и поймала его взгляд, устремленный на мой браслет с шакалом. Пока мы плыли сюда, я много раз видела, как Ник смотрит на мою руку, и этот взгляд заставлял меня слегка задыхаться, потому что возникало ощущение, что Ник прикасается ко мне. Но теперь мы снова были на суше, шли через заросшие травой следы человеческих усилий, и на лице Ника не отражалось ничего, кроме отстраненности. Интересно, подумала я, а ему когда-нибудь приходило в голову, что та игра в скорлупки, которую он затеял со своими врагами, вполне может иметь весьма серьезные последствия для всех нас – не только для Ребекки и меня, но и, вероятно, для мистера Телемакоса и доктора Озлема.

– Вам следует знать, – сказала я Нику, – что именно здесь родилась легенда о тайнике амазонок. Многие верят, что их сокровища состоят из золота, захваченного у троянцев.

– Но дело не только в каком-то старом золоте, – вмешался мистер Телемакос, услышавший мое замечание, – но еще и в некоем ядре троянской цивилизации. Его амазонки якобы спасли до того, как пал великий город.

Мистер Телемакос загадочно улыбнулся, как будто даже он, всегда безусловно веривший в историю Трои, не слишком купился на идею о подобном сокровище.

– Но я считаю, – сказала я, снова поворачиваясь к Нику и понижая голос, – что если поблизости есть кто-то, кто верит, что сокровища амазонок существовали – и продолжают существовать по сей день, – они могут вскоре постучаться в дверь доктора Озлема. И вряд ли будут этому очень рады. По крайней мере, если это те же самые люди, которым нравится гоняться за женщинами в темных лабиринтах.

Ник глянул на меня, вскинув брови:

– Почему бы вам не сказать все это той ученой особе из Оксфорда, которая сама начала писать письма Резнику?

Я пока что не была готова признать свою вину в этом деле, а потому поспешила отойти к другим, говоря:

– Ну, полагаю, все мы согласны с тем, что история о Елене Прекрасной – чистая выдумка? Что Ахиллес и прочие греческие герои, отдавшие свои жизни, вступили в войну исключительно ради золота?

Доктор Озлем пожал плечами:

– Кто знает, что говорили им их военачальники… Мужчинам всегда нравится винить женщин, когда что-то идет не так. Вспомните про Адама и Еву… – Он вздохнул. – Если бы только мы нашли какие-то исторические хроники, записи… Но их нет. У нас имеется лишь несколько древних договоров, заключенных с другими странами, но они говорят нам не слишком много, да и имена смущают. Может ли упомянутый в них Алаксанду быть историческим Парисом? Возможно ли, что великий царь Ахиявы – гомеровский Агамемнон? И где тогда Гектор? Где Ахиллес? Они действительно были здесь или же это часть какой-то совсем другой истории, позднее смешавшейся с легендой о Трое?

– Я уж точно не стала бы скучать об Ахиллесе, – вставила Ребекка, пока мы продолжали путь вниз по грязной дорожке к более древней части руин. – Я хочу сказать, что это за герой, если он издевается над телом мертвого противника прямо посреди поля битвы? – Видя гримасу Ника, Ребекка рассмеялась и добавила: – Я подразумеваю царицу амазонок того времени Пентесилею. Если верить мифам, амазонки в той войне встали на сторону троянцев, чтобы сражаться против греков. В гомеровской «Илиаде» амазонки называются antianeirai, что означает «те, кто сражаются, как мужчины». Миф утверждает, что Ахиллес даже не думал, что бьется с женщиной, пока не убил ее и не заглянул под доспехи.

Ник, нахмурившись, повернулся в мою сторону:

– А Пентесилея не может быть вторым именем Мирины? Или у амазонок было разом две царицы?

Вопрос был отличным, но притворство Ника заставило меня скривиться. По какой бы причине Ник ни находился здесь, почему бы он ни подвергал всех нас риску одним своим присутствием, я была убеждена, что подлинная история амазонок его совершенно не интересует. Как и в случае нападения греков, вся суть была только в золоте. Ник продолжал подшучивать над сокровищами амазонок, словно они были чистейшей выдумкой, но больше он не мог меня одурачить. Все это время он только и делал, что охотился за их сокровищами. И его недавнее предложение заплатить мне еще десять тысяч за то, чтобы опередить Резника в этой погоне, полностью раскрывало его намерения.

– Диана! – прогудел мистер Телемакос. – Опять мы стоим перед вопросом всех вопросов: действительно ли наши алжирские амазонки добрались до Трои и действительно ли их царицу звали Мириной? И Гомер на это отвечает… – Он сделал широкий жест, предлагая мне завершить его мысль, но я была слишком отвлечена другими соображениями, чтобы понять, чего он от меня хочет. Мистер Телемакос наставительно поднял палец. – Никогда не забывайте Гомера! Именно он придет, чтобы спасти нас. Он же четко упоминает о нашей царице, когда описывает небольшой холм на Скамандрийской равнине. – Поднявшись вверх по заросшим травой ступеням, мистер Телемакос, широко раскинув руки, театрально продекламировал: – «Люди называют его Батиеей, но боги зовут курганом легконогой Мирины».

Я была настолько ошарашена, что буквально застыла на месте:

– И вы верите, что это относится к нашей Мирине?

Мистер Телемакос, прищурившись, окинул взглядом поле древней битвы, как будто был одним из выживших в ней военачальников, вернувшимся на место сокрушительного поражения, чтобы понять, где именно он ошибся.

– Во что я верю? Я верю в то, что «Илиада» Гомера – это некий шифр, составленный ради…

– А Троянская война? – перебил его Ник. – Она действительно была?

– Что-то здесь определенно произошло. – Доктор Озлем застегнул молнию на своей непродуваемой куртке, защищаясь от вечерней прохлады. – Просто мы не знаем точно, что именно. Но я сильно сомневаюсь в том, что причиной всему стала женщина. – Он бросил взгляд на свои наручные часы. – Поздно уже. Моя жена приготовила ужин. Не желаете ли присоединиться к нам?

Когда мы шли обратно к парковке и огромному деревянному коню, украшавшему вход на место раскопок, на фоне опускавшегося к горизонту солнца внезапно возник силуэт какого-то мужчины, направлявшегося к нам решительным шагом. Высокий и атлетично сложенный, держа руки в карманах, он выглядел как Аполлон или какое-то другое божество, согнанное с Олимпа для того, чтобы разобраться с очередным заблудшим смертным.

– Ох-о, – выдохнула Ребекка, словно проваливаясь целиком, вместе с головой, в свою ветровку. – Вот теперь у нас проблемы…

– Что?.. – начала было я, но тут же прикусила язык.

Это был Джеймс.

Глава 27

Эфес

Мирина была настолько потрясена появлением Париса, что ее пальцы сами собой разжались, и курица, которую ей с трудом удалось поймать, вырвалась из ее рук с негодующим кудахтаньем.

– Вот… – Парис метнул Мирине тренировочный деревянный кинжал, но у Мирины недостало реакции, чтобы поймать его, и кинжал упал к ее ногам, взметнув небольшое облачко пыли. – Я не собираюсь учить тебя сражаться, как мужчина, потому что ты не мужчина. Ты женщина, нравится тебе это или нет, и, как женщина, ты имеешь свои природные ограничения. Никогда об этом не забывай.

Все еще слишком ошеломленная, чтобы говорить, Мирина просто смотрела на Париса, когда тот показал деревянный меч в два раза длиннее кинжала, который он бросил ей, и длинный шест, на конец которого был нацеплен скрученный из тряпки шар. Парис выглядел абсолютно серьезным, абсолютно безмятежным, словно долгая разлука исцелила ту слабость, которую он некогда испытывал к Мирине.

И тем не менее, когда Мирина подняла руки, чтобы подвязать волосы шнурком, она увидела, как Парис изо всех сил старается не смотреть на ее тело…

– Никогда так не делай, – хрипло произнес он, – на глазах у мужчины. Так или иначе, он пронзит тебя насквозь.

Оставив в покое волосы, Мирина подняла деревянный кинжал и теперь держала его перед собой.

– Ты хочешь, чтобы я защищалась вот этим? Кухонный нож против вон того, – она кивком указала на оружие в руках Париса, – и вот этого?

– Если бы он был настоящим, – ответил Парис, показывая ей свой деревянный меч, – он был бы опасен для своего владельца не меньше, чем для его противника. Очень многие мужчины, желая казаться непобедимыми, берут мечи, слишком длинные для них, и встречают смерть в момент замаха. Так что не следует женщине – умной женщине – повторять их ошибку. А это… – он поднял фальшивое копье, – еще один вид оружия, которым твой враг с радостью возьмет тебя. Метни копье – и больше ты его уже не увидишь; короткое копье, предназначенное для близкого боя, также прослужит тебе недолго. Потому что, поверь мне, выдергивать его из мертвого тела, одетого в кожаные доспехи, прямо во время битвы, – это не слишком приятное занятие, особенно когда на счету каждая секунда.

– И тем не менее, – возразила Мирина, – ты отправишься в сражение именно с этим.

Парис кивнул:

– Как мужчина, я должен делать то, что соответствует правилам чести, даже если знаю, что мне от этого не поздоровится. Но ты женщина, ты можешь позволить себе больше свободы, и никто не посмотрит на тебя косо. Ты даже можешь сбежать, когда тебе вздумается. Но не царица Мирина, разумеется. Так что подойди, – Парис наконец улыбнулся и раскинул руки, – и убей меня!

Они принялись кружить по сараю, и Парис улыбался, а Мирина все еще не понимала, что значит его появление. Потом она остановилась и опустила кинжал.

– Ты просто играешь со мной. Я знаю эту твою улыбку. Как только я подойду поближе со своим маленьким деревянным коготком, ты ударишь меня своими деревяшками и посмеешься.

Парис кивнул:

– Всегда помни о том, что ты делаешь в настоящий момент, и о том, как ты выглядишь. Именно так тебе следует начинать схватку – с таким видом, словно ты уже сдалась. Одно из самых главных правил для женщин гласит: заставь противника недооценить тебя. Мужчины склонны думать, что женщина – слабое существо, и как раз в этом твое главное преимущество.

– Слабое существо?

Мирина наконец ринулась вперед. Но едва она это сделала, как между ней и Парисом возник деревянный меч, и его острие почти касалось ее горла.

– Но это было правило номер два, – сказал Парис, продолжая улыбаться. – А теперь правило номер один: никогда не стоит недооценивать противника.

Он оттолкнул Мирину, и она едва не упала, наткнувшись на вилы для сена.

И как раз в этот момент, когда Мирина прикидывала, каким должен быть ее следующий шаг, в дверях появилась третья фигура. Это была госпожа Отрера.

– Племянник? – окликнула она Париса, всматриваясь в пыльные тени. – Я слышала, как ты приехал. Какой приятный сюрприз!

– Я просто… – Парис откашлялся с необычной для него робостью. – Я просто подумал…

– Да. – Госпожа Отрера отмахнулась от него. – Я вижу.

Весь остаток дня Мирина занималась привычными делами, но все они почему-то оказывались в пределах досягаемости слуха госпожи Отреры. К тому времени, когда Парис наконец покинул их имение, чтобы вернуться на корабль, Мирина была уже готова разрыдаться от огромного количества упущенных возможностей еще раз поговорить с ним.

Однако перед тем, как отправиться в порт, Парис, пересекая внутренний двор дома госпожи Отреры, вдруг остановился, чтобы поправить ремешок на своих сандалиях, как раз напротив колонны, за которой пряталась Мирина.

– Жди меня на берегу на рассвете, – тихо произнес Парис, не глядя в сторону Мирины. – Захвати оружие.

В эту ночь Мирина не знала отдыха. Но единственное, чего она добилась, постоянно вертясь с боку на бок и вздыхая, было то, что Пентесилея сердито попросила ее не шуметь, а Лилли проснулась в слезах, бормоча себе под нос обрывки фраз, что-то о кораблях и огнях на берегу.

– Это из-за нее! – прошептала она, когда Мирина попыталась успокоить ее и заставить снова заснуть. – Они идут за ней!

– О ком ты, милая? – шепотом спросила Мирина, крепко прижимая сестренку к груди и надеясь, что шум не разбудит остальных.

– О ней! – снова повторила Лилли, как всегда расстраиваясь из-за того, что Мирина ее не поняла. – Дочь царя! Ее сейчас не видно, но она здесь…

После долгой ночи без единой минуты сна Мирина наконец вышла из спальни, чтобы прокрасться к конюшням и оседлать своего скакуна. Она знала, что до рассвета еще далеко, но была слишком взволнована, чтобы ждать. А что, если ее замысел был разгадан?.. Что, если госпожа Отрера попытается остановить ее? Мирина не боялась попасться на постыдной затее, ее пугала возможность не увидеться с Парисом, как было задумано.

Ее конь, серебристый мерин, радостно фыркнул, завидев Мирину, и девушка тут же постаралась успокоить его, тихо бормоча ласковые слова. И вместо того, чтобы вскочить на его спину и помчаться прочь с радостным воплем, как обычно, Мирина осторожно провела животное мимо дома, держа за уздечку, надеясь, что их никто не увидит и не услышит. Не то чтобы ее затея была уж очень дурной, просто… То, как госпожа Отрера смотрела на нее накануне вечером, заставило Мирину предположить, что сестры могут подумать нехорошее. В конце концов, Парис ведь был мужчиной.

Скача через поля к океану, вдыхая утешающую утреннюю прохладу, Мирина видела, как с неохотной грацией поднимается над землей ночной туман. Хотя уже наступило лето, земля не спешила открывать свое великолепие перед приближавшимся солнцем: нет, она ждала, пока солнце коснется ее своими золотыми пальцами, напоминая ей о своей страсти, и только тогда земля наконец сбросит последние покровы и поприветствует солнце хором птичьих голосов.

И то же самое солнце подталкивало Мирину теплой рукой, разливая перед ней сияющий утренний свет, пока она скакала от дюн к ровному песчаному берегу. И через несколько мгновений светлое пространство пляжа очнулось ото сна, сменив цвет с синевато-серого на золотисто-медовый.

А там, в центре этого золотого сияния, Мирина увидела Париса, скакавшего ей навстречу с деревянным копьем в руке. Но Парис не остановился, приблизившись к Мирине; он лишь усмехнулся и помчался дальше, как будто собирался доскакать до скалистого мыса в дальнем конце песчаного берега.

Развернувшись и поскакав за ним, Мирина изо всех сил старалась обогнать Париса, и, когда они добрались до маленькой бухты, закрытой с трех сторон так, что никто и не догадался бы о ее существовании, оба с хохотом свалились со спин лошадей.

– Ты только подумай! – воскликнул Парис, изображая разочарование. – Я-то надеялся, что буду учить тебя ездить верхом… но теперь вижу, что дочери госпожи Отреры обойдут меня в этом.

– И не сомневайся, – кивнула Мирина, сбрасывая сандалии. – Но ты наверняка заметил, что я многое делаю неправильно. Ипполита постоянно меня бранит за то, как я работаю коленями…

– Я бы не осмелился и взглянуть на твои колени, – улыбнулся Парис. – Я только и видел что лицо женщины, которая полностью владеет конем и наслаждается скачкой. А этого, – он отвернулся, чтобы снять седло с коня, – более чем достаточно.

– Скажи-ка, – сказала Мирина, не желая начинать военные игры до тех пор, пока не получит ответ на мучивший ее вопрос, – у тебя были дома неприятности из-за моих неосмотрительных поступков?

Парис оглянулся на нее через плечо:

– Если бы это было так, меня бы здесь не было.

– Значит, ты… Ты меня простил?

– Я не уверен, что понимаю смысл этого слова. – Парис поднял седло со спины коня и поставил его на большой камень. – Мои чувства по этому поводу настолько запутаны, что я давным-давно перестал пытаться в них разобраться. Я старался забыть все это, но у меня не вышло. – Парис пожал плечами. – Ну что, ты готова?

Мирина колебалась. Ей отчаянно хотелось понять, что имел в виду Парис, но она знала, что дальнейшие расспросы, скорее всего, ни к чему не приведут. И потому она взяла свои деревянные ножи и скрестила перед собой руки, изображая страх.

– Ну как, такой беспомощности для тебя достаточно?

– Неплохо, – заметил Парис. – Но я знаю тебя слишком хорошо, чтобы ты могла меня обмануть. Есть что-то такое в твоих глазах… Ты должна научиться управлять своим взглядом. И все же для начала давай поговорим о твоей силе, потому что это и есть твое настоящее оружие. – Парис кивнул на ноги Мирины. – И в первую очередь о твоей гибкости. Ноги у тебя быстрые и проворные. Ты легко можешь обогнать мужчину, и, вообще-то, – улыбнулся Парис, – ты обгоняла меня много раз.

Мирина нахмурилась:

– Я просила тебя научить меня сражаться. А наставления о том, как удирать, никому не нужны.

Парис предостерегающе вскинул руку:

– Ты слишком нетерпелива. И это твоя слабость. Ударь первой… И ты можешь легко получить ответный удар прямо в грудь. Ждать, ждать, ждать… а потом снова ждать – вот что самое главное.

– Ждать? – Мирина скривилась. – Ждать, пока мой противник превратит меня в рагу?

– Да, он попытается. Но ты будешь знать, как избежать его ударов. А потом, как раз в тот момент, когда он потеряет терпение, придет твоя очередь нанести удар. Но сначала, – Парис похлопал деревянным лезвием по ладони левой руки, – сначала я научу тебя, как отбивать удары меча и уклоняться от них.

К тому времени, когда Парис позволил Мирине отдохнуть, она была с головы до ног покрыта синяками и царапинами. Да, она стала куда лучше блокировать его удары и уходить от них, но только после того, как снова и снова получала «раны», в основном в предплечья и ноги, но иной раз и в ребра. Даже когда Мирина спотыкалась и падала, Парис не давал ей передышки, а хлопал ее по спине деревянным лезвием, пока она вновь не поднималась на ноги.

Наконец Парис смилостивился над ней, и Мирина со стоном упала на песок, не зная, найдутся ли в ней когда-нибудь силы, чтобы снова встать.

– Возьми. – Парис предложил ей воды, но Мирина была так измучена, что не смогла взять ее.

– А я-то думала, ты благороден, – проворчала она, ощупывая свой локоть. – А ты оказался таким жестоким. Когда ты дашь мне щит?

– Я что-то пропустил? – Парис опустился рядом с ней на колени и взял ее за руку. – Хм… – Он осторожно ощупал синяк на локте. – А если вот так? – Он наклонился вперед и прижался к месту ушиба губами. – Так лучше?

Мирина уставилась на него, не зная, что ответить – «да» или «нет».

– Да? Ну тогда… – Парис вскочил на ноги, стряхнул с коленей песок. – Все зависит от тебя, гибкая Мирина. Мы ведь только-только начали.

В течение нескольких недель каждый день Парис ждал Мирину на песчаном пляже, чтобы продолжить тренировки, – иной раз утром, иной раз вечером, так, чтобы никто в имении не замечал ее отсутствия.

Оставаясь верным своим словам, Парис учил Мирину, как управляться с тем оружием, которое у нее было, а кроме того, развивал ее скорость, гибкость и чувство равновесия, и вскоре Мирина уже могла уходить от большинства его ударов.

– Пожалуй, я слишком хорошо тебя научил! – воскликнул он в один из дней, когда солнце уже опускалось к горизонту после долгого жаркого дня. – Теперь ты наносишь мне удары. Стой… Ты что делаешь? – Отшвырнув в сторону копье и меч, Парис бросился на Мирину как раз в тот момент, когда она садилась, чтобы отдохнуть, и опрокинул ее на песок. – Что я тебе говорил? Никогда не думай, что все кончено, пока не убьешь всех до единого! Даже без оружия, даже стоя на коленях, твой враг все равно попытается добраться до твоего горла. – Он прижал к песку руки и ноги Мирины, навалившись на нее всем своим телом. – А теперь оттолкни меня.

Стиснув зубы, Мирина попыталась спихнуть Париса, но он был слишком тяжелым.

– Ну же, давай! – поддразнивал он ее. – Это самый опасный момент, полная беспомощность. Но ты должна и это использовать.

Мирина пыталась снова и снова, но не понимала, как тут можно применить слабость. Испуская стоны от усилий, она смотрела Парису в глаза, желая угадать, что он думает. Это оказалось нетрудно, потому что взгляд Париса не отрывался от ее глаз.

Тяжело дыша, Мирина прекратила борьбу.

И тогда он наконец поцеловал ее: это был поцелуй, которого оба они жаждали так долго, – яростный, лихорадочный, – он мог бы длиться вечно… Если бы Мирина не уперлась пятками в мягкий песок и не перевернулась вместе с Парисом, бросив его на спину… И тут же не прижала свой деревянный кинжал к его горлу.

– И ты называешь жестоким меня? – прохрипел Парис. – Да ты просто царица вечной пытки!

Мирина прижала кинжал чуть сильнее:

– Но я пока что тебя не убила. А что, должна?

– Почему бы и нет? – нахмурился Парис.

Но вместо ответа Мирина наклонилась, чтобы снова поцеловать его, страстно желая снова испытать то наслаждение, которое только что ощутила. И когда – через мгновение – Парис опять очутился лежащим на ней, она ничего не имела против, потому что теперь это уже не было поражением.

Вырвавшись на свободу, их страсть была похожа на двух сцепившихся в схватке львят – одновременно и игривых, и безжалостных. Парис не отрывался от ее губ… От губ, которые так часто дразнили его и говорили ему «нет», а Мирина едва могла справиться с восторгом оттого, что наконец-то ощущала Париса… Его мощное тело, которым она так часто восхищалась, так часто желала ощутить на своем теле…

– Моя прекрасная Мирина, – шептал Парис, проводя ладонью по ее руке и сжимая пальцы вокруг браслета с головой шакала. – Давай снимем его прямо сейчас…

– Нет. – Мирина отдернула руку.

– Не беспокойся. – Парис продолжал целовать ее и все еще тянулся к браслету. – Я сам это сделаю…

– Нет! – Мирина резко дернулась, отдаляясь от Париса, и спрятала руку за спину. – Мы не можем!

– Не можем – чего? – Он снова притянул Мирину к себе и прижал к песку своим телом. – Оскорбить этого маленького песика? Но он ведь вроде не возражает против того, что я тебя целую, правда? И честно говоря, я подозреваю, что ему и самому это очень нравится.

Но рана была нанесена.

– Прошу… – Мирина прижала руки к лицу, стараясь сдержать слезы. – Я не хочу причинять тебе боль…

Парис сел, раскрасневшийся и раздраженный.

– Тогда почему все, что ты делаешь, неизбежно приводит к одному и тому же результату: к тому, что я испытываю самую мучительную на свете боль?

Он со стоном поднялся на ноги и пошел по берегу, размахивая деревянным мечом, как будто отгонял невидимых врагов.

Позже, когда Парис уже седлал своего коня, Мирина подошла к нему сзади и обняла.

– Я ведь тебя предупреждала, – прошептала она, охваченная такой глубокой печалью, что едва могла говорить, – я больно кусаюсь.

Парис уронил руки:

– Если бы так… Но боги, в своей неизмеримой шутливости, наделили тебя таким сладким вкусом… – Обернувшись, он обхватил ладонями лицо Мирины и снова поцеловал ее с выражением огромного горя в глазах. – Мне бы следовало уйти и никогда больше не возвращаться, но я не могу. Встретимся завтра?

Они тренировались еще три дня, пока наконец Парис не воткнул в песок свой меч и копье и не опустился на одно колено, качая головой.

– Ты… сдаешься? – спросила Мирина, неловко стоя перед ним со все еще поднятым вверх кинжалом.

– Мирина… – Парис коснулся ее щеки. – Моя прекрасная Мирина… Неужели ты никогда не будешь моей? Неужели я всегда буду на втором месте после какого-то пса?

Мирина тоже опустилась на колени, отчаянно желая облегчить боль Париса, но боясь того, что могло бы случиться при такой попытке.

– Я должен возвращаться в Трою, – сказал Парис. – На рассвете.

– Нет! – Мирина стремительно обняла его. – Не покидай меня! Прошу! Обещай, что ты вернешься сразу же, как только…

Парис опустил голову:

– Я не могу.

– Но… – Мирина прижалась щекой к его щеке. – Разве ты не… не любишь меня?

Парис отстранился и посмотрел на нее с упреком:

– Люблю? Мирина, ты моя царица… Я желаю тебя больше самой жизни. – Он тяжело сглотнул, а потом продолжил со внезапной решимостью: – Поедем со мной. Поедем со мной в Трою, где ты станешь моей женой! – Он коснулся ее подбородка, его глаза потемнели. – Или оставайся здесь и будь вечной рабыней своей воображаемой хозяйки.

Мирина, отбросив назад перепутанные волосы, уставилась на него во все глаза:

– Ты женишься на мне?

Парис покачал головой:

– Неужели ты думаешь, что я стал бы учить кого-то только для того, чтобы пойти с ним на смертный бой? Я хочу, чтобы ты была моей женой. Моей единственной любимой женой. – Парис обхватил Мирину за шею и крепко поцеловал в губы. – Рядом с Троей есть высокий холм, который называется Батиея; я там поставлю сторожевого, и он будет ждать день и ночь, пока ты не явишься. Я переименую его, и он будет называться холмом Мирины, в твою честь. – Глядя прямо в глаза Мирине, Парис взял ее руку и прижал к своей щеке. – Холодный железный пес… Или мужчина с горячей кровью? Только ты можешь сделать выбор, но я тебя умоляю: сделай его поскорее.

Мирина вернулась в имение после наступления темноты. Она никогда так остро не ощущала все вокруг: открытые настежь двери и окна, из которых лилось знакомое тепло, и нестройный хор веселых голосов…

Войдя через калитку в сад, Мирина увидела, что все хлопочут, накрывая стол к ужину, смеясь просто так, без причины, и вдруг все показалось ей не имеющим значения, она внезапно ощутила себя чужачкой, незаконно вторгшейся сюда, женщиной, надевшей украденное платье, только чтобы ее впустили внутрь.

До этого момента Мирине и в голову не приходило то, насколько она научилась не обращать внимания на собственные желания – желания, которые некогда были совсем простыми, но постепенно лишились простоты. Год назад, когда они с Лилли вместе брели через пустыню, Мирине хотелось только одного: оказаться вот в таком месте и сесть ужинать вместе с подругами. А когда она покинула храм богини Луны, чтобы отправиться на поиски похищенных сестер, она наверняка бы упала на колени, благодаря богов, если бы узнала, что однажды, очень скоро, все они – кроме одной – снова будут жить в счастливом уединении, в имении у моря, в окружении добрых людей и плодородных земель.

Но когда цель была достигнута и сестры оказались в безопасности, ее собственные желания были отброшены, как нечто неважное и ненужное, – так бросают веревку, с помощью которой поднимали тяжелые камни. И она пала жертвой того же зла, которое завладевает каждым великим архитектором: когда он заканчивает строительство здания, он не может просто поселиться в нем, наслаждаясь плодами своего труда, но должен сразу начать создавать планы следующего строения, а потом следующего… Пока наконец не усядется в тень под деревьями рядом с другими стариками и его жизнь не превратится в непрестанное воображаемое строительство, на которое у него уже просто не останется жизненного срока.

А может, она была несправедлива к себе? Ведь случались моменты, когда Мирина искренне наслаждалась трудом в имении и компанией новых подруг, так же, как она, любящих охоту. И Лилли как будто была счастлива здесь. Да, верно, по ночам девушку продолжали мучить кошмары, но днем она была веселой и с удовольствием кормила кошек и уток. Госпожа Отрера специально заботилась о том, чтобы те из ее дочерей, которые не могли участвовать в основных работах по причине тех или иных увечий, а таких девушек было несколько, никогда не имели недостатка в занятиях, никогда не оставались лишенными некой ответственности, возложенной именно на них. И Лилли сумела добиться того, что стала буквально незаменимой в некоторых делах на кухне, и охраняла свои новые владения со все растущим чувством собственника.

– Мне и подумать страшно о том, – сказала она Мирине уже через несколько недель после того, как они очутились в этом месте, – что они ели до того, как мы пришли. Поможешь мне разобраться в этой кладовой? Похоже, тут никого не заботят подобные вещи.

Мирина согласилась участвовать в затее сестры. Они вместе отчистили и отмыли кладовую и погреб, находя остатки разных запасов, пробуя и сплевывая… Но что было куда важнее, они могли там поговорить о своих надеждах на будущее. К закату того дня, когда в кладовой все было приведено в полный порядок, Мирина преисполнилась уверенности, что они обе в равной степени рады новой жизни и ничего лучшего не желают.

Но потом вернулся Парис. И с его приходом волна чувств и стремлений нахлынула на Мирину, не оставляя ее в покое ни на минуту, постоянно тревожа ее, независимо от того, сколько раз она окуналась в пруд за сараем, стремясь избавиться от беспокойства.

И в этот вечер, садясь ужинать, Мирина почти физически ощущала, как в открытые окна вливается он – зов Трои. Мирина не раз слышала описания этого величественного города, окруженного гордыми стенами и башнями, но в этот вечер Троя словно приобрела для нее некое особое сияние; это был дом человека, который сумел изменить ее отношение к действительности, чья близость оказалась столь захватывающей, что Мирина ни о чем другом и думать не могла.

Не слыша обычной кухонной болтовни, после ужина Мирина принялась ставить мышеловки. Возможно, это было и не самое благородное из занятий, но Мирина находила странное удовлетворение в том, что старалась устроить все так, чтобы жертвы страдали как можно меньше. И она так погрузилась в налаживание своих хитроумных приспособлений, что не заметила присутствия госпожи Отреры, пока та не коснулась рукой ее головы и не сказала:

– А я-то все гадала, почему меня больше не тревожит писк умирающих мышей! Только и слышно что щелчок, и потом тишина.

– Если бы только, – пробормотала Мирина, старательно завязывая очередной узел, – можно было бы так же легко справиться и с человеческим сердцем…

– Идем. – Отрера жестом велела Мирине подняться. – Давай прогуляемся. Вечер такой тихий.

Мирина сразу поняла, в чем был смысл этого приглашения. Всевидящая мать этого дома наверняка догадывалась о тайных поездках Мирины на берег. Корабль троянцев стоял в гавани целых три недели, но Парис лишь однажды пришел на ужин. Почему? Что ему приходилось скрывать?

Приготовившись услышать выговор, вполне заслуженный, Мирина последовала за Отрерой через огород к лугу, лежавшему за их домом. Здесь, купаясь в лучах поднимавшейся луны и бросая искривленную тень на дикие злаки, стояло Дерево Колокольчиков – древний ясень, на ветвях которого висели маленькие колокольчики и бубенчики. Никто до сих пор не объяснил Мирине, в чем смысл этого дерева и его жалобного звона, но она и сама давно уже догадывалась, что оно служило стражем умерших, чей прах, как предполагала Мирина, был захоронен в земле рядом с ним.

Озадаченная тем, что они пришли именно сюда, Мирина остановилась рядом с Отрерой, ожидая, пока та заговорит. Она боялась, что речь пойдет о грехах и наказании, и была уже готова защищать и доказывать свою невиновность, но тут госпожа Отрера протянула вперед руку и погладила кору дерева:

– Тебе не довелось встретиться с Сисирбой. Она была лучшей из всех дочерей, что были у меня. Никогда не нарушала правил, никогда не отказывалась от работы. Была отличной наездницей. Но ее убила лихорадка еще до того, как она стала взрослой. И Баркида… – Отрера немного помолчала, справляясь с волнением. – Она упала с лошади и сломала себе шею. Она и многие другие умерли слишком молодыми. Так что, как видишь, судьба не всегда благосклонна к лучшим. И все, что мы можем, – это быть честными с самими собой и надеяться на лучшее. Расцветающая жизнь, лишенная счастья, быстро оборванная несправедливой смертью… Да, это величайшая из трагедий.

Некоторое время они стояли молча, глядя вверх, на притихшие колокольчики. Потом Мирина, так и не поняв, к чему госпожа Отрера сказала все это, осторожно спросила:

– Так вы говорите, что мне следует… быть счастливой?

Отрера подобрала подол юбки и прошла по узкой тропинке к каменной скамье, стоявшей на верху обширного склона над конскими загонами.

– Кто я такая, чтобы гадать о том, что именно приготовила тебе судьба? – сказала она, садясь на скамью. – Я просто говорю о том, что таится в моем сердце. – Госпожа Отрера похлопала по скамье, приглашая Мирину сесть рядом. – Сядь, позволь мне рассказать тебе о человеке, которого я любила.

Мирина, задохнувшись, буквально упала на скамью, и потрясение, отразившееся на ее лице, заставило Отреру рассмеяться:

– Не пугайся! Это было очень давно, и наша любовь не зашла дальше восторженных взглядов. Потому что я никак не поощряла его страсть. В конце концов, я же была посвящена богине. – Отрера на мгновение замолчала, чтобы строго посмотреть на Мирину, потом продолжила: – А этот непостоянный мужчина вместо меня начал преследовать мою сестру, убеждая ее отказаться от данных клятв и обетов и стать его женой. – Отрера обеими ладонями расправила юбку на своих коленях, возможно заново переживая прошлую печаль. Потом вздохнула и сказала: – Они сделали большую глупость, поженившись прямо здесь, под крышей храма богини, и она, в соответствии со своей ревнивой натурой, в ответ наказала их обоих. В ночь их свадьбы вспыхнул пожар, и крыша над ними рухнула, едва не убив обоих. – Отрера покачала головой. – Ты, конечно, можешь себе представить, какие несчастья и беды сулили им после этого провидцы. Даже советовали убить ребенка, зачатого в ту ночь. Но, конечно же, моя сестра отказалась принять столь жестокие меры, и ее сын вырос в любви, он стал популярен в своем народе…

Мирина неловко поерзала на скамье. Она вдруг вспомнила, как Парис рассказывал ей, что Отрера – сестра его матери и что его родители встретились именно здесь… Возможно ли, чтобы Парис и был тем самым ребенком, зачатым в огне? Возможно ли, чтобы такой умный, радостный ребенок – а теперь уже мужчина – родился под такими зловещими знаками?

– Так что, как видишь, – вскинула руки Отрера и тут же снова бессильно уронила их на колени, – если бы я действительно любила того человека, я бы теперь была страдающей старухой… Ведь наверняка бы тогда богиня наказала меня, а не ее. – Отрера опять помолчала, но потом выпрямилась и добавила: – Но только лишенные мудрости выносят поспешные суждения. Судьба терпелива. Рано или поздно она настигнет тебя.

– Те клятвы, которые я дала, – заговорила Мирина, – были даны богине Луны…

– И твоим сестрам.

– Верно. – Мирина наклонилась вперед, оперевшись локтями о колени. – Но мне нравится думать, что я давным-давно заплатила им все долги. Что же касается богини… Она ничего не сделала, чтобы защитить нас. И если кто-то и предал наши священные обеты, так это она.

– Осторожнее! – Отрера вскинула руку. – Даже боги вынуждены повиноваться Судьбе. Может быть, на небесах имеется некий великий план… А может, и нет. Но лучше не смеяться над силами, которых мы не понимаем.

– Прости, – прошептала Мирина, склоняя голову. – Я никогда не умела смолчать при виде несправедливости.

Отрера погладила ее по руке:

– И уже из-за одного этого мы будем ужасно по тебе скучать.

Глава 28

…Если правдой

Ты вызвана на солнце, слава, голос

Благословляю твой. Но если ложь

Тебя родит, тебя я не признаю

Наградой доблести, – лишь счастья даром.

Еврипид. Андромаха

Троя, Турция

Все то время, что она жила с нами, бабушка не скрывала своего отвращения к мужчинам или, если дело касалось меня, к мальчикам. Не потому, что все они были злыми, а потому, что считала их пустой тратой нашего времени.

– Не позволяй какому-нибудь неоперившемуся юнцу мешать твоим тренировкам, – не уставала она повторять. – Позже, когда ты созреешь и докажешь свою ценность, ты сможешь наслаждаться обществом здорового мужчины так же, как ты наслаждаешься хорошей едой. Поел, выспался и забыл.

Но, наверное, бабуле и в голову не пришло бы, что я нуждаюсь в таком недвусмысленном совете, если бы Ребекка однажды – в типичном для нее приступе болтливости – не выложила ей историю о том, как мы нашли рядом с парком мячик для гольфа, и даже показала бабуле этот мячик, заботливо спрятанный в нашу тайную шкатулку с ценными предметами.

– Мы думаем, он принадлежит Джеймсу Моузлейну, – шепотом пояснила Ребекка, держа мяч в ладонях так, словно это был птенец.

– Фу! – фыркнула бабуля. – Кто такой этот Джеймс Моузлейн и почему это его мяч заслужил чести оказаться в вашей коробке? – Когда Ребекка наконец закончила объяснения, бабуля покачала головой. – Вы должны выбросить такие бесполезные мысли из своих голов. Вы обе. И тренироваться усерднее! Ваши руки до сих пор слишком слабы. – Она протянула руку, чтобы ощупать бицепс Ребекки. – Когда вы станете достаточно сильными, чтобы подтягиваться и отжиматься, и когда убьете в сражении первого мужчину, вот тогда вы можете поиграть с этим Джеймсом Моузлейном. Но не раньше. Вы меня понимаете?

И вот теперь мы стояли среди развалин Трои, наблюдая за тем, как к нам приближается Джеймс, и Ребекка выглядела такой же испуганной, как в тот давний день, когда она выслушивала наставления моей бабушки. Да и я тоже перепугалась.

– Джеймс! – воскликнула я, и мое сердце бешено заколотилось, потому что я просто не знала, что сказать.

Обычно мы не прикасались друг к другу, если не считать тех коротких, но, скорее всего, случайных касаний, когда он помогал мне надеть пальто. Но на этот раз Джеймс прямиком подошел ко мне и поцеловал в щеку.

– Морган, – заговорил он, тепло улыбаясь, – извини, что мне понадобилось так много времени, чтобы найти тебя.

Потом он повернулся к мистеру Телемакосу и доктору Озлему и приветствовал их так, словно они были давними друзьями.

А я тем временем видела, как за его спиной Ребекка нервно посмотрела на Ника, потом на меня, как будто желая удостовериться, что те чувства, в которых я призналась ей на борту, не зашли настолько далеко, чтобы поставить нас в отвратительную ситуацию любовного треугольника. Но нам нечего было бояться со стороны Ника; он смотрел на меня так, словно меня здесь вообще не было, или, скорее, как на кого-то совершенно незнакомого. А мне оставалось только надеяться, что я сумею держаться так же безразлично, как он.

И кстати, в противоположность всем нам Ник как будто ни в малейшей мере не удивился внезапному появлению Джеймса.

– А я все гадал, когда же вы к нам присоединитесь, – сказал он, пожимая протянутую руку с вежливым воодушевлением. – Ждал с того момента, когда ваше имя высветилось на моем телефоне.

– Ну да, да… – Джеймс изобразил короткую улыбку. – Я и собирался приехать раньше. Но Оксфорд крепко держится за все, что ему принадлежит. Ник, так вы сказали?

– Вы прекрасно знаете, кто я.

Нужно было хорошо знать Джеймса, чтобы увидеть, как его лицо скривилось от раздражения; эту гримасу легко можно было принять за улыбку.

– Я слышал, наши юристы все уладили, – сказал он. – Обменялись множеством остроумных писем…

Ник не потрудился улыбнуться в ответ.

– Боюсь, я утратил чувство юмора.

Последовало недолгое молчание, во время которого мужчины смотрели друг на друга так пристально, как будто были дуэлянтами, ожидавшими, когда кто-то взмахнет платком. Потом Ник отошел в сторону, а Джеймс повернулся ко мне, качая головой.

– Некоторые люди, – начал он достаточно громко для того, чтобы Ник мог его услышать, – прямо-таки не в силах радоваться тому, что имеют, они просто обязаны наложить лапу на чужое имущество.

Я понятия не имела, подразумевает ли он коллекцию Моузлейнов, и на всякий случай неопределенно пожала плечами. Но тем не менее мне уже было понятно, что Джеймс явился в Трою для того, чтобы спасти меня от Фонда Акраб; я ведь отправила ему последнее сообщение с телефона Ника. И присутствие Джеймса определенно заставляло предположить, что он желает продвинуть наши дружеские отношения на шаг вперед. Иначе зачем бы ему было выслеживать меня в Турции, если он знал, что через несколько дней я вернусь в Оксфорд?

– Скажите, Джеймс, – спросила я, когда все направились к парковке и мы получили шанс немного поболтать с глазу на глаз, – откуда вы знали, что мы сегодня будем именно здесь?

Джеймс остановился и взял меня за руку.

– Морган, – сказал он, глядя на меня своими гипнотическими бездонными глазами, – я вам звонил, звонил…

Его искренность заставила меня смягчиться.

– У меня телефон украли, – объяснила я. – Я собиралась лететь домой еще три дня назад, но… Но все так запуталось. Наверное, мои студенты меня уже просто ненавидят.

– А откуда у вас этот синяк? – Джеймс коснулся пальцем моего виска с необычной нежностью. А я и не подозревала, что синяк до сих пор заметен. – Не беспокойтесь, юная Морган. – Он обнял меня за плечи и слегка их сжал. – Теперь я здесь, и все под контролем. Когда я получил ваше сообщение, то подумал: «Черт побери, а ведь я никогда не бывал в Трое! Может, теперь самое время?» – Он оглянулся на Ника, ждавшего нас рядом с фургоном доктора Озлема, барабаня пальцами по облезшему металлу. – Кроме того, у моего дяди есть небольшое владение у Черного моря. И я готов что угодно ему наговорить, чтобы взять одну из его машин, – Джеймс кивнул в сторону единственного автомобиля, стоявшего на парковке неподалеку от фургона, – зеленого «астон-мартина», – и отправиться спасать леди, попавшую в беду.

Доктор Озлем жил вместе с семьей на крошечной ферме посреди коровьих пастбищ. И чем больше я осматривалась по сторонам, тем больше во мне росло убеждение, что строился этот домик поначалу как хлев для домашнего скота, а не жилище для людей.

– Я не стану разжигать огонь в очаге, – сообщил доктор Озлем в какой-то момент, укрепив тем самым мои подозрения относительно его дома, – потому что моя жена считает, что, когда стены прогреваются, начинает слишком сильно пахнуть коровами. Что до меня, – он ткнул пальцем в собственный нос, – я теперь никаких запахов не ощущаю. Говорят, такое иногда случается.

Миссис Озлем, хотя сама и не говорила по-английски, все же улавливала главное в разговоре, и, увидев ее рассеянный взгляд, я почувствовала укол жалости к ней. Худая, одетая в изношенное серое платье, она двигалась с грацией стареющей балерины, и каждый ее шаг и жест говорили о том, что она думает только о благополучии супруга. И даже если бы мистер Телемакос не проболтался нам о болезни доктора Озлема, неистребимое беспокойство, написанное на лице миссис Озлем, сказало бы все, что нам нужно было знать о состоянии ее мужа.

– Какой очаровательный коттедж, – заговорил Джеймс, с готовностью принявший многословное приглашение на ужин и теперь изо всех сил старавшийся отблагодарить хозяина, рассыпая бодрые комплименты. – Полагаю, это считается традиционным примером турецкой архитектуры?

– Да, – кивнул доктор Озлем, наливая всем мутноватой воды из медного кувшина на трех ножках. – Турецкая архитектура для коров. У нас был дом, вон тот. – Он кивком указал на висевшую на стене фотографию в рамке. – Мы его продали, чтобы расплатиться с адвокатами. Наш сын изучает юриспруденцию, но теперь уже слишком поздно… – Он стал подавать нам стаканы такими величественными жестами, словно предлагал наилучшее шампанское. – А теперь мне хочется, чтобы он стал доктором. Или водопроводчиком. Водопроводчик – это было бы замечательно.

Позже, когда мы ужинали за двумя маленькими столиками, сдвинутыми вместе, Джеймс, улыбнувшись всем, спросил:

– Ну и каковы успехи охоты на амазонок? Я удивляюсь тому, что вам понадобилось так много времени, чтобы добраться сюда. Разве Турция не всегда считалась родиной амазонок? Разве храм Артемиды в Эфесе, к югу отсюда, не построен предположительно амазонками? Он ведь является одним из семи чудес света, если я не ошибаюсь? – Джеймс бросил взгляд на доктора Озлема, ожидая подтверждения.

– Кое-кто из ученых, – кивнул наш хозяин, к счастью совершенно не замечавший напряжения за столом, – уверен, что в древнем Средиземноморье было несколько матриархальных культур, например на острове Лемнос, но что распространение греческой культуры, где главенствовали мужчины, вынуждало эти общества отступать все дальше и дальше на восток, пока они не осели на берегах Черного моря. В Эфесе, возможно, также было матриархальное общество, что подтверждает множество легенд и имен, связанных с амазонками и распространенных в этом регионе.

– Наверное, именно поэтому, как мне кажется, – Джеймс быстро улыбнулся в мою сторону, признавая, что на самом деле следовало бы высказаться мне, – герои вроде Геракла считали своим долгом время от времени возглавлять упреждающие походы против этих дам и воровать их пояса. – Продолжая улыбаться, Джеймс через стол посмотрел на Ника. – Вы же знакомы с двенадцатью подвигами Геракла? Одним из них было похищение пояса царицы амазонок. Вы это знали?

Ник смотрел на Джеймса с весьма странным выражением, как будто его мысли были где-то очень далеко. Потом он внезапно опомнился и сказал:

– Я не так начитан, как вы, в том, что касается дамского нижнего белья.

Громовой взрыв хохота, которым разразился мистер Телемакос, разрядил мрачную атмосферу. Даже Ребекка взбодрилась настолько, что прошептала мне на ухо:

– Пожалуйста, заставь их рассуждать о мифах без перехода на личности!

И я, хотя и была не в том настроении, чтобы вести легкую болтовню, поняла, что подруга права.

– Позвольте мне кое-что разъяснить, – сказала я, обращаясь разом и к Нику, и к Джеймсу, – поскольку именно я имею ученое звание как раз по теме амазонок. Как ни огорчительно, но в мифе речь идет не о поясе невинности, а просто о широком кожаном поясе, который защищал нижнюю часть торса и походил на короткую юбку. Это нечто вроде пуленепробиваемых панталон наших бабушек, только в версии бронзового века. Мужчины обычно использовали такие пояса, чтобы вешать на них оружие, меч или кинжал, а женщины – по крайней мере, если верить литературным источникам, – носили пояса-юбки как символ защиты и девственности. И в случае с царицей амазонок, конечно, подразумеваются оба смысла. Украв ее пояс, Геракл как бы лишал ее одновременно и мужской силы, и женского достоинства. Или, если говорить современным языком, он ее изнасиловал и украл газовый баллончик. Такое вот странное геройство.

После того как были переданы из рук в руки большие блюда с едой, мистер Телемакос сказал Нику:

– Если хотите, мы можем навестить земли амазонок на южном побережье Черного моря. – Он кивнул в сторону доктора Озлема. – Мурат знает все археологические площадки в Карпукале и Икизтепе…

И тут Ребекка воспрянула духом.

– Да, пожалуйста! – воскликнула она, глядя на двоих пожилых мужчин так, словно они предложили ей место в спасательной шлюпке, потом что-то пришло ей на ум, и она бросила нервный взгляд на меня. – Что скажешь, Ди? Еще несколько дней…

Я не успела даже начать перечислять все причины, по которым я не могла продолжать путешествие в плавучей тюрьме мистера Телемакоса, как в разговор вмешался Джеймс:

– Вообще-то, я собираюсь увезти Диану на вечеринку в Стамбуле завтра вечером.

Не я одна недоверчиво уставилась на него.

– Спасибо за приглашение, – сказала я, – но мне и так до Англии не меньше пяти дней добираться автостопом. – Видя растерянность Джеймса, я поспешила добавить: – Я потеряла паспорт.

– Ай, не глупите! – воскликнул Джеймс. – Мой дядя работает в британском консульстве в Стамбуле. Я могу добыть вам новый паспорт в течение часа. Он будет готов к концу приема.

– Какого приема? – спросила Ребекка, высказывая общее недоумение.

Джеймс улыбнулся и обратился ко мне:

– Помните Резника, коллекционера, которому вы писали насчет «Истории амазонок»? Он завтра устраивает большой банкет. Нечто вроде маскарада. И я взял на себя смелость зарезервировать строчку в списке гостей. Подумал, что для вас это будет великолепной возможностью повидаться с этим человеком.

Я через стол посмотрела на Ника. Он ведь утверждал, что Моузлейны тесно связаны с Григорием Резником и его женевскими контрабандистами… Было ли это правдой? Несколько месяцев назад, когда я впервые рассказала Джеймсу о своих письмах Резнику, он ни словом не обмолвился о том, что лично знаком с этим человеком.

Глядя мне в глаза с необычной серьезностью, Ник отрицательно качнул головой, как бы говоря: «Не делайте этого!»

– Резник! – вырвалось у мистера Телемакоса, неспособного еще хоть на секунду сдержать свое отвращение. – Этот потомок ослов имеет в Стамбуле огромный дом, битком набитый краденым антиквариатом! Он даже хвастается награбленным богатством перед иностранцами и всякими знаменитостями, чтобы они думали, будто он что-то из себя представляет. У кого, по-вашему, сейчас находятся два украденных у Мурата браслета? А? – Он яростно уставился на Джеймса, явно считая, что тот несет личную ответственность за своего знакомого.

– Поговаривают, что у него в подвале есть некое хранилище… – Доктор Озлем коснулся ладонью груди, как будто стараясь утихомирить сильное сердцебиение. – И там полным-полно троянского золота, о существовании которого никто никогда и не знал. Наш мальчик учился в университете вместе с Алексом, сыном Резника, и говорит, что тот открыто хвастал отцовскими преступлениями. Каков отец, таков и сын. Несчастный бедняга.

– Несчастный – да, – согласился Ник, прищурившись. – Бедняга – нет.

– Ну, лично я собираюсь на этот маскарад, а если вы ко мне присоединитесь, буду рад, – сказал Джеймс, несколько раздраженный отсутствием у меня энтузиазма по поводу его предложения.

– Все мы? – Ребекка вдруг воодушевленно выпрямилась, потом повернулась ко мне и воскликнула: – О, это было бы просто отлично! Мы с Джеймсом отвлечем Резника, а ты тем временем заглянешь в «Историю амазонок»…

– Угу, – кивнула я. – А потом вы внесете за меня залог, чтобы вытащить из тюрьмы?

Джеймс закатил глаза:

– Манускрипт выставлен в библиотеке Резника, его любой может увидеть. Там даже сигнализации нет.

– А вы-то откуда знаете? – спросила я, но Джеймс как будто меня не расслышал.

– О-ох! – прогудел мистер Телемакос, задумчиво покачивая головой. – Мне бы очень хотелось добраться до этого манускрипта. Говорят, в нем содержатся весьма важные сведения о судьбе последних амазонок.

– Последних? – Я недоуменно глянула на мистера Телемакоса.

Если он действительно верил в то, что амазонки продолжают жить рядом с нами, почему он говорит о «последних» из них?

Мистер Телемакос пожал плечами так, что стол пошатнулся.

– Я просто повторяю то, что слышал. Но суть вот в чем: мы никогда ничего не узнаем, пока этот труд не будет должным образом переведен и опубликован. – Он кивнул мне. – И поверьте мне, моя рыжая филологиня, тому ученому, который выполнит эту задачу, достанется вечная слава!

– Вы хотите сказать, тому, кто украдет манускрипт у Резника?

– Украдет… или позаимствует… – Похоже, мистера Телемакоса ничуть не смущала этическая сторона дела. – Когда речь идет об этом человеке, я бы сказал – все средства хороши.

Я чувствовала, как Ник прожигает меня взглядом, но не обращала на это внимания.

– Мне бы только одним глазком взглянуть…

Джеймс кивнул, давая мне понять, что я приняла мудрое решение.

– Взглянуть и получить паспорт. Считайте, что он уже у вас в кармане.

Мы отправились в Стамбул на следующее утро. Несмотря на весьма откровенные попытки Джеймса убедить их отказаться от приглашения, и Ребекка, и Ник настояли на том, чтобы поехать с нами.

– Ты что, с ума сошла? – спросила Ребекка, когда я предложила ей остаться на лодке с мистером Телемакосом и немедленно отправиться на поиски нового места работы вдоль побережья Черного моря. – Ты действительно думаешь, что я позволю тебе отправиться на эту вечеринку одной? Нет. Мы вместе туда нырнем и, если что, вместе пойдем на корм акулам. Мы с тобой можем быть приманкой в руках Джеймса, а Ник – его телохранителем, он уж очень хорош в том, что касается мускульной силы и неразговорчивости. Верно, Ник?

До Стамбула было семь часов пути. Но нам с Ребеккой, втиснутым на заднее сиденье, в то время как Джеймс и Ник жарились впереди, они показались вечностью. Не важно, что мы сами вызвались сесть сзади; наши физические неудобства и в сравнение не шли с теми предчувствиями, которые одолевали меня с того самого момента, как мы покинули Чанаккале, и продолжали нарастать, пока мы ехали на север вдоль побережья. Мое внезапное решение отправиться с Джеймсом на маскарад к Резнику имело смысл, пока оно касалось только нас двоих. Но честно ли было с моей стороны вовлекать в это еще и Ребекку? Что касается Ника, я была уверена в том, что он и сам о себе позаботится, но, несмотря на это, тоже за него тревожилась. А что, если Резник его узнает?

– Какая будет трагедия, – услышала я слова Ника, обращенные к Джеймсу, – если все эти школьники, которые так любят ходить по музеям, вдруг снова начнут читать книги и узнают о древних цивилизациях! Представьте себе мир, где все артефакты из Древнего Египта действительно окажутся в Египте, а все древности Греции вернутся в Грецию. Как вы думаете, нам тогда действительно придется путешествовать, чтобы их увидеть? Ведь украсть мы их не сможем.

– Стоит только свернуть на эту дорожку, – сказал Джеймс, как наверняка говорили много раз и он сам, и члены его семьи, – и вам уже никогда с нее не сойти. Это очень опасное занятие – выдергивать нитки из общей ткани цивилизации. Все полотнище может рассыпаться.

– Знаете, – ответил Ник, – есть ведь множество людей, у которых над диванами висит копия «Кувшинок» Моне. Но я могу с уверенностью сказать, что ни один из них не сходит с ума из-за того, что у него или у нее нет оригинала. Почему? Да потому, что, если оставить в стороне социалистов и грабителей банков, нормальные, разумные люди не чувствуют влечения к вещам, которые им не принадлежат. – Ник поерзал на сиденье, явно страдая от того, что между ним и Джеймсом слишком мало пространства. – И кстати, мы вовсе не пытаемся распустить великое полотно цивилизации, мы просто немножко исправляем рисунок на нем.

Джеймс покачал головой:

– Ну, желаю удачи. Вот если бы только мир был таким сговорчивым. Любого, кто пытается определить, какая именно страна законно владеет тем или иным артефактом, ждет головная боль длиною в жизнь.

– Вы это скажите Национальному музею в Дании, – откликнулся Ник, наклоняясь вперед. – Они уже вернули в Гренландию тридцать пять тысяч артефактов, принадлежащих эскимосам. Думаю, они как раз считают это лекарством от головной боли.

– Ох уж эти датчане… – Джеймс даже не оглянулся, вписываясь в густой поток проносившихся мимо машин. – История существует только в книгах. В книгах, которые мы сами же и пишем. Подумайте об этом. Большая часть артефактов всегда имела законных владельцев… И кому мы должны их вернуть? Нужно ли возвращать подаренные статуи в Грецию, откуда они ведут свое происхождение, или в Рим, куда их продали агенты скульпторов, или во Францию, где их некогда купили римские проконсулы, или в Испанию, куда их владельцы перебрались после смерти скульптора? – Он с неожиданной симпатией посмотрел на Ника. – В вашем стремлении к справедливости вы лишь плодите несправедливость.

А я, сидя позади рядом с Ребеккой, продолжала гадать, почему Ник решил отправиться в Стамбул вместе с нами. Если Джеймсом вполне могло руководить романтическое желание изобразить моего рыцаря, я сомневалась, что мотивы Ника могли быть такими же благородными. Что-то другое стояло на кону… Может быть, куда более сложное и запутанное, чем какие-нибудь сокровища.

«А я все гадал, когда же вы к нам присоединитесь», – сказал Ник, когда Джеймс появился перед нами в Трое. Может, как раз эти слова и были ключом к моей роли во всей этой истории? Может, моим истинным предназначением было вытащить Моузлейнов из их темного угла на ярко освещенную авансцену? Если так, то ничего странного не было в том, что Ник продолжал называть Джеймса моим милым другом. Возможно, именно так он значился в списках Фонда Акраб – «друг Дианы Морган».

Но если все это вообще не касалось Моузлейнов, тогда… Тогда я оказывалась ровно там, откуда начинала, и снова пыталась постичь, зачем было Нику подвергать себя пытке, зачем сидеть вот так целый день в «астон-мартине», если у него не было других причин, кроме весьма сомнительной возможности изобразить телохранителя Джеймса на вечеринке Резника.

Стоило мне закрыть глаза, и я начинала видеть перед собой целый ряд противоречий, перемежаемых образами бабушки, смотрящей на меня сквозь замызганное окно автобуса, что-то говорящей – что-то, чего я не могла расслышать, потому что водитель уже закрыл двери и медленно увозил бабулю куда-то в неизвестность…

Джеймс гнал машину целый день и наконец привез нас в исторический центр Стамбула, где и остановился прямо перед комплексом строений общественных бань, называемых «Кагалоглу хаммам».

– Не знаю, как вы, – сказал он, глядя на нас с Ребеккой в зеркало заднего вида, – а я бы сейчас не отказался от турецкой бани.

Пока мы стояли на тротуаре, обсуждая, что нам надеть на прием у Резника и где это купить, Ник перекинул через плечо ремень своего рюкзака и заявил:

– Ну, спасибо, что подвезли. Вот. – Он сунул мне в руку небольшую, аккуратно сложенную пачку денег. – Я подумал, вам могут понадобиться турецкие лиры для чаевых. Желаю хорошо провести вечер.

– Но… погодите! – Я шагнула к нему, чуть не споткнувшись о бордюр тротуара. – А вы разве не пойдете с нами?

Ник бросил взгляд на наручные часы:

– Не уверен, что успею.

И только тут я осознала, что уже некоторое время находилась как бы в невесомом состоянии, а теперь гравитация мстительно вернулась.

– Значит, это все?

Ник одарил меня абсолютно беспечной улыбкой и пожал мне руку с профессиональной вежливостью.

– Желаю удачи в работе. И помните… – Он кивком указал на мой браслет. – Не показывайте его Резнику.

Джеймс рассмеялся, явно испытывая облегчение при мысли о том, что Ник уходит.

– А я думал, вы будете моим телохранителем! Значит, вы не собираетесь ловить пули вместо меня?

Ник отступил назад на шаг, потом еще на один:

– Я уже поймал.

Несмотря на с виду скромный, если не сказать бедный, вход с улицы, турецкие бани оказались магическим местом. Расположенный в конце длинного коридора, в глубине целого комплекса зданий недавней постройки, этот старый хаммам был похож на драгоценный кристалл, врезанный в камень – в удивительной красоты пещеру, полностью защищенной от внешнего мира.

И только когда мы растянулись на мраморном лежаке в пустой женской парилке, почти голые, Ребекка наконец пробормотала, немного раскиснув от жары:

– А что это он имел в виду, когда говорил о пуле?

– Понятия не имею. – Я посмотрела на сводчатый потолок над нами, где орнамент из крошечных круглых дырочек, сквозь которые сочился дневной свет, создавал завораживающее впечатление звездного неба. – Надо же, ночь среди бела дня…

– Настрой правильный, – ответила Ребекка и прикрыла глаза рукой. – Знаешь, я о тебе тревожилась. Я была уверена, что Ник может стать четверным всадником.

– Ну, утишь свои печали. – Я резко села, будучи не в настроении обсуждать эту тему. – Как ты и сама видела, он стремительно проскакал мимо.

И прежде чем Ребекка успела сказать что-нибудь еще, я направилась к одной из мраморных чаш у стены и, схватив медный ковш, окатила себя холодной водой.

Но это не помогло. Вместо того чтобы успокоить шум в голове, ледяные капли всего лишь смыли к черту наскоро надетую мной маску притворства. И совсем не вода заставила меня задохнуться, когда перед глазами снова вспыхнул образ Ника, лениво удалявшегося от турецких бань и из моей жизни.

Если бы с нами был мистер Телемакос – а мне нетрудно было представить его лениво лежащим на мраморном лежаке, в гомеровской повязке на бедрах, отщипывающим виноградины с большой кисти, – он бы, без сомнения, тут же сообщил мне, что Ник рано или поздно опять найдется, так же как находятся потерянные сумки. Но поскольку он до сих пор ошибался насчет моей сумки, я бы побоялась, что и насчет Ника он тоже ошибается. Мужчина, какой-нибудь час назад пожавший мне руку и ушедший прочь, небрежно просматривая полученные сообщения в своем телефоне, вовсе не поразил меня сразу, как мог бы поразить кто-нибудь другой. Но после того, как он провел день с тремя британцами, постоянно выслушивая насмешки Джеймса, Ник почему-то выглядел так, словно был готов переплыть Геллеспонт ради нашего спасения…

Конечно, я могла бы отыскать его через Фонд Акраб; Ник ведь вовсе не исчез без следа. Мне только и нужно было, что позвонить в Дубай. Но что бы я сказала? Какое ужасно важное дело могло стать предлогом для того, чтобы попросить к телефону Николаса Баррана?

Я вздохнула и снова зачерпнула ковшом воды. Когда я наклонилась, бабулин браслет царапнул по краю мраморной чаши, и меня вдруг охватил совершенно бессмысленный гнев на этот кусок бронзы, не желавший отставать от меня даже здесь. Конечно, это было абсурдом, однако я почти физически ощущала, что этот шакал сыграл какую-то роль в том, что Ник оставил меня… И это после того, как в последние двадцать четыре часа он уверенно обгонял Джеймса в тайной гонке за мое сердце.

Потребовалась энергичная помощь владелицы модного магазина в торговом центре «Каньон», чтобы наконец заставить замолчать мой занудный внутренний голос, твердивший, что я должна прислушаться к совету Ника. Ради того, чтобы скрыть мой браслет и при этом выглядеть как можно более эффектно, по настоянию продавщицы я надела длинные кружевные перчатки и платье в пол с открытыми плечами. Ребекка нарядилась сходным образом, подобрав к своему платью соответствующие туфли, конечно же.

– Бабуле это не понравилось бы. – Вот единственное, что пришло мне в голову и что я сказала, когда мы с Ребеккой встали бок о бок перед зеркалом в позолоченной раме: Ребекка в зеленом, подходившем к ее рыжим волосам, а я – в голубом, под цвет глаз.

– Вынуждена не согласиться с тобой, – возразила Ребекка, чье настроение заметно улучшилось, когда я – пока мы ехали в такси к торговому центру – разделила между нами десять тысяч долларов и «чаевые». – Твоя бабушка всегда говорила, что величайшая сила женщины кроется в ее способности одурачить врага, заставив его думать, что она слаба и простодушна, ведь так?

Писк сотового телефона прервал наш разговор – Ребекке пришло сообщение.

– Подозреваю, – сказала Ребекка, нахмурившись перед тем, как протянуть телефон мне, – что это для тебя.

Номер оказался мне незнаком, но я сразу поняла, что сообщение от Ника. «Ваш ноутбук в Стамбуле, – говорилось в нем. – Держитесь подальше от Г. Р.»

– Похоже на то, что все-таки Резник украл мой компьютер, – сообщила я Ребекке, изо всех сил стараясь говорить беспечным тоном. – Может, ну его, этот маскарад?

– Черта с два! – Ребекка уставилась на наше отражение, уперев руки в бока. – Мы же не планируем красть ноутбук обратно. Резник даже не узнает, что это ты.

Я внимательно изучила свое отражение. Похоже, Ребекка была права. Резнику вряд ли могло прийти в голову, что я вот так запросто могу явиться к нему, влекомая лишь слабой надеждой на то, что увижу «Историю амазонок» собственными глазами и, может быть, если вечеринка окажется достаточно шумной и затяжной, даже наскоро пролистаю ее…

«Слишком поздно, – написала я в ответ Нику. – Но все равно спасибо».

Позже тем же вечером, когда мы с Ребеккой жевали кебабы в уличной закусочной, я развернула записку, которую мистер Телемакос сунул мне в руку при прощании.

– Вот, – прошептал он тогда с необычной для него осторожностью. – Там есть еще один браслет с головой шакала. Думаю, это может вас заинтересовать.

Записка была короткой: «Музей и парк Калькризе. Доктор Егер».

– Германия? – уточнила я, не слишком понимая, чего хочет от меня мистер Телемакос.

Мистер Телемакос кивнул:

– Да, рядом с Оснабрюком. Эта женщина, доктор Егер, знает куда больше, чем признается. У нее могут найтись ответы на интересующие вас вопросы.

– Это что? – поинтересовалась Ребекка, тыча вилкой в записку. – Любовное послание?

– Типа того. – Я показала ей записку. – Наш Оракул желает, чтобы я побегала туда-сюда для него. Похоже на то, что сам он стал в немецком музейном мире персоной нон грата, и если я когда-нибудь туда соберусь, то, видимо, не должна упоминать его имя.

– Вот как?

Ребекка выглядела так, словно ее сильно задели мои слова, и я поняла, что она не на шутку огорчена тем фактом, что мистер Телемакос доверился мне, а не ей.

– Да не беспокойся ты. – Поскольку моей старой сумочки у меня теперь не было, я сунула записку в новую, вечернюю, из синего атласа. – Я уж точно не собираюсь в Германию.

– Нет. – Ребекка снова занялась сочным кебабом. – Ты собираешься провести романтические выходные с Джеймсом. Наконец-то!

Я поморщилась, представив себе эту картину:

– Ну уж нет. Как только получу паспорт, я сразу уеду отсюда.

Ребекка одарила меня долгим взглядом, но, к счастью, не стала высказывать вслух свое разочарование. Я ведь столько лет докучала ей рассуждениями о Джеймсе… а теперь, когда он оказался на расстоянии вытянутой руки, я не желала прикасаться к нему.

Хотя Джеймс оставался все тем же Джеймсом, он все-таки не был уже тем человеком, которого я знала в Оксфорде. От роли друга-джентльмена он внезапно перепрыгнул к роли молчаливого влюбленного, миновав все традиционные стадии. При этом все выглядело так, словно ему и в мысли не приходило интересоваться моими чувствами… как будто он был настолько убежден в моей преданности, что даже не трудился меня завоевывать. И потому он обращался со мной так, будто все давным-давно было решено. Каждый его взгляд, каждое слово, сказанное им мне, говорили о чувстве собственника. А во мне от этого рождалось ощущение пустоты.

Григорий Резник жил на холме, в гигантском доме в стиле монструозного модерна, неподалеку от парка Улус. До самого дома нам пришлось идти пешком, потому что у высоких ворот толпились охранники. Когда мы шагали по садовой дорожке, обрамленной факелами, то видели внизу пролив Босфор, освещенные мосты и огни светофоров на восточном берегу.

– Я думала, ему нравится все старинное, – пробормотала Ребекка, и ее лицо скривилось при виде угловатого, аскетичного здания перед нами.

Свет лился из панорамных окон всех трех этажей, но в нем было что-то холодное, флуоресцентное, – это было рассчитанное свечение, скорее предостерегающее, чем располагающее.

– Ну, видимо, – сказал Джеймс, смахивая излишние блестки с рукавов своего костюма Аладдина, – Резник уверен, что архитектура в стиле минимализма обеспечивает наилучший фон для предметов искусства. И для пыток. Видите вон тех самураев?

Он кивнул на двух сурового вида мужчин в японских одеждах, стоявших по обе стороны от двери и проверявших приглашения.

– В прошлом Резник имел собственную тайную полицию, и эти джентльмены – его старшие офицеры – последовали за ним, так сказать, в изгнание.

– Напомни-ка мне еще раз, зачем мы идем в этот притон? – проворчала Ребекка, содрогаясь под атласной шалью.

Но Джеймс уже вел нас по ступеням ко входу, и тут меня вдруг озарило, что он явился в Турцию совсем не для того, чтобы стать моим рыцарем. Он приехал сюда из-за Ника. И, как миф о Елене Прекрасной, миф о неотразимой Диане Морган служил лишь прикрытием для весьма прозаических фактов. Фонд Акраб объявил войну Моузлейнам, пытаясь добраться до их коллекции, а теперь, похоже, они сводят личные счеты. Все просто: что бы Джеймс ни чувствовал ко мне на самом деле, он был слишком горд для того, чтобы без борьбы позволить Нику стащить хоть какую-то мелочь из его собственности.

Глава 29

Троя

Земледельцы уже хлопотали на своих полях, пропалывая и поливая, когда Мирина и ее маленький эскорт наконец выбрались из диких мест. Выехав из леса, они вдруг обнаружили, что находятся на краю Скамандрийской равнины к юго-западу от Трои и ничто не мешает взгляду скользить вдоль долины реки до самой столицы, к которой они ехали так долго.

Сияя в лучах полуденного солнца, этот город устроился посреди равнин, как некая драгоценная корона, оставленная на лугу забывчивым царем. Хотя вокруг Трои высились колоссальные стены и башни – или, может быть, как раз благодаря им, – в этом месте было нечто дерзкое и бесстрашное, как будто его обитатели были настолько уверены в своей безопасности, что даже не трудились оставить на минутку свои орудия труда и бросить взгляд через дельту реки на море за ней.

– Ну, – сказала Анимона, которая вошла в пятерку женщин, выбранных Мириной для ее путешествия, – а теперь давайте поищем того человека, которого здесь нет, и повернем обратно.

Лишь этим утром, после недели трудного пути на север от Эфеса, Мирина сказала своим подругам о тех словах, что произнес на прощание Парис, и о том сторожевом, который должен был ждать их на холме под названием Батиея.

– Если там никого нет, – пояснила она, выражая в словах свои наихудшие страхи, – это будет означать, что Парис больше меня не ждет и мы можем вернуться домой. Это было бы неудивительно. Ведь прошел целый месяц.

– Да что такое месяц, – возразила Кара, которая по каким-то собственным соображениям упросила взять в путешествие и ее тоже, – для тех, кто самой Судьбой предназначен друг для друга?

Она очень искренне произнесла эти слова, и Мирина – в который раз – подумала, может ли это быть правдой: что ее прежняя соперница стала теперь ее подругой? Кара, все еще страдая от иллюзорной беременности, предпочитала в основном пребывать в своем воображаемом мире. И возможно, в этом мире как раз Мирина и оказалась единственным человеком, который ее понимал. По крайней мере, Кара именно это повторяла каждый раз, когда Мирина пыталась отговорить ее от трудной поездки.

Кроме Анимоны и Кары, с ними, конечно же, была Лилли, по-прежнему неохотно сидевшая на одной лошади с сестрой. Следом за ними скакали Кайми и Ипполита, которые считали себя дипломатическими представителями, – Кайми из-за своего возраста и умения писать, а Ипполита – потому что единственная в их группе говорила на троянском.

– Предоставьте это мне, – сказала она, когда путешествие еще только планировалось. – Я смогу поговорить с местными жителями, и я знаю дорогу… Прямиком до тронного зала. – Она засмеялась, когда все уставились на нее, разинув рты. – Я достаточно часто сопровождала мать Отреру. Царица Трои – ее сестра, вы же знаете, и прежде была одной из нас. Но потом в нее попала отравленная стрела, намазанная медом… – Ипполита демонстративно схватилась за сердце, – и она, прежде бывшая ланью, свободно скакавшей по полям, забыла свои обеты и превратилась в корову, привязанную в стойле для быка.

Но если оставить в стороне насмешки Ипполиты и несколько горьких замечаний со стороны остальных сестер, новость об отъезде Мирины привлекла куда меньше внимания, чем она опасалась. И, кроме госпожи Отреры, единственной, кто знал о мучительных сомнениях и растерянности Мирины, была Лилли. Как бы старательно Мирина ни пряталась ото всех, чтобы подумать в тишине, Лилли всегда ее находила. Мирина забиралась на сеновал, в амбар, в домашнее святилище, но всегда была уверена, что рано или поздно ощутит прикосновение нежных рук Лилли и окажется в объятиях сестренки.

Нет, они не говорили о том выборе, который предстояло сделать Мирине; Лилли прекрасно знала, что именно чувствует старшая сестра, и понимала, что слова могут лишь запутать ситуацию, которая сама по себе была непростой. Перед Мириной лежали два пути: один предлагал временное облегчение и вечные сожаления, а другой – временную боль, за которой могло последовать величайшее счастье. Но тот факт, что Лилли удовлетворялась тем, что просто молчала с ней рядом, говорил Мирине: девушка уже знает, каким будет ее решение.

Когда же Мирина наконец сообщила о своем намерении покинуть Эфес, госпожу Отреру как будто совсем не задели ее слова.

– Чем меньше мы будем говорить об этом на земле, – строго сказала она, – тем меньше достигнет ушей небес. Но мы должны снять твой браслет. Дай-ка мне взглянуть…

И браслет Мирины был снят с ее руки прямо в огороде, без каких-либо церемоний.

– Поскольку этой ночью луны нет, – продолжила Отрера, дергая за браслет с такой силой, что чуть не сломала запястье, которое он охватывал, – богиня, возможно, и не заметит случившегося. Теперь, – госпожа Отрера протянула браслет Мирине, гордясь тем, что он уступил ее воле, – ты вольна избавиться от него, если будешь действовать осторожно.

Однако Мирина не нашла в себе сил выбросить это обременительное украшение, но и сохранить его побоялась из страха, что он все еще может укусить ее. В конце концов она отдала браслет Елене, греческой девушке, чтобы смягчить их расставание.

– Я хочу, чтобы он был у тебя, – сказала Мирина, надевая браслет на тонкую руку Елены, – потому что ты самый ценный воин из всех, каких когда-либо имела богиня. И может быть, получив тебя, она не станет много думать о том, что потеряла меня.

Девушка почтительно коснулась кончиками пальцев блестящей бронзы.

– Как часто я проклинала себя за собственные слова, – негромко произнесла она. – Из всех, кто здесь живет, только ты никогда не отворачивалась от меня. С той самой ночи, когда позволила мне уйти с вами, ты была моей самой верной сестрой. И я молюсь о том, чтобы когда-нибудь у меня появилась возможность отплатить тебе за доброту.

И вот наконец настал день отъезда – со слезами, объятиями и запоздалыми словами благодарности. Мирина торжественно пообещала навещать Эфес как можно чаще, но ничто не меняло того факта, что она бросала союз сестер. Она, которая рисковала всем, чтобы собрать их вместе, отправлялась навстречу чему-то новому, кидалась в запретные приключения, оставляя сестер позади. И несмотря на слезы и благословения женщин, Мирина видела по их глазам, что они обижены на нее.

Небольшой холм Батиея возвышался на плоскости Скамандрийской равнины и был хорошо заметен издали. Скача к нему впереди сестер, через поле зреющего зерна, Мирина всматривалась в его контуры, прищурив глаза, и боялась, что ей придется первой сказать, что сторожевого там нет.

Но он там был.

Мужчина, сидевший скрестив ноги и положив на колени копье, сначала выпрямился, потом встал. А когда он приветственно вскинул руку, Мирина поняла, что это длинноногий Эней, самый близкий друг Париса.

Переполненная восторгом, Мирина соскочила с коня и бросилась вперед… Но тут же неловко застыла у подножия холма.

– Твой господин все еще ждет меня? – громко спросила она, прикрывая глаза ладонью от солнца. – Или ты здесь для того, чтобы велеть нам вернуться домой?

Эней покачал головой и наклонился, чтобы поднять свой мешок.

– Если бы я ему сказал, что ты была здесь, но повернула обратно из-за меня, этот холм тут же получил бы новое имя – в честь моих растертых в порошок костей. – Эней спустился с холма по другому склону, туда, где его ждал конь, и вскоре появился перед Мириной уже верхом. – Поехали, – сказал он, глядя не на город, а вверх по течению реки. – Мы отправляемся в мой дом, там в холмах. Он будет ждать тебя там.

Взгляд, которым обменялись Кайми и Ипполита, не ускользнул от внимания Мирины. Даже Анимона разочарованно нахмурилась. Ведь все они, как прекрасно знала Мирина, надеялись на достойное приветствие и прием в царском дворце, как к тому привыкли госпожа Отрера и ее дочери. И то, что их уводили куда-то в сторону, в какой-то домишко в глуши, показалось им весьма прискорбным.

Деревенское очарование места, к которому они в конце концов прибыли, ничуть не смягчило недовольства женщин. Дом Энея, устроившийся на поросшем деревьями склоне, оказался чем-то вроде группы скромных деревянных хижин… Среди которых самым солидным строением была конюшня.

– Это мой сын, – сообщил Эней, когда навстречу им выбежал мальчик, чтобы приветствовать гостей и помочь им расседлать лошадей. – А там, – показал он через грязноватый двор на самую маленькую из пристроек, – останавливается мой господин, когда приезжает сюда. – И только теперь, посмотрев на женщин, Эней, похоже, заметил их растерянность и огорченно нахмурил лоб. – Да, мы, в общем-то, далековато от города, но как раз потому Парису и нравится бывать здесь. Он всегда говорит, – Эней посмотрел на Мирину, явно надеясь на ее понимание и одобрение, – что здесь его настоящий дом.

Немного смягчившись при мысли, что они проведут ночь в уединении, женщины последовали за Энеем в его собственное жилище и были вознаграждены чудесным ароматом тушеного мяса.

– А это моя жена Креуса. – Эней улыбнулся молодой женщине, хлопотавшей возле медного котла, стоявшего на очаге. – Она не говорит на вашем языке, но все понимает и знает, что делать. Я вас оставлю с ней и вернусь попозже.

Обменявшись с женой несколькими словами и поцелуем, Эней вышел из дому. Мгновением позже Мирина услышала стук копыт по лесной дорожке, и ее охватило волнение при мысли, что Эней поспешил в Трою, чтобы сообщить Парису о ее прибытии.

Хозяйка же тем временем была озабочена тем, чтобы накормить гостей; после недолгого отсутствия Креуса вернулась – видимо, из кладовой, – принеся с собой сыр, хлеб и вино. И вскоре все сели за стол, уставленный едой и питьем, а Креуса снова куда-то умчалась.

– Похлебка неплохая, – одобрила Анимона, как только они остались одни. – Но вообще-то, сегодня мне все кажется вкусным.

– Вы мне только покажите подстилку помягче, – сказала Кайми, широко зевая, – и этот старый курятник сразу услышит мое довольное кудахтанье.

Некоторое время они ели молча. Даже Лилли держалась тише обычного, как будто знала что-то, но не решалась высказать вслух.

Потом вернулась Креуса, неся целую стопку шерстяных одеял. Видя, что с едой покончено, она жестом позвала женщин в другую комнату и показала на широченную кровать, в которую легко могли улечься все они разом. Но когда Мирина начала расшнуровывать свои сандалии, Креуса энергично похлопала ее по плечу, останавливая.

– В чем дело? – спросила Лилли, ужа забравшаяся в середину кровати.

– Не знаю, – ответила Мирина. – Похоже, она меня просит ей помочь.

– Ну и ладно. – Кайми снова зевнула, расшнуровывая кожаный пояс и позволяя ему упасть на пол. – Что бы там ни было, а ты справишься.

Мирина, предполагая, что Креуса хочет, чтобы она помогла ей управиться с огромным котлом, удивилась, когда женщина снова вышла наружу, жестом зовя ее за собой. Шагнув во двор, Мирина увидела, что солнце давно уже исчезло в океане, но влажная свежесть воздуха говорила о том, что ночь едва началась.

Ободряюще улыбаясь, Креуса повела Мирину к той хижине, о которой Эней сказал, что она принадлежит Парису, и широко распахнула дверь, чтобы впустить Мирину внутрь. Слегка ежась от неожиданно холодного горного воздуха, Мирина вошла в маленькую кухню и увидела, что в очаге уютно горит огонь. Эта комната не сияла роскошью – здесь и сидеть-то было практически не на чем, – зато перед очагом стояла большая деревянная лохань, наполненная водой.

С любопытством подойдя к лохани, Мирина наклонилась – и увидела собственное неровное отражение в воде между плывшими по поверхности лепестками цветов. Больше в лохани, похоже, ничего не было; и только когда Мирина оглянулась и увидела ободряющий жест Креусы, она поняла, что ей предлагают окунуться в воду… Что было совсем незаслуженной честью для женщины, которая не была ни верховной жрицей, ни святой сестрой.

Качая головой, Мирина попятилась… Но Креуса ее остановила. Она явно привыкла управляться с разными непослушными существами, так что без труда сама раздела Мирину, ловко расшнуровывая то одно, то другое, пока наконец снимать было уже нечего. И только тогда, смутившись, Мирина опустила ногу в воду… И обнаружила, что вода очень приятная и теплая.

Вода поднялась, когда Мирина села в лохани, и девушка с облегчением увидела, что ее нагота почти полностью скрыта, а лепестки нежно колышутся, прикасаясь к ее плечам. Откинувшись назад, Мирина невольно подумала о том, как кто-то умудрился соорудить такое хитроумное место для купания… И пока Креуса убирала в сторону ее одежду (морщась при этом), Мирина принялась ощупывать лохань изнутри и снаружи, пытаясь разгадать секрет.

Но Креуса с улыбкой взяла ее руки и снова погрузила их в воду. Потом, жестом велев Мирине отклонить голову назад, она взяла медный ковш и стала лить воду на волосы Мирины, чтобы как следует намочить их. А потом настала очередь мыла – липкой субстанции со сладким запахом, который не был похож ни на один из знакомых Мирине ароматов.

Мирина сидела неподвижно, закрыв глаза, чтобы в них не попала мыльная пена, и смущенно осознавала, что невероятно наслаждается купанием: теплой водой, тишиной комнаты, нежными руками, осторожно касавшимися ее головы и шеи… Может, дело было в том, что Креуса была незнакомкой… А может, дело было в самой Мирине, чьи мысли и чувства больше не сдерживал шакал… Если причиной было именно отсутствие браслета, Мирине следовало только порадоваться переменам. Потому что разве не ради них она покинула Эфес и приехала в Трою? Разве не провела она последний месяц в растущем нетерпении, чувствуя, что в жизни может быть так много счастья, так много наслаждений?..

Когда купание было наконец закончено, а Мирина закуталась в мягкие одеяла, она ощущала себя настолько ослабевшей, что едва держалась на ногах. Поддерживая Мирину за талию, Креуса повела ее к занавешенной двери в дальней стене комнаты, ведущей в другое помещение; оно оказалось куда больше, чем можно было бы ожидать, но в нем имелись только две вещи: очаг, в котором с треском пылали большие поленья, и низкая кровать, покрытая звериными шкурами.

Показывая на кровать, Креуса дала Мирине понять, что именно здесь ей предстоит провести ночь – в стороне от подруг и Лилли. И как только Мирина улеглась на шкуры, женщина ушла в кухню, а через мгновение вернулась с небольшой чашей горячего травяного напитка.

Подождав, пока Мирина попробует напиток и одобрительно кивнет, Креуса импульсивно наклонилась вперед и поцеловала Мирину в макушку, после чего вышла из комнаты, опустив глаза.

Вскоре после этого Мирина услышала, как Креуса выходит из хижины и дверь за ней мягко закрывается. Разрываясь между беспокойством за подруг и своими обязательствами перед Креусой, явно желавшей, чтобы Мирина оставалась в этом доме, девушка решила набраться терпения и допить чай, прежде чем прокрасться обратно и проверить, как там Лилли.

Но к тому времени, когда Мирина выпила весь напиток, представлявший удивительную смесь мяты и чего-то еще, она уже так расслабилась, что перспектива натягивания на себя одежды, лежавшей где-то на полу кухни, и выхода наружу выглядела настоящей пыткой. Глубоко вздохнув, Мирина откинулась на постель, чтобы немного отдохнуть…

И проснулась от звука плещущейся воды.

Мирина села, не имея ни малейшего представления о том, как долго она спала. Ее волосы почти высохли, а огонь в очаге давным-давно превратился в кучку тлеющих углей…

Встав с кровати, Мирина на цыпочках подкралась к занавеске и выглянула в кухню, ожидая увидеть там Креусу – неутомимую Креусу, опустошающую ванну. Но то, что она увидела, заставило ее отпрянуть назад, задохнувшись. Потому что там был Парис, полностью обнаженный. Он уже вымылся, и его влажная кожа отражала свет углей в кухонном очаге, пока он вытирал волосы.

Не представляя, что ей делать, Мирина закуталась в одеяло и застыла на месте. А стоило Парису отодвинуть занавеску и войти в спальню, полностью одетому, как она сильно смутилась и отвернулась. Но ее желание видеть Париса оказалось сильнее застенчивости, и она подняла голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

Как долго они стояли так, обмениваясь взглядами, Мирина не знала. Потом, словно он только и ждал ее разрешения, Парис пересек комнату и обхватил ладонями голову Мирины, целуя ее со сдерживаемой страстью, которую она видела в его глазах… Это были поцелуи, полные нежного обещания и нерушимых клятв, и они уносили Мирину через бесконечные поля в неведомую даль…

Но когда Парис попытался спустить одеяло с ее плеч, рука Мирины сама собой крепко сжала его запястье. В ответ на ее жест Парис улыбнулся и прошептал:

– Не надо сражаться со мной. Не сегодня.

Мирина медленно отпустила его руку:

– Но ты учил меня именно этому.

Парис поцеловал ее в шею, за ухом:

– Да, но есть и кое-что другое.

Мирина закрыла глаза, почти не в состоянии думать.

– И чему ты собираешься научить меня сегодня?

– Самому важному из всех уроков. – Парис крепко прижал ее к себе. – Как уступать с грацией.

Мирина задохнулась от изумления:

– И снова ты вооружен, а я – нет!

Парис улыбнулся, но не отпустил Мирину.

– Ну, обычно сдаются именно из-за этого.

– Будь я мужчиной, ты бы и говорить не стал об уступках.

– Верно. – Парис положил ладонь ей на шею и снова поцеловал, наслаждаясь нежностью кожи Мирины. – Но ты ведь не мужчина. Ты так чудесна, так загадочна…

Мирина едва дышала, наслаждаясь его искусными прикосновениями.

– Я не уверена, что знаю, как это – быть женщиной. Я никогда и не пыталась ею быть.

Парис улыбнулся:

– Если бы ты сейчас видела себя, ты бы подумала другое.

– Ты мне поможешь?

Глаза Париса потемнели.

– Разве Земле нужно просить Солнце, чтобы оно взошло?

Мирина покачала головой, желая, чтобы Парис ее понял.

– Земля – это нечто новое для меня. До сих пор моим миром управляла Луна.

– Я знаю. – Парис взял руку Мирины и поцеловал в запястье – в ту светлую полоску, что оставил браслет. – Но у Луны нет сил давать жизнь. Именно поэтому она так завидует нашим наслаждениям. – Он сжал в ладони пальцы Мирины, потом спохватился и отпустил ее. – Но сначала…

Мирина недоуменно наблюдала за тем, как Парис исчез за занавеской и мгновением позже вернулся, неся что-то, завернутое в ткань. Подбросив в очаг несколько поленьев, Парис опустился на колени перед огнем, чтобы развернуть ткань и показать Мирине два предмета, скрытые внутри. Одним из них оказалась скромная глиняная бутыль, запечатанная воском, а вторым – золотой кубок, украшенный драгоценными камнями. Видя то робкое почтение, с каким Парис касался кубка, она предположила, что это не обычная посуда для царского питья, но нечто, наделенное определенной магией.

– Вот. – Парис протянул кубок Мирине и сломал восковую печать на горлышке бутыли, а потом налил в кубок самую темную, самую вязкую из всех виденных Мириной жидкостей. После этого он торжественно произнес: – Ты – чаша, а я – вино.

Когда же Мирина открыла рот, чтобы спросить, почему не наоборот, Парис прижал палец к ее губам с предостерегающим видом:

– Пей.

Мирина отпила, но лишь глоток, а остальное выпил Парис, слегка скривившись.

– Извини, – сказала Мирина, – но мне бы не хотелось пить это еще…

– И не надо. – Парис опустился на колени, чтобы снова завернуть бутыль и кубок в ткань. – Я тебе не сказал… Уверен, этот вкус не отпускал многих невест в их первую брачную ночь… Как будто им и без того не хватает страхов.

Мирина уставилась на него во все глаза:

– Это… Это значит, что я теперь твоя жена?

Парис медленно поднялся и почтительно поцеловал Мирину. Потом взялся за края одеяла, в которое она продолжала кутаться, и мягко снял его с плеч девушки.

– Не совсем, – прошептал он, окидывая девушку взглядом с головы до ног. Затем подхватил ее на руки и, шагнув к кровати, добавил: – Но к концу ночи ты ею станешь.

Глава 30

Когда Мирина проснулась, комнату заливал солнечный свет. Моргая от яркого света, она огляделась в поисках его источника и обнаружила, что, пока она спала, кто-то открыл ставни. Рядом с ней лежал Парис, улыбнувшийся при виде ее смущения. От взгляда на Париса по телу Мирины промчалась молния наслаждения, оставившая за собой тлеющий след смущения при воспоминании о ночи и умчавшаяся на трепещущих крыльях.

Снова спрятавшись под мягкой шкурой, укрывавшей их обоих, Мирина прижалась лицом к шее Париса и почувствовала, как он посмеивается.

– А я думал, – сказал он, целуя ее в висок, – что мы уже избавились от этой твоей застенчивости. – Он провел ладонью по спине Мирины, привлекая девушку к себе. – Может, нам следует устроить на нее новую охоту? Она явно где-то еще прячется.

Мирина хихикнула, когда ощутила прикосновение его руки.

– Без сомнения, – промурлыкала она в ухо Парису, – ты успел удачно поохотиться этой ночью… Но позволь мне еще ненадолго сохранить свою скромность, чтобы я не стала чужой для самой себя.

– Отлично, – согласился Парис, ложась на нее сверху. – Сохраняй свою застенчивость, если уж так нужно, но только в том случае, если ты позволишь своему ненасытному мужу обладать всем остальным.

Позже, когда они оба снова спокойно лежали рядом, Мирина прижала руку к сердцу Париса и сказала:

– Подумать только, что мне пришлось уехать так далеко от всего, что я знала… И обнаружить, что мой дом всегда был здесь, всегда ждал меня.

Парис повернул голову, чтобы заглянуть ей в глаза:

– Расскажи мне о тех людях, которых ты знала прежде. О твоих родителях, семье…

Мирина натянула пушистое одеяло на них обоих.

– Их всех уже нет в живых. Моя сестренка Лилли… – Мирина на мгновение умолкла, охваченная внезапной грустью. – Она единственная, кто у меня остался.

Парис поцеловал ее в лоб, потом откинулся назад и уставился в потолок.

– Ты счастливица, – сказал он, и его голос стал ниже от ноши, которую видел только он сам. – Никто тебя не ждет, никто ничего от тебя не требует, не судит тебя. Ты свободна.

Желая рассеять внезапную мрачность Париса, Мирина под одеялом погладила его грудь:

– Уже нет.

– Но ты все равно свободна. – Он сжал ее руку, но был еще явно не готов продолжить их игры. – Этот дом… Ты и я… Это и есть свобода. Мы оба сами решили быть вместе, и мне хочется… – Он поднес руку Мирины к губам, нежно целуя. – Мне хочется, чтобы мы могли просто лежать здесь, как сейчас, до конца времен.

Они провели в домике среди холмов три ночи. Днем Мирина старалась как могла развлечь своих сестер, но, несмотря на их благожелательность и веселые замечания, ясно было, что все они – даже Лилли – начинают томиться этим горным уединением.

Когда на четвертый день вернулся Эней с приказом доставить Париса обратно ко двору, Мирина втайне обрадовалась, видя, что их пребывание в глуши подходит к концу. Она предполагала, что великолепие царского приема избавит ее сестер от раздражения и снова даст ей свободу проводить долгие восхитительные часы наедине с супругом.

Но пока они скакали вдоль реки Скамандр, направляясь к высившимся впереди стенам Трои, Парис был так молчалив, что Мирина начала гадать, не скрывал ли он от нее чего-то пугающего, некую реальность, которая могла разрушить все ее надежды. Мирина и вообразить не могла, что бы это могло быть, разве что царь Трои и его супруга окажутся недовольны выбором своего сына… Но когда она пыталась заговорить на эту тему, Парис смеялся в ответ и заверял, что она тут совершенно ни при чем… А это могло означать лишь то, что проблема была в самом Парисе.

В конце концов Мирина выбросила из головы эти пустые размышления и просто наслаждалась красотой пейзажа вокруг себя. Скамандрийская равнина поразила ее своим богатством и плодородием сразу, как только Мирина ее увидела, а теперь нравилась ей все больше и больше. Потому что это был ее дом; все эти золотистые колосья пшеницы, качавшиеся на ветру, полные зерен, которые Мирина могла съесть, и эти колоссальные стены, возведенные на века, призванные защищать ее будущее. И будущее Лилли, если та решит остаться в Трое.

Когда они подскакали к городским воротам, Мирине пришлось закинуть голову вверх, чтобы охватить взглядом это чудо. Она никогда не видела таких высоких стен или дверей, сооруженных из гигантских деревянных досок. Ничто в городе богини Луны и в подметки не годилось этим сооружениям; даже Микены блекли в сравнении с ними.

Ворота были распахнуты настежь, пропуская непрерывный поток въезжающих в город и покидающих его земледельцев и торговцев; последние либо спешили к заливу, блестевшему вдали, либо возвращались в город с полными возами иноземных товаров. Здесь все как будто стремилось к своей цели. Мирина могла бы с удовольствием спешиться и провести весь день на скамейках рядом со стариками, просто наблюдая за течением жизни.

– В связи с нашим приездом, – сказал Парис, когда они уже пробирались сквозь суету улиц, – там может возникнуть некоторая… суматоха. Но прошу, доверься мне и ни о чем не тревожься. – Он улыбнулся Мирине, успокаивая ее. – Никто не сможет помешать нам быть вместе, и прежде чем ты успеешь опомниться, – он наклонился к Мирине и понизил голос, – я начну гоняться за тобой в кровати настолько огромной, что ты наконец-то получишь шанс удрать от моей похоти.

Однако Мирину не обмануло легкомыслие его тона. Краем глаза она видела, как напрягся его подбородок, а на лбу собрались морщины. Ей было больно видеть его страдания, и еще больнее оттого, что он не делился с ней своими опасениями и даже не намекал на их суть. Но в то же время… Мирина уже знала Париса достаточно хорошо, для того чтобы понять, что его молчание куда больше, чем все прочее, говорило о его любви к ней. И что бы ему ни предстояло вынести, он намеревался вынести это в одиночку. Так что возражать против его решения и доказывать, что этим он причиняет Мирине боль, было все равно что ранить его прямо в сердце.

В отличие от городских ворот, вход в крепость Трои был закрыт и охранялся вооруженными стражами. К воротам вел узкий мостик, круто поднимавшийся вверх. Таких мостов прежде Мирине никогда не приходилось видеть.

– Мы любим уединение, – пояснил Парис. – Летом в Трою прибывает слишком много иностранных кораблей… – Он умолк на полуслове, чтобы обратиться к стражам на языке Трои, и те мгновенно выпрямились, потом открыли маленькое оконце в воротах, чтобы передать внутрь приказ впустить прибывших.

Когда ворота распахнулись, Мирина увидела, что в крепость ведет тоннель, выстроенный из гигантских отесанных камней, которые выглядели так, словно никто, кроме богов, не смог бы сдвинуть их с места. Парис провел своих гостей сквозь тоннель, и они очутились в просторном дворе, окруженном величественными зданиями. Троянская крепость, дом царя Приама и его придворных, оказался маленьким замкнутым городом внутри большого города, над которым возвышалось стоявшее на вершине холма огромное здание, украшенное колоннадой.

– Это храм Сотрясателя Земли, – пояснил Парис, проследив за взглядом Мирины. – Он всемогущий дядя бога Солнца. И здесь он живет, когда не вспенивает океан. – Парис махнул рукой в сторону синего водного простора, видного через стены цитадели. – Но идем, я вижу, отец уже ждет. Похоже, мы сможем поговорить с ним, не пробуждая громкое эхо и стоны жрецов, ждущих светопреставления…

Только теперь Мирина заметила группу людей по другую сторону двора и рядом с ними – прекрасного гнедого жеребца. Когда они с Парисом направили своих коней к этой группе, а Эней и сестры Мирины последовали за ними, она увидела пожилого мужчину с тростью; он заглядывал в зубы жеребцу и явно желал увидеть покупку в действии.

Спешившись, Парис подошел к другому мужчине, стоявшему в стороне, и почтительно заговорил с ним. Но поскольку мужчина был одет в нечто совершенно непримечательное, Мирине и в голову не пришло, что это и есть прославленный царь Приам, пока тот не протянул руку Парису. Парис, следуя обычаю, поцеловал кольцо, и только после этого – как догадалась Мирина – принялся что-то объяснять насчет женщин, которых он привез ко двору. Он успел сказать не слишком много, а безмятежный взгляд царя уже превратился в прищур.

Мирина давно и старательно готовилась к этому моменту и все же обнаружила, что съежилась под пристальным взглядом царя Приама, когда тот посмотрел сначала на нее, а потом на ее сестер. Хотя отец и сын были похожи сложением, а волосы царя едва начали седеть, его глаза могли бы принадлежать самому старому человеку в мире.

– Идем, любовь моя… – Парис помог Мирине спешиться и подвел ее к неулыбчивому царю, а потом глубоко вздохнул и расправил плечи. – Отец, это моя жена. Ее зовут Мирина.

Лицо царя Приама могло быть в равной мере высечено из камня, потому что оно было совершенно неподвижным, не отражая ни гнева, ни радости. На какое-то мгновение Мирине даже показалось, что Парис ошибался, предполагая, что его отец без труда перейдет на язык Эфеса, – может быть, на самом деле он и не понял, что сказал его сын… Но она не успела еще додумать эту мысль до конца, когда царь ответил Парису именно на этом языке без малейшего акцента:

– Это действительно так?

Мирина почувствовала, как пальцы Париса крепко сжали ее руку.

– Да.

– А ты что скажешь? – Царь Приам повернулся к Мирине. – Ты его жена?

Мирина кивнула, потому что у нее не хватило дыхания, чтобы ответить словами.

– Говори! – Царь, похоже, не склонен был смягчаться. – Ты его жена?

Мирина подавила страх:

– Да.

И тогда наконец царь Приам кивнул Парису:

– Пусть будет так. Может быть, Сотрясатель Земли – и твоя мать! – одобрят этот союз. Я пойду и предупрежу ее. – С этими словами царь Приам развернулся и ушел прочь, оставив не только Мирину, но и ее сестер и Энея в полном замешательстве.

– Отлично, – сказал Парис, обращаясь ко всем женщинам сразу, и его улыбка разогнала их неловкую растерянность. – Добро пожаловать в дом моего отца! Эней позаботится о том, чтобы вас устроили как можно лучше, а мы с Мириной должны сделать то, что должны… И тут вам не стоит нам завидовать.

Царица вовсе не пребывала в своих покоях в окружении дам и музыкантов и не удалилась в свои личные апартаменты, чтобы в уединении принять ванну, как могла предположить Мирина. Когда они с Парисом наконец нашли ее, царица стояла на коленях в святилище без окон перед маленьким алтарем, сплошь заставленным восковыми свечами и крошечными фигурками.

Подождав немного, чтобы не прерывать ее, Парис наклонился вперед и коснулся ее плеча:

– Мама…

Мирина услышала судорожный вздох, потом царица всхлипнула… И тут же поднялась с низенькой скамеечки, на которой стояла коленями, непрерывно что-то бормоча. Нервно гладя волосы сына дрожащими руками, она снова и снова целовала его, не желая выпускать из своих объятий, и то, что шептал ей Парис, как всегда спокойный и терпеливый, казалось, лишь сильнее ее взволновало.

Мирина отступила назад, ей хотелось убежать и где-нибудь спрятаться. Она ожидала гнева и обвинений, но никак не слез. И казалось, что есть нечто неправильное в том, что она стала свидетельницей столь личных чувств; как ей после этого взглянуть в глаза царице? Мирина даже рассердилась на Париса за то, что он позволил ей присутствовать при столь интимном моменте, но вскоре поняла, что Парис и сам был потрясен силой материнского горя.

– Прошу, мама, – произнес он на языке Эфеса. – Когда ты узнаешь Мирину лучше, ты поймешь…

– Мирина? Значит, я так должна обращаться к твоей убийце? – Царица наконец неохотно повернулась к своей новой дочери. – Ты понимаешь, что ты натворила? – прошептала она таким тоном, словно умоляла о чем-то безжалостного палача. – Ты знаешь, что ты сделала с моим сыном, единственным здоровым мальчиком, который лежал на моих руках? – Царица продолжала говорить, и ее голос все набирал силу, а когда она увидела страх в глазах Мирины, то буквально швырнула последние слова ей в лицо. – Ты думаешь, что добилась жизни в богатстве, но это не так! Жадная свинья! Когда он умрет, я увижу, как тебя в тот же день сожгут, только на совсем другом костре!

– Мама! – воскликнул Парис, решительно хватая мать за плечи. – Возьми себя в руки! Мирина ничего не знает обо всей этой ерунде! – Он крепко прижал мать к себе, стараясь успокоить ее дрожь. – Взгляни на себя! Что ей о тебе думать? Мирина любит меня, клянусь, и скорее умрет, чем причинит мне боль. Так же, как и ты.

Последовало недолгое молчание. Потом царица пробормотала, уткнувшись в плечо Париса:

– Она никогда не будет любить тебя так, как я.

– Я знаю, мама. – Парис снова поцеловал мать. – Но она делает все, что в ее силах. Она одна из дочерей Отреры, а значит, твоя племянница. И так же, как ты, она нарушила свои обеты, чтобы стать моей женой. Только ты можешь понять, через что ей пришлось пройти.

Похоже, эти слова наконец-то подействовали на царицу. Отерев глаза уголком шали, в которую она закуталась на время молитвы, царица отступила назад и снова посмотрела на Мирину, на время обуздав свою ненависть:

– Еще одна женщина, нарушившая клятвы, под этой крышей? Тогда мы дважды прокляты. Но я должна винить только себя, теперь я это понимаю. Богиня никогда не позволяла мне забыть… И теперь мой приговор близок. – Она прижала к груди сжатые в кулаки руки, борясь с новым приступом горя. – Я не должна тебя ненавидеть, дитя. И я была не права, проклиная тебя. Потому что ты всего лишь орудие в руках богини. И не ты убила моего сына. А я сама, мое неведение и злонравие. Это я подарила ему смерть еще до того, как боги даровали ему жизнь.

У Париса были собственные покои на верхнем этаже царского дворца – просторная комната с балконом с видом на город и надежно защищенную гавань. Вдали в полуденной жаре тихо плескалось море, по нему к Дарданеллам и обратно скользили корабли, огибая мыс, на котором стояла Троя.

Волшебная, воистину чарующая картина, но Мирина пока не в силах была наслаждаться ею. Встреча с царицей слишком сильно растревожила ее, и она просто не могла избавиться от мыслей о проклятии, бросившем столь зловещую тень на мать и сына.

– Вот это ты теперь и будешь видеть каждый день, – сказал Парис, подходя к Мирине. – А вот это будет моим. – Он поцеловал ее в шею, потом спустил платье с ее плеч и погладил их. – Самый прекрасный вид во всей Трое… Нет, во всем мире…

– Пожалуйста… – Мирина придержала платье, насколько у нее хватило мужества.

– Так же, как солнце встает с одной стороны земли, – негромко произнес Парис, мягко проводя пальцем по каждой выпуклости и каждому изгибу ее позвоночника, – и проводит весь день, путешествуя к другому ее краю… Так и я буду проводить свои дни, путешествуя по тебе, от начала и до конца… От макушки до пальчиков на ногах. И тебе никогда не придется, – он прижался к ней сзади всем телом, – тщетно ждать моего восхода.

Но Мирина не могла так быстро перейти к игривому тону после только что виденной драмы.

– Прошу, скажи мне, – прошептала она, оглядываясь на Париса через плечо, – что имела в виду твоя мать, когда говорила те слова… Я не могу забыть ее печаль.

Парис вздохнул и отпустил ее:

– Мне следовало предупредить тебе о суевериях моей матери. Ты поверишь мне, если я скажу, что тревожиться не о чем?

– Нет.

– Проклятье! – Парис вышел на балкон. – Вот уж прекрасное начало нашей семейной жизни… Но все-таки, полагаю, я женился на тебе не для того, чтобы рядом со мной находилась перепуганная рабыня… – Он посмотрел на Мирину, чтобы убедиться, что та внимательно его слушает. – Ты должна понять вот что: моя мать выносила двенадцать детей, но девять из них потеряла. Кого-то сразу, при рождении, других позже, просто из-за… – Он пожал плечами. – Наверное, из-за завистливости судьбы? Я даже и вида делать не стану, что понимаю такие вещи.

– Бедняжка… – покачала головой Мирина. – Столько горя ей пришлось вынести!

– А мой отец тем временем, – Парис повернулся спиной к городу и скрестил руки на груди, – мой замечательный отец продолжал мастерить детей с другими женами и наложницами, и на его коленях постоянно находится либо младенец, либо женщина… – Видя, как поражена Мирина, Парис криво улыбнулся. – Мне очень жаль. Но ты ведь сама захотела все узнать.

– Да, и я высоко ценю твою прямоту. – Мирина подошла поближе, еще не готовая оставить тяжелую тему. – Но почему твоя мать обвинила меня в том, что я тебя убиваю?

Парис выразительно повел глазами:

– Да это просто религиозная ерунда.

Мирина пристально всмотрелась в него, желая услышать продолжение. Но Парис молчал, и она, обхватив ладонями его лицо, сказала:

– Прошу, позволь мне делить с тобой больше чем постель. Иной раз я вижу, что на твоих плечах тяжкий груз, и мне больно оттого, что я не могу помочь, подставить и свое плечо под твою ношу. Помни, чему ты сам меня учил… И позволь сражаться рядом с тобой, спина к спине, пока мы не отгоним все дурное…

Взяв руки Мирины, Парис поцеловал их по очереди.

– Когда я родился, – заговорил он наконец, снова повернувшись к океану, – в дурных предзнаменованиях недостатка не было. Жрецы постарались использовать все свои фокусы, чтобы убедить мою мать в том, что я нежеланное дитя, неприятное богам, а потому представляющее собой угрозу для Трои. – Он грустно улыбнулся Мирине. – Видишь ли, мы постоянно боимся, что однажды Сотрясатель Земли проснется и в гневе уйдет из нашего города, оставив за собой огромные разрушения. Ты иной раз будешь чувствовать, как он шевелится. – Парис провел ладонью по тонкой щели в камне балюстрады. – Но ничего не бойся, милая; он никогда не был так спокоен, как теперь.

Мирина всмотрелась в профиль Париса, стараясь понять.

– Но почему жрецам мог не понравиться новорожденный?

– Им никогда не нравилась та, кого выбрал себе в жены мой отец. Они боялись, что под руководством царицы из Эфеса – царицы, которая привыкла к оружию и независимости, – народ Трои может восстать против новых богов и вернуться на древние пути. – Парис немного помолчал, колеблясь, потом с явной неохотой продолжил: – Мне, видимо, следовало рассказать тебе и о том, что до того, как трон занял мой прапрадед, Троя в течение многих поколений находилась под властью женщин. Отрера и моя мать ведут свой род от древних правительниц Трои, и как раз поэтому отец и решил объединиться с ними посредством брачного союза. Но жрецы всегда боялись, что моя мать бросит вызов царской власти отца, и потому с того самого момента, как она ступила на землю Трои, начали забивать ей голову всякими глупыми суевериями.

Чувствуя боль Париса, Мирина обняла его, и так они стояли некоторое время, глядя на город, который как будто пребывал в блаженном неведении относительно собственного прошлого.

– Уверен, ты посочувствуешь моей матери, – сказал наконец Парис, прижимаясь лбом к голове Мирины. – Она была так рада, что сохранила сына, но ее без конца тревожили разговорами о дурных знаках. И потому она, постоянно слыша голоса жрецов, которые то рассматривали внутренности жертвенных животных, то видели что-то в природе и то и дело провозглашали очередную глупость, снова и снова советовалась с ними, чтобы понять, что ждет меня в будущем.

Парис снова замолчал. Его взгляд скользил по шумному городу, останавливаясь то на влекомой волами телеге, то на группе веселых матросов… А потом Парис повернулся и снова ушел в комнату, чтобы взять свой дорожный мешок и достать из него сверток с золотой чашей. Он не стал разворачивать ткань, а просто осторожно положил ее на стол, после чего направился к кровати – это было огромное ложе, вознесенное на мраморном подиуме между четырьмя красными каменными колоннами – и бросился на нее, зарывшись лицом в подушки.

Когда Парис снова заговорил, его голос приглушала постель, но Мирина, устроившаяся рядом с мужем, слышала каждое слово, хотя, пожалуй, предпочла бы и не слышать этого.

– А потом, чтобы доставить удовольствие моим родителям, новые жрецы решили, что моя судьба будет не настолько мрачной, как утверждали их предшественники… Пока я не женюсь. Они твердили, что мой брак разгневает Сотрясателя Земли и он уничтожит меня. Но, как видишь, – Парис перевернулся на спину и раскинул руки, – я женат и пока что жив. – Поскольку Мирина ничего не ответила, Парис приподнялся на локте и дразняще потянул ее за прядь волос. – Иди ко мне, любимая супруга, посмейся вместе со мной. Замыслы богов могут быть загадочными, но действия человека вполне понятны.

Мирина, потрясенная всем услышанным, обняла мужа:

– Ты знаешь, что тебе не обязательно было жениться на мне. Я была бы счастлива, просто живя рядом с тобой…

– Лгунья! – Парис опрокинул Мирину на спину и прижал к кровати. – С того самого момента, когда я впервые назвал тебя царицей Мириной и возложил корону на твою голову, мы оба знали, что другого пути для нас нет. Я должен был обладать тобой… – Парис скользнул взглядом по ее телу и до сих пор не снятому платью. – Обладать полностью и до конца…

– Ты так говоришь, словно я твоя собственность, – возразила Мирина, отчасти чувствуя облегчение, что они ушли от зловещей темы, но в то же время задетая снисходительным тоном, которым Парис обращался к ней с самого момента их прибытия во дворец.

– А разве не так? – Парис улыбнулся, видя, как нахмурилась Мирина, и принялся гладить ее, как бы доказывая свои права. – Мне кажется, да.

– Позволь не согласиться. – Мирина просунула руку под тунику Париса и тут же нашла то, что искала. – При всей твоей заносчивости помни, что это женщина завладевает мужчиной, а не наоборот.

Ее прикосновение заставило Париса задохнуться от предчувствия наслаждения, и Мирина с победоносным видом села на него верхом.

– Теперь, когда я понимаю, как все это работает, – продолжила она, склоняясь над Парисом, – я могу поспорить, что на каждого бандита, который находит радость в том, чтобы размахивать кинжалом, найдется сотня мужей, для которых радость – выполнять капризы своей жены. – Мирина подвигалась на Парисе, дразня его, наслаждаясь его растущим нетерпением. – Нет, любовь моя. Да, любовь моя. Не сейчас, любовь моя. – Она заглянула в глаза Париса, чтобы убедиться, что он понимает, какова ее власть над ним. – Это мы владеем вами, мой господин. Так уж решила природа. Никогда этого не забывай.

Первая неделя пребывания Мирины в царском дворце была сплошной путаницей жаркого, почти эйфорического счастья, перемешанного со смущением и разочарованиями, которые заставляли ее – убийцу озерных чудовищ, спасительницу порабощенных сестер – тайком плакать к концу каждого дня.

Главной из ее тревог была Лилли. Представления Мирины о том, как обеспечить благополучие сестры, весьма разнились с тем, что собирался сделать Парис.

– Что?! – воскликнул он, когда она впервые осторожно заговорила на эту тему. – Ты хочешь, чтобы твоя невинная сестра спала в нашей комнате, где она будет слышать все то, что мы делаем? – Парис недоверчиво покачал головой. – Почему ты хочешь задушить наши наслаждения? Ты же понимаешь, что мы никогда не будем чувствовать себя свободно, если она окажется рядом.

Конечно, Мирина прекрасно понимала, что он имеет в виду, и не стала повторять свою просьбу. Но она не могла не думать о тех потерях, что маячили впереди. Вскоре Ипполита собиралась вернуться в Эфес, и, без сомнения, Кара, Анимона и Кайми отправятся с ней. А когда они уедут, Лилли придется остаться в спальне среди чужих людей, в незнакомом мире. И хотя Мирина любила свою сестру и даже представить себе не могла жизни без нее, случались моменты, когда она чувствовала, что Лилли была бы куда счастливее в Эфесе в окружении подруг.

Делу не помогало и то, что Парис, горя желанием продемонстрировать свою братскую любовь, предложил Лилли поучиться скакать на лошади самостоятельно. Видя, какой восторг вызвало его предложение – и не только у Лилли, но и у всех, кто заботился о девушке, – Мирина не нашла в себе сил отвергнуть его планы. И теперь каждый вечер после завершения дневных дел Парис являлся ко двору царицы, чтобы наскоро поцеловать Мирину в щеку и тут же увести Лилли ради целого часа тренировки.

Другим ударом по спокойствию Мирины оказалось всеобщее ожидание того, что теперь она во всем будет вести себя как царевна и перестанет быть охотницей. До того как они с Парисом прибыли в Трою, Мирине и в голову не приходило, что супруг захочет, чтобы она изменила свое привычное поведение, но как только они устроились в его комнате, он начал ее умолять – между восторженными поцелуями, – чтобы она забыла о своем оружии и носила только ту одежду, которую он для нее приготовил.

– Прошу, пойми, – говорил он после того, как показал, как застегивать золотые броши на новых нарядах Мирины, – я люблю твое воинственное сердце и не желаю, чтобы ты становилась другой. Но люди здесь слегка старомодны, и я не хочу, чтобы они надо мной смеялись…

– Ты хочешь сказать, слегка новомодны, – поправила его Мирина. – Разве не ты рассказывал мне, что в прежние дни, до того, как здесь обосновался Сотрясатель Земли…

– Тсс! – Парис нервно оглянулся, хотя они с Мириной были совершенно одни. – Нам просто нужно дать им время, чтобы они привыкли к переменам…

– Каким переменам? – Мирина с отвращением приподняла край тонкой ткани. – Ты посмотри на это бессмысленное одеяние! Оно уже порвано! Я точно так же могла бы ходить и голой!

Их спор, как нетрудно было догадаться, тут же закончился, но тема не была закрыта, во всяком случае для Мирины. Она ничуть не преувеличивала, когда в ночь их свадьбы говорила Парису, что не знает, что это такое – быть женщиной. И хотя Парис уже весьма успешно ознакомил ее с некоторыми сторонами женственности, он не подготовил ее к тому, что ей придется ходить, сидеть и говорить, как другие женщины, с трудом вынося скуку благопристойного женского бытия.

В то время как сам Парис проводил дни с царем, либо в тронном зале, либо где-то еще, Мирине не оставалось ничего другого, кроме как оставаться с сестрами при дворе царицы. Поначалу она находила все вокруг прекрасным; широкий портик обегал прямоугольный сад со сверкающим бассейном в центре – бассейном, в три раза превосходившим по размерам тот, что был в раме богини Луны. Но после того, как Мирина несколько раз прошлась по лабиринту усыпанных толчеными раковинами дорожек и поняла, что все они заканчиваются там же, где и начинаются, она стала подозревать, что тщательно охраняемый уединенный уголок скорее предназначался для того, чтобы не выпускать женщин наружу, чем для того, чтобы не позволять проникнуть внутрь чужакам.

Удобно устроившись в тени портика, царица большую часть дня проводила с закрытыми глазами, кивая в такт нежной музыке, исполняемой старшими придворными дамами, и попивая травяные напитки, что подавала ей молчаливая служанка. Царица редко разговаривала с кем-нибудь, полагая, что ее дамы должны преданно сидеть вокруг, разделяя ее изысканную праздность.

Мирина просто поверить не могла в то, что эта женщина совсем недавно изливала на нее желчь перед домашним алтарем. С тех пор царица ни разу не упомянула о случившемся. Когда Мирина и ее сестры были официально представлены при дворе, царица вела себя так, будто до этого момента ни разу не видела свою невестку.

– Ах да, – сказала она, когда Ипполита прочитала ей затейливое приветствие госпожи Отреры. – Моя дорогая сестра. Как это мило. Поблагодарите ее и скажите ей в ответ что-нибудь приятное.

И это было все. От Ипполиты просто отмахнулись, чтобы освободить место для подноса с фруктами, и никто не сказал женщинам ни единого приветственного слова. Понятно, что подруги Мирины были весьма разочарованы и вскоре страстно заговорили о желании вернуться домой, и Мирине понадобилось немало усилий, чтобы уговорить их выдержать целую неделю здешней невероятной скуки.

– Просто поверить не могу, что ты выбрала такую жизнь, – прошептала однажды Анимона, поглядывая через двор на царских наложниц и их детишек, шумно игравших на противоположной стороне двора.

От внимания Мирины не ускользнуло то, что несколько наложниц были беременны; но что ее встревожило по-настоящему, так это выражение жалости в глазах Анимоны, явно считавшей, что однажды и Мирина превратится в такую же стареющую царицу, дремлющую в кресле, измученную долгими ночами бессонного одиночества.

В тот вечер Мирина вернулась в свою спальню с кучей тренировочного оружия и ждала Париса с особым волнением, готовясь внезапно атаковать его, как она не раз делала на песчаном берегу возле Эфеса. Но когда Парис вошел в комнату и взглянул на деревянный меч, мелькнувший перед его глазами, он просто засмеялся и покачал головой.

– Где ты все это раздобыла? – спросил он, не обращая внимания на боевую стойку Мирины.

– Стащила у парней, – ответила она, сразу съеживаясь от разочарования.

– У моих сводных братьев? – Парис нахмурился. – Бедняги. Мне придется перед ними извиниться…

Когда Парис вернулся, Мирина лежала на кровати, уставившись на украшенный орнаментом потолок. Виноградные лозы, яйца, фрукты… Всевозможные символы плодородия.

– Мы как кобылы, – сказала она, – гуляем по замкнутому пространству и ждем случки… – Парис был так ошеломлен, что ответил далеко не сразу, а Мирина, не ожидая, пока он наклонится к ней, чтобы поцеловать, спрыгнула с кровати. – Ипполите можно иметь оружие, – продолжила она, – а Мирине нельзя. Лилли можно скакать верхом, но Мирине это не дозволено…

– Конечно дозволено! – Парис с улыбкой обошел кровать, но Мирина повернулась к нему спиной.

– Лошадь! – заявила она, скрестив руки на груди. – Я хочу скакать на моей лошади.

Парис засмеялся и обхватил ее за талию:

– Моя маленькая царевна-охотница! Она уже устала от роскоши. Ей уже хочется вернуться на Крит и выпрашивать объедки. – (Мирина мгновенно вырвалась из его объятий.) – Погоди… – Парис попытался снова привлечь ее к себе. – Я же не со зла…

– Знаю. – Мирина повернулась к нему лицом, отчаянно сражаясь со своим страданием. – И ты всегда был добр ко мне. Это я неблагодарная крыса…

Парис улыбнулся и взял ее за подбородок:

– И такая прекрасная.

Мирина нервно сглотнула:

– Прошу, давай вернемся в ту хижину в холмах! Хотя бы на несколько дней…

Парис кивнул:

– Как только твои сестры уедут, мы отправимся туда. Ты сможешь охотиться на диких зверей, а я… – Он все-таки прижал к себе Мирину. – А я буду охотиться на тебя.

Но как только они скрепили свои планы поцелуем, раздался стук в дверь.

– Царь требует вас. Он в храме, – произнес чей-то голос.

Видя отразившееся во взгляде Мирины разочарование, Парис сказал:

– А почему бы тебе не пойти со мной? Пора уже им привыкнуть к твоему присутствию. Где корона, которую я тебе подарил? Надень ее. Храм – это то место, где мы принимаем своих врагов.

Храм Сотрясателя Земли оказался суровым и пугающим местом. Выстроенный из таких же гигантских валунов, как те, что Мирина видела у входа в крепость, он походил на жилище бессмертного существа, которое не находило удовольствия в том, чтобы утешать людей. В этом храме не было никакой мебели, никаких украшений; даже колонны, поддерживавшие высокий потолок, были простыми, без резьбы, но зато их размеры буквально ошеломляли.

Единственным, кто как будто чувствовал себя вполне уютно в этом каменном склепе, был сам бог в виде спящего позолоченного колосса, лежавшего на высоком каменном уступе, протянувшемся вдоль всей задней стены храма. Перед ним не было ни подношений, состоящих из какой-нибудь еды, ни зеленых гирлянд или цветочных венков, ни чего-либо еще; бога развлекали только четыре годовалых жеребенка безупречной красоты, бродившие по храму и жевавшие рассыпанное по полу сено.

Войдя в это мрачное здание вместе с Парисом, Мирина увидела, что царь расположился на возвышении в центре храма в окружении вооруженных стражей и мрачных придворных.

Когда Мирина впервые встретилась с Приамом, он поразил ее тем, что выглядел как самый обыкновенный человек, однако сегодня на нем была рогатая корона и отделанный мехом плащ, и выглядел он по-настоящему величественно.

– Отец, – заговорил Парис, поднимаясь на возвышение вместе с Мириной, – что случилось?

– Хорошо, что вы оба пришли, – сказал царь Приам, делая жест в сторону глашатая, – потому что у ворот уже дожидаются первые желающие поздравить вас – вечно голодные львы из Микен.

Мирина почувствовала, как напрягся Парис, и ощутила угрожающее волнение океана за стенами города. Она изо всех сил старалась забыть страшные события, произошедшие в Микенах, но теперь воспоминания вновь нахлынули на нее, заставив задохнуться от ужаса: мертвый сын царя на полу, вонь крови, рыдающие рабыни, оставшиеся позади…

Мирина никак не могла замедлить шаги Судьбы. Суета у входа в храм заставила девушку посмотреть в ту сторону и увидеть нескольких мужчин, пытавшихся сдержать белого коня. Когда им наконец удалось справиться с животным, двое из них – старик и юноша – выступили вперед, чтобы обратиться к Приаму, причем старший тяжело опирался на младшего.

Только в этот момент Мирина узнала в старике Агамемнона, владыку Микен. Прошло меньше года с тех пор, как она видела царя в тронном зале его огромного дворца, но эти несколько месяцев сгрызли царя как десятки голодных лет.

– Друг мой, – заговорил Приам, шагая вперед с распростертыми объятиями. – Спасибо, что благословил мою страну своим присутствием!

На это Агамемнон ответил с тяжелым вздохом:

– Вот если бы кто-нибудь даровал благословение мне… Потому что для Микен настали дурные времена.

– Мне горько это слышать. – Приам нахмурился, изображая озабоченность. – Горько и удивительно. Мой сын, – Приам указал на Париса, – рассказывал мне, что Микены процветают.

– Да, но… – Агамемнон откашлялся, и этот звук эхом разнесся по всему храму. – Твой сын покинул мою страну до того, как мы узнали о трагедии. А значит, и не должен знать о моем горе.

– Воистину так, – откликнулся Парис и встал, чтобы отчасти загородить собой Мирину; возможно, он не хотел, чтобы гости рассмотрели ее как следует.

– Та маска, что ты мне подарил… – Агамемнон снова сделал паузу, стараясь подавить кашель, – по-видимому, была маской смерти. Но я тебя не виню. Нет, я сюда приехал для того, чтобы просить о помощи. – Агамемнон махнул рукой стоявшим позади него мужчинам, чтобы те вывели вперед белого коня. – И я привел дар Сотрясателю Земли. У нас уже много месяцев подряд дуют неблагоприятные ветры и приливы слишком высоки, иначе бы мы приехали гораздо раньше.

– Прекрасный подарок, – сказал царь Приам. – А теперь скажи, кто прибыл с тобой? Я вижу, что это не твой сын.

Агамемнон скривился и похлопал по руке сопровождавшего его юношу:

– Это мой племянник, наследник Спарты. Его зовут Менелай, и он был обручен с моей дочерью. Но… – Старый царь снова помолчал, чтобы глубоко вздохнуть. – Но мою дочь похитили; никто не знает, где она теперь. А мой сын… – Не в силах продолжать, владыка Микен жестом предложил племяннику закончить рассказ вместо него.

Молодой Менелай из Спарты был вполне хорош собой, но, как только он заговорил, Мирина почувствовала, что перед ней стоит человек, способный убивать без малейших сомнений, для которого слова «власть» и «истина» являются синонимами.

– Подлое нападение, – заговорил Менелай с подчеркнутой кротостью, – было совершено на мирный город Микены. Нашим врагом оказалось племя женщин-воительниц, которые отрезали себе одну грудь, чтобы удобнее было бросать копья и метать дротики. Мы их прозвали амазонками или безгрудыми. Кое-кто поговаривает, что они нашли себе прибежище здесь, в Трое…

– Что за вздор! – воскликнул царь Приам. – Я вообще никогда не слыхал о подобных женщинах! А ты?

Царь уставился на Париса, но тот лишь покачал головой, пораженный услышанным ничуть не меньше отца. К счастью для Мирины, никому не пришло в голову расспрашивать ее об этом; она бы почти наверняка не сумела убедительно изобразить неведение.

– Ты можешь мне дать слово? – спросил Агамемнон, выпрямляясь. – Потому что я поклялся гнаться за ними всегда, с огнем и мечом.

Царь Приам откликнулся без малейших колебаний:

– Даю тебе слово. Если я когда-нибудь увижу этих странных существ, то, скорее всего, сам их и убью. С наслаждением.

– Они убили моего сына, – продолжил царь Агамемнон, и гнев придал ему сил. – И похитили мою дочь Елену, единственное дитя моих чресел, которое могло бы пережить меня. Мне осталось не так уж много, но все эти дни я готов отдать за то, чтобы вернуть ее домой. Поможешь ли ты мне в этом?

Мирина в ужасе наблюдала за тем, как цари пожали друг другу руки. Неужели это действительно было правдой: та вечно хмурая Елена, жившая теперь в Эфесе, носившая браслет Мирины, была дочерью царя Агамемнона?

Мирина вспомнила слова девушки: «Я не собираюсь возвращаться домой. Отец меня убьет. Непременно! Он убил мою мать. И мою сестру. Я знаю, это он». И если отцом Елены действительно был Агамемнон, то, скорее всего, она говорила правду.

И что было делать теперь? Мирина совершенно не представляла. Глядя на Париса, она пыталась угадать, знал ли он, что «похищенная» царевна покинула Микены на борту его корабля? Но Парис перестал следить за разговором своего отца и Агамемнона; он пристально смотрел на тонкую фигуру с растрепанными волосами, застывшую в дверях храма. Кара.

Охваченная дурным предчувствием, Мирина сжала руку Париса, желая, чтобы тот призвал стражей. Но было уже слишком поздно; никто не успел бы остановить Кару. Она бросилась к ногам Агамемнона, с таким жаром обхватив его колени, что царю пришлось сжать плечо племянника, чтобы устоять на ногах.

– Добрый отец! – кричала Кара, когда стражники пытались оттащить ее прочь. – Я здесь!

– Погодите! – Агамемнон жестом велел стражникам отпустить Кару. – Я не из тех мужчин, кто отталкивает просящих женщин. Говори!

– Они увели меня против воли! – Кара подняла голову и сквозь слезы посмотрела на царя. – Я не хотела уходить!

Владыка Микен некоторое время молча смотрел на нее сверху вниз. Потом его глаза сузились.

– Я где-то уже видел эту безумную…

– Довольно! – воскликнул Парис, выступая вперед.

Но он опоздал; Агамемнон узнал Кару.

– Как это лишенное разума существо очутилось здесь? – спросил он, и в его голосе зазвенел гнев. – Она же была среди тех, кто…

Он схватил Кару за волосы и со всей силой дернул, вынуждая встать; Кара завизжала от боли.

– Кто убил моего сына, ты, несчастная шлюха? Это сделала ты?

– Нет! – закричала Кара, пытаясь высвободиться. – Нет! Я им говорила, чтобы они не…

– Кто такие «они»? – Агамемнон снова с силой рванул Кару за волосы, на этот раз швыряя девушку на пол. – Говори! Где они?

– Стой! Прошу, остановись! – Кара прижала ладонь к животу. – Я ношу твоего внука…

Агамемнон покачнулся вперед, чтобы ударить Кару по лицу.

– Значит, я убью обоих одним ударом! Говори, безумная! Где убийца моего сына?

Кара, обливаясь слезами, подняла руку и дрожащим пальцем ткнула в сторону Мирины.

Глава 31

Много в природе дивных сил,

Но сильней человека – нет…

…И беззаботных стаи птиц,

И породы зверей лесных,

И подводное племя рыб

Власти он подчинил своей:

На всех искусные сети

Плетет разумный муж.

Свирепый зверь пустыни дикой

Силе его покорился…

Софокл. Антигона

Стамбул, Турция

По меньшей мере три сотни избранных приняли приглашение на маскарад Резника, и весь дом был наполнен бродящими туда-сюда толпами и взрывами смеха. В доме не было никакой мебели или драпировок, которые могли бы смягчить шум: ни диванов, ни ковров, ни занавесей; гостей окружали только бетон, сталь и стекло, да еще в каждом углу красовались мраморные скульптуры, весьма искусно подсвеченные. Если бы мне сказали, что здание еще не достроено, я бы в это поверила; нужно быть весьма необычным человеком, чтобы чувствовать себя как дома на такой вот этажерке из голого бетона, пусть даже с видом сразу на два континента.

Зато гости Резника, в противоположность дому, никак не страдали монохромностью. И не только женщины, но и кое-кто из гостей мужского пола принарядились в гротескные театральные костюмы, и на их фоне Джеймс выглядел утешающе приятным и нормальным даже в наряде Аладдина. Я увидела здесь также и несколько полуголых супермоделей, платья которых были словно приклеены прямо к коже, зато их шеи украшали бриллиантовые ошейники; и оказалось, что косметика с блестками, которую мы с Ребеккой приобрели в торговом центре, выглядела здесь до неприличия скромной.

– Вон он, – сообщил Джеймс, показывая нам на мужчину в костюме испанского матадора.

Высокий и суровый, с седыми волосами, подстриженными ежиком, Григорий Резник сразу выделялся из шумного окружения как человек явно безупречного вкуса и военной дисциплины, чья улыбка никогда не касалась его глаз, оставаясь исключительно на губах.

Внезапно похолодев от дурного предчувствия, я сказала:

– Может, нам лучше забыть об этом манускрипте…

– Да не будьте вы такой трусихой, Морган! – Джеймс ловко ухватил три бокала шампанского с подноса, который проносили мимо. – Вот, выпейте и расслабьтесь. Вы обе. Мы же не хотим, чтобы он что-то заподозрил?

Между глотками шампанского я гадала, сколько из гостей Резника знали, кто он таков на самом деле и чем он занимался до того, как перебрался в Турцию. Ведомо ли было его гостям, что он имел собственную тайную полицию и кишащий крысами сумасшедший дом, куда, будучи лидером коммунистической партии, отправлял своих политических противников? Известно ли было им, что даже сейчас, в своей так называемой отставке, Резник оставлял за своей спиной сломленных людей вроде доктора Озлема и что он не обращал ни малейшего внимания на многочисленные предупреждения турецких властей относительно его преступной вовлеченности в торговлю антиквариатом? И мне поневоле думалось, что в любой момент в дизайнерские двери особняка может ворваться команда интерполовского спецназа и уволочь всех в тюрьму в облаках слезоточивого газа. И все равно мы были здесь в роли друзей Резника – все три сотни присутствующих, – пили его шампанское и как бы придавали законность его действиям своим присутствием.

Когда мы пробирались сквозь топу, я заметила смутно знакомую фигуру, которая то возникала на виду, то исчезала, пока не скрылась наконец за какой-то дверью.

– Ты видела ту высокую блондинку в костюме серой мыши? – шепотом спросила я, дергая Ребекку за руку.

– Кого?

Ребекка вытянула шею, глядя налево, потом направо, но никого не увидела.

– Она уже ушла, – сказала я. – Но я уверена, это та самая блондинка, что украла мой телефон в Нафплионе. Она явно работает на Резника.

Глаза Ребекки расширились, но я не могла сказать, отчего именно, то ли оттого, что она поверила моим словам, то ли оттого, что усомнилась в моей вменяемости.

Джеймс обернулся к нам и вопросительно вскинул брови:

– Что-то не так?

– Нет, ничего, – пробормотала я, убеждаясь, что моя вечерняя сумочка по-прежнему надежно закрыта – атласный мешочек с бабушкиной тетрадью, с которой я теперь никогда не расставалась. – Извините…

Удалившись в дамскую комнату, освещенную стробоскопическими светильниками, я прислонилась к мраморной раковине и постаралась взять себя в руки. Чувство, которое у меня возникло в тот момент, когда мы сюда приехали, – ощущение неминуемой беды – вернулось вновь и накрыло меня с головой. В самой оптимистичной частице своего сердца я продолжала лелеять слабую надежду на то, что Ник в конце концов все-таки явится на эту вечеринку. Вот только… как бы я его узнала среди такого множества людей в масках?

Пока я стояла там перед зеркалом, из туалетной кабинки вышла прекрасная латиноамериканка в облегающем костюме кошки. Серебристые волосы заставляли ее выглядеть одновременно и старой, и молодой, и я была мгновенно очарована силой, исходившей от ее тела. Однако, когда наши взгляды встретились в зеркале, в глазах женщины вспыхнула откровенная злоба. И только после того, как за ней закрылась дверь туалетной комнаты, мне пришло в голову, что я могла встречаться с ней прежде где-то еще. В ее глазах было нечто странно знакомое…

Когда я вышла из дамской комнаты, Резник что-то говорил своим гостям на хорошем французском. Я уловила лишь конец его речи, завершившейся грустным тостом:

– За Алекса, – сказал Резник, поднимая бокал с шампанским. – Сегодня ровно год со дня его смерти. И за правосудие.

– В чем дело? – прошипела Ребекка, когда возобновились музыка и разговоры. – У тебя такой вид, словно…

– Эй, болтушки! – окликнул нас Джеймс. – Это наш шанс.

Нам понадобилось основательно поработать локтями, чтобы пробиться к хозяину дома, но как только нам это удалось, Джеймс был вознагражден крепким объятием.

– Моузлейн! – воскликнул Резник со слабым славянским акцентом. – Рад, что ты здесь. Мне нужно с тобой поговорить.

Он бросил на Джеймса многозначительный взгляд и, похоже, хотел добавить что-то еще, но тут заметил меня. В его глазах мелькнуло раздражение. И мне показалось, что он каким-то образом меня узнал, но дальнейшие его слова не подтвердили моих опасений.

– Отлично, – сказал Резник, переводя взгляд с меня на Ребекку и обратно. – Я вижу, ты разделяешь мое восхищение вещами редкими и прекрасными.

– Да, это так, – кивнул Джеймс с потрясающим спокойствием. Потом, представив нас Резнику – под фальшивыми именами, – он продолжил: – Я рассказывал этим очаровательным дамам, что у тебя есть несколько… необычных артефактов. И они буквально умирают от желания увидеть твою библиотеку. – Тон, которым Джеймс произнес слово «библиотека», заставлял предположить, что на самом деле он имел в виду спальню. – Надеюсь, ты их не разочаруешь.

Я заметила, как сжались пальцы Резника на бокале. Потом он улыбнулся, посмотрев сначала на Ребекку, а после на меня:

– Я не в силах отказать любопытству даже одной прекрасной женщине, а уж что говорить о двух… Если хотите, я вам покажу мой маленький… музей. – Он окинул зал небрежным взглядом. – Но давайте подождем, пока уедет посол. А потом я вас найду.

Мы провели следующий час в пустой болтовне, изображая веселье. Джеймс держался абсолютно естественно; у него было что сказать и о каждой скульптуре, и о каждом из гостей, и он заботился о том, чтобы мы ни на минуту не оставались без шампанского.

– А это сын Резника, Алекс, – сообщил в какой-то момент Джеймс, кивая на большую мраморную скульптуру, изображавшую молодого человека в позе «Давида» Микеланджело.

– Прекрасно, – сказала Ребекка. – Должно быть, он был очень молод. Как он умер?

Джеймс оглянулся, убеждаясь, что нас никто не слышит.

– Полиция сообщила, что это была автокатастрофа, но Резник им не поверил. Он убежден, что Алекса убили и что катастрофа была лишь прикрытием. Кто знает? Резнику рано или поздно придется прекратить охоту на призраков. И этот прием – хороший знак. По крайней мере, хотя бы на один вечер он отложил в сторону оружие.

Мы осмотрели еще несколько скульптур, а потом Ребекка извинилась и отправилась в дамскую комнату. И как только она исчезла из виду, Джеймс наклонился ко мне и сказал с веселой рассеянностью:

– Боюсь, Бекки огорчена отсутствием нашего телохранителя.

Я остановилась, чтобы повнимательнее рассмотреть три маленьких бюста, которые оказались – снова! – изображениями Алекса Резника в возрасте пяти, десяти и пятнадцати лет.

– Могу вас заверить, она была бы так же рада видеть Ника, как и вы.

– В самом деле? – Джеймс попытался заглянуть мне в глаза. – Но она выглядит немного… печальной.

Я заподозрила, что он старается разобраться в моем собственном отношении к теме разговора, но я была не в настроении ее обсуждать. После двух дней наблюдения за эгоизмом Джеймса мое терпение было на исходе.

– Бекки в последнее время приходится нелегко, и это моя вина.

– Не говорите ерунды. – Джеймс положил руку на мое обнаженное плечо. – Вы ей очень дороги.

Поскольку я никак не отреагировала, Джеймс встал прямо передо мной, загородив собой бюсты:

– Как и мне, Морган. Я не шучу.

Когда Джеймс стоял передо мной вот так, в тюрбане Аладдина, на мгновение мне показалось, что он говорит серьезно и действительно хочет завязать со мной романтические отношения. Но я снова никак не откликнулась, и Джеймс, неуверенно улыбнувшись, сказал:

– Мы ведь оба давно уже играем в эту игру, разве нет?

В его глазах светилась такая надежда, что мне поневоле стало его жаль, и не потому, что я перестала его любить, а потому, что он, похоже, совершенно не осознавал того факта, что и он меня не любит. В своем желании победить Ника Джеймс взял на себя роль защитника, и теперь – по привычке следовать правилам – он чувствовал себя обязанным произносить слова роли, забывая спросить себя, действительно ли эти слова – то, что он чувствует.

– Я всегда знал, что вы не раскрываетесь до конца, – продолжил Джеймс, беря меня за руку. – Что вы можете быть истинной королевой. Я просто не хотел начинать все это, а потом… все испортить. – Я опять промолчала, и Джеймс продолжил, уже почти сердито: – Я вас люблю, Морган. И вы это знаете. И я приехал сюда, чтобы спасти вас.

– Спасти меня? – Я выдернула руку из его пальцев. – А кто вам сказал, что меня нужно спасать?

Джеймс отшатнулся, похоже только теперь заметив, насколько я расстроена.

– Катерина Кент. И зачем бы она стала так говорить, если бы это не было правдой? Что вы ей рассказали?

Я была так ошарашена, что не сразу нашлась что ответить.

– Ничего, – произнесла я наконец. – Я отправила ей сообщение из Алжира, но ни разу не разговаривала с ней с того момента, как уехала из Оксфорда.

Джеймс нахмурился, явно раздраженный тем, что наш разговор ушел в сторону.

– Да нет же, вы должны были что-то ей сказать. Иначе откуда она узнала, что вы приедете в Трою в пятницу или в субботу?

В этот момент я увидела Ребекку, направлявшуюся к нам; выглядела она основательно набравшейся. Но я была так озадачена сообщением Джеймса о том, что Катерина откуда-то узнала о моих передвижениях, что далеко не сразу сумела сосредоточиться на драматическом рассказе подруги о карманнике, который, по-видимому, работает в этой толпе, и о женщине, которую увезли на «скорой», потому что у нее оказалась аллергия на какую-то из закусок…

Слушая Ребекку вполуха, я вдруг почувствовала, что кто-то пристально смотрит на меня через весь зал. Повернув голову, я увидела мужчину в темном костюме, без галстука, стоявшего в одиночестве у дальней стены. Когда наши взгляды встретились, по всему моему телу, с головы до пят, пробежала теплая волна радостного возбуждения.

Потому что это был Ник.

Но вместо того, чтобы приветственно кивнуть или направиться в нашу сторону, он развернулся и поднялся по лестнице на второй этаж.

– Извини… – Я отдала свой бокал Ребекке. – Я скоро вернусь.

Подобрав подол юбки, я поспешила через зал, чтобы следом за Ником подняться наверх, но успела лишь заметить, что он уже шагает по стеклянным ступеням на следующий этаж. Слегка задыхаясь, я тоже полезла на верхний этаж, половина которого представляла собой разбитый прямо на крыше сад. Видя, что во внутреннем помещении Ника нет, я осторожно шагнула через порог открытой панорамной двери, взглядом ища Ника среди высоких деревьев в кадках и цветочных горшков.

Сюда, на эту темную террасу, добрались лишь немногие из гостей, в основном мужчины, которые молча курили, наслаждаясь ошеломительным видом ночного города, единственного в мире стоявшего одной ногой на Западе, а другой – на Востоке. Мне не понадобилось много времени на то, чтобы понять, что Ника там нет, и я почувствовала, как буквально поникаю от разочарования. Ник ведь видел меня, это точно, но по какой-то причине не желал со мной говорить.

Я повернулась… и увидела его прямо за своей спиной.

– Ты! – воскликнула я с облегчением. – Почему ты вдруг ушел?

Но вместо того, чтобы ответить, Ник увлек меня в тень. Крепкая рука на моей шее, другая – на моей талии… и тут же – его губы на моих губах, впившиеся в меня с ненасытной жадностью… И куда только подевалась его уравновешенная апатичность или еще какое-то притворство; было совершенно очевидно, чего именно он хотел. И я тоже этого хотела. И в тот момент, когда он наконец меня отпустил, я вцепилась в лацканы его костюма и снова притянула к себе.

Мы уже долго находились слишком близко друг к другу, и что-то должно было произойти, начавшись с пояса целомудрия, разжигавшего мою страсть с тех самых пор, как один мастер фехтования подстрекнул меня к поездке в Барселону. И если Ник действительно был, как предсказывала Ребекка, четвертым всадником Апокалипсиса, тогда – решила я раз и навсегда с обжигающим восторгом – я была более чем готова скакать ему навстречу.

– Мне нравится твой костюм, – прошептала я немного погодя, разглаживая лацканы.

На это Ник хрипло ответил:

– Я не надел маскарадного костюма…

– Ты всегда в маскарадном костюме. – Я заглянула ему в глаза, пытаясь угадать, что за игру он затеял. – Что происходит?

Ник заправил мне за ухо выбившуюся прядь волос:

– Ты ведь не думала, что я так просто тебя оставлю?

– Я не была уверена…

– Храбрая, прекрасная Диана! – Ник прижался лбом к моему лбу. – Богиня охоты. Ты теперь порвешь меня в клочья? Разве не это случается со смертными, которые подбираются слишком близко к богам?

Я невольно рассмеялась:

– Только когда они видят богиню обнаженной. Чего с тобой не случилось. Пока что.

Последние слова вырвались у меня сами собой, я не успела удержать их, и они заставили Ника мгновенно прижать меня к своей груди и уткнуться лицом в изгиб моей шеи, как будто он собирался меня укусить.

– А я думаю, только что видел.

Мы наверняка могли бы простоять вот так на террасе на крыше целую вечность, не в силах назвать какой-то из наших поцелуев последним, если бы Джеймс и Ребекка наконец не отправились на мои поиски.

Ник раньше меня увидел, как они входят через стеклянную дверь, и умудрился затолкать меня поглубже в тень до того, как Джеймс позвал:

– Морган! Вы здесь?

Не услышав ответа, они с Ребеккой вскоре ушли. И когда они спускались по лестнице, я слышала их растерянные голоса.

– Ох, черт, – прошептала я, прижав пальцы в перчатке ко рту. – Это просто ужасно.

– Почему? – Ник отодвинулся от меня. – Ты же не любишь Джеймса. Так что не пора ли избавить его от страданий? – Я не ответила, и Ник, сунув руку во внутренний карман, достал чековую книжку. – Когда примешь окончательное решение, – сказал он, царапая какой-то адрес на оборотной стороне чека, – найдешь меня здесь. – Он разорвал бланк пополам и протянул мне половинку.

– И сколько у меня времени?

– До завтрашнего утра. – Он снова спрятал книжку и авторучку в карман. – А потом я получу новые приказы. – Ник задумчиво улыбнулся. – Мои боссы думают, что в последнее время я много развлекаюсь. Пора снова включаться в работу.

Я смотрела на написанный им адрес, но ничего не видела.

– А я смогла бы найти тебя через Фонд Акраб?.. Ну если не застану тебя до того, как ты уедешь?

Улыбка Ника растаяла.

– Вот оно, Диана. – Он обнял меня за плечи и показал на ярко освещенные мосты через пролив Босфор. – Кратчайшее расстояние между нашими мирами.

– Я ценю это, – ответила я. – Но…

Он нежно поцеловал меня в висок, в то место, где под змеиными блестками макияжа скрывался синяк.

– А теперь иди внутрь, отыщи своих друзей и уводи их отсюда.

– Погоди! – Я попыталась удержать Ника, но он выскользнул из моих объятий.

– Я не шучу, – сказал он. – Уходите немедленно. Здесь небезопасно.

Я нашла Джеймса и Ребекку на втором этаже, они ждали возле одной из гостевых туалетных комнат.

– Вот она! – воскликнул Джеймс, при виде меня делая нервный шаг назад. – Мы уже начали беспокоиться!

– Дом такой огромный, – ответила я, надеясь, что на моем лице не отражались те противоречивые чувства, что я испытывала в данный момент. – Я вас обоих везде искала.

– Ну а мы здесь, – сказала Ребекка, не глядя мне в глаза.

Что-то в ее поджатых губах и приподнятой брови сказало, что она догадывается, чем именно я занималась и с кем. С того места, где она стояла, сообразила я, она должна была отлично видеть Ника, спускавшегося по лестнице… И буквально через полминуты по тем же ступеням спустилась я…

– Отлично! – Я взяла их обоих под руки. – Идемте-ка отсюда. Мы явно совершенно напрасно тратим… – Я умолкла, почувствовав на обнаженном плече чью-то руку.

– Джеймс… Дамы… – Резник смотрел на нас с шутливой торжественностью, явно изображая важного дворецкого. – Посол уехал. Вы готовы?

Маленький музей Резника, как оказалось, располагался по другую сторону бетонной стены. Скромная, совершенно незаметная металлическая дверь служила воротами между двумя мирами – публичным и частным. И только теперь я поняла, что в течение вечера несколько раз проходила мимо этой двери, принимая ее за пожарный выход.

– Обычно эта дверь находится под высоким напряжением, – пояснил Резник, суя руку в карман брюк. – Но конечно же… – он достал небольшую связку ключей, соединенных между собой золотой цепочкой, – я не хотел, чтобы моих гостей ударило током. – Он постучал по двери ногтем, прежде чем отпереть ее. – Извините, что вхожу первым.

Мы последовали за ним в темноту и услышали, как дверь захлопнулась за нами со зловещим щелчком. Потом загорелся слабый зеленый свет, и наш хозяин наклонился, чтобы набрать цифровой код на панели в стене. С растущим нетерпением он проделал это трижды, прежде чем воскликнуть:

– Chyort voz’mi! Я же только что сменил систему сигнализации! Идиоты!

Резко протянув руку в сторону, он включил верхний свет, и мы увидели, что находимся в какой-то узкой комнате, – видимо, это было нечто вроде вентиляционной трубы между двумя частями здания.

– Странно, – продолжил Резник, помахивая рукой перед встроенными в стену датчиками. – Сигнал говорит, что все включено, но это не так… Ох, ладно… – Похоже вспомнив, что он не один, Резник повернулся к нам с натянутой улыбкой. – В прежние времена все работало! Понимаете, о чем я?

Мы все кивнули. Глядя на побледневшую Ребекку, я предположила, что и она вспомнила о том, что для этого твердолобого марксиста ценности культуры и искусства – это то, что переходит из рук в руки посредством краж и насилия.

Мрачно нахмурившись, Резник открыл другую дверь и прошел впереди нас в безупречную копию старого лондонского дома, где стояли бронзовые канделябры, а устланная ковром лестница вела, как я предположила, на второй этаж.

Каждая деталь обстановки заставляла вообразить, что мы, миновав две укрепленные двери, вернулись во времени на сотню лет. Стены комнаты были отделаны темными деревянными панелями, вдоль них стояли шкафы с застекленными дверцами, битком набитые антикварными предметами; в комнате витал дух клуба для джентльменов. Единственное, чего здесь не хватало, так это дворецкого с каменным лицом, во фраке и при белом галстуке, который спросил бы, желаем ли мы пить чай в библиотеке, как обычно.

Встревоженный отказом системы сигнализации, Резник быстро прошел вперед, наскоро показывая нам артефакты в витринах первого этажа. Один из шкафов содержал в себе расшитый золотом наряд самурая, рядом с которым красовались четыре меча, и Резник, проходя мимо, остановился и прихватил один из них.

– Просто на всякий случай, – пояснил он нам с таким видом, словно привык расхаживать тут вот таким образом, вооруженный на случай появления возможных врагов. – Пока что не вижу, чтобы что-то пропало. Думаю, все будет в порядке. Идемте со мной.

Мы поднялись следом за ним на один пролет лестницы, и на ходу Резник сказал Джеймсу:

– Да, кстати, хотел поговорить с вами о той вашей подруге, Диане Морган.

Не только я вздрогнула при звуке собственного имени; Ребекка глянула на меня с откровенным ужасом и чуть не наступила на длинный подол собственной юбки. К счастью, Резник шел впереди и ничего не заметил. Джеймс, опомнившись первым, спросил:

– А в чем дело? Я о ней уже довольно долго ничего не слышал.

– Ха! – усмехнулся Резник, как будто почувствовав, что Джеймс лжет. – Вы знаете, где она сейчас?

Поднявшись наверх, мы очутились в библиотеке, которая занимала весь второй этаж и окружала широкую лестничную клетку встроенными в стены книжными стеллажами.

– Какое великолепие! – воскликнул Джеймс, изо всех сил стараясь сменить тему. – Сколько у вас здесь томов?

Но Резник не обратил внимания на его вопрос. Стремительно бросившись вперед, он подбежал к одному из стеллажей с яростным воплем:

– Нет! Вот суки!

Под зеленой бархатной подушкой, освещенной миниатюрными лампами направленного света, красовалась бронзовая табличка, на которой было написано: «П. ЭКСУЛАТУС. ИСТОРИЯ АМАЗОНОК».

Вот только на подушке ничего не было.

Хотя система сигнализации явно была выведена из строя, дюжина стратегически расположенных камер видеонаблюдения наверняка продолжала работать. Ими управлял какой-то компьютер на верхнем этаже, где не было окон, и это помещение оказалось спальней королевских размеров, на стене которой красовался гигантский портрет Марии-Антуанетты, а ножом для сигар служила миниатюрная гильотина.

Судя по застоявшемуся здесь запаху табака, Резник спал именно в этой темной пещере, и я поневоле подумала, что нам не следует здесь находиться, что мы слишком быстро становимся чересчур близки к этому своенравному тирану.

– Я вас достану, – бормотал наш хозяин, извлекая из-под стопки бумаг компьютерную мышку. – Я вас все равно достану. Чертовы суки… Очень умно – отвлечь моих парней карманником и «скорой»! Но – ха-ха! У меня все записано на пленку!

Пока мы стояли за спиной Резника, не представляя, что нам делать, Ребекка подтолкнула меня и взволнованно кивнула в сторону двух манекенов в углу. Один был одет в кольчужное бикини, второй – в короткую тунику из змеиной кожи; судя по их оружию и меховым сапогам, они отражали то, как Резник представлял себе амазонок.

Вот только… У обоих манекенов не было правых рук. И это явно случилось недавно, потому что зловеще реалистичные куски пластика лежали на полу. Посмотрев на Ребекку, я поняла, что мы обе подумали одно и то же: манекены лишились своих браслетов с головой шакала.

Тут Резник что-то испуганно вскрикнул, и мы уставились на экран компьютера.

– Какого черта, кто это? – воскликнул Резник; остановив изображение, он увеличил картинку фигуры, попавшей в объектив камеры, и потом спросил еще громче: – Может мне кто-нибудь объяснить, кто это?

Мы немного наклонились вперед, чтобы всмотреться в расплывчатую черно-белую картинку человека, стоявшего перед книжным стеллажом и державшего в руках книгу, которая могла быть только «Историей амазонок». И, несмотря на плохое разрешение и на то, что лицо вора скрывала маска, я мгновенно узнала его. В конце концов, я всего лишь четверть часа назад была в его объятиях.

– Ну и что вы думаете? – Джеймс посмотрел на меня с весьма неприятной смесью гнева и триумфа. – Знаем ли мы этот никудышный кусок дерьма?

Я была настолько потрясена, что не сумела скрыть этого. Без сомнения, я оказалась самой слепой, самой легковерной жертвой, в какую только вонзал свои вероломные зубы Фонд Акраб.

– Вовсе не никудышный! – Резник таращился на экран так, словно ему хотелось разнести его вдребезги. – Этот манускрипт стоил мне целого состояния. А теперь он исчез навсегда.

Я ощущала на себе взгляд Джеймса, когда он откашлялся и сказал:

– Не обязательно. Может быть, телефонный звонок в Дубай кое-что прояснит?

Хотя я прекрасно слышала слова Джеймса, я была все еще буквально парализована видом Ника на экране, так что не совсем понимала, что именно подразумевает Джеймс, пока Резник не фыркнул с откровенным удивлением:

– Вы полагаете, за всем этим стоит аль-Акраб?

Джеймс пожал плечами, не обращая внимания на гримасу ужаса на моем лице:

– Но мы ведь оба знаем, что его люди никогда не действовали по правилам. Да и кто еще мог бы осмелиться проделать такое с вами?

Когда весть о взломе распространилась на другой половине дома, светская тусовка превратилась в настоящий хаос. Охранники носились туда-сюда, выкрикивая запоздалые приказы, но эта суматоха и в сравнение не шла с тем, что происходило в моей голове, когда я локтями прокладывала себе дорогу среди гостей, отчаянно пытаясь вырваться наружу.

– Морган! – произнес за моей спиной Джеймс уже не в первый раз. – Не будьте вы такой занудой! Куда подевалось ваше чувство юмора?

Я не потрудилась ответить. Что бы я ему ни сказала и что бы он ни произнес мне в ответ, тот факт, что Джеймс мог сдать Ника известному садисту вроде Резника, приводил меня в такую ярость, что я готова была схватить с постамента ближайший бюст Алекса и швырнуть его в Джеймса.

– Отлично! – заявил Джеймс, которому наконец-то все это надоело. – Я заберу наши вещи из гардероба. Встретимся у машины. А кто не придет, будет добираться пешком. – С этими словами он ушел.

– Мне надо в туалет, – сказала Ребекка. – Подожди минутку…

Пока я дожидалась возвращения Ребекки, я снова почувствовала, что на меня кто-то смотрит – на этот раз со стороны открытой двери, ведущей на террасу. Это оказалась молодая женщина в серебристом костюме мыши – моя Немезида на роликовых коньках.

Наши взгляды встретились. Потом она с наглой полуулыбкой подняла перед собой сумку и перекинула ее ремешок через плечо, постаравшись, чтобы я видела ее движения.

Это была моя сумочка, та самая, что пропала в лабиринте Кносса.

– Эй! – воскликнула я, инстинктивно шагая в ее сторону.

Но как только я тронулась с места, женщина развернулась и исчезла в саду.

Я поспешила за ней. Серебристый костюм был отлично виден на фоне зелени, и хотя женщина двигалась весьма проворно, я не отставала, несмотря на неудобные туфли и росу, из-за которой трава стала опасно скользкой. Но вот женщина протиснулась сквозь дыру в высокой проволочной сетке, слегка задержавшись, чтобы убедиться, что я не отстаю, и побежала по дороге, размахивая моей сумкой.

Преимущества явно были не на моей стороне, однако я не собиралась снова упускать эту особу – во всяком случае, без борьбы. Бормоча себе под нос ругательства, о существовании которых прежде и не подозревала, я тоже протиснулась сквозь дыру в сетке, превращая черт знает во что свою прическу, туфли, и вопреки здравому смыслу поспешила за длинноногой грабительницей по крутой дороге в сторону воды, сбросив обувь.

Было нечто странно освобождающее в этом беге, когда мои босые ноги касались шершавого асфальта тротуара, длинная юбка сбилась в ком у бедер, а я сама удивлялась собственной скорости. Мимо проносились один за другим фонарные столбы, расстояние между мной и моей добычей не увеличивалось, и она то и дело оглядывалась через плечо, пока наконец в какой-то момент не повернула за угол… и не исчезла.

Мне не понадобилось много времени, чтобы добежать до этого угла, но, когда я за него заглянула, женщины нигде не было видно. Я стояла в тихом жилом квартале, тут и там были припаркованы автомобили… Спрятаться здесь можно было где угодно. Застыв на месте, я прислушивалась, надеясь уловить звук шагов или еще какие-то звуки, подсказавшие бы мне, что она все еще где-то рядом… И тут я увидела его.

Британский паспорт. На тротуаре, прямо у моих ног.

В полном изумлении я наклонилась и подняла его. Это был мой паспорт.

Пройдя дальше по безмолвной улице с абсурдным чувством завершенности задачи, я увидела впереди на краю тротуара, прямо под фонарем, еще один предмет.

Мой бумажник.

Наверное, мне уже в тот момент должно было все стать понятным, но этого не произошло, пока я не нашла еще и свой дневник – задумчиво лежавший под другим фонарем, прямо за углом боковой улочки… И лишь тогда я осознала, что именно происходит.

Она меня заманивала куда-то. Сначала сумочка, потом паспорт, потом кошелек… И я, как последняя простофиля, поддалась на ее игру, льстя себе мыслью, что это я охотник.

Посмотрев вперед, я увидела на тротуаре нечто весьма похожее на брелок с моими оксфордскими ключами. Но на этот раз я не ринулась к ним. Вместо этого я очень осторожно попятилась, почти ожидая увидеть банду здоровенных мужиков, выскакивающих из фургона, чтобы связать меня и заткнуть рот кляпом.

Я пятилась так до самого угла, прежде чем осмелилась развернуться. В голове у меня творилось невесть что, вопросы сталкивались с бессмысленными ответами, и я наконец помчалась вверх по улице, в обратную сторону, и бежала, пока не добралась до владений Резника. С облегчением увидев сетчатую изгородь, сквозь которую я недавно протискивалась, я пошла вдоль нее к высоким парадным воротам, из которых все еще выходили гости в маскарадных костюмах, ругаясь из-за такси.

На дрожащих босых ногах пробравшись сквозь толпу, я пошла дальше по дороге, все еще слишком занятая мыслями о том, что произошло, и пытаясь найти во всем этом какой-то смысл, и мне пришлось дважды обойти стоянку, прежде чем до меня дошло…

Машины Джеймса здесь уже не было.

Не желая в это верить, я несколько раз оглядела дорогу в обе стороны, и мой пульс при этом колотился как сумасшедший… Но ничего не изменилось. Ковер-самолет умчался без меня.

Глава 32

Троя

Северный ветер дул без передышки три недели подряд. Для Мирины это было время ненавистного домашнего ареста и наблюдения с балкона за далеким берегом Эгейского моря, где стояли корабли, которые не могли двинуться с места, пока не переменится ветер. Парис уверял ее, что все это торговые суда, но тем не менее их растущее количество выглядело угрожающе. Разве моряки не нуждались в пище и развлечениях? И разве Мирина не видела собственными глазами, с какой легкостью эти мужчины готовы были добыть себе удовольствия с помощью меча?

– Я никогда и не думала, что в мире так много кораблей, – как-то раз сказала Мирина Парису, когда они вместе стояли на балконе.

– Когда ветер сменит направление, – уверенно ответил Парис, обнимая ее за плечи, – они все отправятся в разные стороны.

Мирина прижалась к нему:

– Кроме греческих судов.

– Могу поспорить, – сказал Парис, целуя ее в шею, – даже им все это надоест.

Агамемнон, владыка Микен, дал царю Приаму один месяц на то, чтобы наказать амазонок, предположительно скрывавшихся за высокими стенами Трои, и вернуть ему Елену, так жестоко похищенную из родного дома. Что касалось судьбы Мирины, то было слишком очевидно, что невозможно требовать наказания царевны Трои, по крайней мере, пока она достаточно молода, чтобы удерживать интерес своего мужа. Но возможно, искуплением ее грехов могло стать возобновление добрых отношений между Микенами и Троей – отношений, которые гарантировали свободный проход кораблей и товаров через Геллеспонт.

Мирина так и не поняла до конца причин вражды между Агамемноном и Приамом, но знала, что уже в течение десяти лет греческий пират по имени Ахиллес совершал набеги на троянское побережье.

– Его люди крадут весь урожай, словно армия муравьев, – объяснил ей Парис, – и, что куда хуже, они похищают свободных горожан и продают их в рабство. Агамемнон, конечно же, утверждает, что ничего не может поделать с этими набегами, но всем известно, что он имеет от них немалую выгоду. – Парис с отвращением покачал головой. – В конце концов мой отец решил нажать на Агамемнона, заставить его держать Ахиллеса на привязи и обложил налогом все греческие корабли, проходящие через Геллеспонт в ту или другую сторону. Это ограничение свободы движения взбесило греческих капитанов, которые зарабатывают в этих водах. Поверь мне, я не раз и не два говорил об этом с отцом, сомневаясь в мудрости подобной политики, потому что, боюсь, она не приведет ни к чему, кроме дальнейшего нарастания вражды.

В общем, учитывая эту историю взаимного недовольства, никто, пожалуй, не удивился тому, что Агамемнон решил воспользоваться историей похищения своей дочери для того, чтобы заставить Приама отменить налог за проход по Геллеспонту. Но эта просьба как будто запечатала сочувственный слух царя Приама; видя, что горюющий отец и расчетливый делец вдруг слились воедино, царь Трои просто отослал Агамемнона и его делегацию прочь, ничего не пообещав. И тут же потребовал от Мирины, чтобы она немедленно доставила ему Елену и амазонок, желая быть уверенным, что у греков не будет причины начинать военные действия.

В итоге Ипполита и Анимона были отправлены в Эфес, чтобы рассказать обо всем госпоже Отрере и уговорить Елену приехать в Трою и повидаться с отцом. После их отъезда Мирине оставалось лишь ждать. Запертая в своей комнате по приказу царя Приама, она узнавала новости только от Париса. Бедняжка Кара пыталась покончить с собой, Лилли пыталась осторожно смягчить царя… Все это Мирина знала из вторых уст, и, хотя ей в общем было понятно, почему царю так хотелось наказать ее за те беды, которые она навлекла на его дом, Мирина все равно ненавидела собственную беспомощность.

– Наберись терпения, – много раз просил ее Парис. – Чем больше ты шумишь, тем дольше отец будет гневаться. Он из тех, кто должен настоять на своем; единственный надежный способ утихомирить его – молчать и не сопротивляться.

Что же до царицы, то она лишь однажды зашла навестить Мирину и погладила ее по щеке холодными бледными пальцами.

– Бедное мое дитя, – прошептала она, глядя на Мирину полными печали глазами. – Я знала, что так оно и будет. Знала с того самого дня, когда ты к нам приехала. Бедная моя девочка. Бедный мой мальчик…

Мирине оставалось только одно: цепляться за надежду, что ее сестры в Эфесе догадаются, как им следует действовать, и поспешат ей на помощь. Прибытие в Трою Елены – целой и невредимой – должно было успокоить Агамемнона и завоевать прощение для всех остальных.

Когда женщины наконец вернулись из Эфеса, Мирина жадно наблюдала за ними с балкона, пытаясь рассмотреть лица сестер. Она насчитала всего двенадцать женщин, но не смогла узнать ни одну из них до того, как они исчезли в конюшнях, чтобы расседлать лошадей.

Не в силах сдержать волнение, Мирина бросилась к двери и принялась колотить по деревянным филенкам. Но никто не откликнулся до тех пор, пока наконец не явился Парис и не повел ее в тронный зал.

– Ты вообще понимаешь, – сказал он, сильно хмурясь, – что твой грохот можно было слышать во всем дворце?

– Тогда почему никто мне не ответил? – Мирина помчалась по коридору, обгоняя Париса. – Что должны подумать мои сестры? Что я здесь рабыня?

Парис поймал ее за локоть и резко остановил:

– Вполне может настать такой день, когда ты вспомнишь это время порабощения и пожелаешь, чтобы оно вернулось.

Мирина уставилась на него во все глаза, внезапно похолодев:

– Не надо так говорить…

– Тогда давай оба помолчим, – сказал Парис, обнимая ее, – и не станем портить эти часы желчными словами.

Если в храме Сотрясателя Земли царь Приам принимал своих врагов, то в тронном зале он приветствовал своих друзей. Сидя в поставленном на возвышение мраморном кресле у дальней стены – кресле с подлокотниками, вырезанными в форме когтей, и спинкой в виде птичьих крыльев, – он уже выслушал все привезенные из Эфеса новости, когда в зал вошли Мирина и Парис.

Если Мирина надеялась на радушный прием своих сестер, то ее ждало горькое разочарование. Стоя посреди зала, обращаясь к царю с дерзкими жестами, широкоплечая Пентесилея при появлении Мирины лишь холодно кивнула ей, прошипев:

– Это все твоя вина.

Пентесилею в основном окружали женщины, с которыми Мирина почти не общалась в имении госпожи Отреры: воинственные всадницы и охотницы, считавшие себя выше всех остальных и не тратившие время на близкое знакомство с новичками. Единственными знакомыми лицами оказались Питана и Елена, причем последняя выглядела такой же недовольной, как и прежде. Но она по крайней мере приехала.

– Я ничуть не удивлен, – сказал царь Приам, слегка поерзав на мраморном сиденье, – слыша о новых набегах на побережье; греки наглеют с каждым днем. Если Агамемнон и пытался когда-то обуздать этого пирата Ахиллеса, то теперь он явно снова дал ему полную свободу. И весьма мудро со стороны вашей госпожи Отреры отказаться от имения, пока его не разграбили. Куда она собирается перебраться?

Пентесилея выпрямилась:

– Мы отправимся на восток, устроимся рядом с касками, что разводят лошадей на каменистых берегах Черного моря. Эти земли ни от кого не зависят; ты, возможно, знаешь, что греки зовут это море Негостеприимным и что тамошние народы никогда и никем не бывали завоеваны. Даже ты, – Пентесилея дерзко посмотрела на царя Приама, неспособная держаться скромно, как и всегда, – не осмелился бы отправить свою армию в те узкие и опасные долины.

– А почему госпожа Отрера не хочет осесть здесь, в Трое? – возразил царь, чей тон говорил о том, что он скорее заинтригован, чем раздражен поведением Пентесилеи. – Это намного ближе, а наши стены нерушимы.

Мирина достаточно хорошо знала Пентесилею, чтобы заметить в ее глазах весьма редкое для этой женщины смущение за царя, чей город оказался недостаточно хорош для госпожи Отреры.

– Это весьма щедрое предложение со стороны народа Трои, – ответила Пентесилея, опустив глаза. – Но… госпожа Отрера полна решимости увести нас как можно дальше от этих берегов.

– Понимаю. – Царь Приам побарабанил пальцами по мраморным подлокотникам. – Да, понимаю…

Последовало нервное молчание, полное осторожных косых взглядов, а потом Мирина шагнула вперед, не в силах более сдерживаться.

– Но что ты скажешь о моих сестрах? – спросила она. – Где они сейчас?

Пентесилея неохотно повернулась к ней:

– Мы разбили лагерь на реке Симоис, это к северо-востоку отсюда. Те, кто пожелал остаться в Эфесе, вольны были не ехать с нами. Но никто не остался. Там стало слишком опасно. А тех, кто хотел остаться в Трое, – Пентесилея бросила неприязненный взгляд на Елену, потом величественным жестом указала на других женщин, – ну, ты их видишь. Больше ни у кого не нашлось здесь никаких дел.

Мирина поморщилась, заметив неумолимость во взгляде Пентесилеи. Но конечно же, она не могла винить дочерей Отреры за то, что они были на нее в обиде. В конце концов, именно из-за Мирины они были вынуждены покинуть свой дом, но девушка надеялась, что в ней будут по-прежнему видеть друга, если уж не сестру.

– А теперь, – продолжила Пентесилея, – с твоего позволения, царь, мы отправимся на берег и вернем эту девушку Агамемнону, чтобы как можно скорее присоединиться к госпоже Отрере…

– Погоди! – воскликнула Мирина, рассерженная властными манерами Пентесилеи. – Разве нам не следует сначала посоветоваться с Еленой? Она ведь знает своего отца лучше, чем кто-либо другой.

Пентесилея фыркнула:

– Нам не нужны твои советы! Это ведь ты увезла ее, и ты же вернешь ее отцу!

– Конечно, я именно так и намеревалась поступить, – сказала Мирина. – Но…

– И думать забудь! – воскликнул Парис. – Я запрещаю!

Однако царь Приам одобрил план Пентесилеи и позволил женщинам доставить Елену грекам, после чего сразу приказал дворцовым стражам схватить Париса и запереть в его комнате. Мирина, слишком потрясенная для того, чтобы хоть как-то вмешаться, молча последовала за мужчинами по коридору, вслушиваясь в яростный спор между отцом и сыном, пока Париса волокли к его покоям.

– Я делаю только то, что должно быть сделано, – сказал царь Приам, жестом приказывая стражам действовать решительно. – Ты и сам меня поблагодаришь, когда придешь в чувство.

– Да ты просто убийца! – кричал Парис, изо всех сил пытаясь вырваться из рук четверых крепких воинов. – Ты приносишь в жертву этих женщин… И мою жену! Хотя бы отправь с ними охрану!..

– Чтобы все выглядело так, словно мы намерены и дальше проявлять агрессию? – Царь Приам мрачно покачал головой. – Неужели эти женщины еще недостаточно разгневали греков? Как царь, я умываю руки. А как отец…

– Ни слова больше! – закричал Парис, когда стражи захлопнули дверь перед его носом. – Клянусь небесами, я никогда больше не разделю с тобой пищу!

Ужасные слова продолжали звучать в ушах Мирины, когда она возвращалась в тронный зал, где ее ждали Пентесилея и остальные женщины, желавшие как можно скорее убраться отсюда. На их спинах висели луки, изготовленные по образцу Мирины, и колчаны со стрелами, которые тоже придумала она… И тем не менее женщины смотрели на нее как на предательницу, недостойную ни единого примирительного слова. Даже то, что она шла с ними вопреки желанию Париса, не помогло ей заслужить хотя бы один одобрительный кивок.

Женщины, надев шлемы, украшенные гребнем из конских волос, и взяв щиты в форме полумесяца, которыми в последний момент приказал снабдить их царь Приам, вскочили на лошадей и галопом умчались из крепости. Горожане и домашняя живность разбегались перед ними, и воительницы скакали по улицам Трои, горя одним-единственным желанием: поскорее завершить отвратительную миссию.

Четыре корабля, доставившие в Трою Агамемнона и Менелая, стояли на якоре у берега среди великого множества других чужеземных судов, под защитой бухты, обращенной устьем на запад, к острову Тенедос. Чтобы добраться туда, женщинам пришлось пересечь Скамандрийскую равнину, и опускавшееся к горизонту солнце светило им прямо в глаза, так что не одна только Мирина подняла повыше щит, чтобы укрыться от слепящих лучей.

Когда они приблизились к побережью, Мирина с изумлением увидела целый город шатров, выросший вокруг причаливших кораблей. Если бы она не знала, в чем дело, то решила бы, что тысячи моряков собрались на берегу, чтобы устроить какой-то праздник, потому что над каждым из костров с шипением жарилось мясо и вокруг не было видно грустных лиц.

Однако, когда женщины добрались до греческого лагеря, им навстречу вышли несколько стражей с копьями в руках, чтобы узнать, зачем явились гости, и убедиться, что у них нет другого оружия, кроме игрушечных луков за спинами. Но как только греки поняли, что перед ними женщины, их изумление моментально выразилось в громких криках, и женщин тут же засыпали глупыми и непристойными предложениями.

– Сними шлем, – сказала Пентесилея Елене. – Они тебя узнают и прекратят свои невыносимые шуточки.

Но Елена не стала снимать шлем. Она молчала с того самого момента, когда они прибыли в Трою, и явно была оскорблена тем, что ее буквально выбросили из союза сестер без каких-либо церемоний. И Мирина, несмотря на свое решение не поддаваться сочувствию, ощутила жалость к девушке, ведь ее передача отцу стала неминуемой.

Они приблизились к шатру Агамемнона. Первым оттуда вышел красавец Менелай с копьем в руке. А уж следом за ним появился владыка Микен, опиравшийся на серебряный посох.

– А, вот он! – воскликнула Пентесилея, останавливая своего коня. – Ну, теперь снимай этот чертов шлем…

Медленно выехав вперед, Елена вскинула руки… чтобы отбросить в сторону щит и схватить лук. И прежде чем кто-либо успел вмешаться, она наложила на тетиву стрелу и направила ее прямо на Агамемнона.

– Отец! – произнесла она так тихо, что ее почти не было слышно. – Я отправлюсь с тобой лишь при одном условии…

Но что она собиралась сказать, осталось неизвестным, потому что ее прервал бесчувственный удар Судьбы. Потому что копье, которое метнул Менелай ради того, чтобы защитить своего царя, ударило Елену прямо в грудь и сбило с лошади со звуком слишком ужасным, чтобы его можно было описать. Упав на спину, девушка лишь раз дернулась – и осталась лежать на песке без чувств.

От ужаса забыв о благоразумии, Мирина соскочила на землю и бросилась к Елене, в отчаянии ища хоть какие-то признаки жизни. Но копье торчало из худенькой груди как неотвратимый знак смерти, явившейся раньше Мирины.

Охваченная яростной жалостью, Мирина обняла безжизненные плечи, по которым она так часто похлопывала во время тренировок, и принялась осыпать поцелуями лицо Елены, едва ли понимая, что делает. И только когда Мирина наконец села рядом с Еленой на песок и закрыла невидящие глаза девушки, она услышала бешеный крик Пентесилеи:

– Вернись на коня, проклятая дура! Ты что, хочешь, чтобы нас всех насадили на крюки, как рыб?

Женщин отогнали в сторону от тела Елены, а греки сгрудились вокруг убитой, желая увидеть, кто это осмелился наставить стрелу на их царя. Даже сам Агамемнон шагнул вперед, опираясь на руку Менелая.

– Назад! – крикнула Пентесилея, приказывая женщинам отойти еще дальше. – Ее сейчас узнают!

Но даже Агамемнон не узнал свою дочь, пока кто-то из мужчин не ткнул ее ногой и не повернул безжизненное тело. И тут вдруг раздался пронзительный крик, и весь греческий лагерь мгновенно зашумел в ужасе и ярости. Мужчины подзывали лошадей, хватали оружие… И через мгновение женщинам пришлось пустить лошадей во весь опор через Скамандрийскую равнину, а им вслед сыпался дождь из копий и громовых проклятий.

Когда они добрались до реки, Мирина и Пентесилея слегка отстали, чтобы убедиться, что их подруги благополучно минуют мост. И в этот момент мимо уха Мирины пролетело копье, так близко, что она ощутила его движение. Инстинктивно повернувшись и подняв щит, она почувствовала зловещие удары еще двух копий, брошенных с такой силой, что она едва удержалась в седле. Видя, что наконечники копий так глубоко вонзились в бычью шкуру, из которой был сделан щит, что от него теперь не было никакой пользы, Мирина отшвырнула его и схватила висевший на ее спине лук.

Один… двое… трое мужчин ничего не успели сделать, чтобы увернуться от ее стрел; четвертый сумел пригнуться и подскакал к Пентесилее. Его бронзовый меч отразил последние лучи садившегося солнца, когда он свободной рукой отпихнул ее щит.

Слишком занятая тем, чтобы успокоить свою лошадь, Мирина не заметила удара; она лишь увидела, как тело Пентесилеи падает в Скамандр в потоке крови и как его уносит течением.

И тут Мирина оказалась отрезанной от остальных. Двое греков перегородили дорогу на мост, а другие уже окружили ее сзади. Выдернув из-за пояса минойский топор, который Парис некогда отобрал у нее, но который отыскала Лилли, расспрашивая всех с невинным видом, Мирина огляделась, чтобы определить, кто первым окажется достаточно близко от нее… И едва не пропустила размашистый удар грека, убившего Пентесилею. Лишь инстинкт выручил ее, заставив отклониться в сторону в самый момент удара, но от неожиданности она потеряла равновесие, соскользнула с лошади и полетела вперед головой на песок.

Хохоча над ее падением, мужчина спешился и пошел за ней к краю воды, явно рассчитывая, что отправит ее вслед за Пентесилеей одним ударом меча. Но когда он уже был уверен, что Мирина, покрытая грязью, от него не уйдет, она замахнулась и метнула топор точно в центр его груди, так беспечно открытой. Однако из-за неправильного угла топор не врезался в тело мужчины, а лишь ударил его так, что заставил с рычанием согнуться и потерять равновесие. Мирина, не задумавшись ни на мгновение, схватила грека за наплечную перевязь и дернула что было сил… И убийца Пентесилеи исчез вслед за своей жертвой в бурных водах реки.

Задыхаясь от напряжения и плохо соображая от страха, Мирина не понимала, то ли ей лучше остаться там, где она была, в опасной близости от воды, то ли попробовать подняться по скользкому берегу. В любом случае ей пришлось бы столкнуться с десятком мужчин… Что вряд ли обещало удачный исход. Она уже подумала, не прыгнуть ли ей в реку вперед ногами и не позволить ли Судьбе решить: жить ей или умереть…

Но тут она услышала пронзительный, улюлюкающий охотничий вопль дочерей Отреры. И мужчины тоже его услышали. Недоверчиво оглянувшись, они вдруг попятились от речного берега, взглядами ища своих коней… Но было уже слишком поздно. Мирина, посмотрев в сторону звука, увидела отряд сестер Пентесилеи, возвращавшихся к мосту бешеным галопом с луками в руках. И в одно мгновение стрелы пронзили всех до единого греков.

Однако приближались уже и другие греки – кто-то верхом, кто-то на своих двоих, – и каждый из них горел жаждой мести. Среди них был Менелай, вооруженный сразу несколькими копьями и, по-видимому, желавший сровнять с землей ненавистный город.

Быстро выбравшись на берег и вскочив в седло, Мирина поспешила к мосту, пока это было возможно, боясь ударов копий, которые, как она понимала, скоро полетят в нее. Она тоже кричала, как дочери Отреры, подбадривая их, но гадая при этом, как скоро их остановят.

Однако мужчины, вооруженные копьями и мечами, были так тяжелы для лошадей, что женщины продолжали оставаться вне досягаемости и даже увеличивали расстояние между собой и преследователями, пришпоривая лошадей и мчась через Скамандрийскую равнину к спасительным стенам Трои.

– Закройте ворота! – закричала Мирина, как только вместе с сестрами очутилась наконец в крепости. – Скорее!

Когда колоссальные деревянные двери захлопнулись и были заперты на гигантский засов, Мирина услышала яростные вопли греков.

– Открывайте, вы, трусливые недоноски! – ревели они, колотя по доскам. – Это и есть ваша прославленная троянская храбрость? Вы позволяете женщинам сражаться вместо себя?

Позже тем же вечером, вернувшись во дворец вместе со своими мрачными подругами, Мирина обнаружила, что Парис ждет ее возле конюшен. Он ничего не сказал, просто смотрел на Мирину с выражением, которое она уже видела прежде на его лице, но которого до этого момента не понимала. Парис скорее просил прощения, чем обвинял, и девушка поняла, что он давно уже разглядел в ее поступках свою собственную судьбу и не винил ее в этом.

Мирина проснулась перед рассветом от ужасного кошмара и принялась отчаянно шарить руками в темноте вокруг себя в поисках Париса. Он все еще был здесь и спал рядом с ней.

Затем они три дня провели в хижине в горах. За это время они успели оплакать греческую царевну и подготовиться к суду знатных людей, который должен был решить, кто именно виноват в смерти Елены. Предполагалось, что между Менелаем и Парисом должна была состояться схватка. Агамемнон был слишком вне себя, чтобы вернуться в Микены, не добившись правосудия, и именно он попросил молодых людей решить вопрос традиционным способом.

И прежде чем его отец успел хоть как-то отреагировать, Парис принял вызов. Менелай ушел из дворца так же тихо, как и пришел, склонив голову, оплакивая невесту, лица которой он даже не видел до того момента, как Елена упала перед ним, пронзенная его же собственным копьем.

В тот же вечер Парис увез Мирину в лесную хижину, чтобы они могли провести вместе хотя бы три ночи до страшного дня. Но ни один из них не мог полностью насладиться сельской тишиной, которой оба давно и страстно желали. Потому что, хотя Парис и держался так, словно ничего не случилось, Мирина с ума сходила от тревоги и то и дело плакала, несмотря на уговоры Париса.

И в это последнее утро, проснувшись еще до рассвета, Мирина искренне подумала, что лучше было бы ей никогда не встречать Париса… Потому что тогда его жизни бы ничего не угрожало. И если бы она знала, что без нее Парис мирно доживет до преклонных лет, она была бы счастлива видеть его женатым на ком-то еще, на какой-нибудь нежной и послушной девушке…

– В чем дело? – прошептал Парис, почувствовав печаль Мирины и заключая ее в свои объятия. – Снова дурной сон?

Мирина попыталась подавить слезы, но их было слишком много.

– Ну почему все должно быть именно так? – Она прижалась лицом к груди Париса. – Почему мы не можем остаться здесь, в лесу?

Парис вздохнул:

– Так уж устроен мир, любовь моя. Мужчины сражаются, а женщины плачут. Некоторые вещи никогда не меняются.

– Я была бы счастлива сразиться вместо тебя, – пробормотала Мирина. – Он бы меня убил, зато ты остался бы в живых…

– Тсс! – Парис провел рукой по ее волосам. – Ты так говоришь, словно я уже умер. Неужели ты настолько не веришь в мое воинское искусство?

Мирина резко села в постели:

– Ты знаешь, что я ценю твои умения очень высоко. Никто не может быть так же совершенен, как ты, во всех отношениях. Но греки хитры и коварны, ты сам это повторял много раз. А уж этот Менелай… – Мирина вздрогнула. – В его глазах такой холод, как будто для него жизнь и смерть – одно и то же.

– Иди ко мне, – Парис привлек Мирину к себе, – и расскажи мне побольше о моих совершенствах.

– Ох, прошу тебя, – шепотом откликнулась Мирина, целуя его в щеку и вдыхая его запах – запах, который принадлежал только Парису и который не могли смыть никакие купания. – Ну разве мы не можем вместе с другими сбежать отсюда и жить среди касков? У нас есть кони и оружие. Мы можем охотиться…

– Да, мы можем это сделать, – ответил Парис, гладя кожу Мирины. – Мы можем жить в лесной хижине где-нибудь в глуши, где никто не рассуждает о чести и бесчестии. А когда у нас появится первый малыш, мне придется охотиться в одиночку, оставляя тебя дома с младенцем на руках. – Парис вздохнул. – Но разве ты не видишь, любимая, что такая жизнь – это и не жизнь вовсе? Этот город имеет свои законы и традиции именно потому, что они необходимы для благополучия людей.

– Но…

– Мирина… – Парис взял ее за подбородок. – Я сам выбрал это. Никто меня не принуждал. Я волен уйти, но не могу. Ты можешь подумать, что это доказывает, будто я люблю Трою сильнее, чем тебя, но на самом деле все наоборот. Человек, за которого ты вышла замуж, – человек чести. И именно ради тебя он намерен таким и оставаться до самого конца, когда бы тот ни пришел. Я бы предпочел видеть, что тебе сочувствуют из-за потери храброго мужа, чем обманывать и заставлять жить с трусом.

– Они мне сочувствовать не станут, – прошептала Мирина, прижимаясь щекой к его ладони, – потому что некому будет сочувствовать. Без тебя я не захочу жить.

– Это ты из-за замужества стала такой? – сердито хмыкнул Парис. – Гордая Мирина… Куда она подевалась? – Он похлопал ее по щеке. – Как мне быть храбрым, если ты уже похоронила нас обоих? Что будет с Парисом, если не останется никого, кто помнил бы о его достоинствах? Кто остановит продажных певцов, когда они начнут петь свои лживые песни? – Парис улыбнулся и потерся носом о нос Мирины. – Ты, моя царица, должна жить и помнить. Таково мое благословение и твое проклятие.

Схватка между царевичем Трои и царевичем Спарты должна была состояться в полдень, когда слепящее солнце стояло в зените. Более того, она должна была произойти за северными воротами города, дабы знатные люди Трои могли наблюдать за ней с огромной башни крепости.

Наверное, ничего удивительного не было в том, что мать Париса не сумела найти в себе сил, чтобы встать со своего кресла и подняться по ступеням башни. И не только она, но и трое служанок должны были остаться рядом с ней и обмахивать свою госпожу пальмовыми листьями в день схватки и разрешения спора, и все знали, что царица Трои уже зажгла свечи для богов подземного мира за своего сына.

Что до Мирины, то она тщетно умоляла Париса позволить ей быть ближе к нему во время тяжкого испытания. Она предполагала спрятаться среди стражей, выбранных для сопровождения Париса, но он эту идею немедленно отверг. Мирина должна была находиться на вершине башни и оттуда наблюдать, как ее муж сражается на пыльной дороге. Она должна это сделать ради тех людей, которые будут стоять на стене крепости.

При этом никому из ее сестер не позволили подняться наверх, чтобы поддержать ее. С самого момента смерти Елены и сражения у реки Скамандр царь Приам строго-настрого приказал беспокойным амазонкам держаться подальше от греков.

Дочери Отреры, все еще оплакивавшие потерю Пентесилеи, могли бы уже уехать, если бы царь Приам не указал им, что куда благоразумнее оставаться в Трое до тех пор, пока не станет известен исход схватки. Менелай поклялся, что, если он проиграет, Агамемнон должен будет увидеть в этом знак божественного правосудия и вернуться домой без дальнейших споров и жалоб. В таком случае госпожа Отрера, возможно, захотела бы изменить свое решение и не удирать, как кролик от лисицы, чтобы не очутиться в итоге среди волков.

Но хотя подруг и не было рядом с ней на башне, Мирина знала, что Лилли, Кайми и Питана молятся за Париса во дворце внизу. И Кара тоже заливалась слезами, когда Мирина уходила от них, с несчастным видом сидевших возле кухонного очага, и снова и снова просила прощения за те беды, что им причинила.

Однако Мирина не верила, что Кара действительно сожалеет о содеянном.

– Зачем ты старалась ее спасти, перевязывая ей запястья? – спросила она Лилли. – Ты ей вовсе не оказала услуги. Она хотела умереть.

Лилли покачала головой:

– Она никогда не хотела умереть. Она просто хотела новой жизни. И именно это я и пытаюсь ей дать. – Когда Мирина попыталась возразить, Лилли прижала ладонь к ее губам. – Тебя ведь не было с нами на том корабле, что увез нас в Микены. Так что кое-чего ты не знаешь. Когда мужчины обнаружили, что я слепа, они хотели выбросить меня за борт. Но Кара этого не допустила. Она сумела убедить сына царя, что я обладаю священной силой. Именно тогда она и привлекла его внимание. – Лицо Лилли исказилось от гнева. – Она спасла меня, и это стало ее гибелью.

Противники явились на место битвы ровно в полдень, как и было условлено.

Менелай с ревом примчался с берега на колеснице в сопровождении ободряющих криков его людей. Парис в то же самое мгновение появился на своей колеснице из северных ворот, не дав возможности противнику покрасоваться перед зрителями в одиночку.

Но наследника Спарты было не так-то легко огорчить. Входя в большой круг, очерченный на гравии, он как будто и не замечал громких ободряющих криков иноземных моряков, собравшихся вокруг, чтобы полюбоваться на представление. И точно так же он и глазом не моргнул в ответ на оскорбления, которые, словно метательные снаряды, летели с городской стены. Мирина знала: если бы она могла видеть его лицо, то не прочитала бы на нем никаких чувств, поскольку он смотрел на противника так, как смотрит мясник на тушу, которую он разделывает.

У обоих мужчин были мечи и метательные дротики; ни один из них не потрудился прихватить копье, поскольку круг не давал места для разбега. Из них двоих Менелай выглядел куда более защищенным, хотя щита у него не было. Доспехи не только прикрывали его торс, но и охватывали шею и бедра. К тому же он водрузил на голову остроконечный серебряный шлем с красным плюмажем и щитки на руки и голени; таким образом, все его тело, кроме лица, локтей и коленей, было закрыто.

В отличие от него, на Парисе были только простые легкие латы. Он предпочел закрываться от ударов щитом из бычьей шкуры, а не носить ее на себе. Это делало его более уязвимым, но в то же время, пожалуй, и более подвижным. На голове Париса был тяжелый бронзовый шлем, увенчанный полумесяцем и гребнем из конских волос, но двигался Парис так легко и свободно, словно на нем вовсе не было никакого головного убора.

И только когда мужчины воткнули свои мечи в землю, показывая, что готовы к бою, Мирине пришло в голову, что она никогда прежде не видела Париса с настоящим боевым оружием в руках. Она знала, каждое утро он тренировался вместе с другими воинами, и частенько видела, как они устраивают бои с Энеем и Даресом на корабле, но это всегда было просто игрой…

Размышления Мирины были прерваны громкими голосами.

Прибыл Агамемнон.

Желая проявить добрую волю, Приам предложил владыке Микен удобное место на северной башне, однако Агамемнон вежливо отказался, сославшись на свой траур. Но человек, только что появившийся рядом с местом схватки на колеснице, запряженной двумя лошадьми, куда больше походил на военачальника, чем на отца, потому что был одет в сияющие бронзовые доспехи, как будто и сам намеревался вступить в бой.

И теперь, когда Агамемнон прибыл, схватка могла наконец начаться.

Кто-то бросил камень в середину круга, и, как только этот камень коснулся земли, подняв при этом небольшое облачко пыли, оба воина принялась кружить по полю битвы. Словно желая доказать противнику, что без щита гораздо удобнее, Менелай несколько раз перебрасывал меч из руки в руку, явно одинаково владея обеими.

Наблюдая за всем с башни, Мирина вспомнила одно из тех правил, которым учил ее Парис: всегда заставляй врага недооценить тебя. И, судя по маневрам Менелая, спартанец уже совершил свою первую ошибку, сочтя себя неуязвимым в своих доспехах. Но как только он атаковал, Мирина поняла, что у Менелая действительно были причины считать себя победителем, поскольку двигался он с такой силой и стремительностью, что его первые удары заставили Париса попятиться, с трудом отбивая их щитом.

Зажав рот ладонью, чтобы не закричать, Мирина наблюдала за схваткой с растущим страхом, потому что спартанец наседал на Париса снова и снова, подбираясь к нему под разными углами. Но Парис продолжал уклоняться с обычной для него ловкостью: он пригибался и отпрыгивал в сторону, уходя от дротика и меча.

Тяжелая рука, легшая на плечо Мирины, напомнила ей, что она не одинока в своем горе.

– Не теряй веры, женщина, – сказал царь Приам, и по его обычно суровым губам скользнула странная улыбка. – Это же мой сын. Лучший из всех воинов, каких только знала Троя.

Менелай, при всей его силе и решительности, оказался не в состоянии закончить бой так быстро, как он, без сомнения, предвкушал. И довольно скоро ему пришлось остановиться, чтобы отереть заливавший глаза пот… И дружный крик раздался на стенах Трои, когда Парис воспользовался моментом для атаки. Теперь Менелай пятился по песку, а Парис дротиком наносил ему удар за ударом… Однако доспехи с легкостью выдерживали их.

Мирина чувствовала, как стоявший рядом с ней Приам буквально предугадывал каждое движение Париса. И каждый раз, когда острие дротика упиралось в пластины лат Менелая, царь разочарованно ворчал.

После первых выпадов мужчины отошли к краям круга, чтобы восстановить дыхание. Оба они теперь знали, что закончить схватку быстро им не удастся, и когда они вновь принялись кружить, время от времени нанося удары, стало ясно, что они теперь исследуют сильные и слабые стороны друг друга.

За разминкой должно было последовать блестящее стремительное сражение, однако Менелай предпочитал делать нижние выпады, стараясь достать ноги Париса, и тем самым заслужил недовольство зрителей.

– Нечестно, нечестно… – бормотал царь, прижав руки к парапету башни так, что костяшки его пальцев побелели. – Избавься ты от этого дротика…

И сын как будто услышал совет отца. Потому что, когда острие дротика Менелая на мгновение вонзилось в бычью шкуру, Парис без малейших колебаний так резко повернул его, что Менелай выпустил дротик из рук. И Парис, не трудясь разъединить их, просто отшвырнул за край круга свой щит вместе с дротиком Менелая и тут же бросился на противника с собственным дротиком. Он целился высоко, намереваясь ударить между защищенной шеей и шлемом, но необходимость точности слегка замедлила его движение, и Менелай успел подставить руку.

– Ох, нет!.. – прошептала Мирина, закрывая глаза.

В ответ на это царь Приам повернулся к ней и сказал:

– Смотри туда, женщина, и духом будь со своим мужем! До конца еще далеко.

И в самом деле, после короткого отступления мужчины схватились за мечи и снова начали свой медленный танец, на этот раз ближе друг к другу. Мирина отлично знала меч Париса, и ей всегда казалось, что он устрашающе длинен и тяжел; однако меч Менелая был еще длиннее, и хотя он опять, явно провоцируя Париса, несколько раз делал простые выпады, стало очевидно, что ему необходимы обе руки, чтобы действовать своим оружием.

Если бы Парис следовал тем наставлениям, которые он давал Мирине на побережье у Эфеса, он должен был бы позволить Менелаю атаковать снова и снова, выжидая момент, когда можно будет застать его врасплох. Но очень быстро Мирина поняла, что для себя у Париса совсем другие правила – правила, ставящие честь превыше безопасности.

Нападая на противника снова и снова, Парис не давал тому шанса использовать преимущества огромного меча. И вскоре толпа зрителей начала кричать, что спартанец уж слишком медлителен, и тогда – возможно, от отчаяния – Менелай стал делать то, что он уже пытался сделать прежде: старался достать ноги Париса как самую незащищенную часть его тела.

– Довольно! – прорычал царь Приам, качая головой. – Прикончи его!

И Парис так и сделал.

Чуть помедлив, словно переводя дыхание, он позволил Менелаю отвести меч назад, готовясь к могучему удару… Настолько далеко назад, что Парису хватило простого удара ногой в живот спартанца, чтобы тот с грохотом упал на спину, – и шум этого падения был слышен даже на вершине башни.

В одно мгновение все было кончено. Гигантский меч Менелая зазвенел по гравию, отлетая в сторону, а Парис уже стоял над поверженным противником, прижимая острие своего меча к шее спартанца. Но Парис не убил его. Несмотря на яростные вопли толпы, он просто пнул песок, засыпав им лицо Менелая, вложил меч в ножны и отошел к тому камню, что был брошен в круг в знак начала схватки. Поцеловав камень, Парис поднял его с победоносным видом, и его шлем сверкнул на солнце, когда он посмотрел вверх, на башню, как будто желая, чтобы Мирина первой оценила его победу.

Мирина стремительно спустилась вниз, едва дыша от ликования, и нашла Париса во дворе, где его окружили друзья и соратники, снявшие с царевича шлем и обливавшие его вином. Они дразнили его из-за того, что он не убил Менелая.

– Женитьба сделала тебя слишком мягким! – кричал могучий Дарес, тыча Париса в плечо. – Уж он-то не пощадил бы тебя…

Парис смеялся, обнимая Мирину так крепко, как будто они были наедине.

– Ты не прав! – громко ответил он Даресу, а с его волос стекали пот и вино. – Женитьба сделала меня сильнее! – И он поцеловал Мирину, к немалому восторгу своих друзей, а потом подхватил ее на руки, как делал это в их спальне. – Не беспокойся, – с усмешкой сказал он Даресу. – Мы отлично попируем! Идите вперед, я скоро к вам присоединюсь.

Но, едва направившись ко дворцу, Парис вдруг споткнулся и упал на колени, чуть не уронив Мирину на землю.

– Что такое? – воскликнула она, сжимая в ладонях его внезапно побледневшее лицо. – Ты ранен?

– Нет. – Парис с трудом поднялся на ноги. – Менелай едва меня задел. Идем, – он взял Мирину за руку, – поддержи старичка.

Но ноги снова отказались повиноваться ему, и он упал со стоном разочарования.

Остальным понадобилось немного времени, чтобы понять, что дело неладно.

– Тень! – закричал кто-то. – Ему нужна прохлада! И вода!

Совместными усилиями мужчины отчасти доволокли, отчасти донесли Париса до храма Сотрясателя Земли. И здесь они положили Париса прямо на каменный пол и стали обмахивать чем придется.

– Воду уже несут, – сказал Эней. – Ты просто лежи спокойно.

– Хватит этой глупой суеты, – проворчал Парис, пытаясь сесть. – Кто вы такие? Кучка старых нянек? Не позволяйте моей жене увидеть меня таким…

– Ох, прошу тебя! – воскликнула Мирина, прибежавшая в храм следом за всеми. – Лежи спокойно! Скажи, куда ты ранен?

Парис скривился:

– Да нет никакой раны. Но… я не чувствую ног.

В несколько мгновений мужчины сняли щитки с ног Париса и стянули с него сандалии, надеясь, что это поможет ему восстановить силы. И тут вдруг Эней поднял что-то с пола со словами:

– А это еще что такое?

Это был маленький кусочек полированной кости, похожий на сломанный наконечник стрелы, вот только он почему-то был пустым изнутри, а на его конце виднелось крошечное отверстие.

– Проклятье! – воскликнул Дарес. – Да это же отравленная стрела!

После быстрого осмотра они нашли влажный след от укола на пятке Париса, и Мирина ужаснулась, видя, как помрачнели лица окружавших ее мужчин. Их выражение говорило о том, что они уже видывали людей, пострадавших от отравленных стрел, и знали, что теперь следует опасаться худшего.

– Лежи здесь, – сказал Дарес, похлопав Париса по плечу, – и не двигайся. Это всего лишь пятка. Думаю, все будет в порядке. И не тревожься. – Он встал, жестом позвав остальных за собой. – Мы за тебя отомстим. Мы сейчас же отправимся туда и вольем их же собственный яд в горла этим ублюдкам. Проклятые греки! Можно не сомневаться, это Агамемнон им приказал… – Дарес помолчал, его лицо осунулось от тяжелых чувств. – Присоединишься к нам, когда сможешь.

Мужчины исчезли, переполненные гневом и яростью, а Мирина с Парисом остались одни.

– Лежи спокойно, любимый, – умоляла мужа Мирина, складывая свою шаль и подсовывая ему под голову. – Тебе не лучше?

Парис послушно откинулся на спину. Потом глубоко вздохнул несколько раз, наполняя легкие воздухом.

– Немножко.

– Хочешь, я позову слуг? – спросила Мирина, поглаживая Париса по бледной щеке. – Или твоего отца?

– Нет. – Он попытался поднять руку, чтобы коснуться лица Мирины, однако тело его почти не слушалось. – Они уже скоро придут.

– Прошу, скажи, что все будет хорошо! – молила Мирина, целуя его руку.

– Ляг рядом со мной.

Парис сумел откинуть руку в сторону так, чтобы Мирина положила голову ему на плечо. Потом попытался еще раз глубоко вздохнуть, но его грудь стала слишком тяжелой.

– Будешь ли ты со мной, – прошептал он, прижимая губы к ее лбу, – вот так же, до конца времен?

И только когда Мирина кивнула, он закрыл глаза.

Глава 33

Мне ясно, что ты очень богат, и ясно, что ты – царь множества народов; но то, чего ты просишь, я не могу пока что о тебе сказать.

Геродот. История

Турция, Стамбул

Не знаю, как долго я стояла босиком на тротуаре, глядя на то место, где Джеймс оставлял свою машину. Неужели они действительно уехали без меня? Я просто не могла в это поверить. Ну да, Джеймс обозлился на меня и, скорее всего, понял, что его мстительный выпад против Ника навсегда испортил мое отношение к нему… Но как он мог оставить меня здесь? Или, точнее, как Ребекка могла позволить ему это сделать?

Почти уже сдавшись, я потащилась обратно к дому Резника, чтобы проверить, не там ли еще Ребекка, не ждет ли она меня. Но высокие ворота были уже заперты, и, кроме нескольких охранников, бродивших внутри с переговорными устройствами, никого вокруг не было. Пока я стояла там, не зная, на что решиться, я вдруг услышала, как один из них сказал в свою рацию по-французски:

– Нет, никого здесь нет. Они уехали. – И потом, явно в ответ на вопрос, добавил: – Да, сэр. Голубая и зеленая женщины.

Задохнувшись от страха, я отступила поглубже в тень… И как только охранник повернулся в другую сторону, со всей скоростью бросилась через дорогу, радуясь тому, что мои босые ноги ступают бесшумно по бетонным плитам.

Если Ребекки уже не было в доме Резника, она должна была уехать вместе с Джеймсом. И вроде бы все стало обретать смысл. Охранники начали расспрашивать гостей, задавая не слишком удобные вопросы о похитителе «Истории амазонок», и Джеймс с Бекки, что вполне объяснимо, сбежали. И даже было вполне возможно, что они до сих пор кружили где-нибудь по соседству в «астон-мартине», пытаясь найти меня.

Так что я пошла дальше, прижимая к груди свою драгоценную вечернюю сумочку. От погони и волнения я разгорячилась и вспотела, но теперь холодный ноябрьский вечер обрушился на мои обнаженные плечи со всей силой, и у меня даже зубы застучали. И когда рядом со мной наконец притормозило такси, я поняла, что просто обязана сесть в машину.

– Благодарю за спасение, – сказала я водителю, когда мы поехали вниз по улице и меня стал обдувать горячий воздух. – Я и не подозревала, что в Стамбуле зимой так холодно.

Мужчина вздохнул и покачал головой:

– После вечеринок у Резника всегда какая-нибудь женщина плачет на улице. Куда вы хотите поехать?

Я стянула с рук кружевные перчатки и принялась растирать онемевшие пальцы. Как только я найду телефонную будку, я должна буду позвонить Джеймсу и Ребекке и все им объяснить.

– В аэропорт, пожалуйста, – сказала я таксисту, прекрасно зная, конечно, что до утра ни одного рейса в Англию не будет.

Но я рассчитала, что если проведу ночь в аэропорту, то, по крайней мере, окажусь первой пассажиркой.

Если Резник действительно имел такие связи, как уверял меня Ник, ему не понадобится много времени на то, чтобы сложить вместе все кусочки головоломки и начать подозревать Диану Морган в том, что она имела какое-то отношение к похищению «Истории амазонок». А когда это произойдет, мне лучше находиться за тысячи миль от Стамбула.

Достав из сумки паспорт, я принялась перелистывать его дрожащими пальцами, чтобы еще раз убедиться, что он мой. С этим главным документом в руках я могу спокойно купить билет на самолет; и мне оставалось только скрываться от ищеек Резника до того момента, как самолет поднимется в воздух.

Рассеянно перелистывая страницы паспорта, я вдруг обнаружила между ними желтый листок стикера. На нем заглавными буквами были написаны два слова: «ЕЗЖАЙ ДОМОЙ». Даже восклицательного знака не было, просто два слова, написанные черной шариковой ручкой.

Некоторое время я таращилась на листок, пытаясь понять, что еще могло скрываться за двумя вполне очевидными словами. Потом вдруг мне пришло в голову, что нужно проверить бумажник. Открыв его, я уже приготовилась увидеть пустые кармашки для кредитных карт, но, к моему изумлению, все было на месте. Более того, в отделении, где в момент моего отъезда из Англии две недели назад лежало всего несколько фунтов стерлингов, теперь появились две тысячи евро – новенькими хрустящими купюрами.

Совершенно огорошенная, я взяла ежедневник, чтобы проверить, не найдется ли в нем какого-то ключа к целям и намерениям тех людей, которые все это время держали у себя мои вещи. И я снова увидела то же самое недвусмысленное послание, написанное поперек чистой страницы, начинающей очередную неделю: «ЕЗЖАЙ ДОМОЙ».

Я почувствовала, что буквально свирепею от наглой самоуверенности этих людей. Значит, они хотели, чтобы я вернулась в Англию, и даже обеспечили меня деньгами… Но была ли у меня хоть одна причина, чтобы доверять им, кем бы они ни были? У них до сих пор оставались мои ноутбук и телефон, они по-прежнему были ответственны за шишку на моем лбу, а смысл их действий по-прежнему был мне непонятен. Если только не…

Откинувшись на спинку прохладного кожаного сиденья, я принялась приводить в систему все то, что мне было известно.

На кону стояли некие сокровища, и я уже знала двоих охотников за ними. Тайник амазонок искал Резник, и тем же занимался Ник. Тот факт, что заморочивший мне голову потенциальный любовник стащил у Резника «Историю амазонок», полностью доказывал его вину. Но кем были те женщины в серебристой «ауди», что ограбили меня в Нафплионе? В самом ли деле они, как предполагал Ник, работали на Резника? Или, возможно, они были… амазонками? При этой мысли меня пробила дрожь. Если они действительно были амазонками, то, может быть, их целью было то же самое: не позволить Резнику и Нику – среди прочих – найти их сокровища? Может, они именно поэтому продолжали преследовать меня? Чтобы помешать Нику?

Некоторое время я сидела неподвижно. Это было странное, доводящее до ярости ощущение, что мною двигали, как фигурой на шахматной доске, причем я даже не знала, черная я пешка или белая, и теперь я сидела в такси, снова содрогаясь от предчувствий, и мне неудержимо хотелось выйти из игры.

Шакал ведь много раз пытался меня предостеречь, разве не так? Но я, спеша удовлетворить всех вокруг, не обращала внимания на испускаемые им флюиды. И вот теперь он снова шевельнулся, пересмотрев наше положение, и шепнул мне в ухо, что я не могу вернуться домой, не могу до тех пор, пока в моих руках не окажется «История амазонок». Значит, амазонки не желали, чтобы я действовала на их стороне. Отправляйся домой, требовали они. Да, паршиво. В своем возбужденном состоянии я смогла почти убедить себя в том, что один лишь этот манускрипт мог бы искупить все мои несчастья… Что он наконец мог бы привести меня к бабуле… Но в то же время я вынуждена была признать, что отчасти привлекательность «Истории» была связана с ее временным владельцем, чьи координаты были нацарапаны на сложенном чеке в моей сумочке. Даже если бы Ник не крал «Историю», все равно у него было то, чего я так отчаянно желала: способность собрать воедино мое сердце. Как именно я намеревалась получить у него и то и другое, я пока не знала, но должна была попытаться.

Офис Фонда Акраб вовсе не располагался, как я себе представляла, в самом центре Стамбула. Оказалось, он скрывается в отеле «Чираган-Палас», где, если верить моему шоферу, прежде находилась летняя резиденция турецких султанов.

Несмотря на отсутствие обуви, спутанные волосы и сильно наштукатуренное лицо, я все же была одета в вечернее платье, и, наверное, именно поэтому меня спокойно проводила через вестибюль отеля в отдельную приемную женщина в униформе. Потолки здесь были почти такими же высокими, как в Шелдонском театре, где в мае я получала докторскую степень, а вестибюль был оформлен белым мрамором, который подчеркивал темные деревянные линии верхних галерей. Вверху красовалась гигантская люстра, свисавшая, как казалось, прямо с небес.

Подойдя к стойке регистрации, я увидела, как из лифта выходит знакомая фигура. Он отрастил усы и приобрел пару темных очков, но я провела с мистером Людвигом достаточно времени, для того чтобы узнать его в любом виде.

И он был не один. Рядом с ним был какой-то мужчина атлетического сложения, в красной бейсболке и шерстяной рубахе, и его лицо показалось мне странно знакомым.

И только когда я спряталась за цветочной композицией, меня осенило: глаза, что сейчас прятались под козырьком бейсболки, смотрели на меня с фотографии в старом альбоме всего неделю назад. Конечно, это лицо заметно постарело за прошедшие десятилетия, но напряженный подбородок и пронзительный взгляд безусловно принадлежали Крису Хаузеру из Балтимора – того человека, который давным-давно убедил мистера Телемакоса в том, что браслет с головой шакала связан с амазонками.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы справиться с сердцебиением. Похоже, этой ночью я сумела засечь еще одного игрока. И хотя я все еще была слишком разбита, чтобы сделать какой-то полезный вывод из присутствия Криса Хаузера, я уже знала, что пути назад для меня нет.

Я намеренно выждала некоторое время, прежде чем снова подойти к стойке, позвонить Нику и сообщить, где нахожусь. Когда он спустился, по выражению его лица я поняла, что он пытается угадать, как много мне известно. Это не было лицо человека, который предвкушает ночь беззаботного секса; скорее, Ник походил на человека, у которого за день было слишком много неожиданных гостей. Я знала его уже достаточно хорошо, чтобы понять, что он разочарован, а тот факт, что он до сих пор был в темном костюме, свидетельствовал о том, что у него не было ни минутки времени для себя с того момента, когда он вернулся в отель.

– Привет, богиня! – Он расцеловал меня в обе щеки, но его взгляд в это время обшаривал вестибюль. Потом он обнял меня за талию и повел к лифту, по пути кивнув человеку за стойкой: – Sağolun, Гекхан.

А мне как будто только того и нужно было что близости Ника и ощущения мягкого нажима его ладони, и я почти забыла о том, что явилась сюда совсем не для того, чтобы ему уступать.

– Трудный был вечерок? – спросил Ник, когда двери лифта закрылись.

– Резник уж точно знает, как принимать гостей, – сказала я, пытаясь скрыть прореху на одной из моих перчаток. – Тебе не следовало уходить так рано.

Ник посмотрел вниз:

– Ты опять потеряла обувь.

– В самом деле? – Пытаясь выглядеть как можно более беспечной, я приподняла подол юбки и осмотрела собственные ноги. – Надо же, а я и не заметила.

Двери лифта снова открылись.

– После вас, – сказал Ник.

Мы вместе прошли по галерее. И хотя мы поднялись всего на один этаж, гигантская люстра, из вестибюля выглядевшая такой далекой, теперь, казалось, находилась на расстоянии вытянутой руки, и у меня вдруг закружилась голова. С трудом отведя глаза от ее слепящего великолепия, я выругала себя за то, что так легко поддаюсь внушению. Но я все равно была здесь, готовая к тому, чтобы меня соблазнили; нет, пора было встряхнуться и воззвать к своей сущности амазонки.

Дойдя до конца галереи, мы оказались у двустворчатой двери, которую Ник не потрудился запереть.

– Не могу обещать, что останусь, – сказала я перед тем, как войти внутрь. – Я просто хотела нормально попрощаться.

Но как только дверь за нами захлопнулась, Ник взял мою руку, стянул с нее перчатку и прижал к губам мое обнаженное запястье прямо под браслетом.

– Прощание – штука непредсказуемая. Они могут растянуться на всю ночь. – Тут он включил свет, и я увидела просторную гостиную с тремя окнами, служившими рамами для ночного неба над Босфором. – Ты, должно быть, проголодалась.

Я видела, как он бросил взгляд на полуоткрытую дверь, за которой виднелся обеденный стол с грязными фарфоровыми тарелками и смятыми салфетками.

– Не особо, – ответила я, делая вид, что не замечаю беспорядка, оставленного предыдущими гостями. – Но я бы с удовольствием смыла с себя всю эту боевую раскраску.

Ник кивнул с видимым облегчением и отвел меня в обитую бархатом спальню в османском стиле, к которой примыкала соответствующая ей ванная комната.

– Все в твоем распоряжении. Если что-нибудь понадобится, – он показал на позолоченный телефонный аппарат на прикроватном столике, – просто позвони дежурным и скажи, что тебе нужно.

Я улыбнулась в ответ, думая: «Если бы все было так просто…» Но Ник уже ушел, решительно закрыв за собой дверь.

Быстро приведя себя в порядок, я села на кровать, чтобы хоть немного поразмыслить над ситуацией.

Мне было ясно, что этим вечером на Ника свалилось множество проблем, и я просто сгорала от любопытства, желая узнать, каких именно. Может быть, мистера Людвига и Криса Хаузера отправили сюда из Дубая, чтобы забрать «Историю амазонок» и вернуть ее мистеру аль-Акрабу раньше, чем Ник (учитывая, что его постоянно преследовали отнюдь не с добрыми намерениями) подвергнется риску снова ее потерять? В таком случае, думала я, чувствуя укол беспокойства, я уже проиграла.

Как можно тише повернув дверную ручку, я осторожно выглянула из спальни в гостиную, но Ника в ней не было. Однако дверь в другую комнату была приоткрыта, и я решила, что найду его именно там. Прокравшись на цыпочках по толстому ковру, я услышала знакомые звуки – шорох бумаги. А потом… потом наступила тишина.

Я в задумчивости остановилась перед дверью. Неужели всего двумя часами ранее этот человек набросился на меня с поцелуями и пригласил к себе в отель для продолжения? Даже если мистер Людвиг и Хаузер принесли дурные вести, я все равно не могла отделаться от ощущения, что Ник проявляет уж слишком неожиданное отсутствие интереса к моему присутствию.

Я постучала в дверь.

Прошло несколько мгновений, прежде чем появился Ник – со слегка рассеянным видом и в расстегнутой рубашке.

– Еще раз привет, – сказала я, принимая соблазнительную позу. – Ты вроде бы собирался устроить мне экскурсию?

Ник явно смутился:

– А что бы ты хотела увидеть?

– Как насчет этой комнаты? – Я проскочила мимо него, на ходу обшаривая помещение взглядом.

Как я и предполагала, это оказалась хозяйская спальня фантастических размеров, определенно достойная представителей Фонда Акраб, привыкших иметь площадки для гольфа на крышах. Но я увидела и кое-что куда как более важное: на кровати, по размерам явно предназначенной для какого-нибудь султана, лежал большой конверт, из которого выпали листы бумаги.

Видя, что Ник заметил, как я на них уставилась, я беспечно сказала:

– Ты, значит, уже получил приказы о дальнейших маршрутах. А мне казалось, ты говорил, что они не придут раньше утра.

– Я такого не говорил, – возразил Ник, быстро подходя к кровати, чтобы убрать с нее здоровенный конверт, то ли для того, чтобы я не смогла рассмотреть бумаги повнимательнее, то ли для того, чтобы освободить пространство для чего-то еще. – Но не все ведь всегда идет в соответствии с нашими планами, так? – Он убрал конверт в ящик комода и повернулся ко мне, пытаясь изобразить улыбку. – Это шахматная доска дней и ночей… На которой Судьба играет людьми. То ближе, то дальше их переставляет, ставит шах или мат. И один за другим они ложатся в коробку. Что-то в этом роде говорил Омар Хайям.

Мы стояли так довольно долго, и каждый из нас, я уверена, пытался угадать, что думает другой. Наконец я прислонилась к столбику у кровати и сказала:

– Может быть, нам следует просто наплевать на все. Представь себе свободу…

Глаза Ника потемнели.

– На некоторые вещи наплевать невозможно.

Я ждала, что он как-то разовьет свою мысль, но он не стал этого делать. Но то, как он смотрел на меня, заставляло предположить, что он имел в виду не только меня, но и нас обоих; как будто в промежутке времени между приемом у Резника и настоящим моментом между нами что-то произошло… Как будто Ник подозревал, что мне отлично известна воровская сторона его натуры, и он пытался понять, почему я все же приняла его приглашение.

– Какие размеры! – сказала я, с восхищением рассматривая антикварную обстановку комнаты. – Интересно, может ли в этой кровати разом поместиться весь гарем.

Оглянувшись через плечо на Ника, я обнаружила, что он уставился на мой зад.

– Что случилось с твоим платьем? – спросил он. – И с туфлями?

– Хороший вопрос. – Я с небрежным видом заглянула в платяной шкаф. – Ух ты, сколько тут места!

Но «Истории амазонок» там не было.

– Диана… – Ник подошел ко мне. – Что происходит? Поговори со мной. Мы уже столько всего пережили вместе…

– Да, я знаю. – Я неохотно повернулась к нему. – А здесь – кратчайшее расстояние между нашими мирами, верно? – Я заглянула ему прямо в глаза. – Но почему же ты по-прежнему так далеко?

Я увидела в его взгляде удивление, тут же сменившееся сожалением. После этого он нежно обхватил мое лицо ладонями и смягчился.

– Я здесь. Я все время был здесь.

А потом он поцеловал меня… Неторопливым, обжигающим сердце поцелуем, который вызвал из глубины моей души стон желания.

– Божественная Диана… – Ник отпустил меня, скривившись, как от боли. – Если бы ты знала, как ты меня мучаешь…

Я взялась за его расстегнутую рубашку:

– Так покажи мне.

Ник посмотрел на меня с ожесточением:

– Я просто стараюсь быть джентльменом…

– Так почему бы не начать прямо сейчас? – Я провела ладонью по его обнаженной груди, позволив себе насладиться ощущением его крепких мускулов. – Я ведь сюда пришла не ради вежливой беседы…

Эти слова заставили Ника окаменеть. Или, может быть, что-то в моих глазах вынудило его задуматься. Слегка нахмурившись, он посмотрел на мою руку или, скорее, на мой браслет, как будто встревожился, не укусит ли тот его.

– Нет, – сказал он наконец. – Думаю, не для этого.

Боясь, что он снова примется меня расспрашивать, я наклонилась и опять поцеловала его, надеясь, что этот поцелуй остановит расспросы.

– Знаешь, в чем твоя проблема? – тихонько сказала я. – Ты слишком много думаешь.

Глаза Ника глубоко заглянули в мои глаза.

– Ты так считаешь?

– О да! – Я погладила его живот. – Слишком, слишком много!

Но только когда я услышала его глубокий судорожный вздох, мне пришло в голову слегка притормозить. В моей власти было сломить сопротивление Ника, но, когда я подняла голову и увидела мрачное, непреклонное желание на его лице, мой пыл мгновенно охладел.

– Извини, – пробормотала я, надеясь, что мне удалось изобразить улыбку, говорившую о соблазнительном обещании, – я на минутку.

Сбежав в ванную комнату, я заперла дверь и прислонилась к ней, дрожа с головы до ног. Роль совратительницы была для меня настолько новой, что я даже не могла отделить ее от собственных чувств. Да, я хотела стащить у Ника «Историю амазонок», но я также отчаянно желала заняться с ним любовью. Разве эти желания не были взаимно исключающими?

Я подошла к раковине, чтобы сполоснуть лицо и руки холодной водой, надеясь, что это прояснит мои мысли. Но женщина, глянувшая на меня из большого зеркала, не желала слышать доводы разума. Ведь на самом деле, как будто говорила она, ты можешь вообще никогда больше не увидеть Ника и будешь рыдать о нем всю обратную дорогу до Оксфорда. В конце концов, он ведь уж точно не из тех мужчин, с которыми можно завязать нормальные отношения. Но все равно, будет эта ночь единственной или нет и наложишь ли ты попутно лапу на «Историю амазонок», ты должна сейчас выйти отсюда и вцепиться в него, девочка!

Оглядываясь по сторонам в поисках зубной щетки, я увидела бритву, оставленную на чашке с пеной для бритья, и застегнутую на молнию сумочку с набором для ванн, лежавшую на рюкзаке Ника, что стоял на полу. Расстегнув сумочку, я нашла и зубную щетку, и пасту… и четыре паспорта, стянутые вместе резинкой.

В полном недоумении я сняла резинку и один за другим открыла паспорта. Национальности и даты везде были разными, и фотографии тоже, но все они безусловно были снимками Ника…

– Фрэнк Данкони из Канады, – пробормотала я, перелистывая паспорта. – Николас Барран из Бразилии… Ну, тебя я знаю. Габриэль Ричардсон из Новой Зеландии. Фабио Аззуро из Италии…

Я села на унитаз, одновременно и потрясенная, и опечаленная. Какой из этих паспортов настоящий, гадала я. Судя по штампам, Ник все их использовал регулярно. А как насчет его имени? Мне всегда казалось, что оно не совсем отражает его сущность, что в том, как он представляется при знакомстве, что-то не так. Может, я просто понимала, что он лжет?..

Ну и что, прошептала женщина в зеркале. Какое тебе дело до того, что Ник не настоящее имя? Скорее всего, это обычный реквизит сотрудников Фонда Акраб. Разве я не убедила уже себя в том, что у нас все равно ничего не выйдет?

Когда я наконец вышла из ванной комнаты, свет был приглушен, играла негромкая музыка, но Ника я не увидела. Я постояла немного на месте, ожидая, что он вот-вот появится, но он не появился, и я заглянула в гостиную. И конечно же, он был там, разговаривал по мобильному телефону, расхаживая взад-вперед перед окном.

Это был мой шанс. Выходя из ванной, я все еще не представляла до конца, каким должен быть мой следующий шаг, но теперь, оказавшись в одиночестве, я сразу поняла, что делать. Не теряя времени зря, я бросилась к комоду, чтобы изучить конверт, который Ник так старательно убирал от меня подальше. Вот только конверта в ящике уже не было.

Куда Ник мог его спрятать? Я поспешно проверила все ящики, однако они оказались пустыми. Понимая, что времени у меня немного, я опустилась на колени и заглянула под кровать. Бинго! Там я увидела металлический чемоданчик.

Дрожа от нетерпения, я вытащила его и, обнаружив, что он не заперт, быстро подняла крышку, надеясь увидеть пачку секретных документов… Но тут же в ужасе отшатнулась. В черных углублениях лежали три пистолета с запасными обоймами.

У меня голова пошла кругом, и я, быстро опустив крышку, затолкала чемоданчик обратно под кровать. Что все это могло означать – паспорта, оружие? Бесшумно поднявшись на ноги, я на цыпочках направилась к двери, проверить, где там Ник, но резко остановилась, когда он вошел в спальню.

– Ну и куда это ты собралась? – спросил он, перегораживая мне дорогу.

Вопрос прозвучал вполне тепло, но меня обдало холодом.

– День был слишком длинным, – начала было я, надеясь, что он не догадается о причине внезапной перемены моего настроения.

– И он станет еще длиннее. – Ник обнял меня, мягко улыбаясь. – Я рад, что мы покончили с джентльменами; теперь посмотрим, сможем ли мы совладать с амазонками.

Он опять начал целовать меня, но я была уже в другом состоянии и настроении, а потому просто не могла ему ответить.

– Извини, – пробормотала я, отодвигаясь. – Я действительно безумно устала…

Ник так быстро отказался от своих намерений, что можно было подумать, будто надеялся на отказ.

– Если ты и вправду настолько утомлена, – сказал он, отпуская меня, – то лучше тебе уйти в свою спальню. Потому что если ты этого не сделаешь… – Его глаза завершили фразу.

В ту ночь я ни на минуту не сомкнула глаз. Уверена, Ник тоже. Как только начало светать, я услышала звук открывшейся двери и предположила, что Ник оставил попытки задремать и решил вместо этого пойти прогуляться.

Было очень странно лежать в грандиозной кровати, совершенно не представляя, что принесет новый день. На смену панике, охватившей меня при обнаружении пистолетов, пришла теплая и размытая фантазия о том, как Ник явится в мою спальню перед рассветом, скажет, что сходит по мне с ума, и пообещает посвятить во все свои дела…

Я думала, мы могли бы провести день в романтической прогулке по Босфору, и Ник во время нее признался бы во всех своих грехах. Он бы, конечно, весьма неохотно описывал ограбление Резника, но я бы проявила полное понимание. Завершить день можно было ужином при свечах в каком-нибудь полутемном ресторанчике на окраине города, где Ник, держа меня за руку и глядя мне прямо в глаза, сообщил бы свое настоящее имя…

Однако солнце взошло, а Ник так и не появился.

Я услышала тихий щелчок дверного замка… и ничего больше.

Выйдя в гостиную в пижаме с монограммой, я нашла маленький листок бумаги на столике у дивана. «Скоро вернусь. Н. Б.»

– «Н. Б.», – вслух произнесла я, чувствуя легкое раздражение. – Не просто «Н», а «Н. Б.»?

Заглянув в открытую дверь главной спальни, я поняла, что Ник действительно ушел. После короткой схватки с собственной совестью – а на самом деле это скорее был рыцарский поединок, в котором мои сомнения были очень быстро выбиты из седла, – я пересекла комнату и опустилась на колени около кровати.

Чемоданчик стоял все там же, но теперь он был заперт. Впрочем, это вряд ли имело значение; я ведь уже знала, что лежит внутри.

Прислушиваясь к каждому звуку, я предприняла новые поиски большого конверта, но укромных уголков здесь было не так уж много – на платяном шкафу, внутри его, под подушками на кровати… И тут мой взгляд наконец натолкнулся на гигантскую красную османскую вазу с ярким цветочным орнаментом. Ник был из тех людей, которые вполне могут спрятать что-то драгоценное прямо на виду.

И в самом деле, все оказалось там: толстый конверт, пачка паспортов и «История амазонок». Переплетенный в мягкую кожу, настолько истертую, что она едва держалась на нескольких нитях вокруг страниц, манускрипт представлял собой листы, покрытые латинским текстом, сильно поблекшим от времени; казалось, буквы словно были написаны едва видимой акварелью. Несмотря на грозившую мне опасность, я испытала бурную радость оттого, что Ник пока что не отдал драгоценную книгу мистеру Людвигу и Крису Хаузеру. Теперь она наконец-то в безопасности, в моих руках.

Что же касается конверта, то я вовсе не собиралась брать его с собой, я лишь хотела бегло просмотреть его содержимое. Однако как только я прочла документы, которые накануне вечером изучал Ник, то осознала, что не могу оставить их здесь. Потому что прямо передо мной, черным по белому, был написан ответ на мой главный вопрос: что на самом деле ищет мистер аль-Акраб? Яркий утренний свет сделал это пугающе очевидным, и я с тошнотворной уверенностью поняла, что должна убраться отсюда до возвращения Ника. Не просто из этой комнаты или из номера гостиницы, но и вообще из жизни Ника.

Стамбульский аэропорт Ататюрк был полон утренней суеты. Мужчины в деловых костюмах толпились в каждом углу и у кофейных автоматов, и мне пришлось простоять в очереди полчаса лишь для того, чтобы узнать, что первый самолет в Лондон, в котором есть свободное место, вылетает в три часа дня.

– Вы уверены, что нет иного способа добраться до Англии быстрее? – спросила я. – Я не против пересадок.

– Мне очень жаль, – сказала девушка, еще раз проверяя данные в компьютере. – Есть только рейс на Амстердам в одиннадцать тридцать.

Какая ирония! Именно так я и подумала, пробираясь между чемоданами и зомби, смотревшими в пустоту и прижимавшими к ушам мобильные телефоны; я искала какое-нибудь кафе, где могла бы скоротать время до вылета. Снова очутиться в Амстердаме! Да еще теперь, когда я была одета как для выхода на подиум – в шляпе с широченными полями и солнечных очках размером с Милан… И все это благодаря дорогим модным магазинам рядом с отелем «Чираган-Палас», меньше чем за пять минут сожравшим половину моего состояния.

Устроившись в отдельной кабинке с крадеными бумагами и завтраком, я достала тот документ, который так потряс меня, когда я впервые увидела его в комнате Ника два часа назад. Это было короткое сопроводительное письмо на простом листе бумаги, без подписи, и гласило оно следующее:

Внимание, Джамбо.

Мы включили шакалов в меню. По камню за голову. Только свежее мясо. Учтите наш выбор. Если поставки прекратятся, мы найдем альтернативный вариант. Половина камня за браслет, четверть за тату. Доставка через Павла.

К этой записке были прикреплены скрепкой три листа бумаги, сплошь покрытые неотчетливыми черно-белыми снимками и текстом, написанным неровным косым почерком. Снимки изображали трех женщин, снятых, как я предположила, какой-то камерой наблюдения, и еще тут были увеличенные изображения браслета с головой шакала и двух едва различимых татуировок тоже в виде шакалов. Текст обозначал женщин как «Амазонку 1», «Амазонку 2» и «Амазонку 3», и дальше приблизительно оценивались их вес, рост и возраст.

Первой моей мыслью было то, что это письмо – зашифрованное послание от мистера аль-Акраба наемному убийце (возможно, Нику), приказывающее убить трех женщин, которые, как предполагалось, были амазонками. Однако, прочитав письмо несколько десятков раз, я уже не была так в этом уверена. Потому что, хотя я всегда была готова очернить мистера аль-Акраба, я все же с трудом представляла Ника в роли добровольного палача.

Отложив наконец письмо в сторону, я начала просматривать остальные документы из конверта, надеясь отыскать что-нибудь более понятное.

Искать долго не пришлось. Они были там, потертые и потрепанные, но безошибочно узнаваемые: десятки бледных снимков моего отца, моей матери и меня самой… От этого открытия я похолодела куда сильнее, чем от письма к наемному убийце.

И еще я нашла отчет того детектива, которого мои родители нанимали после исчезновения бабушки, но, поскольку в этом отчете не было ничего, кроме всякой бесполезной ерунды, он явно был приложен ко всему прочему лишь для информации. Хотя текст при фотографиях был на арабском, сами картинки говорили за себя, и я еще раз всмотрелась в зернистый снимок моего отца, мирно наполнявшего кормушку для птиц… и моей матери, потягивавшейся после пробежки трусцой… Они пребывали в блаженном неведении относительно того, что за ними следят с помощью телескопического объектива.

Почти все снимки были сделаны издали, и большинство – через окно или из-за кустов. Мне становилось все хуже и хуже по мере того, как я осознавала: мои родители и я сама постоянно находились под наблюдением пары невидимых глаз, даже в самые интимные моменты нашей жизни. Да, здесь имелись мои снимки в то время, когда я читала лекции студентам и писала мелом на доске египетские иероглифы, но было также и свидетельство того, как я в подпитии что-то пела рыбкам профессора Ларкина.

Несмотря на то что мою мать фотографировали достаточно часто, отчет явно был сосредоточен на моем отце и на мне самой, и нетрудно было догадаться почему. Амазонки. На одной из страниц я увидела свадебную фотографию, которую так любила рассматривать в детстве. Это был единственный снимок бабушки и дедушки вместе, и они выглядели на нем до странности несчастными, как будто уже знали, что их брак распадется.

Но что же все-таки тот болтливый детектив сумел разузнать о них, гадала я. Мои собственные знания о периоде ухаживаний деда были ограничены весьма немногословным отчетом, который как-то дала мне бабуля после моих настойчивых просьб, и я всегда была убеждена, что ни с кем больше она этим не делилась.

Если верить бабуле, то она и другие амазонки – в годы их бурной молодости – собрали некую научную конференцию в Копенгагене, и единственной целью этого собрания был поиск наиболее подходящих партнеров.

– Невозможно иметь все сразу, – объяснила бабуля, когда я сидела у ее ног, вытаращив глаза, – поэтому я предпочла найти умного мужчину. И нашла. Это был твой дед. Но я совершила ошибку. Я в него влюбилась. – Бабушка пристально посмотрела на меня, как будто предостерегая от подобной ошибки в будущем. – И вместо того чтобы оставаться Карой, я стала его женой. Мне бы следовало соображать лучше, но я… Я покинула союз сестер.

– А почему это было так ужасно? – спросила я, по-детски желая услышать счастливый конец истории. – Если ты его действительно любила…

– Ты должна понять. – Бабуля встала и отошла к небольшому окну, возле которого она стояла так часто, глядя, как я воображала, в собственные тяжкие воспоминания. – Я была воспитана как амазонка. И это была единственная понятная мне жизнь.

Поскольку она очень редко более или менее подробно говорила о себе как об амазонке, я мгновенно вскочила, охваченная нервным возбуждением, горя желанием извлечь как можно больше информации, пока дверь между ее детством и моим не захлопнется наглухо, а может быть навсегда.

– Но где это было, бабуля? Ты помнишь?

Бабушка некоторое время колебалась:

– Для тебя не слишком-то безопасно это знать. Пока что.

– Но когда? Когда это станет безопасным для меня?

Она наконец посмотрела на меня, и в ее взгляде боролись любовь и осторожность.

– Когда ты проявишь себя. Когда я смогу доверять тебе.

И это было все. Больше она так ничего и не сказала.

Отодвинув наконец в сторону отчет детектива, я снова заглянула в конверт Ника. В отдельном файле лежала статья, появившаяся в медицинском журнале около десяти лет назад, и мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать: ее автором был старый приятель моего отца доктор Трелони. Сравнивая разные формы шизофренической паранойи, он приходил к выводу, что все они являются результатом нарушения работы одних и тех же элементов коры головного мозга: отсюда и раздвоение личности, и воображаемый язык.

И хотя вероломный доктор Трелони изменил имена упоминавшихся в статье пациентов, было совершенно очевидно, что один из них – моя бабушка. Не только потому, что статья во всех подробностях описывала ее вторую личность, амазонку, но и потому, что в тексте упоминался браслет с головой шакала, о котором доктор Трелони говорил как о пустяке, «не имеющем никакой, кроме эмоциональной, ценности», и даже, как я с горечью увидела, «словарь языка амазонок», который его пациентка завещала своей внучке.

Это было то самое недостающее звено, которое я пыталась найти с того самого момента, как мистер Людвиг подошел ко мне в Оксфорде и подсунул наживку в виде нечеткой фотографии надписи на стене. Конечно же, в Фонде Акраб давным-давно знали о существовании этой статьи и желали заманить меня в ловушку, предположив – вполне справедливо, – что я должна буду взять с собой бабушкины записи.

Я так расстроилась, что мне пришлось налить вторую чашку кофе, просто для того, чтобы согреть руки и перестать дрожать. Замысел мистера аль-Акраба оказался воистину дьявольским: он решил использовать меня, подогрев мой личный интерес и превратив в невольного охотника на амазонок.

В конверте были и другие документы, но я уже увидела достаточно, чтобы понять: я была абсолютно права, уведя «Историю амазонок» (и саму себя) подальше от лап Ника. И тут самым важным становился вопрос о том, что мне следует делать дальше. Не слишком ли наивно было с моей стороны думать, что я могу вернуться в Оксфорд и забыть о мистере аль-Акрабе?

Снова засунув конверт в мою новую и до глупости дорогую сумку, я отправилась к ближайшей телефонной будке и позвонила Ребекке. В последние двенадцать часов я постоянно думала о том, чтобы связаться с ней, и почти уже позвонила ей из своей комнаты в отеле «Чираган-Палас»… но что-то меня удержало. Разве недостаточно было того, что меня постоянно выслеживали по телефону? Не хватало еще, чтобы они начали искать и Ребекку тоже.

– Алло? – ответил приглушенный робкий голос, показавшийся мне незнакомым.

– Бекки? – произнесла я, уже почти решив, что неверно набрала номер.

Взрыв облегчения на другом конце провода рассеял мои сомнения.

– Диана? Где ты? Что случилось?

Я была так рада слышать ее настоящий голос, что у меня едва не подогнулись колени.

– Я в порядке. Хотя, вообще-то, нет. Но это не важно. А ты где? Ты с Джеймсом?

Ребекка всхлипнула:

– Это так ужасно…

От дурного предчувствия у меня шевельнулись волоски на затылке.

– В чем дело?

– Джеймс. – Ребекка едва могла говорить. – Он у Резника!

Мне понадобилось некоторое время, чтобы разобраться в том, что в действительности случилось с Ребеккой. К моему огромному облегчению, она успела на ночной автобус в Чанаккале и это утро провела на лодке вместе с мистером Телемакосом, таращась на свой сотовый телефон и отчаянно желая услышать мой голос.

Однако час, предшествовавший ее бегству на автобусную станцию, был переполнен ужасом. Они с Джеймсом ждали меня перед туалетной комнатой Резника добрых десять минут, пока наконец не поняли, что меня там нет. Джеймс решил, что я, должно быть, куда-то сбежала с Ником, и они с Ребеккой немного поспорили из-за этого.

Потом, видя, что из гостей в доме больше никого не осталось, они решили выйти к машине – проверить, не жду ли я их там. Ребекка пошла вперед, все еще слишком рассерженная на Джеймса, чтобы разговаривать с ним. Так она мне сообщила между рыданиями. Но как только она вышла за ворота, позади послышался чей-то крик. Обернувшись, она увидела охранников Резника, направлявшихся к Джеймсу, чтобы не дать ему уйти. Не понимая, что происходит, Ребекка все же инстинктивно ощутила, что им грозит опасность… и бросилась бежать, предоставив Джеймса самому себе.

– Я так ужасно себя чувствую! – пробормотала она, вспоминая эти мгновения. – Я должна была остаться с ним, но… я просто перепугалась. Я помчалась к машине, посмотреть, не ждешь ли ты там, но машину почему-то уже грузили на эвакуатор. Полицейский сказал что-то, чего я не поняла, – вроде бы для парковки там необходим гостевой жетон… Мне так жалко Джеймса!

– Я уверена, с ним все будет в порядке, – сказала я. – Вполне понятно, что Резнику захотелось с ним поговорить. Ты же их видела вместе. Они давно знакомы. К тому же Джеймс – сын лорда Моузлейна. Резник никогда бы не осмелился…

– Но я ему звонила, его номер недоступен!

– Так перестань звонить! – рявкнула я, понемногу теряя терпение. – Резник именно так всех и выслеживает! И можно не сомневаться, что он скоро начнет разыскивать «Историю амазонок», так что нам с тобой следует затаиться и друг с другом не связываться. Лучшее, что ты можешь сделать, – это уплыть подальше с мистером Телемакосом.

– А ты? – спросила Ребекка. – Ты где?

Я окинула взглядом шумный аэропорт, гадая, как много я могу ей сказать. В конце концов, это было лишь вопросом времени – когда именно начнется погоня за мной… И дело было только в том, кто первым до меня доберется? У Ника был мой след; у Резника был Джеймс. Я, конечно, могла подумать о том, чтобы вернуть «Историю амазонок», вот только кому? И как? Нет, было слишком поздно для широких жестов, решила я; все, что я могла сделать, – это уделить побольше внимания себе самой.

Это казалось очень странным – то, что я стояла в телефонной будке, окруженная уверенными в себе путешественниками, которые точно знали, куда они направляются… и осознавала, что нахожусь в бегах.

– Я не могу тебе сказать, – ответила я наконец. – Но я найду способ покончить со всем этим, обещаю.

Завершив разговор с Ребеккой, я немного подумала, а потом позвонила Катерине Кент. Мы не разговаривали с вечера перед моим отъездом; я только отправила ей сообщение из Алжира, и все. И тем не менее моя всевидящая наставница знала достаточно о моих передвижениях, чтобы отправить Джеймса в Трою точно в тот день, когда я туда добралась. Как такое могло быть? Мне казалось, что ответ на этот вопрос поможет мне определиться со следующим ходом.

Я трижды набрала ее номер, но с одинаковым результатом: пронзительный сигнал сообщал мне о том, что номер отключен. И это сильнее, чем что-либо другое, заставило мой страх превратиться почти в панику. С того самого времени, как был изобретен телефон, номера в Оксфорде ни разу не менялись; и тот факт, что Катерина Кент оказалась вне зоны действия сети, был явным признаком того, что мой мир разлетается вдребезги.

Удалившись в туалетную комнату, я села в кабинке на крышку унитаза, чтобы обо всем еще раз хорошенько подумать. На меня надвигались неприятности, в этом не оставалось сомнений. Где бы я могла спрятаться, пока все не успокоится хоть немного? Я пребывала в таком отчаянии, что готова была биться головой о дверцу кабинки, и принялась рыться в своей сумке, чтобы выяснить, сколько денег у меня осталось. И тут я наткнулась на записку мистера Телемакоса с названием немецкого музея, где, как он полагал, хранился последний оставшийся браслет с головой шакала.

Уставившись на незнакомую мне фамилию, я почти почувствовала, как мой шакал откликнулся на чей-то далекий зов. Сделав несколько глубоких вдохов, словно я собиралась зайти в холодную воду, я решила, что это имя – ответ на все мои вопросы.

Глава 34

Троя

Земля погрузилась в траур.

Солнце скрылось навсегда, а луна обрела высшую власть. Ничто более не могло расти или цвести. Оставались лишь движения океана, приливы и отливы, вечно бьющиеся о берег, никогда не утихающие. О земле же никто больше не заботился.

Съежившись на полу храма, Мирина ощутила дрожь, но решила, что дрожит она сама. Глубокая дрожь в самом сердце ее собственного существа, молчаливый, раздирающий вопль тоски. Казалось лишь естественным, что ее горе должно отразиться в мрачном строении, окружавшем ее.

Опустив голову на неподвижную грудь Париса, Мирина давно уже решила больше никогда не подниматься. Ей хотелось, чтобы кто-нибудь разжег погребальный костер прямо здесь, чтобы огонь поглотил их обоих и освободил ее от тяжкой необходимости когда-нибудь открыть глаза.

Однако легшая на ее плечо рука потребовала другого.

– Мирина, – услышала она голос царя Приама. – Ты теперь должна быть сильной. – (Мирина сделала вид, что не слышит его.) – Мирина… Я не могу больше откладывать. Необходимо сказать его матери.

– Прошу… – Мирина с трудом могла произносить слова. – Позволь мне уйти вместе с ним.

Снова почувствовалась дрожь, но на этот раз за ней последовали отдаленные крики.

– Дорогая моя, – неровным голосом заговорил царь Приам, – мне нужно, чтобы ты была сильной ради моего сына. Ты слышишь меня? – (Мирина открыла глаза и кивнула.) – Хорошо. – Царь Приам схватился за голову, как будто пытаясь справиться с невыразимой болью. – Время пришло. Троя должна умереть вместе с Парисом… Наши стены падут. Воцарится хаос.

– Почему я до сих пор жива? – прошептала Мирина. – Я, ставшая причиной всего этого…

Царь Приам с жалостью покачал головой:

– Ты думаешь, ты сильнее самой Судьбы? Мы все просто чаши, и наше будущее льется в них строго в соответствии с мерой, которой мы не понимаем и на которую не можем повлиять. Даже сам Сотрясатель Земли должен подняться против собственной воли и разрушить свой дом. – Приам тяжело вздохнул. – Я должен в это верить. Как еще отец смог бы смотреть на свое мертвое дитя и продолжать дышать? – Царь замолчал, борясь со слезами. А потом сказал деловито: – Идем со мной, дочь моя. Сотрясатель Земли даровал нам драгоценное время. Мы должны им воспользоваться. Ты и твои сестры покинете Трою до наступления последнего часа. И ты должна забрать с собой нечто драгоценное.

– Почему я?

Приам опустился рядом с ней на колени. И только тогда Мирина увидела его глаза, опухшие от горя.

– Потому что он выбрал тебя. Он выбрал тебя, чтобы позаботиться о будущем Трои. Я знаю, что ты сбережешь его лучше, чем кто-либо другой.

Приам повел Мирину в самую глубь пещер под крепостью, чтобы показать ей сокровища, сверкавшие и переливавшиеся в свете его факела. Мирина никогда не видела подобного великолепия, такого золотого сияния, и она смотрела вокруг с благоговением, пока Приам отпирал дверь во внутреннее хранилище.

– Вот что ты должна увезти отсюда, – сказал он, ступая в темноту впереди Мирины. – Это душа Трои. Она не должна попасть в руки греков.

После небольшого колебания Мирина вошла внутрь следом за Приамом.

И тут она поняла.

Выйдя из подземелья, Мирина увидела, что хаос уже начался. Рыдающие женщины спешили к храму Сотрясателя Земли, чтобы оплакать погибшего Париса и умолить божество сберечь город.

Вернувшись во дворец, Мирина нашла Питану и Кару в кухне: они хлопотали возле несчастной Кайми, получившей сильный удар по голове и теперь лежавшей перед очагом; Кайми была бледна, она стонала, а ее седые волосы были перепачканы кровью.

– Это был большой горшок, – пояснила Кара, едва увидев Мирину. – Он упал с полки, когда земля вздрогнула, и ударил ее…

– Мне так жаль, что вам приходится хлопотать вокруг меня, – с трудом произнесла Кайми. – Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне. Я вот-вот встану, все в порядке.

– А где остальные? – спросила Мирина. – Мы должны бежать.

– Знаем, – ответила Питана, решительно кивая. – Мы готовы.

– Прошу, – прошептала Кайми Мирине, – на этот раз мне хотелось бы остаться.

– Нет. – Мирина взяла ее за руку. – Ты идешь с нами.

Кайми улыбнулась:

– Я прошу тебя. Только на этот раз. Я так устала от путешествий. Мне нравится здесь.

Мирина покачала головой:

– К утру Трои уже не будет.

– Ерунда! – Кайми попыталась засмеяться. – Землетрясение закончится, греки уедут… К рассвету все будет в порядке!

Мирина склонила голову, не в силах удерживать слезы:

– Нет, не будет. Мы должны убраться отсюда прямо сейчас, пока еще есть время. Пожалуйста, идем с нами. Без тебя мы… мы можем утратить искусство письма!

Кайми вздохнула:

– Ты ведь знаешь, только царей учат писать. Царей и героев. А мы все – просто слабое эхо в долине вечности. – Она закрыла глаза, словно уходя в сон. – А теперь оставьте меня, дети. Я прошу только одного: помните мое имя и время от времени говорите обо мне с нежностью. Вы это сделаете?

Как только в крепость прибыл Эней, царь вышел ему навстречу и схватил за поводья его взмыленного коня:

– Спешивайся. У меня к тебе дело.

– Прошу меня извинить, господин, – задыхаясь, сказал Эней, заливавшийся потом после скачки через город; его руки были покрыты кровоточащими царапинами. – Я должен привести подкрепление нашим людям. На Скамандрийской равнине невесть что творится. Мы отправились, как ты, наверное, знаешь, отомстить этим выродкам, но внезапно, прямо в разгар битвы, лошади словно взбесились. – Он протянул руку, принимая чашу с водой. – Греки пытались сбежать на свои корабли, чтобы вернуться домой, но попали в ловушку необычайно сильного прибоя. Они тоже почувствовали толчки и испугались, что Сотрясатель Земли явился, чтобы наказать их. – Эней скривился и плюнул на землю. – Они перерезали глотки всем лошадям, которые были у них под рукой, – сотням лошадей! – и бросили несчастных животных истекать кровью, наверное думая, что так они ублажат Сотрясателя Земли.

– Греки и их дары! – прорычал царь Приам. – Мерзкий народ. Они только и умеют, что пускать кровь и жечь все вокруг. Но идем… – Он похлопал Энея по ноге. – Тебе нужен свежий скакун. И у меня есть для тебя особое задание.

– А где Парис? – спросил Эней, оглядываясь по сторонам.

Только тогда он заметил Мирину. И одного взгляда на ее лицо оказалось достаточно, чтобы понять, что случилось. Эней прижал ладони к лицу в безмолвном горе.

По приказу царя Эней вывел Мирину и ее сестер из города. Они ушли как раз перед полуночью, в разгар паники. Приам дал женщинам несколько лишних вьючных лошадей, чтобы увезти те сокровища, которые он хотел сохранить, и в момент их отъезда отряд состоял из четырнадцати женщин и двадцати лошадей. Отдавая последнюю дань Парису, Мирина позволила Лилли ехать на той лошади, что он подарил ей.

Уводя женщин через южные ворота, чтобы избежать схватки на Скамандрийской равнине, Эней скакал вместе с отрядом до самой реки Симоис. Здесь он с ними распрощался, сказав Мирине:

– Темным был этот день для нас обоих. Ты потеряла мужа, а я – друга. Но тебя должно немного утешить то, что его погребальный костер разожгут сами небеса и что в последнем путешествии у него будет достойная компания. А меня утешает то, – Эней протянул руку и коснулся плеча Мирины, – что в последний короткий месяц ты подарила Парису больше любви, чем большинство людей видит за всю свою жизнь. Он был счастлив, как только может быть счастлив мужчина, он сам мне это говорил. И его не ждет унылая старость, когда люди гадают, почему же радости мира стали проходить мимо них. И, несмотря на свою молодость, Парис выполнил свой долг, и он это знал.

Не в силах сказать что-либо еще, Эней повернул коня и направился обратно к Трое. А женщины, не представляя, кто будет руководить ими после смерти Пентесилеи, в молчании продолжили путь вверх по реке, из уважения к горю Мирины оставив ее в одиночестве.

Они добрались до лагеря госпожи Отреры к рассвету и увидели, что там все уже на ногах и тщетно пытаются успокоить лошадей.

Это случилось как раз в тот момент, когда дочери Отреры поспешили к прибывшим, чтобы обнять своих сестер: гнев небесных богов столкнулся с гневом Земли. Как будто гигантская рука вытолкнула землю из-под ног женщин и подбросила в воздух всех – людей и животных. Раздался демонический грохот, когда деревья в старом лесу пошатнулись и выдернули из почвы свои корни… а потом с чудовищным треском вокруг посыпались стволы и сломанные ветви.

Крича от ужаса, женщины сбились вместе, ожидая, что небеса вот-вот рухнут прямо на них. Можно было не сомневаться, что настал конец света, что многотерпимая Земля наконец-то решила стряхнуть с себя все зло человечества.

Мирина проснулась со вздохом надежды… Но тут же откинулась на спину, едва не зарыдав от разочарования. Потому что она была в лесу, окруженная влажной тьмой и спящими женщинами, а человеком, которого она ощутила рядом с собой, оказалась Лилли, прижавшаяся к сестре как можно крепче.

– Вот… – Анимона обхватила Мирину за плечи и поднесла к ее губам чашу с водой. – Ты целый день пролежала без сознания. Что-то болит?

– Парис… – пробормотала Мирина. – Он еще?..

Анимона погладила ее по щеке:

– Был еще один толчок. Ужасно сильный. Питана и Ипполита съездили назад… – Анимона замялась. – Трои больше нет. Ни один дом не устоял. Повсюду мародеры.

Мирина снова расслабилась:

– Я так устала… Прости меня.

Она проспала до утра, когда ее разбудила сама госпожа Отрера:

– Мы должны уходить отсюда, Мирина. Мы слишком долго оставались на одном месте, да и лошади тревожатся. Вставай, идем. – Отрера взяла Мирину за руку и повела к реке. – Промой глаза и проясни ум. Помни, что ты – Мирина. Твои сестры полагаются на твою храбрость.

Мирина опустилась на колени у воды, закрыв лицо ладонями.

– Как мне быть храброй, когда вся моя храбрость привела лишь к разрушениям?

Отрера присела рядом с ней:

– Без твоей храбрости твои сестры до сих пор оставались бы рабынями в Микенах.

– Моя проклятая храбрость… – Мирина согнулась, терзаемая печалью. – Если бы не моя проклятая храбрость, Парис был бы жив.

– Не ты заставила царя Приама обложить налогом греческие корабли, – напомнила ей госпожа Отрера, – и не твоя храбрость заставила те корабли совершать набеги на побережье. И не твоя вина в том, что дует северный ветер, и не ты причина землетрясения. Не надо льстить себе, думая, что ты имеешь такую власть над жизнью и смертью. Без тебя… кто станет утверждать, что Парис не мог погибнуть в собственной постели под рухнувшей крышей? – Отрера наклонилась поближе к Мирине и заглянула ей в глаза. – Тебе не кажется, что твой муж будет куда лучше выглядеть в залах Вечности, явившись туда прямиком с поля битвы, увенчанный победой?

Мирина закрыла глаза, наслаждаясь обликом любимого, но тут же ее снова охватили воспоминания об умирающем на ее руках Парисе, о его все еще теплом теле, лежавшем на холодном полу храма…

– Может быть…

– Вот и хорошо. – Госпожа Отрера зачерпнула пригоршню воды и плеснула ее в лицо Мирине. – А теперь умывайся и отправимся дальше. Мы не будем в безопасности, пока не доберемся до земель касков.

Они продолжали двигаться на восток вдоль побережья, и Мирина стала замечать, что Лилли необычно молчалива. Прошло уже много горестных дней, полных слез, и было сказано много нежных слов, но девушка все равно оставалась беспокойной, а когда Мирина наконец принялась расспрашивать сестру, чего та опасается, Лилли далеко не сразу решилась заговорить.

– Мы видели так много страданий и разрушений, – неохотно сказала она, когда сестры как-то ночью лежали рядом без сна, держась за руки, – что мне ужасно не хочется предсказывать новые…

– Но ты должна! – Мирина обняла сестру. – Я давно научилась доверять твоим предчувствиям. Что ты видишь?

– Тьму, – пробормотала Лилли. – В землях касков нет ничего, кроме страдания. Мы продержимся какое-то время, но потом… забвение. Единственный свет, который я вижу, идет с севера. Мы должны пересечь водный путь; я знаю, мы должны…

Мирина была не в силах скрыть свой страх.

– Ты хочешь, чтобы мы отправились через пустынные северные земли? Туда, куда не ступала нога цивилизованного человека?

Лилли кивнула:

– Я вижу реки, и горы, и бесконечные леса. И… – Голос Лилли дрогнул. – Я вижу, как ты снова улыбаешься, побуждая нас идти вперед.

Однако, когда Мирина рассказала Отрере о видении Лилли, женщина и думать не стала о том, чтобы менять свои планы. А когда Мирина стала настаивать на том, чтобы повернуть на север, госпожа Отрера наконец посмотрела на нее с горечью и сказала:

– Ты хоть понимаешь, что это значит?

Мирина мрачно кивнула:

– Похоже, Судьба решила направить нас разными путями.

Еще через три дня они добрались до перекрестья путей – шумного местечка, где было полным-полно моряков и болтливых торговцев, но женщины вели своих лошадей через толпу молча, не обращая внимания на наглые замечания, летевшие им вслед. Ведь именно здесь им предстояло разделиться; часть женщин решила последовать за Отрерой и поплыть на восток по Негостеприимному морю, а остальные хотели вместе с Мириной пересечь пролив здесь, в самом узком его месте.

Для большинства выбор был очевиден. Ни одна из дочерей Отреры не имела ни малейшего желания покидать тех, кого они знали всю свою жизнь, и уж конечно, они не хотели блуждать по диким землям, где могли встретиться только, как сказала госпожа Отрера, «ведьмы-кровопийцы да завывающие оборотни».

Но тем женщинам, которые проделали долгий путь от храма богини Луны к берегам озера Тритонис, а в особенности тем, кого вытащили из Микен, предстояло сделать тяжелый выбор между спокойной жизнью и преданностью.

– Ну как ты можешь теперь требовать от нас такого? – жаловалась Клито после того, как госпожа Отрера накануне объяснила всем, как складывается ситуация. – Нам удалось избежать величайшего в мире бедствия, я уверена в этом, а ты… – Клито протянула одну руку к своей сестре по храму, а другую – к женщине, которую уже стала считать матерью. – Ты хочешь нас разделить, и именно тогда, когда спасение кажется таким близким!

В этой группе было много разговоров. Остановившись, чтобы напоить лошадей и отдохнуть немного, женщины собрались на берегу большой реки, а Мирина и госпожа Отрера по очереди поднимались на большой валун, чтобы обратиться к сестрам, рассевшимся на камнях вокруг.

– Давайте не будем обманывать себя и думать, что спасение существует, – сказала Мирина, заставляя себя говорить как можно громче, хотя горе сжимало ей горло. – Я не стану утверждать, будто в северных землях безопасно, но я не хочу и того, чтобы вы бежали к каскам, где вас перережут, как диких зверей. Даже если вы не верите видениям моей сестры, подумайте о предостережениях Приама…

– Вы только послушайте ее! – воскликнула Эги, в гневе вскакивая на ноги. – Сначала она бросила нас ради мужчины… а теперь делает вид, что заботится о нашей безопасности! И посмотрите на нее! – Эги ткнула в сторону Мирины охотничьим ножом – тем самым ножом, который когда-то поклялась не брать в руки, но который теперь стал ее самым драгоценным имуществом. – Разве вы видите в ней уверенность? Она больна и не в себе! Она едва понимает, что говорит и делает. Ясно же, что богиня Луны мстит нам таким образом! Что, если Мирина умрет? Нам-то тогда что делать? – Эги скрестила руки на груди, не выпуская ножа. – Говорю вам, она может отправляться своей несчастной дорогой, а мы пойдем своей!

За беспощадной речью Эги последовало громкое обсуждение, но все – даже самые недовольные – умолкли, когда с места поднялась Кара. Показывая женщинам шрамы на своих запястьях, как будто они сами по себе служили неким доказательством, Кара посмотрела на Эги и сказала:

– Ты так говоришь о невезении и мести, как будто понимаешь, что значат эти слова. Но ты и понятия не имеешь… Тебя никогда не насиловали и не увозили на черных кораблях. Тебе не приходилось жить в мерзости Микен. – Лицо Кары исказилось от ярости, она показала на Мирину. – Это она пришла за нами. Она решила, что наше счастье важнее ее собственного. И ты думаешь, богиня ее ненавидит? Неверно! Богиня ее любит. Восхищается ею. Именно поэтому богиня сделала Мирину примером для всех нас. Именно поэтому она вернула ее нам. Ты думаешь, она идет путем несчастий и неудач? Может быть. Но я видела царевну Трои с короной на голове, и именно я – в своем безумии – бросила ее львам. – Кара прижала ладони к лицу, снова сражаясь с внутренними демонами. – И поэтому я должна пойти с ней ее неудачной дорогой, куда бы та ни привела. Может, мы и встретим колдуний и полулюдей, но это вряд ли будет хуже того, что мы уже видели. Но мы ведь выжили, разве не так? – Кара окинула взглядом всех женщин и призывающе вскинула руки. – Мирина уже много раз могла погибнуть, и я, и вы тоже. Но этого не случилось. Мы по-прежнему живы, потому что держимся друг за друга, и у нас есть обязательства, которые мы должны исполнить. – Она показала на вьючных лошадей, которых дал им царь Приам. – Мужчина, который правил величайшим городом на земле, просил нас с последним своим вздохом быть стражами его сокровища. И я бы предпочла эту задачу любым радостям, какие только может предложить мне мир. Потому что прежде всего я должна смыть позор, и я не могу придумать для этого лучшего места, чем дикие реки на севере, где я никогда больше не услышу греческой речи.

После Кары никто уже не решился встать и высказаться, и группа медленно продолжила движение к побережью, злобно бурча и жалуясь. Даже когда они уже подошли к порту и стали рассматривать корабли у причалов, Мирина все еще не знала, придется ли ей пересекать пролив с тремя или с тридцатью женщинами.

Однако сокровище царя Приама должно было оставаться под ее охраной. Кое-кто высказывал недовольство по поводу того, что Мирина оставила все себе, но завистливые вздохи утихли, когда Мирина открыла женщинам природу этого сокровища и позволила им самим взглянуть на него.

– По правде говоря, завидовать тут нечему, – сказала за всех госпожа Отрера. – Такая ноша! Что ж, мы будем молиться о том, чтобы твой труд не оказался напрасным.

Они остановились около вытащенного на берег судна, которое выглядело заманчиво пустым. В тени его корпуса лежал на песке здоровяк, жевавший какой-то корешок. Похоже, единственным оружием этого мужчины была деревянная дубинка, однако Мирина не сомневалась в том, что ею он умеет орудовать весьма искусно. Заметив женщин, здоровяк сел и осторожно кивнул.

– Сколько груза может нести твое судно? – спросила его Отрера на языке Эфеса. – Полагаю, тебя можно нанять?

Большой мужчина усмехнулся, и корешок подпрыгнул в углу его рта.

– Всех вас можно погрузить, красотки, если цена окажется подходящей. Куда это вы направляетесь?

Отрера нахмурилась. Мужчина выглядел откровенно грубым и диким, он был одет в грязную львиную шкуру, и ничего больше на нем не было, однако при этом он казался вполне рассудительным и вежливым, говорил на их языке, а его судно было готово к отплытию…

– Некоторым из нас желательно перебраться на другую сторону, – сказала она, – а остальные хотят плыть на восток, до устья реки Фермодонт. Насколько мне известно, туда можно добраться несколькими путями, но морской путь неизмеримо быстрее и безопаснее, чем сухопутный. Так ли это?

– Это и вправду так, милая. – Встав наконец, мужчина внимательно осмотрел женщин. – У вас много лошадей. Я не слишком большой их любитель. Уж очень много после них навоза остается. А мне в свое время пришлось-таки его выгрести, и немало. – Он выплюнул корешок и отер ладони о бока. – Но у меня есть парочка приятелей, да еще Тесей со своими гребцами пока что на меня работает, так что всего имеется четыре лодки. – Он снова улыбнулся, обнажив зубы. – Но давайте начнем с того, что попроще. Сколько вас хочет перебраться на другую сторону?

Это был момент, которого все они страшились, – момент, который они отодвигали на самый конец.

– Ну что ж… – Отрера повернулась к женщинам. – Не молчите, девочки. Кто из вас желает отправиться на север с Мириной?

Лилли и Кара мгновенно подняли руки. Их поддержала Клито, потом Питана, потом еще полдюжины женщин. И все. Среди них не было Анимоны. Она сидела в седле, склонив голову, и просто не могла смотреть на Мирину, но если бы она на это решилась, то поняла бы по взгляду подруги, что та ее вполне понимает и прощает.

– Отлично. – Мужчина поковырял в носу, внимательно изучил добычу и вытер палец о львиную шкуру. – Если это все, я могу переправить первую компанию прямо сейчас, а уж потом мы разберемся с остальными, когда мои дружки вернутся.

– Как насчет платы? – спросила госпожа Отрера.

– Ну… – Здоровяк почесал свою мощную шею. – Почему бы нам сначала не выяснить, каких гребцов я смогу раздобыть и сколько времени понадобится нам для того, чтобы добраться туда, куда вам хочется? – Он уставился на Ипполиту, в особенности внимательно отнесясь к ее расшитому поясу и крутым бедрам. – Уверен, у вас найдется что-нибудь такое, что мне понравится.

Настало время прощаться. Обняв всех по очереди, Мирина подошла к госпоже Отрере, не в силах выразить свои чувства словами.

– Плакать совершенно незачем, – сказала Отрера, посмеиваясь. – Потому что я уверена: мы скоро снова увидимся. Ты поймешь, что в северных землях нечего делать, и присоединишься к нам еще до того, как малыш появится на свет.

Мирина застыла, отшатнувшись:

– Не понимаю…

Госпожа Отрера улыбнулась и поцеловала ее в лоб:

– Я, может быть, и не знаю мужчин, зато я знаю женщин. Ты несешь в себе нечто куда более драгоценное, чем сокровище царя Приама. Ты несешь в себе его внука.

Стоя на корме, Мирина видела, как весь ее мир и большинство тех людей, которых она знала, уменьшаются с каждым взмахом весел, пока наконец не осталось ничего, кроме знания, что ее сестры по-прежнему там, что они ждут, когда судно вернется за ними.

И все же ее печаль притупляла растерянность, возникшая после прощальных слов госпожи Отреры. Могло ли это быть правдой? Неужели внутри ее выжила маленькая частица Париса? Мирина почти не смела надеяться, что это так, ведь если бы она узнала, что это неправда, она потеряла бы Париса еще раз.

Отогнав наконец эти мысли, Мирина посмотрела на свое запястье, где прежде красовался браслет с головой шакала. Когда она отдала браслет Елене – бедной Елене, родившейся под несчастливой звездой, – она и вообразить не могла, что захочет вернуть его обратно, но вот теперь она ощущала отсутствие его утешающего прикосновения. После всего, что с ней случилось, она жаждала прощения – прощения за любовь к Парису, за то, что бросила сестер, за то, что приносила с собой горе, куда бы ни пришла. Мирина не знала, к кому бы ей обратиться с такой просьбой. К богине Луны? Едва ли. Даже сами шакалы, можно было не сомневаться, давным-давно утратили всю свою преданность прежней хозяйке.

Нет, думала Мирина, ей следует искать прощения в себе самой и в ее десяти преданных подругах. Они должны заново утвердить союз сестер в новых условиях и обстоятельствах. Как только они надежно устроятся где-нибудь, они сядут и обсудят все как следует, и, может быть, если Мирине повезет, они даже найдут хорошего медника, который сумеет сделать для нее новый браслет.

Громкая команда прервала ее размышления. Тот мужчина, на чьем судне они находились, – дикарь, казавшийся веселым и спокойным, когда они разговаривали с ним на берегу, – расхаживал взад-вперед по палубе со своей гигантской дубинкой, торопя гребцов с таким видом, будто мог без малейших сомнений в любое мгновение раскроить череп какому-нибудь лентяю.

– Не доверяю я ему, – пробормотала Питана, подходя поближе к Мирине. – У него теперь такой жесткий и расчетливый взгляд… Я даже думаю, не следует ли нам попросить его повернуть обратно…

Мирина немного подумала:

– Госпожа Отрера не так уж наивна. И я уверена, ее дочери могут постоять за себя. Если бы ты видела то, что видела я в тот день на реке Скамандр, ты бы согласилась со мной. Они точно так же умеют убивать, как и мужчины.

И все же, когда они уже благополучно пересекли пролив и пристали к северному берегу, Мирина остановилась на песке, желая обменяться прощальным словечком с их вооруженным дубиной капитаном. Изображая восхищение, она спросила:

– Как случилось, что мужчина вроде тебя оказался в таких далеких краях?

Здоровяк пожал плечами:

– Да так, убил кое-кого. Вот и решил, что лучше мне смыться из города, пока его друзья об этом не узнали.

Мирина улыбнулась, старательно скрывая тревогу:

– И кто это был?

Мужчина через разделявшее их узкое пространство воды внимательно посмотрел на Мирину, прищурившись:

– Один человек, на которого я работал. Чистил его конюшни. Вот уж где было дерьма! А он мне не заплатил. Ну я и выбил ему зубы. К несчастью, они провалились прямо ему в мозги. А может… может, они там и были, когда я его ударил. – Мужчина захохотал и огляделся по сторонам, проверяя, смеются ли гребцы вместе с ним.

– Отлично, – кивнула Мирина, поправляя топор на своем поясе. – Ты уж расскажи эту историю моим подругам на той стороне. Им понравится. Ну а перед тем, как мы расстанемся, – она протянула здоровяку руку, – скажи мне свое имя, а я скажу тебе мое.

Мужчина недоверчиво посмотрел на Мирину:

– Тебе нужно мое имя? Зачем? Ты что, собираешься донести на меня? И я, и все мы… – Он сделал широкий жест в сторону берега. – Мы не ищем никаких проблем. Мы просто… на время отошли в сторонку. – Наконец он пожал руку Мирине. – Ладно, так и быть. Меня зовут Геракл.

Мирина кивнула:

– У нас с тобой много общего, Геракл. Мы оба убийцы и все равно жаждем мира. Но позволь дать тебе один совет: не трогай моих сестер. Мы – амазонки, мы убиваем мужчин. Только слабоумный может попытать счастья с нами.

– Убийцы мужчин? – Геракл глянул на Мирину с кривой улыбкой. – Повтори-ка еще раз, и мы можем подвергнуть тебя испытанию.

Мирина очень остро ощутила внезапный всплеск энергии среди гребцов. Она увидела, как мужчины уставились на нее с откровенной алчностью, подталкивая друг друга локтями и кивая.

– Хочешь меня испытать? – спросила Мирина, повышая голос. – Видишь вон ту птицу?

Она показала на чайку, усевшуюся на мачту какого-то судна.

И тут же, не добавив ни слова, выхватила свой лук и послала стрелу с такой скоростью и точностью, что птица и пискнуть не успела, как уже свалилась с мачты и шлепнулась на песок, пронзенная насквозь.

– Мы – амазонки, – повторила Мирина, на этот раз более твердо, пока мужчины, разинув рты, недоверчиво таращились на мертвую птицу. – Убийцы зверей и мужчин. Мы дикие, мы живем в диких местах. Свобода течет в наших венах, и сама смерть шепчет угрозы с концов наших стрел. Мы ничего не боимся; страх бежит от нас. Попробуй остановить нас, и ты ощутишь нашу ярость.

С этими словами Мирина повернулась и пошла прочь от мужчин, через песок в высокую траву, пока наконец на виду не остался лишь кончик ее лука.

Когда Геракл и гребцы опомнились, Мирина уже исчезла из виду.

Часть V

Затмение

Глава 35

Хорошо известно, что народы в Германии не живут в городах и даже не терпят, чтобы их жилища примыкали вплотную друг к другу. Селятся же германцы каждый отдельно и сам по себе, где кому приглянулся родник, поляна или дубрава.

Тацит. Германия

Оснабрюк, Германия

Дорога от аэропорта Мюнстер заняла около тридцати минут, и этого времени как раз хватило на то, чтобы мне кое-что пришло в голову.

– Я тебя проклинаю, – сообщила я шакалу, когда мы мчались через плоскую темно-зеленую равнину, насквозь пропитанную влагой. – Это тебе захотелось, чтобы я пряталась здесь. И что теперь?

Стоял бесцветный дождливый день, из тех, что так часто случаются в Северной Европе в ноябре. И хотя я никогда прежде не бывала в этой части Германии, я инстинктивно почувствовала себя дома при виде промозглого уныния, которое идеально подходило к моему нынешнему настроению. Подгоняемая паническим страхом, я сбежала, одолеваемая навязчивым чувством, что, может быть, куда умнее было бы лететь прямо в Оксфорд и просто-напросто обратиться в полицию. И в то же время… Что бы я от этого выиграла? Временное ощущение безопасности? Хотя меня все еще грызли сомнения из-за моего решения, я твердила себе, что поступила правильно, последовав указаниям мистера Телемакоса. И Резник, и аль-Акраб были полны решимости отыскать амазонок, и, похоже, я должна была добраться до них первой, чтобы спастись.

Во время полета я изучала остальные сверхсекретные документы Ника. То, что я обнаружила, слегка развеяло мою растерянность, но ни в малейшей мере не успокоило мою тревогу. С некоторым опасением копаясь в конверте, я нашла еще один отчет детектива, причем толще прежнего, но на этот раз он касался не меня и моей семьи, а меня и Катерины Кент.

К отчету прилагалось несколько нечетких снимков нас обеих в кабинете Катерины в Оксфорде, и выглядели мы в высшей степени подозрительно, хотя говорили, скорее всего, о каком-нибудь греческом историке, умершем пару тысяч лет назад. Но были здесь и другие фотографии Катерины, далеко не столь безобидные. На одной Катерина стояла перед боксерской грушей, вспотевшая, с исказившимся лицом. На другой Катерина сидела в такси, в шляпе и огромных темных очках, и под всеми снимками было написано: «Тайная операция». Но что меня едва не заставило подавиться сухим печеньем, принесенным стюардессой, так это серия снимков, на которых Катерина передавала кому-то маленький пакет на запруженной людьми железнодорожной станции.

И этим «кем-то» была, без сомнения, преследовавшая меня блондинка.

Не знаю, как долго я сидела вот так, снова и снова просматривая фотографии, пытаясь как-то примириться с правдой. Да, это, безусловно, объясняло интерес Катерины к моим передвижениям: она была как-то связана с людьми, устроившими нападение на меня в лабиринте и ограбление в порту Нафплиона. Значило ли это, что она была амазонкой? Я никогда не замечала на ее запястье браслета с головой шакала, и на снимках его тоже не было.

В отвратительной вспышке прозрения я по-другому взглянула на наши взаимоотношения с того самого дня, когда мы впервые встретились пять лет назад. Ведь в тот день, к моему немалому изумлению, этот известный ученый из Оксфорда подошла ко мне на студенческом симпозиуме в Лондоне и выразила интерес к моим дальнейшим планам. Как же мне это польстило!

– Если вы решите делать академическую карьеру, – сказала тогда Катерина с обычной для нее прямотой, – я была бы рада стать вашим наставником. Вот.

Она любезно написала какой-то телефонный номер прямо на листе с моими заметками, и я позвонила ей уже через неделю.

Это было как волшебство – такой желанный дар… Даже если жест Катерины был продиктован некими внешними силами, я отказывалась видеть его исключительно в дурном свете. Она помогла мне, и нам было так хорошо вместе; я льстила себя надеждой, что наша дружба доставляла удовольствие Катерине тоже. Но потом кое-что произошло. Я улетела с мистером Людвигом против воли Катерины, отправила ей сообщение из Алжира, а теперь ее номер – тот самый номер, который она дала мне тогда в Лондоне, – был отключен.

Лишь добравшись до последнего документа в конверте Ника, я начала осознавать всю безнравственность происходящего. Скрепленные степлером листы представляли собой подборку газетных статей, отпечатанные на машинке тексты и отвратительные полицейские снимки, на которых я увидела трупы и конфискованное оружие, оборудование для видеосъемок, а заодно и разбившийся вдребезги автомобиль на дне какого-то ущелья. И в первой же статье я наткнулась на знакомое имя: Александр Резник, известный в определенных кругах как Костяная Пила. Я безусловно смотрела на картинки бесславной смерти горячо любимого сына Резника, лишь благодаря политическим связям своего отца он сумел увернуться от нескольких обвинений в убийстве.

Я внимательно всматривалась в эти снимки, ужасаясь диким преступлениям, в которых подозревали Алекса Резника, причем одни из них явно предполагали тошнотворный акт каннибализма. В одном из сопроводительных протоколов приводились слова, сказанные Резником-младшим: «Какое же это преступление, если они сами приходят к вам и соглашаются на то, чтобы их съели?»

Вынырнув наконец из бездонной ямы жизни самого настоящего монстра, мои глаза остановились на газетной вырезке с сенсационной статьей, в которой Григорий Резник предлагал целый миллион долларов вознаграждения за «сучек-амазонок», убивших его сына. В статье цитировалось высказывание Резника: «У меня есть кое-что на них, и да поможет мне Бог. Они должны знать, что я не успокоюсь, пока не посажу их на кол».

Эти чудовищные отчеты в сочетании с открытием, что и Резник тоже охотится на амазонок, намереваясь их перебить, заставили меня так похолодеть от страха, что я была вынуждена попросить стюардессу принести мне одеяло. Похоже, ни Резник, ни аль-Акраб на самом деле вовсе не интересовались золотом амазонок; погоня, в которую оказались впутаны я и «История амазонок», была куда более смертельной, чем охота за сокровищами.

Я все еще дрожала от холода и тогда, когда устроилась в современном, но весьма удобном и спокойном номере гостиницы «Идингсхоф» в Брамше – городе, ближайшем к музею Калькризе. Выглянув в щель между задернутыми занавесками, я насчитала одиннадцать машин на парковке под моим окном, и пока я там стояла, подъехал еще один автомобиль. Но он не стал парковаться, просто немного постоял, а потом медленно выехал с площадки задним ходом. В сумерках я едва могла видеть мужчину, сидевшего за рулем, но, судя по тому, как он смотрел вверх, поднеся руку к уху, можно было предположить, что он говорит по телефону.

Отпрянув от окна, я почувствовала, как участился мой пульс. Мог ли это быть один из детективов аль-Акраба? Или кто-то из охранников Резника? Но вряд ли даже такие люди могли найти меня столь быстро. Более того, если говорить о Резнике, разве я не могла быть вполне уверенной в том, что Джеймс постарался как-то уладить все дела с ним до своего возвращения в Оксфорд? Даже если он все еще огорчен из-за меня, он все равно не мог позволить Резнику поверить в то, что я состою в заговоре с Ником. Или мог?..

Когда та машина уехала, я несколько раз прошлась по комнате взад-вперед, стараясь успокоиться. Конечно же, водитель той машины вовсе не искал меня. Просто мое воображение начало превращать каждую тень в дьявола. И на самом деле, подумала я, снова содрогнувшись, это уже начинало походить на паранойю. Теперь мне только и оставалось, что позволить шакалу убедить меня в том, что я амазонка, и тогда я могла бы действительно найти бабулю… превратившись в нее.

Я посмотрела на часы. Первоначально я планировала сразу же отправиться в музей Калькризе, но оказалось, что уже пять часов. Завтра, решила я, первым делом поеду туда, и у меня будет целый день на то, чтобы найти и расспросить ту женщину, с которой меня просил встретиться мистер Телемакос.

Убедившись в том, что дверь надежно запирается, я заказала ранний ужин в номер и наконец-то уселась за «Историю амазонок». Я твердила себе, что это великий момент в моей жизни; три недели назад я и вообразить не могла бы большего счастья, чем держать в руках этот древний манускрипт. Однако при нынешних обстоятельствах я бы, пожалуй, с легкостью обменяла его на один из пистолетов Ника.

Побледневшие буквы на хрупкой титульной странице возвещали, что «История» посвящена некоему близкому другу, оказавшемуся в изгнании, римскому поэту Овидию. Это заставляло предположить, что труд написан где-то на румынском побережье Черного моря. Удаленность места происхождения текста вполне могла объяснить то, почему этот труд никогда не входил в общеизвестное собрание латинской литературы, а передавался из рук в руки частным образом, пока наконец не был расшифрован и переписан в его нынешнем виде – предположительно в начале восемнадцатого века, решила я.

Повествование – пестрая смесь слухов и псевдонаучных рассуждений – выстраивало некую систему теорий о расцвете и гибели народа амазонок. По большей части все это было мне знакомо, однако несколько моментов оказались новыми для меня, и я была весьма рада сбежать от одержимого страхами настоящего, пусть и на время, и погрузиться в жизнь, протекавшую на юго-восточном побережье Черного моря.

– «Народы в этих краях рассказывают следующую историю, – бормотала я себе под нос, вслух переводя особенно интересные отрывки, – и утверждают, что это чистая правда. Они говорят, что после того, как амазонки потерпели сокрушительное поражение от рук могучего Геркулеса, униженные женщины, по обыкновению, перессорились между собой». – Я сделала большие глаза и откусила еще кусок от заказанного в номер шницеля «Вернер», прежде чем вернуться к тексту. – «В любом случае… По моему старомодному римскому пониманию, именно тогда юный народ амазонок разделился. Говорят, что наиболее свирепые из них отправились к Черному морю и основали прославленный город Фемискиру, в то время как остальные, уставшие от разрушений и трагических потерь во время Троянской войны, забрели в огромные леса на севере и растворились во мраке неизвестности».

Я откинулась на спинку кресла, чтобы переварить этот неожиданный поворот известной легенды. Мысль о том, что амазонки разделились на две группы, была для меня абсолютно новой, и я пыталась понять, почему никто из древних авторов никогда об этом не упоминал. Должно быть, решила я в итоге, либо это была полнейшая ерунда, либо никто, кроме П. Эксулатуса, не интересовался устными преданиями черноморского региона.

Лишь поздно вечером, уже после того, как я, почистив зубы, забралась в постель, «История» наконец-то доползла до темы, которую я жаждала увидеть в манускрипте с самой первой страницы, – сокровища амазонок.

– «Что касается прославленного сокровища амазонок, – прочла я, к этому времени уже привыкнув к помпезному стилю текста, – некоторые знающие люди поддерживают мнение, что его никогда не привозили в Фемискиру и что только дураки продолжают искать его в этих краях. Они утверждают, что тогдашняя царица амазонок, которой царь Приам доверил самые ценные предметы Трои, была как раз среди тех, кто удалился в темные леса на севере. По этой причине и возникло общее мнение, что это сокровище давным-давно утеряно, поскольку те амазонки, стерев себя с карты мира, заодно и сами исчезли с лица земли. И ни один из наших храбрых римских легионов, что стояли в земле сарматов или Великой Германии, никогда не докладывал о том, что видел там какие-либо сокровища, кроме примитивных… – я немного помедлила, подбирая подходящее для перевода слово, – безделушек, которыми так дорожили варвары и которые ни один из командиров не стал даже доставлять в Римскую империю, чтобы не позориться».

Далее в тексте излагались довольно-таки бесцеремонные замечания о северных варварах, но бледные буквы было так трудно читать в свете прикроватной лампы, что в конце концов я решила отложить дальнейшее до утра.

Я лежала в постели, и мои мысли вертелись вокруг Ника. Я пыталась вообразить себе его ярость, когда он обнаружил, что я сбежала вместе с «Историей» и его секретным конвертом… но не могла. Слишком возбужденная, чтобы заснуть, я села и снова принялась просматривать те документы, которые так потрясли меня утром, и в очередной раз прочитала сопроводительное письмо, приказывающее убивать амазонок. Могло ли быть так, что я слишком поспешила, решив, что это послание от аль-Акраба к Нику? Теперь, когда я знала об обещанном Резником вознаграждении в миллион долларов, мне казалось, что автором письма был скорее он, чем аль-Акраб.

Не в силах прийти к какому-либо выводу, я отложила письмо и снова легла. Пришло время, решила я, внимательно рассмотреть то, что, как мне казалось, я знала. Некий П. Эксулатус говорил об амазонках, двинувшихся на север… А почему бы и нет? Разве в некоторых европейских легендах не упоминались время от времени некие девственницы, посвятившие себя искусству войны? Однако до настоящего момента я лишь с презрением фыркала, натыкаясь на легенды о средневековых амазонках, живших вдоль Дуная, и об их женщине-военачальнике Шарке, которая будто бы обезглавила сотню мужчин в одной-единственной битве и изнасиловала несколько десятков пленников… прежде чем убить и их тоже.

Возможно, амазонки действительно продолжали жить там, в диких лесах Центральной и Северной Европы, только стали называть себя по-другому. Может быть, валькирии, воинственные девы со щитами из древних скандинавских мифов, и есть гордые наследницы доисторических амазонок? Эта соблазнительная идея на время заняла мой ум, и я, по крайней мере, перестала думать о Нике.

Музей Калькризе прятался среди полей и лесов, и его со всех сторон окружали высокие ели. Когда я въехала на пустую гравийную площадку парковки перед зданием, меня охватило жутковатое ощущение, что деревья наблюдают за мной, пытаясь понять, кто я такая и зачем забралась так далеко, тревожа их покой.

Всю ночь шел дождь, и хотя теперь солнце изо всех сил старалось прорваться сквозь тучи, утренний туман все еще лежал тяжелыми волнами на окружающем ландшафте, заполняя каждую низину среди дремлющих полей и цепляясь за каждую рощицу хвойных деревьев.

Почти боясь, что и музей, и его исторический парк окажутся закрытыми на зиму, я оставила машину на парковке и пешком направилась по грязной скользкой тропинке к приветливому входу. И лишь когда я вплотную подошла к зданию, то увидела велосипед, прислоненный к стене, и заметила свет внутри. Ободренная этими свидетельствами присутствия человеческой жизни, я открыла дверь – и была вознаграждена волной запаха теплого кофе.

При виде первого – и, возможно, единственного – посетителя в этот день молодой археолог по имени Феликс оказался настолько добр, что налил и мне чашку кофе и рассказал всякую всячину о музее. Мне хотелось немедленно спросить его о докторе Егер, но я чувствовала, что было бы слишком неразумно сразу раскрывать причину моего визита и что сначала нужно собрать побольше информации.

Когда я вышла наружу, чтобы быстрым шагом обойти отсыревшую археологическую экспозицию, я снова отчетливо ощутила, что ели потрескивают над моей головой и шепчутся у меня за спиной. Безусловно, местность здесь основательно изменилась за последние две тысячи лет, но все равно мне трудно было избавиться от чувства, что я шагаю – как и римские легионы задолго до меня – по коварным землям.

Мне часто приходилось путешествовать по полям сражений, читая книги по римской истории, но я и подумать не могла, что когда-нибудь окажусь в подобном месте или что след бабулиного шакала приведет меня во внутренние районы страны, населенной призраками.

Если верить истории, в девятом году нашей эры три римских легиона при поддержке вспомогательных сил, всего в количестве двадцати тысяч солдат, пали в Тевтобургском лесу на севере Германии, и Римской империи так никогда и не удалось продвинуться дальше этой границы. Латинские историки называют это событие «разгромом Квинтилия Вара», косвенным образом обвиняя римского командира в чудовищном уничтожении всей его армии.

Что мне всегда не слишком нравилось, так это то, что на самом деле никакой битвы не было, а была блестяще организованная засада, устроенная местными племенами, и римские легионеры оказались просто загнанными в такую местность, где их великолепное оружие стало бесполезным и собственно сражение, в прямом смысле этого слова, было невозможно. Двигаясь по узкой лесной дороге, римская армия растянулась до такой степени, что ее численность уже не имела значения, а солдаты, безусловно испуганные бесконечностью германских лесов, должны были ощущать себя беззащитными карликами еще до того, как их атаковали.

К тому же римские легионеры оказались не только зажаты между опасными трясинами и густыми лесными зарослями, на них еще и обрушилась гроза, их ослепил туман. Промокшие и потерявшие ориентацию, они стали легкой мишенью для местных племен, выскочивших из леса, чтобы загнать римлян в гигантскую топь.

Обойдя парк, я наконец вошла в сам музей – длинное здание ржавого цвета с высокой башней на одном его конце. Я могла бы провести там весь день, но я так спешила найти браслет амазонки и узнать, что о нем думают местные археологи, что промчалась через экспозицию за каких-нибудь двадцать минут. А потом потратила еще двадцать минут на то, чтобы вернуться и подтвердить свое грустное заключение.

Браслета в музее не было.

Снова выйдя на археологическую выставку, я заметила, что погода меняется в худшую сторону. Небо стало темным, как свинец, а деревья бешено раскачивались на крепчавшем ветру. От волнения мне даже почудилось, что они чувствуют присутствие кого-то куда более опасного, чем я, и что они – на свой странный и бессловесный манер – пытаются меня предостеречь.

Сбежав от первых капель дождя в холл, я с радостью увидела, что Феликс все еще там и по-прежнему не слишком занят.

– Может, это прозвучит немного странно, – сказала я, приподнимая рукав, – но кто-то говорил мне, что в вашем музее есть браслет, похожий вот на этот.

– В самом деле? – Феликс рассмотрел моего шакала, явно не узнавая его. – Уверен, я никогда ничего подобно не видел. Интересно…

– Я так поняла, что здесь работает одна женщина… – я посмотрела на Феликса с надеждой, – доктор Егер.

Феликс просиял:

– Кайми? Да, она раньше здесь работала. И теперь иногда заходит. – Бормоча себе под нос, он провел пальцем по ламинированному листу с телефонными номерами, лежавшему возле стойки регистрации. – Егер… Егер…

Потом последовал короткий разговор на немецком, после чего Феликс повесил телефонную трубку и широко улыбнулся мне:

– Она приглашает вас на кофе днем, в три часа, и просто горит желанием рассказать об этом браслете все, что знает.

Покинув музей, я провела несколько унылых часов в центре Брамше, покупая себе кое-что из одежды и прочие необходимые вещи. Наконец я вернулась в гостиницу, но решила войти в нее через боковую дверь, просто на тот случай, если кто-нибудь следит за приходящими и уходящими гостями.

За время моего отсутствия номер прибрали, и я быстро проверила то немногое, что оставляла здесь. Конечно, бабушкину тетрадь и «Историю амазонок» я теперь постоянно носила с собой, но украденный у Ника конверт оставила в ящике прикроватной тумбочки – и, да, он по-прежнему лежал там. Вот только… я была уверена, что положила на него туристический буклет, просто чтобы слегка прикрыть конверт. Буклет был по-прежнему там, только теперь он лежал под конвертом.

Дрожа от возбуждения, я быстро просмотрела документы, но ничего из них не пропало. Возможно ли, думала я, чтобы горничная поменяла местами эти предметы? Или я просто не помню, как именно оставила конверт?

Зайдя в ванную комнату, я убедилась, что и там все на месте, если не считать того, что горничная перевернула тюбик с зубной пастой, стоявший в стакане, вверх ногами; других следов постороннего вторжения я не заметила.

Злясь на себя за собственные фантазии, я решила больше ничего не предпринимать. До моей встречи с доктором Егер оставался всего час; если у меня снова возникнут сомнения насчет моего номера, то я всегда могу просто выехать из него.

Отъезжая от отеля на арендованной машине, я постоянно посматривала в зеркало заднего вида, проверяя, не следит ли кто за мной. Но в темноте и скуке этого дождливого ноябрьского дня все машины как будто растворялись, и «мерседес», встревоживший меня на минуту, тут же куда-то пропал.

Доктор Егер жила почти рядом с той археологической экспозицией, по которой я бродила утром. Похоже, она всю жизнь провела в одном и том же маленьком доме в лесу, и войти в этот дом представлялось мне необычной и большой честью.

– Ищите длинную боковую дорогу, ведущую к какой-то заброшенной ферме, – объяснил мне Феликс. – Езжайте по ней до самого конца и там остановитесь. Оттуда начинается тропа. Я ее никогда не видел, но доктор мне именно так сказала.

Я остановила машину там, где было велено, и дальше пошла пешком в лес, начинавшийся за ней. Когда я шагала по крутой грязной дорожке, ежась под моросящим дождем и перепрыгивая через небольшие ручейки воды, извивавшиеся среди неровностей почвы, мне пришло голову, что эта поросшая лесом линия холмов почти наверняка и была тем местом, где германские племена остановили нашествие римских легионеров, заманив их в ловушку возле огромного болота внизу.

Некоторые исторические источники утверждали, что через несколько лет после столь сокрушительного поражения Рим отправил в эти края другую армию, чтобы отыскать священные стяги с орлами, принадлежавшие погибшим легионам, и, если удастся, восстановить истинные события, произошедшие здесь. Если верить римскому историку Тациту, даже самые закаленные солдаты, участвовавшие в этом походе, пришли в ужас от того, что нашли, потому что лес, окружавший поле давней битвы, словно превратился в некий памятник смерти и уничтожения. Горы человеческих костей лежали на земле, а отделенные от скелетов черепа были прибиты к деревьям, возможно в процессе каких-то религиозных ритуалов или, может быть, как предупреждение тем, кто в будущем попытается вторгнуться в эти земли.

Шагая теперь через этот лес, я по-прежнему не могла избавиться от ощущения, что за мной кто-то наблюдает, а потому без труда понимала опасения римских солдат в давние времена и посочувствовала им. Внизу, рядом с музеем, ели выглядели мрачными и растрепанными, но здесь, наверху, лес был зрелым, величественным и пугал уже совсем по-другому. Колоссальные вековые сосны стояли очень близко друг к другу, окутанные туманом; несмотря на мерзкую погоду, они источали безмолвную торжественность, и это заставляло меня ощутить, что эти деревья в свое время видели слишком много жестокости и давным-давно научились хранить молчание. Даже в три часа дня здесь возникало некое потустороннее чувство, от которого становилось куда холоднее, чем от дождя.

Когда я наконец отыскала дом доктора Егер – скромный коттедж из плитняка, устроившийся на небольшой поляне и окруженный зарослями сорняков, – была уже четверть четвертого. Хотя предположительно я должна была идти от машины через лес минут пять, на деле дорога заняла более двадцати минут, и, прежде чем постучать в дверь из грубо отесанных досок, я решила, что должна уехать отсюда задолго до заката, чтобы не пришлось добираться до машины в полной темноте.

– Прошу, прошу! – Маленькая пожилая женщина приветствовала меня с широкой улыбкой. – Входите! Я как раз готовлю пряники! – Вытерев руки о коричневые вельветовые брюки, доктор закрыла за мной дверь и поспешила вернуться в кухню, как будто там уже что-то горело. – Не снимайте туфли! Пол очень холодный.

До этого момента я держала в голове заверения мистера Телемакоса на тот счет, что женщина, с которой я собиралась встретиться, «знает куда больше, чем может показаться». И как следствие, я почти представляла себе доктора Егер как оторванную от жизни амазонку и даже умудрилась вообразить что-то вроде шестифутового боевого топора, предназначенного для того, чтобы раз и навсегда меня остановить. А теперь мне хотелось посмеяться над собственными страхами. Несмотря на то что доктор Егер выглядела подтянутой и энергичной, она вряд ли могла произвести впечатление человека, который в свободное время стал бы охотиться на таких людей, как Алекс Резник.

Повесив промокшую куртку на вешалку, сооруженную из оленьего рога, я вошла в гостиную и огляделась по сторонам. Дом явно был очень старым, с неровными каменными стенами и беленным мелом потолком, который поддерживали деревянные балки. Все свободное пространство занимали разные части животных; стены были сплошь увешаны охотничьими трофеями – головы оленей, диких кабанов и даже медведей смотрели на меня настороженными стеклянными глазами, а все стулья и кресла были покрыты шкурами и выделанными кожами. Одно из кресел, стоявшее перед открытым очагом, укрывала темно-коричневая шкура медведя с лапами и когтями.

– Чьи это трофеи? – спросила я, когда доктор Егер вошла в гостиную с кофейным подносом.

Она весело рассмеялась и поставила поднос на каменный край очага.

– Охота – дело семейное. По крайней мере, всегда так было. В наших местах теперь нет медведей. – Она выпрямилась и посмотрела на стену. – Некоторые трофеи очень старые. Мне бы, наверное, следовало их выбросить. Но… – Она пожала плечами и разлила кофе по чашкам. – Они составляют мне компанию.

Радуясь открытому огню, я последовала примеру хозяйки и уселась в одно из кресел перед очагом, чтобы видеть пылающие поленья, и поставила ноги на теплый каменный выступ в нижней части очага.

– Попробуйте мои пряники, – предложила доктор Егер, протягивая мне тарелку с печеньем. – Это традиционное рождественское угощение, и я пеку их сейчас, чтобы они достигли кондиции к празднику. – Она улыбнулась с видом заговорщицы, и на ее щеках появились девичьи ямочки. – По правде говоря, я их пеку круглый год. Только никому об этом не говорите!

Мы немножко поболтали об этих перченых печеньях, а потом наконец доктор Егер хлопнула в ладоши и сказала:

– Итак, вы приехали в Калькризе из-за браслета. Расскажите, где вы о нем слышали?

Я поборола искушение выложить чистую правду, потому что тогда мне пришлось бы упомянуть мистера Телемакоса, который – по его собственному признанию – был персоной нон грата в музейном мире Германии… И в итоге просто сказала:

– Я точно не помню. Судя по всему, два похожих браслета были найдены в Турции. И так уж получилось, что у меня тоже такой есть. – Я показала доктору Егер шакала на своем запястье.

Она наклонилась поближе, явно заинтересованная:

– Выглядит как бронзовый… Как интересно! Тот браслет, что хранился здесь, у нас, был железным. – Видя мое удивление, она уклончиво покачала головой и откинулась на спинку кресла, набросив себе на ноги шаль. – Его носила женщина, утонувшая в большом болоте примерно две тысячи лет назад. Когда мы ее нашли во время раскопок, то предположили, что она участвовала в битве в Тевтобургском лесу, но нам никто не поверил. Женщины не принимали участия в войне, твердили мои коллеги, ученые мужи. Женщины были добычей, но не воинами. Однако мне было совершенно ясно, что череп той женщины рассекли острым лезвием. А еще ее уплотненный позвоночник и согнутый копчик говорили о том, что основную часть жизни она провела в седле, да еще под ней лежали семь наконечников стрел… – Доктор Егер жестом показала, где именно они лежали. – Это заставляет предположить, что она носила колчан со стрелами. Более того, у нее имелись усталостные переломы костей, зажившие еще при жизни, – переломы, которые возникают при очень суровых физических нагрузках. Конечно, все соглашались с тем, что наши выводы верны, пока мы не сообщили, что скелет принадлежит не мужчине, а женщине. Археологи всегда считают или, по крайней мере, привыкли считать, что скелеты, найденные вместе с оружием, принадлежат мужчинам. Им никогда даже в голову не пришло бы исследовать этот вопрос, и, вообще-то, иной раз на самом деле трудно увидеть разницу…

– Ну а как вы определили, что это действительно была женщина?

Доктор Егер наклонилась вперед, чтобы перевернуть поленья длинной кочергой:

– Ее тазовые кости. Они сохранились. И имели явственные признаки того, что называется «расхождение лонного сочленения». Она должна была страдать от ужасных болей. В общем, находка оказалась уникальной. Единственная проблема в том, что она исчезла. Мы отправили скелет в судебно-медицинскую лабораторию для дальнейшего анализа, но она туда не прибыла. В то время это был жуткий скандал. А у нас остался лишь ее браслет. Вот только через две недели после того, как мы поместили его в музейную экспозицию, он тоже исчез. – Встав, доктор Егер пошла к лежавшим в углу в большом медном котле дровам, чтобы подбросить их в очаг. – Так что, как видите, – продолжила она, укладывая поленья в огонь, – я знаю почти столько же, сколько и вы. И именно потому, – она чуть виновато улыбнулась мне, – я надеялась, что вы мне расскажете больше.

Некоторое время мы сидели в молчании, прислушиваясь к треску смоляных капель в огне. Потом я сказала:

– Мне известны люди, которые утверждают, что им приходилось видеть несколько подобных браслетов – именно бронзовых, – разбросанных, так сказать, по всему древнему миру. Я даже слыхала теорию, что такие браслеты носили… – я слегка откашлялась и постаралась говорить как можно более небрежным тоном, – древние амазонки.

Наверное, мне не стоило винить доктора Егер в том, что она громко рассмеялась.

– О, простите, – сказала она, – но это уж слишком прекрасно! Теперь я понимаю. Вы разговаривали с тем старым фантазером из Греции, Янни Телемакосом!

Слегка смущенная ее способностью сразу добраться до сути, я принялась бормотать какие-то объяснения, но доктор Егер отмахнулась от них.

– Не беспокойтесь, – сказала она, все еще посмеиваясь. – Я прекрасно знаю, что не только сумасшедшие грезят об амазонках, но и те, кто любит тайны и приключения. – Она всмотрелась в меня с понимающей улыбкой. – Вы тоже из их числа, Диана?

То ли разомлев от тепла очага, то ли растаяв от ее доброты, я вдруг ощутила неодолимую потребность рассказать доктору Егер все без исключения. Начиная с исчезновения моей бабушки восемнадцать лет назад и заканчивая моим приездом в Германию накануне днем. Даже если она не была амазонкой, мне все равно казалось, что стоило посвятить ее во все мои несчастья и открытия.

После того как я без передышки говорила почти час, я наконец откинулась на спинку кресла и покачала головой:

– Простите, что вывалила на вас все это…

– Нет-нет, – быстро ответила хозяйка с полным сочувствия взглядом. – Вам пришлось через многое пройти. Вы сделали важные открытия. А теперь вы гадаете, не была ли ваша бабушка в конце концов права. Была ли она действительно амазонкой. – Не обращая внимания на мои не слишком искренние возражения, доктор Егер продолжила, глядя в огонь: – Вы думаете про себя: «Если я пройду до конца по следу амазонок, увижу ли я ее снова?» Это вполне естественно, Диана, вы и должны думать так, потому что вы очень ее любили. Но вы и сами знаете, что это очень опасно – всю жизнь ожидать каких-то вестей из другого мира. Вы начинаете слышать и видеть несуществующее… Искать смысл там, где его нет. – Она рассеянно протянула руку, чтобы взять еще одно печенье, но обнаружила, что тарелка уже опустела. – Скажите, пожалуйста, эта ее тетрадь… В ней упоминаются какие-то имена? Места? Что-нибудь такое, что могло бы объяснить, почему все эти столь разные люди проявляют к ней такой сильный интерес?

– В том-то и дело, – ответила я. – Я даже не уверена, что тетрадь действительно их интересует или могла их интересовать. В ней нет никаких тайных посланий, нет карты места, где спрятаны сокровища, если хотите. Ясно, что Резник просто жаждет мести. А что нужно от амазонок аль-Акрабу, я совершенно не представляю, но вполне уверена, что он решил использовать меня в попытке их найти. Что же касается самих амазонок, – я посмотрела на хозяйку дома, подозревая, что она по-прежнему не верит в этих мифических женщин, якобы живущих где-то рядом с нами, – так они делают все, что могут, чтобы остановить меня.

Доктор Егер улыбнулась:

– Но вы все-таки здесь.

Чучела зверей внимательно следили за мной со своих полочек на стенах, как будто гадая, что я скажу дальше.

– Да, – кивнула я, отвечая скорее им, чем хозяйке. – Но это конец пути; дорога ведет прямиком в то огромное болото. «История амазонок» утверждает, что небольшая группа амазонок отправилась на север, и это вполне может быть правдой. Может быть, следующую тысячу лет они жили здесь, в Германии, и ковали новые браслеты из железа, и сражались с римлянами точно так же, как прежде с греками. Но разве мы когда-нибудь это узнаем?

Доктор Егер потянулась ко мне и крепко сжала мою руку:

– Возвращайтесь в Оксфорд и постарайтесь забыть обо всех этих ужасах. Я рада, что вы ко мне приехали. Вы сделали для меня больше, чем могла бы надеяться любая бабушка. И я уверена, что после этой поездки вы наконец-то оставите ее в покое, точно так же, как и сами теперь успокоитесь. Езжайте домой, дорогая, езжайте домой.

От нелепости ее совета я утратила дар речи. Как будто она вовсе не поняла ничего из рассказанного мной… Как будто она думала, что мой страх преследования был абсолютно необоснованным. Однако уже становилось поздно, и мне совсем не хотелось заново говорить о моем страхе перед Резником и аль-Акрабом кому-то, кого это явно ничуть не интересовало.

Перед уходом я спросила доктора Егер, могу ли я воспользоваться ее ванной комнатой, а когда мыла руки, не смогла удержаться и заглянула в аптечку. На полочках я заметила самые обычные кремы и таблетки… А рядом с ними – ряды пузырьков с фенолом, диэтиловым эфиром и морфином… И вдобавок к этому две большие кружки, в которых стояли хирургические инструменты.

Это выглядело настолько сюрреалистично, что я чуть не расхохоталась. Какого черта этой милой старой женщине нужно все это медицинское снаряжение? Лечить пострадавших животных? Или полученные на охоте раны? Или она тут занималась незаконной медицинской практикой? Однако импульс веселья быстро сменился неуверенностью. Диэтиловый эфир представлял собой старомодную анестезию, с его помощью прежде усыпляли пациентов. Но кого тут было усыплять? Болтливых гостей? Я вышла из ванной комнаты, чувствуя, как сердце колотится прямо в ушах.

Спеша вернуться в гостиную, я ошиблась дверью и очутилась в узеньком коридоре, из которого вышла в тускло освещенную комнатушку вроде кабинета. Единственная имевшаяся здесь лампа стояла на самом краю маленького письменного стола, заваленного стопками бумаг, и ее зеленый свет зловеще падал на забитые до отказа книжные полки, закрывавшие все стены.

Но самым странным в этой комнате был не призрачный свет и даже не тот факт, что здесь не было окон, – нет, это был вид книжных полок. Потому что на них вообще не было книг, только какие-то брошюры. Совершенно одинаковые белые брошюрки лежали друг на друге с максимальной плотностью… И такие же вываливались из открытых картонных коробок на полу.

Я не могла удержаться. Я просто должна была рассмотреть их повнимательнее.

Подойдя к одной из открытых коробок, я наклонилась, чтобы рассмотреть обложку брошюры, лежавшей сверху. Это оказался каталог какого-то аукциона с греческой вазой на обложке, явно только что из типографии. Ничего особенного в его виде не было, и тем не менее он пробудил во мне смутные воспоминания. Разве я не видела, и совсем недавно, точно такой же каталог на письменном столе Катерины Кент? Я его запомнила так хорошо только потому, что Катерина с совершенно необъяснимой скоростью спрятала его в ящик стола.

На мгновение я как будто вернулась в подвал мистера Телемакоса и услышала, как он говорит, воодушевленно и с вызовом: «Кое-кто поговаривает, что они никогда не пользуются телефонами или электронной почтой для связи друг с другом… что они используют разные средства массовой информации, по которым их невозможно выследить… ну, может быть, типографские брошюры или что-то в этом роде».

Не в силах удержаться, я взяла один каталог и начала его перелистывать, торопливо ища какие-то слова на языке амазонок. Но все, что я увидела, были узкие колонки с пронумерованными краткими описаниями, да кое-где черно-белые фотографии античных ваз, картин и прочих предметов, выставленных на продажу. Вот разве что…

Подойдя поближе к настольной лампе, я всмотрелась в изображение какого-то восточного ковра, пытаясь найти в рисунке письмена либо какие-то символы. То ли меня подвело воображение, то ли там действительно был какой-то крошечный текст, написанный бабулиным алфавитом и безупречно смешавшийся со сложным орнаментом ковра? Текст настолько миниатюрный, что для его прочтения понадобилось бы увеличительное стекло…

В волнении я чуть не забыла, что забралась в кабинет в чужом доме. Но тут я услышала, как где-то скрипнула доска пола, и, быстро положив каталог на место, развернулась, чтобы выйти из комнаты.

И обнаружила доктора Егер прямо у себя за спиной, и ее доброе лицо исказилось от гнева и подозрения.

– Ох, простите, пожалуйста! – воскликнула я. – Я страдаю топографическим критинизмом, совершенно не запоминаю направлений. – Я изобразила нечто похожее, как я надеялась, на обезоруживающую улыбку. – Я так полагаю, это все относится к немецкой археологии? Вы редактор, да?

– Да, – ответила наконец доктор Егер, слегка смягчаясь. – Я главный редактор. Неблагодарная работа. Но кто-то ведь должен ее делать. – Взяв за локоть, она мягко подтолкнула меня к двери и повела в гостиную. – Хотите еще чашечку кофе? Или, может быть, лучше чай?

– Вообще-то, уже поздно. Мне, пожалуй, пора…

– Но я настаиваю! – Она буквально толкнула меня обратно в кресло, в котором я сидела до этого. – Снаружи довольно холодно. Вам просто необходимо выпить чего-нибудь согревающего.

С улыбкой, почти такой же добродушной, как прежде, доктор Егер исчезла в кухне, и я услышала, как она возится с чайником.

Опустив взгляд, я увидела свою роскошную новую сумку на полу рядом с креслом. Она стояла на том самом месте, где я ее оставила, однако в нарастающей тревоге мне показалось, что она подозрительно изменила положение. Неужели моя хозяйка быстренько порылась в ее содержимом, подумала я, неужели постаралась придать ей прежний вид, но не совсем удачно?..

Открыв сумку дрожащими пальцами, я убедилась, что все по-прежнему на месте: бабулина тетрадь, «История амазонок» и все те деньги, что у меня оставались, скрепленные тугой резинкой.

Я просто не представляла, что теперь делать. Я хотела вскочить и уйти, но, как всегда, любопытство во мне разгорелось с такой силой, что заглушило все разумные мысли. Неужели я случайно наткнулась на те самые тайные брошюрки амазонок, о которых говорил мистер Телемакос?

Какой-то звук, донесшийся с кухни, вернул меня к реальности. Или, может быть, лучше было бы сказать, что как раз отсутствие каких-либо звуков на кухне насторожило меня, и я расслышала тихий голос, явно с осторожностью говоривший по телефону.

На этот раз я не задумалась ни на секунду; мое тело как будто само собой поднялось с кресла. Одолеваемая пугающими образами (гневное выражение лица доктора Егер, хирургические инструменты, сотни, если не тысячи аукционных каталогов…), я как можно тише прокралась к двери. Моя паника нарастала с каждым шагом. Хозяйка дома явно была полна решимости удержать меня здесь… Но почему? И зачем этот тайный телефонный разговор? Что бы ни крылось за странным поведением доктора Егер, это не предвещало мне ничего хорошего, в этом я была уверена.

Прихватив по дороге куртку, я выскочила наружу, даже не потрудившись прикрыть за собой входную дверь, и помчалась со всех ног назад по тропинке, к своей машине.

Но теперь в лесу было темно, и туман стал еще гуще, чем в момент моего приезда сюда, и когда я наконец услышала, как доктор Егер кричит мне вслед с порога дома, я поняла, что она, скорее всего, уже не может меня видеть.

– Диана! – звала она полным гнева голосом. – Вернитесь! Я вам приказываю!

Само собой, я продолжала бежать вперед. Хотя я едва видела что-то на пять метров перед собой, я знала, что мне только то и нужно, что шагать по дорожке и спускаться вниз с холма. И я продолжала бежать вниз, вниз, вниз, сквозь туманную мглу, шлепая по жидкой грязи и подмерзшим лужам, пытаясь при этом не налететь на низкие ветви деревьев.

Я была уверена, что помню дорогу, и для меня стало немалым потрясением, когда тропа разделилась надвое. В полном ошеломлении я пробежалась несколько раз туда-сюда, пытаясь определить, которая из этих двух тропок может оказаться неверной. Однако обе они как будто вели вверх, обратно в лес, хотя и в двух прямо противоположных направлениях. А я видела только серую пелену, прикрывающую угольно-черное ничто вдали, и ни одно из направлений не казалось мне подходящим.

И в этот момент, когда я в растерянности стояла там, я услышала звуки, от которых все мое тело затрепетало. Это был протяжный вой, за которым последовал лай… Может, это и не был голос волка, но все-таки очень на него походил. А дальше в наступившей тишине послышалось кое-что еще… Весьма знакомые звуки, которые, впрочем, при данных обстоятельствах совсем не успокаивали.

Потому что это был тяжелый ритмичный стук копыт лошадей, несущихся галопом.

Глава 36

Пока римляне сражались со стихиями, варвары внезапно окружили их сразу со всех сторон, прокравшись сквозь густые заросли, поскольку им были хорошо известны все тропы.

Дион Кассий. Римская история

Лес как будто наполнился призраками: завывающими, шипящими демонами с лошадиными ногами, способными находиться в нескольких местах одновременно. Только что были там, а потом сразу в другой стороне… Но через несколько пугающих минут все смолкло.

Однако после мгновения тишины я услышала растерянные мужские голоса. Они переговаривались между собой на языке, который я не смогла узнать… Потому что слова как будто таяли в тумане, долетая до меня лишь частично. А потом прозвучали выстрелы, не меньше десяти, один за другим… И вслед за ними раздался самый ужасный крик из всех, что я когда-либо слышала.

Я была слишком напугана, и мне понадобилось некоторое время для того, чтобы понять смысл всех этих звуков. Если я могла доверять собственному слуху, в тумане скрывались люди, собаки, лошади, и там же звучали леденящие крики диких зверей, неведомых мне. Единственным логическим объяснением, решила я, стоя за стволом толстого дерева рядом с тропинкой, было то, что уже начался охотничий сезон, и все эти демонические крики и шипение были вполне объяснимыми звуками, издаваемыми убегающей добычей.

Отчаявшись выбраться из леса до того, как меня догонят перепуганные хищники или, что было куда хуже, их преследователи, я нырнула в ближайшие заросли и стала продвигаться вниз по склону под их прикрытием, надеясь в конечном итоге добраться до машины. Может, было бы логичнее выбрать другое направление, чтобы охотники меня заметили, а я, пожалуй, даже смогла бы расспросить их, куда мне идти… но что-то в ярости их голосов, в том, как низко они звучали, и в том, как отчаянно скакали по темному лесу, подсказало мне, что будет гораздо лучше, если они не узнают, что я здесь.

Пробираясь сквозь густую ежевику, я скоро промокла насквозь. Зубы у меня стучали от холода, и я вдруг заметила, что умоляю лес простить мне мое вторжение и отпустить меня… Но он продолжал держать меня высокой травой и злобным терном, изо всех сил стараясь помешать моему бегству.

Из-за того что кусты были очень густыми и из-за моих жалких попыток не нарваться на мстительные ветки ежевики, я совершенно не слышала приближения лошадей… Пока прямо за моей спиной не раздалось громкое фырканье.

Звук настолько меня испугал, что я инстинктивно упала на землю и застыла, стараясь не шевелиться. А потом я услышала голоса, только не мужские, что доносились прежде, а женские, и они переговаривались на немецком.

– Где же она? – спросила одна женщина.

– Мне показалось, я ее видела, – ответила другая, – но я не уверена.

Далее последовала короткая, насмешливо прозвучавшая фраза, которой я не поняла… И женщины умчались в лес, понукая лошадей гортанными криками.

Настолько потрясенная, что руки и ноги с трудом слушались меня, я поднялась на четвереньки, потом встала на ноги, желая помчаться вниз по склону… Но тут же моя нога провалилась в пустоту, и я прокатилась по склону на несколько метров, прежде чем влететь головой вперед в колючие кусты, торчавшие из озерца жидкой грязи.

Задохнувшись от неожиданности, я кое-как извлекла себя из путаницы веток и стерла грязь с лица. Как ни удивительно, однако моя новая сумка по-прежнему висела у меня на плече, и хотя она промокла так же, как и я, но, по крайней мере, была на месте.

Стоя на коленях, я попыталась определить, где нахожусь. Когда мои глаза более или менее приспособились к темноте, я увидела впереди слабый свет. Оказалось, что это электрическая вывеска, означавшая вход на музейную парковку по другую сторону шоссе. Я в буквальном смысле вывалилась из леса и упала на распаханное поле не более чем в нескольких сотнях метров от подъездной дороги к заброшенной ферме.

К тому времени, когда я наконец тронула с места взятую напрокат машину, обогреватель работал вовсю, но сама я настолько устала от холода и волнений, что едва могла сидеть прямо. Когда я задним ходом выбиралась по гравийной дороге к шоссе, мне понадобилась вся моя сила воли, чтобы сосредоточиться на управлении и объехать автомобиль, который появился здесь за время моего отсутствия.

Темно-синий «мерседес». Тот самый «мерседес», который я уже замечала в городе, когда днем выходила из гостиницы. Я разглядела на нем женевские номера.

В мгновение ока мой страх утих, подавленный яростью. Кем бы ни были эти люди, больше они не будут меня преследовать. Меня почти тошнило от гнева, когда я остановилась и схватила аптечку с заднего сиденья, чтобы найти в ней что-нибудь полезное. Конечно, в ней не было ножей, а больше ничто не годилось на то, чтобы перерезать тормоза… Но зато там были бинты и пластырь – этого было достаточно, чтобы скрутить два крепких шарика и затолкать их в выхлопную трубу «мерседеса».

– Если это старая машина, не трать времени зря, – советовала мне когда-то бабуля, говоря о подобной возможности. – Этот прием сработает, только если все системы в порядке.

Когда я наконец снова тронулась с места, я только и могла, что кое-как согнуть ледяные пальцы на рычаге передачи и прижать онемевшую ногу к педали газа. Однако чувство торжества вскоре начало согревать меня изнутри. Да, в том лесу произошло что-то дурное, однако я выбралась! Там были мужчины и женщины с лошадьми и ружьями, но ни один из них не сумел меня поймать. А теперь я выиграла для себя еще немножко времени… По крайней мере, я на это надеялась.

Вернувшись в отель, я сразу отправилась под горячий душ, прямо в одежде. Один за другим смывая с себя слои грязи, я обдумывала свои возможности. Впрочем, много времени это не заняло, потому что сделать я могла только одно: моментально сбежать отсюда.

Если даже я и таила слабые надежды на то, что в конце моих запутанных приключений меня ждет радостное воссоединение с бабулей или, по крайней мере, дружеская встреча с людьми, которые ее знали, события прошедшего дня полностью меня исцелили. Учитывая то, как доктор Егер мгновенно мобилизовала женщин, устроивших охоту на меня в лесу, я могла сделать только один вывод: нынешние амазонки – иначе и не назовешь – были так же опасны для меня, как Резник и аль-Акраб.

Завернувшись в полотенце, я несколько минут бродила по комнате, собирая вещи. Не было времени на то, чтобы проверить, как пережили купание в грязи бабушкина тетрадь или «История амазонок»; мне сейчас по-настоящему нужно было только одно: найти мою карту Германии. Куда, к черту, она запропастилась?

Три быстрых удара в дверь прервали мои безумные поиски.

Окаменев от неожиданности, я уставилась на дверь, почти ожидая, что она вот-вот распахнется. Но тут под ней появился листок бумаги.

Подобравшись ближе, я наклонилась, взяла листок и прочла нацарапанное на нем сообщение: «Ты в опасности. Я могу помочь. Ник».

Быстрый взгляд в замочную скважину подтвердил, что Ник и в самом деле стоит за моей дверью, небритый и хмурый.

Несколько секунд я была не в силах принять решение. Я ведь украла у этого человека сверхсекретные документы, заодно с бесценным манускриптом, и понимала, что мне следовало бы его бояться… Знала, что он должен быть вне себя от злости. И тем не менее при виде Ника я совершенно неожиданно почувствовала облегчение, а за этим облегчением трусливо пряталась всеобъемлющая, сияющая радость.

Мое сердце бешено колотилось, но я нашла в себе силы открыть дверь. И лишь когда Ник вошел в номер, я сообразила, что на мне одно только полотенце и что, наверное, мне было бы невредно быстренько найти какое-нибудь средство самообороны, просто на всякий случай.

Ник с подозрительным видом оглядел комнату, прежде чем повернуться ко мне. Его глаза потемнели, когда он увидел мое едва прикрытое тело и, я уверена, все те противоречивые чувства, что отражались на моем лице. Потом, как будто сообразив, что я жду от него объяснений, он сказал, довольно глупо:

– Я пришел, чтобы спасти тебя.

– Вообще-то… – Я заперла за ним дверь. – Ты меня задерживаешь…

Не знаю точно, кто начал первым. Ник определенно не имел в виду ничего такого, и я тоже… Но мы вдруг очутились в объятиях друг друга, уничтожая мучительное, разрушающее душу расстояние между Стамбулом и Брамше.

Мои сомнения и страхи тут же улетучились, стоило губам Ника коснуться моих губ. Застонав, судя по всему от собственной слабости, Ник целовал меня с исступленным забвением, словно я осталась единственным человеческим существом в мире, населенном дикими зверями, и он потратил всю свою жизнь, чтобы найти меня.

– Добро пожаловать в Германию, – прошептала я спустя некоторое время, в тщетной попытке восстановить дыхание; даже сквозь толстый свитер я ощущала тепло и силу, исходившие от его тела, и мысль о том, чтобы выпустить все это из рук, меня ничуть не привлекала. – Ты, конечно, можешь здесь остаться, но мне, боюсь, нужно уезжать.

– Не так быстро, богиня, – пробормотал Ник мне в ухо. – На этот раз мы сбежим вместе.

Но то, как он зажал меня между собой и стеной, заставляло предположить, что он вовсе не торопится давать тягу.

– Ты ужасный человек. – Я провела ладонью по его волосам, все еще не в силах поверить, что это действительно он и что он забрался в такую даль, чтобы вернуть меня. – Мне нужно было сбежать отсюда еще несколько часов назад… И ты бы тогда ни за что меня не нашел.

– Ох, да я бы нашел тебя где угодно.

Я попыталась заглянуть ему в глаза:

– Что нужно от меня аль-Акрабу?

Ник наклонился и снова меня поцеловал.

– Он не знает, что я здесь.

Я задохнулась, почувствовав под полотенцем руку Ника, наслаждавшуюся моей наготой. И с изумлением обнаружила, что хотя в моей голове продолжал отчетливо звучать голос шакала, предостерегавший меня и напоминавший, что нужно держать себя в руках и потребовать каких-то объяснений, тем не менее другая, примитивная и склонная к фатализму часть меня самой не хотела ничего, кроме как слиться с Ником, со всеми его семнадцатью версиями.

– А ты разве не боишься, – прошептала я, – что тебя порвут на части мои сестры-амазонки?

– Да. – Ник стал целовать мои обнаженные плечи, подбираясь к изгибу шеи, заставляя меня невольно сдерживать дыхание. – Но ты того стоишь.

И как раз в это мгновение зазвонил гостиничный телефон.

– Черт! – Я оттолкнула Ника. – Посмотри, кто там снаружи?

Пока Ник осторожно выглядывал в окно в щель между задернутыми занавесками, я сняла трубку и коротко бросила:

– Да?

Никто не ответил, в трубке раздались гудки.

– Что там? – спросила я Ника. – Синий «мерседес»?

– Не уверен. – Он выглянул еще раз. – Но только что подъехал темный «ауди».

– Слушай, а как насчет того… – Я могла сейчас думать только об одном – о возможном пути бегства, – чтобы я оставила «Историю амазонок» прямо здесь, на кровати?

Ник покачал головой и подошел ко мне, чтобы помочь уложить вещи.

– Да Резник и гроша ломаного не даст за этот манускрипт. Это была приманка, чтобы поймать амазонок, что убили его сына. А теперь он думает, что ты – одна из них.

– Да какого черта! – закричала я из ванной комнаты, быстро собирая недавно купленные – и весьма недешевые – туалетные принадлежности. – Какого черта он вообще решил, что я амазонка?

– Потому что Резник – параноик и сукин сын, – прокричал в ответ Ник, – и он на входе просвечивает своих гостей сканером, и так уж получилось, что он увидел и твой браслет.

Через мгновение мы уже мчались по тихому коридору к аварийному выходу. Но едва Ник протянул руку к белой металлической двери, та внезапно распахнулась снаружи, и в проеме появились две женщины.

Поскольку они были в спортивных костюмах, а на их плечи были наброшены полотенца, в первый момент я подумала, что это просто постояльцы гостиницы, которые вернулись из спортивного зала. Но я едва успела приветливо кивнуть одной из них, как вторая с силой ударила Ника в живот, а потом схватила за волосы и приложила лицом о свое колено.

Я была настолько потрясена таким поворотом событий, что мне понадобилось мгновение-другое на осознание того, что, собственно, происходит. Несмотря на хлынувшую из носа кровь, Ник весьма успешно отбил атаку, нанеся хулиганкам несколько крепких ударов, чего они, похоже, не ожидали… Но тут появилась третья женщина.

Я как раз успела схватить тяжелую малярную кисть, стоявшую у стены, чтобы использовать ее как оружие, но тут заметила и других людей, приближавшихся к нам из дальнего конца коридора.

Только тогда мне наконец пришло в голову, что нужно позвать на помощь, но было уже слишком поздно. Двое мужчин, спешивших к нам, сунули руки во внутренние карманы пиджаков, и по их лицам я отлично поняла, что последует дальше.

Заорав от страха, я сумела привлечь внимание женщин к опасности, и они тут же бросили Ника и метнулись вперед по коридору, чтобы остановить мужчин до того, как полетят пули.

– Бежим! – Я дернула Ника за руку. – Это наш шанс!

Схватив те сумки, до которых смогла дотянуться, я выскочила на пожарную лестницу. Через секунду мы уже выбежали через заднюю дверь в сад отеля.

– Сюда, – сказал Ник.

В темноте я видела лишь силуэт Ника, бежавшего впереди меня по мокрой от росы траве. Нырнув под проволочную изгородь, мы продолжили бегство через бугристый сырой луг, где топтались молчаливые овцы, пока наконец не добрались до узкой гравийной дороги и какой-то машины, стоявшей под навесом сарая для садовых инструментов.

– Нет! – воскликнула я, когда Ник открыл передо мной дверцу с пассажирской стороны. – Я поведу. А ты лучше займись своим носом.

Мы больше не обменялись ни словом, пока не добрались до автострады. Я была слишком занята, то и дело проверяя, не гонится ли кто-нибудь за нами, а Ник как можно дальше откинулся на спинку сиденья в попытке остановить кровотечение.

– Что, сломан? – спросила я наконец.

Ник рыкнул:

– Ну этот носище сломать не так-то просто. Но что, черт возьми, там произошло?!

– Этот же самый вопрос я задаю себе дважды в день, – ответила я. – Думаю, мы умудрились попасть под перекрестный огонь. Какие-то придурки Резника из Женевы ездили за мной в «мерседесе», и я совершенно уверена, что те три милые леди были амазонками. Что ты думаешь?

Ник застонал, хотя, возможно, собирался хихикнуть.

– Ну, ты ведь меня предупреждала, чтобы я не злил твоих сестер-амазонок, так что… – Открыв бардачок, он взял оттуда что-то и протянул мне. – Вот твой новый паспорт. Нам придется на какое-то время затаиться. Тебя теперь зовут Артемида Панагополус. Думаю, нам лучше стать греками. Ты знаешь греческий. А я буду твоим слабоумным мужем. Как насчет того, чтобы устроиться в каком-нибудь бунгало на берегу маленького симпатичного острова и уже оттуда послать поздравления моему боссу?

Если бы мне не нужно было следить за дорогой, я наверняка схватила бы Ника за воротник и попыталась придушить.

– Я думала, ты бросил свою работу. Ты ведь говорил, что аль-Акраб не знает, где ты находишься…

– Не знает. Но я все равно работаю на него. – Ник бросил на меня неуверенный взгляд. – Но если тебя это утешит, так меня едва не выгнали за то, что я украл «Историю амазонок»…

– Вот как? – Я почувствовала, что мое настроение слегка улучшилось от такого поворота событий. – Но если этот твой аль-Акраб не приказывал тебе украсть манускрипт…. Тогда зачем ты это сделал?

Ник вздохнул:

– Видишь ли, судя по всему, Резнику достался манускрипт, украденный из маленького архива в Румынии. За кражу арестовали одного из сторожей.

– Но ты ведь не поэтому его стащил?

– Ну ладно… – Ник немного приподнял спинку сиденья. – Случилось вот что: у меня был строжайший приказ не появляться на вечеринке у Резника, но я не смог устоять перед искушением еще раз тебя увидеть. Однако до того, как я нашел там тебя, меня отвлекла какая-то женщина в костюме кошки, она смотрела на меня так, словно мы были знакомы, а потом сбежала с кем-то в костюме мыши…

– Погоди-ка минутку… – Я попыталась вспомнить ту весьма враждебно настроенную «кошку», с которой столкнулась в дамской комнате в доме Резника. – Я их тоже видела. Та, что была в мышином костюме, украла мой телефон в Нафплионе. И могу поклясться, что именно она напала на меня в лабиринте.

– Вряд ли. – Ник повернулся на сиденье и поморщился от боли. – Та, что напала на тебя в лабиринте, украла твой ноутбук, а этот ноутбук оказался в доме Резника задолго до начала приема. Я совершенно уверен, что те две женщины явились туда как раз для того, чтобы украсть твой компьютер у него. А теперь этот ноутбук лежит где-нибудь на дне Черного моря, дремлет среди рыб по соседству с твоим же телефоном. Но как бы то ни было – и мне жаль, что от этого ты вообразишь меня закоренелым преступником, – я видел, как две эти милые цыпочки прокрались в маленький музей Резника во время приема. Я решил пойти за ними и слышал, как они поднимались на верхний этаж. А это дало мне шанс заглянуть в библиотеку. И вот тебе на – там лежит академическое будущее Дианы Морган, бери не хочу. Я собирался подарить тебе его в тот же вечер, но потом все пошло… немного наперекосяк.

Я глянула на Ника, смягчившись от его исповеди:

– Я вполне ценю такой жест, вот только теперь за нами гонится толпа головорезов Резника вместе с новоявленными амазонками.

Ник горестно хмыкнул:

– Ладно, я совершил ошибку. Я был уверен, что те особы отключили камеры наблюдения заодно с системой сигнализации. Однако если бы я не стащил «Историю амазонок», твой приятель не настучал бы на меня и Резник не стал бы связываться с моими людьми в Дубае, а тогда я так и не узнал бы, что его сканер превратил тебя в амазонку. Назови-ка мне какую-нибудь греческую трагедию, которая с этим сравнится!

Некоторое время мы ехали молча. Здесь, вдали от Тевтобургского леса, ночь казалась спокойной и ясной: вокруг нас мигали звезды, а над горизонтом повис тонкий полумесяц. Но внешняя безмятежность никак не влияла на мое внутреннее состояние. Недоумение волна за волной накатывало на мое сознание, и я была разочарована тем, что даже теперь, сидя в машине рядом с Ником, я по-прежнему не знала, что скрывалось за интересом Фонда Акраб к амазонкам. Но у меня хватало ума не расспрашивать Ника, пока мы неслись на скорости сто тридцать километров в час. И я просто сказала:

– Как ты меня нашел?

– Хм, начнем с того, – Ник явно развеселился, – что ты путешествовала под собственным именем, взяла в аренду машину на свой паспорт, зарегистрировалась в отеле «Идингсхоф» тоже по нему…

Не глядя на Ника, я почувствовала, что он улыбается.

– Мне очень жаль, доктор Ливингстон, но если вы действительно не хотели, чтобы я к вам явился, вам не следовало оставлять за собой след шириной в Нил… или, лучше сказать, шириной в Амазонку? – Поскольку я промолчала, Ник вздохнул и продолжил: – Я просто позвонил Ребекке. Она была более чем рада помочь. Сказала, что мистер Телемакос посоветовал тебе отправиться в музей Калькризе. После этого мне только и оставалось, что обзвонить все гостиницы в округе…

Я вспыхнула:

– Бекки тебе поверила?

– А почему бы и нет?

Мне на ум пришла тысяча причин, по которым Ребекке не следовало доверять Нику, однако все они выглядели довольно жалко перед тем фактом, что Ник бросил вызов могущественному аль-Акрабу и проехал через всю Германию, чтобы спасти мою жизнь и в награду получить разбитый нос.

Весь остаток пути я излагала историю своих злоключений в Калькризе, включая и подозрения насчет аукционных каталогов и того, что доктор Егер могла быть распространителем информации среди амазонок.

– Это выглядит более чем логично, разве не так? – сказала я, когда мы свернули с автострады. – Конечно же, амазонки не могут рисковать тем, что кто-нибудь обнаружит их тайные средства связи… в особенности при той награде в миллион долларов, которую Резник назначил за их головы.

Я была настолько поглощена нашей беседой, что едва замечала темноту вокруг, пока не услышала хруст грязи под колесами. Ник говорил мне, куда поворачивать, и я так и делала, но…

– Но это не аэропорт Франкфурта… – Только это я и смогла сказать, когда мы остановились перед каким-то неосвещенным коттеджем.

– Я вовсе не пытался надуть филолога, – ответил Ник, выходя из машины. – Я просто подумал, что мы нуждаемся в небольшом отдыхе в тишине.

Я услышала, как он отпирает дверь коттеджа старомодным ключом.

– Но где мы находимся? – спросила я, выбираясь из машины и тщетно пытаясь разглядеть окружавший нас пейзаж; здесь пахло лесом, а единственными звуками были уханья совы где-то вдалеке, но я не помнила, чтобы замечала деревья вдоль дороги. – Какое-то тайное укрытие аль-Акраба во Франкфурте?

– Что угодно, только не это, – возразил Ник, включая внутри несколько ламп. – Добро пожаловать в мою Германию. Это Таунус, он находится неподалеку от аэропорта. Сейчас ничего не видно, но отсюда открывается великолепный вид на долину Майна. – Он улыбнулся мне, оглянувшись через плечо. – В этом доме я так хорошо сплю, что не раз опаздывал на самолет. Это, вообще-то, моя единственная настоящая собственность.

Следом за Ником я вошла в маленький домик. Кроме огромной кровати, здесь почти не было мебели. Небольшой письменный стол с шатким стулом стояли у окна, а сидеть можно было только на большой диванной подушке перед камином.

– Ну как? – спросил Ник, опускаясь на колени перед очагом, чтобы смять какую-то старую газету. – Недостаточно шикарно для доктора Ливингстона?

Я окинула взглядом неровные каменные стены и деревянный потолок. Было нечто невероятно соблазнительное в этой беззащитной простоте и слабом запахе углей, висевшем в воздухе. Да, это был не отель «Чираган-Палас», но, будь у меня выбор, я бы предпочла именно это место.

Когда я вернулась из крошечной ванной комнаты, Ник стоял, прислонившись к камину, ожидая, пока разгорится огонь.

– Вот. – Я протянула ему влажную губку. – Твоя очередь.

Он криво улыбнулся:

– Ну да, я знаю, что жутко выгляжу…

– Не хуже, чем обычно. – Я помогла ему стянуть заляпанный кровью свитер и заметила, как он морщится, оберегая плечо. – Очень болит, да?

– Ну, мне и посильнее доставалось с того дня, как я с тобой встретился.

То, как Ник посмотрел на меня, откровенно сказало мне, что именно он подразумевал.

– Тебе следовало меня пристрелить, когда у тебя была такая возможность, – прошептала я, запуская руки под его футболку. – Или оставить меня умирать в том подземном храме…

Ник поцелуем заставил меня умолкнуть. Потом поцеловал еще раз. И только после этого сказал, сердито качая головой:

– Я сделал все, что мог, чтобы не влюбиться в тебя.

От его слов я почувствовала себя до глупости счастливой.

– И каков результат?

Ник взял мою руку, прижал свою ладонь к моей, и через несколько секунд я уже не могла различить, чей именно пульс я ощущаю.

– Что скажешь, богиня? – Он заглянул мне в глаза. – Позволишь ли ты смертному полюбить тебя?

Я наклонилась поближе к нему:

– Это опасно. Но тебе ведь нравится опасность, разве не так?

Более не колеблясь, Ник заключил меня в объятия, и мы с жадностью прижались друг к другу. У меня еще оставались к нему вопросы, но я их уже не помнила. Все, что я хотела знать, был Ник… И как моя кожа ощутит его кожу, и так ли он нетерпелив, как и я… Одежда была сорвана, руки дали себе волю… Наша потребность быть вместе стала так велика, что мы оба совершенно забыли о вежливости. Я слышала, как стонет Ник, когда я сжимаю его плечи, но не знала, стон ли это боли или наслаждения. И меня это не остановило. Я желала Ника куда сильнее, чем когда-либо желала кого-то, я стремилась к его телу с ненасытностью… Еще не успев даже раздеться до конца, я уже была прижата к стене и ощутила Ника в себе – наслаждение было таким сильным, что я чуть не потеряла сознание.

– О, бог мой… – выдохнул Ник, когда мы наконец упали на огромную подушку на полу, и из его носа снова потекла кровь. – Что ты со мной делаешь?

– Наверное, ты хотел добавить «богиня», – пробормотала я, осторожно стирая кровь с его губ. – И с каких это пор ты стал таким религиозным?

Ник провел пальцами по моей вспотевшей коже, и в его глазах светилось благоговение.

– Только бессмертные могут так действовать на человека, как ты действуешь на меня.

– Ну, поначалу ты вовсе не так уж и сох по мне, а?

Ник улыбнулся, понимая, что я на самом деле имею в виду.

– Не думаю, что смог бы заманить тебя в Алжир, если бы сразу потащил в свой шатер и начал расстегивать штаны. А?

– Ну… если бы ты сначала сбрил свою ужасную бороду…

Ник засмеялся:

– Поосторожнее! Если ты будешь плохо себя вести, она может снова отрасти…

Позже, когда мы уютно устроились в кровати, я наконец задала вопрос, который уже много дней вертелся у меня в голове.

– А что ты подразумевал тогда в Стамбуле, заявив, что уже поймал пулю вместо Джеймса? – спросила я, поглаживая грудь Ника.

Ник улыбнулся и поцеловал меня.

– Ты и сама знаешь. Если бы не он, я бы давно тобой занялся.

Я расхохоталась:

– А твои боссы никогда тебе не говорили, что нельзя домогаться своих служащих?

Ник громко хмыкнул:

– Домогательство – это часть договора.

– Слушай… а тебе нравится работать на мистера аль-Акраба?

Ник немножко подумал:

– Нет.

– Тогда почему ты не уйдешь от него?

– Это не так-то просто. – Ник как будто почувствовал себя неловко, чтобы не сказать глупо. – Думаю, пора уже все тебе рассказать. Мистер аль-Акраб – мой отец.

– Что?!

Я бы свалилась с кровати, если бы Ник меня не удержал.

– Ну, ну… – Он поцеловал меня в шею. – Это все-таки не то же самое, что оказаться в постели с самим дьяволом.

– Не знаю…

Я не понимала, то ли мне смеяться, то ли плакать. Трудно было сердиться на Ника за то, что он в конце концов сказал правду, однако мысль о том, что Ника окружала неизбежная для таких людей свита моделей в бикини и гоночных автомобилей, вызвала во мне грусть.

– Дай определение, что такое «дьявол».

– У меня есть кое-какие искупающие вину качества, разве не так? – Ник взял мою руку и утащил ее под одеяло. – Ну, например, очень большое… сердце.

– А как насчет очень больших объяснений? – возразила я, напоминая себе обо всех тех замечательных причинах, по которым я сбежала от него в Стамбуле. – Твои люди шпионили за моими родными! В том числе какой-то низкопробный детектив, который лазил сквозь зеленые изгороди и прочие кусты, чтобы сфотографировать моих родителей у них дома! А как насчет тех пистолетов под твоей кроватью? Уверена, они для того, чтобы стрелять в людей! – Я уставилась на Ника, чтобы проверить, как именно подействовали на него мои слова, и была вознаграждена тем, что его улыбка растаяла. – Так что уж извини меня, если я рассердила тебя такой малостью. Но ты с самого начала лгал мне, дурачил меня, манипулировал мной… Я даже не знаю твоего настоящего имени!

Ник откинулся назад и скрестил руки на груди:

– Меня зовут Ник. Так, как я тебе и сказал. Отец называет меня Камалем, но мама звала меня Никколо.

– Бразильянка? – предположила я, подталкивая его к дальнейшим объяснениям.

Я ведь отлично помнила наш разговор в Микенах за обеденным столом мистера Телемакоса, сооруженным из школьной доски, когда Ник потчевал нас литературной импровизацией – полностью фальшивой, как я теперь понимала, – на тему своего горестного детства.

– Нет. – Ник вздохнул и закрыл глаза. – Моя биологическая мать.

И он снова погрузился в молчание, а моя давно назревшая растерянность превратилась теперь в полнейшее недоумение. Я была так уверена, что мы будем говорить о содержании того конверта, который я стащила, начав с отчетов частного сыщика обо мне и моей семье… Но осознание того, что на самом деле я могу оказаться лишь фигурой второго плана в пространных объяснениях Ника, основательно меня отрезвило.

– Мой отец родился в Иране, в старой и очень богатой семье, – заговорил наконец Ник, по-прежнему не открывая глаз.

– Семья аль-Акраб, полагаю?

– Нет, нет, нет… – Ник отмахнулся от этого предположения усталым жестом, – аль-Акраб – это арабское имя. Оно означает «скорпион». Мой отец взял его, когда в двадцать два года его изгнали из семьи.

Видимо почувствовав мое удивление, Ник открыл глаза. Он выглядел таким несчастным, что я ощутила укол жалости. Лишь в этот момент мне пришло в голову, что, может быть, скрытыми причинами его столь продолжительной таинственности было вовсе не желание одурачить меня, а просто необходимость создать некий внутренний барьер между собой и отцом. Все эти бесконечные маскировки и перемены мест, все эти паспорта… Могло ли быть так, что Ник прятался не только от мародеров и контрабандистов, но и от самого себя? Наклонившись, я поцеловала его в щеку, и он улыбнулся в ответ.

– Тридцать четыре года назад мой отец со своей командой выиграл в Оксфорде соревнования по гребле, – продолжил Ник. – И вместе с товарищами отправился в Лондон отпраздновать это событие. И там он познакомился с одной девушкой, и они провели ночь вместе. Но она сбежала еще до рассвета, и он больше никогда ее не видел… – С этими словами Ник встал с кровати и ушел в крошечную кладовую, абсолютно голый, предоставив мне гадать, как это мне удавалось так долго удерживать внимание такого потрясающего мужчины, и еще – закончил ли он свой рассказ…

Через несколько минут Ник вернулся с бутылкой красного вина, двумя бокалами и коробкой печенья. И только когда бокалы были наполнены и он коснулся своим моего, он сказал:

– Год спустя мой отец получил по почте младенца. То есть меня. К посылке прилагалось письмо. В нем говорилось: «Милый Хасан, это твой сын. Его зовут Никколо. Пожалуйста, прости его. Ему не понять того, кем является его мать». Там было еще кое-что, но теперь это не имеет значения. Под запиской также была подпись: «Мирина».

Я вытаращила глаза, утратив дар речи.

– В общем, как ты можешь догадаться, – Ник основательно отпил из своего бокала, – мой отец потратил следующие тридцать три года на попытки отыскать эту самую Мирину. Он был убежден в том, что она амазонка. Она была невероятно красивой и сильной, а обстоятельства их встречи были столь необычными… Мой отец возвращался с друзьями из ночного клуба, когда прекрасная латиноамериканка подошла к ним и взяла его под руку. И только много лет спустя отец сообразил, что по улице в тот момент проехало несколько полицейских машин с включенными сиренами. Но как бы то ни было, эта женщина вошла с ним в отель, а затем и в отцовский номер. Он был так зачарован ее внешностью, что не стал возражать. Как только они остались наедине, она извинилась и ушла в ванную комнату. Она провела там довольно много времени, и отец даже постучал в дверь и спросил, все ли у нее в порядке. Она не ответила. Когда отец толкнул дверь и понял, что та заперта изнутри, он просто вышиб ее, подумав, что девушка, возможно, принимает наркотики или задумала самоубийство… В общем, ему что только не пришло в голову. Но он нашел ее рыдающей под душем. Поначалу он подумал, что она ранена, потому что на полотенце для рук и в раковине он увидел кровь, но на ее теле ран не было. Потом он заметил охотничий нож на груде ее одежды. – Ник скривился, посмотрев на меня. – Конечно, отец был заинтригован. Кто эта женщина? Что она натворила? Он попытался разговорить ее, приласкать, но она оттолкнула его и огрызнулась: «Ты знаешь, как наказывают того, кто оскверняет амазонку?» В конце концов она встала и вытерлась, а мой отец убедил ее остаться на ночь в его номере. Подробностей я не знаю, но, учитывая то, что я был зачат именно в ту ночь, я прихожу к выводу, что отец вовсе не спал в кресле. И – да, – Ник кивком указал на мою руку, – она носила точно такой же браслет, как у тебя. Поэтому мой отец и отправился тридцать лет назад в Микены, чтобы поговорить с мистером Телемакосом.

И тут наконец длинная цепочка костяшек домино начала стремительно падать в моей голове.

– Ну конечно! – воскликнула я. – Это был твой отец! Мистер аль-Акраб! Это он был тем Крисом Хаузером из Балтимора, так ведь? Вот почему ты был таким странным в тот день!

– А я был странным? – Ник как будто слегка развеселился. – Ну, теперь ты понимаешь. Я ведь даже не догадывался о том, что отец приезжал туда прежде, да еще и под чужим именем. Я и теперь не понимаю, как мистер Телемакос умудрился увидеть связь… Я совсем не похож на отца. Да?

– Ну он же Оракул, в конце-то концов, – ответила я, дипломатично уходя от прямого ответа. – Он сказал, что и моя сумка вернется. Так оно и вышло.

Ник внимательно посмотрел на меня, словно не был пока уверен, до какой степени я его простила. Потом, с надеждой коснувшись ладонью моей щеки, он прошептал:

– Он сказал мне, что ты – моя половинка. Но я и так уже это знал.

Я поцеловала его в ладонь:

– Хотелось бы мне, чтобы мы обо всем этом поговорили до поездки в Стамбул. Или, по крайней мере, до того, как уехали из Стамбула.

Ник покачал головой:

– Диана… до вчерашнего вечера я просто не знал всего этого. Когда ты исчезла, я полетел в Дубай, чтобы наедине увидеться с отцом, что всегда очень нелегко…

– Ты летал в Дубай? Но я же видела твоего отца там, в отеле «Чираган-Палас», вместе с мистером Людвигом…

– Он весьма подвижный и увертливый тип, – сказал Ник, наливая нам обоим еще вина. – Я потребовал, чтобы он мне все объяснил: какого черта мы вообще делаем, и при чем тут ты, и почему Резник гоняется за тетрадью твоей бабушки… И тогда он отдал мне тот конверт, который ты у меня свистнула. – Ник покосился на меня. – И еще, кстати, он дал мне те пистолеты, на случай, если придется столкнуться с Резником. Это его способ показать свою любовь.

Переполнившись сочувствием, я прижалась головой к его плечу:

– Мне ужасно жаль…

– Не стоит. Если бы ты вот так не сбежала, я бы никогда не смог вытрясти из него всю правду. Я, вообще-то, всегда знал, что женщина, которая меня вырастила, не моя мать, но, как ты сама заметила, до встречи с тобой я и слова «амазонка» почти не знал. И только тем вечером на лодке, когда ты рассказала мне о своей бабушке и о том, что амазонки отказываются от рожденных ими мальчиков, я начал подозревать, что наше путешествие имеет какое-то отношение и ко мне тоже. Отец отправил меня на это странное задание – держаться как можно ближе к тебе и проследить, что ты собой представляешь… Но не объяснил, зачем ему это нужно.

– Но почему? – спросила я. – Зачем вся эта таинственность?

Ник глубоко вздохнул:

– Таков уж мой отец. Он всегда говорит, что тот, кто управляет настоящим, переписывает прошлое. Я только никогда не понимал, что он говорит о самом себе. Я полагаю, что, если ты начинаешь лгать людям и создавать альтернативную реальность, ты не можешь просто взять и отодвинуть ее в сторонку. – Он снова покачал головой и выглядел теперь почти таким мрачным, как в Алжире. – Я понимаю, все выглядит так, словно я лгал тебе с самого начала, но на самом деле я просто изложил тебе ту историю, которую мой отец рассказал мне. Я понятия не имел, что он тридцать три года подряд искал амазонок и что его странноватый интерес к археологии был всего лишь предлогом для того, чтобы разворошить каждый муравейник в Средиземноморье…

– Может, он считал, что таким образом защищает тебя? – предположила я, думая о своих собственных родителях. – Но тогда… Тогда зачем он пожелал, чтобы именно ты пошел по следу амазонок? И похоже, надеялся, что я тебе в этом помогу.

– Он утверждает, что хотел дать моей биологической матери шанс встретиться со мной. – Ник нахмурился. – Я лично думаю, что это игра с позиции силы. Он желает доказать, что в конце концов был прав и что амазонки действительно существуют и по сей день. Он велел, чтобы я не спускал с тебя глаз… везде следовал за тобой… выяснял, куда ты хочешь направиться.

Я ощутила укол подозрения.

– Но ты меня уволил. В один прекрасный день. Зачем тебе было меня увольнять, если предполагалось, как ты утверждаешь, что ты должен постоянно за мной следить?

Ник кивнул, понимая мою идею:

– Когда мы с тобой впервые встретились, для меня на первом месте был тот храм. Я решил, что тебя пригласили, поскольку ты связана с Оксфордом и Моузлейнами. – Ник улыбнулся, наверное вспомнив, как многое весьма драматически изменилось с тех пор. – Признаю: я дождаться не мог, когда наконец от тебя избавлюсь. Но потом я переговорил с отцом, и он четко мне объяснил, что ты куда важнее храма. – Ник обнял меня за плечи и запечатлел поцелуй на моем лбу. – Он и представления не имел, насколько оказался прав.

– Даже несмотря на то, что я с чем-то там связана?

– Ты связана с браслетом амазонки. – Ник провел пальцем по шакалу. – С этого все и началось. Мой отец был убежден, что рано или поздно ты приведешь меня к плавучей базе амазонок. А когда он увидел, что события не спешат развиваться, то решил, что следует как-то подтолкнуть амазонок к действию. Поэтому он и потребовал, чтобы я вернул тебе телефон там, в Алжире. Он хотел узнать, кому ты позвонишь и что после этого произойдет. Он уже подозревал, что твой контакт в Оксфорде, Катерина Кент, как-то связана с амазонками; он просто не знал, какую именно роль она играет.

– Как мило! – сказала я. – Ставить научные эксперименты на своем собственном сыне! Отлично! Ему все это явно недешево обошлось. Полагаю, он поэтому и хотел, чтобы ты начал болтать о сокровищах амазонок? Чтобы заставить амазонок ощутить некоторое давление?

Ник выглядел виноватым.

– Подумать только, я играл на его стороне, а на тебя навлекал неприятности… Но я просто не представлял, с чем нам придется столкнуться. Да и он тоже. Видимо, он был убежден, что в какой-то момент моя мать должна будет осознать, кто я таков, и откроется мне. А если нет… Ну, ничего страшного, поскольку я же все равно ничего о ней не знал. Он наверняка даже не воображал, что мы можем оказаться зажатыми между амазонками и головорезами Резника.

Некоторое время мы оба молчали. Мне казалось странным сидеть вот так и наблюдать за языками пламени, танцующими в камине, зная, что огромные поленья скоро превратятся в пепел… И что весь мой мир пошатнулся. В конце концов я прижалась к Нику и сказала:

– Ты говорил, что твой отец был уличным музыкантом. И мне это понравилось.

Ник в очередной раз вздохнул:

– Ну, он действительно был. А я действительно был его обезьянкой и бегал по кругу со шляпой. Его родные в Иране, узнав о ребенке, то есть обо мне, просто пришли в бешенство. Они пожелали, чтобы отец отказался от меня и продолжил учебу в Оксфорде, как будто ничего не случилось, а когда он не согласился с ними, они выбросили его из семьи. Тогда отец обратился в колледж, предлагая как-то отработать плату за обучение, но ему объяснили, что он не может там оставаться с ребенком… Это «не в духе Оксфорда». У него не было денег, домой он вернуться не мог… Вот он и сунул меня в рюкзак и присоединился к группе бродячих музыкантов. Так он оказался в Рио, где и начал свое первое дело, и встретил женщину, которая стала мне приемной матерью. Отец целиком и полностью сделал себя сам. Рядом с ним нелегко находиться. Он испытывает потребность контролировать все и вся.

– Даже тебя?

– В особенности меня.

Я попыталась улыбнуться:

– Он явно не слишком популярен в Оксфорде. У меня сложилось впечатление, что он довольно… беспощаден?

Ник сжал мое бедро:

– Он вовсе не так плох, как людям нравится думать, просто он весьма целенаправлен. Тебе когда-нибудь приходилось слышать о капиталистах, которых бы не считали беспощадными? Это же общее мнение бездумного стада.

– Но даже если и так, полагаю, он был бы не слишком доволен, если бы узнал, что ты связался с оксфордской училкой.

Ник повернул голову и посмотрел на меня с кривой улыбкой:

– Он бы понял мое желание завоевать ледяную принцессу, которая и руки бы мне не подала…

Улыбка Ника угасла, он провел пальцами по всему моему телу, как бы демонстрируя ту вольность, с которой теперь могла путешествовать по нему эта некогда презираемая рука.

– И ты именно это и сделал? – спросила я, когда он наклонился ко мне, чтобы поцеловать. – Преодолел мою ледяную царственность?

– Преодолел ли? – Ник лег на меня сверху. – Разве я не ощущаю нечто вроде бунта? – Он улыбнулся, когда я расслабилась под ним. – Что-то не похоже на капитуляцию…

– Поосторожнее! – предостерегла я его. – Это может оказаться засадой. В любой момент мои сестры-амазонки могут вышибить дверь…

– И то верно. – Ник прижал мои руки к постели. – Так что лучше мне поспешить.

Глава 37

До этих мест (и в этом слухи говорят правду), и только до этих мест, и простирается мир.

Тацит. Германия

Я внезапно проснулась, испугавшись, что все было сном. Мое сердце колотилось как сумасшедшее. Но когда я увидела Ника, мирно спавшего рядом, то ощутила такое огромное облегчение, как будто пробудилась от чудовищного кошмара. Прижавшись к его соблазнительно теплому боку, я смотрела на него, уже освещенного легким светом начинавшегося дня. Как могло случиться, что этот великолепный мужчина, вообще не знавший меня какой-нибудь месяц назад, тем не менее открыл во мне такие стороны – если не всю меня до конца, – о которых я никогда и не подозревала?

– Дай мне минутку, богиня, – пробормотал Ник. – Я ведь простой смертный, помнишь?

Несмотря на разбитый нос, Ник даже во сне выглядел как античная статуя, и мне вдруг пришло в голову, что при всех его тайнах на теле Ника не осталось никаких следов его необычной истории. Ни шрамов, ни драгоценностей, ни татуировок, ничего, что могло бы дать хоть какой-то намек на его происхождение или на те события, через которые он прошел, прежде чем упасть в мои объятия. Камаль аль-Акраб жил под фальшивыми именами и, по его собственному признанию, всю свою сознательную жизнь удирал от лизоблюдов, которые за роскошной наклейкой не видят человека.

Вот в этом мы на самом деле были похожи куда больше, чем я осознала вначале. Да, мы выросли рядом с совершенно различными кострами – если даже не в разных племенах и пещерах, – но у нас также было очень много общего, и в основном это потребность убегать и искать. В то время как Ник пересекал самые дальние концы земли, ища спасения от имперских амбиций своего отца, я галопом уносилась в прошлое, чтобы сразиться с теми, кто утверждал, будто амазонки не что иное, как затертые слова на хрупких пергаментах. Как это было странно – и как удивительно, – что наши дорожки сошлись вот таким образом.

Слишком возбужденная, чтобы снова заснуть, я выбралась из постели и подошла к камину, чтобы проверить, не удастся ли мне вернуть угли к жизни. Потом я повернулась к своей грязной сумке, готовясь к тому, что найду ее абсолютно пустой. Это была уже третья сумка, которой я обзавелась на протяжении двух недель; как бы злая фея дамских сумок не устала от меня…

К счастью, «История амазонок» пострадала лишь чуть-чуть; главный удар приняла на себя бабулина тетрадь. Разбухшая и отсыревшая, она приобрела вид мокрой кухонной тряпки, и я чуть не заплакала, когда отклеила первую страницу и увидела, что синие буквы размыло до такой степени, что разобрать их было уже невозможно.

Усевшись за письменный стол у окна, я осторожно разделила страницы в надежде, что влага не проникла до самой середины тетради… но она и туда пробралась. Из всех тех сотен слов, которые бабушка так старательно переводила для меня, не осталось ни одного.

Подавленная горем, я продолжала перебирать страницы наугад, чтобы проверить, не осталось ли где-то хоть каких-то понятных записей и не смогу ли я как-то все это восстановить. И тут я увидела их…

Слова, написанные невидимыми чернилами.

Точнее, по одному слову примерно на каждой третьей странице… Но этого оказалось достаточно, чтобы я подпрыгнула на месте от волнения, вскочила и стала бегать взад-вперед по комнате.

Чем могла воспользоваться бабуля? Белым мелком? Но что бы это ни было, его невозможно было прочитать за синими буквами, которые покрывали каждую страницу. Однако теперь, когда от них остались лишь смутные воспоминания, белый мел – явно смешанный с жиром – выступил из-под синей маскировки. Так просто…

Все это время, подумала я с благоговейным страхом, я носила с собой тайное послание бабули, и, если бы я накануне не провалилась в грязь в Тевтобургском лесу, я могла бы так никогда и не узнать правды.

Снова усевшись за стол, я стала просматривать промокшие страницы с самой первой, поворачивая каждую так, чтобы солнце, поднимавшееся над лугом, помогло мне прочитать каждое слово.

Однако дело оказалось не таким легким, как могло показаться поначалу; на первый взгляд ни одно из этих слов просто не имело смысла. Заинтригованная, я порылась в ящиках письменного стола, нашла какой-то блокнот и авторучку и принялась переписывать слова точно в том порядке, в каком их находила:

ФИН КСПО ЛЕМЗ АИ ПП ЛА ПАД ОБ РЕМЗ

АПА НТА РИТ ЕТ ЕРМО ДО АМР ПЕ ЗИ ААКИ

БИ ИНИ ТИ ЯМО ЛП АД АВ АБ УРУС И

После первоначальной растерянности я атаковала список со всеми известными мне дешифровочными кодами: я так и эдак тасовала буквы, переставляла слоги, брала то каждую первую букву, то каждую вторую… Но ни одна из моих попыток не дала результата.

В особенности меня разочаровывало то, что слова казались смутно знакомыми именно в том виде, в каком они были написаны, пусть даже в них не было никакого смысла; меня одолевало чувство, что нужно какое-то самое минимальное изменение перспективы, чтобы все стало безупречно ясным. Но при этом в списке ощущалось нечто греческое и латинское, а я сильно сомневалась в том, что бабуля владела этими языками. Даже если она когда-то училась археологии, могла ли она в те дни, много лет спустя, с легкостью составить подобную записку? Более того, если сообщение и вправду было составлено на смеси древних языков, разве бабушка могла быть уверенной в том, что я когда-нибудь сумею его прочесть?

Как бы то ни было, можно было не сомневаться, что бабуля хотела быть уверенной: сообщение не попадет в чужие руки. Вопрос был только в том, что подпадало под определение «своих» рук? С каким именно знанием хотела познакомить меня бабушка еще до того, как я поняла, что достойна ее доверия?

Впрочем… Ну конечно!

Все стало вдруг ясным, как созвездия на безоблачном небе.

Я была так поглощена своим открытием, что вздрогнула от неожиданности, когда Ник подошел ко мне сзади и обнял.

– Если ты не вернешься в постель прямо сейчас, – пробормотал он, – я подам на тебя жалобу в Европейский суд по правам человека.

– Но я на грани совершенно потрясающего открытия, – возразила я. – Дай мне пару секунд…

– Извини… – Ник поднял меня со стула и понес вместе с заметками, авторучкой и прочим. – Это я – бог величайших открытий, и они происходят здесь и сейчас…

Лишь много позже, после того как я извлекла свои бумаги из-под смятых простыней, я наконец-то смогла вовлечь Ника в разговор о бабулином тайном послании.

– Я поняла! – сообщила я, размахивая своими заметками. – Это список имен амазонок, разделенных на части, и в каждом не хватает по букве!

Почесывая небритую щеку, Ник взял список, который теперь выглядел так:

ФИНКС ПОЛЕМЗА ИПП ЛАПАДО БРЕМЗА

ПАНТАРИТЕ ТЕРМОДОА МРПЕЗИЯ АКИБИ

ИНИТИЯ МОЛПАДЯ ВАБУРУСИ?

Прочитав имена, Ник вернул мне блокнот, насмешливо сказав:

– Ну конечно, это все объясняет.

– Ну да… Только тот, кто знает легенды об амазонках, мог бы в этом разобраться, – принялась растолковывать я. – Имена не так уж и очевидны. Смотри-ка. – Я протянула Нику последний листок бумаги, и теперь список выглядел так:

СФИНКС ПОЛЕМУЗА ИППО ЛАМПАДО БРЕМУЗА

ПАНТАРИСТЕ ТЕРМОДОСА МАРПЕЗИЯ АЛКИБИ

МИНИТИЯ МОЛПАДИЯ ВАБУРУСИ?

– Сфинкс? – спросил Ник. – Разве это не зверь какой-то?

– Да. – Я снова забрала у него листок. – Полагаю, это предостережение: «Опасайся загадок». А потом – просто список имен амазонок. Если я не ошибаюсь, Полемуза и Бремуза сражались вместе с Пентесилеей, Молпадия принимала участие в набеге на Афины и так далее и тому подобное. Единственное имя, незнакомое мне, стоит в конце: Вабуруси. Но это не важно. Ты посмотри на те буквы, что были пропущены! Это же читается как «Суомуссалми»!

– Что также нуждается в расшифровке.

– Нет! – Я ткнула в него авторучкой. – Где ты вообще учился, в какой школе? Это город на севере Финляндии!

Глаза Ника расширились.

– Ох, прошу, только не говори, что ты хочешь туда поехать!

Я села, выпрямившись, охваченная возбуждением.

– А почему бы и нет? Разве это не удивительно? Бабуля говорит нам, что нужно ехать в Суомуссалми. Я буквально слышу ее!

– Это странно. – Ник склонил голову набок, словно прислушиваясь к далекому зову. – А мне кажется, она велит нам оставаться здесь… вот в этой кровати. И вообще-то…

Он потянулся ко мне, заключая в объятия.

Хотя я слегка расстроилась оттого, что он как будто не слишком заинтересовался моим открытием, я не удержалась от смеха, когда Ник опрокинул меня на себя.

И тут зазвонил телефон Ника. Но он не обратил на это внимания.

Минутой позже телефон снова принялся звонить. Когда Ник все-таки проверил, от кого звонок, он скривился и протянул телефон мне. Это были мои родители.

– Ох, слава богам, ты в безопасности! – воскликнул мой отец, и в его голосе звучало необычное для него волнение. – Мы даже не были уверены, что можно позвонить тебе по этому номеру… Где ты? Чей это телефон?

Я заколебалась, мне не хотелось отвечать ни на один из этих вопросов.

– Не важно! – перебила отца мама. – Милая, нам позвонили в четыре утра, и мы просто не знали, что и думать!

– Да, это был какой-то весьма неприятный человек, – сказал отец, – и он велел сообщить тебе, что… – Он немного помолчал, вспоминая точные слова. – Что у тебя три дня на то, чтобы передать тетрадь. Он упомянул какую-то особенную скамейку в парижском парке. А если ты этого не сделаешь… – Отец откашлялся, пытаясь придать своему тону простую деловитость. – Тогда начнутся неприятности у тех, кого ты любишь.

Я была настолько потрясена, что даже и вида не стала делать, будто все это не слишком серьезно.

– Я знаю, что это звучит пугающе, – признала я, – но мы тут как раз работаем над решением проблемы.

– Кто это «мы»? – пожелал узнать отец. – Это как-то связано с Бекки?

– Нет, – ответила я. – Все дело в бабушке.

Я подавила совершенно детское желание добавить: «И мы бы не очутились в таком дерьме, если бы мы с вами просто обсудили в свое время некоторые вещи». Потому что на самом деле это было бы несправедливо по отношению к моим родителям. Так что я сказала:

– Но вы не беспокойтесь, все не так плохо, как кажется. Я все подробно объясню при встрече. А пока не пора ли вам наконец-то отдохнуть? Например, на море? Я понимаю, сейчас ноябрь, но вы могли бы поехать в какой-нибудь уютный пансионат в Корнуолле, где подают завтрак в номер, и пожить там какое-то время, а? Под чужим именем. Пожалуйста…

– Резник, – сказал Ник, как только я закончила разговор. – Всегда на какой-нибудь скамейке. Всегда в какой-нибудь толпе. И еще специалист по античности Моузлейн, который доносит ему, где живут твои родители.

Я вдруг рассердилась непонятно почему:

– Не амазонки?

Ник спрыгнул с кровати и принялся собирать нашу одежду:

– Амазонки с нами не воюют; они объявили войну ему. Если бы им действительно нужна была та тетрадь, готов поспорить, они могли бы украсть ее давным-давно.

– Может, они просто не знают о ее существовании.

Ник через голову натянул футболку, морщась от боли.

– Отличная идея. А как узнал о ней Резник? От Джеймса?

– Джеймсу ничего об этой тетради не известно, – возразила я.

И тут мне кое-что пришло в голову, и я застонала:

– Конверт! Тот, что я стащила у тебя! Бандиты из Женевы наверняка видели его в моем номере в гостинице в Брамше! И если помнишь, там была медицинская статья, написанная доктором Трелони…

– Я так далеко не заходил, – нахмурившись, сказал Ник. – Я видел только отчет детектива о тебе и письмо от Резника к его информаторам…

– Ты имеешь в виду письмо к Джамбо? Я думала, это записка какому-то наемному убийце. То есть, вообще-то, я думала, что это для тебя.

– Джамбо. Большие Уши. – Ник показал руками, какие именно. – Резник пытался собрать побольше информации. А награда в миллион долларов была объявлена позже. Потому что он параноик, у него кругом камеры наблюдения, и у этого несчастного ублюдка есть запись убийства собственного сына. Избавлю тебя от подробностей. Просто скажем так: Алекс Резник знал, кто его убивает и за что. И это стало причиной того, что Резник окончательно свихнулся на амазонках. Не знаю, как близко ему удалось к ним подобраться, но его интерес к тетради твоей бабушки подсказывает мне, что он идет по горячим следам.

– Наши следы горячее, – сказала я.

Ник, прищурившись, посмотрел на меня:

– В смысле?

– Подумай вот о чем. – Я села в кровати на колени, желая объяснить все так, чтобы Ник понял. – Если мы отдаем Резнику тетрадь, он сразу увидит секретное послание. И, учитывая его одержимость амазонками, он тут же разгадает бабулину загадку. Бог знает, может быть, «Суомуссалми Вабуруси» и есть то единственное, в чем он нуждается, чтобы отыскать большую плавучую базу амазонок, как ты сам говорил, и… – От новой мысли я буквально содрогнулась. – И взорвать ее.

Ник подошел ко мне с видом серьезным, как никогда. Наклонившись, чтобы погладить меня по щеке, он сказал:

– А ты уверена, что это такая уж плохая идея?

Сквозь облака мы разглядели внизу Финляндию, покрытую снегом. И пока мы шли к взятому напрокат автомобилю, большие пушистые снежинки падали с небес, будто приветственный залп конфетти.

– Совсем не похоже на песчаный пляж, на который ты надеялся, – сказала я Нику.

Когда мы выезжали с парковки, снег повалил так густо, залепляя ветровое стекло, что пришлось включить дворники на полную скорость.

– Разве здесь не прекрасно? – заговорила я, пытаясь выглядеть беспечно. – Так и слышу бодрые крики финских детишек!

– Ты сегодня уже всякого наслушалась. – Ник включил освещение салона, чтобы рассмотреть карту. – А голоса тебе не подсказывают, повернуть нам налево или направо после Оулун-Лаани… чем бы это ни было?

Я несколько раз нажала на педаль тормоза, проверяя, насколько скользит дорога.

– Я же тебе говорила, что нужно взять навигатор.

– Настоящие мужчины не пользуются навигаторами, – напомнил мне Ник.

– И как раз поэтому, – подчеркнула я, – настоящих мужчин осталось так мало. Они сбегают из своей генетической популяции и не могут найти дорогу обратно.

Какое-то время мы ехали молча. Я знала, что Ник все еще сердится из-за моего решения поехать в Суомуссалми, но он ведь не смог предложить какой-либо приемлемой альтернативы. Единственное, что во всем этом было положительного, так это то, что он не бросил в одиночестве меня, и за это я была ему бесконечно благодарна.

Прежде чем покинуть его коттедж этим утром, я позвонила в музей Калькризе и попросила телефонный номер доктора Егер. В конце концов, она была единственной близкой к амазонкам особой, которую я знала. Но Феликс ответил, что доктор внезапно уехала к сестре, о существовании которой никто не знал до сегодняшнего дня. И не стоило удивляться тому, что она не оставила ему никакой контактной информации.

Учитывая то, как они с нами обоими обращались, ни я, ни Ник теперь не слишком любили амазонок. Но я, в отличие от Ника, чувствовала некие обязательства по отношению к ним, пусть даже только из-за любви к бабуле. Я просто не могла отдать Резнику – или кому-либо еще – ее тетрадь. А если бы я этого не сделала, мне пришлось бы всегда беспокоиться о безопасности моих родителей.

И в результате даже Ник неохотно согласился, что мы должны поехать в Финляндию. Пусть принцип «враг твоего врага – твой друг» всегда казался мне нездоровым, все равно это был наш наилучший шанс отыскать амазонок раньше, чем это удастся Резнику. Может, они были в Суомуссалми, а может, их там не было… Но этот след оказался у нас единственным. К тому же, продолжая уговаривать Ника, а заодно убеждая и саму себя, я в конце концов пришла к окончательному выводу, что бабуля не отправила бы меня туда просто так. Конечно, не стоило забывать и о том, что ее тайному меловому посланию было уже почти двадцать лет, но все же написала она его явно не из прихоти. И на самом деле чем больше я обо всем этом думала, тем сильнее верила, что бабуля доверила мне некий магический ключ к какой-то неприступной крепости амазонок и что, как только мы туда доберемся, все наши проблемы разрешатся.

– Эй, выше голову! – сказала я Нику, когда мы неслись сквозь непогоду. – Скоро у тебя будет мартини с водкой в подогретом бокале, а вокруг будут толпиться грудастые суперкрасотки в крошечных бикини.

Однако, когда мы направились вглубь страны от аэропорта Оулу, мне все же думалось о том, что обстоятельства уж слишком жестко прижали нас со всех сторон. В безмолвной снежной мгле финской зимы невозможно было понять, то ли мы едем мимо каких-нибудь ферм, то ли через тундру, потому что все застыло в неподвижности – каждый столб у дороги, каждый куст, каждый сухой сорняк. А над этим погруженным в зимнюю спячку пейзажем висело древнее солнце, слишком усталое, чтобы хоть слегка рассеять сумерки, несмотря на то что была лишь середина дня.

– У меня идея, – заявила я наконец, останавливаясь прямо посреди густого леса. – Ты садись за руль, а я почитаю нам кое-что.

Я вовсе не предполагала, что это чтение нас как-то развеселит. По правде говоря, я просто горела желанием вернуться к «Истории амазонок» и узнать, чем закончилось дело. Хотя П. Эксулатус и написал ее две тысячи лет назад, я все же продолжала думать, что, возможно, каким-то косвенным способом его знания помогут нам, когда мы действительно найдем амазонок. И вот, на ходу переводя с латыни, я начала вслух читать для нас обоих окончание древнего манускрипта. Автор писал примерно так:

– «О варварах Сарматии и Великой Германии много еще можно сказать, но я ограничу себя лишь тем, что касается амазонок. Многие утверждают, что видели женщин, сражавшихся сидя верхом на лошадях, именно в тех краях, но можно ли их действительно называть амазонками, это уже совсем другое дело. Женщин, которые просто сопровождают своих мужчин во всех их делах, я бы не стал считать амазонками, так же как и тех варварских женщин, которые носят оружие, чтобы защитить свои семьи и плоды своего труда. Они просто действуют в соответствии… – я немного помолчала, подбирая правильное слово, – в соответствии со здравым смыслом, и во всех этих диких народах все-таки можно найти и мужчин, и женщин, обладающих немалыми добродетелями. Они не пытаются прятаться за письменными договорами и правилами, поддерживаемыми некими далекими армиями, но просто каждый день просыпаются, готовые защитить свои права».

– А мне этот парень нравится, – сказал Ник, когда я ненадолго остановилась, чтобы разобраться в нечетком тексте. – Очень жаль, что его никто больше не читает.

– Ну, – ответила я, – будем надеяться, что мы сможем это изменить.

Просмотрев несколько следующих страниц, на которых приводились имена прославленных сарматских и скифских женщин-воительниц, я сразу перешла к части, которая имела для меня смысл:

– Ладно, теперь дальше: «Таких рассказов о кочевых народах более чем достаточно. Но мы уже приближаемся к концу нашей истории, потому что из всех историй о Великой Германии только одна касается амазонок. Мне рассказал ее один солдат, он был там во время разгрома Квинтилия Вара и едва сумел спастись от смерти»… – Я нервно вздохнула и еще раз прочитала последнюю фразу. – Разгром Вара! Это же та самая битва в Тевтобургском лесу… Я тебе рассказывала, Ник, там устроили засаду, и там погибли «болотные женщины», как говорила доктор Егер… Да, это уже кое-что! Ты только послушай: «Тот солдат клялся, что был ординарцем при командире Девятнадцатого легиона»… – Я была так взволнована, что схватила Ника за руку. – Выживший! А ведь предполагалось, что те три легиона были уничтожены до последнего воина! Однако остался прямой свидетель! – Я снова вернулась к тексту, не в силах больше сдерживаться. – «В канун этой ужасной битвы некая женщина, одетая по-мужски, пришла поздно ночью, чтобы просить о встрече с командиром. Она настаивала на том, чтобы поговорить с ним тайно, наедине. Заинтересовавшись, тот отослал всех, кроме своего ординарца…»

– Так, я уже чую опасность! – воскликнул Ник.

– «Когда командир предложил объяснить суть ее визита, – с жаром продолжила я, – та женщина спросила командира, знает ли он легенду об Александре Великом и Талестрис, царице амазонок. Когда тот признал, что слышал эту историю, женщина сказала, что и она пришла с подобной просьбой. Она объяснила, что желает провести с командиром ночь; к рассвету же она уйдет навсегда».

Ник присвистнул:

– Я и не знал, что ты можешь сказать такое на латыни!

– «Командир, конечно же, был поражен подобными словами, – продолжила я, ткнув Ника в ребра. – Будучи римлянином, он не привык к подобной откровенности женщин-дикарок. Но он подумал, что, должно быть, женщину подослали к нему офицеры, и, будучи человеком самодовольным, решил первым получить удовольствие. К его удивлению, едва забрезжил рассвет, женщина поднялась с его постели и собралась уйти, как и обещала. А когда командир, который весьма наслаждался ее… э-э… обществом, предложил ей остаться, она ответила следующее: „Римлянин, наши пути пересеклись ненадолго, как иной раз пересекаются пути Солнца и Луны, но теперь мы должны снова идти каждый своей дорогой. Таковы правила, по которым живем мы оба. Но сегодня, когда наступит темнота, ты сможешь утешить себя тем, что будешь знать: твоя сила продолжит жить“. Неудовлетворенный ее неопределенным ответом, командир принялся настаивать на своем, давая разные обещания, какие обычно действуют на женщин. Но она вдруг показала ему браслет на своей руке и сказала: „Ты – мужчина многих достоинств, сильный и незапятнанный человек, потому я и выбрала тебя. Но этот священный шакал руководит моей судьбой и напоминает мне о том, что моя госпожа – Луна. Я не могу не слышать ее требований. Она запрещает мне делить с тобой дневной свет“. На это командир сказал женщине: „Ты говоришь с такой уверенностью, что я просто вынужден тебе верить. Ты, наверное, знатная немецкая особа? Может быть, когда начнутся переговоры о мире, я снова тебя увижу?“ Она ответила: „Ты можешь снова меня увидеть. Но это не будет радостным воссоединением. Мы оба знаем, что мира без крови не бывает“. Остановившись на пороге, она в последний раз оглянулась и сказала: „Поскольку твой вид все еще мне приятен, я бы посоветовала тебе поберечь свою жизнь. Но я знаю, что такое не в твоей природе. Твоя храбрость – это то, из-за чего я тебя выбрала среди тысяч, чтобы ты стал отцом моего ребенка. А теперь я ухожу со словами: римлянин, ты живешь ради того, чтобы убивать, и твоя честь питается плотью врагов. Но пока этот золотой браслет надет на мою руку и пока такие же браслеты на руках моих сестер, мы будем хранить твою силу, но презирать твою власть и власть подобных тебе. Потому что будут и другие; каждое столетие рождает своего жадного владыку, но все они обратятся в прах, в то время как мы, амазонки, будем жить вечно“». – Я опустила манускрипт на колени, едва дыша от волнения. – Здесь действительно упоминается браслет с головой шакала! В этой истории должно быть хоть сколько-то правды! Как ты думаешь?

Брови Ника сдвинулись к переносице, он глубоко задумался, и на мгновение мне показалось, что на самом деле он и не слушал последнюю часть перевода. Но наконец он сказал:

– Ты не могла бы прочитать один отрывок еще раз? Тот, где она объясняет, почему не может остаться?

Я прочитала, и Ник снова погрузился в молчание, постукивая пальцами по рулевому колесу.

– В чем дело? – спросила я. – Ты пробуждаешь во мне ужасное любопытство.

– Я почти уверен, – наконец заговорил Ник, – что моя мать-амазонка говорила моему отцу нечто в этом роде. Всякую поэтическую ерунду насчет шакала и луны и того, что ей не позволено делить с ним дневной свет.

Я положила ладонь на бедро Ника, слегка сжав его. Лес, окружавший нас, был густым и всепоглощающим, его накрывало ледяное молчание, он был каким угодно, только не приветливым. И еще эта кривая луна, что сопровождала нас накануне вечером, по пути во Франкфурт, висела теперь точно над нашими головами. Неоспоримая владыка арктической зимы, она как будто кивала нам…

– Ну, – начала я, перелистывая последние страницы «Истории амазонок», – дальше тут подобострастная болтовня, и ее смысл в том, чтобы убедить какого-то императора – видимо, Тиберия – позволить автору вернуться в Рим. Но бедняга П. Эксулатус, скорее всего, скончался в изгнании, как и многие другие, и никто на его родине даже не узнал о его великом труде.

– Печально, – произнес Ник. – Мне понравилась его последняя история.

– Даже притом, что она ничего не объясняет?

– Но она объясняет. – Ник посмотрел на меня. – «Только мы, амазонки, будем жить вечно». Что еще тебе нужно знать?

Городок Суомуссалми выглядел как маленькое случайное скопление магазинчиков и жилых домов, сгрудившихся перед неизмеримой дикой глушью, напиравшей на него со всех сторон.

Мы остановились у заправки, чтобы узнать дорогу к ближайшей гостинице, и меня поразило то, что местные жители, казалось, укоренились в тех же самых мистических первичных элементах, что и молчаливый лес Кайнуу. Они смотрели на нас так, словно в точности знали, кто мы такие, и просто ждали, когда мы наконец сюда доберемся… Но даже при этом их глаза не выдавали никаких чувств. Мы могли быть их друзьями… или врагами. Чтобы это выяснить, понадобилось бы нечто большее, чем короткий обмен словами с несколькими коренастыми молчальниками.

Да и номер в гостинице не вызвал у нас особого энтузиазма, хотя при желании можно было бы посмотреть на холодный минимализм его спальни как на образец современной нордической элегантности.

– Чисто для протокола, – сказал Ник, бросая наши сумки на голый пол из березовых досок, – на случай, если в будущем понадобится… а я знаю, что понадобится… – Он подхватил меня на руки и прорычал прямо мне в ухо: – Это именно ты решила сбежать из моего декадентского номера в «Чираган-Паласе». – Направившись прямиком к кровати, он опустил меня на спартанское одеяло и навис надо мной. – Да что такое с вами, британцами, происходит? Почему вы так боитесь простого комфорта?

– В уюте люди теряют остроту восприятия.

– Знаешь… – Ник принялся целовать меня в шею. – Я очень рад, что никогда не учил тебя какой-нибудь технике самообороны. И я даже не вижу поблизости твоей шпаги дуэлянта. Так что могу делать с тобой что хочу.

– Ты, похоже, забыл, что я только что приволокла тебя аж за полярный круг.

– Ох, это я прекрасно осознаю! – Ник лег на спину, закинув руки за голову, и дерзко улыбнулся мне. – А теперь я получу вознаграждение. Разве не так?

– Ты просто настоящий пещерный человек, – засмеялась я.

– И тебе следует быть благодарной за это, – подчеркнул Ник. – Это ведь не пещерные люди придумали метафизику женоненавистничества. Понадобилось немножко цивилизации, чтобы дойти до такого варианта зла.

Позже этой же ночью, после нескольких изумительно нецивилизованных часов в постели и долгого чувственного мытья под душем, я снова получила напоминание о том, насколько хрупко наше нынешнее счастье.

– Что это такое? – спросил Ник, когда я начала чистить зубы, и его улыбка мгновенно угасла. – Где ты взяла эту пасту?

Я уставилась на совершенно невинный тюбик, лежавший рядом с раковиной, и похолодела от страха. Прежде чем утром мы поднялись на борт самолета, Ник строго-настрого велел мне избавиться от всего того, что оставалось в моем номере в Калькризе в то время, когда я из него выходила. Но почему-то паста ускользнула от моего внимания.

– Что ты делаешь? – спросила я, когда Ник стал выдавливать пасту в раковину.

– Вот… чувствуешь?

Он заставил меня пощупать нижнюю часть тюбика, где приютилось нечто маленькое и твердое, похожее на крошечный камешек.

Наши взгляды встретились. Неужели это был «жучок»?

– Так они знают, где мы находимся? – спросила я, похолодев при мысли о том, что нам, пожалуй, снова придется бежать от бандитов Резника прямо среди ночи.

– Не обязательно, – ответил Ник, быстро одеваясь. – Но я не хочу давать им ни малейшего шанса. Ты пока согревай постельку, а я прокачу немножко нашего фторсодержащего дружка.

Глава 38

Так давай договоримся

Не чинить вреда друг другу,

Вечность целая пусть длится,

И пока луна сияет.

Калевала

Суомуссалми, Финляндия

Монумент в память советско-финской войны в Суомуссалми был настолько необычен, что мы проехали мимо него несколько раз, прежде чем поняли, что это такое. Пользуясь светом полуденного солнца, мы высматривали нечто вроде целой армии одинаковых надгробий, выстроившихся в строгом порядке, но то, что мы в итоге нашли, самым ошеломительным образом от них отличалось.

Посетить музей «Рааттеен Портти» нам предложил бакалейщик в лавке напротив гостиницы, потому что он был настоящими воротами в историю Суомуссалми. Ранее тем же утром мы поговорили с портье гостиницы, и он нам сообщил, что «Вабуруси» – это на самом деле не одно, а два слова. «Вабу» – это женское финское имя, а «Руси» – фамилия. К несчастью, в местной телефонной книге не нашлось ни единой Руси. И в итоге мы оказались в бакалейной лавке, но и бакалейщик тоже сказал, что не знает никого с такой фамилией.

– Но вы попытайте удачи в «Рааттеен Портти», – предложил он, рисуя на листке маршрут. – Марко, он там работает, помнит все обо всех. Даже то, – мужчина отвел взгляд, и вокруг его глаз появились напряженные морщинки, – чего мы не хотим помнить.

И вот днем, в обеденное время, когда солнце светило ярче всего, мы поехали в «Рааттеен Портти», чтобы понять, что в этом местечке нет ничего предсказуемого. Несмотря на сдержанную внешность Суомуссалми или, возможно, как раз из-за нее, я чувствовала, что этот городок обладает глубокой темной душой, битком набитой тщательно хранимыми тайнами.

Когда мы входили на территорию мемориала, навстречу нам задул пробирающий до костей восточный ветер, заставивший нас поднять капюшоны и натянуть теплые перчатки, которые мы купили утром, собираясь на эту экскурсию. Курток, приобретенных нами в аэропорту Франкфурта, было явно недостаточно для страны, где в ноябре солнце едва показывалось над горизонтом, перед тем как снова нырнуть вниз головой в полярную ночь – уже в три часа дня.

– Давай зайдем в здание, – предложил Ник из-под капюшона.

– Сначала осмотрим парк. Потом согреемся.

Вокруг нас лежали тысячи грубых валунов всевозможных форм и размеров, напоминая о том, что каждый павший солдат, чью память чтили здесь, был самостоятельным и независимым человеческим существом, кем-то, чьи последние мысли едва ли относились к международной политике, а скорее к его любимым и друзьям. По крайней мере, я именно так истолковала увиденное, разглядывая все из-за обмотанного вокруг шеи и лица шарфа, пока мы шагали по обледеневшему гравию.

Когда мы подошли к памятнику с колокольчиками в центре мемориала, то увидели какого-то человека, направлявшегося к нам со стороны музейного здания с лесенкой в руках. Когда он понял, что мы идем в том же направлении, что и он, то положил лесенку на землю, поправил очки и подошел к нам, чтобы поздороваться. И хотя на нем была только кожаная куртка, и никаких там шерстяных свитеров, его рука оказалась такой же теплой, как и его улыбка.

– Я Марко, – сообщил он, поднимая воротник своей куртки. – Я как раз хотел почистить колокола. Их здесь сто пять, и все разных размеров. – Он показал на вершину памятника, представляющего собой четыре резные деревянные балки, прислоненные друг к другу вершинами. – По колоколу на каждый день войны. Их слышно, когда дует ветер. Но давайте лучше зайдем внутрь и выпьем кофе. У нас на этой неделе karjalanpiirakat. – Видя, что мы его не понимаем, Марко улыбнулся и взмахнул руками. – Карельские пирожки.

В музее «Рааттеен Портти» в этот день было всего несколько посетителей. Парочка разговорчивых женщин устроилась в кафе, и еще какой-то пожилой мужчина в инвалидном кресле-каталке сидел за столиком у окна, молча перебирая фотографии.

Хотя Марко был явно заинтересован нашим визитом, он не стал нас расспрашивать, откуда мы явились, а просто быстро провел нас по экспозиции, заверяя, что сделать это необходимо, потому что мы вряд ли хоть в какой-то мере представляем себе даты или обстоятельства советско-финской войны, которая была его особой страстью.

– Зимой тысяча девятьсот тридцать девятого – тысяча девятьсот сорокового годов Сталин попытался вторгнуться в Финландию, – объяснил он, показывая на ламинированные фотоснимки Красной армии, висевшие на стене. – Русские превосходили нас численностью в пять раз, и Сталин думал, что при современном вооружении его армии финны едва ли смогут сопротивляться дольше двух недель. Он даже не позаботился снабдить своих солдат зимней формой.

Мы молча шагали вдоль экспозиции, рассматривая картины, на которых были изображены финские лыжные патрули в белом камуфляже… И леденящие снимки мертвых русских солдат, замерзших на месте, с застывшими в попытке защититься от удара руками…

Видя наш ужас, Марко остановился, чтобы кое-что объяснить:

– В том году выдалась очень холодная зима. А при минус сорока человеку нельзя потеть, даже от страха, потому что влага сразу превратится в лед и убьет его. Но в то же самое время вы должны заставлять пульс биться как следует. В тот момент, когда кровь замедляет ток… – Марко кивнул в сторону мрачных фотографий вокруг нас, – например, когда вас ранило пулей или кто-то перерезал вам горло ножом, привязанным к лыжной палке, тогда ваше тело просто замерзает в том положении, в каком оно находилось, – сидя, стоя, это не имеет значения. Если вы прочтете наш народных эпос «Калевалу», вы поймете, что финны умеют уважать мороз и что мы давным-давно заключили с ним соглашение, чтобы мирно сосуществовать. Сталин не уважал финскую зиму. Он послал своих солдат сюда, чтобы мороз их убил, и так оно и вышло.

Мы остановились у одной из витрин, чтобы повнимательнее рассмотреть предметы, которые имели при себе погибшие русские, и я поняла, что Марко жалеет их точно так же, как и финнов. Как и римлян, брошенных в Тевтобургскую трясину, этих людей погнали во враждебные незнакомые земли, и сделал это надменный властитель лишь для того, чтобы несчастных солдат разорвали в клочья морозы, которым было наплевать на соседнюю империю.

– Но что именно произошло здесь, в Суомуссалми? – спросил Ник. – Наверное, следовало бы предположить, что Сталин должен был сначала направить свои войска в Хельсинки.

– Он и послал, – ответил Марко. – Он желал захватить все сразу. Хельсинки бомбили даже без официального объявления войны, а после этого Сталин переправил через границу свои самолеты и танки, устроив чудовищную резню. А у нас что было? Только храбрые люди, которые бросались прямо на танки и швыряли «коктейли Молотова» в их люки. – Марко горделиво выпрямился. – Эти «коктейли» придумали мы. Как раз тогда, во время советско-финской войны. Потому и назвали их именем русского министра иностранных дел. – Видимо почувствовав, что слишком отклонился в сторону, Марко сунул руки в карманы своей кожаной куртки и прижал локти к бокам, прежде чем продолжить. – Здесь, в Суомуссалми, шла в основном партизанская война. Многие из наших ветеранов отказываются вспоминать об этом даже теперь. Они просто говорят, что делали ужасные вещи. – Марко как будто растер нечто на полу носком ботинка, как окурок. – Две русские дивизии пересекли границу прямо здесь, к востоку от Суомуссалми, на Рааттеенской дороге. У них было множество танков и полевых орудий, так что им пришлось остановиться и вытянуться на дороге в одну длинную линию, потому что вода в моторах замерзла. А финны подкрались к ним на лыжах, в камуфляже. Русские были легкой добычей. Тысячи тел, застывших как статуи, километр за километром вдоль Рааттеенской дороги…

Когда мы наконец добрались до уютного кафе и принялись за кофе и печенье, Марко продолжил рассказ, говоря, что даже теперь мало кто желает поселиться поблизости от Рааттеенской дороги. В том лесу водятся волки и медведи, но что куда страшнее – там захоронены тысячи русских солдат, в ямах по маршруту страшной бойни. Сталин же, в свойственной ему манере, просто отказался признать поражение; не пожелав забрать тела своих погибших солдат на родину, он предоставил финнам хоронить тех, кто был послан, чтобы их уничтожить. Некоторые из могил отмечены, но большинство – нет. Если верить Марко, то каждая рощица особо пышных берез среди косматых елей – знак массового захоронения; сама природа воздвигла собственный мемориал в память жизней, оборвавшихся в этих дремучих лесах.

– Наверное, – заговорила я после довольно долгого молчания, – вам никогда и слышать не приходилось о некой женщине по имени Вабу Руси?

Марко немножко подумал:

– Нет. Но Аарне может знать.

Он встал и направился к мужчине в инвалидном кресле, чтобы переговорить с ним.

Я и сама не осознавала, насколько горю нетерпением, пока не увидела, как старик в кресле вдруг оживился, выпрямился и быстро заговорил в ответ на вопрос. А потом Марко повел всех нас в некую комнату с архивными шкафами и проекционным аппаратом для слайдов.

Тихо переговариваясь на финском, мужчины принялись рыться в ящиках, наполненных слайдами, пока наконец Аарне не достал какую-то узкую коробку, проверил надпись на этикетке и серьезно кивнул.

Включив проектор, Марко объяснил, что Вабу Руси была своего рода Лоттой военного времени – одной из многих женщин-добровольцев, помогавших финским солдатам из-за линии фронта.

– Аарне говорит, что Вабу была прекрасной медсестрой и что она всегда помогала при ампутациях. Молодым мужчинам нравилось, – нахмурился Марко, – смотреть на ее милое лицо вместо хирурга… Ну, вы понимаете. – Он грустно покачал головой. – Но ее история трагична. Муж Вабу погиб в этой войне, а она вместе с маленькой дочерью попала в плен к русским партизанам… Ну, по крайней мере, Аарне так думает. И, как и многих других финских матерей и детей, их больше никто никогда не видел. Но давайте посмотрим.

Марко вставил в проектор первый слайд, и мы увидели на экране старую черно-белую фотографию группы женщин, стоявших перед каким-то зданием; все они были в форме медсестер.

Аарне наклонился вперед, всматриваясь в каждое из лиц, потом покачал головой. Только когда Марко вставил в проектор четвертый слайд – еще один снимок улыбающихся медсестер, – Аарне наконец кивнул и с волнением показал на некую молодую женщину, сидевшую на длинной скамье в первом ряду.

– Вот! – сказал Марко. – Это Вабу Руси. Она была единственным ребенком, говорит Аарне. И это ужасно плохо, потому что все молодые люди хотели бы жениться на ее сестрах.

Я подошла как можно ближе к зернистому изображению, всматриваясь в милое улыбчивое лицо. Было просто невозможно не ощутить своего рода связь с Вабу Руси после того, что мы узнали о ее жизни, но я не была уверена, говорил ли набухший в моем горле ком об обычном сочувствии. Была ли эта женщина в чем-то похожа на мою бабушку? Трудно было сказать. Я ведь даже не помнила, чтобы видела бабулю улыбающейся.

– А ее дочь? – спросила я мужчин, прикрывая ладонью глаза от луча проектора. – Наверное, ее фотографии у вас нет?

Марко с сожалением покачал головой:

– Она была слишком молода, когда они пропали. Аарне даже имени ее не помнит.

Я видела, что ему очень хочется узнать, почему все это имеет такое большое значение для меня, но вежливость не позволяла ему проявлять любопытство. Наверное, подумала я, долгая жизнь в окружении ветеранов советско-финской войны давным-давно научила Марко не задавать вопросов.

Когда мы вышли из музея, солнце уже исчезло за горизонтом, а воздух похолодел настолько, что меня пробрало его дыханием до мозга костей. Идя к машине рядом с Ником, я невольно сомневалась в том, что сумею когда-либо отогреться снова. И дело было не только в разочаровании от открытия, что бедняжка Вабу Руси ничем не смогла помочь в разгадке тайны моей бабули; суть была в том, что все это место погружало меня в глубочайшую печаль. Мне не терпелось покинуть эту промерзшую пустыню, населенную тысячами бездомных призраков.

– Здесь мы ничего полезного о Вабу не узнали, – сказала я, засовывая руки глубоко в карманы в поисках ключей от машины. – И куда дальше? В городской архив?

Но Ник почему-то молчал, то и дело поглядывая на другую сторону дороги, на какой-то мотоцикл и его седока, пристроившихся в тени между двумя уличными фонарями.

– Это, – сказал он наконец, – мотоцикл фирмы «Керни энд Трекер Марвин». Они только что выиграли ралли в Дакаре. В очередной раз. – Видимо сообразив, что я ожидаю каких-то пояснений, Ник добавил: – Я видел такой сегодня утром, когда мы заходили в магазин одежды. Могу поспорить, это тот же самый. Немногим захотелось бы кататься на мотоцикле в такую погоду.

Как только Ник это сказал, мотоцикл сорвался с места и исчез в темноте, умчавшись в сторону русской границы.

– Резник? – спросила я, снова охваченная холодом, на этот раз от страха.

– Не думаю. – Ник все еще смотрел в черную пустоту Рааттеенской дороги, и на его подбородке дергался маленький мускул. – Но я совершенно уверен в том, что за нами наблюдают.

Когда мы вернулись в гостиницу, я затащила Ника с собой под душ, отчаянно желая обладать им хоть какое-то время. Мы пока еще не решили, уехать или задержаться здесь, но я знала, что Камаля аль-Акраба вскоре снова поманит вдаль зов сирен, не говоря уж о велениях того безжалостного родителя-циклопа, который управлял его жизнью.

– Изысканная, редкостная богиня, – сказал Ник, входя в ванную комнату. – Но мы ведь оба знаем, что случается со смертными, которые видят, как купается Диана.

– Да. – Я втащила его под поток горячей воды, желая насладиться его совершенством и забыть о несовершенном мире вокруг нас. – Но я обещаю, что ты хотя бы об этом не пожалеешь.

– Я такого и вообразить никогда не мог, – пробормотал Ник, крепко прижимая меня к себе, – что я окажусь вовлеченным в hieros gamos в Финляндии, в ноябре…

Я удивленно засмеялась и лишь тогда вспомнила о нашем нескромном разговоре с Ребеккой на Крите.

– Я думала, ты не знаешь греческого.

– Я проверил по словарю. Хотя твое покрасневшее лицо тем вечером и без того все достаточно объяснило. – Ник погладил меня по щеке, его взгляд был мягким и искренним. – Мне за всю жизнь не приходилось так много раз заглядывать в словарь… Ты очень хорошо действуешь на мой словарный запас.

Я нахмурилась, притворяясь рассерженной:

– И только?

Ладони Ника скользнули по моему мокрому телу.

– Дай-ка подумать… А на что еще ты годишься?

– Ну, например, я могла бы высечь тебя березовым веником, – предположила я, шлепая его по ягодицам. – Финны как раз этим и занимаются в своих саунах. Весьма освежающе действует. А потом они выскакивают на улицу и катаются в снегу. Неплохо звучит, а?

Ник одарил меня плутовской усмешкой:

– Да мы так растопим весь снег в Финляндии. – Потом, развернув меня, он обхватил мое тело теплыми снисходительными руками и пробормотал через мое плечо: – У меня есть идея получше. И нам даже не понадобится березовый веник.

И только когда мы уже собирались выйти, чтобы где-нибудь поужинать, я заметила конверт, подсунутый под дверь. Он был адресован мистеру и миссис Панагополус и содержал в себе сложенный листок плотной бумаги, на котором была от руки нарисована некая карта и написано над ней:

Пожалуйста, немедленно приходите повидаться.

Вабу Руси

Ник первым опомнился при виде такого поворота игры.

– Поздравляю, – сказал он, целуя меня в шею. – Ты нашла амазонок.

Я с сомнением рассмотрела рисунок:

– Неужели все действительно так просто? А что, если это Резник? Его люди ведь нашли меня в Калькризе… По крайней мере, я предполагаю, что их послал именно он.

Некоторое время мы обсуждали все это и в итоге решили, что Резник сумел выследить меня в Германии по определенным причинам, и Ник сумел сделать то же самое, и все из-за того, что Ребекка проболталась по телефону о моем интересе к музею Калькризе. Можно было не сомневаться в том, что Резник прослушивал ее разговоры с того самого вечера, когда состоялся прием в его доме. А тот факт, что после он перешел к угрозам моим родителям, если это действительно был он, а не амазонки, служил хорошим признаком того, что в настоящий момент он не имеет представления, где мы с Ником находимся.

Но если письмо действительно прислали амазонки, без ответа оставался главный вопрос: приглашали нас на дружескую встречу или заманивали в ловушку? Карта предлагала нам поехать по Рааттеенской дороге мимо мемориала в ту самую черную пустоту, в которой исчез мотоцикл. Но я знала, что должна туда отправиться.

– А вот тебе этого делать не обязательно, – сказала я Нику, когда мы уже шли к машине. – Это же моя бабушка, значит и проблема тоже моя.

Он открыл багажник и бросил в него наши вещи. Мы решили сразу забрать все, просто на тот случай, если что-то пойдет не так и нам придется в спешке удирать из Суомуссалми.

– Ты ведь это не всерьез, а? – поинтересовался Ник, захлопывая багажник. – Я уже нашел то, что искал. И это и есть счастливый конец для меня, и я намерен им наслаждаться, даже если он меня убьет.

Я потянулась к нему и поцеловала:

– Не надо так говорить.

Мы выехали из сонного города и покатили в сторону русской границы. Лес смыкался вокруг нас со зловещей решительностью. Декорация избитой старой дороги, так хорошо нам знакомой, исчезла; теперь перед нами лежали дикие киммерийские земли на самом краю света. Мы наконец въезжали на истинную территорию амазонок.

– А ты, случайно, не прихватил из Стамбула какой-нибудь из тех пистолетов? – спросила я Ника просто для того, чтобы нарушить молчание.

Но Ник был слишком сосредоточен, рассматривая что-то в зеркале заднего вида, а когда я обернулась, то увидела два слабых огонька фар на пустынной дороге за нами.

– Они что, следят за нами?

– Думаю, да, – скривившись, ответил Ник. – Давай посмотрим, не сможем ли мы от них оторваться.

Мы проехали еще с километр или около того и наконец добрались до пересечения дорог. Карта Вабу Руси предлагала нам ехать прямо, но, едва мы очутились на перекрестье, Ник внезапно выключил сигнальные огни и резко повернул на узкую, изрезанную колеями дорожку, шедшую прямо в лес. Как только мы скрылись за деревьями, Ник поставил машину на ручной тормоз и выключил двигатель.

Мы остановились настолько внезапно, что я не успела ничего сообразить и дернулась вперед, натянув ремень безопасности.

– Эй, ты в порядке? – спросил Ник, касаясь меня в темноте. – Извини, что пришлось вот так…

Мгновение спустя по дороге мимо нас проехали две машины.

– Ну а теперь посмотрим… – Ник повернулся назад. – Дадим им три минуты…

Но и минуты не прошло, как машины проехали в обратную сторону, на этот раз гораздо медленнее.

– Сиди тут! – сказал Ник, открывая дверцу.

Однако я тоже вышла из машины и пошла за ним к дороге, спотыкаясь на кочках, и мы наконец очутились достаточно близко к тем двум машинам. Они остановились на пересечении дорог, и водители явно обсуждали, куда им двигаться дальше.

Когда же они тронулись с места, выбрав западное направление, Ник обнял меня и какое-то время мы стояли на месте, стараясь отдышаться. Не обменявшись ни словом, мы вернулись к нашему автомобилю и поехали дальше, чувствуя себя на волосок от гибели. Нам незачем было обсуждать, кто мог отправить за нами две машины; мы оба знали, что это должен быть Резник. Накануне вечером Ник догнал какой-то грузовик, шедший на север, в Лапландию, чтобы подбросить в него тюбик с зубной пастой… Но похоже, сделал это слишком поздно.

Сосредоточившись на указаниях Вабу Руси, я показала Нику сначала одну боковую дорогу, потом другую, и мы оба не уставали удивляться тому, что кто-то не поленился установить в этой глуши указатели, и лишь потом я сообразила, что указатели эти временные и изготовлены из досок.

Не могу сказать точно, как долго мы ехали, пока наконец не повернули на длинную подъездную дорогу, расчищенную от снега. Что-то во всех этих лунных тенях и пустынной лесной дороге заставило меня совершенно утратить чувство времени. А кривые ветки, цеплявшиеся за машину, когда мы виляли между лесными стражами, ничуть не помогли развеять ощущение, что мы приближаемся к некоему месту, приютившемуся на самом краю физического мира.

Двухэтажный особняк в конце извилистой дороги выглядел именно таким заброшенным, как и заставляла предположить не слишком ухоженная подъездная дорога. В пляшущем свете фар нашей машины я видела величественный, но облупившийся фасад, обшитый досками, с заколоченными окнами; лишь когда мы подъехали поближе, я заметила с полдюжины пар лыж, прислоненных к стене. Но хотя дом явно оказался не совсем пустым, он все же определенно не произвел на меня впечатления той лесной крепости, какую мы оба ожидали увидеть.

– Это и есть?.. – Ник наклонился вперед на своем сиденье, и на его лице отразилось недоверие. – А где могучая изгородь для защиты от хищников и ров с пираньями? Могу я посмотреть еще раз на карту?

Но, судя по карте, никаких ошибок не было; мы приехали, куда надо.

– Ну понятно же, что это просто какой-то случайный дом, избранный для встреч, – сказала я, надеясь, что мое разочарование не слишком заметно. – Они бы ни за что не выдали нам местоположение своего настоящего штаба.

Выйдя из машины, я направилась к дому. Парадное крыльцо потрескалось за десятилетия безжалостных зим, а бронзовый дверной молоток в форме конской подковы своим зеленым налетом выдавал солидный возраст. Что же происходило в этом обветшалом здании, думала я. Был ли он предназначен для того, чтобы встречать и приветствовать людей… или для того, чтобы прощаться с ними? Как только Ник догнал меня, поднявшись по ступеням, я отогнала сомнения и решительно постучала в дверь, давая понять, что вне зависимости ни от чего я отвечаю за свои действия.

Некоторое время мы молча ждали. Когда же дверь наконец распахнулась, все мои сомнения улетучились, как будто их никогда и не бывало, потому что свет, лившийся из дома, был теплым и обильным, а женщина, вышедшая нам навстречу, излучала лишь покой и добрые намерения, и ничего больше. Высокая и подтянутая, она была одета в джинсы и пушистый свитер с изображением северного оленя, а ее седые волосы были собраны в тугой хвостик. При первом взгляде на ее открытое, милое лицо можно было подумать, что этой женщине около шестидесяти, но ощущение узловатых пальцев при рукопожатии заставило меня предположить, что она много старше, чем выглядит.

– Наконец-то! – воскликнула она с финским, как я уже понимала, акцентом. – Входите, входите. И извините, что дом выглядит так… Здешние зимы весьма суровы.

Она провела нас по широкому коридору к дугообразной лестнице на второй этаж. Несколько антикварных предметов обстановки и большое живописное полотно, на котором изображались пасущиеся коровы, заставляли предположить, что мы пришли в дом какой-то образованной семьи. И тем не менее что-то подсказывало мне, что все это простая показуха.

– Вы и есть Вабу Руси? – спросил Ник, расстегивая молнию своей лыжной куртки.

Женщина улыбнулась:

– Нет, мое имя – Отрера. – Она взяла наши куртки и повесила их на бронзовые крючки на стене, рядом с оружейной стойкой, в которой красовались шесть винтовок. – Медведи, волки, росомахи, – сказала она в ответ на наш невысказанный вопрос. – Даже когда я выношу мусор, то беру с собой дробовик. Или вот это. – Хозяйка выдернула из стойки для зонтиков заржавевшую рапиру. – Росомахи знают, что эта штука очень неприятна, когда ею тычут в нос. Но идемте…

Она сунула рапиру на прежнее место и направилась впереди нас в гостиную с высоким потолком и древней трехъярусной дровяной печью в дальнем конце.

– Надо согреться.

Мы вошли в эту большую комнату, и группа девочек-подростков мгновенно поднялась со своих мест и бесшумно исчезла за другой дверью. Девочки были одеты в спортивные штаны и футболки с длинными рукавами. Судя по потрепанным учебникам и пеналам для карандашей, которые они держали в руках, можно было подумать, что это подружки, собравшиеся позаниматься в чьем-то доме. Через мгновение мы уже слышали, как они громко переговариваются между собой, уходя куда-то вглубь дома. Книга, забытая на одном из стульев, выдала причину их встречи; это был учебник русского языка отнюдь не для начинающих.

Несмотря на солидные размеры, гостиная производила впечатление помещения, которое использовалось строго в определенных целях; все окна были закрыты ставнями, а обстановку составляли одни лишь стулья самых разнообразных фасонов. Одни имели мягкие бархатные сиденья, у других были прямые жесткие спинки, и еще здесь стояло множество простых табуретов; но все они смотрели на большую карту мира на стене и стеклянную школьную доску рядом с ней.

– Садитесь! – настойчиво предложила Отрера, быстро стирая с доски разноцветные надписи.

Потом она схватила стул и села на него верхом, небрежно опустив руки на спинку. Я невольно восхитилась ее физической уверенностью и ощутила легкий всплеск надежды. Может, и моя бабуля старилась так же не спеша, как Отрера? И если она действительно до сих пор была жива, не могла ли она находиться здесь, в этом самом доме, ожидая подходящего момента, чтобы выйти и поприветствовать меня?

И как раз в этот момент я услышала, как что-то приближается к дому с протяжным ревом и останавливается прямо перед ним. Посмотрев на Ника, я поняла, что и он тоже это слышал. Мотоцикл.

Глядя на дверь, ведущую в коридор, я нервно ожидала, кто же в нее войдет. Но никто не появился. До нас донеслись лишь тяжелые шаги на лестнице, шум взволнованных голосов, а потом хлопнула какая-то дверь.

Сколько же народу было в доме? Мне хотелось это узнать. И кем они были, эти люди? Пока что я не видела никого, кто совпадал бы с моими представлениями об амазонках, да и сам дом не производил впечатления места постоянных встреч, не говоря уж о том, чтобы выглядеть как штаб, достойный могущественной международной организации. Посмотрев на Отреру, я увидела, что она пристально и задумчиво смотрит на Ника, но наконец она заговорила:

– У вас есть какие-то вопросы ко мне.

– Вопросов у меня множество. – Ник наклонился вперед, чтобы опереться локтями о колени. – Полагаю, это именно вы заманили нас сюда.

Губы Отреры слегка дернулись – то ли весело, то ли нервно.

– Позвольте мне начать с той женщины, от чьего имени вам было послано приглашение, – сказала она. – Как вы узнали в музее «Рааттеен Портти», Вабу Руси и ее маленькая дочь Энки были среди тех, кого захватили в качестве заложников русские партизаны в отместку за поражение Сталина в Суомуссалми. По большей части партизаны просто убивали гражданских – женщин, детей, стариков, – но Вабу и Энки были посажены в грузовик и отвезены в Россию, где их отправили с лагерь пленных, который назывался Кинтисмяки. Я тоже там была, и моя сестра Тююне. Наш отец погиб на войне, а нашу мать убили, когда захватили в плен нас с сестрой. – Отрера сдула с рукава своего свитера какую-то пушинку и смотрела, как та падает на пол, прежде чем продолжить намного тише. – Малышка Энки, дочка Вабу, умерла в том лагере. Она по-настоящему не ела много недель, как и все мы, и мать уже не в силах была согревать ее. Когда пришли два охранника, чтобы унести тело, Вабу убила одного из них кухонным ножом…

Я была настолько потрясена сдержанным рассказом Отреры, что с трудом могла верить, что и она тоже была там. И снова нечто в ее манерах напомнило мне бабулю, которая точно так же умела говорить о самых ужасных вещах со сверхъестественной отстраненностью, будто слова были просто какими-то инструментами, утварью, которую используют по мере необходимости…

– Из-за этого в лагере начались большие беспорядки, – продолжила Отрера. – Бунт. И во время этого сражения Вабу собрала некоторых из нас – девушек, у которых не было родителей, – и в суматохе сумела вывести нас через дыру в изгороди. Мы шли целый день и целую ночь, а к утру у нас уже просто не осталось сил. Нам хотелось только спать, и Вабу не могла заставить нас идти дальше. Но нам повезло. Какой-то русский лесоруб увидел, как мы лежим в снегу у дороги, подобрал нас и отвез к себе домой. Он и его семья отогрели нас, дали нам теплую одежду и немного еды, а когда мы достаточно окрепли, они сумели отвести нас обратно через границу. – В этот момент Отрера вздохнула, и только теперь, услышав этот тяжелый судорожный вздох, я начала понимать всю силу ее самообладания. – Мне тогда было всего восемь лет, – пояснила Отрера, взяв себя в руки. – Но я отлично все помню. Я помню, что Вабу не хотела возвращаться в свой прежний дом, потому что знала: партизаны сожгли его. На самом деле здесь, в Суомуссалми, все было так переполнено страхом, что многие люди сбежали отсюда. И в какой бы из домов мы ни заходили, мы видели либо разруху, либо чужих людей, обосновавшихся в нем. Это выглядело как конец света. Моя сестра Тююне ничего не понимала. «Почему мы не можем вернуться домой? – спрашивала она. – Что те люди сделали с мамочкой?» – Отрера замолчала и некоторое время сидела, закрыв глаза, как будто рассказ совершенно лишил ее сил. Но когда я уже подумала, что остаток истории она решила отложить на потом, Отрера снова посмотрела на нас, и в ее глазах вспыхнула новая сила. – Но чего я совершенно не понимала, – продолжила она, – так это того, что все это время Вабу кого-то искала: женщину, с которой она встретилась в госпитале во время советско-финской войны, сразу после смерти ее мужа. Эта женщина, скрипачка по профессии, говорила Вабу, что если та хочет начать все сначала, то она и малышка Энки могут присоединиться к ее бродячему цирку, который в тот год зимовал рядом с Аммансаари. – Как будто ощутив наше недоумение, Отрера поспешила добавить: – Я понимаю, это звучит довольно странно, но Вабу больше некуда было идти. После того как она потеряла всех любимых, она взяла на себя ответственность за семерых сирот: меня, Тююне и еще пятерых девочек. А та скрипачка говорила ей, что цирк принимает молодых женщин, которым некуда деваться, и учит их не только акробатике… В цирке их учат тому, как существовать в этом мире, не становясь зависимым от кого-либо. Ох, и в самом деле, когда мы нашли этот цирк, он оказался настоящим раем! – Отрера наконец улыбнулась, наслаждаясь воспоминанием о крошечной радостной части прошлого. – Лошади, музыка, костюмы… Это была настолько другая жизнь, настолько экзотическая для юной девочки вроде меня… Акробаты, работавшие на трапециях, умели выделывать такие невероятные вещи! А человек-змея? Я помню, как наблюдала за всеми ними и пыталась понять, как можно добиться такого от собственного тела? И конечно… – Она бросила на нас заговорщицкий взгляд. – Конечно, все они были женщинами!

Явно наслаждаясь тем, насколько мы были захвачены ее рассказом, Отрера соскользнула со стула и пошла к печи, чтобы подбросить в нее дров. Ее походка была легкой и энергичной; видя ее сзади, в джинсах и ботинках на высоких каблуках, никто бы не смог предположить, что этой женщине около восьмидесяти.

За ее спиной я посмотрела на Ника, но увидела, что он сосредоточенно прислушивается к звукам, раздающимся в доме. Где-то далеко звучали голоса… бренчали кастрюли и сковородки… даже пианино играло… И тем не менее Ник не сводил глаз с двери в коридор, как будто не сомневался в том, что там – засада.

Вернувшись к нам, Отрера перевернула стул и села нормально. Теперь она выглядела более сдержанной, ее эмоции опять ушли в далекое прошлое.

– Вы, конечно, понимаете, к чему я веду, – сказала она. – Тот бродячий цирк был балтийским отделением организации амазонок.

Я была настолько взволнована, что не удержалась от восклицания:

– Так вы тут действительно амазонки?!

Отрера уклончиво улыбнулась:

– Ну, в общем, вроде того. В течение многих поколений балтийский филиал существовал на цыганский манер, никогда не задерживаясь подолгу на одном месте и редко связываясь с сестрами-амазонками в других частях мира. Конечно, война еще более лишила их жизнь хоть какой-то стабильности…

Нас ненадолго прервали, когда в дверь просунула голову молодая женщина в спортивной короткой майке и что-то сказала по-фински.

– Ах да! – Отрера взмахом руки отпустила девушку. – Тут есть кое-кто, кто хочет с вами поговорить перед ужином. Но позвольте мне сначала закончить свою историю. Видите ли, это именно Вабу Руси убедила балтийских амазонок – наше отделение, – что пришло время осесть на месте и обдумать стратегию нашего возможного участия в делах современного мира. Мы, новое поколение, не хотели просто выступать за деньги да время от времени устраивать рукопашные бои. Вместо этого нам хотелось объединить силы с другими отрядами амазонок, чтобы сражаться за свободу и безопасность женщин во всем мире. Так что после Второй мировой войны мы стали организовываться и развивать связи с нашими сестрами в других странах. И мы настолько преуспели в модернизации нашей общины и развитии связей между разными подразделениями, что штаб-квартира международного движения амазонок в итоге перебралась сюда двадцать пять лет назад.

– А сколько всего у вас подразделений? – спросил Ник.

Отрера весело покачала головой:

– Ясно же, что я не могу вдаваться в подробности, но можете быть уверены: у нас свои люди везде, от Аляски до Фиджи. Каждый из наших филиалов имеет собственную структуру и свою собственную царицу. Мы не верим в централизацию, но нам необходимо действовать вместе, а такое равновесие создать очень трудно. Незаконная торговля, похищения, изнасилования и прочие злодеяния не признают границ и законов, а значит, и мы тоже. Однако мы надеемся, что молодые женщины, живущие в открытых, терпимых обществах, как ты, Диана, со временем будут меньше нуждаться в нас, что такие, как ты, станут амазонками внутри себя. У тебя есть возможность тренироваться, учиться. – Она суховато улыбнулась. – Ты нуждаешься лишь в том, чтобы освободиться от влияния государства и от его фальшивых обещаний защитить тебя. Хватит заглатывать наживку; крючок порвет тебе кишки! А теперь идемте. – Она встала и направилась к двери, мы – за ней.

Мы с Ником обменялись озадаченным взглядом, следуя за хозяйкой по коридору в просторную библиотеку, в центре которой стоял великолепный рояль. В этой комнате имелось несколько диванов, окруженных битком набитыми книжными полками, но единственной живой душой здесь оказалась коротко стриженная женщина, сидевшая у рояля и с закрытыми глазами наигрывавшая какую-то меланхолическую сонату.

И это была Катерина Кент.

Глава 39

Мы не можем жить с вашими женщинами. Потому что у нас с ними нет общих обычаев. Мы стреляем из лука, и бросаем копья, и скачем на лошадях, но что касается «женских дел», мы их не знаем.

Геродот. История

Изумленная встречей со своей оксфордской наставницей в этом необычном месте, я просто молча ждала, когда она доиграет сонату. Но что потрясло меня сильнее всего, так это не столько присутствие Катерины в штабе амазонок, сколько ее весьма интимная манера игры на рояле. Она касалась клавишей так, словно это были чувствительные части какого-то живого существа; я никогда не подозревала в ней такой эмоциональной чуткости.

Наконец Катерина опустила руки и несколько секунд сидела, склонив голову, а потом посмотрела на меня с задумчивой улыбкой:

– Я изо всех сил старалась избежать этого момента. Но я тебя недооценила.

Я почувствовала, как где-то в глубине моего сознания вскипает гнев.

– Для того, кто редко ошибается в ком-то или в чем-то, такой просчет странен.

Катерина медленно поднялась на ноги:

– Я думала, для тебя будет лучше ничего не знать. Знание может оказаться весьма опасной штукой…

– Не столь опасной, как неведение.

Отрера встала между нами:

– Диана, ты должна понять, что ситуация для нас очень сложная. У нас есть строгие правила, запрещающие нам открыто говорить о том, кто мы такие, особенно по телефону. И поэтому Катерина сделала то, что считала правильным: она наблюдала за некоторыми твоими открытиями и действиями, ничего не говоря. Не забывай о том, что мы ведь и не подозревали о существовании тетради твоей бабушки до того момента, когда ты встретилась в Калькризе с доктором Егер. Ты же не объяснила Катерине, как умудрилась расшифровать надписи в алжирском храме за какие-то пять дней. И она пришла в ужас оттого, что наш тайный язык может быть с такой легкостью переведен на английский.

Ник положил руку мне на плечо, как бы заявляя о своем праве вмешаться в разговор.

– И потому вы решили взорвать храм, – сказал он с горьким упреком. – А заодно избавиться от нас обоих.

– Нет! – вскрикнула Отрера, с беспокойством глядя на Ника. – Задача была возложена на североафриканское отделение. Совершенно ясно, они просто не знали, что вы находитесь внизу. Они же специально убедились в том, что взрыв никому не причинит вреда, эвакуировали персонал…

Катерина обошла рояль, чтобы подойти ближе к нам. Она казалась сейчас меньше ростом, чем я ее помнила, не такой грозной, более человечной.

– Мы всегда знали о существовании того храма, – сказала она, – и мы были постоянно настороже с того момента, когда аль-Акраб узнал о нем. Но только после того, как ты послала мне сообщение о том, что расшифровала надписи на стенах, мы полностью осознали, какую ответственность налагает на нас то сооружение. – Она всмотрелась в мое лицо, ища понимания, а возможно, даже прощения. – Если тебя это хоть немного утешит, помни, что храм по-прежнему там. Он просто заполнился песком. – Она наконец подошла ко мне, и мне даже показалось, что она вот-вот протянет руку и коснется меня. – У нас и в мыслях не было причинить тебе хоть какой-то вред, но остановить тебя было необходимо. Ты невольно помогала Резнику. Позже, после того как его люди украли твой ноутбук на Крите, мы должны были его вернуть, на тот случай, если в нем содержался ключ к расшифровке нашего языка… Ну, по той же причине, почему мы должны были не дать тебе воспользоваться телефоном. Я была уверена, что ты сдашься и после Нафплиона вернешься домой. Но, как я уже говорила… – Катерина улыбнулась, и я увидела в ее глазах вспышку восхищения, что случалось чрезвычайно редко. – Я тебя недооценила.

– Простите, что говорю об очевидном, – вмешался Ник, – но почему вы не меняете способ связи друг с другом? Все эти древние символы, бумажные буклеты, отсутствие сотовых телефонов… Все это выглядит слишком по-дилетантски. Не пришла ли пора перейти на цифровые технологии?

Отрера раздраженно выпрямилась. На высоких каблуках она была почти такого же роста, как я, и возраст явно ничуть не ослабил ее властности.

– Мы поддерживаем связь именно таким образом со времен Гутенберга. Вы и сами прекрасно видели, как опасно пользоваться мобильными телефонами. Если вы хотите выжить – особенно в наши дни, в век тотальной слежки, – вы должны оставаться самостоятельной структурой. И не надо мне говорить, что вы не знаете о том, что ваше собственное правительство постоянно отслеживает все цифровые коммуникации с полной безнаказанностью. – Ноздри Отреры раздулись, она вскинула руки, словно привлекая наше внимание к этой комнате с античными светильниками и старыми книгами. – Здесь только печатные книги, – продолжила она, – не говоря уж о том, что мы пользуемся автомобилями без компьютеров и древними карманными часами, которые будут ходить вечно. Снова и снова бездумная страсть к модернизации навязывает нам новые методы, все лучше и лучше… И не важно, что в любой момент какая-нибудь электромагнитная буря может поджарить все эти электронные схемы и оставить любого и каждого в некоем бредовом мире, в чем-то вроде комнаты с мягкими стенами, как в психушке, потому что он окажется полностью оторванным от того мира, который знал. – Отрера посмотрела на Ника с откровенной неприязнью, как будто обвиняла его лично. – Нет, не будем говорить о скором конце света, о котором большинство людей вообще никогда не задумывалось. Вы просто спросите себя: кто на самом деле более уязвим – тот, кто полагается на механизмы, к которым должен быть постоянно привязан, кто так или иначе не может существовать без какого-то бессмысленного куска пластика… Или тот, кто научился устраивать жизнь без всей этой ерунды? – Отрера помолчала, многозначительно глядя на нас обоих. Несмотря ни на что, она явно была рада возможности поделиться своими взглядами на мир и вскоре продолжила почти восторженно: – Вы явились сюда, предполагая увидеть сверхсовременную крепость с мигающими панелями управления и сканерами сетчатки глаза на каждой двери, ведь так? Нечто вроде пятиугольного здания, берлоги, наполненной людьми в оранжевой форме, которые носятся по периметру в маленьких тележках, как на поле для гольфа? – Губы Отреры изогнулись в коварной усмешке. – Ну, мне очень жаль, однако мы не представляем собой тайное общество в таком виде, в каком людям нравится это воображать. Мы здесь рубим деревья, чтобы поддерживать тепло в доме. Если вы считаете, что это любительство и дилетантство, я могу вам сказать только одно: вы куда более уязвимы, чем можете себе представить.

В этот момент Катерина нетерпеливо пошевелилась и сказала, обращаясь ко мне и Нику:

– Но вполне понятно, что мы всегда стараемся улучшить нашу систему, и очень скоро каталоги выйдут из употребления. Наша команда связи уже некоторое время занимается разработкой новой схемы…

– Почтовые голуби? – предположил Ник.

Отрера грозно прищурилась:

– Насмешки невежды! Мы и так используем почтовых голубей, но только для внутренней связи в пределах одного региона.

– Суть в том, – продолжила Катерина, и ее губы напряглись от раздражения, – что последние несколько недель были для нас просто катастрофичны. Если подобные Резнику наложат лапу на секретные записки и на способ их расшифровки, они смогут получить свидетельства наших действий в прошлом и, возможно, предугадать наши следующие шаги. Когда наша команда пробралась в дом Резника, чтобы выкрасть у него твой ноутбук, Диана, мы обнаружили на его письменном столе целую коллекцию наших внутренних публикаций. Это доказало нам, что он действительно сумел проникнуть в наши способы связи. – Катерина одарила меня мрачным взглядом. – Ему только и нужно было, что заглянуть в твой компьютер, и он бы получил все то, что ему было необходимо для расшифровки наших разговоров.

– В тот вечер, после приема у Резника, – сказала я, – когда та ваша блондинка заманивала меня с помощью моих же бумажника и паспорта, что случилось бы, если бы я пошла дальше? Это была ловушка?

Отрера и Катерина переглянулись. Потом Отрера уклончиво произнесла:

– Нашей косвенной целью было твое скорейшее возвращение в Оксфорд.

– А что насчет доктора Егер в Калькризе? – продолжила я. – Почему она не снизошла до меня и не объяснила все разом? Или в действительности она надеялась меня убить?

Я знала Катерину достаточно для того, чтобы понять: она внутренне съежилась от страха.

– Кайми прожила в том доме всю свою жизнь. Она все сделает для того, чтобы не скомпрометировать это место. Она надеялась, что ты просто отправишься домой, в Оксфорд, она готова была предоставить все объяснения мне…

– Я, может быть, и отправилась бы, – напомнила я ей, – если бы могла связаться с вами. Но ваш телефон…

– Да, был выключен. – Катерина нетерпеливо повела глазами. – Но ясно же, я не могла рисковать, позволяя тебе звонить мне, задавать вопросы. Это лишило бы меня прикрытия.

Я покачала головой:

– Кайми, по крайней мере, могла бы намекнуть, что мы на одной стороне.

– Поверь, – сказала Катерина, – она была просто в отчаянии, когда мы дали ей знать, что за тобой гнались убийцы Резника, и просили не отпускать тебя до тех пор, пока мы не сможем их нейтрализовать. Если бы ты тогда не сбежала, все бы встало на свои места и нашим немецким сестрам не пришлось бы… – Ее рассеянный взгляд остановился на лице Ника.

– Ломать мне нос? – предположил он.

– Ну… да. – Катерина отступила на шаг назад. – Наше германское отделение было не в курсе насчет тебя. Они должны были спасти Диану и не понимали… – Катерина посмотрела на Отреру, внезапно окаменев.

Звон старомодного колокола нарушил неловкое молчание.

– Ужин! – возвестила Отрера с явным облегчением.

Ник не тронулся с места.

– А зачем вы сегодня пригласили нас сюда? – спросил он, обращаясь к обеим женщинам. – Я пока что не слышал никаких извинений.

Отрера бросила на него взгляд, от которого любой другой на месте Ника смутился бы.

– Ты вообще первый мужчина, который оказался приглашенным в этот дом. Так что уж, пожалуйста, не забывай об этом, Никколо.

Ник вздрогнул, услышав свое настоящее имя, но Отрера просто повернулась ко мне и сказала с благожелательным превосходством деспота, обладающего абсолютной властью:

– Тетрадь твоей бабушки. Я уверена, ты не будешь против того, чтобы оставить ее здесь, у нас.

Я ощутила укол разочарования. С самого момента появления здесь я ожидала, когда разговор зайдет о бабуле. Не желая форсировать события, я предоставила Отрере разбираться с прошлым на свой лад. Но теперь, как ни грустно, все выглядело так, словно ее опасения касались только тетради, и ничего больше. Пора было мне признать, что мои детские надежды на воссоединение с бабулей этим вечером именно такими и были: детскими.

– Да, я понимаю, – сказала я. – Однако Резник предъявил мне некий ультиматум. Если я не отдам тетрадь ему, он займется людьми, которые мне дороги. Но так уж получилось, – я достала из сумки испорченную водой тетрадь и протянула ее Отрере, – что теперь это никакой не словарь вашего языка. В нем осталось лишь послание – «Суомуссалми Вабу Руси», а поскольку Резник и так уже знает, что мы здесь, то нет никакого смысла скрывать это от него. Однако, как видите, тетрадь стала абсолютно бесполезной, так что он может разозлиться на меня вне зависимости от того, отдам я ему бывший словарь или нет.

Отрера, нахмурившись, пролистала тетрадь.

– Весьма тревожная новость. Я не знала о его ультиматуме и о том, что ему известно, где ты находишься. – Она посмотрела на нас с Ником. – Но почему вы в этом уверены?

– Потому что сегодня за нами ехали две машины, – ответил Ник. – Мы сумели от них оторваться, но они по-прежнему где-то там, в лесу, ищут нас.

– Понятно… – Отрера отдала тетрадь Катерине. – Это все меняет. Мне очень жаль. У нас нет времени на ужин.

Столовая располагалась в задней части здания и в противоположность гостиной и пустынной библиотеке оказалась теплой и шумной. Ее главной достопримечательностью был стол, длинный, как в столовых Оксфорда, и за ним могли усесться по меньшей мере пятьдесят человек, на длинных деревянных скамьях по обе его стороны. В дальнем конце стола стояло похожее на трон кресло с резной деревянной спинкой.

– Обычно в этом доме полно людей, – пояснила Отрера, закрывая за нами дверь. – Но из-за двух чрезвычайных происшествий на русской стороне и задержке рейсов в аэропорту Орландо сегодня здесь всего несколько человек. Это наши стажеры.

Шагая впереди нас по комнате, Отрера показала на цепочку молодых женщин, несших исходящие паром блюда и охапки дров из соседней кухни.

– Каждый год мы спасаем тысячи девочек и женщин, и некоторые из них решают остаться с нами. В настоящий момент у нас четыреста стажерок по всему миру, они разделены на группы. – Отрера показала на долговязую женщину в джинсовом комбинезоне и горделиво кивнула. – Это Лилли. Ее похитили из одного приюта в Эстонии, когда ей было семь лет, и продали в сексуальное рабство. Но мы ее спасли, точно так же, как и многих других. Надеюсь, вы ее простите. – Отрера многозначительно оглянулась через плечо на Ника. – Лилли сильна, но намерения у нее всегда хорошие. Она сейчас готовится стать нашей следующей царицей, и именно поэтому мы время от времени отправляем ее с разными заданиями за пределы нашего региона. – Похоже сообразив, что сказала больше, чем следовало, Отрера нахмурилась и добавила: – Царица – это наш самый открытый оперативник, который подвергается самому большому риску. Первая на поле действия, последняя в убежище. Если бы все народы избирали своих лидеров по такому же принципу, я уверена, в мире случалось бы куда меньше войн. Посмотрите на Лилли. – Отрера снова кивнула в сторону молодой женщины. – Мы не учим ее прятаться в бункере с воздушным кондиционером, а войска отправлять в бой нажатием кнопки. Она никогда не объявит войну лишь для того, чтобы мы не заметили какую-то ее ошибку. И не пошлет своих сестер в бой с недостаточным вооружением, потому что, если дело обернется плохо, она погибнет первой.

Несколько озадаченная таким долгим и пылким введением, я повнимательнее присмотрелась к Лилли. Она повязала на голову красную бандану, из-под которой свисали две длинные светлые косы. Но только когда она бросила на меня осторожный взгляд через комнату, я внезапно ее узнала.

– Это же она! – прошептала я Нику. – Та самая мышь, которая заманивала меня в Стамбуле! И воровка на роликовых коньках из Нафплиона!

– Питана! Пентесилея! – быстро пройдя вперед, Отрера подошла к четырем женщинам, стоявшим у дальнего конца стола и о чем-то говорившим над чашей с орехами. – Нам необходимо действовать. Резник уже близко.

Женщины повернулись к нам, подозрительно прищурившись. Они были не выше меня ростом, но что-то в их сложении и манере держаться выдавало необычайную внутреннюю силу. На одной были сапоги до колен и такого же цвета замшевая куртка. Бледный шрам, пересекавший ее левую бровь, резко выделялся на загорелом лице. Другая была одета во все черное, ее подтянутое тело плотно облегали кожаные брюки и свитер с высоким воротом. Контраст между ее молодым телом и четкими полосками седины на висках ошеломлял; конечно же, она с легкостью могла покрасить волосы и выглядеть женщиной моего возраста, но, видимо, все искусственное было чуждо амазонкам.

Все четыре держались с уверенностью женщин, находящихся в великолепной физической форме, и их вид наполнил меня эмоциями, каких я не испытывала с тех пор, когда мы с бабулей путешествовали по миру амазонок с помощью затейливых рисунков и леденящих душу сказок. Те эмоции теперь были настолько сплетены с реальными детскими воспоминаниями, что я почти помнила запахи и звуки золотого мира цокающих копыт и мчащихся колесниц…

Не тратя времени на то, чтобы представить нас друг другу, Отрера быстро обрисовала ситуацию и завершила свою речь так:

– Мы предполагаем, что это Резник, но доказательств у нас нет.

Женщины переглянулись между собой. Они явно не обрадовались новостям, но в их молчании крылось что-то еще. По их глазам я видела, что они разгневаны, и не только на нас, но и на Отреру. Я поняла: они не желали нашего появления здесь; по всей вероятности, они выступали против нашего приглашения, и теперь реальность доказала их правоту.

– Я удивлен тем, что вы не знали, что Резник был рядом, – сказал Ник, ничуть не огорошенный холодным приемом. – Вы же за нами следили весь день. – Он посмотрел на женщин по очереди. – Кто гонял на том мотоцикле? Разве он не привлекает чересчур много внимания к себе зимой?

Его нахальная манера держаться привела к тому, что амазонки рассердились еще сильнее. Наконец женщина в черном свитере сказала с сильным славянским акцентом:

– Финские мужчины не боятся сильных женщин. Только слабакам хочется, чтобы женщина была слабой. А как насчет тебя? – Ее темные глаза осмотрели тело Ника, задержавшись на каждой группе мышц. – Ты боишься женщин, которые могут надрать тебе задницу?

– Я бы предпочел, чтобы ты надирала ее кому-нибудь другому, – ответил Ник. – Разве вокруг нет людей, которые действительно этого заслужили?

Он внимательно посмотрел на меня, как бы говоря: «Пожалуй, лучше не раздражать этих дам еще сильнее».

– Ты можешь нас считать бандитками, – сказала женщина со шрамом; она говорила с вызовом, а в ее речи звучал певучий шведский акцент. – Но на самом деле мы и есть закон. Не тот жалкий, противоречивый, бессильный закон, что устроился в толстых томах на полках из фальшивого красного дерева, а тот закон, что живет в человеческом сердце. Тот закон, который говорит, что плохой человек должен быть наказан. Закон, который говорит, что власть не всегда права и что убийцы и насильники не могут ходить на свободе.

– Кстати, есть и такие полицейские, – вмешалась женщина в черном, – которые буквально молятся о том, чтобы мы нашли этих уродов до того, как их найдут они. – Ее глаза сощурились. – Мы-то не освободим их под залог. И нас не остановит прожорливая бюрократия.

– Я целиком и полностью за ограничение власти государства, – сказал Ник, – но неужели вы не боитесь, что ваше бдительное правосудие не зацепит нескольких невиновных?

Тут наконец заговорила и Отрера, и заговорила с несгибаемой решительностью:

– Мы можем ошибаться, но только не в этом. Тот, кто нарушает чужие права, лишается своих собственных. Но сейчас не время для политической философии. Питана… – Отрера бросила быстрый взгляд на женщину со шрамом. – Нам нужен какой-то план.

– Очень плохо, – заговорил Ник, не обращая внимания на нетерпение Отреры, – что у вас сегодня слишком многие отсутствуют. – Он кивнул в сторону похожего на трон кресла во главе длинного обеденного стола. – Кто сидит там? Ваша царица? Хотелось бы знать, как ее зовут? – Он пристально посмотрел на амазонок. – Мирина?

Его слова были встречены таким глубоким молчанием, что можно было услышать, как наверху кто-то задвигает ящик комода.

– Идем! – Отрера решительно схватила меня и Ника за руки. – Я должна вам кое-что показать. Катерина, оставайся здесь. – Когда мы покинули остальных, Отрера покачала головой и сказала: – Для нас не так-то легко открывать свой дом перед чужаками.

Я увидела, как Ник нахмурился:

– Так вот мы кто для вас? Чужаки?

Отрера одарила его долгим взглядом:

– Твой отец сменил имя, когда ушел из Оксфорда. Мы понятия не имели, кто ты таков. – Она замолчала на время, ведя нас через заднюю дверь со старомодным засовом. – И только в день маскарада у Резника мы заподозрили правду. Кто-то заметил тебя в толпе и подумал, что ты похож…

В молчании, последовавшем за незаконченной фразой Отреры, я вспомнила женщину-кошку, которая смотрела на меня с необъяснимой ненавистью в дамской комнате в доме Резника и которая позже, как говорил Ник, участвовала во взломе. Но даже тогда, во всей той суете, что царила вокруг меня, ее темные, проницательные глаза показались мне зловеще знакомыми. Теперь наконец до меня дошло, где я видела их прежде. Это были глаза человека, шедшего сейчас рядом со мной.

– Но это не помешало твоим людям поколотить меня в гостинице, – заметил Ник, когда мы уже вошли следом за Отрерой в темный, пахнувший плесенью коридор, вдоль стен которого стояли вешалки с верхней одеждой и подставки для обуви.

Отрера включила свет:

– Наше германское отделение весьма квалифицированно. И они делают то, что считают необходимым. По крайней мере, после этого мы узнали, кто ты.

– Как именно узнали? Потому что я дерусь, как мой отец?

Начав спускаться по узкой лесенке вниз, в подвал, Отрера бросила через плечо:

– А ты как думаешь? У нас есть лаборатория. Им только и нужно было что капля твоей крови…

– О, это они уж точно получили. – Ник протиснулся вперед, обгоняя меня, и пошел прямо за Отрерой, явно не разделяя моих опасений насчет цели нашего подземного путешествия. – А дальше что? Хорошо, вы получили мою ДНК, узнали, кто мои родители. И теперь что? Вы собираетесь показать мне какую-то коробку с моими старыми детскими игрушками? Мы для этого лезем в подвал?

Вместо ответа Отрера просто пошла дальше, через узкий проход, оставшийся между хранившимися в подвале вещами, – там были копья, луки, боевые топоры и снегоступы, и все это либо висело на стенах, либо стояло на полу возле них. Когда мы проходили мимо полуоткрытой двери в глубине подвала, и я, и Ник остановились, чтобы заглянуть в комнату, в которой целая стена состояла из сплошных телевизионных экранов, на которых шли новости по разным каналам. Как ни странно, единственным звуком, раздававшимся в этой комнате среди водоворота мелькавших вокруг картинок, был ритмичный стук клавиш, – по клавишам пульта управления стучала крепкая женщина с наушниками на голове, внимательно наблюдавшая за менявшимися кадрами.

Отрера, заметив, что потеряла свою свиту, вернулась к нам с напряженной улыбкой.

– Понятно же, что мы должны знать, что происходит в мире, – резко произнесла она, обращаясь прежде всего к Нику. – Но в этом доме у нас нет компьютеров с Интернетом. Наша поисковая группа подвижна на все сто процентов и работает исключительно случайным образом, в разных интернет-кафе, выбранных наугад. Но прошу, войдите. У нас не так много времени. – Отрера достала из кармана брюк большой ключ и остановилась в конце узкого прохода, чтобы отпереть еще одну массивную дверь. – Здесь, – сказала она, нажимая на дверь плечом и щелкая выключателем внутри, – здесь наше святилище.

Мы вошли за ней в просторное, тускло освещенное помещение, в котором было холодно и влажно, как в склепе. Свет исходил лишь от полок на стенах, а темнота остальной части святилища была настолько глубокой, всеобъемлющей, что мне понадобилось несколько мгновений для того, чтобы понять, что мы стоим перед огромным, обитым железом сундуком, красующимся на каменном полу в центре помещения. Сундук, по меньшей мере полтора метра в ширину и один – в глубину, был заперт на средневековый висячий замок, и, несмотря на нетерпеливый взмах руки Отреры, мы с Ником не сразу смогли отвести от него взгляды.

– Что в нем? – спросил Ник. – Сокровище амазонок?

Видя, что нас не отогнать от таинственного хранилища, Отрера снова вернулась к нам, обхватив себя руками от холода.

– Это не то, что вы думаете. – Она посмотрела на нас пристально, почти нервно. – Это не золото.

Мое сердце забилось намного быстрее.

– Но ведь это и есть сокровище царя Приама?

Отрера заколебалась:

– Ну… мы думаем, да. – Она опустила ладонь на крышку сундука, как бы убеждаясь, что та по-прежнему заперта. – Но ключ есть только у царицы.

Хотя я прекрасно видела, что Отрере не хочется говорить на эту тему, я все равно была не в силах сдвинуться с места. Ведь я, всегда преданно верившая в амазонок, оказалась на расстоянии вытянутой руки от сокровища, которое даже я привыкла считать легендой… Это было уж слишком прекрасно. Но все же я кивнула и сказала Отрере:

– Да, понимаю. И в то же время я должна как-то понять идею сохранения истории вот таким образом. Если предположить, что царь Приам действительно доверил амазонкам наиболее ценные артефакты троянской культуры… Но почему он это сделал? Ведь в таком случае он должен был иметь гарантии, что все это не погибнет. А он был человеком мудрым. Греки практически уничтожили троянцев, и мы теперь даже не можем с уверенностью сказать, на каком языке они говорили. И на сегодняшний день троянская культура – одна из величайших загадок древнего мира. То есть на самом-то деле многие сотни лет ученые полагали, что Троя и Троянская война были не чем иным, как грандиозным фантастическим мифом. Может, как раз это и имел в виду царь Приам, когда просил амазонок сохранить его сокровище? Что его царство будет стерто, вычеркнуто из человеческой истории на три тысячи лет? Нет! – Я хлопнула ладонью по крышке сундука и увидела, как Отрера буквально подпрыгнула при этом звуке. – Уверена, он как раз отчаянно желал, чтобы вот эти вещи стали известны миру. Потому что, если они просто сгниют в каком-то ледяном подвале на краю пустоты, они могли быть с таким же успехом уничтожены кровожадными греками!

Отрера отшатнулась от меня, потом напряженно произнесла:

– Я позвала вас сюда не для того, чтобы обсуждать мифологию. Как вы можете видеть, это место предназначено для воспоминаний и медитации. – Она широким жестом указала на полки вокруг нас, и только тогда я заметила стоявшие на них предметы: бронзовые урны разных форм и размеров. – Вабу Руси и ее девушки покоятся здесь. Я – последняя из них. Идемте. – Она крепко взяла меня за локоть и повела дальше, к одной из полок, на которой стояли восемь урн. На стене за ними висела черно-белая фотография в рамке: хмурая леди, сидевшая в кресле, и семь девочек вокруг нее. – Вот! – Отрера показала на одну из девушек на снимке. – Узнаете этого маленького ангела?

Я наклонилась поближе, предполагая, что это и есть сама Отрера. Но вместо того увидела лицо с безмятежным взглядом и инстинктивно узнала его.

– Моя сестра Тююне, – сказала Отрера. – Она была твоей бабушкой.

Открытие настолько потрясло меня, что я не смогла сдержать слезы. Дело было не только в фотографии и внезапном осознании того, почему Отрера пригласила нас… Сильнее всего меня ударила свалившаяся на меня тяжесть потери. Бабуля умерла. Конечно, я подозревала это с тех самых пор, как получила по почте ее браслет, но теперь я знала совершенно точно. Передо мной стояла урна с ее прахом. Я коснулась ее с необъятным ощущением потери.

Я была захвачена чувствами, мне хотелось обнять Отреру и поблагодарить ее за то, что она позволила мне все узнать… Но она быстро сунула руку в карман брюк, достала маленький запечатанный конверт и протянула мне, как бы предупреждая, что не нужно приближаться к ней.

– Возьми! – сказала она, явно спеша покончить с этим делом. – Писать посторонним строго запрещено нашими правилами. Но Тююне – или Кара, как мы звали ее здесь, – всегда нарушала правила. Она заставила меня поклясться, что, если ты когда-нибудь в своих поисках доберешься до Суомуссалми, я встречу тебя как родную и отдам тебе это письмо.

Ник обнял меня, стараясь утешить, возможно почувствовав, насколько я взволнована.

– Ты нас называешь посторонними, – сказал он, – но мы твои родственники, даже если ты не хочешь нас таковыми видеть. Должны быть и другие вроде нас… Мальчики, родившиеся, как я. И они должны пытаться найти вас.

Отрера покачала головой:

– Это чрезвычайно редко случается, чтобы мы соединялись с мужчинами. Никто не хочет рисковать зачать мальчика и потом терзаться выбором между ребенком и союзом сестер. Но иногда природа берет верх. – Она улыбнулась нам обоим, как бы говоря, что вполне понимает силу романтической любви, даже если и прожила всю жизнь в ее отрицании. – Ох, вы мне напомнили… – Она протянула ко мне руку. – Браслет с головой шакала. Тююне передала его тебе, и поэтому он твой. Но она вовсе не предполагала, что ты станешь его носить как какое-то украшение. Он представляет собой некое соглашение, Диана, и вместе с ним передаются определенные правила и ответственность. Твой браслет – настоящий, бронзовый; таких осталось всего несколько штук. Кто-то из нас носит железные браслеты, кто-то серебряные, у кого-то есть бронзовые копии, но мы все больше и больше отходим от металлов. Они слишком приметны, их ловят сканеры… Так что большинство наших молодых учениц предпочитают теперь татуировки. Царица по-прежнему носит бронзового шакала, но снимает его, когда отправляется на задание. – Отрера посмотрела на Ника. – По крайней мере, теперь она так делает. Когда она встретилась с твоим отцом, то была еще стажером и носила браслет постоянно. Полагаю, он и заставил ее отказаться от твоего отца.

Ник напряженно обнял меня:

– Поправка: она отказалась от меня. Это что, часть испытания для цариц – выбор между союзом сестер и материнством? Мирина явно с честью его выдержала.

Отрера, явно теряя терпение, хмуро повернулась ко мне:

– Ладно… – Взяв меня за руку, она приподняла мой рукав и одним ловким движением сняла браслет с моего запястья. И тут же протянула его мне, мрачно кивнув. – Если ты решишь снова его надеть, твоим связным будет Катерина Кент.

Я совершенно не понимала, что мне теперь делать с этим браслетом.

– Ты думаешь, моя бабушка хотела именно этого? – спросила я. – Чтобы я стала одной из вас?

Отрера посмотрела на меня задумчиво, слегка искоса, а потом направилась обратно к двери.

– Я не знаю. Как я уже говорила, Тююне постоянно нарушала правила. И когда она вернулась к нам после многих и многих лет, она была вся изранена. Но все равно оставалась лучшей наставницей для наших девушек, какие только у нас были. И она была непредсказуемой… – Отрера улыбнулась мне, оглянувшись через плечо. – Уверена, мне незачем говорить это тебе, Диана. Она была блестящим учителем, и мне хочется, чтобы ты знала: в ее последние годы здесь, с нами, она была постоянно занята, и ее весьма ценили.

– Как она умерла? – спросила я.

Отрера остановилась, чтобы мягко, почти нежно посмотреть на меня.

– Так, как ей всегда и хотелось: во время верховой езды.

– Она когда-нибудь говорила обо мне?

Отрера снова тронулась с места:

– Постоянно. Но прочти письмо. А когда прочитаешь, пожалуйста, уничтожь его.

– Погоди! – вмешался Ник. – А как насчет меня? Для меня разве нет письма?

Отрера опять остановилась, но на этот раз для того, чтобы открыть тяжелую дверь.

– Человеческие сердца – весьма запутанные и непредсказуемые механизмы.

– Она здесь, ведь так? – Ник посмотрел на потолок, подразумевая дом над нами. – И почему она не желает со мной встретиться? Или знатная царица Мирина стыдится своего прошлого?

Прислонившись к открытой двери, Отрера повернулась к Нику, и на ее лице отразилась борьба сочувствия и строгости.

– То, что она сделала с твоим отцом, ничуть не хуже того, что мужчины делали с женщинами с начала времен. Радуйся тому, что она позволила тебе жить. – С этими словами Отрера выключила свет и подождала, пока мы начнем подниматься следом за ней по лестнице. – Очистите свои умы, успокойте мысли. Мы должны подготовиться к битве.

Все остальные по-прежнему находились в столовой. Как только мы туда вошли, Питана поспешила к нам; в высоких сапогах и со шрамом она выглядела как какой-нибудь предводитель пиратов.

– Есть новости? – спросила Отрера.

Питана ответила с коротким кивком:

– То аварии, то задержки рейсов. Никто из команды не сможет добраться к нам до утра. Если Резник явится этой ночью, мы не сможем его атаковать, пока не выясним, чем он располагает.

– И именно в эту ночь! – Отрера глубоко вздохнула. – Ну и каков план?

Питана повернулась к славянке в черном, которая недавно насмехалась над Ником:

– Пен?

Пентесилея шагнула вперед, в ее глазах светился вызов.

– Все зависит от вас двоих, – сказала она, переводя взгляд с меня на Ника и обратно с осторожным ожиданием. – И от того, насколько вам хочется сражаться вместе с нами.

Глава 40

Иль боги уж не боги и не судят?

Еврипид. Андромаха

От дома мы отъехали в леденящем молчании. Все это было таким новым, таким странным; лишь в двух вещах я могла быть уверенной: в том, что бабуля надеялась, что я обязательно ее найду, и в том, что я ее нашла. Я дождаться не могла момента, когда наконец распечатаю письмо, оставленное ею для меня… И в то же время какая-то часть моего «я» пугалась эмоций, которые оно могло пробудить.

– Не грусти, – сказал Ник, обнимая меня одной рукой, а другой держась за руль. – Порадуйся за нее. Она сумела вернуться домой, и все благодаря твоей копилке-поросенку.

Я вытерла влажные глаза:

– Мне просто хотелось бы это знать… Вместо того, чтобы так горевать из-за нее все это время. Когда она говорила о людях в зеленой одежде, она думала вовсе не о врачах, а о жутких русских партизанах. Какими ужасными должны были быть ее воспоминания…

– Но ей здорово повезло, что у нее была ты, – возразил Ник. – Ты дала ей укрытие, и она могла там спрятаться на время.

Снова повалил снег, и снежинки плясали перед нами в бледных лучах фар. Все выглядело зловещим и нереальным. Мы нашли амазонок, и я узнала правду о бабуле, но какой ценой?

– А ты как? – Я посмотрела на профиль Ника, слабо освещенный огоньками приборной доски. – Ты в порядке?

– Буду, – ответил он не слишком уверенно. – Как только все это закончится.

И тут мы оба заметили нечто темное и неподвижное, перегородившее дорогу впереди. Фургон. Замедлив ход, Ник включил дальний свет, чтобы видеть лучше, но снег валил так густо, что отражал лучи фар.

– Ну вот, приехали, – мрачно сказал Ник, резко останавливая машину на обледеневшей дороге. – Ты готова?

В одну секунду меня переполнил отчаянный, тошнотворный страх. А потом нас внезапно залило светом – слепящие прожектора вспыхнули на двух других автомобилях прямо позади нас, лишив возможности повернуть обратно.

– Так, а теперь прошу… – Ник повернулся, чтобы посмотреть на меня, и его черты исказились от безжалостного резкого света. – Не провоцируй их, не зли. Просто подыгрывай.

Как только мы вышли из машины, не меньше дюжины мужчин в черной униформе выскочили из других автомобилей и мгновенно окружили нас. У половины из них были пистолеты, направленные на нас. У других, скорее всего, тоже имелось оружие, судя по их холодным и жестким лицам.

– Как мило, – сказал Резник, лениво выходя из тени.

Одетый в такую же форму, как и его люди, отставной глава коммунистов выглядел в этой дикой глуши как дома, со снежинками, падавшими на его седые стриженые волосы.

– Вы просто чудесная парочка. А у меня есть для вас кое-что.

Остановившись прямо перед нами, он изобразил ту самую натянутую усмешку, которая так нервировала меня при первой нашей встрече в Стамбуле, – усмешку расчетливого убийцы.

– Принц Акраб и его принцесса-амазонка. Complimenti. Вы меня одурачили, вы оба. Я и не представлял, что амазонки могут быть такими… – Он окинул меня взглядом с головы до ног с веселым презрением. – Такими тощими. Ох, ладно. – Резник оглянулся через плечо. – Видишь? Я же тебе говорил, что мы поймаем их вместе.

И только тогда я заметила, кто стоит за его спиной.

Джеймс Моузлейн.

Он съежился от холода и щурился, потому что снег летел ему в лицо, и вообще мой старый друг выглядел таким несчастным, что поначалу я приняла его за пленника Резника. А потом заметила, что и Джеймс тоже держит в руке пистолет.

– Какого черта?! – воскликнула я, настолько ошеломленная, что почти забыла о страхе. – Это просто чушь! Вы прекрасно знаете, что я не амазонка!

Джеймс устало скривился и сказал, обращаясь прежде всего к Нику:

– Ну хватит! Ведите себя как взрослые люди. Отдайте нам ее.

Я посмотрела на Ника, чувствуя, что ему отчаянно хочется врезать Джеймсу по физиономии.

– Вот! – Я вытащила из сумки «Историю амазонок». – Мы и сами собирались ее вернуть…

Резник схватил манускрипт, но лишь для того, чтобы со злобой отшвырнуть его в сторону.

– Не этот бессмысленный кусок дерьма! Тетрадь!

– У меня ее нет, – забормотала я. – Мы ее оставили профессору Сеппянен…

– Какого черта, что еще за профессор Сеппянен?

Я посмотрела на Ника. Эту историю мы разрабатывали вместе с Питаной, и она настаивала на том, что все прозвучит более естественно, если говорить буду я.

– Он специалист по древним языкам, – пояснила я, и у меня застучали зубы – от холода, от страха и от необходимости выглядеть убедительно. – Мы просто ужинали с ним…

– Где?

Я махнула рукой в сторону черной пустоты за нашими спинами:

– Там, дальше по дороге…

Резник, прищурившись, всмотрелся в меня. Потом повернулся к Джеймсу:

– Что думаешь?

Я не осмеливалась отвести взгляд от Резника. Настолько ли хорошо знал меня Джеймс, чтобы понять, что я лгала? Но если и понял, он ничем этого не выдал.

– Ладно. – Резник махнул своим бандитам. – Поехали…

– Погоди! – Джеймс шагнул к нему поближе, и они о чем-то коротко и жарко поговорили. Я была уверена, что слышала, как Джеймс говорил: «Мы же договорились!» – на что Резник ответил неохотным ворчанием, в конце концов что-то раздраженно произнес и повернулся к своим, чтобы отдать какой-то приказ четверым из них.

Бандиты без малейших колебаний бросились к Нику, схватили его за плечи и оттащили в сторону от меня. Я цеплялась за их руки и кричала, чтобы они его отпустили, но Резник остановил меня, с бешеной силой схватив за руку. Поскольку я продолжала вертеться и вырываться, он наотмашь ударил меня по лицу.

Это был ошеломляющий удар, и на несколько секунд все вокруг меня потемнело. Я с трудом расслышала, как Ник зовет меня по имени, но ответить не могла – не хватало воздуха.

– Я потерял в Калькризе двоих своих лучших людей, – с бешенством произнес Резник прямо мне в лицо. – Неделя выдалась не из лучших. Вы, амазонские сучки, все одинаковы…

– Пожалуйста! – прохрипела я, пытаясь восстановить равновесие. – Не делайте ему ничего…

Резник весело фыркнул:

– О, разве это не трогательно? Влюбленная амазонка! От этого все становится еще забавнее!

Щелкнув пальцами, он велел своим уродам сорвать с Ника лыжную куртку, а потом и свитер, оставив его в одних брюках и футболке.

– Как тебе это нравится? – спросил он меня, и у него даже глаза выпучились от желания показать свою власть. – Твой горячий дружок очень скоро станет очень холодным. Ну, дай-ка посмотреть… Девяносто килограммов, сто восемьдесят пять сантиметров, тридцать пять лет, без ученых степеней… – Он покачал головой в ответ на собственные насмешливые подсчеты, потом снова щелкнул пальцами.

– Перестаньте! – закричала я, когда бандиты начали стаскивать с Ника футболку. – Вы же его убьете!

– Ошибочка. – Резник схватил меня за подбородок, его лицо исказилось в сардонической усмешке. – Это ты его убьешь, если не…

Ник вдруг бросился на одного из своих стражей – на того, который прижимал к его ребрам автомат. Бандит упал на землю, шипя от боли и хватаясь за горло, а автомат сменил хозяина. Все произошло так быстро, что я не успела опомниться. И в то же мгновение трое других бандитов уже попятились назад, хватаясь за свое оружие.

– Не надо! – крикнул Ник, наводя ствол на них по очереди. – Не надо крови. Ладно? Без крови. Давайте все сделаем чисто. Вы ведь не хотите поругаться с моим отцом, да?

На несколько напряженных мгновений вокруг стало так тихо, что можно было услышать далекий вой волка. Потом Резник отошел от меня и жестом велел всем угомониться.

– Да мы просто хотели немножко пошутить. Вернемся к делу. Незачем скандалить с аль-Акрабом. – Он нетерпеливо махнул тому бандиту, который держал одежду Ника. – Отдай ему все обратно.

Резник был настолько занят, отдавая приказы, что не заметил, как Джеймс, побледнев от ярости, поднял свой пистолет и направил его на Ника.

Я ринулась вперед и толкнула Джеймса, но пистолет при этом дьявольски громко выстрелил, а Резник подскочил к Джеймсу, дал ему подзатыльник и вырвал дымящееся оружие из его руки, сопровождая все потоком весьма крепких ругательств.

Я в ужасе подбежала к Нику, который со стоном упал на колени, хватаясь за бедро, на котором уже выступило кровавое пятно. Меня затошнило от ужаса при виде его крови, и я поскорее сняла куртку и набросила ему на плечи, чтобы защитить от холода.

– Ему нужно в больницу! – закричала я. – Пожалуйста, прошу вас!

Я услышала, как Резник хрюкнул:

– Ты хочешь отправиться в больницу? Ну конечно! Я же старый романтик. Вы можете провести ночь вместе в морге. Может, вас даже уложат в один мешок.

– Не будь таким идиотом, – процедил Ник сквозь стиснутые зубы, все еще держась за бедро. – Тебе ведь нужна тетрадь, так? Но Диана уже сказала тебе: тут недалеко, дальше по этой дороге. Только она тебе понадобится для того, чтобы его найти.

– Нет! – Я обняла Ника. – Я не оставлю тебя здесь вот так!

Ник умоляюще посмотрел на меня:

– Но ты должна. Я на тебя рассчитываю.

– Довольно!

Резник сорвал мою куртку с плеч Ника и так дернул меня за волосы, что я закричала от боли. Потом снова стал отдавать приказы своим людям, и кто-то из них подошел к нашей машине, забрался на водительское сиденье и загнал ее в канаву.

Резник повернулся к Джеймсу:

– Ты просто долбаный идиот. Нам теперь черт знает как придется разбираться со всем этим. А ты молись, чтобы аль-Акраб не узнал, кто это сделал. Но лучше тебе купить билет в один конец до Марса, маленький лорд Моузлейн!

Я уставилась на Джеймса, охваченная отвращением к этой скользкой гадюке в человеческом обличье. Хотя Резник давным-давно уже отобрал у него пистолет, Джеймс продолжал стоять с приподнятой рукой, словно окаменев.

– Я не хотел в него стрелять, – прошептал он едва слышно. – Я просто…

– Поздно! – Резник еще раз с силой ударил Джеймса по затылку, отходя в сторону. – Поехали, найдем эту тетрадь. А с телом разберемся потом.

И мы оставили Ника, согнувшегося на залитом кровью снегу. Потом я увидела перед собой грязное заднее сиденье какой-то машины, когда меня впихнули туда головой вперед.

– Ты сама во всем виновата, – заявил Резник, садясь в машину. – Если бы ты сразу отдала мне свой компьютер… – он одной рукой сжал мое лицо и заглянул в глаза с издевательской усмешкой, – мы бы могли остаться друзьями.

Я промолчала. Я только и могла, что сдерживаться изо всех сил, чтобы не наброситься на этого мерзавца, когда мы отъезжали, оставив Ника в леденящей тьме.

Я почти не видела дороги. Я говорила шоферу, куда ехать, совершенно не думая, потому что в мыслях у меня была только кровь Ника, вытекавшая из его тела вместе с теплом, делая его совершенно беззащитным перед арктической ночью. Он дрожал, когда мы покидали его, и будет дрожать еще какое-то время, борясь с переохлаждением… А потом дрожь прекратится. И тогда я просто должна буду вернуться, чтобы спасти его. Потому что, если я этого не сделаю, его тело начнет отказывать ему, орган за органом, пока не лишится жизни…

Когда мы повернули на бугристую дорогу к убежищу амазонок, я уже так переполнилась нетерпением, что наклонилась вперед, чтобы толкнуть шофера.

– Езжай быстрее!

Когда я это произнесла, впереди появилось здание с облупившимся фасадом и заколоченными окнами, и впечатление от призрачного вида этого дома усилилось от неровного света фар нашей машины и двух тех, что следовали за нами.

– Это? – Резник вытянул шею, всматриваясь в убогое на вид строение. – Да там же никто не живет! – Он уставился на меня, и в его взгляде начала разгораться ярость. – Ах ты, маленькая шлюха…

Я была уже слишком не в себе, чтобы сдерживать бешенство.

– Ник там замерзает насмерть! – воскликнула я. – Зачем бы я стала тебе лгать?

Выйдя из машины, Резник собрал вокруг себя своих бандитов и приказал трем водителям оставаться на местах и не глушить моторы. Потом он ткнул ствол своего пистолета мне в спину и погнал меня вперед, по каменным ступеням к парадной двери.

Я не имела ни малейшего представления о том, что ожидает нас внутри. Питана не стала делиться этой частью плана со мной и Ником. Как горстка амазонок, большинство которых были слишком юными, а Отрере, наоборот, было уже за восемьдесят, могла одолеть банду хорошо вооруженных головорезов?

Когда я несколько раз безрезультатно постучала в дверь, Резник оттолкнул меня в сторону и сам заколотил кулаком в дверь. Потом, также не дождавшись ответа, он дернул дверную ручку… и обнаружил, что дверь не заперта. К нам подошел Джеймс, и Резник схватил меня за плечо.

– Вперед, вперед! – прошипел он, вталкивая меня в дом перед собой.

Я, осторожно окликая: «Эй? Профессор Сеппянен?» – перешагнула порог и вошла в темный дом. Благодаря тому что фары машин снаружи были направлены на вход, я увидела лишь собственную тень, растянувшуюся на деревянных досках пола. В прихожей было абсолютно пусто. Все предметы обстановки исчезли, включая и оружейную стойку. Осталась только подставка для зонтиков.

Измученная вконец, я едва не заплакала от разочарования. Амазонки исчезли. Их штаб-квартира была раскрыта, и план засады оказался на самом деле способом избавиться от нас. Я почувствовала, как у меня все сжимается в груди; никогда в жизни я не чувствовала себя настолько одинокой. Даже предательство Джеймса выглядело пустяком по сравнению с этим.

Резник снова с силой ткнул в мою спину дулом пистолета:

– Ну и где он?

– Не знаю. – Я огляделась, пытаясь сообразить, что мне делать. – Похоже, уже слишком поздно. Наверняка профессор Сеппянен лег спать.

Обернувшись к своим людям, Резник велел обыскать дом. Двое отправились в комнату для собраний, двое – в библиотеку, а остальные поднялись наверх. Потом Резник кивнул в сторону двери в столовую, которая была прямо перед нами и слегка приоткрыта.

– Там что?

– Я не знаю, – ответила я.

Нас осталось в прихожей всего трое – я, Резник и Джеймс. У меня стучало в голове оттого, что я искала возможные пути бегства от двух мужчин, я надеялась как-нибудь ускользнуть из дома…

– Дамы вперед.

Резник стиснул мой локоть, его пистолет впился в мои ребра, когда мы вместе направились через прихожую к двери столовой.

В столовой было совершенно темно. Фары машин снаружи, так ярко освещавшие вход в дом, оказались бессильны сделать видимым хоть что-то, кроме нескольких футов длинного обеденного стола, который в полумраке казался уходящим в бесконечность в обе стороны.

И тут мы услышали какой-то шум наверху, прямо над нашими головами. Это было нечто вроде звука короткой схватки… затем раздался приглушенный вскрик… а потом стало тихо.

Застыв на месте, Резник достал из кармана переговорное устройство и рявкнул в него, интересуясь происходящим. Ответа не последовало.

– Включи свет! – потребовал он, тыча в меня пистолетом.

По его голосу я поняла, что Резник уже начал переполняться подозрениями насчет этого места, и делу ничуть не помогло то, что свет не загорелся, когда я щелкнула выключателем.

– Попробуй еще раз! – оскалился Резник.

– Тсс! – прошипел коренастый головорез в лыжной шапочке, вскидывая автомат. Он был одним из тех четверых, что осматривали комнаты внизу, и теперь присоединился к нам.

Все напряженно прислушались.

В доме было абсолютно тихо. Единственным звуком, нарушавшим впечатление полной заброшенности, оказалось далекое ржание коня. Этот звук заставил Резника грязно выругаться.

– Наружу! – рявкнул он, резко разворачиваясь. – Вон, вон из дома!

Но как только его люди начали поворачиваться, входная дверь со стуком захлопнулась, и мы очутились в полной темноте. Слишком потрясенная, чтобы соображать, я действовала чисто инстинктивно. Выскользнув из руки Резника, я отскочила подальше от его людей. Прижавшись спиной к стене, не замечая боли от удара затылком об один из крюков для пальто, я прислушивалась к ругательствам и топоту тяжелых военных ботинок, когда уроды Резника пытались нащупать дверь, а потом вдруг…

Ослепительный взрыв света наверху и ужасающий, леденящий свист оглушили нас всех на несколько секунд, и это не было похоже ни на один звук, который мне приходилось слышать прежде.

Прикрыв глаза ладонью, чтобы защитить их от яростных лучей света, я через мгновение наконец различила тела, распростершиеся на полу у двери, пришпиленные к месту десятками стрел. Это было тошнотворное зрелище. Бо́льшая часть стрел попала в головы и лица, над бронежилетами. И по полу уже растекались лужи крови, струившиеся из отвратительных ран.

Единственными, кто не был ранен, оказались Резник и Джеймс, и оба они стояли у стены столовой, прижимаясь к ней, как это делала я, чтобы скрыться от глаз лучниц на галерее над нами.

Резнику не потребовалось много времени на то, чтобы понять: все его люди мертвы, и наверху, и внизу, и что в живых остались лишь мы трое. Когда его взгляд упал на меня, лицо Резника настолько исказилось от ярости, что он вообще перестал походить на человеческое существо.

– Ты меня обманула! – прорычал он, подбираясь ко мне вдоль стены и стараясь не попасть в зону обстрела.

У меня не было времени на то, чтобы гадать о намерениях Резника. Пистолет в его руке и выражение бешенства на лице – вот и все, что мне понадобилось увидеть, чтобы протянуть руку к подставке для зонтиков. К счастью, старая ржавая рапира все еще была там.

Не ожидавший увидеть меня с каким-то оружием в руках, Резник продолжал продвигаться вперед, явно не осознавая опасности.

– Эй, ты! – рявкнул он Джеймсу, который все еще не мог сдвинуться с места от ужаса. – Мы ее возьмем в заложницы.

Продолжая направлять на меня пистолет, Резник протянул ко мне свободную руку, но я оттолкнула ее рапирой.

– Не надо! – сказала я таким спокойным голосом, что и сама удивилась. С оружием в руке я почему-то снова обрела способность связно мыслить. – Я собираюсь вернуться за Ником…

– Черта с два ты вернешься! – Резник отпихнул рапиру и сунул пистолет мне в лицо. – Ты отправишься со мной.

И тут из коридора в столовую, за спиной Резника, ворвалась женщина, вооруженная мачете. Питана. Но она не напала на Резника, а бесшумно остановилась, понимая, в какой опасности я нахожусь.

Все произошло в одно мгновение. Резник оглянулся через плечо, чтобы проверить, что́ это он заметил боковым зрением, – и я ринулась на него, обезоружив ударом в запястье. Взвизгнув от удивления и боли, Резник другой рукой зажал рану. Пистолет с грохотом упал на пол прямо между нами.

Зарычав от бешенства, Резник наклонился, чтобы поднять его, но я ногой отшвырнула оружие прочь. Я была так сосредоточена на том, чтобы не дать Резнику приблизиться к себе, что не успела заметить, чем занят Джеймс, пока тот не прыгнул вперед и не подхватил пистолет.

– Какого черта ты делаешь? – закричала я, когда Джеймс направил пистолет на меня и начал пятиться к двери, перешагивая через мертвые тела.

– Идем! – Джеймс отчаянно махнул Резнику, чтобы тот следовал за ним. – Выберемся отсюда…

Он не договорил, тоже закричав от боли. Пистолет во второй раз грохнулся на пол. Стрела, прилетевшая сверху, ударила Джеймса точно в правую руку, пронзив его ладонь, и он согнулся пополам, рыча.

– Джентльмены! – прогремел откуда-то властный голос.

Подняв голову, я увидела Отреру – мою ужасную и прекрасную двоюродную бабушку Отреру, стоявшую на галерее с луком в руках; тетива лука все еще вибрировала после безупречного выстрела. Отреру окружали молодые амазонки, и среди них – Лилли.

Не выпуская лука, Отрера развела руками и сказала, обращаясь к Резнику:

– Ты хотел нас найти. Ну так вот мы.

Я не стала дожидаться реакции Резника. Не колеблясь ни секунды, я ринулась мимо Джеймса, попутно подхватив с пола пистолет. Почти не остановившись, я так толкнула входную дверь, что она распахнулась во всю ширь, но я, слишком спеша выскочить наружу, споткнулась о порог и упала на четвереньки на шершавые каменные ступени.

Я поднялась на ноги, продолжая сжимать в руке пистолет, но почувствовала, как чья-то рука схватила меня за волосы, и осознала, что Резник находится прямо за моей спиной. Извернувшись, я ударила его в лицо пистолетом и сумела выдернуть волосы из его пальцев. По лицу Резника текла кровь из рассеченной брови, когда я помчалась прочь. Но Резник, несмотря на рану, последовал за мной вниз по ступеням и дальше через снег.

– Пистолет! – проревел он так же властно, как обычно. – Дай сюда!

Громкое фырканье и быстрый стук копыт заставили нас обоих подскочить от испуга. Конь и всадница, слившись в единое черное великолепное существо, галопом вырвались из леса и проскакали между нами – так близко, что пола длинного кожаного пальто всадницы хлестнула меня по щеке. Я видела ее лицо лишь долю секунды, но этого оказалось достаточно, чтобы узнать Пентесилею, которая и придумала всю эту засаду.

Победоносно взвизгнув, Резник наклонился и поднял нечто, что Пентесилея швырнула в снег прямо рядом с ним, когда скакала мимо. Револьвер.

Пальцы Резника жадно вцепились в оружие, но я не испугалась. Вот ведь придурок, подумала я, поворачиваясь к нему спиной. Он что, до сих пор не знает законов амазонок? Правило номер четыре: никогда не убивай безоружного человека, если в том нет крайней необходимости.

Прежде чем Резник успел выстрелить хоть раз, Пентесилея развернулась в седле, вскинула длинноствольное ружье, которое было спрятано под ее пальто, – и оглушительный выстрел отшвырнул и Резника, и револьвер назад, прямо в сугроб. Я видела лишь его руки и ноги, но знала, что ни они, ни сам этот человек никогда больше не пошевелятся.

– Морган! – Полный бешенства голос вывел меня из состояния шока. На пороге дома стоял Джеймс, яростно маша мне рукой. – Вернись! Я тебя прошу!

Я повернулась и побежала.

Держа собственный пистолет обеими руками, я неслась по подъездной дороге. Я ожидала, что звероподобные шоферы Резника заперлись в своих машинах, вооруженные и полные отчаяния, но с облегчением обнаружила, что их там нет. Обе машины стояли пустые, дверцы со стороны водителей были распахнуты, и от бандитов, ожидавших здесь Резника, остались только кровавые следы на снегу – там, где их волочили прочь.

Запрыгнув в заднюю машину – новенький внедорожник с кожаными сиденьями, – я принялась искать ключи зажигания и наконец нашла их на полу перепачканными кровью и тающим снегом. Я была настолько взволнована, что едва справлялась с собственными руками и ногами, однако все же сумела запустить мотор и развернуть машину, а потом уже погнала ее как можно быстрее по извилистой подъездной дороге.

Выехав на главную дорогу, я понеслась вперед, едва дыша. В мыслях у меня был только Ник, ожидающий меня, мучительно переживающий минуту за минутой…

Образ Ника, скорчившегося в снегу в безмолвной агонии, стоял перед моими глазами. И когда я добралась до того места, где мы Ника оставили, я была полностью уверена, что увижу его стоящим на коленях у обочины дороги, замерзающего…

Но Ника там не было.

Выскочив из машины, я несколько раз повернулась во все стороны, во всю силу своих легких зовя Ника, пока у меня в животе не начал разрастаться ледяной шар панического страха. Снегопад прекратился, в лесу было абсолютно тихо… настолько тихо, что я могла быть уверенной: на мой зов никто не откликнулся.

Подойдя к нашей арендованной машине, все так же торчавшей в канаве, я распахнула дверцу, надеясь, что Ник забрался внутрь… Но и там его тоже не было.

И только тогда мне пришло в голову изучить следы на свежем снегу и поискать след, говоривший о том, что здесь кто-то шел или полз. Моим единственным источником света были фары машины, дававшие слишком резкие тени, и мне понадобилось некоторое время, чтобы разобраться: следы там действительно были, и свежие, и это были следы колес мотоцикла, уходившие в сторону Суомуссалми.

Я заново исполнилась надежды. Возможно, Ника подобрал какой-то мотоциклист?

Вернувшись в машину, я поехала по следу, спеша изо всех сил. Лишь когда я добралась до окраины городка, на дороге появились и другие следы, пересекавшие нужный мне, но все же, благодаря позднему часу и отсутствию движения, я могла проследить за следом мотоцикла и добраться через городок к единственной логически возможной цели.

Глава 41

Льющею слезы тебя кто-нибудь там увидит и скажет:

«Гектора это жена, превышавшего доблестью в битвах

Всех конеборных троянцев, что бились вокруг Илиона».

Гомер. Илиада

Госпиталь был тихим и сонным, и лишь горстка людей работала здесь в ночную смену. Я вошла в дверь приемного покоя, и все, кто там был, уставились на меня. По их взглядам я поняла, что представляю собой не слишком привлекательное зрелище.

Как только я получила подтверждение, что Ник действительно там, полная сочувствия медсестра провела меня в небольшую комнату ожидания, где стояло с дюжину пустых стульев.

– Вот здесь, в термосе, горячая вода, – сказала она. – Я скажу доктору Хууско, что вы здесь.

– Как он? – спросила я, всматриваясь в лицо медсестры, чтобы понять, что у нее на уме. – В порядке?

Женщина отвела взгляд:

– Доктор Хууско сам вам все объяснит.

Я не имела ни малейшего представления, как долго я там просидела, в тревоге ожидая новостей. Рядом со мной стоял радиатор, горячий на ощупь, но я никак не могла справиться с дрожью. Ночные события проморозили меня до мозга костей, и я почти что впала в ступор от потрясения и усталости. У меня не было сил даже на то, чтобы встать и пойти помыть руки, хотя они были липкими от крови.

Когда наконец появился доктор Хууско, он не подошел ко мне сразу, а сначала остановился в отдалении и всмотрелся в меня. А когда он заговорил, его голос показался мне таким глухим, словно доносился из-под земли:

– Вам бы лучше рассказать мне все как есть.

Я встала на деревянных ногах, тщетно ища признаки тепла во взгляде доктора. Он был из тех крепких, похожих на дубы людей, которые, кажется, легко выдержат и несколько ледяных бурь подряд, и удары молний и для которых человеческие существа типа меня представляют всего лишь нечто вроде пролетающих мимо надоедливых мошек.

– Прошу, скажите, что с ним все будет хорошо, – попросила я, с трудом проталкивая слова сквозь горло.

Доктор Хууско показал на свой стетоскоп:

– Это не хрустальный шар гадалок. Это наука. Но наука на нашей стороне. – Он наконец подошел ко мне. – Если бы я не был человеком рационально мыслящим, то сказал бы, что у вашего друга есть ангел-хранитель. – Он показал мне то, что сжимал в ладони.

Это был бабулин браслет. Или, скорее, я могла только предположить, что это был ее браслет, потому что шакал оказался настолько смятым, что вообще не походил уже ни на какое животное.

– Это было в его кармане, – пояснил доктор Хууско. – И оно остановило пулю. Я никогда ничего подобного не видел. Похоже, эта штука спасла ему жизнь.

– Но он истекал кровью, – прошептала я, стараясь сдержать слезы растерянности и облегчения.

Доктор Хууско бросил на меня слегка тревожный взгляд:

– Разумеется, он истекал кровью! А как бы вы себя чувствовали, если бы вот такую штуку вколотили вам в тело с силой в несколько сот фунтов?

Я тревожно заглянула в глаза доктора Хууско, надеясь услышать от него, что теперь Нику ничто не грозит.

– Значит, с ним все будет в порядке?

Но лицо доктора уже снова окаменело.

– Он без сознания. Посмотрим. У него сильное переохлаждение. И сердце останавливалось; надолго ли, я не знаю. Мозг может оказаться в какой-то мере поврежденным. – Брови доктора Хууско еще сильнее сдвинулись к переносице. – Когда мозг лишается притока кислорода…

Я не упала в обморок, но вокруг все потемнело на несколько секунд.

– Можно мне его увидеть?

– Когда его состояние стабилизируется. – Доктор Хууско выудил что-то из кармана халата. Это был сотовый телефон Ника. – Нашли в другом его кармане. Может, вы захотите кому-нибудь позвонить? Женщина, которая привезла его сюда, сказала, что она его мать, но больше ничего нам не сообщила. Мы пытались ее задержать, но… – Доктор Хууско поморщился. – Она не пожелала остаться.

Я расхаживала по коридору, слишком потрясенная и переполненная горем, чтобы плакать. В конце концов я устроилась в пустом кафетерии с телефоном Ника и изуродованным браслетом, положив их на стол перед собой. Одинокая флуоресцентная лампа тихо жужжала над пустой раздаточной стойкой, время от времени мигая, как будто собиралась перегореть. Почему-то она заставила меня мысленно вернуться в мой уголок в трейлере в Алжире, и я ненадолго оказалась во власти бессмысленных мечтаний о том, что хорошо было бы вернуться в то время, когда мы с Ником не слишком нравились друг другу и мне даже в самых диких фантазиях не привиделось бы, что я буду вот так сидеть в госпитале и страдать из-за него.

Несколько раз глубоко вдохнув, я сумела отогнать всю эту ерунду в сторону и сосредоточилась на телефоне. Хотя последнее, чего бы я могла захотеть, были разговоры с какими-нибудь незнакомцами, ситуация сложилась достаточно серьезная для того, чтобы предпринять такую попытку.

После того как я просмотрела список контактов Ника, не опознав ни один из них, я наконец додумалась проверить быстрый набор, чтобы узнать, с кем Ник связывался чаще всего. К моему удивлению, этот список возглавлял номер, обозначенный как «Повод для споров». Следующим шел «Вундеркинд», а потом «Голдфингер». Я решила отказаться от лишних раздумий и набрала первый номер.

Телефон звонил довольно долго, наконец кто-то ответил, и я уже приготовилась говорить с каким-нибудь автоответчиком в Дубае, но услышала сонный мужской голос:

– Как насчет времени?..

– Это Диана Морган, – быстро перебила его я. – Я звоню по поводу Камаля аль-Акраба. Полагаю, вы его знаете…

На другом конце раздался сильный шум. Потом мужчина спросил, то ли тревожась, то ли сердясь:

– Что случилось? Откуда вы звоните?

Я окинула взглядом пустое кафе:

– Из Финляндии. Из госпиталя в Суомуссалми. – Я сделала паузу, чтобы набраться сил. – Боюсь, тут кое-что…

– Мой сын жив?

Вопрос ударил меня прямо в сердце.

– О!.. Вы…

– Отвечайте!

Враждебность тона мистера аль-Акраба почему-то прибавила мне храбрости.

– Да, но мы пока не знаем… – Мой голос снова дрогнул. – У него было сильное переохлаждение…

– Оставайтесь там. Я скоро буду.

Мистер аль-Акраб прервал связь.

Такой меня и нашел доктор Хууско – лежащей головой на столе, прямо на телефоне Ника, в пустом кафетерии… Мне было слишком тяжело, я просто не могла сдвинуться с места.

– Вот. – Доктор протянул мне распечатанный кадр с камеры видеонаблюдения, серый, не слишком отчетливый. На нем была изображена женщина, снимавшая мотоциклетный шлем в тот момент, когда она входила в стеклянные двери госпиталя. – Вот эта особа привезла сюда вашего друга. Вы ее знаете?

Я наклонилась вперед, чтобы повнимательнее рассмотреть снимок. Он, естественно, был сделан сверху, но я сразу же узнала серебристую короткую стрижку. Ангелом-хранителем Ника оказалась сердитая женщина-кошка из Стамбула. Она всячески старалась избежать нас, сидя весь вечер на втором этаже, но сама Судьба отыскала ее, чтобы испытать. Прошла ли она на этот раз испытание с честью? Как посмотреть. Нарушая все правила, по которым ей полагалась быть первой в сражении, царица балтийских амазонок оставила своих сестер наедине с бандитами Резника, чтобы спасти своего сына.

– Ну? – поторопил меня доктор Хууско.

Я покачала головой, не глядя ему в глаза:

– Нет, мне очень жаль. Не знаю.

– Идемте. – Доктор жестом предложил мне встать. – Я позволю вам побыть с ним. Он все еще без сознания, но человеческий мозг – странная штука.

Ник, лежавший в постели в отдельной палате, был, казалось, присоединен ко всем имевшимся в здании медицинским аппаратам. И он был настолько бледен, что я, наверное, и не узнала бы его, если бы не была уверена, что это он.

Подойдя к кровати, я положила ладонь на его руку, осторожно, чтобы не задеть многочисленные трубки и проводки. Никакой реакции не последовало. И ничего не произошло, когда я наклонилась и поцеловала его в щеку.

Доктор Хууско проверил пульс Ника самым старомодным способом, игнорируя все дорогие аппараты.

– Он сильный мужчина, с сильным сердцем, – сказал доктор, делая какую-то запись в карте. Потом он повернулся ко мне и посмотрел на меня менее сурово. – Я не знаю, что случилось с вами двоими. И не уверен, что хочу знать. Но у полиции обязательно возникнут вопросы. Так что вам лучше подумать над ответами.

Оставшись наедине с Ником, я прилегла на узкую кровать, придвинувшись к нему как можно ближе. Несмотря ни на что, от Ника пахло по-прежнему. Я постаралась мысленно вернуться в то утро, когда проснулась рядом с ним в теплом коконе гостиничных одеял. У меня возникло чувство, что ничто вокруг нашего маленького гнездышка более не имеет значения; я наконец-то нашла центр своей собственной вселенной.

– Я так тебя люблю, – прошептала я в ухо Нику, надеясь, что мои слова доберутся до него, где бы он ни находился. – Прошу тебя, вернись. Мне так плохо, я так сожалею…

Это ведь именно я захотела поехать в Финляндию, именно я упорно желала пройти по следу бабушки до самого конца. А когда все пошло хуже некуда, я продолжала колебаться и тянуть время, пока Ник противостоял бандитам Резника.

«Разве ты не хочешь узнать, как лучше защитить своих близких? – спросил меня Ник на руинах Микен. – Я тебе покажу кое-какие простенькие приемчики…»

Я была слишком сердита, чтобы слушать его. А теперь великий механизм небес подхватил мое высокомерие и швырнул его прямо мне в лицо с ослепляющей точностью.

Мистер аль-Акраб прибыл на рассвете. Когда я услышала резкие вопросы и негодующие восклицания в коридоре за дверью, то решила, что пришли полицейские, чтобы допросить меня. Но потом дверь палаты распахнулась, и внутрь вошли четверо мужчин, а за ними – доктор Хууско и две взволнованные медсестры.

Мистер аль-Акраб, державшийся жестко, по-деловому, был так не похож на человека, которого я видела неделю назад, когда он не спеша проходил через вестибюль «Чираган-Паласа» в бейсбольной кепке, что мне пришлось напрячь память и вспомнить старую фотографию в альбоме мистера Телемакоса, чтобы поверить, что это действительно он. Его костюм и галстук были почти такими же, как костюмы его сопровождающих. Сначала он остановился посреди палаты, совершенно не замечая моего присутствия, потом подошел к кровати Ника с выражением бессильной ярости на лице.

– Кто это сделал? – Таким был его первый вопрос, ни к кому в особенности не обращенный.

– Резник и Джеймс Моузлейн, – ответила я, бросив взгляд на доктора Хууско. – Они нас преследовали.

Мистер аль-Акраб негромко выругался.

Я немного подождала, думая, что он попытается заговорить с Ником или хотя бы прикоснется к нему. Но он этого не сделал, и я сказала:

– Но это ведь не должно было нас удивить, правда? Разве план не был таким с самого начала – использовать нас как наживку?

Мистер аль-Акраб медленно повернулся в мою сторону, как будто не поверил собственным ушам.

– А вы кто такая?

– Диана Морган. – Я протянула ему руку. Но он не захотел ее пожимать, и меня охватила беспомощная злость. – Конечно же, вы меня знаете по отчетам детектива. Я так понимаю, что вы и ваш, – я кивнула в сторону других мужчин, которые стояли вокруг нас с выражением сдержанной агрессии на лицах, – отдел разведки знаете обо мне больше, чем мои собственные родители.

– Верно. – Мистер аль-Акраб сунул руку во внутренний карман. – Сколько я вам должен?

Я отступила на шаг назад:

– За что именно?

Он достал чековую книжку:

– За то, чтобы вы прямо сейчас вышли за дверь. – Он ткнул через плечо авторучкой с золотым пером. – И забыли обо всем случившемся.

И хотя весь тон нашего разговора вряд ли можно было назвать цивилизованным, тут уж я была настолько потрясена его грубостью, что палата буквально закружилась у меня перед глазами.

– Я бы не взяла от вас ни пенни, – сказала я, подчеркивая каждое слово, – даже если бы мне пришлось просить милостыню на улицах. Это вы виноваты в том, что случилось с Ником. И если бы не его мать, которая вытащила его из сугроба и привезла сюда, он бы сейчас был уже мертв.

Я говорила с бешеной страстью, и мистер аль-Акраб слегка дрогнул под моим напором, но тут же расправил плечи и поправил галстук.

– Сейчас не время и не место… – Он снова показал куда-то, и я только теперь заметила, что в палату входит группа медиков, а следом за ними – доктор Хууско.

– Что вы делаете? – спросила я, подходя ближе к Нику.

Но я уже и так все поняла.

Я попыталась преградить им дорогу:

– Пожалуйста, не увозите его отсюда! У доктора Хууско есть все… – Видя, что никто меня не замечает, я повернулась к мистеру аль-Акрабу и воскликнула: – Неужели вам мало того, что вы уже с ним сделали? Снаружи жуткий мороз!

Поскольку мистер аль-Акраб не обратил на меня ни малейшего внимания, я встала прямо перед ним, вынуждая посмотреть мне в лицо.

– Отлично. Вы везете его в Дубай. – Я была настолько расстроена, что даже не пыталась смягчить тон. – Значит, и я тоже туда еду.

Большего изумления в глазах моего собеседника никто, наверное, и не видел.

– Вы? Зачем?

Я оглянулась на Ника, изо всех сил пытаясь сдержать слезы:

– Затем, что он спросит обо мне, когда очнется.

Очередной высокомерный взгляд поставил меня на место.

– Сомневаюсь. А теперь извините нас…

Действуя без малейших колебаний, медики отсоединили от тела Ника все трубки и провода и быстро и искусно заменили их такими же, но от передвижной системы. Когда они покатили кровать наружу, я побежала за ними по коридору.

– Я не шучу, – сказала я мистеру аль-Акрабу. – Вы не посмеете… – Я протянула руку и попыталась схватить поручни кровати. – Стойте! Вы не понимаете!

Спокойно и без усилий мистер аль-Акраб снял мои руки с поручней, а медики поспешили дальше по коридору и исчезли за углом.

– Ох, почему же, я прекрасно понимаю! – сказал мистер аль-Акраб, снисходительно похлопывая меня по плечу. – Ник – мой сын. Он всегда вот так действует на женщин. Вот… – Он достал из кармана пиджака толстую пачку купюр и решительно впихнул ее мне в ладонь. – Купите себе что-нибудь в качестве компенсации. Ему бы это понравилось.

Когда поднялось солнце, я села во внедорожник Резника и снова поехала на Рааттеенскую дорогу, но обнаружила, что наш с Ником арендованный автомобиль больше не торчит в канаве, а все следы схватки занесены снегом. Исчезли и наши вещи, и моя куртка, и «История амазонок», и письмо бабули… и даже ни единого отпечатка ног вокруг не осталось.

Я поехала дальше, упорно отыскивая путь к тайному убежищу амазонок, хотя при дневном свете все вокруг выглядело совершенно иначе, а самодельные дорожные указатели исчезли.

Но когда я уже ехала по извилистой подъездной дороге, то увидела, что потратила время впустую. Исчезли не только машины, остававшиеся на этой дороге, но и сам дом. На месте старого печального особняка теперь высилась лишь груда обгоревших камней.

Выйдя из машины, я немного побродила вокруг, по колено в снегу, ища хоть какие-то признаки жизни. Из-под почерневших руин здания еще поднимались кое-где тонкие струйки дыма.

Стоя там, глядя на развалины, я чувствовала себя странно оцепеневшей. Чего я ожидала? Что амазонки все еще будут здесь, что я застану их старательно отскребающими пятна крови с пола?

Обходя фундамент дома по кругу, я заметила старый серый сарай, пристроившийся поодаль, среди деревьев. Это было длинное высокое строение – пожалуй, даже побольше самого сгоревшего дома. Подобравшись к нему через снег, я с осторожным любопытством открыла двери.

Внутри я увидела десятки пустых конских стойл и груды грязной соломы на полу… И следы поспешного бегства: перевернутую тачку, разорванный тюк кормового сена…

В глубине конюшни имелась другая дверь, открытая настежь. За ней находилось огромное пустое помещение с бетонным полом. Моим первым впечатлением было то, что здесь, на этом обширном пространстве с высокими, как в соборе, потолками, хранилось нечто чрезвычайно важное… Чего теперь здесь не было. Но потом я заметила три веревки, свисавшие с балок перекрытия и… трапеции.

Внезапно я вспомнила, как Отрера рассказывала о бродячем цирке, бывшем некогда балтийским отделением организации амазонок, и поняла, что в этом пустом зале действительно было нечто особенное: тренировочная площадка. И ни единое зеркало или тюфяк на полу не смягчали ее суровости; здесь работали не ради представления, это было место сосредоточения, напряженных усилий, боли.

Надписи на стенах подтвердили мою догадку. Большинство из них были на неизвестных мне языках, но две оказались на английском. Одна была довольно длинной: «Те, кто может дать нам достаточно свободы, чтобы обрести немножко временной безопасности, не заслуживают ни свободы, ни безопасности». Вторая оказалась короче: «Нация овец порождает правительство волков».

Подойдя к поручню, тянувшемуся вдоль стены, я схватилась за холодный металл и попыталась подтянуться. Но не смогла. Когда-то я это делала, в детстве, вместе с Ребеккой играя в саду в амазонок, но потом… став взрослой, я с удовольствием прислушивалась к тем, кто утверждал, будто женщинам такое просто не дано.

Возвращаясь обратно через конюшню, я внимательно осматривала все вокруг, надеясь найти какие-то забытые вещи, что-нибудь, какой-нибудь маленький сувенир, который дал бы мне силу жить дальше. Но все исчезло. И я просто собрала горсть зерна, высыпавшего из порванного мешка для корма, и сунула его в карман.

Где теперь балтийский филиал союза сестер? Хотелось бы мне знать. И что случилось с Джеймсом? Исчез ли он в дыму пожара, как и прочие тайны дома амазонок?

Похолодев при воспоминании о кровавом завершении войны Резника с амазонками, я повернулась, чтобы выйти наружу. И тут заметила нечто, висевшее на гвозде рядом с дверью. Это была моя куртка. Изумленная, я сняла ее и внимательно осмотрела. И конечно же, в карманах обнаружила все то, что считала потерянным: мои деньги, паспорт (опять!)… и бабушкино письмо.

Усевшись на опрокинутую тачку, я там же, на месте, открыла конверт. Письмо было коротким, а неровные буквы заставляли предположить, что бабуля была уже довольно слаба, когда писала его.

Диана…

Сколько тебе теперь лет? Я пытаюсь представить тебя, но не могу вообразить, сколько времени тебе понадобится на то, чтобы меня найти. Я хотела еще раз поговорить с тобой, объяснить все, узнать, как ты поживаешь, но теперь уже слишком поздно. Катерина Кент говорит, что ты счастлива. Это меня утешает.

Я собираюсь передать тебе мой браслет с головой шакала, но не уверена, что хочу, чтобы ты стала амазонкой. Я просто хочу, чтобы у тебя был выбор. Слишком многим женщинам приходится взрослеть и жить без выбора. Мое самое главное желание – чтобы твоя жизнь была свободной. Всегда выбирай сама, не позволяй лишить тебя этого. И не позволяй другим убедить тебя в том, что выбор – не твое дело. Помни: храбрость возраста не имеет.

Я не знаю, где буду, когда ты это прочтешь, но если смогу, я найду тебя и кое-что шепну тебе на ушко. И первым делом вот что: никогда не сдавайся. В конце концов добро всегда одолеет зло.

С любовью,

Кара.

Часть VI

Эпилог

Глава 42

Сбросил с тела тогда Одиссей многоумный лохмотья,

С гладким луком в руках и с колчаном, набитым стрелами,

Быстро вскочил на высокий порог, пред ногами на землю

Высыпал острые стрелы…

…В горло нацелясь, стрелой поразил Одиссей Антиноя…

…Целясь, стрелял в одного жениха за другим непрерывно

В зале пространном своем. И они друг на друга валились.

Гомер. Одиссея

Оксфорд, Англия

Мокрые от дождя, дремлющие шпили города приветствовали меня с таким безразличием, словно я никуда не уезжала. Ноябрьский воздух был немного холоднее, чем три недели назад, когда началось мое приключение, и все вокруг выглядели чуть несчастнее, перебегая от здания к зданию под дождем с книгами в обнимку. А в остальном ничего не изменилось. Консьерж едва глянул в мою сторону, когда я остановилась в вестибюле, чтобы забрать свою почту.

– Привет, Фрэнк, – сказала я, извлекая содержимое своей ячейки и удивляясь столь малому количеству писем после столь долгого, как мне казалось, отсутствия. – Есть какие-нибудь новости?

Фрэнк потряс обвисшими щеками с фальшивым сочувствием:

– Вроде не припомню. Разве что сегодня обещали солнце, а не дождь. Но посмотрим. Ох… Чуть не забыл. – Он потянулся к доске объявлений, чтобы снять с нее какой-то листок. – Джеймс Моузлейн звонил вчера вечером. Просил вас срочно перезвонить. Он оставил номер.

Мы оба посмотрели на цифры, нацарапанные простым карандашом.

– Швейцария? – переспросила я, удивленно глядя на код страны.

Фрэнк пожал плечами:

– Он только сказал, что это важно. Вот. – Он протянул мне листок с недовольной гримасой, желая поскорее избавиться от ответственности. – Вы бы лучше позвонили ему прямо сейчас.

Кабинет профессора Ларкина встретил меня не более дружелюбно, чем вестибюль. Ощущение пыльного запустения висело в воздухе, а несчастные гуппи плавали в аквариуме животами вверх. Бросив почту на письменный стол, я первым делом отправилась в ванную комнату и спустила телефонный номер Джеймса в унитаз вместе с дохлыми рыбками. Немного успокоившись, я вернулась обратно, включила все лампы и налила воды в чайник, готовясь провести долгий день в борьбе с отчаянием и попытках вернуть в свою жизнь некую упорядоченность.

Выходные я провела в поисках своих родителей во всех пансионах Корнуолла и наконец обнаружила их в кафе-кондитерской в Фалмуте. Мы вместе поехали вечером обратно в Котсуолдс и всю дорогу говорили о бабушке. После восемнадцати лет упорного молчания родителей словно прорвало, и они обрушили на меня воспоминания, не зная, на чем остановиться. Вместе мы выяснили, что нам известно, и сложили это с тем, что я узнала в Финляндии. В итоге стало ясно, что бабушка была подавлена горем и тяготами жизни, но на деле оказалась куда сильнее и куда разумнее, чем они думали.

Будучи разбита душевно и измучена физически, я с удовольствием спряталась бы на некоторое время в доме родителей, в обновленном мире воспоминаний. Но я не могла вечно прятаться. Мне необходимо было встретиться со студентами, успокоить коллег, и сделать это надо было как можно быстрее.

Когда утренним поездом я ехала в Оксфорд, то отлично знала, что меня ждет, и надеялась сразу же окунуться в привычную рутину. Однако, сидя в вагоне, на своем привычном месте у окна, я вдруг поняла, что все вокруг странным образом изменилось: краски стали темнее, воздух был неподвижным… Даже голоса людей звучали иначе, в другой тональности.

Перед тем как уехать из Финляндии, я несколько раз пыталась дозвониться до Ника по второму из номеров его быстрого набора… Но в ответ услышала, что номер заблокирован. И что бы я ни делала, в ответ всплывало лишь короткое сообщение на арабском. Я не поняла слов, но смысл был очевиден: абонент недоступен.

Я металась по Корнуоллу в поисках родителей и в то же время заглядывала в каждое интернет-кафе, какое только попадалось мне по дороге, надеясь найти номер прямой связи с офисом Фонда Акраб в Дубае. Наконец я нашла его и записала в блокнот, намереваясь позвонить туда из Оксфорда.

Теперь же, глядя на этот номер, собираясь с духом, чтобы снять трубку антикварного телефонного аппарата профессора Ларкина, я почувствовала знакомое уже отвращение при воспоминании о стычке с мистером аль-Акрабом. Но я не могла позволить себе и дальше откладывать звонок. Мои страхи за Ника были так сильны, что я не в силах была ни есть, ни спать, я чувствовала себя так, словно моя душа вступила в сражение с телом, называя его предателем за то, что оно сбежало в Оксфорд, вместо того чтобы метаться по улицам Дубая.

В трубке прозвучал всего один гудок, и сразу же секретарь переключил меня на какого-то француза, который, возможно сидя в каком-нибудь дальнем отделении по другую сторону Персидского залива, сообщил мне во всех подробностях, что Фонд Акраб и семья Акраб – это совершенно разные вещи.

– Мне просто нечего вам сказать, – повторил он несколько раз, явно следуя офисному протоколу, – но я могу связать вас с пресс-службой, если вы хотите узнать больше о нашем фонде.

Как только я повесила трубку, телефон снова зазвонил.

– Алло? – с надеждой произнесла я, мыслями еще оставаясь в Дубае.

– Морган! – Радость в голосе Джеймса была просто неприличной. – Послушай, мне так жаль! Действительно жаль! Ты меня ненавидишь, да? Я тебя понимаю. Но выслушай меня, пожалуйста… по старой дружбе. – Он наконец понизил голос. – У меня проблемы. Твои подружки-лесбиянки поставили меня в сложное положение. Мы можем поговорить? Ты меня слушаешь? – Поскольку я не ответила, Джеймс нервно рассмеялся. – Что ж, справедливо. А как насчет такого: деньги. Я знаю, тебе они не помешают. Назови свою цену. Тебе только нужно приехать ко мне в Женеву… – Он еще сильнее понизил голос. – Ты объяснила бы этим идиотам, что я не убивал Резника. Хорошо? Я в центральном полицейском участке… В наручниках, Морган!

Я повесила трубку.

Когда телефон снова зазвонил, я выдернула шнур из розетки.

Очевидно, амазонки абсолютно точно знали, что делать и с Джеймсом, и с мертвым телом Резника, и, честно говоря, у меня не было ни малейшего желания вмешиваться в их систему правосудия.

Мои обязанности преподавателя, как выяснилось, были переданы какому-то отличнику-старшекурснику, и всем, с кем я говорила, похоже, чрезвычайно не хотелось что-то менять в этой ситуации. Я поняла, что профессор Ванденбош, который уже давным-давно поставил перед собой цель уничтожить меня, лично подписывал все бумаги. Было даже высказано предположение, что из-за замены меня на другого преподавателя я теперь не вправе занимать квартиру профессора Ларкина и что мне было бы лучше, пожалуй, поискать себе новое жилье. Конечно, я все понимала. Я ведь наплевала на свои обязанности на целых три недели, но я была не в том настроении, чтобы отдавать с таким трудом завоеванное положение без борьбы.

Не помогало мне и то, что Катерина Кент до сих пор не вернулась из Финляндии. Я первым делом отправилась к ее квартире, но на мой упорный стук в дверь никто не ответил, а консьерж понятия не имел, когда она может вернуться.

– С профессором Кент всегда так, – сказал он мне с улыбкой заговорщика. – Думаю, она работает на МИ-5. Но мне никто не верит.

Днем во вторник я вернулась в колледж после очищающей тренировки в фехтовальном клубе – и обнаружила, что дверь моей квартиры приоткрыта. Первой моей мыслью было, что это, должно быть, уборщица, но я прислушалась – и не услышала ни шума пылесоса, ни громыхания мусорной корзины… Внутри было тихо, и я почувствовала, как по моей спине пробежал холодок.

Как можно тише открыв свою спортивную сумку, я достала рапиру. Конечно, она была предназначена лишь для спортивных занятий и имела гибкий клинок и тупое острие, но все равно это было лучше, чем ничего. В хорошей руке даже спортивное оружие может оказаться смертельным.

Глубоко вздохнув, я толкнула дверь – и нос к носу столкнулась с Ребеккой.

– Боже! – взвизгнула она, при виде меня хватаясь за сердце. – Ты что, убить меня собралась?

Я бросила рапиру, и мы крепко обнялись.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я мгновение спустя. – Я разве не говорила тебе, чтобы ты плыла прочь с мистером Телемакосом?

Ребекка отступила назад и смахнула с глаз слезы.

– Если тебе нужны такие друзья, подай объявление в газету. Ты нуждаешься в помощи, вот я и приехала. Я получила курьерской почтой конверт с ключами и подумала, что они могут мне пригодиться.

Мы сравнили записки, сидя в кафе «Гранд». Ни Ребекка, ни я не были особыми любителями виски, но мы обе почувствовали необходимость пропустить по стаканчику. Устроившись на высоких стульях за барной стойкой, мы принялись разбираться в той путанице людей и событий, что развела нас в разные стороны, а теперь снова свела вместе. И само собой, Джеймс Моузлейн заметно выпирал из всей этой пестроты друзей и врагов.

– Я все равно не могу в это поверить, – сказала Ребекка. – Подумать только, мы преклонялись перед такой гнидой! Как ты думаешь, что они там с ним сделают? Позволят ему сгнить в тюрьме? Или отсекут голову мечом? В Швейцарии же с преступниками принято обходиться именно так?

Я пожала плечами и покрутила в ладони стаканчик со спиртным:

– Понятия не имею, как они могут повесить на него смерть Резника, но знаешь что? Он это заслужил. И если я еще когда-нибудь его увижу, он сможет получить обратно свой мяч для гольфа.

Когда мы наконец отправились домой, рука об руку, Ребекка уже знала все, что только можно было знать о моих мытарствах в Германии и Финляндии. И хотя Ребекка постоянно приправляла мой жалостный рассказ восклицаниями вроде: «Я уверена, с ним все будет в порядке!» или «Ну конечно, он тебя любит!» – я слишком хорошо ее знала, чтобы понять: подруга разделяет мои страхи и боится, что я больше никогда не увижу Ника.

– Почему бы тебе не отправиться со мной в Израиль? – предложила Ребекка, приноравливаясь к моему шагу, неровному на булыжной мостовой. – Это просто замечательное место, а доктор Озлем говорит, им там очень нужны люди. – Ребекка покосилась на меня, проверяя, не готова ли я согласиться. – Слушай, я серьезно: меня выгнали из Кносса, и это лучшее, что могло со мной случиться! А как насчет тебя? Не пора ли тебе отлучиться от груди Оксфорда?

Я покачала головой:

– Нет, пока я не найду способа вернуть себе свое положение.

И тут я увидела его. Грузовик стоял прямо перед входом в колледж, а рядом с ним я заметила фигуру, которую уж слишком хорошо знала. В высоких сапогах и облегающей одежде Лилли выделялась на средневековой улочке, как дерзкое растение, закрепившееся прямо на отвесной скале.

Заметив нас с Ребеккой, она кивнула мне и тут же, обойдя грузовичок, прыгнула на пассажирское сиденье.

– Стой! – закричала я, бросаясь вперед, но было уже поздно.

Грузовичок покатил по улице и исчез за углом. А мы с Ребеккой остались стоять перед входом в колледж в полной растерянности.

– Твою мать! – Я вбежала в вестибюль и направилась в квартиру, а перед глазами стояла коллекция римских монет профессора Ларкина и осколки древних сосудов. – Ну и что они могли взять на этот раз?

В спешке я не обратила внимания, что Фрэнк зовет меня, ему даже пришлось выскочить из-за стойки, в рубашке с короткими рукавами и просторных штанах с подтяжками.

– Вам тут посылка! – заорал он, явно жутко недовольный тем, что пришлось покинуть уютный уголок. – Вам бы лучше забрать все прямо сейчас! Я даже сдвинуть это не могу!

И он ничуть не преувеличивал. На полу стояли три деревянных ящика размером со стиральную машинку, и они были настолько тяжелыми, что для их перемещения понадобилось бы несколько человек.

– Только что доставили, – сообщил Фрэнк. – Для вас лично. Им не следовало сбегать до вашего прихода!

– Кому «им»? – спросила я, горя желанием узнать, что именно сказала Фрэнку Лилли.

Но Фрэнк уже схватился за телефон, пытаясь найти кого-нибудь достаточно сильного, чтобы помочь нам.

Получасом позже все три ящика очутились на полу квартиры профессора Ларкина.

– Не уверена, что их следует открывать, – задумчиво произнесла Ребекка, покусывая нижнюю губу. – Помнишь ящик Пандоры? Как она выпустила на волю горести, обрушившиеся на все человечество? – Я порылась в ящиках письменного стола в поисках чего-нибудь, чем можно было бы открыть ящики. – Можешь называть меня оптимисткой, но я не могу себе представить, какие еще горести могли бы свалиться на род людской.

И лишь позаимствовав у недовольно качавшего головой Фрэнка молоток и стамеску, мы смогли оторвать крышку ящика, помеченного цифрой 1. Сломав несколько ногтей, мы с Ребеккой уставились на опилки, поверх которых лежала кожаная папка-скоросшиватель.

– Ладно, давай посмотрим…

Я достала папку, раскрыла ее и обнаружила весьма объемистый, отпечатанный на машинке текст, причем на английском, что меня порадовало.

– Это история Мирины, – прочитала через мое плечо Ребекка, – первой амазонки, основательницы союза сестер… О! Мистеру Телемакосу это понравилось бы!

Отложив в сторону кожаную папку, я погрузила руки в опилки и некоторое время рылась в них, в то время как Ребекка наблюдала за мной расширенными глазами. Что бы ни скрывалось в этом ящике, оно было основательно закопано, и мне пришлось здорово постараться, прежде чем мои пальцы наконец задели что-то твердое.

– Погоди! – Ребекка, поняв, что я что-то нащупала, оттолкнула меня в сторону. – Давай вытаскивать это поосторожнее…

Вскоре весь пол квартиры профессора Ларкина был покрыт горами опилок, а Ребекка все еще продолжала раскопки. И когда наконец таинственный предмет оказался на виду, Ребекка не вытащила его наружу, а просто наклонилась над краем ящика, чтобы как следует рассмотреть.

– Это, – заметила она, – что-то древнее. Как мне кажется.

Мы немножко постояли над ящиком молча, вглядываясь в глиняную табличку. Потом я принесла настольную лампу и держала ее над ящиком, пока мы продолжали осмотр.

– Но это ведь не азбука амазонок, нет? – спросила Ребекка.

– Нет, это не она. – Я поднесла лампу как можно ближе, насколько позволял шнур. – Думаю, это лувийское письмо.

Как только я это произнесла, вилка выскочила из розетки, оставив нас во внезапно возникшей полутьме. Но картинка сохранилась в моих глазах, ясная как день.

– Ох, Бекки! – прошептала я, ощущая давно забытое щекотание научного волнения. – Неужели это и вправду оно?

Неожиданно зазвонил телефон.

– Тут мне какой-то журналист звонит, – сообщил Фрэнк с подходящей к случаю подозрительностью. – И желает поговорить с человеком, который отыскал глиняные таблички Трои. Это вы?

Глава 43

Дунай

Талла родилась в ночь полнолуния.

Она была здоровой и голодной, и у нее были отцовские глаза. День за днем Мирина только и делала, что лежала, держа малышку в объятиях, заглядывая в эти милые маленькие глаза, когда они бывали открыты.

– Ты его видишь? – шептала она, позволяя Талле цепляться за кончик своего пальца. – Твой отец смотрит на нас? Думаю, да.

Всю осень они продвигались вверх по Дунаю. Эти северные земли были лишены пышности и какой-либо утонченности. Люди, которых женщины встречали здесь, были просты, их нетрудно было понять. Иной раз они держались приветливо, иной раз – нет, но в их поведении все было понятно.

И до сих пор Мирине и ее сестрам не пришлось столкнуться ни с колдуньями, ни с оборотнями; на самом деле, когда они добирались до очередной деревни, сразу становилось ясно, что это они выглядят здесь неестественно: в отличие от местных жителей, они были женщинами с совсем другими лицами, другими волосами, в другой одежде, но что было куда важнее – они были женщинами с другими обычаями…

Женщинами без мужчин.

Сестры решили провести зиму в одной долине – местечке, где было не слишком много других охотников, с которыми им пришлось бы соперничать. Здесь они построили жилища для себя и лошадей и упрятали драгоценные таблички царя Приама в соломенных гнездах под полом.

Не проходило и дня, чтобы они не говорили о будущем. Все мечтали об одном: найти плодородную и приветливую землю, где они могли бы мирно вести хозяйство и охотиться, не боясь постоянно, что однажды их снова прогонят прочь.

– Когда мы доберемся до такого места… – часто говорили женщины и сами себе, и друг другу, и никто не сомневался, что в один прекрасный день так оно и будет.

– Оно там, ждет нас, – постоянно утверждала Лилли, улыбаясь горизонту так, словно что-то там видела. – У нас будет своя деревня, нет, город. Город женщин.

Вечера той долгой зимы они проводили у огня, кутаясь в кожи и шкуры, в разговорах о своем городе. Время от времени возникала и тема мужчин, но поскольку никто из сестер даже вообразить не мог интимной близости с немногословными самцами, которые обитали в этих северных землях, ответом обычно становился смех.

– Я бы никогда и просить вас не стала, – как-то раз сказала Мирина сестрам, помешивая угли длинной палкой, – отказаться от такого наслаждения. Но я уверена, что мужчины и женщины настолько различаются, что незачем и пытаться соединить два этих мира. Если вам понадобится, то пойдите и позабавьтесь с каким-нибудь пастухом под звездным небом, но не пытайтесь делить с ним дневную жизнь. Потому что солнце действует на мужчин как некий чудодейственный эликсир – оно не дает им видеть ценность женщин и заставляет думать, что они должны управлять нами. Даже самые добрые из мужчин… – Мирина склонила голову, поддавшись воспоминаниям. – Даже они будут думать, что делают нам одолжение, запирая в доме.

– Но наверняка же не все мужчины такие тираны, – возразила Питана, старательно вырезавшая из деревянной чурки игрушку для Таллы. – Я ведь помню, как ты тогда улыбалась. – Она посмотрела на Мирину, проверяя, в каком та настроении. – Мне бы хотелось понять, что заставляет женщину так улыбаться. Сдается мне, что мужчины открывают в нас нечто такое, что увяло бы, если бы мы всю жизнь прожили без них.

– Если бы не троянцы, – поддержала ее Клито, – мы с Карой и сейчас оставались бы в плену в Микенах. Так что наверняка некоторые мужчины достойны звания освободителей.

– Я этого и не отрицаю, – сказала Мирина. – Уверена, множество хороших мужчин теряют жизнь – или, по крайней мере, счастье – из-за женщин. Потому-то я и говорю: лучшее, что мы можем для них сделать, – это оставить их в покое. И мы сами только выиграем от такой предусмотрительности. Поскольку примитивная реакция мужчин на нашу внутреннюю силу такова: они желают надеть на нас ярмо и уверить нас, что мы должны его носить. Мужчина это называет любовью и защитой, но так говорят и все коварные тираны. А когда мы начинаем им верить и добровольно обуздываем себя и своих сестер… – Мирина глубоко вздохнула и покачала головой. – Тогда наша трагедия превращается в их торжество.

– И правда, – кивнула Кара, принимавшая новую жизнь куда более пылко, чем остальные. – Любовь – чрезвычайно ненадежная штука. Мы придаем мужчинам силу, но они ничего не дают нам в ответ. Даже те из нас, кто считает себя очень сильными духом, теряются, когда самец расправляет свой пышный хвост. Они наводят на нас пагубные чары, разве нет? – Кара окинула взглядом сестер, ища поддержки.

– И снова я оказываюсь счастливицей, – сказала Лилли, улыбаясь Талле, которую покачивала на руках. – Я не могу видеть пышные перья, которые заставляют вас сбиться с пути. Так что считайте, сестрички, что вам повезло, потому что среди вас есть хотя бы одна, которая может упорно держаться принятого направления.

– В общем, я предполагаю, – сказала Мирина, когда обсуждение исчерпало себя и она стала кормить Таллу, – что мы не должны разрешать мужчинам жить в нашем городе, чтобы какой-нибудь надутый павлин не попытался стать нашим владыкой. Мы все будем вольны приходить и уходить, когда нам вздумается, это само собой, и проводить ночи с теми, кого выберем; и никакая ревнивая богиня Луны не помешает нашим решениям. – Она показала на шрам на своей груди – вечное напоминание о посвящении в храме богини Луны. – Отныне и навсегда эти шрамы будут означать свободу, а не порабощение. Наши дни будут принадлежать только нам, и мы посвятим их труду и развитию; когда же солнце опустится за горизонт, никакому самцу и никакому каменному божеству не будет дозволено ограничивать нас.

Время шло, и сестер становилось все больше. Даже в мире густых лесов и гор не было недостатка в женщинах, желавших сменить мужа на коня и уздечку. Всегда пребывая в движении, Мирина и ее растущий отряд сестер не желали оседать где-либо, пока не найдут идеальное место для своего города.

И со временем именно Талле суждено было бросить вызов бродяжнической натуре ее матери.

– Мы не можем вечно быть охотницами, – заявила она однажды, когда все они собрались вокруг ямы в земле, в которой жарился целый олень. – Тетя Лилли права, кое-кто из нас нуждается в том, чтобы сажать растения и собирать урожай. Я знаю, никому не хочется начинать строительство города лишь для того, чтобы потом снова двинуться дальше, но разве не так устроен мир? Приливы сменяются отливами, и мы тоже вольны уйти в другое место. – Она окинула взглядом всех женщин, сидевших вокруг огня. – Давайте не будем рабынями столь неколебимой идеи…

Мирина усталым жестом заставила дочь умолкнуть:

– Близятся времена, когда у нас не будет недостатка во врагах, я в этом уверена. И для того чтобы выжить, мы должны быть всегда готовы, всегда легки на подъем…

– А мы и будем! – воскликнула Талла, взмахивая руками. – Но даже сильнейший из бегунов нуждается в отдыхе! Давайте не будем вести себя как те животные, которые просто гибнут от истощения! Мы можем быть амазонками, но мы не можем мчаться галопом вечно!

И вот они обосновались на месте на некоторое время, потом двинулись дальше и снова осели, но никогда и нигде не пускали настоящих корней, всегда оставаясь бродягами. И куда бы они ни шли, глиняные таблички Трои, которые никто из них не мог прочесть, служили символом их клятвы царю Приаму и самим себе: никогда не забывай.

И все годы они старательно поддерживали знание того письма, которому научила их Кайми, но что было куда более важно – они не забывали свою историю. Даже когда пришло время и их большой отряд разделился на несколько групп, каждая из них упорно держалась за то прошлое, что было общим для всех них. Потому что в этой истории, как они понимали, таилась мудрость, способная защитить семя от голодных жуков, – мудрость, обещавшая новый и лучший мир.

Глава 44

…Ведь правнуки мои

Троянское восставить царство могут

И город наш.

Еврипид. Троянки

Оксфорд, Англия

Шелдонский театр буквально гудел от звучавших в нем догадок и предположений. Редко случалось, чтобы скромная область классической филологии привлекла внимание мировых средств массовой информации, но эта пресс-конференция стала тем самым исключением. Меньше месяца назад мистер Людвиг пообещал мне, что я внесу свой вклад в историю. Однако он, солгав тогда, оказался абсолютно прав в итоге, и именно об этом я думала, поднимаясь на сцену.

– Спасибо, профессор Ванденбош…

Я улыбнулась несчастному старому злюке, у которого было меньше суток на то, чтобы составить хвалебное вступление с перечислением всех моих научных званий, личных добродетелей и неоценимых вкладов, сделанных мной в научную копилку Оксфорда… то есть с нынешнего дня в мировую науку. Несмотря на то что у профессора слегка дергался глаз, когда он обращался к прессе, почтенный глава факультета теперь, по-видимому, и сам был убежден в том, что является моим лучшим другом и коллегой.

В течение трех дней с момента прибытия деревянных ящиков профессор Ванденбош и все остальные, имевшие отношение к античному миру, вынудили меня ответить на вполне понятное множество вопросов, а также обвинений и оскорблений, и сам профессор в особенности был ужасно разочарован тем, что я все равно осталась в живых. Будучи самоназначенной душой античной науки, профессор Ванденбош вскоре оказался оттесненным в сторону журналистами и представителями власти, у которых недостало терпения выслушивать его наставительные медитации. И в итоге в дело вмешался вице-канцлер, и за один вечер была организована пресс-конференция.

– Как вы уже знаете, – продолжила я, всматриваясь в колышущееся море лиц перед собой, – некий анонимный шведский коллекционер доверил мне двенадцать глиняных табличек с письменами на лувийском языке – языке, на котором говорили во всем хеттском мире до второго и даже первого тысячелетия до нашей эры. Моя рабочая теория состоит в том, что эти таблички содержат в себе исторические сведения о древней Трое – это записи, которые кто-то сумел вывезти из города перед тем, как он был разрушен более трех тысяч лет назад. Как вы все отлично знаете, легендарная Троя продолжает интересовать не только ученых, но и всякого, кто неравнодушен к древним цивилизациям. И я надеюсь, что эти таблички лягут в основание новых представлений о том, чем же была столица царя Приама.

Я собиралась сказать кое-что еще, но стоило мне сделать паузу, как в зале взметнулся целый лес рук, требовавших моего внимания. Сосредоточившись на центральной группе журналистов от самых крупных изданий и телеканалов, на которых в особенности указал мне вице-канцлер университета, я быстро ответила на несколько вопросов.

– Вы говорите, что таблички получены от некоего анонимного шведского коллекционера, – сказал скрипучим голосом какой-то лондонский репортер с зализанными назад седыми волосами. – Нельзя ли поподробнее?

– Боюсь, нет. Я согласилась не раскрывать имени дарителя.

– Доктор Морган! – заговорила женщина, чье лицо я нередко видела на телеэкранах. – Когда я просмотрела ваши научные статьи и заметки, то нашла там много разного, – она слегка поморщилась, – об амазонках и почти ничего – о Трое. Не может ли это вызвать сомнения в том, что вы достаточно квалифицированны для исследования новой для вас темы?

Я заставила себя улыбнуться:

– Поскольку вы уже знакомы с моими работами, то, безусловно, вам известно, что я не чужда знанию лувийского языка.

– Но что именно говорится в тех табличках? – спросил какой-то американец в старомодном коричневом костюме, единственный из всех, кто выглядел хотя бы отчасти доброжелательным.

– Я получила их всего три дня назад, – ответила я. – Но насколько я успела понять, мы имеем дело с историческими хрониками, в которых перечисляются конкретные события и имена.

Я собиралась продолжить, но меня перебил похожий на бешеного питбуля француз, который был просто не в силах дождаться своей очереди.

– За последнюю неделю, – рявкнул он не только на меня, но и на всех сразу, – произошли и другие так называемые инциденты в мире торговли артефактами. Хорошо известный всем коллекционер по имени Григорий Резник был убит на каком-то складе в Женевском международном аэропорту. Судя по всему, его застрелил сын другого коллекционера, его конкурента, в процессе незаконного обмена предметами древности. И кое-кто предполагает, что именно Резник еще недавно владел табличками Трои. И еще три дня назад в Римский архив был анонимно возвращен некий древний манускрипт под названием «История амазонок». Текст был украден именно из этого архива предположительно все тем же Резником. – Француз уперся в меня обвиняющим взглядом. – И какова же ваша роль во всех этих событиях?

Вопрос чуть не сбил меня с ног.

– Для меня все это совершенная новость, – ответила я как можно более спокойно. – Но я сильно сомневаюсь, что таблички Трои могли лежать на складе в Женеве все эти годы. Следующий вопрос, пожалуйста!

К тому времени, когда наиболее энергичные журналисты наконец насытились мной, руки у меня так дрожали, что пришлось сложить их на груди. До последней минуты я надеялась увидеть, как из ниоткуда возникает Катерина Кент, чтобы присутствовать на пресс-конференции. Но, видимо, это сражение мне было назначено вести в одиночку.

Похоже, моя краткая речь, обращенная к Отрере в Суомуссалми, оказалась причиной того, что амазонки решили: пришло время открыть свое сокровище миру. Я была глубоко тронута их верой в меня и просто не представляла, как на это ответить. Видимо, стоит убедить их, что таблички находятся в полной безопасности, а тексты будут переведены и опубликованы. Анонимный пресс-релиз, появившийся точно в тот день, когда мне доставили ящики, подтвердил мое убеждение в том, что я стала не просто очередной хранительницей табличек; мне предстояло вернуть к жизни утерянный город царя Приама.

– Последний вопрос.

Я снова окинула взглядом толпу, пытаясь выбрать одну из жадно поднятых вверх рук. Среди тех, кто толпился вдоль стен, я увидела нескольких мужчин в серых костюмах – настолько неприметной внешности, что до этого момента я их и не замечала.

Секретная служба? Эта мысль заставила меня похолодеть от страха. Неужели они пришли для того, чтобы расспросить меня о Резнике? Или о Джеймсе?

Еще раз посмотрев на этих мужчин, я попыталась угадать, намерены ли они арестовать меня сразу после пресс-конференции, или у меня будет время для попытки сбежать… Но тут среди них я увидела его, и он смотрел на меня так же безжалостно, как и неделю назад, когда явился забрать своего сына из больничной палаты, а меня отшвырнул прочь, как игрушечную собачку. И он тоже хотел задать мне вопрос!

– Мистер аль-Акраб? – услышала я собственный голос, усиленный микрофоном.

Это имя вызвало в аудитории нечто вроде землетрясения, и все журналисты разом повернулись, чтобы увидеть вавилонского дьявола, внезапно очутившегося прямо среди них.

– Доктор Морган, – заговорил мистер аль-Акраб, как будто не замечая поднявшейся вокруг бури. – Мне бы хотелось поздравить вас с тем, что вы спасаете и оживляете эту забытую часть истории. Нет сомнений, это станет поворотным пунктом во взаимоотношениях между вашим университетом и моим фондом, хотя в прошлом между нами возникали некоторые разногласия. – Он немного помолчал, чтобы представители прессы осознали всю значимость его слов, потом продолжил: – Я знаю, вы уже связывались с турецкими властями, и весьма хвалю вас за эту инициативу. И памятуя об этом… Как вы полагаете, кто является законным владельцем табличек? Станут ли они теперь, как и многие другие древние сокровища, – он вскинул руку в обвиняющем жесте, – собственностью Соединенного Королевства?

Этот вопрос вызвал повторный подземный толчок, и фотографы, отпихивая друг друга, бросились к мистеру аль-Акрабу. Но я едва заметила всю эту суету; я могла думать только о Нике. Безусловно, мистер аль-Акраб не прилетел бы сюда, если бы его сын по-прежнему находился в опасности.

– Таблички были доверены мне лично, – ответила я, с запозданием сообразив, что все ждут моей реакции, – и я полагаю, мой долг – обеспечить их безопасность. Но никто не может владеть историей другого народа, даже если этот народ давным-давно исчез с лица земли. Держать любые троянские артефакты здесь, в Британии, в такой дали от места их происхождения, было бы возвращением к слишком устаревшим обычаям. – Я выпрямилась, изо всех сил стараясь говорить достаточно громко, чтобы заглушить нарастающий гул научных голосов, угрожавших буквально затопить меня. – Даритель возложил на меня обязанность самой определить будущий дом этих табличек, и я намерена вернуть их к месту происхождения как можно скорее.

В буре гнева, разразившейся после моего заявления, выделился вопль профессора Ванденбоша:

– Что за чушь!

Мистер аль-Акраб, явно наслаждаясь возникшей суматохой, огляделся по сторонам:

– А если предположить, что я готов построить для них специальный музей?

В зале мгновенно воцарилась тишина, и все головы снова разом повернулись в мою сторону, как будто Шелдонский театр был битком набит овцами, которые наблюдали за тем, как разгружается грузовик с кормом, а ведь после этого грузовик мог отправиться, а мог и не отправиться прямиком на бойню.

– Но уже существует музей Трои… – начала было я.

– Надежный музей, доктор Морган. Которым будет руководить человек, полагаю известный вам, – доктор Мурат Озлем. Что вы на это скажете? – Мистер аль-Акраб улыбнулся, и от этого его лицо стало совершенно другим. – Не пора ли начать такое вот совместное предприятие?

– Судя по всему, вы уже обсудили это с турецкими властями, – сказала я. – Но… это уж слишком щедро с вашей стороны. Пожалуй, нам с вами следует встретиться и все обсудить.

И снова целый лес рук взметнулся вверх, пока мы обменивались репликами. Профессор Ванденбош уже готов был встать со своего стула, чтобы подняться на сцену и захватить власть над микрофоном.

Не зная, следует ли мне отвечать на какие-то еще вопросы, я посмотрела в сторону мистера аль-Акраба и увидела, что он со своей свитой уже пробирается к выходу; они свое дело сделали.

Поле моего зрения внезапно сузилось, все вокруг затянуло серой мглой. Мне стало наплевать, что может случиться дальше; я не могла позволить этому человеку просто взять и уйти от меня снова.

– Спасибо, – сказала я в микрофон. – Профессор Ванденбош с удовольствием ответит на оставшиеся у вас вопросы. – С этими словами я спрыгнула со сцены и поспешила по центральному проходу, не сводя глаз с двери. Я не бежала, но готова была и на это.

Когда я выскочила наружу, неожиданный поток леденящего дождя остановил меня ровно настолько, чтобы мистер аль-Акраб успел насмешливо кивнуть мне на прощание, садясь в черный лимузин, – и уехать, оставив меня промокать насквозь.

Я стояла как парализованная, глядя на туманную Брод-стрит, не в силах пошевелиться.

– Ты должна простить моего папу, – произнес голос у меня за спиной. – Он никогда не умел приносить извинения.

Я стремительно обернулась – и увидела Ника, такого же мокрого, как и я, но все равно улыбающегося. Однако его улыбка угасла, когда он увидел выражение моего лица.

– Привет, богиня, – сказал он, касаясь рукой моей щеки. – Ты не рада меня видеть?

И тут я очутилась в его объятиях: я цеплялась за его тепло каждой дрожащей клеточкой своего существа и так страстно желала уверить себя, что он цел и невредим, что мне и в голову не пришло его поцеловать, но губы Ника сами нашли мои и разогнали все мои страхи.

– Не беспокойся, – прошептал Ник немного погодя. – Я в полном порядке. И не исчезну снова, обещаю. Ну, во всяком случае, пока ты сама этого не захочешь.

Я еще не готова была смеяться.

– Я была так несчастна, – пробормотала я, прижимаясь лбом к изгибу его шеи. – Почему ты мне не позвонил?

Ник обхватил ладонями мою голову:

– Потому что мне необходимо было видеть твои глаза…

И как раз в этот момент двери Шелдонского театра внезапно распахнулись и наружу вывалилась толпа журналистов, у которых оставалось еще немало вопросов.

– Ох, нет! – пробормотала я. – Я не хочу к ним возвращаться.

Ник рассмеялся:

– А почему бы и нет? Ты сделаешь это. – Он развернул меня лицом к толпе. – Натяни свой лук, богиня Диана! Я рядом.

Ник снял номер в отеле «Кларидж» в Лондоне, но мы туда так и не добрались. Сбежав наконец от назойливых журналистов, мы пешком пошли по Нью-Колледж-лейн, а затем свернули на ближайшую аллею. Держа Ника за руку, я вела его по темноватому лабиринту потрепанных временем стен, пока мы не добрались до самого, пожалуй, потайного уголка в Оксфорде – отеля «Бат-Плейс». Ответив на несколько вежливых вопросов и получив ключ, мы ввалились в номер, сдирая друг с друга одежду с совершенно разнузданной поспешностью. И только увидев швы на бедре Ника, я вспомнила, что он совсем недавно сражался со смертью.

– Погоди! – выдохнула я. – Ты действительно в порядке? Может, нам лучше…

– Что? – Ник крепко прижал меня к себе, глядя мне прямо в глаза. – Что, подождать, пока не сядет солнце? Я готов наплевать на все правила, если ты на это согласна.

Я опрокинула его спиной на кровать и закрыла рот поцелуем.

– Для тебя есть только одно правило, – прошептала я, наслаждаясь ощущением его тела. – Оставаться в живых отныне и навеки.

Позже, когда мы лежали рядом в потном блаженстве, Ник, недоуменно хмурясь, посмотрел на меня и сказал:

– Погоди-ка… А разве у тебя нет квартиры здесь, в Оксфорде?

– Да, – вздохнула я. – Но там сейчас Ребекка. И еще родители приехали. Вообще-то… – Я посмотрела на наручные часы и застонала. – Вообще-то, предполагалось, что мы должны встретиться и выпить чая, через час.

– А я приглашен?

Я рассмеялась и прижалась к нему:

– Это на твой страх и риск. Помни, мой отец был директором школы. Он умеет задавать вопросы.

Ник поцеловал меня в лоб:

– Я готов встать по стойке смирно. Наверняка я воплощение наихудших страхов твоих родителей. В конце концов, если смешать гены толстолобого дельца из Дубая и байкерши-амазонки, кто знает, на кого будут похожи их внуки!

Не будучи уверенной в том, как понимать его слова, я осторожно прижала ладонь к его свежему шраму и сказала:

– Мой шакал принял на себя твою пулю. И родители тоже на это готовы.

Какое-то время Ник молчал. Потом сказал с необычной серьезностью:

– Может быть, сейчас вполне подходящий момент, чтобы попросить тебя выйти за меня замуж?

Я была так ошеломлена, так взволнована, что рассмеялась. Но Ник меня не поддержал, и я села на кровати, уставившись на него:

– Ты так хорош собой… Но ты ведь понимаешь, академические ученые не пара для миллиардеров.

– На этот счет не беспокойся. – Ник тоже сел и кривовато улыбнулся. – Мой отец уверен – и в этом я с ним согласен, – что наилучший способ уничтожить человека – это платить ему за то, чтобы он ничего не делал. Я должен работать и сам оплачивать свои счета, как и все вокруг. – Улыбка Ника стала шире. – Но меня это не особо беспокоит. Я планирую объединиться с неким прославленным на весь мир филологом. А если она не захочет меня в мужья, я могу остаться и трофейным дружком, добытым в боях. – Я молчала, вытаращив глаза, и Ник притянул меня к себе и продолжил уже более пылко: – Ну же, помоги мне разобраться с этим. Как, в какой форме я должен попросить тебя делить со мной дни и ночи до тех пор, пока мы живы… и при этом не огорчать бабулю? Я же знаю, она сидит там, в раю амазонок, смотрит на нас и грозит мне кулаком. – Он перегнулся через прикроватную тумбочку, чтобы достать свою куртку, и извлек из кармана квадратную коробочку. – Но я надеюсь, что сумею к ней подольститься с помощью вот этого.

– Ох, Ник… – Я ощутила неловкость. – Ты не должен мне ничего дарить. Пожалуйста!

– Я знаю, знаю. – Ник вскинул руки, как бы защищаясь. – Никаких колец, никаких бриллиантов, никаких патриархальных первых взносов за невесту. Но… – Он сунул коробочку мне в ладонь. – Ты ведь можешь хотя бы посмотреть?

– Ладно, но ты действительно не должен… – Я открыла коробочку.

Она была пуста.

Я в недоумении приподняла синюю шелковую подушечку, чтобы проверить, не спрятано ли что-то под ней. Но и там ничего не было.

Подняв голову, я увидела, что Ник искренне наслаждается моим замешательством.

– Это для шакала, – сказал он. – Маленькая собачья будка для нашего лучшего друга.

Слишком счастливая, чтобы что-то говорить, я просто наклонилась к Нику и поцеловала его.

– Полегче! – со смехом посоветовал он. – Такая дневная любовь наверняка в новинку для бабули. А я совсем не хочу получить еще раз кулаком в нос.

Я соскочила с кровати, чтобы взять мою очередную сумку и достать шакала, которого продолжала носить с собой. Ник наблюдал, как я возвращаюсь обратно и укладываю браслет в его новую синюю шелковую кроватку. Как только я опустила крышку коробки, Ник опрокинул меня на постель с демоническим смехом:

– Ага, теперь ты моя!

– Осторожнее! – Я подняла перед собой коробочку с насмешливым предупреждением. – Это тебе не дом инвалидов! Мой шакал, возможно, и был ослеплен пулей, но кусаться он по-прежнему умеет!

– Я как раз на это и надеюсь. – Ник снова прижал меня к себе. – Как бы ты хотела провести следующие полчаса? Я ведь еще не рассказывал тебе о том, как полумертвым был доставлен в госпиталь в Суомуссалми и как мои руки почти примерзли к кевларовому жилету моей матери… но это скорее история для ужина.

– А я тебе не рассказывала о тезке твоей матери, настоящей Мирине. – Я посмотрела на свою сумку, гадая, не пришла ли пора показать Нику кожаную папку со старательно записанными воспоминаниями маленькой группы сестер, которые – три тысячи лет назад – совершили путешествие из Алжира через Трою к свободе северных дремучих лесов. – Может быть, если повезет, я прочту это тебе после ужина.

– Понятия не имею, – ответил Ник. – А почему бы тебе пока не заманить меня под душ?

Я внимательно посмотрела на него:

– Вспомни-ка, что случилось в прошлый раз…

– Да-а-а… – Ник поцеловал меня. – Но оно того стоило.

На самом деле мы принялись за чтение истории в кожаной папке только две недели спустя, когда уже вернулись в Турцию, чтобы обсудить местоположение нового музея табличек Трои с ликующим доктором Озлемом и чрезвычайно довольным собой мистером Телемакосом. Я знала, что Ник относится к амазонкам так же серьезно, как и я, и что наша общая предыстория будет поддерживать нашу любовь в грядущие времена.

И хотя на нашем пути – да, именно так – наверняка достало бы и врагов, и коварных поворотов, все же шакал из своего царственного жилища заверял нас, что до тех пор, пока мы держимся друг друга – мы трое, – мы никогда не забредем слишком далеко от того счастья, которое, как оказалось, и было главным подарком моей бабули.

От автора

Существовали ли амазонки на самом деле? Конечно существовали! Были ли они именно такими, какими описывают их древняя литература и искусство? Скорее всего, нет. Как и многие другие мифические фигуры и события, амазонки – это мечта, страх, соблазнительное скопление идей и эмоций, возникших в женском мире раннего средневекового общества. Могли ли тогда женщины вооружаться, чтобы защитить свои дома и любимых? Почему нет. Могли ли они собрать целую армию, чтобы сразиться с доисторическими греками? Это вряд ли. Но с самой зари человечества сказители собирали слушателей, сочиняя истории о невероятных злодеях. А древние греки и амазонки были наилучшими темами. Живут ли по-прежнему рядом с нами эти примечательные женщины? Конечно, и живут в каждой из нас. Иногда мы просто не осознаем свою внутреннюю амазонку, пока жизнь не нанесет нам ошеломляющий удар… Но она там, она ждет, чтобы поддержать нас своей силой, в этом я уверена.

Я посвятила эту книгу своей замечательной свекрови Ширли Фортье, которую загнал в засаду рак именно в тот месяц, когда я закончила первые наброски книги. Несмотря на то что ее сразу выбили из седла превосходящие силы противника, она боролась до конца с ошеломляющей храбростью, которой мы и не подозревали в ней. Мы очень по ней грустим и никогда не забудем.

Что же касается изначального греческого мифа об амазонках, то легенда описывает их деяния столь пространно и в то же время столь расплывчато, а зачастую и противоречиво, что никто и надеяться не может собрать все эти нити в единое повествование. И уж конечно, я не пыталась это сделать. Надеюсь, читатели поймут, что я обращалась с традиционными мифами весьма вольно и что моя книга ни в коем случае не намерена заменить собой серьезные работы на эту тему. А потому я предлагаю вам продолжить охоту на амазонок на ваш собственный лад: скачите галопом в ближайшую библиотеку, дерзко нападайте на ваши местные книжные магазины и Интернет – разыщите все древние мифы, которые доступны нам теперь, тысячелетия спустя, причем во множестве разных и очень интересных интерпретаций.

Хотя события и действующие лица, представленные в этой книге, пожалуй, даже слишком фантастичны, я готова заверить всех, что их историческая основа солидна. Несколько известных специалистов любезно прочитали мою рукопись в процессе работы над ней и дали мне ценные советы; кроме того, я с радостью признаюсь, что в долгу перед моими дорогими друзьями доктором Томасом Мартином и Джеремаем О’Коннором из колледжа Холи-Кросс, и я весьма рекомендую его широко известные труды «Древняя Греция» и «Древний Рим» всем тем, кого интересуют путешествия в наше изумительное прошлое.

Я также бесконечно благодарна моему давнему другу доктору Тимоти Муру и Джону и Пенелопе Биггс, профессорам классического отделения Вашингтонского университета в Сент-Луисе, чья щедрая энергия заставила меня увидеть хороших филологов в совершенно новом, героическом свете и чей открытый, ослепительный взгляд на преподавание дал мне гораздо больше, чем могли когда-либо дать бесчисленные сладкие улыбки.

Мои близкие друзья, Метт Корсгаард, главный редактор «Gyldendal Business», и доктор Питер Пенц, куратор Национального музея в Дании, оказались достаточно добры для того, чтобы просмотреть мою книгу с точки зрения археологов. Держа в уме их советы, я все же должна подчеркнуть: их мнения нередко расходились, когда дело касалось истолкования древних находок. И кое-кто из ученых наверняка не согласится с тем, как именно я описываю прошлое, в конце концов, скептицизм и есть главное качество хорошего ученого, но это совсем не значит, что события не могли происходить так, как я представила их в этой книге. Конечно, я надеюсь, пытливые читатели используют мою книгу как некий трамплин для того, чтобы окунуться во множество неразгаданных загадок прошлого, отправиться на поля истории, филологии и археологии, чтобы расширить собственные знания об античном мире.

Я должна также подчеркнуть, что именно доктор Пенц впервые обратил мое внимание на огромные усилия, которые предпринимает Датский национальный музей, чтобы выбрать достойную позицию в тяжкой и все усиливающейся битве за возвращение древних артефактов. И тем, кто хотел бы узнать больше по этой удивительной теме, я весьма рекомендую блестящую книгу «Награбленное» Шэрон Ваксмен и «Заговор Медичи» Питера Уотсона и Сесилии Тодесини. Обе работы изобилуют подробностями и основаны на глубоких исследованиях, но при этом читаются как хорошо сработанные, захватывающие детективы.

Я также благодарна за помощь моей доброй подруге миссис Хизер Эппс из Сторрингтона в Западном Суссексе. Она любезно прочитала всю рукопись, специально сосредоточившись на чисто британском английском языке, и расправилась со всеми моими излишними американизмами и нелепостями в том, что касается речи английских пэров и ученых. Мне повезло в том, что некоторое время я училась в одном из колледжей в Оксфорде, получив докторскую степень по латинской истории лет десять назад, и я уверена, читатели, несмотря на все горести Дианы Морган, почувствуют огромное восхищение Оксфордом и благодарность этому месту, где обитают удивительные люди, как чувствую их я.

Моя признательность директору музея «Рааттеен Портти» Марко Сеппянену и писателю Тююне Мартикайнен в Финляндии. Лишь благодаря их бесконечным усилиям и исследованиям я смогла в полной мере понять всю трагедию советско-финской войны, которая унесла жизни многих тысяч финнов и русских. После совместной работы над документальным фильмом «Огонь и Лед: Зимняя война Финляндии и России» я полна решимости помогать в распространении знания о гигантской работе, проделанной Тююне Мартикайнен и ее финскими и русскими коллегами, об их усилиях проследить судьбы всех финнов, которых некогда захватили в плен и отправили в лагеря.

Я всегда говорю своим студентам, что нужно нечто большее, чем просто хорошие мозги, чтобы превратить хорошую историю в отличную книгу. И в моем случае это, безусловно, именно так. Я боюсь и представить, как выглядели бы приключения Дианы и Мирины, если бы не советы отличных редакторов, которые помогли мне соединить две истории в одну. Что бы я делала без веселой мудрости доктора Корделии Борхард из издательства «Fischer/Krüger», или без здравого смысла Айрис Тапхольм и Лориссы Сенгары из канадского издательства «HarperCollins», или без неустанных проверок Даны Исааксон из «Ballantine/Random House»? Просто дрожь пробирает. И я уж точно села бы на мель без моего невероятно терпеливого редактора из «Ballantine» Сюзанны Портер, чей орлиный глаз и опытная рука снова и снова возвращали меня на верную дорогу.

Незачем и говорить, что еще множество людей сыграли свою роль в появлении на свет этой книги, и я могу теперь искренне их поблагодарить. Прекрасная команда в «Ballantine» все превращала в удовольствие. Вместе с Сюзанной Портер и Даной Исааксон я бы хотела поблагодарить Либби Макгир, Дженнифер Херши, Ким Хови, Винсента Ла Скалу, Прианку Кришнан, Сьюзан Тернер, Кристин Фасслер, Эшли Вудфолк, Тоби Эрнста, Сьюзан Коркоран и Лизу Барнс за их неустанную поддержку и оптимизм. И еще одна благодарность – Паоло Пепе, создавшему столь ошеломительную обложку.

Я также должна поблагодарить моих друзей из «Gyldendal» в Копенгагене. Мерета Борре и Виви Вестергаард прислушивались к каждой сумасшедшей идее, и их поощрения и поддержка никогда не ослабевали. Также спасибо изумительному датскому переводчику Улле Оксвигу, а еще Энне Хьермитслев и Лине Миллер в «Gyldendal» за то, что они трудились без устали до самого счастливого конца. И еще – последним по очереди, но не по значению – я выражаю огромную благодарность Харви Маколею из «Imperiet», который, как обычно, с первой попытки сделал прекрасную обложку к датскому изданию.

С самого момента появления на свет «Джульетты», в 2008 году, я постоянно благодарю Маджу Николик, Марию Аугавин, Викторию Доэрти-Мунро, Челси Хеллер, Ангарада Ковала и Стивена Барра из «Writers House», видя в них свою семью, и я просто не могу представить себе писательской жизни без моего знаменитого агента Дана Лазара, чьи честность и находчивость ни с чем не сравнимы. И то, чем я обязана всей этой потрясающей команде, никак не может быть выражено в простом спасибо.

Я еще не упомянула роль моей матери в создании этой книги; мне просто не хватает места. Но уверяю: она всегда была рядом со мной, скача на верблюде по Сахаре и пробираясь сквозь грязь в Калькризе, предугадывала каждый мой шаг и поощряла меня как могла. Без ее бесконечной поддержки и поразительного самопожертвования я бы никогда не осуществила свою мечту и не стала писателем; хуже того, я бы никогда и не осмелилась лелеять такую мечту.

Но даже при всей этой армии прекрасных людей, стоявших рядом со мной, я бы не стала тем, кто я есть, не пришла бы к тому, что делаю теперь, без драгоценной любви и поддержки моей маленькой дочки и моего милого супруга Джонатана. Это может огорчить моих тайных сестер, поэтому пусть это будет нашим секретом: если вам так повезет, что вы завоюете безупречного мужчину, сбросите железный пояс невинности и станете амазонкой лишь отчасти, – это не так уж и плохо!

Content

Энн Фортье
Царица амазонок

Пролог

Часть I Сумерки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть II Рассвет

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть III Солнце

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Часть IV Зенит

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Часть V Затмение

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Часть VI Эпилог

Глава 42

Глава 43

Глава 44

От автора