Мария Спасская

Кукла крымского мага

Обманите меня… но совсем, навсегда…

Чтоб не думать зачем, чтоб не помнить, когда…

Чтоб поверить обману свободно, без дум,

Чтоб за кем-то идти в темноте наобум

И не знать, кто пришел, кто глаза завязал…

Кто ведет лабиринтом неведомых зал,

Чье дыханье порою горит на щеке,

Кто сжимает мне руку так крепко в руке…

А очнувшись, увидеть лишь ночь да туман…

Обманите и сами поверьте в обман.

М. Волошин

Коты никогда не кричат просто так. Если кошачья душа взывает о помощи, значит, ей действительно плохо. Или наоборот, хорошо настолько, что хочется поделиться счастьем со всем миром. Персидский кот Кекс голосил благим матом. Я услышала его пронзительный вой еще на площадке первого этажа и, не дожидаясь лифта, взбежала по ступенькам, на ходу доставая из сумки ключи. Знакомый звон металла о замок заставил Кекса подбавить трагических ноток в переливчатые модуляции. Кот нетерпеливо стенал, выжидая, когда распахнется дверь, чтобы, взвыв, как сирена, прыгнуть мне на руки. Орущий пушистый комок замолчал, успокаиваясь, и только тогда я услышала телефонный звонок. Стоящий у кровати аппарат буквально разрывался от перезвона, нервируя впечатлительное животное, испуганно заломившее уши у меня на руках.

— Кекс, что случилось? — Я потрепала кота по мягкой белой шерсти. — Ты никогда не боялся звонков.

Кот осуждающе взглянул на меня круглыми голубыми глазами и, спрыгнув на пол, отправился в ванную. А я шагнула в комнату и взяла телефонную трубку.

— Где ты ходишь? — Голос Василия звучал глухо и раздраженно. — Весь вечер тебе звоню, не могу дозвониться! Мобильник не берешь, к домашнему не подходишь!

Докучливая опека сводного брата начала меня раздражать уже давно. Теперь же, наложившись на усталость, вызвала неконтролируемый всплеск негативных эмоций. Дожила! Не могу пройтись вечером после работы, чтобы не вызвать недовольство родственника! Да, был у нас роман, но кратковременный и несерьезный. Василий мне очень помог в трудный момент, и я даже подумала, что люблю сына отчима. Но без него мне гораздо лучше, чем с ним, это факт. Сводный брат не хочет понять, что я — это я, а он — это он, цепляясь за обломки былого, как свалившийся в пропасть за чахлую травинку.

— Василий, что ты хотел? — сердито осведомилась я, даже не пытаясь скрыть досаду, явственно прозвучавшую в голосе.

— Какого черта шляешься по ночам? — выдохнул мой собеседник. — Это опасно.

— Опасно что?

— Много моральных уродов в это время суток выползают из своих поганых нор. Но я не об этом. Отец собирается с Юриком на юг. Я и подумал — может, поедем с ними? Помнишь, как раньше, одной семьей? Правда, нет Марьяны…

Вот именно. Мамы больше нет. Так что одной семьей не получится. И вообще, ничего у нас с Василием не получится. После смерти матери я редко захожу к ним, хотя Юрик ни в чем не виноват. Но видеть маленького братика, которого моя мать любила гораздо сильнее меня, мне нестерпимо больно. Юрик родился от человека, которого мама любила всю свою жизнь, но это совсем другая история…

— Не думаю, что хочу ехать к морю, — вяло откликнулась я.

— А что ты хочешь?

— Спать.

— Ну и спи.

— Пока.

— Пока.

Я положила трубку, злясь на себя за то, что дала втянуть себя в эти странные отношения. Скидывая на ходу туфли, отправилась на кухню, по дороге убеждаясь, что коту было на что жаловаться. Пустая миска, валяющаяся рядом с кухонным столом, ясно давала понять, что Кекса нестерпимо одолевает жажда. И его демонстративный поход в ванную, по всей видимости, призван намекнуть на то, что котам необходима вода. Пушистый и белый, он стоял в стороне и с достоинством ждал, когда совесть заставит меня нагнуться, поднять миску и наполнить ее живительной влагой. Шумная струя ударила в раковину, и я подставила кошачью поилку. Звонок телефона задребезжал снова. Опять Василий! Должно быть, не наговорился! Набрав воды, я поставила полную миску в кошачий угол и, перешагнув через припавшего к ней Кекса, устремилась в комнату.

— Ну, что еще? — сердито выдохнула я.

— Женя? — Незнакомый мужской голос на том конце провода звучал бесстрастно и сухо. — Женя Колесникова?

— Да-а, это я.

Я и сама услышала растерянность, сквозившую в моем ответе, ибо не ожидала звонков от незнакомцев в столь позднее время.

— Отец умер.

— Какой отец? — опешила я, не понимая. — Кто говорит?

— Говорит Викентий Сирин, друг и сосед Мерцалова Максима Леонидовича, — проскрипела трубка. — Это имя тебе о чем-нибудь говорит?

Говорит. Именно это имя записано в моем свидетельстве о рождении в графе «отец».

— Максим умер вчера от сердечной недостаточности. Прямо в нашей коммуналке. Я обзваниваю родственников и знакомых. И тебе звоню, потому что ты дочь, и ближе тебя у него никого не было.

Умер. Отец. Максим Леонидович Мерцалов. Все люди смертны, вот и мой отец умер.

— Мне жаль.

Мне действительно жаль, хотя я не видела отца ни разу в жизни. Он оставил нас с Марьяной, как только я родилась. Больше двадцати лет назад вернулся к себе в Питер и ни разу не поинтересовался, как мы живем. Меня растили мама и бабушка, и в какой-то момент, когда у Марьяны было плохо с работой, мы продали московскую квартиру и перебрались сюда, в небольшой подмосковный городок. Мне очень повезло, что на пути Марьяны повстречался приличный человек, хоть и с ребенком, и взял маму замуж. Только поэтому я не росла безотцовщиной, хотя радоваться тут особенно нечему, ибо сводный братец Василий мне попортил в детстве немало крови. И до сих пор, как видите, продолжает портить.

— Приедешь на похороны?

А надо? Зачем я там нужна? Если при жизни не виделись, неужели после смерти отцу станет легче, если я приеду?

— Само собой. Диктуйте адрес.

Я взяла карандаш и под диктовку скрипучего голоса нацарапала питерский адрес покойного родителя на картонке от пачки сахара.

* * *

Позже, анализируя свой поступок, я снова и снова приходила к выводу, что всегда хотела знать, какой он, мой биологический отец. Именно это желание и заставило меня согласиться на странную авантюру с поездкой в Санкт-Петербург. И еще надежда обрести самостоятельность. Ведь если я самая близкая родственница, как уверяет Викентий Сирин, то, значит, и наследница. Возможно, что не единственная, но в любом случае что-то мне причитается по закону. И если продать квартиру в Лесном городке и присовокупить к ней папино наследство, то, возможно, я обоснуюсь в том же самом Питере, чтобы быть подальше от Василия с его невероятным занудством. Всю ночь, снедаемая любопытством, я сидела в Интернете, выискивая сведения о покойном. И папа не подвел. Стоило мне забить в поисковик «Максим Мерцалов», как «googl» услужливо выкинул множество фотоснимков привлекательного моложавого мужчины с пронзительными синими глазами и мягко очерченным ртом. Длинные вьющиеся волосы с благородной сединой на некоторых картинках он собирал в хвост и тогда становился похож на молодого Марлона Брандо. Википедия извещала, что он холост, бездетен и, судя по списку влиятельных друзей и могущественных знакомых, невероятно общителен. В основном камера фотографа ловила Максима Леонидовича на пафосных презентациях, ибо трудился он в глянцевом журнале «Невский эстет» и вел колонку о мировых бестселлерах. Вездесущий Интернет выводил на экран изображения отца с известными писателями, у которых он брал интервью и о ком писал статьи. Рядом с отцом мелькали Чак Полланек, Ирвин Уэлш, Дэн Браун. Но больше всего снимков было сделано с популярными авторами детективов, нашими соотечественниками братом и сестрой Грефами, которых я не читала из принципа. Я всегда игнорирую раскрученных авторов, захваленных проплаченной прессой, предпочитая выискивать на прилавках книжных магазинов что-то свое. Грефы же были чуть ли не самыми растиражированными детективистами нашей страны. Яркая кокетливая блондинка Элла и невозмутимый бритый наголо Эд со связкой кулонов на шее и стальным взглядом прищуренных глаз позировали то в книжном магазине, то в ночном клубе, то на фоне подсвеченного фонарями Адмиралтейства в центре их родного Питера. Мне стало понятно, в кого у меня тяга к журналистике, и из профессионального любопытства я ознакомилась со статьями отца, сделав вывод, что журналистом он был толковым. Интересно и обстоятельно отец рассказывал про детство Грефов, полное приключений и забавных случаев, описывал их бурную юность, которую близнецы провели, исследуя джунгли. Он был вхож в их плавучий дом, расположенный на яхте, описывал интерьеры и брал интервью у горничной и повара, рассказывающих о тайных пристрастиях своих хозяев. Снимал репортажи о поездках Грефов на сафари и отдыхе писателей на Гоа. Для меня, выросшей в провинциальном Лесном городке, эти истории показались такими увлекательными, что я в какой-то момент от души пожалела, что не познакомилась с отцом раньше.

Утро застало меня за решением проблемы Кекса. Кота следовало пристроить на время моего отсутствия так, чтобы животное не лишилось от горя рассудка и голоса, заодно не сведя с ума добрую душу, откликнувшуюся на мою нижайшую просьбу за ним присмотреть.

Соседка тетя Нина подходила на роль кошачьей кормилицы как нельзя лучше, и, сунув Кекса в переноску, я прихватила миски и пакет с едой и отправилась в квартиру напротив бить челом. Отзывчивая старушка не отказала, согласившись приютить усатого страдальца. Провожаемая полными упрека кошачьими глазами, я двинулась в редакцию газеты «Городок», в которой работаю, и написала заявление об отпуске за свой счет.

— Жень, что случилось? — пристально взглянула на меня Людмила Викторовна, прочитав положенную перед ней бумагу.

— У меня скончался отец.

Я склонила голову и искоса посмотрела на начальницу.

— Андрей? — оторопела та.

Она говорила об отчиме. Андрей возглавляет полицию Лесного городка, и весть о его смерти, несомненно, стала бы достоянием общественности в считаные минуты, и уж тем более не обошла бы стороной главного редактора центральной городской газеты.

— Скончался мой родной отец, — пояснила я. — Он жил в Петербурге.

Лицо главы «Городка» выразило невероятное облегчение.

— Бедная девочка, — жалостливо проговорила начальница, поглаживая меня по руке. — Недавно погибла мама, теперь вот отец…

Мама умерла этой зимой. Эта история до сих пор не дает мне покоя, и говорить об этом я пока не могу, но, обещаю, как только боль утихнет, я обязательно расскажу, как это произошло [1]. И вообще, зря Людмила Викторовна со мною так. Жалеть меня нельзя категорически, а то я тоже начинаю себя жалеть. Я отвела глаза, стараясь, чтобы навернувшиеся слезы не вылились наружу.

— Ты хоть его знала?

— Нет, даже не видела. Думаю — может, не ехать?

Но Людмила Викторовна убежденно хлопнула ладонью по столу.

— Ну, нет, Жень! Нужно ехать! Ты, главное, не волнуйся и не торопись. И сразу выясни, как обстоят дела с наследством. А то знаешь, какие все сейчас умные! Так и норовят обмануть! Надо держать ухо востро. Можешь оставаться в Питере, сколько понадобится. И не беспокойся, твой материал сдаст в номер Галина. По-быстренькому введи ее в курс дела и можешь идти.

До обеда я передавала Галке недописанные статьи, затем вернулась домой, перекусила, побросала в сумку самое необходимое и выдвинулась в сторону Москвы.

Поезд «Красная стрела» отправлялся с Ленинградского вокзала без пяти двенадцать ночи, но я приехала на Комсомольскую площадь за сорок минут до отхода поезда. Запарковалась на платной стоянке и пошла бродить по площади Трех вокзалов. Я высматривала работающие книжные магазины. Хотелось купить в дорогу почитать что-нибудь из Грефов, чтобы понять, про кого писал отец. Заметив вывеску «Книги», я устремилась к расцвеченной яркими обложками витрине неподалеку от «Макдоналдса». Пересекла площадь, потянула на себя дверь и, звякнув колокольчиком над входом, оказалась в небольшом помещении круглосуточного магазина, от пола до потолка забитого всевозможной печатной продукцией. Огляделась по сторонам и принялась изучать выставленный на прилавке товар. Розовые обложки с томными красотками привлекали внимание к любовным романам, гоблины и тролли украшали издания в жанре фэнтези, но большая часть прилавка была отведена под интригующе оформленные детективы. Рядом со мной негромко переговаривались парень и девушка, так же, как и я, выбирающие, что бы почитать в дороге.

— Что тут думать, Грефов надо брать, — настойчиво убеждал парень.

— Да я в принципе не против, — соглашалась девушка. — Мне тоже нравятся их книги.

Молодые люди выбрали несколько новинок, и продавщица повернулась ко мне.

— Дайте, пожалуйста, и мне Грефов, — попросила я.

Женщина сделала широкий жест в сторону правой части прилавка, плотно заложенной книгами близнецов, и радушно предложила:

— Выбирайте.

— А вы что посоветуете?

— Любую книгу берите, не пожалеете, — уверенно заявила сотрудница магазина. — Лично мне очень нравится «Зимний сон Ульяны».

— Вот ее и давайте, — решилась я.

Обзаведясь книгой, я вышла на воздух и отправилась на вокзал. Минут через пять выслушала объявление о прибытии фирменного поезда «Красная стрела» на первый путь и неторопливо двинулась на посадку.

* * *

Продавщица не обманула, книга действительно оказалась хорошей. Поезд замедлил ход, приближаясь к Московскому вокзалу, и постепенно остановился. Возникший неизвестно откуда молодой проводник в синем кителе деликатно кашлянул и проговорил:

— Девушка, приехали.

— Простите, что? — вскинула я глаза, с трудом отрываясь от увлекательной развязки.

— Я говорю, приехали.

Он взглянул на книжку в моей руке и расплылся в понимающей улыбке:

— А! Ну, ясно! Я тоже люблю детективы Грефов. Затягивает, правда?

Еще бы не затягивало! Я и не заметила, как прочитала почти все, страшно жалея, что не сразу принялась за книгу, а половину ночи проспала. Быстренько заглянула на последнюю страницу, выясняя финал, ибо уйти, не узнав, в чем там дело, было выше моих сил. Поднялась с кресла и покинула опустевший вагон. Петербург меня встретил весенней сыростью. Хотя май в этом году выдался на редкость теплым, почти летним, ночные заморозки никто не отменял. Клочья тумана, похожие на молочный кисель, лежали на домах и деревьях, делая незнакомый мне город загадочным и смутным, как карандашный набросок импрессиониста. Ежась от утренней прохлады, я подняла воротник куртки, поправила на плече ремень дорожной сумки и направилась к стоянке такси. Скучающий водитель выбрался из-за руля, доброжелательно распахнул дверцу и помог мне усесться в салон недорогой иномарки.

— Куда едем? — жизнерадостно осведомился он.

— Улица Луталова, — откликнулась я. И уточнила: — Знаете?

— Само собой, — кивнул оптимистичный таксист. — От силы минут пятнадцать в пути, если не встанем в пробку.

Я взглянула на часы и подумала, что время до похорон у меня еще есть. Сейчас приеду, познакомлюсь с соседом Викентием Сириным, попью с ним чаю, брошу вещи в комнате отца, приму душ и отправлюсь на кладбище. Пока мы ехали, мне вдруг стало тоскливо оттого, что с отцом я встречусь только на его похоронах, и мы так и не пообщаемся с ним. Я никогда не узнаю, как отец смеется, какие любит фильмы, какую предпочитает слушать музыку, что делает в свободное время и смотрит ли футбол. И как от него пахнет, я тоже не узнаю. На кладбище будет уже не он, а бездушная оболочка, лишь по недоразумению все еще называемая Максимом Мерцаловым. Не отрываясь, я смотрела в окно, а мимо проносились широкие проспекты, одетые в гранит каналы и выгнувшиеся дугой мосты, фасады роскошных домов и люди, торопливо спешащие по своим делам. Я разглядывала незнакомый город и думала, что вот по этим самым улицам ходил мой отец, который никогда мной не интересовался. Не любил, не знал и не помнил обо мне. Впрочем, так же, как и я ничего о нем, по большому счету, не знаю. И по иронии судьбы я в первый раз увижу его в гробу. В первый и в последний раз. Как-то странно. Странно и нелепо. А мне его всегда так не хватало! В детстве я часто фантазировала, что в один прекрасный день у дверей нашего дома будет стоять мужчина с хромированным мотоциклом. На голове его будет красный шлем, и лица не разобрать. Я буду проходить мимо, а он меня окликнет и скажет: «Женька, привет! Я твой отец. Этот мотоцикл я купил специально для тебя. Хочешь со мной жить?» Не раздумывая ни секунды, я соглашалась, садилась позади отца на скрипучее сиденье, пахнущее новой кожей, обнимала его за мощные плечи, и мы уносились вдаль. После таких фантазий я подолгу испытывала чувство вины перед мамой, но ничего не могла с собой поделать и снова и снова прокручивала в голове кадры скорой встречи с отцом. Но в то же время неизменно повторяющийся сценарий придавал мне сил. Когда Марьяна принималась на меня кричать из-за очередного пустяка, я злорадно думала: «Ничего, ничего, вот скоро уеду от тебя, буду жить с папой, а ты так и будешь злиться и орать!» Но он все не приезжал, и я вспоминала о человеке в шлеме, стоящем с мотоциклом у дверей нашего дома, все реже и реже, пока и вовсе не перестала о нем думать. Дорога теперь вилась по старым питерским улочкам, мимо облупленных невысоких домов с облетевшей штукатуркой. Машина сбавила ход, свернула за угол улицы Бармалеева, немного проехала по Луталова и затормозила у забора.

— Доставил, как заказывали, — оповестил меня шофер, блеснув черными глазами.

Расплатившись, я вышла из машины и остановилась рядом с калиткой, рассматривая высящийся за забором двухэтажный дом дореволюционной постройки. Правое крыло занимала медицинская клиника «Med Union», и эта часть дома выглядела просто замечательно. Она носила следы недавнего ремонта и имела отдельный вход под кованым козырьком и с мраморными ступеньками. Оставшаяся часть дома была в потрескавшейся штукатурке, и два других парадных смотрелись куда менее презентабельно, хотя тот подъезд, что был с краю, казался посвежее. Сверившись с записанным на сахарной картонке адресом, я вошла в затрапезную дверь, находившуюся в середине дома. В парадном пахло кошками и мокрой ветошью, хотя и прослеживались следы былой роскоши. Щербатая мозаика на полу и отбитая лепнина, вившаяся на высоченном потолке, не оставляли сомнений в благородном происхождении постройки. Под лестницей располагалась низенькая дверка, обитая дерматином и запертая на висячий замок. Единственная квартира на первом этаже была заложена кирпичом. Миновав кирпичную кладку, по широкой лестнице я поднялась на второй этаж. Повидавшие тысячи ног гранитные ступени были протерты до глубоких ям, литые перила, покрытые патиной, венчали отполированные тысячами рук дубовые поручни. На втором этаже предо мной открылась просторная лестничная площадка с высокими полукруглыми окнами, темными от уличной грязи, сквозь которые с трудом проникал дневной свет. И в тусклых лучах утреннего солнца с особой отчетливостью проступала ободранная на стенах парадного синяя краска. Квартира отца находилась слева, и я, приблизившись к высоченной двустворчатой двери, обитой стеганой клеенкой, нажала на звонок, под которым белел коротенький список из двух фамилий жильцов. Сирину В.П. нужно было звонить один раз, а Мерцалову М.Л. полагалось звонить дважды. Я нажала на звонок и стала ждать. Но сколько я ни давила пальцем на выпуклую кнопку на дверном косяке, все было напрасно. Прерываясь, чтобы прислушаться к тишине за дверью, я звонила снова и снова. Через десять минут безуспешных попыток попасть в квартиру я перешла к ударам кулаком в дверь, страшно жалея, что не попросила у Викентия номер его мобильника. Стучала я до тех пор, пока дверь соседней квартиры не приоткрылась и из нее не выглянула моложавая дама без возраста. Ее дверь была не чета отцовской. Богатая, добротная, на века сработанная умелыми итальянскими мастерами. И обитательница квартиры была ей под стать. Высокая румяная блондинка со следами умелой пластики на лице стояла передо мной в кроссовках, спортивном топике и ярких трикотажных брючках, обтягивающих полноватую фигуру. На плечах алело перекинутое через шею фирменное полотенце, какие выдают в элитных тренажерных залах. В приоткрытую дверь я краем глаза успела заметить белоснежный коридор и угол гостиной с велотренажером.

— Что за шум? — Женщина энергично отдувалась, вытирая полотенцем вспотевшее лицо, и у меня не осталось сомнений в том, что она только что крутила педали.

— Простите, не скажете, Викентий Сирин дома? — осведомилась я.

— Этот ненормальный? — презрительно дернула щекой отцовская соседка. — Понятия не имею. Но думаю, что дома. Он совсем не выходит на улицу. Во всяком случае, я его не вижу.

— А почему же он не открывает?

— Ну, не знаю… Может, он в дальней комнате и ничего не слышит.

Соседка повернулась, чтобы уйти, но вдруг ее осенила некая мысль.

— Ты Максику позвони, — посоветовала женщина.

— Он умер.

Я не хотела ее шокировать, но получилось так, как получилось. Лицо блондинки вытянулось, утратив румянец, рот приоткрылся, обнажая превосходные зубы, а на младенчески гладкой коже вокруг глаз появились явственные морщинки. Несколько секунд женщина молчала, болезненно щурясь, а справившись с потрясением, протяжно выдохнула:

— Максик умер? Когда?

— Позавчера. Сегодня в двенадцать хоронят.

— Вот черт! — Блондинка почесала кончик носа алым ноготком указательного пальца. — Как некстати! У меня сегодня переговоры, никак на похороны не успеть! — И с интересом взглянула на меня: — А ты что, родственница Максика?

— Я его дочь.

Меня покоробило, как она называет отца, употребляя для этого почти собачью кличку. Но дама, казалось, не чувствовала ни малейшего неудобства.

— Дочь? Надо же, оказывается, у Максика была дочь! Тогда давай знакомиться. Я Ольга.

— Женя.

— Соболезную тебе, Жень. А к Сирину можешь не стучать — он вообще ничего не слышит. Человек на своей волне.

— Я хотела в квартире отца оставить вещи. Как-то неловко с таким баулом ехать на кладбище.

— Можешь зайти, кинуть сумки. Кофейком напою, — предложила Ольга, широко распахивая дверь.

Я перешагнула порог и ответила:

— Спасибо, от кофе не откажусь.

Белоснежный коридор простирался так далеко, что казалось, ему нет предела. Усиливали ощущение бесконечности многочисленные зеркала и стеклянный потолок, светившийся голубой подсветкой. «Как в прозекторской», — подумала я, а вслух сказала:

— Интересно тут у вас.

— Я за этот интерьер кучу бабок отвалила, — не без гордости сообщила Ольга. — Максик обещал помочь довести идею до конца. Теперь ты его наследница, и, я думаю, мы договоримся насчет ремонта подъезда.

— За свой счет? — насторожилась я, понимая, в какую сумму может вылиться творческий замысел Ольги.

— Ну да, — как о чем-то само собой разумеющемся проговорила она, засыпая в кофемашину зерна и включая агрегат. Прибор негромко заурчал, распространяя вокруг пьянящий запах кофе, а Ольга продолжала: — Ну, смотри. В подъезде живут всего три человека. Я, твой отец и Сирин. Кому же делать ремонт, как не нам с тобой?

— А кто живет на первом этаже?

— Никто. Первый этаж занимает медицинская клиника, вход в которую из соседнего парадного, а дверь квартиры с этой стороны они заколотили. Под лестницей находится служебное помещение. Дворницкая. Не думаешь же ты, что дворник будет спонсировать ремонт подъезда?

Она внимательно посмотрела на меня и продолжала:

— Придется, Жень, скидываться нам с тобой, на Сирина рассчитывать нечего. Этот товарищ мысленно где-то там, далеко. Я пыталась с ним говорить, но он как будто не слышит. Что еще ждать от таксидермиста.

— Сирин таксидермист? Своего рода создатель скульптур? Необычная профессия.

— Сама случайно узнала, — хмыкнула Ольга. — Как-то подъехала к дому, смотрю — три здоровенных дядьки выгружают из грузовичка стреноженного лося и волокут прямиком в мой подъезд. Я им говорю — куда, мол, мужики, зверя тащите? Вы ничего не попутали? А они: нет, мадам, все правильно, вот у нас и адресок записан. В этом самом парадном живет лучший таксидермист Питера господин Сирин. Викентий Палыч сделает из этой лосиной туши, которую мы подстрелили на охоте, игрушечку для нашего головного офиса. Так я узнала, почему время от времени так мерзко воняет в моем доме. Пока не знала про бизнес Сирина, все время думала, что у них в квартире кто-то умер…

Кофемашина фыркнула, завершая процесс приготовления американо, и Ольга разлила напиток по чашкам. Протягивая одну из них мне, она закусила губу и покачала головой. Глаза ее подернулись слезами, а подбородок задрожал.

— Эх, Максик, Максик! — с болью в голосе произнесла она. — Как же так? Жить бы да жить! И что с ним случилось?

— Сирин сказал, что-то с сердцем, — отпивая кофе, сообщила я.

— А на вид такой крепкий мужик был. — Женщина, не отдавая себе отчета, принялась обкусывать идеальный маникюр. Уголок ее рта задергался, слезинка выскользнула и покатилась по щеке. Ольга шумно втянула носом воздух, часто заморгала и подняла к потолку глаза, стараясь не поддаваться нахлынувшим эмоциям.

Я медленно пила кофе, ожидая, когда она придет в себя. Но соседка только всхлипывала и хлюпала носом.

— Ладно, пойду, — засобиралась я, вскользь поглядывая на часы и понимая, что Ольгу лучше оставить наедине с собой. — Боюсь опоздать на кладбище.

— Я бы подвезла, но у меня дела, — замялась хозяйка, дрожащими руками собирая со стола чашки и составляя посуду в мощную посудомоечную машину. Пожалуй, слишком мощную для одной. — Еще раз соболезную. — Она стянула с шеи полотенце и старательно протерла белоснежную мраморную столешницу. И, жалко улыбнувшись, добавила: — Надеюсь, мы подружимся, соседка.

* * *

На такси я добралась до старого городского кладбища, на котором, как объяснил таксист, уже не хоронят, если только в могилу к родственникам. Отпустив машину, быстрым шагом пошла от ограды по центральной аллее, купив по дороге цветы. Микроавтобусы с надписью «Невский эстет» стояли у второго поворота направо. Довольно внушительная группа людей толпилась у дальнего конца дорожки, и я направилась туда, стараясь определить, кто из солидных мужчин, одетых в траур, Викентий Сирин. Хотя Ольга и намекнула, что таксидермист со странностями, я все-таки отказывалась понимать, отчего он не дождался меня в своей квартире, чтобы вместе поехать на похороны. Больше всех подходил под заданную соседкой характеристику невысокий носатый толстяк с буйной растительностью на голове и пышной окладистой бородой при полном отсутствии усов. Был он в костюме-тройке, сильно обтягивающей его чресла, отчего казалось, что из костюма мужчина давно вырос, а выкинуть жалко. Толстяк переминался с ноги на ногу в стороне от всех, озираясь по сторонам, кусая губы и нервно хрустя пальцами. Неподалеку от него курил молодой человек, похожий на персидского принца, только что покинувшего ночной клуб. Волоокие глаза его были устремлены вдаль, капризный рот озабоченно сжат. Костюм на принце был тоже куцеватый, но не оттого, что парень из него вырос, а по причине крайней стильности его владельца. Заметив меня, стильный принц отбросил недокуренную сигарету и устремился в мою сторону.

— Вы от какого издания? — деловито осведомился он, ощупывая мое лицо внимательным взглядом.

— Это так важно? — откликнулась я. И уточнила: — Не подскажете, Викентий Сирин здесь?

— Да вот же он, — последовал взмах руки в сторону могилы.

Я проследила за рукой и поняла, что Сириным может оказаться либо бородатый носач в тесном костюме, либо седой человек в очках, уверенно отдающий распоряжения. Пришедшие проводить отца в последний путь держались сплоченной группой, прислушиваясь к его указаниям. По выправке и замашкам было заметно, что этот человек привык командовать, следовательно, Сириным он быть не может. Благодарно кивнув парню, я начала пробираться сквозь толпу к бородатому толстячку. И тут увидела, как тот, к кому я торопилась, кинулся навстречу идущей по асфальтовой дорожке женщине в длинном платье из черного атласа, которую он, должно быть, и поджидал. Темные, на пол-лица очки и повязанный вокруг головы траурный ажурный шарф делали ее особенно хрупкой и беззащитной. Яркие губы алели на бледном лице, длинный льняной локон выбивался из-под кружев и эффектно развевался на ветру. В руках женщина несла две белых лилии. Заметив устремившегося к ней бородача, блондинка резко развернулась и, цокая каблуками по асфальту, двинулась назад.

— Элла! — закричал толстяк. — Эллочка! Подождите!

Но женщина, не оборачиваясь, уходила все дальше и дальше. В какой-то момент она разжала пальцы и уронила цветы на асфальт, и две белоснежных головки на длинных зеленых стеблях остались лежать в грязи, как символ торжества смерти над жизнью.

— Напрасно шеф старается, не быть ему вторым Мерцаловым, — послышался за спиной хриплый смешок. — Элла Греф признавала лишь Максика.

Я и так поняла, что беглянка — Элла Греф, как только толстяк окликнул ее по имени. Но почему вдруг «шеф»? Разве бородатый — не Сирин? Я обернулась и нос к носу столкнулась с персидским принцем. Смуглое лицо выражало с трудом скрываемое удовлетворение, на темных, почти фиолетовых губах играла насмешливая улыбка. Он неторопливо достал из дорогого портсигара шоколадного цвета сигарету, закурил и выпустил в сторону ароматный дым.

— Это ваш шеф?

Отвернувшись от принца, я недоверчиво разглядывала бородатого толстячка, с безнадежной тоской глядящего на удаляющуюся фигурку не пожелавшей с ним общаться блондинки. — Так это не Сирин?

— Караджанов собственной персоной. А Викентий Палыч вон, видишь, в очках. Говорит надгробную речь, — сверкнул маслинами глаз собеседник, затягиваясь сигаретой. И с интересом взглянул на меня. — Не знаешь Тимура Гасановича? Ты не из нашего круга. Тогда кто? Поклонница Максика?

— Я его дочь. — Я уже перестала удивляться тому, что все, с кем мне доводится разговаривать, пренебрежительно называют отца Максиком.

— Вот уж никогда бы не подумал, что у Мерцалова была дочь! — он шумно выдохнул табачный дым. — Надо же, дочь! Скажите, пожалуйста! И как зовут дочь?

— Евгения, — я с достоинством опустила глаза.

— Очень приятно. Илья. — Парень слегка поклонился. И снова недоверчиво взглянул на меня. — Ишь ты, дочь! Дочь Мерцалова!

Случайно или нет, но Илья говорил так громко, что окружающие заинтересованно посмотрели в нашу сторону. А молодая женщина, стоявшая у гроба, вдруг упала на грудь покойного и громко зарыдала, причитая на манер восточных плакальщиц. Не дав ей вволю продемонстрировать свою скорбь, Сирин мигнул окружающим, и скорбящую даму увели к ближайшей лавочке, где стали отпаивать коньяком, называя Аликой и уговаривая не волноваться и пожалеть себя.

— Пропустите дочь попрощаться! — повысив голос, прокричал мой новый знакомый. И, размахивая рукой с зажатой между пальцами сигаретой, двинулся вперед, прокладывая путь в толпе.

С интересом оглядываясь, люди отходили в стороны, пропуская к могиле. На меня оборачивались молодые и не очень, лица, умеренно скорбные, но больше все-таки любопытствующие. Я добралась до дорогого гроба из полированного красного дерева, со сверкающими по бокам декоративными литыми накладками с медными ручками, и на белом шелке внутренней отделки, выложенной головками бордовых роз, увидела лицо того, кто подарил мне жизнь. Отец лежал безмятежный и восковой, с темными запавшими глазницами и острым, устремленным в небо носом, и поверх старательно причесанных кудрей белела длинная полоска с православной молитвой. Строгий костюм, сложенные на груди пергаментные руки, и длинная свеча, пристроенная между перекрещенными ладонями. Я положила на цветочную гору свои гвоздички, постояла рядом с гробом, мысленно обратившись к отцу. Как жаль, пап, что все так получилось. Ты жил без меня, а я без тебя. Мы встретились только сейчас. И то на короткий миг. Как глупо и обидно! И больно где-то там, глубоко внутри. Я и не знала, что может быть так тяжело из-за смерти совсем незнакомого человека. К горлу подступил ком, из глаз потекли слезы. Не хватало мне так же, как Алике, упасть покойнику на грудь! Сочтя прощание законченным, я приложилась к полоске с молитвой на хладном лбу покойника и, осенив себя крестным знамением, отошла в сторону. Несколько человек последовали моему примеру, остальные стояли и смотрели на глубокую яму, рядом с которой терпеливо курили двое рабочих с лопатами. Выждав для приличия несколько минут и не увидев больше желающих проститься с умершим, рабочие заколотили крышку и торжественно и неторопливо опустили гроб в могилу. Кто-то подтолкнул меня к отвесному краю и зашептал:

— Родственники бросают первый ком земли!

С трудом сохранив равновесие, я вскарабкалась на свежий холм, наклонилась и, взяв из кучи комок суглинка, бросила в могилу. Раздался гулкий стук о крышку гроба, и Сирин сразу же вслед за мной тоже бросил в могилу еще одну горсть слипшейся земли. И все остальные стали взбираться на свежую насыпь, брать пригоршни глины и бросать их в могилу. Рабочие дали возможность провожающим покончить с печальным ритуалом и проворно закидали гроб землей. Я стала выбираться из толпы и тут услышала голос за спиной:

— Женечка, позвольте вас на пару слов.

Это говорил Караджанов. Крохотный и круглый, он подхватил меня под руку и увлек за собой к той самой скамейке, где приходила в себя впечатлительная Алика.

— Меня зовут Тимур Гасанович, я начальник вашего отца, — доброжелательно представился он, шлепая большими губами, под которыми, как пучок сухих водорослей, произрастала пегая борода. — Максик вас часто вспоминал. Горько сожалел, что не видел много лет.

Я покраснела, вспомнив, как только что стояла у могилы отца, мало что чувствуя и не особенно скорбя. Может, конечно, и скорбя, но не так, как положено дочери. А папа, оказывается, меня не забывал. Вспоминал. Сожалел. Рассказывал, вон, обо мне начальству.

— Женечка, после кладбища мы едем в ресторан, — жужжал, как шмель, Караджанов. — Не откажите в любезности помянуть с коллегами и друзьями Максима Леонидовича.

— Само собой, я помяну с вами папу, — подхватила я, радуясь, что хоть кто-то назвал отца по отчеству.

— Ну, вот и славно, — дружелюбно улыбнулся папин шеф, поднимаясь с лавочки. — Не стесняйтесь, подходите к редакционным автобусам, скоро поедем.

Он ушел, и я осталась сидеть рядом с Аликой. Я покосилась в ее сторону. Загадочная дама. И, судя по всему, не чужая отцу. Подруга, поившая ее коньяком, направилась к автобусу следом за шефом, а мы все сидели и сидели, глядя на удаляющиеся спины пришедших на похороны людей.

— Максика убили, — вдруг тихо сказала Алика.

Она была красивая и грустная. Яркая брюнетка с маленькой аккуратной головкой, похожая на гюрзу.

— Простите, что? — переспросила я, очнувшись от своих мыслей.

— Я уверена, что Максика убили, — повторила она и пристально посмотрела на меня раскосыми карими глазами. Мне сделалось смешно. Ну конечно! Убили! Девушка начиталась детективов, и теперь ей мерещится невесть что. Я недоверчиво усмехнулась, а Алика продолжала:

— Зря смеешься. Это я нашла его тело. Он лежал в комнате на диване, совершенно мертвый. А за пару часов до этого Караджанов пил водку с Максиком у себя в кабинете, а потом отправил с шофером домой. Караджанов и Максик ругались, и вся редакция слышала, как Тимур Гасанович угрожал Мерцалову.

Она провела по гладко зачесанным волосам рукой, точно проверяя, не выбилась ли случайная прядка, окинула меня подозрительным взглядом и неожиданно спросила:

— Ты чего приехала? На наследство рассчитываешь?

— Как дочь, я имею право… — начала было я.

— Так вот, я хочу, чтобы ты знала, — оборвала меня Алика, — я беременна от Максика и тоже имею право на его собственность. Максик составил завещание в мою пользу. Но я человек совестливый и не могу обделить дочь любимого человека. Хочу предложить разумный компромисс — тебе остается комната, а я забираю дачу.

— Правильно, Алика Николаевна! Берите дачу! Дача хорошая, я там бывал, — раздался за нашими спинами насмешливый голос.

Мы с Аликой почти одновременно обернулись и увидели персидского принца Илью.

— Вечно ты, Калиберда, подкрадываешься, как кошка! — скривила красивое лицо моя собеседница. — Ты что, подслушивал?

— Зачем подслушивал? Просто ждал, пока вы обсудите животрепещущие наследственные проблемы, — Илья по-мальчишески улыбнулся пухлыми губами, в которых была зажата неизменная сигарета. И, став серьезным, проговорил: — Ладно, дамы, хватит болтать! Пойдемте быстрее, уезжаем! Все уже в автобусе, только вас и ждем!

Поднявшись со скамейки, мы двинулись по асфальтированной дорожке к воротам кладбища. Поравнявшись с лилиями, Алика наступила на бутон одной из них изящной туфлей на высокой шпильке и, растоптав второй цветок, надменно проследовала дальше.

* * *

Ветер усиливался, сгоняя похожие на белых коней тучи в табуны. Небо потемнело, начал накрапывать дождь. С могил доносился горький запах мертвых цветов, принесенных в дар мертвым людям. Мы втроем уходили с кладбища. Впереди шла Алика, сзади следовали мы с Ильей. Парень хотел казаться галантным и делал попытки забрать у меня из рук дамскую сумочку, полагая, что мне ее тяжело нести. Впереди торговцы цветами предлагали те самые мертвые цветы, пахнущие горько и безнадежно. У кованой ограды гудели моторами два микроавтобуса с логотипом редакции, забитые до отказа народом. Рядом с автобусами виднелся новенький «Мерседес» с водителем. Облокотившись на распахнутую пассажирскую дверцу, стоял Караджанов.

— Женя, идите сюда! — закричал он, призывно махая рукой.

Илья с заметным сожалением вернул мне сумку и полез в переполненный автобус следом за Аликой. А я двинулась на зов Караджанова. Усевшись на заднее сиденье автомобиля редактора, я почувствовала, как машина мягко тронулась, и, посмотрев в окно, увидела, что Сирин садится в такси. Скрипнув тормозами, авто с Викентием развернулось и поехало в противоположную от нас сторону.

Интересная получается картина. Речи надгробные для папиных коллег Сирин говорил, а поминать отца за одним с ними столом не желает!

— А что, Викентий Палыч не едет в ресторан? — как бы между делом осведомилась я.

— С него станется, — отозвался главный редактор «Невского эстета», с комфортом расположившийся на переднем сиденье рядом с молчаливым водителем. И уточнил, заметив в зеркало заднего вида мой недоумевающий взгляд: — Викентий Палыч большой оригинал. Целиком и полностью оплатил из своего кармана похороны Максика, хотя я предлагал поучаствовать деньгами. Сирин заказал ресторан и не пошел на поминки. Впрочем, это вполне в его духе. Он человек особенный.

Личность папиного соседа интриговала меня все больше и больше, и я не могла удержаться, чтобы не спросить:

— И в чем же его особенность?

Караджанов почесал мизинцем кустистую бровь.

— Ну, Женечка, что вам сказать? — протянул он. — Я и сам знаю немного. В прошлом Сирин блестящий хирург, по-моему, закончил военно-медицинскую академию у нас тут, в Питере. Во время первой чеченской кампании работал в Моздокском госпитале. Оперировал раненых в полевых условиях. Я как-то заглянул к Максику, мы сидели на кухне, и к нам присоединился Викентий. Дружили они, что ли? Не поймешь. Вроде такие разные. — Караджанов с недоумением пожал плечами. — А может, и дружили. И за столом Сирин рассказывал страшные вещи. Говорил, что часто вспоминает широкое поле, бескрайнее месиво чернозема где-то под Старыми Атагами. Говорил, что как закроет глаза, ему так и видится, как в этой хляби чуть ли не по ось засела автоперевязочная. А по бокам к ней прилепились противошоковые палатки. Неподалеку, в расползающейся грязи, каким-то чудом садится «вертушка», доставившая очередную партию раненых. На уцелевшем мукомольном заводе расположился медицинский отряд специального назначения, где он с коллегами проводит операции. Честное слово, Жень, меня, взрослого мужчину, мороз продирал по коже, когда он рассказывал про глубокие впадины вместо лица с дрожащими глазными яблоками, про повреждения сосудов шеи, когда голова держится неизвестно на чем, про ранение трахеи — едва заметную дырочку в горле, края которой бьются при вдохе и выдохе. И про вывернутые наизнанку кишки, которые приносили в отдельной тряпке вместе с раненым солдатом. Я только слушал, и то мне было страшно! А Сирин все это видел. Да что там видел! Пропустил через себя! За сутки у него на столе бывало до семидесяти раненых! Может ли человек после такого оставаться адекватным?

Я неопределенно дернула плечом. Караджанов увидел мой жест в зеркало и подхватил:

— Вот и я говорю. Так что, Женечка, атмосфера в квартире вашего отца, мягко говоря, нездоровая. Прямо — жуткое местечко. От этого Сирина так и веет смертью.

Тимур Гасанович попросил водителя поддать газку и замолчал, глядя на дорогу, серой лентой летящую под колеса авто. Затем сухо проговорил:

— Мне кажется, ваш отец, Женя, умер не своей смертью. У Сирина были все шансы убить его так, чтобы комар носа не подточил. Ведь он врач, хирург! Думаю, он имеет далеко идущие планы присоединить себе освободившуюся комнату и сделает все, чтобы вы от нее отказались. И вот что я вам скажу. Если Викентий будет предлагать вам выкупить комнату отца, не раздумывая, соглашайтесь. А то, боюсь, вас ждет та же участь, что и Максика.

Я покосилась на Караджанова. Полная чушь! Сирина никто не заставлял извещать меня о смерти родителя. Если он планирует завладеть всей квартирой, в его интересах помалкивать. Однако Викентий Палыч для чего-то позвонил и уведомил меня о дате похорон, и это самое надежное его алиби. Но, с другой стороны, сосед, возможно, опасается Алики. Может, Сирин по каким-то своим причинам счел, что ему будет выгоднее, если я унаследую освободившуюся комнату, оттого и вызвал меня в Питер? В любом случае ситуация становится интересной. Алика считает, что к смерти отца приложил руку Караджанов, Тимур же Гасанович кивает на Сирина.

— Если имеются сомнения в естественных причинах смерти папы, то почему не делали вскрытия? — вслух удивилась я.

— Жара, май месяц. — Караджанов задрал подбородок и почесал поросший бородой кадык. — Да никто и не настаивал на вскрытии, — добавил он. — Как известно, для этой процедуры требуется заявление родственников, а вы, Женя, честно говоря, примчались с корабля на бал, когда уже могилу закапывали.

В голосе его прозвучало осуждение, и я с трудом подавила досаду, готовую вот-вот вырваться наружу. Кого я спрашиваю? Караджанова, которого подозревают в убийстве свои же сотрудники? А вдруг он действительно убийца? Так. Стоп. Не хватало затеять расследование! Зачем мне все это? Отца я не знала, а уж людей, которые его окружали, и подавно. Наследство? Жила же я все эти годы без дачи и комнаты в питерской коммуналке, и неплохо жила! Может, имеет смысл оставить все, как есть, и вернуться домой? Но вместо того, чтобы попросить остановить машину, я не без сарказма спросила:

— А что же Алика Николаевна не написала заявления? Она же считает себя гражданской женой отца и даже сообщила, что носит под сердцем папиного ребенка!

— Да что вы? — удивился шеф редакции. — В самом деле? Алика Боярская беременна от Мерцалова? Я ничего об этом не знаю. Мне казалось, что Алика встречается с Илюшей. То-то я думаю, с чего это она вдруг так по Максику убивается? Надо же, гражданская жена. Чудны дела твои, господи!

Он помолчал и, обернувшись, кинул на меня игривый взгляд и растянул в улыбке широкие губы.

— Простите, Женечка, мое любопытство. А вы в какой сфере трудитесь?

— Я тоже журналист, — откликнулась я.

— Не может быть! — еще шире заулыбался Караджанов. — И в каком же издании?

— Я пишу для центральной газеты подмосковного города, в котором живу, — пустилась я в объяснения. — Так, ничего особенного. В основном освещаю события культуры.

— Так, значит, мы с вами коллеги! — так и искрился радостью отцовский начальник. — Ну что же! Ваш папа был превосходным обозревателем литературных новинок. Если захотите сменить область творчества, всегда милости просим!

* * *

Машина затормозила у дверей восточного ресторана, переливающегося затейливыми огнями. На сверкающей вывеске арабской вязью тянулось трудно читаемое название. Тимур Гасанович выбрался из салона первым, распахнув заднюю дверцу, галантно предложил мне руку. Несмотря на дождь, перед входом в ресторан толпились добравшиеся раньше нас сотрудники редакции, ожидая разрешения Караджанова заходить внутрь. Шеф вальяжно проследовал в заведение, и только после этого следом двинулись остальные гости. За маленькой прихожей с гардеробом просматривался просторный зал, разделенный на зоны невысокими перегородками по принципу купе. Для поминок отвели дальнюю часть зала, где перегородок не было, а возвышался буквой «п» длинный стол, заставленный бутылками со спиртным, разнокалиберными бокалами, тарелками под закуски и приборами. Караджанов уселся в верхней, короткой части литеры, усадив меня, на правах близкой родственницы покойного, по правую руку от себя. Слева от начальства расположился невзрачный человечек с проплешиной, о котором Илья, пристроившийся с другого моего бока, шепотом сообщил, что это финансовый директор. Меня позабавило, что парень откровенно заигрывает со мной, нимало не смущаясь прискорбными обстоятельствами нашего знакомства. Алика села с другой стороны стола, всем своим видом показывая, что до меня и Ильи ей нет никакого дела. Надо же, а Караджанов говорил, что они встречаются!

В ресторане народ начал отходить после утомительного похоронного процесса. Послышались смешки и громкие возгласы, звон бутылок о бокалы и краткие тосты «хороший был мужик, пусть земля ему пухом»… Нерасторопная официантка с достоинством королевы обносила гостей закусками, расставляя перед каждым его порцию. Я с тревогой смотрела, как Караджанов опрокидывает стопку за стопкой, подливая водку себе и финансисту из стоящей напротив них бутылки. Я сразу дала понять, что в спринтерском забеге без закуски участвовать не буду, и Тимур Гасанович потерял ко мне интерес, отвернувшись в противоположную сторону. Разносчица успела обойти половину гостей, когда Караджанов вдруг хватил кулаком по столу и на весь зал гаркнул:

— По какому праву?

Финансовый директор вжал голову в плечи и принялся его увещевать:

— Тише, Тимур Гасанович!

— Что тише? Что тише? — проревел шеф редакции. — Я спрашиваю, по какому праву Мерцалов узурпировал общение с Грефами? Я, может, тоже хочу регулярно брать у них интервью! А дорогой покойничек настроил Грефов против нас, и Элла бросилась от меня бегом, как только увидела на кладбище!

Главный редактор рывком развернулся ко мне и глянул в лицо мутными пьяными глазами.

— Теперь, вот, доченька Максимкина примчалась! — ернически сообщил он на весь ресторан. Из-за одной из перегородок в середине зала показалось любопытное щекастое лицо с тонкой ниточкой усов и, одобрительно крякнув, скрылось обратно. — Тоже, между прочим, журналист! — гремел Караджанов. — Грефы небось надеются, что теперь она будет в «Невском эстете» статейки о них писать! Вот уж дудки, пусть не рассчитывают! Я не возьму эту провинциальную девицу даже полы у нас мыть! Пусть сидит в своей заштатной газетенке и не высовывается! Не хватало мне еще одну змею на груди пригреть!

Новый удар кулака по столу подкрепил его слова. Толстые губы в бороде вытянулись в трубочку, выплевывая злобные ругательства и напоминая осьминожий клюв в обрамлении щупалец.

— Мы всей редакцией ломаем головы, что за гаденыш накатал на меня донос в прокуратуру! А тут и думать нечего! Судя по наглым Максимкиным глазам, это он, паскуда, меня вложил! Я его к стенке неопровержимыми доказательствами прижал, а он лишь смотрел и ухмылялся! И у доченьки его такие же подоночные глазенки! Ишь, сидит, как ни в чем не бывало!

Нападение было так беспричинно и внезапно, что я с трудом сдержалась, чтобы не закашляться вставшим поперек горла яблоком. До конца не веря в то, что на самом деле слышала только что отповедь из уст приветливого Караджанова, я поднялась и стала пробираться к выходу.

— Иди, иди! — кричал мне вдогонку Тимур Гасанович, размахивая пустой стопкой. — Плакать не будем! Помер Максим — и хрен с ним! Дышать легче стало! Без него воздух чище!

До дверей оставалось совсем немного, и я сделала рывок, чтобы покинуть зал как можно скорее. И с этими людьми мой папа бок о бок прожил жизнь? Да я бы ни минуты не осталась в редакции, будь у меня такой руководитель! Выскочив из ресторана, я подняла руку, голосуя, и сразу же рядом со мной притормозила машина. В голове билась заносчивая мысль: «Хотела уехать, а теперь вот из принципа не уеду! Буду, назло вам всем, мозолить глаза. И, дайте срок, выясню, отчего умер Максим Леонидович Мерцалов!» За спиной хлопнула дверь, и в зеркальном стекле витрины отразился выбежавший из ресторана Илья. Запыхавшись, подбежал и схватил меня за руку, не давая сесть в машину.

— Женя, подожди! — Лиловые губы его виновато улыбались. — Ну что ты, в самом деле? Обиделась на шефа?

— Ни на кого я не обиделась! — с силой рванулась я. — Мне нужно ехать.

— Хочешь, провожу?

— Спасибо, не стоит.

Я сделала еще одну попытку сесть в машину, но парень решительно захлопнул дверцу авто и проговорил, глядя вслед удаляющемуся такси:

— Ну что ты, Жень, завелась с полоборота? Тебе нужно успокоиться. Пойдем, посидим в одном приятном кабачке, пропустим по стаканчику. Если хочешь, я поясню в общих чертах, за что шеф на тебя взъелся.

В ушах все еще стоял пьяный голос Караджанова: «И у его доченьки такие же подоночные глазенки!», и докопаться до истоков лютой ненависти Тимура Гасановича было, конечно же, интересно. Поэтому я позволила взять себя под руку и двинулась с Ильей. Дождь перестал, и город осветило солнце. Мы шли по центру Питера, а навстречу нам двигались веселые беспечные люди, громко смеющиеся и выглядящие абсолютно счастливыми, чего нельзя было сказать обо мне. Ощущение гадливости не отпускало. Казалось, меня вымазали смолой и вываляли в перьях, и теперь все прохожие смотрят на меня и смеются над глупой неудачницей, неизвестно зачем приехавшей в их город.

— Понимаешь, Жень, Караджанов помешан на Элле Греф, — попыхивая неизменной сигаретой, просвещал меня Илья. — Она для него недосягаемая богиня. Звезда. Объект поклонения. Фетиш. Не поверишь, Гасаныч стянул у нее перчатку и хранит в специальной коробке. Правда-правда, я сам видел! Шеф бросил свою старуху, и мы все ждем, когда он посватается к Элле. Но Грефиха так искусно избегает общения с окружающими, что Караджанову остается только кусать локти и злиться на Максика. Твой отец каким-то чудом втерся к Грефам в доверие и оборонял свои позиции до последних дней жизни. Интересно, каким образом ему удавалось это делать?

Щелчком отшвырнув докуренную до фильтра сигарету в клумбу с ирисами, он выдержал театральную паузу, ожидая ответной реплики, но, так и не дождавшись, буднично закончил:

— Вот Караджанов и бесится, ибо не знает, как поведут себя Грефы теперь, когда Максика не стало. Так что ты, Жень, тут ни при чем. Ничего личного. Просто ревность старика к молодой сопернице, способной перейти ему дорогу.

Возможно, что дело обстоит именно так. Но почему вдруг змея, пригретая на груди?

— О каком доносе говорил Караджанов?

— Не обращай внимания, — беспечно откликнулся Калиберда. — Максик тут ни при чем. На шефа кто-то из наших настрочил заявление в прокуратуру, и Караджанов исходит ядом, подозревая всех подряд. А Максик попал под раздачу.

Пока мы шли, Илья ненавязчиво взял меня за руку и время от времени прижимался несколько сильнее, чем мне бы хотелось. Небрежная манера, с которой парень себя вел, выдавала в Калиберде завзятого ловеласа. Подобные типы не вызывают у меня ничего, кроме раздражения. Отстранившись, я вынула руку из его ладони и суровым взглядом пресекла попытку снова завладеть моей рукой.

— Почему ты называешь моего отца Максик? — сухо спросила я, спускаясь по ступенькам в бар «Пикадилли», к которому свернул мой спутник.

Илья придержал дверь, пропуская меня в полуподвальчик, и, проследовав за мной, кивнул на пустующий столик подальше от барной стойки. Я уселась лицом к залу, чтобы видеть дверь, мой кавалер занял место рядом.

— Не люблю сидеть спиной к двери, — пояснил он, пристраивая руку на спинку моего стула.

Смерив парня холодным взглядом, я устало выдохнула:

— Меньше всего я намерена на похоронах отца заводить роман. Убери руку.

— Жаль. — В голосе Калиберды мелькнула легкая грустинка. — У нас могло неплохо получиться. Но дружить-то мы можем?

Уморительно поднятые брови и глаза, как у кота из «Шрека».

— Дружить можем, — не сдержала улыбки я.

В заведении играла негромкая музыка и беззвучно сновали от столика к столику вышколенные официанты с подносами в руках.

— Ты спросила, почему Максик?

Илья неторопливо выложил на стол смартфон, портсигар и бензиновую зажигалку, небрежно дернув плечом.

— А как его еще называть? Он мужик активный… Был активный. Общался со всем Питером. И в каждом кабаке, каждой бильярдной и сауне у него имелись друзья.

Мне стало обидно за папу.

— Можно подумать, отец только и делал, что мотался по саунам, — насупилась я. — Между прочим, он еще готовил репортажи.

Илья взял зажигалку и принялся крутить металлический прямоугольник в длинных тонких пальцах.

— Ты зря дуешься, Жень. Твой отец был…

Он замолчал, подбирая слова.

— Такой непосредственный. Веселый. Легкий. Не только я, весь Питер звал его Максик, и никто из тех, с кем он общался, не принимал твоего отца всерьез. Не понимаю, как Грефы доверились такому легкомысленному человеку! Натреплется вечно, наобещает золотые горы и ничего не сделает. Носится по городу, хлопочет, и все впустую.

Глядя, как напряглось у меня лицо, Илья поспешно добавил:

— Но ты не думай, никто на него не обижался. Это же Максик! Он был человек-праздник. Фейерверк. С ним не соскучишься.

Илья заказал две «пино колады» и, щелкнув «zippo», закурил, ожидая, когда нам принесут выпить.

— Твой отец увел у меня Алику, — тихо проговорил он, — и то я на него не в претензии. Вот на нее я страшно зол.

— Почему не на отца? — удивилась я.

— Максик — он и есть Максик, — Калиберда криво усмехнулся. — На него не обижаются.

Его слова подтверждали замечание Тимура Гасановича, которое главный редактор сделал в машине относительно отношений между Ильей и Аликой, и я с интересом взглянула на рассказчика, ожидая продолжения. Неслышно приблизившийся к столу официант составил с подноса напитки и, будто скользя по воздуху, удалился.

— Алика обвела твоего отца вокруг пальца, — раздраженно выдохнул Илья, заметив искру любопытства в моих глазах. — Эта сучка заморочила Максику голову. Твой отец написал завещание на имя Алики Николаевны, а через неделю приказал долго жить. И что-то мне подсказывает, Жень, что умер не без Аликиной помощи.

«Три!» — отметила я про себя, имея в виду нового подозреваемого в убийстве моего отца. Первые два: Караджанов и Сирин. И вот теперь для полноты картины в списке потенциальных убийц появилась красивая женщина. Алика Николаевна Боярская. Я пригубила коктейль и стала сквозь бокал рассматривать узор на занавесках, а Илья, вертя в руках зажигалку, продолжал:

— Я мог бы показать тебе дачу отца. Не желаешь завтра съездить за город?

— Даже не знаю… — засомневалась я в целесообразности подобной прогулки, но шевельнувшееся любопытство пересилило сомнения. От любопытства кошка сдохла. А мне вот не хотелось бы.

— Разве не интересно посмотреть, что у тебя Алика Николаевна собирается отсудить? — искушал Илья. — Может, ты сравнишь городскую и загородную недвижимость и решишь, что комната в коммуналке тебе не нужна и лучше требовать дачу.

— Откуда такая забота о моей персоне?

— Завещание можно оспорить, — он с силой затушил окурок в пепельнице, выпуская дым через тонкий нос с породистой горбинкой и залпом опрокидывая в себя коктейль. — Жень, не думай, я помогу. У меня масса знакомых юристов, готовых проконсультировать такую очаровательную девушку, как ты. Да и с Алики не помешало бы сбить спесь.

— Ну что ж, пожалуй, можно и съездить, — согласилась я.

Едва уловимая смена эмоций промелькнула на лице Калиберды. Кошка сдохла, хвост облез. Надеюсь, это не про меня.

— Спасибо за компанию. Пожалуй, пойду. — Я поднялась из-за стола. — Провожать не нужно, я возьму такси.

— О’кей, завтра с утра буду у дома Максика, — парень с хрустом потянулся, откидываясь на спинку стула. И вдруг добавил: — Ты там смотри, Жень, с Сириным поосторожней! Максик говорил, что он товарищ непредсказуемый и не слишком-то жалует чужаков на своей территории.

И правильно делает, что не жалует. Я тоже не люблю людей, сующих нос в мои дела. Я махнула рукой, прощаясь, и вышла из бара.

* * *

Вечер опускался на Петербург. Город загорался разноцветными огнями, с каналов веяло прохладой. Легкий ветерок доносил из парков запах цветущей сирени, голоса детей и негромкую музыку. Я ехала на улицу Луталова и гадала, что меня на этот раз ждет в доме отца. Сегодня я много раз слышала, что Сирин — человек со странностями. Но в любом случае предупрежден — значит, вооружен. Хотя Сирин тоже вооружен. Хирург, прошедший горячие точки, несомненно, обладает опытом и знаниями. А еще медикаментами и хирургическими инструментами. Но главное, что у него есть, — так это привычка резать людей. Жестко и бескомпромиссно. Ольга говорила, что Сирин таксидермист. Приятная женщина. Дружелюбная. Надо забрать у нее сумку с вещами. Вскинув глаза на окна, я отметила, что на втором этаже горит свет, и уверенно шагнула в подъезд. Поднявшись по лестнице, приблизилась к Ольгиной квартире и позвонила в звонок. Моя новая знакомая распахнула дверь и улыбнулась смутной улыбкой.

— Привет, Жень. Проходи, — широко махнула она рукой с бокалом, приглашая войти.

Я прошла в белоснежный коридор и, сотню раз отразившись в зеркалах, проследовала за хозяйкой на кухню, откуда доносился запах жареного мяса. На длинном стеклянном столе стояла нетронутая тарелка с едой и практически пустая бутылка вина, и только сейчас я почувствовала, что жутко голодна. Да и не прочь как следует выпить.

— Я только что пришла, — поведала хозяйка. — Вот, ужинаю. Вина налить?

— Можно.

Я шагнула в глубину кухни, словно сошедшей с рекламной картинки глянцевого журнала, и подошла к прикрытому шторками окну. Небо опять потемнело и затянуло тучами. Начавшийся дождь набирал силу, барабаня тяжелыми каплями по железному откосу подоконника, стучал по стеклам, отбивая ритм.

— Будешь мясо с овощами?

— Не откажусь, — я сглотнула слюну, оборачиваясь.

— А что, поминки отменили? — усмехнулась Ольга, хозяйничая у кухонной стойки. Открыв узкую дверку шкафчика, она достала бутылку грузинского вина и, ловко откупорив, плеснула во второй бокал.

— Я сама не осталась, — не стала вдаваться я в подробности. И, принимая из рук хозяйки свою тарелку с едой, не удержалась и спросила: — Оль, ты давно знаешь отца?

Садиться я не стала, так и осталась стоять, опираясь на подоконник и пристроив на него бокал и тарелку. Ни пылинки, ни соринки, ни цветочка, ничего не было на белой его поверхности. Сделав большой глоток из своего бокала, Ольга села за стол и тихо проговорила, блестя слезами в мгновенно покрасневших глазах:

— Как это ни странно прозвучит, мы любили друг друга. И если бы не внезапная смерть Максика, обязательно бы поженились. — Ковырнула вилкой брокколи, и нож, с силой отброшенный Ольгиной рукой, с металлическим стуком отлетел в конец стола. — Черт! Черт! Черт! — женщина громко всхлипнула. — По-настоящему я любила только твоего отца! Встречались почти каждый день, иногда Максик по нескольку дней жил у меня. И все так легко, так непринужденно. Привет, пока. Забежишь сегодня? Само собой, готовь, Оль, ужин! Я до сих пор не могу себе простить, что не сказала ему о своих чувствах. Он, бедный, так и умер, думая, что любит меня без взаимности.

Ольга выронила вилку и, уперев локти в стол, закрыла руками лицо. Это признание прозвучало довольно неожиданно, и я тоже взяла свой бокал и осушила его до дна. Как интересно! Еще одна любимая женщина моего отца!

— Как вы познакомились? — осведомилась я, внезапно теряя аппетит. Пусть я отца не знала, но видеть всех этих дам, бывших от него без ума, мне было все-таки неприятно. Глухая ревность поднималась со дна души и расправляла крылья.

Ольга вытерла тыльной стороной руки бегущие по щекам слезы, налила себе еще вина и, порывисто вздохнув, пустилась в воспоминания.

— Я, Жень, младше твоего отца на пять лет, а в детстве это большая разница. Я так хотела с ним дружить, но он меня в упор не видел. Тем более что Максик не здешний. Он жил с родителями в другом месте. Помню, как он приходил в наш двор к своей бабушке, в квартиру напротив. Максик и соседский Кешка Сирин отлично ладили. Меня мальчишки в свои игры не принимали, говорили, что я мелкая. Потом бабушка умерла, и Максик перебрался в ее комнату.

— А Сирин?

— Сирин? Он в то время уже уехал в Чечню, — отмахнулась моя собеседница. И пренебрежительно продолжила: — Кешка всегда был с приветом. Когда вернулся с войны, его папа с мамой как-то очень быстро перебрались за город. И брат с сестрой куда-то переселились. Думаю, жить с ним стало совсем невозможно. Я уехала в Кембридж, получала образование. Мать мне написала, что Викентий женился и завел ребенка. Сама я не видела, но говорили, что семью свою он боготворил. А потом его супруга поехала на юг вместе с маленьким сыном, и там с мальчишкой что-то случилось. Вроде бы он умер. И у Сирина на почве трагедии окончательно съехала крыша. Он совсем перестал выходить из дома. Во всяком случае, я его вижу крайне редко. И разговаривать с ним стало невозможно. Я по-человечески просила его скинуться и совместными усилиями сделать ремонт лестничной клетки, а Сирин в упор меня не замечает. Идет, как глухой, и делает вид, что не к нему обращаются.

Тема ремонта оказала на Ольгу живительное действие. Глаза ее высохли и загорелись праведным гневом, щеки налились румянцем, в голосе зазвучали стальные нотки.

— Тогда я обратилась к твоему отцу, — голос женщины звенел и набирал силу, — но Максик человек творческий, ему не до ремонта. А дом-то ветхий, построен более ста лет назад, и, если его не поддерживать в должном состоянии, он развалится на части. Я расселила нашу коммуналку, денег вложила немерено, а теперь мучаюсь с парадным. Как будто мне одной это надо!

Ольга рывком поднялась с барного табурета.

— Пойдем, Жень, покажу, как должна выглядеть лестница, если в нее вложить немного денег.

Я сунула в рот последний кусок мяса и, жуя на ходу, двинулась за Ольгой. Мы неторопливо шли в противоположный конец квартиры. По правой стене лампочки в нишах подсвечивали модерновые постеры, перемежающиеся зеркалами, слева располагалась просторная гостиная — с тем самым велотренажером, который я краем глаза углядела утром. За гостиной следовали другие помещения, двери в которые были плотно прикрыты.

— Сколько же здесь комнат? — вырвалось у меня, пока мы брели по бесконечному коридору.

— Тут объединены две квартиры, — самодовольно улыбнулась хозяйка. — Вон там еще одна входная дверь. Я выкупила соседнюю квартиру в третьем подъезде и снесла перегородку. Можно было одну дверь заложить кирпичом, — рассуждала она, — но я подумала, пусть будет.

Ольга остановилась перед белой дверью, практически незаметной на белом фоне стены, и, повозившись с замком, потянула ее на себя. Передо мной оказалась чистенькая лестница, выкрашенные бежевым стены, недавно побеленный потолок. И цветы. Много цветов. Кадки с мясистыми фикусами, горшки с драценами, изящные кашпо с ползущими по окнам вьюнами. Эстампы в коричневых рамках довершали образцовый порядок третьего парадного.

— Вот как живут нормальные люди! — провозгласила Ольга. — Я тоже хочу заходить в красивый подъезд.

— Может, проще заходить в квартиру через эту дверь? А ту заложить?

— Вот еще! — она обиженно фыркнула, надув тонкие губы. — Всю жизнь ходила через свое парадное, а теперь почему-то должна через чужое?

Дверь, громыхнув, захлопнулась, и мы тронулись в обратный путь. Первой шла Ольга, за ней следовала я.

— Кстати, Жень, — женщина обернулась. — Если надумаешь продавать комнату — сразу ко мне, договорились?

Я не смогла скрыть насмешливого тона.

— Хочешь стать единовластной хозяйкой дома?

— К сожалению, не получится, — серьезно ответила Ольга. — Какие-то умники выкупили весь первый подъезд и сделали там медицинский центр. И правую половину первого этажа в нашем подъезде тоже они выкупили. Только вашу квартиру им присоединить не удается. Сирин уперся и ни в какую не хочет отсюда уезжать. Твой отец был вроде не против, но не хотел подводить друга. А тебе, Жень, думаю, по барабану, где жить.

— Ну, в принципе, да.

Я шла уже не за хозяйкой, а рядом с ней, и вынуждена была смотреть в ее глаза, неотрывно глядящие в мои.

— А для меня это дело принципа! — Ольга усмехнулась. — Продашь мне комнату, и я переселю тебя в отдельную квартиру. А потом разверну кампанию по выживанию Сирина из этого дома. Поборемся еще с несговорчивой клиникой! Так что помни, Жень, я первая покупательница, если что.

— А что это за клиника? — Я усилием воли заставила себя перевести взгляд на пол, только чтобы она не пожирала меня глазами.

— Понятия не имею, — Ольга озабоченно нахмурилась, и две вертикальные морщины залегли между бровей. — Я пыталась туда пройти, поговорить с руководством насчет общего ремонта дома, но меня на порог не пустили. Охранник заявил, что вход строго по рекомендациям от бывших клиентов и мне не светит туда попасть.

Она обиженно пожевала губами и закончила:

— И это при том, что у меня друзья на самом верху! В городской Думе, прокуратуре и мэрии! Но и они ничего не смогли сделать. В общем, я плюнула, решила ограничиться малым и самой отремонтировать парадное. Разумеется, с твоей, Жень, помощью.

— Спасибо за ужин, — засобиралась я, не в силах больше выслушивать про необходимость ремонта. И хмуро добавила: — Только пока еще рано говорить о продаже комнаты. Она не моя. Вот вступлю в права наследства, тогда видно будет.

Хозяйка проводила меня до дверей и, выпустив на лестничную клетку, старательно заперла свои хоромы на несколько сейфовых замков.

* * *

Санкт-Петербург, 1909 год.

Лиля шла быстрым шагом по Лиговке, точно стремилась убежать от самой себя. Господи, как унизительно и больно! А ведь она знала, что так получится! Говорила Максимилиану Александровичу, что не нужно этого делать! Но Волошин убеждал ее тихим ласковым голосом:

— Нет, Лиля, ты обязательно должна отнести стихи в «Аполлон». Стихи твои замечательные! Они непременно понравятся издателю Маковскому!

Быстрый шаг сбивался на бег, в голове проносился калейдоскоп воспоминаний, снова и снова заставляя ее переживать взлеты и падения этого лета, проведенного в Коктебеле у Волошина. В салонах богемного Петербурга давно уже говорили об оригинальности крымского поэта. Его называли киммерийский маг, ибо дом его на берегу Черного моря располагался в древней Киммерии, как он сам именовал Коктебель. Многие из Лилиного круга любили гостить у Максимилиана Александровича, а вернувшись, рассказывали удивительные вещи. Говорили, что каждый, кто приезжает к нему, должен поклясться, что считает Макса превыше Пушкина. Что у него есть право первой ночи с любой гостьей. И что, живя у Волошина в доме, женщины одеваются в «полпижамы»: одна разгуливает по Коктебелю в нижней части на голом теле, другая — в верхней. Говорили, что Максимилиан Александрович молится Зевсу, ибо очень похож на повелителя Олимпа. Лечит наложением рук. Угадывает будущее по звездам. Ходит по воде, аки посуху. И даже приручил дельфина и ежедневно доит его, как корову. Поэт эти домыслы не опровергал, загадочно улыбаясь в пышную бороду, и в ответ на все вопросы лишь согласно кивал головой. Лиля, познакомившаяся с Волошиным на одном из литературных вечеров, смотрела на мэтра полными восторга и ужаса глазами, решив непременно побывать у него в Коктебеле. Компанию в этой поездке ей составил Николай Гумилев, с которым у Лили набирал силу роман. Приехав в Коктебель, они запирались в комнате Гумилева и подолгу работали над «Капитанами». А потом уходили в горы и собирали скорпионов, которых сажали в спичечные коробки. И хотя Лиля все чаще и чаще ловила на себе заинтересованные взгляды хозяина дома, она боялась поверить в то, что может ему нравиться. Вечерами, когда гости Волошина собирались в зале для увлекательных бесед, Лиля подсаживалась к хозяину и не могла наговориться, рассказывая старинные испанские легенды, которые переводила, и открывая Максимилиану Александровичу потаенные уголки души. А утром она поднималась наверх и читала свои стихи в полном тайн кабинете старшего друга, под шум прибоя, врывающийся в распахнутые окна. Читала и верила, что стихи и в самом деле хорошие. Должно быть, на Лилю подействовала близость загадочного хозяина дома, в которого она сразу же безоговорочно влюбилась. И вскоре Гумилев, злясь и обиженно кривя тонкие губы, отправлялся на ловлю скорпионов один, а Лиля бежала наверх, к Волошину. Увлеченные друг другом, они подолгу гуляли у моря и уходили в горы, и говорили, говорили, говорили. Гумилев страшно ревновал и делал ей сцены, но Лиле нравилось мучить, а Николаю страдать. Окружающие с удивлением смотрели, как вокруг скромной учительницы начального класса петербургской гимназии, не отличавшейся ни красотой лица, ни стройностью фигуры, к тому же хромоногой, разгораются поистине шекспировские страсти. Ревнивый Николай ломал Лиле пальцы, требуя клятвы верности, а затем стоял на коленях, целовал подол платья и умолял простить. Так дальше продолжаться не могло. Волошин поставил девушку перед выбором, потребовав определиться, с кем она хочет остаться. Лиля растерялась. Как можно сравнивать невозмутимого Макса, словно возвышающегося над миром, «близкого всем, всему чужого», с нервным мальчиком Гумми, злым и требовательным в своих капризных желаниях? Николая она тоже любила и очень жалела, что не может быть одновременно с ними обоими. А как было бы славно, если бы великодушие Волошина добавить к романтичности Гумилева! Но, к сожалению, это невозможно. И Лиля осталась с Максом. Однако ничего не сказала Гумилеву, а просто попросила его уехать. Николай, неоднократно предлагавший девушке выйти за него замуж, счел ее просьбу глупым капризом, выпустил из спичечных коробков полудохлых скорпионов и тут же уехал из Коктебеля, а Лиля провела свое лучшее лето рядом с избранником. Осенью Лиля вернулась домой, в Петербург, и Макс перебрался следом за ней. И вот тогда-то Волошин настоял на том, чтобы девушка отнесла стихи в редакцию журнала «Аполлон», с которым поэт тесно сотрудничал. Волошина в «Аполлоне» уважали, к нему прислушивались и дорожили его мнением, ибо литератор, проработавший журналистом в Париже не один год и отлично знакомый с французской богемой, зачастую выступал посредником между только что созданным журналом и именитыми французами.

В редакции девушку встретили холодно. Главный редактор и издатель «Аполлона» Сергей Маковский, одетый дорого и со вкусом, окинул непрезентабельную посетительницу придирчивым взглядом и равнодушно разрешил прочесть что-нибудь из последнего. Лиля начала читать, и тут, как нарочно, в комнату вошел Гумилев. Лиля поперхнулась от неожиданности, а отвергнутый жених присел на стул и принялся сверлить ее глазами, наблюдая, как бывшая невеста смущается под его колючим взглядом. Когда со сбивчивой декламацией было покончено, Маковский склонил в полупоклоне напомаженную голову, сверкнувшую идеальным пробором, надменно поблагодарив, и сообщил, что ее стихи журналу не подходят. И Лиля вышла из редакции, хромая сильнее обычного. И вот она спешит по Лиговскому проспекту к Максу, глотая слезы и негодуя на себя за то, что она такая нескладная, бездарная и самонадеянная.

Волошин квартировал в доме на Глазовской, поселившись у графа Толстого. Алексея Николаевича Лиля только что встретила в редакции и поэтому была уверена, что Волошин в квартире один. Не чувствуя под собой ног, Лиля приблизилась к доходному дому с лепниной на пышном фасаде, потянула на себя тяжелую дубовую дверь парадного, взбежала на нужный этаж и позвонила в квартиру. Открывшая дверь прислуга отшатнулась в сторону, увидев раздосадованное Лилино лицо, и Макс, вышедший в прихожую на шум, буквально подхватил рыдающую подругу на руки. Горничная, недоумевая, скрылась в глубине квартиры, оставив Волошина с гостьей наедине. Уткнувшись ему в плечо, Лиля, всхлипывая, быстро заговорила:

— Я знала, что так будет! Мои стихи не приняли! Сказали, не подходят!

— Лиля, зайди, — настойчиво втягивая девушку в комнату, проговорил Волошин. — Успокойся, прошу тебя. Хочешь чаю?

— Какой чай, Макс? — плачущим голосом прокричала она. — Я бездарность! Я урод! Если бы ты видел, с какой брезгливостью на меня смотрел Маковский!

— Ну что ты, Лиля! — проникновенно воскликнул Макс, прижимая девушку к себе. — Ты очень мила и талантлива! И у тебя по-настоящему хорошие стихи!

Волошин обнял ее за плечи и, не давая скинуть плащ, подвел к большому, во весь рост, зеркалу, стоящему у стены его комнаты. Поставив подругу перед зыбким стеклом и шагнув в тень, исчезая за витой золоченой рамой, Волошин торжественно произнес:

— Вглядись в себя внимательно, Лиля. И ты увидишь свою суть.

* * *

Оставшись одна на лестничной площадке, я приблизилась к отцовской квартире и позвонила. И, странное дело, дверь тут же распахнулась, как будто меня уже ждали. За дверью никого не оказалось, и я по инерции перешагнула порог и прошла внутрь квартиры, в темный коридор, единственным источником света в котором была узкая желтая полоса, пробивающаяся из-под двери кухни. В нос мне ударил крепкий запах химикатов и чего-то еще, неприятного и едкого. Я коснулась пальцами стены коридора и двинулась вперед. Но не успела я пройти и нескольких шагов, как за моей спиной щелкнул выключатель, и, обернувшись на звук, я увидела Сирина. Викентий Палыч стоял у стены, и суровое лицо его, изборожденное морщинами, выражало каменное спокойствие. Слюдяным блеском отливали очки, не скрывая устремленного на меня свинцового взгляда. Шагнув к входной двери, он запер ее на замок и накинул цепочку. Склонил голову набок, оглядел дело рук своих и, развернувшись, двинулся вперед.

— Добро пожаловать в нашу скромную обитель, — скрипуче произнес он, огибая меня и удаляясь в конец коридора.

Я сразу заметила, что этот коридор гораздо короче того, что находится в квартире Ольги, и заканчивается он узкой дверью, какие обычно бывают у кладовок. А над кладовкой нависают забитые свертками антресоли. По противоположной от кухни стене виднелись три комнаты, а четвертая располагалась напротив. Я в растерянности застыла, не зная, куда мне идти. Сирин приблизился к одной из трех дверей и толкнул ее, собираясь скрыться в комнате.

— А мне куда? — смущенно улыбнулась я.

Сосед указал на единственную комнату, находящуюся со стороны кухни. Я двинулась к жилищу отца. Дернув дверь, убедилась, что она заперта, но на крюке слева висел длинный ключ с массивными бороздками. Немного повозившись с заедающим замком, я вошла в комнату. На меня пахнуло холостяцким жилищем молодящегося мужчины творческой профессии. На стенах черно-белые психоделические обои в крупных спиралях, в центре комнаты пустующий столик для лэп-топа из качественного черного пластика, рядом с ним дизайнерское рабочее кресло с эргономичной спинкой, в углу пухлый белый диван, а перед ним плазма на подставке. Давно не циклеванный дубовый паркет застелен тростниковой циновкой, скрывавшей выбитые фрагменты пола. Я бросила сумку на диван и огляделась по сторонам в поисках компьютера отца, но ничего похожего не наблюдалось. У профессионального журналиста — и нет компьютера? Такого просто не может быть! Это тем более странно, что другая техника присутствует в полном объеме. На подоконнике за серебристыми, с крупными листьями, занавесками, расположился принтер со сканером и прочая оргтехника. Здесь же поблескивал стальными боками электрический чайник и кофеварка. Я открыла темную дверцу шкафа из ИКЕИ, полагая, что планшетник может быть там, и оглядела убористые ряды книг. Среди собраний сочинений классиков и подписных изданий, во времена социализма водившихся в каждом приличном доме, легко угадывались современные книги. Отдельная полка была отведена под Грефов. Вытащив первую попавшуюся под руку книгу, я раскрыла ее и с первых же строк погрузилась в атмосферу интриги и тайны. Опустившись на диван, с головой ушла в чтение и очнулась только тогда, когда дочитала последнюю страницу.

Спохватившись, что просидела как околдованная, три с лишним часа, хотя всю дорогу мечтала принять душ и улечься в постель, я вышла в коридор и обомлела. Над входной дверью нависала деревянная фигурка черта, вырезанная из потемневшего от времени корня, которую я не заметила раньше. Я огляделась по сторонам. Соседа нигде не было видно, и мне сделалось как-то не по себе. Под ногами отчаянно скрипели истертые ромбы паркета, навевая мысли о древности этого дома и призраках, которыми он вполне может быть населен. Неприятный холодок пробежал по спине. Засосало под ложечкой. Меня окружали зеленые, выкрашенные масляной краской стены и давно не беленный потолок, высокий, серый, с отбитой по углам лепниной. Вокруг тусклой лампочки, освещавшей коридор, скользили черные тени, и мне начало казаться, что это бес шевелится и отбрасывает единственной имевшейся у него рукой рваную тень. Стараясь не смотреть на фигурку над дверью, я устремилась по квартире в поисках ванной комнаты. Обнаружилась она в самом конце кухни, рядом с туалетом. Я споткнулась, чуть не упав, на выщербленной плитке, миновала кухонный стол с изрезанной клеенкой, шкаф с разномастной посудой, старую газовую плиту и табуретки у стены. Остановилась перед одинаковыми дверями и по очереди принялась дергать за потемневшие от времени ручки. Правая дверь была заперта, и сколько я ни тянула ее на себя, она так и не поддалась. За второй дверью оказался туалет с невероятной конструкции унитазом, виденным мною ранее лишь в старых фильмах. А также ванна. Ванна была вся покрыта ржавчиной и совершенно лишена эмали, а около нее валялись горы окровавленного тряпья, издающего чудовищную вонь. Похоже, централизованной подачи горячей воды в доме не было, ибо над ванной серела вековой грязью газовая колонка. Огня в ней не оказалось, а как ее включать, я не имела ни малейшего представления. И я отправилась за помощью к соседу. Не глядя на беса, парящего над безрадостной обстановкой отцовской коммуналки, постучала в одну из соседских дверей. Мне не ответили, и я толкнула дверь плечом. Заперто. Значит, попробуем постучать в следующую комнату. Я шла от одной двери к другой, стучала, ждала, дергала ручку, убеждалась, что и эта дверь закрыта, и переходила к следующей. Осталось последнее помещение. Я с силой стукнула по крашенному белой краской дереву, и дверь медленно поползла в сторону, приоткрываясь под напором моего кулака.

— Викентий Павлович! — позвала я, прислонившись к косяку и не решаясь заглянуть внутрь.

В квартире стояла гулкая тишина. Я подняла глаза и в ожидании ответа помимо воли принялась рассматривать черта над дверью. Черный, резной, деревянный. Вытянутая вперед рука и оскаленные зубы. Глаза казались белыми, слепыми и оттого еще более страшными. Бес как будто проникал этим своим невидящим взглядом в самую душу, и его насмешливый рот кривился в недоброй ухмылке, предвещая беду. Чтобы скрыться от его белых глаз, я проскользнула в комнату соседа и прикрыла за собой дверь.

* * *

По стенам освещенной лишь светом трех свечей комнаты ползли причудливые тени, искажая находящиеся в комнате предметы. В зеркале отражалось женское лицо с чересчур выпуклым лбом и слишком большими зубами. Лиля молчала, рассматривая некрасивую себя и стараясь увидеть что-то необычное. Но в отражении нельзя было прочесть ничего, кроме ее собственной невеселой жизни.

— Что ты видишь, Лиля? — глухо проговорил Волошин.

— Себя.

— И какая ты?

За стеной загремели кастрюлями, руша таинственную атмосферу, и Лиля обреченно выдохнула:

— Я самая обычная. И даже хуже многих. Я сильно хромаю, это последствие болезни. Ты же знаешь, Макс. Я тебе рассказывала. В детстве я тяжело болела, долго лежала прикованная к постели, и, поправившись, так и осталась хромой. Хромоногая и уродливая, вот я какая!

Голос девушки звучал обиженно и жалобно, точно ища у слушателя поддержки и взывая о помощи.

— Нет, не то, — поморщился Волошин. — Ты другая. Ты вспомни, Лиля. Вспомни себя настоящую. Ну же, какая ты?

Лиля опустила голову и, будто в трансе, настойчиво повторила:

— Я хромоногий урод! Меня не любили. Надо мной смеялись. Старшие брат и сестра отламывали моим куклам одну ногу, заявляя, что раз я хромаю, то и куклы мои должны быть хромоногими.

— Нет, Лиля, это всего лишь часть той правды, которую ты про себя знаешь. Та ее часть, которую ты хочешь помнить, — перебил ее Волошин. — Но есть и та, что ты позабыла. Если заставить себя вспомнить прошлое, то можешь погрузиться в такую глубину своего земного существования, о котором ты, Лиля, и понятия не имеешь! Нет ни прошлого, ни будущего, так считал Августин Блаженный. Есть лишь настоящее прошлого и настоящее будущего, — голос друга журчал мягко, как горная речка, гипнотизируя и убаюкивая. — Бытие — это то, чего никогда не было и не будет. Бытие есть данность, настоящий момент. Продленный миг есть ложь.

— Да, ложь… — эхом откликнулась Лиля.

— Но есть люди, которые помнят все, — вещал Макс. — Сын камнереза, родоначальник италийской философии Пифагор говорил о себе, что некогда он был Эфалидом и почитался сыном Гермеса. И Гермес предложил ему на выбор любой дар, кроме бессмертия. Философ попросил оставить ему, и живому и мертвому, память о том, что с ним уже бывало. Поэтому при жизни Пифагор помнил обо всем и в смерти сохранил ту же память. Впоследствии он вошел в Евфорба, принимал участие в Троянской войне и был ранен Менелаем. И Евфорб рассказывал, что он был когда-то Эфалидом, что получил от Гермеса его дар. Рассказывал, как странствовала его душа, в каких растениях и животных она побывала, что претерпела она в Аиде и что терпят там остальные души.

— Да, да, я понимаю, — прошептала Лиля, будто в забытьи. — Ты говоришь о памяти души. У меня тоже сохранились воспоминания о предшествующей жизни. Я постоянно о них рассказывала в детстве, когда не хватало фантазии придумать что-то свое. Мне, конечно же, никто не верил. Раз, приехав в одно имение, я узнала и парк, и место, о котором говорила с сестрой. Я очень удивилась и еще больше испугалась. Я точно знала, что бывала в этих краях, ходила по этим дорожкам, кормила уток на пруду и сидела на берегу в деревянной беседке. Воспоминания прекратились с большою болезнью. Вот ее я помню до сих пор. Мы были одни с братом на даче. И я уже была больна. Но он запрещал мне лечиться, говоря, что болезнь надо преодолеть. У меня был очень сильный дифтерит. Потом я ослепла на год. В это время я увидела в первый раз Того Человека. Падшего Ангела. Не хочу об этом говорить. Не желаю ничего помнить.

— Ты должна вспомнить, — строго оборвал ее старший друг. — Лиля, ты можешь.

— Да, могу, но не буду! Макс, мне больно, — всхлипнула девушка, расстегивая плащ и передавая его на руки Волошину. — Я завидую Пифагору. Он мог помнить обо всем, не страдая. Это преимущество волшебников.

— Пифагор, несомненно, был волшебником, — согласно склонил к плечу большую голову Волошин. — В этом ты права, Лиля. Он учился в Греции. Затем в Египте. Финикии. Сирии. Сумел пересечь долину Евфрата и продолжительное время находился у халдеев, чтобы перенять их тайные знания. Через Мидию и Персию путешествовал в Индустан, где несколько лет был учеником, а потом, Лиля, сам стал инициированным в брамины Элефанта и Эл Алика. Имя Пифагора до сих пор хранится в летописях браминов, где он именуется Яванчария, что переводится как Ионийский Учитель. И, Лиля, нельзя не признать, что Пифагор воплотил в себе всю мудрость древних, как Иоганн Бах вобрал в себя музыкальную культуру Средневековья и Возрождения.

Волошин ласково провел ладонью по волосам девушки.

— Да, Лиля, конечно же, он был чародеем. Волшебником. Магом.

— И меня ты сравниваешь с Пифагором? — Вымученная улыбка пробежала по лицу.

— Ты сумеешь, поверь! — горячо заверил ее друг. И вкрадчиво проговорил: — Нужно только захотеть и поверить, что ты можешь. Ну, давай же, Лиля, вспомни, кем ты была в предыдущих перерождениях!

— Оставь, Макс, это невозможно, — простонала Лиля. — Я устала, я еле держусь на ногах!

— Милая моя девочка, — сострадательно глянул на нее Волошин, обнимая и прижимая к груди. — Я напою тебя чаем, а после помогу вспомнить. По линиям руки мы вместе вернемся в прошлое. Ты ведь знаешь, я владею древней наукой хиромантии. Я ведь тоже некоторым образом маг…

* * *

Застыв у порога, я громко позвала:

— Викентий Павлович! Можно вас на минутку? Никак не могу справиться с колонкой!

Выкрикивая призывы о помощи, я рассматривала необычную обстановку жилища Сирина. На письменном столе горела старая лампа под зеленым абажуром, слабо освещая бордовые стены комнаты. От пола до потолка тянулись темные полки, заставленные книгами. Потрепанные корешки старинных изданий небрежно стояли в беспорядке, давая понять, что ими постоянно пользуются, а не расставили по ранжиру для красоты. В комнате было нестерпимо жарко, ибо в углу горел камин, выложенный бело-голубыми изразцами. Перед камином покачивалось кресло-качалка с раскрытой книгой, наводя на мысли о том, что хозяин только что с него поднялся и, прервав чтение, вышел в другую комнату. В помещении имелись две двери. Через одну я только что вошла, другая вела в соседнюю комнату. Мне показалось, что комнаты переходят одна в другую, представляя собой анфиладу. Я вытянула шею, заглядывая сквозь приоткрытую дверь в соседнее помещение, чтобы убедиться, что моя догадка верна, и отпрянула. В нос ударил тот самый кошмарный запах, который шокировал меня с первых секунд пребывания в этой квартире, и чуть было не свалил с ног в ванной комнате. Помещение оказалось большое. Во всю стену вдоль окна тянулся стальной стол, под которым виднелся столик на колесах с разложенными на его поверхности хромированными инструментами. По обеим сторонам стального стола возвышались стеллажи с реактивами в стеклянных банках, подписанные химическими формулами и латинскими терминами. В век Интернета информация — не проблема. Я достала смартфон и забила в поисковик надпись с крайней левой склянки. Надо же, оксид мышьяка! Ну-ка, посмотрим, а что в пузатой бутылке? Ух ты! Азотнокислая ртуть! А эта прозрачная жидкость — оксихлорид фосфора. Судя по описанию, жуткая дрянь. Ужасно ядовитая штука. Ничего себе, подборка реактивов! Правду говорила Ольга, Сирин таксидермист.

Несомненно, это мастерская, в которой Сирин обрабатывает туши животных, делая из них чучела. Интересно. Ближайший ко мне встроенный шкаф закрыт глухими дверцами. Распахнув их, я лишилась дара речи. Подобно тому, как в кабинетах музыкантов возвышаются на полках бюсты Моцарта и Грига, в шкафу стояли мумифицированные головы, выглядевшие совсем как живые. Смуглые и белокожие, светловолосые, со смоляными кудрями, все они когда-то принадлежали мужчинам. Я шла вдоль желтых пергаментных лиц, переводя глаза с одного лица на другое, и чувствовала, как стынет в жилах кровь и свинцом наливаются ноги. Седые волосы клочьями обрамляют иссушенный череп, пустые карие глаза безо всякого выражения смотрят перед собой, крючковатый нос и сжатые в ниточку губы. А у этого русые кудри, прозрачные веки, наполовину прикрывающие светлые глаза, юные щеки, не знавшие бритвы, и губы, застывшие в изумленной полуулыбке. Надо же, какой молоденький! Я протянула руку и коснулась гладкой щеки. И тут же отдернула. Пальцы обожгло мертвенным холодом. Сколько их впереди, мумифицированных мужских голов! А за ними в жидкой мути виднеются куски чего-то органического и гадкого, замысловатых форм и неприятных расцветок, заключенные в прозрачные емкости.

— Викентий Павлович! — повысила я голос, один за другим распахивая другие шкафы. Повсюду чучела животных! Они смотрели на меня с полок застывшими стеклянными глазами. Да так внимательно, что делалось не по себе. Волк, горная коза, снежный барс, рысь, лисица, вокруг которых раскидана стайка мелких зверюшек типа куниц.

— Викентий Палыч, где вы? — почти срываясь на истерику, закричала я.

Хозяин снова не откликнулся, и тогда я решительно направилась к еще одной двери, ведущей в последнюю комнату. Толкнула дверь и оторопела. Горел ночник. И в его слабом свете я увидела, что передо мной детская с нежными голубыми обоями. Маленькая кроватка из светлого дерева стояла у белоснежного шкафа, расписанного веселыми попугаями. Синий коврик на полу по форме напоминал озеро, раскинувшееся на паркете. В отличие от остальной квартиры поражало обилие светлых тонов, царящее здесь. В первый момент мне показалось, что я окончательно сошла с ума, потому что на стульчике для кормления сидел двухлетний малыш в голубом велюровом костюмчике, а перед ним на высоком детском столе стояла тарелка с печеньем. И все бы ничего, но и мальчик, и стульчик были помещены в стеклянную витрину, от которой отходил прямоугольный гудящий блок. Стол с тарелкой не попал под стекло и стоял отдельно, и по одному из печений ползала муха.

— Привет, котенок, — я махнула рукой, приближаясь к мальчику и недоумевая, что это за конструкция и почему он в ней сидит.

Мальчик не шевелился. Я подошла к витрине и присела на корточки. Постучала по стеклу пальцем. Ребенок не двигался, продолжая смотреть прямо на меня. И тут сердце подпрыгнуло до горла. Это же мумия! Потрясающее мастерство бальзамировщика заставило стучащее в горле сердце на секунду замереть и камнем ухнуть вниз. Темные волосики на головке ребенка прекрасно сохранились и блестели, как живые, круглые щечки имели розовый цвет, а под опущенными веками отчетливо виднелись серые глаза, устремленные на тарелку. Пухлые пальчики маленьких ручек, положенных на поручни стульчика, как будто собирались взять лакомство, и казалось, что только стекло мешает ребенку протянуть руку и угоститься. Не удержавшись, я громко всхлипнула от охватившего меня ужаса. Мысли в голове путались, перескакивая с одной на другую. Это безумие! Сумрачный гений Сирина смог сохранить тело покойного сына в идеальном состоянии. Но зачем? Для чего? Определенно, он сумасшедший! Зажав руками рот, чтобы не закричать, я поднялась с колен и, минуя в обратном порядке комнаты соседа, вернулась в коридор. Моим первым порывом было выскочить на лестничную клетку и позвонить в квартиру к Ольге. Я даже уже подошла к входной двери, на которой по-прежнему поверх замка была накинута цепочка. Замок. И цепочка. Значит, Сирин здесь. Дома. Он не мог никуда выйти из запертой на цепочку квартиры. И я не могу, потому что у меня нет ключа. Но сосед не отзывается, должно быть, наблюдая за мной из какого-то укрытия. Как странно! Странно и страшно. Главное, не впадать в панику.

Я взяла себя в руки и заставила отправиться в ванную и принять ледяной душ. Стараясь не смотреть на сваленное на полу тряпье и боясь даже предположить его предназначение, я наскоро сполоснулась холодной водой и бегом вернулась в комнату отца. Прежде чем улечься на неразобранный диван, старательно обшарила двенадцатиметровое помещение. Само собой, я отдавала себе отчет, что Сирин навряд ли стал бы прятаться под отцовской кроватью или у него в шкафу, но необычность натуры соседа сулила любые сюрпризы. Убедившись, что комната пуста, я немного успокоилась, заперлась изнутри, улеглась на диван, накрылась пледом и изо всех сил попыталась заснуть.

* * *

Он действительно был магом, в этом Лиля не сомневалась. Через месяц после смерти старшей сестры девушка познакомилась с Волошиным в Петербурге, и Макс буквально вернул ее к жизни. С сестрой у Лили были сложные отношения. С самого раннего детства Тоня постоянно требовала компенсации за то хорошее, что она делала для Лили, и, всякий раз, прочитав ей книгу или рассказав историю, разбивала одну из Лилиных фарфоровых кукол, чтобы девочка поняла, что просто так ничего в этой жизни не бывает. Несмотря на детские обиды, Лиля была очень привязана к сестре и смерть ее восприняла как личную трагедию. Старший друг имел удивительный дар убеждения и сотворил чудо, сумев вывести Лилю из сплина. И чтобы переключить внимание с горестных воспоминаний о покойнице на загадки бытия, Максимилиан Александрович принялся снабжать подругу книгами по оккультизму. Именно с его легкой руки Лиля познакомилась со «Светом на пути», эзотерическими трудами Анни Безант, с Теософией Рудольфа Штейнера. Макс открыл ей великую тайну, что люди суть ангелы десятого круга, которые приняли на себя облик людей вместе со всеми их грехами, так что всегда надо помнить, что в каждом, даже самом худшем, человеке сокрыт ангел. Заинтересовавшись антропософией, которую проповедовал Штейнер, Лиля надеялась побывать в Швейцарии, куда уехала бывшая жена Максимилиана Александровича художница Маргарита Сабашникова, которую Макс нежно называл Амори. Отправляясь летом в Коктебель, Лиля всего лишь мечтала насладиться духовным общением с Волошиным. А уж о том, что киммерийский маг выберет ее себе в подруги, она и помыслить боялась. И вот, свершилось! Теперь она всегда будет вместе с ним и, возможно, в скором времени выйдет за него замуж.

Оказавшись в небольшой комнате Макса, девушка постепенно успокаивалась. С кухни тянуло сдобной выпечкой с корицей, все было знакомое и родное. В комнате царила привычная атмосфера творчества, которая была ей так близка. На столе, рядом с раскрытой тетрадью ровной стопкой высились книги, необходимые Волошину в настоящий момент для работы. Другие книги, пока что ненужные, но любимые, привезенные с собой из Коктебеля, стояли в книжном шкафу, на котором были уложены литературные журналы. Лиля устроилась на диване и, прикрыв ноги пледом, стала ждать, когда Макс вернется с кухни, распорядившись насчет чая. Неровный свет свечей в подсвечнике отбрасывал на стену гигантскую черную тень, напоминающую птицу. А может быть, кого-то другого, крылатого и страшного. Чтобы не смотреть на нелепый силуэт, Лиля протянула руку и взяла со стола раскрытую книгу. Это была «Демонология» Бодена. Девушка улыбнулась, припомнив, как этим летом Макс нашел на берегу моря затейливый виноградный корень, изрядно потрудился над ним, вырезав из коряги черта, и подарил Лиле. Девушка спросила, как его величать, и вот тогда друг открыл эту самую книгу, «Демонологию», и, покопавшись в чертовых святцах, важно сообщил, что черта зовут Габриак, так же, как и беса, защищающего от сил зла. И это будет Лилин личный черт, который отведет от нее любую беду. Черт Лиле очень понравился и стал ее талисманом, поселившись на книжной полке в петербургской комнате, которую девушка снимала в доходном доме на улице Луталова. После трагедии, случившейся с Лилиной сестрой, жить под одной крышей с матушкой стало решительно невозможно. Беда приключилась в канун прошлого Рождества. Сестре Антонине, скончавшейся скоропостижно и страшно, было всего двадцать четыре года. Тоня недавно вышла замуж и ждала ребенка, когда вдруг начала слабеть и угасать. Спохватились слишком поздно, когда уже на теле молодой женщины стали появляться черные пятна, о которых беременная думала, что это синяки. А оказалось, что это мертвый плод в ее чреве медленно разлагается и убивает свою мать. Врач сказал, что началось заражение крови и жить Антонине осталось не более суток, и мать умирающей набросилась с обвинениями на зятя, в истерике крича, что это он погубил ее дочь. Муж Тони не спорил. Он только кривил губы в странной улыбке и быстро кивал головой, повторяя за обезумевшей от горя женщиной: «Да, это я ее погубил». Сразу же после смерти сестры Лиля с молодым вдовцом открыли бутылку шампанского и выпили вино, причем Лиля знала, что родственник непременно застрелится, ибо видела в кармане его брюк четко обозначенный контур револьвера. Девушка с нетерпением ждала развития событий и боялась лишь одного — что тот передумает стреляться. Лиле казалось, что только так зять и должен поступить, ибо жить дальше с неподъемной ношей просто немыслимо. Несомненно, смерть Антонины — его вина. Это же его ребенок умер в чреве сестры. И случилось так, как она задумала — молодой вдовец застрелился прямо у Лили на глазах. Он лежал, перегородив собой проход из комнаты, и кровь из его простреленной головы растекалась большой темной лужей по белоснежному ковру. Хоронили их с Тоней в один день в одной могиле. Лиля шла за гробом, улыбалась и думала, что все получилось весело, как свадьба! После похорон матушку Лили стала мучить мания преследования. Мать называла ее чудовищем и опасалась оставаться с Лилей наедине. Девушке было больно все чаще и чаще ловить на себе боязливые материнские взгляды, и Лиля сняла дешевую комнату на Луталова, недалеко от Петровской гимназии, в которой преподавала. В этой комнатке на книжной полке и поселился Габриак.

Прерывая ее размышления, дверь открылась, и вошел Макс, за которым следовала недовольная горничная с подносом в руках. На подносе тонкие чашки с горячим чаем, вазочка с обольстительно-румяным домашним печеньем.

— Для барина Алексея Николаевича пекла, — обиженно уведомила прислуга, нехотя составляя угощение с подноса на стол.

— Ничего-ничего, Глафира, Алексей Николаевич не обидится, — заверил ее Волошин, проворно собирая рукописи и освобождая место для чашек.

Покончив с немудреной сервировкой, прислуга раздраженно взглянула на Лилю и, протопав по комнате, с силой захлопнула за собой дверь.

— Ну вот, Лиля, сейчас чаю попьем, — возбужденно проговорил Макс, присаживаясь к ней на диван. — Но сначала позволь-ка свою руку.

Лиля протянула ладонь, и Волошин взял ее запястье своими теплыми мягкими пальцами. От ладони до плеча стремительным разрядом пробежал покалывающий ток, всегда пронзавший Лилю в момент прикосновения киммерийского мага. Макс поднес руку девушки к самым своим глазам и пристально вгляделся в линии на ладони. Лиля замерла, ожидая, что скажет друг. Через пару минут напряженного молчания Волошин тихо заговорил:

— Твоя тяга, Лиля, к старинной Испании не случайна. Когда ты записывалась вольнослушательницей в университет на курс лекций по испанистике к профессору Петрову, тобою двигало прошлое.

Девушка насторожилась и затаила дыхание, боясь пропустить хоть слово из интригующего рассказа.

— Ты родилась в средневековой Испании в семье богатого идальго, боготворившего свою жену. Отец настолько любил твою мать, что не замечал буквально ничего вокруг себя. Не замечал даже того, что кузен, светловолосый красавец с темной бородой, проживавший в их замке на правах родственника, вовсе не состоит в родстве с его супругой, а служит ей скорее утешением в неудачном, как она считала, браке. Между тем ты подрастала и становилась девушкой редкой прелести. У тебя были роскошные локоны цвета утреннего солнца, изящный стан, тонкий профиль, зеленые глаза, яркий рот с опущенными уголками и нежные трагические руки.

Макс погладил ее широкую ладонь и осторожно спросил:

— Ты вспомнила себя такой, Лиля?

Вкрадчивый голос Волошина проникал девушке прямо в душу и там будил далекие воспоминания, навевая давно забытые образы. Лиля прикрыла глаза и точно наяву увидела замок с башенками на высоком холме, перед которым расстилалось бескрайнее море, цветущий сад, и себя, златокудрую и прекрасную, сидящую на мраморной скамье перед прохладным фонтаном.

— Да, вспомнила, — тихо проговорила девушка. — Потом кузен меня совратил, и мама покончила с собой.

Лилина мать не кончала с собой, хотя и у нее был красавец блондин с темной бородой. Любовник — чернокнижник. Тот Человек. Падший Ангел, соблазнивший Лилю, когда ей было тринадцать лет. Мать все знала и, казалось, сердилась на дочь за то, что перепуганная девочка не может ответить на чувства ее духовного наставника, вдруг проявившего к Лиле интерес.

— После ночи с ним ты родила дочь… — прошептал Макс.

— У меня тоже есть дочь, — чуть слышно откликнулась Лиля. — Вероника. Она умерла.

Дочери у Лили никогда не было, но ей все чаще и чаще казалось, что все-таки была. В свое время девушку так потрясла сцена из книги Генриха Гейне «Путевые картины», что она с первого же раза запомнила ее наизусть и могла повторить слово в слово. «Madame, вам трудно представить себе, как прелестна была маленькая Вероника, когда лежала в своем маленьком гробике! Зажженные свечи, стоящие вокруг, бросали блики на бледное улыбающееся личико, на красные шелковые розочки и на шелестящие золотые блестки, которыми были украшены головка и платьице покойницы. Благочестивая Урсула привела меня вечером в эту тихую комнату, и, когда я увидел маленький трупик на столе, окруженный лампадами и цветами, я принял его сперва за красивую восковую фигурку какой-нибудь святой; но затем я узнал милые черты и спросил, смеясь, почему маленькая Вероника лежит так тихо. И Урсула сказала: «Так бывает в смерти». Лиля читала, перечитывала и никак не могла насытиться словами. По щекам ее текли слезы, сердце сжимала когтистая лапа непереносимой боли утраты. Прошла неделя, за ней другая, и Лилю, все время повторявшую про себя эти строки, стала неотвратимо преследовать мысль, что у нее тоже когда-то была такая вот маленькая Вероника, которая умерла. Это ее дочь не так давно лежала прелестной восковой куклой на столе, и на ее мертвое личико свечи отбрасывали танцующие тени.

— Да, Лиля. Все верно. Ты родила Веронику, — тихо проговорил Волошин, продолжая поглаживать ладонь девушки. — После этого ты сделалась ревностной католичкой, умоляя Деву Марию простить тебе невольный грех и подарить вам с малышкой счастье. Но твои горячие мольбы не были услышаны, и девочка не прожила и трех лет, скончавшись от простуды. Обезумев от горя, ты днем и ночью сидела на могиле крошки Вероники и плела ей венки. Плела до тех пор, пока сама не увяла прелестным цветком.

— Я умерла молодой? — с надеждой спросила Лиля, не допускавшая мысли, что может прожить долгую счастливую жизнь. В детстве Лиля подолгу болела, неделями лежала без памяти, и смерть казалась ей совсем не страшной, она была чем-то родным и близким, как сестра или подруга.

— Да, Лиля, ты умерла молодой, — мягким высоким голосом откликнулся Макс. — Однажды тебя нашли бездыханной на холодных могильных плитах фамильного склепа и похоронили рядом с твоей обожаемой малюткой.

— А как меня звали? — чувствуя, что глаза ее наполняются слезами, пробормотала девушка.

Волошин на секунду задумался, будто что-то припоминая, и уверенно выдохнул:

— Черубина. В прошлой жизни ты была Черубина. И, надо сказать, что Черубина тоже писала стихи. И если бы она, а не ты, принесла их в редакцию, сноб Маковский ни за что не прогнал бы прекрасную католичку. Он с радостью взял бы ее творения и напечатал их в «Аполлоне».

Макс отпустил руку девушки и, широко улыбнувшись, вдруг быстро спросил:

— Ну что, Лиля, ты чувствуешь в себе силы стать новой Черубиной?

— Да, Макс, — резко вскинула голову поэтесса Дмитриева, мигом скидывая с себя сонное оцепенение и освобождаясь от охватившего ее транса. — В душе я все та же испанка, одинокая и непонятая, — с горечью сообщила она.

— Вот и превосходно! — подхватил Волошин. — Тогда, Лиля, нам нужна испанская фамилия. И желательно с благородными корнями.

— Габриак! — объявила Лиля, озорно сверкнув глазами. — Помнишь моего черта?

— Любопытная мысль, — похвалил Лилю друг. — Черубина Габриак. Нет, пусть будет Черубина де Габриак! Так значительно лучше.

Лиля откинула плед, вскочила с дивана и, возбужденно взмахнув руками, провозгласила:

— Отныне господин Маковский будет иметь дело не со скучной учительницей Елизаветой Ивановной Дмитриевой, а с прекрасной Черубиной де Габриак.

— Да, Лиля, ты права, ее он не прогонит, — широко улыбнулся Волошин. — Ведь мало у кого есть собственный бес, готовый прийти на помощь.

* * *

Лежа в темной комнате отца на неразобранном диване, я пыталась заснуть, но сон не шел. Стараясь не думать о маленьком тельце, сидящем на стульчике в одной из соседних комнат, я размышляла об отце и его странной жизни. Похоже, что никто его особенно не любил. Если не считать, конечно, Алики, но и та сразу же заговорила о разделе имущества покойного и о своих видах на дачу. Ольга тоже не показалась мне особенно скорбящей. Похоже, больше всего женщину огорчает, что папа умер, не успев поучаствовать в ремонте парадного. Шеф на дух не выносил отца, про него вообще вспоминать не хочется. Это надо же такое придумать! «Подоночные глазенки»! И это о покойнике на его же поминках! Интересно, чем отец заслужил подобное отношение? И с чего это Максим Мерцалов вдруг взял и скоропостижно скончался? Ведь Ольга говорила, он крепкий был мужчина, жить бы да жить. Возможно, что кто-то из так называемых друзей и меркантильных возлюбленных и впрямь приложил руку к его смерти. Но надо ли мне копаться в этом деле?

Боевой настрой, охвативший меня в ресторане, после осмотра коммунальной квартиры отца куда-то испарился, и чувство тревоги не отпускало. Здесь все было таинственное, странное и непонятное. Навевало ужас и внушало страх. Я не заметила, как задремала, и вдруг проснулась, словно меня тронули за плечо. Отчетливо прозвучавшие шаги в коридоре заставили привстать на локте и прислушаться. Под дверью кто-то определенно ходил. Богатая фантазия тут же услужливо подсунула мне выросшего и окрепшего беса, в поисках меня разгуливающего по квартире и пялящего в темноту незрячие глаза.

Больше всего мне хотелось забиться под плед и не высовывать оттуда носа, но я все-таки протянула руку, включила ночник и, поднявшись с дивана, несмело двинулась к дверям. Постояла в нерешительности, потом, собравшись с духом, повернула в замке ключ и рывком распахнула дверь. Темный коридор прорезал луч света, и в прозрачной темноте я увидела узкое женское лицо, отпрянувшее в сторону, зеленые глаза, сверкнувшие злобой и разочарованием, и мучительно искривленный рот с опущенными вниз уголками. Женщина повернулась ко мне спиной и метнулась в сторону кухни, растворяясь в темноте. Пока я стояла в оцепенении, длинные медные волосы, едва различимые впотьмах и оттого кажущиеся призрачными, мелькнули за кухонной дверью. Почему так темно? Я отлично помню, что не гасила свет! Рванувшись к выключателю, я пробежала в темноте до конца коридора и, нащупав его, щелкнула клавишей. Последовав на кухню, я огляделась по сторонам. Рыжеволосой женщины нигде не было. Первым делом я осмотрела ванную. Убедившись, что прятаться там особенно негде, перешла ко второй двери. Потянув ее на себя, я убедилась, что так же, как и час назад, она по-прежнему заперта. А где же таинственная незнакомка? Прошла через стену? Но этого не может быть! Чертовщина какая-то!

Мне ничего не оставалось, как вернуться в комнату, запереться на ключ и забраться с головой под одеяло, поклявшись себе больше не реагировать на странности этого дома. Остаток ночи я прислушивалась к тишине в коридоре и лишь под утро провалилась в неглубокий сон, полный кошмаров. Мне казалось, что по комнате кто-то ходит, но у меня не хватало сил, чтобы открыть глаза. А когда хмурый рассвет пробился сквозь задернутые серебристые шторы в зеленых папоротниках, я вдруг заснула как убитая.

Резкий стук в дверь я услышала не сразу. Он вплетался в тягучее сновидение, и мне казалось, что это похоронный автобус, в котором я еду совсем одна, даже без водителя, стучит мотором на крутых поворотах. Стук раздался снова, на этот раз стучали значительно громче и настойчивее. Я вскочила с дивана, натянула джинсы, футболку и направилась к двери. Повернула ключ, отпирая комнату, и распахнула дверь. На пороге стоял подтянутый Сирин, одетый в чистую рубашку с закатанными до локтя рукавами и в отутюженных брюках. Очки он протирал уголком полотенца, изучая мое лицо цепкими амбразурами слегка прищуренных глаз. Седой ежик на голове соседа блестел свежими каплями воды.

— Тебя к телефону, — обронил он, кивая на стену коридора.

И указал туда, где действительно висел черный громоздкий аппарат с рядами букв и цифр на перламутровом циферблате. Массивная трубка на витом шнуре болталась в воздухе, почти у самого пола. Под аппаратом стоял продавленный стул. Я недоверчиво подошла к дедушке нынешних беспроводных телефонов, подхватила трубку и прижала ее к уху. Казалось крайне неправдоподобным, что агрегат начала прошлого века может пребывать в рабочем состоянии.

— Вас слушают, — я поставила босую ногу на перекладину стула. Он скрипнул, но устоял.

— Привет, Жень, — откликнулись на том конце трубки бодрым мужским голосом. — Ты как, готова ехать? Я уже внизу, жду тебя в машине.

Я вспомнила про вчерашний уговор с Ильей, и мне стало неловко, что я заставляю ждать человека, примчавшегося с самого утра. Я-то планировала поездку ближе к обеду. Во всяком случае, не думала, что меня поднимут ни свет ни заря.

— Сейчас спущусь, — пообещала я.

— Ключи от дачи взять не забудь, — напутствовал меня Калиберда. — Они, скорее всего, где-нибудь в столе. На них брелок в виде машинки.

Я аккуратно положила трубку на два рычага и обернулась. Сирин продолжал стоять посреди коридора. Мне показалось, что взгляд его стал чуточку теплее, чем был вчера.

— Я ведь смогу выйти? — я кивнула на входную дверь.

Голос мой звучал небрежно, но внутри все окаменело. Вот сейчас он скажет «нет», а я уже положила трубку и не сумею дать знать Илье, что меня держат взаперти.

— Само собой, — невозмутимо откликнулся сосед. — Я как раз хочу отдать тебе ключи от входной двери и почтового ящика.

В мою руку перекочевали два ключа — один длинный, проржавевший от старости, второй маленький и круглый.

— Викентий Палыч, помогите, пожалуйста, включить колонку, — попросила я. — У меня не получается.

— Иди на кухню, — буркнул сосед, устремляясь по коридору. — Сейчас включу.

Повинуясь распоряжению, я отправилась на кухню следом за ним. На плите закипал чайник со свистком, испуская пронзительные паровозные гудки. Сирин шагнул к плите и выключил конфорку, оборвав песню чайника.

— Кофе будешь? — глухо осведомился он.

— Буду, — кивнула я.

Распахнув дверцы кухонного стола, он вынул две чашки и поставил на линялую клеенку. Оттуда же извлек жестянку с кофе и щедро сыпанул ее содержимое в каждую из чашек, после чего залил крутым кипятком. По кухне тут же пополз горьковатый кофейный аромат.

— У меня сахара нет, посмотри у себя, — пробормотал он, кивая на шкаф с посудой.

Я распахнула дверцы и стала невнимательно осматривать его содержимое. Честно говоря, на сахар мне было глубоко наплевать.

— Викентий Палыч, вчера я вас искала, чтобы включить колонку… Я долго ходила по квартире, но вас нигде не было… В общем, я заглянула к вам в комнаты. Это ваш сын в голубой детской? — не выдержала я, все-таки задав мучивший меня вопрос.

Он обернулся и, собрав лоб складками, проговорил:

— Ты никогда не была в Палермо?

Это было неожиданно и совершенно не вносило ясность в ситуацию.

— Не довелось, — с недоумением ответила я. — При чем здесь Палермо?

— Значит, не посещала монастыря капуцинов и не знаешь, что под ним в катакомбах обитают тысячи мертвецов.

Говорил он спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся. Так, будто рассказывал об уютной кофейне в центре города.

— Мертвецы лежат и висят там вдоль стен, захороненные на виду у всех. В Средние века монахи обнаружили, что в подземельях монастыря хорошо сохраняются тела покойников, и стали хоронить там братьев. Знатные сицилийцы тоже хотели войти в вечность не тленным прахом, а сохраненным телом, и за изрядную мзду получили право на погребение рядом с монахами. Так помимо коридора монахов в катакомбах появился коридор священников, коридор профессионалов, мужчин, женщин, девственниц и детей.

Сирин сел на табуретку, зажал руки между колен, глядя на поднимающийся над чашкой с кофе пар. Очки его запотели. Он снял их и снова протер концом полотенца.

— Но самой большой достопримечательностью катакомб является тело Розалии Ломбардо. Оно хранится в часовне Святой Розалии.

Сосед говорил, сидя ко мне спиной, как будто не отвечая на мой вопрос, а словно беседуя сам с собой.

— Двухлетняя сицилийская девочка скончалась в начале прошлого века, и безутешная родня попросила доктора Альфредо Салафию забальзамировать ее тело. Прошло почти сто лет, а дитя до сих пор лежит в гробу, как живое. Я видел ее и был потрясен. Кажется, что она уснула. Я заинтересовался феноменом и выяснил, что доктор Салафия разработал метод сохранения органической материи, в корне отличный от того, что использовался раньше. Салафия отказался от применения мышьяка и ртути, пользуясь для бальзамирования тела раствором собственного изобретения. Туда входит формалин. Глицерин. Спирт. Соли цинка. Другие химикаты. Долго перечислять.

Он озадаченно почесал гладко выбритую щеку, изборожденную глубокими морщинами, и закончил:

— Да и не нужно тебе это. Теперь вернемся к твоему вопросу. Еще до рождения сына я много экспериментировал в этом направлении. И даже не подозревал, что мне самому это скоро понадобится.

Шумно выдохнул, помешал ложечкой в чашке кофе.

— Когда позвонили и сказали, что Алеша утонул, через десять минут я уже летел в Крым на вертолете Военной академии, а через два часа заносил в лабораторию тело моего мальчика. Я хотел повторить феномен Розалии Ломбардо.

— Надо сказать, у вас получилось, — пробормотала я.

— Мой мальчик, мой Алеша, — хриплым голосом проговорил он. — Я часто смотрю на сына и думаю, что это большое счастье, просто находиться рядом.

Он улыбнулся, и лицо его осветилось изнутри, словно включили лампочку.

— Алеша любит, когда с ним играют. У меня много дел. Я не могу уделять сынишке достаточно времени. Ты, Жень, заходи к нему, не стесняйся. Угощай сдобным печеньем, он его любит.

— Хорошо, — кивнула я, неловко пряча глаза, ибо боялась, что Сирин увидит в них охвативший меня страх.

Рядом со мной сидит опасный безумец. Помешанный. И я нахожусь с ним один на один в запертой квартире. И нужно мне было лезть со своими вопросами! Сирин поднялся с табурета, приблизился и пристально посмотрел мне в лицо, стараясь понять, как я реагирую на его слова. Рука его скользнула в карман, и я подумала, что это конец. Сейчас этот ненормальный достанет заточку, нож, сапожное шило, большой ржавый гвоздь, скальпель. Да мало ли что Сирин носит в карманах своих отутюженных брюк? Достанет и устранит как надоедливую любопытную кошку, сующую нос не в свои дела. А затем отнесет в большую комнату, разложит на железном столе, зальет чудо-раствором Салафии и создаст еще одну Розалию Ломбардо. В компанию к сыну, чтобы его Алеше не было скучно.

Не спуская с меня внимательных глаз, Сирин вынул из брючного кармана коробок и, гремя спичками, удалился в ванную. Я перевела дух — пока убивать не будет. Значит, можно пить кофе. Перерыв полки, пришла к выводу, что найти на них сахар невозможно. Зато я обнаружила связку ключей на брелоке с серебряным гоночным болидом. Сунув находку в карман, махнула рукой на сахар, залпом осушила свою чашку с горьким напитком и заглянула в ванную. Сегодня здесь было гораздо чище. Груда тряпок больше не валялась на полу, ванная выглядела вымытой, а отвратительный запах исчез. И даже закралась в голову мысль, а не пригрезился ли мне вчерашний кошмар после выпитого у Ольги вина? Может, не все так страшно? В голове всплыла женщина, бесплотной тенью двигавшаяся по темному коридору, и я снова не удержалась от вопроса:

— Викентий Палыч, что находится за соседней дверью?

— Черный ход.

— И часто ваши гости им пользуются?

Сирин кинул мрачный взгляд на меня и сдернул с носа очки.

— Им давно уже никто не пользуется, — проворчал он, часто моргая глазами. — Ключи потеряны. О чем ты говоришь?

— Не о чем, а о ком. О рыжеволосой женщине. Я видела, как ночью она прошла на кухню, а потом ее там не оказалось.

Удивленно вскинутая бровь была мне ответом.

— Понятия не имею, о ком ты. — Через пару секунд он вернул очки на место. — У тебя богатая фантазия.

Ну что ж, возможно.

— А зачем над дверью прибит деревянный черт? — не унималась я, решив разом узнать ответы на все мучившие меня загадки. — Он же кошмарный! Давайте его снимем!

— Черт принадлежал твоему отцу, я не стану его трогать.

— Какого лешего ему понадобилось прибивать это пугало над дверью?

— Максим тоже был человек с фантазиями, — он усмехнулся. — Должно быть, это у вас семейное. Не трогай черта, пусть висит. Как память.

— Скажите, пожалуйста, какая щепетильность, — пробурчала я.

— Если я ответил на все твои вопросы, я бы предпочел пойти к себе, — Сирин помешал ложечкой остывающий кофе. Затем подхватил чашку и медленно удалился.

Еще мне интересно, где прятался Викентий Павлович вчера ночью, но я не стану догонять соседа, чтобы прояснить ситуацию. Я и так узнала слишком много для того, чтобы оставаться в Питере. Срочно домой! В Лесной городок! В голове не укладывается. Представить себе не могу, чтобы взрослый представительный мужчина в очках и с почтенной проседью в волосах сидел, затаившись, в какой-то каморке и наблюдал за перепуганной девицей, которая мечется по квартире и разыскивает его! Сумасшедший дом!

После общения с Сириным простой и понятный Василий мне уже не казался таким уж назойливым, каким виделся раньше. Все. Хватит. Пусть Илья отвезет меня на вокзал. Я отправилась в комнату, наскоро причесалась, собрав на затылке хвост, слегка подкрасилась и, закинув на плечо сумку, устремилась на улицу, надеясь больше никогда не переступать порог этого дома.

* * *

Редакция «Аполлона» размещалась на втором этаже одного из дворцов восемнадцатого столетия на живописной набережной Мойки, неподалеку от последней квартиры Пушкина, в которой умер поэт. Выбор пал на эти апартаменты не случайно. Ходили слухи, что здесь, по адресу Мойка, 24, разыгралась когда-то история, описанная Пушкиным в «Пиковой даме». По давно заведенной традиции петербургская богема ложилась спать довольно поздно, проводя вечера, а зачастую и большую часть ночи в беседах и спорах об искусстве, начинающихся в литературных кружках и плавно перетекающих в артистические кабаре и рестораны. Поэтому в редакцию сотрудники «Аполлона» подтягивались лишь после полудня. Подъезжали на извозчиках и моторах, и среди них нельзя было не заметить известных персон. В двери редакции входили поэт и критик Иннокентий Анненский, собственно, и вдохновивший Маковского на создание журнала. Одиозный автор «Крыльев» Михаил Кузмин, заведовавший секцией прозы. Сергей Ауслендер, отвечавший за театральный отдел, и Алексей Толстой, печатавший в журнале свои стихи и прозу. Был среди них и немецкий переводчик Гюнтер, пронырливый молодой человек, запросто вхожий в любую артистическую гостиную.

В тот день немец Гюнтер заехал за Гумилевым в Царское Село. Поэт обитал в родительском доме в комнате, увешанной шкурами антилоп и тигров, поверх которых красовалось тонкое арабское ружье, коим Николай Степанович и добыл свои трофеи во время путешествия по Африке. Приятели позавтракали у Данона и, выйдя на свежий воздух туманного Петербурга, обогнули дом и свернули в хорошо им известную подворотню на Мойке. Поднялись наверх, направо по лестнице, и очутились у дверей редакции. «Аполлон» занимал две комнаты на втором этаже. В дальнем помещении сотрудники журнала, как обычно, пили чай с ромом и в ожидании посетителей вели оживленные беседы, обсуждая готовившийся к выпуску номер. Маковского среди них не было. Издатель простудился и лежал с температурой дома. До приемных часов оставалось изрядно времени, и Гумилев, забрав у секретаря стопку пришедших на адрес редакции конвертов со стихами, уселся их просматривать. Взяв в руки очередное послание, необычным образом запечатанное черным сургучом, на котором прослеживался печатный оттиск «Vae victis!» [2] , Николай Степанович взломал печать и вытряхнул из конверта глянцевый листок с траурным обрезом. От листка повеяло тонкими духами, и недоумевающий поэт погрузился в чтение. Стихи, написанные изящным почерком от имени юной девы, показались Гумилеву на редкость удачными. Подписи под стихотворными строфами не оказалось, стояла только одна буква «Ч». Заинтригованный и приятно удивленный Николай отложил письмо в сторону, чтобы вечером передать Маковскому. Затем отобрал еще несколько достойных главного редактора сочинений и вручил их Волошину, собиравшемуся навестить занедужившего шефа. Ближе к вечеру Макс накинул на широкие плечи бархатную куртку, пристроил на буйные кудри цилиндр и отправился к Маковскому.

Вне всякого сомнения, Петербург был одним из красивейших городов, которые Волошин видел в своей жизни. А повидал он немало. Поэт путешествовал пешком по Италии, бывал в Испании, подолгу жил во Франции. Ему было с чем сравнивать. Миновав Певческий мост, Максимилиан Александрович оглянулся на капеллу, любуясь на открывающийся вид, и помахал рукой прекрасному зданию. Его вдохновляло и радовало все — кружевные перила моста, вид на площадь, клинообразный угол бывшего министерства иностранных дел, из-за которого разворачивалась гигантская перспектива с одинокой колонной посредине, виднеющимся вдали Исаакиевским собором и шпилем Адмиралтейства. На шпиле играли лучи заходящего солнца, отражаясь в Неве. И далее, по Мойке был виден изгиб реки, мосты через Зимнюю канавку, арка, перекинутая к Эрмитажному театру. От одного только вида города захватывало дух и останавливалось сердце. Путь поэта лежал в Царское Село, где жил издатель «Аполлона». Маковский рос среди муз, и это не могло не сказаться на восприятии окружающего мира. Отец, дед, оба дяди и тетушка Сергея Константиновича были художниками, и довольно известными. В петербургской среде Маковский слыл человеком утонченным до такой степени, что, говорят, предложил сотрудникам появляться в редакции не иначе, как в смокингах. Однако не встретил понимания у вольнолюбивых людей искусства и затею свою оставил. Сотрудники журнала называли его Папа Мако. Издатель «Аполлона» старался во всем походить на известного эстета Александра Бенуа и совсем так же, как эрудит и идеолог «Мира искусства», задавать тон современной художественной критике. Папа Мако ценил все утонченное и изящное и очень сокрушался, что с «Аполлоном» не сотрудничают балерины Мариинского кордебалета. Однако отвращение к реалистам-бытовикам, наводнившим толстые журналы, не мешало ему бороться с десятилетним засильем символизма в поэзии. Журнал свой он мыслил не иначе как оплот непреходящих ценностей в круговороте поэтических течений начала нового века. Душа просила чего-то необычного, пронзительного и яркого. Такого, чего раньше еще не бывало. Подоспевший Волошин со стихами Черубины пришелся как нельзя более кстати.

Прихворнувший хозяин встретил гостя в постели. На резном журнальном столике рядом с кроватью стоял телефон, по которому глава редакции общался с сотрудниками и отдавал распоряжения относительно подготовки номера. Усадив Макса рядом с собой на стул и велев принести кофе, Маковский принялся просматривать письма. И замер, взяв в руки конверт Черубины. Волошин острым взглядом, примечающим малейшие движения человеческой души, наблюдал за шефом. Внимательно следил, как сургучная печать, траурный обрез листа и, главное, сами стихи производят на Папу Мако неизгладимое впечатление, меняя его лицо.

— Не знаете, кто она такая? — дрогнувшим голосом поинтересовался Маковский, пробегая глазами листок.

— Понятия не имею, — с чрезмерной искренностью ответил Волошин, внутренне ликуя.

— Это потрясающе! — воскликнул издатель, перечитывая стихи снова и снова. Глаза его горели, бледные щеки покрыл жаркий румянец. — Вот видите, Максимилиан Александрович, я всегда вам говорил, что вы слишком мало обращаете внимания на светских женщин! Посмотрите, какие одна из них прислала мне стихи!

И Маковский с выражением принялся читать:

С моею царственной мечтой

Одна брожу по всей вселенной,

С моим презреньем к жизни тленной,

С моею горькой красотой.

Царицей призрачного трона

Меня поставила судьба…

Венчает гордый выгиб лба

Червонных кос моих корона.

Но спят в угаснувших веках

Все те, кто были бы любимы,

Как я, печалию томимы,

Как я, одни в своих мечтах.

И я умру в степях чужбины,

Не разомкну заклятый круг.

К чему так нежны кисти рук,

Так тонко имя Черубины?

— Действительно, недурно, — осторожно проговорил Волошин, опасаясь переиграть.

— Недурно? Да стихи просто великолепны! — горячился редактор. — Такие сотрудники для «Аполлона» необходимы! Нужно немедленно написать ей ответ!

И Сергей Константинович, вооружившись пером, на прекрасном французском языке обратился к Черубине де Габриак с предложением порыться в старых тетрадях и прислать в редакцию все, что она до сих пор писала.

* * *

Старенькая «Мазда» стояла у подъезда, а Илья расхаживал вокруг машины, ногой в лакированном ботинке постукивая по колесам. Для загородной прогулки вид у него был чересчур пижонский, и я не сдержалась от улыбки.

— Ну что, поехали? — небрежно распахивая переднюю дверцу, проговорил папин коллега.

— Поехали, — я устроилась на сиденье.

Калиберда занял водительское место, повернул ключ в замке зажигания, но вместо ровного шума мотора послышалось глухое ворчание и подозрительный стук.

— Черт, — выругался водитель. — Купил старье на свою голову.

И с сожалением протянул:

— Вот так и бывает, Жень! Пришлось продать свою новую машину, а эту рухлядь взять.

— А что так?

— Надо же на чем-нибудь ездить.

Машина все-таки тронулась. Мы свернули за угол, и, глядя на мелькающие за окном дома соседней улицы, я проговорила:

— Знаешь, Илья, я тут подумала и решила вернуться в Москву. Не нужна мне ни дача, ни квартира. Если отец все оставил Алике, пусть так и будет. Мы обязаны уважать волю покойного.

Калиберда вильнул рулем и резко затормозил у обочины.

— Жень, ты что, с ума сошла? — он удивленно смотрел на меня. — И квартира, и дача достанутся Альке?

— Если папа так решил…

— Я описал ситуацию адвокату, он говорит, что половина наследства совершенно точно твоя!

— Пусть Алика дачу и забирает, — не стала я спорить. — Как госпожа Боярская хотела. Мне все равно.

— И ты готова остаться в коммуналке с Сириным? — Губы Ильи тронула ироничная улыбка.

— А что тебя удивляет?

— Ты с ним общалась?

— Так, перекинулась парой слов, — уклончиво ответила я, стараясь казаться правдивой.

Парень помолчал, барабаня тонкими смуглыми пальцами по кожаной оплетке руля, и сдавленно заговорил, глядя в окно:

— Я веду раздел моды, знаю многих людей из тусовки, которые крутятся вокруг подиумов. Моделек там всяких знаю, стилистов, дизайнеров. Так вот. Есть у меня знакомый, Бейзил Колин, один из лучших питерских фотографов. — Тонкие пальцы откинули со лба прядь смоляных волос и снова вернулись на руль. — Сидели мы как-то в одном кабаке и разговорились про детство. И Бейзил вспомнил, что жил когда-то на улице Луталова и знал Максика. И Сирина тоже знал. Только Сирин держался особняком, ни с кем не дружил, а Максик, наоборот, просился в дворовую компанию, но его не брали. Во-первых, он был чужак и нечасто выходил во двор, а во-вторых, у него все время был открыт рот из-за хронического гайморита, и пацаны его дразнили. Максик уже тогда был большим весельчаком, и, чтобы отомстить ребятам, стащил с веревки, на которой сушилось белье, белые трусы предводителя ребячьей шайки. Стащил и вымазал коричневой краской, после чего вернул на место. Как только главарь понял, над чем хохочут его приятели, он сдернул оскверненные трусы с веревки и припустил за Максиком по двору, на ходу вопя, что заставит Максика их сожрать. В том, что это дело рук Мерцалова, главарь не сомневался, ибо видел, как тот зачем-то возится около белья, но не придал этому значения. Ребята загнали Максика в подвал, повалили на землю и стали пихать тряпичный ком в рот. Пихали до тех пор, пока не протолкнули в глотку. Максик сначала дергался, а потом затих. Только тогда мальчишки поняли, что Максик задохнулся. Все тут же разбежались кто куда, бросив Максика на земле, и тогда в подвал спустился Кеша Сирин, наблюдавший за экзекуцией через крохотное подвальное окно. В одной руке у Сирина был школьный портфель, в другой — авторучка, которой он с размаху пробил Максику горло. Теперь бы сказали, что он провел экстренную трахеотомию, но в то время Голливуд еще не наводнил нашу страну брутальными фильмами, и простые обыватели ничего не знали об этом суровом приемчике по оказанию первой медицинской помощи. Открыв доступ воздуха к легким Максика, Сирин выволок его на улицу, и только потом взрослые вызвали «Скорую», и твоего будущего отца до конца реанимировали уже в больнице. На тот момент героям этой истории было по девять лет.

Он задумчиво посмотрел на меня и закончил:

— Жень, я рассказываю это для того, чтобы ты понимала, с кем тебе предстоит иметь дело. От таких людей, как Сирин, лучше держаться подальше. Мой тебе совет — требуй у Альки дачу.

Нельзя сказать, что я узнала о папином соседе что-то новое, но все же история начала их дружбы меня впечатлила. Я колебалась, и Илья продолжал меня дожимать:

— Давай съездим, Жень, посмотрим, и ты решишь, надо оно тебе или нет. Мы ведем беспредметные споры. Нужно четко понимать, о чем идет речь. Ключи-то нашла?

— В кармане лежат.

— Так что, едем?

— Ладно уж, поехали, раз собрались.

И машина, гремя деталями, снова тронулась в путь. Мы выехали из города и повернули в сторону области. Мимо окон мелькали негустые перелески, низкое небо нависало над зеленеющими полями. Некоторое время машина мчалась по шоссе, и я читала указатели с названиями населенных пунктов, сменявших друг друга. Затем мы свернули на проселочную дорогу и, миновав несколько деревень, въехали в дачный поселок. Проехав его насквозь, повернули к лесу и остановились у невысокого забора из покосившегося штакетника, на котором буйно цвела плесень. За забором простирался яблоневый сад в белой дымке цветения. Давно не крашенный дом утопал в кустах распустившейся сирени, под которыми виднелась грубо сколоченная скамейка. На калитке висел ржавый замок, и я полезла за ключами. Вытащив связку, я попыталась открыть калитку.

— Эй! Вы к кому?

Грозный окрик заставил меня замереть, словно пойманную на месте преступления. Старуха перегнулась через соседний забор и пристально наблюдала за моими действиями.

— Здравствуйте, Ксения Ивановна, — заулыбался Калиберда. И, сделав грустное лицо, пояснил: — Это дочь Максика. Его вчера похоронили, и я привез Евгению на дачу. Хочу ознакомить с причитающимся ей наследством.

— Отчего ж это он помер? — растерялась старуха. — Вроде здоровый был.

— Работа нервная.

Илья кивнул на замок, намекая, что я могу продолжать.

— И не говори, сынок, — сокрушенно вздохнула соседка. — Сейчас у всех нервы слабые. Мы крепче были. Выносливее.

Старуха повернулась и зашаркала розовыми калошами из «Ашана» по тропинке к своему дому, уходя от забора все дальше и дальше.

— Не бабка, а всевидящее око, — иронично заметил Калиберда. — Никогда не знаешь, когда она вынырнет из-за забора.

Ключи гремели друг о друга, отчаянно мешаясь. Я возилась довольно долго, но только предпоследний ключ подошел к замку. Оставив замок болтаться на одной дужке, я вошла на участок. Илья предусмотрительно снял замок с петли, сунул в карман и только после этого двинулся за мной. Потом он распахнул ворота и, маневрируя, загнал машину на участок.

— На майские праздники только-только приезжали, — хмуро проговорил он, выбираясь из машины и осматриваясь по сторонам. И, кивнув на беседку, рядом с которой виднелись белые пластиковые стулья и покрытый дождевыми лужицами стол, поделился: — Вон там шашлыки жарили.

И с горечью добавил:

— Даже не верится, что Максика больше нет.

Затем обвел широким жестом выкошенную лужайку, за которой простирались садовые деревья, и деловито сказал:

— Ну, вот, Жень, смотри. Это и есть дача. Домик, конечно, не очень, зато земля здесь дорогая.

Двухэтажный дом отца и впрямь выглядел покосившимся и ветхим, но резные наличники и крыльцо делали его трогательно старомодным и оттого довольно милым. Я двинулась к дому, намереваясь осмотреть его изнутри.

— В прошлый раз я здесь куртку спортивную оставил, — вдруг сказал Илья, устремляясь следом за мной. — Жень, в доме поищем?

— Давай посмотрим, — согласилась я, поднимаясь по ступеням крыльца и начиная подбор ключей к запертой двери.

— Для чего вся эта связка? — сердито бормотала я, мучаясь с ключами. — Неужели нельзя было оставить два нужных, а остальные снять?

— Ты не понимаешь, все ключи нужны.

Он дышал мне в затылок табаком и хорошим парфюмом.

— От бани, от сарая, от шкафов всяких-разных…

На этот раз мне повезло больше, и я попала в цель с третьего раза.

— Начинаю осваивать непростое дело домушника, — обернулась я к Калиберде, плечом налегая на просевшую дверь.

Дверь скрипнула и тяжело подалась вперед. В доме было темно и прохладно, пахло полынью и разогретой на солнце древесиной. В углу при входе висела какая-то одежда, и я кивнула Илье:

— Проверь, может, здесь твоя куртка?

— Я на вешалке поищу, а ты в спальне, — попросил парень. — В последний раз я там ночевал.

Должно быть, я посмотрела на него чересчур подозрительно, и Калиберда протестующе поднял руку.

— Да ну, Жень! Никаких глупостей, честно! Я же обещал.

И, отвернувшись в угол, начал увлеченно рыться в дождевиках и ветровках. А я отправилась в глубь дома искать спальню. Миновала забитую мебелью кухню, заглянула в кладовку, заставленную пустыми бутылками, прошла мимо гостиной со старенькой стенкой и ковром на полу и за фанерной перегородкой увидела темную комнату. Створки на окнах были закрыты, и от этого в помещении царил непроглядный мрак. Обшарив стену, я нашла за шкафом выключатель. Вспыхнул свет, и сразу же в глаза бросилась широкая кровать, застеленная цветастым покрывалом. Так, чудесно. Вот и спальня. Я подошла к шкафу и распахнула створки. Одна половина занята мужскими рубашками, пиджаками и брюками на вешалках, во второй на полках разложено стопками белье, свитера, спортивные костюмы. Я начала перебирать вешалки, выискивая ветровку, как вдруг свет потух и дверь с громким щелчком захлопнулась.

— Илья! — позвала я, думая, что парень по недоразумению погасил свет, не заметив меня у шкафа. — Илья, включи свет!

Вокруг царила подозрительная тишина. Вот тебе и «никаких глупостей». Что это за бред? Ошибка? Неудачный розыгрыш?

— Калиберда, хватит шутить!

Не услышав ответа, я отправилась включать свет сама. Протянула руку за шкаф и щелкнула выключателем, но безрезультатно. Раз за разом я нажимала на упругую пластиковую клавишу, еще минуту назад исправно приводившую в действие трехрожковую лампу под потолком, однако свет не загорался. То и дело ударяясь о каркас кровати, на ощупь приблизилась к двери и навалилась на нее плечом. Дверь не поддалась, запертая на добротный замок.

— Илья, хватит валять дурака! — закричала я, барабаня в дверь кулаками.

Посчитав, что наделала достаточно шума, замерла, прислушиваясь к тому, что происходит в коридоре. Мне показалось, что я услышала голоса. Мужской и женский. Они о чем-то спорили, но слов было не разобрать. Голоса из коридора переместились за стенку, где, как я помнила, была гостиная, и принялись что-то обсуждать. Забавно получается. Значит, Илья притащил меня на дачу с одной-единственной целью — попасть в дом. Он мог бы залезть сюда и без меня, но, должно быть, опасался, что бдительная соседка его заметит и поднимет шум. То-то он так переживал, не забыла ли я ключи! А где-то здесь, неподалеку, его поджидала сообщница. Парочка заперла меня в спальне и теперь ругается в гостиной. Интересно, почему именно там? Ничего не видя в окружающей темноте и пребольно ударяясь о мебель, я двинулась к окну, попытавшись открыть хотя бы его, чтобы выбраться на улицу. Впотьмах налетела на торшер, с грохотом его опрокинула и, подняв, нажала кнопку на подставке, пробуя включить. Результат был тот же, что и с люстрой. Кнопка щелкала, свет не загорался. Пробравшись к окну, я загремела засовами. Но плотно закрытые ставни заперли еще и снаружи, и все мои попытки были обречены на провал. Черт, и сумку с мобильником оставила в прихожей! Все, что я могла сделать, это колотить кулаками в стену, осыпая проклятьями вероломного Калиберду и его неведомую подружку. Выбившись из сил, улеглась на кровать и стала прислушиваться к шуму за стеной. Лежала я до тех пор, пока не замерзла. Накрывшись покрывалом, согрелась и, вымотанная бессонной ночью, провалилась в сон.

* * *

Дорога из Царского Села показалась Волошину невероятно длинной. Ему не терпелось обрадовать Лилю рассказом о посещении Папы Мако, а также поведать, какие восторженные отзывы делал редактор «Аполлона» на стихи Черубины. На серо-розовый город опускался тихий вечер. Волошин торопливо шел по Петербургу, как бородатый Зевс, и прохожие изумленно оборачивались ему вслед, удивляясь гротесковой внешности Макса. Поэт привык видеть удивление на лицах людей, отлично зная, какое впечатление производит, и нередко специально эпатировал публику, будучи всегда очень доволен собой. Невысокий, приземистый, он носил демонстративно пышную бороду и буйные кудри, одеваясь по старой привычке так, как ходят парижские студиозусы в Латинском квартале.

Раз произошел презабавный случай. Как-то Максимилиан Александрович получил письмо. Незнакомая девушка писала, будто бы очень хочет видеть автора ее любимых стихов и что будет ждать его на бульваре на первой скамейке. Волошин шел в гости к друзьям, ему было как раз по пути, и поэт завернул на бульвар. На условленной скамейке сидела гимназисточка, довольно некрасивая, и, сильно волнуясь, ждала автора полюбившихся ей строф. Волошин приблизился к поклоннице, снял цилиндр и, учтиво склонив буйно заросшую голову, своим высоким мягким голосом проговорил:

— Сударыня, позвольте к вам присесть.

Девица вспыхнула, окинула быстрым взглядом его короткие штаны, бархатный плащ-крылатку, широкое бородатое лицо, улыбающиеся губы и возмущенно выдохнула:

— Да как вы смеете?

Волошин извинился, сел напротив нее, развернул «Новое время» и принялся наблюдать за расстроенной девушкой, впивающейся глазами в каждого проходящего мимо привлекательного господина, опасаясь пропустить своего кумира. Так и не дождавшись обожаемого поэта, гимназистка поднялась со скамейки и ушла. Следом за ней поднялся и Волошин, свернул газету и отправился своей дорогой. Этот случай очень хорошо отражал отношение к Волошину окружающих, не знакомых с его внутренней сутью.

Дом Лили стоял в глубине улицы, сразу же за сквером. Девушка жила на втором этаже, в комнатке, которую снимала у вдовы композитора Чудинова. Доходные дома со сдаваемыми внаем квартирами были в дореволюционном Петербурге явлением довольно распространенным и не вызывали ни у кого удивления. Редко когда в «барской» квартире жили ее владельцы, чаще всего это были квартиросъемщики, среди которых попадалось чиновное дворянство, промышленники или вот, как в случае с Чудиновыми, творческая интеллигенция. Когда снимать подобные апартаменты становилось почему-либо накладно, одну из комнат пересдавали жильцу. После смерти композитора вдова Зоя Владимировна почувствовала себя стесненной в средствах и решила обзавестись жиличкой. Расспросив знакомых, вдова Чудинова выяснила, что учительница приготовительного класса из гимназии по соседству Елизавета Ивановна Дмитриева была бы не прочь снять небольшую уютную комнату, и предложила ей арендовать бывшую детскую. Сын Чудиновых давно вырос и жил отдельно от родителей, так что надобность в подобном помещении отпала. Максимилиан Александрович вошел в чистое парадное, учтиво поздоровавшись со швейцаром, до блеска натиравшим постным маслом мозаичную площадку, и, поднявшись по покрытой ковром лестнице на второй этаж, позвонил в дверь. Открыла вдова Чудинова. Из прислуги осталась одна лишь кухарка Марта, остальных вдова рассчитала, стремясь сократить расходы. Чтобы не ссориться с Мартой, Чудинова взяла на себя часть забот по дому и теперь сама ходила открывать дверь. К Лиле вдова относилась, как к младшей сестре, считая девушку беспомощной и плохо приспособленной к жизни. Дружбу жилички с поэтической элитой Северной Пальмиры Зоя Владимировна не одобряла, называла поэтов людьми пустыми и никчемными, думая женить на Лиле своего младшего брата, пехотного капитана Вольдемара Сысоева.

Максимилиан Александрович вошел в длинный коридор, по правой стороне которого тянулась анфилада комнат. Комната Лили была последней из них. С другой стороны, недалеко от кухни, располагалась комната прислуги. Должно быть, там сейчас гладили, ибо оттуда доносилось шипение утюга и вырывались клубы пара, как из прачечной. Кинув быстрый взгляд в распахнутую дверь «прачечной», Волошин поспешно миновал коридор и заглянул к подруге. Лиля сидела за столом и работала. Комнатка не отличалась большими размерами и порядком, в ней было множество книг, разложенных по столу и расставленных по полкам. В углу белел голландскими изразцами нетопленый камин. От окна тянуло сквозняком, и девушка куталась в теплую шаль. Лиля вскинула голову и вопросительно посмотрела на Макса. Друг снял куртку, пристроил на вешалку цилиндр и шагнул к столу.

— Лиля, у меня хорошие новости, — как добрый лев, улыбнулся Волошин. — Маковский буквально очарован твоими стихами. Папа Мако при мне написал письмо и отослал его на почтамт до востребования. Он просит прислать все, что у тебя есть. На мой взгляд, очень лестно для начинающего автора получить подобное предложение.

— Да, конечно, я отправлю в редакцию столько стихов, сколько будет нужно! — смущенно зарделась поэтесса. И тут же заволновалась: — Погоди, о чем же написать?

— Мне кажется, Лиля, что у нашей благородной Черубины непременно должен быть свой герб, — мечтательно проговорил друг. — Давай-ка подумаем, как мог бы выглядеть герб Черубины де Габриак.

Стук в дверь прервал рассуждения Волошина. Гость замолчал, наблюдая, как створка приоткрылась и в образовавшийся просвет просунулась голова Зои Владимировны. Вдова ревниво взглянула на поэта и взвинченным тоном заговорила:

— Я, конечно, извиняюсь, но вам, Елизавета Ивановна, звонят по телефону.

— Кто звонит? — насторожилась Лиля.

— Мужчина.

— Зоя Владимировна, сделайте одолжение, скажите, что меня нет дома, — взмолилась девушка.

— Не могу, — покачала головой вдова. — Я уже сказала, что вы есть.

Лиля тяжело вздохнула и отправилась отвечать на звонок. Как она и полагала, это был брат Чудиновой Вольдемар, которому вдова, вероятно, позвонила сразу же, как только увидела гостя квартирантки, наверняка пригрозив, что если братец не вытащит Лилю прямо сейчас на прогулку, то потеряет ее раз и навсегда. Так случалось каждый раз, когда в гости к Лиле приходил кто-нибудь из друзей. Не будучи красавицей, Лиля тем не менее пользовалась успехом у мужчин. Представители сильного пола считали ее, что называется, интересной, находя улыбку девушки обаятельной, а высказывания остроумными, и часто заглядывали к ней в гости. Стоит заметить, что, отправляясь в Коктебель с Гумилевым, Лиля уже тогда не была свободна и имела жениха, студента-инженера Васильева, которому обещала отдать свою руку и сердце. Всеволод Васильев, именуемый друзьями Волей, ничем не примечательный молодой человек с невзрачной внешностью и мягкими манерами, отбывал в тот год воинскую повинность. В невесте своей он растворился целиком и полностью, не желая замечать ее романов на стороне и даже где-то предоставляя Лиле право заводить эти романы. Лиля любила Волю особой, жалостливой любовью, отношение его к себе очень ценила и в случае любовных неудач думала о нем, как о тихой пристани.

— Лиля, добрый вечер, это Вольдемар, — промямлила трубка. — Сегодня в Мариинке дают «Фауста». Я мог бы чертовски легко достать билеты, и мы могли бы чертовски приятно посмотреть эту вещь.

— Простите, Вольдемар Владимирович, но как раз сегодня я занята, — оборвала ухажера Лиля, стараясь не замечать недовольного взгляда вдовы, бесцеремонно застывшей в дверях ее комнаты и внимательно прислушивающейся к телефонной беседе. — Прямо сейчас я ухожу, вы застали меня дома совершенно случайно, — с вызовом глядя в глаза квартирной хозяйке, добавила она.

Чудинова в сердцах притопнула ногой и заторопилась по коридору в сторону кухни, на ходу покрикивая на прислугу, гремевшую утюгом.

Вернувшись в комнату, Лиля озадаченно нахмурила лоб и проговорила:

— Макс, здесь нам не дадут поговорить, поедем лучше к Лиде!

Девушка надела перед зеркалом шляпку, всунула руки в предложенное Максом летнее пальто и, похлопав перчатками по ладони, нетерпеливо взглянула на Волошина.

С Лидией Брюлловой Лиля была знакома очень давно, с самого раннего детства. Маленькая красивая Лида, с точеным профилем и гладкими черными волосами, так похожая на женские головки, которые писал ее предок Карл Брюллов, очень нравилась хромоногой девушке. Еще в гимназии подруги делились всеми радостями и печалями, которые выпадали на их долю. Затем вместе увлеклись теософией и подолгу обсуждали прочитанные мистические книги. Лида была единственная, кто кроме мамы знал про Того Человека, который столь рано ввел Лилю во взрослую жизнь. Он был похож на поэта Вячеслава Иванова. Лиля часто бывала у Иванова на «башне», где проходили вечера, и сперва не замечала очевидного сходства, но, когда Вячеслав вдруг неожиданно улыбнулся, Лиля была поражена, узнав так хорошо знакомую змеиную улыбку. У Того Человека был такой же большой лоб, длинные прямые волосы цвета соломы. И бледно-голубые глаза, которые становились совсем белыми, когда он гневался. Он был насмешлив и едок, и мама очень его любила. С появлением Того Человека в доме Дмитриевых для Лили начался настоящий кошмар. Нельзя не признать, что она ему многим обязана. Именно после общения с ним Лиля начала писать стихи. Тот Человек много говорил с ней. Он хотел, чтобы в ней пробудилось все и сразу. Когда же этого не случилось, он желчно заявил, что она такая же, как все. Он хотел, чтобы она была невероятно образованна. Он, Лиля потом это поняла, занимался оккультизмом и дал ей первые основы теософии, но он не был теософом. Он был Падшим Ангелом. И он был влюблен в нее, он требовал от нее любви. Лиля в то время еще совсем ничего не понимала. Иногда она соглашалась и говорила, что будет его любить, и тогда он начинал насмехаться над ней. Он был женат, его жена все знала и страшно ревновала. Жена делала Лиле ужасные сцены, все точно сошли с ума и забыли, что девочке только тринадцать лет. Это случилось в день именин Лили, рано утром. Он овладел ею, и внутри настало каменное спокойствие. Лиля вышла через минуту, туда, где были люди. И никто ничего не заметил. Даже мама не заметила. Или сделала вид. Ведь мама любила его, и она была на его стороне… Весь мир был против нее, и Лиля не знала, что делать. У Лили было ощущение, что у нее нет детства. Она не любила и боялась о нем думать, никогда не называя по имени, а только исключительно «Тот Человек». Но у Лили была Лида, и она скрашивала ужас происходящего. И если и было в Петербурге место, где девушка могла остаться наедине с собой и спокойно поработать над стихами, то это у Брюлловой дома. Дождавшись, когда друг оденется, Лиля подхватила его под руку и направилась к входной двери, делая вид, что не замечает недовольного взгляда хозяйки.

До дома Брюлловых идти было довольно далеко, но извозчика брать не хотелось, а на таксомотор не было денег. Лиля жила на зарплату учительницы в одиннадцать рублей, подрабатывая уроками, и экономила на всем, включая еду и одежду. Что же удивляться, что ее не приняли в редакции? Ее мешковатое платье, купленное в дешевом магазине, не могло вызвать у Маковского ничего, кроме брезгливости. Макс тоже не мог себе позволить широких жестов, не имея свободных денег и возлагая большие надежды на будущие гонорары, обещанные ему в «Аполлоне». Погода стояла хоть и прохладная, но по-сентябрьски сухая, и располагала к приятной прогулке. Молодые люди неспешно шли по узким питерским улочкам и обсуждали детали биографии Черубины. Прорабатывали каждый вопрос, который может возникнуть у Маковского и поставить Лилю в тупик. И, подходя к дому Брюлловой, они уже имели четкое представление обо всех этапах жизни прекрасной католички.

Лида очень обрадовалась, увидев в дверях лучшую подругу и преданного ей поэта. Девушка увлекла гостей в свою комнату и с интересом выслушала про затею, родившуюся в голове Волошина. Мысль вызвать к жизни Черубину из глубин Лилиной души привела ее в ужас.

— Лиля, милая, ты не боишься? — шепотом спросила она, отведя девушку к окну.

— Что ты, Лида, чего мне бояться? — не поняла Дмитриева.

— Как чего? — обеспокоенно зашептала подруга. — Ведь страшно прибегать к помощи беса, все-таки твой Габриак — бес!

И, обернувшись к Волошину, сердито осведомилась:

— Максимилиан Александрович, как вам пришло в голову дать Черубине чертово имя?

— Не в имени дело, — обхватывая ладонью бородатый подбородок, задумчиво покачал головой Макс. — Дело в глубинной Лилиной сути, сокрытой от чужих глаз. И суть эту зовут Черубина. Хочешь ты этого, Лидуша, или нет, а покровительствует Лиле бес Габриак.

— Заигрывание с силами зла еще ни для кого не проходило даром! — стояла на своем маленькая Брюллова.

— Что такое зло, милая Лида? — вкрадчиво проговорил Волошин. — Зло — это всего лишь неверно истолкованное добро.

Хозяйка задумалась над словами гостя и некоторое время смотрела в окно, размышляя.

— И все-таки не нравится мне имя беса в качестве фамилии, как-то боязно за Лилю, — наконец вымолвила она.

Волошин сделал вид, что не замечает недовольства Лиды.

— Черубина дама благородная, и ей необходим герб, — проговорил он. — Что скажешь, Лидия?

Идею с гербом Лида одобрила, тем более что у старинного дворянского рода Брюлловых тоже имелся свой герб. Герб предков Лиды представлял собой щит, рассеченный горизонтально на две части. В нижней его части, в лазоревом поле, был изображен золоченый бобр, несущий на спине золотую колонну и сопровождаемый такой же пчелой. В золотой главе щита располагалось черное стропило, под которым сияла червленая о шести лучах звезда. Гербовый щит венчали дворянский шлем и корона. Герб был, несомненно, хорош. Для Черубины де Габриак было решено придумать что-нибудь похожее, чтобы окончательно сразить Папу Мако благородностью начинающей поэтессы, ищущей покровительства у издателя «Аполлона».

* * *

Проснувшись, я долго лежала, пытаясь понять, где нахожусь. Подо мной незнакомая кровать с железными шарами. У стены — грубый трехстворчатый шкаф. Окно с ситцевыми занавесками в яркий цветочек. Швейная машинка «Зингер» на чугунной литой подставке. Темный торшер, похожий на перевернутую корзину. И трюмо. В памяти всплыли события последних часов, и я поняла, что это спальня на даче отца. Как странно! В комнате темно, но я вижу обстановку. А-а, вот оно что! В приоткрытую дверь из коридора пробивается свет! Это тем более удивительно, что я могла бы поклясться, что до того, как заснула, дверь была заперта на замок и я не могла из нее выйти. Откинув покрывало, я встала с кровати. Вышла в коридор и опасливо огляделась по сторонам. Свет горел во всех помещениях, исключая спальню, которую я только что покинула. А в коридоре еще витал запах парфюма Ильи. И дым его особых сигарет. Старый дом стонал и скрипел, в нем чувствовалось чье-то незримое присутствие. Я медленно двинулась на кухню. Сердце бешено стучало, готовясь выпрыгнуть из груди.

— Илья? Илья! — озираясь по сторонам, позвала я.

Никого. Пустая кухня. Я прошла мимо заставленного посудой стола, вдоль беленой печи и приблизилась к окну. Снаружи непроглядная тьма. Тьма и ужас. Скрип над головой. Треск половиц. Черт меня дернул сюда поехать! Сколько сейчас времени? Не оглядываясь по сторонам, я быстро вышла в прихожую и взяла со стула свою сумку. Все оказалось на месте — документы, деньги, смартфон. Ощутив в руке его приятную тяжесть, я стала постепенно успокаиваться. Нажала кнопку, взглянула на засветившийся дисплей. Ого, да уже половина второго! Толкнув дверь, вышла на улицу и вдохнула полной грудью ночную прохладу. Низкое небо, усыпанное мириадами звезд, раскинулось над головой, и я даже зажмурилась от восторга. Так низко и близко я видела звезды впервые! Смартфон завибрировал в руке. Звук почему-то выключен, хотя я никогда его не отключаю. Василий! А я как раз собиралась ему звонить.

— Женька, где тебя носит? — вместо приветствия осведомился сводный брат. — Весь вечер звоню, а ты не отвечаешь. У тебя все в порядке?

— Василий, я в Питере. На даче у отца. — Я подошла к навесу, под которым Илья ставил машину. Как я и полагала, ее там не оказалось. Подергала калитку. Заперто.

— Знаю, твой отец умер. — Василий говорил усталым голосом. — Я искал тебя в редакции «Городка». Мне Людмила рассказала.

— Хотела сегодня вернуться домой, но калитка заперта. Хотя это ерунда. Я перелезу через забор, дойду до станции и дождусь первой электрички. Сначала вернусь в Питер, а потом в Москву.

— Оставайся на даче и не смей никуда уходить! — распорядился Василий. — Адрес дачи знаешь?

Я начала припоминать.

— Мы ехали по Московскому шоссе до поселка Варфоломеево. Проехали его насквозь. Остановились у леса. Номер дома не знаю, но папина дача граничит с участком старухи в розовых калошах. Ксении Ивановны. Вокруг дачи отца забор из штакетника и яблоневый сад.

— Никуда не уезжай, Жень, я за тобой приеду! — категорично распорядился Василий и дал отбой.

Все-таки иногда хорошо иметь решительного сводного брата. Это возвращает уверенность в себе. Мне стало не так страшно, но возвращаться в дом я пока что была не готова. Подозрительные стуки, скрип половиц — все это мне очень не нравилось. А с крыльца виднелось окно Ксении Ивановны, неяркий свет которого нес успокоение и вселял надежду. Соседка рядом, стоит только позвать, и бдительная старушка придет на помощь. Или не придет. Зачем ей выходить из своего уютного дома? Да и что она сможет сделать, даже если выйдет? Тогда какая разница, где сидеть? В доме хотя бы тепло, а здесь, на крыльце, у меня зуб на зуб не попадает. Я вернулась в дом и, проходя мимо вешалки, с любопытством взглянула на плащи. Интересно, нашел Илья свою куртку? И вообще, была ли куртка? Сдернув теплый плащ на шерстяной подкладке, я накинула его на плечи и, кутаясь в полы, двинулась в глубь дома. Как тут спать, когда не знаешь, кто скрипел половицами наверху? Надо пойти посмотреть, но как же неприятно! Вот она, лестница на второй этаж. Выключатель на уровне моего плеча. Щелчок, и в уходящем вверх прямоугольнике стало светло как днем. Ступенька за ступенькой я поднималась наверх, туда, откуда совсем недавно доносились подозрительные звуки. В руке я сжимала смартфон, готовясь в любую минуту нажать клавишу вызова и связаться с Василием. Глупо, конечно, и мне бы не помогло, но так спокойнее. Поднявшись на площадку, я огляделась по сторонам. Второй этаж делился на два крыла. В правом стояла ничем не застеленная железная кровать, на панцирной сетке которой высились старые обувные коробки. Вокруг громоздились поломанные стулья, табуретки без ножек, этажерка с отсутствующими полками и разный другой хлам. Левое крыло оказалось под завязку забито строительными досками, и злоумышленнику там тоже негде было укрыться. Все больше и больше успокаиваясь, я спустилась вниз и, мечтая о чае, двинулась на кухню. Однако, поравнявшись с гостиной, увидела беспорядок, которого совершенно точно там раньше не было. Дверцы стенки распахнуты, ящики выдвинуты, полки пусты. На ковре тут и там белели разлетевшиеся из папок бумаги, мужские журналы за прошлые годы и страницы растрепанных книг. Сами папки, раскинув картонные крылья, как убитые чайки на морском берегу, грудой валялись в углу комнаты. Все сразу же встало на свои места. Уговоры, апелляция к справедливости, желание покарать алчную Алику — все это блеф! Илья здесь что-то искал! Несомненно, Калиберда приехал сюда не просто так, «за курткой», а чтобы переворошить отцовский архив. Опустившись на ковер, я принялась перебирать разбросанные бумаги. Многолетние счета за свет и газ, блокноты с вопросами к интервью, записки, заметки, статьи. Письма и открытки. Среди поздравлений первомайских, новогодних, с Восьмым марта и с двадцать третьим февраля на имя Софьи Матвеевны и Андрея Тимофеевича довольно часто встречались карточки, подписанные именем Максим. Должно быть, прежде чем отец унаследовал загородный дом, кто-то из родственников жил на этой даче и бережно хранил все весточки, полученные от родни. В том числе и папины. Я подняла с пола пустую железную коробку из-под печенья и принялась укладывать туда собранные с пола знаменательные даты чьей-то жизни. И тут внимание мое привлекла исписанная общая тетрадь. Она лежал в стороне, и, словно в сказке про Алису в Стране чудес, просилась: «открой меня»! Я раскрыла находку и в первый момент удивилась, увидев знакомые имена героев совсем недавно прочитанных книг брата и сестры Грефов. На первых страницах оказался план к роману «Лиловые сумерки в Соренто», прочитанному мною накануне. План был написан отчего-то рукой отца, почерк которого я научилась узнавать по открыткам. Дальше шла разбивка романа на главы и были выписаны психологические портреты героев. Тетрадь, несомненно, интересная, но читать ее на ходу не хотелось. Хотелось заварить чаю, откусить баранку, пакет с которыми я заметила на кухонном столе, и, попивая чаек, с удовольствием отдаться чтению. Проходя мимо спальни, я заметила, что на покрывале что-то лежит. Я могла бы дать голову на отсечение, что, когда я, проснувшись, откидывала покрывало, на нем ничего не было. И света в комнате не было, это точно. Теперь же он горел так ярко, словно зажгли новогоднюю иллюминацию. Я переводила глаза с сияющей люстры на торшер, с зажженного торшера на включенную настольную лампу, и страх постепенно опять сжимал горло ледяными пальцами. В доме явно кто-то был. И делал все для того, чтобы я об этом знала.

— Эй! Кто здесь? — крикнула я.

И склонилась над покрывалом, разглядывая то, что мне подбросили на кровать. Это был кейс для ноутбука, и лежал в нем как раз-таки ноутбук. Достав компьютер и разложив его на кровати, я вынуждена была признать, что аппарат заблокирован паролем. Зато пароль оказался записан на листе в клеточку и вложен в боковой карман кейса, как будто специально для того, чтобы я без особых проблем смогла им воспользоваться. Все это выглядело весьма подозрительно, словно кто-то очень хотел, чтобы я просто и без затей сумела ознакомиться с находкой. Войдя в ноутбук, я принялась просматривать его содержимое. И вскоре натолкнулась на интересную папку «мои работы», где обнаружила множество текстов статей на окололитературные темы, подписанные М. Мерцаловым. Вне всяких сомнений, это пропавший компьютер моего отца! Но, странное дело, в нем встречались и файлы, озаглавленные в точности так же, как книги Грефов. А «Зимний сон Ульяны» оказался именно тем детективом, который я читала по дороге в Питер. Правда, вариантов текста было несколько, как будто роман дорабатывали, и концовки разные. Я закрыла глаза и принялась анализировать. Сначала тетрадь с заметками к роману. Теперь файл в компьютере. Это не может быть простым совпадением. Неужели отец… Да нет, это полный бред! Не веря, что такое возможно, я снова вернулась к ноутбуку. Открывая один файл за другим, я все больше и больше убеждалась в своей правоте. Замечательные детективы брата и сестры Греф писал мой отец!

— Ох, ничего себе! — вырвалось у меня.

И только сейчас я поняла, что из глубины дома доносится шум работающего телевизора. Черная бездна безумия заглянула мне в глаза. Или это я заглянула в бездну безумия? Мысли путались. В голове шумело. Этого не может быть просто потому, что не может быть никогда. Что за бред? Кто включил телевизор? Машины Ильи на участке нет, значит, он уехал. Разве что оставил свою сообщницу, чтобы она довела меня до помрачения рассудка. Ну что же, посмотрим, кто кого больше напугает! Отложив ноутбук, я выглянула из спальни. Дверь в гостиную, оставленная мною открытой, теперь была плотно притворена. Стараясь ступать неслышно, я стремительно приблизилась к гостиной и, преисполненная решимости выяснить все до конца, рванула ручку на себя. Дверь распахнулась, и в груди похолодело и оборвалось. Беспорядок в комнате никуда не делся, но перед мелькающим экраном телевизора в кресле сидел мужчина. Именно этого человека я вчера видела в гробу с белой молитвенной полоской на ледяном мертвом лбу. Правда, на этот раз покойник был не в черном строгом костюме, а в голубых джинсах и яркой тенниске с эмблемой испанского футбольного клуба. Мой отец оторвал от экрана внимательный взгляд и широко улыбнулся.

— Здравствуй, малыш, — сочным баритоном проговорил он. — Ну что, Женька, давай знакомиться!

* * *

Слабое петербургское солнце пробивалось сквозь бархатные занавески, освещая элегантно обставленную спальню издателя «Аполлона». Сергей Константинович, сидя в кровати, рассеянно листал томик стихов француза Маларме, с нетерпением ожидая прихода Волошина. Еще днем Гумилев позвонил по телефону и сообщил, что получено новое письмо от Черубины, и Максимилиан Александрович вызвался доставить его вместе с остальными бумагами редактору на дом. Предвкушение новой эпистолярной встречи с таинственной незнакомкой приятно волновало кровь, хотя издатель не спешил себе в этом признаться. Маковский был холост и считал себя завзятым сердцеедом, не упуская из поля зрения ни одной достойной внимания дамы. И ему очень хотелось думать, что Черубина именно такова. Он рисовал себе в воображении самый соблазнительный облик, какой мог придумать, и начинал верить, что другой мадемуазель де Габриак и быть-то не может. Звонок в дверь заставил сердце издателя тревожно забиться. Те несколько минут, что Волошин любезничал в прихожей с горничной, передавая ей пальто и шляпу, Маковский напряженно ждал, стоя у окна в шелковом халате и с сеточкой на волосах. Великолепные усы его были напомажены и поставлены в строго горизонтальное положение, даже несмотря на то, что редактор проводил дома не первый день. Изящество и красота во всем были его жизненными принципами. Как только Макс вошел в спальню и поздоровался, глава «Аполлона» торопливо ответил на приветствие и обиженно проговорил:

— Ну что же вы, Максимилиан Александрович, так долго? Заставляете себя ждать.

Приняв из рук сотрудника сверток с бумагами, Маковский нетерпеливо сорвал перевязывавший его шпагат и, разворошив пачку и разбросав бумаги по прикроватному столику, выбрал из стопки писем конверт со знакомым почерком и сургучной печатью. Дрожащими руками извлек листок с траурным обрезом и впился глазами в стихотворный текст.

Червленый щит в моем гербе,

И знака нет на светлом поле.

Но вверен он моей судьбе,

Последней — в роде дерзких волей…

Есть необманный путь к тому,

Кто спит в стенах Иерусалима,

Кто верен роду моему,

Кем я звана, кем я любима.

И — путь безумья всех надежд,

Неотвратимый путь гордыни;

В нем — пламя огненных одежд

И скорбь отвергнутой пустыни…

Но что дано мне в щит вписать?

Датуры тьмы иль розы храма?

Тубала медную печать

Или акацию Хирама?

«Наш герб» он перечитывал раз за разом, восторгаясь прекрасным слогом и изысканными метафорами, употребляемыми поэтессой.

— Особенно хороша концовка, — хвалил Маковский. И нараспев повторил: — Но что дано мне в щит вписать? Датуры [3] тьмы иль розы храма? Тубала медную печать? Или акацию Хирама?

Восхищенный, он не хотел замечать очевидных вещей. Только масон мог так свободно оперировать мифологическими именами Тубала и Хирама. Первый также именовался Тувал-Каин и слыл «отцом кузнецов» и мифическим основателем металлургии. Хирам же Авив прославился как легендарный финикийский литейщик, который участвовал в строительстве храма Иеговы, возведенного царем Соломоном в Иерусалиме. Откуда начинающая поэтесса католического вероисповедания, каковой хотела казаться Лиля Дмитриева, могла знать, что на могилу Хирама, убитого алчными подмастерьями, были возложены ветви акации — символа вечности духа и добрых дел? Скорее, такие подробности могли быть известны масону ордена Великого Востока, каковым являлся Максимилиан Волошин. В поисках проникновения в сверхчувственные миры пытливый поэт побывал спиритом, теософом, антропософом, водил дружбу с белыми и черными магами и даже присутствовал при сатанинских мессах. В Петербурге пересказывали друг другу историю о том, как литератор Амфитеатров пригласил Максимилиана Александровича прочесть лекцию на тему «Предвидения и предсказания Французской революции». Амфитеатров наивно полагал, что раз поэт основательно изучал данную эпоху, то, следовательно, блестяще изложит предложенную тему. Волошин охотно согласился. Взошел на кафедру и в свойственной ему великолепной манере рассказал собравшимся в зале слушателям ряд занимательных историй и исторических анекдотов с оккультным уклоном, чем вызвал негодование администрации учебного заведения. На справедливое замечание Амфитеатрова лектор с достоинством ответил, что рассказывал вовсе не анекдоты, а давно известные факты, которые он проверил по новым непреложным источникам, кои черпает непосредственно из показаний двух очевидиц Французской революции, игравших в ней большую роль. На ехидный вопрос Амфитеатрова, кто же сии дамы, Волошин не без гордости вымолвил, что одна из них королева Мария-Антуанетта, а другая — принцесса Ламбаль. К обеим дамам Волошин наведывается лично, и они сообщают ему много интересного. В ответ на недоуменный вопрос собеседника, как же он может беседовать с женщинами, одной из которых сто пятьдесят один год, а второй — сто пятьдесят семь лет, и, кроме того, и та и другая давным-давно мертвы, поэт махнул рукой и совершенно серьезно пояснил, что обе они уже перевоплощены. Мария-Антуанетта теперь живет в теле графини Х., а принцесса Ламбаль в теле графини З. Рассказчик назвал две известные аристократические фамилии с указанием местожительства перевоплощенных особ королевских кровей. А также посоветовал смущенному писателю познакомиться с графиней Н., ибо она была когда-то шотландскою королевою Марией Стюарт и клятвенно уверяет, что до сих пор чувствует в затылке некоторую неловкость от топора, который отрубил ей голову. В ее особняке на бульваре Распайль случаются премилые интимные вечера. Мария-Антуанетта и принцесса Ламбаль очень с нею дружны и часто ее навещают, чтобы играть в безик [4] . После этой истории Волошин прослыл большим оригиналом, если не сказать хуже. Теперь же большой оригинал вел тонкую игру с ничего не подозревающим Папой Мако. Склонившись к Маковскому, возбужденно перечитывающему письмо, Волошин мягко проговорил:

— Если позволите, Сергей Константинович, я бы хотел взглянуть на почерк девицы.

— Откуда вам известно, что Черубина девица? — быстро спросил зардевшийся издатель, приятно взволнованный этим известием.

— Сие следует из витиеватой черточки над заглавной «F», — невозмутимо ответствовал поэт. — Верный признак, верьте слову. Графология — наука древняя и редко ошибается в своих суждениях. Если желаете, я расскажу вам об авторе этих строк все, что смогу узнать из письма.

Маковский, не подозревая подвоха, сдавленно проговорил, протягивая собеседнику листок:

— Сделайте одолжение, я буду вам очень признателен.

Максимилиан Александрович принял из подрагивающих рук редактора мелованную бумагу с черным обрезом, испещренную каллиграфическими буквами, и, собрав лоб складками, погрузился в изучение рукописи. Через пару минут он высоким голосом заговорил:

— Писавшая вам девушка из знатной семьи, возможно, графского происхождения. Молода, ей лет восемнадцать, не более, ибо очень характерно написание малой «s». Но юная дева пережила большое горе и, возможно, предательство от самого близкого человека. Об этом свидетельствует пессимистичный наклон букв. Автор стихов — ревностная католичка, это видно по их содержанию. Хотя я ошибся, она вовсе не девственна. Но очень сожалеет о своем грехе. Всю свою юность раскаявшаяся грешница провела в монастыре с иезуитами, куда ее отправил деспотичный отец, не подозревавший, что грех Черубины — не ее вина, а ее беда. Ее совратили и предали. Но девушка во всем винит себя. Она считает себя страшно порочной, ибо чудо как хороша, и это сводит с ума мужчин, которые страдают по ее вине.

— И какова же она из себя? — чуть слышно подал голос Маковский.

— Судя по почерку, — осторожно начал Волошин, опасаясь перегнуть палку, — Черубина высока, узка в кости, лицо ее тонко и бледно, а волосы пышные и имеют рыжеватый оттенок. Подробнее описать не берусь, ибо я не ясновидец.

В этот момент зазвонил телефон, и Маковский потянулся к прикроватному столику. Сняв трубку и поднеся ее к уху, редактор сдавленно ответил:

— У аппарата.

Несколько секунд он молча слушал, и по мере того, как абонент на том конце провода говорил, лицо его заливалось ярким румянцем, а глаза все больше и больше округлялись. Прикрывая мембрану трубки ладонью, Папа Мако прошептал, изумленно глядя на Волошина:

— Это она! Черубина!

Волошин тонко улыбнулся и, слегка кивнув, вышел из комнаты, чтобы не мешать приятной беседе. Его расчеты оказались верными, птичка попалась в силок.

* * *

Чай, который заварил папа, оказался как нельзя более кстати, ибо я никак не могла прийти в себя от потрясения. Сидя за столом на кухне, я во все глаза смотрела на подвижное лицо своего родителя, на его выразительные, ярко очерченные губы, тонкий нос и длинные, ниспадающие на плечи волосы. Я хотела знать, каков мой отец? Да вот же он! Веселый, открытый, остроумный! При компактном телосложении и невысоком росте папин голос звучал раскатисто, как иерихонская труба.

— Да брось ты рефлексировать, Женька! Говорю тебе, я не призрак! Хочешь, дотронься до моей руки!

Он протянул мне руку.

— Ты жив, пап! Это невероятно! — растерянно повторяла я, сжимая его ладонь.

— Малыш, я обожаю хорошую шутку, — он широко улыбнулся. — Хотелось узнать, как сослуживцы отреагируют на мою смерть.

Пришлось рассказать.

— Не редакция, а клубок змей! — рокотал он, выслушав мое повествование о поминках. — Неужели Караджанов прямо за поминальным столом меня грязью поливал?

Я кивнула.

Энергия из него так и била ключом. Долго находиться на одном месте отец не мог. Скатав шарик из салфетки, он поднялся из-за стола, отошел в угол кухни, примерился и кинул в мусорную корзину. Попал. Взял еще одну салфетку и снова принялся катать бумажку в ладонях.

— Было дело. Поливал. — Я не собиралась ничего скрывать. — Сказал, что у тебя подлые глазенки.

Еще один бросок, и новая салфетка скомкана в руке. Отец усмехнулся.

— Илюшка на своего дядюшку донос написал, а я крайний!

— Караджанов дядя Калиберды?

Почему-то именно это меня удивило больше всего. Должно быть, потому, что в подлости Ильи я имела возможность убедиться на собственной шкуре, и то, что именно он написал донос, для меня не стало большой неожиданностью.

— Угу. Его племянник. По матери. А парнишка-то оказался подловатый! Караджанов Илюшку десять лет назад из глухого аула выписал. К себе в редакцию взял. А племянник на него в прокуратуру донес. Обиделся, что простым репортером назначили. А кем его было ставить? Замом Караджанова? Так у него уже имеется зам. С высшим университетским образованием, а не с дипломом сельской школы.

— И что племянник здесь искал?

— А этот самый донос. Подметное письмо. У меня есть друг среди прокурорских работников, он мне письмецо-то и отдал.

— Прямо так и отдал? — не поверила я.

Отец с сарказмом посмотрел в мою сторону и многозначительно произнес:

— Ну, не то чтобы отдал. Мне, конечно, пришлось за него заплатить. Но не в этом дело. Просто интересно было посмотреть, как автор пасквиля на мою осведомленность отреагирует. Я показал ему копию и намекнул, что, если Илюша не заплатит, отдам бумагу Караджанову. Илюшка побежал свою машину продавать. Новенький «Паджеро». За бесценок отдал, а взамен себе взял двадцатилетнюю развалюшку — «маздочку». Ты на ней каталась, знаешь, что это за металлолом. Для Илюши такая машина равносильна публичному признанию его несостоятельности. Он ведь великий франт и позер. Мне и деньги-то не были нужны. Просто забавно за людьми наблюдать, когда они тебя бояться начинают.

Отец присел за стол, глотнул горячего чаю и с воодушевлением продолжал:

— Ты не поверишь, какие таланты у людей открываются! Ведь правда, красивую легенду ребята придумали? Значит, Алика Николаевна от меня беременна?

— Ну да, она так сказала, — поддакнула я.

— И все свое имущество я завещал именно ей?

— Угу.

— Потрясающе! — восхитился отец. — Я сразу понял, что ей нужно Илюшино заявление, когда эта гордячка вдруг воспылала ко мне трепетной страстью. А я возьми да так ее подставь! Переспать-то переспал, а бумагу не отдал. Скоропостижно скончался. Но перед тем как умереть, как бы случайно проговорился, что документ храню на даче в стенке. Здорово придумано, а?

— Так ты знал, что они сюда приедут?

Отец почесал мизинцем кончик носа, забавно вскинув бровь. Лицо его сделалось птичьим.

— Не то чтобы знал, но очень на это рассчитывал. — Протяжный вздох и новый бросок салфетки. — Со вчерашнего дня ожидал их визита.

Он отодвинул чашку, встал и принялся кружить по кухне. Поджарая фигура его мелькала то там, то здесь.

— В принципе Алика Николаевна меня не разочаровала. Достойное поведение для любящей женщины. Между прочим, это она настояла на том, чтобы тебя отпереть, прежде чем уехать с дачи. Илья-то хотел тебя бросить прямо так. Запертой.

— Вот гад.

— Согласен. Но в любом случае они мне сильно облегчили задачу. Как только они уехали, я покинул свое убежище на чердаке и выложил специально для тебя свои тетради, а в спальню принес ноутбук. Я хотел, чтобы ты сама догадалась, как на самом деле обстоят дела. Ты уже поняла, кто пишет детективы?

— Ты? — хрипло вырвалось у меня.

— Я, — приосанился отец, застыв в наполеоновской позе посреди кухни. — Я един в двух лицах. Элла и Эд — все я.

— Но почему?

— Понимаешь ли, малыш, — протянул отец, разглядывая меня таким взглядом, точно прикидывая, стоит ли пускаться в долгие объяснения, или все равно не пойму. — Я начал писать много лет назад и безуспешно пытался раскрутить хоть один из своих романов. Нет, мои книги печатали, но смешными тиражами. Поверь, я неплохо писал, но романы задвигали на самые дальние полки магазинов, и они не доходили до читателя. Работая в глянцевом журнале, одном из самых популярных изданий Петербурга, я каждый день встречался с писателями гораздо хуже себя, брал у них интервью и должен был расхваливать их бездарные книги. А все потому, что они платили нашему журналу за пиар. У меня же таких денег не было, и я прозябал в безвестности. И вдруг я понял формулу успеха без особых затрат. Загадочный автор способен вызвать не меньший интерес публики, чем навязчивая реклама. И я создал загадку, которая до сих пор будоражит умы людей. Грефов вблизи мало кто видел, а еще меньше тех, кто с ними говорил. Литературная загадка, писатели-фантомы, о которых подробно и регулярно писал только один приближенный к ним журналист — Максик Мерцалов, до того никем не принимаемый всерьез.

Отец прошелся по кухне и, остановившись у печи, иронично усмехнулся:

— Правда, журналист Мерцалов тоже не остался внакладе. Он сделал на Грефах имя. Знала бы ты, малыш, как хотели мои коллеги заручиться дружбой Грефов! Тимур Гасанович даже предложение Элле делал, обещал носить ее на руках и врал, что сказочно богат. А сам, скотина, мухлевал с рекламодателями, о чем своевременно сигнализировал в прокуратуру сообразительный Илюша.

— Как это — мухлевал?

— Очень просто. Наш журнал довольно популярен, расходится большими тиражами, и дать в него рекламу всегда есть масса желающих. Но этих желающих гораздо больше, чем рекламных площадей. И Караджанов придумал аукционный способ взимания денег с рекламодателей — кто больше даст, того и напечатают. Но разницу он не сдавал учредителям, а оставлял себе.

— Ловко!

— Да, шеф наш молодец. Все, кажется, продумал, а на племяннике прокололся.

— С ними понятно, давай о тебе, — я нетерпеливо тронула отца за рукав.

Он усмехнулся и самодовольно потер руки.

— А что обо мне? Довольно успешно я несколько лет изображал то брата, то сестру. Но издалека и исключительно по одному. На похоронах ты имела возможность увидеть меня в образе Эллы.

— Но если у тебя все так замечательно, не жалко было умирать? — полюбопытствовала я.

— Надоело быть Максиком, — скривился он, усаживаясь за стол. — Только и слышишь — Максик то, Максик се. А я, между прочим, хороший писатель! Ты читала?

Я кивнула.

— Тебе понравилось?

Ожидание в его глазах сменилось уверенностью.

— Знаю, что понравилось!

Я молчала, не отвечая. Глаза. Глаза у отца на снимках в Интернете темно-синие. Теперь они светло-серые. Почти белые.

— Что? — насторожился папа, заметив мой изучающий взгляд.

— У тебя совсем светлые глаза. А на снимках они синие.

Рывком поднявшись со стула, отец выкрикнул на ходу: «Я сейчас», и устремился прочь. Я доедала намазанное вареньем печенье, когда на пороге кухни появился бритый наголо незнакомец в белых брюках и малиновой шелковой рубахе, в расстегнутом вороте которой белел шейный платок. Прищуренные глаза глядели жестко и насмешливо.

— Пара дней, и отрастет дивная щетина, которая придаст мне недостающей брутальности, — проговорил он голосом отца. И, изменив голос, хрипло продолжил:

— Позвольте представиться, милая леди. Эдуард Греф. Именно так я выгляжу на обложках книг.

— Ух ты, — не могла не восхититься я. — Тебя невозможно узнать!

Он был артист от Бога и умело пользовался своим даром. Перевоплощение стопроцентное. Другая стать, походка, повадки. Совершенно иной человек.

— Видела бы ты меня в образе Эллы! — с довольным видом заметил отец, усаживаясь на стул и закидывая ногу на ногу. Он поскреб льняную коленку. — Ах да! Ты же была на кладбище! Значит, имела такую возможность.

Меня не покидало ощущение, что я либо сплю, либо брежу. Неужели это правда? Только что со мной разговаривал покойный Максим Мерцалов, и вот уже сидит Эдуард Греф! А мой отец отчаянный человек! Редкий авантюрист отважится играть в игры с перевоплощением и фальшивыми похоронами без опасения быть уличенным во лжи. Но у него получилось! Он же смог! Смог умереть так, чтобы никто ни о чем не догадался.

— Подожди, пап, а кого же похоронили вместо тебя? — озадаченно протянула я, рассматривая его гладкий череп, еще больше выступивший нос, четко обозначившиеся скулы и крупный алый рот.

— Не зря же я имею соседа, который работает патологоанатомом, — заметил он, по-особенному, по-грефовски, поджимая губы и прищуривая глаза.

— Патологоанатом? Я слышала, что Сирин таксидермист.

— И это тоже. Но больше все-таки патологоанатом. Кеша привез чье-то невостребованное тело. Ну а там уже дело техники. Снял с меня силиконовую маску и загримировал мой фальшивый труп так, что мама родная не узнает. Парики, цветные линзы — все для смены образа имеется на Луталова.

— Я вроде осматривала комнату, ничего такого не нашла…

— А в комнате ничего и нет, — хмыкнул папа. — Для этого существует кладовка. Маленькая такая кладовочка со стороны комнат Сирина. Кстати, ты уже познакомилась с Викентием Палычем?

— Да, видела твоего соседа. И его сына тоже видела, — осторожно ответила я, наблюдая за отцовской реакцией. То, что человек он необычный, я уже поняла, и мне было интересно узнать его мнение насчет чудачеств его приятеля.

— Ужасное несчастье, — покачал головой отец, на глазах теряя жизнерадостный вид. Лицо его сделалось скорбным, глаза наполнились влагой, кожа обтянула играющие на скулах желваки. Редкое умение в считаные секунды менять выражение лица подтверждало мои выводы о его незаурядных актерских способностях. — Такое несчастье с Алешенькой! — помрачнев еще больше, продолжал он. — Как Викентий это пережил? Он так любил сына! Прямо души в нем не чаял. И Татьяну свою любил. А она с ним вон как поступила.

— Как поступила?

Тяжелый взгляд из-под насупленных бровей, удар ладонью по столешнице.

— Предала, как последняя сволочь, вот как! Когда Алеша утонул, я был в командировке. Кеша остался один на один со своим горем! И некому было его поддержать. Татьяна сразу же сбежала, бросив мужа в трудную минуту. Я бы все отдал, чтобы только быть рядом с Викентием. Мы же как братья. Даже больше, чем братья. Он мне жизнь спас.

Отец снял с шеи платок и указал на едва заметный шрам на горле.

— Я в детстве на забор напоролся, а Кешка мне помог…

— Я знаю про подвиг Викентия Павловича, — смущенно проговорила я. — Про ребят знаю. И про подвал.

— Вот как? И про подвал? — удивился отец. И, широко улыбаясь, осведомился: — Не иначе как Илья просветил?

— Угу, Илья. А что, нельзя было мне рассказывать?

— Да нет, отчего же, знай себе на здоровье! — отец состроил уморительную рожицу. — В общем, ты понимаешь, что Кеша Сирин для меня практически родной человек. Он мне всегда помогал. Организовал похороны, вызвал тебя из Москвы…

— Кстати, зачем?

Жизнь отца фонтанировала событиями. Калейдоскопом сменялись персонажи, которые он с легкостью воплощал перед доверчивой публикой. На литературной сцене современности мелькали искусственные маски, вымышленные имена, придуманные люди, а кукловод оставался один. Мой отец. Но при чем здесь я?

— Ты мне нужна, малыш, — доверительно проговорил папа. — Всеобщее посмешище, никчемный журналист Максик Мерцалов умер. Зато обрели кровь и плоть брат и сестра Греф! Об этой парочке раньше знали только из моих статей и по фотографиям, сработанным в фотошопе. Но хочется же когда-то познать вкус настоящей славы! Поносить костюмы от Бриони, промчаться на роскошном автомобиле по Монте-Карло, выйти на террасу собственной виллы на берегу Атлантического океана. Да и, в конце концов, поморочить головы хорошеньким поклонницам!

Он озорно подмигнул мне и закончил:

— Именно поэтому теперь я Эдуард, а ты — Элла Греф.

От неожиданности я перестала выбирать из вазочки с вареньем вишневые ягоды и воззрилась на отца.

— Я все продумал, — между тем напористо говорил он, вертя в пальцах баранку. — Случайно увидел твой снимок в Интернете, когда смотрел фотографии с похорон Марьяны, и понял, что ты и я очень похожи. — Он кинул взгляд на зеркальную стенку буфета, в которой между хрустальных рюмок и старого сервиза отражались мой каштановый хвост и его бритый наголо затылок. — Мы просто одно лицо! — убеждал меня отец. Я согласно кивнула. — И авантюризм в тебе мой.

Вот уж не знаю, в кого я пошла. Марьяна тоже была женщиной непростой.

— Я наблюдал, как ты, малыш, реагировала на странности вокруг тебя. Другая бы давно сбежала, не оглядываясь. А ты ко всему относилась с долей здорового юмора. Поэтому я пришел к выводу, что у нас все получится! Ты умница, ты сообразительная девочка. Моя девочка.

До чего же приятно слушать его голос! Голос моего отца.

— К тому же, малыш, тебе ничего не придется делать, ты просто будешь давать интервью и купаться в лучах славы. А писать по-прежнему буду я. И никто никогда не узнает, что ты не Элла Греф, а Женя Колесникова. Я уже заказал тебе паспорт, мы прямо сейчас сделаем фотографию, и завтра документ будет готов. Мы объедем с тобой весь мир, малыш! Каюсь, я не был тебе отцом. Но теперь я восполню этот пробел.

Все это выглядело настолько фантастично, что я недоверчиво покачала головой.

— Чушь какая-то! — непроизвольно вырвалось у меня. Какая из меня Элла Греф? Все сразу поймут, что я — это я и вожу людей за нос. — А вдруг мне не понравится чужая жизнь? Если захочу снова стать Женей Колесниковой?

Отец поднялся со стула и принялся расхаживать по кухне. От окна к печи, от печи к мусорному ведру, к столу и снова к окну.

— Это я тоже продумал, — азартно говорил он. — Завтра ты позвонишь в Лесной городок и скажешь, что нашла в комнате покойника деньги в конверте на твое имя и решила посмотреть мир. И отправляешься в путешествие. Когда ты захочешь вернуться, Элла внезапно погибнет в аварии.

Это прозвучало как удар хлыста. Погибну в аварии. Я не хочу погибать в аварии. У меня на жизнь другие планы. Я резко вскинула голову, отрываясь от созерцания чаинок, медленно вальсирующих в чашке с чаем, и папа, стоявший за моей спиной, успокаивающим жестом обнял меня за плечи.

— Да не бойся ты, глупенькая! Это всего лишь прием. В одной из моих книг герой инсценирует свою смерть. — Зычный торопливый голос отца проникал прямо в мозг, и все, что он говорил, выглядело совершенно естественным и логичным. Ясное дело, это прием. Герой инсценирует собственную смерть, что ж тут такого? — Я тщательно изучил тему и пришел к выводу, что это не сложно. Всего-то и нужно собрать около трех литров крови и разлить ее на месте так называемого несчастного случая, чтобы судмедэксперт вынес заключение, что перед нами кровопотеря, несовместимая с жизнью.

Звучит убедительно. Без трех литров крови человек гарантированно не жилец.

— Следовательно, если мы сделаем все правильно, то криминалисты придут к выводу, что Эллы Греф нет в живых, даже если не обнаружат ее труп, — продолжал рассуждать отец, дыша мне в затылок. — Тело может унести течением реки. Трупы погибших в аварии нередко взрываются вместе с машиной. Или мертвое тело вдруг разъест кислота. Да мало ли, какие бывают случайности?

Папа присел на корточки перед моим стулом и посмотрел на меня снизу вверх.

— Малыш, чтобы организовать эту иллюзию, Сирин будет каждый день забирать у тебя немного крови. И через пару недель, если захочешь, сможешь снова стать Женей.

Отец поднялся с корточек, потрепал меня по голове и уселся на свое место. Сделав глоток уже холодного чаю, он весело посмотрел на меня и продолжил:

— Само собой, малыш, если решишь вернуться к прежней жизни, я обеспечу тебе безбедное существование до конца твоих дней. Как тебе вариант?

— Звучит заманчиво, — откликнулась я, все больше и больше проникаясь идеей стать известной писательницей. А что? Чем я не Элла Греф? При папином мастерстве в деле перевоплощения и моем несомненном с ним сходстве у нас все, все получится!

Отец потрепал меня по щеке и улыбнулся:

— Я знал, малыш, что в тебе не ошибся.

* * *

Лиля встретила друга восторженным смехом.

— Макс, я говорила с Маковским по телефону! — захлебываясь от переполнявших ее эмоций, заговорила девушка.

— Лиля, я все знаю, я только что от Сергея Константиновича, — обнял девушку Макс. И озабоченно уточнил: — Неужели ты звонила из квартиры и вдова слышала ваш разговор?

— Нет, Макс, ну что ты, я звонила от Лиды, — успокоила его подруга. — Это потрясающе! Маковский рассказал массу интересного обо мне самой. Заявил, что владеет графологией и может читать по почерку. Сказал, что отец мой — француз из Южной Франции, мать — русская, что я воспитывалась в монастыре в Толедо.

— Очень интересно! — рассмеялся Волошин. — Значит, Маковский умеет читать по почерку. Никогда бы не подумал! Ну что же, Лиля, давай придерживаться его версии. Раз Сергей Константинович считает, что твой отец — француз — значит, так тому и быть.

И, кивнув на деревянную рогатую фигурку черта с тупым рылом и зубастым ртом, усмехнулся:

— Видел бы Папа Мако настоящего Габриака, вот было бы забавно!

Макс подмигнул деревянной кукле на полке, уселся на диван и, откинувшись на мягкую спинку и прикрыв глаза, продиктовал Лиле письмо, к которому прилагалась новая порция стихов. На этот раз они сложили стихотворное посвящение Игнатию Лойоле, основателю ордена иезуитов. Второе стихотворение воспевало Иисуса Христа. К Спасителю автор текста явно питала тайную и вовсе не платоническую страсть, что подтверждало ее порочность, о которой вскользь упоминал Волошин в беседе с Маковским. Запечатав конверт неизменным черным сургучом и оттиснув девиз Черубины, Макс отправился домой, на Глазовскую, пообещав по дороге опустить письмо в почтовый ящик.

Оставшись одна, Лиля подошла к книжной полке и принялась рассматривать фигурку черта. Габриак смотрел на нее невидящими глазами и смутно улыбался деревянной улыбкой.

— Ну что, черт? — тихо спросила Лиля, беря в руки талисман. — Нравится тебе быть прекрасной юной девой, сочиняющей стихи?

Черт молчал, не отрывая белых глаз от самого дна Лилиной души.

— Ведь здорово, правда? Все так удачно складывается! А этот Маковский очень даже ничего и так мило беседовал со мной по телефону!

Габриак понимающе смотрел на девушку, и Лиля чмокнула его в тупое рыльце и усадила на прежнее место, на полку. Пройдясь по комнате, девушка остановилась у окна и некоторое время смотрела на темную улицу, под мерный стук дождя повторяя про себя рождающиеся в голове рифмы нового стихотворения. Затем взяла карандаш и записала стихи в тетради. Лиля уже собиралась ложиться спать, когда раздался деликатный стук. Девушка закуталась в шаль и крикнула:

— Открыто!

Дверь подалась. Из глубины коридора шагнула в комнату вдова Чудинова. Она приветливо улыбалась, но на морщинистом лице между сурово сведенных бровей залегла печать озабоченности.

— Позвольте войти, Елизавета Ивановна, — сдержанно проговорила квартирная хозяйка.

— Вообще-то мне завтра рано вставать, — начала было Лиля, но, подняв глаза на Чудинову, осеклась.

— Я много времени у вас не займу, — мурлыкала женщина, хищно сверкая глазами. — Буквально на два словечка.

Вдова без приглашения прошла в комнату и, окинув цепким взглядом обстановку, глазами задержалась на Габриаке.

— Замуж вам пора, вот что я вам скажу, — деловито заметила она. — А то и поговорить не с кем. С чертями, вон, разговариваете.

— Вы что же, подслушивали? — смутилась Лиля.

— Подслушивала? — вскинула бровь Чудинова. — Вот уж нет. Я просто мимо проходила, а вы изволили беседовать с деревянной куклой.

— Это Максимилиан Александрович подарил…

— А, этот ваш поэт? — Чудинова небрежно махнула рукой. — Вот увидите, милочка, поэты вас до добра не доведут. Какой из поэта муж? Одно безденежье и нервы! Куда практичнее иметь в мужьях военного. Взять хотя бы Вольдемара. Скажу вам по секрету — мой брат от вас буквально без ума.

Лиля поморщилась. Брат! И что с того, что брат? У многих имеются братья. У нее, вон, тоже есть брат, и именно с братом связаны самые противоречивые воспоминания ее детства. Лиля часто вспоминала, как взрослые оставили ее на даче с братом, и брат всю неделю давал ей нюхать эфир. Сам нюхал и ее заставлял. Лиля ложилась на пол и чувствовала себя замечательно, мысли были на редкость четкие и ясные. А брат ходил по дому и что-то говорил, говорил… Когда приехали родители, брат уже не просто ходил по дому. Вооружившись большими ножницами, он резал одному ему видимые нити. Брата увезли в неврологическую лечебницу, а Лиля слегла с температурой. Однажды брат сказал ей:

— Ты знаешь, что случилось? Только ты никому не говори: дьявол победил Бога. Этого еще никто не знает.

И он взял с Лили слово, что она никому не скажет их секрет. Девочка спросила, что же теперь делать, и брат сказал, что, может, теперь было бы более всего выгодно, чтобы они перешли на сторону дьявола. Но Лиля не согласилась так вот сразу переходить и с нетерпением ждала, как же мир начнет меняться из-за поражения Бога. Брат, казалось, забыл об этой тайне, и, когда девочка напомнила ему, он презрительно сообщил, что Богу удалось как-то удрать, так что все остается по-прежнему. Лиля тогда почувствовала разочарование в Боге и перестала молиться. До десяти лет ее стригли и одевали, как мальчика, и брат заставлял ее просить милостыню, подходить к прохожим и говорить: «Подайте дворянину». Полученные монеты Лиля отдавала ему, и брат кидал их в воду, ибо стыдно было брать. Брат рассказывал разные истории из Эдгара По. Но после каждой истории Лиля должна была позволить бросить себя с сеновала на уровне второго этажа. Ей было страшно, и все-таки девочка просила рассказывать еще и еще, готовая падать снова и снова. У брата бывали нервные припадки вроде падучей: с судорогами, с пеной у рта. Раз они жили с ним совсем одни, без взрослых, в пустой квартире. Когда брат чувствовал, что у него начнется припадок, он ложился на кушетку, а Лилю заставлял смотреть на себя, ибо это воспитывает характер. Лиля должна была давать ему капли. Но в первый же вечер девочка была так напугана, что вылила ему весь пузырек в глаза. И уже больше не было капель. Раз брат задумал делать чудеса. Но решил, что сам он не может, так как слишком испорчен жизнью. Он заставил пятилетнюю Лилю поклясться, что она не совершила в жизни никакого преступления, и повел ее делать чудеса. Брат налил в ковшик воды и распорядился: «Скажи, чтобы она стала вином». Лиля сказала. «Попробуй». Она попробовала… «Да, совсем вино». Но девочка никогда раньше вина не пила. Брат попробовал и тоже нашел, что это вино. Но старшая сестра Тоня сказала: «Разве это вино? Ведь вино красное». Тогда брат вылил Лиле ковшик на голову и был уверен, что она скрыла какое-то преступление. Когда Лиле было десять лет, брат взял с нее расписку, что она в шестнадцать лет выйдет замуж, у нее будет двадцать четыре ребенка, и она всех их будет отдавать ему, а он их станет мучить и убивать. Тоня спрашивала: «А если ее никто не возьмет замуж?» Брат отвечал: «Тогда я найду такого человека, который совершил преступление, и заставлю жениться на Лиле под страхом выдать его».

Когда брату было десять лет, он убежал в Америку. Он добежал до Новгорода. Пропадал неделю. Он украл деньги у папы и оставил записку: «Я беру у тебя деньги и верну их через два года. Если ты честный человек, то никому не скажешь, что я еду в Америку». Папа никому и не сказал. Узналось после. Брат в Новгороде сперва поступил учиться сапожному ремеслу. Но затем пришел в полицию и спросил: «Можно здесь у вас купить фальшивый паспорт?» Потом, когда его нашли, он самостоятельно вернулся в Петербург. И никто его ни о чем не расспрашивал и не упрекал.

Однажды, недели две, брат был христианином. Они с одним товарищем по гимназии решили резать всех жидов и ставить им крест на щеках, как знак. Они связали одного товарища-еврея и финским ножом вырезали ему крест на щеке. Но не успели убить. Их поймали на этом [5].

Но, несмотря ни на что, Лиля очень любила своего брата. И, несомненно, сделала бы для его счастья все, что угодно. Даже вот так вот, как вдова Чудинова, пришла бы сватать его к малознакомой жиличке. Особенно если бы финансовое положение семьи изменилось и ссужать родственника деньгами стало бы затруднительно. Нельзя не признать, что Вольдемар был хорош собой, но при этом оказался завзятым игроком и буквально через день являлся к сестре с требованием денег на отдачу карточного долга, а иначе грозился пустить себе пулю в лоб. Сидя в своей комнате и слушая, что происходит в гостиной, Лиля помимо воли присутствовала при этих безобразных сценах, но врожденная деликатность мешала девушке напомнить о пороке Вольдемара неутомимой свахе.

— Вольдемар звал вас в театр, отчего не пошли? — требовательно прищурилась вдова, ожидая ответа.

— Я была занята, — промямлила Лиля, заплетая в косички бахрому на скатерти.

— Не лгите, Елизавета Ивановна! Вы не были заняты, а ушли с этим вашим поэтом, — припечатала, как зачитала приговор, Чудинова. — И наверняка отправились не в театр!

— Простите, Зоя Владимировна, но я не понимаю, к чему весь этот разговор, — поморщилась Лиля. — Я очень устала, мне завтра рано вставать. Позвольте, я лягу.

— Не смею вас задерживать, милочка, но поверьте много пережившей и повидавшей женщине: если девушка начинает разговаривать с чертями, — она кивнула на фигурку Габриака, — это верная дорога в ад.

* * *

В комнату отца на улицу Луталова мы вернулись поздней ночью. Сирин уже спал, но папа поднял своего приятеля с постели, плеснул ему виски и заставлял снова и снова подтверждать, что мы невероятно похожи.

— Смотри, Кеша, какая у меня красавица дочь выросла! — возбужденно вещал он, шагая по комнате из угла в угол. — Вся в меня! Глаза! Нос! Брови! Моя порода!

Подслеповато щурясь со сна, забывший надеть очки Сирин прихлебывал виски, кутался в махровый халат и согласно кивал головой.

— Это, Викентий, такое странное чувство, осознавать, что ты — отец! — откровенничал папа, сверкая бритым черепом в лучах хрустальной люстры. — Обнимаешь человечка, а он — частичка тебя! Подумать только! Дочь! Родная! Моя! Нет, все-таки дети — это чудо!

Лицо Викентия оставалось непроницаемым, но мне показалось, что отец перегибает палку. Расхвастался — дочь, дочь! Его-то друг не может прижать к себе маленького Алешу, сидевшего на стульчике в детской с голубыми обоями! Я толкнула отца ногой под столом, и он замолчал на полуслове. Кусок семги на вилке, не донесенный до рта, застыл на середине пути. Быстрый взгляд на меня, и догадка, промелькнувшая в его прищуренных глазах. Осознав, что перестарался с восторгами, отец торопливо заговорил:

— Я, собственно, это к тому говорю, что родители не должны хоронить своих детей. Пусть дети хоронят родителей. Жене еще жить да жить, а я не вечный. Так вот, мне бы хотелось, чтобы последнюю вещь, которую я напишу, Женя прочитала первая. Это ведь ей продолжать дело Грефов и дописывать то, что не дописал я! А тебя, Викентий, я назначаю своим душеприказчиком. Ты как, Кеш, не против проследить за выполнением воли покойного?

— Если хочешь, — бесстрастно откликнулся Сирин. И сурово добавил: — Ты сам-то не очень на виски налегай. Завтра будешь головой маяться.

Отец зажевал рыбой очередной глоток спитного. Речь его становилась с каждой порцией все возбужденнее.

— Да брось, Кеш, я здоров как бык. Кстати, мы тут с Женей посоветовались и решили, что на всякий пожарный нужно готовить пути к отступлению. Ты возьми, Кеш, у Жени немного крови. Это на случай, если мы решим, что с Эллой надо заканчивать и возвращать Женю к ее привычной жизни.

Сирин сдержанно кивнул головой и залпом допил свое виски, так и не притрагиваясь к еде.

— Кровь взять сейчас? — холодно осведомился он.

— Если тебя не затруднит, — смутился отец. — Я понимаю — ночь, ты утомлен, но все же не хотелось бы откладывать…

Поднявшись с кресла, сосед стукнул пустым бокалом о пластик журнального стола и молча покинул комнату. И вскоре вернулся уже в очках, неся в железной кювете одноразовый шприц, пластырь и вату. Руки его были в резиновых перчатках, на лице лежала печать тоскливой усталости. Приблизившись к дивану, на котором я уютно устроилась под пледом, Сирин сдвинул локтем тарелки, пристроил кювету на стол и достал из кармана халата резиновый жгут.

— Давай ногу, — сухо приказал он.

— Ногу? — переспросила я. — Зачем?

— Малыш, нам же не нужно, чтобы Эллу заподозрили в дурных наклонностях, заметив следы уколов на руках? — покосился на меня отец, плеская себе в стакан очередную порцию виски.

А ведь действительно! Я как-то об этом не подумала. Предусмотрительность родителя произвела на меня впечатление. Вот ведь, кажется, мелочь, а может все испортить.

Покончив с неприятной процедурой забора крови, сосед собрал медицинский инвентарь и, пожелав всем доброй ночи, отправился спать. Мы тоже улеглись. Я устроилась на диване, в то время как отец расположился на раскладушке. Но заснуть не получалось. Папа не мог успокоиться и говорил, говорил, говорил. Он вспоминал, как познакомился с мамой, как ждал моего рождения, мечтая свозить меня куда-нибудь в горы, покататься на лыжах.

— Женька, а давай бросим все дела и поедем в горы! — доносился в темноте его горячечный шепот. — Ты на чем катаешься? На лыжах? Или на сноуборде?

— Да как следует ни на чем, — призналась я, млея от удовольствия. Сказка про Золушку обретала реальность, превращая меня в принцессу.

— Это ничего, наймем инструктора. Хочешь в Альпы?

— Конечно, па, — сквозь сон соглашалась я, удивляясь, как до сего момента жила без этого человека. Без его быстрой речи, живых серых глаз, размашистых жестов, энергичной походки и дерзких замыслов.

— Тебе нравится новый дом на Бармалеева? Сразу за нашим, видела?

— Ага…

— Ты будешь там жить. Я купил пентхаус, и завтра мы переезжаем.

— Вот и хорошо. Мне эта квартира не нравится, — честно призналась я. — Здесь так уныло и страшно!

— Ага, страшно! — радостно подхватил отец. — Это потому, что Викентий не хочет делать ремонт. Он тут родился и любит здешнюю атмосферу. А я, по правде сказать, устал. Хочется сменить обстановку.

— А деревянного черта возьмем с собой?

— Смешная ты, — мечтательно проговорил он. — Нет, черт останется здесь.

— Почему?

— Потому что это его дом.

Это звучало крайне загадочно, но я не стала уточнять, почему этот дом принадлежит черту, ибо папа уже переключился на другую тему. Говорил он быстро, торопясь и захлебываясь словами, точно боялся, что его перебьют, не дав закончить мысль.

— Завтра я звоню Караджанову, договариваюсь об интервью. Встретишься с ним и расскажешь о нашей новой книге.

— А может, ты сам? — заволновалась я, не чувствуя в себе достаточной уверенности.

Вот так, сразу, взять и стать Эллой? А вдруг не смогу? Не справлюсь? Все испорчу? В темноте послышался его тихий смех, и папа довольным голосом произнес:

— Привыкай, малыш, быть Эллой. Теперь ты — известная писательница, особа крайне эксцентричная. Французским владеешь?

— Довольно прилично.

— Я не сомневался. Марьяна должна была тебя натаскать. Подробную биографию набросаем тебе завтра, перед тем, как позвонить в редакцию.

— Здорово, па!

Мне нравилось его так называть. Хотела бы я иметь такой запас жизнелюбия и бьющей через край энергии! Но на меня все больше и больше накатывала теплыми волнами сонливость, и голос отца отдалялся все дальше и дальше, пока я не погрузилась в глубокий безмятежный сон без сновидений. Проснувшись, некоторое время лежала и смотрела в потолок, пытаясь осознать, не приснилась ли мне вся эта история. Но раскатистый отцовский храп, долетающий с раскладушки, не оставлял никаких сомнений в реальности происходящего. Под подушкой вибрировало, привлекая внимание. Я сунула руку и вытащила смартфон. Звонил Василий. Стараясь не разбудить отца, я поднялась с дивана и прямо в пижаме отправилась в коридор.

— Жень, я у дома старухи в розовых калошах, — звучал в трубке напористый голос сводного брата. — Подходи к забору, я машину в кустах поставил. Там, в соседнем штакетнике, с противоположной стороны есть пролом, и если это дом твоего отца, я выведу тебя через дыру.

Про пролом я знала не хуже Василия. Именно через него мы с отцом на рассвете и уходили с дачи, чтобы не смущать Ксению Ивановну и не провоцировать ненужные слухи об оживших мертвецах.

— Василий, я не на даче. — Я виновато хмыкнула, не отрывая глаз от фигурки над входной дверью. Черт с видом сообщника заговорщицки улыбался. — Я уже уехала. В Европу. Нашла деньги в конверте на мое имя и сразу же отправилась в путешествие. Пока, Василий. Как только вернусь — позвоню.

Нажала клавишу отбоя и вынула сим-карту из аппарата. Смартфон кинула на стул и отправилась умываться. В ванной было чисто, прилично и никаких следов кровавых вакханалий. И колонка предусмотрительно включена. Теплая вода приятно освежила тело, смыла остатки угрызений совести и привела меня в отличное расположение духа. В конце концов, какое мне дело до того, что Василий стоит под забором отцовской дачи почти за тысячу километров от своего дома? Теперь у меня другая жизнь, и сводному брату в ней нет места. Теперь у меня есть отец. Родной. Самый лучший. И больше мне никто не нужен. Выходя из ванной комнаты, я столкнулась с соседом. Сирин кипятил чайник, собираясь пить утренний кофе. Преисполненная любви ко всей вселенной, я поздоровалась и от полноты чувств предложила:

— Викентий Палыч, собираюсь приготовить яичницу с помидорами. Сделать на вашу долю?

— Не стоит беспокоиться, — хмуро откликнулся сосед, продолжая манипуляции с чашкой, ложкой и кофейным порошком. — Лучше о себе позаботься.

— Со мной все в порядке.

— Кто бы сомневался! — Он залил кипяток в чашку. По кухне пополз кофейный запах. — Пришла на все готовое. Максим работал, писал ночами, а ты палец о палец не ударила, а будешь пожинать плоды его трудов. Сволочь.

Это уже слишком. Никто не давал Сирину права разговаривать со мной в подобном тоне.

— Я вас чем-то обидела? — повернулась я к соседу. — Вас бросила жена, но это не повод злиться на окружающих.

— Как я ненавижу лживых сук, — скривился он, пробуя кофе. — Таких, как ты. Как она. Как все вы, твари.

Он отодвинул чашку в сторону и поднял на меня злые глаза.

— Между прочим, мне позвонила из больницы совершенно чужая женщина, а не жена. Не Таня! Посторонняя женщина сказала, что Алеша утонул. Она видела, как это случилось. Мой двухлетний сын шел по берегу один, уходя все дальше и дальше в море. Женщина думала, что мать где-то рядом и присматривает за ним, но Алешу накрыло волной, и никто не пришел ему на помощь. Чужая тетка бросилась доставать моего мальчика из воды, но было поздно. Эта женщина, а не Таня, привезла Алешу в больницу. Но он все равно умер. И только потом объявилась Татьяна. Она даже не соизволила объяснить свое поведение.

— Но потом-то она рассказала, как это получилось?

— Нет, не рассказала. Больше я вообще ее не видел.

Это звучало настолько дико, что я, не скрывая недоверия, протянула:

— Может, ее и в живых уже нет?

Перестав резать помидоры, я во все глаза смотрела на соседа, ожидая ответа. Угрюмое лицо его исказила желчная ухмылка, и он протянул:

— Да нет, жива. Что ей сделается? Таня не пришла поговорить, побоялась смотреть мне в глаза, зато звонила по телефону, пыталась что-то сказать в свое оправдание. Но я не стал ее слушать. — Сирин почти крикнул. — Как она могла так поступить? Маленький мальчик совсем один на пляже!

Помолчал и задумчиво добавил:

— Я вот все время думаю — а может, она это специально?

— Что специально?

Скорлупу от разбитых на сковородку яиц я держала в руках, собираясь выкинуть в мусорный бак у посудного шкафа.

— Специально утопила Алешу.

Скорлупа полетела в мусор. Хвостики от помидоров тоже.

— Нашли, тоже, Медею!

Сказала и осеклась. Сирин смотрел в стену запавшими мутными глазами и, похоже, видел что-то свое.

— Медея, — чуть слышно повторил он, задумчиво выпятив нижнюю губу. — А может, и Медея. Как знать. Я все время на работе, мало внимания ей уделял. Таня развестись хотела, а я не давал. Она жена, должна терпеть. В Моздоке офицерские жены и не такое терпели. А она вон как. Зато раз — и свободна! Как подло! У мужиков все честнее. Если друг — значит, друг. Если враг — враг! — Он пристукнул ладонью по столу. Из наполненной до краев чашки выплеснулся кофе и неровной лужицей растекся по изрезанной клеенке. Голос Сирина сорвался на крик: — А вы, сучки, втираетесь в доверие, лезете в душу и там бесстыдно гадите!

Звонок в дверь прервал его гневную речь. В сердцах швырнув на стол кухонный нож, сосед пошел открывать. Щелкнул замок, скрипнула дверь, и в коридоре послышался женский голос:

— Привет, Викентий. Дочка Максика здесь?

— На кухне, — хмуро откликнулся Сирин. — Чего хотела?

— Дай пройти, мне поговорить с ней надо, — огрызнулась женщина.

— Жень, выйди! К тебе пришли, — стоял насмерть Сирин, не впуская незваную гостью в квартиру. Должно быть, он упирался из опасения, что та прямиком отправится в комнату моего отца и там обнаружит заспанного Эдуарда Грефа.

Я вышла в коридор и нос к носу столкнулась с Аликой, медленно, но верно продвигающейся в направлении кухни.

— Добрый день, Алика.

Я старалась говорить спокойно, но так называемая «наследница» даже не пыталась казаться вежливой, пропустив мое приветствие мимо ушей.

— Значит, так, Женя, — заносчиво проговорила гостья, и в ее голосе прозвучали истеричные нотки. — Я хотела с тобой договориться по-человечески, но вижу, что нормального языка ты не понимаешь.

Раскосые глаза ее гневно сверкали, ноздри раздувались, губы раздраженно кривились. В длинных холеных пальцах она держала сумочку, которой размахивала в такт своей речи, точно порываясь меня ударить.

— Какого черта вы с Ильей приехали на дачу к Максику?

Я сделала вид, что удивлена.

— Ты что, там была?

— Была, — раздраженно выдохнула сообщница Ильи. — Приехала на дачу, потому что знала, где гражданский муж хранил там завещание. Я решила, что надо бы забрать бумагу от греха подальше. И, как выяснилось, правильно сделала! Вы с Ильей уже туда примчались! Зачем, позволь тебя спросить?

Я молчала, рассматривая свои тапки и испытывая ни с чем не сравнимое наслаждение. Ох, как в этот момент я понимала отца! Как же забавно смотреть в глаза человеку и знать, что вот именно сейчас он бессовестно врет. Исходит праведным гневом, сверкает глазами, сердито хмурит брови. И лжет. При этом так упоительно делать вид, что не подозреваешь о разыгрываемом спектакле и веришь каждому его слову! Для большей правдоподобности я растерянно шмыгнула носом и пролепетала:

— Это ты заперла меня в спальне?

— Да, я! — с вызовом заявила Алика. — И хочу, чтобы ты уяснила для себя — я перерыла бумаги Максика и нашла его завещание!

Она полезла в сумку и достала вложенный в файл документ, которым торжественно помахала у меня перед носом. Чтобы довести ситуацию до абсурда, я попыталась взять в руки файл, но женщина позволила мне ознакомиться с документом только из ее рук. И я с крайне озабоченным видом пробежала глазами самое настоящее завещание Максима Леонидовича Мерцалова, оформленное по всем правилам на Алику Николаевну Боярскую.

— Люди подтвердят, что последний месяц я фактически жила с твоим отцом, была его гражданской женой, и мы вели общее хозяйство. Так что, доченька, выметайся отсюда по-хорошему, ничего ты не получишь!

— Я и так хотела уехать, — я обиженно посмотрела на Боярскую. — Мне ничего не надо!

— Вот и уезжай! И не вздумай ничего забирать из комнаты, я помню, что где лежит, — предупредила меня Алика, убирая файл с завещанием в сумку, разворачиваясь на каблуках и почти бегом покидая квартиру.

Сирин захлопнул за ней дверь и сквозь зубы прошипел:

— Вот еще одна лживая сука!

Я выключила конфорку под сковородкой, подошла к окну и со смешанным чувством брезгливости и торжества смотрела, как Алика выскочила из подъезда, села в старенькую «Мазду» Калиберды и с видом победительницы отбыла в направлении центра.

— Все слышал, пересказывать не надо! Ну и хороша же наша Алика Николаевна! А! Какова шельма! — восторженно проговорил отец, появляясь на пороге кухни в спортивном костюме и с полотенцем в руках. — Преклоняю перед ней колени. На редкость предприимчивая женщина! Начала с того, что решила помочь сердечному другу Илюше ликвидировать подметное письмо, а там додумалась и о себе позаботиться! Сообразила подделать завещание, раз уж все так удачно складывается! Какая восхитительная наглость! Заявиться ко мне домой и начать выгонять мою собственную дочь! Смело! Очень смело!

Он восторженно поцокал языком и с воодушевлением взмахнул полотенцем, продолжая рассуждать:

— Но это и к лучшему! Теперь Алика разнесет по всему Питеру, что дочь Максика Мерцалова, несолоно хлебавши, укатила в Москву. И никто больше не вспомнит про Женю Колесникову.

— Да, удачно получилось, — согласилась я. И позвала: — Пап, пойдем завтракать.

— Ух, как пахнет! — втянул отец носом вкусный запах яичницы. — Сейчас умоюсь, и пойдем, малыш, поедим. А когда поедим, сделаем из тебя Эллу Греф.

* * *

Письма от Черубины де Габриак приходили в редакцию с завидным постоянством, и жизнь «Аполлона» окрасилась новыми красками. Теперь день сотрудников начинался с разговора о таинственной незнакомке и ее необыкновенно печальной и тонкой лирике. Собравшись в дальней комнате, литераторы за чашкой грога обсуждали присланные накануне стихи и то, что удалось разузнать об их авторе.

— Если бы у меня было сорок тысяч дохода, клянусь, я бы рискнул за ней поухаживать! — как-то воскликнул Маковский.

Волошин улыбнулся, припомнив скромный быт Лили Дмитриевой.

— Максимилиан Александрович, — повернулся редактор к Волошину, и тот поспешно стер улыбку с лица. — Пришел сонет от Черубины. Не откажите в любезности, нужно бы составить ответ в форме сонета. Вы непревзойденный мастер закруглять конец строфы. Лучше вас никто не напишет.

— Само собой, Сергей Константинович, я напишу ответ, — солидно кивнул Макс, весь вчерашний вечер вместе с Лилей сочинявший тот самый сонет, который так восхитил издателя.

— Какая изумительная девушка! — в который раз перечитывая послание, умилялся Маковский. — Тонкая, умная, искренняя!

А «изумительная девушка» без устали описывала в стихах свой хрупкий стан и огненные волосы, добавляя воображению Маковского новых красок для создания идеального женского образа и заставляя его узнать в таинственной незнакомке ту, которую он так жаждал увидеть. Помимо писем, Папа Мако регулярно разговаривал со своей таинственной корреспонденткой по редакционному телефону, поражаясь мелодичности ее голоса и искрометности отточенных фраз. Черубина говорила, слегка картавя и грассируя, и из услышанных намеков Маковский достраивал себе картину жизни прекрасной девы. Она красива, богата, одинока и несчастна. Ее отец и исповедник-иезуит держат бедняжку в черном теле, переправив из Толедо в Россию под надзор суровой материнской родни и запретив ей общаться с кем бы то ни было, но она тайком, через верную кузину отправляет письма в редакцию. В роли кузины выступала все та же преданная Лида Брюллова. Лида уже несколько раз звонила в редакцию, чтобы передать Маковскому весточки от Черубины, а также брала на себя труд принимать на свой адрес присланные для мадемуазель де Габриак корректуры и огромные корзины цветов.

Несмотря на то, что общение издателя «Аполлона» и Черубины приобретало все более и более личный характер, остальные члены редакции также не остались в стороне от разворачивающейся интриги. Гумилев влюбился в роковую де Габриак не меньше Маковского и поклялся завоевать прекрасную незнакомку. Не отставал от приятелей и брат барона Врангеля Николай, называемый друзьями Кока, прекрасный искусствовед, тонкий знаток мировой культуры и так же, как и его родственник, человек действия.

— Необходимо обложить весь город патрулем и выследить графиню Черубину Георгиевну, выяснив, где ее скрывают! — решительно рубя ладонью воздух, однажды предложил Кока Врангель, между делом присваивая Черубине графский титул. — Нельзя же допускать того, что такую талантливую девушку держат взаперти! Не знаю, как вам, господа, а мне так просто необходимо ее увидеть. Клянусь, я сделаю все, чтобы узнать, где она живет.

Ситуация становилась щекотливой. Разгоряченные поклонники таинственной католички требовали встречи. Особенно напирал Маковский, но Лиля лишь мило отшучивалась по телефону.

— Сергей Константинович, — грассировала она в телефон, — завтра я буду кататься на Островах. Конечно же, сердце вам подскажет, и вы узнаете меня!

Маковский ехал на Острова, проводил там целый день и, дождавшись очередного звонка Черубины, победоносно сообщал ей:

— Черубина Георгиевна, я видел вас! Вы были в голубом плаще и ехали на красном «Форде»!

— Ну что вы, Сергей Константинович, — делано смущалась Лиля. — Я была в изумрудной накидке и вовсе не на машине. Я никогда не езжу на авто, а только на лошадях! Но вы не расстраивайтесь, сегодня вечером я буду в ложе бенуара на опере «Князь Игорь». Ничто не мешает вам попытаться увидеть меня снова.

Маковский клал трубку и восхищался, обводя коллег затуманенным взором:

— Я всегда умел играть женским сердцем, но теперь у меня каждый день выбита шпага из рук! Сегодня еду на «Князя Игоря»! Уж в ложе бенуара я непременно ее отыщу!

Но на следующий день выяснялось, что красавица, которую весь вечер лорнировал незадачливый кавалер, вовсе не Черубина, хотя графине де Габриак и известно все, что происходило в театре.

— Я уверена, Сергей Константинович, что вам понравилась княгиня Закревская. Вы даже решили, будто это я. Неужели вы могли подумать, что я способна надеть к огненным волосам желтое платье? Это же моветон! А в тонкости моего вкуса вы, господин Маковский, кажется, имели возможность убедиться лично, регулярно получая от меня стихи.

Этот разговор, как и все остальные телефонные беседы, Лиля вела от Лиды Брюлловой. Положив трубку, она взглянула на подругу, перебирающую за столом новые стихи Черубины, которые Лиля под руководством Макса написала за последнее время. Улыбнулась жалкой улыбкой и тихо проговорила:

— Я полагаю, Лидуша, что скоро мне совсем не о чем будет писать Сергею Константиновичу. Вот если бы мы вместе проводили время… Мне иногда кажется, что между нами так много общего, что стоит только встретиться, и он никуда меня не отпустит. Ведь что такое внешность? Это всего лишь условность, мираж, который при близком общении рассеивается, и остается суть человека, которую либо принимаешь, либо нет. Вот мы с Маковским приняли друг друга сразу и навсегда.

— О чем это вы секретничаете? — осведомился Волошин, заглядывая в комнату.

— Макс, — быстро проговорила Лиля, опасаясь, что Лидия скажет что-то не то. — Слова иссякли, мне больше нечего сказать Маковскому.

Друг кинул на Лилю лукавый взгляд и проговорил:

— А мы заменим слова языком цветов! Это будет значительно и оригинально.

— Вы что же, Максимилиан Александрович, владеете этим сложным искусством? — удивилась Брюллова.

— Вовсе нет, Лидуша, — широко улыбнулся Волошин. — Я смыслю в языке цветов не больше твоего. Но это не имеет никакого значения. Главное в любом деле — это вера в себя.

— А я как раз собиралась домой, — проговорила Лиля. — По дороге и куплю какой-нибудь цветок. Вложу в конверт и отправлю вместе со стихами. Макс, ты не проводишь меня?

Лиля не хотела признаваться, что в последнее время ее не отпускает страх. Страх преследовал ее по пятам, не оставляя в покое ни на секунду. Одиночество рождало образы, терзавшие ее душу. Чтобы выговориться, Лиля даже перенесла свои страхи на бумагу.

В слепые ночи новолунья

Глухой тревогою полна,

Завороженная колдунья,

Стою у темного окна.

Стеклом удвоенные свечи

И предо мною и за мной,

И облик комнаты иной

Грозит возможностями встречи.

В темно-зеленых зеркалах

Обледенелых ветхих окон

Не мой, а чей-то бледный локон

Чуть отражен, и смутный страх

Мне сердце алой нитью вяжет.

Что, если дальняя гроза

В стекле мне близкий лик покажет

И отразит ее глаза?

Что, если я сейчас увижу

Углы опущенные рта,

И предо мною встанет та,

Кого так сладко ненавижу?

Но окон темная вода

В своей безгласности застыла,

И с той, что душу истомила,

Не повстречаюсь никогда.

Во всяком случае, Лиля искренне надеялась, что будет именно так. Как только они вышли на улицу, Лиля взяла Волошина под руку и тревожно заговорила:

— Я боюсь, Макс! Мне все время кажется, что меня окружают призрачные тени! Я каждый миг жду, что вот-вот кто-то окликнет меня, я обернусь и увижу Черубину. В толпе мелькает ее рыжий локон, я ловлю на себе ее пристальный взгляд. И Габриак меня больше не в силах защитить. Я физически чувствую присутствие зла!

Волошин заговорил вкрадчивым полушепотом:

— Лиля, ты напрасно беспокоишься. Зла в природе не существует. Благодаря тебе, Лиля, родилась звезда. Ведь согласись, наша с тобой Черубина, несомненно, звезда! Звезда любви, Венера! И ты должна знать, Лиля, что древние высоко чтили Венеру, потому что это планета, достаточно яркая, чтобы отбрасывать тень. Как утренняя звезда Венера видна еще до восхода солнца, а как вечерняя она сияет после заката. Звезда Венера, Лиля, имеет много имен. И потому, что всходит перед солнцем, она называется, помимо всего прочего, ложным светом. Или Люцифером. А кто такой Люцифер, Лиля? Падший Ангел, отождествляемый в христианстве с дьяволом. Теперь ты видишь, Лиля, что Люцифер и Венера — суть одно и то же. Добро и Зло — неделимы. Черубина и есть Люцифер, а Люцифер — Черубина. А Черубина — это ты, Лиля. Ты и есть то самое зло, которого ты так боишься. И получается, что ты, Лиля, боишься саму себя. Не стоит этого делать.

Неспешно двигаясь по вечернему бульвару, они приблизились к цветочной лавке, и Макс, внимательно оглядев предложенный товар, выбрал из десятков ваз с благоухающими цветами скромную веточку травки, которой украшают букеты.

— Это должно вдохновить Сергея Константиновича на новые фантазии, — проговорил Волошин, вкладывая растение в конверт со стихами.

— Макс, зайдем ко мне. Ну, пожалуйста! Вдовы дома нет, она гостит у сына, — умоляюще взглянула на спутника девушка.

— Да, Лиля, конечно, — тепло улыбнулся друг.

На Луталова доехали на конке. Их встретил длинный темный коридор, с прикрытой на кухню дверью, из-за которой выбивалась полоска света и доносились приглушенные голоса. Мужской голос, которого Лиля не признала, настойчиво что-то втолковывал, женский, принадлежавший кухарке, неуверенно оправдывался. Темная квартира произвела на Лилю удручающее впечатление. С антресолей высоко под потолком доносился тихий шорох. Должно быть, это мыши искали, чем бы поживиться, но воображение уже нарисовало Лиле искаженное страданием лицо сатаны, увлекающего ее в огненную бездну. И у Падшего Ангела было ее лицо, ибо это была она сама. Девушка шла по коридору следом за другом и, обмирая от ужаса, все ждала, когда же с антресолей протянется черная когтистая рука с перепончатыми пальцами и утянет ее за собой. И они сольются воедино. Та Лиля и эта. Венера и дьявол. Добро и Зло.

Волошин первый зашел в комнату и включил освещение. Приблизившись к фигурке, вырезанной из корня, он снял со своего пальца кольцо и надел его на вытянутый в сторону корешок, заменяющий Габриаку руку.

— Лиля, это кольцо из сердолика сделает нашего Габриака значительно сильнее, и он сможет защитить тебя от всего, что тебя беспокоит, — с улыбкой проговорил Макс. — Ты теперь, Лиля, под двойной защитой. Моей и Габриака. Ты же знаешь, я чародей и тоже многое могу.

Волошин обнял Лилю и бережно прижал к себе. Девушка тоненько всхлипнула и уткнулась пылающим лицом в широкую грудь друга. Они любили друг друга в полумраке комнаты, не замечая ничего вокруг и наслаждаясь каждым мгновеньем, проведенным вместе. Но Лиле все время казалось, что на нее кто-то пристально смотрит. Ей виделся Падший Ангел, печальный и суровый, поджидающий удобного момента, чтобы забрать ее с собой. Когда Макс ушел, Лиля приблизилась к книжной полке и, вытянув шею и привстав на цыпочки, подалась к деревянному бесу, рассматривая кольцо.

— Милый мой, хороший, — шептала Лиля. — Люби меня! Защищай! И я никогда тебя не брошу, я всегда буду с тобой! Клянусь жизнью. Ты дал мне волшебный дар слагать стихи, я отплачу тебе любовью.

На миг Лиле показалось, что на морде беса белым пламенем полыхнули знакомые глаза Того Человека, а рот искривила змеистая улыбка. В этот момент распахнулась дверь, и на пороге появился темный силуэт. Отбрасываемая на стену тень колыхалась черной громадой, и девушка вскрикнула от неожиданности, узнав в ней Люцифера. Вот он, Падший Ангел! Дождался, когда Макс уйдет, и пришел за ней! А незваный гость шагнул в комнату, и только тогда Лиля поняла, что это Вольдемар. Брат вдовы Чудиновой остекленело смотрел перед собой, не замечая Лили. В правой руке его был зажат пистолет. Пехотный капитан производил впечатление сомнамбулы, раскачиваясь из стороны в сторону и медленно продвигаясь вперед.

— Что вам угодно? — чувствуя, как стынет в жилах кровь, чуть слышно прошептала Лиля.

Вольдемар кинул на Лилю свинцовый взгляд и хрипло проговорил:

— Сударыня, выходите за меня замуж.

— Что вы такое придумали? У меня есть жених, — оторопела девушка. — Инженер-гидролог Всеволод Васильев.

— Не порите чушь, — грубо оборвал ее гость. — К вам таскается весь Петербург, а вы мне врете про жениха…

Пехотный капитан, взмахнув пистолетом, грубо схватил Лилю за руку и швырнул на диван. Упав на край, Лиля пребольно ударилась бедром о поручень и быстро заговорила, глядя, как мужчина торопливо и с самым очевидным намерением расстегивает ремень брюк.

— Опомнитесь, Вольдемар Владимирович! Вы ведь благородный человек! Вы не сделаете этого!

— Вы ошибаетесь, Елизавета Ивановна, — криво усмехнулся насильник. — Очень даже сделаю. И после этого вам ничего не останется, как выйти за меня замуж!

И, приблизив к Лиле покрытое бисеринками пота лицо, дыхнул на нее перегаром и луком:

— Мне деньги нужны, дура! А Зойка говорила, у тебя приличное жалованье!

Он склонился над сопротивляющейся девушкой, сдирая с нее одежду, и вдруг странный треск раздался над головой Лили. Книжные полки с оглушительным грохотом обрушились вниз, погребая под собой диван. Основной удар пришелся на спину Вольдемара, оглушив негодяя, а Лиля успела вскочить на ноги и выбежать из комнаты. Кутаясь в разорванное платье, она кинулась на кухню, но кухарки там не было.

— Марта! — срывающимся голосом крикнула она, но никто не ответил.

Не зная, куда бежать, Лиля заперлась в ванной комнате и замерла, боясь пошевелиться. В безопасности Лиля почувствовала себя лишь тогда, когда услышала, как прогрохотали по коридору тяжелые шаги и захлопнулась входная дверь. Выбравшись из укрытия, девушка опасливо вернулась в свою комнату. К ее неописуемому удивлению, там царил идеальный порядок. Никаких следов обрушившихся полок и разбросанных книг. Черт Габриак, восседая на полке, взирал на нее белыми глазами Того Человека, а на деревянной руке его светилось сердоликовое кольцо Максимилиана Волошина.

* * *

После завтрака отец взялся за меня всерьез. Вывесив на экране ноутбука одну из удачных фотографий Эллы, сделанную якобы на какой-то тусовке, он увеличил ее до максимума и принялся подгонять мою внешность под глянцевую картинку. Подшучивая и посмеиваясь, выкрасил мне волосы в белоснежный цвет, глаза оттенил ярко-синими линзами без диоптрий и обрядил в длинное платье, которое раньше носил сам, преображаясь в Эллу.

— У Эллы главное — это руки, — поучал он, возбужденно кружа по кухне. — Накладные ногти, массивные кольца, выразительные жесты. Вот поверни правую руку ладонью вверх и поведи плечом, как будто удивлена.

Я поворачивала и поводила, изображая телом удивление.

— Отлично! — ликовал отец. — Теперь сделай пальцами вот так.

Он шевелил в воздухе пальцами левой руки, словно подбирая слова. Я повторяла.

— Да нет, не так, — сердился папа. — Ты точно милостыньку просишь, а надо, чтобы казалось, будто ты думаешь на другом языке и боишься невзначай перескочить на него в разговоре. Теперь хорошо. Ногти тебе попозже сделает Сирин, он большой специалист в области полимеров. Мне делал шикарные! Лучше, чем у Ольги. Ты уже знакома с моей подругой детства?

— Знакома. Кстати, знаешь, что Ольга тебя любит?

Я хитро посмотрела на отца и подмигнула ярко-синим подведенным глазом.

— Кто? Ольга? Меня любит? — не поверил отец. И, обиженно вытянув губы, презрительно заметил: — Да ладно, не выдумывай! Ольга любит только свою квартиру. И может говорить лишь о ремонте подъезда.

— Не знаю, мне твоя соседка говорила, что очень жалеет, что своевременно не открыла тебе своих чувств. И что, если бы не твоя смерть, вы бы обязательно поженились.

— Ну, если Ольга хочет сказать мне последнее «люблю», — рассуждал отец, — нужно предоставить человеку такую возможность. Думаю, сегодня вечером не помешает устроить сеанс общения с духами. Малыш, ты как, не против?

— Я только за! — подхватила я, предвкушая новый папин розыгрыш. Эта игра нравилась мне все больше и больше, я чувствовала себя участницей приключенческого фильма, и не просто участницей, а чуть ли не одной из главных героинь.

— Отлично, тогда попросим Викентия пригласить Оленьку к нам. Пусть подходит к полуночи. Как думаешь, к двенадцати нормально?

Я радостно кивнула.

— Я тоже так думаю. Красиво и символично, ибо полночь — время нечистой силы, — отец присел на табурет и закинул ногу на ногу. — Ровно в полночь покойный Максим Мерцалов пред Ольгой и объявится.

Окрыленный идеей отец поднялся с места и устремился прочь из кухни. Стукнула дверь соседской комнаты, раздались приглушенные голоса, и Сирин с недовольным видом проследовал по коридору в сторону входа. Отец тут же вернулся на кухню, по своему обыкновению потирая руки. Звякнул открываемый замок, стукнула входная дверь. Все это время папа стоял, прислушиваясь. Затем дверь стукнула снова, и в кухню заглянул Сирин. Он выглядел до крайности раздраженным.

— Максим, она придет в двенадцать, как ты просил, — хмуро сообщил он. — А теперь, будь добр, оставь меня в покое и дай поработать.

— Все, Кеш, больше не пристаю, — выставил ладони отец, точно защищаясь от Сирина. И продолжил, глядя на меня: — Ну что, малыш, порядок? Теперь ты — Элла Греф! Ни за что не отличишь! Пойдем-ка в комнату. Один звоночек сделать надо.

Пока мы шли по коридору, папа, подталкивая меня локтем в бок, рассуждал:

— Оленька всегда была девушкой мнительной. На этой ее слабости мы и сыграем. Получится отлично, вот увидишь!

Закрыв за собой дверь, он отбил дробь пальцами на пластиковом столе для лэп-топа и басом пропел:

— Трам-пара-пам-пам! Пам-пам!

Затем включил кофеварку и взялся за смартфон. Сменил сим-карту, достав запасную из бумажника, и, выискав в трубке нужный номер, хрипло проговорил голосом Эда:

— Господин Караджанов? Эдуард Греф беспокоит. Вы просили назначить время интервью. Элла готова с вами встретиться завтра. Скажем, часика в четыре в ресторане «Титаник». Да, придет одна. Я буду занят. Ой, да бросьте вы, Тимур Гасанович! Не стоит благодарности!

Отец сбросил вызов, сунул в карман аппарат и кинул на меня торжествующий взгляд. Заметив смятение в моих глазах, сгреб меня в охапку и на ухо проговорил, дыша горьковатым парфюмом:

— Малыш, да не волнуйся ты так. Сейчас напишем подробную легенду всей нашей жизни. Чтобы буквально на каждый вопрос Караджанова у тебя был ответ.

Вот это правильно. Ответы всегда должны быть готовы на самые сложные вопросы. Мне сразу сделалось спокойно. Мой отец удивительный человек. Он все продумывает на несколько ходов вперед. И мне с ним очень повезло. Хоть в чем-то повезло! Я выпростала руки из-под его рук и, обняв за шею, долго смотрела в умные серые глаза. В них отражалась я, изменившаяся до неузнаваемости. Разве это мои длинные волосы цвета льна? И глаза синие до одури, с лукавым и дерзким разрезом? Такой я никогда не делала, красилась скромно и умеренно, так, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. И нос с такой прической стал казаться тоньше. Тоньше и аристократичнее. Надо же, а я и не знала, что у меня довольно пухлые губы! Мазала их блеском, и все. А оказалось, что если обвести контур карандашом и покрыть светло-розовой помадой, то рот заживет совсем другой, особенной жизнью. Яркой, выразительной, улыбчивой! Я чмокнула отца в щеку.

— Моя девочка! — прошептал он. — Ты самое дорогое, что у меня есть. Раньше я думал — зачем нужны дети? Теперь понимаю, что дети — это будущее. Ты — мое будущее, Женька!

И он легонько щелкнул меня по носу. А потом бережно усадил в кресло, устроившись на подлокотнике. Остаток дня мы прорабатывали биографию близнецов и ели найденную в холодильнике пиццу. Спохватились ближе к полуночи. Да и то лишь после того, как к нам в комнату заглянул Сирин и многозначительно постучал пальцем по запястью. Отец оторвался от записей, которые делал в моем блокноте, и торопливо поднялся. Покинув комнату, он прошелся по квартире, повсюду выключая свет и поглядывая на дверь, в которую уже настойчиво звонили. Квартира погрузилась в темноту, лишь в кухне осталась гореть тусклая лампа, подчеркивая жутковатую атмосферу. Сделав мне знак скрыться, папа мигнул Сирину, и тот пошел открывать. Отец тем временем устремился к одной из комнат соседа и скрылся в ней. Я шагнула следом за отцом, замерев сразу же за приоткрытой дверью и сквозь щель наблюдая за происходящим. Хлопнула входная дверь, потянуло табачным дымом, и послышался взволнованный голос Ольги.

— Ну что?

— Пока ничего, — равнодушно отозвался Сирин.

— Викентий, мне что-то не по себе. — Соседка кашлянула и хрипло выдохнула: — У тебя выпить есть?

— Водку будешь?

— Мне все равно, — тяжело вздохнула женщина, шумно затягиваясь сигаретой. — Можно и водку.

— Сейчас принесу, — пообещал хозяин, шаркая тапками в сторону кухни.

— И свет включи, — крикнула вдогонку Ольга, — а то темно, как в чертовой берлоге…

— В коридоре лампочка перегорела, — глухо соврал Сирин.

— Тогда я с тобой, — испуганно проговорила гостья, порываясь устремиться на кухню следом за собеседником.

— Стой, где стоишь, — грубо оборвал ее папин друг.

И гостья подчинилась. Она застыла у кухонных дверей и, освещенная неярким светом, озиралась по сторонам.

— Господи, как Максиком пахнет, — тоскливо всхлипнула Ольга, втягивая носом воздух.

Телефонный звонок застал меня врасплох. Антикварный аппарат, висевший на стене, заливисто дребезжал, требуя, чтобы как можно скорее взяли трубку. Вернувшийся в коридор Сирин сунул Ольге стакан с водкой и кивнул на звенящий аппарат.

— Снимай, это тебя, — проговорил он.

— А ты откуда знаешь? — тоскливо прошептала женщина.

— Тоже мне, бином Ньютона! Максим вчера в это же время звонил и попросил, чтобы сегодня на звонок ответила ты, Оль.

Ольга несмело подошла к телефону, протянула руку, сняла трубку и опасливо приложила ее к уху, точно оттуда в любой момент могла выползти змея. И тут я услышала шепот отца, находившегося в соседней комнате.

— Оля, Олечка! Я очень перед тобой виноват… — шептал отец.

— Да, Максик, я здесь, я тебя слышу, — дрожащим голосом отозвалась в трубку соседка. И убежденно добавила: — Не надо извиняться! Ты ни в чем не виноват.

— Нет, виноват, — настаивал отец. — Ты должна знать. Я не любил тебя, Оль, ни секунды. Я даже презирал тебя, когда ты плакала у меня на плече, жалуясь на одиночество. Ты ждала, что я вот-вот позову тебя замуж, и упустила реальные шансы устроить свою жизнь. А мне было все равно, Оль, с кем спать. С тобой было даже хуже, чем с остальными. Теперь, после смерти, с высот небесных я вижу твою несчастную судьбу и понимаю, что являюсь причиной твоего безрадостного, Оль, и недолгого существования. Ты, Оль, очень хочешь ребенка, но так никого и не родишь, потому что не успеешь, ибо умрешь через два года, три месяца и два дня, в больнице скорой помощи, куда тебя привезут избитую после ограбления твоей роскошной квартиры.

В какой-то момент мне показалось, что папа говорит вещи страшные и невозможные, но острота ситуации взяла верх над рассудочностью, и я с увлечением продолжала смотреть разворачивающийся передо мной спектакль. Женщина потрясенно молчала, слушая «голос с того света».

— Ты все-таки соберешь денег и самостоятельно затеешь ремонт парадного, — продолжал нашептывать отец. — Ты наймешь для этого маляров-гастарбайтеров, которые и совершат это черное дело. Они тебя, Оль, изобьют стальными прутами почти до смерти. Умрешь ты в страшных мучениях, парализованная, с переломанным в трех местах позвоночником, и никого не окажется рядом, чтобы облегчить твою боль. Прости меня, Оленька!

Внутри у меня все сжалось при мысли о том, что сейчас переживает моя новая знакомая. Только вчера она радушно кормила меня ужином и поила вином, а теперь — я это видела — не знает, куда деваться от переполняющего ее страха. В душе поднялась негодующая волна протеста. Ольга не заслужила столь жестокой шутки. Надо пойти и все ей рассказать! Но тут в соседней комнате негромко стукнула трубка, положенная на деревянную поверхность, и в отсвете уличного фонаря в окне я увидела довольное лицо отца, подмигивающего мне из-за приоткрывшейся двери. Сомнения мигом рассеялись, унося с собой тревожные мысли. Остался только мой жизнерадостный отец, большой умница, талантливый писатель и любитель хорошего розыгрыша.

— Ну, что она? — шепотом осведомился он, проводя рукой по выбритому черепу. — Интрига удалась?

Я вернулась к наблюдательной позиции и замерла, вглядываясь в присевшую на корточки фигуру Ольги. По окончании телефонной беседы она медленно сползла по стене, не заметив стоящего рядом стула. Как во сне, женщина опрокинула в рот стакан водки, который все это время держала в руке, поставила его на пол, поднялась с корточек, положила трубку на рычаг и, ссутулившись, побрела прочь.

— Оль, все в порядке? Может, еще водки? — крикнул ей вслед Сирин.

Ответом ему был хлопок входной двери.

Дождавшись, когда Ольга уйдет, отец потер руки и весело сказал:

— Вот и славно! Не люблю, когда человек делает из всего проблему. Это ей наука. Пусть Ольга уже успокоится с этим своим ремонтом и займется устройством личной жизни.

Потом мы ужинали, вспоминая, как Ольга поверила в розыгрыш.

— Ремонт парадного, ремонт парадного, — передразнивал ее отец. — Можно подумать, что на нашем парадном свет клином сошелся! Люди в третьем подъезде живут пятый год без ремонта, и ничего! Цветов в кадках принесли, картинки повесили, со стороны смотрится вполне прилично.

— Зато «Med Union» шикарный ремонт сделала, — заметила я. — Кстати, па, а что это за клиника?

— О, это серьезные люди, — лицо отца сделалось суровым. — Чужих туда не пускают. Поговаривают, будто руководство нашей страны проходит в «Med Union» курс омоложения.

Отец пошевелил пальцами, как только что учил меня, подбирая слова, и пояснил:

— Что-то типа того, о чем писал Булгаков в «Собачьем сердце». Помнишь, малыш, профессор Преображенский проводил операции по пересадке яичников стареющим бонвиванам и пожилым кокоткам?

— Да ну, пап, ты все шутишь, — обиделась я. — Я серьезно, а ты…

— А если серьезно, то лучше не лезть не в свое дело, — нахмурился отец. — Меньше знаешь, крепче спишь. И знаешь что, Жень? Уже поздно. Давай-ка, и правда, будем ложиться спать.

На этот раз я заснула мгновенно, как только голова моя коснулась подушки. Но в середине ночи вдруг кто-то начал трезвонить в дверь. Затем звонить перестали и принялись стучать. Чертыхаясь, Сирин вышел из своей комнаты и отправился открывать. Отец сделал мне знак молчать и не высовываться, и мы, запершись изнутри, обратились в слух. Щелкнул замок, и из прихожей донесся громкий мужской голос:

— Старший сержант Кузин. С соседкой по площадке общаетесь?

— Нет, — недовольно буркнул Сирин.

— Значит, ключей от ее квартиры у вас нет, — выкрикнул старший сержант. И сокрушенно добавил: — Придется ломать дверь. А так не хочется…

— Что-то случилось? — осведомился папин друг.

— Повесилась ваша соседка. В проеме окна. С улицы хорошо ее видно. Прохожие позвонили в полицию, сообщили.

К шести утра все было кончено. Добротную итальянскую дверь взломали, Ольгу вынули из петли и увезли в морг. Сирин после разговора с полицейскими удалился к себе и больше не выходил. Отец выглядел подавленным и удрученным, а я ощущала себя так, точно стала соучастницей убийства. Веселье схлынуло с меня вместе с осознанием того, что мы сотворили.

— Запомни, малыш, мы ни в чем не виноваты! — убеждал меня папа, особенно нажимая на словосочетание «ни в чем». — Это несчастный случай, к которому мы имеем лишь косвенное отношение!

Я согласно кивала, вытирая текущие по лицу слезы.

— Понимаешь — косвенное! — настойчиво повторял отец. — И вообще, Женька, хватит киснуть! Пора распрощаться с этой берлогой. Оставим Сирину сириново, а нас ждет новая жизнь! Собирайся, поехали в «Эдельвейс»! Теперь наш дом там.

* * *

Идея с цветами удалась на славу. Получив письмо с невзрачной травкой, Маковский отправился в магазин и, придирчиво отобрав самые дорогие цветы, какие оказались в продаже, послал на адрес Лиды Брюлловой роскошный букет из роз и орхидей. Подобная щедрость не на шутку встревожила Волошина, опасавшегося урезания гонораров сотрудникам «Аполлона». Максимилиан Александрович тут же подал Лиле идею откликнуться на расточительный жест редактора стихотворными строками о цветах, и девушка написала ответное письмо, вложив в него «Цветы». Едва дождавшись, когда в редакцию придет его добрый советчик, Маковский тут же кинулся к нему. Безукоризненный пробор Папы Мако был нарушен, и он то и дело вытирал платком выступающую на лице испарину.

— Максимилиан Александрович! — сбивчиво заговорил он, тыча перед собой листком с траурным обрезом. — Я рискнул послать графине Черубине Георгиевне букет, не посоветовавшись с вами, и был жестоко наказан! Вот, смотрите, что она мне написала!

И растерянный издатель протянул Максу листок, содержание которого Волошин и без того отлично знал. Ведь только прошлым вечером он своею собственной рукой написал: «Дорогой Сергей Константинович! Когда я получила Ваш букет, я могла поставить его только в прихожей, так как была чрезвычайно удивлена, что Вы решаетесь задавать мне такие вопросы. Очевидно, Вы совсем не умеете обращаться с нечетными числами и не знаете языка цветов». Ниже следовала стихотворная отповедь.

Цветы живут в людских сердцах;

Читаю тайно в их страницах

О ненамеченных границах,

О нерасцветших лепестках.

Я знаю души, как лаванда,

Я знаю девушек-мимоз,

Я знаю, как из чайных роз

В душе сплетается гирлянда.

В ветвях лаврового куста

Я вижу прорезь черных крылий,

Я знаю чаши чистых лилий

И их греховные уста.

Люблю в наивных медуницах

Немую скорбь умерших фей

И лик бесстыдных орхидей

Я ненавижу в светских лицах.

Акаций белые слова

Даны ушедшим и забытым,

А у меня, по старым плитам,

В душе растет разрыв-трава.

— Но, право же, я совсем не помню, сколько там было цветов, и не понимаю, в чем моя вина! — расстраивался Маковский.

Письмо на это и было рассчитано. Волошин улыбнулся и многозначительно промолчал. Тем же вечером он отправился к Брюлловой, в штаб-квартиру Черубины. В последние дни Лиля жила у подруги, не рискуя возвращаться на Луталова из опасения встретиться с Вольдемаром, но Волошину в этом не признавалась. Про кошмар, случившийся с ней в квартире вдовы, Лиля старалась не вспоминать. В тот страшный вечер, вернувшись из ванной в свою комнату и не застав там следов борьбы, девушка, не зная, что и подумать, поспешно собрала самое необходимое и, не в силах оставаться одна в пугающей ее квартире, перебралась к Лиде. Она рассчитывала вернуться домой на днях, когда приедет от сына вдова Чудинова.

В доме Брюлловых было замечательно. Родители Лиды гостили в загородном имении у друзей, и девушки славно проводили время, придумывая новые испытания для влюбленного Маковского. Посовещавшись с Максом, заговорщицы решили, что надо бы взять передышку и отправить Черубину куда-нибудь подальше. Скажем, в Париж. Недели на две, не больше. За это время можно будет продумать дальнейшую линию поведения Черубины с Сергеем Константиновичем и подкопить стихов.

Когда в редакции раздался звонок, Маковский бросился к телефону, стараясь опередить рванувшегося к аппарату Гумилева и немецкого переводчика Гюнтера. По мере беседы лицо редактора вытягивалось все больше и больше, и он беспомощно бормотал:

— Но как же, Черубина Георгиевна? Ах, вот оно что… Конечно, я буду ждать.

Повесив трубку, Папа Мако обвел коллег растерянным взглядом.

— Что, Сергей Константинович? — теребили издателя горячие поклонники поэтессы. — Что-то случилось с мадемуазель де Габриак?

Редактор жалко улыбнулся и внезапно севшим голосом проговорил:

— Черубина Георгиевна на днях едет в Париж. Говорит, что думает заказать шляпку. Однако из полунамеков, которые она делала, я понял, что она должна увидеться там со своими духовными руководителями. Она сказала, что, возможно, выйдет замуж за одного еврея. Можете говорить что угодно, но клянусь, я знаю имя этого еврея! Несомненно, его зовут Иисус! А это означает, что мадемуазель де Габриак собирается уйти в монастырь и стать Христовой невестой.

Скривившись, точно от боли, и безнадежно махнув рукой, редактор кисло усмехнулся и закончил:

— Обещала вести путевой дневник, записывать в него впечатления и посылать записки мне.

— Но вы же поедете на вокзал, чтобы увидеться с госпожой де Габриак? — подал голос Алексей Толстой.

— Не могу, — развел руками Маковский. — Черубина взяла с меня слово, что я не стану этого делать. Быть может, съездите вы, Алексей Николаевич?

Граф в ужасе отшатнулся и замахал руками.

— Нет, я тоже не могу, — категорично воскликнул он. Как близкий друг Волошина, он давно подозревал некий подвох во всей этой истории и не хотел оказаться меж двух огней.

— Я поеду, — вызвался Кока Врангель, водивший тесную дружбу с Маковским.

— И что же, вы знаете, каким поездом и в какой день Черубина Георгиевна собирается ехать? — хмыкнул переводчик Гюнтер.

— Это сущие пустяки, — отмахнулся брат барона. — Всего-то и нужно подежурить в течение нескольких дней на Варшавском вокзале при отходе заграничных поездов. Мне главное ее увидеть. А там-то я уж сумею завязать знакомство.

Маковский кинул на приятеля исполненный благодарности взгляд и отправился сажать искусствоведа на авто. Прибывший на вокзал Врангель проявил завидное терпение и в течение двух дней исправно нес вахту, пока на третий день не увидел милую рыжеволосую девушку, к которой и устремился с самым галантным видом.

— Позвольте представиться, я друг небезызвестного вам издателя журнала «Аполлон» господина Маковского Николай Николаевич Врангель, — по-военному четко отрапортовал он. И тут же выдвинул предположение: — А вы, должно быть, Черубина Георгиевна де Габриак?

— Вы ошибаетесь, милостивый государь, — выступив вперед, насупился маленький господин почтенной наружности, из-под котелка которого выглядывали колечки рыжих волос, указывая на несомненное родство с юной прелестницей. — Моя дочь никакого отношения к госпоже де Габриак не имеет.

— Но, сударь, возможно, вы чего-то не знаете, — не желал расставаться со своим заблуждением Врангель.

— Я о своей дочери знаю все, уж верьте слову, — обиженно протянул пожилой господин, уводя смущенную девушку за собой.

Потерпев фиаско, искусствовед отбыл в редакцию. Черубина же через пару дней прислала Маковскому «путевые заметки» с точным описанием Николая Николаевича, узнанного ею, как она уверяла, по изящному костюму. Приятель Папы Мако высматривал ее на вокзале, хотя, как ехидно писала Лиля, она и ожидала увидеть его самого, переодетого и с накладной бородкой.

— Вы обратите внимание, друзья мои, какая наблюдательность! — восхищался в редакции Маковский. — Ведь тут весь Кока, хотя и видела Черубина его всего один раз, мельком, на вокзале.

Но издатель «Аполлона» заблуждался. Со всеми членами редакции Лиля встречалась довольно регулярно и знала в лицо их очень хорошо.

* * *

Жилой комплекс «Эдельвейс» раскинулся вдоль берега Невы. Белые корпуса возвышались ярусами, выглядывая один из-за другого, как лепестки цветка, тем самым оправдывая название комплекса. При взгляде на белоснежные строения внутри все пело и ликовало, и я уже не вспоминала про Ольгу.

— Пафосное местечко, — присвистнула я, по пояс высовываясь из окна папиной машины, чтобы получше рассмотреть то место, где предстояло жить Элле Греф. Территория простиралась на многие километры и была огорожена кованой оградой, украшенной искусно отлитыми из чугуна виноградными листьями. Миновав шлагбаум с дежурившими на проходной охранниками, мы въехали на территорию, обогнули два высоченных строения и, проехав мимо фонтана, устремились к третьему корпусу. Заехав в подземный гараж, запарковали машину и, забрав из багажника вещи, вошли в кабину лифта. Отец вынул связку ключей и, вставив один из них в расположенное поверх ряда кнопок отверстие, повернул ключ. Стеклянный лифт вздрогнул и медленно поплыл вверх. Вынырнув из бетонной шахты, кабина плавно поднималась все выше и выше, и сквозь прозрачное стекло перед нами постепенно разворачивалась панорама Петербурга.

— Красиво-то как! — непроизвольно вырвалось у меня.

— Это мой город, — с гордостью проговорил отец. И, ласково взглянув на меня, тепло улыбнулся: — А теперь и твой, малыш.

Вскоре мы сидели в плетеных креслах из ротанга на открытой террасе пентхауса и смотрели на простирающийся под ногами Петербург. Ветер трепал мои волосы, обдувал лицо и доносил слова отца, объяснявшего:

— «Эдельвейс» — это город в городе. Имея средства, здесь можно жить, не покидая комплекс. Это удивительное место. Тут есть все — спортивный зал с продвинутыми тренажерами, бассейн, сауна, солярий, косметический салон… Ты у меня скоро станешь загорелая и стройная. Имей в виду, малыш, в первом корпусе открылся приличный ресторан, итальянская кухня, так что с едой ломать голову не придется. Еще есть японский ресторанчик во втором корпусе, но мне он не понравился. Но ты сходи, посмотри сама, может, я чего-то не понял? А если захочется чего-то особенного — заказывай в супермаркете «Азбука вкуса». Все, что захочешь, привезут на дом. Телефон лежит в верхнем ящике встроенного шкафа под духовкой, кредитная карточка на твое имя там же. Ну что, пойдем? Я покажу тебе апартаменты.

Квартира оказалась двухуровневая. Первый уровень предназначался для папы, второй он отвел мне. Спальня была довольно уютной, с удобной кроватью, застеленной шелковым бельем, и мне даже удалось немного поспать перед встречей с Караджановым, на которую отец меня повез ближе к вечеру.

— Нужно немедленно купить тебе автомобиль, — по дороге рассуждал он. — Не может Элла Греф не иметь машины! Ты какую хочешь? «Мерседес»? «Порш»? «Бентли»?

— Да все хорошие, па, — смутилась я, не зная, как реагировать на его предложение. Сказка все больше и больше становилась явью. Меня уже не мучила совесть. Ольга осталась там, в прежней жизни на улице Луталова.

— Ладно, решим на месте, — качнул сияющей на солнце головой отец, ласково поглядывая на меня. — Ну, надо же, какая дочь у меня красавица! — чуть слышно пробормотал он, похлопывая меня по коленке свободной от руля рукой.

Мы подъехали к ресторану «Титаник». Папа развернулся и пристально взглянул мне в глаза.

— Малыш, ты все поняла? — озабоченно нахмурив брови, спросил он.

— Да, пап, — уверенно кивнула я головой.

— Вот и отлично, — отец растянул в улыбке пухлые губы, и на щеках его, покрытых рыжеватой щетиной, обозначились симпатичные ямочки. — И помни — я рядом. Если что, я в машине. Не бойся ничего. А если скажешь что-то не то — тоже не страшно. Ты — девушка со странностями, тебе многое простительно. Ну, Элла, с богом! Иди!

И я отправилась в первый раз в жизни не брать, а давать интервью. В дверях ресторана меня встретил швейцар в форме морского офицера британского флота, учтиво осведомившийся, заказан ли у меня столик. Караджанов ожидал в отдельном кабинете. Об этом сообщил услужливый метрдотель в капитанском кителе, выросший при моем появлении, точно из-под земли. Миновав следом за администратором зал, выполненный в виде кают-компании европейского лайнера, я вошла в крохотное помещение, оформленное в виде кубрика, где кроме двух стульев и стола между ними ничего больше не было. Караджанов сосредоточенно изучал дисплей планшетника и при виде меня расплылся в счастливой улыбке.

— Эллочка! Добрый день! Рад вас видеть!

Он торопливо поднялся из-за стола и склонил голову в галантном поклоне.

— Здравствуйте, Тимур Гасанович, — проговорила я, готовая провалиться сквозь землю под его пожирающим взглядом. А главный редактор, точно не замечая моего смущения, продолжал сверлить меня глазами.

— Боже мой, Эллочка, вы все хорошеете! — зачарованно выдохнул он, целуя мне руку.

Не выпуская из вспотевших ладоней моих пальцев, Караджанов смотрел так, точно хотел запомнить каждую черточку лица, каждый изгиб тела, и от этого мне делалось все больше и больше не по себе. Почему он так смотрит? Вдруг понимает, что я — не я? Я решительно выдернула руку, и редактор, опомнившись, отвел глаза в сторону и заглянул в раскрытое меню, которое положил перед ним официант. Все это время метрдотель навытяжку стоял за спинкой стула Караджанова по стойке «смирно», ожидая распоряжений.

— Эллочка, присаживайтесь, — любезно выдохнул Тимур Гасанович. И снова уставился на меня изучающими глазами. — Какая вы все-таки молоденькая! — вдруг вырвалось у него. — А мне отчего-то казалось, что вы должны быть постарше.

Началось!

— Это потому, что я стараюсь выглядеть солидно, — промямлила я, умирая от стыда. Сейчас он меня разоблачит и разразится жуткий скандал!

— Что будете заказывать? — оживился мой интервьюер, и метрдотель выставил вперед блокнот и ручку, приготовившись записывать. — Рекомендую попробовать лобстера, здесь божественно готовят морепродукты. И возьмите устриц, таких устриц, как здесь, вы нигде больше не отведаете. Хотя о чем это я! — Караджанов шутливо хлопнул себя по лбу. — Совсем забыл, что разговариваю с заядлой путешественницей! Бутылочка сухого шабли будет очень кстати. Сперва давайте подкрепимся, а за кофе вы мне расскажете о своем последнем романе. Денис, — обратился Караджанов к метрдотелю, — я полностью полагаюсь на твой вкус.

Небрежным взмахом руки отпустив его, Тимур Гасанович заинтересованно спросил:

— А ведь вы, Эллочка, кажется, совсем недавно вернулись из Марокко?

— Душой я все еще там, в Касабланке, — заученно ответила я. И уже собиралась пуститься в развернутые разъяснения этого тезиса, но тут у Караджанова зазвонил смартфон. Кинув быстрый взгляд на светящийся дисплей, он отклонил вызов и, вымученно улыбаясь, проговорил:

— Да-да, продолжайте, Эллочка, я вас слушаю…

Настойчивый вызов не позволил продолжить. Караджанов раздраженно выключил аппарат и убрал его в карман. Но буквально через минуту в кабинет заглянул давешний метрдотель и, кивая капитанской фуражкой, сдержанно проговорил:

— Тимур Гасанович! К вам пришли. Из редакции. Говорят, дело срочное.

— Скажите, что я занят, — с досадой отозвался Караджанов.

— Она и слушать не хочет, — виновато развел руками метрдотель, пытаясь загородить собой вход в кабинет, в который прорывалась растрепанная Алика.

— Пустите, вам говорят! — кричала она, отталкивая метрдотеля.

Не устояв под натиском разъяренной женщины, тот отшатнулся в сторону и пропустил в «кубрик» скандалистку. Ворвавшись в кабинет, та устремилась прямиком к Караджанову и пронзительно закричала:

— Что, Тимурчик, доволен? Ну, написал о тебе Илюшка правду в прокуратуру — а он ведь правду написал! Все мы знаем, что ты мухлюешь с рекламой, но молчим! И Илья молчал до поры до времени! Но его вызвали в прокуратуру и стали спрашивать насчет тебя. Дали бумагу, ручку и потребовали написать все, как есть. Он и написал. Куда ему было деваться? И за это ты племянника выгнал с работы!

— Что ты несешь, дура? — вскипел Караджанов. — Я выгнал этого идиота из редакции не только из-за заявления! Он оклеветал Мерцалова! И хороший человек не выдержал! Умер! Это Илья довел Максика до сердечного приступа! Конечно, ты бы предпочла, чтобы все осталось шито-крыто! Чтобы про подлый поступок Илюши никто не узнал! Но Мерцалов молодчина! Несмотря на наш с ним конфликт, догадался послать мне оригинал доноса.

— Пожалел Максика? — рвала и метала женщина. — А племянника своего тебе не жалко? После вашего с ним разговора Илюша напился и попал под машину, чтобы ты знал!

— Как под машину? — растерялся Караджанов, мигом теряя весь свой грозный вид. — Что с Ильей? Как он? Жив?

— Жив, но в тяжелом состоянии, — всхлипнула Алика. — Мне только что из больницы скорой помощи звонили!

Внутри меня все зашлось от возмущения. Опять отец затеял рискованную игру чужими жизнями! Ну, зачем, зачем папа отправил этот дурацкий оригинал? Я уже простила Илье то, что он запер меня на даче, чтобы получить доступ к бумагам отца и найти письмо. Представляю, какое он испытал облегчение, обнаружив то, что искал! Калиберда буквально из кожи лез, вынуждая меня поехать на дачу, заручившись поддержкой верной Алики, которая помогала ему, как могла. И вдруг как гром среди ясного неба. Копия оригинала письма от покойника! Илья-то думал, что забирает последний экземпляр! Отец все просчитал. Не поленился, сходил к почтовому ящику в ночь своей так называемой смерти и отправил бомбу замедленного действия. Тонкий мистификатор! Однако меня все больше и больше пугают его розыгрыши. Сначала погибла Ольга, теперь пострадал Илья. По-моему, все зашло слишком далеко. Нужно сказать отцу, чтобы он прекратил свои игры!

— Почему тебе? — недоумевал Караджанов.

— До вас же, Тимур Гасанович, не дозвонишься! — обличительно выкрикнула Алика. — Вы же заняты!

— Немедленно едем к Илье!

Караджанов сделал рывок, чтобы подняться со стула, но, что-то припомнив, скрипнул зубами и быстро взглянул на меня.

— Алика Николаевна, сейчас я не могу. Я действительно занят. Приеду позже. Эллочка, — страдальчески улыбнулся он, — не обращайте внимания, это мои личные проблемы, продолжайте. На чем мы с вами остановились?

— Давайте встретимся в другой раз, — скрипнув зубами, предложила я.

— А что так?

— Пропало настроение беседовать.

Мы встали из-за стола одновременно, и Караджанов приложился к моей руке мокрым поцелуем, после чего я торопливо выбежала из кабинета. В груди тоскливо щемило, в голове набатом звучали слова: «Зачем? Зачем? Зачем?» Я вышла из ресторана и, перейдя дорогу по пешеходному переходу, приблизилась к машине отца и рванула на себя дверцу. Отец смотрел на планшете французский фильм без перевода. Лицо его было безмятежно и одухотворенно, но это не помешало мне заорать:

— Ну и зачем ты это делаешь?

— Что, малыш? — искренне удивился папа, приостанавливая просмотр нажатием паузы. Во вскинутых на меня глазах сквозило искреннее непонимание.

— Караджанов получил твое письмо, разозлился, поскандалил с племянником, и Илья попал под машину! — плюхаясь на пассажирское сиденье, выпалила я.

— А я здесь при чем? — очень натурально растерялся отец. — Это же не я, а Илья написал донос. Когда запахло жареным, Калиберда попытался кинуть тень на меня, своего старшего друга и наставника. А я только восстановил справедливость, назвав Караджанову имя негодяя. И если Илюшку выгнали на улицу с волчьим билетом и он, напившись, попал под колеса автомобиля, то, может быть, так ему и надо? Дитя мое, не принимай близко к сердцу чужие проблемы. Пусть у других болит голова. А у меня для тебя сюрприз. Как ты относишься к «Ауди-ТТ»?

— Не надо мне ничего.

— Ну что ты, в самом деле? — папа ласково потерся носом о мое плечо. — Малыш, какое нам до них дело? Ты и я — мы вместе. Мы семья. Я правильно понимаю?

Он ждал. Я молчала, обиженно глядя в окно.

— Правильно или нет? — повысил голос отец, и я уловила в нем нотки недовольства. Меньше всего я хотела поссориться, и мне ничего не оставалось, как протянуть:

— Правильно.

— Так что ты скажешь насчет «Ауди»?

— Симпатичная машинка, — признала я.

— Поехали в салон, купим тебе такую, красненькую, чтобы ты носилась по Питеру и не досаждала мне ненужным интеллигентским нытьем.

В первый момент я хотела отказаться, посчитав предложение отца в некотором роде компенсацией за пособничество, но затем подумала, что в принципе он прав. Ведь это Илья совершил подлый поступок и теперь за него расплачивается, так что папа молодец, и мне не за что на него обижаться.

— Точно, па, долой пессимизм! — выдохнула я, обнимая отца за обтянутые тенниской плечи и крепко целуя в висок. — Вперед, на штурм автосалона!

* * *

Справедливости ради стоит заметить, что увлеченный Черубиной Маковский не забывал и о деле. Издатель «Аполлона» прилагал немало усилий для развития русской поэзии, и на Мойке начала действовать поэтическая академия «Общество ревнителей художественного слова». В редакции собирались завсегдатаи ивановских «сред», в числе которых была и Лиля Дмитриева. Волошин тоже частенько появлялся на «башне», хотя Лиля откровенно не понимала, как может Макс закрывать глаза на недавние события, тесно связанные с этим домом и его обитателями.

Несколько лет назад поэт Вячеслав Иванов вместе с семьей вернулся из-за границы в Петербург и задумал создать оазис искусства в арендованной им квартире под самой крышей, в так называемой «башне», окнами выходившей на Таврический сад. В реализации задуманного плана поэту помогала энергичная супруга, литературно одаренная Лидия Зиновьева-Аннибал. Дама уверяла, что является дальней родственницей арапа Петра Великого, в честь которого и взяла себе псевдоним. По Петербургу пополз слух о необычных и увлекательных «средах» на «башне», и в дом Иванова потянулись самые разные люди — поэты и художники, театральные режиссеры, актеры, философы и критики, мечтающие приобщиться к неиссякаемому роднику античного искусства, большим знатоком которого слыл Вячеслав Великолепный — именно так называли поэта Иванова в столичной богемной среде. Поэтические журфиксы собирали до сорока человек за вечер. Это было не совсем удобно, и хозяева решили параллельно «средам» проводить вечера для более тесного кружка друзей, аналогичные тому, что описаны в платоновском «Пире». Серебряный век пришелся на переломный момент не только истории и культуры, но и морали, и рушить традиции у людей искусства считалось хорошим тоном. «Любовь», «преданность», «верность» слыли понятиями из прошлого, они принадлежали уходящей эпохе, и тот, кто придерживался тесных семейных уз, считался человеком несовременным и лишенным фантазии. Интимные собрания на «башне» нарекли «вечерями Хафиза», по имени персидского поэта-лирика четырнадцатого века. А все присутствующие на «вечерях» взяли себе имена из греческой и арабской мифологии и, вдохновляемые Зиновьевой-Аннибал, немало потрудившейся над созданием соответствующей атмосферы, рядились в просторные тоги и украшали себя венками. Ночами в полукруглой башенной гостиной со стрельчатыми окнами горели свечи и курились благовония, на низких столиках призывно искрилось в бокалах вино, манили спелые фрукты и сладости, а хафизиты возлежали на шитых шелком подушках, разбросанных на коврах, и вели неспешные беседы о культуре и эросе, перемежаемые эротическими же играми. Зиновьева-Аннибал называла себя Диотима [6] и была единственной женщиной на «вечерях», но это не мешало хафизитам предаваться взаимным поцелуям и ласкам. Завсегдатаи встреч в большинстве своем были сторонниками однополой любви и ничего необычного в таких отношениях не видели. Но вскоре идея себя исчерпала, ибо участники «вечерей» в конце концов разбились на пары и принимались яростно ревновать своих возлюбленных всякий раз, когда на них посягали со стороны. Тогда неугомонная Зиновьева-Аннибал надумала организовать женский кружок схожего толка, пригласив для этого Маргариту Сабашникову-Волошину вместе с женой писателя Чулкова, а также еще одну никому не известную поэтессу. Вечер прошел скучно, духовной общности у дам не возникло, и эксперимент признали неудавшимся. Но это не испортило дружеских отношений. Волошины жили в том же доме, что и Иванов с семьей, и заглядывали к соседям на «башню» чуть ли не каждый день. Маргарита знала и любила стихи Иванова задолго до знакомства с поэтом и очень ему польстила, признавшись в своем увлечении его творчеством. Тот взглянул на художницу новыми глазами, в которых промелькнула явная мужская заинтересованность. Волошин, приехавший в Петербург с намерением заключить договоры с редакциями, разъезжал по делам, а жена его, чтобы не скучать, все чаще и чаще заходила к гостеприимным соседям. Амори наведывалась этажом выше до тех пор, пока не перебралась к друзьям насовсем. Вскоре увлеченная Ивановым художница, поселившаяся на «башне», поняла, что влияние на нее высокого худощавого Вячеслава Великолепного не знает границ. И когда Иванов предложил ей стать третьей в их семейном союзе с Лидией, Маргарита согласилась. Иванов разъяснил юной супруге Волошина, что их с Лидией любовь настолько сильна, что сливает обе их духовные сущности в единое целое, которое вполне самостоятельная сущность и может полюбить кого-то еще. До нее место третьего в семье Ивановых принадлежало начинающему поэту Городецкому, который отчего-то перестал бывать на «башне», и освободившуюся вакансию заняла восторженная Амори. Зиновьева-Аннибал была далеко не так оптимистична, как ее супруг. Она не раз говорила художнице, что все ее существо восстает против Маргариты всякий раз, когда ее нет поблизости. Но стоит только разлучнице появиться рядом, и Лидия тут же успокаивается. А что ей оставалось делать? Пятеро детей и желание удержать эксцентричного мужа, должно быть, пересиливали неприязнь к молодой сопернице. Но одна из дочерей Зиновьевой-Аннибал от первого брака, белокурая голубоглазая бестия Вера, сыграла с Маргаритой злую шутку. Расставшись с Максом, принявшим, как должное, что Иванов стал с ним резок и груб, а с его женой, напротив, необычайно нежен, Маргарита отправилась к родителям, чтобы рассказать о своей новой семье и попросить разрешения погостить вместе с Ивановыми в загородном имении Сабашниковых. Почтенные чаеторговцы из старинного купеческого рода были в ужасе от услышанного, но дочь оказалась тверда в своем решении жить втроем. Правда, о поездке в имение не могло быть и речи, и Зиновьева-Аннибал, так и не дождавшись приглашения, написала Маргарите, что они отправляются в Могилевскую губернию, где снимут на лето дом и будут ее дожидаться. Когда Маргарита приехала к своей новой семье под Могилев, она с досадой увидела, что место ее уже занято. И не кем-нибудь, а именно старшей дочерью Зиновьевой-Аннибал, той самой белокурой красавицей Верочкой Шварсалон. Обиженная прохладным приемом, Амори отправилась в Коктебель и томилась там от ревности под неусыпной заботой Волошина, которой тот со свойственным ему всепрощением трогательно окружил свою бывшую жену. А вскоре от Иванова пришло известие, что Лидия заразилась скарлатиной и скоропостижно умерла. Причем извещал он об этом вовсе не Маргариту, а их общую знакомую, также гостившую у Волошина в Коктебеле. Знакомая отправилась на похороны одна, не взяв с собой Амори. Напрасно прождав известий от Иванова, Маргарита уехала в Германию, где вскоре узнала, что ее кумир женился на Верочке, которая так напоминала ему покойницу-жену. К Волошину Сабашникова больше не вернулась, отправившись в Дорнах, чтобы присоединиться к антропософскому обществу, горячей поклонницей которого являлась последние несколько лет. Макс отнесся к двойному предательству Иванова философски, ибо, верный своему принципу, продолжал видеть даже в самом последнем мерзавце ангельскую сущность.

Лиля восхищалась душевной широтой друга, когда он как ни в чем не бывало шел с ней на «башню» послушать лекцию на тему эроса или размышления о дионисийстве, о котором Вячеслав Великолепный знал абсолютно все. Только настоящий маг может настолько широко смотреть на вещи, чтобы не улавливать их мерзкой гнусности. В отличие от Волошина Лиля не любила Иванова. Поэт ее пугал, ибо напоминал Того Человека, образ которого неотступно преследовал ее с отрочества. Но интерес к поэзии пересиливал страх, и Лиля снова шла на «башенные среды». Теперь же, когда в редакции «Аполлона» открылось «Общество ревнителей художественного слова», девушка вздохнула с облегчением и сделалась постоянным его членом. В состав общества входили самые яркие поэты, блиставшие в те годы на русском литературном Парнасе. В особняке на Мойке можно было встретить Блока, Мандельштама, Сологуба, Анненского. Ну и, конечно же, Волошина с Гумилевым. И все они были страстными поклонниками юной и загадочной поэтессы де Габриак. Лиле доставляло удовольствие наблюдать, как вокруг ее Черубины в редакции разворачиваются споры и интриги. Маковский продолжал регулярно получать «путевые заметки», из коих узнавал о буднях Черубины, остановившейся в католическом квартале. Под руководством Волошина Лиля прислала огромное количество описаний этого самого квартала, живописала даже несколько личных встреч. Описывала подробно, остроумно и красочно. Так, словно сама присутствовала при этом в Париже. Наблюдая за Папой Мако со стороны, Лиля видела, что редактору эти письма необходимы, как воздух. Это заметила не только Лиля, лицо, безусловно, заинтересованное и оттого обладающее повышенной наблюдательностью. Влюбленность издателя видели и сотрудники «Аполлона». В отсутствие Черубины Маковский так страдал, что коллеги не могли на него смотреть без сочувствия.

— Сергей Константинович, — как-то не выдержал Анненский. — Нельзя же так мучиться! Ну, поезжайте за ней. Истратьте сто-двести рублей, оставьте редакцию на меня. Отыщите ее в Париже…

Но Маковский в Париж не поехал, зато каждый вечер звонил кузине Черубины Дарье Владимировне и беседовал с ней об отсутствующей. А «кузина Дарья Владимировна», Лида Брюллова, сидела рядом с Лилей и с самым серьезным видом готовила издателя к мысли о пострижении Черубины в монастырь. Тот трепетал от отчаяния, и Лиля со сжимающимся от гордости сердцем видела, что ее стараниями нет в Петербурге человека несчастнее, чем редактор журнала «Аполлон», эстет и сноб Маковский, так больно обидевший ее в их первую встречу.

* * *

Новая жизнь нравилась мне все больше и больше. Дни были заполнены презентациями наших книг, съемками ток-шоу, приемами, вечеринками и прочей мишурой светской жизни. Элла и Эдуард, впервые за несколько лет открытые для общения, вызывали неподдельный интерес у самых разных людей. Все относились к нам с почитанием и преклонением, и в какой-то момент я даже начала забывать, что не имею к замечательным книгам, которые все так превозносят, никакого отношения.

— Малыш, может, попробуешь что-нибудь написать? — как-то предложил отец.

Я попробовала. И написала небольшой рассказ.

— А что, очень даже недурно! — просматривая текст, с довольным видом говорил папа. — Сюжет вполне оригинальный, немного доработать, и может получиться занимательная история.

Польщенная и ободренная, я взяла себе за правило каждый день работать над текстом, доводя его до совершенства. Также регулярно я посещала тренажерный зал, доводя до совершенства фигуру, ибо та Элла Греф, которую я видела на экране телевизора, мне уже не очень-то и нравилась. На мой взгляд, у нее были слишком широкие бедра, невыразительная талия и плохо развитая грудь. Хотелось, чтобы новая я была так же идеальна, как те книги, которые тысячи читателей считали моими. Но в тренажерный зал жилого комплекса «Эдельвейс» я ходила не только потому, что мечтала накачать приличную грудь и убрать лишние сантиметры с талии. Там я ежедневно встречала обладателя красного дракона. Этот высокий крепкий брюнет с потрясающей татуировкой на руке, уходящей под футболку и ужасно меня интригующей, приходил заниматься с двумя охранниками, которые стояли за ним все то время, что он ворочал штанги и трусил по беговой дорожке. Инструктор держался от них в стороне, предпочитая не докучать указаниями знающим людям. Да и остальные посетители зала косились на него с заметным уважением. Несколько раз я была свидетелем, как у моего брюнета брали автографы, а однажды в раздевалке услышала, что две девицы с горящими глазами обсуждают его персону. Сделав вид, что мне и дела нет до их болтовни, я узнала, что зовут его Виталий, он известный боксер-супертяжеловес, живет в нашем комплексе, здесь же арендует для тренировок зал с боксерским рингом, а на тренажерах ходит заниматься туда же, куда и мы, простые смертные. Если, конечно, простыми смертными можно назвать банкиров, эстрадных певцов, актеров или вот как мы с папой, успешных писателей. Как-то раз я старательно качала пресс на блоке, когда увидела, что двухметровый великан, помахивая в такт шагам рукой с тем самым красным драконом, вытатуированным на бицепсе, направляется в мою сторону.

— Простите, барышня, — озадаченно проговорил он, — у меня такое чувство, что вы вот-вот переломитесь пополам. Такую талию беречь надо, а не нагружать работой. Нельзя так изводить себя тренировками. Хотя, конечно, нет предела совершенству…

— Да нет, я просто пресс качаю, — смутилась я.

— Отличный у вас пресс, милая…

— Элла, — подсказала я. Я уже привыкла к этому имени и не вспоминала, что не так давно была Женей.

— Так это, в самом деле, вы? — вскинул он брови. — Мне Сережа говорил, — он кивнул на одного из охранников, — но я не поверил. Эллочка, поужинаете завтра со мной?

— А почему бы и нет? — улыбнулась я. — Только с условием — за ужином вы рассказываете что-нибудь занимательное из своей жизни. У меня есть правило — истории друзей вплетать в сюжет. Идет?

— Ну что же, я буду рад, если моя жизнь получит отражение в ваших замечательных романах!

Остаток дня я провела, предвкушая завтрашнюю встречу с новым поклонником, и ночью долго ворочалась, не в силах заснуть. На следующее утро Сирин приехал раньше обычного и, набирая в шприц кровь, пробурчал:

— Ну, вот и все. Это последняя порция. Теперь твоя смерть будет выглядеть вполне правдоподобно.

Он спрятал пробирку в термосумку и подмигнул мне хмурым глазом. Отношения между нами установились довольно натянутые. Было заметно, что меня он только терпит, а вот к отцу привязан по-настоящему.

— Вчера весь вечер провел в Интернете на вашем форуме, — угрюмо сообщил Сирин, разглядывая профиль отца, самозабвенно барабанящего по клавишам ноутбука, разложенного на кухонном столе. — Меня позабавило, что визит Эллы на твои, Максим, похороны не остался незамеченным. Поклонники Грефов ломают головы, в каких отношениях были Максик и Элла. Я выступил в роли тролля и написал, что к Элле Максик был равнодушен, а любил он Эдуарда и от неразделенной любви покончил с собой, наевшись таблеток. Поверили, придурки.

— А ты, оказывается, шутник, мой друг Викентий, — отец, не прерывая работы, усмехнулся. — Давай, давай! Любая реклама нам на руку. Даже такая, как этот твой черный пиар. Главное, чтобы наши имена были на слуху! Чтобы люди обсуждали все, что касается Грефов!

Перестав печатать, папа обвел нас веселым взглядом.

— Есть хочу, просто умираю, — он потер руки. — А не сходить ли нам покушать?

И мы отправились в уютный итальянский ресторанчик в первом корпусе, где каждое утро завтракали. Усевшись за наш привычный столик, заказали услужливым официанткам пиццу, кофе и, тут же получив заказ, принялись за еду.

— Слушай, малыш, если так и дальше пойдет, я никогда не допишу роман, — задумчиво проговорил отец, жуя свой кусок теста с начинкой. — Что там у нас сегодня по плану?

Он вытер рот крахмальной салфеткой и вопросительно посмотрел на меня.

— Насколько я помню, сегодня встреча с читателями в книжном магазине «Петровский».

Я поставила пустую кофейную чашку на стол и протянула руку к блюду с пиццей.

— Давно взвешивалась? — осведомился Сирин, наблюдая, как я уписываю вторую порцию.

— А что? — насторожилась я.

— Толстеешь, мать, — отозвался он, окидывая меня критическим взглядом.

Я положила пиццу на место и отодвинула тарелку.

— Что ж ты стесняешься? Ты ешь, ешь, — издевательски проговорил папин друг.

— Спасибо, что-то не хочется. Я лучше еще кофе выпью.

— Кеш, ну что ты девочку запугиваешь? — осадил приятеля отец. — Она у меня стройняшка и красавица.

И, повернувшись ко мне, проговорил:

— А знаешь что, красавица? Сходи на встречу одна. Я страстно мечтаю поработать в тишине.

— Конечно, Эд, — улыбнулась я. Так я называла отца на людях.

Залпом выпила кофе и, демонстративно не прощаясь с Сириным, двинулась готовиться к мероприятию. Пройдя по переходу в наш корпус, поднялась на второй этаж и толкнула дверь в СПА-салон «Жасмин». В «Жасмине» меня уже ждали, ибо я появлялась там практически каждый день и потому воспринималась, как неотъемлемая часть интерьера.

— Эллочка, вам волосы уложить, как обычно? — деловито осведомилась стилист Анжела, мягкой щеткой расчесывая мои длинные белокурые пряди.

— Само собой, — откликнулась я, погружаясь в приятную истому под массирующими движениями профессионала.

Девушка основательно потрудилась над непослушными волосами, отчего они замечательно легли в нужном направлении и при этом казались нереально естественными. Следом за укладкой последовали маникюр, чистка лица и макияж.

— Никак не могу понять, — принимая оплату и щедрые чаевые, удивлялась администратор салона, — почему вы, Эллочка, никогда не делаете у нас ни массаж, ни педикюр? Не доверяете нашим мастерам?

— Ну почему же, доверяю, — откликнулась я.

— Тогда в чем дело? — вскинула тонко выщипанные брови молодящаяся дама.

— Считайте это моим капризом, — дернула я плечом. — Но я вам обещаю, что со следующей недели непременно начну покупать у вас полный пакет услуг.

Через несколько дней следы уколов на ногах станут незаметны, и я смогу наслаждаться жизнью в полном объеме, а не в урезанном, так сказать, виде. К хорошему быстро привыкаешь, и я уже не могла себе представить, как жила все эти годы без свалившихся на меня жизненных благ. Тренажерный зал, солярий, рестораны, салон «Жасмин», приходящая через день домработница — все это стало для меня повседневностью. Обычной и скучной, как кусок черствого хлеба. Мне уже казалось, что по-другому и быть-то не может. Белье, одежда, украшения — все у меня теперь было самого лучшего качества и стоило баснословных денег. Мой красивый алый автомобиль добавлял мне значимости в собственных глазах, и, садясь за руль, я видела себя как бы со стороны, глазами других людей, молодую, роскошную, богатую и успешную, на шикарной стремительной машине. Писательницу Эллу Греф, которую обожает вся страна.

* * *

И вот, когда страдания Маковского достигли апогея, кузина Дарья Владимировна сообщила ему по телефону, что Черубина вернулась в Петербург.

— Да, Сергей Константинович, вчера прибыла, — пела в трубку Брюллова, поблескивая озорными глазами в сумраке своей уютной комнаты. — А вечером к ней наведался исповедник, отец Бенедикт. Всю ночь бедняжка горячо молилась, а наутро ее нашли без сознания, в бреду, лежащую в коридоре, на каменном полу возле своей комнаты.

— Да что вы? — ужасался Маковский. — И как она сейчас?

— Вы знаете, плоха, — подливала масла в огонь Брюллова. — В результате нервного потрясения и от переохлаждения Черубина заболела воспалением легких. Я не могу дольше с вами говорить, прямо сейчас уезжаю к ней, но дворецкий Черубины будет держать вас в курсе.

— Боже мой, она так плоха, что может умереть в любую минуту, — ломая руки, метался по редакции издатель. — Ее дворецкий обещал звонить и сообщать, миновал ли кризис. И вот ведь незадача, прямо сейчас начинается заседание «Общества», даже не знаю, как высижу!

Члены литературного общества уже собрались и расселись в просторном зале, где проходили собрания. Глядя на муки Папы Мако, Лиля с вызовом сказала:

— Не понимаю, отчего все так сходят с ума? Должно быть, эта Черубина ужасная уродина, раз до сих пор не появилась в редакции.

Неприязнь Елизаветы Дмитриевой к мадемуазель де Габриак была всем хорошо известна. Девушка писала колкие эпиграммы на романтическо-исповедальные стихи, и нельзя было не признать, что они довольно остроумны. Добрый Иннокентий Анненский лишь осуждающе покачал головой, услышав подобную бестактность при столь трагических обстоятельствах. Было совершенно очевидно, что неудачливая поэтесса завидует своей более везучей коллеге, чей сборник стихов с легкой руки Маковского уже издан в изящном оформлении Лансере.

— И что это за имя такое — Черубина? — продолжала исходить ядом невзрачная учительница Дмитриева.

— Это от слова «херувим», — сухо пояснил готовившийся к выступлению Вячеслав Иванов, как никто другой разбирающийся в небесных материях и без устали восторгавшийся искушенностью Черубины в «мистическом эросе».

— И почему же она до сих пор не зашла в редакцию? — резко спросила Лиля, впиваясь пристальным взглядом в Алексея Толстого.

— Ну-у, у нее сложные и запутанные семейные обстоятельства, — потея, выдавил из себя граф, уже догадавшийся о жестокой интриге, которую затеял его приятель Волошин. Меньше всего он хотел быть втянут в это дело, дорожа хорошим отношением Маковского.

Обстоятельства в семье де Габриаков стараниями Максимилиана Александровича были действительно сложными и запутанными. Помимо кузины Дарьи Владимировны неугомонный демиург придумал Черубине красавца кузена, к которому Папа Мако страшно ревновал. Кузен был португалец, атташе при посольстве, и только безумной влюбленностью Маковского можно было объяснить тот факт, что редактора не удивило его странное имя. Звали кузена дон Гарпия де Мантилья. Предпринимая попытки увидеть свою пассию, Маковский послал ей билет на выставку женских портретов, которая проходила в редакции. Но коварная Черубина отправила вместо себя дона Гарпию.

— Вот и отлично, — ликовал Маковский. — Пусть только заявится сюда этот де Мантилья, уж мы найдем способ его разговорить!

— И как же мы узнаем его среди других посетителей? — недоумевал переводчик Гюнтер.

— Нужен тактический подход, — назидательно сообщил Кока Врангель. — Достаточно в прихожей выложить листы, на которых будут расписываться посетители, и он от нас не уйдет!

— А вдруг он не захочет расписаться? — наморщил лоб простодушный Гюнтер.

— Именно поэтому вы, мой юный друг, сядете в прихожей рядом со столом и проследите, чтобы каждый, кто переступит порог редакции, оставил свой автограф, — тонко улыбнулся Врангель.

На выставку дон Гарпия де Мантилья так и не пришел. А на следующий день, после очередной беседы с Черубиной, Маковский, положив телефонную трубку, восклицал:

— Это невероятно! Она знает обо всем, что вчера происходило в редакции! Но как это возможно?

— Должно быть, она ко всем своим талантам еще и ясновидящая, — хмыкнула тогда Дмитриева.

И вот опять эта хромоногая коротышка цеплялась к прекрасной меднокудрой Черубине, несмотря на серьезную болезнь графини де Габриак. Маковский глянул на Лилю со смешанным чувством раздражения и досады и уже открыл было рот, чтобы достойно ответить обидчице, но его опередил Кока Врангель.

— Дворецкий? — встрепенулся сообразительный искусствовед, склонный к бесконечным авантюрам. — Если у графини есть дворецкий, значит, Черубина Георгиевна живет в частном доме. Да и катается она, я заметил, все время на Островах. Следовательно, ее нужно искать где-то на Каменноостровском. Сергей Константинович, вы готовы отправиться со мной на розыски?

— Само собой, — откликнулся Маковский, воодушевляясь и забывая про Лилю. — Давно пора это сделать.

— Ну что же, господа, пора начинать заседание общества, — перебил Иванов, томившийся на кафедре в ожидании, когда же ему предоставят слово.

Во время лекции Лиля не сводила глаз с лица Маковского, самодовольно отмечая, как гримаса отчаяния и страха то и дело искажает его правильные черты. За те без малого пару месяцев, что она была Черубиной, девушка все больше и больше увязала в романтических отношениях с главным редактором «Аполлона». Долгие телефонные разговоры по душам сделали свое дело. Лиля боялась себе признаться, но в ее сердце родилась любовь к этому, по сути, одинокому и тонко чувствующему человеку. Лиля видела, как Маковский вздрогнул и напрягся, когда дверь в комнату приоткрылась и служащий окликнул его, приглашая к телефону. Добрый Анненский, сидевший на соседнем кресле, молча пожал Папе Мако руку под столом, подбадривая, и редактор, бочком пробираясь между кресел, тихонько покинул аудиторию. Вернулся он с лицом просветленным и радостным, одними губами прошептав обернувшимся к нему коллегам:

— Она будет жить!

И, не сдержавшись, закрыл ладонями лицо.

* * *

Утомленная посещением салона, я заехала в «Моцарт-плаза» и пообедала лобстерами и салатом из авокадо, выпила бокал вина. Теперь я стала делать то, чего никогда не позволяла себе, будучи Женей Колесниковой, — я садилась за руль подшофе. Меня ни разу не останавливали на дороге, но я была совершенно уверена, что даже если такое случится, я откуплюсь отцовскими деньгами, которых он для меня не жалел, позволяя тратить, не считая. Вот и теперь, решив, что мне необходим новый парфюм, я отправилась в салон Кристиан Диор и накупила там кучу ненужной косметики. Затем переоделась в приобретенное в соседнем бутике платье, новые туфли, подобрала подходящую к наряду сумочку и только после этого, опаздывая, но не особенно торопясь, отправилась в книжный магазин на встречу с читателями.

На первом этаже «Петровского» уже собралась изрядная толпа поклонников творчества Грефов. На расставленных в зале стульях сидели счастливцы, которые пришли первыми и сумели захватить сидячие места, за ними переминались с ноги на ногу и тянули шеи те, кому ничего не оставалось, как смотреть на меня стоя. Я уселась на приготовленное кресло и стала бойко отвечать на вопросы читателей. Натасканная папой, я теперь редко лезла за словом в карман.

— Элла, это правда, что вы жили в гареме? — срывающимся от волнения голосом спросила нервная девушка в очках.

— Дорогая моя, вам хочется побывать на моем месте? Могу устроить, — дерзко откликнулась я. — Только не думаю, что вам понравится. Там процветают неуставные отношения между женами эмира.

— В каком смысле? — пролепетала читательница.

Я многозначительно подняла брови и округлила глаза.

— Во всех.

Девушка залилась ярким румянцем, дернулась и, придерживая очки, стала пробираться к выходу. Публика возбужденно загудела, и молодой человек с галерки выкрикнул:

— Вы тоже подвергались дедовщине?

— А как же без этого? — кокетливо улыбнулась я. — Я расчесывала старшей жене волосы на ночь. Они у нее ужасно лезли и были невероятно длинными, и мне удалось сплести из волос своей обидчицы крепкую веревку и спуститься из окна левой башни, той, что выходит прямо на море. Некоторое время я плыла, превозмогая ветер и волны, а потом меня подобрали сомалийские пираты. Милейшие люди! В обмен на пару подаренных эмиром колец довезли меня практически до Одессы.

— Вас не укачивало?

— Я к морю привычная, с самого рождения разгуливаю по палубам, как по дорожкам сада.

— Правда, что вы появились на свет в море?

— В некотором роде да. Мы с братом родились на рыболовецком траулере. Наш отец был капитаном из Калининграда и спас мать во время бури, в которую она попала, сбежав с собственной свадьбы в норвежской деревне, откуда была родом. Отец много путешествовал и повсюду возил семью с собой, так что мы побывали в Египте, на Кубе, в Калахари, в Гренландии и много где еще. Всего и не упомнишь.

— А где вы учились?

— Я получила образование в Сорбонне.

— Это правда, что у вас был роман с покойным Максимом Мерцаловым?

— Возможно, а что вас удивляет?

— Поэтому вы только ему давали интервью?

— Давайте сменим тему, мне тяжело об этом говорить.

— Я прочел в Интернете, что и у Эдуарда был роман с Мерцаловым. Это правда?

— Спросите у Эда сами. Как там в Библии? Я не пастух брату моему?

Пока я отвечала на вопросы, ко мне по одному начали подходить самые нетерпеливые читатели и подпихивать книги, требуя автограф. Не переставая говорить, я подписывала титульные листы «своих» детективов, и из первого ряда на шустрых товарищей тут же обрушились справедливые упреки в некорректном поведении. Не обращая внимания на замечания, к столу подходили все новые и новые хитрецы. Устав скандалить, первые ряды проворно образовали очередь, в которую влились и остальные желающие получить автограф, тем самым положив конец моему общению с читателями в режиме вопросов и ответов. Не разгибаясь, я строчила пожелания на раскрытых форзацах книг, только и успевая спросить имя того, кому подписываю очередной роман. Рука отваливалась, спина ныла, и, чтобы перевести дух, я распрямилась, подняла глаза и увидела ее. Эти рыжие волосы и зеленые глаза я узнала бы из тысячи. Я видела их в квартире отца в самую первую ночь, проведенную в Питере, когда, услышав шаги в коридоре, вышла посмотреть, кто там ходит. Ходила как раз эта самая женщина, таинственным образом исчезнувшая с кухни. В тот раз я приняла ее за призрак, теперь же ясно видела, что это живой человек из крови и плоти. По мере продвижения толпы женщина медленно приближалась, и я, подписывая книги, больше всего боялась, что она уйдет, так и не дождавшись своей очереди. Наконец, рыжеволосая поравнялась со столом и положила передо мной последнюю книгу Грефов «Заповеди кричащей луны».

— Как вас зовут? — осведомилась я, на ощупь раскрывая первую страницу и не отрывая пристального взгляда от ее бледного лица.

— Татьяна, — чуть слышно откликнулась она.

Татьяна? Жену Викентия тоже зовут Татьяна!

Я опустила глаза и увидела, что место, где я собиралась оставить автограф, уже занято. Озадаченно прочитала надпись, сделанную карандашом: «Мне очень нужно с вами поговорить. Жду в кафе напротив», черкнула «обязательно приду» и отдала ей книгу. Вне всяких сомнений, это она! Сбежавшая жена Сирина! Взглядом проследив, как рыжая гривка мелькает в толпе, двигаясь к выходу из зала, я принялась подписывать быстро и кратко, не спрашивая имен и не обращая внимания на недовольный ропот обделенных. Покончив с автографами, поднялась с кресла и, отмахиваясь от докучливых поклонников, устремилась к выходу. Усевшись в авто, я для отвода глаз объехала вокруг магазина и, запарковав машину на стоянке соседнего гастронома, быстрым шагом пошла к кафе. Татьяна сидела за дальним столиком и задумчиво курила над чашкой кофе. Я опустилась на стул напротив и, подозвав официантку, заказала себе капучино.

— Здесь подают очень вкусные тирамису, — улыбнулась женщина, но в глазах у нее таилась глубокая печаль.

Меня так и подмывало спросить, куда она делась из квартиры отца, но, понимая, что Элла Греф не может об этом знать, я подавила в зародыше снедавшее меня любопытство и приветливо осведомилась:

— Что вы хотели мне рассказать?

— Элла, я догадывалась, что вы близки с Максиком, и давно хотела к вам обратиться за помощью. Но, пока я раздумывала, Мерцалова не стало. Теперь только вы можете мне помочь.

— Сделаю все, что смогу, — подбодрила я Татьяну улыбкой.

Она затушила окурок в пепельнице и задумчиво посмотрела на меня.

— Чтобы было понятно, я начну с самого начала. Вы располагаете временем?

— Не беспокойтесь, Таня, я никуда не тороплюсь.

Моя собеседница закурила новую сигарету и, низко опустив голову, стала рассказывать.

— Я вышла замуж за хирурга Сирина, спасшего меня от прогрессировавшей болезни. Вышла не по любви, а из чувства благодарности. Викентий только недавно вернулся из горячей точки и был диковат и груб. Все тело его было в ужасных шрамах и следах от пуль, а в глазах иногда проскакивало такое, что становилось страшно находиться рядом. Но он меня любил, это несомненно. Викентий сказал, что я вернула его к жизни, и привел в коммунальную квартиру, где прошло его детство. Там было жутковато, но я быстро привыкла. Викентий много работал, и я почти его не видела. Родила сына, Алешу. Муж обожал мальчика, но все равно дома бывал крайне редко. Зато с соседом Максимом Мерцаловым я проводила очень много времени. И случилось то, чего не могло не произойти. Мы с Максиком завели роман. Муж ни о чем не догадывался, он продолжал дружить с Мерцаловым и любить нас с сынишкой. Но нам с любимым хотелось вырваться на волю, быть вместе все время, а не только ласкать друг друга урывками. И Максик придумал план. Я с Алешей еду к морю первая, а через несколько дней к нам присоединяется Максик. Мы селимся в одном доме и живем, как настоящая семья. Наша затея удалась. Муж ничего не заподозрил, с чистой душой отпустив меня на море, и мне казалось, что на Земле нет женщины счастливее, чем я. Однажды утром мы пришли на пляж, расположились у самой воды, и я вдруг заметила, что забыла панамку для Леши. Макс вызвался присмотреть за малышом, а я побежала в дом. Когда вернулась, увидела, что Максик спит, накрывшись газетой, а Лешеньки нигде нет. Я металась по берегу, звала сыночка, а проснувшийся Макс меня успокаивал, говорил, что никуда он не денется, найдется. А потом мне сказали, что на дальнем пляже в воде нашли захлебнувшегося мальчика и увезли в больницу. Я кинулась в больницу — Мерцалов отказался со мной ехать, опасаясь огласки наших отношений. В отделении я узнала, что мой сыночек умер, и попросила людей позвонить Викентию. Сирин прилетел буквально через пару часов и увез Лешеньку. С тех пор я не знаю, где тело моего мальчика.

Меня точно окатили ледяным душем.

— И что, Мерцалов так и не сказал ничего Сирину? — потрясенно выдохнула я, забыв про кофе. — Он что, молчал все это время?

— Вы мне не верите? — грустно усмехнулась Татьяна.

Женщина пристроила очередной окурок в переполненную пепельницу, достала из сумки бумажный пакет из фотоателье и высыпала на стол фотографии.

— Мерцалов так и не признался? — онемевшими губами повторила я, рассматривая снимки Черноморского побережья, на котором резвились мой счастливый отец и юная, коротко стриженная брюнетка Таня с пухлым очаровательным малышом.

— Максик остался на юге и вернулся в Питер только к осени. После смерти сына муж сделался совершенно невменяемым. Он уволился из отделения хирургии Военно-медицинской академии и поступил патологоанатомом в обычную клинику. Викентий винил во всем меня, у меня язык не поворачивался рассказать, как было дело. Он так ничего и не узнал о нас с Максом. Но самое ужасное, что у меня нет даже могилки сына, куда я могу прийти и поплакать, каясь в своем грехе. Я просила Максима помочь, он обещал уговорить мужа рассказать мне, где похоронен Алеша, но так ничего и не сделал. Когда Мерцалов умер, я предприняла попытку пробраться в свою бывшую квартиру и забрать урну с останками.

Я вскинула на нее вопросительный взгляд, и Татьяна пояснила:

— Я отчего-то уверена, что муж кремировал Алешу и хранит у себя в спальне урну с прахом. Он человек довольно странный. Это вполне в его духе.

Как же, урну! Как ты, бедная, ошибаешься! Я отвернулась к окну, чтобы ничем не выдать своей осведомленности.

— У меня был ключ от черного хода, который давно считался потерянным. И я свободно прошла в квартиру. Я была уверена, что Сирина нет дома.

— Почему вы так решили?

— Знала, и все. Я проникла в квартиру. Но там наткнулась на дочь Максика. Я, честно говоря, понятия не имела о ее существовании, и для меня это стало неприятным сюрпризом. Пришлось поспешно уходить тем же путем, что и пришла. Представляю, как она, бедняжка, перепугалась!

Татьяна невесело усмехнулась и искоса посмотрела на меня.

— Я знаю, что муж дружил с Мерцаловым, и, если вы, Элла, придете к нему и все расскажете, показав эти снимки, Викентий не простит, но хотя бы поймет. Может, он даст мне похоронить Алешеньку? Я знаю, мне нет прощения, но похоронить сына я все же имею право.

Татьяна отодвинула нетронутый кофе и поднялась из-за стола.

— Элла, спасибо вам, что, по крайней мере, выслушали! — с обидой в голосе проговорила она, приняв мою растерянность за безразличие. — Вот мой номер телефона. Если будут новости, прошу вас, позвоните!

— Обязательно постараюсь вам помочь, — запоздало проговорила я, глядя в удаляющуюся спину женщины. На столе так и осталась лежать стопка фотографий, на которую Таня положила визитку с координатами.

Я хотела как можно скорее встать и уехать, чтобы посмотреть отцу в глаза и спросить, как такое могло получиться, но ноги не слушались. Усилием воли я заставила себя дотянуться до фотографий и сунуть их в сумку. Нагнулась за упавшей на пол визиткой, с трудом справляясь с дурнотой, а когда выпрямилась, то увидела, что напротив сидит жгучая брюнетка и рассматривает меня в упор. От нее повеяло чем-то неприятным, напоминающим мускус, и мне сделалось совсем нехорошо. Я сунула визитку в карман жакета и, чтобы перебить странный запах не то духов, не то ванильного ликера, придвинула к себе чашку капучино и сделала большой глоток.

— Ну, здравствуй, Элла Греф, — угрожающе проговорила похожая на гюрзу женщина. Собирая разбегающиеся мысли и волевым усилием фокусируя зрение, я с трудом узнала подругу Ильи. В глазах у меня двоилось, предметы вокруг плыли и качались, к горлу подступала горькая тошнота. А Алика, приближая ко мне злющее лицо, продолжала: — Илья вчера умер. Не слышала? Ну что ж, по крайней мере, теперь ты будешь знать, отчего сдохла. Ведь ты спала с этим подонком Мерцаловым? Была его подружкой, да? Вот ты и ответишь за смерть Илюши!

Это было последнее, что я услышала перед тем, как провалиться в глубокий омут беспамятства.

* * *

Заседание подошло к концу, и члены литературного общества стали расходиться. Испытывая гордость и радость, точно это за нее так переживал издатель «Аполлона», Лиля поднялась с кресла и направилась к выходу. Но тут ее кто-то пребольно ухватил сзади за руку повыше локтя. Лиля обернулась и встретилась глазами с Гумилевым. Ее отвергнутый жених смотрел на Лилю с затаенной обидой в раскосых глазах.

— Лиля, я прошу вас в последний раз — выходите за меня замуж.

Это было так нелепо, что Лиля даже рассмеялась. Теперь, когда она стала Черубиной, возобновлять отношения с Гумми казалось ей абсурдом. За короткое мгновенье, что она с вызовом смотрела Николаю Степановичу в глаза, перед мысленным взором Лили промелькнул весь их бурный роман. Они познакомились два года назад в Париже, в мастерской художника Себастиана Гуревича, который писал ее портрет. Гумилев был еще совсем мальчик, с бледным, манерным лицом, шепелявым прононсом, но больше всего Лилю поразила змейка из голубого бисера, которую он крутил в нервных пальцах. Николай тогда, в мастерской, читал Лиле свои стихи, и девушке они очень понравились. Затем молодые люди встретились в ночном кафе, и Гумилев купил Лиле букет цветов, первых в ее жизни. Они гуляли по Люксембургскому саду и говорили о Пресвятой Деве. Больше Лиля его не видела до этой весны. Во второй раз они встретились на лекции в Петербургской Академии художеств. Лиля там была в большой компании, в которой был и Максимилиан Волошин, уже тогда казавшийся начинающей поэтессе недосягаемым идеалом. Ее снова познакомили с Гумилевым, и молодые люди сразу же вспомнили друг друга. Всей компанией они поехали ужинать в «Вену». Гумилев много говорил об Африке, в которой недавно побывал, и Лиля трогательно попросила не убивать жирафов. Николай спросил у Волошина: «Она всегда такая?» И Макс ответил, еще не зная Лили: «Всегда». После этого Гумилев не отходил от Лили ни на шаг. В ее альбоме он написал: «Не смущаясь и не корясь, я смотрю в глаза людей, я нашел себе подругу из породы лебедей». И тогда Лиля стала называть его Гумми, ибо имя Николай она не переносила. Гумилев же говорил, что имя Лиля похоже на серебристый колокольчик. Они вместе писали стихи, ездили на «башню» и возвращались под утро по чудному просыпающемуся городу. Гумми часто просил выйти за него замуж, но Лиля не соглашалась. Приходя домой, Лиля плакала, металась и не знала, что делать, ведь она была невестой Воли Васильева и тоже его по-своему любила. А потом был Коктебель, и Макс, за которого она собирается выйти замуж. Гумми явно любил ее больше, чем она его, и видит Бог, в том была не Лилина вина.

— Выйдете? — настойчиво повторил Николай.

— Нет, — резко ответила Лиля, вырывая руку и стряхивая охватившее ее оцепенение.

Гумилев побледнел и с угрозой в голосе выдохнул:

— Ну, тогда вы меня еще узнаете!

Повернувшись на каблуках, Николай почти бегом вышел из зала. Лиля осталась стоять на месте, смотрела ему вслед и не заметила, как к ней подошел Волошин.

— Лиля, поедем к тебе? — ласково предложил Макс и посмотрел на нее так, что сердце девушки сладко затрепетало.

Она собиралась по привычке пойти к Лиде, не решаясь переступить порог нехорошей квартиры на Луталова, но с Максом бояться было нечего, и Лиля с радостью согласилась. Тем более что вдова скорее всего уже вернулась. Утром, торопясь в гимназию, Лиля видела в ее окнах свет и тогда еще подумала, что опасность миновала. Молодые люди вышли на улицу и, сев в конку, доехали до ее дома. Но на пороге Волошин вдруг вспомнил, что у него назначена встреча с издателем, у которого поэт планировал выпустить книгу стихов.

— Прости, Лиля, но боюсь, сегодня не получится. Давай в другой раз, — извиняющимся тоном проговорил друг. — Я только-только успеваю добраться до ресторана. Издатели не любят, когда к ним опаздывают.

Лиля скупо улыбнулась и, махнув Максу рукой, вошла в парадное. Из привратницкой пахло гречневой кашей. Поднявшись на второй этаж, девушка позвонила в дверь квартиры и застыла в ожидании. За дверью было подозрительно тихо. Простояв под дверью минут пять и так и не дождавшись, когда ей откроют, Лиля достала ключи и отперла замок. Потянув на себя дверь, девушка поразилась темноте, царившей в квартире. Перед ней простирался совершенно черный коридор, длинный, как уходящий вдаль тоннель. В него не проникали отблески света даже из кухни. Это было странно, ведь кухарка Марта обычно в этот час готовила ужин. Лиля распахнула входную дверь и в тусклой полоске света, проникающей в квартиру с лестничной площадки, торопливо двинулась к выключателю. Она шла, вытянув в сторону руку и ведя пальцами по шершавой стене. Нашарив выключатель и включив свет, девушка шагнула вперед и чуть не споткнулась о распростертое на полу тело вдовы Чудиновой. Лиля вскрикнула и опрометью бросилась вон из квартиры. Пробегая мимо кухни, она краем глаза успела заметить лежащее у плиты тело кухарки. Разметав медные волосы, Марта раскинулась на плиточном полу в желтом прямоугольнике света, падающего из коридора через распахнутую кухонную дверь. Не чуя под собою ног, Лиля сбежала по лестнице и бросилась в каморку швейцара. Открыла дверь и влетела в крохотную квартирку, состоящую из комнаты и кухонного закутка. Пожилой рассудительный привратник, державшийся с достоинством, как генерал в отставке, не сразу понял, о чем ему пытается сообщить жиличка Чудиновой.

— Какой труп, барышня Елизавета Ивановна? Что вы такое говорите? — поедая капусту из глубокой миски, недоумевал он.

— Силантий, пойдемте быстрее, нужно вызвать полицию и врача, — торопила его Лиля.

С трудом сообразив, что от него требуется, старик отодвинул недоеденный ужин и двинулся за Лилей наверх. Но едва они поднялись на лестничную площадку второго этажа, как внизу хлопнула дверь, затопали сапоги, и чей-то голос проговорил:

— Где швейцар? Не дозовешься. Найди тут Чудинову.

По лестнице загрохотали шаги, и Лиля, замершая у дверей квартиры, увидела полицейскую фуражку, показавшуюся в лестничном пролете. Вскоре появился и сам ее обладатель, усатое кирпичное лицо которого выражало крайнюю степень недовольства. Заметив Лилю, представитель власти строго произнес:

— Вы не знаете, барышня, где найти Чудинову?

Лиля сглотнула, обернулась на шум за спиной и увидела, как из открытой квартиры медленно выходит Силантий, успевший побывать на месте происшествия и теперь с трудом справляющийся с подступавшей к горлу тошнотой. Заметив старика, жандарм пропыхтел:

— Ты, что ли, будешь здешний швейцар? Тогда укажи, где проживает Чудинова Зоя Владимировна. Велено доставить ее в участок для опознания утопленника.

— Какого утопленника? — заплетающимся языком пролепетал старик.

— Два часа, как выловили в Неве тело пехотного капитана, — шумно отдуваясь, пояснил полицейский. — По документам утопленник проходит, как Сысоев Вольдемар Владимирович. А в ближайших родственниках у него числится ваша Чудинова. Надо бы предъявить ей для опознания труп покойного братца. Веди, отец, прямиком к ней.

Бледный швейцар лишь устало махнул рукой в сторону приоткрытой двери и, свесив руки, как плети, обогнул полицейского и побрел вниз по лестнице.

— Очень хорошо, что вы пришли, — быстро заговорила Лиля, следуя за полицейским, неторопливо шествующим в квартиру. — Меня зовут Елизавета Ивановна Дмитриева, я работаю учительницей в соседней гимназии и снимаю у Чудиновой комнату. Я неделю гостила у подруги и только сегодня вернулась домой. Я пришла, а они мертвые.

Тучный усач в мундире уже было взялся за ручку двери, собираясь войти в квартиру, но услышав слова жилички, замер на месте.

— Кто мертвые? — насторожился он, всем телом оборачиваясь к Лиле и впиваясь в ее лицо карими буравчиками глаз.

— Зоя Владимировна и Марта, — прошептала девушка, смахивая текущие по щекам слезы. — Она кухаркой у Чудиновой работала.

Полицейский поморщился, решительно потянул на себя дверь и шагнул в освещенный коридор. Лиля несмело двинулась за ним. Распростертое на полу тело Чудиновой все так же лежало посреди коридора, и полицейский устремился к вдове. Тяжело присев на корточки, он, кряхтя, пощупал пульс и поднял на Лилю налитые кровью глаза.

— Должно быть, с утра померла, — отдуваясь, проговорил он. — Уже окоченела.

Взявшись за лоб и затылок руками, он повернул голову покойной, внимательно осмотрел рваную рану на виске и покачал головой, констатировав:

— Застрелили вашу Чудинову.

Придерживаясь за зеленую, в цветочных обоях, стену, полицейский с трудом поднялся и направился к телефону, но Лиля указала на кухонную дверь.

— Там еще Марта, — прошептала она.

С кухаркой Лилю связывало некоторое подобие дружбы. Марта приехала из чухонской деревушки и поступила к Чудиновым совсем еще девчонкой, а склонный к оригинальности композитор задумал выучить ее грамоте. Учение давалось Марте легко, и вскоре девушка смогла свободно читать и писать. Но благой порыв композитора ему же и вышел боком. Познав прелесть печатного слова, юная кухарка забросила господское хозяйство и большую часть суток проводила за чтением книг из богатой библиотеки Чудиновых. Со смертью барина ситуация только усугубилась. Если раньше Марта из уважения к учителю хоть немного хлопотала по дому, то с его смертью вдова получала из рук прислуги лишь жидкий чай. Чудинова с кухаркой ругалась, скандалила, грозилась выгнать на улицу, но Марта гнула свою линию, клятвенно заверяя хозяйку, что с завтрашнего дня исправится, и все равно просиживала часами в комнатенке, в которой жила, за книгой. Зато никогда не роптала и была довольна тем крохотным жалованьем, которое вдова могла себе позволить потратить на прислугу. С появлением Лили кухарка обрела новый источник духовной подпитки и теперь не только торчала у себя за чтением, но и проводила долгие часы в комнате жилички, обсуждая прочитанное и восторгаясь Лилиными стихами.

Полицейский склонился над девушкой и осмотрел труп.

— И у этой прострелена голова, — заявил он.

— У Вольдемара Владимировича был пистолет, — чуть слышно сообщила Лиля.

— Что? Пистолет? У утопленника Сысоева? — оживился страж порядка. И жестко усмехнулся: — Само собой, был. Он же военный! Ну да не моего это ума дело, пусть следователь разбирается.

Полицейский вышел из кухни и направился к телефону, а Лиля пошла в свою комнату. Открыв дверь, она переступила порог знакомого помещения и обомлела. Книжная полка, на которой сидел Габриак, была пуста. Деревянная фигурка беса, взявшегося охранять Лилю от невзгод, бесследно исчезла. В выстуженной комнате пахло сыростью, и ледяная дрожь пробежала у Лили по спине. Ей показалось, что что-то большое и темное, шурша обоями, ворочается за шкафом. Вскрикнув, девушка выскочила из комнаты. И налетела на полицейского. Выставив перед собой обтянутый форменной тужуркой живот, он неторопливо осматривал квартиру, медленно двигаясь по коридору и заглядывая во все двери.

— Можно, я к подруге пойду? — всхлипнула Лиля. — Мне что-то не по себе. Вы тут без меня, ладно?

— Идите, барышня, — с жалостью глядя на плачущее Лилино лицо, разрешил толстяк. — Значит, Елизавета Ивановна Дмитриева, учительствуете в Петровской женской гимназии, — уточнил он. — Если понадобитесь, мы вас разыщем.

Закрыв лицо ладонями, Лиля опрометью бросилась прочь из страшной квартиры, стараясь как можно скорее миновать кухню и не смотреть на перекошенное смертной мукой лицо вдовы. Сбежав по лестнице, Лиля проскочила мимо застывшего в дверях швейцара, жадно вдыхавшего спертый воздух парадного, навалилась плечом на тяжелую дверь и вылетела на улицу. Промозглый осенний ветер обдал ее лицо сыростью с Невы, и девушка судорожно вдохнула полной грудью. Стало немного легче. Отдышавшись, Лиля, прихрамывая, двинулась через парк в сторону дома Брюлловых. Неяркие фонари раскачивались на ветру, деревья отбрасывали на аллею затейливые тени. Стараясь не сбиваться на бег, девушка торопилась миновать темный безлюдный парк, и шаги, хрустевшие гравием за ее спиной, придавали ей уверенности. Значит, она здесь не одна, есть кто-то еще, кто сможет защитить, если из темноты появится Падший Ангел и протянет когтистые руки, чтобы схватить ее и утащить с собой в ад. Хруст гравия за спиной раздавался все ближе и ближе. Девушка оглянулась и увидела две высокие фигуры — мужскую и женскую. И третью, маленькую, детскую, идущую между ними.

— Сударыня, — окликнул ее мужчина, ускоряя шаг. Лиля остановилась под фонарем, ожидая, когда незнакомец приблизится. Он шел неторопливо, чуть припадая на левую ногу. Спустя минуту господин поравнялся с Лилей. На раскрытой ладони мужчины что-то лежало. — Сударыня, — учтиво улыбаясь, проговорил он. — Вы обронили…

Лиля бездумно взяла с его руки темный холодный предмет и с удивлением узнала в нем сердоликовое кольцо, надетое Максом на деревянного черта.

— Но я не могла… — пробормотала она.

Взглянув в лицо учтивого господина, Лиля в ужасе отшатнулась — из темноты на нее смотрели белые глаза Того Человека, ее Падшего Ангела, и злобной улыбкой змеился тонкий рот. Слегка запыхавшаяся женщина, державшая за руку светловолосую малышку, торопливо приблизилась к своему спутнику и, бросив на Лилю пронзительный взгляд холодных зеленых глаз, поправила выбившийся из-под шляпки медный локон. Сердце в груди Лили оборвалось и ухнуло вниз. Да ведь это сам Габриак, позабытый и брошенный в ее тесной комнатке, вместе с настоящей Черубиной и ее мертвой доченькой! В голове Лили тут же всплыли строки, посвященные малютке Веронике.

Детский профиль на белых подушках, —

И всю ночь ты шептала в бреду

О цветах, о любимых игрушках

И о гномах в осеннем саду.

В эту ночь ты дышать перестала…

Повинуясь желаньям твоим,

Я о смерти твоей рассказала

Только маленьким гномам лесным.

И столпились они у кроватки,

Свои темные сняв колпачки,

И в лучах темно-красной лампадки

Были лица их полны тоски.

Но тебя, их живую подругу,

Было трудно в умершей узнать,

И они говорили друг другу:

«Вероника вернется опять».

Умерла вчера инфанта

На моих руках.

Распустились крылья банта

В пепельных кудрях.

И в глазах бледно-зеленых

Смеха больше нет.

Много гномов есть влюбленных

В их неверный свет.

Рот увял в последнем стоне,

Словно алый мак,

И на маленькой ладони —

Ранней смерти знак.

Смерть, как призрак белой дамы,

Встретилась с тобой,

И, отняв тебя у мамы,

Увела с собой.

Вот он, черт Габриак, стоит перед нею вместе с Черубиной и Вероникой и, возвращая кольцо, объявляет ей войну! Случилось то, чего Лиля боялась больше всего. Призраки явились за ней, требуя ответа.

* * *

Убийство вдовы и ее прислуги взбудоражило весь район. Однополчане подозреваемого самоубийцы уверяли, что Сысоев по-крупному проигрался в карты и собирался взять денег у сестры. Соседка из квартиры напротив слышала крики вдовы и плач кухарки, но подумала, что Чудинова снова выгоняет Марту из дома, как это часто у них бывало, и не придала ссоре значения. Следующее утро Лиля вместе с Лидушей провела в полицейском управлении, отвечая на вопросы следователя. А вечером вместе с подругой отправилась на «башню» к Иванову. Хотелось отвлечься и забыть о тех ужасах, которые девушка пережила на улице Луталова. Тем более что юная жена Вячеслава Великолепного собирала у себя кружок литературных дам, куда каким-то образом затесался «аполлоновский» переводчик Гюнтер. Это могло быть забавным, и Лида уговорила загрустившую Лилю составить ей компанию.

Нельзя не упомянуть, что Черубина в то время была так популярна, что собиравшиеся больше трех любители литературы непременно начинали говорить о ней.

— Глупые, нарочитые стихи, — с привычной непримиримостью стала нападать на Черубину Дмитриева.

Гюнтер, положивший глаз на Брюллову, распушил перья и надменно оборвал девушку:

— Ваше отношение к Черубине Георгиевне вполне объяснимо. Невзрачные женщины красавиц не жалуют.

Он многозначительно посмотрел на Лиду и продолжал:

— Нельзя не считаться с тем, что весь литературный Петербург преклоняется перед мадемуазель де Габриак. Взять хотя бы Волошина. Какой он сочинил для нее гороскоп! Поэма!

Макс и вправду написал примечательное посвящение Черубине, начинающееся следующими словами:

«Когда-то феи собирались вокруг новорожденных принцесс, и каждая клала в колыбель свои дары, которые были, в сущности, не больше чем пожеланиями. Мы — критики — тоже собираемся над колыбелями новорожденных поэтов. Но чаще мы любим играть роль злых фей и пророчить о том мгновении, когда их талант уколется о веретено и погрузится в сон. А слова наши имеют реальную силу. Что скажем о поэте — тому и поверят. Что процитируем из стихов его — то и запомнят. Осторожнее и бережнее надо быть с новорожденными…Сейчас мы стоим над колыбелью нового поэта. Это подкидыш в русской поэзии. Ивовая корзина была неизвестно кем оставлена в портике Аполлона. Младенец запеленут в белье из тонкого батиста с вышитыми гладью гербами, на которых толеданский девиз «Sin miedo» [7] . У его изголовья положена веточка вереска, посвященного Сатурну, и пучок «capillaires» [8] , называемых «Венерины слезки».

На записке с черным обрезом написаны остроконечным и быстрым женским почерком слова:

«Cherubina de Gabriack. Nee 1877. Catholique» [9].

Аполлон усыновляет нового поэта».

И дальше следовало все в таком же духе. Символический гороскоп был опубликован во втором номере «Аполлона» вместе с подборкой сонетов Черубины, на месте выкинутых стихов доброго Анненского, и, нельзя не признать, что посвящение Волошина придавало загадочной поэтессе в глазах почитателей особый шарм.

— Напрасно вы так, — вспыхнула Лиля, задетая словами Гюнтера за живое. — Может, Волошин и составил гороскоп Черубины, но замуж Максимилиан Александрович звал не ее, а меня. И Гумилев тоже.

— Ах, вот как? — оживился немец. — И что же вы?

— Пока не решила, — кокетливо пожала плечом девушка.

Немецкий переводчик проявил деликатность и свел разговор к шутке, переключившись на другую тему. Вечер прошел весело и закончился далеко за полночь. Настроение Лили улучшилось настолько, что на следующий день девушка решилась пойти на заседание литературного общества. После занятий в гимназии она отправилась на Мойку и заняла свое привычное место у стены. Зал был почти пустой, литераторы только-только начинали собираться. И тут к ней, надменно ступая, приблизился Гумилев. Лицо его выражало такое отвращение и ненависть, что Лиля невольно поежилась.

— Мадемуазель, — с вызовом проговорил Николай Степанович, привлекая всеобщее внимание. — Вы распространяете ложь, будто я собирался жениться на вас. Вы были в Коктебеле моей метресской [10] . На таковых не женятся. Это я хотел вам сказать.

Он резко и презрительно кивнул головой и, стуча каблуками, в звонкой тишине вернулся на свое место. Как во сне, Лиля поднялась с кресла и под перекрестным огнем изумленных взглядов двинулась к выходу. Скользя глазами с одного лица на другое, она искала Макса, но его нигде не было.

— Николай Степанович, зачем вы так? — сквозь пелену дурноты услышала Лиля приглушенный голос Анненского. И, закрывая за собой дверь, услышала злой голос Гумилева, который отчеканил:

— Только так нужно поступать с такими женщинами! Только так, и никак иначе!

Поспешно накинув в гардеробной пальто, Лиля вышла на улицу и замерла в нерешительности, не зная, куда идти. Такой жестокости от Гумилева она не ожидала. Только Макс мог сейчас внести успокоение в ее мятежную душу. И Лиля отправилась к нему. Другу и учителю.

* * *

— Ну, вот и хорошо, вот и славно! — пропел надо мной женский голос.

Запах хлорки и апельсинов щекотал ноздри. С трудом разлепив тяжелые веки, я приоткрыла глаза. Яркий свет лампы больно ударил по зрачкам, и я невольно зажмурилась. На лицо легла влажная губка, протирая щеки, и тот же голос проговорил:

— Открываем глазки! Смотрим на меня!

Подчиняясь команде, я снова приоткрыла глаза и увидела склонившееся надо мной девичье лицо.

— Очнулась? Значит, будешь жить!

— Где я? Что со мной? — прошелестела я сухими губами. В голове гудел набат, от слабости я не могла пошевельнуть ни рукой, ни ногой.

— Ты в больнице, у тебя отказала печень, — сообщила медсестра, меняя флакон с лекарством в капельнице. И, сунув дольку апельсина себе в рот, продолжала: — Тебя прям с улицы привезли. Еще бы чуть-чуть — и привет. Теперь готовим к операции. Между прочим, тебя завтра будет оперировать сам профессор, так что тебе крупно повезло. Профессор у нас корифей по пересадкам. Может мертвого с того света вытащить. Никого с улицы не берет, а тебя вот взял. Тебе повезло, у тебя есть брат. Он вызвался стать донором. Отдает тебе часть своей печени. Да ты не волнуйся, печенка легко восстанавливается, скоро бегать будешь. А вообще-то не каждый родственник на это согласится. А ничего он у тебя. Такой лысый, импозантный. И лицо знакомое. Он у тебя актер?

— Нет, писатель, — прошептала я. И закрыла глаза. Отец отдает свою печень. Надо же! Значит, не со всеми он так циничен, как с Сириным? Меня он, получается, все-таки любит?

— А, поэт, писатель — все равно! — махнула рукой сестра. — Я книжек не читаю. Я сериалы по телику смотрю. Сейчас начнется «Дурная кровь». Включить? — кивнула она на среднего размера плазму, висевшую на противоположной от кровати стене. — Тебе еще клизму делать, а с теликом веселее.

— Включи, — вяло откликнулась я, наблюдая, как девушка берет с тумбочки пульт и наводит его на экран, ловя нужный канал. После того как на экране появилась картинка с рыдающей девицей и уговаривающим ее красавцем, медсестра удовлетворенно кивнула головой и передала пульт мне в свободную от капельницы руку. — Вот, держи. Как только профессор появится, сразу выключай, — поучала она. — Мы его Профессор-Призрак называем. — Девушка хихикнула. — Появляется, как из-под земли, и так же внезапно исчезает. Так что лови момент. Я мигом слетаю за клизмой, а ты следи за сюжетом. Потом расскажешь.

Неприятные процедуры по очищению организма заняли около получаса, затем нажатием кнопки медсестра подняла верхнюю часть кровати под углом в сорок пять градусов, и я смогла удобно устроиться, приготовившись смотреть очередной сериал, теперь уже по дециметровому каналу. Но только я улеглась, как дверь распахнулась, и девушка вбежала обратно. Она сделала страшные глаза и зашептала:

— Выключай скорей, профессор идет! Тебе нельзя напрягаться, ты на ладан дышишь! Увидит, что телик смотришь, ругаться будет!

Вернув меня в горизонтальное положение, сестра выключила плазму и торопливо вышла из палаты. Честно говоря, я не слишком удивилась, когда ко мне вошел Викентий Палыч. Задержавшись в дверях, он что-то сказал медсестре, но мне было не до этого. Рассказ Татьяны не шел из головы.

— Как самочувствие? — деловито осведомился Сирин, неспешно застегивая белый халат.

— В принципе ничего, — кисло улыбнулась я, раздумывая, как мне себя с ним вести. Стоит ли говорить про Татьяну? Если стоит, то когда? Прямо сейчас? Или лучше дождаться, когда он меня прооперирует? И станет ли Сирин пересаживать мне органы отца, если узнает, что из-за Максима Мерцалова случилось несчастье с его сыном? Вдруг он вообще не захочет иметь с нами дело? Да и будет ли это порядочно по отношению к папе?

— Только слабость какая-то. — Я попробовала пошевелить ногами, которых почти не чувствовала. — Отчего это со мной?

— УЗИ показало обширную гемангиому, — пояснил Викентий Палыч, вкалывая в капельницу шприц с чем-то желтым и медленно принимаясь вводить в катетер раствор. — А пищевое отравление спровоцировало обострение заболевания.

— Где же я могла отравиться? — удивилась я, наблюдая за желтеющей на глазах пластиковой трубкой, пристегнутой иглой к моей вене. — Завтракали мы вместе с вами, потом я перекусила в «Моцарт-плазе», после пила кофе с вашей женой, потом ко мне в кафе подсела Алика…

— Пила кофе с Татьяной? — Сирин проворно перекрыл краник катетера. Желтая жидкость, побежавшая по прозрачной трубке, замерла, не дойдя до вены каких-то пяти сантиметров. — Ты ничего не путаешь?

— Да нет, не путаю. Татьяна подошла на встрече с читателями и сказала, что ей нужно со мной поговорить.

— И как, поговорили?

— Угу.

— О чем же?

— Не знаю, стоит ли вам это знать, — пробормотала я, терзаемая неразрешимыми вопросами. Что делать? Как быть? Сказать ему или нет? — А есть вероятность, что я не выживу? — как можно беспечнее осведомилась я.

— Я не господь бог, — отводя глаза, выдохнул Сирин. — Во время операции всегда есть вероятность летального исхода.

— Другими словами, Викентий Палыч, вы стесняетесь мне прямо сказать, что шансов выжить у меня практически нет? — я улыбнулась, внутренне холодея.

— Я сделаю все, что от меня зависит, — с отвращением проговорил хирург. И сухо добавил: — Я хочу знать, о чем вы говорили с Таней.

Итак, я снова вернулась к тому, с чего начала. На одной чаше весов судьба чужой для меня женщины, правда, потерявшей по вине моего отца сына. На другой — отец, готовый отдать часть себя, чтобы только сохранить мою жизнь. Как я могу предать его? Как посмею рассказать Сирину правду? Но, умерев, я унесу с собой эту страшную историю, которая меня так мучает. Предать отца или сказать правду? Предать или сказать? А, будь что будет! Я расскажу, но аккуратно, не называя имен. А там уж как фишка ляжет. Набрав в грудь побольше воздуха, я решилась.

— Викентий Павлович, вы должны знать, что Татьяна не виновата в смерти Алеши. Ее не было в тот момент на пляже. Ваша жена поручила смотреть за мальчиком другому человеку.

Сирин молчал, недоверчиво рассматривая меня, и я закончила:

— За Лешей присматривал ее любовник, с которым Татьяна уехала в Крым.

— Ну конечно, — скептически усмехнулся Сирин. — Что еще могла придумать эта тупая тварь, чтобы снять с себя вину? Имени, конечно, она не назвала?

— Нет, — выдавила я из себя.

— Почему-то я так и подумал, — направляясь к шкафу, проговорил врач. — Где у тебя паспорт? Мне нужно оформить бумаги, как полагается.

— Я сама дам паспорт, — всполошилась я, представив, как Сирин залезет ко мне в сумку и увидит россыпь крымских фотографий.

Свободной рукой я начала отлеплять пластырь, крепящий систему капельницы к вене, но Викентий оказался проворнее меня. Он в два шага пересек палату, распахнул дверцу шкафа и вытащил из верхнего отделения мою сумку. Перевернув сумку кверху дном, вытряс ее содержимое на постель и, как зачарованный, смотрел на разлетевшиеся по одеялу фотоснимки. Присев на корточки, взял одну фотографию и некоторое время так сидел, не шевелясь и рассматривая улыбающееся лицо Татьяны и румяное Алеши. И сквозь толстые стекла очков пристально всматривался в папины веселые глаза, пытаясь найти в них малейшие угрызения совести. Но угрызений не было. Был только удалой задор человека, которому все по плечу. Играя желваками, Сирин поднялся, спрятал снимок в карман халата; собрав все с постели, запихнул обратно в сумку, потом небрежно вынул иглу у меня из руки. Откинул одеяло и приказал:

— Выметайся отсюда!

— А как же операция? — опешила я. — Я больна, у меня отказала печень…

— Не будет никакой операции, — рявкнул Сирин, рывком стягивая меня с кровати и кидая поверх одеяла вынутую из шкафа одежду. — Ты здорова. Это ты донор, понимаешь? Ты была нужна отцу как поставщик органов. Только поэтому Макс о тебе и вспомнил.

— Вы это серьезно? — теперь уже не поверила я.

Вранье! Отец не мог так со мной поступить! Но память, будя воспоминания, включила в голове задушевный голос отца. «Ты — мое будущее, Женька!» Теперь эта фраза обрела новый смысл. Я — папино будущее. И его печенка.

— Я похож на шутника? — прорычал Сирин, шарахая кулаком о стену.

— Тише, больных перебудите! — пролепетала я.

— Нет никого на этаже, мы с тобой одни, — процедил Сирин.

— А где же медсестра?

— Должно быть, в дороге. Едет домой. Я ее уволил за нарушение дисциплины.

Я криво усмехнулась.

— К чему столь жесткие меры?

— Каждый должен делать то, что от него требуется. Если тебе сказали не включать телевизор — значит, его нельзя включать! Это закон. Быстро одевайся, и пошли отсюда! — приказал он, отворачиваясь к окну. — Ну же! Живее! Я не смотрю!

Пока я натягивала платье, он раздраженно барабанил пальцами по подоконнику, дожидаясь, пока я закончу. Наконец, я проговорила:

— Все, я готова.

Сирин резко развернулся и, схватив меня за плечо, выволок из палаты. Свет в коридоре был погашен, горела только дежурная лампа над пустым постом медсестры. Протащив меня по коридору мимо палат до неприметной дверки в стене, Викентий Палыч щелкнул замком, открывая ее, и втолкнул в темное помещение. Знакомый запах ударил в нос, по скрипучим половицам простучали шаги Сирина, вспыхнул свет. Я недоверчиво огляделась по сторонам и увидела, что нахожусь в коридоре коммуналки на Луталова.

* * *

Между тем в голове у Маковского родилась идея написать коллективный портрет всех сотрудников «Аполлона», и члены редакции с радостью его поддержали. В тот холодный ноябрьский день более десятка писателей и поэтов встретились в декоративной мастерской художника Головина на самой вышке Мариинского театра, собираясь позировать. Под звуки арии из «Фауста», доносившиеся из зала, между коллегами прохаживались Максимилиан Александрович и Гумилев, дожидаясь хозяина мастерской. На полу ковром лежали декорации к опере «Орфей и Эвридика» Глюка, и гуляющие старались на них не наступить. Коллеги с недоумением посматривали на Макса, который тяжело дышал и выглядел отчего-то взволнованным. И вдруг Волошин, поравнявшись с Гумилевым, размахнулся и дал ему звонкую пощечину.

Щека сразу побагровела, а глаз припух.

— Звук пощечины действительно мокрый, — пробормотал смущенный и растерянный Толстой, неприятно пораженный выходкой друга.

Гумилев кинулся с кулаками на обидчика, но сотрудники редакции их растащили, постаравшись не допустить рукопашной между хилым Николаем Степановичем и крепышом Волошиным.

— Ты мне за это ответишь! — выдохнул Гумилев, хотя они никогда не были с Максом на «ты».

— Вы поняли за что? — глянул на него Волошин.

— Да, — холодно кивнул Гумилев.

— Я готов предоставить удовлетворение, — заявил Макс.

Заметив недоумение на лице Папы Мако, Волошин виновато осведомился:

— Вы недовольны мной?

— Вы слишком великолепны физически, Максимилиан Александрович, — ответствовал Маковский, — чтобы наносить удары с такой силой человеку, явно слабее вас. В этих случаях ведь достаточно символического жеста…

— Да, я не соразмерил, — сконфуженно пробормотал киммерийский Зевс. — Алексей Николаевич, — повернулся он к графу Толстому, — будьте моим секундантом.

Виновато пожав плечами, приятель молча кивнул головой. Вторым секундантом Волошина вызвался стать ученик хозяина студии князь Шервашидзе. Соперник призвал в секунданты Михаила Кузмина и секретаря редакции Зноско-Боровского.

Тем же вечером секунданты собрались в ресторане и стали обсуждать условия дуэли. Дуэльные пистолеты предложил достать князь Шервашидзе и отправился за ними к своему знакомому. Оружие оказалось довольно старым, но с традициями, и на рукоятках обоих пистолетов были выгравированы имена всех когда-либо на них стрелявшихся. Место выбрали тоже примечательное — на берегу Черной речки, где когда-то стрелялись Пушкин с Дантесом.

Ранним утром дуэлянты выехали на автомобилях в сторону Новой Деревни. В дороге машина Волошина нагнала автомобиль противника, застрявший в снегу. Секунданты Гумилева откапывали машину, в то время как Николай, спокойный и серьезный, заложив руки в карманы, стоял в стороне и наблюдал за работой приятелей. После того как совместными усилиями вызволили машину из снежного плена, все вместе двинулись к месту дуэли.

— Пожалуй, вот здесь вполне подходящий ландшафт, — окидывая взглядом присыпанный снегом пустырь, поделился наблюдениями Кузмин.

— Отлично, — выбираясь из машины, одобрил граф Толстой и двинулся по целине, отсчитывая пятнадцать шагов.

— Михаил Алексеевич, — обращаясь к Кузмину, нахмурился Гумилев, внимательно следивший за распорядителем дуэли. — Передайте графу Толстому, что он шагает слишком широко.

— Граф, — продублировал дуэлянта Кузмин, — вы шагаете слишком широко.

Когда шаги были отмерены и противники встали на обозначенные позиции, Толстой двинулся к Гумилеву, неся в руке приготовленный пистолет. Тот черным силуэтом возвышался на заснеженной кочке, едва различимый в рассветной мгле. Шубу он сбросил на снег, оставшись лишь в сюртуке и цилиндре. Завороженный величественной картиной граф не заметил проталины и провалился в воду. Гумилев невозмутимо ожидал, когда Толстой выберется, даже не пытаясь помочь, а дождавшись, принял у него из рук пистолет и с ледяной ненавистью уставился на Волошина. Макс стоял напротив него, широко расставив ноги. Промозглый ветер трепал его буйные кудри. Вложив ему в руку второй пистолет, граф Толстой прокричал:

— В последний раз предлагаю помириться!

— Я приехал драться, а не мириться, — жестко отрезал Гумилев.

— В таком случае прошу приготовиться, я начинаю счет! Раз! Два!

И тут Кузмин, не в силах стоять и смотреть на готовящееся смертоубийство, сел на снег и заслонился цинковым хирургическим чемоданчиком, привезенным с собой на случай оказания дуэлянтам первой помощи.

— Три!

В вытянутой руке Гумилева блеснул красноватый свет, после чего послышался выстрел. С деревьев вспорхнули галки, нарушив звенящую тишину, царившую над полем и над начинающимся сразу же за ним черным лесом. Все в напряжении ждали, но второго выстрела не последовало.

— Я требую, чтобы этот господин стрелял! — в бешенстве выкрикнул Гумилев.

— У меня была осечка, — в волнении сообщил Волошин, рассматривая пистолет.

— Пускай он стреляет второй раз! — с надрывом прокричал Гумилев. — Я требую этого!

Максимилиан Александрович поднял пистолет, навел его на противника, но вместо выстрела раздался сухой щелчок. Толстой подбежал к «своему» дуэлянту, выхватил оружие из его дрожащей руки и, направив дуло в снег, нажал на спусковой крючок. Грянул выстрел, и графу гашеткой ободрало палец.

— Я требую третьего выстрела, — упрямо проговорил Гумилев, продолжая неподвижно стоять в той же позе.

Секунданты принялись совещаться. А посовещавшись, решили, что в третьем выстреле необходимо отказать. Услышав решение секундантов, Гумилев поднял шубу и, ни с кем не разговаривая, медленно двинулся к автомобилям.

* * *

При свете тусклой лампы я увидела, что нахожусь в знакомом коридоре на улице Луталова. У выключателя стоял Сирин и неприязненно разглядывал меня.

— Чего смотришь? Проходи на кухню, — скомандовал он. Над головой его темнела фигурка черта, и мне показалось, что деревянная кукла не сводит с меня задорных глаз. Казалось, что черт мне хочет что-то сказать. Несомненно, он мой друг и со мной заодно. Сирин проследил за моим взглядом и, сердито сдернув черта с гвоздя, кинул на стул под телефоном.

— Иди, иди! — повысил он голос.

Не глядя по сторонам, он прошел по коридору и свернул на кухню. Я взяла со стула черта и проследовала за ним. Сирин сидел на табуретке, многозначительно поставив перед собой вторую. Перед ним стояла чашка с остывшим кофе, на плите закипал чайник.

— Скоро поезд на Москву. Ты уезжаешь.

Уезжать я никуда не собиралась и потому недоверчиво спросила:

— Зачем это?

— Все, моя красавица! Спектакль окончен! — злобно проговорил он. — Близнецы Грефы приказали долго жить! Имущество Грефов ты прямо сейчас отпишешь детскому фонду борьбы с онкологией. Я требую, чтобы это все кончилось. Я дал слабину, позволил втянуть себя в мистификацию, но теперь считаю, что всему есть предел.

— Раньше вы так не считали, — прищурилась я. — Что вас навело на эти мысли? Уж не предательство ли лучшего друга?

— Он и с тобой поступил не слишком-то красиво, — хмыкнул Сирин. — Максим вот-вот впадет в кому, ему без пересадки жить осталось всего ничего. Он и не вспомнил бы о тебе никогда, только потребность в доноре разбудила отцовские чувства. А ты, глупая, так ничего бы и не поняла. Как только желтый раствор попал бы тебе в вену, ты тут же отключилась бы, и я произвел бы забор донорского органа. А через час в операционную подтянулись бы мои ассистенты и провели бы самую обычную операцию по пересадке сердца писателю Эдуарду Грефу.

— Сердца? — переспросила я, не веря своим ушам.

— Именно, — жестко проговорил Сирин. — Тебя признали бы скончавшейся от неизлечимой болезни печени, и ни один поборник нравственности не посмел бы кинуть в нас камень, ибо посетители кафе видели, как ты упала прямо в зале, сраженная жесточайшим приступом смертельного недуга. А в случаях скоропостижной смерти пересадка органов родным не возбраняется.

Так, значит, я папино сердце.

— И что, вы меня вот так вот взяли бы и убили?

Я замерла, ожидая ответа. Сирин поморщился и хрипло сказал:

— Остынь. К чему этот пафос? Вопрос так не стоял. Я не тебя бы убил, а подарил бы жизнь лучшему другу. Мужская дружба превыше всего. По крайней мере, именно так я всегда думал. Чувствуешь разницу в подходе?

Суровый взгляд через очки и руки, сжатые в замок, обхватившие колено.

— Максим давно мучается с сердцем, даже клинику купил в нашем доме, чтобы при малейшем недомогании провести реанимационные мероприятия, — мрачно продолжал сосед. — Режим он не соблюдал, отказывать себе ни в чем не хотел. И вот допрыгался до острой сердечной недостаточности. Строители сделали ход из квартиры прямо в отделение, чтобы я мог оказывать ему экстренную помощь в нормальных условиях.

— Что значит — клинику купил? — растерялась я.

— «Med Union» — клиника твоего отца, неужели ты до сих пор не поняла? Хотя откуда тебе знать. Даже Ольга об этом не знала. Меня Мерцалов назначил главврачом. Очень удобно совмещать должность патологоанатома и трансплантолога.

— А как же чучела животных?

— Животные для души. Лучше всего я умею резать людей. У меня под ножом побывали многие известные личности, и все до сих пор проходило гладко. Но только не с Мерцаловым. Мы никак не могли подобрать донорское сердце. И вдруг Максим увидел в Интернете сообщение о смерти твоей матери и вспомнил о тебе. Больше всего он боялся, что Марьяна его обманула и ты не его дочь. Кровь, которую я у тебя брал, в первый же вечер проверили на совместимость и выявили полное совпадение. Сегодня за завтраком я капнул тебе в кофе сильное седативное средство отсроченного действия, и колесо завертелось. Пока мы тут болтаем, Максим с нетерпением ждет, когда я принесу ему твое горячее и любящее сердечко.

Ну и развязка. Как в страшной сказке.

— Вот даже как…

Меня захлестнула жгучая обида. Я вспомнила, как мучилась, принимая решение, сказать или не сказать Викентию Палычу про похождения любимого папы в Крыму, и что-то мучительно сжалось в груди от острого чувства предательства. Должно быть, то самое любящее сердечко, которое так жаждал заполучить мой папа.

— Именно так.

Сирин взял со стола портфель и протянул его мне.

— Здесь распечатка его последней книги. Как душеприказчик выполняю его волю. Ты пока почитай, а я схожу, навещу старого друга. После всего, что между нами было, не должен Максимка умереть без моего последнего «прости».

Сирин глотнул холодный кофе и вышел из кухни. По паркету проскрипели его шаги, стихли в конце коридора у маленькой дверки, ведущей в клинику. Я взяла портфель, вытащила рукопись, начала читать.

«Лиля шла быстрым шагом по Лиговке, точно стремилась убежать от самой себя. Господи, как унизительно и больно! А ведь она знала, что так получится!»

Главы мелькали одна за другой, пока я не дошла до предпоследней.

* * *

После дуэли поэтов, удивившей и озадачившей Петербург, Лиля старалась бывать в «Аполлоне» как можно реже. Ей казалось, что стоит только войти в зал, как все головы разом поворачиваются в ее сторону, и члены поэтического общества перешептываются, насмехаясь, за ее спиной. Однако потребность окунуться в творческую атмосферу брала верх над жгучим стыдом, и девушка все-таки шла в редакцию. Она старалась пройти по возможности незаметно, забиться в дальний угол и сидеть там тихо, как мышка. В тот день она пришла на заседание пораньше, чтобы не встречаться со знакомыми литераторами. Села в свой угол и услышала, как возбужденный Кока Врангель рассказывает Алексею Толстому:

— Граф, не поверите, мы объехали все дачи на Каменноостровском. И, знаете, Алексей Николаевич, мы все-таки нашли нашу Черубину! Оказывается, она внучка графини Нирод. Полгода назад графиня уехала за границу, и поэтому девица может позволить себе такие эскапады. Тот старый дворецкий, который, помните, звонил Папе Мако во время болезни Черубины Георгиевны, взял у нас двадцать пять рублей и все рассказал. У старухи две внучки. Одна с ней за границей, вторая — Черубина. Только дворецкий назвал ее каким-то другим именем и сказал, что ее называют еще и по-иному, но он забыл как. А когда мы его спросили, не Черубиной ли, он вспомнил, что действительно Черубиной. Маковский так счастлив, что даже не поехал в редакцию, решил побыть дома, чтобы переварить радость.

Лиля откинулась в кресле и устремила пустой взгляд в окно. О чем говорили на заседании, девушка не слышала, погруженная в свои мысли. В голове рефреном звучало: «Все кончено! Маковский нашел Черубину!» Очнулась она лишь тогда, когда вокруг задвигались кресла и члены общества стали расходиться. Лиля тоже поднялась со своего места и, прихрамывая, устремилась к выходу. Отстояв в гардеробной очередь и надев пальто, она вышла на улицу и медленно двинулась по тротуару.

Боль обиды когтями скребла душу, в ушах звучали слова Коки: «Она внучка графини Нирод. Маковский так счастлив!»

— Какая чудовищная ложь! Какая графиня Нирод? Почему графиня Нирод? Это я, я Черубина! Это со мной он должен быть счастлив! — упрямо проговорила Лиля и, подняв руку, подозвала извозчика, назвав ему хорошо знакомый адрес, по которому последние два месяца регулярно отправляла письма.

Она поехала к Маковскому. Настала пора объясниться. Сергей Константинович наверняка простит ее невольное лукавство, ведь он разумный человек и понимает, что внешность вовсе не главное. Гораздо важнее родство душ, а у них оно, несомненно, возникло. Вот сейчас Лиля поднимется к Маковскому, расскажет о маленькой шутке, они вместе посмеются над ней и больше никогда не расстанутся. Лиля сошла с пролетки, поднялась по ступенькам и позвонила у дверей. Открывший швейцар пропустил ее в роскошное парадное, указав, на какой этаж подниматься к господину Маковскому. Девушка медленно взошла по ковровой дорожке и, не раздумывая, повернула ручку звонка. Легкие шаги за дверью только усилили ее нетерпение. Горничная распахнула дверь и выжидающе смотрела на Лилю.

— Добрый вечер, я к Сергею Константиновичу, — проговорила гостья.

— Что барину передать? — осведомилась прислуга.

— Скажите, что пришла Черубина де Габриак!

Горничная изумленно вскинула брови и, не сдержавшись, с любопытством окинула Лилю изучающим взглядом. Вероятно, она тоже была в курсе главной столичной загадки этого года и представляла себе роковую католичку совсем не такой. Оставив Лилю в прихожей, прислуга отправилась к Маковскому с докладом, через минуту вернулась обратно с сообщением, что Лилю «велено просить» в гостиную. Стуча каблучками по паркету, Лиля торопливо устремилась по коридору, предвкушая взаимную радость от долгожданной встречи. Толкнув рукой дверь, очутилась в гостиной. Маковский сидел в кресле у пылающего камина, и по его напряженной позе и застывшему лицу было понятно, что в этот момент решается его судьба. В глазах издателя светилась надежда, тут же угасшая при виде Лили. Он переводил испуганный взгляд с непомерно большого лица девушки на ее шею, покатые плечи, выпирающую грудь, полные бедра и, наконец, на темные волосы Лили, которые она зачесала в высокую прическу, открывая свой выпуклый лоб.

— Добрый вечер, Сергей Константинович, — Лиля говорила приглушенным полушепотом, какой долетал до редактора из трубки, когда он разговаривал с Черубиной. — Я пришла к вам открыться. Это я писала вам под псевдонимом Черубины де Габриак.

Маковский сидел, потерянный и жалкий, и весь вид его выражал нечеловеческое страдание. Наверно, Лиля настолько была далека от созданного его воображением образа, что даже два долгих месяца переписки и телефонных бесед не могли сгладить испытанного им разочарования.

— Простите меня великодушно, — продолжала Лиля, прижимая ладони к груди. — Я не знала, как привлечь ваше внимание, а мне очень было нужно заручиться вашей дружбой.

Звонок в дверь прервал речь Лили, и Маковский весь обратился в слух, пытаясь разобрать, что происходит в прихожей. По коридору снова застучали каблучки горничной, и прислуга, заглянув в гостиную, проговорила:

— Барин, там принесли письмо от Черубины де Габриак.

— Немедленно проси, — поднялся с кресла оживившийся редактор.

Ничего не понимая, Лиля смотрела на дверь, ожидая, когда внесут письмо. Она не писала Маковскому с того самого дня, как Волошин дрался на дуэли, а после уехал в Коктебель, и теперь стояла, заинтригованная и испуганная. Шаги двух пар ног по коридору приближались. Это горничная вела за собой неведомого гонца. Дверь распахнулась, и на пороге появился мальчик-семинарист. В руке семинарист держал письмо. Оторопев от изумления, Лиля смотрела, как мальчик молча приблизился к Маковскому, положил перед ним конверт — тот самый конверт! И, не проронив ни слова, удалился. Редактор вскрыл письмо и вытряхнул листок с траурным обрезом. Следом за ним выпал из конверта отливающий медью локон женских волос. Локон Черубины. Но стихи! Стихи, которые чуть слышно зашептал себе под нос Маковский, написала она, Лиля! Отказываясь что-либо понимать, Лиля опрометью выбежала из комнаты, направляясь к входным дверям. Вот сейчас она догонит негодного мальчишку и спросит, кто его подучил так гадко над ней подшутить. Горничная запирала дверь за семинаристом и, увидев безумное Лилино лицо, отшатнулась в сторону. Лиля схватила с вешалки пальто и, не попадая в рукава, стала торопливо натягивать его. Кое-как справившись с верхней одеждой, девушка оттолкнула горничную, рванула дверь и оказалась на лестничной площадке. Семинарист спускался по лестнице. Лиля бросилась за ним и схватила мальчишку за плечо. Он обернулся, и Лиля увидела в приглушенном свете парадного, как мертво посмотрели на нее белые глаза Того Человека и змеисто улыбнулся тонкий рот. А на руке, которой он держался за перила, темнело кровавым следом сердоликовое кольцо, надетое Волошиным на беса Габриака. Вскрикнув, девушка в ужасе перекрестилась и бросилась прочь, подальше от призраков, которые никак не хотели ее отпускать.

От безумия Лилю спас инженер-гидролог Воля Васильев, вернувшийся в столицу и забравший невесту с собою в Ташкент. Там поэтесса сочиняла вместе с Маршаком детские пьесы, среди которых всеми любимый «Кошкин дом». В конце жизни Елизавета Ивановна Дмитриева, в замужестве Васильева, написала «Исповедь Черубины», которую закончила такими словами:

«Но только теперь, оглядываясь на прошлое, я вижу, что Н.С [11] . отомстил мне больше, чем я обидела его. После дуэли я была больна, почти на краю безумия. Я перестала писать стихи, лет пять я даже почти не читала стихов, каждая ритмическая строчка причиняла мне боль; я так и не стала поэтом — передо мной всегда стояло лицо Н. Ст. и мешало мне. Я не смогла остаться с Макс. Ал. — в начале 1910 г. мы расстались, и я не видела его до 1916 года.

Я не могла остаться с ним, и моя любовь и ему принесла муку. А мне? До самой смерти Н. Ст. я не могла читать его стихов, а если брала книгу — плакала весь день. После смерти стала читать, но и до сих пор больно.

Я была виновата перед ним, но он забыл, отбросил и стал поэтом. Он не был виноват передо мной, очень даже оскорбив меня, он еще любил, но моя жизнь была смята им — он увел от меня и стихи, и любовь…

И вот с тех пор я жила не живой — шла дальше, падала, причиняла боль, и каждое мое прикосновение было ядом. Эти две встречи всегда стояли передо мной и заслоняли все, а я не смогла остаться ни с кем.

И это было платой за боль, причиненную Н. Ст.: у меня навсегда были отняты и любовь, и стихи. Остались лишь призраки их…

Ч.»

* * *

Шли годы. Дом на улице Луталова жил своей жизнью. Вскоре на втором этаже, где ранее обитала вдова Чудинова, поселился письмоводитель с семьей. Революция согнала его с насиженного места, закружила и унесла в неизвестном направлении, и в барские хоромы въехали сразу пять пролетарских семей. На просторной кухне бок о бок выстроились столы, задымили примусы и громкоголосые хозяйки стали ругаться, выясняя, кто из них будет сушить белье, а кто жарить рыбу. Блокада лишила кухонных кумушек нехитрого развлечения, разогнав по эвакуационным углам необъятной родины. После войны здесь остались лишь две семьи. Одни коммунальные поколения сменяли другие. Дворник Юсуп, год за годом подметавший двор, жил в каморке привратника и по вечерам рассказывал дворовым детям историю про шайтана. Он слышал ее от своего отца, а тот — от своего. Чумазый татарин сажал детей вокруг себя и, делая страшные глаза, шепелявил, что в этом доме когда-то жила повелительница черта, сведенная нечистым с ума. Бедняжка свихнулась, когда шайтан вышел из-под ее власти и зажил своей собственной жизнью, сбежав от хозяйки. Девицу при помощи беса заколдовал всемогущий маг, и несчастная сделалась куклой в его руках. Дворник стращал, что нечистый до сих пор бродит где-то поблизости, и, если дети будут шалить и бить стекла, черт придет и заберет их с собой. Рыжий мальчик из бывшей квартиры Чудиновой, внук одной из квартиросъемщиц, радовался и ждал, когда же придет черт, ибо был уверен, что сумеет с ним договориться. Он допытывался у Юсупа, как звали колдуна, но дворник скончался, так и не раскрыв имен действующих лиц. Должно быть, по малограмотности он и сам их не знал. Прошло много лет. Мальчик вырос, похоронил бабушку и, собирая документы на переоформление комнаты, вдруг узнал, что именно здесь когда-то жила Елизавета Ивановна Дмитриева, больше известная любителям поэзии как Черубина де Габриак. И сразу все встало на свои места. Мальчик понял, кто была заколдованная девушка и кем был маг, подаривший Дмитриевой черта. Пытливый ум увлек его в библиотеки, где наследник комнаты на Луталова с пристрастием изучил абсолютно все, что касалось персонажей этой истории. А вскоре нашел и самого Габриака. И стал настоящим Наследником. Циклюя пол в бабушкиной комнате, он вдруг заметил, что одна паркетная доска немного отстает. Приподняв эту доску, увидел просторную нишу, в которой темнела замысловатая деревянная фигурка, покоящаяся на чем-то бордовом. При ближайшем рассмотрении оказалось, что фигурка сильно напоминает беса, а бордовая обложка принадлежит дневнику кухарки вдовы композитора Чудинова. Исписанных страниц было немного. Раскрыв дневник, Наследник прочел:

«1 ноября 1909 года. Начинаю сей дневник. Он подарен мне в день ангела Макс. Алекс. Волошиным».

«3 ноября 1909 года. Сегодня у жилички Елиз. Ив. был Волошин. Говорили о стихах. Уходя, Макс. Алекс. заглянул ко мне на кухню и сказал, что я божественно хороша и непременно должна писать стихи».

«5 ноября. Пробовала писать. Не получается. Слышала, как Елиз. Ив. разговаривала с чертом, прося о помощи. Потом долго писала в тетрадке. Должно быть, черт помог».

«9 ноября. Приходил Вольдемар. Клялся в любви и обещал жениться. Я ему уступила. Теперь жду предложения руки и сердца».

«11 ноября. Вольдемар у меня. Я снова уступила. После этого мерзавец отправился к Елиз. Ив. делать ей предложение. Ненавижу его! Ушла в сквер. Сочиняла стихи. Поняла, что я не для прозы жизни. Мое призвание — поэзия!»

«15 ноября. Елиз. Ив. нет третий день. Со стихами идет туго. Забрала у Елиз. Ив. ее черта. Попробую попросить помощи».

«16 ноября. Был Волошин. Смотрел стихи. Сказал, что плохо. И что, если бы я хоть немного умела писать, он сделал бы из меня настоящую Черубину! Ибо я — это она. Говорил много, путано, я мало что поняла. Еще говорил, что хорошо бы отправить прядь моих волос с нарочитым семинаристом к Маковскому, чтобы редактор окончательно потерял голову. Волошин оставил конверт и черкнул на нем адрес. Писать, писать, писать! Вдруг получится? Черта не верну. Я верю, что он мне поможет! У меня и знакомый семинарист есть…»

«17 ноября 1909 года. Написала письмо со стихами. Бумагу взяла в столе у Елиз. Ив. Там же взяла стихи. Пусть не мои, зато хорошие. Все равно никто не догадается. Договорилась с семинаристом. Сказал, что отнесет письмо к Маковскому, как только сможет».

«18 ноября. Был Вольдемар. Рассказала про стихи. Ревновал к Волошину, к Маковскому, к семинаристу. Грозился застрелить меня и утопиться сам. Ужасно его боюсь. Вольдемар способен на все. Я совсем одна. Скоро неделя, как Елиз. Ив. не приходит ночевать. Скорей бы уж вдова вернулась!»

На этом записи в дневнике обрываются. В архиве Наследник нашел газету «Новое время» за 19 ноября 1909 года со следующей заметкой: «Кошмарное двойное убийство родной сестры, Чудиновой Зои Владимировны и ее кухарки Марты Адукайте совершил пехотный капитан Вольдемар Сысоев, после чего и сам утопился в Неве. Знакомые покойного сообщают, что причиной трагедии послужили карточные долги капитана». Так всплыли новые, никому не известные подробности этой истории. Судьба Черубины все больше и больше интриговала. Подняв документы и просмотрев дневники и письма, Наследник наконец понял, что имел в виду дворник Юсуп, когда говорил об околдованной магом девице. Теперь он мог с полной уверенностью заявить, что никаких особенных отношений с Лилей Дмитриевой у Николая Гумилева не было. Разве может влюбленный поэт посвятить возлюбленной одно-единственное четверостишье, о котором известно лишь со слов самой воспетой «музы»? Особенно, если учесть, что альбом, в котором была сделана запись, «не сохранился»? Наследника осенило, что рассказы впечатлительной Лили о страстном романе, который она пережила, не что иное, как внушение Волошина, сумевшего убедить свою подругу, что она героиня гумилевских грез. Легко возбудимая Дмитриева, обладающая неудержимой фантазией, страдающая истерическими припадками и на фоне этого заболевания не помнящая, что с ней было вчера, хорошо поддавалась гипнозу и служила для экспериментатора Волошина благодатной почвой для психологических этюдов. Скорее всего дуэль между Волошиным и Гумилевым была вызвана удивлением, с которым Максимилиан Александрович не сумел справиться, когда узнал, что придуманная им история обрела до некоторой степени правдивость, и его Лиля переспала с Гумилевым. Теперь Дмитриева — отыгранная карта. Отработанный материал. Шлак. Зачем она ему такая? Он мог, но не захотел остаться с Лилей. Лиля писала в письмах к Волошину, что одно его слово — и она отдаст ему всю себя. Но разочарование, которое испытал Волошин, было сильнее любви. А то, что Максимилиан Александрович когда-то ее любил — несомненно. Только любимому человеку можно посвятить столь щемящие строки.

Сочилась желчь шафранного тумана.

Был стоптан стыд, притуплена любовь…

Стихала боль. Дрожала зыбко бровь.

Плыл горизонт. Глаз видел четко, пьяно.

Был в свитках туч на небе явлен вновь

Грозящий стих закатного Корана…

И был наш день одна большая рана,

И вечер стал запекшаяся кровь.

В тупой тоске мы отвратили лица.

В пустых сердцах звучало глухо «Нет!»

И, застонав, как раненая львица,

Вдоль по камням влача кровавый след,

Ты на руках ползла от места боя,

С древком в боку, от боли долго воя…

Шутка Волошина удалась на славу. В результате розыгрыша Елизавета Дмитриева с трудом оправилась от душевной болезни, добрый Анненский скончался от сердечного приступа вскоре после того, как Маковский заменил в одном из номеров журнала стихи мэтра сонетами Черубины и ее символическим гороскопом. Сам главный редактор хоть и женился со временем, однако всю жизнь его преследовал образ прекрасной мадемуазель де Габриак, в который Волошин со свойственным ему мастерством вложил все то, что пленяло Маковского в женщинах. В какой-то момент Волошин, должно быть, почувствовал неудобство от содеянного и после дуэли оставил Петербург. Он уехал в Крым, тем более что журналисты глумливо окрестили его Ваксом Калошиным, у Черной речки обнаружив утерянную кем-то из дуэлянтов калошу. Наследника осенило, что ошибка Максимилиана Александровича заключалась в его отношении к происходящему. Никакой любви! Прочь эмоции! Подальше от привязанностей! Он будет жестче и злее. Ведь в мире нет зла. Есть лишь неверно истолкованное добро. Магом должны управлять трезвый ум и холодное сердце. Маг проявил слабость и жестоко за это поплатился. А ведь Волошин, несомненно, и в самом деле был маг. Да еще какой! Он умел манипулировать окружающими и знал толк в этом деле. И Наследник станет магом. Он станет великим магом и большим писателем. Нет, двумя писателями одновременно! Как-то Волошин уговаривал юную Марину Цветаеву скрыться за псевдонимом поэтических близнецов, стать братом и сестрой Крюковыми, но гордячка Марина с негодованием отвергла предложение друга. Наследник же с благодарностью примет совет. А черт Габриак, вдохновитель идеи, займет почетное место над входной дверью в своем родном доме на улице Луталова. И будет служить верой и правдой новому хозяину! Нет, не так! Не верой и правдой, а неверием и ложью! Так-то! «Лучший способ контролировать людей — это лгать им», — сказал как-то Рон Хаббард. А создатель сайентологии знал, что говорит. Наследник разгадал тайну славы. И вот настал день, когда он приступил к осуществлению своего плана…

На этом заканчивалась глава. И обрывалась недописанная рукопись.

* * *

Отложив листы, я поднесла к глазам Габриака и начала его рассматривать. Так вот ты какой! Приносящий могущество в ловких руках. Поставив фигурку на стол, я сыпанула в чашку дрянного кофе, который пил Сирин, плеснула кипятку из чайника и задумалась над создавшейся ситуацией. Итак, финита ля комедия. Так сказал Сирин. Отец с минуты на минуту умрет. С ним вместе умрет и Элла Греф, а Женя Колесникова вернется к своей скучной повседневной жизни репортера в маленькой газетке заштатного городка. А теперь, внимание — вопрос: хочу ли я этого? С какой стати я, роскошная писательница Греф, которую любят миллионы читателей, должна отказываться от шикарной квартиры, дорогой машины и красавца боксера, готового пасть к моим ногам? Тем более что я тоже способна писать! Пусть не так блистательно, как пишет отец, но это ничего не значит. Со временем я тоже смогу сочинять приличные истории, а пока некоторое время можно будет проехать на папиной славе. Но Сирин не согласится оставить все, как есть. Значит, нужно убрать Сирина с дороги. Для этого всего-то и нужно подсыпать ему в банку с его обожаемым кофе немножко химикатов из его лаборатории. А свалить все можно на Татьяну. Прямо сейчас пойти, позвонить ей и сказать, что Сирин заспиртовал тело их мальчика, как лягушонка. Мамаша мигом примчится сюда, к сыночку, а тут хладное тело ее супруга. Ай да я! Не сомневаюсь, у меня достаточно ловкие руки, чтобы воплотить этот розыгрыш в жизнь! Я подмигнула Габриаку. Я не подведу. Я тоже Наследница. Наследница своего отца. Идея мне так понравилась, что я поднялась с табурета и почти бегом припустила в комнату Сирина, натягивая на ходу резиновые перчатки. Распахнула дверцы шкафа и несколько раз прошлась вдоль полок со склянками, вчитываясь в названия. Выбрав пару препаратов, взяла флаконы и устремилась на кухню. Открыла банку с кофе и высыпала из каждой склянки по несколько граммов. Затем закрыла крышку и потрясла содержимое банки, перемешивая. Для верности кинула пару кристаллов отравы в чашку с кофе и побежала возвращать склянки на место. Теперь оставалось только вызвать сюда Татьяну. Достав из кармана жакета визитку, я подошла к телефону на стене и начала набирать указанный на картонке номер. Зажатый в руке Габриак мешал, и я положила его на стул. Он смотрел на меня ласковыми глазами. Зубаст. Носат. Великолепен. Теперь это мой личный талисман, что бы там Сирин ни говорил! А эта квартира — дом Габриака. Чертов дом. Вернуть его на место, сейчас же, немедленно! Набрав номер Татьяны, я двинулась к двери, волоча за собой стул. Слушая гудки, встала на сиденье и начала пристраивать Габриака обратно на гвоздь. Темный и насмешливый, он смотрел на меня, словно проверяя, как далеко я могу зайти. Лгунья? Да. Отравительница? Да. Кто еще? Хладнокровная убийца и без того несчастной женщины, которую подставил мой родной отец? Я поймала себя на этой мысли и замерла, потрясенная ею до глубины души. Что я делаю? Убиваю людей ради сомнительной выгоды быть всю оставшуюся жизнь наглой самозванкой? Смогу ли я писать так, чтобы дух захватывало, как от детективов папы? Рука сама собой с силой сжалась, ломая тело Габриака, давя трухлявую древесину и превращая ее в пыль. Сердце больно кольнуло, точно его пронзила тупая игла. А потом отпустило. И сделалось значительно легче, как будто струя свежего воздуха ворвалась в душный коридор.

— Вас слушают, — проговорил сонный голос на том конце провода.

— Татьяна? — выдохнула я, спрыгивая со стула. — Таня, это Женя Колесникова, дочь Мерцалова. Мне Элла все рассказала. Я только что говорила с вашим мужем. Он очень сожалеет, что не выслушал вас раньше. Викентий Павлович хочет, чтобы вы вернулись. Он считает, что вам нужно поговорить.

Я посмотрела на удивленные глаза Сирина, застывшего у двери чулана, ведущей из клиники в квартиру, и, подойдя к аппарату, повесила трубку.

— Только на таких условиях я готова выполнить ваши требования, Викентий Павлович, и уехать обратно в Москву, — решительно сказала я, отряхивая руки в резиновых перчатках от древесной трухи.

Сирин обхватил голову ладонями и, что-то бормоча, прошел мимо меня, устремляясь на кухню. Приблизившись к столу, взял чашку с кофе и понес ее к губам. Я едва успела. Не чуя под собой ног, подбежала и ударила его по руке, выбивая ядовитое пойло. В ответ на его изумленный взгляд проговорила:

— Очень вас прошу, Викентий Палыч, не пейте больше никогда эту отраву!

И банка с растворимым порошком с грохотом полетела в мусорный бак. А я поправила перчатки, взяла коробку с каштановой краской для волос, валявшейся у отца в кладовке, и отправилась в ванную. Что ж, мне действительно пора возвращаться домой. Там ждет кот Кекс. И Василий.

Примечания

1

Подробнее читайте в романе Марии Спасской «Роковой оберег Марины Цветаевой».

2

Горе побежденным! (лат .).

3

Цветок дурмана.

4

Карточная игра.

5

Из дневников Волошина.

6

Героиня диалога Платона «Пир».

7

Без страха (исп ).

8

Трубочек (фр .).

9

Черубина де Габриак. Родилась в 1877 году. Католичка (фр. ).

10

Любовницей.

11

Николай Степанович.

Content

Мария Спасская
Кукла крымского мага

Примечания