Нелла Тихомир

ПРИЗРАК ГНЕВА

Часть первая Колдун

Пролог

Оно было за дверью.

Задыхаясь, дрожа всем телом, Траин приложил ухо к шершавой стене.

Тишина.

Лунный свет, ледяной и бледный, проникал в избушку сквозь щели между бревнами. Срывающиеся пальцы Траина машинально шарили по стенке. Даже если я заору, никто меня не услышит. Даже если я…

Что-то шелохнулось там, снаружи, двинулось, перегородив холодный луч. Траин замер, беззвучно шевеля губами. Сердце билось в горле, стучало так громко, что все на свете слышали его. И то, что за дверью, тоже.

То, что было сейчас за дверью, без сомненья слышало его.

Шелест шагов по жухлой траве. Время умерло. Траин так вжался в стену, точно пытался с ней срастись, слиться с неструганными бревнами. Было холодно, но он холода не чувствовал, пот заливал ему глаза. Этого Траин не чувствовал тоже — будто ото всех его чувств остался один лишь слух, и теперь он стоял и только слушал.

Оно было рядом. Траин отчетливо видел черную тень, заслонившую свет, и различал глухое, хриплое дыхание. Они были разделены единственной стеной.

Очень тонкой стеной. Очень хрупкой.

Не спастись.

Шорох. Движение. Мигнул и вернулся серебристый луч. Тварь кралась снаружи, и огромная тень мелькала в холодном свете: все ближе, ближе к двери…

Глубоко, прерывисто вздохнув, Траин наконец заставил себя двигаться. Оторвался от стены и отступил назад, в темную глубину нежилой избы.

Существо замерло снаружи. Ничего не делало, просто стояло и молчало, и молчание это звучало как смертный приговор.

Траин провел ладонью по одежде, ощутив липкое прикосновение насквозь промокшей ткани. Это кровь. Мысль была далекой и отстраненной. У меня все руки в крови, и оно это чует.

Но какая теперь разница…

— Великие боги… — он едва различил свой надтреснутый и слабый голос. — Помогите мне. Отец богов, великий Один…

Он остановился, потому что звук собственного голоса напугал его. Голос звучал потерянно и жалко — как блеянье овцы, ведомой на заклание. Словно в ответ, он услыхал скрип дерева, заметил тень, скользнувшую снаружи. Траин снова попятился, только бежать было некуда. Тень придвинулась, заслонила лунный свет, четко обрисовалась на стене: огромное, черное, грозное пятно.

Удар. Треск досок. Тяжелая туша налегла на дверь, надавила, и стены выгнулись, проломившись под страшной тяжестью. Глухой рык. В дыру просунулась когтистая лапа, а следом горящий глаз приник к отверстию и зашарил по темному нутру избушки.

Меня ищет.

Первенец конунга, будущий глава клана, человек по имени Траин вдруг исчез. Вместо него маленький испуганный зверек упал на четвереньки и скользнул к стене, скуля от ужаса. Им владело одно желание: убежать, исчезнуть, спастись. Во что бы то не стало. Любой ценой!

Чудище снаружи оглушительно заревело. Будто кукольная, в мелкие щепки разлетелась выбитая дверь, и Траин очнулся от собственного отчаянного крика. Приникнув к земле, он слышал, как существо вломилось в сарай. Как под его шагами шуршит прелая солома: шаг, еще шаг, и еще…

Горячее и шумное дыхание коснулось затылка, вздымая волосы. Немыслимая тяжесть обрушилась на плечо, и боль разорвала внутренности, заставив человека пронзительно заверещать, однако новый удар оборвал этот вопль. Чудище перевернуло жертву на спину. Траин вскинул руки в слабой попытке защититься, но зверь играючи хлопнул по ним лапой. Кости сломались, хрустя, будто тонкие сухие ветки. Траин захлебнулся кровью. Он больше не мог кричать. Глаза зверя — две кровавые звезды, — сверкали в темноте, а длинные, будто византийские кинжалы, клыки блестели слюной, которая капала Траину на лоб и щеки.

Эти клыки были последним, что он увидел в жизни. Мелькнула огромная лапа, и страшный удар расплющил ему череп.

Рева чудовища Траин уже не услышал.

Глава 1

Они настигли их около леса.

Темной лавиной они хлынули из-за холма. Их лохматые лошади неслись, будто птицы, и снег пополам с грязью летел из-под копыт.

Мы не успеем.

Двое беглецов почти достигли опушки. Тучи наползали на горы, мутный диск зимнего солнца погружался в бурлящую серую пелену. Угрюмый лес на склонах гудел и ревел на ветру.

Мы ни за что не успеем, понял старший.

Лошадь его юного спутника сильно отстала, и старшему пришлось осадить жеребца. Лошадь юноши храпела, нося боками на скаку. Она была вся в пене, заметно было, что животное мчится из последних сил.

Сейчас они его догонят. Сейчас они…

Стрела свистнула у самого лица, обожгла щеку, будто чье-то горячее дыхание.

— Не жди меня! — завопил юноша. — Беги в лес! В лес!

Старший не двинулся. Его взгляд был прикован к юноше. Преследователи неумолимо настигали, накатывались на беглецов, как прибой, старший видел секиры, блестевшие у них в руках. Пришпорив жеребца, он ринулся навстречу спутнику. Когда они поравнялись, младший закричал:

— Что ты делаешь, спятил?

— Замолчи! — рявкнул старший. — Перебирайся ко мне! Быстро!

Вместо ответа младший подстегнул лошадь. Его глаза сверкали, будто угли, длинные черные волосы развевались на ветру.

Не послушается!

Старший обернулся. Преследователи были совсем рядом, почти рукой подать.

— Скорее! — заорал он. — Ты погубишь нас обоих! Ну, скорее же!!!

Лошадь юноши споткнулась и начала падать. Воины за спиной завопили азартными, хриплыми голосами — будто зверя загоняют на охоте, подумал старший.

Тут младший все-таки прыгнул, очутившись на крупе жеребца, позади спутника. Жеребец рванулся, и от толчка оба едва не свалились наземь.

— Держись! — крикнул старший. — Держись крепко!

Через минуту они влетели в лес.

Здесь было темно и тихо. Ветер не проникал сюда, к подножию гигантских деревьев, и потому людей оглушила тишина. Жеребец перешел на рысь, но старший его не подгонял: громадные разлапистые ели тут росли так тесно, что мчаться галопом было бы немыслимо.

— Они попытаются нас убить, правда? — спросил юноша.

— Возможно, — отозвался старший.

Жеребец бежал, наставив маленькие уши, по самое брюхо увязая в снегу.

— Ну, и что теперь? — спросил юноша. Старший промолчал, озираясь по сторонам.

— Я их не слышу, — пробормотал юноша. — Где они?

— Наверняка едут за нами.

— Никак сосчитать их не могу.

— Не имеет значения, — откинув плащ, старший положил ладонь на рукоять меча. Заледеневший металл обжег ему руку.

— Думаю, они скоро нас нагонят, — выговорил старший. — И я тебя прошу: не геройствуй, хорошо? Договорились? Может, они не собираются нас убивать.

— Ну, да, как же, — фыркнул юноша. — Держи карман.

Старший хотел возразить, но вспомнил о стреле и промолчал.

Неподалеку хрустнула ветка. Это они. Они нас…

— Это они, — прошептал юноша. — За кустами. Их там двое.

Старший натянул поводья, и жеребец послушно свернул влево, но они все же не успели.

Двое конных выехали из кустов. Они двигались шагом, высматривая что-то на снегу.

Следы ищут.

Преследователи переговаривались тихими голосами и ехали прямиком на беглецов.

Как только мы пошевелимся, они нас засекут.

В ветвях ели, за которой укрылись всадники, пронзительно заверещала сойка. Жеребец фыркнул, дернулся, и один из преследователей тут же вскинул голову.

— Вон они! — заорал он, тыча пальцем. — Вон они, вон!

Старший пришпорил жеребца. Сильное животное рванулось и карьером понеслось по белой целине — однако они не сумели скрыться. Трое верховых выскочили наперерез из бурелома, вопя и размахивая секирами. Двое появились сзади, еще шестеро подскакали слева…

Мы попались, теперь-то точно попались.

Всадники взяли их в кольцо, но не спешили нападать. Старший вынул меч из ножен и поднял над головой.

— Ну, идите, возьмите нас, — сказал он. — Если сумеете.

Широкоплечий, русобородый воин выехал вперед. Меча он не вынул, только положил ладонь на рукоять за поясом.

— Эй, ты, — промолвил он. Голос у него был густой и глубокий. — Неча железкой на нас махать, мы тоже, чай, махать умеем. Иль охота, штоб мы вас как щенков прихлопнули? Слышишь, аль нет? А ну, опусти оружие, кому говорено?

— А ты кто такой, чтобы указывать?! — крикнул юноша.

— Кто я таков, говоришь? — отозвался русобородый, прищурив зеленые глаза. — Ну, кто я таков, это ты, видно, и сам можешь сообразить, коль башка на плечах имеется. А вот кто таков ты, тут разговор особый. Слышь-ка, подай сюда железку твою. Добром прошу. Не доводи до греха.

Старший опустил меч.

— Ну, да. Я отдать, — ответил он, по-иноземному коверкая слова, — а ты нам быстро-быстро горло резать, да? Думаешь, один такой умный?

Русобородый усмехнулся:

— Не велика хитрость тебя прирезать, с мечом ты или без. Хотя, оно конешно, меч у тебя хороший, конунгу впору, не то што… Нет, слышь, я тебя резать не стану. Мы тебя к Железному Лбу доставим, пред самые, значит, пред светлые очи, потому как мне сдается, што ты шпион, братец мой. А уж конунг и решит, резать тебя аль повесить!

Дружинники заржали. Паршивое дело. Если этот и сдержит слово, не убьет нас на месте, то уж Железный Лоб…

— Я смотреть, выбирать ты нам не дать, а? — промолвил он. Русобородый согласился:

— Видно, так оно и есть. Потому нечего время тут вести. Кидай сюда железку, да поехали по домам.

— Ох, вера нету мне тебе.

— Ишь, недоверчивый какой. Мозгами лучше пошевели. Коли драться собираешься, так прикинь: вас двое, нас одиннадцать. Прибьем ведь вас, даже если вы у нас половину положите. Потому выбирай. Да только побыстрее, нам с вами недосуг.

— А ты дать слово, что никто у вам нас не прирезать, если я меч тебя отдать? — спросил старший. Юноша дернул его за рукав.

— Ин даририв атаи ту?[1] — прошептал он.

Старший ощупью нашел и стиснул его руку.

— Дать слово! — потребовал он у русобородого.

— Я уж тебе сказал, — отозвался тот. — Чего ж два раза-то повторять? Я ведь не раб какой-нибудь. Обещался, что не убьем, так значит, и не убьем, вот и весь сказ. Ну, так чего, поехали?

— Ладно. Держи, — старший бросил ему меч. Русобородый поймал клинок за рукоять. Оглядев, поцокал языком.

— Ну и ну. Вот так штука… Сроду ничего подобного не видывал.

— Ты ему побереги, — сказал старший. — Она меня пригодится.

— Прыткий какой, — русобородый усмехнулся. — Эй, Харалд, свяжи им руки, штоб часом не утекли. Ну, трогаемся, братва. Да поедем лесом, ишь, буря-то какая.

Глава 2

— Ишь, буря-то какая! — сказал Торгрим Железный Лоб, конунг Венделтинга.

Он сидел подле очага в деревянном кресле с резными, искусной работы подлокотниками. Порывы урагана сотрясали стены, ветер жалобно стонал и выл в вытяжном отверстии под крышей. Железные лампы возле двери чадили, бросая блики подслеповатого света на пол и стены огромной длинной комнаты, из которой состоял весь дом: такой же, как и остальные в этих холодных северных краях. Будто глаза лесных зверей, в напольном очаге мерцали угли. Склонившись, конунг разворошил их кочергой.

— Так где вы их изловили, Сигурд? — спросил конунг. Роем злых осенних мух от очага взметнулись оранжевые искры.

— От самой от границы за ними шли, — отозвался русобородый ярл. Он сидел неподалеку на скамье. — А взяли мы их в лесу, возле Медвежьей засеки.

Конунг обвел глазами толпу домочадцев, дружинников и слуг, устроившихся подле, кто на лавках, кто на соломе прямо на полу. Скупой свет светильников делал лица людей угрюмыми и темными.

Стены дрогнули под натиском бури.

— Скольких они убили-то? — снова спросил конунг.

— Никого, родич. Как я им велел сдаваться, так они и сдались. Да вот еще, это было у них, — русобородый по имени Сигурд протянул конунгу меч. Торгрим взялся за рукоять, и зеркало клинка полыхнуло колдовским огнем. Подняв меч, конунг рассек им воздух.

— Спасибо, Сигурд, — его лицо изобразило улыбку. — Знатная вещь. Испробую нынче же вечером. Ну, а теперь — теперь давайте мне этих сюда, — Торгрим махнул рукой. Пленников тут же вытолкнули к очагу. Они очутились перед конунгом посреди людского кольца, со скрученными за спиной руками.

Торгрим Железный Лоб взглянул на чужаков. Лицо, обрамленное короткой темной бородой, казалось непроницаемым.

— Ну что, мазурики? — промолвил он. — Попались?

Пленники молчали. Ветер выводил под крышей дикую песню. Конунг провел ладонью по сияющей поверхности клинка.

— А может, мне прямо сейчас его и испробовать? — его карие глаза остановились на младшем пленнике. Юноша не отвел взгляда, он смотрел дерзко, с вызовом. Ноздри конунга раздулись. Было очень тихо, в очаге потрескивали угли. Конунг коснулся пальцем лезвия.

— Мы не шпион, о великим конунг! — сказал старший пленник, подобострастно улыбнувшись. На вид ему было лет сорок, густые черные волосы сильно тронула седина, а короткая борода казалась сплошь серебряной. Тонкое и красивое лицо выдавало в нем человека не здешних краев.

— Что? — бросил Торгрим. — Что ты сказал?

Старший согнул спину, точно хотел казаться ниже ростом.

— Никаким мы не шпион, — заговорил он. — Торговцам есть мы, издалека, не изволь гневаться. Здешним порядкам не знать, ехать прямо-прямо, да в тебя заехать без спросам, уже ты нас прости великодушием!

Губы конунга скривила усмешка. В толпе засмеялись.

— Порядкам не знать, говоришь, — Железный Лоб обозрел пленника с ног до головы. — Хорошо поёшь. А вот мне сдается, что врешь ты, дружок. Прикидываешься. А ну, говори правду, кто ты такой?

Лицо старшего отобразило испуг.

— Да я… да мы… — забормотал он. — Разве ж я посметь тебе обмануть. Истинным правда, господин, что торговцам мы, торговцам мы есть!

— Ну-ну, — процедил Торгрим. — Торговец, говоришь? А вот мы это сейчас и узнаем. А ну-ка, Харалд, кинь-ка мне сюда барахло ихнее.

Огромный темноволосый дружинник, походивший на медведя, неведомым колдовством принявшего человеческое обличие, бросил конунгу сумки чужаков. Поймав их на лету, тот сощурился.

— Торговец, да? — спросил он старшего. Тот закивал.

— Ну, чего ж, — конунг ухмыльнулся. — Вот сейчас и поглядим, чем ты торгуешь.

Железный Лоб вытряхнул содержимое сумки себе под ноги, на солому, покрывающую пол. Нагнувшись, поднял с земли маленький холщовый мешок. Развязал тесемку. Подставил ладонь.

То, что вывалилось ему в руку из мешка, напоминало заплесневелый хлеб. Сморщившись, конунг швырнул куски на пол.

— Вот этим ты торгуешь? Вот этим? — он пнул разбросанные вещи. — Ты что же, за дурака меня держишь? Я что, похож на дурака? Отвечай!

— Великим конунг, ты позволить, я тебя все объяснять… — начал старший, но конунг вскочил на ноги.

— Молчать! — он замахнулся мечом. — Молчать, собака! Шпион Краснобородого! Я тебя, пса, насквозь вижу! Ты мне врать?! З-зарублю!

Клинок очутился возле горла старшего пленника. Младший сделал движение вперед, явно собираясь что-то сказать, но старший оттеснил его, бесцеремонно толкнув плечом. Лезвие меча упиралось пленнику в горло.

Чужак не отвел взгляда, сказав:

— Великим конунг, ты ошибался. Ты думал, мы кто-то другой. Думал, мы шпион. Мы — нет, мы не шпион. Мы есть торговать со всем округа, и с Краснобород тоже торговать, да, да… Но мы совсем-совсем не шпионить! Мы торговцам из славный город из Константинополь, и поехать торговать на север, и заехать в господин Краснобород, а его лекарь, этим колдун… ты, конечно, его тоже знать… Демай, да! Этим колдун мне просить ему лекарствам взять с собой и в другим землям колдунам продавать. Чего он сам в мешка пихать, я совсем-совсем не знать, нет-нет, мне в том делах ничего не понимать! Но человек просить, я отказаться не уметь. Вот как было, великим господин. И вовсе мы не шпион.

Конунг смотрел на него, а он — на конунга. Меч был по-прежнему нацелен пленнику в горло, и в полутьме казалось, что клинок излучает свой собственный свет.

Ураган взревел, налегая на дом, стон ветра под застрехой поднялся до трагической ноты. Мирно сопели и чавкали коровы в хлеву, в очаге внезапно с оглушительным треском лопнула шишка, и все вздрогнули.

— Врешь складно, — Торгрим опустил меч. — Красиво брехать научился. Ишь, гость заморский… Так ты, стало быть, знаком с Краснобородым?

— Да, великим господин, с господин Краснобород я быть есть знаком, точно так есть.

Торгрим Железный Лоб прошелся подле очага. Повернув голову, проткнул пленника взглядом:

— Знаком, говоришь? И что же, воевать Краснобородый собирается, или как? Только без вранья.

Пленник поспешно затряс головой:

— Что ты, что ты, великим господин, разве я тебе врать? У господин Краснобород войскам большой, сильный войскам у него, весь округа то знать, только я не знать, идут он воевать, или нет, я же не друг для такой большой господин, как Краснобород! Господин Краснобород мне ничего не говорить, истинным тебе правда.

— Ох, врешь, собака.

— Нет, нет, господин, я не врать! Разве я посметь такой большой господин…

— А если тебе пятки железом прижечь? — усмехнувшись, спросил конунг. — Чего тогда запоешь, а?

— На все твой воля, великим господин, — чужак поклонился. — Тут на все твой воля. Только чего хотеть господин Краснобород, я правда-правда не знать. Ты же не хотеть, чтобы я тебе врать?

Торгрим повел плечом:

— Ну, пес с тобой, может, и не брешешь. Ладно. Как говоришь, тебя там кличут-то?

— Константин, великим конунг! — старший снова поклонился.

— Тьфу ты, пропасть. Ну, а это что еще за щенок у тебя? — конунг ткнул пальцем в юношу. Тот вспыхнул, но старший опередил, не дал ему ничего сказать.

— Это моим сын, великий конунг, звать Феофан.

— Ат, холера! Ну, и имена у вас. И как это вы их только запоминаете-то. — конунг помолчал, а потом спросил небрежным тоном:

— Так чего ж, как тебя там, торговал ты с Краснобородым, говоришь?

— Точно так, великим конунг, торговал.

— Ну, и чем торговал, а?

— Монета я торговать, шелк торговать, господин моим великим конунг.

— Так, шелком, значит, — кончиками пальцев Торгрим погладил меч. Ветер выводил рулады под двускатной крышей. Пламя светильников трепетало от сквозняка.

— А мечи ты ему тоже продавал? — конунг смотрел так пронзительно, точно хотел пробуравить пленника насквозь.

— Ме… мечи, господин? Я этим не есть торговать. Оружием я не есть торговать, моим господин.

— Брешешь, пес! По морде вижу, брешешь! Сколько ты ему мечей продал? Сколько, пес? Отвечай, зарублю!

— Господин моим, да я…

Торгрим не дал пленнику продолжить.

— Клянусь Мьёлниром! — заорал он, багровея. — Клянусь Тором и справедливостью его! Ты меня довел, собака! Я тебя живьем зажарю! Шкуру сдеру, отучу тебя врать!

Конунг вскинул меч. Но прежде, чем он успел что-либо сделать, младший пленник подался вперед. Старший попытался его остановить, но не успел.

— Сам ты собака! — произнес юноша без всякого акцента. Руки, связанные за спиной, сжались в кулаки. — А хент салах! Проклятый идолопоклонник! Чего ты орешь? Думаешь, тебя боятся, что ли? Только и умеешь, что с пленными воевать! Трус!

Глаза конунга сузились.

— Молчать, — приказал он. — Молчать!

— Сам заткнись, — фыркнул юноша. — Подумаешь, какая шишка! Плевать я на тебя хотел. Да ты…

— Эйст до вьёль, ар сон Де! — тихо сказал старший. — Нот-гарим-са![2]

Юноша не ответил. Словно копьями, они с конунгом уперлись взглядами друг в друга.

— Ну, скажи еще что-нибудь, щенок, — Торгрим отвел в сторону меч. — Скажи еще что-нибудь!

— Ха! — воскликнул юноша. — Не беспокойся, еще как скажу, разбойник! Вор с большой дороги. Думаешь, не знаю, чем ты промышляешь? Знаю, и все знают! Вся округа знает, что Торгрим Железный Лоб — разбойник. Ну, скажи, скажи, что я вру. Не можешь, потому что это правда, и ты…

Торгрим ударил юношу в лицо с такой силой, что тот рухнул на колени. Старший пленник бросился на конунга, попытался сбить с ног, но не успел: на нем повисли четверо дружинников. Минуту они боролись, сопя от напряжения, потом, пересилив, воины оттащили старшего прочь.

— Клянусь Асгардом и Великими его, — выговорил конунг. Синяя жила набухла на виске, а ноздри раздувались. — Вы мне заплатите за хамство, чужеземные вонючки. Я подобного от всякой падали терпеть не намерен.

Конунг схватил юношу за длинные черные волосы и намотал их на кулак. Тот был весь в крови. Голова запрокинулась.

— Чего ж теперь молчишь? — бросил Торгрим. — Ты ведь у нас смелый. Или говорить разучился?

Губы юноши дрогнули и разомкнулись.

— Сдохни… грязный пес, — выдавил он. — Я… тебя не боюсь.

Конунг ткнул его в губы рукоятью меча, и тот тихо застонал.

— Не боишься, да? Не боишься? Ну, ничего, это мы исправим, и очень быстро, — конунг занес над ним сияющую полосу клинка.

— Нет! — старший рванулся в руках у воинов. — Не трогай его!

Он толкнул дружинника, чудом не сбив с ног. Стражи навалились, удерживая пленника на месте.

Конунг даже не повернулся в его сторону, только приказал:

— Утихомирьте этого.

После короткой, но ожесточенной борьбы воины повалили старшего на колени. Обухом секиры дружинник ударил его по затылку, и тот со стоном втянул воздух. Сквозь кровавую пелену увидал, как конунг вскинул меч.

Сейчас ударит.

Грохнула входная дверь, пламя светильников испуганно рванулось, зашуршало, как разорванная ткань, от внезапного порыва ветра с улицы. Громкий топот, возгласы и богатырский смех заглушили шум урагана.

— Эй, кто там! — крикнул голос. — Лошадей примите!

Растолкав людей локтями, к очагу протиснулся парень, высокий, красивый и светловолосый. Его сопровождали несколько ярлов, таких же молодых, раскрасневшихся от мороза и быстрой скачки. Все они были вооружены, в плащах, сплошь забитых снегом.

Обозрев открывшуюся картину, светловолосый юноша поднял бровь.

— Веселитесь? — осведомился он. — Извини, если помешал вершить правосудие, папаша. Ни фига себе, кровищи сколько… Деловой ты человек, я погляжу. Ну, ладно, мы мешать не будем, только давай того, побыстрее закругляйся, а то мы жрать хотим.

Конунг опустил меч.

— Где ты шлялся? — с угрозой бросил он.

В голубых глазах юноши вспыхнули ледяные огоньки. Усмехнувшись, он ответил:

— Да ведь я же не грудной, не вчера от сиськи отнятый. Где хочу, там и хожу, тебе какое, на хрен, дело?

Железный Лоб выпустил волосы пленника, и тот безвольно осел на пол.

— Пока что конунг здесь я, — заявил он. — И мне есть дело.

— Скаж-жите! — юноша усмехнулся, откидывая плащ. Тускло блеснул витой золотой обруч у него на шее. Конунг побагровел.

— Опять грабили? — спросил он, сдерживая голос, готовый сорваться в крик. — Грабили, да? Откуда это? Вчера этого на тебе не было!

— Знакомый подарил, — ответил юноша. Среди его приятелей послышались смешки.

— Чего ржете, недоумки! — рявкнул конунг. — Разбойники, кретины проклятые, через вас все напасти на мою голову! Краснобородый и Синий Нос из-за вас, ублюдков, зубы точат на меня! А с кем я против них воевать пойду? Неужто с тобой, щенок, или с шайкой твоих змеенышей? Выродки шакальи! Ну, чего, чего ты зубы скалишь? Бараны безмозглые! А все ты! Надо было тебя тоже после рождения на мороз выбросить, чтоб там и сдох!

Улыбка сбежала у юноши с лица.

— Так чего ж не выбросил? — выговорил он. — Чего не выбросил? Я ведь всю жизнь тебе мешаю. Мы все тебе мешаем, одна эта твоя сука только не мешает. Ну, и оставил бы ее, а нас бы выбросил. Все лучше, чем вместе с тобой в твоем дерьме копошиться.

Конунг влепил сыну оплеуху, и тот пошатнулся. Побледнел, и губы дернулись.

— Не дерзи мне, щенок, — тяжело дыша, уронил Торгрим. — Никогда мне не дерзи, слышишь? Не то я тебя… я тебя…

— Что — ты меня? — спросил сын. — Чего ты угрожаешь? Чего ты вообще можешь? Убить меня? Ну, давай. Давай, попробуй! Ты этого давно хотел! Посмотрим, кто ловчее, давай!

Юноша выхватил меч. Кто-то из приятелей пытался помешать, но юноша с силой оттолкнул его прочь. Ноздри конунга раздулись, глаза по-бычьи налились кровью. Казалось, еще мгновение, и конунг бросится на сына. Затаив дыхание, зрители ждали свалки — однако дальше ничего не произошло.

Конунг отвернулся и позвал:

— Эй, Сигурд!

— Чего, родич?

— Ты это, вот что, — конунг не смотрел по сторонам. Пальцы все еще сжимали рукоять меча. — Как буря утихнет, пошли кого-нибудь за Воронью Речку, туда, где третьего дня людишки копошились. Пускай разведают, кто да почему. Опасаюсь, как бы Синий Нос… ну, да ты понимаешь.

— Сделаем.

Конунгов сын вбросил меч в ножны, на губы вернулась прежняя усмешка. Конунг, казалось, забыл о его существовании. Опустившись в кресло, сурово проговорил:

— Ну, ладно. Уж скоро ночь на дворе. Эй, Кнуд, где ты там, собака?

Молодой темноволосый раб ступил вперед:

— Здесь, хозяин.

— Давай, погоняй людишек, все давно уж жрать хотят.

— Слушаю, хозяин, — поклонившись, раб нырнул в толпу. Конунг обвел зрителей холодным взглядом.

— Расходитесь, — буркнул он. — Представление окончено. Идите, делом займитесь, ишь, выстроились тут.

— Слышь, Торгрим, — окликнул Сигурд. — Ну, а с этими чего делать будем? Он ткнул пальцем в пленников. Младший сидел на полу, слипшиеся от крови волосы свисали, закрывая лицо.

— Этих в холодную. После разберемся.

Глава 3

За ужином почти не разговаривали.

Буря по-прежнему бушевала снаружи. Домочадцы конунга сидели у длинного соснового стола. Угрюмый свет напольных ламп едва справлялся с темнотой, из-за полумрака и позднего часа у людей слипались глаза, и некоторые уже вовсю клевали носом.

Во главе стола конунг совещался с Сигурдом. Отрезая куски мяса, ярл запихивал их в рот. На нарах у стены устроилась старшая конунгова дочь. Положив подбородок на ладонь, она сонно ковыряла ножом в тарелке, пламя жировых плошек отбрасывало причудливые блики на ее прекрасное лицо с правильными и тонкими чертами. Распущенные волосы, стекая на спину, покрывали девушку, как драгоценный золотой плащ. Молоденькая рабыня расчесывала их костяной узорчатой гребенкой.

Повернув голову, Железный Лоб взглянул на дочь. Его лицо прояснилось, стало почти ласковым.

— Эй, дочка, — позвал он. — Аса! Да ты ведь спишь. Иди-ка, ложись.

Его сын за другим концом стола фыркнул, будто рысь, но конунг точно не услышал. Аса сонно улыбнулась.

— Что ты, папочка, — пробормотала она. — И вовсе я не сплю. Я тут еще маленько посижу, хорошо?

— Хорошо, дочка, хорошо, — конунг снова обернулся к Сигурду. Тот тянул пиво из пузатой деревянной кружки.

— Слышь, Сигурд, — выговорил конунг. Посветлевшее лицо приобрело обычное хмурое выражение, лоб между бровями вновь прорезала глубокая морщина. — Так сделай, как договорились, иначе и до весны из этого дерьма не выпутаемся.

Сигурд оторвал от губ кружку. Пиво потекло по русой бороде.

— Не боись, брат, — ярл вытер губы рукавом. — Сделаем в лучшем виде.

— Папочка, — позвала Аса.

— Чего, дочка?

— Папочка, а покажи меч, который вы у шпионов у этих отобрали. Страсть как посмотреть охота.

Конунг улыбнулся. На миг разгладилась жесткая складка меж бровей.

— Эй, Кнуд, — окликнул он, — поди-ка сюда.

— Я тут, хозяин, — молодой темноволосый раб, хромая, возник из тени и проворно подбежал к столу.

— Поди, возьми у меня на кровати меч и принеси сюда, — велел конунг. Люди оживились, всем хотелось поглядеть на чужеземную диковинку.

Раб скоро вернулся. Сняв тонкую кожу, обертывающую меч, Железный Лоб поднял его над головой. Клинок сверкнул, как стальная молния. Казалось, он не отражает свет, а сам излучает его.

— Ишь ты, — буркнул Сигурд. — Прям светится, гляди-ка. Может, эти чужаки его из Валхаллы сперли?

— Богов побойся, — конунг поднял бровь. — Чего лепишь-то, соображаешь?

Торгрим повернулся к дочери.

— На, дочка, гляди, — сказал он иным, смягчившимся голосом. — Да не обрежься, острый он.

Подобравшись поближе, Аса приняла меч из рук отца. Люди придвинулись, толкая друг друга, некоторые даже встали и перегнулись через стол. Сын конунга остался, где сидел.

— Не налегай, не налегай, — Сигурд отпихивал любопытных. — Ишь, прет, как бык. Шею мне поломаешь.

Аса провела пальцем по зеркальной поверхности клинка, дотронулась до длинной рукоятки, покрытой бархатистым материалом. Гарду, сработанную из матового белого металла, опутывало кружево неизвестных рун, прозрачный, словно родниковая вода, круглый камень венчал эфес. Он, казалось, ничем не был закреплен, и не понять было, каким колдовством он держится. В его кристальной глубине рдела багровая искра.

— Вона, — один из дружинников коснулся рукояти. — Никак, написано чего, а?

— Не по-нашенски, — ответил другой, нависая у Асы над плечом. — Руны непонятые, ничего не разберешь.

— Да по-брисинговски это, — молвил Сигурд. — Я это дело сразу просек. Люди такого сковать не сумеют, брисинговских рук дело.

Аса провела ладонью по узорной рукояти.

— Красивый, — промолвила она. — Какой красивый. Так, кажется, из рук и не выпускала бы.

Конунг поднял голову:

— А где Улла? Где она?

— Спит, должно, — отозвался Сигурд. — А на што она тебе?

Торгрим не ответил. Окинул взглядом нары, стоявшие вдоль стен, однако люди у стола и полумрак огромного дома мешали что-либо разглядеть. Конунг поманил к себе раба:

— Эй, ты, как тебя там. А ну, найди Уллу, живо.

— Да на што, — буркнул Сигурд. — Пущай себе спит девчонка.

Конунг промолчал и сел. Сигурд насупился, но больше не сказал ни слова. Поворачивая клинок, Аса рассматривала руны, выдавленные на его сияющей поверхности.

— А по-моему не к добру это, — подал голос старый ярл по имени Бьорн. — Колдовством попахивает. Вот сколько лет живу, а такой штуки отродясь не видывал. Ну, хто, по-вашему, может такой клинок сковать? В нормальной печи ведь такого не выкуешь. Не иначе, колдовство, уж помяните мое слово.

— Ат, — Харалд повел богатырскими плечами. — Завел свое. Тебя послушать, так везде одно колдовство, хоть ложись да помирай, одно слово.

Рядом кто-то усмехнулся.

— Ну ты, знамо дело, ни в сон, ни в чох не веруешь, — рассердился Старый Бьорн. — Тебе хоть кол на голове теши, со своего не слезешь. Тут рядом с тобой, можно сказать…

— Хозяин, — прервал раб, — госпожа Улла пришла.

Все замолчали. Сигурд помрачнел, а конунг обернулся. Невысокая и хрупкая темноволосая девушка, почти девочка, приблизилась к столу, зябко кутаясь в малиновую шаль. Большие карие глаза, скользнув по лицам, замерли на конунге.

— Ты меня звал? — тихо спросила она.

— Звал, звал, — буркнул конунг. Подняв голову, Аса уставилась на Уллу.

— А этой чего тут надо? — спросила она. — Чего она тут делает?

— Помолчи, — велел конунг. — Я ее позвал. И потом, она, кстати, твоя сестра, если ты вдруг позабыла. Подай мне меч.

Аса надула губы, но не посмела ослушаться. Конунг взял меч за рукоять.

— Видишь? — сказал он младшей дочери. — Игрушка этих чужаков. Только сдается мне, брехня всё это, то, что давеча седобородый тут молол. Шпионы они. Вот я и хочу узнать, чьи. Возьми, — Торгрим протянул Улле меч. — Возьми и скажи, кто они такие.

Девушка отшатнулась, и глаза расширились.

— Нет, — шепотом взмолилась она. — Я не хочу…. не надо…

Конунг сдвинул брови:

— А я говорю, возьми! Чай, не сахарная, не растаешь. Я твой отец, и я тебе приказываю.

— Да ладно тебе, — вступился было Сигурд, но конунг треснул кулаком по столу. Подпрыгнули вверх тарелки, ножи и кувшины.

— Это мое дело! — рявкнул Железный Лоб, выкатывая ястребиные глаза. — Мое дело, ясно? Не лезь, куда не просят!

Сигурд потемнел лицом, но смолчал и отвернулся.

— А ты делай, что говорят, — обратился конунг к дочери. — Я дважды повторять не стану!

Улла прижала ладони к груди.

— Положи его на стол, — промолвила она. Конунг подчинился.

Стало очень тихо. Под застрехой стонал и плакал ветер.

Улла впилась в меч жадными, испуганными глазами. Она смотрела на меч, а люди смотрели на нее. В полутьме клинок сиял холодным лунным светом.

Медленно, как во сне, Улла протянула руки. Пальцы коснулись меча. Девушка пошатнулась, будто от удара, задохнулась, ахнула. Застонала. Ее глаза, широко открытые, немигающие, были устремлены на конунга, но было ясно, что не его, вовсе не его она видит перед собой.

Клинок сиял. Блик призрачного света пал Улле на лицо.

— Солнце, — низким голосом промолвила она. — А-ах, какое яркое солнце… солнечный огонь. Небесное пламя. Белое… пламя богов. Не прикасайся к небесному огню… он сожжет дотла… — стон вырвался из ее груди, и лицо исказилось. На глазах изумленных зрителей клинок наливался белым огнем. Его свет становился сильней и явственней, сделавшись похожим на сияние полной луны.

— Пламя. Пламя… — простонала Улла. Глаза закатились, по телу пробежала судорога. — Как больно… Глупцы… Вам ли… бороться с божественным огнем? Он сожжет, он превратит вас в пепел! Жалкие твари! Вам ли бороться против силы богов? — голос девушки окреп.

Клинок сиял, как факел. Цепляясь друг за друга, люди отодвинулись в стороны, а конунг застыл, окаменев.

Улла открыла незрячие глаза.

— Не играй с огнем, тварь! — промолвила она. — Ты умрешь. Не трогай чужестранца. Он не твой, в нем сила бога!

— Ты про седобородого? — спросил конунг, подавшись вперед. — Ты про него говоришь?

Ясновидящая судорожно вздохнула.

— Он не принесет добра, — отозвалась она. — Мы не принесем… друг другу добра. Будет только боль. Только смерть. О, боги… будет только смерть! Отпусти его. Прогони его… Нам нельзя… нельзя…

Ноздри конунга раздулись.

— Он — колдун? — перебил он ясновидящую.

— В нем сила богов, — словно эхо, отозвалась Улла. — Дай ему уйти…

— Он от Краснобородого сюда заявился? — не унимался конунг. — Он — колдун Краснобородого? Его имя — Дэмай? Да? Это он? Отвечай мне, это он?!

— Дэ… Дэвайн, — проговорила ясновидящая. — Дэвайн, так его зовут. Но он не… он не… Это не…

Клинок вдруг вспыхнул, как костер. Улла взвизгнула, пальцы оторвались от меча. Взмахнув руками, девушка рухнула на пол и забилась в припадке. Конунг вскочил с места. Клинок медленно погас, будто угли под сильным ветром.

— Я так и знал, — конунг хлопнул ладонью по столешнице. — Так и знал! Это шпион Краснобородого. Но каков, собака, а? Нет, каков! Почти ведь обдурил меня. Эй, Харалд, — конунг вышел из-за стола. Его дочь билась в судорогах на полу, но Железный Лоб даже не взглянул в ее сторону.

— Харалд, возьми двоих людей, — велел конунг. — Притащите мне сюда этого колдуна. Живо! Уж я с ним разберусь, он у меня попляшет.

— Слушаюсь, — буркнул Харалд. — Олаф, Хёдин, и ты, Бьорн, сынок… Айда за мной. Мечи берите, мало ли чего. Бьорн, и собак прихвати, пожалуй.

Их голоса затихли. Скрипнула дверь, и с улицы резко потянуло ледяным дыханием метели.

Поднявшись с лавки, Сигурд молча подошел к Улле, лежавшей на полу. Наклонился, поднял ее, как младенца, и все так же молча зашагал прочь, не глядя по сторонам.

Глава 4

— Ты колдун, — сказал Торгрим Железный Лоб старшему пленнику. Тот стоял перед ним со связанными за спиной руками. — Ты — шпион Краснобородого!

Пленник не ответил.

Была уже глухая ночь, и буря снаружи унималась. Железный Лоб сидел в кресле у стола, вертя в руке кинжал с золотой рукояткой, и пристально глядел на пленника.

А тот молчал.

— Неплохо ты дурочку валял, — промолвил Торгрим. — Любому шуту впору. Думал меня обдурить, а? Да? Чего молчишь, колдун? Отвечай, ну?

— Чего говорить? — пленник пожал плечами. Его речь не была больше ломанной, остался легкий акцент, но слабый, едва уловимый. — Что ты хочешь, чтобы я сказал?

— Да ты и сам знаешь, колдун. Ишь, торговец из славный город… как его там… Эта сволочь Краснобородый за дурака меня держит. Ну, надо же, колдуна ко мне шпионом заслать, — лезвие кинжала прочертило в столешнице глубокую борозду. — Я тебя слушаю, колдун. Что у тебя есть сказать, прежде чем я решу, на каком суку тебя повесить? Я тебя внимательно слушаю.

— Ну, если уж на то пошло, — пленник посмотрел конунгу в глаза. — Если дело так пошло, я скажу три вещи. Во-первых, я не колдун. Во-вторых, не шпион. А в-третьих, я не думаю, что ты действительно собираешься меня повесить.

Губы конунга скривила ухмылка. Рукоять кинжала блеснула у него в руке.

— Смотри-ка, — промолвил Торгрим. — Вот уж действительно сказал как отрезал. Ну, насчет последнего ты, может, и прав. Я еще действительно не решил, стоит ли тебя вешать. Можно ведь и голову отрубить, а можно и мечом. Там посмотрим. А вот насчет первых двух — тут ты врешь. Колдун ты, и твое имя — Дэмай. В наших краях ты один такой, и приехал ты от Краснобородого. Можешь не отнекиваться, источники у меня достоверные.

— Я и не отнекиваюсь, — отозвался пленник. — Меня действительно зовут Дэвайн, Демай, как вы тут говорите, и я действительно живу в Бергене. Но я не колдун, конунг, а врачеватель. И шпионажем не промышляю.

— Такого вруна, как ты, я еще не встречал, колдун.

— А я не вру. Ну, допустим, "колдуна" я тебе подарю, так и быть.

— Ишь, какой щедрый, — перебил конунг, но Дэвайн не обратил на его слова внимания. Он продолжал:

— Я уж убедился, что люди колдуна от врачевателя не слишком отличают. Хорошо, пускай будет колдун, если тебе так больше нравится. Но вот шпионаж… Я не шпион, конунг. И если хочешь, это для меня оскорбление.

Длинный кинжал вонзился в дерево стола.

— Может, мне у тебя прощения попросить, колдун? — осведомился Железный Лоб. — На коленях поползать? Скажи спасибо, что ты еще жив. И ты, и твой дерзкий щенок. А если не хочешь подохнуть, так держи за зубами свой длинный язык, не то я его живо укорочу.

Дэвайн не ответил. В очаге потрескивали угли, а на нарах у стены сопел носом Старый Бьорн. Он сидел, подперев кулаками щеки, и вид у него был сонный и недовольный. Воины у стола тоже боролись со сном, один лишь конунг был свеж и бодр. Он разглядывал пленника, и глаза его блестели.

— Так что ж ты намеревался у меня выведать-то, колдун? — спросил конунг. — Чего у меня есть такого, что твоему господину еще не ведомо?

— Послушай, конунг, — отозвался Дэвайн. — Краснобородый мне не господин. Я никому не служу, и он мне не приказывает. Я не стал бы для него шпионить даже под страхом смерти, у меня и своих дел хватает.

— Врешь!

— Не вру. Какой смысл мне врать?

— Врешь, собака! — конунг грохнул кулаком о стол. — Я уже устал от твоего вечного вранья!

— Да не вру я, не вру! — закричал пленник, наклонясь вперед, и дружинники сразу встрепенулись. — Черт подери, не вру я! Думаешь, мне жизнь не дорога? Мой сын у тебя в заложниках, я сам у тебя в заложниках — и я начну врать? Я что, по-твоему, на сумасшедшего похож?

Конунг смерил Дэвайна взглядом. Сказал — и голос прозвучал спокойно:

— Ты, наверное, здорово саги сочиняешь, колдун. Тебя послушать, соловьем разливаешься. А только не верю я тебе, и ни за что не поверю, и знаешь, почему? Потому что ты врешь, колдун. Врешь подло и бессмысленно. Я таких, как ты, много повидал. Такие, как ты, всегда сперва орут: я не шпион, но потом все равно сознаются. Я умею языки развязывать, будь спокоен. Сознаешься, как миленький. Только на твоем месте я бы до этого не доводил. Я ведь не только тебя пытать стану, я и сына твоего не помилую, с живого шкуру сдеру, кровью умоетесь. Подумай, колдун, хорошенько подумай, не вынуждай меня.

Дэвайн помолчал, потом ответил:

— Ты хочешь, чтобы я сознался в том, чего нет? Пожалуйста. Я сознаюсь. Я во всем на свете готов сознаться, только сына моего не трогай. Он ни при чем. Это все я. Со мной и разбирайся, а его не трогай.

— Ага! — воскликнул конунг. — Значит, сознаёшься? Все вы так, стоит вас прижучить, сразу хвост поджимаете. А теперь говори, колдун: будет Краснобородый воевать?

— Конечно, будет, — пленник пожал плечами. — Думаю, ты это и сам понимаешь. Сколько можно эти грабежи на границах терпеть?

— Синий Нос с ним?

— У конунга Хакона в землях лихорадка. Туда, кстати, мы и ехали, если тебя интересует правда. Насчет его планов ничего сказать не могу.

Конунг помолчал.

— Так ты брешешь, будто его людишек ехал лечить? — выговорил он.

— Я не брешу. Так и есть на самом деле. Я даже уверен, что ты знаешь о лихорадке, конунг.

Лицо конунга повеселело.

— Так ты что же, собирался их той гнилью лечить, что я давеча из твоей котомки вытряхнул? Эх, жаль, колдун, что я тебя поймал, ты бы там за неделю всех людишек перетравил.

Запрокинув голову, конунг расхохотался. Никто из домочадцев его не поддержал: половина спала, остальные клевали носом.

— Стало быть, ты, колдун, у меня подзадержишься, — объявил он пленнику. — Это надо же, как все кстати, а?

— Ты что, не понимаешь? — Дэвайн нахмурился. — Ведь это лихорадка, от нее умирают. Им помощь нужна, конунг.

— Ну, а я чего говорю? Мне с Синим Носом войны не надо. Ты, я слыхал, хороший лекарь, колдун. Ну, и погостишь у меня. А там, глядишь, коли мор до весны протянется, так Синий Нос из своей норы и не вылезет.

— Я должен там быть, конунг, — возразил чужак.

— Ну, это теперь мне решать, чего ты должен, а чего не должен, колдун.

Дэвайн поднял брови:

— Прости, великий Один, а я-то тебя сразу и не признал, — в его голосе послышалась насмешка.

— Ты, колдун, мне лучше не дерзи, — конунг сдвинул брови. — Я ж ведь с тобой церемониться не буду. Ты вон, говорят, Краснобородому вроде приятеля. Интересно, а если ему сообщить, где теперь его дружок?

— Ты думаешь, что он из-за меня станет с тобой торговаться? — пленник усмехнулся. — Да таких приятелей, как я, у Эйрека хоть пруд пруди. Отпусти меня, конунг, я должен быть во Флатхолме. Пойми, ведь я же — врачеватель, меня там ждут. Отпусти под честное слово! Я потом сразу к тебе вернусь.

— Ну да, конечно, — отозвался конунг. — Уже поверил, как же. Никуда я тебя не отпущу, колдун. Ты может, мне и самому нужен.

— Нужен? Это для чего же?

Конунг помолчал. Поиграл кинжалом.

— Там узнаешь, колдун, — буркнул он, отводя взгляд. — Там узнаешь.

Глава 5

Ночь прошла, настало ледяное утро.

Младший пленник проснулся на дне земляной тюрьмы, трясясь от холода. Комья промороженной земли впились в бока, а тело болело, точно его отлупили палками.

С трудом сев, юноша плотнее закутался в плащ. Зубы выбивали дробь. Рука потянулась к груди, и пальцы нащупали крупный прозрачный камень на цепочке. Юноша зажмурился. Камень медленно налился теплом, которое передалось руке и начало проникать в тело.

Через некоторое время, перестав дрожать, он убрал ладонь и открыл глаза. Дотронулся до скулы, до места, где был свежий шрам, и сморщился, хоть боли не почувствовал. Отец не вернулся. Интересно, почему? Юноша знал, что отец жив, что ничего с ним не случилось, но тревога все равно не оставляла.

Он запрокинул голову. Сквозь круглое отверстие, забранное решеткой, сочился мутный серый свет.

Что же делать? В одиночку отсюда не выбраться. Но даже если бы и выбрался — как я освобожу отца? Но оставаться здесь нельзя. Кто знает, чего там у этого Железного Лба в его каменной башке?

— Что этот козел удумает с нами сделать? — выговорил юноша — и нахмурился. Собственный голос показался неприятным. Растерянным. Испуганным.

Но ведь я не боюсь? Или…

Наверху послышались шаги, заставив его замереть. Чуть погодя низкий и хриплый голос произнес:

— Ну-ка, гляну, как там этот колдуненок. Можа, уж того, скопытился.

В отверстии показался силуэт.

— Ну, што? — нетерпеливо спросил другой. — Живой, али как?

— Живой… ишь, глядит, — силуэт исчез. — Вот ведь ведьмино отродье, не замерз в метель-то. А я уж думал, он там окостенел.

— Колдуны, знамо дело, — отозвался другой. — Их ничего, слышь-ка, не берет. Их вон даже ежели зимой на морозе водицей окатить, так оне…

— Эй, вы там, — перебил юноша, — философы! Вы меня тут как, голодом решили уморить? Я, может, и колдун, так ведь все равно живой человек, воздухом питаться не умею.

Молчание.

— Вишь ты, — тихо сказал первый. — Разговаривает…

— А я что, по-твоему, волком выть должен, что ли? Чего, совсем дурак?

— Сам ты дурак, — буркнул тот же голос. — Гавкает еще, щенок. Нам, слышь-ка, кормить тя не велено.

— А чего тебе велено, бревно? — глядя вверх, осведомился юноша. Человек отозвался:

— От бревна и слышу. Щас собак посадим тя стеречь, и до свиданьица. Вот нам чего велено.

— А хочешь, я тебя в жука превращу? — юноша прикусил губу, чтобы не рассмеяться.

— А хошь, я тя щас каменюкой по башке садану? — отозвался человек, не слишком, однако, уверенным голосом.

(…боится…)

— Ах, ты так? — крикнул юноша — и начал таинственным тоном:

— Ин принципио эрат Вербум ет Вербум эрат апуд Деум…

Наверху послышалась торопливая возня. Ноздри юноши затрепетали от сдерживаемого смеха.

— …ет Деус эрат Вербум. Хок эрат ин принципио апуд Деум. — продолжал он, подвывая. — Омниа пер ипсум факта сунт ет сине ипсо фактум эст…

Тихая перебранка, собачий визг. Юноша возвысил голос:

— …нихиль куод фактум эст!![3] — он выкрикнул последние слова. Услышал топот ног: то слуги конунга, привязав волкодавов, побежали прочь. Следом из ямы полетел звонкий смех.

Отсмеявшись, пленник почувствовал, что окончательно согрелся. Все это, однако, хорошо, но вот воды бы не мешало. А может, эта скотина Железный Лоб…

Хмурясь, он прислушался. Снаружи было тихо. Он посвистел, и ответом было грозное рычание. Так, сколько же их там…. Он нагнул голову. Три… нет, четыре. Четыре пса. Видал я этих волкодавов, здоровенные. Железный Лоб, видать, думает, я летать умею. Взмахну крылышками, и выпорхну отсюда! Запрокинув лицо, он посмотрел наверх. Эх, не сделал бы он чего отцу, пока я тут прохлаждаюсь. Ведь этот тип, похоже, на шпионах помешался. И ведь угораздило же нас попасться! Глупость какая!

Пленник ударил кулаком по стенке ямы — и скривился от боли. Облизал окровавленные пальцы. Надо успокоиться. Я все равно ничего не смогу поделать. Придется ждать. Черт знает, как теперь выбраться отсюда?

Он сел на землю. Как, интересно, этот тип докопался, кто мы такие. Ведь сначала-то он поверил, я знаю. Как он мог нас так быстро раскусить? Не понимаю.

Время потянулось медленно, в голову лезли невеселые, тревожные мысли. Сидя, юноша начинал замерзать уже через минуту. Он вскакивал, пытался двигаться, но в тесной яме нельзя было сделать и пары шагов.

Перевалило за полдень, когда наверху зарычала собака. Он прислушался, однако было тихо. Тогда он заслонил ладонью глаза. Сперва сделалось темно, но после, как обычно, он увидел.

Снаружи был человек. Один. Это был свой, потому что собаки перестали рычать. Человек двигался. Пленник уловил его иным, внутренним зрением, словно изнутри него глядели невидимые глаза. Он давно к этому привык, сколько он себя помнил, всегда было так. Одни люди называли его дар колдовством, а другие — шестым чувством, только все названия значили одно: он умел видеть и чувствовать то, чего не видят и не чувствуют другие.

Над отверстием раздался громкий шорох, и пленник убрал ладонь.

Кто-то смотрел сверху, голова и плечи человека вырисовывались в круге света. Юноша молчал, и тот, второй, молчал тоже.

Наконец пришелец сказал:

— Эй, ты… ты живой?

Это была женщина. Со дна, из темноты ямы, сколько ни силился, пленник не мог рассмотреть ее лица. Довольно долго оба молчали.

— Ты кто такая? — спросил он наконец. Она оперлась о решетку, очень длинная темная коса соскользнула вниз. Женщина схватила ее и дернула к себе.

— Я? — ответила она. — Я просто хотела посмотреть, как ты тут. Ну, и вообще…

— Что — вообще?

Женщина помолчала, сквозь толстые прутья он видел ее четкий силуэт.

— Ой, я и забыла, — сказала она. — Я тебе тут поесть принесла. Погоди, сейчас, только решетку открою.

Силуэт исчез, заскрежетали засовы, и в круге света появилась тонкая рука. Женщина медленно подняла, откинула тяжелую решетку, в отверстии опять показалось ее лицо.

Она оказалась очень молода, попросту, совсем девчонка, лет, наверное, четырнадцати или пятнадцати. С детского личика смотрели огромные темные глаза. Она была прехорошенькая, только выглядела напуганной.

— Я тебя в доме вчера не видал, — промолвил юноша. Она пожала плечами. Темные косы снова соскользнули вниз, такие длинные, что юноша мог бы дотянуться до них рукой. На этот раз она не стала их прятать.

— Я там была, — ответила она. У нее был глубокий низкий голос. — Ты просто не заметил, тебе же было не до того. Тем более что…

— Что?

— Так, ничего. — Взгляд ее огромных глаз скользил по нему, и выражение показалось испуганным. Уж не меня ли она боится? Ведь они же считают, будто мы колдуны.

— Слушай, — сказал он. — Ты не бойся, я ничего тебе не сделаю.

— Я и не боюсь, — ответила она, но то была неправда. Она действительно боялась, и он это чувствовал.

— Я думала… — тихо промолвила она.

— Чего?

— Я думала, что приду, а ты здесь уже мертвый.

— С чего бы мне умирать, — возразил он. — Я колдун, ты что, позабыла?

Она не ответила, лицо как-то сразу замкнулось. И зачем я ее дразню, человек помочь хочет, а я…

— Ладно тебе, — сказал он, — я пошутил. На самом деле, никакие мы не колдуны. Просто… ну, просто, бывает, что человек таким рождается. Что он умеет делать всякие… всякие штуки.

— Фокусы? — спросила девушка.

— Причем здесь фокусы! Фокусы это дело для шутов. Я имел в виду другие вещи. Ну, вот как, к примеру, ясновидящие. Ты же слыхала о ясновидящих, правда? В ваших краях их много, и даже бывает, что они по-настоящему кое-что умеют.

Она отвела взгляд и промолчала. Черт, да она мне не верит, что ли?

— Противно, когда тебя все боятся, — сказал он. — Вот и ты… Чего я тебе сделал? И откуда вы вообще узнали, кто мы такие? Шлепнуть бы того, кто нас заложил.

Ее губы дрогнули, юноше почудилось, будто она что-то говорит.

— Что? — спросил он. — Не слышу, говори громче.

— Это… — сказала она. — Это случайно вышло. Я не хотела. Я совсем не… — ее голос сорвался.

— Но причем тут ты? Я тебя не знаю. Ты ведь наверняка у Эйрэка в Бергене ни разу не была. Откуда же ты можешь нас знать?

— Я… Просто я тоже… умею… Я взяла ваш меч, и случайно узнала, что… Я не хотела. Извини.

— Ничего не понимаю. При чем тут меч? Ты ведь не могла прочесть… Словом, ты меня запутала. Объясни по-человечески!

— Я — ясновидящая, — подняв голову, промолвила она. — Иногда, когда я дотрагиваюсь до разных предметов, я иногда вижу… всякие вещи. Ну, вот, я дотронулась до этого меча, и… — она закуталась в шаль, словно ей стало холодно.

Юноша уставился на нее. Помолчал, а потом спросил:

— А ты не врешь? Ну, то есть, я хотел сказать… Просто некоторые думают, будто они на самом деле чего-то там умеют, и доводят себя до истерики. У вас ведь тут ясновидящие в почете.

— Ты так считаешь? В почете, да? Мне уже от такого почета… — девушка смолкла, кусая губы. Может, она и не врет. В любом случае она не выглядит, как человек, гордящийся собой.

(…она не обманывает это не обман она верит в то что говорит она…)

— Не обижайся, — сказал он. — Ты не врешь, я знаю. И я тебе верю, потому что и сам такое умею.

— Правда? — голос девушки был тихим. — Правда? Значит, ты не сердишься?

— Нет, конечно. Ты же, наверное, не умеешь с этим совладать? Ну, я имел в виду, это у тебя может получиться, даже если ты того не хочешь, правда?

— Да, это действительно… Я действительно иногда…

— Понимаю. Я тоже почти не умею этим управлять. Кстати, я, между прочим, слыхал, что у вас тут в Венделтинге есть ясновидящая, только не верил. Я их столько повидал, и почти все или вруньи, или истерички. Ты ведь дочь Желез…. ну, то есть, конунга?

— Да.

— Как тебя зовут?

— Улла.

— А меня — Бран.

— Как?

— Бран.

Девушка пошевелила губами, точно пробовала имя на вкус.

— Слушай, Улла, — сказал Бран. — Воды у тебя случайно нет? Ужасно хочется пить.

— Ой! — она всплеснула руками. — Что же я! Болтаю, болтаю, даже позабыла, зачем пришла. Сейчас, погоди.

Отодвинувшись, от края, она немного повозилась наверху, а потом над отверстием снова возникло ее лицо.

— Держи, — ее глаза блеснули в полутьме. — Я тебе сейчас его спущу.

Вниз скользнул узелок, привязанный к веревке. Бран поймал его и принялся распутывать узлы.

— Оставь это там, — сказала Улла. Бран поднял голову. Сквозь зубы, занятые веревкой, пробормотал:

— А тебе потом не влетит?

— Мне? За что?

— Ну… — Узел наконец поддался. — Тебе ведь, наверное, никто не велел сюда приходить?

— И что? — Улла дернула плечом. — А я вот захотела и пришла.

Бран развернул платок и достал небольшой кожаный бурдюк. Услыхав глухое бульканье, он лишь теперь почувствовал, до чего хочется пить.

Когда он оторвался от воды и поглядел наверх, девушка была там. Бран ладонью вытер губы.

— Слушай, — сказал он. — Где мой отец? Ты, может, его видела?

— В доме, — отозвалась Улла.

— Чего он там делает?

Она пожала плечами. Ее лицо изменилось, словно внутри захлопнулась невидимая дверь.

— Его твой отец там держит, да? — спросил Бран.

— Да.

— Чего он хочет?

Она молчала. Бран ощутил, как между ними подымается стена.

— Чего хочет твой отец? — возвысив голос, спросил он. — Слышишь, или нет? Говори!

Она, казалось, превратилась в камень. Бран постарался взять себя в руки. Нужно было лишь заглянуть в ее мысли, и…

Но в ее мыслях он увидел только страх. Страх и замешательство.

— Да не молчи же! — взорвался Бран. — Ты чего, онемела? Мой отец жив? Жив?! Отвечай мне, лен арь! Черт возьми! (Далее по тексту ирландские слова и выражения в основном будут дублироваться русским переводом.)

Она закрыла ладонями лицо и отодвинулась от края. Стало очень тихо.

— Эй, — остывая, окликнул Бран. — Улла, ты здесь?

Он подождал, но она не отвечала. Тогда он вновь заговорил:

— Я тебя обидел, да? Извини, я нечаянно. Просто я очень волнуюсь за отца. Пойми меня, пожалуйста. Я не хотел вот так с тобой, честное слово. Не уходи, прошу. Улла, слышишь?

Шорох. Из-за края выглянуло ее бледное лицо.

— Не уходи, — повторил Бран. — Ладно?

— Больше не кричи на меня, — вздрагивающим голосом проговорила она. — Никогда на меня не кричи… пожалуйста.

— Я не буду. Прости, не буду. Не сердись.

— Я и не сержусь, — она провела ладошкой по глазам. — Я же понимаю, почему ты… Просто ты нервничаешь, так?

— Да. Я ведь даже не знаю, жив он, или…

— Жив, не бойся. И можешь не волноваться, мой отец его ни за что не убьет.

— С чего ты так уверена?

Глаза девушки сверкнули, как черные огоньки. Она произнесла:

— Я это знаю.

— Откуда? Тебе что, твой отец сказал?

— Он мне ничего не говорил, но только это так.

— Слушай, чего ты крутишь? — выговорил Бран. — Тебе что, нравится меня изводить, что ли?

Она замотала головой:

— Я и не думала тебя изводить. Я просто… ну, это просто… — она огляделась. Свесила голову в яму и произнесла:

— Если скажу, ты меня не выдашь?

— Нет.

— Гляди, не проболтайся.

— Да что такое-то? — спросил он. — В чем дело?

— Понимаешь, мой отец твоего убить не может.

— Это я уже слышал, только ты не сказала, почему.

— Потому, что твой отец моему нужен.

— Нужен? Но зачем?

— Зачем? — Улла снова огляделась. — А вот слушай, и тогда поймешь, зачем.

Глава 6

К вечеру похолодало.

Сидя на дне ямы, кутаясь в плащ, Бран думал о том, что рассказала Улла. Приятного мало, но ясно одно: нам из этого ничего хорошего не выйдет. Тут, похоже, одни сплошные психи, за исключением, может, этой девчонки. А теперь Железный Лоб уж точно нас не отпустит, поди знай, сколько времени у отца возьмет, чтобы…

Зарычала собака, и Бран замер. Собака продолжала рычать, захлебываясь от злобы, к ней присоединилась еще одна, и еще… Потом раздался звук удара и жалобный визг. Кто-то выругался.

Бран ждал. Чужой не зажигал огня. Судя по шороху, с чем-то возился. Потом заскрежетали засовы, человек откинул решетку, и Бран скорее угадал, чем увидел наверху его смутный силуэт.

— Эй! — шепотом окликнул незнакомец. — Колдун, ты спишь?

— Нет, — громко ответил Бран.

Чужак зашикал:

— Тише! Не ори, спятил? Хочешь, чтоб сюда народ набежал?

— Почему бы нет? Мне какая разница, один ты, или…

— Чего, жить надоело? — свистящим шепотом оборвал пришелец. — Так бы сразу и сказал, я б тогда не разорялся. Коли собрался помереть, скажи, я мешать не буду.

Бран сдвинул брови. Чужак совсем ему не нравился. Он вызывал тревогу, и мысли у него были нехорошие: темные, злые и ненавидящие. Но за что ему меня ненавидеть? Я ведь пока ничего ему не сделал.

Чужак заерзал наверху:

— Ты где, колдун? Темно, как в заднице… Я тебя не вижу, ты где?

— А ты б огонь зажег.

— Может, еще костер прикажешь развести? Ты чего, колдун, совсем того?

— Лично мне костер не помешает, я давно тут задубел.

— Дурень ты, колдун, — в тихом голосе чужака послышалась насмешка. — Коль я костер разведу, ты сразу в труп превратишься. Вовсе без ума, а еще чародеем прозывается.

— Почему это в труп? На что ты намекаешь?

Ненависть чужого нахлынула на Брана, и беспокойство разрасталось все сильней. Не нравится мне этот тип, совсем не нравится. Чего он приперся? Чего ему надо?

Чужак прошипел:

— Почему в труп, а? Сидишь тут, колдун, а не знаешь, чего Железный Лоб удумал. Извести он тебя решил, вот чего. Да и папаша твой не в лучшем положении. Нынче ночью он вас и порешит, во как! Призадумайся, колдун.

Чужак лгал. Его мысли за версту воняли ложью. Бран стиснул зубы.

— Чего молчишь-то? — пробормотал чужой. — Иль язык отморозил?

— Ты кто такой? Зачем пришел? Чего тебе надо?

Чужак усмехнулся:

— Да тебе какая разница? Тебе не все равно? Иль испугался? Иль ты меня боишься?

Бран стиснул кулаки:

— Чего ты хочешь? Говори уже, ну?!

— Ишь, прыткий какой. Да не боись, я тебе ничего не сделаю. Я пришел тебя отсюда выпустить.

Эта ложь была такой огромной, что почти оглушила Брана. Боль чугунным обручем стиснула мозг, и он зажмурился. Перед глазами вспыхивали и гасли зеленые искры. Где-то там, в удушливой темноте, вдали, чужак прошептал:

— Ну, так чего? Хватит в молчанку играть, только время ведешь. Хочешь ты оттудова вылезти, ай нет? Решай быстро.

Бран знал: чужой врет. Он чувствовал, что у него плохое на уме. Глотнув, пытаясь успокоиться, Бран отозвался:

— Ну, допустим, я соглашусь. Чего ты потребуешь взамен?

Смешок в ответ, и тихий голос чужака:

— Ничего, колдун, кроме одной малости. Просто вы должны убраться отсюда, причем немедленно. Убраться, и не мешаться не в свои дела. Ну, как? Ты согласен, а, колдун? Согласен?

Это была ложь, и не ложь, липкая смесь лжи и правды. Лишь одно Бран чувствовал безошибочно: удушающую ненависть чужого. Она проникла в Брана, как отрава, даже воздух был ею пропитан. Ненависть была так сильна, что показалось: еще немного, и он захлебнется, утонет в ней, будто в безбрежном болоте.

Вторым своим, незримым зрением, Бран вдруг явственно увидел, как незнакомец сидит, таращась во тьму и ожидая, что ему ответят.

— Да ты подох там, что ли? — прошептал чужак. — Эй, колдун, отвечай. Ты слышишь?

— Слы… слышу, — пробормотал Бран.

— Так чего ж? Согласен?

— Согласен.

Радость незнакомца опутала Брана, как паучья сеть. Чужак вдруг вырос, заполнив мир, сделался громаднее Вселенной. От его мыслей некуда было деться, Бран тонул, погружался на черное дно, поглощаемый ими, как безумием.

— Колдун, — позвал чужой. Бран с трудом вникал в его слова. В мыслях чужака было одно, но в словах — совсем иное. Уходи, едва не крикнул Бран, убирайся прочь! Иначе…. иначе я не знаю, что я сделаю.

Но чужак явно не собирался уходить. Бран слышал, как он возится наверху, слышал его дыхание. Через минуту что-то зашуршало и несильно ударило Брана по голове. Он вскинул руки, чтобы защититься.

Веревочная лестница.

— Это лестница, колдун, — вклиниваясь в этот бред наяву, раздался тихий шепот. — Лезь давай, не боись.

Бран ухватился за веревки и начал взбираться, качаясь, будто пьяный. У самого устья ямы поднял голову. Человек оказался рядом, и когда слабый свет упал на Брана, чужак его увидел.

Попался, колдун, заорали мысли чужака. Голова Брана опять взорвалась болью. Ослепнув, оглохнув, потеряв равновесие, он чудом не рухнул на дно земляной ловушки. В чувство его привел голос.

— Я тебя вижу, колдун, — сказал чужой. — Давай руку, я тебе помогу.

Нет, не поможет, не поможет, потому что он хочет… он хочет…

Бран протянул незнакомцу руку. И когда тот схватил его ладонь…

(…убьет…)

Бран все понял.

(…он хочет убить он за этим пришел и у него в руке…)

Чужак дернул Брана, потащил наверх. Это длилось миг, но для Брана прошла вечность. Внутренним зрением он видел, он уже знал, что…

В руке у чужака был нож. Он пришел, чтобы убить. Как только Бран ступил на землю, чужак замахнулся. Кинжал был нацелен Брану в живот.

И все происходило невообразимо медленно.

Очень медленно кинжал начал движение. Медленно, будто во сне, Бран протянул руку и поймал запястье чужака. Стиснув, услыхал, как захрустели кости.

Незнакомец завизжал.

Звук тараном ударил Брана в сердце. Он непроизвольно выпустил чужого и, взмахнув руками, еле удержался на краю ямы. Кинжал упал на землю.

Сон кончился.

В сарае было темно и холодно. Собаки с лаем рвались на веревках, вставали на дыбы, вытягивая лапы. Одна очутилась рядом с Браном, и, отшатнувшись, он чудом не рухнул в темную дыру.

Чужак корчился неподалеку на земле. Бран шагнул к нему, но тот заметил, откатился в сторону и пнул врага в лодыжку. Зашипев от боли, Бран упал на четвереньки. Чужак приподнялся. Волосы свисали на глаза, он стал похож на цепного пса. Почудилось даже, что он сейчас зарычит, вздыбив шерсть и оскалив клыки.

Бран схватил его за воротник. Тот рванулся, оставив в руке противника лишь кусок ткани, упал на спину и изо всей мочи пнул Брана в живот. Тот отлетел к стене, услыхал треск дерева. Сверху посыпалась труха, запорошив глаза и набившись в рот.

Когда Бран сел, ругаясь и отплевываясь, чужой уже стоял в дверях.

— Стой, сволочь! — крикнул Бран. — Стой!

Он вскочил, и незнакомец рванулся вон. Бран побежал за ним, но помешали собаки, с ревом и лаем преградив путь. Когда Бран приблизился, они кинулись на него. Лохматый серый пес с обрубленными ушами прыгнул ему на грудь, толкнул с такой силой, что Бран упал на землю. Оскаленная морда сунулась в лицо…

И — ничего не произошло.

— Тихо, тихо, — пробормотал Бран. Собаки отступили, и он сел. Они стояли рядом, хвосты виляли, а пасти улыбались.

Когда он поднялся, собаки не шелохнулись, только глядели, будто ожидали подачки. Пройдя между ними, как между неодушевленными предметами, Бран выбрался наружу.

Глава 7

От сильного толчка дверь распахнулась.

В Общем доме еще не спали, люди у стола заканчивали ужин, а конунг тихо беседовал с Харалдом подле очага.

Дверь отворилась, ударившись о стену. Колючее дыхание зимы проникло в дом, рвануло в светильниках языки пламени. Все замолчали и подняли головы.

Фигура в дверях была темна и неподвижна. По стенам и потолку метались изломанные тени.

— Это ктой-то там шляется? — Харалд насупил брови. — Чего дверь расхлебенил? А ну, закрой, и ступай на свет, не то тебя не видно.

Бран медленно вышел на середину дома, остановился шагах в пяти от очага. Брови конунга сомкнулись, образовав прямую грозную черту.

— Как ты посмел сбежать? — конунг выхватил меч. — Кто тебя выпустил? Отвечай!

— Да пошел ты, — Бран криво усмехнулся. — Не твое собачье дело. Где мой отец?

Лицо конунга налилось кровью:

— Я тебя убью, щенок. Теперь я тебя точно убью!

Бран пропустил его слова мимо ушей, точно шум ветра. Он взглядом шарил по залу, отыскивая отца.

Бран разглядел его не сразу: в темном углу, на полу, с запястьями, стянутыми веревкой. Встретив взгляд сына, Дэвайн попытался спрятать под плащ связанные руки, но Бран все равно уловил его движение.

— Взять его! — раздался голос конунга, и двое воинов бросились на Брана, каждый раза в полтора крупнее него и шире в плечах. Казалось, им будет нетрудно с ним расправиться.

Схватка была короткой. Бран ударил нападавшего головой в лицо, и тот упал. Второй, споткнувшись о товарища, повалился на пол. Схватив табурет, Бран обрушил его на голову противнику, и воин со стоном уткнулся в грязную солому.

Воцарилась тишина, только в очаге тихо шипели угли. Бран повернулся к конунгу, и их взгляды встретились, скрестились, будто копья. Бран ощутил тихий звон в ушах, ощутил, как заколотилось сердце, а к щекам прихлынула кровь. Он шагнул вперед — и конунг отступил. Не из-за трусости, о нет, Бран знал, что не из-за трусости. В такие минуты он всегда читал людей как книгу. Я напугал его, а он ненавидит бояться. В душе конунга Бран почуял бешеную злобу: эту злобу пробудил в нем страх.

Внезапным, непроизвольным жестом Торгрим заслонил лицо ладонью.

— Конунг, освободи моего отца, — велел Бран.

Конунг резко отвел руку, и Бран напоролся на его взгляд, как на острие кинжала.

— Ты будешь мне приказывать, щенок? — рявкнул конунг. — Ты приказываешь мне?!

— Отпусти, — повторил Бран. Торгрим отвел глаза и, повернувшись к Дэвайну, велел:

— Эй, ты! А ну, иди сюда.

Дэвайн, кажется, и не думал спорить. Он встал с пола и, с трудом переставляя ноги, приблизился к конунгу. Дернув пленника к себе, конунг приставил к его горлу лезвие меча.

— Ну, давай, щенок, приказывай мне, — ответил конунг. — Поглядим, как теперь запоешь!

— Конунг, не делай этого, — тихо взмолился Дэвайн. — Прошу тебя, не надо.

— Заткнись, собака, — конунг тряхнул пленника. Лезвие меча впилось Дэвайну в кожу. Брызнула кровь.

В глазах у Брана помутилось, краем слуха он уловил свой собственный яростный вопль. Ярость выбросила вперед его руки. Напрягшиеся пальцы нацелились на конунга.

А потом случилось то, что неминуемо должно было случиться.

Воздух задрожал как марево в степи, рванул волосы, жаром дохнул в лицо. Конунг внезапно вскрикнул и отшвырнул меч, точно насекомое, что ужалило его. Поднял руку. На ладони багровел свежий след от ожога.

Меч упал на пол. Полежал мгновение, а потом вдруг ожил. Раздвигая стебли соломы, заскользил по полу, по направлению к Брану. Тот протянул руку — и меч, будто живой, сам прыгнул в его ладонь. Клинок тот час засиял, налившись серебристым лунным светом.

— Не тронь его! — прорычал Бран. — Не тронь его, пес! Дай ему уйти!

Конунг прижал к груди пораненную руку. На лицах людей испуг смешался с любопытством, никто, кажется, толком не понял, что произошло.

— Чего встали? — заорал на дружинников конунг. — Чего глядите? Идиоты! Возьмите его! Быстро, я приказываю!

Дружинники вынули мечи.

— Нет! — Крикнул Дэвайн. — Стойте!

Но они, конечно, не послушались.

Дружинники бросились к Брану, и тот молниеносно вскинул руку. Яркий свет струился между пальцев — словно он держал в ладони солнце. Яркий свет прорезал полумрак, и воинов сбила с ног неведомая сила. Подхватив, проволокла по воздуху и швырнула о нары. Ударившись головами, они потеряли сознание, кровь потекла из ран и закапала на грязную солому.

Солнце в руке у Брана пылало. Люди вокруг застыли, не смея пошевелиться.

— Грязный пес! — заорал Бран. — Ты сам этого хотел, пес! Ну, так на, получай! На, н-на, получай!

— Бран! — крикнул Дэвайн. — Сынок, остановись!

Но было поздно, смысл слов уже не доходил до Брана. Я сильнее вас, пела в нем ярость. Все, что он видел, была ярость. Все, что слышал, была ярость. Кроме нее, на свете не осталось больше ничего.

Ярость толкнула вперед его руку. Свет, что брызнул из ладони, казался расплавленным железом.

Я сильнее вас!!!

Воздух наполнился жаром. Стулья взвились в воздух и вспыхнули, как щепки, дом закачался, застонал, сами собой загорелись гобелены на стенах. Взревело, взметнулось под крышу пламя очага. Попадали железные светильники, горящее масло растеклось, поджигая солому. В хлеву с ревом забилась перепуганная скотина.

Среди людей возникла свалка. Ослепнув от ужаса и жара, они, вопя, метались по дому, натыкались друг на друга, пытаясь прорваться к двери. На некоторых вспыхнула одежда.

Бран слепо шел сквозь огонь, с мечом, сиявшим будто факел. Какой-то человек выскочил из клубов дыма, едва не сбив его с ног. Бран ударил его рукоятью по голове, тот упал, и его сразу охватило пламя.

— Я сильнее, конунг! — завопил Бран, перекрывая адский шум. — Я сильнее вас всех! Слышишь? Покажись! Я убью тебя, пес!

Он увидал неясную фигуру, приближавшуюся сквозь огонь и дым, в два прыжка настиг идущего и замахнулся сияющим мечом.

Перед ним стояла девушка, маленькая и худенькая, как подросток. У нее были очень длинные темные косы, в больших глазах застыл страх. Девушка не молила о пощаде, лишь молча глядела на него. У нее было совсем детское лицо.

Очень знакомое лицо.

Пожалуйста. Перестань. Прошу тебя. Не надо. Мне страшно. Пожалуйста.

Это прозвучало у него в голове отчетливее слов.

Страшно? Но почему? И кто это там так ужасно кричит? И что… что происходит?

Клинок замерцал и погас. Медленно спала с глаз багровая пелена, Бран содрогнулся, будто от озноба. Судорожно вздохнул, колени подломились, и он рухнул на четвереньки. Ребра ходили ходуном, а темные волосы мели пол. Он стонал и качался из стороны в сторону, пока ничком не повалился наземь.

Куда все бегут?

Грязная солома у самого лица. Огонь. Звуки, уходящие в темноту. Что со мной? Что случилось? Я что-то сделал? Видит Бог, я не хотел… это не я… я не…

Тонкий звук коснулся его сознания — будто вдалеке лопнула туго натянутая струна. Серебристые осколки звуков рассыпались, погасли во внезапно нахлынувшей темноте. Тьма поднялась, заполнив собою целый мир.

Больше он ничего не услышал.

Глава 8

Дом пылал, будто костер.

Дэвайн опустил сына на снег. Бран был без сознания, блики пожара освещали застывшее лицо, сплошь вымазанное сажей.

Дэвайн обернулся. Огненный смерч ввинчивался в ночное небо. Стоял оглушительный треск, летели искры. Дэвайну показалось, будто он чувствует жар огня, хотя этого, конечно, никак не могло быть, уж слишком далеко они находились.

Его взгляд вернулся к сыну. Бран походил на мертвеца. Одежда изорвалась, и он весь перепачкался в саже. Дэвайн поудобней пристроил на спине котомку. Нужно было торопиться, чтобы поскорей добраться до лесной опушки, тогда, может быть, они сумеют отсюда сбежать.

Дэвайн нагнулся, чтобы поднять сына со снега.

— Куда собрался? — окликнул хриплый голос. Дэвайн вздрогнул и выпрямился. Со стороны поселка приближалась темная фигура. Загородив собою сына, Дэвайн вынул меч. Лезвие замерцало, отражая отдаленное зарево пожара.

— Ты куда, колдун? — человек остановился. В руке поблескивал клинок. — Куда собрался, говорю?

Когда незнакомец это произнес, Дэвайн узнал в нем конунга. Торгрим был один, растрепанные темные волосы торчали, будто у мальчишки.

— Я с тобой говорю, колдун, — бросил конунг. — Я тебя разве отпустил? Куда идешь, спрашиваю? Отвечай!

— Куда-нибудь подальше, — отозвался Дэвайн. — Туда, где тебя нет, Торгрим Железный Лоб. И я предупреждаю: не лезь ко мне. Лучше не мешай, ясно?

— А если помешаю, то что? — осведомился конунг.

— Тогда мне придется тебя убить. И уж поверь, на сей раз я не оплошаю. Не недооценивай меня, конунг. Уйди с дороги, — Дэвайн обхватил рукоятку меча обеими руками. Отвел клинок в сторону, направив острие конунгу в грудь.

— Ах ты, собака, — выговорил конунг. — Пес проклятый… Пришел, пожег меня дотла, а теперь сматываешься? Ну, и тварь же ты… эх, и что за тварь.

Его тон удивил Дэвайна. Можно было ожидать чего угодно: ругани, проклятий, угроз, может, нападения, но не той растерянности, что звучала сейчас в голосе конунга.

— Не забывай, — ответил Дэвайн, — мы к тебе в дом не вламывались. Это твои люди нас сюда приволокли, и держал ты нас тут насильно. Не строй из себя невинную жертву. Оставь нас в покое, просто дай уйти.

— Ну, иди, иди! — заорал конунг. — Проваливай, скатертью дорожка! Колдуны поганые! На что вы вообще годитесь? Чужие дома только жечь… Уж лучше бы мне тебя никогда не видеть, тебя, и твоего проклятого щенка. Иди, мешать не буду, — отвернувшись, конунг в сердцах воткнул меч в снег. Огненные блики освещали его понурую фигуру.

Однако у Дэвайна не было ни сил, ни времени, чтобы размышлять над его странным поведением. Нужно было уходить, пока конунг не передумал.

Не спуская с него глаз, Дэвайн склонился к сыну. Закутав в плащ, поднял на руки и двинулся в темноту, в сторону леса, увязая в глубоком снегу.

Он отошел далеко, когда его окликнул тихий голос:

— Эй, колдун. Погоди.

Дэвайн обернулся. Конунг шел следом. Проворно опустив сына на землю, Дэвайн выхватил меч, и конунг остановился. Лишь теперь Дэвайн заметил, что он без оружия.

Дэвайн не убрал меча. Вся округа знала: Торгриму Железному Лбу нельзя доверять.

— Послушай, колдун, — промолвил конунг. — У меня к тебе есть деловое предложение.

Дэвайн молчал. Конунг произнес:

— Чего молчишь, колдун? Почему ничего не скажешь?

— Хочу сначала послушать, о чем идет речь. Я ведь, знаешь ли, человек занятой, деловых предложений от всех подряд не принимаю.

Конунговы глаза смутно блеснули, отражая дальнее пламя.

— Эх, и зря я тебя не повесил, — уронил он. — Надо было тебя все-таки…

— Ладно, конунг, — перебил Дэвайн. — Не тяни. Говори, чего надо. У меня нету времени. Говори — а не то так я пошел.

— Гад ты, колдун, — бросил Торгрим. — Вот только выбора у меня нет. Не могу я тебя отпустить… не могу. Слушай, я тебе расскажу кое-что.

Конунг помолчал, точно собирался с духом.

— Коротко говоря, колдун, — угрюмо буркнул он, — плохи наши дела. Пес знает, что у меня тут творится.

— Это я уже заметил, — с усмешкой отозвался Дэвайн.

— А ты не перебивай, колдун! Когда я говорю — не перебивай.

— Извини, — Дэвайн пожал плечами. — Я тебя слушаю. Обещаю, что больше не буду перебивать.

— Да я рассказываю, колдун, рассказываю, — конунг обернулся на горящий дом. Потом сказал:

— Ну, так вот, колдун. Кто-то убивает моих людей. И я хочу, чтоб ты его поймал. Это и есть мое предложение.

Дэвайн не сказал ни слова.

— Чего молчишь, колдун? — осведомился конунг. — Говори уже чего-нибудь.

— Не понимаю, при чем здесь я, — Дэвайн повел плечом. — Я ведь не вылавливаю убийц. Я лекарь, конунг, и очень спешу. Мне недосуг ерундой заниматься.

— Ерундой? — Торгрим зло, криво усмехнулся. — Ерундой, говоришь? Это существо уже четверых у нас убило. Может, в тех краях, откуда ты явился, это и называется ерундой, да только… У нас тут, изволишь ли видеть, люди смотреть друг на друга боятся, из поселка боятся выползти, дочери мои от страха с ума сходят, я сам который месяц глаз сомкнуть не могу, все думаю, кого оно еще прикончит, а ты говоришь, ерундой… — он перевел дух. — Оставайся, а, колдун? Я тебе хорошо заплачу. Отдам, чего захочешь, Асгардом клянусь, ничего не пожалею. Земли пожелаешь? Будет тебе земля. Золото будет, все, чего душе угодно.

— Да при чем тут золото. Я ведь, кажется, ясно сказал: я лекарь, а не колдун. Попроси свою дочь, она прорицательница. А я не прорицатель, и ворожбой не занимаюсь. Как же ты хочешь, чтобы я этого убийцу нашел? Не проси меня, я тебе ничем помочь не смогу.

— Ну, а твой мальчишка? Твой сын? Он вон какие штуки откалывает. Неужели и он не…

— Брана оставь в покое. И вообще, мы не те люди, что тебе нужны. Мы не ловим убийц, пойми это уже. А теперь извини, нет времени, нас во Флатхолме ждут.

— Постой, колдун, постой! — заторопился конунг. — Ты ж не знаешь всего. Этот убийца — оборотень. Поэтому никто, кроме вас, нам не поможет. Стал бы я перед тобой тут унижаться, кабы не это.

— Ну, полно, полно, конунг! Ты вроде не ребенок, что еще за сказки.

— Тебе б такие сказки, — отрезал конунг, — ты б потом всю оставшуюся жизнь не заснул. Никакие это не сказки. Правда это, колдун. У нас тут завелся оборотень, чтоб ему…

Дэвайн помолчал. Не было сомнения: конунг не лжет, не шутит, не пытается его запутать. Конунг действительно верит в то, что говорит.

— Но с чего ты взял, — спросил Дэвайн, — с чего ты взял, что это оборотень?

— Да с того и взял, — конунг вздохнул. — Сам посуди, колдун: убивает вроде как медведь, но планирует явно человек, уж больно хитро все это каждый раз обставлено, — понизив голос, Торгрим огляделся. — Видишь? Сам себя уже боюсь, до чего довел, собака. Ну, так что, поможешь, или нет? Соглашайся, колдун. В убытке не останешься.

— Погоди, конунг. Но почему ты знаешь, что убивает медведь?

— Я, по-твоему, тупой? Я ж, чай, следы медвежьи узнать могу. И потом… жрет он их. Жрет, понимаешь? Ну, опять же, стены он ломает, двери… Кому, кроме медведя, такое под силу? А следы, сказать тебе, от него на снегу громадные. С сосну ростом, поди, медведище… ну, то есть чудище это.

— Кто-нибудь его видел?

— Ясно, что видели, — буркнул конунг. — Видели… те, кого он сожрал.

— Живые, конунг. Я говорю про живых. Живые его видели?

— Нет, колдун, из живых никто его не видал. Четверых он тут угробил, а никто не видал. Умеет, сволочь, прятаться. Люди говорят, что он когда крови хочет, тогда и в зверя обращается. Лучшие следопыты его поймать не сумели. И… и Траин, мой старший сын — тоже. После того, как эта тварь сожрала Ари, его друга, мой сын поклялся отомстить, — конунг опустил голову, — да не вышло у него. Оборотень сам его поймал. Подкараулил в старой охотничьей избушке, в лесу, да разорвал в клочки. Видел бы ты, колдун, что от него осталось, от сына моего… И никто, никто эту тварь выследить не смог, прямо будто в воду канула. Исчезла, может, на месяц, а потом — опять. У нас до того дошло, все друг дружку подозревать стали. В каждом оборотень мерещится, а поймать его не можем, только и остается, что сидеть да ждать, кого он еще вздумает прикончить. Так и живем, колдун. Такие вот дела.

Дэвайн молчал.

— Ну, колдун, чего молчишь?

— Не знаю, что сказать, — сознался Дэвайн. — Все это очень странно. Нужно время, чтобы разобраться.

— Оставайся, и будет тебе время!

— Нет, конунг, не могу. Во Флатхолме эпидемия. К тому же, я дал слово Эйреку. Не могу, и не проси.

— Все отдам, колдун! Все, что пожелаешь! Цену сам назначь. Ну же, колдун, соглашайся!

— Да ведь я же сказал, что не могу, — ответил Дэвайн. — Вот после — другое дело. Как во Флатхолме закончу, приеду к тебе.

— Да ты смеешься, что ли?! — взъярился конунг. — Ты, может, у этого Синего Носа до весны проваландаешься! Да к тому времени эта тварь всех тут порешит!

— Я сказал — нет, значит, нет. Я дал Эйреку слово, и нарушать его не собираюсь. Если будет нужно, и год во Флатхолме пробуду. Я тебя, конечно, понимаю, но…

— Да насрать на твое понимание! — заорал конунг. — И на Краснобородого насрать, и на всех его дружков! Я уж полчаса перед тобой пресмыкаюсь, и все напрасно! Да ты просто издеваешься надо мной, колдун! Ну, как же: конунг перед ним унижается! Какое для тебя, раба, удовольствие! Небось, не всем рабам такое каждый день выпадает! Чего ты тут корчишь из себя, разбойник, нищеброд? Волшебника? Великого врачевателя? Да ты всего лишь раб! Поганый раб ты, вот ты кто такой!

Дэвайн выждал, пока конунг замолчит.

— Ты закончил? — молвил он. — Чтоб ты знал: кем бы я не был, я не твой раб, и не буду им никогда. Уж лучше умереть. А теперь я ухожу, говорить с тобой нам больше не о чем.

— Никуда ты не уйдешь!

— Оставаться на месте, — велел Дэвайн. — Не приближайся ко мне.

— Ты не уйдешь отсюда, колдун!

— Еще как уйду. А если для этого придется убить тебя, конунг, так это я сделаю, не задумываясь. Ясно тебе? Не стой у меня на пути. Отойди!

Конунг шагнул вперед, Дэвайн услыхал его тяжелое дыхание.

— Нет, колдун, — выдавил Торгрим. — Ты не можешь уйти. Я… я прошу тебя. Я никогда никого ни о чем не просил, а теперь прошу: не уходи. Ты обязан нам помочь. Кто же еще нам поможет, если не ты?

— А кто поможет людям во Флатхолме?

— Что я должен сделать, колдун? — прохрипел конунг. — Как тебя просить? Какие слова говорить, чтоб ты согласился? Что, что нужно для этого сделать? Скажи, и я сделаю. Хочешь, на колени встану перед тобой? Хочешь? Ну, хочешь?

И Торгрим внезапно упал на колени в снег.

— Видишь? — сказал он. — Я на все пойду.

— Встань, конунг.

— Не-ет, колдун. Хочешь, можешь людей позвать, чтобы все видели, как конунг перед тобой на карачках ползает. Пускай полюбуются.

— Послушай, — сказал Дэвайн. — Я обещаю, что вернусь, как только закончу во Флатхолме. Я даю слово, слышишь? Это все, что я могу для тебя сделать.

— Нет, колдун. Этого мало. Ты не можешь уехать.

— Но я должен ехать! — не выдержал Дэвайн. — Хватит! Кончай это представление!

— Колдун…

— Встань и замолчи. И… и слушай меня. Я обязательно сюда вернусь. Чем смогу, я помогу тебе. Но сейчас — сейчас я должен ехать. Я не могу остаться, пойми. Я не могу остаться.

— Я могу остаться, — раздался тихий голос у Дэвайна за спиной. Тот обернулся. Бран сидел на снегу, и лицо, освещаемое отблесками пожара, казалось желтоватым, точно от болезни.

— Я могу остаться, — повторил он.

— Бран, — начал Дэвайн.

— Ты слышишь, конунг? — перебил Бран. — Я останусь и помогу, хотя ты того и не заслуживаешь. Но я это делаю не для тебя, ясно? И я не хочу никакой твоей платы, запомни. Я сделаю все, что только сумею. Это мое тебе слово. А теперь, конунг, вставай, и пошли. Моему отцу нужно ехать, он по твоей милости итак слишком много времени потерял.

— Но ты не врешь? — спросил конунг. — Ты действительно нам поможешь?

— Да, конунг, — ответил Бран. — Да. Я вам помогу.

Глава 9

Дэвайн уехал на следующий день. Бран проводил его до дороги, едва видневшейся среди огромных сугробов. Солнце стояло высоко, когда он возвращался в поселок.

Он неторопливо ехал верхом по тропинке вдоль берега. Слева была скала, справа — обрыв. Внизу журчал и прыгал по камням никогда не замерзающий поток.

Человека он заметил издали. Сидя на огромном, покрытом инеем и ржавыми пятнами лишайника валуне, тот походил на одинокую замерзшую ворону.

Расстояние меж ними сокращалось. Когда до валуна осталось шагов пять, человек внезапно спрыгнул наземь. Бран осадил лошадь, и они с незнакомцем уставились друг на друга.

Незнакомец был молод, может, всего на пару лет старше Брана. Копна рыжих волос напоминала неряшливую шапку. Высокий и тощий, словно палка, он стоял и нахально ухмылялся. Измазанная сажей худая физиономия, недобрая и наглая, как показалось Брану, сразу ему не приглянулась.

Парень перегородил собой узкую тропинку, объехать его было невозможно. Бран нахмурился. Нырнув под плащ, ладонь легла на рукоять меча.

— Здорово, колдун, — приветствовал незнакомец. Голос у него тоже был пренеприятный. — Ну, чего? Проводил папашу-то?

— А тебе какое дело? — ответил Бран. — Ты нам, кажется, не родственник.

Чужак громко усмехнулся.

— Уж это точно, — как ворона крыльями, он взмахнул длинными руками. — Я вам совсем не родственник. Пес шакалу братом не приходится, — и, словно исподволь, чужак придвинулся к Брану.

— А ну, не подходи, — стиснув рукоять меча, Бран дернул лошадь за узду, и та фыркнула, заплясала, разбрасывая копытами щебенку и снег. Чужак осклабился, показав в ухмылке белые крупные зубы.

Ишь, скалится, будто волк. И чего только ему надо?

— Слышь, колдун, — сказал чужой, — а как тебя звать-величать?

— Тебе-то что, — буркнул Бран.

— Чего, жалко, что ли? — спросил чужак. — Может, мне интересно? Может, я за тебя помолиться хочу? Иль боишься сглазить?

Бран смерил взглядом нелепую фигуру чужака и, подавив жгучее желание наехать на него лошадью, ответил:

— Меня зовут Бран. Доволен? Насладился? А теперь — с дороги. Дай проехать.

— Да ты ехай, ехай, колдун, я ж тебе не мешаю.

— Еще как мешаешь.

— Ну, ты уж прости великодушно. Я ж ведь испариться не могу, не колдуны мы, как некоторые.

— Тебе чего надо? — спросил Бран, закипая. — Чего привязался?

— Может, ты мне нравишься? — ответил незнакомец. — Может, мне охота с тобой поговорить?

— А вот мне неохота, ясно?

— А чего тебе охота, колдун?

— Проехать.

Чужак пожал костлявыми плечами.

— Ну, так проезжай. Или ты меня боишься?

— А ты кто, король лесной, чтобы тебя бояться? — фыркнул Бран. — Да я тебе не то что…

— Ш-ш! — зашипел вдруг чужак и вскинул палец. Улыбка сбежала с его лица, оно сделалось тревожным. Чуть погодя раздались голоса, отдаленный смех и собачий лай: со стороны деревни приближались люди. И их было… их было… Бран привычно склонил голову. Их было восемь. Нет, девять, все, кажется, женщины. С ними — несколько собак.

Ничего опасного.

Но чужак явно так не думал. Он напрягся, страх, сомнение и раздумье отразились на лице. Бран с удивлением разглядывал его.

— Эй, — окликнул Бран. — Ты чего?

— Тише! Тише ты, они мне мешают!

Брови чужака сошлись на переносице, взгляд стал сосредоточенным и острым.

— К-кто? — спросил Бран. — Кто тебе мешает?

Чужак склонил голову набок, словно тощая обтрепанная птица.

— Тихо, — забормотал он. — Тихо, они уж близко.

— Ну и что? — спросил Бран. — Чем они тебе…

— Не звени, не звени, — перебил чужак. — Если тебя услышат, придется рыть прямо здесь.

Чужак повернулся, и Бран наткнулся на его взгляд: безумный, исступленный и невменяемый — взгляд настоящего сумасшедшего.

Да он же ненормальный. Натуральный псих! Вот так здорово…

Холодок пополз у Брана по спине. Ну, теперь все ясно. Этот тип — чокнутый!

Ах, дьявол…

На тропинке, за спиной у чужака, раздался хруст снега, шорох гравия, разговор и смех. Людей они не увидали, потому что их пока скрывал от глаз выступ скалы.

— Они, они, это они, — забормотал чужак. — Я так и знал, что вы обо мне не позабудете! Я сейчас. Сейчас! Вот только надо… мне вот только надо здесь похоронить…

Чужак засуетился. Его сосредоточенный взгляд уперся в Брана — да так и замер на нем.

Черт, уж не меня ли он хоронить собрался?

Бран наполовину выхватил из ножен меч — и тут же устыдился этого. Больной ведь человек, что же, я на него с мечом кидаться начну?

Чужак вытянул руки, как слепой, глаза закатились, а лицо судорожно подергивалось. Спотыкаясь, неуверенной походкой он двинулся прямиком на Брана. Тому сделалось жутко. Чужак что-то бормотал, оскалив зубы, с пеной на губах. Надо мотать отсюда. Черт его знает, этого идиота, может, он опасен.

Люди появились из-за скалы неожиданно, заставив Брана вздрогнуть. Это были женщины, верней, молоденькие девушки. Завидев на тропе парней, они остановились, и собаки, что были с ними, забрехали. Губы чужака расползлись в бессмысленной улыбке. Медленно, точно спина у него заржавела, он начал поворачиваться к девушкам. Те завизжали, побросали бадьи и кинулись бежать. Единственная из них, маленькая, темноволосая, не побежала.

— Стойте! — крикнула она, — куда вы? Это же Хелмунт!

Они не слушали, мчались, будто за ними гналась волчья стая, покуда с визгом не скрылись за скалой. Заразившись общей паникой, собаки поджали хвосты и с брехом рванулись следом, то и дело оглядываясь.

— Вот глупые, — девушка отбросила за спину темные длинные косы. Бран ее узнал. Это была Улла.

Чужак засмеялся, запрокинув голову и скаля зубы. Он качался на месте, будто дерево в грозу. Улла безбоязненно приблизилась к нему. Маленькая, как подросток, она не доставала чужаку и до плеча. Протянув руки, она коснулась его щек, и безумный смех сразу оборвался.

— Все хорошо, Хелмунт, — сказала девушка, держа его лицо в ладонях. — Все в порядке. Я с тобой, никто тебя не тронет.

Бран оторопело наблюдал за ними. А ведь девчонка, кажется, совсем его не боится. Похоже, она вообще ничего не боится. Надо же…

— Никто тебе ничего не сделает, — повторила Улла.

Чужак затрясся и тяжело осел на землю, а Улла осталась стоять над ним. Во взгляде явственно читалась жалость.

Бран спрыгнул с лошади, и она обернулась.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — ее тон был сдержанным, а из глаз смотрела настороженность. Ну вот, психа она не боится, а меня боится.

— Чего это он? — Бран кивнул на Хелмунта. Тот сидел на земле, костлявые плечи ходили ходуном. Он, казалось, плачет.

— У него это бывает иногда, — ответила Улла. — Ты с ним поссорился, да?

— Да ничего я с ним не ссорился. Просто он ко мне пристал, как пиявка. Он чего, сумасшедший?

— Да вовсе нет, — не без досады отозвалась Улла. — Это у него такие припадки. И никакой он не сумасшедший, а даже очень умный парень, в жизни никого еще не тронул.

— А чего ж тогда эти убежали? — спросил Бран.

— Потому что глупые. Кстати, может быть, они вовсе не его испугались.

— А кого же?

Улла промолчала. Большие темные глаза рассматривали Брана. Тот нахмурился.

— Ты хочешь сказать, что они испугались меня. Так?

Девушка опустила взгляд.

— Ну, а ты чего ж тогда не убежала? — спросил Бран. — Если я такой ужасный — чего же ты не убежала, а?

Улла отвернулась. Сумасшедший что-то тихо, фальшиво, неразборчиво запел.

— Ты ведь возвращался в поселок, правда? — после минутного молчания спросила девушка.

— Да.

— Может, пойдем вместе?

Бран пожал плечами:

— Идем, только как же…

— И его с собой возьмем, — проговорила Улла. — Когда он такой, его оставлять никак нельзя.

Присев перед сумасшедшим, она отвела его руки от лица.

— Хелмунт, — позвала она — Ты меня слышишь, Хелмунт? Все, идем домой.

Пение безумца стало громче. Сумасшедший пел — и раскачивался в такт своей песне. Улла улыбнулась.

— Очень красиво, — ласково промолвила она — По дороге споешь, хорошо? Идем. Вставай.

Девушка заставила Хелмунта подняться и взяла за руку.

— Идем, Бран, — сказала она. — Не бойся его, он правда не опасный.

Всю дорогу до поселка они молчали. Хелмунт, будто пес, тащился следом и мурлыкал что-то себе под нос.

Возле каменной кладки, окружавшей занесенные снегом огороды, Улла остановилась и обернулась к Брану. Тоненькая и маленькая, она была ниже невысокого спутника на полголовы.

— Вот мы и пришли, — сказала она. — Не обижайся, ладно?

— На что?

— На то, что я сказала. Ну, что они тебя испугались. Я же понимаю… я же и сама… Я, конечно, слабей тебя, и всего этого не умею, но меня тоже многие опасаются, я тоже вечно как белая ворона. А вот он меня не боится, — девушка указала на Хелмунта, который сидел на каменной ограде. Ссутулившись и понурив голову, он выглядел усталым. Длинные руки свисали меж колен.

— Вообще-то, это я должен прощения просить, — выговорил Бран. Улла обернулась, и он добавил, глядя ей в глаза:

— Неудивительно, что все от меня шарахаются. После того, что я натворил… — он прикусил губу и замолчал.

— С тобой такое часто бывает? — Улла не отводила взгляда.

— Нет, слава Богу, — Бран покачал головой. — Только когда уж очень заведусь. Просто я тогда жутко взбесился, вот и… Возле ямы какой-то тип пытался меня убить. А потом еще и твой отец моему начал угрожать, вот меня и переклинило. Тот человек умер? Ну, которого я тогда…

— Которого ты мечом ударил? Ну, да. Умер.

Бран опустил голову, и девушка поспешно добавила:

— Но отец сказал, что не станет с тебя виры требовать. Ты же не нарочно, он это понимает.

— Это был ваш родич, да?

— Что ты, нет, это раб.

Бран снова прикусил губы и не ответил.

— А кто хотел тебя убить? — спросила Улла.

— Не знаю. Я даже лица его не разглядел, темно было. Да и говорил он шепотом, так что… — Бран пожал плечами. Поймав ее взгляд, добавил:

— Это он меня из ямы выпустил.

— Правда? — по лицу девушки видно было, что ее удивили эти слова.

— Ну, да, — Бран пожал плечами, — а как бы иначе я оттуда выбрался? Я летать пока не умею.

Она ничего на это не сказала. Повисла тишина.

— Ладно, — сказал Бран, когда молчание сделалось неловким. — Пойду, пожалуй.

Улла кивнула, глядя в сторону, теребя край шали. Он подождал, но она не сказала ни слова. Вместо этого вдруг развернулась и быстро пошла прочь по тонкой тропинке. Удивленный и растерянный, Бран проводил ее глазами. Обиделась, что ли? Ерунда какая-то… Похоже, они тут действительно все до одного чокнутые.

— Ну и семейка, — буркнул он. — И занесло же нас в их проклятый дом.

— А ты б поджег.

Бран резко обернулся.

Хелмунт, выпрямившись, сидел на камнях, зеленые глаза искрились смехом. Он нахально таращился на Брана и выглядел так, будто из него за секунду выветрилось все сумасшествие.

— Чего? — не понял Бран.

— Да дом-то этот. Давеча у тебя это получилось, и даже очень ловко.

Его наглая белозубая улыбка выводила Брана из себя. Спокойно. Он же ненормальный, просто больной и несчастный человек.

— Ну, что? — осведомился Бран. — Оклемался уже?

Хелмунт громко усмехнулся:

— Беги скорей домой, детка, простудишься. И на кого тебя, грудного, твой папашка-то оставил.

Бран насупился, но сдержал себя: что взять с больного? Дернув лошадь за повод, зашагал по тропинке. Когда он удалился на десяток шагов, Хелмунт окликнул:

— Колдун! Эй, колдун!

— Ну, чего тебе еще? — Бран обернулся. Хелмунт стоял у ограды, вредная ухмылка змеилась на губах.

— Вот что, колдун, — промолвил Хелмунт, — я тут спросить хотел.

— Ну?

— Твой отец на тебя похож?

— А ты чего, слепой? Не видел?

Лоб Хелмунта собрался складками, немытая физиономия приобрела насмешливое выражение.

— Н-да-а, — протянул он, — тогда и правда плохо дело.

— Чего? — Бран нахмурился — Это ты о чем?

— Да все о том, о том же самом. Коли он на тебя похож — так плохи, говорю, ваши дела.

— Это еще почему?

— Ну, вот и я говорю — почему? Почему, говорю, вы все еще живы-то?

— Чего-о?

— Ну, как же? — изумился Хелмунт. — Два таких здоровенных дурака!

Такого Бран снести не мог и, стиснув кулаки, бросился на Хелмунта. Однако тот явно ждал и был готов. Быстро наклонившись, набрал в пригоршни снега и швырнул в противника. Снежный ком ударил Брана в лоб, залепив глаза. Задыхаясь от ярости, на миг ослепнув, он только и мог, что бессильно слушать громкий удаляющийся смех наглеца.

Когда Бран протер глаза, Хелмунта и след простыл. Бран остался на тропе один, одураченный и взбешенный.

Глава 10

Бран поселился в старой кузнице.

Здесь стоял страшный холод, стены походили на решето, и ветер беспрестанно задувал в щели между бревнами. Даже огонь, который Бран разводил в напольном очаге, не помогал: тепло тут же улетучивалось через трещины, сплошь покрывавшие дощатые стены.

К конунгу он пошел на следующий день, с утра. Тусклое солнце глядело с безоблачного неба, табунчик лошадей вперемешку с бурыми, разбойничьего вида свиньями бродил по засыпанным снегом огородам. Разрывая копытами наст, животные подбирали что-то с земли. Кутаясь в подбитый мехом плащ, Бран направился к усадьбе, не прекращая думать о Хелмунте. Этот тип выглядел подозрительным, как, впрочем, и его сумасшествие. Надо разузнать о нем подробней, решил Бран, откуда взялся и давно ли тут живет. Хотя, кто знает? Может, он действительно просто псих? Что ж из того, что он мне не понравился. Я вовсе не хочу обвинять кого-нибудь зря, даже такого поганца, как этот Хелмунт.

Погруженный в подобные мысли, он не сразу дал себе отчет, что впереди раздаются голоса. Остановившись, Бран прислушался. Ну, так и есть: голоса доносились откуда-то из-за сараев. Бран прибавил шагу. Свернув за угол, увидел девушку, сидевшую спиной к нему под стеной, на поленнице. У нее были золотые косы и красивый синий плащ. Она жевала лепешку, болтая ногами, и разговаривала с рабыней, а та молча кивала головой.

Заметив Брана, рабыня вытаращила глаза. Золотоволосая девушка резко обернулась, тут же поперхнулась, закашлялась и упала на колени. Длинные косы стелились по снегу, как толстые соломенные жгуты. Замешкавшись только на секунду, Бран подбежал и хлопнул ее по спине. Она судорожно вздохнула, кашель начал стихать. Чуть погодя села, опустив голову, прижимая ладонь ко рту.

Через несколько минут, когда она перестала кашлять, Бран спросил:

— Ну, как? Лучше?

Девушка подняла голову — и Бран остолбенел. Он в жизни не видел такой красавицы, да что там, даже не мог вообразить, что подобная красота существует на земле.

Ее прекрасное лицо было повернуто к нему, а розовые, походившие на лепестки цветов, губы улыбались. Бран таращился, разинув рот, вмиг позабыв про все приличия.

— Спасибо, — промолвила она. — Ты меня спас.

Голос у нее был будто флейта, Бран глотнул и не нашелся, что ответить.

— Ты колдун? — спросила она. — А меня ты не заколдуешь?

Она произнесла эти слова не без кокетства. Бран затряс головой, чувствуя, как идиотская улыбка вползает на лицо, но ничего с собой поделать не мог. Рабыня все с тем же испуганным выражением таращилась на Брана. Заметив это, золотоволосая красавица произнесла:

— Чего пялишься, дура? Дай руку-то, встать помоги. Я бы тут подохла, а ты б так глазами и прохлопала. У-у, дурища стоеросовая! — бархатный голос внезапно изменился, стал резким и крикливым. Засуетившись, рабыня схватила девушку за руку и что есть силы дернула к себе, отчего, поднявшись на ноги, ее хозяйка чудом не упала.

Красавица отвесила рабыне звонкую пощечину.

— Сука проклятая! — завопила девушка. — Ничего сделать не умеешь! Вот попрошу отца, чтоб он тебя велел повесить, узнаешь тогда. А ну, иди отсюдова. Проваливай, кому говорят. Пошла! — Девушка закатила рабыне вторую оплеуху. Втянув голову в плечи, та бросилась бежать.

Красавица обернулась к Брану. На лице не осталось и следа от прежней злости. Ее красота сияла будто солнце, Брану даже захотелось зажмуриться, чтобы она его не ослепила.

— Как тебя зовут? — ее голос снова сделался певучим.

— Это…. Бран.

— Хорошее имя, — красавица улыбнулась. — А меня — Аса. Не так красиво, правда?

Чувствуя, что отчаянно краснеет, Бран сказал:

— Да нет, почему, тоже… тоже хорошо.

— Правда? — сказала Аса. — Спасибо. Скажи, а твой отец тоже великий колдун? Такой же, как и ты?

Бран заморгал глазами:

— Чего? А-а, ты об этом… Нет, он не колдун, он врачеватель.

— Правда? — огорчилась Аса. — Жалко… Но все равно, ведь ты-то здесь. Ты ведь нам поможешь?

Ее прозрачные глаза глядели Брану прямо в душу. Он выпалил:

— Конечно! Не бойся, я… — снова покраснев, он смолк. Аса улыбалась.

Хохот и громкие возгласы нарушили молчание, и через несколько мгновений компания парней, одетых как ярлы, появилась из-за сарая. При виде Брана и Асы они притихли. Один из них, очень красивый, высокий и светловолосый, выступил вперед.

— А-а, — протянул он, щурясь. — Вот так чудесная встреча. Гляньте-ка, ребята, эта уже себе нашла. Стоит только отвернуться, и готово. Нет, вы мне скажите, кто из вас видал еще такую шлюху?

Среди его приятелей послышались смешки. Аса закусила губы, а светловолосый приказал:

— Ты, шлюха, а ну, иди сюда!

— Отвяжись, — огрызнулась Аса. — Отстань от меня!

Она огляделась, словно искала, куда сбежать. Светловолосый быстро подошел и схватил ее за локоть.

— Когда я говорю "иди сюда", ты должна идти, — сквозь зубы молвил он.

— Ай, дурак! Не трогай! — та попыталась вырвать руку.

Брану бросилось в глаза их поразительное сходство. А ведь не иначе, они брат и сестра. Господи, ну что за семья… Сплошные психи!

Парень между тем не унимался:

— Гляньте-ка ребята, совсем баба одичала, родного брата не узнает. Так-то вот с рабами по углам обжиматься.

Его приятели заржали. Аса хотела отнять у брата руку, но тот дернул девушку к себе.

— Отвяжись уже, подонок! — Аса попыталась вцепиться ногтями в братнино лицо. — Отстань от меня, козел! Иди, трахайся со своими шлюхами, проклятый недоносок!

— Заглохни, сука, — ответил брат. — Вот еще тварь, мирская подстилка. Даже богов она не боится, эта потаскуха. Думаешь, не знаю, с кем ты там в сарае сношаешься? Знаю, и все знают, мразь!

— Не ври, не ври, не ври! — девушка завизжала так, что у Брана заложило уши. — Это все твое паскудное вранье! Это ты все выдумал назло! Ничего этого нету, нету, нету!!!

— Нету, говоришь? — ноздри юноши раздулись. — Ах, значит, нету? Ты, видно, считаешь, вокруг все дураки? Думаешь, никто не знает, что вы постоянно там сношаетесь?

Задохнувшись, она плюнула в него. Он в ответ что есть силы ударил ее по щеке. Взвизгнув, Аса рухнула на снег. Парень снова размахнулся…

Подавшись к ним, Бран схватил светловолосого за вскинутую руку.

— Ну, ты давай потише, — молвил Бран. — Так ведь и в морду недолго схлопотать.

Среди друзей светловолосого произошло движение. Некоторые схватились за мечи, но Бран лишь взглянул, и они застыли, — видно, слишком свежи были в их памяти воспоминания о давешнем погроме. Лишь сын конунга не испугался, может, потому, что был для этого чересчур взбешен.

— Прочь с дороги, раб, — процедил он, сузив прозрачные глаза. — А ну, пошел отсюда, или я тебя в куски изрублю.

— Попробуй!

Несколько секунд они таращились друг на друга, потом светловолосый выхватил из ножен меч, и Бран последовал его примеру. Клинки сверкнули, отражая солнечный огонь. Ощерившись, как зверь, сын конунга набросился на Брана. Металл звенел, и искры сыпались на затоптанный грязный снег. Похоже, он решил меня убить. Ладно. Сейчас посмотрим, кто кого.

Отпрыгнув, Бран стремительно крутнулся вокруг своей оси, его меч вспорол холодный воздух, обрушив удар на меч светловолосого — и клинок сломался с натужным звоном, будто и не клинок то был вовсе, а простая палка.

Парень оторопел. Поднес обломок к глазам, перевел взгляд на Брана… Меч в руке у Брана блестел как зеркало. Бран опустил его и усмехнулся. Ноздри светловолосого раздулись.

— Значит, так, колдун? — промолвил он. — Ладно. На этот раз твоя взяла. Только ты смотри, не всегда твое колдовство тебя будет спасать. Слышишь? Не всегда. В другой ведь раз может и не повезти, запомни. И прекрати, колдун, лезть не в свои дела. Ясно? Усек? А не то… не то, колдун, худо будет. Уж это я тебе обещаю, — швырнув обломок в сторону, он резко развернулся и зашагал со двора, а приятели потянулись следом, не без опаски косясь на Брана. Пожав плечами, тот убрал меч в ножны.

— Изрублю, изрублю, — передразнил он конунгова сына. — Брехать — не цепом мотать.

Покуда парни сражались, красавица Аса убежала, и Бран остался один среди небольшого двора. Вокруг были одни сараи, куры, оперением смахивавшие на сов, копошились под стеной, усердно раскапывая снег. Ладно, тянуть нечего, надо к конунгу идти. Глаза б не видали… Вчера он на меня прямо волком смотрел.

По протоптанной тропинке Бран наобум двинулся вперед. Когда вошел во двор перед жилыми домами, там тоже оказалось пусто, под навесами хозяйственных построек он не заметил ни души. Вдалеке темнели контуры домов, смахивавшие на каменные глыбы, столбы белого дыма прочертили безоблачное небо.

Пройдя шагов двадцать по тропе, Бран услыхал крики и смех. Заслонившись рукой от солнца, увидел, что со стороны жилого двора на него мчится целая кавалькада. Всадники подскакали, и Бран едва успел отпрыгнуть в сторону. Мимо, нахлестывая лохматых скакунов, промчались ярлы, следом, на лошаденках поплоше, тянулись слуги. Здоровенный пегий мерин осадил возле Брана, и всадник со смехом свесил вниз косматую рыжую башку. Бран с отвращением узнал в нем Хелмунта.

— Привет, колдун, — промолвил Хелмунт. Сзади, тоже верхом, появились несколько рабов. Почуяв публику, Хелмунт заорал:

— Не отставай, айда с нами! Может, какую дичь нам заколдуешь!

Люди засмеялись, переглядываясь. Бран нахмурился, но не успел ответить, потому что вороной высокий жеребец налетел, как вихрь и толкнул мерина грудью. Хелмунт чудом не свалился наземь, и зрители заржали, хлопая себя по бедрам.

— С дороги, раб! — крикнул звонкий голос. — Не мельтешись под ногами!

Это была Аса. В меховом плаще из волчьих шкур, с золотыми косами, убранными корзинкой на затылке, с разрумянившимися на морозе щеками, она показалась Брану ослепительной.

— Поехали с нами, Бран, — она улыбнулась. Всхрапнув, жеребец нетерпеливо переступил копытами, и Бран взял его под уздцы, таращась на Асу, просто не в силах отвести глаз от невообразимо прекрасного лица.

— Куда это вы? — спросил он.

— На войну! — гаркнул Хелмунт. — Краснобородого твоего воевать!

— Мы едем на охоту, — сказала Аса. — Поедешь?

— Не знаю. Мне и стрелять-то не из чего.

— Я тебе свой лук отдам, — предложила она. — Хочешь?

Бран глотнул и перевел дыхание:

— Ну, если ты… Только вот лошади у меня нету.

— А ты садись со мной, — предложила Аса.

Хелмунт громко загоготал, и девушка сдвинула брови. Насупившись, Бран уцепился за луку седла, вспрыгнул позади Асы на лошадиный круп. От смеха Хелмунт едва не грохнулся на землю. Бран схватился было за меч, но рука Асы остановила его руку.

— Убирайся, раб, — она обернулась к Хелмунту, высокомерно вскинув подбородок. — Долго еще на твою идиотскую морду прикажешь любоваться? Пошел вон! Вот пожалуюсь отцу, он с тебя последнюю шкуру спустит. Или забыл, как ты, будто пес, в сарае подыхал? Убирайся с глаз!

Аса взмахнула плетью, и Хелмунт непроизвольно отшатнулся, заслонясь руками. Бран заметил, как вытянулась его физиономия. Аса, казалось, тут же забыла об его существовании и пустила жеребца в галоп. Вылетев со двора, они понеслись по тропе мимо огородов. Бран чувствовал себя глупо, болтаясь на крупе жеребца позади девушки. Ее волосы растрепались, золотые пряди развевались по ветру и лезли Брану в рот. Он отклонился, убирая их ладонью, и тут же заметил маленькую фигурку возле одной из каменных оград. Женщина стояла, кутаясь в малиновую шаль, у нее были очень длинные темные косы. Бран мельком глянул на нее — и отвернулся.

Но пока они не въехали в лес, и стена деревьев не сомкнулась за спиной, Бран продолжал ощущать ее упорный взгляд.

Глава 11

В лесу было очень тихо. Спешившись, Бран и Аса пошли по снежной целине между деревьев. Бран не сводил с девушки взгляда. Она, конечно, это замечала, потому что он то и дело ловил ее лукавую улыбку, и блеск глаз из-под опущенных ресниц.

— У тебя, наверное, было много женщин? — вдруг спросила Аса.

— Да я чего, — пробормотал Бран. — Я ничего… Почему ты так решила?

— Ты такой красивый.

— А? — Бран едва не поперхнулся. — Кто? Я?!

— Неужели тебе никто этого не говорил? — удивилась девушка.

— Не… нет, — остановившись, Бран уставился на Асу. Она отвернулась и погладила морду жеребца. Тот, всхрапнув, потянулся к хозяйке замшевыми мягкими губами.

— Жалко, — Аса вздохнула, отталкивая лошадь. — Ты правда красивый. Ну, так что?

— Что?

— Сколько у тебя было женщин? — она метнула в него лукавый взгляд. — Ну же, я жду. Ведь были, правда?

— Н-ну, — Бран ощутил, что краснеет. — Были, конечно, как у всех. Я ж ведь не отшельник.

— И сколько? — она играла кожаной уздой, а губы улыбались.

— Было несколько, но это… это так, просто туда-сюда. Ну, знаешь, как бывает.

— Как?

— Как у всех, — Бран совсем смешался. — У тебя ведь, наверное, тоже было. Ты вон какая, за тобой любой парень куда хочешь побежит.

Ее улыбка сделалась загадочной:

— Может, и побежит, если ноги не обломает. Ведь я уж просватана за одного тут. Только, по правде, я замуж не хочу. Вот еще, на всю жизнь себя связать, когда вокруг есть такие… — повернувшись, Аса в упор глянула на Брана. Она была того же роста, что и он, но казалась чуть повыше. Вблизи она была еще красивее, ясные глаза синели как безоблачное небо.

— Какая ты… — начал Бран — и осекся.

— Какая? — шепотом спросила она. — Какая? — тонкая рука коснулась его плеча, и он едва не задохнулся.

— Красивая, — тоже шепотом ответил он, — самая красивая женщина на свете. Ты — богиня.

Она тихо засмеялась, рука обвила его шею, и губы приблизились к губам. В глазах у Брана помутилось. Притиснув девушку к себе, он начал жадно целовать ее щеки, глаза и губы. Она не сопротивлялась и отвечала на поцелуи.

— Ты меня задушишь, — смеясь, проговорила Аса. — Неуклюжий… осторожнее.

Она попыталась отстраниться.

— Аса… Аса… — Бран ловил ее запястья. — Куда ты… погоди, я тебя люблю.

Она вдруг сжала между ладонями его лицо, впившись в губы долгим поцелуем. Лес вокруг закачался и поплыл, и сердце Брана пропустило удар.

А потом Аса оттолкнула его прочь. Он, не ждавший такой силы, оступился и сел на снег. Она побежала, едва не по пояс увязая в снегу, ведя в поводу лошадь. Ее смех звенел, как колокольчик, эхом прокатился среди деревьев и замер вдалеке.

Бран сидел в сугробе, хлопая ресницами. Через минуту он пришел в себя, огляделся по сторонам: не наблюдал ли за ними кто-нибудь, но вокруг было пусто и тихо. Лес стоял, тихий, белый, ледяной, погруженный в сокровенные зимние сны. В ветвях ели зацокала, застрекотала белка, и вниз заструился ручеек ледяных алмазных искр.

Бран встал и отряхнул с одежды снег. Чего это я там болтал? Кажется, я сказал, что я ее люблю? Господи, ну и кретин же я! Наверное, отец был прав. Наверное, я действительно без нянек не могу.

Но, видит Бог, до чего же она красива… до чего же она…

Сжав зубы, Бран зашагал вперед. Он не разбирал дороги, по бедра увязая в чистом нетоптаном снегу, и брел долго, пока не пришел в себя и не остановился.

Что-то не так. Куда все подевались? Почему никого нет?

Он очутился среди прогалины, усыпанной сверкающим девственным снегом. Прислушался, но, сколько ни пытался, не услышал ничего. Лай и шум умолкли, тишина сторожила лес. Громадные ели обступили пришельца, стояли так тихо, точно наблюдали за ним, присматриваясь к каждому движению, считая его шаги.

Но Бран не боялся леса. Он вырос в лесу и знал: это не лес следит за ним. Это… это кто-то другой.

Здесь, рядом, был кто-то другой. Он прятался в чаще и чего-то ждал. Это ощущение было отчетливым, и Бран понял, что не ошибается. Да что там, в подобном он не ошибался никогда.

— Кто здесь? — выговорил Бран. Голос неожиданно громко прокатился по заснеженным кронам, ответа он не получил, и ощущение чужого присутствия не исчезло. Бран опустил ладонь на рукоять меча.

— Вот ведь дьявол, — Бран ощупывал взглядом каждый куст, каждый снежный холмик, но тщетно: сколько ни старался, уловить источник опасности он не мог. Наблюдавший был, казалось, всюду.

— Эй, — окликнул Бран. — Эй, я все равно знаю, что ты тут. Лучше выходи, не то…

Ворчание было ему ответом: грубый, низкий звук, не походивший на голос человека. Что-то завозилось в буреломе между черными елями, заворочалось, взметая вихри снега. Когтистая лапа просунулась наружу, отбросив в сторону толстое корявое бревно. Исчезла. На ее месте возникла голова. Налитые кровью глазки обшарили поляну. Захрустели ветви, показалась бурая спина, и, раскачиваясь из стороны в сторону, чудовище выбралось на снег.

На самом деле этого нет. Таких медведей не бывает. Просто не бывает!

Это просто страшный сон.

Медведь таращился на Брана, поводя носом. Шкура была взъерошена, он выглядел тощим и голодным.

А потом зверь заревел. Облако пара вырвалось из глотки, желтые клыки были длиной в ладонь. От рева чудовища мир содрогнулся, с деревьев водопадом заструился снег. Казалось, весь лес повалился от страха на колени.

Этот рев едва не сбил Брана с ног. Взметнувшись на дыбы, зверь сделался ростом с сосну. Ревя и размахивая когтями, чудовище двинулось на Брана.

— Патер ностер… — губы стали чужими и непослушными, — ки эс ин келис…[4] — Бран выхватил из ножен меч. — Если даже побегу, я не успею. Я не успею от него уйти.

— Иисусе, помоги мне! — Бран схватил меч обеими руками, лезвие замерцало, наливаясь млечным светом. Зверь надвигался, сопя и рыча. Бран застыл, не в силах пошевелиться, только сердце прыгало в груди, как в ловушке птица. Я ничего не смогу. Если буду бояться, я же ничего не смогу!

Чудовище замахнулось гигантской лапой, длинные кинжалы-когти рассекли воздух у самого лица, и это привело его в чувство. Бран закричал и, отпрянув в сторону, взмахнул мечом. Лезвие вонзилось в бурую шкуру. Плеснула кровь, задымилась шерсть. Чудовище взревело, и этот рев был похож на крик, так мог реветь сам лес во время бури. Капли крови брызнули на белый снег, как ягоды рябины. Опустившись на четыре лапы, оскалив длинные клыки, медведь кинулся на Брана. В крохотных глазках мерцала лютая ненависть.

Сорвавшись с места, Бран рванулся прочь. Сердце колотилось возле горла, грозя разорваться на куски. Он стал, как преследуемый зверь, мчался, не разбирая дороги, а сзади, за спиной, сопело чудовище. Жаркое дыхание обжигало Брану затылок: дыханье хищника, воняющее кровью.

Зверь зарычал, и Бран услышал клацанье зубов.

Бежать бессмысленно. Оно меня убьет.

Медведь настиг его у края поляны. Оскалив желтые клыки, взмахнул могучей лапой. Чудовищный удар обрушился на спину, стальные когти вонзились в плечо. Боли он не ощутил, почувствовав лишь, как ноги оторвались от земли. Пролетев по воздуху, уткнулся в снег, но тут же молниеносно перекатился на спину, мертвой хваткой сжимая меч. Чудовище приближалось тяжелым галопом, неумолимое, как сама смерть. Оно было таким огромным… выше деревьев.

Бран приподнялся на колене. Обхватив рукоять меча обеими руками, упер ее в свое левое плечо. Клинок торчал вперед, как хищный стальной зуб.

Миг — и чудовище прыгнуло на Брана.

Совсем рядом он увидал разинутую пасть: огромную, величиной в дверной проем. Язык метался в ней как красная змея. Бран отчаянно завопил. Меч, будто сам собой, вошел медведю в глотку, метровое лезвие исчезло целиком. Что есть силы Бран налег на рукоять, и что-то хрустнуло, горячая черная кровь, брызнув, обожгла лицо.

Медведь страшно заревел, мотая огромной головой, вздыбился, ударил Брана лапой, смахнув как муху. С мечом в руках тот отлетел в сторону и тут же вновь вскочил. Из пасти зверя струилась кровь, окрашивая в алое снежную скатерть. Медведь поднялся на задние лапы и с глухим рычанием пошел на недруга.

Но Бран не отступил. Втрое меньше надвигавшегося зверя, он стоял, занеся для удара меч. В волосы набился снег, сделав их седыми. Он был измазан кровью, своей и медвежьей, а одежда превратилась в лохмотья. Кровь лилась из рассеченной груди.

Только Бран ничего вокруг не видел, ему не давала дышать готовая вырваться наружу сокрушительная сила. Он сделался похожим на бешеного зверя, глаза горели, а рычание клокотало в горле. Единственным, что отличало Брана от животного, был меч в его руках.

Длинный клинок, горящий белым племенем.

Медведь вдруг умолк и опустился на четыре лапы. Они смотрели в глаза друг другу: человек и зверь. Клинок в руках у Брана сиял ярче солнца, даже снег казался серым рядом с этим чистым яростным огнем.

Глаза чудовища моргнули, и оно попятилось. Бран вдруг отчетливо увидал себя его глазами. Человек стоял и не боялся. Меч, будто костер, пылал в его руках. Человек был мал и слаб, если б захотел, зверь мог убить его одним ударом могучей лапы.

И зверь хотел.

Но — не мог.

Его парализовала исходящая от человека неведомая сила, поразил колдовской огонь в человеческих руках. Человек был страшен, он походил на ураган, на бурю, что превращает деревья в щепки, и ослепительная молния страшно сверкала у него в руках.

Этот блеск явственно напомнил зверю лесной пожар в грозу.

Зверь тихо заворчал, оскалил длинные клыки и начал отступать. Отойдя подальше, остановился и понюхал снег. Потом, облизнув кровь, вразвалку побрел с поляны прочь.

Сквозь пелену, застлавшую глаза, Бран увидал, что зверь уходит. Медведь скрылся в чаще, мелькая темно-бурым боком. Постепенно затих скрип снега под огромными лапами.

Зверь исчез.

Бран вздохнул, будто просыпаясь. Лезвие меча коснулось снега, и уши уловили тихое шипение испарившейся воды.

Бран закрыл глаза. Кружилась голова, и тряслись ноги. Выронив меч, он согнулся в три погибели, ощущая свое тело, как что-то чужое, постороннее. Руки, грудь и спина болели, словно его измолотили палками.

Бран стоял так, покуда не пришел в сознание. Лишь когда голова перестала кружиться, открыл глаза и медленно выпрямился. Оглядел себя. Оказалось, что он весь в крови, руки ободраны, а одежда изорвана в клочья.

— Н-да-а, — пробормотал Бран. — Хорош. Просто… чучело какое-то.

Наклонившись, он подобрал со снега меч. Надо идти, а то, не дай Б-г, эта тварь назад вернется.

Закутавшись в драный плащ, он двинулся в сторону деревьев, чувствуя себя разбитым и подавленным, точно был тяжко болен.

На опушке леса, под черно-белыми соснами, Бран остановился, вытер со лба холодный пот. Прислонившись спиной к стволу дерева, зажмурился и постарался дышать ровно, чтобы унять шибко бьющееся сердце.

Шорох. Щелчок. Щеку опалило резкое, горячее прикосновение. Открыв глаза, Бран увидел, что длинная стрела торчит из коры у самой щеки. Древко мелко вибрировало. Несколько секунд Бран оторопело таращился на это, потом резко выпрямился. Успел заметить, как кустах мелькнула тень.

— Стой! — Бран кинулся туда. — А ну, стой, скотина!

Ответом был стук копыт. Когда Бран добежал до зарослей ольшанника, неизвестный всадник будто испарился. В кустах Бран нашел лишь обломанные ветви да истоптанный снег, а стрелка там уже не было.

Стрелок исчез.

Глава 12

Дом пылал, как факел.

Споткнувшись на бегу, Бран повалился в снег, но тут же приподнялся и зашарил взглядом по кустам, что остались сзади, за спиной.

Медведь не появлялся.

Бран сел в снегу. Пламя пожара со свистом кромсало ночное небо. Он не отрывал глаз от кромки леса. Там, в тени, притаилось существо, Бран чувствовал его незримое присутствие. Лишь полоса заснеженного поля разделяла их, и Бран знал: отведи глаза, отвлекись хоть на мгновение, существо тут же бросится на него из черного леса.

Бросится — и разорвет на куски.

— Колдун! Эй, колдун! — окликнул голос. Бран резко обернулся. Перед ним, ухмыляясь, стоял конунг. В ястребиных глазах играли отблески пожара.

— Ты спишь, колдун?

Что вдруг, хотел ответить Бран, но не успел. Послышался хруст снега, и из темноты появились неясные фигуры. Бран узнал Сигурда, Кнуда, Хелмунта, Асу, и еще людей… и еще…

Они обступили Брана со всех сторон.

— Вставай, колдун, — велел конунг. — Пойдем.

Куда, пытался ответить Бран, но слова примерзли к языку. Он сидел на снегу, красном, будто кровь, а они стояли и глядели на него.

— Хватит спать, колдун, — промолвил конунг. Бран повернулся…

Медвежья морда уставилась ему в лицо. Она ухмылялась, свиные глазки сверкали, а длинные клыки блестели слюной.

И пасть у зверя была шириной в дверной проем.

Страх сдавил Брану горло, от страха отнялись руки и ноги. Он повел вокруг себя глазами…

Отовсюду глядели медвежьи морды, пламя отражалось в масляных глазах. Одно из чудищ засмеялось, и остальные тут же подхватили его смех. Они стояли вокруг — и смеялись, смеялись, смеялись, и даже рев пожара не мог заглушить их глумливый хохот.

Бран закричал.

И проснулся.

— Вставай уже, колдун, — звал чей-то голос. Бран рывком сел, отбросив от лица медвежью шкуру.

В сарае был страшный холод. Снаружи давно рассвело, свет проникал внутрь сквозь длинную трещину, и золотистое облако пыли тихо стояло в бледном негреющем луче.

— Наконец-то, — сказал тот же голос. — Ну, ты и дрыхнешь, не добудишься тебя.

У входа маячил человек, Бран тут же узнал его, несмотря на полумрак. Это был Хелмунт, чокнутый раб.

— Ну, идешь, что ли, колдун? — осведомился Хелмунт. Бран с отвращением оглядел его долговязую фигуру. Хелмунт был так высок, что казалось, будто он упирается в потолок головой.

— Ты здесь чего? — у Брана был хриплый голос. — Ты чего… тут делаешь?

— Тебя бужу, — Хелмунт пожал плечами. — Все добудиться не могу. Чего это ты так дрыхнешь, а, колдун? Чего, заболел?

— Тебе какое дело, — Бран провел ладонью по лбу. Тело болело как избитое, волосы противно липли к вискам. Перед глазами мелькали обрывки сна: пламя пожара… багровый снег… клыки чудовища, блестящие слюной.

Бран поднял голову. Хелмунт торчал у двери, точно ободранная ворона. Бран смотрел на него, чувствуя себя прескверно.

— Чего тебе? — бросил Бран. — Говори, чего надо?

— Ишь, быстрый какой, колдун. Конунг тебя к себе требует.

— Конунг — чего? — Бран разозлился. — Может, я ослышался? Ты тут, кажется, сказал какое-то слово?

Хелмунт осклабился:

— Ух ты, ух ты, распушил пёрья. Ну, не требует, просит, доволен? Так больше нравится? Ну, значится, он просит. Полно уж, не петушись.

— А тебе не кажется, что для раба ты слишком дерзок? Можно ведь и плетей схлопотать.

Хелмунт пожал плечами:

— Нам не впервой. Нашел, чем пугать. Ну, так идешь, что ль?

— Иду, — огрызнулся Бран. — А сейчас выйди вон и подожди снаружи.

Дверь закрылась. Бран скинул с себя тяжелую шкуру и осторожно повел плечами. Рубаха присохла к ранам, оставленным медведем, движение причинило такую боль, что он зажмурился.

Вот дьявол… Надо было вчера…

Он попытался снять рубаху — и едва не закричал от боли. Снаружи забарабанили в дверь, и Хелмунт заорал:

— Да где ты там уже, колдун! Сколько дожидаться?

— Иду! — Бран не без труда встал на ноги. Плащ, изодранный медведем, валялся на полу. Подумав, Бран надел потрепанную шерстяную безрукавку. Лихорадило, и кружилась голова. Ладно, поговорю только с конунгом, и назад. Кое-как пригладив встрепанные волосы, превозмогая боль, он медленно пошел к двери.

В доме конунга стояла полутьма. За стеной, на улице, был день, светило солнце, а здесь чадили железные лампы, и казалось, будто этот дом — царство вечных сумерек.

Бран остановился возле входа. В лицо ударил запах жилья, тяжелый и удушливый: запах гари, очага и спертого воздуха. Приготовленной пищи и коровьего навоза, запах человечьего дыхания, человечьих тел.

Запах жизни.

Он вонзился в ноздри, едва не сбив с ног, так, что разом перехватило дыхание. Брану захотелось выскочить наружу, однако он сдержался. Главным было переждать несколько минут, а когда притерпишься, перестанешь обращать внимание на вонь.

Стоя у порога, он огляделся. Дом ничем не отличался от других, какие привыкли строить в этих землях: огромный сруб из цельных бревен с высоченной двускатной крышей, без единого окна, с нарами вдоль стен, где дневала и ночевала вся семья, с очагом, устроенным прямо на полу. Длинный сосновый стол красовался прямо посредине. Вокруг на скамьях и табуретах разместилась конунговы домочадцы: конунг во главе, недалеко от очага, родичи и воины — с боков, а на конце, что ближе к двери, работники из свободных. За столом прислуживали рабы.

— Чего там встал, колдун? — привел его в чувство голос конунга. — Коль пришел, так заходи, нечего у порога торчать.

Люди, будто по команде, повернули головы и уставились на Брана, шум и говор стихли. Конунг щурился. Он выглядел хмурым и неприветливым, под стать тону, которым произнес свои слова.

— Ты меня звал, конунг? — спросил Бран.

— Звал, звал. Ты вчера за обедом не объявлялся, вечером тоже. Проголодался, небось? Ты хоть и колдун, а колдовством, поди, особо сыт не будешь. Так что — садись за стол, угостись, чем боги послали.

Конунг сделал приглашающий жест рукой. Если б Бран был глухим, этот жест и тогда бы его не обманул. Но Бран глухим не был, к тому же, он мог видеть чужие мысли.

Впрочем, не нужно было иметь сверхъестественных способностей, чтобы понять сейчас, о чем думает конунг. В его голосе звучала неприкрытая враждебность, это и дурак бы мог услышать. А его мысли кричали: чтоб ты сдох, колдун, видеть тебя не могу. Однако ты мне нужен, поэтому садись и жри, чтоб ты подавился.

— Спасибо, — ответил Бран.

Он приблизился к дальнему концу стола, где сидели слуги, остановился, отыскивая место.

— Да не садись там, колдун, — в голосе конунга послышалась досада. — Поди и сядь сюда.

— Спасибо, я могу и тут… — начал Бран, но конунг оборвал:

— А я говорю, сядь здесь! Не хватало еще, чтоб ты меня позорил, молоко на губах не обсохло, а туда же. Ты у меня в дому все ж таки вроде как гость. Негоже гостю со слугами сидеть. Совсем, что ль, не соображаешь?

Бран вспыхнул, однако промолчал. Прошел вглубь дома и сел на табурет, который предупредительно отодвинул раб.

Постепенно застольный разговор вернулся в прежнее русло. Бран поднял голову и увидел, что сидит между Харалдом и каким-то парнем, тоже ярлом по виду и одежде. Харалд подмигнул, добродушно усмехаясь. Парень хмурился. Когда Бран посмотрел, тот отвернулся и незаметно отодвинул табурет.

Опустив глаза, Бран начал рассматривать снедь на обшарпанной, чисто выскобленной столешнице. От запаха еды сразу замутило, и он облизал сухие губы. Поднял голову — и уткнулся взглядом в Уллу. Она тихо, несмело улыбнулась.

— Привет, — промолвил Бран.

— Привет, — она быстро огляделась, однако люди не обращали на них внимания.

— Ты вчера был на охоте? — спросила Улла.

Ты ведь сама прекрасно знаешь, хотел ответить Бран, но вместо этого сказал совсем другое:

— Ага, был. А что?

— Так, ничего, — ее взгляд ушел в сторону, а лицо вдруг сделалось как захлопнутая дверь. Чего с ней? Злится, что я давеча поехал с Асой? Но какое ей до этого дело? Она ведь тоже могла поехать. Какая-то странная девчонка.

Молчание становилось неловким, и Бран спросил:

— А ты чего не поехала?

Она подняла ресницы. Пламя отразилось в больших карих глазах.

— Меня никто не приглашал, в отличие от тебя, — в голосе прозвучала затаенная обида. Бран смешался. Не хватало еще вместо дела начать тут с бабами разбираться. Улла сидела со взглядом, точно вбитым в стол, руки машинально крошили лепешку.

— Эй, парень, — знакомый голос оторвал Брана от раздумий. — А ты чего ж не ешь?

Брану пришлось поднять голову, чтобы посмотреть Харалду в лицо. Тот дружелюбно улыбнулся и пробасил:

— Ешь, не стесняйся. Вон, отведай кабанчика, я его вчера самолично на охоте подстрелил. Кстати, ты куды давеча в лесу-то запропал? Уж мы и рабов посылали тебя искать, а ты как сквозь землю… Где был-то, а? — голубые глаза Харалда глядели открыто и простодушно.

— Спасибо, — ответил Бран, игнорируя вопросы. — Лучше я вон ту лепешку возьму.

— Как знаешь, — прогудел Харалд. Орудуя кинжалом, отхватил от истерзанной кабаньей туши пласт мяса, потом взял кувшин и стал лить в кружку темное, пахнущее солодом пиво.

— Ты чего вчера за обедом не объявлялся, парень? — спросил Харалд. — Так недолго и с голодухи помереть. Тебя, говорят, и в поселке не было?

— Ну… — буркнул Бран. — Я вернулся очень поздно.

— А где ж был?

— Гулял. — Бран принялся ломать лепешку. Однако Харалд не отставал.

— Где ж гулял? — запихнув в рот кусок мяса, полюбопытствовал он. Бран сделал вид, что не расслышал.

За столом было шумно. Люди разговаривали, передвигали блюда и кувшины. Вокруг сновали рабы. От гомона, колеблющегося света и затхлого воздуха у Брана все сильней ломило в затылке. Он оперся локтями о стол, прижав к щекам ладони, чтобы хоть немного охладить пылающее лицо.

Конунгова сына, Видара, и его ватаги не было нынче за столом. Аса устроилась на лавке, около отца. Словно ощутив, что на нее смотрят, она обернулась и улыбнулась Брану. Тот поспешно перевел взгляд на конунга.

Торгрим сидел мрачнее тучи. Перед ним на столе стояли два кувшина, и, судя по виду, конунг успел хорошенько приложиться к спиртному. Он вертел в руке глиняную кружку, а черные глаза упорно смотрели в одну точку. Интересно, для чего он меня звал? Голова болела, и шумело в ушах. Надо пойти, поговорить с ним. От этой мысли Бран ощутил прилив дурноты. Посмотрел на мрачное конунгово лицо, на гневные глаза, налитые пьяной кровью… Господи, как раз то, чего мне недоставало! Но выхода нет. Я обязан это сделать. Обязан ему рассказать.

Конунг вдруг выпрямился на стуле.

— Харалд, эй, Харалд! — позвал он, перекрывая шум.

— Чего, старшой? — воин отложил кинжал.

— Подойди на минуту.

— Иду. — Харалд поднялся во весь великанский рост, подошел и сел возле Асы на скамью. Конунг начал ему что-то говорить, сверкая глазами из-под сдвинутых бровей.

Надо идти. Но обычная решимость покинула Брана. Это ерунда, просто я болен, вот и все. Нужно с ним поговорить и сматываться отсюда.

Бран встал, и его качнуло так, что он едва не опрокинул табурет. Люди уставились на него с опаской и удивлением. Стараясь не обращать внимания на взгляды, Бран медленно обогнул стол. Конунг следил за тем, как он идет, и его лицо мрачнело, а брови наползали на ястребиные глаза. Приблизясь, Бран остановился. Несколько секунд оба молчали, потом Торгрим с неприязнью спросил:

— Ты чего тут делаешь, колдун? Чего надо?

— Нужно поговорить, — отозвался Бран. Голова кружилась все сильнее, его качало, будто он в шторм оказался на палубе корабля, и Бран изо всех сил старался держаться твердо.

— Не видишь, что я занят? — бросил конунг. — Подождать не можешь, колдун? Чего ты все лезешь?

— Надо, вот и лезу, — ответил Бран. Они с конунгом посмотрели друг на друга, и через мгновенье конунг отвел взгляд.

— Надо поговорить, — повторил Бран.

— Ну, и о чем же ты хочешь говорить, колдун? — голос конунга звучал отрывисто.

— Может, отойдем? Не хочу при всех.

— А у меня, колдун, от семьи секретов нету. Давай, говори, чего хотел сказать.

Стараясь сдерживаться, Бран хрустнул зубами:

— Смотри, конунг, не пожалей потом.

Торгрим широко раскрыл глаза:

— Да ты, никак, угрожать мне вздумал, щенок?

Бран стиснул кулаки, хотел ответить, но осекся под взглядом Харалда. Полегче, парень, прочел Бран в его глазах.

— Я не ссориться пришел, конунг, — как мог спокойно отозвался Бран. — И вообще, я к тебе в дом не навязывался, ты сам о помощи просил. Или запамятовал?

— У меня с памятью все в порядке, — буркнул Торгрим. — Ладно уж, выкладывай, чего сказать собирался, только побыстрей, мне недосуг.

— Выкладываю, — промолвил Бран. — Вчера на охоте, в лесу, я видел этого медведя.

Некоторое время было тихо.

— Ну, дальше, — выговорил конунг. — Или это все?

— Чего ж тебе еще? Ты что, не слышал, что я сказал?

— Я не глухой, колдун, и слышал каждое слово. Так чего? Продолжения не последует?

— Какое тебе нужно продолжение? Я ведь ясно говорю: я видел медведя.

— Вот так чудо, в здешних лесах — да вдруг медведь, — Торгрим саркастически усмехнулся. — И впрямь, колдун, ты избран богами, надо же такое чудо в наших краях увидать.

Бран нагнул голову. В ушах с гулким шумом стучала кровь.

— Ты не понял, — сказал он. — Я говорю о том самом медведе, о том, который убивает здесь людей.

Конунг вытаращил глаза. Гневное выражение медленно сползало с лица. Слава Богу, кажется, доперло.

— Что ты сказал? — в голосе конунга звучало изумление. — Ты видел оборотня?

— Пусть будет оборотень, если… Короче, это был медведь. Очень большой медведь. Громадный.

— И чего произошло? — поторапливал конунг.

— Он на меня напал, — ответил Бран — и замолчал, лишь теперь заметив, какая в доме повисла тишина. Домочадцы конунга поразевали рты, а рабы, позабыв свои обязанности, сгрудились возле стола.

— Чего ж дальше? — сощурясь, молвил конунг.

— Потом он на меня набросился. Я испугался, и… и побежал от него.

— А оборотень?

— Медведь-то? Ясное дело, погнался за мной.

— Ну и? — конунг оперся локтем о стол.

— Ну, дал он мне пару раз… поцарапал сильно. Не знаю, как не убил. Потом… я плохо помню, — Бран пожал плечами. Хоть и глядел в пол, он кожей ощущал направленные на него пристальные взгляды. — Просто я… я ужасно струсил. Да и вообще… После я его прогнал, и он ушел. На этом все.

Бран поднял голову и посмотрел конунгу в глаза.

Конунг не верил. Он не поверил ни единому слову. Его брови хмурились, а губы крепко сжались.

— И как же ты его прогнал, колдун? — процедил конунг.

— Говорю же, не помню.

Конунг помедлил, играя кинжалом, зажатым в кулаке.

— Раздевайся, — вдруг скомандовал он.

— Чего?

— Раздевайся, говорю.

— Это еще зачем?

— Хочу видеть доказательства. Хочу посмотреть, как он тебя поцарапал. Быстро! Ну?

Бран прикусил губу.

— Чего, оглох, щенок?! — заорал конунг. — Или позвать рабов, чтобы помогли?

— Только попробуй! — Бран схватился за меч. — Пускай только сунутся, ты меня знаешь.

Конунг вонзил кинжал в столешницу. Приподнялся, опираясь о стол кулаками, и тихо, зловеще произнес:

— Ты меня не запугивай, я тебе не твой приятель-сопляк. Ты мне доказательства подавай, а врать не надо. Тут врунов и без тебя, засранца, предостаточно.

— А я не вру, — ответил Бран. — Но и обращаться с собой, как с рабом, я не позволю.

— А кто же ты, как не раб? — конунг вскочил с места. — Кто же, как не раб! Мало того, что раб, так еще и врун. Наглец! Врет мне в лицо — и не покраснеет! Или ты жить без этого не можешь? Или это семейное у тебя?

Бран стиснул кулаки и зубы:

— Ты мою семью не трогай, и рабом меня не смей обзывать. Тебе я не раб, и никому не раб, ясно? И я не вру!

— Тогда раздевайся!

— Да пошел ты, — фыркнул Бран. — Я тебе не шут, сам раздевайся!

Конунг грохнул кулаком о стол. С грохотом подпрыгнула посуда, и внезапно сделалось очень тихо.

— Полюбуйся, Харалд, — раздув ноздри, процедил конунг. — Каков наглец, а? Врет в глаза, да меня же и позорит. Вот она, молодежь, совсем уж совести лишились.

Харалд посмотрел на Брана, а потом — на конунга. Не сказав ни слова, отвел взгляд.

— Я прикажу тебя выпороть, щенок, — прохрипел конунг. — Узнаешь тогда, как себя вести.

— Ну, попробуй, — голос Брана сорвался. Пальцы стиснули рукоять меча. — Попробуй! Посмотрим, как у тебя получится.

Торгрим по-бычьи нагнул голову, лицо почернело от гнева. Некоторое время он стоял, наливаясь злобой, а потом выдернул из столешницы кинжал и ринулся на Брана.

Но добежать он не успел, потому что Харалд, с неожиданным проворством сорвавшись с места, навалился ему на плечи.

— Погодь, погодь! — пробасил Харалд. — Эй, ребята, пособите!

Дружинники повисли у конунга на руках. Тот рычал и вырывался.

— Будя, старшой, чего ты, в самом деле, — Харалду удалось отнять у Торгрима кинжал. — Ну, выпил лишку, ну, бывает, так чего ж на людей-то кидаться? Негоже это, нехорошо… охолонь, старшой, охолонь…

Бран оторопело наблюдал за этой сценой.

— Иди отседа, паренек, — прохрипел Харалд. Его борода растрепалась, и волосы упали на глаза. — Ступай от греха, потом с ним поговоришь. Вишь, не в себе он.

Бран вернул меч в ножны. Люди с любопытством и опаской глазели на него, и он покраснел.

— Ладно, ладно, — раздался голос конунга. — Отпустите. Да не держите меня, я в своем уме. Пусти руку-то, медведь, задавить меня собрался?

Воины отступили. Ни на кого не глядя, Торгрим поправил одежду.

— Леший, чуть меня не придушил, — проворчал он, косясь на Харалда. Домашние стояли вокруг, хлопая любопытными глазами.

— Чего вылупились? — бросил конунг. — Чай, не балаган. Ступайте по местам, нечего пялиться. Идите, кому сказано!

Все поспешно подчинились, заскрипели табуреты. Конунг шагнул к своему креслу и сел, сжимая кулаки.

— Эй, Кнуд, пива принеси, — велел он.

Молодой темноволосый раб с кувшином подскочил к хозяину. Конунг зыркнул на него, только глаза сверкнули, будто у волка. Споткнувшись, Кнуд выпустил кувшин. Посудина разбилась бдребезги, брызнули черепки и пена, и никто не успел даже моргнуть, как конунга до пояса окатило пивом.

Все притихли. Сидя на четвереньках, Кнуд поднял голову. Краска сбежала с лица, оно вытянулось, а глаза от страха побелели.

Медленно, очень медленно конунг оглядел себя, а потом так же медленно встал. Повисла мертвая тишина, даже воины, сидевшие поодаль, побледнели.

— Ты что ж, собака, — тихо молвил конунг. — Нарочно это, а?

— Нет, нет, хозяин, я не… — начал Кнуд.

Лучше б он молчал. Конунг бросился к нему, схватил за волосы, и каменный кулак вмиг разбил рабу лицо. Конунг начал молотить его куда попало, угодив прямиком под ребра. Раб скорчился на полу, заслонив голову руками, и конунг пустил в дело ноги. От его пинков Кнуд застонал, чуть погодя начал вскрикивать, но конунг не унимался. Схватив с кирпичей, окружавших очаг, кочергу, размахнулся и огрел Кнуда по спине. Раздался глухой удар, будто палкой по сырому мясу, и раб зашелся пронзительным криком.

Это, казалось, конунга только подзадорило. Кочерга мелькала в воздухе, и Кнуд вопил, не умолкая. Бран почувствовал: еще немного, и он потеряет самообладание, еще чуть-чуть — и вмешается. Бран знал, что это против правил, но не в силах был стоять и наблюдать, как убивают человека.

Однако вмешаться он не успел, потому что это сделала Улла.

Подскочив к отцу, она остановила его руку, вклинилась между конунгом и рабом. Ее глаза были огромными от страха.

— Это что еще? — замерев с поднятой кочергой, тяжело дыша, уронил Торгрим. — Тебе чего надо?

— Не бей его, пожалуйста, — взмолилась Улла. Стиснув ладони, прижала их к груди. — Ты же так его убьешь.

— А ну, вон отсюда, — оттолкнув дочь в сторону, Торгрим было снова замахнулся своим оружием, но девушка бросилась под вскинутую руку, и кочерга чудом не раскроила ей череп.

— Нет! — крикнула Улла.

Ощерившись, конунг закатил дочери пощечину.

— Ведьма! — Торгрим схватил ее за косу. — Чего лезешь, тварь сопливая? Я разве тебя звал? А? Звал?!

Пощечины посыпались, как град. Девушка заслонилась руками, но отец вцепился ей в запястье, вывернул, и она закричала.

— Я вас научу старших уважать! Зараза! Подросли щенки на мою голову! Я вам мозги-то вправлю! От братца научилась, да?! Я вам покажу!

Пощечина, еще пощечина, еще и еще. Улла горько заплакала.

— Хватит! — крикнул Бран. Бросился вперед — и уткнулся в Харалда, как в каменную стену.

— Погоди-ка, — велел тот, отодвигая Брана. — Ужо мы сами, не лезь.

Харалд вклинился меж отцом и дочерью и отнял у конунга Уллу, как отбирают дичь у охотничьей собаки. Воины, подступив, заслонили девушку плечами.

— Все, старшой, — прогудел Харалд. — Будя на сегодня.

— С дороги! — рявкнул конунг, выкатив на Харалда бешеные глаза. Тот не шелохнулся.

— Сам же после будешь гневаться, коль я тебя не остановлю, — примирительно буркнул Харалд. Потом сказал, обернувшись к Брану:

— Ступай, ступай отседова, сынок, смертоубийство отменяется, слышь. Ступай, не беспокойся, потолкуешь с им опосля. Как проспится, сам тебя позовет. А пока ступай, не мельтешись под ногами, тебе говорю.

Бран резко развернулся и молча зашагал к порогу.

Глава 13

Выскочив из дома и хлопнув дверью, он, все еще кипя, пошел со двора. Дернул же меня черт здесь остаться! На кой мне ляд все эти психи, и особенно этот проклятый гад!

Встречные шарахались от Брана, но он не замечал, шагал, не разбирая дороги, позабыв про боль. Свою родную дочь так бить, Господи! Она ж совсем ребенок, а этот ее так отлупил. Ну, что за гад, а? Одно слово, Железный Лоб!

— Гад, — прошептал Бран. — Сволочь…

Гнев отпускал, и боль вернулась. Бран ощутил противную слабость во всем теле, испарину на лбу, почувствовал, как противно дрожат колени. Черт, да я совсем раскис. Этого только не хватало… Он оступился, и боль в спине и боку полоснула, как ножом. Бран постоял, пережидая приступ. Клонило в сон. Казалось, час прошел, прежде чем он добрался наконец до кузницы.

Он вошел туда разбитым. Боль в затылке сделалась сильнее, мир затянуло мутной серой пеленой. Поленья в очаге на полу давно выгорели. Нужно огонь разжечь… Бран тяжело опустился на шкуры в углу, у стены. Свинцовая голова клонилась к земле, знобило, и одна мысль о том, чтобы подняться, вызывала тошноту. Единственное, чего он хотел — лечь и хоть немного полежать без движения. Пару минут Бран боролся с собой, но потом сдался, лег на потертые волчьи шкуры, и, даже не успев закутаться в плащ, провалился в смутный полуобморок.

Его разбудило прикосновение. Ощутив, что рядом кто-то есть, Бран открыл глаза. Оранжевый язычок пламени танцевал совсем близко от лица. Было темно, очень холодно и очень тихо.

Слабый шорох. В отблеске пламени Бран заметил маленькую руку. Тонкое запястье обвивал золотой браслет. Пошевелившись, он обнаружил, что с трудом владеет телом: оно стало чужим, тяжелым, неуклюжим, будто набитое опилками. Спина, бока и живот нестерпимо болели, их, казалось, обварило кипящей водой.

Низкий женский голос выдернул его из полубреда:

— Проснулся? — из темноты склонилось знакомое лицо. Огромные глаза казались черными, крохотное пламя танцевало в глубине зрачков.

— Ты же совсем болен, — сказала Улла, — горишь весь. Что с тобой?

— Я… в порядке, — Бран с трудом приподнялся.

— Ну и холод тут, — девушка плотнее закуталась в меховой плащ. — Сейчас огонь разведу.

— Да я… сам могу.

Не слушая, она встала и пропала в темноте. Чуть погодя опять возникла рядом, бросила в очаг маленькие поленья. Присев на корточки, вынула трут из кошеля на поясе и принялась разводить огонь.

Когда небольшой костер начал разгораться, Улла обернулась.

— Ну и вид у тебя, — она качнула головой. — Простудился?

— Может, и это тоже, — двинув плечами, Бран скривился от боли.

— Ты чего? — Улла попыталась коснуться его плеча, но Бран, изогнувшись, отстранился.

— Что с тобой? Я не… — она вдруг замолчала и осторожно потянула с его спины шерстяную безрукавку.

Рубаха на Бране вся пропиталась кровью, новой и засохшей. Улла пальцами провела по заскорузлой ткани, и ее глаза расширились.

— Так это все правда? — тихо спросила она. — Это все так и было?

— Конечно, — отозвался Бран. — Ты тоже подумала, что я вру?

Она покачала головой:

— Но зачем же ты спорил с моим отцом? Почему просто не показал ему…

— Потому что он не смеет обращаться со мной, будто с рабом! — возразил Бран. — Ты разве не слышала, как он со мной разговаривал?

— Слышала, — Улла опустила взгляд.

— И вообще, — добавил Бран. — Я же не шут какой-нибудь, чтобы перед людьми нагишом скакать.

Он помолчал, а потом со вздохом произнес:

— Но в общем, все верно, вышло очень глупо. Теперь все будут думать, что я врун.

— Знаешь, — сказала Улла. — По-моему, сейчас не стоит об этом беспокоиться. Беспокоиться надо о твоих ранах. Зачем же ты это так запустил, а? Ты что, не знаешь, что у медведей когти ядовитые?

— Они не ядовитые, просто грязные… Но ты права, тут я тоже сглупил. Понимаешь, вчера, после охоты, я еле сюда дополз. И все равно ночь уже была, сил не было этим заниматься. А сегодня твой отец меня позвал. Я подумал, ему действительно что-то от меня нужно. Ну, а потом… ты сама все видела.

Она молчала. Ее лицо было непроницаемо, по нему Бран ничего не мог прочесть, а мысли… почему-то ему не хотелось лезть в ее мысли. Почему-то именно с ней это казалось ему предательством.

— Я понимаю, — выговорила Улла. — Давай-ка, я тебе помогу это снять.

— Я и сам в состоянии.

— Будет очень больно, — возразила Улла. — А так быстрей получится. Ты, может, стесняешься? Не стесняйся. Я тут всех лечу, и все давно к этому привыкли.

— Ну… ну, хорошо.

Сцепив зубы, чтобы не стонать, Бран начал стаскивать рубаху. Руки девушки, маленькие, но сильные, помогали ему. Одежда присохла к ранам, и несколько раз Улле пришлось крепко дернуть ткань.

Когда все закончилось, Бран едва перевел дыхание. Улла рассматривала его спину. Бран неловко повернулся. Все, что удалось разглядеть — несколько глубоких ран, избороздивших кожу на плечах. Правый бок был черно-фиолетовым от огромного кровоподтека.

— Ужас, — Улла хмурилась. — И все воспалилось. Ты просто сумасшедший! Если вдруг еще раз с тобой что приключится, зови меня, даже среди ночи. Разве можно так с собой? Ты мог бы от этого умереть!

— Но не умер же, — скосив глаза на рваную царапину, пересекающую грудь, Бран поморщился.

— Ладно, погоди, я сейчас. — Вскочив, Улла пропала в темноте. Стукнула дверь. Бран натянул плащ на плечи, скорчился, подтянув колени к груди, трясясь от озноба. Мысли туго поворачивались в отяжелевшей голове, неодолимо клонило в сон. Он боком повалился на истертую шкуру и закрыл глаза.

Через минуту его растолкала Улла. Он долго не мог понять, чего она хочет, пока она не заставила его сесть. Подбросив в костер поленья, принялась обрабатывать раны у него на теле. Бран сидел, до крови закусив губы, и только конвульсивно дергался, если ее руки причиняли уж слишком сильную боль.

Наконец Улла закончила работу.

— Ну, вот, — сказала она. — Будем надеяться, все обойдется. Теперь ложись, вот сюда, на простыню.

Бран лег, едва дыша. Улла закутала его в покрывало, а сверху набросила медвежью шкуру. Склонилась так близко, что он увидел, как блестят ее темные глаза.

— Теперь поспи, — прошелестел ее голос. — Я здесь буду, рядом, а ты спи. Все будет хорошо.

Усевшись подле очага, она суковатой палкой пошевелила тлеющие угли. Искры взметнулись вверх и растаяли в темноте. Девушка завернулась в меховой плащ и застыла без движения. Казалось, в таком положении она может провести часы и дни.

Бран почти не помнил, как прошла ночь, как минул день — а следом еще ночь, и новый день, а потом еще и еще… Когда жар спадал, и лихорадка отпускала, он видел, что в темноте светит костер, а у огня сидит Улла. Оранжевое пламя скупо освещало ее маленькую фигурку. Выныривая из бреда, Бран останавливал на Улле взгляд. Она казалась единственно реальной среди бесконечных запутанных кошмаров, которые владели его мозгом. Некоторое время Бран следил за ней, а потом опять проваливался в сон, который тянулся, поглощая душу, и которому не было конца.

Он пришел в себя в один из дней.

Было тихо, сквозь щель в стене сочился тусклый луч. Стояла полутьма, и огонь в очаге не горел. На полене рядом примостился человек. Склонив голову, он что-то мастерил, то и дело поворачивая к свету. Хоть и не сразу, Бран узнал в нем Хелмунта.

Подняв голову, раб уставился на Брана. Глаза, искрящиеся и острые, прищурились, чтобы лучше видеть в темноте. Миг — и по физиономии расползлась глумливая гримаса.

— О-о, — Хелмунт отложил работу в сторону. — Оклемался. С добрым утречком, значится, колдун.

Бран не ответил, не пошевелился, продолжая глядеть на него спокойно и равнодушно. Но такой ерундой Хелмунта, видно, было не смутить. Он продолжал болтать:

— Ух, и задал ты нам жару, колдун. Думали, ты уж того, кончаешься у нас. Но ничего, гляди-ка, выкарабкался. Признаться, я считал, что с вами, с колдунами, такого и вовсе не бывает, ну, чтоб кто мог вас поранить, или еще чего. А медведь здорово тебя помял, живого места не оставил. А конунг-то не верил! Видел бы ты его давеча, когда он приходил на тебя поглядеть, морда так и вытянулась, — Хелмунт хлопнул себя ладонями по ляжкам. Казалось, это веселит его до упаду.

Бран молчал, смутно припомнив, как его раньше раздражал этот тип. Однако теперь он был почти рад слышать его голос: живой голос живого человека, приносивший странное успокоение. Это в любом случае было лучше, чем призрачный бред, который так долго выматывал ему душу.

— Ты на привидение похож, колдун, — заявил Хелмунт. — Ну, оно немудрено, конечно. Повезло тебе, что Улла тебя откачала. Она ведь, колдун, дни и ночи не отходила от тебя, спать даже не ложилась. Если б не она, — Хелмунт покрутил косматой головой. — Если бы, парень, не она, лежать бы тебе сейчас в могиле.

— Полно болтать-то, Хелмунт, — прервал низкий женский голос.

Хелмунт вздрогнул, и глупая улыбка в тот же миг вползла на губы. Раб вскочил и поклонился, упершись ладонями в колени.

Около двери стояла Улла. Они не слышали, как она вошла. Кутаясь в малиновую шаль, девушка пристально смотрела на Брана.

— Ты ступай, Хелмунт, — велела Улла. — Ступай, отдохни, я теперь с ним сама побуду.

Ее голос прозвучал мягко. Хелмунт снова поклонился и выскользнул наружу.

— Не обращай внимания, — сказала Улла, когда за рабом закрылась дверь. — Он любит поболтать.

Она подошла, села рядом и ладошкой коснулась лба своего подопечного.

— Ну вот, — заметила она. — Жар совсем спал, и выглядишь гораздо лучше. Голодный? Есть будешь?

Губы Брана шевельнулись, но он не сумел произнести ни звука. Улла поняла его без слов.

— Хорошо, — девушка взяла с полу глиняный кувшин и налила воды в чашку. — Значит, после. Вот, попей, — приподняв Брану голову, она прижала чашку к его губам.

Он пил долго, переводя дыхание после каждого глотка. Потом, обессилев, отвернулся и закрыл глаза. Улла осторожно опустила его голову на шкуру.

— Теперь спи, — сказала она. — Скоро ты уже встанешь, а пока что надо спать.

— Улла, — шепотом позвал Бран.

— Да? — кажется, она удивилась, услышав его голос.

— Ска… скажи, сколько я… уже тут, — он облизал губы.

— Нынче шестой день, — отозвалась Улла.

— Шестой…

— Да, — она пожала плечами. — И что с того? Главное, ты жив, и ты поправишься. Случиться с каждым может, разве нет?

Бран не ответил.

— Да не беспокойся, — сказала Улла. — Ничего здесь не произошло, пока ты лежал. Если это то, что тебя тревожит.

Бран опустил веки — и снова поднял.

— Ну, видишь? — ему показалось, что она улыбнулась. — Волноваться незачем.

Она взяла кувшин и встала. Глядя на Брана сверху вниз, произнесла:

— Я уйду ненадолго. Не холодно?

Он двинул головой.

— Вот и хорошо. Постарайся уснуть, — она поправила малиновую шаль, — а я скоро.

Она пошла к порогу. Дверь, скрипнув, затворилась за спиной, и на миг Бран увидал полоску сероватого света с улицы. Потом опять сделалось темно.

Некоторое время он лежал с открытыми глазами, после его веки сомкнулись, и он сам не заметил, как уснул.

Глава 14

Когда Бран очнулся, в кузнице стояла полутьма, серый свет сочился сквозь щели между бревнами. Огонь в очаге не горел. За стеной мычала корова и раздавались отдаленные голоса.

Бран с трудом сел, опираясь на руку. Холод мгновенно прохватил до костей, и ему пришлось натянуть на плечи истертую шкуру. Кружилась голова, каждое движение давалось с великим трудом. Ужасно, до тошноты хотелось есть. Оглядевшись, он увидел на соломе аккуратно сложенную одежду. Подле стояла корзинка. Кое-как поднявшись на четвереньки, Бран подобрался ближе.

В корзине оказались лепешки, курица, запеченная на вертеле, и кувшин. От запаха еды все поплыло перед глазами, рот наполнился слюной, и Бран понял: еще мгновение, и он потеряет сознание от голода. Схватив мясо, Бран впился в него зубами, как одичавший пес.

Насытившись, немного отдохнув, он разворошил стопку одежды и нашел свой плащ. Развернув, увидел, что плащ аккуратно залатан в тех местах, где его изорвали медвежьи когти. Господи, она и об этом не забыла. Пальцы прошлись по шву, и губы сама собой тронула улыбка. Набросив плащ на плечи, цепляясь за стену, Бран с трудом поднялся. Земля ушла из-под ног, и он чудом не упал. Постоял, борясь с головокружением, а потом пошел к двери. Открыл — и замер на пороге. Серый день после темноты сарая показался ослепительным. Вокруг, куда ни глянь, громоздились белые сугробы, свежий нетоптаный снег доходил до пояса. Поодаль копошились люди, Бран даже отсюда слышал сиплые голоса.

Бран всей грудью вдохнул морозный воздух. Он уже замерз, но уходить не хотелось. Приятно было просто стоять и смотреть на этот мир, такой живой и реальный после бесконечного болезненного бреда.

Лишь окончательно продрогнув, Бран захлопнул дверь и проковылял к очагу. Порылся в сумке, нашел кресало и принялся высекать огонь. Пару раз больно попал кремнем по пальцам, но в конечном итоге добился своего. Когда костер задымился, Бран подтащил поближе одну из шкур и уселся около огня, завернувшись в плащ. Хотелось пить, но вставать не хотелось. Бран замер, глядя в костер. Языки пламени сплетались в удивительные фигуры, картины менялись каждый миг, Бран видел призраки лиц, скачущих всадников, дома и города. Угли разрушались, осыпались в костер, и с ними гибли целые миры. Бран смотрел, и на душе становилось спокойно и тихо.

Хлопнула дверь. Бран вскинул голову.

— Очнулся? — сказала Улла, выходя на свет. За ее спиной топтался Хелмунт.

— Здравствуй, — ответил Бран.

— Тут тепло, — опустившись на корточки подле очага, она протянула к огню руки. — Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — Бран смотрел на нее. Она смотрела в огонь. Блики танцевали на прядях темных волос.

— Я тут оставила корзинку, — промолвила она. — Видел?

— Да. Спасибо.

— Не за что, — она убрала ладони от огня. — Как спина, не болит?

— Нет.

— Дай-ка посмотрю, — она передвинулась ближе. Бран метнул недовольный взгляд на Хелмунта.

— Не гляди на него так, — сказала Улла. — Он мне помогал за тобой ходить, пока ты лежал.

Нахмурившись, Бран скинул плащ и снял рубаху.

— Повернись к огню, — Улла склонилась ближе. Бран вздрогнул, ощутив прикосновение крепкой маленькой ладони.

— Что? — она выглянула из-за его плеча. — Больно?

— Нет. Просто у тебя руки холодные.

— Почти зажило, — сказала Улла. — Смотри.

Бран изогнулся, как мог, но ничего не увидал.

— Черт… Чуть шею не свернул, — Бран оглядел себя. От раны на груди остался багровый шрам, а синяк на боку приобрел зловещий лиловый оттенок.

— Ну, прям как радуга, — Бран усмехнулся, — еще только в темноте не свечусь.

— Хорошо хоть, ребра он тебе не поломал, — Улла вдруг легко, словно лаская, дотронулась до его плеча, и Бран резко обернулся. Ее лицо казалось спокойным, а глаза смотрели удивленно, встретив его взгляд.

— Ладно, — произнесла она. — Теперь можешь одеваться.

Она подобрала с полу рубаху и протянула ему:

— Одевайся, что же ты, замерзнешь.

Спохватившись, Бран натянул одежду. Девушка произнесла:

— Я оставлю тебе поесть.

Бран снова обернулся. Их взгляды встретились, и девушка отвела глаза.

— Спасибо, — ответил Бран.

— Тебе не стоит много двигаться, — сказала Улла. — Постарайся полежать, хотя бы сегодня.

— Ладно.

Она опустила голову, и колеблющийся свет мягко вычертил тонкую линию ее щеки. Бран вдруг показалось, что он увидел ее впервые в жизни: большие карие глаза, похожие на глаза косули, и нежные черты совсем еще юного лица. А она… Наверняка она ощущала его взгляд, однако не показала этого и даже не повернула головы.

— По-моему, сюда кто-то идет, — тихо заметила Улла.

— А? — только теперь Бран обратил внимание на звуки, долетавшие снаружи, на крепкий хруст снега под чьими-то ногами. Шаги замерли у двери, чуть погодя раздался уверенный стук, и певучий голос произнес:

— Есть кто дома? Ау-у!

— Это моя сестра, — лицо Уллы тут же замкнулось, словно запертое на ключ. — Что же ты? Ответь ей.

— Да, — спохватился Бран. — Открыто, заходи.

Заскрипела дверь, дохнуло холодом, показалась и исчезла полоска блеклого света. Аса, переступив порог, возникла в полутьме.

Она была ослепительна. Косы, спадая на синий плащ, излучали солнечное сияние. На розовых губах играла призывная улыбка. Но когда Аса увидела Уллу и Хелмунта, улыбка мигом исчезла с губ. Опустив глаза, Улла закуталась в шаль. Аса высокомерно вскинула подбородок, подошла и присела подле Брана.

— Здравствуй, — глядя на него прозрачными глазами, проговорила она.

— Привет, — ответил Бран.

— Я слышала, ты болел, и решила тебя навестить, — она коснулась его руки. — Как ты?

— Хорошо.

Надо же, еще пару дней назад я по ней с ума сходил, почему же теперь я не…

— Говорят, медведь тебя сильно поранил, — проговорила Аса.

— Да, — ответил Бран. Кого-то она мне напоминает. Не пойму вот только, кого.

— Ну, я пошла, — сказала Улла. — Идем, Хелмунт.

Она встала и направилась к выходу. Аса следила за ней насмешливо, с явной неприязнью. Бран заметил этот взгляд.

— Улла! — он вскочил, едва не натолкнувшись на Хелмунта. — Погоди, куда ты?

Хелмунт ловко, боком, будто уж, выскользнул наружу. Улла обернулась, и Бран схватил ее за руку.

— Отпусти, — она упорно прятала взгляд. Бран, растерявшись, выпустил ее. Миг — и дверь неслышно затворилась за ее спиной.

— Что же ты? — услышал он певучий голос Асы. — Иди сюда. Ты босой, простудишься.

Бран хмуро посмотрел в ее улыбающееся лицо — и внезапно вспомнил, понял, на кого она похожа. На истукана, что в капище у Эйрека Краснобородого. На статую Фригг. Та точно так же улыбается всем на свете, и глаза у нее точь в точь такие же.

Он подошел и сел около огня.

— Я тебе поесть принесла, — сказала Аса.

— Спасибо, я не голоден, — нагнувшись, Бран разворошил угли в очаге.

— Ты сильно болел? — спросила Аса. Он насмешливо глянул на нее:

— А тебе чего, не доложили?

— Люди говорили, ты чуть не умер, — Аса перестала улыбаться.

— Ага, — Бран вскинул бровь. — Было дело.

— Я так за тебя волновалась.

— Ну, да. Конечно. Я так и подумал, — он хмыкнул, отвернулся и уставился в огонь.

Она положила ему руку на плечо. Бран ничего не сказал, только покосился.

— Сердишься, что я раньше не пришла, да? — спросила она музыкальным голосом. — Не сердись, я просто ужасно боюсь крови.

Ее рука скользнула ему на шею, и Бран резко развернулся.

— Знаешь, — сказал он, — а мне как бы в общем все равно.

— Злю-у-чка… Какой сердитый. Ну, не обижайся.

Она обвила его руками и поцеловала в губы. Оторопев, Бран замер, будто каменный. Потом оттолкнул ее, почти отшвырнул от себя и, вскочив, вытерся ладонью.

— Ты чего?! — вскрикнула она.

— Слушай, катись отсюда, — ответил Бран. — Лучше катись отсюда, ясно?

Она вскочила с земли и крикнула:

— Скотина! Дурак!

— Иди-иди, — фыркнул Бран. — Не позорься. А то твой отец узнает — выдерет тебя откуда ноги растут.

Эти слова произвели неожиданное действие: Аса бросилась на Брана и залепила ему звонкую пощечину.

— Козел, дурак, скотина! — не своим голосом завизжала она. — Ты этого не смеешь говорить! Это все сплетни! Вранье! Я тебя убью, глаза вырву тебе!

И она действительно взмахнула руками в опасной близости от его лица. Бран поймал ее запястья и стиснул так, что она задохнулась.

— Слушай, ты, — сказал Бран. — Мне на тебя плевать, ясно? И на твои истерики тоже плевать, ясно тебе, или нет? Но если ты сейчас же не уберешься, я… не знаю, что сделаю! Я — колдун, не забывай. Лучше давай, катись отсюда.

Он оттолкнул ее, и она, рыдая, кинулась к двери. Стоя на пороге, прокричала:

— Чтоб ты сдох, пес! Я все отцу расскажу, все! И про то, что эта шлюха тут все время сидела, тоже! Узнаешь тогда, скотина!

Она бросилась прочь. Дверь осталась открытой, и ветер проник в кузницу, шевеля на полу стебли соломы.

Бран стоял посреди сарая. В пылу ссоры Аса обронила плащ. Бран поднял его и хотел было выкинуть наружу, но остановился. Захлопнув дверь, вернулся к очагу. Ну вот, кажется, врага себе я нажил. Еще одного. И Улла обиделась. Только бы эта стерва ей не навредила, ведь она действительно черт-ти чего может наплести своему любезному папаше.

У Брана закоченели ноги, и он придвинулся поближе к очагу. Завернувшись в плащ, уставился в огонь. Словно наяву, увидел там лицо Асы, очень беспомощное, изумленное и растерянное, в сущности, лицо.

— Вот ведь дура проклятая, — вздохнув, пробормотал Бран.

Глава 15

Через пару дней немного потеплело.

Было раннее утро, когда Бран перешагнул порог кузницы. Ненадолго задержался, с удовольствием вдыхая морозный воздух. Рядом не было ни души. Затворив дверь, Бран неторопливо двинулся по протоптанной меж сугробами тропинке. Свиньи рылись в снегу у стены амбара. Когда Бран приблизился, они с визгом метнулись под ноги, едва не свалив его наземь.

— Вот зараза! — он попытался отвесить свинье пинка, но не попал: животное прыгнуло в сугроб и помчалось по глубокому снегу.

Миновав пустой выгон, Бран очутился в небольшом дворе, образуемом стенами хозяйственных построек. Снег здесь был утоптан и грязен, повсюду деловито сновали куры. Двери в кузницу были настежь, возле них расположилась стая крупных косматых собак. Чуть поодаль, под навесом, рабыни коптили мясо. Пожилой раб брел через двор с бадьей в руках.

Бран вышел из тени и двинулся к кузнице. Вскинув голову, раб застыл, как вкопанный, да и остальные обернулись. Из кузницы неслись удары молота вперемешку с пыхтением мехов. Собаки, завидев Брана, вскочили и зашлись свирепым лаем. Раб отступил к стене, и Бран остановился.

— Я вам не враг, — сказал он людям. — Я никому ничего не сделаю, не бойтесь.

Они продолжали испуганно таращиться. Вот ведь черт, я тут, похоже, как пугало огородное.

— Кузнец там, в кузнице? — спросил Бран, обращаясь к рабу. Тот выкатил голубые блеклые глаза и уронил бадью. Прислонился к стене сарая, перебирая подгибающимися ногами.

— Ладно, ладно, — сказал Бран. — Я к тебе не подойду, не бойся.

Нагнув голову, он зашагал к кузне. Женщины под навесом побросали свои дела и кинулись врассыпную. Собаки надрывались от лая у распахнутых дверей.

В кузницу Бран не вошел. Остановившись на пороге, стал ждать. Через пару минут, верно, привлеченный упорным собачьим лаем, в дверях, вытирая руки о замызганный кожаный фартук, появился человек. С лица, измазанного сажей, глядели цепкие, прищуренные зеленые глаза, длинные рыжеватые волосы удерживал тонкий ремешок на лбу. Увидев Брана, человек насупился и невольно сделал шаг назад.

— Здравствуй, уважаемый, — сказал Бран.

— И тебе здравствовать, — сдержанно отозвался тот.

— Ты кузнец?

— Точно. Кузнец и есть.

— Может быть, ты сумеешь мне помочь, уважаемый. Как твое имя?

— Ну, Сван.

Взгляд кузнеца был угрюмым. Принесло на нашу голову, говорили Брану его мысли.

Пошарив в котомке, Бран вытащил стрелу, ту самую, что едва не убила его неделю назад, в лесу, и протянул кузнецу. Тот так уставился на предмет, будто ему предлагали гадюку.

— Посмотри, будь добр, — сказал Бран. — Это у вас сделано?

Кузнец осторожно принял стрелу, оглядел все с тем же хмурым выражением.

— Наконечник вроде наш, — с неохотой молвил он.

— Уверен?

— Да не то что бы, — кузнец пожал плечами. — Они все, вишь, одинаковые, хто ж их там разберет.

— Но ведь ты мастер, — настаивал Бран. — Кто же разберет, если не ты? Взгляни хорошенько.

Кузнец повертел стрелу перед глазами.

— Наконечник наш, — сказал он. — Насчет остального не обессудь, а наконечник наш, это точно.

— Спасибо, Сван, — Бран улыбнулся. Кузнец вернул ему стрелу. Угрюмый взгляд не изменился, а лицо не утратило враждебного и хмурого выражения.

— Спасибо за помощь, — сказал Бран.

— Не на чем, — отвернувшись, Сван исчез в темноте кузницы.

Тропинка вывела Брана к жилым домам. Земляной вал вздымался за ними, а дальше, куда ни глянь, стоял черный лес. С конунгова двора раздавались голоса, там лаяли собаки и мычала скотина. Замедлив шаг, Бран окинул взглядом открывшуюся картину. Дома были похожи на корабли, которые Бран видел давным-давно, еще в детстве: огромные корабли, лежащие килем вверх, и каждый был длиной не менее сорока шагов. Только белый дым, что валил из труб, торчащих из брюха-крыши, грубо нарушал это поразительное сходство, сводя на нет создавшуюся странную иллюзию.

Сгоревший дом темнел на выгоне, в стороне и от двора конунга, и от владения Сигурда Ярла. Бран остановился, словно путь ему преградила незримая стена.

От дома мало что осталось. Обугленные столбы торчали, как ребра гигантского скелета, черные останки припорошил снег. Задрав голову, Бран взглянул на обгоревшую потолочную балку, которя валялась на земле, нелепо, грубо выдаваясь из-под белой перины недавно выпавшего снега. Да, не мудрено, что от меня шарахаются. Я бы на их месте тоже…

Переступив через обломки, он вошел. Под ногами захрустели угли. Над местом, где раньше была дверь, сохранились несущие балки — и конек крыши, точно обгорелое днище корабля. Больше от Общего дома ничего не осталось.

— Ничего тут не осталось, — раздался тихий голос. Обернувшись, шагах в пяти от себя Бран увидел человека, который сидел на корточках и глядел на него снизу вверх.

Это был Кнуд, раб и старшина над рабами.

— Ничего тут нету, колдун, — произнес Кнуд. Подле него лежала холщовая сумка. — А ты, часом, ищешь чего?

— Да нет, — ответил Бран. — Просто зашел, и все.

— А-а, ну да. На свою работу полюбоваться.

Бран нахмурился. Кнуд глядел исподлобья. Все чувства и мысли были написаны у него на лице. Провалиться тебе, проклятая собака, думал Кнуд, вот бы кто тебя пришиб.

— Я вовсе не горжусь тем, что случилось, — сказал Бран. — Я этого не хотел. И человека того убивать тоже не хотел.

Кнуд усмехнулся.

— А чего ты передо мной-то оправдываешься, колдун? — он пожал плечами. — Я ведь только раб, и боле ничего. Или, может, ты перед собой оправдаться хочешь?

— А тебе какое дело? — рассердился Бран. — Я вовсе не оправдываюсь, просто стараюсь объяснить.

— Ну, мне можешь не объяснять, не стоит и трудиться, — Кнуд принялся ковыряться в обугленных обломках. Бран смотрел на него, закусив губу. Он отчетливо ощущал: Кнуд его ненавидит. Страха в его мыслях не чувствовалось, лишь опаска. Но ненависть — ненависть Кнуда была куда сильней боязни.

— Слушай, Кнуд, — сказал Бран. — А ты на охоту ездил?

— Чего? — тот поднял взгляд.

— На охоту ездил, говорю? Ну, тогда, неделю назад.

— Это когда тебя оборотень сожрать хотел? — Кнуд усмехнулся, будто эта мысль доставляла ему удовольствие. — Куда уж нам, туточки сидел, колдун. Какие из нас охотники, — Кнуд развязал холщовую сумку.

— Тут? — Бран никак не мог понять, врет Кнуд, или говорит правду. Злость и ненависть напрочь заглушали в этом человеке остальные чувства.

— Чего, не веришь, колдун? — промолвил Кнуд. — Да ты людей поспрошай. Чего мне на охоте делать, помысли сам, я ж как есть хромой.

Бран оторопел. А ведь правда, я же видел, как он…

— Ну, чего глядишь? — осведомился раб. — Ай ты слепой? Ай ты меня ране не видал? Хромой я, с детства, во, гляди.

Он поднялся, и ковыляя, прошелся перед Браном. Похоже, правая нога у него была короче левой, отчего Кнуд двигался кособоко, будто краб.

— Я думал, что это у тебя из-за… — Бран, порядком смущенный, помешкал, кусая губы. — Я подумал, что это из-за того, что конунг тебя избил.

Кнуд ощерился. Видно, это должно было означать улыбку.

— Не, колдун, три зимы мне было, как бык меня зашиб. Конунг туточки ни при чем. — Кнуд упер руки в бока. — Так-то колдун. Не был я на охоте. А для чего тебе было знать, был я там, ай нет?

— Просто потому, — отозвался Бран, — что меня там кто-то пытался подстрелить.

Мысли Кнуда налились злорадством.

— Так ты чего ж, колдун, думал, будто это я? — Кнуд всплеснул руками и разразился смехом, очень похожим на карканье осипшей вороны.

— Тут ты, колдун, маху дал, — внезапно успокоившись, промолвил Кнуд. — Я тебе, конечно, не нравлюсь, как и ты мне, но тут ты облажался. Поищи кого другого, — Кнуд, сощурившись, пристально смотрел на Брана, и тот отвернулся, чтобы не выказывать смущения. Очень глупо, просто никуда. Вот я идиот, надо же, не знать, что он хромой!

— Эй, колдун, — темные глаза Кнуда остро блеснули из-под волос. — А ты чего ж, одного меня подозревал, иль как?

— Кто тебе сказал, будто я тебя подозреваю? — хмуро отозвался Бран. — Ничего подобного.

— Ай, брось, колдун, — Кнуд махнул рукой. — А то я слепой. А то не вижу! Подозревал ты меня, как есть, подозревал. Но видно не судьба, — в голосе Кнуда звучала явная насмешка.

Бран сдвинул брови.

— Слышь, колдун, — не унимался Кнуд. — Ты это, дозволишь слово молвить?

— По-моему, раньше ты моего разрешения не спрашивал.

— Я вот чего сказать хотел, колдун, — Кнуд понизил голос. — Тут, окромя меня, много других есть, которыми я на твоем месте ох как поинтересовался бы.

— И кого же ты имеешь в виду? — осведомился Бран.

Оглядевшись, будто боялся, что кто-то может их подслушать, Кнуд ответил:

— Да вот, к примеру, слышь, этого вон Хелмунта.

— Сильно ты его любишь, я погляжу.

— Любовь моя тут, слышь-ка, не при чем, — отрезал Кнуд. — Ты человек здеся новый, не знаешь всего.

— Ладно, ладно, хорошо. Расскажи тогда, что, по-твоему, я должен знать.

Кнуд обвел Брана взглядом: всего, с головы до пят.

— Да я ж заместо тебя твою работу делать, чай, не подряжался, колдун, — опустившись на корточки, раб отпять склонился над холщовой сумкой.

— Так что же? — осведомился Бран, когда ему надоело дожидаться. — Или продолжения не последует?

Кнуд что-то буркнул, чего Бран не разобрал. Подняв голову, промолвил:

— Да взять хотя бы то, колдун, что Мосол… то-бишь, Хелмунт на охоту ездил, в отличие от меня. И лук у него есть, я сам видал. Да ты кого хошь спроси. И вообще, леший его знает, кто он таков, Мосол этот.

— В каком смысле — кто такой? — опешил Бран.

— Да вот в таком, — отозвался Кнуд, — в этом самом. Заявился сюда прошлой весной, вот прямо вроде вас. С тех пор тут и ошивается, мосол ходячий.

— Так он что же, сам сюда пришел?

— Сам, колдун, сам, ногами. А ты думал, как? На руках мы его, что ль, приперли?

— Я думал… — Бран осекся, помолчал, а потом сказал:

— В общем, неважно, что я думал. Но только если он не пленник — почему же он раб?

— А чего ж, надо было его конунгом сделать, что ль? — Кнуд усмехнулся. — Пусть спасибо скажет, что в живых остался. Железный Лоб пришибить его хотел, думал, шпион. Коли б не младшая хозяйка — давно в земле бы гнил.

— Младшая хозяйка? — переспросил Бран. — Ты это Уллу имеешь в виду?

— Ну да, ее. А кого ж еще, колдун? Ее, конечно. Как Железному Лбу, слышь, надоело Мосла-то этого пытать, так он его велел за околицу выкинуть, — Кнуд ухмыльнулся. Казалось, рассказ доставляет ему большое удовольствие.

— Ну, и вот, — продолжил он. — Его и выкинули, а младшая хозяйка подобрала. Пожалела, слышь. Она у нас вообще всех жалеет.

— Значит, поэтому он так… — начал Бран — и умолк.

— Поэтому — что? — подхватил Кнуд с жадным любопытством.

— Ничего, — Бран подумал, а потом спросил:

— И что же? Так Хелмунт и остался тут у вас?

— Ну, знамо дело, что остался, идти-то ему все одно некуда. После этого он и того, — Кнуд покрутил пальцем у виска, — чокнулся, значит. Некоторые так говорят.

Кнуд, склонившись, занялся котомкой.

— А ты? — выдержав паузу, спросил Бран.

— Чего — я?

— Ты тоже так говоришь?

Кнуд помедлил.

— Ну, уж нет, — ответил он — Только не я.

— Почему?

— А то ты сам не знаешь, колдун. Прикидывается он. Ясно ведь, как день. Ничего он не чокнутый, и не глупее нас с тобой.

Кнуд помолчал, блестя глазами, а потом насмешливо сказал:

— Сдается мне, колдун, что ты и сам не хужей меня это знаешь.

— Не твое дело, — огрызнулся Бран. — Не твое дело, что я знаю, ясно?

Кнуд широко осклабился, взял с земли котомку и поднялся на ноги:

— Ну, ладно, Заболтался я тут с тобой, а дело не ждет. Бывай, колдун.

Кнуд заковылял прочь, лавируя между горелыми обломками. Неуклюже перелез через балку и выбрался на тропу. Ну и тип. Мозги у него, похоже, на место привинчены, да еще как. Надо с ним поосторожней.

Когда Бран вошел во двор между жилыми домами, здесь оказалось людно. Домов было четыре, и квадратный двор, замкнутый между их стенами, был широким, будто небольшая площадь. Подойдя к ближайшей двери, Бран протянул руку, но тут дверь отворилась, едва не стукнув его по лбу. На пороге появился парень, может, на год старше Брана, высокий, худой и светловолосый.

— Прости, коль я тебя зашиб, — парень нахмурился.

— Ничего, — ответил Бран.

— Ты в дом шел? — незнакомец посторонился. — Так заходи.

— Вообще-то я ищу Уллу. Знаешь, где она?

— Должно быть, у Сигурда.

— А это конунгов двор?

— Ну, да, конунгов.

— А к Сигурду как попасть?

— А ты ступай по тропинке, — парень махнул рукой в пространство.

— Куда? — не понял Бран.

— Да вон туда. — Парень снова вскинул руку, но ничего сделать не успел, потому что дверь вдруг распахнулась, толкнув его в спину. На пороге появились двое. Они не вышли — выпали наружу, хохоча так, что не хватало воздуха. Уткнувшись в светловолосого, все вместе повалились в снег. Парень тут же вскочил, будто ужаленный.

— Охренели, что ль?! — заорал он.

Те двое, не слушая его, помирая со смеху, ползали в сугробе. Один из них перекатился на спину, в яркие, как языки пламени, волосы набился снег. Лицо оказалось усыпано веснушками, как перепелиное яйцо, и на вид ему было лет четырнадцать.

— Чего на людей кидаетесь? — проворчал светловолосый. — Озверели?

Мальчишка звонко засмеялся. Светловолосый нахмурился еще сильнее, однако промолчал.

— Ну, ладно. Пока, — сказал Бран, ухмыляясь.

Уллу он так и не нашел. Блуждал по дворам, пока не надоело, потом, сдавшись, решил вернуться в старую кузницу.

В конунговом дворе, возле сараев, он неожиданно встретил давешних знакомых. Они сидели на поленнице и перетягивали ремни на снегоступах. Рядом были еще четверо, по виду слуги или рабы. Когда Бран подошел, все дружно замолчали.

— Здравствовать, — промолвил он.

Они отозвались вразнобой. Рыжеволосый парнишка улыбнулся, у него было открытое, круглое лицо, зеленые глаза смотрели весело и прямо. Другой, сидевший рядом, казался на пару лет постарше.

— Привет, колдун, — промолвил он. — Куда путь держишь?

— Тебя искал, — Бран усмехнулся. Незнакомый парень вскинул брови, и ухмылка на губах сделалась шире.

— За каким же делом? — юноша оглянулся на остальных, будто призывая поучаствовать в разговоре, но они помалкивали.

— Соскучился, не виделись давно, — отозвался Бран.

— О как, — парень откинул со лба пряди светло-русых прямых волос. — Ну, ты меня порадовал. Кстати, будем знакомы, меня зовут Арнор. А тебя как звать-величать?

— Бран.

— А, ну да, верно, отец говорил, — Арнор хлопнул себя ладонью по лбу. — Стар стал, запамятовал. Так, стало быть, Бран. Откуда ж у тебя такое имя? Чужеземное вроде.

— Издалёка. Отсюда не видать.

— Да, я гляжу, ты за словом в карман не лезешь, — Арнор подмигнул. — Да ты садись, будь как дома… Бран.

— Спасибо. Я и постоять могу, ноги не отвалятся.

— Так ты это, нашел Уллу-то? — нарушил молчание светловолосый.

Бран покачал головой.

— Ты Уллу искал? — заинтересовался Арнор. — Зачем?

— А что? Нельзя?

— Почему нельзя, можно, — Арнор пожал плечами. — Я ей родич, а не сторож.

Бран прикусил губу. Помолчал, а потом осторожно спросил:

— Родич? И близкий?

— Ну… Вроде двоюродный, что ли, я в этом не больно смыслю. А так — я ей вроде брата. Чего, испугался? — задорно осведомился Арнор. — Или глаз на девчонку положил, а-а? Гляди у меня!

— Да причем тут, — ответил Бран. — Просто поблагодарить хотел. Она меня вылечила, ну и я… И вовсе я не собирался…

— Да ладно, — сказал Арнор, ухмыляясь. — Я ж ей не отец, чего оправдываешься? К тому ж, она самостоятельная, кто ей нравится, с тем и гуляет.

Арнор подмигнул, и Бран окончательно смешался.

— Так ты, выходит, конунгов родич? — спросил он Арнора, чтобы перевести разговор.

— Ну, да. Сигурда Ярла младший сын, прошу любить и жаловать. А это, кстати, Грани. Харалда знаешь? Харалда Лося?

— Харалда? Конечно, знаю.

— Ну, вот. Его младший. Чего молчишь-то, Грани? — Арнор ткнул в бок рыжего парнишку. — Скажи уже чего-нибудь.

— А чего? — Грани пожал плечами. — Чего говорить?

— Ты у нас и сам того, разговорчивый, — вступил светловолосый. — Хорошо справляешься.

— А это, — указал на него Арнор, — это Хилдир. Потом, если захочешь, я тебя со своим старшим братом познакомлю.

— А я — со своим, — добавил Грани и дружелюбно усмехнулся.

— Я гляжу, у вас снегоступы, — заметил Бран.

— Есть такое дело, — ответил Арнор. — А чего?

— Одолжить сможете?

— Почему не одолжить. А куда собрался, если не секрет?

— В лес хочу сходить.

— Там все снегом завалило, — возразил пожилой слуга. — Куды ж ты пойдешь?

— Зачем тебе в лес? — осведомился Грани.

— Хочу поглядеть на логово этого медведя.

Повисла тишина. У слуг вытянулись лица. Хилдир исподлобья уставился на Брана.

— Ты чего, серьезно? — спросил Арнор.

— Какие уж шутки.

— Ух ты! — Грани соскочил с поленницы. — А можно, я с тобой?

— Я тоже пойду, если не возражаешь, — сказал Арнор. — А ты, Хилдир?

— Дурь это все, — ответил тот. — Не найдете вы его. Оборотень не дурак, у нас его многие искали. Да и день теперь.

— Так и чего? — удивился Грани.

— А того! Днем он в человека перекидывается.

— Это он сам тебе рассказал? — Бран усмехнулся. — Или кто другой такой же умный?

— Это все знают, — буркнул Хилдир.

— Все! — Бран повел плечом. — Можете успокоиться, оборотней вообще не существует. А в лесу живет медведь, хоть, конечно, громадный. И вы, кстати, не обязаны мне помогать. Это очень опасно, он же людоед. Если он нас поймает, то сожрет. Это ясно?

— Яснее некуда. — Арнор спрыгнул наземь и приказал:

— Ну-ка, Чернорукий, тащи нам оружие. Да смотри, дома не проболтайся, куда мы пошли. Понятно тебе?

— Вы действительно не обязаны идти… — начал Бран, но Арнор перебил:

— Да ладно, мы ж не грудные, сами хотим пойти. И знаем мы, что это опасно. Верно, ребята?

— Конечно, — воскликнул Грани, а Хилдир промолчал.

Вздохнув, Бран обвел их взглядом. Они стояли, держа в руках снегоступы, и вопросительно смотрели на него.

— Ну, как знаете, — сказал им он.

Глава 16

— Так ты помнишь, где это было-то? — спросил Хилдир.

Они остановились на поляне. Ели, похожие на гигантские остроконечные сугробы, упирались верхушками в небо. Одеяло тишины укутало лес. Тихо, тихо стояли деревья, погребенные под девственной белизной: ни ветра, ни шевеления, ни единого звука, ничего. Точно жизнь вокруг погрузилась в океанскую бездну, и теперь следит за пришельцами из ее потаенной, ледяной, неведомой глубины.

Пласт снега с тихим вздохом сорвался с еловой ветви, обнажив черную хвою. Где-то высоко, в кроне, зацокала, засуетилась белка.

— Вроде здесь, — Бран оглядел опушку. Лес высился над ними, точно храм, и вдруг почудилось, что даже разговаривать здесь было бы кощунством.

Утерев рукавом разгоряченное лицо, Бран двинулся вперед, осторожно ставя снегоступы, стараясь не утонуть в пушистом снегу. Спутники шагали следом, озираясь, а Грани сжимал в руке кинжал.

— Да. Это здесь, — сказал Бран. — Вон валежник. В прошлый раз он на меня выскочил прямо оттуда.

У парней вытянулись лица. Арнор потащил с плеча лук.

— Ну, и за каким мы сюда приперлись? — спросил Хилдир. Груда валежника меж бурыми стволами намертво приковала к себе его взгляд.

— Я предупреждал, — ответил Бран. — Ты сам захотел идти. К тому же, сейчас его здесь нет.

Как по команде, юноши уставились на Брана.

— Откуда ты знаешь? — спросил Грани. Его волосы торчали в стороны, что делало его похожим на задорного рыжего щенка.

— Чувствую, — отозвался Бран.

Арнор и Хилдир быстро переглянулись, и Бран нахмурился. Пошел вперед, привычно переставляя снегоступы.

Валежник по краю поляны был, как бурая стена. Стволы поваленных деревьев потемнели от времени и дождей. Сколько Бран не вглядывался в месиво сучьев, он не увидел ничего: перед ним была лишь тьма. Он медленно двинулся вдоль живой преграды. Белые ветви гигантских елей нависали над головой, словно кровля. Дом чудовища… Подумав так, Бран остановился. Перед ним в стене валежника зиял проем — как дверь в другой мир.

Бран осторожно приблизился. Поглядел в открывшееся пространство, прямо перед собой.

Оттуда на Брана тихо поглядела темнота.

Он вдруг ощутил, что замерз. Что по спине, подбираясь к затылку, ползут мурашки. Ледяная ладонь тронула его между лопаток.

Дом чудовища, сказал далекий голос. Чудовище возвращается домой.

Берегись!!!

Бран обернулся к спутникам. Те стояли и выжидающе смотрели на него.

— Идите сюда, — услыхал он свой спокойный голос. — Идите. Быстро.

Они не двигались, стояли на месте и, ничего не понимая, только хлопали глазами. Бран перевел дыхание.

— Идите уже, — сказал он.

Наверное, что-то было в его голосе, что заставило их повиноваться. Приблизившись, они остановились рядом. Грани заглянул в темный проем.

— Слушайте, — заговорил Бран. — Мы должны зайти сюда.

Он указал на вход в темноту.

— Это… это зачем еще? — спросил Хилдир.

Потому что оно возвращается, едва не заорал Бран. Потому что оно идет к себе домой, идиот!!!

Он сказал:

— Потом объясню, ладно? Идемте. Грани, идем, — он потянул Грани за рукав, в темноту, под прикрытие валежника. Здесь, в глубине, между стволами, были вечные сумерки, пахло плесенью, мхом и сырой древесиной.

Бран вел спутников через бурелом. Изредка поглядывая налево, видел сквозь ветви снег, сверкавший на прогалине.

Когда они оказались на другом конце поляны, Бран наконец остановился, переводя дыхание. Они стояли под высокой елью, со стороны прогалины их заслоняла густая поросль терновых кустов.

— Чего мы тут делаем-то? — не выдержав, возмутился Арнор.

— Прячемся, — отозвался Бран. — Тише. Говори тише.

— Но никого же нет, — не совсем уверенно возразил Грани. — Я ничего не вижу.

Сейчас увидишь, хотел сказать Бран, но не сказал. Ледяная ладонь сдавила ему горло. Он молча вытянул вперед руку. И, проследив за его указательным пальцем, юноши окаменели.

На поляну выбралось чудовище.

Оно остановилось под деревьями, на границе тьмы и света, недалеко от них. Оно стояло, подняв голову, и бурая шкура была как темное пятно. Потом оно фыркнуло, взметнулось на дыбы и зарычало, поводя огромной головой.

— Мамочка… — прошептал Грани. Его лицо сделалось как белый овал, даже глаза, казалось, побелели.

Сейчас он сделает что-нибудь.

Бран шагнул к нему и взял за руку. Приложил палец к губам. Посмотрел на остальных. Медведь перестал рычать. Опустился на четыре лапы. Постоял, принюхиваясь, а потом двинулся по краю поляны, под деревьями, словно корабль волну, рассекая мягкий снег.

Он идет прямо на нас.

Бран ощутил, как дернулась ладонь Грани. Увидал его помертвевшее лицо, лица других, на которых остались одни глаза. Миг — и Грани рванулся в сторону, Бран едва успел схватить его, рухнув вместе с ним на снег.

— Тихо, — едва слышно шепнул Бран, зажимая мальчику ладонью рот. — Тихо, Грани.

Сквозь переплетение ветвей они увидали косматую тушу. Медведь был как ожившая скала, как горный валун, покрытый шерстью. Они замерли, позабыв дышать, а он двигался мимо, за кустами: неторопливо, как хозяин. Как величавый морской корабль, чудище, покинувшее океанские глубины. Они смотрели, а его бурый бок проплывал перед глазами. Долго. Очень долго.

Целую вечность.

А потом он вдруг исчез. Они снова увидели снег, яркий, ослепительно белый. Чудовище прошло мимо — и не заметило их.

Они были спасены.

Стоя на коленях в снегу, Бран перевел дыхание. Ушел. Он ушел. Слава Тебе, Господи… это было так близко.

Когда медведь приблизился к стене валежника, Бран вскочил и поднял Грани.

— Теперь уходим, — приказал он. — Быстро. Только не бегите!

Они не успели пройти и десятка шагов, как страшный рев обрушился им на спины. Лес загудел, и с деревьев посыпался снег.

— Наши следы нашел, — промолвил Арнор. В голосе звучал неприкрытый ужас.

— Не бегите, — задыхаясь, повторил Бран. — На снегоступах все равно не убежать Тем более что пока он доберется до нашего следа, мы уже будем далеко.

Никто не ответил. Они шли, увязая в снегу, цепляясь ногами за ветви, и всеми владело единственное желание: броситься вперед сломя голову. И, чтоб ему не подчиниться, им приходилось напрягать всю волю. А рев зверя все летел им в след, подстегивая сердца и ноги.

Они шли очень долго. Лишь когда голос чудовища затих вдали, смогли умерить шаг. Грани отстал, а потом и совсем остановился, и Арнору пришлось вернуться к нему.

Бран уперся ладонями в колени. Закрыл глаза. Сердце колотилось, больно ударяясь о ребра, в ушах, пульсируя, шумела кровь.

— Вот это да… — пробормотал Хилдир. — Ничего себе…

Втянув в себя возух, Бран выпрямился. Хилдир стоял рядом, тяжело дыша, длинные золотистые волосы слиплись и висели неряшливыми прядями. На щеках пылали красные пятна.

— Что там с Грани? — спросил Бран.

— Ремень лопнул, на снегоступе, — нагнувшись, Хилдир набрал в пригоршни снега и окунул в него лицо. Отфыркиваясь, затряс головой.

— Неплохо погуляли, — чуть погодя усмехнулся он. — Счастье, что мы были с подветренной стороны, иначе обед ему был бы обеспечен.

Он посмотрел на Брана, а Бран — на него.

— Значит, это он и есть? — спросил Хилдир. — Это… это он и убивает людей у нас? Да?

— Думаю, что он.

— Клянусь богами, я не думал… даже не представлял, что… ну, словом…

— Что он — такой громадный?

— Ну… да. Да. Будто кит.

Хилдир помолчал, вглядываясь в лес позади.

— Значит, он вон какой, оборотень… Ну, а убить его можно? — его серые глаза блеснули, словно льдинки.

— Убить можно всех, — отозвался Бран. — Тем более что в прошлый раз я его ранил. Ты что, не видел кровь на снегу?

— Не-а, — Хилдир помотал головой. — Не до того было, — и, помолчав, он произнес:

— Значит, ранил. Это хорошо. Может, нам удастся прикончить эту проклятую тварь.

Его ожесточившийся голос удивил Брана.

— Эта тварь убила моего брата, — бросил Хилдир. — Летом. В клочки разорвала. А все из-за этой паршивой потаскушки!

— Из-за какой потаскушки? — удивился Бран.

— Да пигалицы этой, Уллы! — фыркнул Хилдир. Сдвинув брови, Бран уставился на него. Тот по-своему понял этот взгляд.

— Не доложили тебе еще, нет? Странно, у нас любят посплетничать. Эта паршивка спала с моим братом, пожениться собирались. Уж он так ее обхаживал, и чего только в ней нашел! Ведь дрянь же, ведьма, потаскуха, от земли не видать! Тварь сопливая!

— И что же произошло? — прервал Бран, хмурясь все сильней.

— А надоел ей он, вот чего. Раз поругались, другой… Ари, мой брат, черней тучи ходил. Он-то не говорил, но я видел: любит он ее, эту ведьму. А потом она оборотня приманила, наколдовала там чего, и он его убил! Не будь эта стерва дочкой Железного Лба — придушил бы собственными руками!

— Интересная история, — Бран смерил Хилдира взглядом. — И кто же это придумал? Ты сам, или помог кто?

Хилдир сощурился, лицо заострилось, стало резким, холодным, злым.

— Ты чего, колдун, хочешь сказать, что я вру?

— Избави Бог, — Бран старался говорить спокойно. — Я просто не пойму, как это она могла его приманить. Она же кроха, мне ростом по плечо, а этот медведь размером в половину конунгова дома. Она ему что, мясо кидала? Или малину, может быть? В таком случае, стоит у нее поучиться.

Они уставились друг на друга, будто два задиристых петуха, осталось только распушить перья да кинуться в драку.

— Вот ты, значит, как, колдун? Защищаешь, значит, ее, а? Видать, и тебя она уже того… Ну, смотри, не пришлось бы тебе отправиться следом за моим братом.

— За меня не беспокойся, — ответил Бран. — Я за себя как-нибудь постою!

— Вот еще, колдун, буду я беспокоиться, — начал Хилдир, но его перебил звонкий голос Грани.

— Эй! — крикнул мальчик, и они обернулись. Грани улыбался, щеки пылали, а растрепавшиеся рыжие волосы торчали в стороны.

— Солнце уж низко, — промолвил Арнор, подходя. — Идемте, что ли. Эх, и влетит мне от отца, он нынче собирался свинью резать, велел, чтоб я помог, а я…

— Зарезал уж и без тебя! — фыркнул Хилдир. Резким движением поправил на плече лук и зашагал вперед. Арнор и Грани, удивленные этой неожиданной вспышкой, вопросительно уставились на Брана. Вернув им взгляд, тот только пожал плечами.

Глава 17

Уже смеркалось, когда они воротились из лесу. Пройдя через рощу и миновав реку, остановились около ворот.

— Может, пойдешь к нам? — спросил Брана Арнор. — Мой отец тебя все время приглашает.

Бран живо представил себе, как начнутся разговоры и расспросы, и покачал головой:

— Лучше потом, не сегодня.

— Ты разве не голодный? — удивился Грани. — Я лично как собака, скоро зубами лязгать начну.

— Да ничего, — Бран пожал плечами. — Зайду попозже в к конунгу в дом, там и поем.

— Ну, смотри, — сказал Арнор. — А то давай к нам, отец обрадуется, правда. Заодно и с родичами тебя познакомлю.

— Спасибо. Ладно. Я подумаю.

Возле огородов они разошлись. Пройдя по тропинке несколько шагов, Бран оглянулся, но его спутники уже исчезли в темноте. Вздохнув, он побрел к старой кузнице.

Дверь заскрипела, когда он толкнул ее ногой. Внутри караулили тьма и холод. Бран стащил с плеча лук и колчан со стрелами. Какой собачий холод. Надо было пойти с Арнором, чем тут сидеть. И есть ужасно хочется… Хоть огонь, что ли, разжечь, все ж-таки веселее.

Бран разворошил ногой вчерашние угли, взял с маленькой поленницы в углу несколько деревяшек и бросил в очаг. Опустившись на корточки, снял с шеи прозрачный камень на цепочке, зажал между ладонями и поднес к поленьям. Вспыхнувший через мгновенье яркий свет Бран скорее угадал сквозь сомкнутые веки. Ощутил жаркое дуновение, словно кто-то пронес раскаленный прут совсем рядом, вблизи лица. Весело затрещало дерево, и Бран открыл глаза.

В сердце камня светился ослепительно белый, быстро потухающий огонь. Бран стиснул пальцы и стал смотреть на пламя, взбирающееся по поленьям.

Лишь когда камень перестал отдавать тепло ладони, Бран разжал руку. Надел цепочку на шею. Огонь потрескивал у ног, темнота отступила в углы, поэтому и без того небольшое пространство кузницы сузилось, стало еще меньше.

Бран со вздохом растянулся на старой медвежьей шкуре. По потолку, колеблясь, ходили причудливые тени. Он думал обо всем сразу — и ни о чем. Стена валежника. Медведь, его бурый бок, плывущий перед глазами. Если бы он нас учуял, мы бы… Вспомнилось помертвелое лицо Грани, потом глаза Хилдира. Я не должен был тащить их с собой. Ведь если бы учуял, он бы нас разорвал. Не уверен, что я смог бы и в этот раз с ним справиться, он теперь, наверное, злой. Эта кровь на снегу… видно, после нашей стычки. Ведь его же некому лечить, у него ведь нету Уллы.

Улла. В сердце будто плеснула теплая волна, темнота взглянула на него Уллиными темными глазами. Сволочь этот Хилдир, такие гадости про нее несет. Небось, и брат его был такой же, вот она его и послала — и правильно сделала.

Незаметно для себя Бран задремал.

Его разбудил стук в дверь. Он сел и, машинально нащупав на соломе меч, за рукоять подтащил к себе. Стук повторился.

— Кто там? — спросил Бран. — Кто это?

— Бу-бу-бу, — забубнили за дверью. — Бу-бу-гу!

— Чего? — крикнул Бран. — Ничего не понимаю. Да кто там?

Снаружи послышалась возня.

— Это я, Харалд! — рявкнул бас. — Помнишь меня, аль нет? Отвори, сделай милость!

Бран вскочил. Похоже, что-то случилось. Тревога, как проснувшаяся змея, вдруг шевельнулась в глубине сердца.

Отбросив подпиравшее дверь бревно, Бран ступил на порог. Морозная ночь дохнула в лицо. На тропе перед кузницей стояли двое. Харалд со своими богатырскими плечами и громадным ростом смахивал на выходца из Етунхейма. Подле Бран увидал раба, державшего факел и корзинку.

— Здравствуй, уважаемый, — Бран снизу вверх взглянул на Харалда. — Случилось что-нибудь?

— Ничего не случилось, колдун, — пророкотал великан. — Просто конунг меня к тебе послал. Дозволишь войти?

— Конечно, входи, — Бран посторонился.

Харалд, протиснувшись в сарай, осторожно распрямился. Кузница была мала ему, как нора барсука была бы мала медведю.

— Садись к огню, — пригласил Бран.

— Благодарствую, — воин сел на полено возле очага. Раб остался стоять у двери.

— Да-а, — протянул Харалд, озираясь. — Однако и холодно у тебя тута, парень. И как ты не мерзнешь?

— Привык, — ответил Бран. — Так с чем ты пришел, уважаемый? Ты вроде говорил, что тебя конунг сюда послал.

— А-а, ну да, ну да, — подтвердил воин. — Знамо дело. Эй, Серый! — окликнул он раба. — Поди сюды! Живо!

Раб подошел, и Харалд взял из его рук корзину.

— Вот, парень, — прогудел Харалд. — Это конунг, значится, тебе велел передать. Да еще приказал кланяться и сказать, штоб ты зла за давешнее не держал. Горяч он больно, да и выпил тогда лишку, вот и раскочетился. Он, слышь, пока ты лежал, приходил на тебя поглядеть, Улла его позвала. Ну, и получил он, это, значится, доказательства-то свои.

Харалд улыбнулся, блеснув зубами. Поставил корзину на пол, вынул кувшин и протянул Брану.

— Ну, что же, — ответил тот, — спасибо. Можешь конунгу передать, что я не сержусь.

"И что он козел". Но этого, конечно, Бран вслух не сказал.

Воцарилась молчание. Бран стоял, держа в руках кувшин, и глядел на собеседника, а Харалд глядел в огонь. Золотые блики освещали его широкое лицо, золотили густую темно-русую бороду. Ну и громадина. Если захочет, он, пожалуй, сможет меня закинуть на крышу одной левой!

— Если ты не против, уважаемый, — сказал Бран, — то оставайся, поужинай со мной, пива выпей вот. — Бран встряхнул кувшин. Изнутри донесся глухой булькающий звук, и воин оживился.

— Отчего ж, — он погладил бороду. — Когда хороший человек просит, чего же не остаться.

И, обернувшись, приказал рабу:

— Ты, Серый, ступай себе, ты мне, слышь-ка, боле не нужон.

Раб поклонился и скользнул в темноту. Харалд подбросил в огонь полено, языки пламени взметнулись, сыпанув оранжевыми искрами. Бран сел на солому и протянул гостю кувшин:

— Пей, уважаемый.

— Благодарствую, — тот принял посудину. Сделав большой глоток, вытер усы ладонью.

— Теперь ты, колдун, — предложил он. — Хорошее пиво.

— Нет, спасибо. Оставь у себя.

— Чего ж так?

— Не хочется. Есть будешь?

— Нет, спасибочки, колдун, я уж сыт. Не то ночью лешие приснятся.

— Ладно, как знаешь. А я, пожалуй, поем.

Харалд, усмехнувшись, отпил из кувшина. Бран развязал корзинку. Там оказались сыр, овощи, рыба и лепешки.

— Мясо, слышь-ка, кончилось, — Харалд поставил кувшин на пол, — уж не обессудь.

— Ничего, — Бран впился зубами в лепешку.

— Ишь, оголодал, — заметил Харалд. — Может, все же желаешь хлебнуть?

— Нет, пей один, я не буду.

— А што так?

— Да уж так. Сказать по правде, я это пиво терпеть не могу. Лепешку хочешь?

— Не-е. Ты кушай, кушай, молодой ишо, тебе надо есть. Сколь тебе зим минуло, коли не секрет?

— Не секрет, — Бран пожал плечами. — Мне семнадцать… будет скоро.

— Стало быть, ты мне в сыны годишься. Моему старшому, слышь, давешним летом восемнадцать стукнуло. Женить хотим, да вот Железный Лоб пока не отпускает.

— А он что, тоже здесь, твой старший сын?

— Ага, в дружине.

— Ты чего, конунгу родич?

— Не-а. Это, слышь-ка, Сигурд Ярл евонный родич, да Старый Бьорн, да Олаф Светлый, а я — нет.

Харалд помолчал, а потом с усмешкой прибавил:

— От этого, колдун, Один меня миловал.

Бран покосился на него, но решил ничего не говорить.

— Скажи, сделай милость, — обратился к нему воин, — как зовут тебя? А то я все "колдун", да "колдун", негоже как-то.

— Меня зовут Бран.

— Эк, не по-нашенски. Ты, стало быть, издалека?

— Точно.

— Ну, и как вам там при Краснобородом-то живется, а? — осведомился Харалд.

Да уж лучше, чем при вашем чокнутом, хотелось ответить Брану — но он этого не сказал, а сказал совсем другое:

— Нормально. Эйрек хороший человек. Справедливый и уравновешенный. Не то что…

— Да-а, — Харалд погладил бороду и отхлебнул из кувшина. — Наш-то, слышь, и ране был не мед, а уж теперича… — Харалд махнул рукой. — Как вся эта катавасия завертелась, да как старшого своего он потерял, озверел совсем, как есть озверел.

— Когда погиб его сын?

— Да в конце лета. Его в конце лета эта тварь прикончила, а до того, за месяц где-то, дружка евонного разорвала, Ари, Свартова сына, старшого тоже. Может, ты брата евонного знаешь, Хилдиром кличут.

— Да, — ответил Бран. — Знаю.

Он поймал любопытный взгляд Харалда.

— Разумеется, знаю, — посмотрев ему в глаза, повторил Бран. — И твоего младшего сына тоже знаю, Грани, и Сигурдова. Нынче мы с ними в лес ходили. Ты ведь, конечно, об этом уже слышал?

Харалд широко осклабился:

— Не проведешь тебя, парень. Умный, даром, что малец. Слыхал, как не слыхать. Тут же мне и доложили, как вы, стало быть, ушли. Да и Грани недавно возвернулся, такие чудеса рассказывает, аж мороз по коже. Правда, ай нет?

— Ну, я же не знаю, что он рассказывает, — отозвался Бран.

— Будто оборотня вы видели.

— Медведя? Правда, видели.

— Потом он еще сказывает, слышь, будто ты оборотню глаза отвел, он вас и не приметил.

Бран вскинул голову.

— Еще чего, — сдвинув брови, ответил он. — "Глаза отвел" — придумает тоже! Он что, старая бабка, Грани твой? Просто мы стояли за кустами и с подветренной стороны. Да ты Арнора с Хилдиром спроси, они знают.

Харалд улыбнулся.

— Ты не серчай, — его низкий голос звучал примирительно. — Мальчонка он ишо, Грани-то, испужался шибко, вот и померещилось. — Харалд встряхнул кувшин. Внутри гулко плеснула жидкость. Пока Харалд пил, была тишина, Бран снова принялся за еду.

— Ребята сказывали, он ростом с сосну, оборотень-то, — Харалд вытер губы рукавом.

— Ну, не с сосну, конечно, но очень большой, — ответил Бран. — Я ведь уже говорил.

Бран снова смолк. Он не глядел на Харалда, но знал, что тот смотрит на него.

— Экий ты молчун, парень, — Харалд покачал головой, — слова из тебя не вытянешь.

— Да ты и так все знаешь, — отозвался Бран, — тебе уже все рассказали. Чего же еще?

— Одно дело они расскажут, другое дело — ты. Ну, вот как, к примеру, ты узнал, что оборотень к вам идет? А? Как ты вообще это делаешь?

Бран перестал жевать.

— Как, да как! — воскликнул он. — Достали вы меня! Никак! Еще вопросы будут?

— Ладно тебе, белая горячка, — пророкотал Харалд. — Прям как мой Грани. Коли не хочешь, так и не будем об том.

Бран повел плечами. Минуту было тихо.

— Извини, что я так, — первым нарушил молчание Бран. — Мне просто надоели эти вопросы. Люди смотрят на меня, как на пугало. Думаешь, приятно? А я вовсе никакой не колдун, а обычный человек, только… Ну, только я умею чуть больше других, вот и все. Родился я таким, что поделать.

— Ладно, — сказал Харалд.

Они снова замолчали.

— Ну, я пойду, пожалуй, — через пару минут промолвил Харалд.

— Обиделся? Извини, что я вспылил.

— Да не, обижаться не на что. Просто поздно уж, пора и честь знать.

Они посмотрели друг на друга.

Харалд говорил правду. Впитав всю гамму его чувств, обиды Бран не ощутил. Ни намека.

— Постой пока, — сказал Бран. — Не уходи. Я просто хотел… по правде говоря, мне нужна помощь.

Харалд вскинул брови:

— Изволь. Как говорится, чем могу. Што ж за помощь?

— Мне нужно… в общем, узнать кое-что.

— Што, к примеру?

— Про некоторых тутошних людей.

Брану почудилось, что он уловил иронию, мелькнувшую у Харалда во взгляде.

— Это не из любопытства, — заверил он. — Я конунгу слово дал, в смысле, что постараюсь поймать того, кто убивает.

— Оборотня-то? Ты и впрямь думаешь, будто это кто-то их наших?

— Я этого не говорил. Я вообще не верю в оборотней, и тебе не советую.

— Ну, а кого ж тогда ты ловишь-то? — удивился Харалд. — Коли не оборотня, так кого?

Бран помолчал, кусая палец.

— Если бы знать, — ответил он. — Есть у меня тут на примете, но это подозрения, не больше. Кто-то уже дважды пытался меня убить, один раз я его даже за руку держал. Но вот кто он, пока не знаю.

— Одного я не пойму, — промолвил Харалд. — А што ж медведь? Коли то не оборотень, с медведем-то как? Ведь не приснился же он нам?

— Ну, уж нет, — Бран усмехнулся. — Такое приснится, не проснешься потом. По правде говоря, я не знаю. Это, скорее всего, просто совпадение.

Харалд провел рукой по лбу, и глаза затуманились. Бран вдруг снова ощутил укол тревоги.

— Ты чего? — спросил Бран.

— Голова штой то закружилась. Перепил, должно.

— Может, воды дать?

— Да не, — воин попытался улыбнуться, но это вышло неестественно. — Все прошло.

Он поставил кувшин на пол. На скулах горели красные пятна, будто от пощечин.

— Совпаденье, говоришь? — спросил он Брана. — Ну, не знаю, чудно больно. Уж так это все, — он покрутил в воздухе рукой, — на колдовство смахивает.

И, помолчав, добавил:

— У нас тут тоже есть такие, што в оборотня не верят. Говорят, медведя сюда кто-то приманил.

— Ну и кто же? — хмуро спросил Бран.

— Говорят, што будто Улла, — Харалд пожал плечами. — То люди болтают, не я.

— Знаю я тех людей, зубы бы им пересчитать. Ты что, тоже в это веришь?

— Я-то? Не-е… Я вообще во всякое колдовство того, не шибко верю. А Улла хорошая девчушка, слышь, хоть, конечно, чудная малость, но хорошая. Она у нас лечит всех. Грани моего летом от верной смерти спасла. Пес я буду, чтоб в такое про нее поверить.

И снова он провел по лбу рукой. Снова его губы побелели, а глаза на миг утратили блеск.

— Мутит меня што-то, — признался воин. — Верно моя баба говорит, будто пьяница я.

— Надо было поесть, тогда бы не тошнило. Хочешь?

— Не-е, — отмахнулся тот. — Куда уж есть, я и без того по горло.

— Может, все-таки выпьешь воды?

— Благодарствую, потом, — Харалд тряхнул головой. На лбу блестели капли пота.

— Да-а, — промолвил он. — У нас, слышь, про всех немало сплетен идет. Скушно, вот и сочиняют.

— И про кого же?

— Да про всех, про кого ни кинь. Хоть и про меня, к примеру.

— Ну, а вот про Кнуда, скажем? — спросил Бран. — Про Кнуда у вас чего говорят?

— Про Хромого-то? — кажется, Харалд удивился. — Да разное. Ну, што до того, будто он на Гейрова сына порчу навел, брехня. Я этого Бормотуна сызмальства знаю, он всегда был такой, — Харалд постукал по лбу костяшками пальцев. — И што будто Кнуд к парням за этим за самым делом подъезжает… тьфу ты, срам! — так это тоже брехня. Я сам видал, как он с… Ладно, то неважно. Ну, а коли ты насчет Железного Лба, — Харалд понизил голос. — Это, брат ты мой, не сплетни, а чистая правда.

Харалд вытер лицо рукавом.

— Фу-у… — его грудь тяжело вздымалась. — Што-то душно. Вот ведь леший… и в глазах темно. Ну, теперича пришибет меня моя баба. Опять, скажет, напился, пьяница.

— Так что насчет Железного Лба? — поторопил Бран.

— А ты што, выходит, не слыхал? — Харалд перевел дыхание. — Ну и ну-у… неужто не разболтали… Так ведь Кнуд же — его сын.

Бран вытаращил глаза.

— К-кто? — спросил он.

— Кнуд, знамо дело.

— Как это может быть? Кнуд ведь раб.

— Ну, а то. Раб, конечно, хотя с ним у нас никто… не связывается. Кроме Видара, может быть. Поживешь тут… поболе, так увидишь. Хошь он и раб, а все ж таки… — Харалд глотнул. Его лицо было багровым.

— Но как же так? — сказал Бран. — Что, ваш Железный Лоб — совсем уже? Он, может, не знает, что Кнуд — его сын?

— Знает, знает… получше нас.

— Как же он может собственного сына в рабах держать?

— Наш Железный Лоб, братец ты мой… он все может, — Харалд покивал головой. — Вот поживешь тут с мое, так…

— Избави Господи! — вырвалось у Брана. Не ответив, Харалд закрыл глаза и перевел дыхание.

— Железный Лоб, он много… чего может, — голос Харалда срывался. — Мать-то у Кнуда рабыня была… ну, вот он и…

Он вдруг покачнулся, хватая воздух ртом, скрюченными пальцами вцепился в одежду на груди. Из горла вырвался хриплый, сдавленный стон, а на губах показалась пена.

— Што-то… худо мне, парень… — выдавил Харалд. — Уж лучше… я пойду…

Он начал подыматься — тяжко, как больной. Бран подхватил его под локоть, пытаясь поддержать. С таким же успехом он мог поддерживать падающую сосну. Каменной тяжестью Харалд навалился Брану на плечо, и тот пошатнулся, едва устояв на ногах. Харалд сделал шаг, еще шаг, потом его тело скрутила судорога, и он рухнул наземь, увлекая Брана за собой.

Они упали на мерзлый пол. Харалд хрипел и дергался всем телом. Пятки скребли землю, в волосы набилась солома. Он изогнулся, напряженный, как струна, и Бран, изумленный и растерянный, тщетно пытался удержать его за плечи.

А потом Харалд вдруг затих. Агония прекратилась Он лежал, раскинув руки, с закрытыми глазами и запрокинутой в смертельной муке головой.

Бран положил ладонь ему на грудь.

— Харалд… Харалд, — словно со стороны Бран услыхал свой колеблющийся голос. — Да что с тобой? Что случилось?

Харалд не отвечал. Он был без сознания.

Глава 18

Харалд умирал.

Бран сидел рядом и глядел на него сверху вниз. Тело Харалда окаменело, пена вместе с кровью выступила на закушенных губах. Он больше не бился, не шевелился вообще, только редко, слишком редко, всей грудью, всем телом втягивал воздух: вдох, еще вдох, еще… Вдохи — один мучительней другого, а между ними — длинные паузы. А потом не будет вдохов, внезапно понял Бран. Будет только пауза. О, Боже…

— Боже, что мне делать? — Бран лихорадочно огляделся. В сарае было темно, языки пламени едва шевелились в очаге. Они, казалось, тоже умирают.

Харалд застонал. По телу пробежала судорога, веки дрогнули, и на Брана поглядели неживые белые глаза.

Если я буду сидеть, если буду тут сидеть, это ему уж точно не поможет!

Бран рванулся к выходу, даже не накинув плащ, выскочил наружу, в ночь и мороз. Сделал пару шагов — и лицом к лицу столкнулся с каким-то человеком. Пригибаясь, тот метнулся прочь, но Бран нагнал и схватил незнакомца за плечо.

Это был раб, пришедший с Харалдом. Он попытался вырваться, но Бран дернул его к себе. Из темноты, как две луны, на Брана уставились его выпученные глаза.

— Ты здесь чего? — прохрипел Бран. — Подслушивал?

Раб забормотал, клацая зубами.

— Слушай меня! — Бран тряхнул раба. — Иди и приведи сюда младшую хозяйку, Уллу. Понял?

Раб молчал и в ужасе таращился на Брана.

— Ты понял?! — встряхнув его, крикнул Бран.

— По-по… понял…

— И не вздумай сбежать, а то я тебя в жабу превращу! Если через пять минут Уллы здесь не будет, пеняй на себя, ясно? Из-под земли достану! Всю оставшуюся жизнь на болоте проквакаешь, ясно, или нет?

— Ва-ва-ва… — ответил раб. — Я… ясно…

— Бегом! — Бран толкнул раба, и тот упал в сугроб. Неуклюже выполз из снега — и помчался по тропинке в сторону домов.

Через секунду он исчез в темноте.

Когда Бран вернулся, Харалд лежал в прежней позе. Бран опустился на колени и прижал пальцы к его шее. Ощутил, как трепыхается сердце Харалда — точно бабочка в паутине. Услыхал, как дыханье прорывается сквозь стиснутые зубы.

Бран бросился к бадье и набрал воды в ковш. Вернувшись к умирающему, попытался разжать ему зубы и влить воду в рот.

Тот вдруг захрипел, и лицо перекосилось. Веки поднялись, открыв незрячие глаза. Страшный взгляд уперся Брану в лицо, рука воина вцепилась в его руку. Пальцы сжались с такой силой, что захрустели кости.

Клокочущий стон родился в груди Харалда. Губы задрожали, тело заходило ходуном. Прошла целая минута, прежде чем Харалд вытолкнул из себя первое слово.

— Пиво… — его неподвижные глаза вонзились в пространство. — Пиво…

Веки опустились и снова поднялись. Протяжный вздох через оскаленные зубы. Пена на губах.

— Где… ты… — простонал Харалд. — Не вижу… я…

— Здесь, — Бран ухватил его руку. Вены на ладони Харалда были как черные веревки. — Я здесь, с тобой.

— Это… тебя… — услышал Бран. — Тебя…

Глаза закатились, Харалд дернулся, выгнулся всем телом, кровь заструилась изо рта. Грудь поднялась, опала, снова поднялась… Железная хватка ослабла, и рука воина сделалась безвольной, будто соломенный жгут.

— Клянусь тебе, — сказал Бран, — я найду того, кто это сделал. Я за тебя отомщу, слышишь? Я найду ту сволочь, которая все это творит! Клянусь! Пусть это будет хоть сам Локи — я его найду! Слышишь меня, Харалд? Ты слышишь меня?

Отдаленный шум коснулся слуха Брана — словно звук множества голосов. Харалд не ответил и не поднял век. Его рука повисла в ладони Брана. Но Харалд дышал, все еще дышал, и был еще жив, когда толпа вломилась в кузницу.

Распахнувшись, дверь грохнула о стену. Высокий, широкоплечий русоволосый парень, перешагнув порог, застыл в проеме. Его глаза непонимающе уставились на Брана. Потом юноша бросился вперед, упал рядом с Харалдом на колени и коснулся его груди.

— Отец, — позвал юноша. — Бать, слышишь?

В ответ — мучительный вздох, похожий на стон. Парень отдернул руку.

— Батя… ты чего? — тихо выговорил он.

Тем временем в сарай набились люди во главе с конунгом. Они стояли молча, подымая факелы, казалось, даже воздух пропитался их враждебностью.

— А ну, расступитесь, — велел низкий женский голос. — Дайте пройти.

Народ подался в стороны, и Улла уверенно протиснулась вперед.

— Отойдите, — приказала она. — Не нависайте, дайте ему дышать.

Люди подчинились. Улла присела перед Харалдом, лицо было строгим, и глаза смотрели вниз. Она сняла с плеча холщовую сумку. Достала флягу.

— Воды, — велела Улла, и Бран протянул ей ковш. Не глядя на него, девушка влила воду во флягу. Склонилась к Харалду — и замерла, всматриваясь в изуродованное судорогой лицо. Брови сдвинулись, она коснулась артерии у воина на шее, а потом прикусила губу.

Встретив ее взгляд, Бран все мгновенно понял. Умер, увидел Бран в ее глазах.

— Он умер, — вымолвила Улла.

Повисла тишина. А в следующий миг, выхватив кинжал, сын Харалда кинулся на Брана и повалил навзничь. Бран успел заметить, как тот заносит нож. Свободной рукой сын Харалда вцепился Брану в горло.

— Сволочь! — рычал парень. — Убью!

Бран боднул его в переносицу. Противник охнул, и хватка на мгновение ослабла. Лезвие рассекло воздух в опасной близости от лица, Бран едва успел перехватить вскинутую руку. Чужая ладонь опять сдавила Брану горло. Парень пытался ткнуть Брана ножом, но тот держал его запястье. Они боролись, дрожа от напряжения. Бран чувствовал, что задыхается, перед глазами вспыхнули, завертелись огненные пятна. Парень навалился сверху, будто глыба. Сложением он был в отца, а бешенство утроило его силы, и Бран начал сдавать. Он понимал: долго ему не продержаться. Еще немного, и…

Его спас конунг.

— Довольно! — рявкнул он. — Разнимите этих! Живо!

Чьи-то руки оторвали нападавшего от Брана. Исчезла ладонь, давившая на горло, и в легкие Брана хлынул воздух. Уткнувшись лбом в солому, он мучительно закашлялся.

— Сцепились как бабы, — бросил конунг.

Бран поднял голову. Конунг смотрел, сверкая гневными глазами. Сын Харалда сидел поодаль, на земле. Бран встретил его бешеный, совсем волчий взгляд. Секунду они глядели друг на друга, а потом сын Харалда опять метнулся к Брану. Лишь чудом его успели перехватить.

— А ну, довольно! — крикнул конунг. — Это вам не балаган! В моем доме все будет по закону, ясно? — и, обратившись к Брану, произнес:

— Подымайся, колдун. Идем.

Бран встал. Толпа, молчаливая и враждебная, сурово смотрела на него.

— Я его не убивал, — сказал Бран.

— Разберемся, — ответил конунг.

К дому конунга подошли в молчании. Впереди шагали Бран и трое конвоиров, за ними на носилках несли Харалда.

Было ясно, безветренно, был сильный мороз, и без плаща, в одной рубахе, Бран сразу продрог до костей. От света факелов снег превратился в кровь. Бран обернулся, и конвоиры вскинули мечи. Длинные лезвия блеснули отраженным огнем, они были, как языки ледяного пламени. Пламя танцевало у людей в глазах, бликами скользило по рукам, по волосам и одежде.

По застывшему лицу Харалда.

Понурив голову, Бран обхватил себя руками, стараясь унять озноб. Это не помогло, и когда они подошли к порогу, Брана сотрясала дрожь.

Дверь в дом оказалась распахнута настежь. Свет изнутри, желтый и колеблющийся, стелился по снегу, словно грязный ковер. У входа стояли люди с факелами. Отделившись от толпы, вперед кинулась высокая женщина. Подбежала к Харалду, и воины, несшие труп, остановились. Женщина замерла. Уставилась в его мертвое лицо. Сгорая, трещала в факелах смола. Прошла минута, другая, а женщина все смотрела. Потом протянула руку и поправила прядь волос у мертвого на лбу. Глаза расширились. Рухнув на колени, она припала щекой к волосам мертвеца, вцепилась в его одежду, и страшный, совсем звериный вопль вырвался из горла.

Люди остолбенели, стояли и молча смотрели на нее, а она все кричала и кричала, и кричала… Наконец, шагнув вперед, один из воинов обхватил ее за плечи и повел прочь. Она подчинилась, словно этот крик отнял у нее все силы, шатаясь, прошла мимо Брана, но даже не увидела его.

Она первая переступила порог, а следом внесли Харалда. Ведомый конвоирами, Бран вошел в дом.

В напольных лампах горел огонь. Люди толпились у порога, возле стен, сидели на лавках, даже на столе. Никто не проронил ни слова. Харалда опустили на лежанку у стены. Женщина оказалась рядом. Опустившись на колени, взяла его безвольно свесившуюся руку. Толпа стояла, будто монолит, и множеством глаз таращилась на Брана. Всем своим существом он ощутил ее молчаливую вражду.

А потом он заметил Грани. Тот стоял поблизости и глядел на своего мертвого отца. На лице Грани застыло безмерное удивление. Бран посмотрел, Грани поднял глаза, их взгляды, встретившись, не расходились очень долго — и от того, что увидал в глазах Грани, у Брана оборвалось сердце.

— Эх, надо было мне все ж таки вас повесить, — уронил конунг.

Он сидел возле стола. Острые, как буравчики, глаза, не мигая, воткнулись в Брана.

— Пустите его, — велел конунг стражам. — Чай, не убежит.

Конвоиры подчинились, и Бран сразу повернулся к конунгу:

— Я его не убивал. Клянусь.

— Это мы уже слыхали, колдун, — сказал конунг. — Да только одних-то слов маловато будет.

— А что, тебе опять нужны доказательства? — возразил Бран — и прикусил губу. Это прозвучало насмешкой, а смеяться сейчас ему вовсе не хотелось. Ни над кем, даже над конунгом.

Конунг нахмурился, глаза превратились в злые щелки:

— Я на твоем месте поостерегся бы, колдун. Или совсем стыда у тебя нет?

Бран поглядел на Харалда, на безжизненное тело, простертое вдоль лавки. На запрокинутую голову и свесившуюся руку.

— Я не издеваюсь, — ответил он. — Но… ты прав. Ты прав. Только на этот раз у меня нет никаких доказательств. И свидетелей тоже нет.

Конунг сидел, постукивая по полу ногой.

— Нету, говоришь? — отозвался он. — А Серый?

— Кто такой Серый?

— Да раб. Харалдов раб, — по губам конунга скользнула жесткая усмешка. — Ой-ой, колдун, а ты, видать, не знал. Дал, видать, маху, а, колдун? Облажался! Серый слыхал, как вы ссорились, он у двери хозяина ждал, ну, и подслушал вас. Он вечно подслушивает, Серый-то, уж он такой. Подслушивает и подсматривает. Слыхал он, все слыхал, колдун. Вот так.

Бран остолбенел. Он чувствовал людские взгляды и чувствовал, как наливается яростью толпа.

— Я… не понимаю, о чем ты, — услыхал он свой внезапно севший голос. — О чем ты говоришь, конунг?

Торгрим посмотрел на Брана с отвращением.

— Все дурочку валяешь, да, колдун? — ответил он, сдерживая злость. — Даже теперь не признаешься? Трус!

— Мне не в чем признаваться. И я не трус, не больше, чем все остальные. Но если уж дело так пошло, я имею право знать, в чем меня обвиняют. Что тебе сказал этот раб?

— Здесь я вопросы задаю! — рявкнул конунг. — Щенок! Выучись сперва со старшими говорить!

— Извини, я не хотел грубить. Но я действительно ничего не понимаю. Этот раб… Серый, он, наверное, и правда подслушивал под дверью, я тоже так подумал, когда наткнулся на него… ну, не важно. Но мы с Харалдом не ругались. Нам с ним нечего делить. До сегодняшнего дня я с ним был едва знаком. Этот раб говорит неправду. Не знаю, зачем, но он врет. И потому я тебя прошу, конунг: позови этого раба. Пускай он здесь повторит все, что рассказал. Пусть посмотрит мне в глаза — и повторит. Я тоже хочу услышать, что сделал такого ужасного. Пожалуйста, конунг. Я только об этом тебя прошу.

Конунг уставился на Брана, но тот взгляда не отвел.

— Что ж, — сказал Торгрим наконец, — это можно. Эй, Серый! Серый! Где ты там?

Молчание. Люди начали оглядываться.

— Здесь он, иль нет? — нетерпеливо спросил конунг. — Куда запропастился, пес его…

Никто не ответил. Раб не появлялся. Конунг повернулся к воинам, стоявшим неподалеку.

— Олаф, — позвал конунг, — найдите-ка его. Только не бейте, просто приведите сюда. Да скажите, чтоб не боялся, никто ничего ему не сделает, и колдун тоже. Давайте поскорей.

Мужчины направились к двери.

— Мы его отыщем, колдун, будь спокоен, — пообещал конунг.

— Надеюсь, — отозвался Бран.

Повисла тишина, медленно потянулись минуты. Устав стоять, толпа разбрелась. Все, кто стоял, уселись на лавки, на табуреты около стола, на ногах остались лишь Бран и конвоиры.

Прошло с десяток минут, и терпение конунга лопнуло.

— Да где ж они, за смертью их только посылать. Так чего ж, колдун? — конунг небрежно облокотился о стол. — Говоришь, не ссорились вы с ним?

— Нет, — ответил Бран. — Мы не ссорились, просто разговаривали.

— Ага, разговаривали. Ясно. Значит, вы просто разговаривали, а потом он просто упал и умер, так?

— Нет, не так! — вспыхнул Бран — но взял себя в руки. — Не так. То есть, не совсем так. Видишь ли, пиво, которое он принес, было отравлено. Я так думаю, больше просто ничего не остается. И Харалд то же самое подумал. Он мне это сказал перед… перед смертью. Из того, что он принес, он пил только пиво, понимаешь? Есть он не стал, а вот пиво выпил. Ну и…

— Пиво, говоришь? — конунг сощурился. — Ладно. Допустим. Ну, а почему тогда ты жив? Ты его не пил?

— Нет.

— Почему? — конунг подался вперед. — Потому что знал, что оно отравлено? Потому что ты его сам и отравил? А? Да?! Отвечай, колдун! Разве не так все было?

— Нет!

— Ты сам пиво отравил! И дал Харалду выпить! Раб тебя видел, колдун! Он за вами подсматривал! Отвечай, зачем ты это сделал?! Отвечай мне, ну! Говори, прежде чем мне тебя повесить! — конунг ударил себя кулаком по колену. Старший Харалдов сын вскочил, некоторые из сидящих присоединились к нему. Поднялся сильный шум.

— Тихо! — гаркнул конунг и ладонью хлопнул по столу. — Замолчите, сам разберусь! А ты, колдун, не запирайся. Ишь, щенок! Харалд-то к тебе хорошо относился, сам к тебе вызвался пойти. А ты, значится, и отплатил ему… Эх, ты…

— Я его не убивал! — крикнул Бран. — Я его не убивал, и яду ему не сыпал! Раб врет, Харалд умер случайно! Это я, я должен был быть на его месте. И вообще, разве же не ты мне всю эту провизию послал, а, конунг? Харалд говорил, что ты. Что ты зла просил не держать, и так далее. Я к пиву даже не прикасался. Я его не переношу, никогда не пью, вот Харалд его себе и забрал. Он же не знал, что… Он ведь отсюда его принес. Кто же мог подозревать, что оно отравлено!

Конунг медленно выпрямился на табурете.

— Ты на что это намекаешь, колдун? — с угрозой молвил он. — Что-то в толк я не возьму.

— Я не намекаю, — стараясь говорить спокойнее, отозвался Бран, — лишь говорю, что это пиво мне послал ты. Разве не так?

— Ты чего ж, щенок, хочешь сказать, будто я туда яду подложил? Будто это я пытался тебя отравить? Так, что ли?

— Ну, а почему и нет? Ведь ты-то считаешь способным на такое меня. Ну, а если я способен — почему же не способен ты? Тем более, что ты меня терпеть не можешь. Причина, как, говорится, налицо.

Стало очень тихо. Конунг уставился на Брана.

— До чего же наглый щенок! — выговорил конунг. — Нет, подумайте, а? Как ловко и меня сюда примазал… Ладно, твоя взяла. Если уж такое дело… Хедин, подойди-ка. — Конунг обернулся к сидящим у стены мужчинам. Один из них, молодой, светловолосый, вскочил и приблизился к нему. Конунг что-то ему сказал, тот, кивнув, взял с лавки плащ и пошел к выходу.

Дверь захлопнулась у него за спиной, но сразу же опять отворилась. Впустила в дом клуб пара, а в нем — людей, с которыми ушедший разминулся у порога. Пришельцы громко топали ногами, отряхивая снег.

— Наконец-то, — заметил конунг.

То был Сигурд Ярл, и с ним двое парней. В одном, помладше, Бран узнал Арнора, другой оказался Брану незнаком.

Сигурд приблизился к мертвому. Наклонился, на минуту застыл над ним, а после выпрямился. Взгляд его скользнул по Брану, и Сигурд нахмурил брови.

— Ну што, Серого сыскали? — спросил он конунга.

— Нет еще.

— А давно ищут-то? — Сигурд сел на скамью подле Грани и положил руку юноше на плечо.

— Да с полчаса, — в голосе конунга звучала досада. — Не пойму, куда этот пес запропастился.

Молчание. Быстрый взгляд из-под бровей в сторону Брана. Сигурд произнес:

— А што паренек-то говорит?

— Ясно, чего, — конунг усмехнулся. — Не виноват, говорит, и точка. И, вообще, он, слышь, уверяет, будто это я собирался тут всех перетравить.

— Неправда! — вспыхнул Бран. — Я ничего подобного не говорил!

Конунг опять усмехнулся:

— Ну, стало быть, я вру, колдун.

— И этого я тоже не говорил, — Бран повернулся к Сигурду и произнес:

— Я никого не обвиняю. Только говорю, что я не убивал. Вот и все. И я не…

— Ладно, колдун, — с досадой перебил конунг. — Мы слыхали уже, чего ты там…

Скрипнула дверь, и все обернулись. Воины, перешагнув порог, приблизились к конунгу. Один из них, склонившись, начал что-то говорить. Конунг слушал, и его лицо мрачнело. Когда воин замолчал, конунг ударил себя кулаком по колену.

— Вот ведь леший! — он вскочил. — Этого еще не доставало!

— Ну, а ты, Хёдин? — спросил он воина. — Принес, чего я велел?

Тот протянул конунгу что-то, завернутое в плащ.

— Положи пока на стол, — приказал конунг. Прошелся перед сидящими и остановился подле лампы. Тусклый пляшущий свет упал на его хмурое лицо.

— Вот я вам чего скажу, — сурово выговорил он. — Дело нешуточное. Парень этот, — он ткнул пальцем в Брана, — парень, может, виноват, а может, и не виноват. Серого не нашли. Сбежал, видно, Серый! Во как.

Люди стали перешептываться. Старший сын Харалда резко выпрямился на лавке.

— Тихо, тихо, — буркнул конунг. — Нечего шуметь. Тут думать надо, а не шуметь.

— Да што случилось-то? — спросил его Сигурд. — Говори толком.

— Кабы знать, — ответил конунг. — А только Серый, слышь, как в воду канул. Коль он и впрямь сбежал, так ты сам смекай, чего это может значить.

— Постой, постой, — возразил Сигурд. — Да пошто ему бежать? Когда б Серый успел пиво отравить? Он и в кузне-то с ними не был.

— Так он же, пес этакий, сам эту жратву для колдуна и собирал! — гаркнул конунг. — Харалд ему велел! Ведь он, паскуда, когда в кладовой да у стола возился, чего хочешь мог насыпать. Спасибо, что хоть мы-то живы. Великий Один, вот до чего дожились! Не хватало нам оборотня, так теперь…

— Но зачем, зачем ему меня травить? — сказал Бран. — Я его до сегодняшней ночи и в глаза не видел.

— Зачем, говоришь? — промолвил конунг. — Этого мы не знаем, но узнаем, и очень скоро.

Он кивнул, будто соглашаясь с собственными мыслями, и повторил:

— Да-да. Очень скоро.

И, окинув взглядом притихших людей, позвал:

— Эй, Улла! А ну, поди сюда!

Глава 19

Ему никто не ответил.

Стояла мертвая тишина. Возвысив голос, конунг произнес:

— Улла! Слышишь, или нет? Да где она?

— Я здесь, — девушка была у очага, в глубине дома, и явно не торопилась выходить вперед. Стояла, спрятав под накидкой руки.

— Иди сюда, — приказал конунг.

— Зачем?

— Потому что я так велю!

— Ты все ж потише, родич, — молвил Сигурд.

Конунг сверкнул глазами.

— Не вмешивайся, — бросил он, глядя на Сигурда в упор. — Это моя дочь. И это мое дело. Со своими детьми я уж как-нибудь разберусь, помощи не требуется!

Сигурд выпрямился, и лицо побагровело. Он открыл было рот, собираясь ответить, но помешал тихий голос Уллы:

— Будет, дядя, не надо. Я иду… иду. Только не ругайтесь.

Девушка подошла, упорно глядя в пол, а пальцы теребили край накидки.

— Тебе, видно, нравится меня злить, — бросил конунг. — Гляди, доиграешься.

Шагнув к столу, он взял в руки принесенный Хёдином сверток и откинул плащ:

— Вот, это кувшин, где было пиво. Чай, сама все слыхала, без тебя, похоже, не обойтись. Так что сама знаешь, чего надо делать.

Улла медленно подняла глаза. На лице появилась страдальческая гримаса.

— Давай, начинай, не веди время, — сердито бросил конунг. — Не на коленях же тебя умолять.

Помедлив, Улла приблизилась к столу. Все вокруг умолкли. Стало слышно, как шипят угли в очаге, как возится скотина в хлеву, за перегородкой, и дышат рядом люди.

Девушка медленно вытянула руки. Ладони легли на глиняный бок кувшина.

Тишина. Улла закрыла глаза и глубоко вздохнула. Пальцы прошлись по щербатой поверхности сосуда. Минула минута, за ней — другая, однако ничего не произошло. Люди начали переглядываться.

— Ну, что ж, — сказал конунг. — Раз ничего нету, так мы…

— Ничего нет… ничего нет, — перебил его тихий голос Уллы.

Люди вокруг зашептались, но конунг вскинул палец, и сразу же они умолкли.

Ясновидящая вдруг улыбнулась. Подняла голову. На детском личике широко раскрылись огромные грозные глаза.

— Какие дураки, — сказала Улла, глядя перед собой. Зрители подались в стороны, чтобы не встречаться с этим невидящим взглядом. — Какие гады… и дураки. Думают, я не понимаю… а я понимаю. Все, все понимаю! Но этот… он слишком опасен. Уж он-то не дурак. Он может помешать. Я уберу его. Все равно уберу его, хоть ему и везет… пока еще. Но в этот раз должно сработать. Он умрет, — веки Уллы медленно опустились, скрыв незрячие глаза.

— Кто умрет? — спросил конунг. — Это про кого? Кто должен умереть? Говори!

— Его сюда никто не звал, — сказала ясновидящая. — Чего он приперся? Его никто не звал… по нему никто не станет плакать. Он нам не может помешать. Нет. Нет, ни за что! Как же я его ненавижу….

Прерывистый вздох. Лицо Уллы исказилось. Она открыла глаза, и оттуда глянул темный ужас.

— Ох, нет, не пей, — простонала она. — Пожалуйста, не пей, не надо. Ох, Бран, это отрава… не трогай это, нет! Нет, нет, не трогай!

Конунг застыл, как над дичью пес.

— Так это колдуна, — протянул он. — Значит, это правда. Это не Харалда хотели отравить, а колдуна? Да? Так?

— Колдуна… колдуна… О боги… не надо! — запрокинув голову, девушка ловила воздух ртом. Казалось, еще немного, и она рухнет на пол.

— Кто это сделал? — торопливо спросил конунг. — Кто? Кто хотел его отравить?

Из горла девушки вырвался протяжный стон. Слезы брызнули, потекли по щекам.

— Кто хотел его отравить? — конунг схватил ее за плечи и встряхнул. — Отвечай мне, кто?!

Улла с воплем рванулась из его рук. Упала на пол и, скорчившись, загородилась локтем.

— Кто его хотел отравить?! — заорал конунг. — Почему ты не сказала?! Ты с ним заодно?!

Конунг замахнулся. Сорвавшись с места, Сигурд бросился к нему. Люди вскочили с лавок, и поднялся ужасный шум — будто на ярмарке Середины лета.

Улла отползла в сторону, глаза глядели, как испуганные зверьки из нор. Она, казалось, не понимала, где она, и что происходит. Чуть погодя она встала и, пошатываясь, медленно, будто сомнамбула, двинулась к двери. Конунг и Сигурд орали друг на друга, вокруг них толпились люди, поэтому никто не заметил, что Улла ушла.

Никто, кроме Брана.

Бран ее окликнул, но она не ответила. Он попытался пойти следом, однако остановили сторожа. Пришлось ждать, пока скандал утихнет.

Конунга и Сигурда наконец-то развели в стороны. Сигурд, чернее тучи, ни на кого не глядя, отошел подальше и сел на лавку. Конунг остался возле стола. У него был вид, словно у пса, еще не успокоившегося после драки.

— Улла где? — спросил конунг. Никто не ответил. Подняв голову, конунг обвел окружающих взглядом.

— Я спросил, где Улла? — он повысил голос. — Чего, оглохли?

И снова люди промолчали. Конунг смотрел на них, и лицо его темнело.

— Улла ушла, — громко выговорил Бран.

— Куда это? — обернулся к нему конунг.

— Я что ей, сторож?

— Должно, к нам пошла, — сказал Сигурд. — Арнор, поди, поищи ее, сынок, не заплутала бы часом.

— Не заблудится, — буркнул конунг, — чего ей сделается.

Когда за Арнором затворилась дверь, Торгрим снова повернулся к Брану:

— Ну, чего ж, кажись, твоя взяла, колдун. Видно, и впрямь не ты его отравил.

— Я тебе с самого начала… — начал Бран, но конунг не дал говорить:

— Помолчи-ка! Я еще не закончил.

Заложив за спину руки, нагнув голову, Торгрим прошелся перед столом. Остановился и воткнулся в собеседника глазами.

— И это в который, говоришь ты, раз тебя убить-то пытаются? — спросил он.

— А это, говорю я, в третий, — бросил Бран. — Почему это тебя вдруг заинтересовало?

— А потому заинтересовало, — в тон ему ответил конунг, — что мне не нравится, когда вместо тебя гибнут мои люди. И ты, щенок, не дерзи, молоко, слышь, на губах не обсохло, дерзить мне тут.

— Да ведь я к тебе не навязывался, — Бран вскинул подбородок. — Силой к тебе в двери не ломился.

— Правильно, колдун, ты не ломился и не навязывался. Но ты кое-что обещал. Или позабыл? Так я напомню. Ты обещал помочь. А вместо этого, колдун, из-за тебя умирают люди. Это что, и есть твоя помощь?

— Но ведь я его не убивал, — возразил Бран, чувствуя, как кровь отхлынула от щек. — Я ничего не сделал!

— Вот-вот, — Торгрим покивал головой. — В самую точку, колдун. В самую что ни на есть точку. Вот именно ты ничего не сделал. Ничего, колдун. Ничегошеньки.

— Ты думаешь, это легко? — кусая губы, ответил Бран. — Да ведь я здесь всего неделю.

— Одиннадцать дней уже.

— Пусть так, ладно. А сколько я в горячке провалялся? И, между прочим, ты, конунг, вовсе не рвешься мне помогать. Когда я тебе сказал про медведя, почему ты не поверил? А? Почему? Я так много врал, что мне и верить нельзя? Ведь ты же сам просил меня остаться. Что я такого сделал, за что ты меня так ненавидишь?

Конунг скупо усмехнулся:

— Ладно, колдун, я тебя боле не задерживаю. Можешь идти.

Бран растерянно смотрел на него.

— Ступай, — повторил Торгрим. — Слышь, чего говорю? Ступай отсюдова, покуда я не передумал.

Когда Бран переступил порог, мороз обжег ему лицо. Дверь захлопнулась, и свет погас. Было так темно, что Бран остановился. Холод мгновенно прохватил его насквозь. Передернув плечами, он пошел по тропинке.

Он обвиняет меня, все равно обвиняет меня, хоть я и не виноват. Или… или виноват? Бран прибавил шагу. Харалд умер, а я был рядом. Почему же я ничего не почувствовал? Я ведь мог почувствовать, почему же я не…

Он закусил губу. Теперь он почти бежал. Я ничего не мог поделать! Я не Бог, и не могу всего знать! Не могу я, не могу!

(Но ты должен знать. И еще в самом начале ты…)

(Бра-ан…)

Он остановился, будто ударившись о стену.

Тишина. Ветер не дул, и даже луна не светила. Вокруг, ледяная и неслышная, молчала ночь.

— Что это я, — дрожа от холода, сказал Бран, — с ума, что ли, сходить начинаю?

Он снова двинулся по тропинке. Спятишь тут, с этим Железным Лбом и впрямь не долго спятить. Отец был прав, черт меня дернул здесь остаться…

(Бра-а-ан…)

Это прозвучало отчетливее слов. Внутри. Прямо у него в голове. Он затаил дыхание. Бран, прозвучало в голове. И снова: Бра-ан…

Будто ножом, его полоснуло тревогой, смертельным холодом, страхом и болью. Как наяву, он услыхал бульканье воды, хруст ледяной ломающейся кромки, а потом — беззвучный зов: "Бран… Бран… помоги…"

Слабый, отчаянный звук. Шепот умирающего.

— О, Боже, — прошептал он, озираясь, — Боже, что… что случилось? Кто это?

(Пожалуйста…)

— Кто это? — Бран слепо шагнул вперед. — Кто? Улла? Это… это ты? Улла? Улла!

(Помоги-и….)

Сорвавшись с места, Бран кинулся бежать. Он позабыл про холод, потому что его окатило страхом, будто кипящей водой. Промчался мимо кузни, добежал до ворот, преграждающих проход сквозь защитный вал. Щеколда была отодвинута, Бран с силой пнул дверь и выскочил за ворота. Впереди, за холмом, смутно заметный в темноте, чернел лес. Скоро Бран услыхал журчание реки, бульканье воды у заиндевевших берегов, острый шорох ледяных осколков. Ноги скользили на обледеневших камнях, Бран уловил масляный блеск невидимых в темноте струй.

Но кроме этого — ничего.

— Улла? — позвал Бран.

Река вздыхала и шуршала у его ног, Брана обдало ее студеным дыханием. Он отступил на шаг и, удерживая равновесие, взмахнул руками.

— Улла! — крикнул он. — Где ты, Улла!

Его голос неожиданно громко раскатился над водой, гулким эхом пошел гулять меж берегов. Ответа он не получил, однако чувство, что она где-то здесь, не пропало. Пугало то, что Бран больше не слышал ее мыслей. Боже, сделай так, чтобы она не… чтобы только не….

Шорох, еле слышный стон. Он бросился на звук, но стон не повторился. Бран вгляделся в темноту. Сделал шаг, другой… На скользком и шатком камне нога подвернулась, не удержавшись, он рухнул на четвереньки — и заметил темный предмет неподалеку, напротив своего лица. Как был, на четвереньках, Бран рванулся вперед. Зашуршала галька, и ладонь коснулась мокрой ткани.

Улла.

Она ничком лежала на берегу, по пояс в воде, вся мокрая и ледяная. Лед захрустел под пальцами, когда Бран дотронулся до Уллиных волос.

Он подхватил ее и выволок на берег, быстро перевернул лицом кверху. Ее глаза были закрыты. Бран увидел, как по вискам медленно стекают капли.

— Улла… Улла, — Бран осторожно похлопал ее по щеке. Голова девушки мотнулась, будто у трупа.

— Очнись, — подолом своей мокрой рубахи Бран кое-как вытер ей лицо. — Очнись! Пожалуйста…

Улла медленно открыла огромные глаза.

— Ты меня слышишь? — позвал Бран.

Взгляд медленно переместился. Дрогнули и раскрылись черные губы.

— Не… не надо, — услышал Бран. — Пожалуйста, хватит… Я не могу… больше так… Не надо, пожалуйста, я… не могу…

— Тише, тише. Все будет хорошо.

Бран поднял Уллу на руки, и она тихо, едва слышно застонала. Одежда на Бране мгновенно намокла от воды, но он ни на что не обращал внимания. Спеша по тропинке в сторону ворот, молил Бога только об одном: лишь бы она не умерла.

Кузница встретила Брана промозглой тьмой. Он осторожно опустил девушку на солому.

— Сейчас. Потерпи, — Бран кинулся к поленнице, налетел на нее впотьмах, и деревяшки, посыпавшись на пол, больно зашибли ему ногу. Он сквозь зубы выругался, схватил несколько поленьев и швырнул в очаг. Кресало искать было некогда. Бран потянул с шеи камень, стиснул его между ладонями и, заставив себя успокоиться и не думать не о чем, нагнулся над холодными углями.

Вспыхнувший огонь теплом дохнул ему в лицо. Бран обернулся к Улле. Она лежала, будто мертвая. Бескровные щеки. Запавшие глаза. Черные запекшиеся губы.

Нет, Господи не надо!

Коснувшись ее шеи, Бран ощутил, как трепещет сердце: будто птица, попавшая в силок. Совсем, как давеча у Харалда…

— Ну, уж нет! — выдохнул Бран. — Вот уж нет!

Он подтащил к себе котомку, достал оттуда небольшую флягу и зубами выдернул пробку. В ноздри ударил крепкий спиртовой запах. Склонившись над Уллой, черенком ложки Бран разжал ей зубы и влил жидкость в рот.

Девушка слабо застонала, по телу пробежала дрожь. Ее рука оставалась безжизненной и ледяной, от мокрых волос шел пар. Бран отшвырнул флягу в сторону. Чуть помедлил — и принялся стаскивать с Уллы заиндевевшую одежду. Мокрая ткань стала как вторая кожа, тело девушки было неподатливым, неподвижным, и Бран совсем взмок, покуда ему удалось раздеть ее.

Схватив запасную рубаху, он принялся растирать Улле грудь. Ее голова моталась из стороны в сторону. Она все еще казалась неживой, но заглянув ей в лицо Бран увидел, как от губ и глаз отступает мертвенная синева.

— Клянусь, ты не умрешь, — сказал Бран. — Не умрешь. Вот увидишь.

Он взял руку Уллы. Ее сердце билось сильнее, и к пальцам вернулась гибкость. Слава Тебе, Господи. Теперь во что бы ее завернуть? Он привстал и огляделся. Припомнил, что Аса где-то тут оставила свой плащ и он, кажется, позабыл его отдать, после того, как они едва не подрались.

Синий плащ лежал в углу на бревне. Будто младенца, Бран закутал девушку в толстую шерстяную ткань. Разложил у костра Уллину мокрую одежду. Она больше не казалась мертвой. И хотя губы были белыми, как иней, а у глаз лежали темные круги, Бран знал: теперь опасность миновала. Она не умрет.

Он потянулся, выгибая спину. От усталости звенело в ушах, знобило, и клонило в сон. Подобрав свой заштопанный плащ, Бран накинул его на плечи. Лег на солому рядом с Уллой и укрыл девушку свободным краем потертой шкуры. Лицом зарылся в мех, прислушиваясь к Уллиному тихому дыханию.

Закрыл глаза и немедленно уснул.

Часть вторая Оборотень

Глава 1

Бран искал Уллу целое утро.

Она ушла, пока он спал, похоже, еще затемно. Бран обошел весь поселок, заглянул во все дома, но ее нигде не оказалось. Наконец, кто-то из рабов заявил, будто видел, как Улла отправилась на кладбище вместе с остальными, потому что скоро предстояло хоронить Харалда. Некоторое время Бран раздумывал, стоит ли туда идти. Благоразумие говорило ему, что лучше подождать, пока она вернется. Ведь она же там не одна, и все равно вряд ли им удастся поговорить, а вот неприятностей, после вчерашнего, ожидать стоит. Гордость возражала: это трусость и бабство. Ты просто боишься, вот и все.

В конце концов победила гордость. Спросив в поселке дорогу, Бран отправился на кладбище.

Пройдя через занесенную снегом рощу, свернув в бессчетный раз, тропинка наконец привела Брана к цели. Здесь были могильные курганы: всюду, куда ни глянь. Большие и поменьше, старые и новые, они, будто гигантские сугробы, возвышались над заснеженным полем.

Обогнув древний, полуразрушенный курган с плоской вершиной, Бран вышел к людям. Их было человек двадцать, кроме Уллы, все мужчины. Они стояли на черном пятне развороченной земли. Снег частью сошел от костров, которыми отогревали промерзшую в камень почву, частью был закидан бурыми комьями. В центре темнела широкая яма, в которой копошились несколько человек.

Когда появился Бран, люди перестали разговаривать и угрюмо воззрились на него. Он подошел поближе и сказал:

— День добрый.

Никто не ответил. Они молчали и только переглядывались. Потревоженная земля зияла у их ног, будто черная рана.

— И за каким же ты сюда пожаловал? — спросил кто-то.

— Просто хочу помочь, — ответил Бран. В ответ никто не произнес ни слова. От их враждебности даже воздух звенел, точно струна.

— Вот спасибочки, — первым нарушив молчание, выговорил Кнуд. — Уж ты напомогался, колдун. Век не забудем.

Бран посмотрел на Уллу. Ее взгляд был твердым и прямым, и глаза блестели, словно огоньки.

— Уходи, — промолвил Грани. Его лицо было как потухшая свеча. — Уходи. Ты нам не нужен, сами справимся. Иди отсюда… пожалуйста…

— Грани, я не убивал твоего отца, — ответил Бран. — Ты же знаешь, что не убивал. В его смерти я не виноват. Я не знал, что пиво отравлено, и не хотел, чтобы он умер. Клянусь. Твой отец был очень хороший человек, и… он мне очень нравился. Я найду его убийцу. Обязательно, Грани! Хоть бы мне даже ради этого пришлось на стенку лезть. Я ничего плохого никому сделать не хотел, тем более твоему отцу и тебе, поверь.

Грани стоял, не подымая глаз. По его щеке ползла слезинка.

— Эх, да ступай ты уже, — вмешался Хилдир. — Чего без мыла в душу-то лезешь? Или, может, под руки тебя прикажешь вывести?

— Я ведь не с тобой разговариваю, Хилдир, — ответил Бран. — И я, кажется, у тебя на дороге не стою.

— Болтаешь много, — фыркнул Хилдир. — А все без толку.

Бран нахмурился. Двадцать пар глаз смотрели на него: кто враждебно, кто с любопытством.

— Вы чего думаете, я Один, что ли? — выговорил Бран. — За два дня все проблемы решить могу? Я пытаюсь, но понадобится время. А если вы и дальше будете глядеть на меня, как на врага, то… — Бран умолк. Остальные тоже молчали. В сухих остовах бурьяна, торчащих из-под снега, шуршал ветер.

— Видать, хорошую плату те конунг посулил, коли ты так кувыркаешься, — уколол Кнуд.

— А вот у конунга и спроси, — предложил Бран, — может, тебе расскажет.

Ноздри Кнуда раздулись, острые зубы прикусили губу.

— Не боись, — вместо него ответил Хилдир. — Наш Железный Лоб, считай, сэкономил, потому как этот колдун и за три года оборотня не сыщет.

Они с Браном воткнулись один в другого взглядами.

— Вон он как в лесу от него драпал, — процедил Хилдир, — чуть штаны не потерял.

— Тебе-то, конечно, это хорошо известно, — отозвался Бран, — ведь ты-то драпал не хуже моего.

— Мы все драпали, — вмешался Грани, — ерунду болтаешь, Хилдир.

Но Хилдир будто не расслышал.

— Да, колдун, — древком кирки он похлопал по ладони. — За тобой ну прям как за каменной стеной. Если оборотень не схавает, так, глядишь, отравят. Прям талант, с тобой, слышь-ка, не соскучишься, — голос Хилдира зазвенел от злости. Его ненависть поразила Брана, однако он и сам был уже на взводе, и не хотел, не мог смолчать.

— Ты чего, совсем дурак? — ответил он. — Чего болтаешь? Следи за языком, а то как бы кто его тебе не вырвал.

— Уж не ты ли? — Хилдир ощетинился, как зверь.

— А хоть бы и я!

— Ах, ты… — Хилдир кинулся на Брана. В два прыжка преодолев разделявшее их расстояние, замахнулся киркой.

Бран ушел от удара, поднырнув под вскинутую руку. Схватил Хилдира за кисть, кулаком заехал по носу. Хилдир зашипел сквозь стиснутые зубы, кирка выпала и зарылась во вскопанную землю. Бран упал навзничь, увлекая противника за собой, и тот с размаху шлепнулся в снег. Миг — и оба вскочили на четвереньки. Волосы свисали им на глаза. Рыча, противники набросились друг на друга.

Они сцепились, будто псы. Люди вокруг что-то кричали, но эти двое как оглохли. Принялись молотить друг друга по чему попало, только кулаки мелькали в воздухе.

— Свиньи! Дураки! — раздался пронзительный вопль. — Как вам не стыдно!

На спины парней обрушились удары. Они не сразу сообразили, что происходит, но боль заставила их ослабить хватку.

Над ними с палкой стояла Улла. Размахнувшись, огрела Хилдира по поднятым рукам, и люди вокруг громко засмеялись.

— Совсем охренела, мать твою! — вскрикнул Хилдир.

— Совести у вас нет! — ее глаза сверкнули. — Кладбище здесь! Могилу ведь роем, постыдились бы! — она снова отвесила каждому по удару. Хилдир взвыл. Бран молчал, заслонясь руками. Улла взглянула на него, и ему почудилось, будто ее губы шепчут: "уходи".

— Кончай, ты, дура! — крикнул Хилдир.

Бран тяжело встал на ноги и, ни на кого не глядя, вытер кровь с разбитых губ. Когда он шагнул вперед, люди молча расступились, давая дорогу. Бран пошел с кладбища прочь.

Улла догнала его на тропинке у реки.

— Бран! — окликнула она. Он обернулся.

— Извини, — подбежав, промолвила Улла запыхавшимся голосом.

— Да ничего. Действительно вышло глупо, ты права. Я вовсе не хотел с ним драться. Тем более на кладбище.

Она молча смотрела ему в лицо.

— Как ты? — после паузы спросил Бран. — Как себя чувствуешь?

— Нормально, — она опустила взгляд.

— Я… ты… Я только хотел помочь, — Бран ощутил, что краснеет. — Просто я боялся, что ты можешь умереть. Ты была совсем ледяная, и я… Но я не собирался… я не хотел… тебя оскорбить. Я ведь тоже всех лечу, как и ты. Я просто не мог дать тебе умереть. Прости, ладно? Не сердись.

Она подняла ресницы и несмело, быстро улыбнулась.

— Я вовсе не сержусь, — голос стал застенчивым и мягким. — Конечно же нет. Спасибо тебе. Если бы не ты, я бы… меня бы, может, и в живых уже не было.

— Хорошо. Я очень рад, что ты… что я… — Бран, смешавшись, замолчал.

— У тебя лицо разбито, — тихо сказала Улла после длинной паузы. — Это, может, я тебя…

Бран дотронулся до лба и, увидев кровь на пальцах, досадливо поморщился. Улла набрала в горсть снега. Встав на цыпочки, приложила к ссадине у Брана на лбу:

— Похоже, это все-таки я тебе раскроила, палкой.

Бран смотрел ей в глаза, но ее взгляд ускользал, постоянно уходил в сторону. Потом она прикусила губу, и рука опустилась. Бран, неожиданно для самого себя, поймал Уллину ладошку. Девушка вздрогнула, когда Бран осторожно сжал ее ледяные пальцы, отшатнулась и напряглась. Бран уловил страх и смятение, которые, словно внутренний поток, шли от нее к нему.

— Тебе тоже я кажусь страшным, да? — спросил он. — Тебе тоже?

Ее личико дрогнуло.

— Прошу тебя, не бойся, ладно? — попросил Бран. — Я не хочу, чтобы ты меня боялась.

Она вскинула взгляд, и сияние огромных глаз почти ослепило Брана.

— Я вовсе не боюсь, — тихо, с силой выговорила девушка. Обеими руками взяла его руку и прижала к своей груди. — Я не боюсь. Теперь уже нет… теперь нет. Я знаю, ты видишь мои мысли, но так даже лучше. Ты видишь, что я думаю, значит, и объяснять не надо.

— Нет, — поправил Бран, глядя в ее лицо, доверчиво распахнувшееся ему навстречу. — Я вижу только, что ты чувствуешь. Я не читаю мысли у всех людей подряд. У моего отца — нет, и у моих друзей тоже. И вообще у тех людей, которые… которых я люблю.

Она глубоко вздохнула и, будто растение к солнечному свету, потянулась к Брану. Он пальцем провел по ее щеке. Губы Уллы, яркие, своевольные, дрогнули и улыбнулись.

— Ты очень красивая, — сказал Бран. — Ты об этом знаешь?

— Ничуть я не красивая. Это моя сестра красивая, а не я.

— Твоя сестра… — Бран вздохнул. — Дурочка она, твоя сестра, прилипалка. Вешается на всех.

Улла вдруг выпустила его ладонь. Свет исчез из глаз, будто кто-то дунул на свечу и загасил ее.

— Я что-то не так сказал? Что случилось, ты обиделась?

Улла нагнула голову.

— Ты рассердилась из-за сестры? — удивился Бран. — Прости, я не хотел. Я думал… ну, словом, что вы с ней не очень дружны.

— Так и есть, — она глядела в сторону.

— Не обижайся, — Бран взял ее ладонь.

— Я не обиделась. Но только… ты не думай, что я такая же. Что я тоже… вешаюсь… — румянец залил ей лицо и шею. Улла опустила взгляд.

До Брана не сразу дошло, о чем она говорит.

— Но я… я вовсе не… — начал он. — Это вовсе не… Словом, я никогда так о тебе не думал! Мне и в голову такое не приходило, честно!

Она посмотрела ему в глаза:

— Но ты ведь наверняка слыхал, что говорят?

— Ну да, слыхал, — Бран пожал плечами. — Если ты про этого, как его, ну, брата Хилдира, то конечно слыхал. Хилдир мне и рассказал. Так что?

— Что он тебе сказал? — срывающимся голосом спросила Улла.

— Что его брат хотел на тебе жениться, — Бран наблюдал, как меняется выражение ее лица. — Думаешь, я из-за этого мог решить, что ты на кого-то вешаешься? Или что ты вешаешься на меня? Ты считаешь, будто я мог такое про тебя подумать?

Секунду Улла смотрела на него, потом закрыла глаза и опустила голову.

— Я никогда про тебя не думал ничего плохого, — заверил Бран. — Ты… ты мне очень нравишься, ты разве не замечаешь?

Девушка окаменела. Потянув, отняла у Брана свою руку. Слеза сползла по ее щеке, оставляя влажную дорожку.

— Не сердись, — Бран растерялся. — Ну, не сердись, пожалуйста. Если не хочешь, я не…

Она прижала ладони к груди. Обошла Брана, увязая в снегу на склоне и, воротившись на тропу, направилась к поселку.

— Улла! — крикнул Бран. Девушка застыла, точно этот возглас пригвоздил ее к месту. Он торопливо подошел и спросил:

— Уходишь?

— Ухожу…

— Я тебя обидел.

— Нет, не обидел. Ты ни при чем. Извини… мне действительно нужно идти.

— Но… — он сделал движение, и она пугливо отстранилась:

— Нет, не трогай меня, пожалуйста. Я… Зря ты считаешь меня какой-то необыкновенной. Я такая же, как и все здесь. Я — как все. И… и не ходи за мной, не надо. Не делай этого… прошу, — Улла отвернулась и побрела прочь, оскальзываясь на покрытых инеем камнях.

Бран остался на месте. Больше всего ему хотелось побежать следом и догнать ее, но он не знал, что будет тогда. Что тогда нужно делать? Почему она вдруг обиделась? Или, может, тут что-то другое? Но тогда что? Что?

Он не мог понять, почему она сказала ему это: "Я — как все", только знал, что это неправда.

— Нет, ты не как все, — тихо выговорил Бран, глядя, как она удаляется по тропинке. — Ты вовсе не как все… искорка.

Но она, конечно, никак не могла его услышать.

Глава 2

К вечеру стало ясно: Серый действительно сбежал.

Его искали целый день, в поселке и вокруг, в лесу, в домах, загонах и сараях. Участвовали все, даже малые дети, однако раб как сквозь землю провалился. Прочесав округу, они не обнаружили никаких его следов.

Бран тоже искал Серого, стараясь не попадаться людям на глаза. Почти весь день он провел в лесу, вернулся перед закатом, усталый, подавленный и голодный. Ворота в поселок были заперты, и Брану пришлось долго дожидаться сторожей. В кузницу он вошел, когда совсем стемнело.

Одежда на нем заиндевела. Сбив с башмаков налипший снег, Бран подпер ручку двери обтесанным бревном. Подошел к стене, сгреб в охапку несколько поленьев, бросил в очаг и развел огонь.

В кузнице стало светлее. Бран сел у костра. Некоторое время наблюдал, как танцует маленькое пламя, потом поднял голову и вздохнул.

— Надо было послушаться отца, — пробормотал он. — Нельзя было тут оставаться. От этого одни несчастья. Вот, уже Харалда убили, а следующий кто? — он замолчал. Если бы было можно, я бы смотался отсюда. Но — нельзя. Теперь нельзя. Я дал слово Харалду и Грани, не говоря уже о конунге. Хотя, если бы дело было только в конунге, я бы, может…

— Какая разница, — оборвал он сам себя. — Все равно я никуда не уеду. И… и, кроме того…

Кроме того — Улла. Нынче целый день Бран не переставал о ней думать, ее лицо стояло перед глазами, будто наваждение. Я чего, втюрился в нее? Неужто втюрился?

— Господи, какой идиотизм, — прошептал Бран. — Это надо окончательно свихнуться. Кто я, и кто она, Железный Лоб меня сожрет! Это надо же, втрескаться в конунгову дочь! Как раз то, чего не доставало.

Он закрыл глаза. Миг — и лицо Уллы появилось перед ним, словно нарисованное на обратной стороне век.

(…наваждение…)

Бран обхватил себя руками.

— Я не буду о ней думать, — сказал он. — Она не для меня, она — дочь конунга. Хуже того, дочь Железного Лба. Я не хочу беды ни себе, ни ей. Я выброшу ее из головы. И все. Хватит об этом.

Некоторое время Бран сидел, не шевелясь, потом лег на шкуру. Глаза бездумно следили за движением огня. Постепенно дыхание замедлилось, веки опустились, и он уснул.

Когда он очнулся, костер уже погас. Была глухая ночь. Бран повел вокруг себя глазами, пытаясь понять, что его разбудило.

Шум.

Он резко сел. Издалека доносились вопли, глухой стук, отчаянный собачий лай. Чего они, с ума, что ли, посходили? Или среди ночи на охоту…

Мощный рев оборвал его мысли. Страшный рев, а следом — пронзительные крики.

Боже… он пришел. Он здесь!

Собаки вдалеке зашлись от лая. Очнувшись, Бран вскочил и бросился к порогу, но, едва успев открыть дверь, остановился. Вернулся назад и, схватив с земли меч, выбежал наружу.

Ночь была светлая и тихая. Бран огляделся. Крики неслись со стороны домов. Бран помчался, скользя по утоптанному снегу, миновал огороды и новую кузню. Он бежал изо всех сил, но все равно чудилось, что он еле движется.

Он увидал их на тропе, за сгоревшим домом.

Толпа, как лес, чернела впереди. Свет факелов плескался над головами, блестел на лезвиях секир, выхватывая из темноты перекошенные страхом лица. Толпа бурлила и орала, собаки с лаем метались меж людей. Люди то бросались врассыпную, то стягивались вновь. Толпа походила на ночной лес в грозу — и, словно настоящий гром, могучий рык прокатился над поселком.

Люди съежились, втянули головы в плечи. Рык гремел, заглушая адский шум. Из толпы, из самой середины, вдруг вздыбилась бесформенная глыба. Ожила, мотая головой. Зверь был размером со скалу. Лунный луч блестел в его глазах, освещая разинутую пасть, бурые лохматые бока, и когти, похожие на длинные кинжалы.

Взмахнув лапой, чудище склонилось над толпой. Давя друг друга, отчаянно вопя, люди бросились врассыпную. Кто-то слепо ткнулся в Брана и едва не сбил его с ног. Отшатнувшись, он выхватил меч и, не глядя, отшвырнул прочь ножны.

Толпа рассосалась в мгновенье ока. Чудовище перестало реветь, опустилось на четыре лапы и потянуло носом воздух. Глаза полыхнули зеленым огнем. Оно застыло, двигая ушами, просто стояло и смотрело на людей, а люди смотрели на него. Было очень тихо, лишь собаки не прекращали брехать. Так прошла минута. Потом чудовище вздохнуло и вразвалку зашагало в сторону домов.

Люди опомнились не сразу.

— К домам, к домам ему подойти не давайте! — крикнул чей-то голос. Фыркнув, зверь прибавил ходу. Несколько человек, размахивая факелами, преградили ему путь. Медведь глухо зарычал. Не замедляя движения, сделал выпад в сторону противников. Они шарахнулись прочь — но через миг воротились, отчаянно вопя, чтобы привлечь внимание медведя, только понапрасну. Тот знай себе шел вперед, словно люди были комарами, жужжащими в уши. Пламя факелов металось, освещая его косматые бока.

Остановить чудовище было невозможно.

Один из людей вдруг бросился наперерез и заорал, как сумасшедший. Его светлые волосы казались красными от колеблющегося света. Человек ткнул факелом медведю прямо в морду.

Страшный рев едва не сбил всех с ног. Нападавший покачнулся, заслонясь руками. Чудовище ощерилось и, взмахнув лапой, повалило врага наземь, будто куклу. Бурая морда сунулась к упавшему…

Сейчас сожрет, понял Бран.

Отчаянно вопя, он ринулся к медведю и ткнул клинком в косматый зад. Удар был такой силы, что оружие едва не вылетело у Брана из руки.

Медведь взревел и обернулся. Зло сверкнули кабаньи глазки. Когтистая лапа мелькнула, как бурая змея, и когти распороли воздух у самого лица.

Отпрянув, Бран взмахнул мечом. Клинок с чавканьем вошел в живую плоть. Бран рванул его к себе и прыгнул в сторону.

Налетев порывом урагана, рев прижал людей к земле, и пламя факелов затрепетало, как от ветра. От этого рева Бран немедленно оглох, но все же устоял на месте и даже не выпустил из рук меча.

Зверь вдруг умолк. Раздул широкие ноздри. Подняв меч, Бран двинулся по кругу. Зверь наблюдал за ним, шумно втягивая воздух, прижав уши к голове. Глаза сверкнули, он глухо зарычал, запыхтел, будто кузнечный мех, и вздыбил на загривке шерсть.

Узнал меня.

Словно в подтверждение, медведь взревел. Подпрыгнув на месте, ударил лапами о наст, и дыханье белым облаком вырвалось из пасти. Он был такой огромный, что Бран рядом с ним чувствовал себя блохой.

Он быстро огляделся. Люди стояли поодаль, никто явно не торопился вмешиваться. Человек, раненый медведем, тяжело завозился на снегу, с трудом встал, сгибаясь, прижимая руку к груди. Это был Видар, конунгов сын. Он сделал шаг — и снова рухнул на колени. Медведь, фыркнув, скосил на раненого глаз, потом едва заметно качнулся в его сторону. Зверь, казалось, размышляет.

Но Бран не дал ему ничего придумать. Крикнув, резко взмахнул мечом, и медведь тут же повернулся. Видар неуклюже копошился позади.

— Да помогите же ему! — заорал Бран. — Уберите его отсюда!

Зверь рявкнул, вновь подпрыгнул, как косматый мяч. Напугать хочет, только зря старается. Я и так его боюсь!

Видара оттащили в сторону. Несколько человек, подбежав, встали у Брана за спиной. Обернувшись, Бран увидел, как трое натягивают луки.

Чего они, свихнулись?!

— Не стреляйте! — крикнул Бран, только поздно: тренькнув, зазвенели тетивы, и стрелы вонзились чудовищу в бока.

А потом все произошло стремительно.

Рев, похожий на вой и вопль. Чудовище взметнулось на дыбы, взмахнуло лапами, а потом обрушилось на землю со своей немыслимой высоты. Оскалив зубы, прыгнуло вперед. Люди побежали, не разбирая дороги, и Бран — вместе со всеми.

Медведь настиг их во дворе между домами. Бран услыхал, как клацнули зубы: очень близко, прямо у затылка. Ощутил его дыхание. Зверь зарычал над самым ухом и выбросил вперед лапу. Бран чудом увернулся, коготь лишь слегка задел плечо. Словно заяц от погони, Бран резко прянул в сторону. Совсем рядом увидал разинутую пасть, злые маленькие глазки и косматые вздымавшиеся бока.

Взмахнув мечом, Бран что есть сил, наотмашь, в повороте, ударил по громадной голове. Раздались хруст, хрип и рычание. Пасть сунулась в лицо, широкая, как устье пещеры, где каждый клык длиной в ладонь. Бран рухнул на снег, меч вырвался из руки и отлетел в сторону. Голова зверя придвинулась, нависла сверху, как валун, темный глаз заглянул в лицо, и Брану показалось, что в нем горит немая радость.

(…конец…)

Зверь занес лапу, заставив Брана инстинктивно вскинуть руки. Медведь фыркнул. Бран заслонился ладонями.

(…сейчас ударит…)

Вопль. Кто-то пронзительно крикнул совсем рядом. Бран услыхал рычание, хруст снега и громкий рев, как от ярости и боли. Открыв глаза, увидел пламя, в ноздри ударил запах паленой шерсти. Медведь отступал, мотая головой. Человек, державший факел, снова закричал и ткнул головешкой в морду зверя.

Это была Улла. Бран глядел на нее, хватая воздух ртом. Медведь оскалил зубы. Глаза девушки сделались огромными от страха.

— Быстрее! — вскрикнула она.

Не поднимаясь, будто ящерица, Бран скользнул по снегу. Схватил меч, резко развернулся и всадил клинок медведю прямо в горло.

И все вдруг замерло: и зверь, и Бран, и люди неподалеку. Кровь плеснула в лицо, горячая, как струя из гейзера. Бран потянул и выдернул меч. Зверь ничего не делал, даже не шевелился, просто стоял, шумно дыша. Бран смотрел в его глаза, наполнявшиеся удивлением и болью, походившие на мутные зеркала, в каждом из которых Бран увидал себя.

Кровь медведя заливала снег, Бран ощущал на руках ее тепло и соленый вкус во рту. Он стал отползать, медленно отталкиваясь ногами.

— Убегай же! — взмолилась Улла. Сделала шаг назади подняла над головой факел.

Вскинув голову, чудовище взревело. Кровь из раны хлынула рекой, с ног до головы окатив Брана. Он отполз и встал на четвереньки. От рева заложило уши. Хищник подался следом за своим убийцей, сделал шаг — и покачнулся, пригнул голову к земле. Снег разом почернел от крови. Медведь застыл, шатаясь и рыча. Его рык стал похож на хрип.

Очнувшись от столбняка, люди окружали зверя. Тот неуклюже повернулся, бока ходили ходуном, он качался, словно под натиском бури. Шагнув вперед, конунг всадил копье чудовищу под ребра, и медведь, взревев, попытался достать человека лапой, но силы утекали вместе с кровью в снег. Вот он пошатнулся. Еще несколько копий вонзилось в косматые бока. Зверь застонал, сделал шаг, но лапы подломились, и он тяжело повалился наземь.

Он рухнул, как обвал. Люди завопили, бросились вперед, замелькали копья и секиры. Толпа плотно обступила поверженное чудовище.

Кто-то схватил Брана за плечо:

— Эй, паренек, ты ранен?

Вскинув голову, Бран увидел Сигурда Ярла.

— Вроде нет, — ответил Бран.

— Ты ж весь в крови.

— Это не моя… это его.

— Ну, а встать-то можешь, али как?

— Наверное…

— Тогда давай-ка, — Сигурд помог ему подняться. Бран выпрямился, тяжело дыша. Его колотило, и рука едва держала меч.

Сигурд протянул ему плащ:

— Твой, аль нет?

— Ка… кажется, мой.

Сигурд похлопал Брана по плечу:

— А ты, парень, молодец. Я всегда говорил, што ты…

— Сигурд! — завопили из толпы. — Эй, Сигурд!

— Ну, я пошел, — заторопился тот. — А ты, слышь, ступай ко мне домой, дело говорю. Отдохнешь, а то ведь на ногах не держишься, — и, прежде чем Бран успел ответить, Сигурд шагнул в толпу, расталкивая зрителей. Бран проводил взглядом его широкую спину. Закутался в плащ. Подкашивались ноги, и ужасно хотелось пить. Набежавшие люди пихали его со всех сторон: во двор собралось множество народу, всем не терпелось взглянуть на убитое чудовище.

С трудом продравшись сквозь толпу, Бран выбрался на волю. Побрел прочь, шатаясь, будто пьяный, постепенно приходя в себя. Свет факелов погас, и стало тихо. Как там Улла, не ранил он ее, часом? Надо бы ее найти, но где теперь искать? Да и возвращаться… Но ведь она мне жизнь спасла, что же, я ее брошу?

Решив, что лучше все-таки пойти в кузницу и взять котомку, Бран прибавил ходу, но далеко уйти не успел. Через минуту он услыхал шаги.

Глава 3

Торопливые шаги. Кто-то бежал следом, и снег скрипел под легкими ногами. Бран обернулся. Еще не увидев, он уже знал, кто это.

Улла.

Подбежав, она бросилась ему на шею, обняла со всей силой, на какую были способны ее маленькие руки. Потом, отстранившись, начала целовать его лицо. Бран и сам заразился ее безумием. Это было так, точно между ними внезапно рухнула преграда. Оба, казалось, наконец-то вырвались на свободу — и теперь спешили, отчаянно боясь, что у них ее отберут.

Что кто-то отберет их друг у друга.

Руки девушки обнимали Брана. Она целовала его глаза, щеки, губы, и Бран чувствовал, что губы Уллы мокры и солоны от слез.

Он отодвинулся, держа ее лицо в ладонях. Было темно, но Бран увидел Уллины глаза: рядом, очень близко.

— Ты чего? Что такое? — спросил он. — Ты ранена? Он тебя поранил? Дай посмотрю.

— Нет, — она утерла слезы. — Просто я подумала, что он тебя убьет, и очень испугалась… потому что я люблю тебя. О, боги, я люблю тебя!

Губы Брана прижались к Уллиным губам. Он ощутил ее быстрое дыханье — словно Улле не хватало воздуха.

Будто внезапно сойдя с ума, они позабыли обо всем: что они стоят посреди поселка, и что в любой момент их могут увидеть. Позабыли даже о том, что здесь сейчас произошло.

Первым опомнился Бран.

— Давай уйдем, — прошептал он. — Или, может, ты собиралась пойти домой?

Он скорее угадал, чем увидел, что Улла качает головой:

— Нет. Я пойду к тебе… если пустишь.

— Если пущу, — Бран обнял ее и закружил. — Если пущу… сумасшедшая! Да ведь я люблю тебя!

— Скажи еще раз.

— Я люблю тебя, искорка, люблю тебя.

Он услыхал счастливый тихий смех. Выскользнув из объятий, Улла схватила Брана за руку и потянула за собой.

В старой кузнице стояли тьма и холод.

— Не зажигай огня, — попросила Улла.

— Но здесь так холодно, давай хоть костер разведем. Вот, садись сюда, — Бран усадил девушку на шкуру, встал рядом на колени и осторожно поцеловал. Она обвила руками его шею.

— Не уходи, — шепнула Улла. — Пожалуйста…

— Я не ухожу… я тут, только разведу костер, я быстро, — уговаривал Бран между поцелуями. — Я же никуда не денусь.

Освободившись, Бран встал и подошел к поленнице. Он ничего не соображал. Плечо болело. Это медведь меня, кажется, смутно припомнилось ему — но он тут же забыл об этом. Бросил в очаг поленья. Бран старался не глядеть на Уллу, но не мог удержаться. Руки то и дело соскальзывали, потому не сразу удалось разжечь огонь.

Когда показалось пламя, Бран вернулся к Улле. Постепенно делалось светлее, и в глазах девушки засветились крохотные огоньки. Она смущенно улыбнулась, опустив ресницы.

— Что ты? — спросил Бран.

— Это из-за света, — созналась она. — Я… я не могу.

— А ты закрой глаза.

Вновь застенчивая улыбка. Веки девушки сомкнулись. Потянувшись к ней, Бран губами прикоснулся к ее губам. Она ответила, руки обвили его шею.

Постепенно ее скованность прошла. В кузнице стало чуть теплей — или, может, только так казалось. Но если бы даже тут шел снег, Бран бы не заметил. Костер разгорался, светил ярче, и в его колеблющемся свете он видел Уллино лицо: закрытые глаза, пылающие щеки, губы, похожие на ягоды, малиновые, как ее шаль. Она была в полузабытьи и казалась жрицей, одурманенной наркотиком. Да и сам Бран стал точно таким же.

Он раздел ее и разделся сам. Она легла на шкуры. Стоя на коленях, он склонился к ней, прикоснулся губами к груди, и девушка прерывисто вздохнула. Дрожь прошла по ее телу, как по озеру — волна.

— Искорка, — прошептал Бран. — Голубка…

Он поцеловал ее закрытые глаза и сомкнутые губы.

— Какая ты красивая. Не бойся, открой глаза. Посмотри на меня… посмотри же.

Ресницы задрожали, и она медленно подняла веки. Темные глаза смотрели затуманено, будто из-под воды, огромные, как ночное небо. Казалось, что девушка глядит из другого мира и не видит Брана. Он даже не знал, слышит ли она его голос.

Бран провел ладонью по Уллиной щеке. Ее ноздри затрепетали, глаза ожили и переместили взгляд на его лицо. Она потянулась к нему, обхватив руками за шею, и нагая грудь прижалась к его груди.

— Улла, я не удержусь, — прошептал Бран, едва переводя дыхание. — Я не удержусь, милая… погоди…

— Мне все равно, — девушка прижалась к нему еще тесней. — Все равно, только не уходи. Только не оставляй меня, прошу, — она ногами обхватила его бедра. Дрожа от напряжения, сцепив зубы, Бран ощутил себя входящим в ее плоть. Бороться с этим он не мог. Закрыв глаза и задыхаясь, оперся руками о вытертую шкуру. Услышал, как Улла застонала. Их тела начали двигаться в унисон: сначала медленно, потом быстрее и быстрее. Улла снова застонала, руки, скользнув по его спине, упали вниз, темные глаза широко раскрылись и уставились в пустоту.

Бран едва замечал все это. Его захлестнуло огромной волной, и на этой волне он подымался — и опускался, снова подымался — и опускался снова, и в момент, когда темная вода подхватила его на самый свой пенный гребень, очень, очень высоко, он услыхал, как, словно подбитая птица, где-то далеко, рядом с ним, закричала Улла.

Оттолкнувшись руками, он вырвал себя из бреда. Упал на солому, но тут же поднялся. Улла лежала навзничь, скорчившись и дрожа крупной дрожью, с ладонями, прижатыми к лицу.

Бран коснулся ее, и она застонала. Повернувшись на бок, подтянула к животу колени и заслонила ладонями лицо.

— Улла, — убитым голосом пробормотал Бран. — Прости, пожалуйста, я не хотел, — дрожащей рукой он дотронулся до ее плеча. Она свернулась клубочком — и вдруг бурно, мучительно разрыдалась, содрогаясь всем телом.

У Брана перехватило дыхание. Девушка, рыдая, билась на соломе. Он потерянно смотрел на нее, не зная, что теперь делать.

— Я принесу воды, — Бран попытался встать, но Улла вскинулась, обвила его колени, а потом, захлебываясь слезами, схватила его руки и начала покрывать поцелуями. Темные косы растрепались. Бран пытался заговорить, но не смог вымолвить ни слова.

Прошло несколько минут, и рыдания Уллы начали стихать. Немного справившись с собой, Бран подсел поближе. Прижал девушку к себе, обнял и стал укачивать, будто младенца.

— Прости меня, — Бран губами коснулся ее виска. — Я не хотел такого делать, клянусь.

— Ты ни при чем, — ответила она. — Я же сама тебя просила… это не из-за тебя.

— Я тебе сделал больно, да?

— Нет… нет. Тебе ведь рассказали, что я не… — Бран услышал тихий всхлип. — Ничего плохого ты не сделал, — она положила голову на его плечо, дрожа, будто в ознобе.

— Погоди, — сказал Бран. — Сейчас.

Потянувшись, он поднял с пола плащ и закутал в него Уллу. Ее плечи вздрагивали. Ей было очень плохо. Очень больно. Ее боль не давала Брану дышать.

— Скажи, что случилось, искорка? — попросил Бран. — Что произошло? Честное слово, я не…

Высвободив руку, Улла обняла его за шею:

— Это не ты… не ты. Прости, что я тебя так… такое тебе устроила. Ты здесь ни при чем, мой любимый. Прости меня.

— В чем же тогда дело?

Ее пальцы медленно перебирали волосы у Брана на затылке.

— Не обращай внимания, — наконец пробормотала Улла. Ее голос еще вздрагивал от слез. — Просто я вдруг испугалась. Я дура такая… Прости меня, хорошо?

— Я правда не хотел быть грубым, — сказал Бран. — Я не хотел с тобой… вот так, будто животное.

— Ох, — она изо всех сил обхватила его руками. Он ощутил все ее чувства, испуг, отчаянье и стыд. — Что я наделала. Я боялась, что ты уйдешь. Мужчины не любят, когда женщина ломается, а я… я тебя люблю. Я только хотела… я думала… Прости!

Бран поцеловал ее в висок:

— Не принуждай себя. Если ты не хочешь, я пойму, честно. Если бы я просто хотел с кем-то переспать, тогда другое дело, но с тобой это совсем не так, — Бран снова поцеловал девушку в висок. В ответ она обняла его еще крепче.

— Ты такой добрый, — услыхал Бран ее шепот, — совсем не похож на обычных людей.

— Ну, что ты, — отозвался он. Слегка отстранившись, заглянул Улле в лицо. Ее глаза, блестевшие отраженным светом, казались печальными и больными. — Я не какой-то особенный, и хочу того же, что и остальные. Вот только я вовсе не хочу, чтобы тебе из-за меня было плохо. Протому что тогда мне тоже будет плохо, понимаешь? Так что я всего лишь эгоист, все очень просто, — Бран улыбнулся.

— Вот бы все были такими эгоистами, — отозвалась Улла. — Вот бы и я сама была такой. Но я всегда все делаю неправильно. Невпопад. И я вечно не уверена, что меня и вправду любят, а не просто… ну, ты понимаешь.

— Как же тебя можно не любить, — промолвил Бран. — Не бойся, я не собираюсь тебя использовать, или обманывать, или принуждать к чему-то силой.

— Нет? — шепотом спросила Улла. Отстранившись, запрокинув голову, посмотрела ему в лицо.

— Нет, голубка, — Бран осторожно поцеловал ее губы, — я не сделаю тебе плохого. Никогда. Слышишь? Никогда, клянусь. И принуждать тоже ни к чему не стану. Пускай будет, как захочешь, только чтобы без насилия. Уж мне легче умереть, чем…

— Нет, не надо умирать! — отозвалась Улла. — Не надо, только не тебе. Я тебя люблю, очень-очень! С первой минуты, как ты здесь появился, как я тебя увидела, я сразу поняла, что пропала. И потому я так с тобой себя вела, и… Я просто пыталась с этим бороться, но не смогла. И я так рада… так рада! Мне все равно, что теперь будет. Я тебя люблю. Это же очень просто! Я тебя люблю. А если придется, то я готова за это расплачиваться.

— Но я вовсе не хочу, чтобы кто-то расплачивался, — возразил Бран. — А тем более ты. Если честно, я об этом тоже думал. Может, нам с тобой лучше остановиться, пока еще не поздно, а? Я имею в виду, пока никто не узнал, или пока ничего не случилось.

Улла сцепила пальцы у него на шее. Лицо приобрело страдальческое выражение.

— Что же может случиться? — тихо спросила она.

— Ты знаешь, что, родная. Ты ведь можешь забеременеть. И что тогда?

— Что же тогда? — она убрала руки с его плеч, выпрямилась и исподлобья глянула на Брана. — Ты бы тогда меня бросил?

— Что ты такое говоришь? Просто твой отец нас тогда убьет обоих. Ты ведь это понимаешь. Ведь ты же дочь конунга, а я чужак. Что я могу тебе дать? Ну, что? Я же ведь не ярл, даже не…

Улла подалась вперед, положила пальцы ему на губы, и Бран замолчал. Убрав руку, девушка быстро его поцеловала. Отстранилась, глядя в глаза ясными и твердыми глазами.

— Все это не имеет значения, — сказала она. — И мой отец тоже не имеет значения. Важно только, чего ты сам хочешь. Если хочешь, чтобы я отсюда ушла, то скажи. Скажи прямо сейчас, и я уйду. Сцен не будет, не бойся. Я ведь ничего от тебя не требую, никаких обещаний. Просто скажи, хочешь ты быть со мной, или нет?

Они смотрели друг на друга, долго, может, целую минуту. Потом Бран крепко обнял Уллу и прижался лицом к ее волосам.

— Я должен был сказать "нет"… — задыхаясь, молвил он. — Но Творец свидетель, не могу… Просто не могу, и все.

Ее маленькие руки обхватили его спину. Улла ничего не говорила, только льнула к нему, подставив лицо поцелуям, как могла бы подставить солнцу.

— Нам нужно быть осторожными, — сказал Бран. — Я не хочу, чтобы ты пострадала. Слышишь?

Вместо ответа Улла опустилась на шкуры и увлекла Брана за собой.

— Не думай об этом, — прошептала девушка. — Просто обними меня, сильнее… вот так. Ты только будь со мной, и все. Мне больше от тебя ничего не надо. Только будь со мной, мой любимый, и дай мне тебя любить.

Костер в очаге на полу горел еще пару часов, а после начал угасать. Угли, тлея, мигали красными огнями. Через некоторое время и от них ничего не осталось.

Но двое, что были в кузнице, не замечали этого. Кроме друг друга, они не замечали ничего. И когда последняя искра умерла в остывающей золе, и мутный рассвет заглянул в сарай сквозь извилистые щели, они этого не видели. Они лежали под медвежьей шкурой. Их темные волосы переплелись. И темнота, и тонкий вой ветра, и холод ничуть не мешали им. Беззвучно дыша, они лежали рядом. Угли в костре перестали потрескивать, стало очень тихо. А они этого не слышали.

Они спали.

Глава 4

Петух заорал над самой головой.

Бран открыл глаза и сел. Уллы рядом не было. Оглядевшись, он увидел, что ее нет нигде в сарае. Петух наверху орал и хлопал крыльями, в кузнице стояла синеватая полутьма, какая бывает на рассвете.

Бран потер глаза и нехотя выбрался из-под шкуры. Вздрагивая от холода, проворно натянул одежду. Петух на крыше издал заполошный вопль.

— Кыш! — цыкнул Бран. — Пошел вон отсюда, черт!

Петух умолк, по крыше дробно застучали когти. Присев у потухшего костра, Бран вынул из котомки гребень и запустил в спутавшиеся волосы. Она ушла, а меня не разбудила. Сердится? Хотя она ведь говорила, что… Вздохнув, Бран опустил гребень. Слабак я все-таки. Нельзя, ну нельзя было себе воли давать! Теперь-то что нам делать? Ведь если конунг обо всем узнает… Брана пробил озноб, и он сдвинул брови, невидяще уставясь в полумрак. Я спутался с конунговой дочерью. Вот уж воистину мудрый поступок.

Он прикусил губы: сильно, едва не до крови. Поганое слово — спутался. И разве то, что он чувствовал, и что, судя по всему, чувствовала Улла, можно было обозвать подобным словом? Ведь каждый раз, когда Бран думал о ней, мир вокруг волшебно освещался, вспыхивал как солнце, — и это называется "спутался"? Я люблю ее. Похоже, я действительно люблю ее.

О, черт…

Он опустил голову. Но все-таки, почему она ушла, не разбудив меня? Уже жалеет о том, что случилось? Слишком все запутано, поди разберись! В одном она точно была неправа: она вовсе не как все. Судя по всему, легко нам с ней не будет. Непростой, очень непростой человек… И все равно мне нравится. Может быть, именно за это?

Он убрал гребень на место и поднялся, запахнувшись в плащ. Надо ее найти, пускай сама мне скажет. Терпеть не могу объясняться, но, похоже, сейчас придется это сделать.

(…да и просто потому, что мне очень хочется ее увидеть…)

Когда Бран вошел в конунгов двор, там царила суета. Туда-сюда сновали слуги, а посреди широкого двора чернела толпа. Помешкав, Бран приблизился.

Стоило ему появиться, и множество глаз уставилось на него. Люди кланялись, здоровались, называя его по имени, перед ним почтительно расступались. Похоже, все уже узнали, что тут было ночью, ну и, конечно, охочие до сплетен языки им с три короба наплели. Бран не чувствовал ни гордости, ни радости, утешало лишь одно: он хотя бы перестал быть общим пугалом.

Он вышел к центру круга, остановившись за спинами рабов. Через минуту те заметили его и проворно отодвинулись с дороги.

Бран увидел снег, залитый черной кровью. Освежеванная туша лежала посреди двора. Огромный, окаменевший, багровый остов — вот и все, что осталось от чудовища. Рядом, на кровавом истоптанном снегу, валялась гигантская голова. Возле туши возились люди, Бран узнал Сигурда, Арнора и Кнуда. С ними были слуги. Еще один, высокий, статный парень с вьющимися русыми волосами, показался Брану знакомым. Вроде бы я видел его у конунга, когда Харалда убили. Похоже, он и есть Сигурдов старший сын.

Обернувшись, Сигурд заметил Брана и сказал:

— Эй, Бран! Ты чего там встал? Подходи сюды.

Бран вышел в круг и приблизился к отрубленной голове. Она походила на обросший мхом валун. Шерсть на ней заиндевела, страшные желтоватые клыки обнажились в мертвенном оскале. Вокруг ноздрей намерзла кровяная корка, а из-под тяжелых век глядели остекленевшие глаза.

— Ловко ты его давеча, — промолвил Сигурд. — Он тебя, часом, не поранил?

Бран покачал головой. Ярл сказал:

— Я такого еще не видывал. Ты и впрямь герой, парень!

— Ничего я не герой, — ответил Бран. — Если бы оно на Видара не набросилось, я бы в жизни к нему не полез. Да я чуть не сдох со страха, а ты говоришь, герой.

— Ну, так што? — возразил Сигурд. — Помирать-то одни берсерки не боятся. А ты, вишь-ка, хоть и боялся, а все ж…

Громкий возглас не дал ему договорить:

— А-а, колдун! Наконец-то!

Все обернулись. К ним, улыбаясь, шел конунг, несколько ярлов едва поспевали следом.

— Насилу тебя нашли, колдун! — выговорил Торгрим, подходя.

Бран исподлобья глянул на него:

— Я не прятался.

Конунг будто не расслышал:

— Ну, парень, скажу прямо, не ожидал. Удивил ты нас! Я и не думал, что ты такой смельчак.

Бран насупился, а конунг продолжал:

— Но все же согласись, что, если бы не моя дочка, худо бы тебе пришлось, а? Как она оборотня факелом-то? Нет, что ни говори, а тоже смелая девчонка.

— Вот с этим соглашусь, — ответил Бран. — Если б не она, медведь бы меня убил.

— Оборотень. Ты хотел сказать, оборотень, — поправил конунг.

— Нет. Я хотел сказать — медведь. Оборотней не бывает, конунг, я ведь говорил.

— Да уж ладно, ладно, колдун, — конунг усмехнулся. — Так ты, того и гляди, скажешь, будто это был не Серый.

Бран пожал плечами:

— Ну, да, именно это и скажу. Я тебе и больше того скажу, конунг. Я вообще не уверен, что Серый как-то с этим связан, это еще надо доказать. Мы всего-навсего убили медведя, хоть это, конечно, кое что да значит, но… Как ни прискорбно портить тебе праздник, только у нас еще все впереди.

Конунг поднял брови.

— Ты, я погляжу, не в больно-то веселом настроении, — заметил он. — Ну, тогда… Может, тебе не помешает знать, что у оборотня под шкурой нашли вот это, — конунг протянул Брану маленький плоский предмет. Бран взял его и повертел в руке.

— Что это? — он поднял взгляд. — Похоже на кусок клинка. Что это такое?

— Ты угадал, колдун. Это и есть кусок клинка. Это осколок меча моего старшего сына, Траина, — конунг перестал улыбаться. — Эта тварь его убила в конце лета. Ну, что? Или тебе этого мало?

Бран вернул конунгу обломок.

— Ну, хорошо, — ответил он. — Допустим. Ладно. Вы все так уверены, что это оборотень, но ведь говорят, что оборотень после смерти получает назад свой человеческий облик. А этот тогда чего же? Он же ведь не стал человеком. Как с этим-то быть?

Конунг сказал довольно добродушно:

— А кто ж его знает? Может, этот не успел.

В толпе засмеялись. Бран нахмурился. Он видел: ему их не переубедить. Им слишком уж хотелось, чтобы медведь и был тем самым таинственным убийцей. Им так хотелось, чтоб на нем наконец-то все закончилось!

Бран опустил глаза. Конунг произнес:

— Да не дуйся ты, колдун, праздник нынче. Выпей с нами.

— Благодарствую, но уж лучше я пойду, — Бран шагнул в сторону, и люди расступились. Бран двинулся сквозь толпу.

— Ну, смотри, колдун, как знаешь, — вслед ему промолвил конунг.

Едва лишь Бран вышел со двора, как его нагнал Арнор.

— Бран! Постой, Бран!

Бран обернулся, дождался, пока Арнор подбежит.

— Уходишь? — спросил Арнор.

— Вроде того.

— Я там тоже ночью был, — промолвил Арнор. — Ух, прям как в страшном сне! И как ты оборотня мечом саданул…

— Слушай, — перебил Бран. — Если ты тоже собираешься тут рассыпаться в славословиях, так лучше я пошел. Мне, ей-Богу, недосуг. Я не шут вам дался.

— Ладно, ладно, — Арнор хмыкнул. — Все понял, проехали, молчу. Я только хотел спросить, сильно ли ты занят. Надеюсь, такой вопрос тебя не оскорбит?

— Не оскорбит. Я не занят. Вроде бы. А что?

— Мы в лес идем, за хворостом, праздник вечером, так я и подумал, что ты, может быть, захочешь присоединиться.

Бран взглянул на Арнора, на его троих спутников, стоящих чуть поодаль. Один из них был тот самый высокий парень, которого Бран видел нынче во дворе, возле туши. Вроде бы он действительно на Арнора похож. Словно угадав его мысли, Арнор сказал:

— Кстати, это Эйвинд, мой старший брат. Я тебя обещал с ним познакомить.

— Привет. Уж виделись, — промолвил Эйвинд. Как у Арнора, у него были русые волосы и карие глаза, но на этом сходство кончалось. Даже на беглый взгляд Эйвинд был выше и сильнее брата, гораздо шире того в плечах. Его глаза смотрели твердо и решительно. Вряд ли этого легко вывести из себя, и, честно говоря, я бы не хотел оказаться на месте человека, который ухитрится это сделать.

— Вроде бы виделись пару раз, — согласился Бран.

— Меня, к сожалению, ночью во дворе не было, — выговорил Эйвинд. — Все проспал, такая незадача. Но должен сказать, я не знаю человека, который бы сделал то, что сделал ты. Лично я бы не рискнул. Я бы просто испугался.

— Я тоже, — ответил Бран. — Я чуть в штаны не наложил… и хватит об этом, ладно? Честно говоря, мне не слишком-то приятно это вспоминать.

Эйвинд кивнул:

— Как скажешь. Ну, так идем? Иначе до темноты не обернемся.

— Сам стоит столбом, болтает, и сам же попрекает всех, — притворно возмутился Арнор и сразу отпрыгнул в сторону, чтобы брат не смог его достать. Усмехнувшись, Эйвинд повернулся к Брану:

— Ты с нами?

Бран замешкался. Может, лучше действительно пойти. Сейчас нам с ней никак не встретиться, вокруг полно народу. Опасно. А если уйду — так и время пройдет быстрей.

— Иду, почему же нет? — ответил Бран.

Они увиделись лишь вечером.

Совсем стемнело. На пустыре, недалеко от капища, вспыхнул конус огромного костра. Уже издали, миновав земляной вал, юноши увидели его.

— Гляди-ка, начали, — сказал Арнор. — Идем скорее!

На пустыре было светло, и полно народу. Бран невольно подивился: он не подозревал, что в Венделтинге живет столько людей.

Костер вырос посреди утоптанной площадки. Языки пламени, ослепительно яркие во тьме, вонзались в небо, от огня тянуло жаром, а искры сыпались, как злые светляки. Поблизости, на крестовине, простираясь от земли до неба, была распята бурая шкура. На шесте, высоко над толпой, торчала медвежья голова. У Брана даже захватило дух: так она была огромна. Он посмотрел на пасть, обнаженную в насмешливом оскале, на глаза, уставленные в ночь: остекленевшие, мертвые глаза. Пламя отражалось в них, и казалось, будто они налиты горячей кровью.

Бран заставил себя отвести от чудища взгляд. Рядом с большим костром светились несколько поменьше, на вертелах, прямо над огнем, слуги жарили мясо. От запаха рот тот час наполнился слюной, ведь после целого дня в лесу Бран зверски проголодался.

Но сначала нужно было найти Уллу. Одна лишь мысль о ней заставила быстрей забиться сердце. Бран ощутил: он больше не может, не в силах ее не видеть.

Он зашагал между кострами, вглядываясь в лица. Уллы не было. Может, она тоже сейчас меня ищет. Бран остановился. Куда же идти? Где она может быть? Разве среди такой уймы народу…

Что-то мягко коснулось его затылка — будто дуновение. Бран обернулся… и позабыл обо всем.

На него смотрела Улла. Она стояла в стороне от большого костра, возле чана с брагой, вместе с другими женщинами. Трещали сгорающие поленья, искры сыпались в черное небо, было очень шумно, и люди сновали туда-сюда… А она смотрела на него — и улыбалась. И, кроме нее, Бран перестал видеть остальное.

Он застыл на месте. Его толкали, но он не чувствовал, только глядел, глядел, — и никакая сила в мире не заставила бы его отвести от Уллы взгляд.

Это была она и не она. Хорошо знакомая ему, но совсем иная: одета по-другому, с серьгами в маленьких ушах, с золотым ожерельем на шее. Косы, словно ржаные колосья, красиво, искусно заплетенные, каскадом темных жгутов спадали ей на плечи.

Кто-то сильно толкнул Брана в бок и гаркнул прямо в ухо. Бран вздохнул, словно выныривая из-под воды. Из темноты, освещенное оранжевыми бликами костров, на него глядело смеющееся лицо Эйвинда.

— Я говорю, не пялься на нее так, глаза лопнут! — крикнул тот, перекрывая общий шум. Бран прикусил губу, ощутив, как кровь отхлынула от лица.

— На… на кого? — спросил он.

— Известно, на кого, — Эйвинд снова пихнул его под бок. — А то не знаешь!

— Да на нее все пялятся, — услыхал Бран голос Арнора. — Не грех. Вон она красивая какая, твоя Аса!

Бран с невольным облегчением перевел дыхание. Проследив за вытянутой рукой Арнора, увидел Асу. Та шла мимо костра, сопровождаемая рабыней. Да, она была ослепительна. Нарядно одетая, шагала, высоко вскинув голову, гордая, осознающая свою красоту. Роскошные волосы сияли надо лбом, как золотой венец.

— Ты, небось, в своем Бергене таких красивых не видал? — весело спросил Брана Арнор.

— Не видал, — равнодушно согласился Бран. Снова попытался найти взглядом Уллу, но она стояла, отвернувшись, и больше не смотрела на него.

Что-то, похожее на щемящую тоску, завладело Браном. Музыка внезапно показалась слишком шумной, голоса людей слишком громкими, а праздник — неуместным и скучным. Эйвинд и Арнор ушли, а Бран остался. Стремясь не выпускать из вида Уллу и стараясь, чтобы другие не заметили, как он на нее глядит, он мучился единственным вопросом: можно к ней подойти, или нет. Что-то вдруг сделало его необычайно осторожным. Если я подойду, не будет у нее из-за этого неприятностей? Не представляю, смогу ли я с собой совладать, так, чтоб другие не заметили. Почти в отчаянии он огляделся. Нужно убираться, а то торчу здесь как дурак, скоро на меня станут пальцем показывать.

— А, вот ты где, колдун! — едва ли не над ухом раздался голос конунга. Бран подпрыгнул, как ошпаренный. Люди расступились, и музыка стихла.

Конунг стоял перед ним и улыбался. Заметно было, что Торгрим изрядно навеселе: в свете костра почудилось, что глаза конунга налиты кровью — будто у медведя. Ярлы и родичи столпились у него за спиной.

— Тебя-то мы и ищем, — сказал конунг.

— Зачем? — Бран уже пришел в себя, и теперь смотрел на конунга с хмурым подозрением.

— Вот те раз — зачем, колдун, — Торгрим ухмыльнулся. — Поблагодарить хотим, вот зачем. Коли б не ты, мы за этим оборотнем по лесам еще года два бы гонялись, пока бы он у нас всех не повывел. Верно говорю? — возвысив голос, обратился он к собравшимся вокруг.

— Верно! — заорала толпа. Больше половины присутствующих уже были изрядно пьяны. — Ура колдуну! Многие лета!!!

Бран нахмурился, стараясь скрыть замешательство, а конунг продолжал:

— И за то, что убил его, тоже спасибо. Сына моего спас, хоть мы с ним и на ножах, — конунг усмехнулся. — Так что спасибо тебе, колдун. От сердца. Низкий тебе поклон, — и конунг действительно поклонился Брану в землю, а за ним все остальные.

От смущения Брану стало жарко, кровь прихлынула к щекам, и он порадовался, что вокруг темно.

— Ну, вот, — молвил конунг, выпрямляясь. — А теперь не откажись, колдун, выпей с нами. Тебе первая чаша. Эй, хозяйки, браги нам сюда!

Толпа загомонила, засмеялась, захлопала в ладоши, зашевелилась, раздвигаясь. Из темноты, в конце людского коридора, выступила девичья фигурка.

Сердце Брана стукнуло — и оборвалось. Позабыв дышать, он стоял и смотрел, как Улла идет к нему с чашей в руках. Люди хлопали и кричали, но Бран этого не слышал и не видел. Он видел лишь ее. Одну ее. Одну-единственную.

Девушка прошла вперед, и людское кольцо сомкнулось за ее спиной, точно ловушка захлопнулась. Улла приблизилась, глядя Брану в глаза, остановилась рядом, всего лишь в шаге. Низко поклонилась. Выпрямилась, протягивая золотую чашу.

— Прошу, испей. Прими наше уважение, — сказали ее губы.

"Люблю тебя", — сказали ему ее глаза.

Бран поклонился в ответ. Принял чашу у нее из рук. Когда их ладони соприкоснулись, Бран задрожал, а Улла прерывисто вздохнула.

— Благодарствую, — услыхал он свой хриплый голос. Поднес чашу ко рту и залпом выпил все, что там было, глядя в Уллины сияющие глаза. Она едва заметно улыбнулась.

— Молодец, колдун, уважил, — смеясь, конунг хлопнул Брана по плечу. — А теперь поцелуй ее.

Бран остолбенел.

— Ну, чего глядишь, колдун? — Торгрим усмехнулся. — По обычаю. Все же жизнь она тебе спасла. Целуй, не бойся, я разрешаю, — и, видя, что Бран не трогается с места, конунг воскликнул:

— Ну же, люди, пособите ему! Просите, просите!

— Целуй, парень! Целуй! — завопила толпа. Послышался смех и рукоплескания.

Бран глотнул. Улла стояла, опустив ресницы. Словно почувствовав, что он смотрит, вскинула глаза. В голове у Брана помутилось. Шагнув к ней, он положил руки ей на плечи и губами приник к губам. Ощутил, как она вздохнула. Ощутил ее испуг: легкий, мимолетный. Почувствовал, как шибко бьется ее сердце, и вздрагивают полуоткрытые губы.

Она ответила на поцелуй, ее губы были мягкими и теплыми. Мир поплыл у Брана перед глазами, и свет костра померк. Он едва удержался, чтобы не обнять ее и не прижать к себе. Звуки исчезли. Свет исчез. Остались только его руки у нее на плечах, тепло ее тела, и ее податливые губы.

Ее ладонь легко, словно прося, коснулась локтя. Лишь это и привело Брана в чувство. Он заставил себя оторваться от девушки и отступить в сторону.

— Молодец, колдун, — промолвил конунг. Люди вокруг радостно гомонили. Конунг воздел руки и закричал:

— А теперь гулять будем! Благодарение богам, наш род избавлен от напасти! Ешьте, пейте и славьте великого Одина, отца богов! Эй, музыканты, где вы там? Перепились, что ль? А ну, давайте сюда! Играйте, сто собак вам в печенки!

Музыка, точно град, обрушилась на плечи. Конунг подтолкнул Брана к Улле:

— Гуляй, колдун, веселись, нынче твой день!

Бран и Улла замерли, очутившись почти вплотную. Вокруг бурлил праздник, а они просто стояли, и смотрели, и не сводили один с другого глаз.

— На нас все смотрят, давай танцевать, — услышал Бран тихий голос. Улла протянула руки, и в такт быстрой музыке они понеслись в танце. Раздались хлопки и свист, кто-то что-то кричал, смеялись, но они ничего не слышали. Ни на что не обращали внимания. Они видели только лица и сияющие глаза друг друга.

А потом Улла потянула Брана за руку. Выбравшись из толпы, они побежали в темноту. Бежали долго — так, по крайней мере, показалось Брану. Свернули за угол то ли сарая, то ли дома. Свет костров почти не достигал сюда, шум праздника отдалился и сделался смутен.

Остановившись, Улла обхватила его руками, уткнулась в грудь, да так и замерла. Бран услыхал ее горячий шепот:

— О боги, я днем тебя искала. Где же ты был, я едва с ума не сошла.

— Я ходил в лес, с ребятами, — ответил Бран, обнимая ее. — Ну, что ты, искорка, голубка, что ты, вот же он я.

Она вскинула голову:

— Я так скучала, а тебя все не было.

— Я тоже скучал… безумно, моя родная, — Бран принялся целовать ее запрокинутое лицо. Как давеча, на празднике, мир поплыл из-под ног, время, ночь и мороз перестали существовать.

— Сумасшедший… задушишь меня, — словно издалека, донесся тихий голос Уллы. Это вернуло его в реальность. Слегка отстранившись, возле самых своих глаз Бран увидал ее огромные глаза.

— Сумасшедший, — Улла дотронулась пальцем до его губ.

— Да, я сумасшедший. А знаешь, почему?

— Почему? — Улла улыбалась.

— Потому что я с ума по тебе схожу. Да, я схожу по тебе с ума. Потому, что я тебя люблю.

Ее губы приоткрылись, грудь быстро вздымалась.

— Пожалуйста, скажи еще раз, — попросила она. — Скажи!

— Я тебя люблю. Хочешь, повторю это сто раз? Тысячу раз? Хочешь, закричу? Я люблю тебя! Я люблю тебя! Я все готов сделать, все!

— Тише, — ее пальцы легли на его губы. Медленно, очень медленно она приблизила лицо к его лицу и губами коснулась губ.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, любовь моя.

Бран взял ее за руку:

— Почему ты утром ушла? Сердишься на вчерашнее? Да?

Она опустила взгляд. Помотала головой, а потом сказала:

— А ты?

— Я? Но я… у меня-то какие причины?

— У тебя есть, — она посмотрела на него. Потом вдруг подалась вперед и обхватила его руками.

Долго и молча они стояли, обнявшись. Потом вдруг вдалеке, где-то за домами, увидели вспышку света, услыхали треск, вопли и смех.

— Они там чего, все подожгли, что ли? — улыбаясь, спросил Бран.

— Это, видно, костер обрушился, — Улла помолчала. — Послушай, ведь ты же, наверное, голодный? Тебя ведь целый день не было. Ты ел чего-нибудь?

— Нет, — сознался Бран.

— Ох, мой хороший, — она поцеловала его руку. — Какая я дура, замучила тебя совсем! Идем, — она потянула Брана за собой, но он ее остановил:

— Погоди. Я так соскучился… давай побудем еще.

Улла снова прижалась к Брану.

— Я тоже страшно скучала, — услышал он. — Дождаться тебя не могла. У меня чуть сердце не разорвалось. Это слишком тяжело, тебя не видеть. Раньше со мной такого не бывало.

— Замерзла? — спросил Бран. — Ты вся дрожишь.

— Я… я не знаю, ничего уже не знаю. Только люблю тебя, и все.

— Ты чересчур легко одета. Вот, накинь плащ.

— Спасибо, милый, — зябко кутаясь в его плащ, она подняла голову:

— Все-таки тебе нужно поесть, да и холодно. Идем.

— Сначала я тебя поцелую.

Она увернулась от его объятий и лукаво погрозила пальцем:

— Ты разве не слыхал? Если целоваться на морозе, на губах болячка вскочит. По тому и узнают, кто с кем гуляет.

Бран улыбнулся.

— Я все равно тебя поцелую, — он попытался взять ее за руку, но она отпрыгнула.

— Сперва поймай! — она бросилась бежать по тропе между сараями. Бран помчался следом.

Он нагнал ее только за сгоревшим домом. Она стояла на месте, обратив лицо к лесу.

— Что ты? — Бран видел ее тонкий профиль, обрисованный луной. Она обернулась, глаза посмотрели мягко, сквозь теплую дымку.

— Как красиво, — сказала Улла. — Гляди.

Луна, будто острый глаз, смотрела из темной глубины неба. Ее взгляд был так ярок, что предметы на земле отбрасывали тени. Снег на полях горел жемчужным светом, отражая холодный яростный огонь, а черный лес, словно тень, затаился за самым валом.

Вот в такие ночи и приходят оборотни. Если, конечно, они есть.

— И тут из леса вышел оборотень, — таинственным тоном выговорил Бран.

Резко вздрогнув, Улла изо всех сил прижалась лицом к его плечу, и ладошка скользнула в его ладонь.

— Не надо… не надо… я боюсь, — услышал Бран ее срывающийся голос. Он отчетливо ощутил ее страх, обнял и сказал с раскаянием:

— Прости, искорка, это просто шутка. Не бойся, его ведь больше нет. Мы его убили, и он никогда больше сюда не придет. Не бойся, родная.

Улла искоса, испуганно взглянула на поле, излучающее призрачный огонь.

— Давай уйдем, — под своей рукой Бран почувствовал, как содрогнулись ее плечи. — Здесь страшно, уйдем отсюда, умоляю…

— Идем, только не бойся.

Они почти побежали по тропинке, но пока не достигли пустынного и тихого двора между домами, Улла не посмела поднять головы.

Глава 5

Дом конунга встретил их безмолвием. Огни не горели, толстые бревенчатые стены почти не пропускали звуков снаружи. Было темно и тихо, как в могильном кургане. Притворив дверь, девушка взяла Брана за руку:

— Идем.

Бран двинулся за ней, словно слепец, ведомый проводником.

— Осторожно, здесь стол, — раздался шепот Уллы. Повернув голову, Бран увидел рядом смутный овал ее лица. Глаза были, как темное озеро в лесу.

Они осторожно шли вперед, лавируя между предметами. Миновали очаг. Огонь в нем не горел, лишь угли, перемигиваясь, вспыхивали и потухали. От них исходило сонное тепло.

Ладошка девушки покинула ладонь Брана.

— Сейчас, — она отошла к стене, к узкому, в одну доску, столу, на котором готовили еду, и принялась с чем-то возиться. Потом, шагнув к очагу, присела на корточки, взяла с полу несколько стеблей соломы и сунула в мигающие угли. Солома затлела багровым огоньком. Улла поднесла ее к маленькому темному предмету, который держала в руке. Миг — и у нее в ладони вспыхнуло крохотное пламя, отчего тьма сразу стала еще гуще.

— Иди сюда, — позвала Улла, подымая плошку.

Бран подошел. Улла выпрямилась. Огонек плясал в ее руке, лицо было залито тенями. Оно показалось Брану грустным, взрослым и таинственным.

— Мяса, наверное, нет, — озабоченно выговорила Улла. — Вчера еще все приели.

— Переживу.

— Садись, я сейчас, — она вернулась к стене и поставила светильник на длинную доску. Покуда она собирала на стол, оба молчали.

— Все уже холодное, — она поставила перед ним деревянное блюдо. — Ты ешь, а я тут рядом посижу. Ешь, ешь, — придвинув табурет, она села в торец стола, у стены, так, чтобы видеть Брана. Поправила фитиль в жировой плошке.

— А ты что же? — спросил Бран. — Не будешь?

— В меня уже не полезет, — Улла мягко усмехнулась. — Мы нынче целый день жевали, пока готовили. Так я, глядишь, стану толстая, как поросенок.

— Как красивенький и толстенький поросеночек, — улыбаясь, сказал Бран. — Пододвинь сюда воду, пожалуйста.

Некоторое время они молчали.

— Можно что-то тебе сказать? — наконец спросила Улла.

Бран поднял голову от тарелки. По Уллиному лицу ходили живые тени, а в темных глазах светились два оранжевых огонька.

— Конечно, — ответил Бран.

— Вот чего, — проговорила девушка. — Завтра у нас банный день, так ты приходи. Я велю твою одежду постирать. Придешь?

— Не думаю, что твой отец обрадуется, — отозвался Бран. — А навязываться я не собираюсь.

— Я вовсе не к отцу тебя зову, — смущенно выговорила Улла. — К Сигурду в дом приходи, он же тебя давно приглашает. Ты и с сыновьями его дружишь… Придешь?

— А вдруг Сигурд будет против?

— Что ты, — возразила Улла. — Вот увидишь, он обрадуется.

— Откуда ты знаешь? Он тебе разве говорил?

— Не мне, но я рядом была и слышала.

— Ну, все равно, — Бран пожал плечами. — Ты ведь ему не дочь. Разве ты можешь от его имени приглашение передавать?

Девушка исподлобья глянула на Брана.

— Как раз могу, — голос прозвучал довольно сухо. — И еще как могу, ведь Сигурд мне как отец.

Бран положил ложку:

— Да-а? Не знал.

— Но это так. Я у них в доме бываю постоянно, так что… я могу, — она отвела глаза.

Стало тихо.

— Рассердилась? — наконец спросил Бран.

— Что ты, нет, — ответила она.

— Я действительно не знал. Расскажешь?

Улла, кажется, смутилась:

— Да нечего рассказывать. Просто они меня вырастили, и все.

— Твоя мать умерла, да?

— Да… когда я родилась, — она умолкла, пряча взгляд.

— Моя тоже, — Бран вздохнул. — Так что же произошло? Почему ты у них оказалась?

Девушка помедлила с ответом:

— Так получилось. Просто у Хелге, дядиной жены, за несколько дней до этого родился сын, а потом умер. И когда появилась я, а мама умерла… у Хелге было молоко. Вот они меня и забрали.

Бран глядел на нее. Она глядела на свои руки.

— А дальше? — спросил Бран. — Что было дальше?

— Да ничего особенного. Они вернулись в свои владения, в паре дней езды отсюда, Еловый Склон называется, ну, и меня с собой взяли. Арнору тогда было две зимы, а Эйвинду четвертая шла. Через полтора года у них Раннвейг родилась, после был еще ребенок, но умер. Вот и все.

— Ты долго оставалась у них?

— Шесть зим. Потом отец позвал дядю сюда, вместе править здесь, в поместье, и забрал меня в свой дом.

— И все эти шесть лет ты здесь ни разу не была? Не видела ни отца, ни братьев, ни сестру?

Улла отрицательно покачала головой:

— Нет. Не видела.

Они замолчали. Было слышно, как тихонько потрескивают угли в очаге. Первой заговорила Улла.

— Так придешь? — вскинув взгляд, спросила она.

— Хорошо, приду. А ты точно там будешь?

— Буду. У отца в доме управлюсь, и сразу туда, — она протянула руку, и Бран поймал ее ладонь, ощутил нежное пожатие пальцев. Она наклонилась и, словно ребенок, берущий что-то украдкой, быстро поцеловала руку Брана.

— Только не передумай, — попросила Улла. — Приходи обязательно, слышишь?

— Обещаю.

Медленно и осторожно она забрала у Брана свою руку. Поднялась.

— Совсем я тебя заболтала. Ты ешь, ешь. Хочешь еще каши?

— Нет.

— А хлеба?

— Нет, спасибо, я правда сыт. Куда ты, а? Побудь со мной.

Она остановилась. Их разделяла длинная столешница.

— Куда ты торопишься? — Бран встал и, приблизившись, положил руки ей на плечи. — Ну, побудь же. Вряд ли нам удастся часто видеться, вот так, наедине.

Ее губы дрогнули. Обняв его, она прошептала:

— Да, ты прав… ты прав. Но как же мы будем… Я с ума сойду, если не смогу тебя видеть.

Хлопнула дверь, повеяло морозом. Вздрогнув, Бран и Улла отдернули руки. Улла отскочила в сторону, поправила одежду и замерла, оборотив лицо ко входу.

Оттуда раздавались голоса. Вошедшие смеялись и болтали, в темноте был слышен топот их шагов. Загремели стулья, и мужской голос выругался. В ответ раздался визгливый смех, потом кто-то громко запел, с пьяной отчетливостью выговаривая слова.

Люди вышли к очагу и ступили в полосу света. Бран нахмурился, когда увидел их. Это был сын конунга, Видар, с компанией друзей.

— А-а, — Видар скользнул по Брану взглядом и перевел его на свою сестру. — Какие люди.

Неспеша приблизившись к столу, он поставил стул и сел. Его приятели были пьяным-пьяны. Шатаясь и хихикая, они бестолково мыкались вокруг. Один оступился и упал под стол, разбрасывая табуреты. Другие засмеялись. Видар молчал. Он вовсе не казался пьяным, глаза смотрели остро и оценивающе.

— Совсем народ пить не умеет, — посетовал он Брану. — И выпили-то всего ничего, меньше меня, а гляди ты.

Бран не ответил. Упавший ползал под столом, невнятно матерясь, а двое других тщетно пытались вытащить его оттуда. Девушки, пришедшие с ними, давились со смеху. Бран посмотрел на Уллу. Она отступила в тень, и ее лица не было видно.

— А вы чего по углам шушукаетесь? — спросил Видар.

— Почему же — по углам, — Бран хмурился. — Просто я попросил твою сестру меня накормить. Она одна из всех трезвая была.

Видар, щурясь, усмехнулся. Этого не проведешь. Такой в два счета догадается.

— Да мне чего, — ответил Видар. — По мне, она женщина свободная, с кем хочет, с тем и… Я ведь не наш папаша-козел. А кстати, сестра, пиво еще есть?

— Сейчас проверю, — Улла вышла из тени. Огонек от плошки на миг осветил ее лицо, но, отвернувшись, она тут же пропала в темноте. Раздался деревянный стук и плеск. Через миг появившись снова, девушка взяла с полки глиняную кружку и наполнила ее брагой из ковша.

— Там уже совсем мало осталось, — Улла поставила кружку перед братом.

— А ты чего ж, колдун? — спросил тот. — Садись, выпей с нами.

— Спасибо, не пью.

Видар усмехнулся:

— А-а, ну, да, я и забыл.

Видар приложился к кружке и пил довольно долго. Потом вытер губы ладонью:

— Нет, колдун, так дело не пойдет. Чего стоишь столбом? Бери стул и садись. Эй, девки, тащите колдуну стул.

Девушки, что явились с парнями, охотно подчинились, подвинули к столу стулья и табуреты. Обе были пьяны. Одна из них уселась вплотную к Видару, прильнула к нему всем телом, а другая, полногрудая, похожая на русалку, осталась стоять, пристально рассматривая Брана.

— Садись, колдун. Поговорим, — Видар указал на стул.

— Я лучше пойду, — ответил Бран.

Видар сдвинул брови, прищурил светлые глаза. Сказал — и голос прозвучал отрывисто и жестко:

— А я говорю, садись. Я разве прокаженный, что со мной говорить нельзя? Иль мы для вас слишком низкородны? — Видар усмехнулся. — Не будь заносчивым таким. Говорят тебе, садись, значит, садись.

Бран рассердился, но не подал виду. Придвинул стул и сел подле конунгова сына.

— Вот так-то лучше, — заметил тот. — Не терплю, когда выкобениваются.

Тут ему пришлось прерваться: его приятели выползли из-под стола. Двое тащили третьего, который не держался на ногах. Им удалось взгромоздить его на табурет, однако он сразу же свалился, едва они отпустили руки.

Пьяный с грохотом упал под стол, и девушка подле Видара визгливо засмеялась, наваливаясь на юношу грудью. Видар лениво отпихнул ее прочь. Его приятель, что казался всех трезвее, сунулся было за упавшим.

— Брось его, Торкель, — велел Видар, — леший с ним, пускай валяется, возиться еще. Пить не умеет, а пьет, свинья. Проспится, сам вылезет.

— Тоже правда, — согласился тот, кого звали Торкелем. — Нам больше достанется.

Приятели Видара уселись у стола. Один из них тут же уронил голову на руки. Торкель вытаращил на Брана осоловелые глаза, некоторое время смотрел, а после огляделся.

— А-а, ведьмочка! — воскликнул парень, в темноте приметив Уллу. — Иди-ка сюда!

Улла не шелохнулась.

— Чего, боишься меня, а-а? — в голосе зазвучало глупое лукавство. Пьяно улыбаясь, Торкель погрозил Улле пальцем, и едва не рухнул с табурета. Взмахнув руками, с трудом удержался за столом.

— У, мать твою, — выдохнул он, округлив глаза. — Стул, собака, качается!

Сын конунга наблюдал за ним с неприкрытым презрением.

— А ты выпей еще, — голос Видара не выдавал насмешки.

— А и то, — обрадовался Торкель. — Эй, мышка, тащи мне браги! Слышь ты, иль нет?

Улла подошла к столу. Дерево стукнуло о дерево, когда она поставила перед парнем ковш:

— На. Не утони только.

— Ах ты, ласковая, — грубо, по-медвежьи Торкель сграбастал девушку в объятья.

— Да отстань! — вывернувшись, Улла с силой толкнула его в грудь, и он едва не полетел на пол.

— Сука! — заорал Торкель, вцепившись в край стола. — Шлюха подзаборная! Чего пихаешься, стерва, охренела? — он попытался встать, и Улла отшатнулась. — Шалашовка! Сраная подстилка! Что, имели тебя мало? Ну, я тебя щас так отымею, своих не узнаешь! — Торкель хотел схватить ее, но она увернулась. Бран стиснул кулаки. Он был готов вскочить, однако его опередил Видар.

Молниеносно, как змея, он взметнулся с места. Очутившись подле Торкеля, схватил приятеля за волосы и прижал лицом к столу. Раздался глухой стук. Торкель взвыл. В руке у Видара блеснул кинжал.

— А ведь я тебе говорил, — Видар даже не повысил голоса. — Предупреждал. Я же предупреждал, чтобы сестрам моим гадостей не говорить и руками их не хватать. Предупреждал я тебя, Торкель? — легкое движение пальцев. Что-то хрустнуло, и Торкель застонал. Он силился высвободиться, но руки Видара были как тиски. Склонив голову, он смотрел на приятеля сверху вниз.

— Чего молчишь-то, а? — осведомился Видар. — Когда я спрашиваю, ты должен отвечать. Я предупреждал? Да или нет?

— Д-да… — прохрипел Торкель.

— Видишь? Предупреждал. Я ж твою мать шлюхой не ругаю? Не ругаю. Сам можешь ругать, это твоя мать, а я не могу. И никто не может. Чего ж ты моих трогаешь? Видно, думаешь, что я пустое место? Так, что ли? — ноздри Видара раздулись.

— Не думаю, — поспешно отозвался Торкель, — пусти, чего ты…

Видар будто не расслышал:

— А помнишь, чего я обещал? Не помнишь? Так я напомню. Я обещал, что если ты еще раз моим сестрам хоть слово грубое скажешь, я тебе отрежу нос. Обещал? Да или нет? — Видар рванул Торкеля за волосы и резко приложил его голову о стол.

— Да, или нет?! — возвысил голос Видар.

— Да… но я ж шутя… Пусти, ладно тебе!

— Вот видишь, я тебя предупреждал. Но тебе плевать. Теперь пеняй на себя. — Видар сделал молниеносное движение рукой, и кинжал вонзился в столешницу у самого Торкелева лица. Тот непроизвольно заслонился ладонью. Видар произнес:

— Руку убери.

Торкель не ответил. Видар повторил:

— Я сказал, руку убери, — его голос был ровным, на лице ничего не отражалось, только глаза потемнели, да раздувались ноздри.

— Не надо! — взмолился Торкель.

— Убери руку! — приказал Видар в ответ.

Тот не подчинился. Быстрое движение. Лезвие черкнуло Торкеля по пальцам. Брызнула кровь, парень вскрикнул, а Видар произнес:

— Хочешь, заодно отпилим руку? Ладно, давай.

Снова движение, и снова лезвие скользнуло вдоль порезанной руки. Кровь полилась, закапала на стол.

— Я обещанья исполняю, — промолвил Видар.

Торкель отчаянно рванулся, но это ничуть не помогло, стальная хватка не ослабла. Видар припечатал голову приятеля к столу, глаза горели, как у волка. Ощерив зубы, он негромко произнес:

— Решил поиграться? Ладно, поиграемся, — Видар ударил Торкеля кинжалом по руке. Тот дико взвыл, отдернул окровавленную ладонь, и Видар тут же полоснул ножом его щеку. Торкель захрипел, стараясь вырваться. Кинжал поднялся снова…

— Видар! Хватит, я прошу, — раздался тихий голос Уллы.

Кинжал, сверкая, замер над Торкелевой головой.

— Тебе его жалко? — спросил Видар. Голос был как струна, готовая порваться.

— Жалко, — отозвалась Улла.

— А ведь он тебя шлюхой обозвал.

— Я слышала.

— И что? Так с этим и останешься?

— Переживу. Что ж теперь, из-за пьяной болтовни бойню тут устраивать? Отпусти его. Пожалуйста.

Видар помолчал.

— А ты всех жалеешь, как я погляжу, — он опустил кинжал. — Так, что ли?

— Жалею, — отозвалась Улла. — А первого тебя. У тебя ведь шов на ране разойдется.

— Уже разошелся, поздно спохватилась. Ладно. Как хочешь, — дернув приятеля за волосы, Видар поднял кверху его окровавленное лицо:

— Слыхал? На этот раз ты остался с носом. Теперь проси у моей сестры прощения. Ну? Быстро, не то ведь я могу и передумать.

Губы Торкеля зашевелились.

— Про… прости… — выдавил он.

— Ну, нет, не так. Материл ты ее в полный голос, вон как орал. Давай, работай. А то я поработаю!

Торкель облизал непослушные губы.

— Прости, — громко сказал он, — я это спьяну. Я не хотел. Извини, Улла.

— Вот так, — одобрил Видар. — Теперь скажи: "Я больше не буду".

— Я больше не буду, — поспешно выговорил парень. — Клянусь!

— Прекрасно, — Видар покивал головой. — А я уж послежу, чтоб слово ты сдержал. И не забывай, это обеих моих сестер касается. Ясно? Обеих. Ну, пошел отсюда, — Видар отшвырнул Торкеля, как вещь и вытер ладони об одежду. Вернулся на место и сел у стола. Девушка, бывшая рядом, попыталась его обнять, но он пихнул ее и сказал:

— Отвяжись, стерва, — поморщившись, он прижал к груди правую руку. — Иди вон лучше, вытри морду ему. Гляди, он кровью все залил. Иль ты ждешь, чтобы моя сестра вместо вас тут убирала? Ну, живо!

Девушка обидчиво надула губы, однако подчинилась. Ее качнуло, когда она шагнула от стола, но через миг пьяная улыбка вернулась на лицо. Сняв с крюка полотенце, она подсела к Торкелю.

— Слышь, колдун, — сказал Видар, будто ни в чем не бывало. — И давно вы в наших краях?

— Восемь лет. А что?

— Просто интересуюсь. Говоришь ты хорошо, без акцента.

Бран пожал плечами:

— С детства тут живу, научился.

Не стесняясь, Видар рассматривал его.

— Эй, сестра, — сказал он погодя. — Собери-ка чего пожрать, и садись к нам. Терпеть не могу, когда за спиной торчат. А ты, Коза, иди ей помоги. Что-то в последнее время вас, рабов, слишком часто упрашивать приходится. Распоясались совсем. Ступай! — Видар махнул рукой и снова сморщился от боли.

— Ну, вот, — проворчал он, — теперь все заново зашивать придется.

— Я могу посмотреть, если хочешь, — предложил Бран. Видар смерил его взглядом.

— Все-то ты умеешь, колдун, — не без насмешки бросил он.

— Не все, но это умею.

Вынырнув из темноты, похожая на русалку девушка поставила перед Видаром тарелку. Она встретила взгляд Брана — и улыбнулась. У нее были рыжие косы и длинные яркие глаза. Кончиком языка облизав губы, она медленно провела ладонью по груди. Грудь у нее тоже была красивая. Бран глотнул и отвернулся.

— Нравится, а? — ухмыляясь, спросил Видар. — Хочешь?

— Нет, — отрезал Бран.

— Что так? — Видар сощурил острые глаза и погладил раненую руку.

— А чего, я обязан объяснять?

Видар громко усмехнулся:

— Да нет. Дело твое, колдун. Что, сестра, мяса нет?

— Нет, — отозвалась Улла. — Съели все, в обед еще, — она шагнула прочь, но брат остановил:

— Садись-ка, Коза закончит. Не то у нас, глядишь, скоро хозяева рабам прислуживать начнут. Эй, Коза, пошевелись! А ты, сестра, чем суетиться, посмотри мне руку.

Улла села у стола и закатала Видару рукав. Свободной рукой тот принялся за еду.

— Батюшки, крови сколько, — Улла размотала повязку. — Сейчас будет больно, — она дернула присохшую ткань, но Видар даже не поморщился, лишь тень судороги скользнула по лицу.

— Эй, Торкель, — окликнул он. — Есть будешь?

— Не… нет, — Торкель сидел поодаль, прижимая к щеке окровавленное полотенце. Видар поднял бровь и молвил:

— Смотри. Как знаешь.

Настала тишина. Пьяный храпел под столом, в очаге по-змеиному шипели угли.

— Ну, что? — подал голос Видар. — Придется шить?

— Нет, — сказала Улла. — Обработаем и забинтуем. Но ты уж поберегись. Можно ведь не драться… хоть пару дней.

— Ну, ну, — обрезал Видар. — Пошла дудеть! Ты мне, чай, не мать. Бинтуй, и айда на боковую.

Улла встала и пропала в темноте. Подвинув стул, Коза уселась подле Брана, на своем бедре он ощутил касание руки и, нахмурясь, оттолкнул ее ладонь.

Чуть погодя вернулась Улла. Ее взгляд скользнул по Брану, по девушке с ним рядом, и Улла прикусила губы. Села и принялась промывать Видару рану. Бран следил за ней, но она не подымала головы.

Коза тем временем придвинулась вплотную. Руки проникли Брану под одежду, грудь, теплая и мягкая, прижалась к плечу.

— Хватит, — сказал Бран, переводя дыхание.

— Что-то ты, Коза, ленивая стала, — ухмыляясь, заметил Видар. — Не стараешься совсем. Гость ведь, все-таки.

Девушка словно только этого и ждала. Она забралась Брану на колени и обвила рукой за шею. Совсем близко Бран увидал ее блестящие глаза, полуоткрытые губы, манящие и яркие. Ловкая рука принялась расстегивать на Бране пояс. Сжав ее запястье, он хрипло выдавил:

— Перестань, что ли.

Коза улыбнулась, а Видар сказал:

— Ишь, какой разборчивый, колдун. Или, может, у тебя уже другая на примете? — в голосе была насмешка. Он перевел глаза с Брана на Уллу, потом обратно.

— Какая еще другая? — спросил Бран. Коза настырно ластилась к нему, но он снова сбросил ее руки.

— Не знаю, — пожав плечами, отозвался Видар — и снова тот же быстрый взгляд скользнул от Уллы к Брану. — Мне-то откуда знать? А ты чего всполошился? Видать, я прав. Прав я, колдун, а?

— Что за ерунда, — Бран снова оттолкнул Козу, которая лезла целоваться. — С чего ты это взял? Делать мне, что ли, нечего, как тут у вас за бабами увиваться?

— А я разве сказал, что именно тут? Про "тут" я ничего не говорил, — Видар подминул. Улла быстро, исподлобья посмотрела на него. От Видара и это не укрылось.

— Что-то ты, сестра, будто помираешь? — осведомился он. — Поскорей нельзя? Чего нынче с тобой такое?

— Ничего, — сказала Улла. — Почти закончила.

Она стянула узел на повязке и опустила Видару рукав.

— Ну, вот, — добавила она. — Чудом шов не разошелся. Если не будешь следить — потеряешь руку.

Видар не стал возражать, а лишь сказал:

— Ладно. Понял, — и сунул ложку в рот. Улла собирала принесенные вещи. Бран смотрел, но она не подымала головы. У нее дрожали руки, казалось, еще мгновение, и слезы покатятся из глаз.

Коза все же ухитрилась поцеловать Брана в губы. Видар засмеялся. Бран оттолкнул девушку, но она вцепилась, будто рысь, прижалась к нему всем телом. Она была сильная, горячая, и от нее хорошо пахло. Бран почувствовал: еще чуть-чуть, и он потеряет самообладание.

— Ну, я пошла, — сказала Улла, ни на кого не глядя.

— Куда это на ночь глядя? — спросил Видар, облизывая ложку.

— Пойду к дяде ночевать, — Улла опустила голову. — А то… а то вы здесь слишком шумите.

— Давно стала нежная такая? — осведомился брат. Улла промолчала и, отвернувшись, пошла к порогу. Через минуту заскрипела дверь. Бран услыхал очень тихий то ли стон, то ли вздох — а может, это только показалось.

— Ненавижу на ночь нажираться, — Видар со стуком бросил ложку. Бран не ответил, было не до того. Он никак не мог отбиться от Козы. Та была неутомима, руки скользили по его телу, прикосновения и возбуждали, и раздражали одновременно. Бран чувствовал насмешливый взгляд Видара, был готов взорваться, но боялся показаться дураком.

Ладонь Козы нырнула Брану за пояс, и тот не выдержав, вскочил, будто ошпаренный. Коза, хихикая, повисла на нем. Бран оторвал от себя ее руки, встряхнул так, что у девушки зубы клацнули.

— Слушай, — процедил он, — я женщин не бью, но если не прекратишь, видит Бог, я тебя ударю.

Она, улыбаясь, смотрела ему в глаза.

— Слышишь, или нет? — Бран тряхнул ее снова.

— Што ж ты осерчал, миленький? — ласково ответила Коза и потянулась к нему. Бран толкнул ее прочь, так, что она едва не упала.

— Я тебе не миленький, — отрезал Бран. — И больше ко мне не лезь, не то получишь, ясно?

— Как скажешь, миленький, — откликнулась Коза. Бран стиснул зубы.

— Ну, будет, будет, колдун, — промолвил Видар. — Никто тут не покушается на твою девичью честь.

Бран резко повернулся.

— Будет уже, — Видар ухмылялся. — Чего раскипятился? Не нравится она тебе, так и скажи. Садись, в ногах правды нету. А ты, Коза, пошла вон. Не то узнает твой хозяин, где ты шляешься всю ночь, шкуру с тебя спустит. Он уже тебе грозился, разве нет?

— Мы што ж, — певуче откликнулась Коза. Оправив одежду, послала Брану долгий взгляд, и он нахмурился. Коза облизала губы. Бран отвернулся.

— Мы люди маленькие, — услыхал он ее голос. — Што хозяева велят, то мы и…

— Во-во, — оборвал Видар. — Вот я и говорю, проваливай. Тоже, сука подзаборная. Хватит на сегодня. Пошла прочь, ты нам мешаешь.

Коза улыбнулась:

— Ухожу, — снова долгий взгляд на Брана. Тот поспешно отвел глаза. Рабыня скрылась в темноте.

— Вот сучка, — заметил Видар. — Давай-ка садись, колдун, еще не договорили, бабы эти все мешаются. Садись.

Бран сел напротив и оперся о стол локтями.

— Ну? — бросил он.

— Ты чего, из-за дуры этой, что ль, озлился? — осведомился Видар. — Да послал бы ее сразу, она не гордая. Иль ты, может, того самого? Это, может, для тебя впервой, а? — Видар подмигнул.

— Нет, — ответил Бран. — Но я не кобель. Ненавижу вот так, будто животное, да еще на людях.

Видар пожал плечами:

— Я разве против? Нет — так нет. В другой раз дай ей пинка, она и отвяжется. Эта только так и понимает.

Бран не ответил. Помолчав, Видар сказал:

— А я ведь, колдун, поблагодарить тебя хотел. За то, что жизнь мне спас… ну, и все такое. Как-то до сих пор не вышло.

Они обменялись взглядами.

— Спасибо, — Видар усмехнулся.

— Не за что, — ответил Бран. — Так любой бы сделал.

Видар возразил:

— Ну, нет, колдун, ошибаешься. Я не слепой, и память пока что не отшибло. Я что-то не заметил, чтобы кто-нибудь так уж торопился на этого медведя нападать. Чего, скажешь нет?

— Они просто испугались. Ну, это и понятно. Он вон какой огромный… был. Да и потом, у вас ведь все считают, что он оборотень.

— А ты так не считаешь, колдун?

— Нет. Оборотней не бывает.

— Вон как, — Видар прищурил яркие глаза. — Ну, а с чего же все тогда здесь завертелось, по-твоему? Или тоже скажешь, будто это моя сестра медведя приманила? — в голосе Видара послышалась угроза.

— Нет, — ответил Бран. — В это я еще меньше верю. И вообще, твоя сестра хороший человек.

Видар так уставился на Брана, что тот сразу пожалел о своих словах.

— Смотри, колдун, — наконец промолвил Видар. — Она, конечно, женщина свободная. Когда ей, к примеру, охота с кем перепихнуться, я ничего против не имею. Но если она, колдун, влетит из-за этого в беду — ну, ты понимаешь, чего я хочу сказать, — я тогда тому типу, колдун, который ей такое сделает… — Видар покрутил головой. Усмешка сбежала с губ. — Я ему, колдун, глотку перерву, и не посмотрю, кто он таков. Из-под земли достану. Как-никак, она моя сестра. Это ты должен понимать.

— Я понимаю, — ответил Бран.

— Вот и хорошо.

Они замолчали. Видар постукивал ложкой о край блюда.

— Ну, а все ж? — чуть погодя спросил Видар. — Если ты не веришь в оборотня, кто, по-твоему, тогда все это сделал? Не медведь же в тебя из лука стрелял и отравить пытался. Народ тут считает, будто Серый оборотень и есть. Чего на это скажешь?

— Да нечего пока сказать. Я ничего не знаю. Но не думаю, что это Серый хотел меня отравить. Я пока не пойму, как он был во всем этом замешан. Скорее всего, у него были сообщники.

— Подозреваешь кого? — спросил Видар, не скрывая любопытства.

— На подозрениях далеко не уедешь. Может, я ошибаюсь, тогда что? Пока нету доказательств, не о чем и говорить.

Видар помолчал, играя ложкой.

— Кстати, колдун, а знаешь, что Кнуд мой брат? — вдруг молвил он.

Бран удивился:

— Ну, знаю. Да к чему ты это?

— Да к тому, что он паскуда. Падаль такая, что во всем свете не сыщешь. Это ему вполне под стать: отравить из-под тишка, или из кустов подкараулить. Гад он, колдун. Имей это в виду.

— Ладно. Постараюсь.

Торкель зашевелился за своим концом стола и тяжело встал на ноги. Его качало, полотенце было все в крови. Девушка, сидевшая рядом, спала, положив щеку на локоть.

— Может, помощь нужна? — спросил Бран. Торкель тупо глянул на него, казалось, не поняв ни слова.

— Слышь, чего говорят-то? — насмешливо окликнул Видар. — Колдун спрашивает, помощь тебе нужна, иль как?

— Я это, спать пойду… — Шатаясь, волоча ноги, Торкель прошел вдоль очага. Бран и Видар услыхали, как в темноте заскрипели нары. Раздался шорох, потом — громкий возглас боли.

— Может, лучше мне его посмотреть? — спросил Бран. — Воспаления бы не было.

— Не боись, колдун, — губы Видара двинулись в ухмылке. — Заживет, как на собаке. Ему разве в первый раз? Лучше спать ложись. Утром на кладбище, Харалда будем хоронить. Не забыл еще, нет?

— По-твоему, мне мозги отморозило?

— Да не злись, колдун, шучу я. Знаю, что не забыл. Это я к тому, что утром вставать рано, а сейчас уж ночь, — Видар потянулся, выгибая спину, и широко зевнул. — Эх, и напился я нынче, как собака. Ладно, ты как хочешь, а я пойду лягу. Скоро сюда народ понабьется, пойду на сеновал. А то все будут пьяные, вонища…

Видар поднялся, встал и Бран. Взял со скамьи свой плащ. Они пошли к выходу, не говоря ни слова: Видар впереди, а Бран за ним.

У двери, в темноте, Видар обернулся:

— Так ты, колдун, на кладбище-то приходи.

— Приду, — Бран закутался в плащ.

— Правильно, — глаза Видара мерцали. — Ты все ж таки последний с ним говорил, с Харалдом. Так что на кладбище обязан быть, а то народ не поймет. Усек?

— Знаю. Не маленький.

— Ну, и ладно. Это я так, напоминаю.

— Не надо напоминать. Дверь лучше открой.

Видар громко усмехнулся. Заскрипела дверь, дохнуло холодом.

— Иди себе, колдун, никто не держит.

Бран перешагнул порог и зашагал вперед, сжимая зубы. Что отец, что сын, два урода. Но он почти сразу перестал об этом думать, потому что перед глазами возникло опрокинутое Уллино лицо.

И весь остаток ночи Бран думал лишь о ней.

Глава 6

На рассвете пошел снег.

Бран пытался найти Уллу, но не смог, она будто испарилась. Понапрасну он искал: ни в одном из домов ее не было.

Рассвет застал его в кузнице. Нужно было идти на кладбище, хоть этого вовсе не хотелось. Однако деваться было некуда, Бран понимал, что Видар прав: по обычаю он обязан был присутствовать на похоронах.

Когда он вышел из кузницы, снег все шел, и, куда хватало глаз, небо затянули тучи. Утро было угрюмое и серое — под стать настроению.

А на кладбище уже собралось полно народу, все больше слуги да рабы. Бран сел поодаль, под курган. Отсюда он хорошо видел открытую могилу. Гора земли громоздилась рядом, уже погребенная под пеленой чистого свежевыпавшего снега.

Ждать пришлось недолго. Издали донеслось протяжное пение, и люди, затихнув, расступились. Звуки приближалсь. Минута — и процессия показалась между холмов.

Харалда несли на носилках. Впереди шел конунг, за ним — Бьорн и Грани. У конунга было мрачное лицо, глаза покраснели и опухли, да и многие в толпе выглядели не лучше: похоже, никто с утра не успел опохмелиться.

Когда процессия прибилизилась к могиле, пенье смолкло, и воины опустили мертвого на снег. Конунг ступил вперед. Люди сомкнулись вокруг носилок, заслонив происходящее от Брана.

— Великие боги, — раздался голос конунга, — и ты, могучий Один, отец людей, владыка всех живущих! Вот, мы отдаем тебе Харалда Лося, одного из лучших воинов. И, хоть погиб он не в бою, ты, великий Один, прими его к себе в Небесный Город, и усади среди воинов твоих, потому что он того достоин. Да будет на нем твоя справедливось, Царь Богов. На тебя уповаем!

Конунг что-то сказал, понизив голос, но с места, где стоял, Бран не разобрал слов. Его глаза шарили по толпе, однако, сколько ни смотрел, он не видел Уллы. Вместо этого взгляд встретился со взглядом Арнора. Тот поманил его рукой.

— Ты чего там стоишь? — тихо спросил Арнор, когда Бран подошел. — Оттуда же ничего не видать.

— Я похорон, что ль, не видел? Да и не люблю я этого, если честно.

Арнор удивленно поднял брови. Голос конунга сказал:

— Теперь кладите оружие. Осторожней, ноги переломаешь!

Арнор сунулся вперед, вытянув шею. Бран снова огляделся. Заметил группу женщин неподалеку от себя, но Уллы среди них не было.

— Арнор, — Бран дернул приятеля за рукав. — Слышишь?

— А? — обернулся тот.

— Я вот что… Ты Уллу, случайно, не видал?

— Нет, а что?

— Так, ничего.

— Наверное, осталась дома, — Арнор снова сунулся в толпу. Бран молчал, кусая ноготь. Как бы не так. Где же она? Он вдруг вспомнил, как нашел ее ночью у реки.

(…а вдруг она опять…)

Эта мысль ожгла его огнем. Нет, сказал себе он, наверняка она в поселке, просто занята чем-нибудь, вот и не смогла прийти, — но это почему-то ничуть не успокоило.

Бран двинулся по кругу, обходя собравшихся людей. Внутри, за спинами сгрудившихся зрителей, около могилы, что-то происходило. Кто-то что-то делал, что-то говорили. Бран не понимал ни слова. Он шел и вглядывался в лица. Уллы не было нигде. И когда надежда почти растаяла, и Бран уже решил, что пора бежать в поселок, он вдруг ее увидел.

Она стояла рядом с Сигурдом, и широкие спины воинов заслоняли ее хрупкую фигурку. Бран ощутил неимоверное облегчение. Через минуту она обернулась, встретилась с ним взглядом и поспешно спрятала глаза. Детское личико казалось совсем несчастным. У Брана сдавило горло.

— Эй, колдун. Ты где, колдун? — окликнул голос конунга.

Бран не сразу обратил на его зов внимание, и конунгу пришлось повторить несколько раз, прежде чем Бран осознал, что его зовут.

— Конунг кличет, парень, — сказал кто-то. Люди расступились, давая дорогу.

Конунг и сыновья Харалда стояли над могилой. Харалд был уже внутри, лежал, одетый, будто в бой: в плаще, в кольчуге, со шлемом на голове. Оружие было подле. Снег падал на застывшее лицо, ложился — и не таял. Скапливался на ресницах, на губах и аккуратно расчесанной бороде.

Бран опустил глаза и отвернулся.

— Я уж думал, посылать за тобой придется, — буркнул конунг. — Ну, колдун? Ничего сказать не желаешь?

Бран снова поглядел на Харалда. Снежные хлопья ложились на неподвижное тело, и оттого казалось, что Харалд укрыт мягким белым одеялом.

— Что же я могу сказать, кроме того, что сказано, — Бран поднял голову. — Да и не умею я… Разве только одно: Харалд был хорошим человеком. Я хоть и мало его знал, но ведь это сразу видно. Мне жаль, что так случилось, и что я не смог этого предотвратить. Что же еще… Все, пожалуй. Остальное я ему уже сказал, и это останется между нами.

На минуту воцарилась тишина.

— Ну, что ж, — выговорил конунг, — коль все речи сказаны, да жертвы принесены, так, стало быть, пора прощаться, — он набрал в горсть смерзшейся земли.

— Прощай, Харалд, — сказал он. — Свидимся еще, настанет и наш черед, а когда, то богам ведомо. Не забывай нас там, а мы уж тебя тут не позабудем, — конунг бросил землю в яму, и комья гулко и дробно застучали по деревянному настилу. Сыновья Харалда последовали его примеру: сначала старший, за ним и младший. Конунг повернулся к Брану и сказал:

— Теперь ты, колдун.

— Я? — удивился Бран. — Но я ему не родич.

— Будто я не знаю. Но ты для покойника много сделал. Вон, оборотня убил, и говорил с Харалдом последний. Так что давай, колдун. Давай, сыпь.

Бран послушался и бросил горсть земли в могилу.

— Закрывайте, — велел конунг.

Рабы подтащили длинные доски, начали раскручивать мотки веревок. Один из них спрыгнул вниз. Бран перестал смотреть и оглянулся, но Уллы на прежнем месте уже не было.

Насилу выбравшись из толпы, он снова поискал девушку глазами, однако нигде ее не увидал. Решив, что на этот раз она уж точно отправилась домой, Бран стряхнув с плаща налипший снег и торопливо зашагал в поселок.

Сигурд нагнал его около реки.

— Эй, парень! — окликнул ярл, и Бран остановился.

— Куда так спешишь? — спросил Сигурд, когда они поравнялись. — Едва тебя догнал.

— Я не спешу. Просто это… — Бран не нашелся, что придумать, и замолчал. Сигурд подождал, но, не получив ответа, не спеша двинулся по тропинке. Нагнав его, Бран зашагал с ним вровень.

— Ты вот што, парень, — сказал Сигурд. — Айда щас к нам. У нас там баня, помоешься, а то ты скоро, как пес, блох зубами щелкать начнешь.

Бран очень смутился:

— Неужели я так выгляжу?

Сигурд с усмешкой хлопнул Брана по плечу и отозвался:

— Да я пошутил. Однако, слышь, мыться-то все одно надобно, а у тебя там, в конуре твоей, небось ужо и стены инеем поросли. Так што — не чинись, идем со мной, опосля заодно и пообедаешь с нами. Лады?

— Хорошо. Спасибо, я пойду, — ответил Бран.

Может, и она тоже на обед к ним придет. Вот было бы кстати!

В поселке было тихо, над крышами столбами подымался белый дым.

— Как похороны-то? — спросил Сигурд. — Понравились?

— Я бы предпочел, чтобы их вовсе не было.

Сигурд вздохнул:

— Оно конешно. Помирать-то, слышь, никому не охота, да только, парень, от судьбы не уйдешь. Вишь, как все обернулось? Отравить-то хотели тебя, а помер Харалд.

Бран опустил глаза:

— Не надо мне постоянно об этом напоминать, я этого и так не позабуду.

— Да ты што? — удивился Сигурд. — Ты себя не виновать. Наоборот, радоваться должон, што в живых остался! А сказал я к тому, што богам-то, им видней, кого, слышь, прибрать, а кого покамест тут оставить. Судьба, она у каждого своя. Кто, глядишь, до ста лет проскрипит, а кто прям из мамки — да в могилу. Так што не твоя в том вина, и нечего себе голову этим забивать. Ну, вот мы и пришли.

Они очутились у порога небольшого строения. Сигурд толкнул разбухшую дверь. Перешагнув порог, они попали в облако. Было темно, тепло и душно, горели жировые плошки, раздавались приглушенные голоса. На миг ослепнув, Бран остановился.

— Проходи, — сказал над ухом голос Сигурда, — будь как дома.

Они подошли к деревянной решетчатой перегородке, мокрой и разбухшей от воды. Из ромбовидных широких отверстий сочился пар. У противоположной стены возились женщины, бросая одежду в огромный чан. Молодая траллка в мокрой рубахе, с распущенными рыжими волосами, мешала в нем длинной палкой. Узнав Козу, Бран поспешно отвернулся.

Сигурд между тем начал стаскивать одежду. Бран невольно покосился на женщин. Казалось, они с головой ушли в свое занятие, и никто из них не обращал внимания на гостя.

— Ты чего? — Сигурд скинул рубаху и положил на деревянную скамью. — Стесняешься?

Вместо ответа Бран пожал плечами и принялся раздеваться. Нагнувшись, скинул башмаки. За его спиною кто-то захихикал, и он повернул голову.

Женщины возле чана, побросав работу, со жгучим любопытством воззрились на него. Одна из них что-то сказала, ее товарки прыснули в кулак. Бран ощутил, как лицу делается жарко. Сигурд нахмурился.

— А ну, делом займитесь, мокрохвостые! — прикрикнул он. — Вам чего еще? Ишь, гляделки-то повылупили, бесстыжие! Вот я вас!

Потом сказал, подмигивая Брану:

— А ты, парень, не тушуйся. Бабы, чего возьмешь.

Женщины снова фыркнули со смеху. Сигурд повысил голос:

— Э-эх! Што пялитесь-то? Мужика, што ль, не видали?

Одна из девушек подбоченилась и, вскинув круглый подбородок, произнесла:

— А можа, у них там, в Бергене, это самое из какого из другого места, слышь, растет.

Остальные дружно засмеялись.

— Вот я вам покажу другое место, бессовестные, — раздался громкий низкий голос. Подуло холодом. Стукнула дверь, пар заколыхался, и из клубов появилась высокая статная женщина.

— Вот ужо я вам, — промолвила она. Подошла к смеющимся, несильно хлестнула одну из них тряпкой, а другую подтолкнула в плечо. Хихикая, те принялись за работу и перестали наконец глазеть на Брана. Женщина повернулась. Лицо было серьезным, но в глазах искрился смех.

— Милости просим, — сказала она, — гостю рады.

Она поклонилась. Видно, она Хелге и есть. Бран поклонился в ответ. Это вышло неловко, и он снова покраснел.

— Вели гостю одежу постирать, мать, — сказал Сигурд.

— Велела уж. Подите, мойтесь, а то эти оглашенные там всю воду разольют, — усмехнувшись, она отошла к служанкам.

— Жена моя, Хелге кличут. Весь дом на ней, а все ж… — Сигурд разгладил усы и добавил:

— Да ты сымай штаны-то, парень, в штанах, слышь, мыться несподручно. Сымай, бабы не глядят, — и, хлопнув Брана по плечу, исчез за завесой пара. Бран опять покосился на женщин и, увидев, что те заняты своим, став к ним спиной, быстро стянул одежду и положил на лавку. Лицо горело, будто готово было вспыхнуть. Бран подошел к перегородке, однако не сразу умудрился найти вход. Услыхал за собой приглушенное хихиканье, и ему захотелось провалиться сквозь землю. Бран тыкался в стенку, как слепой щенок. Изнутри раздался плеск, хохот и неразборчивая брань. Голос Сигурда сказал:

— Но, но, побалуй мне тут, — голос звучал с притворной строгостью.

Наконец обнаружив вход, Бран скользнул внутрь и сразу очутился в теплом облаке. Темнота дышала влагой, впереди маячил тусклый свет, прорывавшийся сквозь пар, и шевелились смутные фигуры. Деревянный настил под ногами был скользким от воды. Бран двинулся вперед. Через миг перед ним из темноты вынырнул мокрый голый парень, в котором Бран не сразу узнал Арнора. С его волос текла вода, и он чему-то ухмылялся.

— Привет, — его глаза блеснули отраженным светом. — Чего встал, давай, заходи.

У стены стояла жаровня, а около — огромная бадья. Пар, подымаясь над водой, казался розовым от света. Раздался громкий плеск, из-под воды возникли голова и плечи. Человек, отфыркиваясь, улыбнулся. Это оказался Сигурд. Струи текли с его волос и бороды, что делало его разительно похожим на водяного. Он сказал:

— Проходи, не смущайся. Вода горячая, мойся, пока эти лешие еще не все расплескали.

Бран подошел ко второй бадье, поменьше. Там столпилось с десяток человек. Их лица были Брану незнакомы. Бран увидел Эйвинда и Грани. Грани опустил голову, а Эйвинд произнес:

— Молодец, что пришел. На обед останешься?

— Если не прогоните.

Бран не заметил, как Арнор возник у него за плечом.

— Эй, — он толкнул Брана в бок.

— Ты чего?

— Девку видал у входа?

— Какую?

— Ну, такую, красивую, рыжую, — голос Арнора был многозначителен и лукав. Бран ответил с неохотой:

— Это рабыню, что ли? Ну, видел, а чего?

— Понравилась? Хочешь, познакомлю?

— Зачем? — Бран насупился.

— Как зачем? За этим за самым. Так чего, позвать? — Арнор вновь пихнул Брана кулаком. Бран никак не мог понять, шутит тот, или говорит серьезно: мысли Арнора были одно сплошное озорство. От озорства его так и распирало, будто веселого щенка. Видно, Арнор по-своему истолковал его молчание, потому что гаркнул:

— Коза! Эй, Коза! Иди сюда!

Сигурд так и вскинулся:

— Эт чего еще? Я т-те! Дети тута, бесстыдник!

Арнор прихлопнул рот ладонью.

— Аюшки, — певуче отозвались в темноте. — Тута я!

Девушка вынырнула из пара. Мокрая рубаха облипала тело. Она остановилась подле Брана, скользнула по нему глазами. Взгляд был ощутим, как прикосновение, и Бран почувствовал, что краснеет. Но в то же время — в то же самое время от вдруг сильно пожалел, что вокруг них люди.

— Эй, Коза, а ну, геть отсель, — выговорил Сигурд, и Бран поспешно отвернулся. — Я уж тебе говорил. Выметайся немедля, сука ты блудливая.

Девушка улыбнулась, Бран знал это, хоть на нее и не глядел. Она, не возразив ни словом, исчезла в темноте, и Бран глотнул, ощущая, как горит лицо. Сигурд приподнялся в воде.

— Ты што ж, засранец? — сказал он сыну. — У тебя откель мозги растут? Из этого самого из места?

— Да я для смеха, бать, — ответил Арнор. — Право…

— Я тебе дам смех. Выдеру так, што обхохочешься, — Сигурд встал. В этот миг, откуда ни возьмись, появился Эйвинд. Вклинившись между братом и отцом, протянул Сигурду кувшин.

— Вот, батя, испей, — промолвил Эйвинд, — мать послала.

— Это чего? — с неохотой спросил Сигурд.

— Квас с новой бочки. Она говорит, может, меду многовато.

— А-а… Ну, давай, — Сигурд принял кувшин обеими руками. Он стоял в бадье в полный рост, вода стекала по телу. Он был могуч как бык, и казался таким же огромным. Бран поглядел на его широченную грудь, на мощные плечи. Такой врежет, мало не покажется… Бран скосил глаза на Арнора, который был в два раза тоньше, и наблюдал за отцом не без волнения. Оно и понятно, этот выдерет — так выдерет. Долго будешь помнить.

Опустив кувшин, Сигурд обтер усы. Его лицо просветлело, гримаса гнева словно испарилась. Эйвинд улыбался. Тоже крупный и широкоплечий, он похож был на отца, но все ж пока по-юношески тонок.

— Славный квас. Благодарствую, сынок, — промолвил Сигурд. — По-моему, всего в самый раз. Ну, я ей сам опосля скажу, — Сигурд усмехнулся и добавил, поглядев на Арнора:

— Ладно уж, на сей раз отменяется. Но ты гляди мне! В другой раз брат, слышь, не заступится. Давайте, мойтесь. Нечего сырость до ночи разводить, мокрицы полезут.

Опустившись в бадью, Сигурд скрылся под водою с головой. Арнор облегченно выдохнул. Эйвинд, проходя мимо, отвесил брату тумака. Тот только почесался и смущенно поглядел на Брана.

Отвернувшись, Бран принялся мыться.

Глава 7

Через час все сидели за столом. Сигурд был во главе, справа — его жена и сыновья. На лавке у стены поместился Грани. Бран подсел к нему, они обменялись взглядами, и Грани отвел глаза.

— Ну, все здесь? — сказал Сигурд. — Тогда давайте сперва помянем Харалда.

Сигурд взял бокал из резного рога, налил в него браги. Встал, отпил и громко произнес:

— Асы и ваны, великие боги, што на небе и на земле, примите душу Харалда Лося, и, как ныне просил наш конунг, судите по делам его. А ты, отец наш, великий Один, возьми его в свое войско, потому как он был воин храбрый, и троих стоил, слышь. Ну, а мы, стало быть, свидимся с ним, когда время подоспеет, — Сигурд приложился к вину, потом протянул бокал Грани:

— Теперь ты, сынок.

Грани вздрагивающими руками принял бокал и, отпив, возвратил Сигурду. Шагнув к очагу, ярл вылил брагу в огонь. Угли зашипели, потянуло синим дымом и запахло гарью. Сигурд сел и произнес:

— Теперь давайте обедать.

Застучали ложки и тарелки, никто не разговаривал. Грани сидел, не подымая глаз, и почти не ел. Искоса, стараясь, чтобы не заметили, Бран кидал на него быстрые взгляды.

Хлопнула входная дверь, и через пару мгновений закутанная в платок девичья фигурка возникла подле очага. Бран резко выпрямился. Улла скинула шаль.

— Всем здравствовать, — она поклонилась.

— Проходи, дочка, — сказала Хелге, улыбаясь. Сигурд опустил ложку.

— А-а, птаха, — выговорил он, — садись, садись. Што долго?

Раб принес Улле табурет, и она села подле Арнора.

— Работы много было, дядя, — ответила она. У нее было усталое лицо, под глазами лежали тени, словно девушка не спала всю ночь. Она сидела напротив Брана, через стол, и смотрела в сторону. Бран знал, что нельзя на нее пялиться, что другие могут это заметить, но был не в силах перестать. Нагнувшись над плечом, рабыня поставила перед девушкой тарелку. Улла не шелохнулась, продолжая глядеть в одну точку.

— Бран, а Бран, — окликнул Сигурд, — так чего ж, ты теперича домой в Берген возвернешься, али во Флатхолм к отцу поедешь? Оборотня ты, стало быть, поймал, слово сдержал свое. Чего делать собираешься?

Молчание. Быстрый взгляд в сторону Уллы. Она сидела, не поднимая глаз, но Бран заметил, как напряглись ее плечи и замерла крошившая хлеб рука.

— Сначала дождусь отца, — ответил Бран. — К Синему Носу по такому снегу мне и за две недели не добраться. И потом, мы с ним договорились, что я жду его здесь, — Бран снова посмотрел на Уллу. Она казалась окаменевшей.

— Да и вообще, — добавил Бран. — Понимаешь, ведь я поклялся Харалду. Поклялся, когда он умирал, что найду того, кто это сделал. Того, кто его убил. Разве я теперь могу уехать? Сам посуди.

Сигурд развел руками. Переглянувшись с женой, сказал:

— Это как же? Што-то не пойму, так ты ж вроде бы его нашел? Иль как?

Бран тяжело вздохнул:

— Вот именно — вроде бы. То-то и оно, что вроде бы. Понимаешь, Харалда убил человек. Я ведь это уже говорил.

— Ну, а… Ты ж прикончил оборотня-то, кого ж еще искать?

— Это медведь был, а не оборотень. Оборотней не существует. А Харалда убил человек. Обычный человек, как ты и я. И сейчас он где-то здесь, между нами. И я его найду. Я должен. Я поклялся, — Бран замолчал. Сигурд поднял брови и снова переглянулся с женой, однако не стал возражать, а лишь сказал:

— Понятно. Спорить не буду, тебе видней. Клятва есть клятва, оно конешно. Дело святое. Тогда вот што: коли захочешь, перебирайся к нам. Не то, неровен час, замерзнешь ты в этой кузне. Да и небезопасно там одному. Ты вон и сам говорил, што тебя уж три раза убить пытались.

— Тот, кто пытался, трус, — ответил Бран. — На рожон он не полезет. Но за приглашение спасибо. Я подумаю, хорошо?

— А чего ж, подумай. Только мой тебе совет: перебирайся. За каким тебе в этой конуре сидеть? Ты ж, чай, не пес. Скоро морозы грянут, помрешь ты там, помяни мое слово.

Бран не ответил, и Сигурд замолчал. Снова стало тихо. Дети переговаривались и хихикали за дальним концом стола, Хелге что-то в полголоса внушала служанке. На Брана никто не глядел.

Подняв глаза, он посмотрел на Уллу. Она все не могла остановить нервное движение руки. Ее пальцы дрожали, ресницы были опущены. Похоже, она ощутила его взгляд. Закусив губы, встала из-за стола.

— Куда ты, дочка? — удивился Сигурд.

— Я сейчас. Скоро вернусь, — подхватив шаль, Улла пошла к выходу. Бран едва не бросился следом, но во-время остановился. Я не умею держать себя в руках. Все ведь догадаются, что между нами происходит! Я не могу бежать за ней как мальчишка. Но если она уйдет, и я ее не увижу, не поговорю с ней, не объясню, то она так и будет думать, будто я вчера с этой Козой… Эта мысль показалась до того нестерпимой, что он решительно поднялся.

— Извини, хозяин, — сказал он. — Дело у меня тут есть. Не прогневайтесь, но мне надо уйти.

— Ступай, коли так, — согласился Сигурд, — но помни, што я сказал. Перебирайся к нам, когда захочешь.

— Спасибо, — Бран поклонился сначала Сигурду, потом Хелге. Та нагнула голову в ответ и встала.

— Идем, — сказала она, — я тебе плащ дам. Твой еще мокрый.

Снаружи были долгие зимние сумерки, в синем воздухе повисла тишина. Шагнув за порог, Бран огляделся. Уллы не было. Видать, домой пошла. Подумав так, он ощутил отчаяние. Что же, она теперь никогда мне не простит? Боже, как глупо получилось. Глупо… и некрасиво.

Шаги. Темная фигурка скользнула за угол сарая. Бран сорвался с места, побежал как сумасшедший, поминутно оскальзываясь в снегу.

Когда он нагнал ее, она обернулась. Глаза были огромными и черными, и в них блестели слезы.

— Улла, — взмолился Бран, — прости меня, пожалуйста.

Слеза скатилась, поползла по щеке, а губы искривились, как у обиженного ребенка. Опустив голову, девушка шагнула было прочь, но, схватив в охапку, Бран прижал ее к себе.

— Нет, — сказал он, — прошу, не надо так!

Ее ладони уперлись ему в грудь.

— Люди увидят, — ее голос сорвался.

— Пускай видят! — воскликнул Бран. — Мне уже все равно!

— Пусти меня…

— Не пущу, пока ты мне не простишь.

Еще мгновение она сопротивлялась, потом ее руки упали, и она замерла. Бран проговорил:

— Голубка моя, я правда не хотел.

Она молчала. Осторожно, за подбородок, Бран поднял к себе ее лицо. Улла плакала, шеки были мокрыми от слез. Задохнувшись, Бран схватил ее в объятия.

— Не надо, ну, не надо, — говорил он. — Ничего не было, клянусь! Все вышло случайно, я этого не хотел. Она пьяная была, ты же видела, правда? Искорка, голубка… милая, не плачь! У меня ничего с ней не было, я тебе клянусь!

— Ты не обязан оправдываться, — Улла осторожно отвела от себя его руки. — Ты ничего мне не должен. Ведь я же говорила, что не потребую от тебя никаких обещаний. Ты мне не муж, а я тебе не жена. Только прошу, ты… ты не играй со мной. Пожалуйста. Если я… если ты… если я тебе не нравлюсь, то скажи. Не обманывай себя, и меня тоже. Я не самая красивая, я это знаю. Женщин вокруг полно, и я пойму, если…

Протянув руку, Бран вытер ее мокрое лицо.

— Мне не нужны никакие другие женщины, — ответил он. — Никто не нужен, кроме тебя. Я тебя люблю. Это не игра. Я не играю. Прости, что я так тебя обидел. Это все получилось вовсем неожиданно, и для меня тоже. Я хотел за тобой пойти, но, если бы пошел, твой брат обо всем бы догадался. Разве нет? Ну, скажи мне, разве нет?

Улла кивнула.

— Видишь, — сказал Бран. — Поверь, мне не нужны другие. Мне нужна только ты. Не плачь. Прости меня. Ну, скажи, что прощаешь! Скажи. Пожалуйста.

Улла слабо улыбнулась:

— Конечно. Конечно, прощаю.

Она коснулась пальцами его губ. Бран пытался ее поцеловать, но она пугливо отстранилась.

— Ты что, — девушка огляделась по сторонам. — Увидит кто-нибудь.

— Уже темно, да и нету никого, — ответил Бран, но все же снял руку с ее плеча. Вздохнул.

— Я весь день ждал, когда тебя увижу, — промолвил он. — А теперь даже поцеловать тебя не могу.

Улла поманила Брана за собой и быстро пошла вдоль бревенчатой стены. Свернув за угол, они очутились в узком пространстве между сараями. Здесь пахло мокрым деревом и было темно, как в погребе. Сделав шаг, Бран остановился. Теплые ладони Уллы коснулись его лица, возле самых губ он ощутил ее дыхание.

— Какой ужасный был нынче день, — прошептала Улла. Большего она не успела сказать, потому что Бран заглушил ее слова поцелуем.

— Ох… — сказала Улла, когда они оторвались друг от друга. — Я едва не задохнулась. Тише… Можно ли так…

— Я соскучился, — Бран вновь попытался поймать ее губы, но, ускользнув, она щекой прижалась к его плечу.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— О тебе. Я сегодня весь день о тебе одной думал. Все боялся, что ты меня не простишь.

— А если б не простила, что б ты сделал? — не без лукавства осведомилась девушка.

— Не знаю. Наверно, умер бы.

— Ох, нет, — она обвила его руками. Бран обнял девушку, кутая в свой плащ.

Долго, очень долго они стояли так, в молчании. Ветер не проникал сюда, в пространство между стен, во дворе была тишина. Они стояли, чувствуя тепло и слушая дыхание друг друга. Замерзли ноги, но они не уходили, не шевелились и не разнимали рук. Они, казалось, стали единым существом. Казалось, что, оторвись один от другого — им бы это причинило физическую боль.

Первой заговорила Улла:

— Пора идти.

— Замерзла?

— Немножко. Да и поздно, дома еще работа есть. Чего доброго, нас хватятся. Ты куда сейчас пойдешь?

Бран провел ладонью по ее пушистым волосам:

— В кузницу.

— Приходи к дяде ночевать.

— Приду.

— Смотри ж, ты обещал, — она медленно, как через силу, отстранилась.

— Поцелуй меня, — услышал Бран. Охотно подчинился.

— Я пошла? — сказала Улла.

— Иди, — Бран не выпустил ее руки.

— Увидимся вечером.

— Конечно.

С секунду оба стояли молча, потом Улла подалась вперед и, прижавишсь щекой к его щеке, поцеловала в губы. Отстранилась прежде, чем он успел ее поймать.

— До вечера, — раздался ее тихий голос. Снег захрустел под легкими ногами.

— Улла! — окликнул Бран, но ответа не было. Она ушла.

Закрыв глаза, он улыбнулся.

— До вечера, — промолвил он. — До вечера, искорка моя.

Он ощупью выбрался наружу. Постоял на месте, улыбаясь, потом поднял голову. Небо затянули тучи, не было ни луны, ни звезд. Снег пойдет. Бран вдохнул холодный воздух. Ему было тепло, и хорошо на сердце. Насвистывая, он зашагал со двора, выбрался на тропинку. Ветер холодом дышал в лицо, но Бран холода не чувствовал. Он думал лишь о том, что вечером увидит ее снова.

Глава 8

Переночевав у Сигурда в доме, поутру Бран обнаружил, что не все вещи забрал из кузницы, поэтому уже спозаранку пришлось вернуться туда.

Дорожка вывела к сгоревшему дому, остов, черневший из-под снега, походил на обломки корабля. Внутри дымил костер. Бран сощурился. Человека он увидал не сразу, обгорелая толстая балка заслоняла его от глаз. Лишь когда тот шевельнулся, Бран его заметил.

Незнакомец сидел на корточках около огня. Бран постоял, наблюдая, шагнул вперед и очутился по пояс в сугробе. Насилу пробравшись к дому, перелез через обугленные бревна и ступил внутрь, отряхивая с одежды золу и снег. Человек у костра поднял голову. Это был раб. Он выкатил бессмысленные глаза, у него было лицо идиота.

— Ты чего днем костры жжешь? — спросил Бран. Раб захлопал белесыми ресницами, и губы распялились в улыбке.

— Гы-ы-ы, — ответил он. По бодбородку потекла слюна, и Бран поморщился.

— Полон дом придурков, — с досадой буркнул он. Раб засмеялся. Ну, от этого толку не добиться, понял Бран. Утро было ясным, вставало солнце, в его лучах свет костра поблек, и показалось, что в огне сверкает маленький предмет. Бран нагнулся, щурясь, не в силах понять, есть там что-то, или ему мерещится. Он сунул в пламя хворостину. Миг, и деревяшка загорелась. Бран выгреб наружу пару угольков, пошевелил их носком башмака, и в золе что-то тускло блеснуло. Присев на корточки, он щепкой подцепил и вытащил предмет.

Это был небольшой медальон. Взявшись за остаток кожаного шнура, Бран поднял его с земли, быстро смахнул с поверхности золу. Раскаленный металл опалил руку. Зашипев от боли, Бран обожженными пальцами схватился за ухо, и раб снова захихикал, пуская слюни. Бран хмуро покосился в его сторону, перевел глаза на медальон. Металл оплавился, но изображение еще можно было разобрать. Это была фигура зверя, не то вепря, не то пса, а может быть, и волка. Топором сделано. Бран перевернул пластинку и на обратной стороне увидел руну Совули. Значит, все же вепрь. Дремучее творчество. Интересно, чей он?

— Твое? — спросил раба Бран. Тот таращил глупые глаза, и выраженья в них было не больше, чем у деревяшки.

— Тьфу ты, — Бран поднялся, зажав находку в кулаке, — и послал же Бог дураков мне на голову, — и, поворотившись к рабу, громко произнес:

— Ну, чего пялишься, скажи уже чего-нибудь. Нравится в гляделки играть?

— Он не разговаривает, — ответили за спиной. Бран обернулся. На него смотрела Улла. Груда обуглившихся бревен преграждала девушке путь.

— Не сердись на него, — промолвила она. — Он с рождения такой. А разговаривать он правда не умеет.

— Здравствуй, — сказал Бран.

— Здравствуй, — ее губы дрогнули улыбкой. — Помоги мне перебраться.

Когда Бран подошел, руки девушки обвили его шею. Он перенес Уллу через завал и опустил на землю.

— Какой лохматый, — она провела по его волосам ладонью. Ее губы улыбались. Бран не сводил с них глаз. Они были так похожи на ягоды малины, что ему нестерпимо хотелось снова почувствовать их вкус.

— Этот парень на нас смотрит, — не выпуская Уллу из объятий, промолвил Бран.

— Пускай смотрит. Он же дурачок, никому не расскажет.

— Ты уверена, что… — начал Бран, но Улла не дала закончить, положив пальцы ему на рот.

— Молчи, — сказала она. — Поцелуй меня.

Бран и не думал возражать. Поймал губами ее губы. Улла прижалась к нему с такой силой, точно хотела с ним срастись. Они не отрывались друг от друга до тех пор, пока не стали задыхаться. Пока в глазах не потемнело. Покуда руки Уллы бессильно не упали вниз.

— Мы спятили, — прошептала Улла. — Спятили.

— Да, — ответил Бран. — Еще как. Ты жалеешь?

— Нет. Я тебя люблю. И я… я не жалею, — она положила голову ему на грудь. Раб у костра вдруг громко замычал. Вздрогнув, Бран и Улла повернули головы.

За горелой балкой стоял Хелмунт. Вид у него был ошарашенный. Бран торопливо убрал руки. Поймав их взгляды, Хелмунт пробормотал:

— Я это… мимо шел.

Стало тихо. Бран смотрел на Хелмунта, хмурясь все сильнее. Вот ведь черт. Вот черт проклятый!

— Хелмунт, иди, пожалуйста, сюда, — позвала Улла. Тот послушно перелез через завал. Бран с неприязнью следил за ним.

— Я правда не нарочно, — молвил раб. — Я бы не стал подсматривать, честное слово.

Улла взяла его за руку:

— Я знаю. Пожалуйста, не говори никому. Ладно? Хорошо?

— Могила, — Хелмунт прикусил губы.

— Поклянись, — велела Улла.

— Клянусь, чем хочешь. Богами клянусь.

— Если отец узнает, Хелмунт, ты понимаешь, что он с нами сделает, — тихо выговорила девушка, и Хелмунт нервно переступил с ноги на ногу. Брану показалось, что он побледнел.

— Я ничего не скажу, — заверил Хелмунт. — От меня никто ничего не узнает. Меня можешь не опасаться, я не доносчик.

— Я знаю, — повторила Улла. — Ну, хорошо. Ладно. Я тебе верю.

— А вот я не очень, — Бран шагнул вперед, упершись в Хелмунта глазами.

— А вот я не очень-то, — повторил он. На щеках у Хелмунта дернулись желваки.

— Почему? — спросила Улла.

— Он доверия не внушает.

Улла покачала головой:

— Просто он тебе не нравится, и всегда не нравился, а зря.

— Может, зря, а может, и не зря.

— Не надо с ним так. — Улла коснулась локтя Брана. — Он мой друг, я ему верю. И ты поверь, пожалуйста.

— Нельзя всем верить.

— Всем нет, а ему да, — и, повернувшись к Хелмунту, она сказала:

— Ты иди, Хелмунт, иди.

Бран промолчал. Они следили, как Хелмунт перебирается через завал.

— Хелмунт! — окликнула Улла. Тот обернулся.

— Гляди же, ты обещал, — проговорила девушка. — Не забывай, пожалуйста.

— Не забуду, — серьезно ответил раб. Зашагал от развалин прочь, а Бран повернулся к Улле.

— Я ему не верю, — повторил он. — А что до того, что он мне не нравится, на это есть причины.

— Обиделся? — Улла коснулась пальцем его губ. — Не надо, ну, пожалуйста… Прошу тебя, не сердись.

— Я вовсе не сержусь. Разве я могу на тебя сердиться? Просто это может быть опасно, понимаешь? Если он нас выдаст, мы пропали. Разве нет?

— Он не выдаст, — Улла взяла руку Брана и прижала к груди. — Он ни за что не выдаст. Он хороший человек, и никогда мне не навредит, поверь. Зря ты так его не любишь, милый. Он хороший, вот увидишь. Он не сделает нам зла.

— Ладно, — Бран притянул девушку к себе. — Как знаешь. Оставим его. Ты мне лучше скажи, я днем тебя увижу?

— Приходи обедать к дяде, тогда и увидишь.

— Там полно народу, там я на тебя и смотреть даже не смогу. Это просто ужас, быть с тобой рядом, и не заговорить, не прикоснуться. Не знаю… наверное, я вообще не умею держать себя в руках.

— Я тоже, — она подняла голову. — Тогда и я тоже. Просто мы с тобой свихнулись, любимый мой, любовь же она как болезнь. Поцелуй меня, пожалуйста.

Бран поцеловал ее подставленные губы, такие горячие, мягкие и податливые. Тихо застонав, Улла всем телом прижалась к нему.

— Надо идти, — шепнула она. — Пора.

— Я тебя не отпущу, — словно обезумев, Бран кинулся целовать ее лицо. Она прерывисто дышала, руки обнимали его шею.

— Нет… нет… Не надо, никак нельзя… увидят нас, — она говорила это, но не разнимала рук. Слезы потекли из ее глаз, и Бран ощутил их на своих губах.

— Что ты? — сквозь ткань платья Бран чувствовал, как шибко бьется ее сердце. — Не надо плакать, ма торан… дорогая, все будет хорошо, вот увидишь. Я тебя люблю. Все будет хорошо.

Она вдруг схватила в ладони его лицо и впилась губами в губы. Потом резко отстранилась, произнесла, утирая слезы:

— Пусти меня. Ну, пожалуйста. Отпусти.

Бран через силу разомкнул объятия, и Улла отошла в сторону. Передником вытерла лицо.

— Ты растрепался. И красный какой, — она улыбнулась. — Ну, я пойду. Нет! Нет, пожалуйста, — воскликнула она, когда Бран попытался поймать ее руку. — Не надо, давай уже разойдемся, нельзя же тут быть целый день. Я пойду. Хорошо? Ладно?

— Ладно, искорка, — ответил Бран. Удержать себя на месте ему стоило труда.

— Ничего, милый. Мы еще увидимся, может, вечером. Да?

— Да. Иди же.

— Иду… иду, — повернувшись, она побежала прочь. Глядя на ее удаляющуюся фигурку, Бран ощутил почти физическую боль и до хруста стиснул зубы. Мы правда спятили. Улла бежала по тропе, над белым снегом мелькала ее малиновая шаль. Вот она исчезла, свернула за сарай, а Бран продолжал видеть перед глазами маленькое красное пятно.

Глава 9

В дом к Сигурду Бран так и не попал. Едва он добрался до новой кузницы, как услыхал за собой пыхтение и обернулся. Бежавший следом раб застыл, словно наткнувшись на невидимую стену.

— Я за тобой, господин, — промолвил он. — Это… того… от конунга.

— От конунга? — Бран поднял брови. — Зачем?

— Пожаловать, значится, тя просит, а зачем — не знаю, не прогневайся, — раб поклонился.

— Ладно. Сейчас приду, а ты ступай, я дорогу знаю, провожатых мне не надо.

— Слушаюсь, — вновь кланяясь, ответил раб. Далеко обойдя Брана, во все лопатки дунул по тропе.

К конунгу идти вовсе не хотелось, но Бран все-таки пошел. Ссориться он не собирался. И, кроме всего, ему было любопытно. Чего этому надо? Не заставил бы он меня уехать! Эта мысль прямо обожгла, и Бран сдвинул брови. Ну, уж нет. Я здесь еще не закончил. Уеду, когда поймаю убийцу, не раньше, и никакой конунг меня не заставит!

Ты сам себе врешь. Это ты из-за нее не уезжаешь…

Во дворе было полно народу. Люди больше не шарахались от Брана так, как раньше. Многие глазели, многие кланялись, и здоровались, но близко, правда, никто не подходил.

У стены Бран заметил Торкеля. Окликнул, и тот поднял голову. Вид у него был, будто с похмелья, а рука перевязана.

— Привет, — сказал Бран.

— Здорово, — буркнул Торкель.

— Конунг где сейчас?

— На хрен он тебе? Дома сидит, окопался в своей берлоге.

— А в котором из домов-то?

— Да как всегда, в этом, — Торкель ткнул большим пальцем через плечо. — А пошли ты его в задницу. Чего он тебе за компания? У меня вон брага есть, а в одиночку пить неохота. Айда со мной?

— В другой раз. Ну, бывай, мне некогда.

Торкель что-то пробурчал, но Бран не расслышал. Отвернувшись, подошел к двери в дом, дернул ручку и переступил порог. Внутри было тихо. Он постоял, привыкая к темноте. Горела только пара ламп, вдалеке, за очагом. Приглядевшись, Бран увидел, что там кто-то ходит, и услышал голоса.

Когда он приблизился, разговоры смолкли, и люди подняли головы. Их было семеро, все — слуги. На столе перед ними высилась груда заготовок для стрел.

— Здравствовать, — ответил он на их приветствие.

— А-а, колдун, — окликнул громкий голос. — Проходи, проходи.

Конунг сидел за дальним концом стола. Бран увидел Сигурда, Старого Бьорна и еще кого-то, с кем был незнаком.

— Здравствуйте, уважаемые, — промолвил он. Ну и ну, прям совет старейшин. Сигурд улыбнулся, а конунг велел:

— Бери стул, колдун. Садись.

Прозвучало это не слишком дружески, однако Бран решил не реагировать, а просто опустился на табурет возле Сигурда.

— Голодный? — спросил Сигурд. — Куда среди ночи запропал-то?

— Да так, я это… надо было там, — пробормотал Бран.

— Коль голодный, так позавтракай сначала, — распорядился конунг. — Эй, кто там, поесть дайте колдуну!

Один из слуг вскочил, грохнув стулом. Нам надо быть поосмотрительней, не ровен час, сопоставят, что мы вместе исчезаем. Только бы Хелмунт рта не начал раскрывать… Бран посмотрел на конунга, на его сдвинутые брови, ястребиные зоркие глаза. Н-да-а… такому избави Бог попасться. Ну, мной-то, положим, он подавится. Но вот Улла… Колючие мурашки пробежали у Брана по спине.

Слуга поставил перед ним блюдо.

— Давай, колдун, — пригласил конунг, — угощайся.

— Благодарствую, — Бран взял лепешку. Остальные смотрели на него. Он отвел глаза и принялся есть. Конунг повернулся к Сигурду.

— Ну, так чего же, брат? — сказал он. — Чего думаешь?

— А што тут думать-то? — ответил ярл. — Так и сделаем, и вся недолга.

Бран покосился на обоих. Их лица были серьезны, лица двух других — тоже. Старый Бьорн тянул из кружки пиво, и вид у него при этом был такой презрительно-надменный, что Брана разобрал смех. И чем он больше сдерживался, тем смешнее становилось. Сигурд с конунгом продолжали беседовать, но Бран не вникал в слова. Он думал лишь о том, как бы не рассмеяться. На Бьорна он старался не глядеть, потому что чувствовал: если посмотрит — не удержится.

— А давеча две коровы сгинули, — вдруг промолвил Старый Бьорн. — И хто, спрашивается, велел этому сукину сыну за околицу их гнать? Нихто ему, слышь-ка, не велел. Так нет, ему прям как ветер в жопу. Конешно, когда заместо мозгов да гнилая кашка, так…

Бран фыркнул и затрясся, заслоняя рот руками. Старый Бьорн насупился:

— Ну, и чего смешного?

— Ни… ничего, — задыхаясь, отозвался Бран. — И… извини…

— Ну, молодежь, — проворчал старик. — Все б им только ржать, над стариками потешаться, жеребцы стоялые.

Этого Бран выдержать не смог, расхохотался в голос. Звонкий смех прорезал тишину. Сначала все оторопели, потом заулыбались. Конунг сдвинул брови, а Сигурд прятал улыбку в бороде. Старый Бьорн обвел людей сердитым взглядом.

— Ат, дурачье, — проскрипел он. — Ну, этот ладно, сопливый ишо, а вы, кобели, чего регочете? Смех без причины — признак мудачины!

Закрыв лицо руками, Бран лбом стукнулся о стол. Сигурд и незнакомый ярл захохотали, вторя его смеху, и даже конунг улыбнулся. Слуги ржали, пихая друг друга кулаками под бока. Старый Бьорн выкатил гневные глаза, но не удержался и засмеялся тоже.

Несколько минут все помирали со смеху, чуть погодя веселье начало стихать. Сигурд вытер ладонью слезы. Конунг криво улыбался, качая головой. Бран, весь пунцовый, наконец оторвал лицо от стола, но еще долго не мог отдышаться. Старый Бьорн потянулся к кувшину с пивом.

— Мне оставь, — промолвил Сигурд.

— Да нужно будет, слуги принесут, — конунг, поглядев на Брана, усмехнулся. Привычная хмурая гримаса на время покинула его лицо. А он, видать, моложе, чем кажется, не без удивления понял Бран.

— Точь в точь твой младший, — обратился конунг к Сигурду, кивнув на Брана головой. — Тоже хохотун.

— Молодой еще, — Сигурд хлопнул Брана по спине. — Пущай веселится. Вот состарится, как мы, так, чай, тоже будет не до смеха.

— Ишь, глядите на него, — Старый Бьон оторвал от губ кружку. — Тожа, к старикам себя причислил. Чья бы мычала! А мне тогда што ж, и впрямь на кладбишшу пора, как давеча тут некоторые… — не договорив, он снова принялся за пиво.

— Ты ешь, ешь, — сказал Брану Сигурд. — Весельем сыт не будешь.

— Да я уже наелся, — ответил Бран.

— Ну, коль ты сыт, — промолвил конунг, — я вот чего тебя позвал-то, парень. Обещанье ты свое выполнил, оборотня словил, сына моего вон тоже спас. Ну, одним словом, я хочу знать, какую плату ты назначишь.

— Платы мне не надо, — ответил Бран. — Мы ведь об этом говорили.

Конунг нахмурился:

— Брось, парень, я не скупой и не бедный. Я в состоянии заплатить.

— Мне ничего не нужно, — отозвался Бран.

Брови конунга, как тучи, наползли на ястребиные глаза.

— Я тебя, колдун, чего-то не пойму, — проговорил он с расстановкой. — Платы тебе не надо, а чего ж тогда тебе надо? — голос был ровен и спокоен, однако Бран чувствовал, как медленно, но верно конунг раскаляется изнутри. Эх, и надоел ты мне…

— Да ничего, — ответил он. — Я тебе это сказал с самого начала. Платы мне не надо, и ничего не надо. Считай, это я с вами рассчитался за пожар, вот и все.

— А вот мне, колдун, сдается, что не все, — медленно выговорил конунг. — Тебе на ум не приходило, что ты мне позоришь? Вот, мол, проклятый Железный Лоб какой жадюга, гроша не вытянешь из него. Или, может, ты решил меня своим должником на всю жизнь заделать? Чтоб, мол, я тебе теперь по гроб был обязан? Я погляжу, молодой ты, а из ранних!

Бран под столом стиснул кулаки. Ну и гад. Он совсем уже того!

— Ты, конунг, мне свои мысли не приписывай, — Бран изо всех сил старался говорить спокойно. — Если ты считаешь меня подонком, это еще не значит, что так оно и есть на самом деле. Платы я с тебя не возьму, уже сто раз говорено. А в должниках ты мне не нужен, можешь спать спокойно. Видал я таких…

Сигурд коснулся его плеча:

— Эй, эй, потише, парень, он тебе не ровесник. Ты што?

Бран стиснул зубы, а конунг сказал:

— Эх, и наглец же ты, колдун. Какой ты все-таки наглый! Молоко на губах не осохло, а туда же, хамит, голос повышает.

— За грубость извини, — промолвил Бран. — Я не хотел.

— Толку-то от твоего хотения! Чего теперь с тобой прикажешь делать? Платы ему, видите ли, не надо. Я тебя и выгнать не могу, я ж теперь твой должник.

— Хватит уже! — огрызнулся Бран. — Если тебя так волнует, кто кому должен, я тебя успокою. Это я должен, ясно? Я! Потому что если ты думаешь, будто мы поймали настоящего убийцу, то глубоко ошибаешься. А я поклялся Харалду… поклялся, когда он умирал. Обещал, что найду этого типа, чего бы мне не стоило. И я его найду. Еще как найду! Из-под земли гада откопаю! А ты говоришь, должник. Это я должник, а не ты, конунг.

Тишина. Удивленные взгляды. Бран опустил глаза.

— Чего-то не пойму, — раздался голос конунга. — Опять ты за свое? Мы ж его убили. Угробили мы оборотня-то! Кого ты искать собираешься?

— Я уже говорил, — сказал Бран, — мы убили медведя. Медведя, а не оборотня! Оборотней просто не бывает. Не существует, нету их! А Харалда отравил человек. И меня тоже пытался убить человек. Может быть, это был Серый…. может быть. Не знаю, но собираюсь узнать. И я узнаю. Обязательно! Я должен это Харалду, и себе тоже.

— Звучит складно, — сказал конунг, когда Бран умолк. — Да только моего старшего, Траина, убил медведь. Это, колдун, совершенно точно. Троих других тоже. Ты вот говоришь, нету оборотней. Ну, а с теми-то убийствами как быть?

— Думаю, это совпадение, — ответил Бран. — Не знаю. Но одно я знаю точно: оборотней нет. Это был медведь, конунг, просто зверь, и все. Он ничего не мог придумывать. И из лука стрелять не мог. И Харалда отравить не мог! Это был обычный зверь. Оборотней просто не существует.

— А ты-то откуда знаешь? — возразил конунг. — Чего, проверял?

— Птичка начирикала! — не удержавшись, фыркнул Бран. Понизив тон, добавил:

— Я не проверял. Другие проверяли. Есть люди, конунг, поумнее нас с тобой, и знающие намного, намного больше нас. Уж поверь.

Конунг усмехнулся:

— Тоже, небось, какие колдуны?

— Называй как хочешь, — Бран пожал плечами, — а только это так.

Конунг вскинул брови и сказал:

— Ну, насчет колдунов тебе видней. А вот насчет чего другого… Ладно, допустим, ты прав. Тогда куда же подевался Серый? Следов-то его мы не нашли! Он чего, сквозь землю ухнул, что ли? Куда он делся-то?

Бран ответил не сразу.

— Куда он делся, я не знаю. Но я вот о чем подумал: почему ты считаешь, что, если он не оставил следов, это доказывает, будто он — оборотень? Оборотень тоже по воздуху не летает, значит, следы должны были быть. Были они?

Конунг, хмурясь, промолчал. Вместо него ответил Сигурд:

— Не было, голову даю. Все обшарили, не было ничего.

— Вот то-то и оно, — сказал Бран, — не было.

— А можа, он тута прятался, — подал голос Старый Бьорн. — А потом, слышь, прям тута в медведя и обратился.

— Тю! — Сигурд повернулся к старику. — Проснулся! Медведь в ту ночь из лесу пришел. Следы его видали, и ворота он поломал, ты што, слепой? Так ступай, глянь на ворота-то. Он их на щепки разобрал. Коли б он тут хоронился — стал бы он ворота ломать, помысли сам.

— А с чего вы взяли, будто это Серый — оборотень? — промолвил незнакомый Брану ярл. — Может, вовсе и не Серый? Может, кто другой? Может, колдун какой? В лесу живет… в смысле, жил. Почем вы знаете-то?

— Колдун, не колдун, а парень прав, — отозвался Сигурд. — Куда Серый подевался? Ну, куда? Следы где? Нету. Вот какая закавыка получается.

— А можа, он того, на речке утопился? — усмехнувшись, молвил Старый Бьорн.

— Ладно. Короче, — выговорил конунг. — На что ты намекаешь-то, колдун?

— Ни на что, — ответил Бран. — Я только пытаюсь доказать, что убийца человек, и что мы его еще не поймали. И думаю, что… в общем, я думаю, Серый был не один. Думаю, Серый не зачинщик этого всего. Кто-то его заставил.

— Хто ж? — Бьорн налег грудью на стол, и глаза блестели.

— Если б знать, — Бран смолк. Другие тоже молчали.

— Эй, колдун, отослать этих? — кивком головы конунг указал на слуг.

— Да нет, я и правда не знаю. Если б знал, не скрывал бы.

— Может, ты кого подозреваешь?

Даже если подозреваю, тебе-то уж точно не скажу. Вслух Бран произнес:

— Пока никого, — и, помолчав, добавил:

— Так что своего слова, конунг, я еще не сдержал. Вот как сдержу, тогда и будем разговаривать.

Снова стало тихо.

— Ладно, колдун, — наконец промолвил конунг. — Коль ты так уверен, что это был не оборотень, упорстововать не буду. Вам, колдунам, оно виднее. Лови этого убийцу. Но только я тоже хотел бы знать…

Договорить он не успел. Грохнула входная дверь, раздались звуки, похожие на плач, и к очагу выбежала Аса. Длинные косы были растрепаны, одежда — в беспорядке. Увидав отца, девушка бросилась к нему.

— Что такое, дочка? — конунг поймал ее за руку. Она судорожно вцепилась в его плечо.

— Скажи ему, чтоб прекратил! — рыдая, крикнула она. — Скажи… чтоб он прекратил!

— Кто, дочка? Ну же! Что случилось?

Но Аса плакала навзрыд и не могла вымолвить ни слова. Конунг встал и усадил ее на скамью.

— Успокойся, дочка, успокойся, — пробормотал он. — Кто тебя обидел?

Девушка по-прежнему молчала, закрыв лицо руками, рыдания сотрясали ее тело. Сколько ни бился, конунг не мог добиться от дочери ответа.

Ответ явился сам собой.

Дверь отворилась и захлопнулась. Чей-то силуэт мелькнул в полоске света.

— А-а, — промолвил голос, — разумеется! Под крылышко к папаше. Любимая дочь, как же.

Видар вышел к очагу, играя конской плетью. Аса взвизгнула и, вскочив, спяталась за спину отца. Наливаясь яростью, конунг смотрел на сына. Тот встретил его взгляд и усмехнулся.

— Я тебе уже сказал, чтоб ты не смел ее бить, — выговорил конунг. — Ты что, забыл?

— Скаж-жите! — глумливо изумился Видар. — Какие нежности. Да успокойся, успокойся, не бил я твою стерву, так, потрепал маленько. Так ведь она того заслуживает, скажешь нет?

— Если кто на самом деле того заслуживает, так это ты, — конунг упер руки в бока. — Вот ведь наглый щенок! Кто тебе позволил на сестру руку подымать?

Видар снова усмехнулся, похлопал плетью по ладони, прошелся возле очага и спросил, щурясь:

— А что ж прикажешь на нее подымать, папаша? Какое место на эту суку надо подымать? Ты уж прости покорно, но тут на нее и без меня довольно подымается. А? Папаша? Скажешь, нет?

— Заткнись, дурак! — завизжала Аса. — Ты все врешь! Это вранье! Подонок! Врун! Скотина!!! — если бы отец не удержал, она бы кинулась на брата. Но конунг не позволил дочери сдвинуться.

— Чего плетешь, засранец? — гаркнул он. — Что еще за гадости? Ведь она ж твоя сестра, постыдился бы!

— Вот именно! — заорал Видар, стиснув кулаки. — Стыжусь! Еще как! Мне и правда очень стыдно! С таким отцом и такой сестрой любому будет стыдно! Ну, а ты? А ты? Тебе-то не стыдно? А? А?! Тебе не стыдно?! Как ты сквозь землю-то еще не провалился со стыда, старый козел?!

— Ты, щенок, не смей со мной так разговаривать! — конунг выпустил дочь и шагнул к сыну. — Молоко на губах не обсохло. Мало я тебя порол, видать! Смотри, а то я это живо поправлю!

— Ты лучше в каком другом месте поправь! — глаза Видара горели ненавистью. — Чем другим указывать, на себя бы посмотрел! Старый пес! Да мне стыдно с тобой по одной земле ходить!

— Ну, уж прости, сынок, коль я в чем перед тобою провинился! — от вопля конунга все чудом не оглохли. — Уж прости великодушно! Не знаю только, в чем! Уж не знаю, чем я тебе так не угодил! Да только на твоем-то месте я бы замолчал, не стал терпение испытывать! Я ведь не железный, тоже разозлиться могу!

— Тоже, напугал! — перекрывая криком крик отца, ответил Видар. — Да ты всю жизнь злишься и орешь! Только мы ж ведь, чай, не дети! Мы не трехлетние, папаша! Ясно? И мозги у нас есть! И глаза! Что к чему, мы разумеем! Все, кроме этой сучки твоей! Жалко, я ей мало врезал! Может быть, тогда б…

— Я сказал, не смей ее трогать! — перебил конунг, однако Видар не дал отцу закончить. Заорал, как сумасшедший, выкатив глаза:

— Ее вообще убить мало! Скажи спасибо, что я ее до сих пор не пришиб, эту суку блудливую!

— Да тебе-то что за дело, блудливая она, иль не блудливая! Твое какое собачье дело, с кем она гуляет?! Отец ей я, а не ты! Это не тебя, а меня должно интересовать, щенок!

Видар осекся. Казалось, он не верит собственным ушам. Вид у юноши стал такой, словно его внезапно огрели по макушке.

— Тебя, а? — сказал он, задыхаясь. — Тебя, а?!

Больше он не произнес ни слова. Вскинув плеть, оскалясь, Видар бросился на отца.

Конунг выдернул из столешницы нож. Аса отчаянно завизжала, а остальные вскочили с мест. Видар подлетел было к отцу, но его перехватил Сигурд. Поймал за поднятую руку и облапил по-медвежьи.

— Уймись уже! — рявкнул ярл парню в ухо. — Озверел?! Затихни!

— Пусти! — рванувшись, Видар вырвал руку. Сигурд с трудом удерживал его.

— Да пособите, што ль! — Сигурд боролся с юношей. Видар словно озверел. Если б один из ярлов не подоспел на помощь, Видар бы освободился. Вдвоем мужчины навалились на него.

— А вы што встали? — крикнул Сигурд слугам. — Тащите веревки, ну! Живей!

— Пустите меня, гады! — надрывался Видар. — Я все равно до них доберусь! Все равно доберусь!

— Заткнись, щенок! — конунг схватил сына за рубаху. — Я тебе язык отрежу, гаденыш этакий!

Видар зарычал. Рванулся так, что едва не сбил с ног своих стражей.

— Я прибью эту суку! — заорал он. — Убью ее! Клянусь богами, я убью ее!

— Только тронь! — конунг с силой ударил сына по щеке, и тот взвыл, как волк в капкане. Прибежавшие с веревками слуги помогли его сдержать.

— Уйди, родич! — Сигурд толкнул конунга плечом. — Уйди от греха! Потом будешь разбираться! Уйди, кому сказал!

Конунг шагнул прочь. Зло хмурясь, отвернулся.

— Вяжите! — велел слугам Сигурд. Впятером они едва удерживали Видара. — Вяжите, быстро! Да осторожней, ты, не теля ж спутываешь! Ат, бревно, меня-то к нему не приматывай, дурень! Не приматывай, говорю!

Поднялась сумятица. Видар хрипел, не прекращая вырываться, Аса рыдала, а Сигурд орал на суетящихся слуг.

Пора валить, решил Бран. Никем не замеченный, выбежал наружу. Отошел подальше и остановился возле поленницы.

— Ничего себе, — пробормотал он, жмурясь от солнечного света. — Эх, и ничего себе, вот это семейка… Что папаша, что сынок. Тяжелый случай.

Звери лютые…

Бран покосился на входную дверь. Господи, это надо же, сестрину нравственность блюдет. С чего бы, спрашивается? Вроде она не слишком-то гуляет. А может, у нее с кем любовь? Как у нас с Уллой… Но эту хоть папаша защищает, а Улла? Ее кто защитит? Отец узнает — первый и убьет, и Сигурд не поможет! Мы должны быть осторожнее, не дай Бог попасться в руки таким зверям… бр-р, и подумать страшно!

Только бы вот Хелмунт болтать не начал…

Черт! Вот черт, принесло на нашу голову! Мосол ходячий! И с чего Улла так уверена, что он рта не откроет? А если откроет?

Бран стиснул зубы. Этого нельзя допустить. Что же делать? Чего теперь мне с этим типом делать-то?

(…грохнуть…)

Напугать его, что ли? Да он не из пугливых, вон, наглец какой! Может, заплатить ему? Тоже небезопасно, еще шантажировать начнет.

— Что же делать, — беззвучно выговорил Бран.

(Убить его.)

Бран нахмурился. Убить, вновь шепнул упрямый голос. Он — только раб, ничего не будет за раба. Дашь виру, вот и все. Убить его. Очень просто.

Господи, да что это я…

— Этак, глядишь, я тут скоро озверею, — Бран обеими руками взъерошил волосы. — Я ж не Видар. Не этот Кнуд! Никого я не буду убивать. Но потолковать с ним надо. Ведь, говорят, Улла жизнь ему спасла! Не станет же он теперь…

Вот если б знать, чего он станет, а чего не станет.

Пригладив встрепанные волосы, Бран вышел со двора.

Глава 10

Он искал Хелмунта довольно долго. Наконец, проходя возле новой кузницы, увидал его под навесом. На снегу лежали связки вяленой рыбы, слуги возились там, бросая испорченных рыб в бадью. Собаки толклись поодаль, морды умильно улыбались, а хвосты были поджаты. Лохматый неказистый пес попытался стащить рыбину из связки, и Хелмунт, бранясь, отвесил псу пинка. С отчаянным визгом тот метнулся в сторону.

— Эй, Хелмунт, — окликнул Бран. — Хелмунт!

Рабы обернулись. Хелмунт поднял голову, вид у него был угрюмый.

— Чего? — ответил он.

— Иди сюда, дело есть.

Нахмурив брови, Хелмунт пробурчал:

— Чего надо? Занят я.

— А я говорю, иди сюда! — Бран повысил голос. — Спорит он еще.

Хелмунт нехотя подошел, вытирая ветошью испачканные руки. От него так и несло рыбой.

— Чего, колдун? — Хелмунт был хмурым и серьезным. Видно было, что ему вовсе не до смеха.

— Отойдем, — сказал Бран. Раб только пожал плечами. Когда они приблизились к стене сарая, Бран обернулся и сказал:

— Ты и сам знаешь, зачем я пришел. Знаешь, верно?

Усмехнувшись, Хелмунт не ответил.

— Ты должен молчать, — сказал Бран. — Ты это понимаешь. Должен дать мне слово, что никому ничего не расскажешь. Понял? Ну, ты понял, или нет? Ты чего, онемел? Отвечай уже, что ли!

— Эх, и дурак же ты, колдун, — промолвил Хелмунт, — какой дурак, просто на удивление.

— Дурак я, или нет, к делу не относится, — ответил Бран. — Не твоего ума дело. Все, что от тебя требуется, это молчать.

Хелмунт будто не расслышал.

— Конечно, ты дурак, — гнул он свое. — Спутаться с хозяйской дочерью — это ж надо догадаться!

— Заткнись! — обрезал Бран. — Не твое дело, кто с кем путается, тоже, блюститель нашелся, еще один. Я перед тобой отчитываться не собираюсь, ты мне не родственник. Мне от тебя одно надо: чтоб ты молчал.

Хелмунт окинул Брана взглядом, и в глазах явственно читалось презрение:.

— Тьфу, придурок. Грудной ты… и чего она только в тебе нашла, в дураке таком.

— От придурка слышу. Короче, ты, предупреждаю: если только ты откроешь рот, если хоть полслова кому вякнешь, и Улла из-за тебя пострадает, я тебя на куски изрежу и на вертел насажу! Ясно? Ну, отвечай, ясно тебе?

Хелмунт прищурился:

— Не пугай, я не пугливый. Тоже, пугает он! Чем в меня пальцем тыкать, на себя сначала посмотри, сопляк. Если она из-за кого и пострадает, так это будешь ты, а не я. И нечего тут перья распушать, петух задрипанный.

— Это все? — осведомился Бран. — Знаешь, мне спорить недосуг. И плевать, что ты обо мне думаешь. Мне не нравится, что ты крутишь. Может, у тебя шантаж на уме, может, что еще, не знаю. Но имей в виду: если ты нам навредишь, я тебя уничтожу. Я говорю серьезно. Не нарывайся, Хелмунт. Лучше не нарывайся, понял?

— Да пошел ты, — вспылил Хелмунт, — дурень стоеросовый! Чего ты вообще понимаешь? Да ты не видишь дальше собственного носа! Тебе слово нужно мое? Это тебя успокоит? Ну, если успокоит, можешь его получить. И не потому, что ты такой страшный, не потому, что я испугался. Эх, да что тебе объяснять, время только тратить.

— Слушай, Хелмунт, — сказал Бран. — Мне надоели эти вечные намеки, вы меня ими уже достали. Кончай извиваться, говори как человек. На что ты намекаешь? Или говори, или заткнись. Хватит петлять, как гадюка.

Глаза Хелмунта превратились в щелки, лицо от злости заострилось. Он открыл было рот, собираясь ответить, но не успел.

Кнуд вынырнул, будто из-под земли, схватил Хелмунта за ворот и грубо дернул.

— Гуляешь? — зашипел Кнуд. — Прохлаждаешься? Разговоры разговариваешь? Я те дам разговоры, поганец! — Кнуд рванул Хелмунта за одежду и едва не повалил. Бран увидал в его руке палку. Размахнувшись, тот огрел ею Хелмунта по голове, и Хелмунт вскрикнул.

— Чего ты тут торчишь, собака? — завопил Кнуд с перекошенным лицом. — Сволочь! Дармоед! Я тебя убью! Мало тебе одного раза? Забыл, скотина, как ты в сарае ползал да о пощаде молил? Хошь, я тебе это наново устрою? Так я тебе устрою! Я тебе такую лютую житуху устрою, что тебе и Хель Асгардом покажется! Чего ты встал, козел? Чего лясы точишь? Ты раб, так и будь рабом! Знай, скотина, свое место!

Кнуд опять взмахнул палкой, и на Хелмунта обрушился град ударов. Бран оторопело наблюдал за ними. Хелмунт был на голову выше Кнуда и гораздо шире в плечах. Он мог бы без труда отнять у Кнуда палку, мог бы избить, или хоть как-то защититься. Я и не подозревал, что он такой трус.

Словно в ответ на Брановы мысли, Хелмунт зарычал и ткнул Кнуда кулаком в лицо. Удар пришелся точно в челюсть. Кнуд отлетел, спиной приложившись о стену, да так, что гул пошел.

— Ну, чего, тебе неймется, а? — сказал Хелмунт. — Неймется, а? Да?

Кнуд попытался пнуть его ногой, но Хелмунт увернулся.

— Ну, все. Ты меня достал, — его голос был спокоен, а зеленые глаза горели, как у волка. Сжав кулаки, Хелмунт бросился на Кнуда.

Они закружились, словно в диком танце, пинаясь, отвешивая друг другу тумаки. Рабы побросали свои дела и с гиканьем рванули к ним. Бран наблюдал, как эти двое дерутся. Болельщики орали, подзуживая их, но им, похоже, это было ни к чему: они и без того раскалились добела. Удары сыпались, как град. Хелмунт наседал, оскалив зубы.

— Во дает, — сказали рядом, и Бран обернулся. Увидел Арнора и Грани. Из-за сарая вышли еще трое, один из которых оказался Бьорн Харалдсон, старший брат Грани. В руках они держали топоры. Парни были без плащей, в одних рубахах. Увидев драку, все заулыбались.

— Гляди, как машет, — промолвил Бьорн. — Тю-у, вояка храбрый! Ну, пни его еще!

Рабы улюлюкали. Арнор подмигнул Брану, сверкая белыми зубами.

— Эй, Мосол, мочи Хромого! — заорал он. — Куси его! Ату! — он загавкал, подвывая, а Грани зашелся звонким смехом. Остальные подхватили:

— Ату, ату его! Куси!

Неизвестно, услыхал ли Хелмунт, но только в тот же миг он закатил противнику такую оплеуху, что Кнуд грохнулся на снег. Вокруг захохотали.

— Давай, Мосол, — подбодрил Бьорн. — Теперь попрыгай на нем! Попрыгай!

Кнуд вскочил и бросился бежать. Хромота, казалось, ему вовсе не мешала. Хелмунт не преследовал. Он хмуро вытер разбитое лицо, хмуро глянул на хохочущих ярлов и сплюнул кровь под ноги, на грязный снег.

Отбежав на безопасное расстояние, Кнуд остановился.

— Ну, попомни, Мосол! — завопил он, грозя кулаком. — Попомни! Я те покажу! Ты у меня наплачешься! На коленях будешь ползать! Я те дам, зараза!

Ярлы засвистели. Рабы ржали, ухватившись за бока, один от смеха даже осел на снег. Нагнувшись, Хелмунт слепил снежок, запустил им в Кнуда, и тот отпрыгнул. В бессильной ярости плюнул в сторону врага. Брану показалось, что еще немного — и парни рядом с ним лопнут со смеху. Хелмунт даже не улыбнулся. Его лицо было разбито, глаз заплывал огромным синяком, с рассеченных губ сочилась кровь. Он утерся рукавом и повернулся, явно собираясь уходить.

— Хелмунт, — окликнул Бран. — Эй, Хелмунт!

Тот оглянулся через плечо:

— Чего?

— Помощь не нужна?

Хелмунт помолчал.

— А пошел ты на хрен, — громко сказал он и зашагал прочь.

— Эк он тебя, — еще смеясь, промолвил Бьорн. В ответ Бран только усмехнулся.

— С чего это они так изодрались? — полюбопытствовал Арнор. Бран пожал плечами:

— Не знаю. Очень любят друг друга.

— Хромой вообще всех ненавидит, — заметил кто-то из парней. — А уж Мосла-то — и подавно.

— Да-а, он гадюка ядовитая, — Бьорн вытер глаза ладонью. — Злится, видать, што папаша в рабах его держит.

— А ты б не злился? — возразил приятель. — По-твоему, это правильно? Любой бы злился. Где такое видано еще, кроме как…

— Ладно, — остановил Арнор. — Замяли, не наше дело. Не ровен час, узнает конунг. Слышь, Бран, а, Бран!

— Да?

— Куда ты с ночи запропал? Прям как сквозь землю. Чего ушел-то?

— Да так, — Бран пожал плечами. — Я в кузнице был. Душно в доме, вот я и…

— Ну, да, а в кузнице у тебя воздух свежий, аж мясо морозить можно, — Арнор хлопнул его по плечу. Бран промолчал.

— А правда, что колдуны могут с места на место себя переносить? — Арнор подмигнул. Его друзья таращились на Брана. Тот сощурился.

— Конечно, правда, — ответил он. — Хочешь, научу? Берешь ноги в руки — и переносишься. Дело нехитрое!

— Да я пошутил, чего ты… Я ж это так, для смеха.

— Ага, вроде как тогда с Козой.

Лицо Арнора снова расползлось в ухмылке.

— Што за коза такая? — полюбопытствовал Бьорн. Грани вдруг прыснул и засмеялся, а Бран сердито сдвинул брови. Заслонив лицо руками, Грани прижался лбом к стене. Смех сотрясал его тело. Арнор пихнул Брана в бок.

— Бе-е! — проблеял он. — Ме-е!

— Да иди ты, — Бран насупился, но злиться не хотелось, а притворяться он не мог. Увидав его улыбку, Арнор радостно осклабился.

— Да чего, чего? — допытывался Бьорн.

— Да ничего, ничего, — передразнил Арнор. — Много будешь знать, скоро состаришься. Ну, айда назад, а то Эйвинд нас потеряет. Идем с нами, Бран. Дрова колоть умеешь?

— Нет, не умею, — съязвил Бран. — Я их по воздуху переношу.

— Во здорово! Тогда и нам пару штук подкинешь, от конунгова дома, идет? — Арнор снова толкнул Брана в бок. Грани все еще смеялся. Арнор схватил пригоршню снега и сунул юноше за шиворот. Грани вскрикнул, Арнор бросился бежать, а Грани с воплем ринулся за ним. Остальные пошли следом: все, кроме Брана. Бьорн Харалдсон сказал:

— Идем, правда. Мы там дрова рубим, с другими познакомишься. Хорошие ребята.

Брану пришлось задрать голову, чтобы посмотреть собеседнику в лицо.

— Спасибо. Только я не уверен, что мне будут рады.

— Чего же нет? — удивился Бьорн. — Там все нормальные ребята, я ж говорю.

Они пару мгновений молчали, потом Харалдсон промолвил:

— Да, вот еще што. Ты уж извиняй, што тогда так вышло. Я ведь думал, это ты батю моего… ну, ты понимаешь. Серый прибежал, набрехал всего, гадюка… Извини, ладно?

— Ладно. Я уж и забыл.

— Да? — Бьорн повеселел. — Ну, и хорошо. А ты ничего, парень крепкий. С тобой, слышь, сладить нелегко. Кого другого на твоем месте я б уж тогда пришиб, а ты здоровый, хошь и ростом… — Бьорн замолчал, а потом спросил:

— Так пойдешь со мной? Дрова наколем, потом на мечах биться станем. Ты ж, верно, здорово дерешься, а?

— Не жалуюсь.

— Ну, и айда. Считай, мы тя приглашаем. Так идешь, иль нет?

— Спасибо. Буду рад, — ответил Бран.

Глава 11

Они явились к Сигурду, когда стемнело. С шумом, топотом и смехом ввалились в дом, долго отряхивали у порога налипший на одежду снег. Арнор сразу же исчез где-то в потемках.

— Милости прошу, — сказал Эйвинд остальным. — Садитесь пока, обедать скоро. Я сейчас.

У стола хлопотали женщины. Ни капли не смущаясь, Бьорн и Грани прошли и плюхнулись на скамью. Бран последовал за ними.

— Ну што, погуляли? — с улыбкой сказала Бьорну девушка лет восемнадцати, краснощекая, крепкая на вид.

— А то, — тот подмигнул. — Как водится!

— Вольно ж вам, парням, — она стрельнула взглядом в Брана, — цельный день гуртуетесь, а мы по домам сиди да обеды вам готовь.

— Знамо дело, — вмешалась другая, судя по платку на голове, замужняя. — Коли б мужики да обеды бы готовили, мы б все, слышь, с голодухи передохли.

— Это почему ж? — удивился Бьорн.

— А потому ж, — задорно передразнила женщина. — Вашу ж, чай, стряпню лопать невозможно. Вам только для свиней варганить.

Послышались смешки. Бьорн, улыбаясь, обернулся к Брану.

— Слыхал, как нас чехвостит? — молвил он. — Во бабы, а? Никакого уваженья.

— Уваженья, — подхватила молодуха. — Гляньте-ка, уваженье им подавай! Да вы, мужики, окромя как воевать, ни на што друго не годны. Вы што умеете-то, а? Как стирать — мы, готовить — мы, на покос — мы, рожать — тоже мы! А вам чего остается? Гулять да пить, знамо дело.

— А ты чего, хочешь, чтобы мы рожали, что ли? — с иронией осведомился Бран. Переглянувшись с Бьорном, посмотрел по сторонам и, убедившись, что никого из старших нету рядом, сказал:

— Интересно, и через какое же место мы стали бы рожать? Если поразмыслить, то дырки больно маленькие, не пролезет.

Все вокруг покатились со смеху. Бьорн так хлопнул Брана по плечу, что тот едва не грохнулся под стол. От хохота Бьорна вздрогнула посуда. Эйвинд и Арнор появились рядом, но на них никто не обратил внимания.

— Да что, что такое-то? — приставал к людям Арнор, но ему не отвечали.

— Ох… — Бьорн немного успокоился. Его лицо побагровело, на глазах блестели слезы. — Ну, ты даешь… Уморил, одно слово, уморил.

— А чего такое? — спросил Арнор.

— Да Бран тут сказал… — Бьорна снова затрясло. — Говорит, мужикам рожать дюже несподручно, потому как… ох, не могу… потому как, слышь, больно дырки маленькие, — И Бьорн зашелся богатырским хохотом. Другие подхватили его смех.

— Ну? — промолвил Арнор. — И дальше?

Никто не отвечал.

— Что, это все? Вы, ребята, совсем свихнулись. Переутомились нынче, что ль? Им покажешь палец — со смеху помирают.

— Да ладно тебе, — сказал Эйвинд брату. — Смешно, вот и смеются, будя бурчать-то. А вы, бабы, давайте того, шевелитесь, сейчас батя с матерью придут, обедать пора. Темно уже на улице.

— Дело говоришь, — появившись из темноты, Сигурд подошел к столу, — давайте, накрывайте, щас уже и остальные соберутся.

Хелге, вошедшая следом, скинув плащ, направилась к очагу. Служанки засуетились.

Обедать сели через час.

За обедом Бран и Улла оказались в разных концах стола. Бран с трудом разбирал, что ест, потому что то и дело оглядывался на девушку. Обед длился бесконечно, Бран насилу дождался, пока он закончится.

После обеда все разбрелись по своим углам. Бран сел на лавку у одной стены, а Улла — у другой. Он мучительно придумывал, как бы с ней заговорить, но час был ранний, и во дворе, конечно, еще околачивалось полно народу. Бран взял меч и сделал вид, будто полирует клинок, хотя на самом деле лишь водил по лезвию куском замши. Его глаза были прикованы к Улле, он не мог перестать на нее смотреть.

А она, у противоположной стены, на лавке, тоже притворялась, будто шьет. Товарка, сидящая рядом, что-то говорила, и Улла рассеянно кивала головой. Бран то и дело встречал ее взгляд. Это длилось бесконечно, будто пытка, будто изнуряющая, жестокая игра. Сейчас я встану. Видит Бог, я так больше не могу. Прежде, чем успел сообразить, что делает, ноги сами подняли его с места. Уллины глаза расширились, и она едва заметно покачала головой.

Бран опомнился, сел, до хруста стиснув зубы. В сердцах дернул замшей по клинку — и обрезал руку. Кровь полилась, закапала на пол. Бран с досадой поднес ладонь ко рту.

— Ох, да ты порезался, — услыхав подле себя девичий голос, Бран вскинул голову.

Коза. Она стояла рядом и смотрела, улыбаясь.

— Давай, перевяжу, — она опустилась на скамью.

— Я тебе сказал, отстань. Иди отсюда, — взгляд Брана метнулся к Улле. Та сидела бледная, прямая, устремив на него глаза.

— Ты што осерчал-то, миленький, — ласково промолвила рабыня. — Я ж ничего…

— Убирайся, пока я тебя не отлупил, — сквозь зубы буркнул Бран. — Шлюха проклятая, достала ты меня. Проваливай, кому сказал?

— Как прикажешь, — Коза, нисколько не смущаясь, улыбнулась и отошла. Бран посмотрел на Уллу. Увидал на ее лице тревогу и вопрос. Встав, Улла приблизилась к очагу и сказала что-то девушке-рабыне. Та кивнула. Улла опять что-то ей сказала, сдвинув брови, на что рабыня быстро-быстро закивала головой. Воротившись на лавку у стены, Улла опустила ресницы и стала шить, совершенно невозмутимая с виду.

Через пару минут рабыня очутилась возле Брана.

— Эй, господин, — шепнула она, озираясь. — Хозяйка велела те сказать, штоб ты шел в анбар.

— Куда? — удивился Бран.

— В анбар, говорю. Который прямо за домом. Не знаешь, што ль?

— Хорошо. Ладно. Когда?

— Щас. Дай, я тока отойду, — рабыня стрельнула лукавым хитрым взглядом, но Брану было не до нее. Он взял с лавки плащ, и как только девушка удалилась, встал и вышел из дому.

Дверь в амбар оказалась притворена, внутри царил смертельный холод. Остановившись у порога, Бран придержал ногой дверь. Через пару мгновений услыхал скрип снега и разглядел приближающуюся смутную фигуру. У Брана занялось дыхание, он отступил внутрь, в темноту. Миг — дверь распахнулась, и девушка бросилась ему на шею. Сильные руки обхватили Брана, губы прижались к его губам.

(…не Улла…)

Это была не Улла.

Бран оторопел. Стоял, как истукан, хлопая глазами, потом отстранил, силой оторвал женщину от себя.

— Это… это кто еще?

— Я, миленький.

(…Коза…)

— Коза? Ты, что ли?! Ты… чего ты тут делаешь?! Ты как узнала, где я?

— За тобою шла, — ответила она. Ее руки ласкали его тело. Бран пытался их стряхнуть, но это было невозможно. Коза не отставала, ее было не унять.

— Я же сказал, чтоб ты ко мне не лезла, — Бран грубо дернул ее за одежду. — Отвяжись, Бога ради! Что ж ты за шлюха такая, а?

— Што ж я поделаю, коли нравишься ты мне, — Бран ощутил на губах ее горячее дыхание. Ловкая рука скользнула под рубаху, теплая грудь прижалась к его груди. Девушка была сильна, как молодое животное. Она приникла к нему всем телом, нога обвилась вокруг его бедра.

— Да что же… — Бран пытался оттолкнуть Козу, но безуспешно. — Ну, я тебя прошу, уйди! Давай потом поговорим, после, а сейчас уйди. Да человек ты, или…

Она ртом прижалась к его губам. Он ощутил, как ее ладонь пробирается под пояс. Внизу живота плеснуло жаром, и он, дрогнув, прерывисто вздохнул. Жар разливался по всему телу, Бран не мог этого остановить, и это бесило, но и бороться с девушкой он перестал. Ее рука проникала все глубже. У Брана потемнело в глазах.

— Хватит… — только и смог выдавить он. Прислонился спиной к стене. Ее руки двигались умело, он услыхал, что она расстегивает на нем пояс. Снова попытался отодвинуть ее от себя, но не смог. Она была, словно болото, сильная, цепкая, неотвязная. Кровь стучала у Брана в ушах. Коза скользнула вниз, и горячие губы коснулись тела. Бран охнул. Застонал.

— Вот стерва, — беззвучно выговорил он. — Ах ты…

Большего сказать он не успел.

Хлопнула дверь, и в глаза плеснуло светом. На пороге стояла Улла со светильником в руке. Бран остолбенел. Улла смотрела на него, и глаза делались все больше. Она прерывисто вздохнула, детское личико исказилось в страдальческой гримасе. Отступив на шаг, она закрыла глаза. Бран не мог вымолвить ни слова, был не в силах шевельнуться. Коза замерла на коленях у его ног.

— Не серчай, хозяйка, — промолвила рабыня. — Коль прикажешь, я пойду, я чего ж…

Снова вздох, похожий на всхлип. Губы Уллы затряслись. Она не открывала глаз. Сделала шаг назад, еще шаг, и еще… Плошка в руке ходила ходуном.

— Улла, — выговорил Бран. Она дернулась, будто он хлестнул ее кнутом. Отступив к двери, выронила плошку, и, замерцав, огонь погас. Дверь скрипнула. Открылась. Затворилась. Она ушла.

— Осерчала, што ль? — промолвила Коза.

Это словно привело Брана в чувство. Срывающимися руками он поправил одежду и застегнул пояс.

— Куда ты, миленький? — Коза поймала его за руку.

— Отвяжись, сука, — вырвавшись, Бран отвесил ей пинка. Услыхал, как она повалилась на пол, услыхал ее удивленный, сдавленный вскрик и кинулся из амбара вон.

На дворе было темно. Тяжело дыша, Бран остановился.

— О, Господи, — сказали его губы. — Господи…

Что я натворил… Что теперь делать?

(…искать ее…)

Скрипнув зубами, Бран дико огляделся.

Искать ее!

Да разве теперь простит? Ведь не поверит! Куда уж дальше-то! Да и никто бы не поверил.

(…я бы тоже не поверил…)

Искать ее. Будь, что будет. Пусть хоть разорвет меня, чтобы только не так. Чтоб только не так!

— Где она может быть? — пробормотал он, озираясь. — Где она сейчас может быть?

(…в реке…)

— Домой она вряд ли пойдет. К Сигурду? Не знаю…

С полчаса Бран бегал, будто угорелый. У Сигурда Уллы не оказалось. Обежав там все сараи, все дома, Бран помчался на двор конунга. Редкие встречные шарахались прочь, но Брану было не до них, его не интересовало, что они подумают. Он хотел лишь одного: найти Уллу.

И он ее нашел.

Она была в маленьком доме, где стояли ткацкие станки. Переступив порог, Бран тот час ее увидел. Она сидела у стены, между станками. Перед ней стояла вышивка, но она не вышивала. Застыла, уронив на колени руки, и смотрела перед собой. Ее глаза остановились, лицо казалось мертвым.

Бран приблизился. Она вздрогнула, когда заметила его, вскочила, прижала руки к груди, но сразу же медленно опустилась на место. Глаза метались, как зверьки в капкане.

— Улла, — почти шепотом позвал Бран. Резко дернувшись, она прикусила губы.

— Выйди со мной, пожалуйста, — Бран огляделся. Побросав работу, женщины таращились на них. Бран сказал так, чтобы они услышали:

— Тебя Хелге ищет. Я думал, ты дома, а ты вон где. Идем, ты ей нужна зачем-то.

Молчание. Ее грудь тяжело вздымалась, на закушенных губах выступила кровь. Уллу трясло, и она явно была не в силах с этим совладать.

— Хелге сказала, чтоб ты обязательно пришла, — промолвил Бран. — Идем же, она… ей надо с тобой поговорить… обязательно. Это очень важно.

Улла повернула голову. Как ножом, полоснула Брана взглядом.

— Да? — услышал он ее глухой, срывающийся голос. — За… зачем?

— Она говорит, что это важно.

— Да? — повторила девушка. — Ну, так можешь ей сказать, что у меня нету времени. Я… я занята.

— Вряд ли она… вряд ли ее это удовлетворит.

— Тогда… тогда… пусть она попросит кого другого, чтоб ее удовлетворяли, ясно?

— Она… Может, она об этом и хочет поговорить, — Бран покосился на женщин. Те молча слушали.

Улла сказала, нагнув голову:

— Там не о чем говорить. Она и сама прекрасно знает, что она… что там не о чем говорить. И… и все. Я занята. Иди, — Улла отвернулась. Руки слепо зашарили по натянутому на рамку холсту, но она не смогла воткнуть иголку. Выскользнув, игла упала наземь.

Бран повалился на колени, не глядя, провел по полу рукой. Игла вонзилась ему в ладонь, однако он этого словно не заметил. Выдернув, подал ее Улле.

Сверху вниз девушка смотрела на него. Она плакала. Впилась зубами в палец, чтоб не разрыдаться вслух.

— Прошу тебя, — почти беззвучно выговорил Бран. — Прошу тебя, родная моя, идем. Ну, пожалуйста. Все смотрят.

Она замотала головой. Слезы стекали на ладонь. Бран прошептал:

— Пожалуйста. Умоляю. Только не плачь… не плачь, любимая моя.

Она дернулась, прижав ладонь к губам, словно вбивая назад готовый сорваться крик.

— Идем же, Улла, — Бран заставил себя говорить громче. — Хелге мне не велела без тебя приходить. Пойдем.

Она снова замотала головой:

— Уходи. Я… не пойду.

— Идем.

— Нет.

— Идем, Улла.

— Отстань! — вскрикнула девушка. — Я занята! Сколько раз твердить! Я занята! Убирайся!

Бран опустил голову:

— Да? Хорошо. Тогда я здесь посижу. Подожду, пока ты передумаешь.

Он сел на землю, скрестив ноги. Повисла тишина. Женщины все еще глядели. Они всем, конечно, раззвонят, пришло Брану в голову — но он тут же позабыл об этом. Улла была рядом, но он не смотрел на нее. Он и без того знал, что она сидит неподвижно, и знал, что она чувствует.

Отчаянье и ярость. Это была громадная ярость, но он был все готов принять.

— Чего ты сидишь? — промолвила она.

— Жду.

— Я не пойду.

— Хорошо.

— Я не пойду!

— Ладно.

— Уходи отсюда.

— Нет.

— Уходи, я сказала!

— Нет.

— Тогда я уйду! — она вскочила, и он за ней. Ее глаза яростно сверкнули.

— Чего тебе? — крикнула она.

— Ничего. Я уже сказал.

— Отвяжись!

— Идем, тогда отвяжусь.

— Да? Да? Хорошо! Идем, не пожалей только! — она метнулась к порогу, и Бран последовал за ней. Когда они выскочили во двор, Улла сломя голову бросилась вперед.

— Улла! — крикнул Бран. Нет ответа. Она бежала что есть силы, Бран слышал ее задыхающийся плач. Прошло несколько минут, прежде чем удалось ее нагнать. Он схватил Уллу за локоть, но она выдернула руку.

— Чего тебе еще? — крикнула она. — Чего еще? Чего надо?!

— Улла, родная, я знаю, ты сердишься, но пожалуйста, прости меня.

— Ах, скотина! — она закатила ему пощечину. Бран даже не поднял рук. Уллино лицо было освещено убывающей луной. Глаза блестели, как в горячке, щеки были мокрыми от слез.

— Сволочь! — завопила она, трясясь и сжимая кулачки. — Ненавижу! Как твой язык поганый повернулся! Не смей со мной больше говорить! Никогда не смей, ясно? — она бросилась прочь, но Бран остановил, прижал спиной к стене то ли сарая, то ли дома. Она вскрикнула, рванулась, снова ударила его по лицу: с маху, из всех сил. Принялась лупить обеими руками. Бран стоял, не защищаясь. А Улла будто озверела. Она била его, пока не онемели ладони, потом попыталась оттолкнуть прочь, но он застыл, как вкопанный, не давая вырваться. Прислонившись затылком к холодной бревенчатой стене, она зашлась бессильными слезами.

— Отстань же… — через пару минут промолвила она. — Чего ты хочешь? Просто уйди, и все…

— Я не могу, — ответил Бран. — Не могу.

— Почему?

— Я люблю тебя.

Она всхлипнула и тихо застонала:

— Как тебе не стыдно…

— Стыдно. Очень стыдно. До ужаса, родная. Я просто… просто умереть со стыда готов. Но я правда тебя люблю. Я не хотел… вот так, не хотел этого всего.

— Зачем же ты врешь…

— Я не вру. Клянусь, не вру! Ты не поверишь, я знаю… никто бы не поверил. Но я не вру.

— О, боги, — она заслонила ладонями глаза. — О, боги, перестань, не надо… Это же… это же отвратительно, как ты не понимаешь…

— Я понимаю.

— Чего ты хочешь?

— Чтоб ты меня простила.

Она стояла, закрыв руками лицо. Потом сказала:

— Это уже было.

— Да. Я знаю.

— В тот раз, — она посмотрела ему в глаза, — в тот раз ты сказал, что не хотел. Что это вышло случайно. А теперь? Теперь ты чего мне скажешь? Что это опять получилось случайно? Да? — ее голос налился яростью, и она шагнула вперед, разительно похожая на маленького взъерошеного зверя.

— Чего ты теперь скажешь? — в лицо Брану крикнула она. — Ну, давай, начинай уже врать!

— Я не собираюсь врать. И не собирался. Я только прошу, чтоб ты меня простила.

— Тебя? Тебя?! После того, что я… — она задохнулась. Он молчал. Ее голос срывался, когда она заговорила снова:

— Зачем тебе мое прощенье? Вон вокруг тебя сколько баб. Зачем я тебе далась, посмеяться, что ли? Конечно, я дура, я это знаю. Меня пальцем помани, я побегу. Ты мне вон как клялся… Я и вправду поверила… поверила, как дура. Ты чего, поспорил, что ли, на меня с кем? Ну, так можешь гордиться, ты выиграл. А теперь пусти меня.

Она попыталась уйти, но Бран, упершись руками в стену, загородил ей путь.

— Родная, зачем ты все это выдумываешь? — взмолился он. — Ну, зачем? Ни с кем я не спорил. И я не врал. Я люблю тебя. Я очень тебя люблю. И… и это правда, что я тебе сказал, и в тот раз, и в этот. Я действительно не хотел. В амбаре… я думал, это ты. Сперва ведь я подумал так! Потом… ну, потом все само как-то вышло. Я сам не знаю, она… она будто… — Бран страдальчески поморщился. — Ох, Господи, чего я только несу… Поверь, я себя страшно ненавижу за это за все! Конечно, я сам виноват. Мне надо было сразу послать ее подальше, я должен был так сделать, но я… — Бран опустил голову. Улла молчала. Бран скользнул по ней виноватым, быстрым взглядом. Ее губы были крепко сжаты. Глаза блестели.

— Это все? — промолвила она. — Могу я теперь идти?

— Что, просто уйдешь, и все? — тихо спросил Бран.

— А чего ты ждешь? — Улла вынужденно усмехнулась. — Я не собираюсь слушать твое вранье.

— Я не вру.

— Нет, врешь.

— Родная, нет, я не…

— Нет, врешь! — вдруг взвизгнула она. — Врешь! Ты все врешь! Можно подумать, что она тебя изнасиловала! Будто вас, мужиков, можно изнасиловать! Да вы сами всех насилуете! Вы нами пользуетесь! Мы — ваши вещи! Ты такая же сволочь, как и все! Я тебя ненавижу, ненавижу!

— Улла… — Бран потянулся к ней, но она отбила его руку:

— Не лапай, не купил! Ты здесь уже, небось, со всеми перетрахался! Это то, что вам всем надо, а?

— Улла, пожалуйста…

Но она не слышала. Закричала, с ненавистью уставясь ему в лицо:

— Трахаться тебе надо, да? Ты по этому делу прямо помираешь! Ладно! Хорошо! Я тебе могу устроить. Хочешь, еще баб кликнем? Нет? С тебя и так довольно? Отлично! Давай, кто быстрее! — она коленом саданула его в пах, он согнулся, и она мгновенно исчезла в темноте. Когда Бран отдышался, ее и след простыл. Но он знал, куда она побежала, ощущал ее отчаянье, как пес чует сильный запах. Она не пошла домой, о, нет.

Думать было некогда. Бран двинулся следом, сперва пошел, потом побежал.

— Улла, стой! — завопил он. — Я все равно тебе не позволю! Я не дам тебе, ты слышишь? Я тоже быстро бегаю!

Молчание.

— Я тебя догоню, — прошептал Бран. — Догоню. Глупая девчонка… бедная моя. Ох, прости ты меня, ну, прости, пожалуйста…

Глава 12

Бран нагнал ее у самой кузницы. Она бежала по тропинке, в темноте он слышал ее тяжелое дыхание.

Догнав, Бран положил ей руку на плечо, и Улла развернулась. То ли застонала, то ли вскрикнула. Что есть силы закатила ему пощечину.

— Искорка… — Бран попытался ее удержать. Она рванулась у него из рук, с плачем бросилась обратно. Бран схватил ее за плечи, и она закричала. Царапаясь, стала выдираться. Ногтями полоснула Брану щеку, и, ошеломленный, он выпустил ее. Она снова кинулась бежать — и снова Бран ее догнал. Сжав запястья, повернул к себе лицом.

— Прекрати! — крикнул он. — Ну, перестань же! Выслушай меня!

Она вырвала у Брана свои руки и наотмашь хлестнула по щеке. Не промолвила не слова, словно разучившись говорить.

— Улла! — крикнул Бран прямо в ее безумные глаза. — Хватит! Успокойся!

Она будто не слыхала. Снова ударила Брана, разбив ему губы. Он схватил ее, что есть сил стиснул ей запястья.

— Хватит, дура! Прекрати немедленно! — он тряхнул ее, еще и еще. Она с криком рванулась прочь, но Бран был гораздо сильнее. Стиснул Уллу как в капкане, опять встяхнул, услыхав, как клацнули ее зубы.

Она вдруг бурно разрыдалась и перестала вырываться. Бран развернул ее к себе, обнял что есть силы. Она, казалось, не заметила: рыдала и не могла остановиться.

— Господи, искорка, — испуганно выговорил Бран. — Да что ты, милая… ну, будет, успокойся, я правда не хотел, милая моя.

Она не унималась, Бран не был уверен, что она слышит. Слезы Уллы прожигали ему одежду, ее отчаяние сбивало с ног. Оно было таким громадным, что Брану было трудно устоять: он никак не мог от него отгородиться. Это был один из тех моментов, когда он проклинал свое шестое чувство.

— Любимая моя, — задыхаясь, промолвил Бран. — Дорогая… да что же это такое, Господи… Пойдем, родная, давай, я тебя отнесу.

Но, стоило ему поднять девушку на руки, как она очнулась, забилась, вырываясь.

— Не трогай! — вскрикнула она. — Пусти! А-ах! Пусти меня! Ненавижу!

От неожиданности Бран выпустил ее. Спрыгнув на землю, Улла уставилась на него, прерывисто дыша, сжимая кулаки. Лицо было залито слезами, но глаза блеснули сухо и яростно.

— Ты все врешь! — крикнула она. — Я тебе не нужна! Тебе эти бабы нужны! Я тебе только подстилка! Тебе бы только трахаться! Вот тебе чего надо! Ты как все! Ну, иди, трахайся с ними! Отвяжись от меня! Никогда больше ко мне не приближайся, слышишь? Никогда! Ты врун! Я тебя ненавижу! Ты все врешь, ты мне врешь, ты врешь, ты врешь… ты врешь… — она горько и громко, по-детски, заплакала, прижимая к глазам кулачки, согнулась пополам, так, что длинные косы упали на снег. Очнувшись от столбняка, Бран тихо произнес:

— Это неправда. Родная, это же неправда! Ты ведь знаешь, что это не так.

Он коснулся ее, и она закричала. Отшвырнула его руки. Отскочила прочь.

— Не трогай меня! — рыдая, выдохнула она. — Я не хочу… я тебя ненавижу… тебе постель нужна, а не я… Я не подстилка… не подстилка… отстаньте вы от меня, гады, ненавижу вас! Я вам не кусок мяса! Не девка! Чего привязались?! Оставьте меня в покое, я не хочу! — ее голос сорвался в визг, и она упала на колени. Казалось, она вот-вот потеряет сознание от плача. Бран опустился подле нее на четвереньки.

— Улла, — тихо молвил он. — Детка моя, родная… успокойся, маленькая, послушай.

— Не… хочу… — простонала она, захлебываясь слезами. Ее тело конвульсивно вздрагивало. — Уйди… не… не… трогай меня… я… не хочу…

— Я не трогаю, не трогаю, только послушай, ладно?

— Не-ет… уходи…

— Родная, это все неправда. Я тебя люблю. Я не обманываю. Мне не постель нужна. Мне ты нужна, слышишь? Мне нужна ты. Что бы там ни было, я тебе не изменял, клянусь. Ну, что мне сделать, чтобы ты поверила? Ну, что? Скажи, что, и я сделаю. Клянусь, что сделаю. Пожалуйста, успокойся, я не могу видеть, как ты плачешь, не могу тебя видеть… такой. Ну, что, мне умереть, чтобы ты поверила? Я тебя люблю. Правда, люблю! Это правда, слышишь? Прошу тебя, успокойся, — Бран коснулся рукой ее волос, и это словно придало ей силы.

— Нет! — взвизгнула она. — Ты врешь! Убери лапы, я не верю! Иди к своим бабам, трахайся с ними там! Иди к этой! Это она тебе нужна, не я! Отстань! Отвяжись! Убирайся!!! — Улла что есть силы ударила Брана по щеке. Тут же снова замахнулась…

— Идиотка! — перехватив ее руку, крикнул Бран. — Ты как вся твоя семейка! Истеричка! Ну, хорошо! Ладно! Не веришь, да?! Хорошо!

Он рывком вскочил.

— Что, мне всех баб в округе перерезать, чтоб ты прекратила ревновать?! — заорал он, стиснув кулаки. — Или, может, себя ножом пырнуть? Тогда ты успокоишься? Да?! Успокоишься?!

— Ты слабак! — приподнявшись в снегу, завопила Улла. Темные косы растрепались, она сделалась похожей на ведьму. — Врун! Тебе слабо! Ты этого не сделаешь!! Дурак! Козел! Не сделаешь! Ни за что не сделаешь!!!

— Ах, не сделаю?! — Бран выхватил кинжал из ножен. Сталь звякнула о сталь. — Не сделаю, да?! Говоришь, не сделаю?! — размахнувшись, он направил лезвие себе в живот. Зубы скрипнули, рука начала движенье…

Со звериным воем Улла бросилась к нему и, повиснув на руке, впилась в нее зубами. Бран вскрикнул, разжал пальцы, и кинжал вонзился в снег. Обхватив его колени, Улла забилась как кликуша, осыпая руки поцелуями.

Бран рухнул наземь. Сгреб девушку в объятия. Улла рыдала так, что была не в силах говорить. У Брана стучали зубы, и слезы сыпались из глаз. Девушка вцепилась в него, словно обезумев, обвила руками и ногами.

Много времени прошло, прежде чем они угомонились. Улла, конвульсивно вздрагивая, жалась к Брану.

— Пойдем внутрь, — пробормотал Бран. — Холодно тут.

— Ага… — Улла уткнулась ему в плечо. — Пойдем.

Их колотило, будто от озноба. Бран еле поднялся. Улла тоже попыталась встать, но ноги не держали, и Бран обхватил ее руками. Будто два древних старика, дрожа и спотыкаясь, они заковыляли к кузнице. Открыв дверь, попали в темноту, ощупью пробрались внутрь. Бран усадил девушку на шкуру, кое-как развел огонь. Это взяло несколько минут. Все это время Улла молчала, он только слышал в темноте ее судорожные всхлипы.

Наконец костер загорелся. Бран подошел к бадье в углу, ударил по поверхности ковшом, и разбив лед и набрав воды, принес Улле. Она взяла ковш трясущимися руками, зубы стукнули о край. Она пила, пока не задохнулась, а Бран сидел рядом и молчал.

Потом она налила воды в ладошку и провела рукой по своему опухшему лицу.

— Я теперь, видать, красивая… — промолвила она.

— Пройдет, — Бран взял у нее ковш и тоже умылся.

Они молчали очень долго. Потом Улла прошептала:

— Бран…

Он поднял взгляд:

— Что?

— Ты… ты бы правда ударил себя ножом?

— Не знаю. Похоже, что так. Я был, как в тумане, ничего не соображал.

— Ты же мог себя убить…

— Мог бы. Я тогда об этом не подумал.

— Прости! — взмолилась девушка. — Я… я стерва. Идиотка. Дрянь. Хочешь, избей меня, только прости.

Придвинувшись поближе, Бран обнял ее и прижал к себе.

— Что ты. Ну, что ты. Я же ничего, это ничего… это бывает.

Она судорожно вцепилась в его одежду. Ее плечи вздрагивали. Бран сказал:

— Не надо, искорка. Все хорошо. Ничего же не случилось. Уже все прошло, забудь, — он провел ладонью по ее растрепанным волосам.

— Я боюсь, — сказала она.

— Чего?

— Однажды тебе это надоест… и ты меня бросишь.

— Не брошу.

— Бросишь, я знаю. Кто такое может долго выносить? — она отстранилась и подняла голову. Детское личико распухло, покраснело, было мокрым от слез.

— Я же чокнутая, — промолвила она. — Я всегда такая. Сама не знаю, почему я это делаю. Не знаю. Не понимаю, правда. Я… я… ты прости меня, пожалуйста. Прости, умоляю, прости…

Бран взял ее лицо в ладони. Поцеловал припухшие губы, соленые от слез. Снова обнял и ничего не сказал.

— Ты меня все еще любишь? — спросила Улла.

— Конечно.

— Думаешь, я сумасшедшая?

— Вовсе нет.

— Тогда почему это так? Что с нами происходит? Что? Что такое было там сейчас?

Бран вытер слезы на ее щеках.

— Мне страшно, — сказала Улла. — Мы, наверное, и правда свихнулись. Мы свихнулись, да?

— Мы не свихнулись, — выговорил Бран. — Ты ведь знаешь.

— Нет. Не знаю. Я больше ничего не знаю. Я не знаю, что происходит. Не понимаю. Что это было с нами, а? Что? Что это такое?

— Ты знаешь, что, родная. Это любовь, вот что. И больше ничего.

— Разве это должно быть… так? Как будто на войне… как будто смерть! — ее лицо исказила страдальческая гримаса. — Разве это должно быть так?

— Наверное, и так тоже.

Улла отодвинулась. Села, сжимая его руку.

— От меня одни несчастья, — глухо молвила она. — Я одни несчастья приношу. Вот и тебе теперь я…

— Улла, — сказал Бран, и она умолкла. Он за подбородок поднял к себе ее лицо. — Ну, что ты, а? Чего ты? Не выдумывай этого всего. Я тебя люблю, и ты меня любишь. Ты немного ревнивая, но это ничего, так даже веселее. Ну, не надо, искорка, улыбнись.

Ее губы дрогнули, глаза наполнились слезами. Слеза скатилась по щеке: одна, за ней вторая… Притянув девушку к себе, Бран укрыл ее плащом и принялся покачивать, будто ребенка.

— Улла, — позвал он погодя.

— А?

— Ты меня простила? Только честно.

— Конечно же, простила.

— Да?

— Да. Я тебя люблю, и жить без тебя не могу. Конечно, я простила. Я ее знаю, она ко всем лезет… а вы, парни, сразу заводитесь, вам ведь многого не надо. Ты не думай больше об этом, хорошо? Все прошло. Главное, ты цел… ох, как я испугалась…

Наступила тишина. Они сидели, прижимаясь друг к другу.

— Знаешь, — через некоторое время молвил Бран, — на самом деле, мы с тобой не первые. И мы вовсе не свихнулись. Так всегда было. Наверное, так бывает, когда сильно любишь, по-настоящему. Раньше я не верил, думал, это сказки, но теперь… Вот послушай.

Он помолчал, потом заговорил, подбирая слова:

— "Положи меня печатью на сердце твое, печатью на руку твою, ибо сильна, как смерть, любовь, как преисподняя, люта ревность, стрелы ее — стрелы огненные, пламень Господень".

Улла зашевелилась. Темные глаза широко раскрылись.

— Видишь? — сказал ей Бран. — Это от богов. Человек с таким не может бороться.

— Это ты сам придумал? — шепотом спросила Улла.

— Что ты, нет. Вот такое мне действительно слабо. Это написал один великий царь… конунг, давным-давно, в далекой стране.

— Конунг? — изумилась Улла. — Конунг такое сочинил? Он был скальд?

— Ну, да. Можно сказать и так. И скальд, и мудрец, и влюбленный. Эту сагу он писал своей жене.

Глаза Уллы стали совсем огромными:

— Жене? Целую сагу? Так разве бывает?

— Видишь, бывает. Он ее очень любил, вот как я тебя. Безумно. Она была только девочка, а он — конунг. Вокруг него было полно женщин, сотни женщин, понимаешь? А он любил ее одну. Одну-единственную. Ему больше никто не был нужен. Может быть, она его тоже ревновала… или он ее. По крайней мере, он все знал. Иначе не написал бы это: "как преисподняя, люта ревность".

— Еще, — сказала Улла. — Говори еще… "ибо сильна, как смерть, любовь"… Видишь, я запомнила… "как преисподняя, люта ревность"… Ну, говори" же!

— …"стрелы ее — стрелы огненные", — продолжил Бран, — "пламень Господень. Многие воды не смогут погасить любовь, и реки не смоют ее. Вот, зима прошла, дождь миновал, перестал, цветы показались на земле, время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей. Встань же, возлюбленная моя, прекрасная моя, иди за мной! Голубка моя в расселинах скал, под покровом уступов! Дай мне увидеть лик твой, дай мне услышать твой голос! Ибо голос твой сладок, и лик твой прекрасен… Я — нарцисс Шарона, лилия долин. Как между тернами лилия, так подруга моя между дев. Как ты прекрасна! Голуби — очи из-под фаты твоей, волосы твои — как стадо коз, что сбегает с гор, как алая нить твои губы, и уста твои милы, и груди твои — как два олененка, что пасутся среди лилий! Как прекрасны ласки твои, сестра моя, невеста! Насколько лучше вина твои ласки, и твой запах лучше всех ароматов! Нарцисс Шарона, лилия долин! Голос твой сладок, и лик твой прекрасен!"

Улла слушала. Будто зачарованная, глядела на него. Казалось, перед нею все слова облекались в плоть. Казалось, она видит солнце в ярком небе… каменистые холмы… стрелы кипарисов на склонах — и девочку Суламифь, смуглую девочку с виноградников. У нее были темные косы, и черные глаза, и губы как ягоды малины.

Бран вдруг заметил, что молча сидит перед Уллой и смотрит ей в лицо. Слезинка скользнула по ее щеке, оставляя мокрую дорожку.

— Люблю тебя, — промолвила она. — О, боги, как же я люблю тебя.

Бран бросился вперед и жадно впился в ее губы. Они повалились медвежью шкуру. Их объятия были похожи на борьбу, на какую-то яростную, страстную войну. Они больше ничего не говорили, потому что вдруг позабыли про слова. Руки, ноги и волосы сплелись. Они стремились стать единым целым, мешало лишь сопротивление их тел, и, чтобы его сломать, они все сильней вжимались друг в друга. Они не видели костра, не чувствовали холода, они стали, как армии на поле боя — и, как с поля боя, раздавались стоны. Если б кто мог их подслушать, услыхал бы только стоны. Только вскрики. Невнятный тихий шепот. Но никто подслушать их не мог. Была глухая ночь, и они были лишь вдвоем. Горел костер, светила луна, дул слабый шелестящий ветер. Они были вдвоем. Они были друг у друга. Целую ночь, до самого утра.

Больше им никто на свете не был нужен.

Глава 13

Для Брана настали заколдованные дни. Он жил, будто в тумане. Кажется, был занят с утра до вечера. Кажется, что-то делал, с кем-то говорил, куда-то ходил…

Но он думал лишь об Улле. Остальное сделалось неважным, мелким и незначительным. Он мог думать лишь о ней. Они виделись каждый день по многу раз, находя способы уединяться. Улла перестала ночевать у Сигурда, чтобы не вызывать лишних подозрений. Вечером она возвращалась к отцу, а когда все ложились, выскальзывала из дому. Они встречались в кузнице. Среди ночи расходились, днем встречались снова. Говорили — и не могли наговориться, глядели — и наглядеться не могли. Не могли перестать видеться, не могли даже помыслить об этом.

Друг без друга они уже не могли существовать. Это стало им, как воздух, как вода, то, без чего не бывает жизни: истинное колдовство. Сам мир вокруг волшебно изменился. В нем появилось больше смысла, больше света, он словно ожил, и каждый день Бран удивлялся ему вновь и вновь. И, хотя похолодало, шел снег, и мела метель, весь мир для него был пронизан солнцем.

А Улла…

Надо было быть слепым, чтобы не заметить, как переменилась Улла. Похорошела. Повзрослела. Стала чаще улыбаться. Одеваться стала ярче, по-другому убирать волосы. Раньше она почти не носила украшений, теперь стала их постоянно надевать. Ее походка изменилась, изменились поведение и взгляд, и Бран все чаще замечал, как на нее заглядываются парни. И хотя Улла лишь смеялась, он знал, что их так притягивает. Этот свет в ее глазах.

Этот свет стал смыслом его жизни. Не то, чтоб Бран забыл про Серого. Не то, чтобы не помнил, зачем он здесь. Но — дни шли, а он так ничего и не обнаружил. Он не сидел сиднем, вовсе нет, наоборот, был постоянно занят, но Бог знает почему все шло у Брана мимо рук. Он словно смотрел — и ничего не видел. Ничего.

Лишь этот свет в ее глазах.

Спустя семь недель приехала Раннвейг.

С утра выдалась хорошая погода, светило солнце. Бьорн Харалдсон решил сходить в лес и поискать оставленные там силки. К нему присоединились Грани, Бран и Арнор вместе с Уллой.

Неподалеку от ворот, на дороге, покрытой крепким настом, они остановились. Принялись надевать снегоступы, когда Бьорн Харалдсон вдруг выпрямился и обернулся к лесу.

— Слышите? — сказал он. Все в недоумении уставились на него.

— Чего на меня-то пялитесь? — рассердился Харалдсон. — Тетери глухие! Разуйте уши!

Позади, на дороге, они услыхали отдаленный стук копыт и скрип полозьев. Бьорн, хмурясь, произнес:

— Интересно, кого это несет, в такую-то погодку?

Вдалеке, из-за поворота, из-за черных глыб елей, вынырнула конная процессия. Трое всадников рысью ехали впереди, следом показались небольшие сани, а за ними — несколько верховых. Лошади шли резво, подковы звенели по льду. У всадников над головами стлался белый пар.

Конные приближались. Бьорн с Арнором обменялись встревоженными взглядами, и Бьорн положил ладонь на лук.

Звонкий крик разорвал тишину:

— Э-эй!

Один из верховых отделился и галопом поскакал вперед.

— Арно-ор! — всадник сдернул с себя шапку, и на меховую куртку скользнули длинные русые косы. У Арнора отвисла челюсть.

— Вроде сестра, — сказал он, хлопая ресницами. — Какого лешего…

— Раннвейг! — Улла сорвалась с места. Раннвейг галопом подскакала к ней, еще на ходу спрыгнула на землю, и девушки схватили друг дружку в объятия. Со смехом закружились. Отстранившись, на мгновенье замерли. Потом поцеловались: еще раз, и еще, снова засмеялись, снова обнялись…

— Ну-у, взялись муслякаться, — улыбаясь, буркнул Харалдсон. Арнор подошел к сестре, за ним — и остальные.

— Арнор! — воскликнула Раннвейг, блестя карими глазами. Она вся раскраснелась, золотисто-русые пушистые волосы растрепались и лезли на щеки и на лоб. Круглое личико было румяным и свежим, будто яблоко. — Ба-а, да ты здоровенный стал, прям лось!

— А тебя впору замуж выдавать, красавица, — отозвался Арнор. — Какими судьбами? Отец вообще знает, что…

Засмеявшись, девочка бросилась ему на шею. Она была того же роста, что и Улла, и Арнор на голову возвышался над ней.

— А он гонца послал, — ответила Раннвейг, — что оборотня больше нету, и я решила воротиться. Я так по вас соскучилась!

Подхватив сестру, Арнор закружил ее. Потом опустил на землю и, ухмыляясь, произнес:

— А ты тяжелая стала, точно гиря. Где это ты так разъелась?

Раннвейг щелкнула брата по носу. Улла сказала, обняв девочку за плечи:

— Не слушай его. Он, хоть и здоровый, да дурной. Телок! Ты отлично выглядишь.

— Уж это точно, — шутливо заметил Харалдсон. — Мы вот Грани за тебя посватаем. А, Грани? Што скажешь? — Бьорн взъерошил брату волосы. Тот, увернувшись от его ладони, пробурчал:

— Вот еще, сам сватайся, — юноша исподлобья зыркнул на Раннвейг. Та сказала не без кокетства, скрытого насмешкой:

— Пускай сначала подрастет.

Харалдсон засмеялся, а Грани отвернулся, покраснев.

Пока они разговаривали, Бран стоял в стороне, и Раннвейг лишь сейчас заметила его. Взгляд стал озадаченным, и вспыхнул любопытством.

— А это кто? — тихо спросила она Уллу. Та ответила, не оборачиваясь:

— Это… это Бран.

— Как? — переспросила девочка.

— Бран, — повторила Улла. — Он чужеземец.

— И колдун, — добавил Арнор, словно это была его личная заслуга.

— Это он оборотня убил, — объяснил Харалдсон. — Во как! — и, обращаясь к Брану, произнес:

— А ты чего там встал, как неродной? Иди сюда.

Бран подошел. Раннвейг так и ела его любопытными глазами.

— Вот, знакомься, — сказал Арнор. — Моя сестра. Весьма вредная зверушка… — он не успел договорить, потому что Раннвейг отвесила ему пинка. Юноша заржал, а Раннвейг спросила Брана:

— Ты вправду колдун?

Бран не ответил.

— Он у нас застенчивый, што твоя невеста, — Харалдсон хлопнул Брана по плечу. Бран поймал быстрый Уллин взгляд. Миг — и Улла отвернулась, сказала, обращаясь к Раннвейг:

— Пойдем, сестра. Я так по тебе соскучилась!

— И я по тебе! — с жаром отозвалась девочка. Они снова обнялись. Арнор издал губами громкий чмокающий звук и скроил умильно-сладкую гримасу.

— Дурак, — сказала ему Раннвейг. — Здоровенный глупый дурак.

Улла молчала. Бран снова поймал ее взгляд. Девушки в обнимку направились к воротам. Тем временем подъехали остальные, спешились, сделалось шумно. Люди разом говорили, смеясь, приветствуя друг друга. Стоя в стороне, Бран глядел, как Улла удаляется по обледенелой дороге. Улла и Раннвейг, обе маленькие, одетые в мужскую одежду, могли бы сойти за мальчишек, если бы не длинные косы, спадающие на спины. Они шагали, оживленно разговаривая, до Брана донесся задорный Уллин смех. Вот они приблизились к земляному валу. Стражник изнутри отворил дверь, и Бран услыхал радостные вскрики. Раннвейг вошла в калитку, а Улла — за ней. Скрылась за воротами, ни разу не оглянувшись.

Бран вернулся в поселок вместе с остальными, и сразу отправился в кузницу. Он думал об Улле. Нам совсем не удалось побыть сегодня наедине. Нынче она, наверное, уже не придет. Останется с сестрой.

Бран вздохнул. Зайду попозже к Сигурду, погляжу на нее, по крайней мере…

Подтянув к себе котомку, он сунул туда руку, пытаясь нащупать кремни. Шарил довольно долго, потом, потеряв терпение, вытряс содержимое на пол и принялся собирать с земли рассыпанные вещи.

Маленький предмет тускло блеснул под руками. Бран подцепил его и поднял к свету.

Медальон.

— Ах, черт, как же я про него забыл? — Бран вгляделся в нелепое изображение кабана. Я и впрямь совсем о нем забыл, а не мешало бы узнать, чей он. Ведь зачем-то его бросили в костер? Зачем? Хотели уничтожить? Или случайно?

— Все может быть, — Бран поветел амулет между пальцев. — Все может быть.

Металл блеснул. Рельефно выступила уродливая фигурка.

— Ну, что, поросенок? — молвил Бран. — Сейчас узнаем, чей ты.

Зажав медальон ладонями, он глубоко вздохнул и закрыл глаза.

Тишина. Легкий шелест ветра. Собственное дыхание. Биенье сердца. Это было то, что он услышал. Жар в ладонях. Все сильнее и сильнее, словно он касался раскаленных кирпичей. Тихий звон в ушах. Внезапная легкость. Темнота перед глазами. Темнота — и яркий свет, нарастающий, белый, нестерпимый. Я лечу в этом свете… он как крылья…

— Да не бойся, — шепчет голос. Вой ветра. Тьма. Запах навоза. Затворяясь, скрипит дверь. — Ночь пересидишь, никто тебя не увидит.

(…кто я?…)

Я — теперь не я. Я — это кто-то другой. Кто-то другой стоит в сарае и кутается в плащ. Я смотрю его глазами. Слушаю его ушами. Мне холодно и страшно, у меня трясутся колени, зубы выбивают дробь. Рядом тихо произносят:

— Да не трусь, экий, право. Сказано же, я тебе помогу!

— Поможешь? — слышу я дрожащий голос. Мой.

(…не мой…)

Голос того, в ком я теперь. Тот, в ком я теперь, пугливо озирается. Ох, какой здесь холод… Шорох в темноте, человек со мною рядом. Я ему не верю. Я его боюсь. Он страшный. Он — убийца, и он мне врет.

— Правда, поможешь? — с надеждой спрашиваю я. Гляжу во тьму, но ничего не вижу.

Сухой смешок, короткий треск, и в руке моего спутника вспыхивает лучина. На голове — капюшон, поэтому лицо в тени. Он говорит:

— Ну, и слизняк же ты, Серый, тьфу!

(…Серый?…)

— Сперва убивает, потом ссыт.

Я трясусь, как от озноба.

— Это ты меня заставил! — слезливо вскрикиваю я. — Ты! Ты мне чего говорил, а? Ты же мне сам…

— Заткнись! — приказывает он, и я замолкаю. Я не могу с ним спорить, слишком уж его боюсь. Он мне не по зубам. Он вообще не…

Он со злостью говорит:

— Разорался тут, козел. Погавкай мне еще! Я, что ль, Лося отравил? Ну, отвечай, скотина, я?

— Не… нет…

— А кто? Кто?! Говори, падла!

— Я… но…

— Вот-вот, ты. То-то и есть, что ты! И нечего на меня сваливать. Думаешь, тебе кто поверит? Кому скорей поверят, тебе или мне, как, по-твоему?

Я молчу и стучу зубами. Еще немного — и разревусь. Меня, конечно, уже ищут. А как найдут — разорвут на части!

Мой спутник усмехается:

— Ладно, не бзди, слизняк.

(Кто он?)

Я не вижу. Лица не видно, только тень. Бороды нет, усов вроде тоже…

(Кто ты? Сними капюшон.)

Он не снимает. Я замечаю, как шевелятся губы, когда он говорит:

— Хватит уже трястись-то, козел. Ложись и спи, никто тебя тут искать не будет.

— Почем ты знаешь?

— Потому что все подумают на колдуна. Его сейчас как раз на допрос потащили. Эх, и тупой же ты, дернул леший с тобой связаться. Ложись, говорю! Я утром приду, а там посмотрим.

Чего посмотрим, хочу спросить я — но молчу. Лучше его не злить. Потому что он… потому что он…

(…убьет его…)

Он отворачивается и пропадает в темноте. Я бросаю котомку, опускаюсь на колени. Здесь на полу солома. Вонь. Совсем темно. Слышу, как копошатся свиньи.

(…свиньи?…)

Конечно, свиньи, потому что я…

Мелькает свет. Я подымаю голову. Он стоит прямо надо мной и держит палку. Я вскидываю руки. Палка взлетает — и падает. Короткий свист, хруст, боль, слепящий свет, а после — тьма. Пустота. Смертельный холод. Огонь… Треск огня. Запах паленой плоти и мучительная боль. Я в могиле… в могиле… не двинуться… ох, как больно… Собственный вибрирующий стон. Чей-то крик — далеко, далеко, на краю сознания. Ледяное резкое прикосновение. Плеск воды. Зовущий голос, такой знакомый: " Бран! Бран!" Бран — это я? Не знаю… не помню. Я умер, меня нет. Не надо, я не… я… не…

Чьи-то руки схватили его и затрясли, голос завопил в самое ухо, испуганный и знакомый. Крик был громкий, нестерпимый, он зацепил Брана, как крючком, рванул — и выдернул из темноты.

Толком не очнувшись, Бран сел. Он дрожал и задыхался, мир летел кувырком перед незрячими глазами. Ледяные руки гладили его лицо, и Уллин голос говорил:

— Милый, что ты? Что с тобой? Очнись… очнись, слышишь?

Он судорожно вздохнул, глаза широко открылись. Вздох, еще вздох, и еще… Взгляд наконец пробился сквозь густую тьму, и первым, что он увидел, была Улла.

Она испуганно смотрела на него.

— Что, что такое? — она убрала ему волосы со лба. — Тебе плохо? Ты заболел?

Бран не смог ответить. Он дышал тяжело и загнанно, сердце колотилось о ребра, болела правая рука. Он трясся, будто в лихорадке, стуча зубами. Он сам себе казался обожженным изнутри. Мир вдруг стал шершавым, как наждак, колючим, резким, острым. Брану стало больно на него смотреть: все, чего касался его взгляд, было словно утыкано гвоздями.

— Что с тобой? — спросила Улла.

Бран глотнул.

— Я… в порядке, — услыхал он свой хриплый голос. — Уже ничего.

Прохладная ладошка легла ему на лоб.

— Вроде не горячий, — произнесла девушка. — Это, наверное, лихорадка. Сейчас, я принесу тебе воды, — она встала и скользнула в темноту. Бран перевел дыхание. Правая рука болела все сильнее, ее палило, как огнем. Опустив глаза, он лишь теперь заметил, что рубаха на нем мокрая, что она противно липнет к телу, и правый рукав почти сгорел.

Бран повернул руку. На коже багровел огромный ожог.

— Ты едва не сгорел, — подсев поближе, Улла подала Брану ковш. Он принял — и чуть не уронил. Улла помогла ему напиться.

— Я что, упал в костер? — Бран вытер рукавом лицо.

— Да. Ты уже загорелся, когда я пришла, — Уллины глаза расширились лишь от одного воспоминания. — Ох, боги, еще бы чуть-чуть, и… — она провела ладошкой по его щеке.

— Ну, ничего, — сказала она, — ничего. Сейчас пойдем к дяде, с лихорадкой тебе никак нельзя тут оставаться. Идем, милый, я тебе помогу, — она хотела встать, но Бран удержал ее за руку:

— Нет, искорка, постой, это… это не лихорадка.

Она непонимающе смотрела на него:

— А что же? Не пугай меня, скажи!

— Просто я нашел одну вещь, ну, и решил ее проверить. Узнать, чья она. Ты понимаешь?

— Вот оно что, — секунду Улла сидела неподвижно. Потом подобралась к нему и, обняв, укутала плащом.

— Бедный мой, — шепнула девушка. — Бедненький. Прости, я не знала, не поняла. А то бы не стала тебя дергать. Прости меня, пожалуйста.

— Ничего, я в порядке, — Бран уткнулся лбом девушке в плечо, бессильный и трясущийся, как дряхлый дед. Уллина ладонь опустилась на его затылок.

— Эх, я, кажется… ее потерял, — Бран всей тяжестью налег на Уллу. Если бы она не держала, он бы рухнул наземь.

— Кого, миленький?

— Эту штуку, медальон.

— Утром поищем, не пропадет.

— Обычно я не… — Бран говорил, как будто бредил. — Обычно со мной такого не бывает, но… но… это было очень сильно… просто как… как…

— Ш-ш-ш, — Улла гладила его по голове. — Лучше тебе сейчас не разговаривать. Я знаю, что ты чувствуешь, знаю. Отдохни, отдохни, любимый мой.

— Да я… ничего.

Они умолкли. В тишине было слышно Браново тяжелое дыханье.

— Холодно здесь, — сказала Улла, — а ты весь промок. Сними рубаху, я высушу. Слышишь, милый?

— Да… да, — Бран еле шевелился. Улла помогла ему раздеться.

— Ложись, поспи, — промолвила она.

Бран упал на шкуру. Улла укрыла его плащом, а сверху набросила попону. Села рядом и поцеловала в лоб.

— Знаешь… он умер, — сказал Бран.

— Кто, родной?

— Серый.

Она не ответила. На ее лице он видел удивление.

— Это… был его амулет, — Бран помолчал, чтоб отдышаться. — Я так и думал, что его убили… я чувствовал… это же логично… — его голос оборвался, и он закрыл глаза. Ощутил на лбу прикосновение маленькой ладони.

— Он был в костре, — снова сказал Бран. — Видно, тот, кто убил… решил сжечь вещи.

Ее рука остановилась.

— Кто был в костре? — не без испуга спросила Улла.

— Амулет… амулет был в костре. В сгоревшем доме… еще давно, когда нас с тобой… застукал Хелмунт. Помнишь?

— Помню, — она придвинулась поближе. — Так что же, его все-таки убили?

— Да… убили. И я опять не знаю, кто. Он от меня… все время ускользает. Я его лица не видел… только видел, что он ударил Серого по голове палкой, а потом свет… огонь… костер… и больше ничего. Он бросил в костер его вещи… чтобы все думали, будто он сбежал. Тот костер, в сгоревшем доме… может, там что-нибудь осталось… нужно посмотреть, — Бран начал подыматься, но Улла остановила, удержав за плечи.

— Ну, куда ты, милый? Ну, куда? — она уложила его снова, натянула попону до подбородка. — Куда ты сейчас пойдешь? Темно, не видно ничего. Подожди утра. Ведь не убежит. А утром сходим вместе. Ладно? Хорошо?

— Хорошо, искорка.

Улла прилегла рядом. Опустила голову ему на плечо, обняла и тихо сказала:

— Поспи немножно, ты устал. А я тут побуду, с тобой.

— Замерзнешь…

— Нет, я заберусь под одеяло и не замерзну, — она скользнула под попону, и Бран ощутил тепло ее тела, — я чуть-чуть с тобой побуду, — ее пальцы перебирали ему волосы, тихий голос убаюкивал. Бран закрыл глаза.

— Побуду здесь чуток, потом принесу лекарство, руку твою намажем, там у тебя ожог такой большой… ох, бедненький. Ну, ничего. Все пройдет, болеть перестанет.

Бран слушал ее голос, журчащий, как вода. Она говорила, будто пела колыбельную, слова текли, преливались… Бран больше не вникал в их смысл, осталась только музыка. Все тише, тише, а потом и она умолкла. Свет погас. Накатила темнота, и все исчезло.

Он уснул.

Глава 14

— Ну, я так и знал, — негромко выговорил Бран.

Он стоял среди разрушенного дома. Здесь все засыпал снег. Бран едва пробрался внутрь: во многих местах снег доходил до пояса. О том, чтобы отыскать костер, не было и речи.

— Прекрасно, — Бран огляделся. Горелые балки торчали из сугробов, черный остов дома возносился над головой, подпирая пасмурное небо.

— Нечего было сюда тащиться, только время потерял.

Бран с трудом пробрался через снежные заторы, одолел балку, что преградила ему путь, прыгнул — и очутился по пояс в сугробе. Снег тот час набился под меховую куртку, Бран кожей ощутил его жгучее касание.

— Вот ведь черт!

Пришлось почти плыть, покуда он добрался до тропинки. Когда ноги наконец ступили на твердую землю, Бран принялся ожесточенно отряхивать с одежды снег.

— Черт! Дерьмо! И за каким я сюда только потащился!

Он выпрямился.

Хорошо. И что теперь?

— Теперь? — вслух промолвил он. — Теперь — только одно. Только одно.

То место, где он был.

— Ничего. Скоро все узнаем.

Во дворе у конунга было людно. Бран остановил какого-то раба:

— Слушай, ты сейчас очень занят?

— Как обычно, господин, — раб с опаской отступил на шаг. — А чего?

— Мне нужен помощник. Можешь мне кого-нибудь найти? Кого-нибудь посмелее?

Раб поморгал глазами.

— Щас чего придумаем, — он повернулся и исчез в сарае, пропадал там минут пять и наконец вернулся с невысоким худеньким подростком.

— Вот, — раб ткнул в парнишку пальцем. — Этот те поможет. Все одно бездельничает.

— Спасибо, — сказал Бран.

— Не на чем, слышь, — отойдя шагов на десять, раб обернулся. Мальчишка с любопытством таращился на Брана.

— Как тебя зовут? — спросил Бран.

— Это… Пятно.

— Это чего, имя такое?

— Прозвище.

— Ладно. А по имени как?

— По имени? — паренек пожал плечами. — По имени меня отродясь нихто не называл.

— А все же?

— Ну, Коль.

— Вот что, Коль, поможешь мне?

— Знамо дело, как велено.

— Не забоишься?

Глаза мальчишки вспыхнули жадным любопытством:

— А што делать-то? Иль колдовать станешь?

— Может, и стану.

— Ну-у? А ты это, огнем меня не пожгешь, как давеча? — Коль смотрел с опаской. Бран усмехнулся:

— Не пожгу. Я собираюсь кое-кого найти, ты мне для этого и нужен.

— И только-то? — разочарованно протянул паренек. — Я-то думал…

— Погоди, не хорохорься. Дай слово, что не убежишь.

— Даю. Штоб мне провалиться.

— И на помощь звать не будешь, пока я тебе не велю.

— Не буду. А што, што делать-то надобно?

— Покажи мне, где свинарник.

Мальчишка вытаращил глаза, однако промолчал. Поманил Брана за собой. Обогнув дом, они зашагали между сараями. У одной из дверей паренек остановился:

— Туточки. Будешь заходить?

— Буду.

Мальчишка распахнул перед Браном дверь. Глаза так и сверкали. Наклонившись, чтобы не удариться о притолоку, Бран вошел.

В сарае стоял полумрак. Было холодно, и пахло навозом. В загоне копошились и похрюкивали свиньи.

— Так што? — раздался за спиной голос раба. — Колдовать-то щас начнешь?

— Не начну, не бойся.

— Не? Жалко… можно мне тогда зайти?

— Заходи, — Бран посторонился. Паренек скользнул в сарай.

— А кого ищем-то? — услыхал Бран тихий шепот. Не ответил. Сделал шаг вперед, другой, третий. Присев, коснулся пальцами соломы на полу. Зажмурил веки. Земля была холодная. Холод передался его ладони. Он ждал. Холод… темнота… а больше — ничего.

(…не здесь…)

Бран открыл глаза и обернулся:

— Это не здесь.

Мальчишка заморгал ресницами:

— Так ты ж сам велел показать свинарник. Уж не прогневайся.

— Ладно, — Бран встал. — А еще свинарники тут есть?

— Тута? Нету, — Коль развел руками, — откудова ж…

Подумав, Бран спросил:

— Может, есть у Сигурда?

— У Сигурда? Конешно, есть, как не быть. Так тебе Сигурдов надобно?

— Когда бы знать. Хорошо. Веди меня туда.

На выходе со двора они столкнулись с Арнором.

— Привет, — обрадовался тот, — год не видались. Куда путь держим?

— К свиньям, — Бран усмехнулся.

— Тоже хорошее дело. А если серьезно?

— Серьезно. Серьезней не бывает.

Арнор, озадаченный, уставился на Брана.

— К свиньям, говоришь? — наконец промолвил он. — А чего ты у них забыл?

— Там видно будет.

Больше, как ни бился, Арнор не сумел вытянуть из Брана даже слова. Втроем они вошли в Сигурдов двор. Миновав дома, приблизились к сараям.

— Ну, вот здесь, коли не шутишь, — Арнор ткнул пальцем в одно из низких бревенчатых сооружений.

Это была небольшая пристройка, прилипшая к стене дома с подветренной стороны. Сугробы подымались под самую двускатную крышу, из щелей между бревнами выглядывала прелая солома.

Сарай был длинный, темный, ледяной. Когда Бран переступил порог, из-под ног с кудахтаньем метнулись куры. Миновав перегородку, он очутился в узком проходе меж загонами — и тут же замер, будто вкопанный.

Столб света стоял у дальней стены. Острый луч, пройдя сквозь отверстие в крыше, дымился солнечной пылью, а солома на полу была из золота. Сквозь щели между бревнами проросла золотая шерсть.

— Эй, ты чего? — спросил Арнор.

Бран не ответил, ступил в светящийся круг. В лицо плеснуло солнцем. Сощурясь, он поднял голову. Поперечная балка была совсем рядом, если б захотел, Бран мог бы коснуться ее рукой. С потолка нечесаными патлами свисали пучки соломы. Свиньи шуршали в загоне. Огромный кабан замер у самой загородки, ноздри двигались, втягивая воздух, маленькие глазки уперлись в пришельца. Наставив уши, кабан угрожающе зачавкал челюстями.

— Чего тебе еще, — кабан живо, неприятно напомнил Брану о медведе. И взгляд у него был точь-в-точь такой же: злой, холодный и пронзительный.

Присев на корточки, Бран коснулся сверкающей соломы, шелковистой, как золотые волосы, и закрыл глаза. Яркий свет исчез. Он сидел, не шевелясь, слушал шорохи вокруг, и хрюканье свиней. Ничего не происходило. Он ждал. Постепенно затекали ноги, холод от земляного пола передался руке. Что-то шебуршало и хрустело. (…свиньи…) Холод становился все сильнее, потом вдруг земля надвинулась, и мир заслонила тьма.

Удар. И резкий свет. И снова тьма. Шорох. Движение. Пелена. Не вижу. Только туман. Туман… В тумане — желтое пятно. Колеблется. Разрастается. Что со мной?

(…меня убили…)

Убили? Ах, да… Он убил меня.

Человек выдвигается из тумана, склоняется к самому лицу.

— Сдох, — слышен его голос. Человек доволен. Исчезает в темноте, снова появляется. Что он делает теперь? Не вижу… Я не вижу… Ну же!

Человек склонился над чем-то на полу. Этим чем-то был другой. Он лежал, раскинув руки, голова запрокинулась, кровь заливала лицо, черным пятном расплываясь по мерзлому полу. Длинные волосы слиплись от крови. Бран видел, как второй человек начал грубо сдирать с лежащего одежду. (…я знаю, чего он хочет…)

— Я знаю… чего он хочет, — сказали его губы. — Зна… знаю, чего ты хочешь. Конечно… свиньи… ясно.

Бран застонал. Голова мотнулась, и он хрипло прошептал:

— Никто не догадается… они за ночь его сожрут. Вот только кости… кости-то… они же не…

Снова стон, и снова:

— Ох… не надо… Оставь меня, не надо! Не надо! — Бран выкрикнул последние слова, тело судорожно изогнулось.

— Нет! — крикнул он — и завопил пронзительно, без перерыва, высоким, вибрирующим голосом:

— А-а-а-а!!! Пусти-и!!! Не на-а-а-до!!!

— Бран! — ворвался в его бред крик Арнора, — хватит, Бран! Очнись! Очнись же ты! Давай же!

Бран вскинулся, забился, вырываясь из вцепившихся в него рук. Широко открыл незрячие глаза.

— Нет, — простонал он. — Нет, нет… не надо… ох, не надо… — Бран рывком сел, и Арнор схватил его за плечи. Подняв голову, Бран захлопал ошалелыми глазами. Увидев Арнора, тихо произнес:

— А, привет… ты чего?

— Эх, и ни фига себе, он еще спрашивает! — Арнор криво усмехнулся.

— Я орал, что ли?

— Еще как.

— Проклятье, — Бран зашевелился, высвобождаясь из цепких рук. Тяжело, неловко оперся о землю.

— Я тут чуть не поседел, — сознался Арнор. — Это точно, как у Уллы. Жуть, да и только… Чего это было-то, а?

Бран смотрел в пол. Перед глазами еще мелькали призрачные бредовые картины.

— Слушай, Арнор. Ты вот что…

— Чего?

— Позови отца, пожалуйста. И еще кого-нибудь.

— Это зачем?

— Я хочу, чтобы твой отец был свидетелем, что это не я их сюда подсунул.

— Кого?!

— Кости.

Арнор подозрительно уставился на Брана, потом огляделся:

— Ка… какие кости? Не вижу никаких костей. Ты чего, бредишь, что ли?

— Ничего я не брежу, а только они здесь. Должны быть здесь, понимаешь?

— Не-а, — сознался Арнор. — Ни фига не понимаю. Чего за кости-то?

— Серого.

— Се… — Арнор выпрямился. — То есть, как? Разве же это не его… Разве он — не оборотень?!

— Нет, — Бран вытер мокрый лоб. — Я, по-моему, сто раз говорил, что оборотней не бывает. А Серого убили. Убил… какой-то человек. Ночью, когда отравили Харалда. Серый и отравил, тот человек его заставил. А потом убил, чтоб не проболтался. Вещи сжег, а самого бросил свиньям, — Бран ткнул пальцем через плечо. Там, в загоне, топтался огромный кабан, а рядом с ним — две матки. — Вот только, когда он его бросил, он был… Серый был… — Брана передернуло.

— А кто ж его убил-то? — спросил Арнор, не дождавшись продолжения.

— Понятия не имею. Позови отца, Арнор. И рабов приведи. Надо Серого найти. Он здесь, я знаю. Я… я видел.

— Ладно, — Арнор встал. — Эй, Пятно! Пятно! Куда же этот леший запропал, — Арнор огляделся, но раба в сарае не было.

— Смелый парень, — Бран по-прежнему сидел на полу. Арнор протянул ему руку:

— Вставай, зад отморозишь.

Бран покачал головой:

— Я лучше посижу. Если я сейчас подымусь, то все равно упаду. Ты иди.

— Ладно. Я быстро, не скучай тут, — Арнор зашагал к двери.

На четвереньках, тяжело и неуклюже, Бран подполз к стене, сел, прислонясь спиной к корявым бревнам, и запрокинул голову. Солнце уже исчезло, из отверстия в кровле глядела блеклая синева. В сарае было тихо, только свиньи шуршали соломой и что-то с хрустом жевали. Бран покосился на них. Они это заметили и жевать перестали, в глазах вспыхнули угрюмые огоньки. Кабан в перевалку подошел к самой загородке и клацнул челюстями, Бран успел заметить огромные желтые клыки. Зверь стоял, насторожив косматые уши, потом вдруг яростно и громко завизжал, толкнул рылом колья, преграждающие путь, и загородка содрогнулась. Кабан хватил ее зубами, только щепки брызнули. Отбежал — и тут же воротился, копыта глухо топотали по мороженой земле. Кабан ревел, не переставая, его голос, низкий, хриплый, грубый, резал уши. Он с такой силой ударил боком в загородку, что вся постройка затряслась. Бран, вздрогнув, прикусил губу. Кабан был огромен и силен. Иди знай, чего он может сделать. Еще, поди, уронит загородку. К тому же, он ведь людоед…

Зверь точно подслушал его мысли. Остановился, шевеля ушами, фыркнул носом. В маленьких глазках отражался тусклый свет. Морда кабана очутилась совсем близко, на расстоянии протянутой руки. Бран смотрел ему в глаза, и кабан смотрел тоже. В зрачках разгорались яростные точки, ярко-желтый колючий свет, очень знакомый свет. Бран знал, что это такое. Это было похоже на… похоже на…

Свет факела. Он ножом вспорол темноту, колыхнув на стенах причудливые тени. Морда надвинулась. Глаза горели оранжевым огнем, широкий нос втягивал воздух. У него морда красная. Почему она красная?

Потому что это кровь.

Чудовище зафыркало, щелкнуло зубами. Резкая боль. Отвратительный хруст и запах крови. Боль стала страшной, нестерпимой, он услыхал довольное урчание. Рывок, еще рывок, и еще.

— Нет! Нет!!! — завопил он. — Не надо! Нет!!! Убери его!!! А-а-а!!! Не на-а-а…

(…хватит… пожалуйста, хватит…)

— Хватит! Эй, хватит!

Кто-то звал издалека, было темно, холодно и больно. Неведомая сила по-прежнему трепала, дергала его. Нет, хватит, я прошу, хотел взмолиться Бран, но не сумел выдавить ни звука. Хватит…

— Хватит! Да што с тобой? — сказал приблизившийся голос. Его подняли и усадили. Со стоном втянув в себя воздух, он открыл глаза. Бородатое лицо глядело, будто из тумана.

— Да ты, никак, заболел? — промолвил Сигурд. — Што с тобой такое?

Бран мгновение молчал, потом вдруг резко дернулся и схватил ярла за руку.

— Где… где оно? — широко раскрытыми глазами Бран зашарил по сторонам.

— Кто? — удивился Сигурд. — У него, видать, горячка, — сказал он кому-то позади.

— Нет, — раздался тихий голос Уллы. — Это, по-моему, это то же, что бывает у меня.

— Я ж тебе говорил! — воскликнул Арнор.

— Оставь его, дядя, — посоветовала Улла. — У него сейчас пройдет. Я воды ему дам.

Сигурд отодвинулся, и Улла показалась из-за его спины. Протянула Брану чашку.

— Пей, — тихонько молвила она. Бран взял чашку — и едва не расплескал все на себя. Уллины пальцы обхватили пальцы Брана, и он тут же уловил ее чувства: волнение, сострадание, любовь. Улла вскинула глаза. Взгляд был полон беспокойства.

— Уже лучше? — ее голос дрогнул.

— Да. Я в порядке.

Лишь теперь Бран заметил, что в сарае полно народу. Сигурд произнес:

— Так, думаешь, тут он?

Бран кивнул, с опаской косясь на свиней. Кабан лежал посреди загона, повернувшись спиной к людям.

— Дак, хозяин, тут тоже вроде ба искали, — подал голос один из рабов.

— Значит, поищем еще разок, — Сигурд начал подыматься.

— Сигурд, — окликнул Бран.

— Аюшки?

— Сигурд, он должен быть внутри. Здесь, у свиней, в загоне. Понимаешь? Тот человек им его скормил. Он здесь.

Стало очень тихо.

— Только, — снова выговорил Бран, — будьте осторожны с кабаном. Он может, чего доброго…

— Понятно, — голос ярла прозвучал задумчиво. — Ладно.

Бран не без труда встал на ноги. Его качало, обожженную руку дергало болью, как гнилой зуб. Он заковылял к выходу, цепляясь за ограду.

— Эй, Бран, ты куда? — окликнул Сигурд.

— На улице побуду, ищите без меня, я отдышусь маленько.

Сигурд не стал его удерживать. Двигаясь медленней улитки, Бран выбрался наружу, сделал несколько шагов, но, почувствовав, что не может идти, опустился на поленницу неподалеку. Увидал людей, бегущих к сараю. Посмотрев на тусклый солнечный диск, вспомнил свет факела, окровавленную морду и желтые клыки. Отвратительный хруст… и боль…

Резко, что есть силы, Бран прижал ладони к глазам, замер, стараясь прогнать видение. С него будто заживо содрали кожу. Память, как злобное, мстительное существо, все сыпала соль на эту рану: свет… боль… хруст… и снова боль, и снова…

Рука коснулась его руки. Уллин голос произнес:

— Как ты?

Бран отнял ладони от лица. Она стояла рядом, и во взгляде была тревога. За спиной у Уллы Бран увидел Раннвейг.

— Тебе нехорошо? — Улла огляделась. К сараю все тянулись люди.

— Зря ты один пошел, — укорила девушка, — мы ведь договорились.

— Я не хотел тебя тревожить, — голос Брана звучал хрипло. Улла села на поленницу, а Раннвейг осталась стоять.

— Как рука? — сказала Улла. — Болит?

— Немного, — Бран в замешательстве перебегал глазами от Уллы к Раннвейг, и обратно. Заметив это, Улла произнесла:

— Не бойся, она — друг. Она не выдаст, — Улла накрыла ладонью его пальцы. Бран нахмурился:

— Она что, знает?

— Да, я ей рассказала.

— Зачем? — понизив голос до шепота, сросил Бран.

— Я не могла от нее скрывать. Она мой единственный друг, ей можно доверять.

— Ты слишком всем доверяешь.

— Я — не все, — тоже шепотом возмутилась Раннвейг. — И вообще, не ори на нее. Подумаешь, разорался!

— Перестань, сестра, — остановила Улла.

Они замолчали. Сидели, не глядя друг на друга. Потом, не выдержав, Бран и Улла встретились глазами. Взяв Уллину ладошку, Бран тихо проговорил:

— Ладно. Рассказала так рассказала.

— Не сердись, — опять попросила Улла.

— Я и не сержусь. Я вовсе не сержусь… ма торан.

— Как твоя рука? — сказала девушка.

— Ничего, — Бран не сводил с нее взгляда.

— Болит?

— Да… нет… не очень.

— Приходи сейчас к дяде. Я тебе руку перебинтую.

— Сейчас не получится.

— Почему?

— Когда его найдут, — Бран мотнул головой в сторону сарая, — ну, Серого, придется идти к твоему отцу. Он же наверняка захочет все узнать.

Улла задумчиво кивнула:

— Верно. Ты уверен, что он там?

— Уверен. Если только тот, кто убил, не выбросил кости. Но мне почему-то кажется, что он этого не сделал. Этот кабан… — Бран зябко передернул плечами. — Кости должны быть там. Их найдут. И когда найдут, ты вот что: уходи куда-нибудь, хорошо? Уйди, чтобы тебя не смогли найти. Спрячься.

Уллины глаза изумленно распахнулись:

— Зачем? Ведь это же не я его убила.

— Конечно, искорка, я и не об этом. Просто, понимаешь… На трупе ведь ничего не осталось, и твой отец может не поверить, что это Серый. Он мне вообще не больно верит. Я опасаюсь, что он захочет, чтобы ты… ну, дотронулась до костей. Ты понимаешь?

Улла, побледнев, закусила губы:

— Да. Понимаю.

— Ну, вот. Думаю, тебе лучше этого не делать. Не хочу тебя пугать, но… Просто я видел, как у тебя это бывает. И видел, что произошло с Серым. Я боюсь, что тебе будет плохо. Но, конечно, я не могу тебя заставлять…

Улла затрясла головой:

— Нет. Я не хочу. Я боюсь. Я сделаю, как ты говоришь, исчезну куда-нибудь. Но… а ты? А ты как будешь, любимый мой?

— Со мной все будет в порядке, не волнуйся. Может быть, в конце концов удастся увидеть, кто убийца. Знаешь, ведь он… ведь Серый был еще жив, когда… Кабан сожрал его живьем!

— Ужас, — пробормотала Раннвейг. Улла пуще побледнела, глаза раскрылись еще шире. Бран продолжал:

— Я попытаюсь убедить твоего отца, чтобы в этот раз он обошелся без тебя.

— Если он станет орать, не обращай внимания, — попросила Улла. — Ладно?

— Постараюсь.

Оглядевшись, Улла поцеловала Брану руку. С мольбой произнесла:

— Обещай, что с тобой все будет в порядке. Пожалуйста, обещай мне!

— Конечно, искорка, голубка, все будет хорошо. Ну, что ты, не бойся. Вечером увидимся. Только спрячься хорошенько, чтобы тебя не нашли, потому что я…

Из сарая вдруг донесся шум. Хлопнула дверь, и наружу выскочил какой-то парень. Завидев Брана, заорал:

— Нашли! Штоб мне пропасть, нашли! — и сломя голову ринулся к домам.

Бран повернулся к Улле:

— Уходи, искорка, пожалуйста.

— Иду, — коснувшись ладонью его губ, она поцеловала свои пальцы. На лице появилась страдальческая гримаса. Раннвейг, озираясь, дергала Уллу за одежду.

— Иди, родная, — промолвил Бран. — Все будет хорошо. Вот увидишь. Обещаю. Ну, иди же!

— Я иду… иду, — она рывком вскочила, и девушки пошли прочь. Бран тоже встал, поджидая Сигурда.

Как Бран сказал, так оно и вышло. Рабы отыскали среди навоза обглоданные, изгрызенные кости, сложили их в платок, и вся великая толпа, гомоня, потянулась к дому конунга.

Там пришлось пробыть несколько часов. Сначала конунг пожелал узнать, откуда Брану стало известно про свинарник. Потом, увидев кости, усомнился, что это Серый. Рассказ о смерти Серого и о кабане конунг слушал, хмурясь все сильнее. Как и предвидел Бран, конунг не поверил и послал за Уллой, однако Уллу не нашли. Бран вздохнул с облегчением, а конунг разозлился. Убедить его на словах не было никакой возможности, поэтому пришлось дотронуться до костей. Транс в этот раз был так силен, что Бран надолго отключился. Когда он наконец пришел в себя, конунг глядел на него круглыми глазами. Он больше не спорил, не жалел, что не отыскали Уллу. Казалось, он вообще об этом позабыл. Конунг все-таки поверил, поверили и другие, что были в доме. За Уллу можно было больше не волноваться.

Плохо было лишь одно: они по-прежнему не знали, кто же этот таинственный убийца.

Когда наконец все кончилось, Сигурд увел Брана к себе. В доме ярла Бран проспал несколько часов кряду, проснулся разбитый, подавленный и словно бы больной. Он целый день не ел, да ему и не хотелось, однако, сколько бы не отнекивался, Хелге почти силком усадила его за стол. После вернулся Сигурд. От ярла Бран узнал, что произошло у конунга: сам он, хоть убей, ничегошеньки не помнил. Пока они беседовали, стало темным-темно.

С Уллой он увиделся лишь поздно вечером.

Глава 15

Серого похоронили на следующий день.

Череп и разрозненные кости зарыли в дальнем углу кладбища. Народу почти не было, пришел только Сигурд с сыновьями, Грани, Улла и Бран, кроме них — слуги и рабы, человек шесть. Похороны завершились очень быстро, люди потянулись в поселок. Бран и Улла, не сговариваясь, замешкались, отстали, и, очутившись вдвоем, неспеша пошли по тропе среди курганов.

— Рука больше не болит? — оглядевшись, Улла прижалась к Брану, ладошка скользнула в его ладонь.

— Нет, — он обнял девушку за плечи.

— Ты так и не узнал, кто его убил?

— Не узнал. Не пойму, в чем дело. Этот тип прямо заколдованный, никак его лица увидеть не могу. И, честно говоря, я в жизни еще так не вырубался, чтобы ничего не помнить.

— А со мной всегда так. Я всегда ничего после этого не помню. Оно всегда приходит, как… как… — она сделала резкий жест рукой. — Прямо сбивает с ног.

— Да, вот и я точно так же вчера…

— Бедный, — Улла подняла голову, — это из-за меня ты так вчера замучился.

— Что ты, голубка, — Бран крепче прижал ее к себе. — Ты ни при чем. Ну, да, я не хотел, чтобы это, ну… упало на тебя. Я боялся, что с тобой что-нибудь произойдет. Это какой-то очень странный случай. Прямо как ты говорила: сбивает с ног. Если бы я верил в колдовство, я б сказал, что убийца — колдун.

— А ты не веришь в колдовство?! — изумилась Улла.

— Нет, — Бран улыбнулся. — Смешно, да? Колдун, который не верит в колдовство. Но, на самом деле колдовства не существует, как я считаю.

Улла остановилась. У нее сделалось странное, закрытое лицо.

— А откуда же это все тогда берется? — спросила она.

— От богов. Считаешь, я не прав?

Она отвела глаза и зашагала по тропинке.

— Ты не согласна? — Бран коснулся ее локтя.

— Не знаю. Я ничего не знаю. Что же я могу сказать? Только если это от богов, я бы хотела, чтобы они забрали это все назад, — Улла отвернулась. Бран взял ее за руку, остановил и притянул к себе.

— Это ничего, искорка, — промолвил он. — Еще не самое плохое, поверь. С этим можно жить.

Она, не отвечая, прижалась лицом к его груди.

— Не расстраивайся, — сказал Бран. — В нашем даре тоже есть преимущества. Надо просто…

Хруст снега. Бран умолк. В десяти шагах от них, за голыми прутьями ольшанника, мелькнула смутная фигура.

— Тут кто-то есть, — Бран проворно отстранился.

Человек, сутулясь, шел среди кустов, его серый плащ почти сливался с темными ветвями. Чужак их, кажется, не видел, во всяком случае, не останавливался.

— Кто это? — спросила Улла.

— Не пойму.

Ольшаник кончился, и человек ступил на тропинку. Отряхнул налипший снег. С его головы свалился капюшон, открыв рыжеватые всклокоченные патлы.

Это был Хелмунт.

Увидав их, он смутился. Черт, да он за нами шпионит, что ли?

— Привет, Хелмунт, — сказала Улла. — А ты чего тут делаешь?

— Я это, — он глупо улыбнулся и развел руками. — За водой пошел, ну и это…

— За водой, а? — Бран сощурился. — Ну, понятно. На кладбище. Конечно, как же мы сразу не сообразили.

Улла быстро посмотрела на него. Хелмунт улыбался. У него был вид, как у бревна.

— Да я чего, — пробормотал Хелмунт. — Я ничего. Услыхал, что нынче похороны, вот и…

— Похороны кончились, Хелмунт, — сказала Улла.

— А? — Хелмунт тупо уставился на девушку. — А-а, ну, да, кончились.

Повисло молчание. Хелмунт торчал среди тропинки с бессмысленной улыбкой на губах.

— А во что ж ты воду собрался набирать, а, Хелмунт? — спросил Бран.

— А в бурдюк, — ответил тот.

— Да? Ну, и где же твой бурдюк?

Хелмунт заморгал глазами. У него сделалось такое выражение лица, что Брану захотелось плюнуть.

— А это, у реки, — глупая ухмылка делалась все шире.

— Вот идиот! — не удержался Бран.

— Не надо так, — сказала Улла. Обращаясь к Хелмунту, произнесла:

— Ладно. Ничего. Мы пойдем с тобой, и вместе его поищем.

Бран сморщился, но Улла, дернув его за плащ, сделала страшные глаза, повернулась и пошла вперед. Брану ничего не оставалось, как только последовать за ней.

Бурдюка возле речки они так и не нашли. Хелмунт молол сплошную чепуху, и под конец Бран не на шутку разозлился.

— Да он над нами издевается! — бросил он спутнице. — Ты чего, не видишь?

Улла сказала, повернувшись к Хелмунту:

— Так где же он, Хелмунт?

Раб пожал костлявыми плечами. Его нахальная улыбка выводила Брана из себя: так и тянуло врезать этому типу кулаком по морде. Он сжал зубы. Хелмунт произнес:

— Не знаю.

— А он вообще у тебя был? — спросила Улла.

— Вроде был.

— А может, его не было?

— Может, не было.

Бран не вытерпел:

— Да хватит уже, кончай измываться! А ты — чего ты с ним все возишься? Он в лицо тебе смеется, ты чего, не понимаешь, что ли? Ослепла?!

Улла прижала к груди ладони, Бран увидал на ее глазах набухающие слезы — и гнев моментально улетучился.

— А ну, вали отсюда, — приказал он Хелмунту. — Быстро, ну?!

Тот без возражений пошел прочь. Подождав, покуда раб не скроется за скалой, Бран подался к девушке:

— Ну, чего ты расстроилась, родная? Не хватало еще переругаться из-за этого типа. Не будем ссориться, хорошо? Ну, скажи, хорошо?

Она прижалась щекой к его груди.

— Не сердись, — услыхал он ее тихий голос, — пожалуйста…

— Что ты, я вовсе и не думал.

— Мне так плохо, когда ты на меня сердишься… и кричишь…

Убить бы этого козла! Обхватив девушку за плечи, Бран шепнул ей в ухо:

— Я нечаянно. Он меня разозлил, этот дурень. Я не хотел.

Улла не ответила. Они стояли молча, обняв друг друга. Так их и застала Раннвейг.

Девочка выбежала из-за скалы. Увидев их, остановилась, всплеснула руками и сердито произнесла:

— Совсем взбесились! А если бы это кто другой был, а не я?

Улла ответила:

— Но ведь это не кто-то другой, — Бран услыхал по голосу, что она улыбается.

Раннвейг, подойдя, метнула на Брана оценивающий взгляд.

— Между прочим, — сказала она Улле, — Арнор собирался тебя искать. Вот если бы он вас застукал! Вы просто ненормальные.

— Ну? — очень тихо спросил Бран. — Все уже прошло?

— Да, — потянувшись, Улла поцеловала его в губы. Раннвейг фыркнула, как рысь.

— Идем уже! — сказала она. — Неровен час, кто-нибудь заявится.

— Ты права, — Бран выпустил Уллины ладони. — Иди, искорка. Вы ступайте первые, я немного подожду.

— Да идем, что ли, — Раннвейг схватила Уллу за плащ. Вдвоем они зашагали по тропинке. Возле скалы Улла обернулась, и Раннвейг потянула ее за руку. Бран выждал несколько минут, и лишь после этого вернулся в поселок.

Как обычно перед Праздником Середины Зимы, все были так заняты, что даже вчерашние события как-то поблекли в памяти людей. Конечно, они судачили о произошедшем, за день Бран услышал сотню версий, кто бы мог быть тутошний таинственный убийца, однако это была лишь болтовня, ничего существенного.

Волей-неволей Бран тоже включился в общую суету. День минул незаметно, и, не придя еще в себя после давешнего транса, Бран смертельно устал.

Ночью, сидя в кузнице, он ждал Уллу. Он продрог, но не зажигал огня. Улла все не шла, и он незаметно задремал.

Он проснулся, будто от толчка, сел, не понимая, что его разбудило.

— Улла? — в полголоса окликнул он.

Тишина. Бран прислушался. Через несколько секунд услыхал снаружи звуки: мужской голос что-то в полголоса бормотал. Кто это шляется? Не дай Бог, увидят Уллу! Бран прокрался к двери и, приотворив, выглянул наружу.

Было темно. Луна не светила, звезды ярко горели на безоблачном небе. Бран перешагнул порог, и его мгновенно прохватило холодом. Плащ он оставил в кузнице, о чем сразу пожалел.

Было тихо. Он прикрыл за спиной дверь, молясь, чтоб не заскрипела. Обошел сарай. Выглянул из-за угла — и проворно подался обратно.

На тропинке копошился человек. Бран не видел, кто это, не мог понять, что он делает в сугробе. Человек опять забормотал и пнул сугроб ногой. Нагнулся. Радостно вскрикнув, что-то поднял из снега. Кажется, сунул за пазуху. Огляделся. Поправил капюшон и двинулся вперед. Бран вжался в стену, затаив дыхание. Человек прошел рядом, на расстоянии нескольких шагов, и тут-то Бран его узнал. Это был Хелмунт.

Прибавив ходу, Хелмунт миновал кузницу. Бран снова выглянул из-за угла и понял, что раб направяется к воротам.

Под ногой у Брана скрипнул снег. Хелмунт резко обернулся, да так, что Бран едва успел отпрянуть в темноту. Хелмунт постоял, озираясь. Пойти, что ли, за ним? Нет, заметит. Да и Улла должна вот-вот…

Словно в подтвержденье, он услыхал торопливые легкие шаги. Ее шаги он мог узнать из тысячи. Бран вернулся к двери. Она шла, темнея распахнутым плащом. Приблизившись, обняла его за шею.

— Ты ледяной такой, — запыхавшимся голосом промолвила она. — Ты что, снаружи меня ждал?

— Да, — Бран улыбнулся. Уллины глаза были, точно два колодца, в их черной глубине мерцали звезды. Наклонившись, Бран поцеловал ее долгим поцелуем.

— Идем… внутрь, — задыхаясь, сказала Улла. — Ты весь дрожишь.

— Это я соскучился.

Ее пальцы нежно коснулись его губ.

— Дурачок, — она потянула его за руку. — Идем, идем, заболеешь.

Пропустив девушку вперед, он толкнул перед нею дверь, уткнулся лицом в затылок, пьянея от запаха волос. Она тихо засмеялась и поймала его руку. Они ступили в темноту.

И ни в тот день, ни после, Бран ни словом не обмолвился о Хелмунте.

Глава 16

Через неделю был праздник Середины Зимы.

Всю неделю Бран не спускал с Хелмунта глаз. Следить за этим типом оказалось нелегко, ведь он без конца сновал туда-сюда по поселку. К тому же, Бран не мог быть рядом постоянно, потому что знал, что Хелмунт — не дурак. Он понимал, что Хелмунт сразу распознает слежку, да и не хотел, чтобы Улла о чем-то догадалась, во всяком случае, сейчас. Ведь он вовсе не был уверен, что Хелмунт скрывает нечто важное.

За всю неделю Брану лишь два раза удалось проследить за Хелмунтом: один раз до реки, второй — до кладбища. На кладбище Бран его потерял. Он без конца ломал голову, для чего Хелмунт туда шатается. Бран подозревал, что этот тип там что-то прячет, вот только пока не мог поймать его за таким занятием.

На праздник выдалась хорошая погода, светило солнце. Все, кто мог ходить, собрались в капище. Туда привели быка и несколько свиней: конунг должен был принести их в жертву.

Бран со всеми не пошел, вместо этого он отправился к реке. Там, где берег был пологим, Бран сел на камень. Река дышала холодом и влагой, солнце отражалось в свинцовых мелких волнах.

Бран ждал Уллу. Она не появлялась, и он основательно замерз. Кутаясь в плащ, набрал в горсть мелкой гальки, принялся швырять в реку, стараясь разбить намерзший у берега тонкий лед.

Шаги. Бран поднял голову. Кто-то шел со стороны поселка. Человек торопился, спотыкаясь на камнях, но то была не Улла. Бран вскочил и бросился под скалы, спрятался за громадный, обросший инеем валун. Когда шаги приблизились, выглянул из укрытия. Увидал над собою, на тропе, высокую темную фигуру. Идущий оглянулся. Солнце светило ему в лицо.

Хелмунт.

Брана это совсем не удивило. Подождав, покуда шаги не смолкнут в отдалении, он выбрался на тропу, пошел следом, стараясь не шуметь. Бран точно знал, куда направляется Хелмунт.

На кладбище он опять его увидел, Хелмунтов плащ темнел на фоне снега. Бран отступил и скрылся за менгиром. Хелмунт целеустремленно шел вперед. Бран боялся, что потеряет его снова, поэтому решил рискнуть. Выскользнув из-за камня, сторожно, будто на охоте, двинулся идущему вослед. Бран зорко наблюдал за его движениями. Пару раз даже пришлось ничком упасть в сугроб: ему показалось, что Хелмунт хочет оглянуться.

Хелмунт добрался почти до края кладбища, обошел старый разрушеный курган. Древние менгиры торчали из-под снега, словно зубы умерших чудовищ. Хелмунт подошел к одному из них и, встав на четвереньки, принялся разгребать снег. Раб возился довольно долго, потом наконец встал и отряхнулся. Над кладбищем висела тишина. Светило солнце, снег искрился россыпью алмазов, и ветра не было. Хелмунт постоял, озираясь, потом запахнулся в плащ и зашагал назад.

Бран плашмя упал на землю, заполз глубоко в кусты, осторожно подняв голову. Через две минуты Хелмунт прошел мимо по тропинке. Слежки он, похоже, не заметил.

Бран лежал в сугробе, пока не начал коченеть. Пальцы свело от холода, а ноги одеревенели. Тогда, решившись, он выбрался наружу. Одежда и волосы были забиты снегом, но это его не волновало. Он бросился к менгиру и нетерпеливо расшвырял утоптанный Хелмунтом снег. Увидав небольшую плоскую плиту, сдвинул ее в сторону.

Здесь был тайник, небольшое углубление в земле, где лежало что-то, завернутое в грубый холст. Земля была тверда, как камень, и смертельно холодна. Бран оцарапал пальцы, вытаскивая спрятанное наружу.

Распутав мешковину, он увидал внутри несколько предметов: свернутый плащ, какую-то одежду, башмаки, несколько кремней и пустой колчан для стрел. Да он просто вор. Обычный вор! А я-то считал…

Бран сел на снег и вздохнул. Он сам не знал, что надеялся найти. Но — обычное воровство… Такого Бран не ожидал. Даже от Хелмунта.

— Ворюга, козел паршивый. И нашел ведь еще, чего украсть, всякий мусор. Придурок… Нет, он действительно придурок.

Бран встяхнул пустой колчан, и внутри что-то зашуршало. Бран потряс колчан возле уха. Нет, не показалось. Он повернул колчан отверстием вниз. Длинный предмет выскользнул на снег.

Нож в ножнах.

Бросив колчан на рогожу, Бран взял кинжал. Ножны были из грубой замши, старые и потрепанные. Рукоятка, торчащая наружу, оказалась им под стать.

— Вот тоже еще, — Бран выдернул кинжал. Лезвие тускло блеснуло. Оно было длинное, длиною в две ладони.

— Эх, и украсть-то не умеет, — Бран сунул нож в ножны, повернул, собираясь запихнуть его назад — и замер.

На вытертой грязной замше было выжжено слово, руны, грубые и корявые, четко выделялись на светлом фоне.

— Серый.

Там было написано "Серый".

— Серый?! — Бран таращился на руны, открыв рот.

Так это…

Это могло значить, что…

— Нет, — Бран тряхнул волосами. — Это может ничего не значить. Возможно, кинжал так называется.

Тогда имя было бы выбито на клинке! Или же на рукояти.

— Да, верно. Верно, — Бран вскочил, но сразу же опомнился. Посмотрел вокруг. Пусто и тихо. Он присел и аккуратно сложил вещи, снова завернув в холст. Замуровал тайник, насыпал сверху снегу, чтоб все оказалось, будто раньше, и, отряхнувшись, быстро двинулся к реке.

С Уллой встретиться так и не удалось: похоже, пока Бран бегал за Хелмунтом, она не дождалась его и ушла. Просидев у реки еще битых полчаса, Бран решил, что нечего больше терять время, и отправился в поселок. Время уже подбиралось к полудню, и солнце стояло высоко. По дороге он не встретил ни души, лишь рабы возились у конунга на дворе, около сараев. Видно, уже начали праздновать. Словно в подтверждение, из-за домов донеслись радостные крики, и Бран направился туда.

Глава 17

На залитой площадке играли в биты. Зрители стояли вокруг, орали и хлопали в ладоши. Чуть поодаль, в стороне, рабы складывали огромный костер.

Подойдя к болельщикам, Бран выглянул из-за чьей-то спины, и человек поспешно отодвинулся, уступая дорогу. На площадке было с полтора дестятка игроков, в основном молодежь. Разрумянившиеся, без плащей, они азартно махали битами. Гладкий полированный камень скользил по льду, игроки сшибались, смеясь, толкаясь и вопя. До драки пока не доходило.

Кто-то подставил Бьорну Харалдсону подножку, и тот рухнул под ноги толпе, едва не повалив и Брана.

— А-а, это ты, — Бьорн поднялся, опершись на биту. — А чего ж ты тут? Идем, сыграешь.

К ним стрелой подлетел Грани, затормозил легко и ловко, только раскрошенный лед брызнул из-под башмаков.

— Идем-идем! — крикнул он, размахивая битой. — Нечего стоять!

— У меня биты нет, — с улыбкой отозвался Бран.

— Ну, так будет, — Бьорн сделал знак какому-то рабу. Тот сунулся в толпу, через мгновение воротился и подал Брану тяжелую деревянную биту.

— Ладно. Подержи-ка, — Бран скинул плащ слуге на руки, ступил на площадку, оттолкнулся, и ноги сами понесли его вперед.

Группа Бьорна играла против группы Эйвинда. Пока что перевес был на Эйвиндовой стороне, но после того, как Бран примкнул, игроков у Бьорна стало больше.

— Так нечестно! — сердито крикнул Хилдир.

Никто не обратил на него внимания, всем было не до того: камень был как раз у Эйвинда на поле. Бьорн Харалдсон что есть сил старался закатить его в лунку, а Арнор ему мешал.

— Бран! Эй, Бран! — заорал Харалдсон. — Принимай!

Бран обернулся. Камень со свистом летел к нему по льду, Эйвинд упал наперерез, да промахнулся. Зрители вопили, подбадривая их. Скользнув кому-то под ноги, Бран ударил битою о лед и перехватил подачу. Уклонился от чужих вытянутых рук.

— Давай! — орал Харалдсон, удерживаемый парой игроков. — Давай же!!!

Бран ринулся вперед. Эйвинд что-то крикнул. Арнор выскочил навстречу, но Бран увернулся от него.

Бран был почти у цели, когда удар в спину сшиб его с ног. Рухнув на лед, он разбил скулу. Зашипев от боли, перевернулся на бок. Над ним стоял Хилдир, и глаза горели торжеством. Ну, погоди ты у меня.

Хилдир перепрыгнул через Брана и саданул по камню. Выбросив руку вперед, Бран отбил Хилдирову биту. Вскочил. Толкнул противника плечом. Тот толкнул в ответ. Они уставились один на другого, будто петухи.

— Да шевелись же ты! — завопил тут Харалдсон. Отпихнув Хилдира с дороги, Бран завладел было камнем, но ненадолго. Хилдир заорал, изо всех сил ударил палкой — и сломал Бранову биту пополам.

На мгновенье оба замерли. Хилдир победно усмехнулся.

— Получи, придурок! — очень тихо бросил он. Бран схватил его за рубаху. Хилдир не остался в долгу, кулаком ткнул Брана в зубы. Болельщики шумели, но парням было не до них. Они рухнули на лед. Кулак Хилдира все норовил попасть в лицо. Бран вцепился противнику в запястье.

— Все! Хватит! — заорал Эйвинд. Чьи-то руки схватили их и потащили в стороны. Они сопротивлялись. Одежда на них была разорвана, по лицам текла кровь.

Их разделили. Развели.

— Драки не будет, — молвил Эйвинд. Бран поглядел ему в глаза — и сразу остыл. Вытер кровь с разбитых губ, покосился на Хилдира. Тот стоял в стороне и смотрел себе под ноги.

— Ты чего к нему полез? — спросил Брана Харалдсон. — Вот ведь лешие, всю игру поломали.

Бран, не ответив, вышел с поля. Раб подал ему плащ.

— Это я. Не оборачивайся, — тихо сказал рядом Уллин голос, и Бран ощутил на локте легкое пожатие.

— У тебя кровь течет, — прошептала она. — На щеке.

Бран утерся тыльной стороной ладони. Поморщился. Рука оказалась вся в крови.

— Он тебе губы разбил, — сказала девушка. — Пойди, возьми снегу, распухнешь весь.

Бран отошел подальше, к зарослям кустов, там, где снег не был затоптан. Слепив комок, прижал к губам и вздрогнул от боли.

— Не обращай на него внимания, — неслышно приблизившись, Улла остановилась рядом, — он всегда так.

— Знаю, — буркнул Бран.

Улла покачала головой:

— Он тебе все лицо разбил.

— Ничего, я ему тоже врезал, и еще врежу. Мало не покажется.

Снег в руке у Брана из белого превратился в ярко-красный. Хрустнув зубами, он швырнул комок на землю.

— Возьми еще, — Улла сгребла снег из-под куста, оттуда, где он был всего чище.

— У меня и так вся морда отморозилась, — Бран криво усмехнулся — и снова сморщился от боли.

— По-моему, надо пойти в дом, — сказала девушка. — Нужно лицо тебе обработать.

— А-а, чепуха.

— Боюсь, у тебя на скуле шрам останется.

Бран коснулся пальцами пораненной щеки:

— Это я об лед приложился, когда этот кретин меня толкнул. Скотина.

— Может, пойдем? — спросила Улла.

— Ты не волнуйся, это же только царапина, ничего со мной не будет, — Бран посмотрел по сторонам: не наблюдает ли кто-нибудь, и быстро пожал девушке руку.

— Я в порядке, — сказал он. — Все нормально.

— Ты почему к реке не пришел? Я тебя ждала, ждала…

— Я там был. Мы, видно, разминулись, я просто…

— Тише, — торопливо перебила Улла, — сюда идут.

Бран отпрянул. Увидел Хилдира, Бьорна Харалдсона и двух его друзей. Бран и Улла стояли молча, покуда те не подошли.

— Вот, хотим вас замирить, — промолвил Харалдсон. — А то куда это годится! Ну, подумаешь, подрались, в биты, слышь, никогда без того не обходится. Верно, мужики?

Его приятели закивали. Хилдир смерил Брана взглядом, и тот явственно услышал его мысли. "Трахайся с ним сам," — подумал Хилдир.

— В игре чего не бывает, — пробасил Харалдсон. — Мы вон в прошлом годе с Эйвиндом разодрались, так и што? Помирились, и вся недолга. Чего же нам теперь, из-за гребанной биты в кровниках ходить? — Бьорн пожал широкими плечами. "Да пошел ты!" — вновь услышал Бран. — "Болтай, болтай, а я этого козла все равно уделаю."

Бран нахмурился, а Хилдир жестко усмехнулся. Бьорн сказал:

— К тому ж, и конунг у нас очень этого не обожает. Так што, резон вам, мужики, помириться, — Бьорн хлопнул Брана по плечу. Бран услыхал: "Жалко, что Серый его не отравил, а твой дурак-папаша подвернулся."

Стиснув зубы, Бран воткнулся в Хилдира глазами. "Вот глядит," — подумал тот, — "прямо прожигает! Ну, паскуда…"

Хилдир поднял бровь и сказал:

— Чего ж не помириться? Я готов. Я с ним, кстати, и не ссорился.

Ну да, я, конечно, первый начал. Вслух Бран произнес:

— Я тоже.

— Тем более что он, может быть, наших правил не знает, — с усмешкой добавил Хилдир. — Может быть, у них в Бергене правила другие.

— Ну, да. Конечно. Такого правила, чтобы бить в спину, у нас точно нет.

— Э, э, э, — вклинился Харалдсон. — Вы чего, опять? Затихните! Мириться собирались!

"Пусть пес с ним мирится", — подумал Хилдир.

Вот гад, чтоб тебе провалиться!

Они молчали и мерились взглядами.

— Слышь, Харалдсон, — сказал один из Бьорновых приятелей. — По-моему, этим двум пора не замирение, а бой устраивать.

Бьорн Харалдсон нахмурился.

— Будет вам уже, — он посмотрел на Брана. — Вы што, не поделили, што ль, чего, я не пойму? Чего сцепилилсь-то?

Его вопрос остался без ответа. Бьорн сказал с досадой:

— Эх, вот ведь… В другой раз Эйвинд сам пускай идет, на кой ляд оно мне надо?

— Может, позвать его? — предложил приятель. — Пусть с ними разбирается.

— Мы не грудные, — буркнул Бран. — Нянек не требуется.

— Што-то не похоже, — в тон ему ответил Харалдсон.

— Правильно, теперь еще вы подеритесь, — сказала Улла.

Все посмотрели на нее. Она вернула взгляд, блестя сердитыми глазами.

— Да-а, — в пространство кинул Хилдир. — Вот уже и бабы взялись нас уму-разуму учить.

— Таких, как ты, не грех и поучить, — отрезал Бьорн Харалдсон.

С полминуты было тихо.

— Ну, вы будете мириться, или нет?! — взорвался Харалсон. Бран сухо ответил:

— Я не против.

Хилдир громко хмыкнул. Бран стиснул кулаки.

— Наконец-то, — буркнул Харалдсон. — Ну, тогда давайте, жмите руки.

Бран и Хилдир не двигались, с лиц не сходило угрюмое выражение.

— Ну, давайте уже, што ль! — рявкнул Харалдсон.

Против воли, неохотно, они протянули руки. Пожали — и сразу отдернули, словно обжегшись.

— Хватит дергаться, — сказал им Бьорн, — не ошпаритесь, чай. Жми, говорю, как следует, лешие!

Они пожали снова, и Хилдир демонстративно вытер ладони об одежду. Бьорн Харалдсон насупился, а Бран резко бросил:

— Не беспокойся, я не грязный, не испачкаешься!

Хилдир дернул плечами и сказал:

— Мне откуда знать? Это же не я чужие объедки подбираю, — его взгляд скользнул от Брана к Улле.

Девушка вдруг вспыхнула, схватила ветку на кусте, дернула, и та с хрустом отломилась.

— Ты бы еще кстати и рот свой вытер, миленький, — с тихой яростью выговорила Улла.

Хилдир усмехнулся. Усмешка вышла злой, сухой и принужденной.

— Миленький? — отозвался он. — Ах, ну да, не мудрено, конечно, и запутаться. То один, то… глядишь путаница и вышла.

Глаза Уллы стали совсем черными. Бьорн Харалдсон спросил:

— Это… это чего это, а? Это ты о чем?

Хилдир не обратил на него внимания. Он все смотрел на Уллу. Та не отводила взгляда. Крутила ветку, и щеки пылали. Она произнесла:

— Тебе так только кажется. Видно, сослепу.

— Сослепу? — подхватил Хилдир. — Сослепу — это не мне. Это кое-кому другому. Потому что только сослепу можно вот так вляпаться, — он полоснул глазами Брана, усмехнулся и продолжил:

— Но, конечно, не все разборчивые. Тем более, при такой-то внешности. Ха! Выбирать не приходится, я понимаю.

Бьорн Харалдсон шумно вдохнул.

— Да чего это вы, а?! — зарычал он. — Чего?!

Но они не повернулись, продолжая сверлить друг друга взглядами. Бран подумал, что если б никого тут больше не было, Хилдир бы ударил Уллу.

Улла тихо произнесла:

— Некоторые так не считали, к сожалению.

Лицо Хилдира перекосилось:

— К сожалению? Ах, к сожалению! Скаж-жите! А по-моему, кое-кто просто должен кланяться и благодарить, что на него такие люди вниманье обратили, хоть и не понятно, почему!

Переломив ветку, Улла отшвырнула обломки в стороны. Маленькие руки сжались в кулаки.

— Дуракам, может, и не понятно! — тихо, яростно молвила она. — А так очень даже понятно! Только вот я что тебе скажу, миленький: зря ты считаешь свое… этих людей святыми. Они вовсе даже и не святые, ясно? Они вовсе даже мерзкие. Грязные. От них другим потом приходится долго отмываться, и не всегда успешно. Вот так-то… миленький. И не думай, будто ты много знаешь. Ты ничего не знаешь, понятно? Ничего!

— Чего надо, знаю, — Хилдир выглядел озадаченным и сбитым с толку, но в глазах по-прежнему горела злость. — Чего мне надо, знаю!

— Не будь так уверен, — парировала Улла. — Вряд ли этот… эта свинья тебе осмелилась нахрюкать, не то бы ты сейчас тут не разорялся!

Хилдир ощерился как зверь:

— Чего ты сказала, сучка? Ах, ты… — и вскинул руку, собираясь ударить девушку. Она не отстранилась, продолжая смотреть в упор. Бран подался было вперед, но Харалдсон его опередил.

— А ну, не машись, огузок, не машись! — взревев это, Бьорн толкнул Хилдира в плечо, легонько, словно бы шутя, но тот едва не полетел на землю. — Ишь, размахался! А то щас как махну, так махалки и отвалятся!

Хилдир отскочил. Его грудь тяжело вздымалась, а губы побелели. Он взглядом прожег Уллу насквозь.

— Машет он, тоже мне, — проворчал Харалдсон, набычась. — С девчонкой сладил, ах ты… А ну, катись отсель. Давай, топай, видеть тебя не могу! Ступай от греха подальше, не то я, ей-ей, терпенье потеряю. Кому сказано, уйди!

Ни словом не возразив, Хилдир быстро пошел прочь. Друзья Бьорна молчали. Улла, вся пунцовая, опустила глаза. Минула целая минута, прежде чем Бьорн Харалдсон позвал:

— Улла, а, Улла…

— Что? — она по-прежнему смотрела в землю.

— Это… чего это вы? А? — спросил Бьорн.

— Ничего. Забудьте. Старые счеты, — Улла принужденно улыбнулась. Было заметно, какого это стоит ей труда. — Просто глупости. Не говорите Эйвинду, ладно?

Харалдсон пожал плечами:

— Как хочешь, я чего ж? Только ты тово, вот што: если этот тип станет к тебе лезть, ну, там угрожать, иль еще чего, ты немедля мне скажи. Уж я ему… — Бьорн стиснул кулаки. — Ишь, манеру взял, на девчонку с дракой кидаться. Все клешни ему повыдергаю!

— Хорошо, — Улла коснулась Бьорновой руки, и он посмотрел на нее сверху вниз. Снова улыбнувшись, она повторила:

— Хорошо. Спасибо. Если что, я скажу.

Бран поймал ее осторожный, быстрый взгляд. Она произнесла:

— Ладно, пойду, — запахнувшись в плащ, она исчезла за кустами. Бьорн Харалдсон вздохнул:

— Эх, вот и помирились. Хилдир этот — сущая змея, — он повернулся к Брану. — Уж поверь моему слову.

— Охотно верю, — Бран невольно посмотрел туда, где скрылась Улла. Бьорн заметил этот взгляд.

— Хорошая девчонка, — сказал он. — Изменилась так в последнее время, верно, а?

Приятель, высокий рыжий парень, хлопнул Бьорна по плечу:

— Так женись.

— А што, ей-ей, женился бы. Нравится мне она. Раньше-то я и внимания не обращал, ну, девчушка и девчушка, а теперь — чисто ягодка, право слово. Клянусь, женился бы!

— Ну, да, — сказал приятель. — А конунг тебе башку не открутит?

Харалдсон тяжело вздохнул:

— Вот то-то и оно. Кабы знать, как конунг меня примет. Я, конешно, хошь и ярл, дак богатств-то у меня маловато.

Бран прикусил губу. Бьорн развел руками.

— Да ты погоди, — сказал приятель Бьорна. — Пускай конунг сперва старшую выдаст, а уж потом и до малой дело дойдет.

— Што-то не заметно, штоб Эйвинд спешил жениться, — подал голос парень, который до сих пор молчал. — Да он Асу на дух не переносит.

— Похоже, слышь, на то, — Харалдсон понизил голос. — Оно и понятно. Какая из нее жена? Девка красивая, конешно, куда всем другим, вот только… Ну, как с такой жить? Да и, говорят… — он переглянулся с остальными. Покосился на Брана. Тот вопрошающе поднял брови, однако Харалдсон прикусил язык, и продолжения не последовало.

— Вот я и говорю, — после длинной паузы молвил Бьорн, — што до малой дело еще когда-а дойдет. Вряд ли конунг ране старшей согласится замуж ее выдать. К тому ж, за меня. Я ж гол, как сокол. Другой какой посватается — и пиши пропало.

— Да ты по ней прямо сохнешь, — поддел рыжий. — Кто бы мог подумать, ты — и вдруг…

Харалдсон насупился:

— А я чего ж, не человек, што ль? Мне разве девка понравиться не может?

— А она тебе понравилась? — Бран опустил глаза.

— Ну да, я ж говорю, — ответил Харалдсон. Бран ничего на это не сказал, и они замолчали.

— Слушайте, может, пойдем уже? — немного погодя предложил рыжий парень. — Ноги закоченели тут стоять. Скоро вон и солнце сядет. Гляньте, все обедать ушли!

Действительно, площадка опустела, исчезли даже рабы, что складывали костер.

— Айда, — Харалдсон зашагал к поселку. Приятели двинулись за ним.

Возле домов Бран от них отстал. Что-то больно кольнуло его в сердце: необъяснимое предчувствие. Оно было частью его дара, и он знал, что надо к этому прислушиваться, потому что оно не подводило, всегда говорило правду. Когда Бран его не слушал, после всегда приходилось о том жалеть.

Оно кольнуло его снова. Это Улла, скользнула мысль, что-то случилось с Уллой.

(…Хилдир…)

Войдя во двор, Бран поглядел по сторонам. Что-то подтолкнуло его в спину, и ноги сами тронулись с места. Он зашагал к хозяйственным постройкам.

Там он и услышал голоса.

А потом увидел их.

Они стояли за сараями. Хилдир притиснул девушку к стене, нависая над ней, как хищник над добычей. Бран услыхал:

— Ты врешь, стерва! Ты все врешь!

И в ответ — ожесточенный, звенящий голос Уллы:

— Нет! Нет, не вру! Так все и было! Пусти! Отпусти меня, скотина!!!

Расчетливо и сильно Хилдир ударил Уллу по лицу. Девушка ахнула, попыталась его оттолкнуть, но с тем же успехом она могла толкать камень. Хилдир снова размахнулся, снова звук пощечины — и Улла вскрикнула, заслонясь ладонями.

Налетев на Хилдира, Бран сбил его с ног. Они повалились в снег, увлекая за собою Уллу. Бран дернул Хилдира к себе, оторвал от девушки, набросился, как коршун, метя противнику в лицо. Хилдир был так ошеломлен, что не сразу осознал, что происходит. Бран ударил его в зубы, схватил за горло и принялся душить.

Хилдир захрипел и уперся противнику в челюсть. Саданул коленом в живот. Бран глухо ахнул, хватка ослабла, и Хилдир вырвался. Втянув в себя воздух, мучительно закашлялся и снова пнул Брана ногой. Удар пришелся по лодыжке, отчего у Брана потемнело в глазах. Кулак Хилдира угодил ему прямо в ухо, и Бран ощутил, как его отбрасывают в сторону.

Он навзничь упал на снег. Услышал звяканье металла. Уллин испуганный вскрик:

— Осторожно! У него кинжал!

Бран, отпрянув, повернулся. Длинный кинжал торчал из снега возле его глаз, блестя лезвием. Перекатившись на спину, Бран пнул Хилдира в живот. Тот зашипел и скорчился, на миг потерял ориентацию, и Брану этого хватило, чтобы вскочить на ноги.

Как волки, согнувшись, они закружились друг напротив друга. Хилдир перехватил кинжал. Бран быстро оглянулся. Увидел Уллины расширенные глаза и кровь на губах.

Зарычав, он кинулся на врага, да только тот тоже не дремал. Он взмахнул ножом. Лезвие вспороло ткань, черкнув Брана по плечу. Резкая боль. Ощущение тепла. Улла взвизгнула.

Бран, отшатнувшись, прыгнул в сторону.

— Ну чего, колдун? — в голосе Хилдира звучало торжество. — Где колдовство-то твое, а? Ну давай, заколдуй меня! Слабо? — Хилдир набросился на Брана. Кинжал, сверкая, будто молния, чертил воздух. Если б кто смотрел со стороны, он бы мог подумать, что эти двое танцуют странный танец: один нападает — другой отступает. Головокружительный, безумный танец, настоящий танец смерти. Кинжал рисовал причудливые линии. Хилдир оказался быстрым как змея, Бран едва успевал следить за его движениями. Добраться до него было невозможно, и Брану ничего не оставалось, только отступать.

Загнав противника в угол между стен, Хилдир остановился, тяжело дыша.

— Ну может, хватит, Хилдир? — сказал Бран.

— Пошел ты, — фыркнул тот — и напал на Брана. Нож сверкнул у самых глаз, Бран увернулся, но деваться здесь было некуда. А ведь прибьет, ей-Богу.

Однако Хилдир не успел. Ему помешала Улла.

Молча, как лесная кошка, она бросилась Хилдиру на спину, кулаком попала по затылку, ногтями вцепилась в уши. Заорав от ярости и боли, Хилдир не глядя, локтем саданул назад. Резко, в развороте, полоснул кинжалом, и Бран услышал Уллин крик.

— Сдохни, сука! — рявкнул парень.

Оттолкнувшись от стены, Бран прыгнул к нему и опять вцепился в глотку. Противник захрипел, начал вырываться, вслепую пытаясь ткнуть Брана ножом, но тот ухватил его запястье. Хилдир упал вперед, увлекая врага за собой. Бран ослабил хватку и тут же получил удар в живот. Хилдир ящерицей скользнул по снегу, навалился сверху, замахнулся… Бран успел заметить блеск клинка. Успел схватить противника за руку. Пальцы Хилдира сдавили Брану горло. Клинок сверкал у самого лица. Они боролись, натужно и яростно дыша. Клинок дрожал мелкой дрожью и опускался, хоть и очень медленно. Все ниже… ниже…

А потом вдруг это прекратилось. Хилдир перестал его душить, руки упали, будто плети. Как большой и мягкий куль, Хилдир отвалился в сторону. Приподнялся — и вновь упал, ткнувшись в снег лицом. Пальцы разжались, и нож выскользнул, блеснув лезвием. Со стоном втянув воздух, Бран поднял голову. Над ними стояла Улла с поленом в руках.

Она пошатнулась. Полено выпало, зарывшись в снег. Тихонько застонав, девушка опустилась на колени. Бран рванулся к ней и схватил за плечи. Над ее грудью темнело кровавое пятно: там, где кинжал рассек ей платье.

— Ты ранена! — вскрикнул Бран. — О, Господи! Ну, ничего… ничего, сейчас. Дай посмотрю, — Бран принялся развязывать ремешок на ее одежде.

— Это ерунда, — прошептала Улла. — Не надо здесь, увидят.

— Ты же кровью изойдешь!

— Это ничего, — Уллин голос обрел твердость, и она слабо улыбнулась. — Это неглубоко. Он совсем чуть-чуть меня задел, правда. А ты? Как ты? Он тебя порезал.

— Царапина, — Бран взглянул на Хилдира. Тот лежал ничком, без движения, раскинув руки. Рядом на снегу темнели пятна крови.

Улла тихо застонала, прижав ладонь к груди.

— Что такое? — испугался Бран. — Тебе плохо? Ты сядь. Присядь… вот так.

— Да я ничего. Голова что-то закружилась, — ее голос звучал едва слышно. Пальцы коснулись раны на груди.

— Не трогай, — Бран взял ее ладонь и отвел в сторону. Посмотрел во все еще очень бледное лицо. Увидел кровь на губах.

— Этот тип тебя ударил! — Бран стиснул кулаки. — Я его убью!

— Это ничего, правда, — прошептала Улла. — Бывает. Мне не надо было с ним ругаться. Видишь, что вышло.

Осторожно, едва касаясь, Бран поцеловал ее разбитые, окровавленные губы и ахнул от боли.

— Ты весь распух, — сказала Улла.

— Ты тоже.

— Хороши же мы, будто пацаны после драки, — на ее губах блуждала болезненная улыбка, но она явно не могла ничего с этим поделать. — На что мы только похожи… ох, боги… — она нервно засмеялась, потом начала всхлипывать. Бран притянул ее к себе. Она вздрагивала, словно от плача или боли.

— Он… хотел тебя убить, — услышал Бран ее срывающийся шепот. — Он же правда хотел тебя убить! На самом деле!

— Успокойся, родная, все хорошо, ничего же не случилось. Я жив, все в порядке.

Немного погодя Улла справилась с собой. Отстранившись, вытерла глаза и виновато глянула на Брана:

— Я такая слезомойка. Я не хотела, сама не знаю, почему я это…

— Ты просто испугалась. Да и я тоже. Идем, голубка, идем отсюда. Мне твоя рана очень не нравится, нужно ее обработать.

— А сам-то, — Улла улыбнулась. Морщась, прикрыла пальцами рот. — Ты выглядишь, будто с бойни. Вот уж действительно, мы с тобой друг друга стоим.

Бран встал и помог девушке подняться. Уллу качнуло, и Бран придержал ее за плечи.

— А он? — спросила Улла. — Он не умер?

— Чего ему сделается, — проворчал Бран, но все-таки склонился над Хилдиром и нащупал артерию на его шее. Ощутив биение пульса, сказал:

— Живо-ой. Ничего с ним не будет. Пускай проспится, не повредит. Только вот… — Бран обозрел место недавнего побоища. Пятна крови ярко алели на затоптанном снегу. — Надо это прибрать, слишком в глаза бросается, сплетни пойдут.

Взяв Хилдира под мышки, Бран подтащил его к стене, усадил и закутал в плащ. Подобрав его кинжал, вернул в хозяйские ножны. Теперь могло показаться, что Хилдир спит. Голова свесилась на грудь, растрепанные льняные волосы скрывали лицо.

— Вроде не заметно, — сказала Улла. Носком башмака взрыхлив снег, засыпала кровавые следы. Видно было, что девушка едва переводит дух, да и кровавое пятно на одежде заметно увеличилось. Бран подошел и взял ее за локоть.

— Пойдем в кузницу, не надо тебе тут быть. Ты вся в крови, да и замерзнешь. Вон, дрожишь вся… пойдем.

Она тяжело оперлась на его руку. Солнце село, воздух наполнялся синевой, и в сумерках Уллины глаза казались в пол-лица. Она молчала, ее шатало, будто от сильной слабости. Бран закутал девушку в свой плащ.

Они ушли, оставив Хилдира сидящим под стеной.

Глава 18

Назавтра Бран опять следил за Хелмунтом.

Сильно похолодало, откуда-то, наверное, с реки, пришел густой туман. С утра он висел над поселком, а к полудню рассеялся. Выглянуло солнце.

Уллина рана и вправду оказалась неопасной. Ее гораздо больше волновали распухшие губы, порез на руке у Брана и его разбитое лицо.

И еще — Хилдир. Ее тревожил Хилдир. Она его боялась. Бран это знал, хоть она и не говорила ни слова.

Брана и самого тревожил этот Хилдир. Он был уверен: все еще не кончилось, Хилдир ни за что не оставит этого вот так. Бран опасался, что Хилдир отомстит, и, что хуже всего, не ему, а Улле.

Улла ничего не говорила, но и без того Бран догадывался, из-за чего все происходит: конечно, из-за Ари, погибшего Хилдирова брата. Бран прекрасно помнил, что Хилдир сказал ему тогда, в лесу, когда они наткнулись на медведя, помнил его слова и тон, каким он говорил об Улле — и, поразмыслив, решил рассказать Эйвинду о выходке Хилдира, о том, как тот напал на Уллу. Ведь Бран не мог постоянно находиться с ней рядом, это было совсем небезопасно. И, к тому же…

К тому же, Бран следил за Хелмунтом.

Хелмунт опять ходил на кладбище. Бран проводил его туда, держась на расстоянии, прячась за камнями. Правда, туман был таким густым, что можно было и не прятаться: он с трудом различал пальцы на своей вытянутой руке. Однако он решил поостеречься, чтобы не вспугнуть этого типа раньше времени. Он еще не знал, как выведет его на чистую воду, но в том, что это вот-вот произойдет, не сомневался.

Бран никому не рассказывал о Хелмунте, тем более — Улле, ведь доказательств почти не было, кинжал мог ничего не значить, а Улла… Улла всегда так за него заступалась… Бран предвидел, что ей все это может не понравиться, и решил ничего не говорить.

Не сказал он и на сей раз.

Она пришла, как всегда, под вечер, на удивление тихая и молчаливая. Ей, казалось, нездоровится. Бран принялся расспрашивать, попытался ее развеселить. Это было нелегко. Он не мог понять, что произошло, а Улла не говорила.

Минуло, наверное, с полчаса, прежде чем она впервые за вечер улыбнулась и стала отвечать на Брановы вопросы. Еще немного, и засмеялась, стала дразнить Брана, щекоча его под ребра. Бран обнял ее, начал целовать, и она успокоилась. Плохое настроение развеялось, как дым.

Они угомонились только за полночь.

Бран проснулся перед рассветом. Улла во сне стянула с него попону, а шкура вообще сползла куда-то прочь. Он сел, трясясь от холода, зашарил руками в темноте. Нащупав одеяло, забрался под него и прижался к Улле. Девушка была горячая, как печка. Стараясь не разбудить, Бран обнял ее одной рукой, и она глубоко вздохнула. Повернувшись, уткнулась ему в плечо, теплые руки обхватили Брана, девушка что-то неразборчиво пробормотала. Его окутало живое тепло, исходящее от Уллы, и, быстро согревшись, он снова начал засыпать.

Его разбудил голос. Бран открыл глаза. Было темно и тихо. Наверное, просто сон, решил он — и тут же услыхал:

— Твою мать…

Сон как рукой сняло. Он высунул из-под одеяла голову. Стены сарая потрескивали от мороза, и оттого чудилось, что снаружи кто-то возится.

Некоторое время было тихо. Потом раздался хруст, словно человек бежал по снегу, и хриплое бормотание. Голос звучал глухо, невозможно было и слова разобрать.

— …хренов туман… — вдруг явственно услышал Бран. Стараясь не шуметь, выполз из-под попоны, нашел свою одежду и натянул, стуча зубами. Схватив плащ, выбрался наружу.

Туман был, будто молоко, Бран ощутил на лице его студеное дыхание. Волосы и брови мгновенно стали влажными. Он ничего не видел, не слышал ни звука. Куда ни глянь, повсюду колыхалось белесое озеро.

Снова тихий хруст, а потом шаги. Туман глотал все звуки, но Бран понял, куда направляется невидимка. К реке. Он шел к реке.

На кладбище.

Воротившись в кузницу, Бран взял свой меч. Нагнулся к Улле. Из-под одеяла виднелись лишь темные волнистые пряди ее волос. Не удержавшись, он провел по ним ладонью, и девушка вздохнула. Из волос, будто из облака, поглядел блестящий черный глаз.

— М-м… ты куда? — голос был мягким спросонок.

— Спи, я скоро.

Улла выпростала руку и обняла его за шею.

— Еще рано… не уходи.

Наклонившись, Бран поцеловал ее в висок:

— Поспи еще. Даже петухи не пели. Спи.

— А ты куда?

— Я ненадолго. Пока ты встанешь, я уже вернусь.

— Ладно, — она потянулась под одеялом. Бран подоткнул края попоны и положил поближе Уллину одежду.

— Спи, родная, спи, — Бран встал и пошел к дверям.

— Возвращайся поскорей, — вслед ему сказала Улла.

Туман сделался гуще. Временами Брану казалось, что он плывет в нем, будто в молоке: он не видел даже тропы, по которой шел. Однако до кладбища Бран добрался быстро, потому что уже слишком хорошо изучил туда дорогу.

На кладбище туман как будто поредел, проглянули очертания предметов: размытые контуры камней и голые деревья. Туман налился, запульсировал жемчужным светом. Неужто солнце встало? Да вроде рановато…

Впереди мелькнуло темное пятно. Пригнувшись, Бран спрятался за куст. Миг — и фигура растаяла в тумане. Туман ледяными хлопьями стлался меж курганов, скрывая от глаз человека впереди, но Бран и так прекрасно знал, куда этот тип идет.

У края кладбища он замедлил шаг. Туман шевелился над лощиной, как живое существо, как белесый монстр, выползший из мокрого болота. Его ледяное дыхание пробирало до костей. Бран завернулся в плащ, щелкая зубами. Так и околеть недолго. Эх, и начерта я шапку не одел, без ушей останусь.

И тут он увидел человека. Темная фигура, крадучись, возникла из белой пустоты, из-за длинного плаща человек походил на оживший менгир. Бран замер, не дыша. Готово дело. Сейчас заметит.

Человек не оглянулся. Как рыба в прорубь, нырнул в туман, исчез за бледной мерцающей завесой и растворился, словно не бывало. Бран рванулся следом. Куда этого несет, ведь раньше он никогда не уходил с кладбища. Ну, может, наконец-то я хоть что-нибудь узнаю.

Идущий впереди был, как темный призрак. Он временами исчезал. Временами появлялся. Бран осторожно следовал за ним.

Миновав кладбище и рощу, они углубились в лес. Здесь стало гораздо труднее, туман, густой и плотный, скрывал тропу, поэтому человек, идущий впереди, был почти невидим. Лишь иногда Бран замечал в белесом сумраке колеблющееся темное пятно.

Стало жарко. Скинув плащ, Бран перебросил его через плечо. Мокрые волосы лезли в глаза, но он этого почти не замечал, занимало лишь одно: не упустить бы Хелмунта.

А тот шагал все дальше по тропинке, уходил все глубже в лес. Он тоже был без снегоступов, поэтому ему, конечно, тоже приходилось нелегко, однако он упорно шел, мелькая, будто тень, в тумане. Не останавливался. Не отдыхал. Белый сумрак посветлел, проступили контуры деревьев. Туман сделался как дымные клубы, и Бран уже почти явственно видел спину Хелмунта. Он чуть-чуть отстал: ведь, обернувшись, Хелмунт мог его заметить.

Минул, наверное, час, прежде чем мглистый сумрак впереди замерцал розоватым светом, меж глыб деревьев возник сияющий ореол. Фигура Хелмунта канула в него, как в омут. Свет делался сильнее, почти слепил глаза. Бран все шел — а свет отодвигался. И, лишь когда деревья расступились, и стало совсем светло, Бран понял, что это такое.

Берег озера.

Тропа нырнула вниз, в лицо повеял ветер и, всколыхнув покров тумана, порвал и закрутил обрывки надо льдом. Бран увидел солнце — мутный белый диск на мутном белом небе, — увидел камыши, торчащие из снега и неясную фигуру впереди.

Хелмунт был совсем близко. Он по тропе спускался к озеру, спешил, скользя по насту, то и дело оступаясь. Ветер все крутил клубы тумана. Плащ Хелмунта то появлялся, то исчезал за дымной пеленой.

Бран подождал, покуда тот немного отдалится, и пошел следом, стараясь не шуметь. Спустившись по тропе, ступил на лед. Снегу здесь было мало, гладкая поверхность скользила под ногами. Туман сделался реже, стал будто пар над котлом с кипящей водой.

Они были на средине, когда Хелмунт обернулся. Бран заметил его движение, остановился, однако было поздно: тот его увидел.

Он резко кинулся в туман. Терять Брану больше было нечего, и он заорал:

— Стой, Хелмунт! Стой!

Но беглец не думал останавливаться.

— Я все равно тебя видел! — крикнул Бран. Башмаки скользили по льду, и ноги разъезжались. Ветер нес в лицо едкое дыхание тумана.

Озеро было небольшим. Вскоре Бран заметил темную фигуру, взбиравшуюся вверх. Сильно дунул ветер, матовое покрывало разодралось, рассыпалось, рассеялось на тысячу кусочков. Выглянул яркий день, снег засверкал на солнце. Как внезапно прозревший слепец, Бран остановился.

Он увидел себя стоящим под обрывом. Крутой берег был в десяти шагах, из-под снега торчали пласты глины, пожухшая трава, сухие ветви… Обрыв казался высотой в три человеческих роста. На краю замерла темная фигура.

Задрав голову, Бран смотрел наверх. Фигура четко выделялась на блеклой сини неба. Лица Бран не различал: только силуэт.

— Ты чего бежал-то, Хелмунт? — спросил Бран. Тот усмехнулся, скинул с головы капюшон — и Бран открыл рот от изумления.

Потому что это был не Хелмунт. Это был Кнуд.

Ухмыляясь, он тряхнул взъерошенными темными волосами:

— Ну, чего, колдун? Снова обосрался?

Бран промолчал. Кнуд продолжил:

— Эх, и дурак же ты, просто на удивленье, — Кнуд покрутил лохматой головой. — Тебя обвести ничего не стоит, даром только колдуном прозываешься. Попался, как младенец. Да и кто ты, в самом деле? Младенец и есть. Истинный сопляк!

Бран стоял, хлопая глазами. Видно, его растерянное лицо Кнуда очень развеселило. Он издал короткий сухой смешок.

— Ну, чего пялишься, колдун? — Кнуд уперся ладонями в колени и, нагнувшись, заглянул в обрыв. — Зенки вытекут. Чего, все не врубишься никак, а?

— Нет, — сознался Бран.

Кнуд заржал и хлопнул себя по ляжкам. Его смех разнесся над озером, будто карканье вороны, гулким эхом отразился от берегов. С обрыва вниз скользнула струйка снега, громко, отрывисто закричала сойка недалеко в лесу.

Внезапно оборвав свой смех, Кнуд с издевкой бросил:

— Дурак! Щенок! Деревянные мозги. Слишком ты в себе уверен, вот я чего тебе скажу. Думаешь, я не заметил, как ты за Мослом-то следил? Это только такой придурок, как Мосол, может не заметить. Два кретина! Тоже мне, секреты. Да ты за ним так бегал — чуть пятки до крови не стер. Видел я тебя, колдун. И чего он там прячет, знаю. И для чего — тоже. Тьфу, скотина трусливая… Все вынюхивал, нос свой совал, прям как ты. Два сапога пара, лезете во все… Но Мосол-то, гаденыш, тебя трусливей оказался. Разнюхал — и в кусты! Побоялся, значит, меня выдать, гад ползучий. Ну, ничего, все хорошо, что хорошо кончается.

— Так, выходит, нынче утром это ты был? Возле кузницы? — осведомился Бран. Кнуд поглядел на него с насмешкой и спокойно, язвительно ответил:

— Нет, он, этот придурок. Я тоже за ним следил, и тебя заметил. На кладбище за тобой пошел. Видишь, как все кстати? И Мосол этот, и туман. Нет, все-таки нам боги помогают. Ловко я тебя, колдун, провел, а? — Кнуд усмехнулся.

— Да. Ловко, — согласился Бран. — Очень ловко.

Оба замолчали.

— Ну? И что теперь? — спросил Бран.

— А то не знаешь, — Кнуд сощурился. — Знаешь ведь. Чего, скажешь, нет?

Кнуд снял с плеча лук, вытащил стрелу и положил на тетиву.

— Вот, колдун, — сообщил он. — Щас я тебя буду убивать.

Бран огляделся. Деваться было некуда, он был здесь, как на ладони. На льду он меня в два счета подстрелит. А до берега…

— До берега ты, колдун, не успеешь добежать, — заверил Кнуд. — Я хорошо, колдун, стреляю. Хошь, проверим?

Бран промолчал.

— Не хошь, как хошь, — Кнуд пожал плечами. — Тоже правильно. Только ты, колдун, не надейся, я тебя сразу-то не убью. Много чести. Я тебя вот чего, подстрелю как следует, чтоб и помереть не помер, и дергаться, слышь, не смог. А потом я тебя, колдун, тут и брошу. Волки за тобой аккурат к вечеру придут. Волков у нас тут мно-ого… Так что не беспокойся, — опять отрывистый смешок. — Найдут тебя потом, вот вроде как ты — Серого. Только я твою одежду, слышь, жечь не буду, время даром терять. Да и когда тебя найдут, сразу будут знать, что это ты. Глядишь, твоему папане утешенье, да и еще… кое-кому.

Бран принужденно усмехнулся:

— Спасибо. Ты очень добр.

— А не на чем, колдун. Кушай на здоровье. — Кнуд поднял лук и стал прилаживать стрелу. Бран снова огляделся, смерил глазами расстоянье до обрыва. Придется попробовать… другого выхода все равно нет.

— Слушай, Кнуд, — промолвил он.

— Чего? — отозвался тот, не прерывая своего занятия.

— Так, значит, говоришь, это Хелмунт был у кузницы?

— Был, был… да сплыл.

— И на кладбище — тоже он?

— Дюже, я гляжу, ты за него волнуешься, — Кнуд возился со стрелой.

— А где он теперь, Кнуд? Где он?

Тот усмехнулся:

— А волков пошел кормить. Да чего это ты так за него волнуешься? Волнуйся лучше за себя. У тебя есть, о чем поволноваться!

Бран глотнул.

— Серого тоже ты убил?

— Вот ведь, — Кнуд качнул головой. — И помереть спокойно не можешь, а? Разнюхиваешь все…

— Так это был ты?

— Я, я, кто ж еще-то? Неужто этот придурок Мосол? Да у него мозгов не хватит. Скажешь, плохо я все придумал, а, колдун?

— Да уж, куда лучше! Все были уверены, что Серый сбежал, если бы не…

— Если бы не ты. — Кнуд опустил лук и зло посмотрел на Брана. — Ты, колдун, мне всю музыку испортил. Чего оставалось делать, сам посуди? Сидеть и ждать, покуда ты меня изловишь? Сам, выходит, и виноват, нечего было лезть. Вот, колдун, ты и нарвался. Так что пеняй на себя.

— А чего ж ты Серого убил-то, а? — Бран снова поглядел на обрывистый, такой далекий берег. — Ну, со мной еще понятно, а Серый? Он же тебе вроде помогал?

— Помогал! — фыркнул Кнуд, держа лук наперевес, будто палку. — Как же, помогал он! Говно он был, слизняк, как пить дать, меня бы выдал.

— Но живьем-то его зачем было свиньям скармливать? Вот я чего не пойму.

— Да чего там понимать. Случайно это вышло, ясно тебе? Случайно. Я по башке его как стукнул, он и с копыт. Думал, что прибил, а он возьми да оживи, придурок разнесчастый. Да ничего, теперь уж он в надежном месте… скоро и ты там будешь. — Кнуд улыбнулся, и улыбка была скверной. Он поднял лук.

— Выходит, ты мне соврал, — Бран посмотрел на обрыв. Успею. Должен успеть. Вот только спрятаться там негде, подстрелит. Так… слева вроде бы берег круче… если я туда…

— Соврал? Это когда же? — удивился Кнуд. Рука с луком опустилась.

— Как это — когда? Выходит, это ты в меня стрелял, на охоте.

— А-а, вон чего, — Кнуд пожал плечами. — Ясное дело, я. И в сарае тогда, ну, когда ты в яме сидел — тоже я. Но тогда я маху дал. Я ж ведь чего думал? Что это твой папаша колдун, а не ты, вот и влип, как кур во щи.

— А чего ж ты промахнулся? Ведь говорил, что хорошо стреляешь.

— Хорошо. Лошадь, стерва, меня толкнула, вот и промазал, а второй раз не успел. Я ж не дурак, колдун, с тобой в рукопашную-то связываться. Ты вон всех тут как уделал. Не-е, на расстоянии, слышь, оно верней… безопасней. Ничего. Зато нынче уж не промажу, — Кнуд снова поднял лук.

— Вот ты всех убиваешь, — пальцы Брана непроизвольно сжались в кулаки. Он весь взмок, хоть было совсем не жарко. — Тебе людей не жаль? Чего ты злой такой? Ты вон Харалда Лося убил… не жаль тебе его? Он-то тебе чего плохого сделал?

Лицо Кнуда стало злым и острым. Лук резко опустился.

— Жаль, говоришь? Жаль? — Кнуд выплюнул эти слова. — А он меня жалел? А меня — меня кто пожалел? Хоть раз? Хоть когда-нибудь? Харалд твой меня жалел? Да мне каждый гад тут норовит в зубы ткнуть! А ты знаешь, кто я? Знаешь, кто я?! Я ж ведь старший сын у конунга-то! Самый старший, ясно?! А он меня рабом сделал! Каждая собака тут надо мной изгаляется! Ну, ничего. Ничего! Теперь никто не сможет помешать. Я им всем устрою. Всем! Уж им будет на орехи! Я этому гаду покажу, он свое получит!

— Согласен, конунг, конечно, гад. Ну, а остальные здесь причем? — словно бы случайно, словно невзначай, Бран шагнул вперед. Кнуд тут же поднял лук и сразу успокоился. На губах мелькнула хитрая улыбка.

— Заболтать меня пытаешься, колдун? — Кнуд погрозил пальцем. — Стой, стой на месте-то, куда? Все равно ведь не убежишь, только мучиться придется дольше. Не усложняй себе жизнь, — он помолчал. Потом сказал:

— Все вы гады. Конунг гад. И ты тоже гад. И остальные гады. Ну, ничего. Они свое заработали, уж поверь. До последней капли! Жалко, медведя ты убил. Боги — они все видят. С ними шутить — ни-ни… Теперь и ты свое получишь. А как же? В чужое дело нечего соваться. Мешать нечего тут было, колдун! Если боги решили кого-то покарать — чего ты влез, скажи на милость? Кто тебя просил?

— Ты знаешь, кто. Конунг.

— Ну, вот вместе с ним и сдохнешь, — Кнуд блеснул глазами. — Узнаешь тогда, чай, что такое божья кара.

— Это медведь, что ли, по-твоему, был божья кара?

— Конечно, — ответил Кнуд. — А то нет.

— Это было стечение обстоятельств. Случайность, ясно тебе?

— Тю, дурак! Чего ты знаешь? Чего ты понимаешь вообще? Тоже, сунулся! Ты, колдун, слепой, как крот. Все время рядом ходишь, а не видишь ничего. Умничаешь, лезешь… надоел ты мне. Душу вымотал! Ты здесь, как заноза в жопе, того и гляди все из-за тебя сорвется. Мельтешишься под ногами, отвлекаешь только всех, мозги дуришь. Ну, нет, я не позволю! Не-ет, шалишь, я тебе не дам все поломать! Я тебе покажу кару богов! На, получай!

Тренькнула тетива. Бран отпрянул в сторону, и стрела со звоном ударилась о лед. Кнуд молниеносно выхватил другую. Бран рванулся к берегу. Вторая стрела просвистела у самого лица, Бран едва успел отскочить. Кнуд снова целился в него.

— Потанцуй, засранец, — Кнуд выстрелил. На этот раз Бран чудом увернулся. Задев плечо, стрела разорвала одежду, он ощутил ожог, короткий, резкий, острый. Кнуд целился. Щелчок. Свист. Бран напрягся, но стрела мелькнула мимо. Бран, тяжело дыша, посмотрел наверх.

Кнуд замер, свесив руки. Лук выпал. Кнуд пошатнулся, прижав ладонь к груди. Внезапно исчез, скрылся за кромкой обрыва — точно утонул.

На берегу, в отдалении, на опушке леса, шевельнулся занесенный снегом куст, снег посыпался с него, засверкал на солнце. Показалась темная фигура. Человек был слишком далеко, чтоб его можно было разглядеть. У него в руках был лук.

Выбравшись из-за куста, он бросил лук и побежал к обрыву. Еще немного — и оказался на краю. Скользнул вниз, не найдя тропинки, взметнув вокруг себя облако снежинок. На мгновенье он исчез, а потом снова показался, уже на льду, белый, будто снеговик. Шапка слетела. Темные косы упали до колен.

Улла?!

Она подбежала. Обняла Брана, прижалась щекой к его щеке. Ее трясло. С полминуты они молчали. После, отстранившись, она принялась, как сумасшедшая, целовать его лицо.

— Господи, Улла, родная… ты откуда здесь?!

— Не знаю… я не знаю… — шепотом ответила она. — Просто мне вдруг стало страшно, и я пошла следом за тобой. О боги… о боги… что бы могло быть, если бы я не… Ты ранен? Он в тебя попал?

— Нет, я в порядке. Ты замерзла?

— Что ты, наоборот, ужасно жарко…

— Ты дрожишь.

— Я испугалась… я так испугалась! Он бы наверняка в тебя попал! Он очень хорошо стреляет. Я видела. Я знаю. Он хотел тебя убить… ой, мамочка… — она спряталась у Брана на груди.

— Ш-ш-ш… Тише… все прошло. Чего ты, успокойся. — Бран провел ладонью по ее забитым снегом волосам. — Ты шапку потеряла.

— Я снегоступы где-то там бросила, и лук тоже, — она подняла глаза. — Это Арноров, искать теперь придется.

— Мы найдем. Обязательно. А пока пойдем, глянем на него? — Бран указал подбородком туда, где остался Кнуд. Девушка кивнула.

Они взобрались на обрыв. Кнуд лежал у края. С одного взгляда было ясно, что он мертв. В застывших глазах отражалось белесое небо. Он лежал, раскинув руки, встрепанные волосы, как клякса, темнели на снегу. Из груди чуть под углом торчала длинная стрела. Снег вокруг заплывал вишневой кровью.

Опустившись на колени, Улла закрыла Кнудовы незрячие глаза. Когда Бран присел рядом, она подняла голову и посмотрела на него.

— Может, зря я его убила, — неуверенно выговорила она. — Но он в тебя стрелял, я боялась, что не успею… что он меня не послушает, если я просто крикну, или еще что.

— У тебя не было выбора, — Бран взял ее за руку. Пальцы оказались холодны, как лед. — Вряд ли бы он тебя послушался.

— Думаешь?

— Уверен. Он бы меня убил. Он мне это сам сказал. Он вообще хотел меня подстрелить и бросить здесь, чтобы ночью волки сожрали.

Уллины пальцы стиснули ему ладонь.

— Так что ты мне снова спасла жизнь, родная. Это уже в третий раз.

— Это не важно, в который, — отозвалась Улла. — Совсем не важно, поверь. Не считай, ты мне не должен. Если понадобится, я это сделаю сто, тысячу раз. Сделаю с радостью. Я только хочу, чтобы ты жил. Вот и все. Я тебя люблю. Это совсем просто. Я хочу, чтобы ты жил.

Бран взял ее лицо в ладони, поцеловал, а потом сказал:

— Идем, поищем твой лук, и шапку заодно, а то замерзнешь, — он поднял девушку со снега.

— А с ним чего? — она указала на Кнуда. — Я не хочу его тут бросать… вот так.

— Я тоже не хочу, — ответил Бран. — Мы с тобой знаешь, что сделаем? Я пойду к твоему отцу. Скажу, что это я его убил.

Ее глаза широко раскрылись. Она замотала головой:

— Что ты, нет! Зачем?! Не надо! Ведь это я…

— Ты это сделала из-за меня, — твердо молвил Бран. — Не волнуйся, мне ничего не будет. Я скажу, что защищался, что он на меня напал. Это правда, разве нет? Но я хочу, чтобы ты пообещала, что никому ничего не скажешь. Ты не расскажешь отцу, что была со мной, Улла. Ты должна поклясться.

Она молчала и кусала губы.

— Вот увидишь, голубка, — Бран взял ее за плечи. — Увидишь, все обойдется. Правда же, обойдется. Я только должен быть уверен, что он не узнает, чего ему знать нельзя. Я не хочу, чтобы он… Обещай, что ничего ему не скажешь. Прошу тебя.

— Я боюсь, — прошептала Улла. — А вдруг он не поверит? Что он тогда с тобой сделает?!

— Он ничего не сделает, вот увидишь. Он не слишком любит Кнуда… вернее, любил. Ничего он мне не сделает. Пообещай, что не станешь вмешиваться. Я должен быть уверен. Обещай мне, пожалуйста.

Уллины руки обвили его шею.

— Хорошо, — услышал он. — Я буду молчать. Я туда даже не пойду, если ты так хочешь.

— Спасибо, родная.

— Но только что делать, если он не поверит? Если он не поверит, как нам быть?

— Не думай об этом. Если не поверит — там увидим. Придумаем чего-нибудь. А сейчас пошли, дорога долгая, надо успеть засветло вернуться.

Глава 19

Конунг и Бран сидели друг против друга за столом. В доме, похоже, собрался весь поселок, люди разместились даже на полу. В очаге потрескивали угли. Скучный свет напольной лампы падал конунгу на лицо.

— Каков подлец, — уронил конунг. Его глаза горели гневом, а рука сжалась в кулак.

— А ты его прям так оставил, ай ветками завалил? — спросил Брана Сигурд.

— Завалил, конечно, — ответил Бран. — Чтобы волки не сожрали.

— А зря, — бросил конунг. В его зрачках, в самой глубине, разгорались сумрачные искры. Кулаки замерли на столешнице. Костяшки пальцев стали белыми, а над ними бугрились вены.

— Очень зря, — повторил он. — Не стоило возиться, на такую гниду время тратить. Если уж ему так хотелось накормить волков, мешать не собираюсь, пускай теперь и кормит. Собаке собачья смерть. Ему нравится лес? Пусть в лесу и остается. Меня не колышет, где этот гад сгниет.

Сын в отца. Вслух Бран сказал:

— Ну, не знаю. Только если Серого мы похоронили, почему и этого не схоронить? Человек же все-таки.

— Яйца курицу не учат, — отрезал конунг. — Я уж сам решу, кого куда определить, твоей помощи не требуется. Ясно?

Бран, насупившись, ответил:

— Яснее некуда. Только вот, знаешь, я сильно жалею, что все тебе рассказал.

Губы конунга дернулись в усмешке:

— Неужели? Да ведь ты, колдун, был обязан это сделать. Ты был обязан все мне рассказать.

— Кто же это меня обязал, а? Чего-то не припомню. Мне при любом раскладе было легче промолчать, разве нет? При твоей ко мне… гм… любви — ты ведь запросто мог и не поверить. Кнуда там никто бы не нашел, ну, разве что весной. А до весны, конунг, я уже буду далеко. Я для того все тебе и рассказал, чтобы не бросать его там, в лесу. Он же… может, конечно, я лезу не в свое дело, но он тебе не чужой. Зачем же… так?

Стало очень тихо. У сидящих рядом глаза полезли на лоб. Эх, и черт меня дернул за язык. Сейчас он взбеленится!

Но конунг остался спокоен, лишь нахмурился, да в зрачках полыхнули огненные точки.

— Ты и впрямь лезешь не в свое дело, колдун, — отозвался он. — Не тебе о том судить, кто здесь кому и кем приходится. А если ты и впрямь только для того мне рассказал, чтоб я хоронил этого гада, в таком случае тебе действительно стоило молчать. Делать этого я не намерен. А что до веры… — тут конунг вскинул бровь. — Я тебе, колдун, верю. Почему бы и нет? Я Кнуда знаю, и тебя тоже. Ты уж у меня тут третий месяц кантуешься, я тебя успел изучить. Уж чего-чего, а ты из-под тишка убивать не станешь, не то что этот. Этот-то — он на все способен… был. На него очень похоже: из кустов стрелять, травить, заманить кого-нибудь в дебри. Ничего другого от него и ждать не приходится. Так что, колдун, успокойся, в убийстве я тебя не обвиню. Разве что — молись своим богам, что в живых остался. Тебе сильно повезло. Кнуд великолепно стреляет… то есть, стрелял. Я никак не пойму, с чего он в тебя на охоте тогда промазал.

— Он сказал, будто его лошадь толкнула.

— А-а, — конунг сощурился. — Ну, значит, тебе дважды повезло. Потому как у нас тут лучше него стреляет разве только Сигурдов Эйвинд, да вот еще младшая моя, Улла.

Бран не ответил.

— И все ж таки, не стоит там его бросать, — молвил Сигурд. Конунг, набычившись, уставился на ярла. Тот спокойно встретил его взгляд.

— Да ведь я уж сказал, — бросил конунг, — повторять не собираюсь.

— Ты погоди, — попытался урезонить ярл. — Не кипятись. Послушай.

Но конунг не уступал:

— Чего слушать? Это, кажется, мое дело.

— А кто спорит? Никто и не спорит. Просто я вот о чем подумал: а ну как Кнудов-то, слышь, дух к нам сюда шляться начнет? Чего тогда станем делать?

У людей вытянулись лица, они зашептались, стали переглядываться… Нахмурясь, конунг прикусил губу. Чуть погодя сказал:

— Я как-то и не… Мне даже в голову не пришло. Только этого не доставало!

— Вот и я о том, — заметил Сигурд.

Минуту была тишина, потом конунг с неохотой произнес:

— Ладно, ваша взяла. Пошлю рабов, пускай его сюда приволокут, зароем где-нибудь. Хоть, признаться, жалко этим гадом хорошую землю портить.

Сигурд отвел взгляд и погладил бороду. Конунг повернулся к Брану.

— Одного, колдун, я не пойму, — конунг оперся локтем о стол. — Ты чего за ним следил-то, а? Ты, что ль, знал чего за ним? Подозревал его?

— Подозревал, — ответил Бран. Конунг нахмурил брови:

— А мне чего же не сказал? Я ведь спрашивал тебя.

— Это были только подозрения. Я не хотел, чтобы ты ему чего-нибудь сделал.

— Ну, ясно, — в голосе Торгрима звучало раздражение. — Занятный ты все же тип, колдун. Ты что, дожидался, покуда он тебе чего не сделает? Чтобы у тебя появились доказательства? Так, что ли?

— Понимай, как знаешь, — спокойно молвил Бран.

— Эх, до чего ты интересный человек, колдун, — отозвался конунг. — И жизнь у тебя интересная. Вечно вокруг тебя чего-нибудь да происходит!

— Ага! Ну, да, — не сдержался Бран, — правильно! Как раз самое время во всем меня и обвинить.

Конунг усмехнулся:

— Ладно, колдун, шучу, не дергайся. Ну, полно, полно, экий ты, не злись.

— Я и не злюсь.

— Вот и хорошо, — конунг снова усмехнулся. — Ты лучше вот чего… Говоришь, ты в него стрелял?

— Ну, стрелял.

— А лук у тебя откуда?

Бран встретил конунгов пристальный взгляд. Нет, он ничего не знает.

— Это Арнора, я в доме взял. Темно было, а я никого будить не хотел, ну, и взял, что под руку подвернулось, — Бран нашел Арнора глазами, тот сидел подле отца. Бран осторожно произнес:

— Извини, что я без спросу.

А вдруг ее кто видел утром, когда она в дом заходила и лук брала?!

Брана окатило страхом, однако все молчали. Арнор отозвался:

— Да чего ж, на здоровье, хорошо, что взял. В живых остался! Честное слово, я очень рад, — Арнор улыбнулся. Уж он-то точно ничего не видел, понял Бран.

— А стрелу с собой принес? — спросил конунг. Подтянув к себе котомку, Бран вынул длинную стрелу и положил перед конунгом на стол. Острие и часть древка были покрыты запекшейся, почерневшей кровью.

— А кровь-то, — заметил конунг, — кровь-то черная. Гадючья прямо, тьфу… Ну, ладно. Хорошо, что принес.

Конунг взял стрелу за оперенье и сказал:

— Ладно, колдун. По закону ты перед нами чист. Вот, и орудие убийства предъявил, молодец, что принес.

Конунг встал и, подняв стрелу, громко произнес:

— Так вот, чтоб все слышали: здесь перед всеми объявляю, что на колдуне нету никакой вины. Убийство было из обороны. Орудие — вот оно. Не думаю, что кто-то захочет мстить, но на всякий случай предупреждаю: никакой мести. Я запрещаю. Ясно? Кто сунется, руки обломаю! И еще: виры, колдун, никакой с тебя я не потребую. Собаке собачья смерть. Ты с ним сполна расчелся, с этим гадом. За Харалда Лося, да и за себя тоже. И за меня, коль на то пошло! Все. Я закончил, — конунг сел. Понизив голос, сказал Брану:

— Да, кстати… Теперь-то ты слово свое наконец сдержал, а, колдун? Понимаешь, о чем я?

— Понимаю, — с неохотой откликнулся Бран. — Только, пожалуйста, не сейчас, очень прошу… устал я как собака. После. Ладно?

— Как скажешь, колдун, тебе решать. Может, обедать останешься?

Бран посмотрел на Сигурда. Тот подмигнул и проговорил:

— Да уж он мой жилец-то, у нас столуется. У нас и готовят на него. Глядишь, хозяйка моя осерчает, коль я его к обеду не приведу. Так што, брат, не обессудь.

Конунг пожал плечами.

— Ладно. Твое дело, колдун, упрашивать не стану, — конунг помолчал — и с усмешкой добавил:

— Иди уж, а то они там от любопытства полопаются.

И он был прав.

Домашние Сигурда действительно лопались от любопытства. Когда Бран явился к Сигурду, ему битый час пришлось отвечать на их вопросы. Хорошо еще, что рядом был Арнор. Он не давал Брану и рта раскрыть, болтал без умолку, и под конец все стали обращаться именно к нему. За это Бран был Арнору несказанно благодарен. Расспросы продолжались до обеда, до тех самых пор, пока не воротился Сигурд.

— Ну, все, отстаньте от человека, — едва переступив порог, велел он. — Ишь, трещат, сороки, на стол лучше накрывайте! Обедать пора.

За обедом Сигурд усадил Брана рядом, на лавке у стены. Старый Бьорн, заявившийся в гости, пробовал было пристать с вопросами, но Сигурд оборвал:

— Довольно. Вечером с ним поговоришь, коль у него охота будет. Ты ешь, ешь, сынок, не обращай внимания.

Бран молча улыбнулся.

— А где дочки-то? — спросил Сигурд. — Што, не появлялись? Где они, мать?

— Кто ж их душу знает? — пододвинув стул, Хелге села подле мужа. — Куда-то запропали.

— Послать разве кого поискать… — начал Сигурд, но не договорил. Заскрипела дверь, по ногам потянуло холодом, заплясало пламя в очаге. На миг люди увидали синеватые сумерки снаружи.

— Ох, мы, кажись, опоздали, — сказал запыхавшийся девичий голос.

В дверях возникли две маленькие фигурки. Войдя, девушки скинули платки и приблизились к столу.

— Нехорошо, — сказал Сигурд, пряча улыбку в бороде. — Где это вас носит, на ночь глядя? Што за баловство такое?

Девушки смотрели на него. Обе раскраснелись, темные глаза блестели. Они были сейчас так похожи друг на дружку, что и впрямь казались сестрами.

— Прощенья просим, — задорно вымолвила Раннвейг. — Припозднились.

— Ах, стрекоза, — Сигурд покачал головой. — И с чего ж это ты припозднилась, а?

— Не сердись, дядя, — попросила Улла. — Это из-за меня. Она мне помогала, там, дома.

Сигурд улыбнулся:

— Што ты, птаха, разве ж я сержусь? Да вы садитесь, што стоять-то? Садитесь, кушайте, голодные, небось?

Девушки обошли стол и проскользнули к лавке. Бран вздрогнул, когда Улла оказалась к нему почти вплотную.

— Можно? — тихо молвила она. Он подвинулся, и Улла села рядом. Ее бедро коснулось его ноги. Бран закусил губу, а Улла отвернулась.

— Так што, надеюсь, он не передумает, — говорил Сигурд, отрезая пласт мяса. — А то куда это годится? Ну, куда годится, я спрашиваю? Срам, да и только. Эй, сынок, мясо будешь? — обратился Сигурд к Брану.

Бран поднял голову. Его мысли были заняты Уллой, и он не сразу понял вопрос. Несколько секунд он лишь моргал глазами, потом ответил:

— Да, спасибо.

Раннвейг схватила его тарелку и пододвинула отцу.

— Ну, вот, — Сигурд шлепнул туда такой ломоть оленины, что хватило бы на троих. — Ты ж молодой, тебе надо есть. Бегал нынче целый день, умаялся, поди? Эй, а хлеб у нас где?

Под конец обеда Брана разморило. Отложив нож, он отодвинулся к стене. Глаза немедленно закрылись, звуки стали отдаляться, и он бы уснул, если б кто-то не потряс его за плечо. Бран с трудом разлепил веки. На него смотрела Улла.

— Да он совсем спит, дядя, — она улыбнулась.

— Иди-ка ложись, — промолвил Сигурд. — Замотался совсем, гляжу. Поди, ляг. Поди, поди, ничего, солнце уже село.

— Правда, иди, — Улла встала и сказала Раннвейг:

— Давай дадим ему пройти.

Девушки вышли из-за стола, пропуская Брана. Проходя, он замешкался подле Уллы. Ее ладонь коснулась его руки, губы дрогнули, и ресницы опустились. Раннвейг дернула Уллу за рукав. Подтолкнула Брана. Тот шагнул в сторону, пошел и лег на свое место, на лавке у стены. За столом продолжались разговоры, туда-сюда ходили люди. Бран повернулся на бок, и веки тут же опустились.

Перед глазами замелькали отрывочные яркие картины, и Улла была в каждой из них. Виденья понесли Брана, как река. Исчезла темнота… исчезли мысли… исчез он сам, остались лишь одни видения.

Звук коснулся его слуха, нескончаемый, тихий, монотонный. Скрип-скрип, скрип-скрип… Бран приподнялся на локте. У очага светился огонек. Тонкая рука качала зыбку. Скрип-скрип… скрип-скрип… скрип-скрип… Голос затянул колыбельную без слов. Мелодия была, будто вой ветра, будто плеск воды. Огонек колебался в такт сонной песне.

Спустив на пол босые ноги, Бран поднялся с лавки и пошел к очагу. Вокруг было темно. Он шел — а огонь отодвигался. Это сон. Я сплю. Конечно.

Она сидела на низком табурете, и темные волосы стелились по земле. Он подошел к ней со спины. Зыбка ритмично колыхалась, голова клонилась девушке на грудь. На ней была длинная белая рубаха. Широкий ворот сполз, обнажив плечо.

Бран коснулся ее кожи. Словно лед.

— Ты замерзла?

(…всего лишь сон…)

Она обернулась, поглядела тепло и мягко. Глаза были в пол-лица.

— Что же ты так поздно? — с укором спросила она. — Что ж так поздно?

Поздно?

— Это сон, — сказал ей Бран. — Всего лишь сон, родная.

Она с грустью смотрела на него. Слеза катилась по щеке, и губы вздрагивали.

— Нужно было раньше, — она отвернулась. Он нагнулся над ее плечом и заглянул в колыбель. Увидал там лишь сгусток темноты.

— Что там у тебя? — спросил Бран. Она вскинула глаза и сказала с удивлением:

— Разве ты не видишь? Ребенок.

Откуда здесь ребенок?

— Откуда здесь ребенок? — отозвался Бран.

— Родился.

Когда Бран перевел взгляд на колыбель, там был ребенок. Бран увидел маленькое тельце. Ребенок копошился, вскидывая ручки. Словно лунное пятно, он светился в темноте.

А вместо головы у него была медвежья морда.

Он вцепился взглядом в Брана. Кабаньи глазки засветились злобой, пасть открылась, обнажив огромные клыки.

— Красивый, правда? — раздался голос Уллы.

Ты что, не видишь, хотел сказать ей Бран. Посмотри на него! Ведь это же чудовище!

Но он ничего не успел сказать. В зыбку вдруг хлынула кровь, затопила колыбель, словно тонущую лодку: целиком, до краев. Медвежья морда скрылась, и кровь хлестнула на пол черной струей. Улла страшно закричала. С этим криком Бран рухнул в темноту.

Когда он воротился, Уллы не было. Свет исчез. Бран стоял во тьме. Тишина. Он ничего не видел, ни контуров предметов, ни всплесков света — ничего: словно мир вокруг перестал существовать, словно Бран провалился куда-то глубоко под землю. Словно он ослеп.

Может, я ослеп?

Да нет же. Это просто сон.

— Кто тут есть? — позвал Бран.

— Чего кричишь? — ответили ему.

Все вдруг переменилось.

Тьма обернулась светом. Бран стоял посреди большого дома. Прямо перед ним был накрытый стол, а вокруг сидели люди.

(Харалд?)

Это был Харалд. Каждый из них был Харалд. Одно лицо.

— Харалд? Это ты? — удивился Бран.

Сидящие кивнули головами:

— Я. Садись со мной, выпей пива.

Харалды вытянули руки, взялись за кувшины, что стояли на столе, и поднесли к губам.

(…ох, нет…)

— Не пей! — вырвалось у Брана. — Не надо! Это яд!

Харалды грустно улыбнулись. Покачали головами.

(…не остановить…)

— Не остановить, — промолвили они. — Поздно. Нужно было раньше.

Запрокинув головы, Харалды стали пить.

Бран закрыл лицо руками.

Когда он убрал ладони, Харалд улыбался. Перед ним на столе была свеча, и мягкий отблеск падал на его широкое лицо. Вокруг стало темным-темно. Была тишина. Где-то звонко капала вода.

А Харалд все смотрел — и улыбался.

— Ты умер, — сказал Бран.

— Нет, — ответил тот.

— Как же так? Я знаю, что ты умер.

Харалд оперся о стол локтями, провел ладонью по пышной бороде.

— Нет, сынок, — у него был грустный голос. — Все не то, чем кажется.

(…что?…)

— Что? — Бран шагнул вперед.

Харалд не ответил. Кровь потекла по бороде, зубы оскалились, а лицо перекосилось мукой. Окостенелые пальцы судорожно царапали стол. Дрогнув, раскрылись запекшиеся губы, кровь струей забила изо рта. Он начал оседать, скрываться под столешницей, словно погружаясь в омут. Страшный вопль, похожий на рык, ударил Брану в уши:

— Все не то, чем кажется! Все не то, чем кажется! Все не то, чем…

Открыв глаза, Бран сел. Сердце колотилось, едва не разрывая грудь. Стон Харалда еще звучал в ушах. Бран помотал головой и перевел дыхание.

"Все не то, чем кажется"…

Бран вытер со лба пот и огляделся. Некоторое время не мог понять, где он, и который теперь час. Остановил проходившего мимо раба.

— Эй, — сказал Бран, — это утро, или вечер?

— Вечер, — отозвался раб. — Скоро уж огни тушить будем. Спи, чего вскочил?

Бран спустил ноги наземь и встал. У стола было полно народу. Опять в тавлеи режутся, понял Бран. Обогнув очаг, прошел в дальний угол, к бадье с водой. Напившись, кое-как пригладил волосы и огляделся. У стола за очагом возились женщины. Они продолжали болтать, кидая на Брана любопытные взгляды. Раннвейг сидела на лавке у стены и что-то шила, кажется, рубашку. Уллы нигде не было. Может, к себе домой пошла. Надо спросить у Раннвейг.

Бран приблизился и сел неподалеку. Раннвейг покосилась на него.

— Слушай, — тихо молвил он. — А где Улла?

— А зачем тебе? — лукаво осведомилась девочка.

— Поговорить.

Раннвейг ухмыльнулась. Откусила зубами нитку и полюбовалась на свою работу.

— Так где она?

— Отсюда не видать.

— Чего, тебе жалко, что ли? — Бран усмехнулся. — Или секрет?

— Может, и секрет, — Раннвейг набрала ткань на иголку. — Подай-ка мне наперсток. Вон тот, большой.

Бран потянулся через стол и взял наперсток из резного рога.

— Красивая штуковина, — заметил он. Раннвейг, не таясь, наблюдала за ним. — Хорошая работа.

— Давай сюда, — девочка протянула руку.

— Хоп! — Бран подбросил наперсток, и, поймав, зажал в кулаке. — Нету!

— Да ну тебя, давай, мне некогда!

— Я же сказал, нету. Гляди, — он протянул ей пустую раскрытую ладонь. Раннвейг насупилась.

— Хватит, что ль! — сердясь и смеясь одновременно, промолвила она. — Что еще за шутки? Отдавай! Ну? Быстро!

— Сначала скажи, где Улла, — Бран, улыбаясь, покачал головой.

— Тогда отдашь?

— Посмотрю на твое поведение.

— Еще чего! — фыркнула Раннвейг. — Иди тогда, сам ее ищи.

— Ладно, отдам. Так где она?

Раннвейг поманила Брана пальцем. Понизив голос до шепота, произнесла:

— В капище.

— Сейчас? На ночь глядя? А что она там делает?

— Колдует, — Раннвейг сделала страшные глаза. Бран озадаченно молчал.

— А серьезно? — спросил он наконец.

— Сам ее спроси, — рассердилась Раннвейг. — Она мне и так голову открутит. Она ж не велела никому говорить.

— Даже мне?

— Ох ты, ох ты, великая птица. Да, если хочешь знать, и тебе. Тебе-то первому. А теперь давай сюда наперсток, живо!

— Ладно, — Бран отдал девочке наперсток и встал.

— Ты куда это? — окликнула она.

— Пойду, посмотрю, как она колдует.

— Ой, только не выдавай меня, — глаза Раннвейг округлились. — А то она обидится.

— Не выдам.

Раннвейг хотела сказать что-то еще, но Бран уже не слушал. Вернувшись к лавке, взял плащ, наскоро причесался и, никем не замеченный, выскользнул из дома.

Глава 20

На улице было темно, очень холодно и безветренно. Снег скрипел под ногами, как деревянный рассохшийся настил.

До капища Бран добрался за несколько минут. Большую низкую постройку до самой крыши занесло сугробами, из маленького оконца под застрехой сочился тусклый желтый свет. Вскарабкавшись на сугроб, Бран заглянул внутрь.

Сначала он увидал лишь полумрак, а в нем — темные глыбы статуй. Потом, приглядевшись, уловил движение. На стене горел единственный факел, но и его мутного света хватило, чтобы разглядеть: это Улла. Она была возле статуи Тора, что-то делала на каменном алтаре. Потом присела, взяла невидимый Брану предмет, поднялась и шагнула к изваянию.

— Великий Тор, — услышал Бран, — прими мое приношение. Защити его от всех опасностей, ведь ты справедливый, ты великий и милосердный. Ты знаешь, что он хороший человек. Прошу тебя, защити его от демонов, от мороза и волков. Пусть идет с миром. Пусть будет свободен, как и должен быть. Прошу тебя, великий бог, сохрани его на пути. Вот, прими от меня это, — она подняла руку. В ладони оказалась каменная чашка, наземь полилось что-то черное и тягучее. Но Бран не досмотрел, потому что сугроб под ним обрушился. Он едва успел вцепиться в оконный переплет.

Улла ахнула и резко обернулась. Чашка вырвалась из рук, со стуком ударилась о подножье статуи. Улла прижала ладони к груди.

— Кто… кто здесь?! — срывающимся голосом вскрикнула она.

— Это я, искорка, — повиснув на руках, Бран сунул голову в окошко.

— Кто?!

— Я.

Некоторое время Улла молчала, потом промолвила с укоризной:

— Подглядывал, да?

— Да, — сознался Бран.

— Зачем?

— Просто я тебя искал. Я же не знал, что… Можно зайти?

— Ты один?

— Конечно… Черт, я сейчас сорвусь!

Так и получилось. Пальцы Брана скользнули по заиндевевшей раме, ноги не нашли опоры, и он рухнул вниз, едва не по уши утонув в сугробе. В темноте он ничего не видел, не мог понять, где верх, где низ. На миг ему почудилось, что он барахтается в реке. Тут действительно утонешь, мелькнула мысль.

Сильная рука вцепилась ему в воротник, и Уллин голос произнес:

— Я тебя вижу. Давай, помоги мне!

Бран слепо зашарил вокруг себя глазами. Взглядом натолкнулся на темный силуэт.

— Да куда ж ты, — задыхаясь, вымолвила Улла. — Так тебе не выбраться… ты вбок давай, вбок… ну, давай же, я не смогу…

Через несколько минут они выползли из сугроба и без сил распростерлись на снегу, у двери в капище. Долго молчали, стараясь отдышаться.

— Вот так оно, подглядывать, — сказала Улла. — Доподглядывался, — она тихо засмеялась. Бран подобрался к ней.

— Ну? Живой? — спросила она. — Подглядывальщик… Ты как меня нашел?

— Подглядывал.

— Раннвейг, небось, проболталась?

— Нет.

— Она, конечно.

— Нет, я сам. По следу бежал. Вот так, гляди, — Бран зафыркал по-собачьи и носом принялся тыкаться в девушку. Она по-детски закатилась смехом, попыталась его оттолкнуть. Он схватил ее. Она брыкалась. Они соскользнули вниз, к самым дверям.

— Ой, пусти, не могу… больше, — едва дыша, взмолилась Улла. — Задохнусь сейчас…

Бран выпустил ее и сел. Она, помедлив, тоже. Убрала со щек растрепавшиеся волосы.

— Давай зайдем внутрь, — предложил Бран. — Только надо встать, а то дверь не откроется.

Скользя по насту, они кое-как поднялись. У входа намерз пологий скат, и оттого их то и дело, будто лодку течением, сносило к двери. Улла снова начала смеяться. Исхитрившись отворить дверь, они соскользнули внутрь. Не удержались на ногах и упали около порога. Дверь захлопнулась.

— Ну, вот, — сказал Бран, с любопытством озираясь. — К богам в гости… прибило, значит.

— Не смейся, — укорила Улла, отряхивая снег. — Боги услышат, рассердятся.

— Хорошо, молчу. А кстати, что ты тут делала?

Улла, кажется, смутилась. Бран встал, и она тоже. Нервно оглянулась через плечо на статую Тора.

— Я… — ответила она. — Я… жертву приносила. Для Хелмунта.

Бран поднял бровь. Улла тихо пояснила:

— Я не хотела говорить. Боялась, ты рассердишься.

— На что же мне сердиться. Но только я не понимаю, думаешь, Кнуд все-таки его убил? Поэтому ты… Но откуда ты знаешь?

Улла удивилась. Некоторое время молчала, с удивлением глядя на Брана, потом произнесла:

— Когда бы Кнуд успел его убить? Разве это то, что он тебе сказал? Ты разве не понял? Ты действительно не догадался? Все те вещи, что ты там нашел… Ты разве не понял, для чего Хелмунт их собирал?

— Он их просто украл.

— Он не вор, — отрезала девушка. — Неважно, что ты о нем думаешь, но он не вор, ясно? Я Хелмунта получше твоего знаю. Он же не мог уйти голым, и с пустыми руками. Хотя — он бы наверняка с радостью это сделал! Он бы предпочел лучше так, чем брать что-нибудь у моего отца, но… он не мог. Сейчас зима, и тут в лесу волков полно, да и есть ему ведь что-нибудь надо. Ничего плохого он не сделал, подумаешь, взял несколько вещей, никто от этого не обеднеет. Он заслужил. На нем тут и так без конца пахали, — Улла отвернулась. Бран потянулся к ней, взял за руку и сказал:

— Не сердись.

— Я и не сержусь.

— Сердишься, я вижу.

Она подняла голову и тихо произнесла:

— Извини. Просто я… просто мне жаль, что ты плохо к нему относишься.

— Да вовсе нет. Вовсе я не плохо к нему отношусь.

— Плохо, — ответила Улла. — Ты его не любишь, подозреваешь во всем. А он ничего не сделал. Он ни в чем не виноват. Он хороший человек. Он не помогал Кнуду. Никогда, ручаюсь. Но теперь уж все равно, он ушел. Я знала, что он рано или поздно это сделает. Жалко только, что ему это пришлось сделать сейчас, и что он меня не предупредил. Я бы ему помогла, чем бы смогла только. Ты моему отцу про него уже сказал?

— Даже не собирался. Я же не знал, что он сбежит. Только опасался, что Кнуд его убил. Но вообще, если задуматься… Кнуд этого действительно не утверждал.

— Не говори отцу, ладно? И дяде не говори. Никому не говори. Чуть позже его хватятся, а пока не надо, дадим ему уйти. А то, чего доброго, пошлют за ним погоню. Если отец его поймает, он с ним такое сделает… — Улла зябко передернула плечами. — Он уже сделал раз, ты, может, слыхал?

— Да, слышал, Кнуд рассказывал.

— Ну, видишь? Не говори им, ладно? Пожалуйста. Пусть лучше думают, что это Кнуд его…

— Хорошо, искорка, не буду. Но только как же быть с кинжалом Серого?

— А что с кинжалом? — Улла посмотрела исподлобья.

— Ну, как же? Я ведь там кинжал нашел, а на ножнах клеймо было "Серый". Да ведь я тебе рассказывал, ты что, забыла?

— Вовсе нет. Только что же здесь такого? Ты что, из-за этого решил, что Хелмунт убил Серого, да? — из ее глаз глядел укор.

— А ты бы на моем месте как решила? — ответил Бран. — Ну, вот как?

— Я бы, прежде, чем решать, расспросила бы людей. И они бы ответили, что этот самый кинжал Хелмунту Серый подарил, в конце лета. Потому что Хелмунт Серого спас, из болота вытащил. Серый тонул, а Хелмунт полез и вытащил. И сам едва в живых остался. За это Серый ему свой кинжал и подарил. И это, кстати, тут многие знают. Я сама там была и это видела. Вот так-то, следопыт. Прежде, чем кого-то приговорить, стоит и задуматься, — Улла выдернула руку и отвернула сердитое лицо. Бран стоял, моргая глазами.

— Неужто это правда? — пробормотал он наконец. — Это что, действительно так и было?

— Считаешь, я выдумываю?

— Что ты, нет, конечно. Господи, ну, и дурак же я! — Бран хлопнул себя ладонью по лбу. — Это надо же!

Улла обернулась.

— Не ругай себя, — промолвила она. — Так уж вышло. Я об одном жалею, знаешь, что ты мне раньше не сказал, ну, про тайник.

Бран в ответ только развел руками. Улла шагнула к нему, обняла и прижалась щекой к груди.

— Ты ведь мог сегодня из-за этого погибнуть, — шепнула она. — Ох, я до сих пор не отойду… так страшно. Это было так страшно! Кнуд был очень злой. Он был зол на всех. На весь свет, понимаешь?

— Еще бы, это я уже успел уяснить. Знаешь, он думал, что медведь — это кара богов. Он мне так сказал.

— Может, это правда. Здесь многие так считают. Ну, и ладно. Медведя все равно ведь больше нет, ты его убил.

— Мы с тобой, — поправил Бран. — Мы с тобой его убили.

— Но я… что же — я, я ведь только…

— Нет. Если бы не ты, он бы меня прихлопнул, как муху. Ты такая смелая, искорка моя, наверное, самая смелая женщина на свете.

— Вот и неправда, я ужасная трусиха. Я тогда так перепугалась, что чуть не умерла. Но я была должна. Я не могла тебя потерять. Не могла… я не могла, — она вскинула голову. В глазах блестели слезы. Бран сказал:

— Что ты, родная…

Улла не дала ему договорить, губами закрыла его губы. Бран ощутил ее горячее дыхание и соленую влагу на губах.

Заскрипела дверь, и оба вздрогнули. Отпрянув, обернулись. Услыхали мелодичный насмешливый голос:

— Можно?

Улла дернулась, будто от удара, в ужасе глянула на Брана… Дверь открылась, и на пороге возникла Аса. С улыбкой, аккуратно притворив за собою дверь, склонила к плечу голову.

— Не помешала? — в ее голосе звучала явная насмешка. — Вы тут, кажется, были очень заняты.

Бран хмурился. Улла снова поглядела на него.

— Значит, правду люди говорят, а я-то не верила. Что ж, поздравляю, прекрасная замена твоему Ари Топору, — Аса смерила сестру взглядом: всю, с головы до ног. Сжавшись, Улла прикусила губы. Даже в полутьме было заметно, как она бледна.

Аса неторопясь прошла внутрь.

— Вы, как я вижу, колдуете, — она в упор уставилась на Брана. — На кого порчу наводите, а? Или, может, сглаз? Хороша парочка, колдун да ведьма! Кого сглазить-то собирались? Чего молчите?

Ни Бран, ни Улла не ответили. Аса скрестила руки на груди и произнесла с издевкой:

— Если честно, колднун, я такой дешевки от тебя не ожидала. Нашел тоже, с кем связаться, с этой пигалицей! Это же огрызок, а не человек. Я тебе просто удивляюсь! Даром что она моя сестра, не пойму, в кого такая уродилась. Ну, этот Арии еще куда ни шло, он дурак известный был, вот она его вокруг пальца-то и обвела, ну, и братец наш любезный ей, конечно, помогал. Но ты? Ты бы, кажется, мог получше выбрать. Чего ж на свалке-то питаться, помои подбирать, когда можно и со стола, — Аса улыбнулась прямо Брану в лицо.

— Со стола тоже не всегда свежее подают, — вдруг тихо вымолвила Улла.

Аса вскинула бровь:

— Чего ты там еще пищишь? Тебя кто спрашивал?

— Может, мне у тебя разрешения дышать попросить? — парировала Улла.

Аса усмехнулась:

— Если б это зависело от моего разрешения, ты давно бы задохнулась. Что-то не припомню, чтобы я с тобой разговаривала.

— Зато я с тобой разговариваю.

— Ты мне не смей грубить, соплячка.

— Да я еще и не начинала.

— Вот дрянь, потаскушка! Думаешь, если перед мужиком ноги раздвинуть, он сразу будет твой? Ошибаешься, деточка. Любая шлюха это может.

— Да? Что ж, охотно верю, тебе, конечно, лучше знать! — тяжело дыша, выпалила Улла.

Глаза Асы широко раскрылись. Злость исказила прекрасное лицо.

— Смотрите, кто разговорился, — протянула она. — Смотрите, кто у нас тут. Сопливая стерва. Да любая жаба из болота и то красивей тебя. Да ты посмотри на себя, посмотри, на что ты похожа. Да на тебя ни один мужик в здравой памяти и глаз не положит. Кому ты нужна, уродка недоношенная? Чучело! Ведьма! К тебе палкой прикоснуться — и то стошнит, шалашовка!

— Ой-ой! — у Уллы вздрагивали губы. Она старалась выглядеть спокойной, но заметно было, что ей это нелегко. — От шалашовки слышу! За тобой тут тоже многое водится, людям ведь рты не заткнешь.

— Ну, уж тебе-то я заткну, — Аса подалась к ней, сверкая глазами. — Вот еще дрянь. Все отцу расскажу!

— Ну, да, любимому папочке!

— Вот именно, любимому. Вот именно, он меня любит, а не тебя! И знаешь, почему? Знаешь, конечно, знаешь. Это из-за тебя мама умерла. Это ты, ты ее убила! За это тебя, уродку, боги и покарали! Эх, и чего ж ты при рождении не сдохла! Правильно отец тебя на снег выбросил, убийца проклятая! Да сто таких, как ты, не стоят маминой смерти! Он ее любил, а ты ее убила! Сука! Мерзавка! Уродина! Чтоб ты сдохла!!! — Аса метнулась к Улле. Они вцепились одна другой в волосы, закружились с воем, как волчицы, скаля зубы.

— Будь ты проклята! — вопила Аса. — Стерва! Будь ты проклята! Ты всем жизнь испортила! Мерзавка! Тварь! Поганая ведьма!!!

Не успел Бран опомнится, как они упали наземь. Аса тут же очутилась сверху. Размахнувшись, закатила сестре пощечину.

— Получай, с-сука! — фыркнула она. Улла зарыдала в голос. Аса снова замахнулась.

Рванувшись к ним, Бран схватил ее за руку. Она повернула к нему изуродованное яростью лицо.

— Прочь! — взвизгнула она. — Пошел вон, раб! Ты с ней заодно? Я ее научу! Поганка! — Аса дернулась и едва не вырвалась. Бран облапил ее грубо и бесцеремонно. Она завизжала и, царапаясь, стала выдираться.

Бран оторвал ее от Уллы, и они повалились наземь. Улла, рыдая, лежала на полу. У ней, казалось, даже не осталось сил, чтобы закрыть лицо руками.

— Улла, — подобравшись к девушке, Бран взял ее ладонь. — Не плачь, ну, не надо. Вставай, замерзнешь.

— Путь околеет! — Аса приподнялась на локте. Волосы растрепались. Бран скользнул по ней невнимательным взглядом.

— Не надо, маленькая, — снова сказал он. — Родная моя, не надо так. Подымайся… вот молодец. Я тебе помогу. Ш-ш… тише, тише…

Бран заставил Уллу сесть и притянул к себе. Она задыхалась от плача.

— Только это она и может, — за его спиной вымолвила Аса. — Реветь да трахаться! Паскудница!

— Ты замолчишь? — ответил Бран, обнимая Уллу.

— Тебя не спросила!

— А зря! — Бран повернул голову. — Стоило бы спросить. Я ж тебе не твой брательник! Хотя, если бы на моем месте был сейчас твой брательник, от тебя давно одни копытца бы остались.

— Пошел ты! Иди, сношайся со своей сучкой, не нарвись только! С кем она сношается, дружочек, тот потом плохо кончает! Гляди, как бы тебе вот так же не кончить!

— Как и с кем мне кончать, не твоя забота. За меня не беспокойся, беспокойся лучше о себе, змея!

— От змеи и слышу! — огрызнулась Аса, встав на четвереньки. — Козел!

— Потаскуха.

— Гад!

— Дешевка.

— Импотент!

— Ха! Членососка хренова! Тебе откуда знать? Чай, проверить так и не удалось, а?

— Заткнись!

— И не подумаю, папенькина дочка. Иди, со своим папочкой…

— Заткнись!!! — Аса завизжала так, что у Брана заложило уши. Она метнулась к нему, сведенными судорогой пальцами, как когтями, вцепилась в волосы. Бран взвыл, выпустил Уллу и схватил Асу за руки. Бешенство удвоило ей силы. Она плюнула в него, выдернула руку и попыталась влепить пощечину, но Бран стиснул ей запястье. Повернул, и она заорала. Швырнув Асу наземь, он притиснул ее руки к полу.

Пока они боролись, Улла встала и пошла к выходу.

— Улла! — крикнул Бран. — Улла, погоди!

Шатаясь, будто пьяная, Улла приблизилась к двери. Толкнула — и исчезла в темноте. Дверь со скрипом затворилась.

— Улла! — снова крикнул Бран. Ответа не было. Она ушла.

— Даже она тебя похерила! — торжествующе выдохнула Аса.

— Тьфу, дура, — Бран оттолкнул ее и вскочил. В капище стояла тишина. Потрескивал смолой факел. В тени притаились изваяния богов. Лишь иногда неверный свет выхватывал из темноты их деревянные лица, пустые равнодушные глаза и грубо вырезанные руки. На плоском жертвенном камне перед статуей Тора Бран увидел зарезанного петуха. Каменная чашка валялась у подножия. Тор сидел, прижимая к груди молот, и Брану показалось, что истукан укоризненно качает головой.

Аса села, зло и нетерпеливо приглаживая волосы.

— Что, довольна? — кинул Бран. — Насладилась, да?

— Еще бы, — ответила она. — Почему бы нет? Тоже, нашел себе.

Бран принужденно усмехнулся:

— Никак не пойму, ты что, действительно считаешь себя самой неотразимой?

— Да, уж покрасивше этой.

— И ты действительно думаешь, что в этом все дело, да?

— А то вам, мужикам, чего другое надо, — девушка оправила одежду и с вызовом усмехнулась. — Ну, что, скажешь, я не хороша? Не красива я? Даже и сейчас я красивее и этой, и всех тут. Скажешь, нет? Ну, признайся.

— Да, ты очень красивая, — задумчиво ответил Бран. — Пожалуй, действительно красивее всех.

— Ну, видишь? Так чего ж тебе надо? Чего ты в ней нашел? — Аса обхватила колени руками. На щеках горел румянец, а глаза блестели. — Тебя же люди засмеют. Чего ты тратишь время с этой замухрышкой, кому она нужна? Ты же мне сам говорил, что ты меня любишь.

Бран стоял, заложив за спину руки. Аса замолчала, явно сбитая с толку. Он неожиданно сказал:

— Знаешь, жаль мне тебя. Несчастый ты человек. Ведь ты же просто позавидовала. Это просто от зависти. Я ж и на фиг тебе не нужен. Но ты увидала, что у твоей сестры есть что-то, чего у тебя нет, и позавидовала. Но, видишь ли, любовь ведь — это тоже талант. Любить тоже надо уметь. Вот она — она умеет. Не представляешь даже, как она умеет. А ты, — Бран пожал плечами. — Как-то мало верится. Ну, кого ты любишь, кроме себя? Ну, кого? Ты и отца-то своего любишь только потому, что он тебе во всем потакает. Как ты можешь любить? Чем? Ты вот тут упоминала жаб, а у тебя у самой вместо души — жаба. Противная… и холодная. Ты вообще похожа на деревяшку. Ты не женщина.

— Неправда! — побледнев, возразила Аса. — Я побольше всех других женщина, ты меня не знаешь!

— Не знаю? — спокойно ответил Бран. — Даже очень хорошо знаю. Вот твоя сестра настоящая женщина, а ты… одна видимость. Она горячая, как… как огонь, как очаг, возле нее согреться можно. А возле тебя? Заледенеешь и засохнешь. Думаешь, я один такой, что это вижу? Нет. Другие парни тоже видят. Знаешь, сколькие мечтают о твоей сестре? Об уродке, как ты говоришь? Ты себе и не представляешь! А о тебе? Кто мечтает о тебе? Кто из тех, кто тебя знает, действительно хотел бы быть с тобой? Жениться на тебе? Ну, кто? Так кто из вас двоих — ведьма? Кто уродка?

— Ну, ладно. — Аса рывком вскочила. Губы тряслись. — Мне надоело! Видали мы таких… ничтожество. Развыступался тут…

— Чего ж ты обозлилась? — осведомился Бран. — Кто тебе виноват? Никто, кроме тебя самой, здесь не виноват.

— Пошел ты! — Аса вытерла слезы злым, нетерпеливым жестом. — Ладно! Ты у меня еще попляшешь! Я тебе покажу.

— Чего ты мне можешь показать? Ну, чего? Отцу своему расскажешь? Ну, попробуй. Если он Уллу хоть пальцем тронем, я ему тут все разнесу. Ты уже видела. К тому же, вряд ли тебе это поможет человеком стать.

— Заткнись! — выкрикнула девушка. — Я… я и так человек! Побольше всех вас! Тоже мне, учит он! А сам-то ты кто? Раб!

Бран только усмехнулся. Перестал смотреть и пошел к двери. Аса растерялась. Ощутив эту растерянность, изумление и непонимание, Бран остановился и сказал:

— Хочешь совет? Бесплатно. В одной очень умной книге сказано, что, прежде чем искать соломинку в глазу у ближнего своего, неплохо бы сперва вынуть из собственного глаза бревно. Ясно, нет? Яснее некуда. Ну, бывай, красавица. Иди, посмотрись в зеркало, может, и увидишь его, бревно-то.

И, прежде чем девушка нашлась, чего ответить, Бран толкнул дверь и выбрался наружу.

Глава 21

Он нашел Уллу у новой кузницы, около сараев. Она забилась за поленницу. Услыхав судорожные всхлипы, Бран двинулся на звук. Заглянул в узкое темное пространство — и тут же ее увидел.

Она сидела в темноте, сжавшись в комок, подтянув к груди колени, и так походила на испуганного мышонкак в норке, что у Брана сжалось сердце. Он опустился на четвереньки и пополз вперед. Лаз был очень узким, и он едва протиснулся. Подобравшись к Улле, коснулся рукой ее колена. Она вздрогнула, дернулась всем телом.

— Маленькая, — сказал Бран. — Ты замерзнешь. Пойдем, а?

— Нет, — она говорила так тихо, что он еле разбирал слова. — Я… я хочу умереть…

— Ты что, родная, — Бран попытался притянуть ее к себе, но она сопротивлялась. — Детка, ну что ты?

— Не надо… Иди. Я тут останусь…

— Хорошо. Тогда и я тоже.

— Нет… ты уходи.

— Никуда я не уйду.

— Уходи, пожалуйста.

— Ни за что, — он взял ее за руку. Ладонь была ледяной, и пальцы свело от холода. Она и правда замерзнет, понял Бран, а вслух сказал:

— Будем умирать вдвоем. Я не уйду, ты ведь знаешь.

— Перестань.

— Не перестану. Кто здесь мужчина, в конце концов? Я. Значит, мне и решать.

— Ты не понимаешь…

— Еще как понимаю. Мы с тобой замерзнем и будем тут сидеть как два снеговика. Нас найдут через недельку, может, даже раньше, а мы все будем, как живые, такие ледяные и красивые. Чего же тут не понимать? Я очень даже понимаю.

Улла вдруг заплакала, заслонив голову руками. Бран растерялся.

— Искорка, — пробормотал он. — Ну, ты чего, родная. Да плюнь ты на нее, она же стерва. Дура она. Не надо, маленькая моя, пожалуйста, успокойся.

Улла уткнулась лицом в свои колени. Она рыдала так, что Бран не на шутку испугался. Взяв ее руки, стал целовать ледяные дрожащие ладони.

— Это все вранье, что она сказала. Одно проклятое вранье! Ты вовсе не дура. Не уродка. Это она уродка. Моральная уродка, вот кто она такая! Наплевать на нее. Кто ее любит? Кому она нужна? Пожалуйста, маленькая, не плачь. Я не могу, когда ты плачешь. Не надо, ну, не надо.

— Это все правда, — вдруг прошептала Улла. — Это правда…

— Что правда, голубка?

— Что я… что мама… умерла из-за меня, — Улла забрала у Брана свои руки и заслонила ладонями лицо.

— За это отец не может меня простить, — услышал Бран. — За это он меня выбросил на снег… когда я родилась. Я знаю. Это все знают. Сигурд меня забрал, страшно поругался тогда с ним… а зачем? Лучше б я умерла. Все говорят… все говорят, что отец очень ее любил. Сестра, говоят, на нее похожа — а я? На что похожа я? Я ведь даже не видела ее. Она умерла в родах… когда меня рожала. Так что это правда.

Бран перевел дыхание.

— Послушай меня, — сказал он. — Моя мать тоже умерла от родов. Это бывает, к сожалению. А у Хелге вон ребенок умер, так чего же, ей повеситься теперь? И мне — мне тоже повеситься? Это судьба, родная. При чем здесь ты? Твой отец жестокий человек. Он, наверное, и в богов не верит. Как он может тебя обвинять? Уверен, что твоя мама очень хотела, чтобы ты жила. Я уверен, ты слышишь, я просто уверен, что она бы не дала твоему отцу сделать то, что он пытался сделать. Она бы жизнь за тебя отдала, как любая мать. Твоя мама хотела, чтобы ты жила. И моя, и всякая другая. Не слушай этих, они очень злые, им просто нравится тебя обижать. Они видят, что тебя это задевает, и радуются. Не доставляй им такого удовольствия. Ты тут ни при чем. Ну, посмотри на меня. Посмотри, родная, — Бран поцеловал Уллину ладонь. Ее пальцы слабо шевельнулись.

— Маленькая ручка совсем холодная, — он придвинулся поближе, — бедный мой кукленочек. Успокойся, милая. Вот так. Не слушай никого. Ты лучше всех на свете. Они тебе в подметки не годятся. Ты красивая. Ты сильная. Ты умная. Да если хочешь знать, на тебя тут полно парней заглядывается, я уже ревновать начинаю! Бьорн вон Харалдсон знаешь, чего сказал? Что хочет на тебе жениться. А другие на тебя как смотрят, не замечала?

Улла подняла лицо. В глазах еще блестели слезы.

— Ну, вот, — Бран провел пальцем по ее губам. — И не надо из-за этой дуры так себя казнить. Ей до тебя, как змее до сокола. А теперь давай-ка отсюда выбираться. Ты заледенела вся, еще заболеешь. Пойдем, искорка, пойдем.

Улла подчинилась. Они выбрались из-за поленницы, и Бран укутал девушку плащом.

— Господи, — сказал он, — ты на ногах не держишься. Давай, я тебя отнесу.

Улла не успела возразить, как Бран вскинул ее на руки.

— Ты что, — смущенно прошептала она. — Я могу идти.

— А я хочу тебя отнести.

— Я тяжелая.

— Ничуть не бывало, ты как перышко, — Бран зашагал по тропинке.

— Увидит кто-нибудь, — Улла обняла его за шею и положила голову на плечо. Бран перехватил девушку поудобней.

— Тебе не холодно? — спросил он.

— Нет, — ее губы коснулись его уха. — Мне хорошо. Мне с тобой так хорошо, мой любимый.

Бран поцеловал ее и едва не потерял равновесие. Улла ахнула. Бран засмеялся и побежал вперед, скользя по утоптанному снегу.

В старой кузнице было темно. Еще два месяца назад рабы заделали паклей щели, и теперь свет луны сюда не проникал. Бран опустил Уллу наземь, закрыл дверь и завалил ее бревном. Сказал:

— Здесь тепло.

— С носу потекло, — Улла фыркнула со смеху. Бран протянул руку, но пальцы поймали только пустоту.

— Ты где? — позвал он. — Черт, как тут темно.

— Лови меня, — от очага раздался голос Уллы.

Бран прошел вперед. Улла произнесла:

— Ох, боги, хо… холодно…

— Сейчас, я разведу огонь, — Бран вытянул руки, чтобы не удариться о столб. Впрочем, глаза уже привыкли к темноте, и рядом всплыли контуры предметов. Бран подошел к поленнице, сгреб в охапку деревяшки и, вернувшись, положил в очаг.

— Эх, сумку забыл, — он присел на корточки. — Ладно, ничего.

Сняв с шеи камень, Бран закрыл глаза. Протянул руки над поленьями. Сложил домиком ладони и сосредоточился. Чуть погодя ощутил в пальцах нараставшее тепло, меж ладонями стало так горячо, будто он держал неостывший уголь. Через мгновение послышался треск, и Улла тихонько ахнула. Открыв глаза, Бран увидел пламя, лизавшее поленья. Улла сидела, накрывшись попоной, и смотрела на него.

— Иди сюда, — позвала она. Бран не заставил себя упрашивать и проворно перебрался к девушке.

— Покажи мне руки, — велела Улла. Бран удивился, однако протянул ладони. Она взяла их и повернула к свету. Придирчиво оглядела.

— Я каждый раз боюсь, что у тебя будет ожог, — созналась она. Сложила его руки лодочкой и поцеловала. — Тебе не больно?

— Совсем не больно. Хочешь, и тебя научу?

— С ума сошел.

— Нет, правда, попробуем?

— Да у меня в жизни не получится.

— Почему нет? Ты ведь тоже необычный человек. Давай!

— Нет, милый, не надо. Когда-нибудь потом, в другой раз, — Улла легла на шкуру. — Я так устала, просто сил нет.

Бран спрятал камень под рубахой.

— А ты поспи, — промолвил он, забираясь с ней рядом под попону. — Конечно, ты устала, нынче вон какой день был. Спи. Давай, спи.

Она уткнулась лицом ему в плечо.

— Ты не сердишься? — тихо спросила она.

— На что, родная?

— На все на это. Этот скандал… и на то, что я говорила. Я… я себя вела, как дура, я знаю.

— Ничего подобного, — Бран прижал ее к себе. — Я ведь уже сказал, что никакая ты не дура. Если бы ты была дура, разве бы я смог тебя полюбить? Ты очень умная. Просто ты еще маленькая.

— Сам-то больно большой, — сонно пробормотала Улла. — Я, чай, не намного тебя младше… подумаешь, на год.

— На полтора, — Бран гладил ее волосы. — Ты еще малышка. Моя маленькая девочка.

— А ты маленький мальчик, — ее голос звучал все тише. — Твой отец, небось, тебя еще и женить не думал…

— Да, — задумчиво согласился Бран. — Верно, не думал.

Улла не ответила, она уже спала. Чуть погодя Бран заснул тоже.

Когда он проснулся, костер еле тлел. В кузнице стало почти тепло. Осторожно, чтобы не разбудить Уллу, Бран выбрался из-под попоны. Подошел к поленнице. Взял оттуда чурбаки и, стараясь не шуметь, положил в очаг. Раздул затухающее пламя. Интересно, который теперь час? Бран подобрался к двери, отодвинул бревно и, дернув ручку, выглянул за порог. Была глухая ночь. Где-то, подвывая, хором лаяли собаки, звезды сияли, будто свечки в дальних окнах. Тонкий серп луны казался процарапанным в черном небе острием ножа. Уже за полночь, понял Бран. Закрыв дверь и вернув засов на место, сел возле Уллы на шкуру. Свет костра падал на ее спокойное лицо, выбившиеся волосы были словно темный ореол. Маленькая рука замерла на соломе, а губы приоткрылись.

Наклонившись, Бран поцеловал ее в висок. Он сделал это очень осторожно, но она все-таки проснулась, глубоко вздохнула, и ресницы дрогнули. Блеснули темные глаза. Взгляд был мягким и сонным. Увидев Брана, Улла улыбнулась и протянула руку. Он взял ее ладонь:

— Извини. Я тебя разбудил.

— Я давно сплю?

— Не очень. Может, часа четыре.

— М-м… давно. Оттого я по тебе так соскучилась, — она потянулась к нему. Он нагнулся, и они принялись целоваться.

— Интересно, боги не рассердятся? — оторвавшись от него, вдруг спросила Улла. Бран опешил:

— На что, родная?

— На это… на скандал. Мы там так орали и дрались… Они могут на нас разгневаться.

— Ну… — Бран задумался. — Не знаю, но уверен, что они в своей жизни много чего видели и похлеще. Вряд ли такое может их смутить.

— Да? Ты думаешь?

— Ага.

— Ну… ну, тогда поцелуй меня еще.

Бран склонился к девушке. Дотронулся губами до ее полуоткрытых губ.

— Еще, — шепнула Улла.

Он снова поцеловал ее, осторожно, бережно касаясь. Она вдруг застонала. Вскинув руки, обхватила его шею и горячо прошептала:

— Не балуйся. Не так надо… а вот так.

Ее губы крепко прильнули к его губам. В голове у Брана помутилось, и он упал на шкуру. Улла оказалась сверху, руки скользнули в его ладони. Она была горячая и сильная, Бран чувствовал биенье ее сердца. Одежда на нем вдруг стала лишней, тесной, не давала дышать, не позволяла шелохнуться. Ему мучительно захотелось от нее избавится.

Улла словно угадала его мысли. Он ощутил, как ее руки дергают на нем пояс. Она села, и Бран подался к ней. Она попыталась стянуть с него рубашку, но запуталась, и запутала его. Тихо засмеялась.

— Ну, снимай же, — промолвила она.

— Да не пойму… где ворот, — Бран слепо дергал рубаху через голову. Слышал Уллин смех. Наконец, ему удалось освободиться. Улла сняла платье и встала на колени, быстро стащила с себя нижнюю сорочку. Бран положил руки ей на бедра и поцеловал в нагую грудь. Она прерывисто вздохнула, запустила пальцы Брану в волосы. Он опять коснулся губами ее тела, еще раз, и еще. Она застонала, скользнула вниз, на шкуру, увлекая Брана за собой. Ее руки были как волна, упругие, гибкие, словно поверхность озера. Бран тонул, но не хотел освободиться. Захлебывался — но не хотел выплыть. Не хотел, чтоб это прекратилось, наоборот, желал, чтоб это длилось вечно: быть с ней. Быть вдвоем. Вдвоем взлететь на пенистой волне и снова видеть звезды. Держать ее за руку. Слышать ее голос. Самому что-то говорить, не важно, что. Чувствовать ее рядом, ее кожу, биенье ее сердца, прикосновение волос. Просто быть с ней в этом космосе. Опуститься на отхлынувшей волне, очнуться — и найти ее около себя, только ее, одну-единственную. Вот она раскидывает руки… будто крылья, будто собирается взлететь. Волосы струятся, как черная вода, и глаза у нее, словно звезды, как те звезды, что там, в вышине.

— Люблю тебя, — слышит Бран свой голос. Берет ее руки, словно боится, что она и вправду может улететь: одна, без него. Их пальцы сплетаются, как в поле трава, как корни деревьев, и ничто не сможет их разъединить. Они летят вдвоем и видят свет, тот, что ярче света солнца. На мгновенье оба видят Бога. Бран слышит, как стонет Улла — далеко, далеко, на краю сознания. Потом наступает тьма — тоже на мгновенье. Улла опускается ему на грудь. Они обнимают друг друга, словно боятся упустить, потерять один другого в кромешной темноте. Они лежат и ждут, когда вернется мир. Холод. Огонь. Обыденные звуки.

В очаге что-то резко щелкнуло, в сторону отскочил малиновый уголек, зашипел, коснувшись пола. Бран открыл глаза. Подтянув попону, накрыл себя и Уллу. Она вздохнула, нога скользнула по его бедру. Улла обняла его за шею и положила ему голову на грудь.

Довольно долго они молчали. Уллины пальцы перебирали Брану волосы.

— О чем ты думаешь? — наконец спросила Улла.

— О тебе.

— Да?

— Да. О том, как я тебя люблю.

— Правда любишь?

— Конечно, люблю, как же иначе?

Она зашевелилась. Отодвинувшись в сторону, села и поглядела на Брана сверху вниз. Взяла его руку в обе свои. Темные глаза смотрели так пристально, что Брану стало не по себе.

— Что ты, искорка? — спросил он. — Что ты так смотришь?

— Как думаешь, Аса не расскажет про нас отцу?

— Не знаю, — ответил Бран. — Но надеюсь, что не расскажет. Она ведь тоже не святая. По правде говоря, она на меня вешается, знаешь. Но мне это все равно! — поспешно добавил Бран, видя, как изменилось Уллино лицо. — Мне никто не нужен, только ты. Честно.

— Да? Я тебе действительно нужна? — негромко выговорила Улла.

Брана смутил ее тон, он ощутил ее растерянность. Она произнесла:

— А что бы ты сказал, если б… если б кто ко мне посватался?

Бран замер. Медленно сел, не отводя от Уллы взгляда.

— А кто к тебе посватался? — срывающимся голосом спросил он. Не ответив, Улла понурила голову. Бран опять спросил:

— Ну, так кто же? Харалдсон?

— А если бы и он?

Бран выпустил Уллину ладонь.

— Да? — промолвил он. — Ну что же сказать… совет да любовь.

Это прозвучало так сухо и враждебно, что он сам испугался. Улла притиснула к груди ладони и почти с ужасом посмотрела на него.

— И что, вот так… ты бы вот так легко… — ее губы искривились. Она закрыла лицо руками. Бран услыхал глухой, ломающийся шепот:

— Ты бы меня отшвырнул, как будто я… как будто…

Бран взял ее за плечи, заставил выпрямиться и привлек к себе.

— Конечно, нет, — ответил он. — Но я не понимаю. Я ничего не понимаю. К тебе действительно посватались?

Она молчала.

— Так да, или нет?

Он ощутил, как она качает головой.

— Нет… Но я и не сказала, что… Я сказала — если бы… — она вдруг резко обняла его за шею.

— Но ведь это может произойти! — промолвила она. — Я так боюсь! Это может произойти! Разве нет?

Еще как. Господи, еще как! Вслух Бран сказал:

— Не знаю. Это со всеми может произойти. С тобой… и со мной.

Улла отстранилась. Сидела, глядя в пол. Темные волосы покрывали ее, будто шелковая накидка.

— Твой отец вряд ли бы заставил тебя жениться против воли, — произнесла она. — Разве не так?

— Так, — Бран вздохнул. — Но про твоего этого точно не скажешь.

— Мой… Он что решит, то все и будут делать. Может, кроме Видара. Но я не Видар.

Бран встретил ее взгляд. В нем было отчаянье. Он взял девушку за руку.

— Но он же еще не собирается ни за кого тебя выдавать, — попытался урезонить он.

— Но он может, — отозвалась Улла. — В любой момент. Что тогда мы будем делать?

Бран смотрел, ничего не понимая.

— Что ты хочешь мне сказать? — спросил он наконец. — Что происходит?

— Помнишь, я тебе говорила, — тихо, будто через силу, произнесла она, — я говорила, что не потребую от тебя… никаких обязательств?

— Ну да, помню. И что?

Улла отвела глаза.

— Ты меня любишь? — глухо молвила она.

— Люблю.

— И ты… ты бы… ты бы мог на мне жениться? Или хотя бы увезти меня отсюда? Ты бы мог? — она вскинула взгляд. Бран молчал. Сидел, как громом пораженный.

— Ты бы мог?! — повторила девушка.

— Я никогда об этом не думал, — сознался Бран. — Хотя нет, думал, конечно. Но я не знал, что ты… Я не верил, что ты этого захочешь.

— Я этого хочу, — Улла смотрела ему в глаза. — Очень хочу. Больше всего на свете. Помоги мне! Забери меня отсюда! Помоги, прошу тебя! Увези меня, пожалуйста! — она скользнула к нему и снова обняла за шею. Бран молчал, потому что не знал, что говорить. Улла ткнулась лбом ему в плечо. Он тихо попросил:

— Улла, погоди. Послушай…

— Помоги, — прошептала она. — Ты не обязан жениться, просто… я не могу тут быть. Больше не могу. Возьми меня отсюда.

— Детка моя, послушай же.

— Нет… нет, ничего не говори. Я боюсь… того, что ты можешь сказать. Пожалуйста. Ну, что тебе стоит! Ты же свободный. Ты сильный. Ты можешь! Просто помоги мне! Клянусь, я больше ничего у тебя не попрошу. Давай просто уедем, куда-нибудь далеко. А потом, если ты захочешь, я… я уйду.

— Я не хочу, чтоб ты уходила.

— Ну, тогда не уйду. Тогда сделаю, как ты скажешь. Захочешь, чтобы я была тебе женой, я буду. Я работящая. Я не белоручка, правда! Спроси людей, они скажут. Я все умею. А не захочешь, будем так жить, пока не… пока я тебе не надоем.

— Господи… Улла, что ты такое говоришь!

— Не сердись! Не сердись, я больше не буду. Ну, пожалуйста. Только забери меня, прошу…

— Милая, не плачь. Не плачь, ну, что ты. Что ты, а? Успокойся, ладно? Успокойся и послушай. Мы не можем уехать сейчас. Это не самое подходящее время, надо мыслить здраво. Мой отец еще не вернулся. Если мы сбежим, а он воротится — что с ним будет? Ну, сама подумай! Я не могу такого сделать. Нужно подождать. Давай подождем его, а потом вместе всё решим. Ладно? Хорошо? Ну, скажи мне, хорошо?

Улла медленно сняла руки с его шеи.

— Рассердилась? — Бран попытался заглянуть ей в лицо. Она молчала. Смотрела перед собой. Казалась окаменевшей.

Бран очень растерялся. Положил ей руку на плечо.

— Родная, — выговорил он, — я вовсе не пытаюсь от тебя отделаться. Поверь мне, вовсе нет. Но серьезные дела так не решают. Мне нужно время. Мы не можем вот так все бросить и уехать! Прошу тебя, успокойся, чего ты? Посмотри на меня… Улла? Да что с тобой такое?

Она молчала, опустив ресницы. Потянула на себя попону, двигаясь медленно, словно во сне. Блеск исчез из глаз, и они стали тусклыми. Бран взял ее за руку, но она освободилась, отодвинулась к стенке, легла, накрывшись покрывалом. Бран пытался говорил с ней, но она не повернулась. Под конец он рассердился, лег, в сердцах отворотившись от нее. Долго лежал без сна, прислушиваясь к ее дыханию, гадая, не плачет ли. Сам не заметил, как уснул.

Когда он проснулся, ее уже рядом не было.

Глава 22

Весь следующий день Улла была, словно чужая. Вела себя так, будто они вообще не были знакомы. Когда Бран подходил, глядела сквозь него, не понимала его простых вопросов, не разговаривала с ним. Вокруг все время были люди, и Бран никак не мог остаться с девушкой наедине. Он целый день промучился, пытаясь с ней поговорить, но этого так и не удалось.

Ночью он не сомкнул глаз, ходил взад и вперед по кузнице и гадал, что такое вдруг с ней приключилось. Иногда уверялся, что конунг действительно хочет выдать ее замуж, и тогда холодел от ужаса, замирал, сжимая кулаки. Потом сам себя разубеждал — и опять начинал метаться по тесному сараю. У него было чувство, что его поймали в ловушку. Он не представлял, что делать, что предпринять, не понимал, что происходит. Почему она не хочет его видеть?!

К утру он сделался, будто сумасшедший: волосы растрепались, и глаза лихорадочно блестели. Он вышел из кузницы, твердо решив: будь, что будет, а сегодня он с ней встретится.

Но решить оказалось легче, чем сделать.

Он нашел Уллу в доме, и опять вокруг было полно женщин. Бран опасался к ней открыто подойти, а она… она совсем не обращала на него внимания. Улла выглядела грустной и подавленной, молча делала свою работу, иногда вдруг замирала, останавливалась, уронив руки и глядя в одну точку. Кусая губы, Бран следил за ней.

К обеду он дошел до полного отчаяния. Выскочив из конунгова дома, помчался к Сигурду. Прошло с полчаса, прежде чем ему удалось отыскать Раннвейг.

Девочка вышла из курятника, неся в переднике яйца. Бран налетел на нее, она подскочила, взвизгнула и сердито произнесла:

— Ты чего? Спятил, что ль, на людей бросаешься!

— Извини, если напугал.

Раннвейг испытующе глядела на него.

— Чего это с тобой? — осведомилась она. — Ты заболел? На тебе лица нет. Случилось чего?

— Не знаю, — Бран облизал губы. — Я… вот чего. Слушай, мне нужна твоя помощь.

— Да-а? — темные глаза Раннвейг вспыхнули любопытством. — Какая?

— Мне надо увидеть Уллу.

— А ты чего, ее не видел?

— Видел, но она со мной не разговаривает.

Раннвейг нахмурилась:

— Поругались?

— Может быть, не знаю, похоже на то. Так поможешь? Нам обязательно нужно поговорить.

— Ну, так скажи ей.

— Не могу. Я пытался, но она не хочет меня видеть.

— Милые бранятся — только тешатся, — Раннвейг усмехнулась. — Ничего, помиритесь. Что делать-то надо, говори толком.

— Скажи ей, что я в кузнице. Пускай приходит в любое время, я там буду. И что… я ее очень жду. Очень прошу ее прийти. Передай ей, ладно? Пусть обязательно придет! Поговори с ней, хорошо? Убеди ее!

— Да хорошо, хорошо, — Раннвейг помолчала, разглядывая Брана. — Ого… Видать, вы и впрямь сильно разругались. Чего случилось-то?

— Не важно, — нетерпеливо ответил Бран, — это наши дела. Ну, ты ей передашь?

— Знамо дело.

— Спасибо. Так я буду в кузнице. Не забудь: в любое время! — Бран повернулся и бросился бежать.

— Погоди! — крикнула Раннвейг. — Идем, поешь сначала! Вот скаженный.

Но Бран уже не слышал.

До самого вечера он оставался в кузнице. Улла не приходила. Стало совсем темно. Бран то выскакивал наружу, то снова возвращался в сарай. Стоя у порога, вглядывался во тьму, ждал, когда возникнет на тропе маленькая фигурка. Но напрасно он смотрел: ее все не было.

Под вечер Бран отчаялся. Вошел в кузницу и сел впотьмах у холодного очага. Обхватил голову руками. Что же такое, что же это такое?! Зачем она так со мной? Я ведь ничего не сделал. Я же… я же не собирался ее бросать!

(…бросать…)

— Я тебя не брошу! — выговорил он. — Никогда не брошу, родная! Но я… сейчас я не могу. Сейчас я просто не могу, пойми же… ну, пожалуйста.

Словно она могла его услышать.

Бран ничком лег на шкуру. Надо хоть огонь разжечь. Нет, черт с ним. Может, она придет… тогда уж и… Да. Она придет. Обязательно.

Перед закрытыми глазами он увидал ее лицо, распущенные волосы и вскинутые руки, увидал так ясно — будто наяву. "Ты бы мог на мне жениться?" — вспомнилось ему. Я бы мог? Ох, Господи…

Я бы мог?

— Я тебя не оставлю, — упрямо сказал он. — Никуда не уеду без тебя. Клянусь, что так и будет.

Так и будет?

— Так и будет, — повторил он, словно заклинание. — Только так. Не иначе.

Он крепко зажмурил глаза и сказал себе: все будет в порядке. Она придет. Мы поговорим. Она поймет, должна понять! А после я ее увезу отсюда. Вот и все, очень просто.

Немного успокоившись, Бран перевернулся на спину. И чего я психовал? Она же просто девочка… у женщин вообще случаются перепады настроения, на то они и женщины. Ничего страшного, она успокоится и все поймет, поймет обязательно, она же умница. Она поймет.

Он встал и подошел к поленнице. Выбрал пару деревяшек, вернулся, положил в очаг. Не успел поднести к поленьям руки, как огонь загорелся. Брана это удивило, но он не стал об этом думать. Надо пойти и встретить Уллу, решил он. Шагнул к двери. Та оказалась открытой настежь. Странно… вроде бы я ее запирал… Об этом тоже не хотелось долго думать.

Он вышел за порог. Вдохнув морозный воздух, поглядел в безоблачное небо. Огромная луна висела над головой, ее свет был, как свет десятка ламп. Серебристые лучи пронизывали ночь, от всех предметов на земле лежали угольные тени.

Хруст снега впереди. Бран вздрогнул. По тропинке от сараев к нему несся черный силуэт. Фигура приближалась. Бран сделал шаг и двинулся навстречу, ноги едва отрывались от земли. Он шел медленно, очень медленно. Медленно поднял руку и увидал в ней меч. Клинок налился белым пламенем.

— Бра-н! — услышал он. — Бран!!!

Он повернулся. Бегущая фигура приблизилась. Плащ развевался за спиной. Свет упал на лицо.

Это была Улла.

На бегу она резко оглянулась. Бран увидал за ее спиной черную неясную тень. Тень становилась больше, вырастала, нависала над Уллиным плечом. Бран различил в глазах у Уллы ужас.

— Бран!!! — пронзительно вскрикнула она.

Он ринулся навстречу, но снег стал вязким, как болото. Улла с ужасом смотрела на него. Уже совсем близко Бран увидел лунный овал ее лица. Отчаянным, молящим жестом она вытянула руку и снова закричала:

— Помоги мне!

За ее спиной раздался рык, и Бран похолодел. Взглянув, он наконец все понял.

Там был медведь.

Медведь бежал за нею следом. Из пасти рвалось хриплое дыхание, глаза налились ненавистью и кровью.

— Помоги мне! — крикнула она.

Страшный рев. Медведь взметнулся на дыбы…

Бран очнулся. Охнув, сел, уставился во тьму. Он задыхался, по вискам струился пот. Он вытер лицо и ощутил, что руки вздрагивают.

— Ох… Господи, — промолвил он — и вдруг услышал:

— Бран! — отчаянный, испуганный вопль.

Подпрыгнув, как ужаленный, Бран вскочил на четвереньки. Скользя по соломе, спотыкаясь, бросился к порогу. Едва не расшибся о бревно. Отшвырнул его, дернул дверь и кинулся наружу.

Было совсем темно, тонкий серп луны не давал ни капли света. На тропинке, ведущей от сараев, Бран увидел силуэт. Человек бежал ему навстречу, плащ развевался за плечами, и косы метались, как две черные змеи.

— Бран! — закричала Улла. — Ай, мамочка-а!!

Бран рванулся к ней. Ножны ударили по ногам, и, опомнившись, он выхватил меч. Клинок немедленно налился яростным огнем.

Улла оглянулась. За ее спиной маячила тень, Бран заметил резкий взблеск клинка… Улла вскрикнула. В голосе был ужас.

Бран мчался что есть сил, но преследователь был ближе. Бран не различал его лица, одну лишь темную фигуру. Бран видел: не успеть. Тот, второй, ее догонит.

— Быстрее! — Бран вытянул руку. — Быстрее, милая! Давай же!

Уллина рука взметнулась навстречу отчаянным, молящим жестом. Она снова вскрикнула. Преследователь за ее спиной дышал с надсадой, будто зверь. Совсем близко Бран увидал Уллины огромные глаза.

Бран схватил ее за руку, дернув, заслонил собой и вскинул меч. Клинок сиял, как факел. Темная фигура слету напоролась на него, раздался сдавленный крик и чавкающий звук раздираемой плоти. Запахло паленым.

Неизвестный завопил, взмахнул руками, блеснуло лезвие ножа. Бран схватил чужого за плечо. Тот оседал на снег, словно тонул в болоте, судорожно цепляясь за Бранов плащ. Он стонал, не прекращая, Бран увидал его мучительно оскаленные зубы.

А потом пальцы вдруг разжались, и человек упал ничком. Бран перевернул неизвестного лицом кверху, стащил с головы капюшон… Светлые волосы рассыпались по снегу.

— Хилдир?! — Бран упал рядом на колени. Тот молчал, быстро, с натугой дыша. Изо рта тянулась лента крови. — Хилдир, ты… зачем ты? Зачем ты это?!

Хилдир захрипел и схватил Брана за руку.

— Дурак… ты… — выдавил он. Кровь заклокотала в горле, выплеснулась изо рта и потекла по золотистым волосам. — Дурак, она и тебя тоже… как Ари… и… и… — его грудь резко выгнулась. Он застонал, и глаза закатились. Короткий хрип… и больше ничего. Пальцы разжались, рука бессильно упала на снег.

Бран приник к его груди, но услышал только тишину. Сердце не билось. Хилдир умер.

— Умер? — прошептала Улла. Медленно выпрямившись, Бран кивнул. Она подползла поближе и коснулась артерии у Хилдира на шее. С полминуты не шевелилась, потом убрала руку и вытерла кровь об одежду.

— Что теперь делать? — спросила она. Бран не ответил. Поднял свой меч, обтер снегом лезвие и вложил в ножны.

— Это все я виновата.

— При чем здесь ты? Ты ничего не сделала. Он же тебя хотел убить, значит, сам и виноват.

Она покачала склоненной головой:

— Я должна была молчать, а не ругаться с ним. Он разозлился из-за Арии, из-за своего брата. Понимаешь?

— Да, знаю, Хилдир рассказывал. Но что уж теперь-то, теперь ничего не поделаешь. Он за тобой следил?

— Наверное… Я пошла к тебе, и вдруг его увидела, за новой кузницей. Я сперва не знала, что это он. Но потом он мне велел остановиться, нож вытащил… и я испугалась. Ты слышал, как я кричала, да?

— Да. Этого я и боялся. Я чувствовал, что он захочет отомстить, и опасался, что именно тебе. Не мне, а тебе. Хотя… если бы он тебя убил, худшей мести и не выдумать… ох, Господи, Боже мой, — Бран притянул девушку к себе.

— Что мы будем делать? Может, давай оттащим его подальше, а тут все уберем? А? — Улла заглянула ему в глаза. Бран нахмурился:

— Я ведь не убийца. Я же не Кнуд! Так не пойдет. Я иду к твоему отцу.

— Нет! Нет! С ума сошел?! — Улла вцепилась в его одежду. — Хилдир же не раб! Он ярл, понимаешь? Все знают, что вы ссорились! Отец тебе не поверит! Он тебя убьет! Не ходи! Пожалуйста, не ходи… — Улла обняла Брана, что есть силы стиснула руками.

— Не бойся, выкручусь. Скажу, что… ну, не знаю… что он ко мне вломился и хотел убить.

Улла замотала головой:

— Нет! Он не поверит! Лучше тогда уезжай отсюда! Прямо сейчас! Возьми лошадь, и…

— И что? Ну, что? Куда я поеду? Да и потом, чтобы все считали, будто я трус? Что я убийца? Нет, я так не хочу.

— Ну, тогда… — она медленно выпрямилась. — Тогда я скажу ему, как все было.

— Нет!

— Да.

— Нет, Улла! Я запрещаю! Ты этого не сделаешь!

— Сделаю.

— А я говорю, нет! — Бран встряхнул ее за плечи. — Это самый худший выход! Это вообще не выход! Мне этого не надо! Он тебя на кусочки разорвет! Ты что? Ты что, Улла, спятила?

Она расплакалась, и Бран привлек ее к себе.

— Пожалуйста, не ходи, — взмолилась она. — Давай никому не скажем, никто не узнает, что это ты его… У нас же много времени, мы уберем тут все…

— Слишком опасно, детка. А вдруг найдут следы? Собаки могут раскопать, или свиньи, гляди, сколько крови. Как такое скроешь, ну, как? Если найдут здесь кровь — мне точно конец. Как я тогда смогу оправдаться? Ну, подумай, родная, как?

— Он тебя убьет…

— Не убьет.

— Они изобьют тебя… замучают…

— Ну, это не так уж и легко, я же им не кролик дался. Не бойся, маленькая. И не ходи со мной. Хорошо?

Улла ожесточенно затрясла головой:

— Я пойду.

— Милая, не надо. Ну, что это даст?

Она опустила ресницы. У нее стало упрямое, замкнутое лицо.

— Я туда пойду, — ответила она. — Я там буду. Обязательно. И если увижу, что он тебе не верит… если он тебя… то я ему все скажу. Скажу все, как было.

— Улла, я прошу.

— Не проси.

— Улла, я не…

— Нет! Нет, любимый мой, не проси, не надо. Я не буду стоять и смотреть, как он тебя убивает. Я этого… не смогу. Я не смогу. Прости меня.

— Ты с ума сошла…

— Может быть, мне все равно, не знаю. Но одно знаю: я тебя ему так просто не отдам, и молчать не буду.

— Улла, ты что, не понимаешь… — начал было Бран, но она не дала договорить. Положила ладонь ему на губы.

— Не спорь, это бесполезно. Я упрямая, ты ведь знаешь.

Бран взял ее руку и крепко сжал.

— Знаю, — ответил он. — Но я надеялся, что ты передумаешь.

Отведя взгляд, Улла покачала головой. Бран поцеловал ее ладонь.

— Хорошо, — промолвил он. — Не будем спорить. Об одном тебя прошу: не спеши. Ладно? Ничего ему не говори без крайней надобности. Пока не увидишь, что выбора нет. Я прошу только об этом. Это ты можешь сделать для меня?

— Могу.

— И сделаешь?

— Сделаю.

— Поклянись.

— Клянусь. Клянусь…

— Хорошо. Поцелуй меня.

Улла потянулась к Брану, осторожно поцеловала в губы. Он схватил ее и не отпускал целую минуту.

— Теперь иди, — наконец отодвинув девушку от себя, сказал он, — возвращайся домой. Я приду чуть позже. Ты сделай вид, что спишь. Может, все и обойдется. Не плачь, моя родная, все будет хорошо. Не плачь же.

— Я люблю тебя.

— И я тебя. Давай-ка, подымайся, — Бран помог ей встать, отряхнул снег с одежды.

— Иди. Давай, иди, — сказал он. — Не дай Бог, тебя заметят.

— Я иду, — сказала Улла. Огромные глаза не отрывались от его лица. Бран подтолкнул ее в плечо:

— Иди, родная.

— Я иду, — она побежала обратно по тропинке.

Бран взял из снега Хилдиров кинжал и завернул в полу плаща. Он избегал глядеть на Хилдира, но все же не сумел удержаться.

Тот лежал лицом вверх, и темный плащ сливался с темной кровью. Из-за ресниц поблескивали полузакрытые глаза. Казалось, Хилдир исподтишка следит за Браном.

— Я не хотел, — сказал Бран. — Видит Бог, я не хотел.

Мертвые глаза смотрели на него. Бран глотнул и отвернулся. Надо идти, мелькнула мысль. Но прошло еще с десяток очень долгих минут, прежде чем он направился к конунгову дому.

Глава 23

— Клади свой меч на стол, — скомандовал конунг.

Бран подчинился.

— Теперь отойди и сядь туда, — конунг пальцем указал на стул перед очагом. Бран проделал это без возражений. Конунг опустился в свое кресло.

В доме горели все лампы, и никто уже не спал. Люди тихо сидели на скамьях. Через пять минут слуги внесли Хилдира и положили на лавку. Его рука безжизненно упала, белые глаза смотрели в потолок, а волосы стали багровыми от крови. Кровью пропитались куртка и плащ.

— Ты прям берсерк какой-то, — медленно выговорил конунг. — Второе убийство за три дня, не многовато?

Бран поднял голову:

— Это вышло нечаянно, я же говорю.

— За нечаянно бьют отчаянно.

— Конунг, клянусь, я не хотел. Я не собирался его убивать. Он… он на меч напоролся. Кто же знал…

— Напоролся, говоришь? — перебил конунг. — И чего ж это он напоролся? Иль пьяный был? Вы чего, с ним пили?

— Нет.

— Тогда с чего бы? — в голосе конунга слышался сарказм. — Поскользнулся и упал?

Бран поглядел на конунга. Тот ему не верил, это было предельно ясно, для этого и мысли не надо было читать. Бран отвел глаза и промолчал.

— Молчишь, колдун? — с усмешкой осведомился конунг. — Правильно, сказать-то тебе и нечего. Ну, коль молчишь, так я скажу, как дело было, — опершись ладонью о колено, конунг подался вперед. Снова усмехнулся и сказал:

— Вы с ним опять поцапались, ведь так? Он за нож, ты за меч, хлоп — и готово дело. Очень просто. Разве не так оно было?

— Нет!

Конунг поморщился:

— Вот чего я не терплю, колдун, так это вранья. Вранья — и трусости. Ну, чего ты отпираешься? Ведь козе понятно. Вы уже с ним пару раз дрались, тут это каждая собака знает. Так чего ты трусишь? Говори правду.

— Я уже сказал, — сдержанно ответил Бран. — И я не трушу. Я не трус и не убийца. Я не убийца, конунг, уж это, по-моему, ты мог уяснить.

Конунг помолчал, разглядывая Брана. В ястребиных глазах горел враждебный огонек.

— Ты ведь не раба убил, колдун, — сухо заметил Торгрим. — Этот парень ярл, в отличье от тебя, и, кстати, из очень старинного рода. Его брат на моей дочери хотел жениться, у меня в дружине был. И Хилдир бы тоже в дружину попал, если б дожил. У него родичи остались, целый клан. Слышишь, нет? Ты, колдун, не надейся: они тебе это просто так не спустят. Люди они горячие и гордые, вирой не отделаешься, уж нет. Даже если я теперь тебя отсюда выгоню — они тебя в любом месте найдут и убьют, как собаку. Вот так-то, колдун.

— Ты меня этим не пугай, — ответил Бран. — Я свое сказал, добавить нечего.

Брови конунга сдвинулсь:

— Не ври.

— Я не вру!

— Кончай уже, колдун! — конунг повысил голос. — Терпеть не могу врунов и трусов!

— Я тоже! — в тон ему ответил Бран. — Да только я не врун и не трус!

Конунг хватил себя кулаком по колену и, багровея, заорал:

— А коли нет, давай Божий Суд устроим! Чего ж замолчал? Коль не врешь, чего тебе бояться?

— А я и не боюсь! Давай устроим, я согласен!

Конунг, щурясь, усмехнулся:

— Думаешь, я дурень, а, колдун? Думаешь, ты меня на мякине проведешь? Э-э, нет, не тут-то было. Ты ж колдун, ты, небось, и раскаленное железо вытерпишь с колдовством со своим. А мы вот по-другому сделаем. Эй, где там Улла?

Бран едва не ахнул вслух, до хруста стиснул зубы. Конунг с усмешкой глянул на него и крикнул громче:

— Улла! Улла! Где она?

— Я здесь, — раздался тихий голос, и Бран вцепился пальцами в сидение.

— Иди сюда, да поживей, — приказал конунг.

Улла вышла к очагу. Щеки были будто иней, в глазах девушки Бран уловил откровенный страх.

— Что ты собираешься делать? — Бран повернулся к конунгу. Как ни старался держать себя в руках, голос предательски дрогнул.

Конунг победно ухмыльнулся:

— Сам же знаешь, колдун. Правду знать хочу. Правду!

— Но я тебе ее сказал! — Бран почти кричал. — Почему ты мне всегда не веришь? Ты мне каждый раз не веришь — и каждый раз я прав! Разве нет? Конунг, разве нет?

— А с чего ты это так раздухарился? Коль ты прав, так и бояться нечего. Вот меч его лежит, — сказал конунг дочери, — давай, начинай.

Девушка, едва дыша, кусала губы. Все смотрели на нее. Она стояла среди дома: совсем одна, маленькая, как подросток. У Брана так сдавило сердце, что он едва не застонал. Конунг с угрозой произнес:

— Чего, оглохла? Начинай, говорю, ну?

Улла не двинулась.

— Это что еще, засранка?! — конунг взвился с места. — Сто раз прикажешь повторять? Или, может, выпороть, чтоб слушалась? Совсем от рук отбились! Гляди ты у меня!

Улла вздрогнула и еще ниже опустила голову.

— Хватит, конунг! — крикнул Бран. — Оставь ее!

— А ты не лезь! — ответил конунг. — Не твое собачье дело! Взялись меня учить, щенки паршивые!

Рванувшись к дочери, он вцепился ей в плечо и швырнул к столу, как тряпочную куклу:

— Шевелись!

Улла упала на стол спиной и вскрикнула. Бран вскочил, сжимая кулаки.

— Не тронь ее!

— Пошел вон, щенок! — отозвался конунг. — Не тебе меня учить! Ишь, засранцы, позорить отца взялись! Я вам дам! Гляди-ка!

Бран шагнул к нему:

— Оставь ее в покое!

Конунг повернулся. Синяя жила вспухла на виске, а ноздри по-бычьи раздулись.

— А ты с ними заодно? — почти шепотом промолвил он. В зрачках пульсировал такой бешеный огонь, что Бран невольно отступил. Рука конунга сжала плеть.

— Заодно? Да? Ты с ними заодно?! — его голос вдруг налился, загудел, как колокол. — Проклятый гаденыш! Я тебя проучу! Эй, стража! Стража! Берите его, живо!

Шестеро дружинников подступили к Брану, но замялись, держа мечи наизготовку. Бран знал их всех по именам, трое были друзьями Эйвинда. Они глядели на него, а он — на них. Один, поближе, опустил меч и неловко усмехнулся.

— Чего ждете? — подстегнул их голос конунга. — Хватайте, пока он колдовать не начал! Берите его, ну? Я вас повешу, сволочи!

Опомнившись, дружинники накинулись на Брана. Он яростно сопротивлялся, но силы были неравны. Скрутив руки, парни повалили его на пол, на колени.

— Вот так-то, щенок, — промолвил конунг. — А теперь поговорим.

Бран вскинул голову и сквозь зубы процедил:

— Сволочь. Я всегда знал, что ты сволочь, с первой же минуты.

Лицо конунга перекосилось. Плеть хлестнула Брана по губам, и он зажмурился.

— Я тебе покажу, — сказал конунг. Плеть снова поднялась…

— Нет! — выкрикнула Улла. — Нет! Не надо!

Конунг обернулся. Улла стиснула ладони и произнесла:

— Нет. Нет, не надо. Не бей его. Это… не он виноват. Это… это я.

Конунг оторопело уставился на дочь, а она подняла глаза на Брана. Их взгляды встретились. Одними губами, умоляюще, он сказал:

— Не нужно, перестань!

Улла тихо выговорила:

— Прости, — и, повернувшись к отцу, сказала:

— Все это вышло из-за меня.

Конунг насупил брови:

— Чего ты мелешь? Как так — из-за тебя?

— Он его убил из-за меня.

— Это неправда, конунг! — воскликнул Бран. — Не слушай ее, это неправда!

— Нет, — сказала Улла. — Это правда. Хилдир хотел меня убить. Он за мной погнался, а Бран меня защитил. Хилдир действительно наткнулся на меч. Я сама видела, я подтверждаю. Он бежал, там было темно… и он налетел на меч. Бран не виноват. Это из-за меня.

— Не верь ей! — крикнул Бран. Конунг будто не расслышал.

— Так-так, — он не сводил с дочери глаз. — Интересно. Только я чего-то не пойму, что же ты делала среди ночи возле старой кузницы? А?

Улла низко опустила голову:

— Я… просто шла.

— И куда ж ты просто шла? Ночью? А? Отвечай!

Улла молчала. За нее ответила Аса.

— Туда же, куда и всегда, — насмешливо промолвила она.

Аса вышла к очагу и победно усмехнулась.

— Она уж третий месяц туда шастает, — подбоченясь, выговорила она. — Весь поселок об этом говорит.

— Ты… ты это о чем? — медленно спросил конунг. — О чем ты это, а?

— А то не знаешь. Об этом вот об самом! — Аса постукала одним пальцем о другой. — Она третий месяц с колдуном живет. Не нова уж новость-то!

Тишина. Глаза конунга расширились.

— Ты ври, да не завирайся, — с угрозой молвил он. — Она ж твоя сестра, чего болтаешь?

Аса пожала плечами:

— А я чего, если все так и есть. Да ты ее спроси, пускай ответит.

Взгляд конунга переместился к Улле:

— Это правда?

Та стояла, тяжело дыша. Все глядели на нее, а она упорно глядела себе под ноги. Конунг повысил голос:

— Я спрашиваю, это правда?

— Нет! — Бран дернулся в руках у сторожей. — Она все врет!

— Заткнись, щенок, — уронил конунг, — с тобой после потолкуем. Я жду, — он повернулся к Улле. — Чего молчишь? Это правда?

— Правда, — еле слышно вымолвила Улла.

— Чего?! — рявкнул конунг.

Девушка вдруг вскинула голову. Руки сжались в кулачки, на щеках полыхнул румянец.

— Да! Да! Это правда! — в лицо отцу крикнула она. — Это правда! Всё, доволен? Да! Да! Я с ним сплю! Все слышали?!

— Улла, не надо! — Бран старался вырвать руки.

— Нет, надо! — Улла обвела взглядом молчаливую толпу. Ее глаза сверкали, а грудь тяжело вздымалась. — Пускай все знают! Да! Я с ним сплю! Потому что я люблю его! Поняли, вы?! Я люблю его! Так, как тебе и не снилось! — она повернулась к Асе. С губ у той сбежала победная улыбка.

— Слышишь?! — продолжала Улла. — Я люблю его! Можешь и дальше завидовать! Ты… ты… у тебя такого никогда не будет! Я его люблю! Люблю, понятно? И я горжусь этим! Мне наплевать, что вы…

— Шлюха! — конунг ударил Уллу по лицу, и она осеклась, заслонясь ладонями. Ноздри конунга раздулись, пальцы сжали плеть. Люди, что стояли рядом, подались прочь от стола.

— Так вот оно что, — в мертвой тишине промолвил конунг. — Вот как оно все… Ох, боги… Какой позор… — конунг закрыл глаза. Лицо и шея наливались бурой кровью.

— Что ж это, а? — конунг обвел домашних взглядом, от которого они остолбенели. — Ари, видите ли, ей был плох… Ярл, значит, ей был плох, а этот раб понравился. Перед всей округой осрамила. Хорошо еще, что мать не дожила. Опозорила на старости лет, — конунг шагнул к дочери, схватил за руку, грубо рванул и крикнул:

— Глядите, люди добрые! Радуйтесь! Да, да, глядите на нее, на эту шлюху подзаборную! — конунг швырнул Уллу к очагу, на средину комнаты. Она едва не упала, застыла, дрожа, обхватив себя руками. Конунг заорал:

— Вот она, хорошая дочь! Утешение родителям! Ну, спасибо, доченька, порадовала! Ах, дрянь! — он опять ударил Уллу по лицу. Не издав ни звука, та еще ниже опустила голову. Конунг дернул ее за подбородок и рявкнул прямо в широко открытые глаза:

— Чего молчишь, ничего не скажешь?! Прощенья не попросишь? А?!

Улла отпрянула, пытаясь отвернуться от него.

— У-у, зараза! — конунг намотал ее косу на кулак и пригнул девушку к земле.

— Мне не за что… просить… — ответила она, задыхаясь. — Не за что… Только… ты только его не трогай! Пожалуйста! Отпусти его! Ай, не надо! Больно!

— Больно, а? — отозвался конунг. — Сейчас еще больнее будет. Бесстыдница! Потаскушка! — он рванул ее за косу и ударил плетью по лицу, рукоятью рассек губы. Взвизгнув, Улла заслонилась рукой, но конунг словно не заметил. Принялся стегать дочь плетью: по чему попало, изо всех сил. Она закричала.

— Хватит! Хватит! — пытаясь вырваться, завопил Бран. — Не надо! Оставь ее в покое! Не тронь ее! Не смей!

Как зверь в капкане, он забился в руках у стражей, да только те держали очень крепко.

— Остынь, слышь, — тихо сказал Брану один из парней. — Он тебя убьет. Погодь маленько. Да постой ты, дело говорю, тебе ж лучше будет. Не пускайте его, ребята!

Конунг схватил Уллу за ворот, дернул к себе. Одежда на ней разорвалась, и Улла вскрикнула. Конунг взревел как бык:

— Шлюха! Я тебя научу! Опозорить меня взялась? Ну, так я тебе покажу позор! Я тебе дам по рабам таскаться! Пускай все глядят, — конунг снова дернул. Затрещала ткань, и платье разорвалось до самого подола. Улла попыталась удержать его на груди, но конунг оттолкнул ее руку, рванул — и ткань сползла, обнажив девушку до пояса.

— Хватит! — завизжала Аса. — Перестань, что ты делаешь?! Папочка, не надо, перестань!

— Пошла вон, стерва, — с натугой дыша, отозвался конунг. — Этой место у свиней, с рабами… с рабами место ее, в дерьме. Пусть ходит голая, она мне более не дочь!

Он снова принялся хлестать Уллу кнутом. На обнаженной коже девушки тут же вздулись кровавые рубцы. Она вздрагивала, прикрывая грудь руками, и даже не пыталась защищаться.

Бран молча рвался у дружинников из рук. Те тоже молчали, удерживая его. В доме стояла мертвая тишина, только кнут свистел, кромсая беспомощную жертву. Люди с перепуганными, растерянными лицами жались по лавкам возле стен. Подняв голову, Бран вдруг заметил Бьорна и Грани: за очагом, поодаль, у стены. Во взгляде Грани застыл ужас, щеки были мокрыми от слез. Бран прохрипел, в упор уставившись на Бьорна:

— Харалдсон! Помоги же… мне…

Тот только стиснул рукоять меча и глотнул. В стороне судорожно рыдала Аса.

Конунг швырнул Уллу на скамью. Ударившись слету животом, она протяжно застонала, сползла на пол. Ее обнаженная грудь и вся спина были исполосованны рубцами. Шагнув вперед, конунг схватил дочь за волосы и заставил встать. Ударил по лицу. Опять швырнул о лавку. Она упала боком, взвизгнула, заплакала… Конунг выдохнул сквозь зубы:

— Чтоб ты сдохла, знать тебя не хочу! В свинарник пойдешь, к свиньям, там тебе место! Отныне только там и место! Со свиньями будешь голая скакать! — конунг сдернул с нее платье. Что есть сил, ожесточенно вытянул плетью. Потом еще раз и еще. Кнут свистел, не прекращая, на обнаженном теле девушки вздувались полосы ударов.

Она вдруг упала на пол. Попыталась встать, цепляясь за скамью. Конунг пнул ее в бедро, и она застонала, рухнув ничком. Конунг размахнулся и огрел ее кнутом. Улла конвульсивно дернулась. Кнут заходил, полосуя беспомощное тело.

— Пустите меня, гады! — завопил Бран. — Сволочи, пустите вы меня! Да вы люди, или кто?! Оставь же ее в покое!

Бьорн Харалдсон вдруг сорвался с места. Подлетев к конунгу, всей тяжестью повис сзади на плечах и заорал:

— Грани, беги к Сигурду! Живо! Беги, не стой!

Грани ринулся к дверям. Его никто не останавливал. Конунг рычал и силился освободиться. Бьорн Харалдсон, как глыба, навалился на него, повернул к Брановым стражам искаженное усилием лицо.

— Отпустите его, — прохрипел Харалдсон. — Пустите, лешие! Конунг же вам после первым головы открутит! Вы нешто дураки? Пустите парня, ну?!

От его крика в светильниках задрожало пламя, и стражи отступили. Бран упал. Вскочил. Подбежал к Улле. Она лежала лицом вниз около скамьи, окровавленная, голая, избитая. Бран рухнул на колени. Глянул на ее растерзанные косы, трясясь и задыхаясь, коснулся грязной маленькой руки.

— Улла… слышишь? — прошептал он. Содрав плащ, укутал девушку, осторожно повернул к себе лицом. Ее глаза были закрыты, а голова безжизненно откинулась.

— Отойди от нее, поганец! — вырвав руки, конунг бросился на Уллу. Бран успел закрыть ее собой, и на него тут же посыпались удары. Он не сопротивлялся, подставлял ладони, лишь бы плеть не коснулась Уллы. Харалдсон, взревев, как медведь сграбастал конунга.

— Помогите, гады! — заорал он. — Трусы! Козлы! Помогите мне!!!

К нему бросились дружинники, и после короткой яростной борьбы конунга оттащили прочь, к столу. Парни навалились, отгородили его от дочери. Он рычал, словно обезумев.

Бран глянул девушке в лицо. Веки потемнели, на рассеченных губах алела кровь. Харалдсон присел рядом и тихо спросил:

— Живая?

Бран кивнул.

— Уноси ее отсюда, — сказал Бьорн. — Справишься?

Бран опять кивнул. Встал на четвереньки.

— Тогда иди, — велел Харалдсон. — Уходи, живо.

Подняв Уллу на руки, Бран неуклюже поднялся, и, шатаясь, понес к порогу. Он слышал яростные вопли конунга, истерический плач Асы, крики дружинников, но не обернулся. Подойдя к двери, потянул за ручку. Хоть не сразу, дверь отворилась, и Бран наконец выбрался наружу.

Была ночь. Он остановился, не зная, куда идти. Уллино лицо в темноте казалось мертвым, и ему почудилось, что она не дышит. Его пронзил такой животный страх, что сердце оборвалось, покатилось в пятки. Схватившись с места, он бросился бежать. Сделалось жарко, словно его окатили кипятком. Слезы текли из глаз, Бран чувствовал соленую влагу на губах, еще немного — и заплакал в голос. Притиснул девушку к себе. Стах гнал его вперед, все дальше по тропе: страх того, что Улла умирает.

Он очнулся возле кузницы. Пнул дверь, ворвался внутрь, и, опустив девушку на шкуру, приник к ее груди. Ничего не услышал, облился холодным потом, наощупь сдернул с Уллы плащ — и снова ухом прижался к ней, дрожа и задыхаясь. Сначала показалось: тишина. Потом он услыхал: тук-тук… тук-тук…

— Мо Тигернэ! — вырвалось у Брана. — Господи, Боже мой! Помоги мне!

Он рывком вскочил и ринулся к поленнице. Схватил оттуда деревяшки. Посыпавшись, те зашибли ему ноги, но он этого почти не заметил. Вернулся к костру. Нашарил сумку, вытащил кремень, принялся разводить огонь, в кровь сбивая пальцы. Это взяло время, Брану показалось — долгие часы.

Когда огонь загорелся, он швырнул кремни наземь и подобрался к Улле. Она лежала без движения. Дрожащими руками Бран раскутал плащ и, застонав, конулся ее кожи.

Она была страшно избита, вся в рубцах от кнута. Живот и бок заплывали синяком, из ран сочилась кровь. Грудь и плечи оказались так исхлестаны, что Бран не увидал на них живого места.

Бран заплакал.

— Прости меня… прости… — прошептал он.

Улла дернулась и тихо застонала. Веки дрогнули, глаза открылись. Они были черные, и лихорадочно блестели. Слепым взглядом она повела вокруг, снова застонала, что-то шепотом произнесла…

— Я здесь, детка, — Бран схватил ее за руку. — Я с тобой. Он тебя не тронет. Больше он к тебе не подойдет. Все будет хорошо. Я заберу тебя отсюда. Ты поправишься. Увидишь, все будет хорошо!

Девушка отрывисто вздохнула, с губ сорвался стон. Глаза смотрели в одну точку, огромные, черные и неподвижные. Не слышит, понял Бран. Она не слышит.

— Сейчас, — сказал ей он. — Сейчас, потерпи.

Он бросился к кадке у стены. Набрав воды, вернулся к очагу. Нащупал в котомке склянку, влил содержимое в воду, подполз к девушке и осторожно приподнял ей голову:

— Давай, милая, попей, — Бран ковшом силился разжать ей зубы. — Попей, прошу тебя… вот так, помаленьку.

Девушка глотнула и, застонав, попыталась отстраниться, но Бран не пустил. Нагнулся низко-низко, почти к ее лицу:

— Нет, маленькая, пей. Нужно это выпить, и станет лучше. Давай, родная… ну, давай же.

Он бился долго, но ему удалось заставить ее отпить лишь несколько глотков. Она оттолкнула ковш, громко застонала, запрокинув голову. Пальцы судорожно сжались, и Улла вскрикнула.

— Что? Что такое? Тебе больно?

По ее телу прошла судорога. Она снова закричала, пытаясь приподняться на локте, и в глазах Бран увидел ужас. Улла согнула ногу. Изнутри на бедрах алела кровь.

Бран смотрел, еще не понимая, не желая понимать. Уллина рука медленно скользнула, на мгновенье задержалась между ног, поднялась… Пальцы казались черными от крови. Кровь плеснула из девушки и полилась на шкуру. Протяжный вопль пригнул Брана к полу, вопль, переходящий в вой: звериный, страшный вой волчицы возле логова с погибшими детенышами.

Он ощутил, как каждый волос на теле становится дыбом, перестал дышать, глаза остановились. Уллин крик превратился в истерический плач.

Трясясь, стуча зубами, Бран подполз к ней, обхватил ее голову, прижал к своей груди и принялся качать. Она не реагировала, тело сделалось как камень. Она безостановочно рыдала, а Бран молчал. Едва дышал, до крови кусая губы.

Стук в дверь. Он подскочил и, ощетинившись как волк, прикрыл собою Уллу. Стук повторился, дверь сильно затрясли, кто-то что-то заорал. Улла взвизгнула и вцепилась Брану в руку.

Снова стук, громче, нетерпеливее. Улла ухватила Брана за одежду, перестала плакать, лишь скулила.

— Кто там?! — крикнул Бран.

— Открой! — крикнули снаружи. Сильные руки рванули дверь.

— Оставьте нас в покое! — обнимая Уллу, ответил Бран. — Чего вам надо? Убирайтесь!

В дверь забарабанили кулаками и ногами. Улла снова взвизгнула, спрятав лицо у Брана на груди.

— Мы вам ничего не сделали! — в отчаяньи крикнул он. — Мы ни в чем не виноваты! Не трогайте нас!

— Открывай! — был ответ. В дверь ударили чем-то тяжелым, раздался треск, из-под потолочных балок посыпалась труха. Улла опять тихонько заскулила. Бран в исступленье заорал:

— Сволочи! Вы нас не возьмете, слышите?! Вы больше не тронете ее! Вам ее не получить!

Одной рукой он обнял Уллу, другой выхватил из костра горящую головню.

— Я тут все спалю! — завопил Бран. — Мы лучше сгорим, но не дадимся! Мы не дадимся, слышите?! Вы нас живыми не возьмете!

Улла, трясясь, вжималась в Брана.

— Не бойся, — выговорил он. — Они больше нас не тронут. Я тебя им не отдам.

Снаружи послышалась возня, сердитый крик — и виноватое бурчание в ответ. Миг тишины, и знакомый голос возле двери:

— Бран, ты здесь? Открой, сделай милость, это я, Эйвинд!

— Эйвинд? — пробормотал Бран.

— Слышишь? Открой, не бойся, мы помочь хотим! Пожалуйста!

— Эйвинд, ты?

— Это я! Открой, пойдем к нам! Отец велел вас забрать, вам нельзя тут быть. Слышишь, Бран?

— Слы… слышу, — Бран бросил головню в костер. — Это Эйвинд, — сказал он Улле. — Не бойся, это твой брат. Давай ему откроем, хорошо?

Она, казалось, не понимала, руки намертво вцепились в Бранову одежду, и ему пришлось силой оторвать ее от себя. Застонав, она скорчилась на соломе, из растрепанных волос дико глядел огромный глаз. Бран накрыл ее плащом.

— Отвори, сделай милость! — снова крикнул Эйвинд. Проворно, как испуганный зверек, Улла метнулась в угол. Сжалась там, заслоняя голову руками.

— Родная, не бойся, это Эйвинд… — начал было Бран, но замолчал. Он видел: она не понимает. Она глядела, точно загнанное животное.

— Сейчас. Я сейчас, — бросившись к двери, он отодвинул полено.

За дверью стоял Эйвинд, а с ним еще десяток человек, все с оружием и с факелами.

— Жива? — только и спросил Эйвинд. Бран кивнул. Эйвинд перешагнул порог, но Бран остановил:

— Погоди, не заходи. Сейчас, — он вернулся к Улле. Она дико взвизгнула, дернулась, будто хотела убежать.

— Это я… это я, — Бран снова укутал ее в плащ. — Не бойся. Эйвинд пришел. Я скажу ему, пускай войдет, ладно?

Вздрагивая, она смотрела из-за спутанных волос. Бран обхватил ее руками.

— Иди сюда, Эйвинд. Остальные пусть не входят.

Эйвинд возник из темноты, и Улла завизжала и так рванулась, что Бран еле удержал ее, с силой притиснув к себе. Эйвинд замер. С тихим стоном Улла сунула голову под плащ, наружу виднелись лишь трясущиеся руки.

Эйвинд присел на корточки, где и стоял.

— Что с ней? — спросил он.

— Испугалась. Надо подождать, нам ее так не унести.

— Холодно, замерзнет.

— Подбрось поленьев. Там, у стены.

Эйвинд встал, и Улла дернулась. Сильнее вжалась в Брана, прерывисто дыша.

— Она меня не узнает? — тихо выговорил Эйвинд.

— Пройдет, ничего.

От порога вдруг раздались шум и возня. Стукнула дверь.

— Я же сказал, чтоб не входили… — начал Бран — и замолчал.

Из темноты к очагу шагнул Сигурд. Поглядев на Брана, присел рядом.

— Птаха моя, — он протянул руку. Широкая ладонь коснулась Уллиных волос, и девушка перестала вздрагивать. Сигурд погладил ее по голове.

— Ну, што, доченька? — его голос звучал ласково, спокойно. — Што ты? Пойдем домой? Тут холодно, ночь уже, пойдем-ка. Иди сюда… вот так. Ах, доча ты моя…

Не поднимая лица, Улла потянулась к Сигурду, и он принял ее, будто младенца, запахнув полами плаща. Она совсем исчезла у него в руках. Темная встрепанная головка прижалась к его широкой груди, и Улла вдруг бурно, громко разрыдалась.

— Тише, доча, — Сигурд губами коснулся ее волос, принялся качать, будто старался убаюкать. — Ох ты, птаха… Ну, ничего. Щас домой пойдем, ляжешь, отдохнешь. Доченька моя… ох, несчастье. Ничего, родная, уж мы теперь с тобой. И Бран тоже с нами пойдет, — Сигурд повернулся, и Бран увидал слезы на его глазах. Закрыв лицо руками, ткнулся лбом в колени. Услышал, как Сигурд говорит:

— Эйвинд, сынок, помоги ему, хорошо? Идем, не надо ей тут быть. Идем домой.

Зашумел плащ, под ногами Сигурда прошуршала солома. Стукнула дверь, и Уллины рыдания смолкли. Чья-то рука коснулась Брана.

— Идем, правда, — сказал Эйвинд, — идем к нам. Ну, ты чего? Она поправится, увидишь.

Бран вытер глаза и поднял голову. Эйвинд подал ему котомку и меч.

— Вот, батя принес. Оттуда… от конунга.

Бран взял вещи. Опустив взгляд, молча поднялся и пошел к двери. Эйвинд затоптал костер и, чертыхаясь в темноте, двинулся за Браном.

Часть третья Призрак

Глава 1

— Да. Я люблю ее, — промолвил Бран.

Они сидели в торце стола. Было темно. Перед ними горела плошка.

— Это правда, — Бран убрал руки от лица. Сигурд молчал и смотрел в огонь, по русой бороде ходили золотые блики. За пологом, поблизости, на лавке, мерцал неясный свет, шевелились тени и раздавались голоса. Бран услышал стон, вскочил, но Сигурд удержал его за руку.

— Погодь, — сказал он. — Не ходи туда, не надо.

Опустившись на прежнее место, Бран что есть силы стиснул зубы. Стон повторился.

— Пусти, пожалуйста! — взмолился Бран. Ярл покачал головой:

— Не гоношись. Мать знает, что делать.

— Я тоже… прошу тебя.

— Не сейчас. Потом пойдешь, а сейчас оставь, не мешай. Ты не в себе сейчас, а ей этого не надо. Пускай уснет… угомонится, успокоится маленько, и ты тоже успокоишься. А то она тебя увидит, плакать опять начнет. Погоди. Ладно?

Бран опустил голову.

— Арнор, принеси чего попить, сынок, — попросил Сигурд. Арнор встал и исчез во тьме за очагом.

— Ты знал, што она тяжелая? — спросил Сигурд.

— Нет. Не знал… ничего не знал. Не понимал ничего, как… как дурак. Она пыталась мне сказать, а я не понял, — Бран заслонил глаза ладонью. Сигурд ничего на это не ответил. Из-за полога раздался вскрик, а следом мучительный, протяжный стон. Голос Хелге ласково сказал:

— Уже все, уже все… тише, дочка. Вот так. Это клади сюда… поосторожнее!

— Мать говорит, што скинула она, — выговорил Сигурд.

— Знаю, — Брана снова затрясло. — Видел. Чтоб он сдох. Чтоб он сдох! Я его убью!

— Тише! — Сигурд наклонился вперед. — Уймись, можно ль так? Чего ж теперь-то, сделанного не воротишь. Боги дадут, поправится, будут еще дети у ней, она девчушка здоровая. И вот што я тебе скажу: к конунгу не лезь, понял? Не твое это дело, — Сигурд сдвинул брови. Серые глаза казались темными, лишь в глубине мерцало пламя.

— Да, не твое, усек? Ужо мы с ним сами разберемся, — рука ярла, лежавшая на столешнице, сжалась в каменный кулак. — Твое дело — сторона. Коль он от дочери отрекся, оно и лучше. Жалко, что я раньше его послушал, не надо было ее туда возвращать, ох, не надо было мне, дураку. Ну, ничего. Теперича она, стало быть, моя, и с концами. Я ж ей поболе, чем он, отец. Он, што ль, когда ее любил? Все орал только, да подзатыльники отвешивал. Ох, меня там не было. При мне бы разве он ее осмелился… вот так…

Из темноты возник Арнор. Поставил на стол кувшин и кружки и спросил:

— Мне уйти?

— Да, ступай, сынок, — ответил Сигурд. — Поди, ложись.

— Все равно не усну.

— Тогда к Эйвинду наведайся, отнеси им чего перекусить. Да глянь заодно, они не мерзнут ли там.

— Ладно, батя, — Арнор зашагал к двери.

— Вот. Попей, — ярл подал Брану кружку. — Квас. Бери, полегчает.

Бран залпом выпил все, что было в кружке, и понурил голову.

— Совсем, гляжу, ты спекся, — заметил Сигурд. — Хочешь есть?

— Нет.

— Ты нынче ел чего?

— Не… не помню.

— Ладно, опосля, — Сигурд вытер ладонью русые усы. — Ты мне вот чего скажи, сколько зим-то тебе, а?

— Семнадцать… почти.

— Арноров, стало быть, ровесник, — Сигурд тяжело вздохнул. — Ты ведь не из рабов, нет?

— Что вдруг! Я не ярл, конечно, но рабов у нас в роду не было. С чего ты взял?

— Так, интересуюсь.

Они замолчали.

— Говоришь, што любишь ее? — снова спросил Сигурд.

— Да. Да. Люблю, и… готов принять любое наказание, — у Брана дрогнул голос. — Я знаю, что виноват. Я не должен был… позволить с ней… этих отношений. Я знал, что она не для меня. Но я просто не смог… мы оба не смогли… это прекратить. Только она не виновата. Она не виновата! Это все я. Если захочешь нас наказать, наказывай меня. Ее не трогай. Я тебя прошу… пожалуйста.

— Я разве зверь? — ответил Сигурд. — Штоб я ее пальцем тронул? Да ни в жизнь. И тебе, слышь, я тоже ничего не сделаю. Кто же наказывает за любовь? К тому ж, она мне потом до смерти не простит. Она ведь, похоже, на костер готова за тебя. Нет, никто никого наказывать не станет. Другое дело, што… — Сигурд покрутил усы, а потом произнес:

— Ну, а, к примеру, об женитьбе ты задумывался?

Глотнув, Бран облизал губы:

— Не знаю. Я же ведь не… словом, я не ярл. И богатств у нас особых нету.

— Богатство дело наживное, — Сигурд помолчал. — Но, оно конечно, ты парень молодой, а ее собственный отец вон как опозорил, век не отмоешься теперь.

— Ей и не надо отмываться! — воскликнул Бран. — Она не виновата! Ты что, считаешь, будто я из-за этого… будто я ее теперь стану презирать? Да ведь она… я умереть за нее готов! Я люблю ее! Если надо, любого задушу, кто только скажет… По-твоему, ее это пачкает, то, что конунг с ней сделал? Да ведь он ее чуть до смерти не забил, а ты говоришь…

— Уймись, уймись, горячка. Экий, право… Я ведь так, проверить хотел. Так ты, стало быть, не против женитьбы?

— Разве я такое говорил?

— Мне так показалось.

— Нет. Я не имел этого в виду, просто не был уверен, что ты согласишься.

— Я-то? — Сигурд мягко усмехнулся. — Куда ж я денусь. И приданое дам за ней, как за собственной, слышь. Да так оно и есть, она ж мне дочь, коль родной отец от нее дважды отказался. Ты слыхал, што отец-то с ней сотворил?

— Это когда она маленькая была?

Сигурд кивнул.

— Да, слышал. Он ее выбросил, когда она родилась, — Бран скрипнул зубами.

— Выбросил, — ярл покачал головой, — истинно так. Как ее мать-то померла, конунг, слышь, был прямо не в себе. Шибко он покойницу любил, просто с ума по ней сходил, ну, и озлился. Девчушке-то, Улле, несколько часов было от роду, а он взял ее самолично, отнес к капищу и выбросил на морозе, на тряпке, как щенка. Никому ее трогать не велел. Я, слышь, и рабам своим такое делать запрещаю, — глаза Сигурда потемнели, — паскудство это, детей бросать. Ну, в голодный год — еще куда ни шло. Но конунг… штоб конунг — да такое… Я, когда воротился да об том узнал, чуть языка не лишился. Люди сказывали, што она, бедная, так кричала… так кричала… Хелге моя схватилась — и туда. Дружинников, што конунг поставил, поленом зашибла, но дитё отняла. У нас-то, слышь, у самих аккурат мальчонка тогда помер. Славный мальчоночка такой был, два дня только и прожил, у Хелге молоко еще даже не пропало. Ну, и принесла она ее, махонькую такую, будто воробышек, — Сигурд усмехнулся. — Крикливая сперва была. Оно и не мудрено. Замерзла, видать, оголодала, да и перепугалась, должно. Дети, они ведь все понимают, душа у всех одна, все жить хотят. А Улла-то — ух, как за жизнь хваталась! Сама кроха, ручонки крохотные, а меня за палец как уцепит — не отымешь ни за што. Глазастая была, хорошая… птаха моя. Зря вот только я поддался, к отцу в дом ее вернул. Разве ж это отец? Наказание одно… Так што, видно, моя она дочка. А раз моя, так мне и решать. Коли ты ее взаправду любишь, коль все правда, што ты мне сказал — бери ее, но смотри. Не обмани, гляди, и сам не обманись. Коль не уверен, так… лучше уж сейчас. А то, боюсь, если ты ее после вздумаешь бросить, не вынесет она.

— Я ее не брошу. Ни за что.

— Эх, хорошо бы так, — Сигурд вздохнул. — А то ее отец вон какого тарараму тут наделал, стыда не оберешься. Позору-то не побоишься, нет?

Бран вскинулся, но Сигурд его остановил.

— Погоди, не ерепенься. Ты молодой еще, не знаешь людей, как я. Поживешь с мое — увидишь. Не зря говорю. Люди глаза колоть ей станут, да и тебе тоже. Уж это обязательно. В открытую, конешно, остерегутся, но… Думаешь, ей мало поминали, што родной отец ее на снег выбросил? У-у, сколько она плакала, как мы приехали сюда! Дурни стоеросовые… Народ — он это любит, хлебом не корми, дай над кем покуражиться. И тебе многое придется выслушать при случае. Не побоишься?

— Плевать я на них хотел! — ответил Бран. — Пусть только посмеют! И вообще, мы здесь не останемся, я ее отсюда увезу. Тем более что она сама меня просила. Вот отец вернется, и уедем.

— Увезешь дочу мою? Што же, ладно. Может, так оно и лучше. Дай ей только оклематься.

Из-за полога опять раздался стон — и тихий, будто сквозь сон, голос:

— Бран… Бран…

Вскочив, Бран метнулся к занавеске и проскользнул внутрь.

Горели масляные плошки, широкие нары были устланы шкурами, а сверху — льняным чистым покрывалом. Улла лежала, закинув за голову руки, глаза светились горячечным огнем. Хелге сидела рядом, а Раннвейг забилась к стене. Когда появился Бран, Хелге нахмурилась и накрыла Уллу простыней. Он подошел, наклонился и взял Уллину ладонь, горячую и словно неживую. Вздрогнув, девушка переместила взгляд. Глаза расширились, когда она его узнала.

— Бран… — ее грудь резко поднялась. — Это… ты…

— Я, родная, — Бран присел на постель. — Конечно, я.

Она вдруг застонала. Губы по-детски искривились, а глаза наполнились слезами.

— Не уходи, — она вцепилась в его одежду. — Не уходи… пожалуйста, не уходи.

Бран припал к ней, и горячие руки обвили его шею. Она заплакала, Бран тоже. Просунув руку ей под голову, сказал:

— Я не ухожу. Не ухожу. Я никуда не уйду, я с тобой.

— Ребенок, — будто в бреду, шептала Улла. Ее дыханье опалило Брану кожу. — Ребенок умер… я ребенка потеряла… нашего с тобой… прости меня, пожалуйста… — она заплакала навзрыд. Бран до крови укусил себя за палец.

— Я знаю, — сказал он. — Знаю. Не плачь, родная, милая моя, голубка, не плачь. У тебя будут еще дети… много, вот увидишь, обещаю. У нас с тобой будет много детей.

— Но этот… этого не будет. Его же не будет… никогда…

Бран ничего не говорил, потому что знал: произнеси еще хоть слово — и разревется в голос. Он гладил девушку по лицу и волосам. Она горела, даже в темноте Бран видел на ее щеках лихорадочный румянец.

— Дочка, — сказала Хелге. — Тише, милая, не надо. А ты ступай, сынок. Ступай пока, она не…

— Нет! — Улла, как утопающая, вцепилась в Брана. — Нет! Не уходи, я не хочу! Нет! Нет! Не уходи! Не надо! Я боюсь! Не надо! Не надо!

— Оставь, мать, — посоветовал Сигурд, заглянув за занавес. — Пускай побудет. Ты все закончила?

— Да вроде.

— И ладно, идем тогда. Оставь их. Раннвейг, идем, доча, идем, ничего. Авось, оклемается, не убивайся так. Пошли.

Бран услыхал, как плачет Раннвейг. Услыхал вздох Сигурда, шорох занавески и осторожные шаги. Через несколько минут Улла немного успокоилась.

— Ты… меня еще любишь? — прошептала она. Голос был жалкий и дрожащий. — Ты… все еще любишь?

— Больше всего на свете. Я тебя безумно люблю. Безумно. Что ты… ну, что ты. Ты устала. Ты отдохни. Ложись, вот так.

— Ты останешься? — спросила она. Бран прижал к груди ее горячие руки:

— Останусь.

— И ты… не сердишься, что я… что я…

— Ш-ш-ш, — он коснулся губами ее губ, и она умолкла. Он сказал:

— Не думай о плохом. Все прошло. Теперь все будет хорошо. Закрой глаза… закрой, родная. Я с тобой. Я не уйду. Вот тут лягу, видишь? — Бран прилег рядом, с краю. Улла прижалась к его щеке пылающей щекой, ахнула и застонала.

— Осторожнее, не шевелись. Я никуда не денусь. Тебе не надо двигаться. Спи. Я тебя постерегу, а ты спи, голубка моя, — Бран укутал Уллу в покрывало, избегая касаться ее исполосованной груди.

— Ох… больно, — шепнула она. — Поговори со мной… очень больно… пожалуйста…

Слезы Уллы, горячие, как лава, обожгли Брану кожу. Он, задыхаясь, стиснул кулаки. Я все равно его убью. Убью, пускай чего хотят делают!

Он сказал:

— Мы тебя вылечим, и все пройдет. Ты выздоровеешь, а потом мы с тобой уедем. Помнишь, ты спрашивала, могу ли я на тебе жениться? Помнишь, родная?

Он ощутил, как она кивнула.

— Если ты не передумаешь, если этого захочешь, мы с тобой поженимся. Сигурд сказал, что он не против. Я все для тебя сделаю, все, чего попросишь. Только выздоравливай скорей. Я все для тебя сделаю. Все.

— Все-все?

— Все. Чего бы ты хотела?

— Ты… отвезешь меня… на море? Я моря не… видела. Отвезешь?

Бран вслушался в ее замирающий, гаснущий голос.

— Обязательно. Весной. Как снег сойдет, сразу и поедем.

— А ты… там был?

— Был. Правда, давно.

— Какое… оно?

— Огромное. Красивое. Там волны, вода шумит… вот так: ш-ш-ш… ш-ш-ш… Когда бывает шторм, скалы трясутся, даже страшно. На песке лежат ракушки и водоросли, и иногда еще янтарь. Он похож на солнце, застывшее солнце. Там, откуда я родом, говорят, что это кровь земли. Туда мы тоже поедем, если захочешь. Правда, это далеко, надо плыть на корабле. Это опасно, потому что на море бывают штормы.

— Я не боюсь…

— Я знаю. Ты такая смелая… Но зато я боюсь. Боюсь тебя потерять. Что я буду делать без тебя? Куда денусь?

— Тебе будет… жалко?

— Жалко. Очень жалко. Мне без тебя… мне всей земли не хватит. Мне будет очень жалко. Поэтому ты должна выздороветь, слышишь? Обязана. Ты мне нужна.

— Я… я постараюсь. Только… помоги мне…

— Я помогу. Я буду здесь, с тобой, и помогу. Никому не дам тебя обидеть, ни одному человеку на свете. Ты закрой глаза. Вот так… и спи. Представь себе море, такое синее, и небо синее, и солнце в небе, и корабль, большой, как дом… и мы с тобой на этом корабле. Поплывем на запад, через океан, до той страны, где я родился. Она красивая, очень красивая, большая, на огромном острове. Там есть горы, озера, реки, и люди там красивые. Если захочешь, мы сможем там остаться. А не захочешь — мир большой, мы себе найдем место, и у нас с тобой все будет. А теперь спи. Я тебя возьму за руку, вот так… и никуда не отпущу. Тебя никто у меня не заберет, никто и никогда. Я на все готов, чтобы только ты жила. Я тебя никому не отдам, даже Богу. Спи, дорогая, у нас все будет хорошо.

Улла не отвечала. Стала дышать ровней и реже. Некоторое время Бран еще говорил, а потом умолк и молча лежал, слушая ее дыхание.

Под утро он уснул.

Глава 2

Им всем казалось: Улла умирает.

Четвертый день она лежала без сознания, горела так, что обжигало руки, металась в нескончаемом бреду. Хелге и Бран не отходили от нее, почти не спали, не могли понять, что происходит. Ее раны не воспалились, наоборот, они быстро заживали. Огонь, сжигавший Уллу, шел не снаружи — изнутри, и никто не знал, как с ним бороться.

Бран не выходил из дому. Мир для него вдруг сузился до Уллиной постели. Появлялись разные люди, что-то спрашивали, он что-то отвечал и тут же забывал об этом. Дни, ночи напролет сидел подле Уллы, не мог ни есть, ни спать, не мог заставить себя отойти от девушки. Стал, точно безумный.

Между тем Венделтинг кипел. Сигурд выставил охрану вокруг своего двора. Ярл до поры хранил молчание, конунг тоже, хотя большинство гадало, когда же наконец он потребует выдать ему Уллу. Все ждали войны. Войны пока что не было.

И еще все ждали Видара.

Он появился на пятые сутки. В сопровождении Эйвинда и двух дружинников переступил порог. Было немного за полдень, и снаружи еще не начало смеркаться.

— Всем здравствовать, — промолвил Видар.

— И тебе того, — отозвался Сигурд. Сидя рядом с ним, Бран увидел, как ладонь ярла легла на рукоять меча.

— Я без оружия, — Видар развел руки в стороны, — они меня проверили.

Эйвинд кивнул:

— Да, батя. Чисто.

— Што же, — сказал Сигурд, — тогда проходи.

Видар, не торопясь, вошел, подсел к столу. Бран встретил его взгляд. Видар молвил:

— Сестру пришел проведать. Как она?

— Худо, — ответил Сигурд. — Пятый день уже в беспамятстве лежит.

Видар помолчал. Бран опять поймал его взгляд.

— Где? — спросил Видар.

— Тут, — Сигурд указал на полог.

Пауза.

— Можно? — Видар повернулся к Сигурду. Ярл нахмурился, посмотрел на Эйвинда, потом на Брана. Эйвинд подошел к самому столу.

— Думаете, я ее убить явился, что ли? — озвучил их сомненья Видар. — Я что, по-вашему, на папашу своего похож? Ну, нет, если я кого и убью, то это будет не она, — глаза Видара скользнули по Брану. Сигурд это, кажется, заметил.

— Што же, ладно, — отозвался он, — пойди к ней, только не тормоши. И без того ей худо.

— Мозги у меня, родич, покуда есть, — Видар, усмехнувшсь, встал, — еще соображаю.

Он подошел к пологу и, откинув, исчез внутри. Скрипнули нары.

— Колдун, — позвал Видар. — Эй, колдун! Бран, что ли? Иди сюда.

Бран поднялся. Сигурд поймал его за руку.

— Ты это, — в полголоса сказал он, кивнув на полог, — поосторожней с ним. Вон он как на тебя косится… ты гляди! Ежели чего, мы рядом будем. Не хватало еще, штоб он тебя у меня в дому прирезал. Поди, знай его, волчару этого. Слышишь, ай нет?

— Слышу.

— Поостерегись.

Видар сидел на нарах. Когда Бран вошел, он мельком обернулся, но ничего не сказал. Протянув руку, коснулся Уллиного лба.

— Ого, — промолвил он. Бран смотрел ему в затылок.

— Садись, колдун, — велел Видар. — Не торчи за спиной. Поганая привычка!

Бран сел в ногах постели.

— Горячая она, — заметил Видар. Огонек серебрил его зрачки. — Я слыхал, бил он ее. А?

— Да, — ответил Бран.

Видар посмотрел ему в глаза. Потянув, снял с Уллы покрывало. Ноздри Видара раздулись, на щеках дернулись желваки. Он вернул одеяло на место, укрыл сестру до подбородка и коснулся ее щеки. С губ девушки сорвался шелестящий стон.

— Узнаю птицу по полету, — Видар зло ощерился. — И ведь, как назло, меня в поселке не было. Ну, а ты, колдун? Ты был?

— Был.

Они смотрели друг на друга. На лице у Видара застыло ледяное бешенство.

— Так какого ж хрена, колдун? Какого хрена?! Чего ж ты ему это позволил?!

— Он меня не спросил. Скрутил… и смотреть заставил.

— Какой ты после этого колдун? Или твоего колдовства хватает только девку обрюхатить? Так, что ли?

Бран опустил голову:

— Выходит, так.

Похоже, Видар удивился. Наверное, он ждал возражений, крика или ссоры — но Бран молчал.

— Значит, это тоже правда? — спросил Видар. — То, что она беременная была?

— Да. Правда. Это правда.

— Повезло тебе, колдун. Уж теперь-то ребеночек — тю-тю. Так, что ли?

Вскинув голову, Бран скрипнул зубами.

— Слушай, Видар. Если ты убивать меня пришел, идем на двор. Возьмем мечи — как люди. Но так-то зачем? Я же… я же… я ведь не животное! Это был мой ребенок, ясно? Мой! И твою сестру я люблю. Все это было не просто так, не просто… траханье в сарае. Пойми ты, я люблю ее! Я бы все отдал, чтобы только она… чтобы только… Я не знал, что она беременна. И я вовсе не радуюсь, что теперь все так… Если хочешь меня убить — пойдем. Я бы сам себя с радостью убил. Хочешь убить, убей, только в душу не плюй, там и без тебя уже хреново, можешь поверить. — Бран отвернулся. Видар произнес:

— Да-а, прищучило, видать. Так чего, любишь ее, говоришь?

— Люблю.

— А она тебя?

— Она? Больше, чем я того заслуживаю. Все это произошло из-за меня. Она меня спасала.

— Ты — ее, она — тебя. Романтика. Ты из-за нее Хилдира зарезал… а? Так?

— Да. Случайно.

— Ну-ну. Все мы так, случайно. Случайно родились, случайно и помрем. Жалко Хилдира. Хотя — туда и дорога. Болтливый был, болтал много. Если б не ты его, то я, или вон Эйвинд. Шибко Уллу покойник ненавидел. Ну, да шут с ним. Как с тобой-то быть прикажешь?

— Твое дело, — устало отозвался Бран. — Мне уже все равно.

— Так-таки и все равно, колдун? А помнишь, чего я обещал? Насчет типа, из-за которого она попадет в беду? А тут, колдун, она не просто залетела. Тут беда похлеще будет. Чего молчишь-то?

— Слушаю.

— Все слышал?

— Да.

— Ну, так отвечай.

— Ты вопроса не задал.

Видар усмехнулся:

— Ладно, слушай вопрос. А вопрос совсем простой: если я тебя убью, моей сестре от этого будет хорошо, иль худо?

— Боюсь, что скорее худо.

— Это — раз. Вопрос второй: вот она очнется, с божьей помощью, а тебя-то и нет, одна могилка. Она чего тогда сделает?

— Не знаю.

— Нет? Ну, может, я знаю. Из того, что мне тут порассказали люди добрые, я так думаю, колдун, она руки на себя наложит. Вот она чего сделает. Это — два. Вопрос третий: мне это надо? Ответ: нет. Мне это не надо. И тогда вопрос четвертый: делать чего будем? Чего будем делать-то, колдун?

Бран стиснул ладони:

— Когда она придет в себя, я на ней женюсь. Вот мой ответ, другого нету, уж извини.

Видар свистнул:

— Ого, размахнулся! Неплохо, на конунговой дочери.

— Конунг сказал, что она ему больше не дочь.

Видар ощерился, как пес, и сказал, плюясь словами:

— Вот гнидятина. Свинья, и хрюкает! На него похоже. Его бы воля — он бы нас всех перед честным народом нагишом во дворе насмерть запорол, кроме этой его суки. Ну, я ему устрою. Он у меня завоет, ничего. Что ж, колдун, раз так, то ладно. Насрать на него, правильно, женись, я согласие даю. Как я понял, Сигурд тоже. Пусть девчонка хоть порадуется, и я заодно порадуюсь, на его рожу посмотрю. Вот потеха будет! Да не бойся, ничего он вам не сделает. Он Сигурда до смерти боится, шагу без него, козел, не ступит, обосрется раньше. Ну, и я тоже погляжу, чтоб никто вас не трогал. Уж я погляжу… я так погляжу… Женись на ней, колдун. Молодец, очень хорошо, — Видар подмигнул. Глаза блестели, а по лицу блуждала злорадная усмешка. Бран не ответил. Видар встал.

— А кстати, — молвил он. — Я тут слыхал про Кнуда. Видишь? А я тебе говорил. Жопой чувствовал, его поганых лап все дело!

Видар помолчал, потом вдруг добавил:

— Ну, и семейка у нас, а, колдун? Не страшно тебе, нет? — в голосе прозвучала невеселая усмешка. Повернувшись, он исчез за пологом.

К вечеру Улле стало совсем худо.

Сигурдова семья собралась в доме. Сам Сигурд с сыновьями отправился в капище, приносить за Уллу жертву. Хелге и другие женщины с ними не пошли. Наступила ночь, да только никто и не думал ложиться. Детей услали в соседний дом, остались одни взрослые.

Бран и Хелге сидели возле Уллы. Она словно плавилась, таяла в жару, у нее шла носом кровь. Раннвейг скорчилась в ногах постели, опухшая от слез. Рабыни сновали туда-сюда, приносили то воду, то травы, то чистые тряпки. Уллу завернули в мокрую простыню, Бран то и дело прикладывал снег к ее вискам. Кроме этого, делать ему ничего не оставалось. Он давно уже испробовал все, что знал.

Среди ночи вернулся Сигурд. Полог был отдернут, и ярл возник около постели. Взяв табуретку, присел рядом.

— Што? — спросил он.

— Все то же, — сказала Хелге.

— Не легше?

— Нет, — ответила она. Все эти дни Хелге не спала. Ее лицо словно истончилось, вокруг глаз легли темные круги, возле рта прорезались морщины. — Плохо… боюсь, не дотянет до утра.

Раннвейг зажала рот рукой. С рыданиями стала валиться ничком на нары.

— Тише! — велела Хелге. — Не шуми. Не мешай ей. Эйвинд, уведи сестру.

Эйвинд молча поднял девочку и, как младенца, понес прочь. Арнор продолжал стоять. Он был бледен, и губы прыгали. Сигурд вытер глаза ладонью. Нагнулся к Улле.

— Што ж ты, доча, — прошептал он. — Ты уж давай, того, постарайся. Ох, горячая какая, боги… Давай, доча, давай, птаха моя. Молоденькая еще, помирать-то. Мы все тебя просим. Верно, мать? Вот мы тут все собрались… Чего там хорошего? — он махнул рукой в пространство. — Туда ты еще поспеешь. Ты лучше с нами тут побудь, с нами-то интересней, веселее, — наклонившись, Сигурд поцеловал Уллу в лоб. — Постарайся, доченька, нам тут без тебя будет шибко грустно. Постарайся, родимая моя.

Арнор вдруг громко разрыдался и бросился прочь. Рядом тут же заголосила женщина, за ней другая… Хелге вскочила на ноги.

— Молчать! — приказала она. — Хватит! Замолчите, вы все! Тихо!

Они подчинились. Повисла тишина. Сигурд закрыл лицо руками. Подойдя к столу, Хелге напилась из кувшина. Налила воду в кружки, потормошила мужа за плечо и сунула кружку ему в руки. Подобравшись к Брану, который сидел, вжимаясь в стену лбом, Хелге заставила его повернуться и почти силой напоила.

— Ночь выдержишь? — спросила она.

Бран кивнул.

— Тогда поди, выйди на воздух. Выйди, выйди, полегчает. Подыши маленько, лица на тебе нет.

Бран слез с кровати. Улла не шевелилась, казалась неживой. Лишь грудь вздымалась… опускалась… снова вздымалась, опускалась снова: медленно, тяжко, вверх… вниз… вверх… вниз — как тогда. Как у Харалда Лося.

Бран помчался к двери и выскочил наружу. Сделав несколько шагов, остановился. Серп месяца глядел ему в лицо. За сараями светил костер, было холодно и тихо. В черной пропасти неба горели ледяные, недосягаемые звезды.

— Господи, — сказал Бран. — Господи. Сделай, чтоб она не умерла. Сделай, чтоб не умерла. Прошу Тебя. Пожалуйста. Зачем она Тебе, оставь ее здесь. Когда-нибудь Ты все равно ее получишь. Какая Тебе разница, ведь Ты великий, для Тебя что день, что год. Позволь ей жить, прошу Тебя. Не забирай ее у меня! Не забирай ее…

— Кто здесь? — окликнул дружинник, выходя из-за угла, и Бран замолчал. Воин приблизился. Узнав его, промолвил:

— А-а, это ты, колдун… Ну, чего там?

Бран опустил голову и пошел обратно в дом.

Когда он воротился, все было по-прежнему. Тот же тусклый свет напольных ламп, приглушенные голоса и каменная фигура Сигурда. Постель Уллы, сплошь, будто алтарь, уставленная маленькими светильниками. Улла в их колеблющемся свете, неподвижная, в ореоле темных растрепанных волос. Закрытые глаза, обведенные кругами. Запекшиеся губы. След крови на щеке. Хелге с чашкой снега.

— Иди, помоги мне, — сказала она. Подала Брану мокрую тряпку. Опустившись на нары, он приложил ткань к Уллиному лбу.

Они работали всю ночь, словно заведенные. Дом уснул, даже Сигурд задремал в кресле возле очага — а они все не ложились. На улицу — снег — назад к постели — за водой — снова к постели — снова на улицу за снегом… Бран уже не знал, на каком он свете. Порой он даже не понимал, что происходит, все словно подернулось серой пеленой.

На рассвете он проснулся.

Открыв глаза, Бран уставился в пространство. В первый миг не мог ничего вспомнить, потом его окатило паническим страхом.

(…Улла…)

Сев, он нашел себя на нарах возле Уллы. Хелге спала у них в ногах. Светильники все еще горели, но в оконце под крышей уже пробивался мутноватый свет.

Бран поглядел на Уллу. Подполз поближе, прислушался… Она дышала. Он коснулся ее лба. Лоб был мокрым, пот заливал виски, Бран заметил капли пота на маленьком носу. Еще не веря, снова дотронулся до девушки. Так и есть. Лоб был мокрым и чуть прохладным. Жар исчез, будто его рукой сняло.

Улла вдруг глубоко вздохнула, ресницы дрогнули, и глаза открылись. Сначала она смотрела, не узнавая, потом едва заметно улыбнулась.

— Ох… руками двинуть… не могу, — прошептала она.

— Это ничего. Это простыня. Сейчас, — Бран осторожно высвободил ей руки.

— Хо… холодно, — сказала она. — До чего холодно… тут…

— Господи, простыня-то мокрая, — Бран развернул на Улле простыню и, переложив девушку на шкуры, закутал в одеяло.

— Что у тебя болит? — спросил он. — Что?

— Ни… чего…

— Совсем ничего?

Она покачала головой:

— Я только есть хочу… и по тебе… страшно соскучилась.

— Ты хочешь есть?! Правда?!

— Хочу, — она все улыбалась. — Я такая голодная… просто как… собака.

— Это хорошо! Хорошо! Погоди, я сейчас! — он подался было прочь, но она удержала его за руку.

— Сначала… поцелуй.

Бран встал на колени на постель, наклонился и поцеловал Уллу в губы: раз, другой и третий. Провел ладонью по щеке.

— Ты мокрая. Ох, что же я, надо Хелге разбудить.

— Куда ты?

— Сейчас. Сейчас. Чем же я буду тебя кормить? Того, что тут есть, тебе нельзя. Сейчас все сделаем.

Бран осторожно потряс Хелге за плечо. Она вскинулась и села.

— Что? — она зашарила вокруг себя глазами. — Что такое?!

— Посмотри, — Бран отодвинулся, и Хелге увидала Уллу. Всплеснув руками, вскочила с нар.

— Услыхали боги нас, — пробормотала женщина. — Услыхали все-таки… доченька моя, — она бросилась к Улле, обняла, потом сказала, выпрямляясь:

— Так. Ты пить ей уже давал?

— Нет еще, — Бран все не мог отвести от Уллы взгляда. Она тоже смотрела на него и тихо улыбалась.

— Чего ж ты? — укорила Хелге. — После налюбуешься. Ладно, сиди уж, я сама.

Она пошла к столу, а по дороге толкнула Сигурда:

— Вставай, соня, все проспишь.

Сигурд поднял голову, моргая сонными глазами.

— Это ты, мать? — он выпрямился и провел ладонью по лицу. — Да што…

— Дядечка, — позвала Улла. — Иди сюда.

Сигурд вздрогнул. Вскочил с места, опрокинув стул, подбежал к постели. Улла улыбнулась и сказала:

— Доброе утро.

— Доча, — Сигурд опустился на колени, взял ее руку. — Птаха… очнулась. Ох, боги… — он сгреб ее и прижал к себе. Улла обняла его за шею.

— Тише ты, скаженный! — рассердилась Хелге. — Спятил, не иначе! Ты чего? Угомонись! Душу ей хочешь вытрясти? Отпусти немедля!

Сигурд уложил девушку на постель. Он сделал это так осторожно, будто она могла разбиться. Вытер глаза и промолвил, улыбаясь:

— Твоя правда, мать, твоя правда. Смотри-ка, очнулась, а? Болит чего, дочка?

— Нет…

— Нет? — Сигурд коснулся Уллиного лба. — А чего мокрая такая? Чего она мокрая-то, мать?

— Жар из нее вышел, вот и мокрая, — возясь у стола, сказала Хелге. — Так и должно быть. Ну, ничего, счас мы ее напоим. Есть-то будешь, дочка, или как?

— Буду… — прошептала Улла. Сигурд так и подскочил.

— Слышь, мать? Будет! — вскрикнул он.

— Слышу, слышу, — Хелге, улыбаясь, покачала головой. — Вот ведь скаженный.

От Сигурдова крика на скамьях зашевелились люди, поднялись растрепанные головы, встревоженные, заспанные лица. Сигурд встал.

— Очнулась! — с победным видом объявил он. — Все слышали? Очнулась она!

— Да уж слыхали, — сказала Хелге. — Не ори. Орешь — прям мертвого разбудишь.

Она опустилась на край постели с большой кружкой в руках.

— Ну, вот, — Хелге деревянной ложкой помешала в ней. — Вот и ладно. Вот и хорошо, давно бы так. Бран, сынок, подыми ей голову… тише, тише, осторожней. Пей, дочка, помаленьку. Арнор, отойди со света. Да не лезь с ручищами, ты чего это? Потом, вот она напьется…. Не спеши, дочка, а то откусишь ложку-то. Ну, вот, пошли смеяться. Нету ничего смешного. Пей, дочка, пей.

Хелге поила Уллу с ложки, как ребенка. Голова девушки лежала у Брана на коленях. Женщины столпились около постели, Арнор, улыбаясь, сидел в ногах. Улле было трудно. Она задыхалась, держала Брана за руку, пила так, будто разучилась это делать.

Потом она отвернулась и закрыла глаза. Ее грудь тяжело вздымалась.

— Што она, мать? — встревожился Сигурд.

— Устала, вот и все, — сказала Хелге — и велела Арнору:

— Поди, разбуди Раннвейг, а то потом мне месяц не простит. Поди, поди.

Хелге встала:

— За работу. Воду грейте, надо болезнь с нее смыть, не ровен час, воротится. Тащите дрова. Шевелитесь вы, заснули? Ты иди, отец, и мужиков всех забери, не вашего ума то дело. Да поставь сторожа у двери, чтоб кто часом не вломился.

Хелге повернулась к Брану.

— И ты ступай, сынок, — улыбнувшись, молвила она, — отдышись, а то и сам заболеешь, вон, серый весь. Погуляй, теперь уж можно. Поди, поешь чего.

Бран посмотрел на Уллу.

— Уходишь? — прошептала девушка.

— Пусть пройдется, — сказала Хелге. — Ему надо.

— Вернешься? — огромные глаза неотступно глядели Брану в лицо.

— Конечно, искорка, вернусь очень скоро. Я теперь никуда от тебя не уйду. Все время с тобой буду, еще надоем тебе.

Улла не ответила, лишь прерывисто вздохнула. Глаза стали еще больше.

— Я вернусь, — сказал Бран, — обязательно. А теперь я пойду. Ладно? Ты меня пустишь?

— Иди, — Улла опять вздохнула. — Только… я тебя очень жду, не забудь.

— Я не забуду. Не забуду. Что ты, конечно нет.

Женщины, побросав работу, глазели на обоих, а Бран все стоял, все медлил. Вздрогнул, когда ладонь Хелге коснулась его плеча.

— Ступай, — сказала Хелге. — Ступай, ничего. Я позову, когда закончим.

На улице было светло. Бран постоял, вдыхая холодный воздух. Он и вправду ощущал себя больным. В голове мутилось, изнутри он был натянут, как струна: лишь дерни — и порвется. Сердце больно ударяло о ребра.

Ступив два шага, Бран осел в сугроб. Закрыл глаза руками. Попытался унять свою внутреннюю дрожь, но она не отпускала. Подкатила к горлу, и с губ сорвался стон. Глаза наполнила кипящая вода. Он снова застонал, корчась, как от боли, и упал лицом в сугроб. Пальцы судорожно сжались. Слезы хлынули из глаз.

Он рыдал, теряя сознание, зубами вцепившись в руку. Рыдал до исступления, до черноты в глазах, до воя. До того, что перестал чувствовать себя. Рыдал — и не мог остановиться. Ничего не слышал, лишь шум крови, ничего не видел, только темноту. Даже когда чья-то рука принялась теребить его за плечо, он не сразу среагировал.

— Ты чего?! — вскрикнул знакомый голос. — Ты чего?! Эй, ты чего?!!

Бран поднял голову. На него смотрел Грани.

— Ты чего? — спросил он. — Чего?! Что… она…

Бран попытался ответить, но только коротко и глухо застонал.

— Что?! Говори же!! — Грани встряхнул его за плечи. Зубы Брана клацнули.

— Нет, — хрипло выдавил Бран. — Нет, она… очнулась, просто… просто я… о-ох…

Он снова затрясся, замычал, хрустя зубами, пытаясь загнать рыдания вовнутрь, но не удалось. Он заревел, как пятилетний. Точно сломанная кукла, начал валиться вперед. Грани схватил его и обнял.

— Ничего, — сказал он. — Ничего. Бывает, плачь. Плачь. Это бывает.

Хлопнула дверь, раздались голоса, острый хруст снега… Шаги остановились подле них, и Бьорн Харалдсон промолвил:

— Чего это он? Улла же вроде не того…

— Отстань, — одернул Грани. Бран заслонил лицо и отодвинулся. Несколько раз вздохнул. Слезы кончились, словно иссяк источник. Он ощутил себя пустым и легким. Убрав руки, увидел Бьорна Харалдсона, Эйвинда и еще двоих. Рядом сидел Грани, бледный, будто полотно, с резко проступившими на щеках веснушками.

— Уже все? — тихо спросил Грани. Бран кивнул.

— Идем, — Грани встал со снега. Бран тоже встал, неловко, как больной. Пошел за Грани, стараясь не глядеть по сторонам.

— Вон как, — пробормотал Харалдсон. Эйвинд промолчал. Все вместе они вошли в соседний дом.

Бран оставался там до тех пор, покуда Хелге не разрешила ему вернуться.

Глава 3

Он проснулся только через сутки.

Открыв глаза, нашел себя лежащим возле Уллы. Она, кажется, спала. Бран сел. Он был без рубахи, без пояса, босой. Взъерошив себе волосы, зевнул, пытаясь понять, который теперь час. Полог оказался задернут, в доме стояла тишина, около постели сонно мерцал светильник.

Наклонившись, Бран заглянул девушке в лицо. Она дышала совсем неслышно, длинные косы, аккуратно заплетенные, лежали поверх одеяла.

Спустив ноги на пол, Бран осторожно встал и взглядом поискал свою одежду, однако не нашел. Отодвинув полог, выбрался наружу.

Пол был ледяной, и босые ноги немедленно закоченели. Он подошел к столу, взял кувшин и стал жадно глотать холодную воду. Напившись, огляделся. Стояла полутьма, лишь в оконце под крышей пробивался серый свет. Значит, теперь день. Интересно, сколько же я дрых? Черт, холодно… куда они мое барахло дели?

— Есть тут кто? — негромко позвал он. — Эй, кто-нибудь.

За пологом раздался шорох, и Уллин голос произнес:

— Ты где?

Бран отдернул занавеску. Приподнявшись на локте, девушка смотрела на него.

— Я тебя разбудил, — Бран вскарабкался на лавку.

— Я и не спала.

Он подобрался ближе и осторожно обнял Уллу:

— Неправда, еще как спала.

— Ничего похожего… сам дрых, как сурок, — по голосу он слышал, что Улла улыбается. Он тоже улыбнулся и поцеловал ее в висок.

— Какая вредная.

— Сурок.

— Пить хочешь?

— Хочу.

— Сейчас, — Бран принес ей воды. Улла попыталась сесть, и он помог. Она взяла кружку обеими руками. Покрывало соскользнуло, Бран увидал на ее коже следы кнута. На плечах и на груди не было живого места. Все уже зарубцевалось, но он понимал: следы останутся надолго. Длинные уродливые полосы тянулись по ее спине. Он прикусил губы.

— Я некрасивая теперь, да? — тихо спросила она.

Он обнял ее, стараясь не причинять боли, и шепнул в ухо:

— Ты самая красивая на свете. Я так тебя люблю.

— Правда?

— Правда. Я очень боялся, что ты умрешь. Едва не спятил.

— Бедный мой… да, мне говорили.

На своих волосах он ощутил нежное касание.

— Я боялась, что ты больше и смотреть на меня не захочешь, — она прижалась лицом к его плечу.

— Разве я могу? Я только на тебя бы и глядел. Любимая моя, я так счастлив, что ты очнулась. Тебе больно?

— Нет… уже почти что нет. Вот только… только… — она замолчала.

— Что? Не бойся, скажи, ты можешь мне сказать. Что такое, а? Что?

— Внутри… болит у меня, — тихо молвила она.

— Здесь? — Бран положил ладонь ей на живот. — Да, родная?

— Да… и вот здесь тоже, — она коснулась своей груди: там, где сердце. Бран снова привлек девушку к себе.

— Это пройдет. Пройдет, — уверил он. — Вот увидишь. Обязательно.

— Не знаю…

— Нет, нет, это пройдет. Я буду рядом. Все пройдет.

— Ребенок умер. Он умер, понимаешь?

— Я знаю. Знаю. Ничего. У тебя еще будут дети. Будут обязательно.

— Другие…

— Что же делать, родная, голубка моя, что делать.

— Зачем же они так… он же им ничего не сделал, он еще даже не родился… зачем они его… зачем они…

— Ш-ш-ш, не надо, не надо, тише. Тише, детка, тише… У тебя будет много детей. Много-много, вот увидишь.

— Он меня выбросил на снег… и моего ребенка тоже… моего ребенка…

— Милая моя, дорогая, любимая, ну, не надо, ну, не плачь, не мучай себя, родная. Успокойся, не надо. Мы с тобой уедем. Он больше ничего тебе не сделает. Ничего. Никогда. Клянусь. Я не подпущу его к тебе, умру, не подпущу. Я так тебя люблю, не плачь же, у меня сердце разрывается. Я увезу тебя отсюда. Он ничего тебе не сделает, родная моя, ничего.

— Хотел бы я посмотреть! — сказал снаружи голос Видара.

Дернувшись, Улла обхватила Брана руками.

— Он тебя убьет! — зашептала она. — Убегай! Убегай, скорее!

— Не бойся, искорка, — Бран накинул ей на плечи покрывало. — Он ничего не сделает.

— Вот еще! — промолвил Видар. — Ну, зайти-то можно?

— Заходи, — ответил Бран.

Видар показался из-за полога, и Улла, дрожа, заслонила собою Брана. Видар сухо усмехнулся.

— Да не бойся, сестра, — он сел, и Улла откачнулась. — Ничего я твоему милому не сделаю. Он что, тебе еще не говорил?

— Я не успел, — Бран повернулся к Улле. — Ты ложись. Он ничего не сделает. Скажи ей, Видар.

— Верно, — отозвался тот. — Наоборот, мы тут тебя решили за колдуна замуж выдать. Если, конечно, ты не против. Но, похоже, нет. А?

Улла промолчала. Откинулась на шкуры, прижимаясь к Бранову плечу, и перевела дыхание. Бран взял ее за руку.

— Не против, нет? — Видар снова усмехнулся.

— Не… нет…

— Ну, и хорошо, — Видар подмигнул. — Смотри, я тебе чего принес-то, — он полез себе за пазуху, вынул яблоко и протянул Улле. — Вот, это тебе. Бери, сестра.

Улла растерялась. Смотрела на брата так, точно видела его впервые.

— Не отравленное, — хмыкнул тот. — Бери, не бойся.

Улла несмело взяла яблоко. Видар задержал ее ладонь.

— Все руки ей располосовал, — его ноздри раздулись. — Искромсал всю, пес.

Он выпустил ее пальцы. Улла прижала яблоко к груди.

— Спасибо, — сказала она. Тот повел плечами. Гримаса бешенства уже ушла с лица, и туда вернулась прежняя усмешка.

— Да не за что, — ответил Видар, — на здоровье.

В его глазах дрожало пламя. Он произнес:

— Я тут слыхал, чего вы говорили, — он обвел их взглядом. Улла опустила глаза, а Бран смутился.

— Ты, сестра, не бойся, — сказал Видар. — Близко этот пес к тебе не подойдет. Пусть только посмеет! А что с ребенком твоим так вышло — жалко, конечно, да ничего, там и ребенка-то еще не было, жалеть нечего. Ты девка молодая, здоровая, красивая, и колдун твой видный парень. Целое войско наплодите, надоедят еще. Как визжать начнут, из дому убежите, — Видар усмехнулся. — Ничего. Ты это, не бери в голову. Этот ублюдок, он свое получит, вот увидишь, получит все сполна. А ты наплюнь. И ты, колдун, тоже. А если кто тебе, сестра, попробует чего сказать, поминать начнет, ну, про то, что там случилось, так ты мне говори. Говори, не бойся, ясно? Я им охоту отобью языки распускать. Я им… — он стиснул кулаки, на вике набухла жила. Улла крепче прильнула к Брану. Видар это, кажется, заметил. Кулаки разжались, и он проговорил:

— Кстати, колдун, Сигурд тебя в соседнем доме ждет.

— Зачем?

— В капище идти собрался, богов благодарить. Все идут. Пойдешь, или опять побрезгуешь? — Видар прищурил прозрачные глаза. Бран нахмурился.

— Я не брезгую, и никогда не брезговал. Просто по моей вере запрещено чужим богам жертвы приносить, вот и все.

— Хорошая у тебя вера, колдун, главное, экономная. Ну, так идем, своему богу принесешь, какая разница? Мы люди не гордые, к чужим богам почтение имеем, нам это не мешает. Так пойдешь? Люди ждут.

— Пойти — пойду, — отозвался Бран. — За приглашение спасибо.

— А не на чем, колдун, — Видар поднялся. — Ты же мне теперь вроде родственника, а Сигурду — как зять, — Видар, хмыкнув, покрутил головой.

— Это ж надо, — молвил он, словно удивляясь удачной шутке, — колдуна в зятья заполучили, да еще и чужеземного.

Он вышел, откинув полог. Шаги прошелестели по проходу, и стукнула дверь. Улла подняла глаза.

— Я так боялась, что он… — она умолкла. Бран склонился к ней:

— Ты бледная.

— Я испугалась. Боялась, он тебя попробует убить.

— Видишь, все обошлось.

— Это… это он назло отцу. За то, что отец… — ее губы вздрогнули. Бран поспешно обхватил девушку руками.

— Не все ли нам равно? Не думай о плохом, все наладится. Я позову сюда кого-нибудь.

— Зачем?

— Не хочу, чтоб ты была одна. Кого позвать? Может, Раннвейг?

— Да. Да, позови Раннвейг. Если ты ее найдешь.

— Найду. Только раньше я свою одежду найти должен. Не пойму, куда все задевалось.

— Башмаки твои под лавкой, и пояс тоже, и меч. А рубаху Хелге велела постирать. Ты возьми другую, вон, в сундуке.

— Где? — не понял Бран.

— Отдерни полог… Вот так. Теперь иди. Нет, не туда, к стене. Вон сундук, видишь? Да что ж ты… Видишь, нет?

— Этот, что ли?

— Этот. Открой. Вынь, что там есть, дай погляжу. Ох, боги, эту не бери, это дядина, ты в ней утонешь. Ай, какой смешной, сними, ты что… А эта лучше, возьми пока.

Бран оделся.

— Иди сюда, — позвала Улла.

Он подошел, застегивая пояс.

— Расчешись, — ласково сказала девушка. — Ты лохматый.

— Хорошо. Ты не будешь здесь скучать?

— Буду.

— Хочешь, не пойду?

— Нет, иди. Пойди. Ты дяде нравишься, не надо его обижать. Только возвращайся скорей.

— Конечно.

Они поцеловались.

— Иди, — сказала Улла.

— Иду.

— Иди же…

— Иду, голубка. Не скучай. Я только отыщу Раннвейг. Не грусти, ладно?

— Я стараюсь…

— Я тебя очень люблю.

— Я тебя тоже, очень-очень. Что же ты? Иди, они ведь ждут.

— Иду, — Бран зашагал прочь, не оглядываясь.

В святилище отправилась половина Сигурдова клана, Видар с десятком друзей присоединился к ним. Вместе они напоминали маленькое войско. Все были вооружены, даже женщины. Сигурд, его сыновья, Бран, Харалдсоны и Видар шагали впереди. На подходе к капищу они увидали группу воинов, которые стояли прямо на дороге, а впереди был конунг.

— Вон они стоят, — заметил Эйвинд.

— Вижу, — Сигурд чуть замедлил шаг. Его отряд сомкнулся, ладони легли на рукояти мечей.

— На рожон не лезть, — Сигурд обвел свою дружину взглядом. Задержал глаза на Бране.

— Слыхал? — сказал ярл. — Помни, што я тебе говорил. Твое дело — сторона. Мы сами разберемся.

Сигурд двинулся вперед, а за ним все остальные. Они молча шагали по широкой утоптанной тропе, был слышен только топот ног, лязг оружия да громкое дыханье.

Не дойдя до людей, застывших впереди, четырех-пяти шагов, Сигурд остановился и в упор посмотрел на конунга. Тот ответил таким же взглядом.

— Куда это вы собрались? — растолкав воинов, конунг выступил вперед, откинул плащ. На поясе красовался длинный меч в ножнах.

— Богам поклониться, — Сигурд усмехнулся. — А што, на это нужно разрешенье?

— Или нынче праздник какой? — набычился конунг. — Может, я запамятовал?

— Праздник? Ну, што ж, коль на то пошло, и праздник.

— И какой же? — глаза конунга превратились в щелки. Пальцы сжали рукоять клинка.

— Дочь у меня выздоровела, — сказал Сигурд. Воины вокруг стояли плечом к плечу, дыхание вырывалось из ноздрей облачками пара, а волосы, бороды и брови покрывались инеем. Рукояти мечей резко взблескивали на солнце.

— Я и не знал, что она болела, — голос конунга звучал резко. Сигурд снова усмехнулся:

— Да. Болела. А што до того, што ты не знал — то твое дело. Пусть боги тебя судят, я тебе не судья. Дай-ка нам пройти, родич, не задерживай. Солнце уж высоко, а у нас дел не в проворот.

— Ты мне зубы не заговаривай! — конунг подался к Сигурду. Эйвинд и Бьорн Харалдсон схватились за оружие, но Сигурд остановил их руки и сказал:

— Тебе што надо-то? Говори, зачем пришел?

— Где моя дочь? — ответил конунг.

— Твоя-то? Где ж ей быть? Видно, дома, то тебе лучше знать, не мне.

Видар громко усмехнулся. Конунг рявкнул:

— Не морочь мне мозги! Ты знаешь, о чем я!

Сигурд помрачнел, лицо вдруг стало, будто туча. Из-под бровей сверкнули потемневшие глаза.

— Ты голос свой не повышай, — спокойно молвил ярл, — я тебе не раб. Ты, может, позабыл? Так ведь могу и напомнить. Забыл, кто я таков? А, родич?

Осекшись, конунг замолчал. После паузы ответил:

— Кто ты такой, я помню. Только это дела не меняет. Где она?

— Кто?

— Моя дочь! — конунг сдерживался, чтобы не сорваться в крик. — Не делай вид, будто не понимаешь.

— А я и впрямь не понимаю. Ты уж отказался от нее, так што тебе за дело, где она? — Сигурд пожал широкими плечами. — Тебе-то што до того?

— Она моя дочь!

— Ой ли? Што-то не похоже.

— Хочешь ты того, или нет, но это так. И я ее требую назад!

— Зачем? Добить?

Конунг побагровел, казалось, он сейчас взорвется. Однако этого не произошло. Он лишь сказал:

— Это не твое дело. Это моя дочь, а не твоя, и я буду с ней делать то, что сам решу.

— И што, к примеру?

— Ну, уж наверное не позволю ей с рабами миловаться, — конунг метнул на Брана взгляд. Тот схватился за меч, конунг — тоже. Сигурд произнес:

— Ты где увидел тут рабов? Рабов тут нету, тут люди все свободные. Тебе они, может, не по нраву, так што с того? Коль Улла его любит…

— А мне плевать, кого она любит! — заорал конунг, распахнув ястребиные глаза. — Мне на это наплевать!

— То-то и оно, што наплевать. То-то и оно, родич, — Сигурд покачал головой. — Ты свои интересы только видишь, только што тебя интересует. А о ней ты когда подумал? Эх… да о чем я. Коли б ты о ней-то думал — разве б ты над нею все это учинил? Ты што ей сделал-то, а? Человек ты, ай нет? Али ты бревно с глазами? Стыд твой где, а, родич?

— Стыд, говоришь? Стыд? Вот уж действительно, стыд, да и только! Я, говоришь, ей учинил? А она чего мне учинила?! А она обо мне подумала? Кто-нибудь из них когда подумал? А это не стыд, нагулять от приблудного колдуна?! Она ж — конунгова дочь, не шалава какая! Да нет, видать, шалава, раз такое натворила! Как, ну, как, по-твоему, с ней было говорить?

— Как говорить? — ответил Сигурд. — Нежно говорить. Ласково. Она ведь дочь твоя, родная, собственная, ей пятнадцать зим всего! Ласково надо говорить, родич. Ласково. Эх, да ты разве чего понимаешь.

— Не меньше твоего понимаю, и с колдуном ей путаться не дам.

— Она и не путается. Она его любит, и замуж выйдет за него, во как.

— А-а?! Чего-чего?!!

— Што слышал. Оженим мы их, родич, вот чего.

— Кто это — мы?!

— Я и Видар.

— Этот сопляк?! Да я ему…

— Давай, папаша! — обрадовался Видар, выхватывая меч. — Давай, попрыгаем!

— Тихо! — рявкнул Сигурд. — При мне резаться не будете! Убери меч! Ну, я чего сказал?!

Видар усмехнулся. Меч с лязгом воротился в ножны.

— Сопляк, али не сопляк — а он твой единственный сын, — сурово сказал конунгу Сигурд. — По закону его согласие требуется. Он мне его уж дал…

— О, да-а! — громко вставил Видар. Сигурд, нахмурившись, продолжил:

— А я свое согласие даю, как отец. Ты от нее отказался, стало быть, я ей отец. Вот и все.

— Я от нее не отказывался!

— Все слышали.

— Я… я это сгоряча. Ну, да, сгоряча! Сгоряча чего не бывает!

— У тебя? У тебя слишком многое сгоряча бывает. Все у тебя сгоряча. Ты и родился сгоряча, мне оно сдается. Только нам теперь чего же делать? Со сгоряча-то с твоего ведь шубы не сошьешь.

— Верни мне дочь.

— Ну, нет. Она не торба, туда-сюда ее тягать. Захочет, пусть идет, а выдать я ее не выдам. Ни ее, ни Брана. Пусть сами решают. Да только, по-моему, ты еще не скоро ее увидишь, она вернуться не спешит. Ей у нас неплохо, у ней семья тут есть, любят ее… и не бьют кнутом перед народом. Так-то, брат. А теперь дай пройти. Не хочу кровопролитие устраивать, людей жалко. Сойди с дороги, дело говорю. Сойди миром.

Конунг будто не услышал.

— Так не отдашь? — с угрозой бросил он.

— Нет, — ответил ярл. — Не отдам.

— Ну, гляди, не пожалей. Не пожалей, родич! Отдай сейчас, в последний раз прошу, потом поздно будет!

— Не пугай, не из пугливых, — ярл тяжело ступил вперед, его сыновья — следом. Конунг смотрел на Сигурда, а Сигурд — на него. Руки обоих держались за оружие.

— А все ты, щенок! — конунг уперся в Брана бешеным взглядом. — Все ты подзуживаешь! У-у, паскуда… надо было мне тебя повесить!

Бран дернулся к нему, но Сигурд схватил его и отодвинул. Эйвинд и Харалдсон оттерли Брана в сторону. Ярл сказал:

— Ты это што же, родич, за младенцев нас держишь? Нас подзуживать не надо, што да как, сами разумеем, и тебе советуем. Коль желаешь в мире жить — изволь, я на рожон не лезу. Коль хочешь дочь повидать, тоже милости просим. Приди, повинись, может, и простит тебя. Поговори с ней по-людски, как полагается. Она девчушка добрая, глядишь, простит.

— Мне ее прощения не надо, — уронил конунг, дыша с натугой, будто после бега. — Я без сопливых разберусь, чего и как надо делать! А эту — эту я еще проучу. На коленях будет ползать, мое прощение вымаливать!

— Поёшь красиво, да верится с трудом, — заметил Сигурд.

Конунг выхватил из ножен меч. Конунговы воины последовали его примеру, воины Сигурда — тоже.

Отряды ощетинились клинками. Ноздри раздулись, сузились глаза, сталь засверкала, вспыхнула на солнце…

— Войны хочешь, родич? — промолвил Сигурд. Единственный из всех он не достал меча. Длинный клинок конунга почти уперся ярлу в грудь.

— Война тебе нужна? — выговорил ярл. — Мы ж все тут родичи. Чего ж, меж родичами распрю затеешь? Так, што ли? Правоту ведь можно и по-иному доказать. Спрячь меч-то, не доводи до греха. Дело говорю. Спрячь.

Отступив, конунг трясущейся рукой швырнул меч в ножны и криво усмехнулся:

— Не надоело еще тебе быть вечно правым? Смотри, а то мне может надоесть.

— Што ж, — ответил Сигурд, — и об том потолкуем, но опосля. Соберемся, как по обычаю положено, и обсудим. А пока што — разойдемся, брат. От греха. Коль тебе направо — мне налево. Не будем богов гневить, у их порога собачиться.

— Значит, так? — спросил конунг.

— Значит, так. С тем и останемся.

— И дочь ты мне не вернешь?

— Нет.

— И это твое последнее слово?

— Самое што ни на есть.

— Ладно, — конунг дернул щекой. — Ладно. Тогда прощай… Сигурд.

— И тебе того же, брат.

Сделав знак воинам, конунг повернулся и зашагал от святилища прочь. Сигурд проводил его глазами. У него сделалось хмурое, встревоженное лицо.

— Ну, вот и поговорили, — тихо молвил он.

Глава 4

Два дня прошли относительно спокойно.

Неизвестно, что решил для себя конунг, только его воины не пересекали негласной границы. Сигурд по-прежнему выставлял дозор. Его люди постоянно были вооружены, ложились спать, не раздеваясь. Меж семьями повисло напряженное затишье.

Бран настоял на том, чтобы ходить в дозор, как остальные. Сигурд дал согласие неохотно: ярл опасался, что конунг подстроит ему ловушку, что так или иначе постарается убить. Но Бран заупрямился, и Сигурд согласился, видно, понимая, каково у гостя на душе.

Улла потихоньку поправлялась. Шрамы заживали, и жара больше не было. Она еще не подымалась, но уже сидела на постели. И все было бы нормально, если б она не была такой грустной.

На третий день Бран вернулся из дозора утром, вошел в дом вместе с Эйвиндом, Харалдсоном и Арнором. Было тихо, все уже разбрелись по своим обычным делам. Светильники не горели, лишь в торце стола мерцали жировые плошки, отбрасывая на лица сидящих мягкий свет.

Парни принялись отряхивать у порога снег. Сигурд от стола спросил:

— Все спокойно?

— Да, батя, — ответил Эйвинд.

Сигурд возился с заготовками для стрел. Возле него Бран увидал двух слуг, Грани и Раннвейг. Еще кого-то, кто сидел, опустив голову на скрещенные руки. Бран не сразу понял, что это Улла.

— Ты встала?! — воскликнул он, и все обернулись.

— Да, — ответил Сигурд, — Хелге позволила. Садитесь, чего стоять. Раннвейг, доча, принеси им поесть.

Выскользнув из-за стола, Раннвейг пропала в темноте. Бран сел возле Уллы, накрыл рукой ее ладонь. Она медленно подняла голову, и Бран увидел ее грустные глаза.

— Тебе нехорошо? — спросил Бран, перебирая ее пальцы.

— Все в порядке.

— Ты, может, ляжешь? — промолвил он. Улла покачала головой.

Раннвейг поставила на стол тарелки, и парни молча принялись за еду.

— Ешь, чего ты, — Раннвейг подвинула Брану лепешки. Он машинально взял и стал жевать, не чувствуя вкуса. Он смотрел на Уллу, на ее бледное, словно убитое лицо, на скрещенные руки, на которых еще виднелись следы побоев. В слабом колеблющемся свете они приобрели преувеличенный и жуткий вид.

— Хочешь отдохнуть, доча? — Сигурд отложил свою работу. Улла покачала головой.

— Может, принести тебе чего? — ласково промолвил Сигурд. — А?

Улла склонилась к самому столу. Губы задрожали, и слезы закапали из глаз. Парни перестали есть, переглянулись. Подобравшись к девушке, осторожно взяв за плечи, Сигурд притянул ее к себе.

— Што ты? — он погладил ее по волосам. — Ну, што ты, а? Што такое? Тише, тише.

— Ох, дядечка, — Улла спряталась у Сигурда на груди. В тишине дома раздался ее заглушаемый плач.

Сигурд поднял Уллу, отнес на постель и задернул полог. Все молчали, сидели, уставившись в тарелки. На глазах у Раннвейг блестели слезы. Они услыхали, как Сигурд тихо говорит:

— Ничего, птаха. Ничего. Все пройдет, быльем порастет. Ты только душу себе не береди. Ложись… Ляг, поспи маленько.

Через минуту полог колыхнулся. Выйдя на свет, Сигурд обвел взглядом повернутые к нему вопросительные лица.

— Ну, давайте, собирайтесь, да пойдем, — велел он.

— Куда, бать? — удивился Арнор. Эйвинд кулаком пихнул его под бок и встал из-за стола. Остальные тоже встали.

— Ты, сынок, ступай к ней, — обратился к Брану Сигурд, — ступай, побудь. Может, ей легше станет, а то она себе сердце до крови изорвет. Извелась совсем, бедная. Ступай, ступай, а мы пойдем. Идем, доча, идем, ничего. Поди-ка сюда… ты, никак, плачешь? Не плачь, боги дадут, она оправится, а плакать не надо, стрекоза ты моя, — голос Сигурда замер у порога. Стукнула дверь, настала тишина. Бран подошел к Уллиной постели, постоял, кусая губы, потом осторожно, стараясь не шуметь, отдернул занавес.

Улла лежала, повернувшись лицом к стене, и казалась спящей. Но, вглядевшись, Бран понял: она не спит. Ее пальцы медленно перебирали складки покрывала.

— Улла, — окликнул Бран. Нет ответа. Подождав, Бран забрался на нары, подполз к девушке и снова позвал:

— Не спишь?

Она молчала. Бран попросил:

— Поговори со мной. Пожалуйста. Скажи мне что-нибудь? А? Улла?

— Что? — прошептала она.

— У тебя что-нибудь болит?

— Нет.

— Может, принести воды?

— Нет…

— Может, ты чего-то хочешь?

— Не хочу.

— Тебе не холодно?

— Нет…

— Ты… выйдем наружу, может быть? Пойдем во двор? Ты ведь еще ни разу не выходила. А?

Она отрицательно покрутила головой.

— Нет, правда, — сказал Бран, — идем. Там тепло, солнце… воздухом подышишь.

— Я не могу…

— Тебе и ходить не придется. Посидишь на поленнице. Ребят позовем… идем! Давай?

Она прерывисто вздохнула.

— Не могу. Как ты не понимаешь… я не могу.

— Почему, родная?

Ее ладонь судорожно сжала покрывало.

— Я… я… — тихо выговорила она. — Как я покажусь? В меня… все пальцем тычут. Я не могу… стыдно мне…

Бран остолбенел. Потом подобрался ближе. Обнял Уллины неподатливые, каменные плечи и лицом прижался к волосам.

— Ты что, а? — прошептал он. — Что ты говоришь? Кто мог посметь тебя… Кто-нибудь что-нибудь тебе сказал? Да? Да?! Кто?! Не бойся, расскажи мне! Кто это был? Кто?

— Это не мне… я просто… просто лежала тут… и слышала…

— Кто это был?!

— Какая разница… служанки. Не знаю, кто… Это неважно. Там… там многие были… многие видели… ох, боги… Я как тряпка… помойная тряпка, об меня только ноги вытирать. Я сама себе противна. Я мерзкая. Я не могу… людям в глаза теперь смотреть. Я не могу… я грязная… Как мне жить? Что делать? Что мне делать, скажи?! — Улла схватила Брана за руки и прижала их к своему лицу. Она корчилась, словно от боли. Горячие слезы обожгли ему ладонь.

Бран молчал. Чувство громадной собственной вины его почти раздавило. Он не знал, что сказать, какие найти слова — да и зачем? Какие тут слова помогут? Даже миллионы слов… Она закрывала лицо его руками, и жгучие слезы бежали у Брана между пальцев.

— Искорка, — прошептал он, задыхаясь. — Любимая, не слушай никого. Наплевать на них. Я тебя люблю, люблю больше жизни! А они пускай болтают. Ты, главное, не слушай. Ты лучше всех на свете. Ты чище всех! Я им тебя не отдам, родная моя, хорошая, не дам им тебя мучить, только ты не плачь… не плачь, умоляю, — он начал целовать ей руки. Она не отвечала. Молчанье длилось долго. Потом Улла отодвинулась и тихо проговорила:

— Скажи мне что-то.

— Что, родная? Что?

— Только не обманывай.

— Не буду.

— Пообещай.

— Обещаю.

Она помолчала, словно собиралась с духом. Встретившись с ним взглядом, произнесла:

— Я… ты… я тебе еще нужна?

— Что? — растерялся Бран. — Я не понимаю…

— Я хочу знать правду, ты же обещал.

— Но я… конечно, ты мне нужна. Конечно!

— Не жалей меня. Я должна знать.

— Я… я… о чем ты?

— Дядя хочет, чтобы ты на мне женился. А ты? Ты сам? Ты этого хочешь?

— О, Господи…. О, Господи, конечно же, ну конечно, ты что?

— Нет, погоди… ведь ты не обязан. Ты должен знать, что ты мне не обязан.

— Но, искорка, я правда этого хочу.

— А раньше не хотел.

— Тогда я просто растерялся. Перепугался… как последний трус. Но я… я хотел. Правда! Это правда, искорка, родная, ведь я тебя люблю.

Улла все глядела, словно пыталась высмотреть его душу. Не выдержав, Бран ткнулся лбом в ее колени.

— Родная, это правда! — взмолился он. — Я не вру! Разве я могу тебе врать, разве же могу! Я ради тебя на все готов, я… я не знаю, что сделать готов. Тебе из-за меня такое вытерпеть пришлось…

— Не жалей меня, — проговорила Улла. — Я ведь это по своей воле. Не надо меня жалеть, ты не виноват.

— Я буду. Буду жалеть. Потому что ты… потому что я тебя люблю. Я бы руку себе дал отрезать, чтобы только ты не плакала.

— Не надо руки резать, — она прижалась лицом к его затылку. — Это больно.

Бран притиснул ее к себе:

— Я тебя люблю, даже пусть меня изрежут на кусочки. Лучше б он избил меня. Это должен был быть я, а не ты. Все, все из-за меня.

— Нет, — остановила Улла, — не говори так. Тебя бы он убил, просто убил, понимаешь? А я… как бы я без тебя стала жить? Я бы не стала, любимый мой. Не вини себя. Мне вот только ребенка жалко… Ох, так жалко… так жалко… ребеночка моего… Ох, мамочка… — она заплакала. Бран молчал, чувствуя, как слезы закипают на глазах, до крови кусая губы. Я его убью. Убью как собаку. Зубами загрызу!

Прошло время. Девушка затихла. Ее голова лежала у Брана на груди.

— Надоела я тебе, — всхлипывая, пробормотала она, — все реву да реву…

— Ничего, родная. Это пройдет, — он вытер слезы на ее щеках и провел пальцем по губам.

— Я уродина… — она застенчиво отвернулась.

— Неправда. Ты красавица. Хочешь пить?

— Хочу…

Подождав, покуда она напьется, Бран сказал:

— Можно, теперь я задам тебе вопрос?

Улла обратила к Брану заплаканное бледное лицо:

— Какой?

— Ты спрашивала, хочу ли я на тебе жениться. Ну, а ты? Ты сама хочешь?

Она насторожилась, будто в вопросе мог скрываться подвох.

— Это я к тому, что тут все уже решили, не спросив тебя, — промолвил Бран. — Поэтому я спрашиваю теперь: ты правда хочешь выйти за меня? А, Улла?

— Ты не шутишь? — в ее голосе было напряжение.

— Не шучу. Ты бы вышла за меня, родная?

Улла слабо улыбнулась и промолвила:

— Вышла бы. Конечно, я бы вышла.

— Уверена? — спросил Бран.

— Уверена, — ответила она.

Подавшись вперед, Бран поцеловал ее в губы.

— Сейчас, — сказал он. — Я скоро.

Выбежав во двор, Бран отыскал Арнора и Грани. Приятели сидели на аккуратно сложенных поленьях, около сарая.

— Идем! — окликнул Бран. — Быстрее!

Они спрыгнули с поленницы.

— Что-нибудь случилось? — с тревогой спросил Грани.

— Увидите, — ответил Бран. Дернув Арнора за плащ, повернул обратно к дому.

— Да что такое?! — крикнул Арнор.

— Будете свидетелями, — сказал Бран.

— Свидетелями? Чему? — Грани хлопал ресницами.

Бран не ответил, распахнул перед ними дверь.

— Заходите, — скомандовал он. — Живо!

Приблизившись к столу, Бран взял котомку. Отдернул полог у постели. Улла сидела, сложив руки на коленях. Бран позвал друзей:

— Идите сюда.

Те подошли.

— Плащи снимите, — Бран сел возле Уллы. Вынул из котомки маленький кожаный кисет и, развязав шнур, подставил руку. В его ладонь упало кольцо.

— Вот, — Бран взял его за обод и поднял к свету. — Это кольцо моей матери. Когда отец на ней женился, он дал его ей. А я хочу его отдать тебе, Улла. Я тебя прошу: будь моей женой. Ты согласна?

Бран увидал, как распахнулись ее потемневшие глаза.

— Ты согласна? — повторил он.

Она кивнула. На глазах блеснули слезы. Придвинувшись поближе, Бран одел кольцо девушке на палец.

— Перед Великим Богом, Творцом Вселенной, я беру тебя в жены, по обычаю моего народа, — Бран прижал к груди Уллину ладонь. — Арнор, Грани, вы свидетели. Клянусь быть с тобой в горе и в радости, в здоровье и в болезни, всю жизнь, до самого конца. Отныне мы — одно целое, и только смерть может нас разлучить. "Квод эрго Деус конъюнксит, хомо нон сепарет… Что Бог сочетал, человек да не разлучает." Вот и все. Ты моя жена, свидетели меня слышали, — Бран мягко усмехнулся, — теперь я не смогу отговориться.

Стало тихо. Грани смущенно улыбался. Улла вскинула руку, золотой черненый ободок блеснул на тонком пальце. Она прикусила губы, и по щекам разлился румянец. Подавшись к Брану, Улла обняла его за шею, поцеловала горячо и жадно, совсем как раньше.

— Спасибо, — промолвила она.

— Я тебя люблю, — ответил Бран.

— Ну, а это, — сказал Арнор. — Бате-то будем говорить, или как?

— Это не секрет, — прижимая девушку к себе, Бран чувствовал биенье ее сердца. — Мы же не скрываем. Я и по вашему обычаю на ней женюсь, вот только она выздоровеет. Да, искорка?

— Как скажешь. Ты теперь мой муж, тебе решать.

— Здорово! — обрадовался Грани. — Давно свадеб не было, два года уж. Погуляем!

— Чего — два года, — возразил Арнор. — Прошлой весной была, ты чего, беспамятный?

— Когда это?

— Да как снег сошел!

— Чего ты сочиняешь? Не было!

— Была!

— Не было!

— А вот и была!

— Не было!

Бран и Улла перестали слушать.

— Видишь? — сказал Бран. — У тебя будет целых две свадьбы. Хотя эту и свадьбой-то не назовешь.

— Почему, мне понравилось, — Улла любовалась на кольцо. — Это было… неожиданно.

— Ты рада?

Девушка откинулась, держа его за шею. Глаза сияли, на щеках алел румянец. Она сказала:

— Да. Я рада. Я очень этого хотела… и ждала.

— Вот и хорошо. Один раз мы поженились, скоро поженимся и во второй. Только я хочу отца дождаться. Ты не против?

Улла покачала головой.

— Тогда я поговорю с Сигурдом, — сказал Бран. — Если он не станет возражать, то так и сделаем.

Сигурд согласился.

Утром следующего дня Бран все-таки уговорил Уллу выйти наружу. Она заметно повеселела, словно ей стало легче. Бран наблюдал, и ему казалось, что печальные мысли оставили ее.

На дворе было тепло, светило солнце. Выйдя за порог, Улла зажмурилась и пару раз глубоко вздохнула. Бледные губы тонула улыбка.

— Теплынь какая, — сказала она, — и пахнет хорошо.

Раннвейг фыркнула:

— Коровы постарались.

Улла снова улыбнулась. Бран взял ее за руку.

— Пойдем? — спросил он. Она кивнула. Втроем они не спеша зашагали по двору. Это была короткая прогулка, но и она утомила Уллу. Возле сараев она остановилась, сказала, задыхаясь, прижав ладонь к груди:

— Ох, не могу, устала… Давайте отдохнем маленько.

— Идем, сядем на поленницу, — Бран подхватил девушку на руки. Раннвейг подбежала к бревнам и отряхнула снег. Скинув плащ, Бран усадил на него Уллу, сел рядом, а Раннвейг вскарабкалась с другой стороны.

Они молчали. От бревен шел смолистый запах. У распахнутых настежь дверей сарая кудахтали, копошились куры, чуть поодаль раздавались приглушенные голоса — а здесь, в углу, стояла тишина. Ласковое солнце касалось лиц, воздух был мягкий, совсем весенний. Они пригрелись, и шевелиться не хотелось. Уллина ладошка пробралась Брану в ладонь, голова легла на плечо.

— Я сейчас засну, — она вздохнула.

— И хорошо, — Бран обнял ее. — Спи.

Ее веки опустились. Раннвейг откинулась на бревна, заложив руки за голову. Куры скреблись, шелестя соломой. Бран не двигался. Смотрел на Уллу, слушал ее спокойное дыхание, держал теплую маленькую руку.

В сарае вдруг раздался громкий шорох, визг, а потом тоненький, звенящий голосок залаял:

— Тяв-тяв-тяв!

Из темного нутра сарая выбежала большая щенная сука. Вымя свисало едва не до земли, шерсть на худых боках свалялась комьями. Следом за ней, точно колобки, катились три крохотных щенка. Увидав людей, сука прижала уши, завиляла хвостом и растянула пасть в улыбке. Извиваясь тощим телом, собака кинулась к поленнице.

— Ой, какие щеники! — восхитилась Раннвейг.

До собаки, казалось, дошел смысл ее слов. Взяв щенка, она ткнула его в колени Улле. Щенок подслеповато таращил мутные глазенки-пуговки, из приоткрытого рта торчал розовый язычок.

— Хорошенький, правда? — Раннвейг улыбалась. Щенок закопошился, и Улла перехватила его поудобней. Толстая мордочка очутилась вблизи ее лица. Щенок закряхтел, потянувшись носиком к Уллиным губам.

Брови Уллы надломились. Судорожно притиснув детеныша к себе, она зажмурилась, и на ресницах блеснули слезы. Бран забрал у нее щенка, передал Раннвейг. Улла ткнулась лбом ему в плечо, и Бран обхватил ее руками.

— Ой! — внезапно выдохнула Раннвейг. Бран вскинул голову — и увидел Асу. Та стояла поодаль, у сарая, глядя на них во все глаза. Улла тоже заметила сестру. Вздрогнув, прижалась к Брану.

— Доброе утро, — проговорила Аса. Ни Улла, ни Бран ей не ответили. Раннвейг отозвалась вместо них:

— Ну, и тебе того.

Аса мялась подле двери: Видно, хотела, да не решалась подойти. Наконец она пробормотала:

— А я зашла узнать, это… ну, в общем, как дела.

— По-маленьку, — ответила Раннвейг. Улла молчала и смотрела на сестру, смотрела так, будто перед ней стояло опасное, враждебное, таящее угрозу существо.

— Можно с тобой поговорить? — обратилась Аса к Брану.

— Это о чем же? — он сощурился.

— Ну… обо всем, — быстрый взгляд на Уллу. Неопределенный жест рукой. Бран резко ответил:

— Обо всем с тобой толковать у меня времени нету. Кроме того, ты уже все сказала, чего хотела, можешь гордиться. Ты отомстила. Все? Довольна? До свидания!

— Я вовсе не этого хотела, — растерянно, торопливо заговорила Аса. — Не такого! Я… я не думала, что он так взбесится!

— А, не так? А как? Ты думала, он как взбесится?

— Я думала, будет орать, ну, стукнет пару раз. Я же не знала, что он такое устроит, да еще перед людьми!

Улла съежилась, и Бран обнял ее крепче.

— Тю! То ли дура, то ли прикидывается, — фыркнула Раннвейг. Аса вспыхнула:

— Я не с тобой разговариваю!

— Не хватало мне! — отозвалась девочка.

— Не лезь, соплячка! Ты мне пока что не сестра!

Подбоченясь, Раннвейг склонила голову к плечу.

— Да если б ты была моей сестрой, я давно бы удавилась! — ответила она. Аса сжала кулаки:

— Вот зараза, я тебе морду разобью!

Раннвейг это ничуть не испугало:

— Смотри, красавица, не шибко разоряйся, а то схлопочешь парочку фингалов, чего тогда от твоей красоты останется?

— Жирная корова! Да ты…

— Коряга колченогая, — Раннвейг спрыгнула с поленницы. — Деревяшка! Бревно с глазами!

— Тихо! — рявкнул Бран. — Тихо, я сказал! Заткнитесь обе!

Девушки умолкли. Бран повернулся к Улле. Та сидела, тяжело дыша, взгляд казался вбитым в землю.

— Замолчите, — сказал Бран. — Если так приспичило, ступайте за сарай, а здесь нечего разоряться.

Он накрыл рукой Уллины пальцы. Сказал, обращаясь к Асе:

— Ну, вот что, дорогая, проваливай. Я так понимаю, ты уже все нам выложила? Тогда — скатертью дорога. Тебя здесь никто не держит.

— Дурак! — с обидой отозвалась та. — Я, может, вовсе не к тебе пришла.

— Неужели! И к кому же?

— Может, к ней, — сказала она, кивнув на Уллу.

— У нее, между прочим, имя есть, — рассердился Бран. — Запамятовала?

— Без тебя знаю, молчи!

— Ладно. Молчу, — Бран пожал плечами.

Тишина. Аса подошла, села на поленницу чуть поодаль от Уллы.

— Ты как вообще? — спросила она. Улла подняла глаза.

— Нормально, — сказала — и тут же опустила взгляд.

— Я слышала, ты сильно болела?

— Да.

Аса помолчала, покосилась на сестру, потом сказала с виноватым видом:

— Я правда не представляла, что отец такое сделает. Я думала, он тебя как обычно… Кто же знал, что он может вот так… да перед всем народом! Прогнать их, что ль, не мог? Прям как свихнулся! Я аж испугалась. Так избить, ужас! Теперь, небось, шрамы останутся, да?

— Тебя-то это чего так волнует? — хмуро осведомился Бран.

— Она все ж таки моя сестра! — Аса блеснула сердитыми глазами. — Я что, по-твоему, деревянная?

Сухо усмехнувшись, Бран смерил ее взглядом и сказал:

— Я лучше промолчу.

— Вот и молчи! — огрызнулась Аса. Собака тыкалась ей в руки, виляя хвостом. Девушка сморщилась и отпихнула ее ногой.

— Отец теперь сам не свой, — произнесла она. — Ходит, дуется на всех, жалеет, видать, что тогда не остановили. Если бы не Харалдсон, он бы тебя, чего доброго, до смерти запорол. А эти хороши, стояли да таращились, мужики, тоже мне! Ишь, обрадовались! Стыдобища! Но и ты тоже не совсем права.

Бран резко выпрямился. Аса продолжала:

— Зачем призналась-то? Еще и кричать стала на него. Не надо было признаваться. Не призналась бы — глядишь, ничего б и не случилось.

— Ну, давай, — обрезал Бран, — обвини ее теперь во всем. Давай!

— А я не обвиняю. Я просто говорю, что на рожон не надо было лезть. Что, не так? Она ж отца знает, чего было нарываться?

Аса снова оттолкнула от себя собаку.

— Теперь вон дела какие, — она развела руками. — В поселке наши сплетники языки уже сточили, стыда не оберешься. Вы там скажите Сигурду, чтобы слуг своих придержал, звонят на всю округу! Про выкидыш повсюду растрепали, бессовестные, глухие только не слышали. Это ты, видать, об лавку животом ударилась, когда упала. Ох, жуть, да и только. Хорошо хоть, не переломалась, кости целы. Да ты не жалей, что выкидыш, подумаешь, сроку-то всего ничего. Там еще и ребенка не было, так, мяса немножко.

Сука, изловчившись, впихнула ей щенка. Вздрогнув, Аса отдернула руки и крикнула с досадой:

— Да брысь ты, паршивая! Тьфу, пакость! Вот привязалась, убери от меня своего выродка! — Аса отшвырнула щенка прочь. Тот, завизжав, упал на снег, беспомощно заболтал в воздухе толстенькими лапками.

Сорвавшись с места, Улла бросилась на Асу и ударила по лицу. Аса рухнула с поленницы. Улла очутилась сверху — и принялась лупить сестру по чему попало. Аса пыталась защищаться, но Улла вдруг осатанела, сделалась необычайно сильной. Кулаком угодила Асе по носу. Брызнула кровь, и та закричала.

Подскочив к ним, Бран оторвал Уллу от сестры. Девушка молча забилась у него в руках, пытаясь вырваться. Бран едва сумел оттащить ее прочь.

Аса села и провела ладонью по лицу. Увидав на пальцах кровь, заплакала.

— Дура! — взвизгнула она, утираясь рукавом. — Змея! Стерва! Так тебе и надо, тварь такая! Очень хорошо, что отец тебя отлупил, мозги на место вставил!

Кровь капнула у девушки из носа, окрасив снег. Аса снова вытерлась рукой и, всхлипнув, стала подыматься.

— Мало тебе! — ее голос срывался и дрожал. — Чтоб у тебя всю жизнь одни выкидыши были! Чтоб тебе урода родить! Чтоб ты сгнила, сука! Мало отец тебе врезал! Надо было тебя нагишом по всему поселку протащить, чтоб все полюбовались! У столба нужно было выставить! Да только у тебя и смотреть-то не на что! Уродка дохлая! Теперь все видели, какая ты уродка!

— Заткнись! — заорал Бран, удерживая Уллу. — Заткнись, ты, сука! Раннвейг, заткни ее!

— Что, не нравится правда-то? — губы Асы прыгали от бешенства. — Не нравится, да?! Я вам еще не все…

Раннвейг подлетела к ней, и девушки сцепились. Из-за сарая показался Эйвинд, следом выбежали Грани и еще двое. Изловчившись, Аса оттолкнула Раннвейг.

— И вы тут? — крикнула она. — Послушайте, послушайте, полезно! Вы же прям горой за эту сучку проклятую! Всю семью опозорила!

Улла вдруг обмякла в объятиях у Брана. Он подхватил ее, не дал упасть. Аса все не унималась:

— Ты и кутька облезлого не родишь, потаскуха! Шалашовка! Правильно отец сказал, что твое место у свиней! Тебя и свиньи испугаются! Да ты…

Эйвинд шагнул вперед и отвесил Асе оплеуху. Она покачнулась, прижав ладонь к щеке. Эйвинд глядел на нее в упор, глаза потемнели, а брови сдвинулись. Аса попятилась назад.

— Ты чего? — пробормотала она.

— А ну, заглохни, — велел Эйвинд. — Чтоб я твоего голоса не слышал, ясно?

— Ты… как ты смеешь? Я отцу скажу! Я — твоя невеста!

— Лешему ты невеста, — бросил Эйвинд. — На кой ляд ты мне сдалась? Чтоб я с такой сукой жил? Да я лучше удавлюсь. А ну, вали отсюда. Кому сказал? — Он толкнул ее в плечо, и Аса отшатнулась.

— Иди! — приказал Эйвинд. Аса поглядела в его гневное лицо и не посмела спорить. Отошла, остановилась у сарая и, обернувшись, крикнула:

— Козлы! Семья дебилов! Мы вам еще покажем! Отец вам еще даст! И этой уродке — тоже! Еще так выдерет, что ей и не приснится! Налысо обреет!

Эйвинд выдернул кинжал, и Аса с визгом кинулась прочь, скрывшись за сараем.

Сидя на корточках, Бран держал Уллу. Она была в сознании, но словно неживая. Эйвинд опустился рядом.

— Чего эта дура сделала? — спросил он Брана. — Ударила ее?

— Да нет, — Бран покачал головой. — Наоборот, Улла ей всыпала. Эта здесь такого наболтала…

— Сука, — процедил Эйвинд, — змеиное отродье. Покуражиться явилась, мало ей того, что натворила.

— Нет, — ответил Бран. — По-моему, она пыталась извиниться. Эх, и дура же! Ну, что за дура.

Улла шевельнулась, и Бран помог ей сесть. У нее был вид, как у сомнамбулы.

— Ничего, — Бран погладил ее по щеке. — Плюнь на нее, эту идиотку, у нее и мозгов-то нет, одна солома. Язык без костей, вот и молотит. Ну, пойдем? Нет? Хорошо, родная, хорошо, посиди. Тебе не холодно?

Улла не ответила. Щенки, будто меховые мячики, подкатились к людям, кряхтя, принялись карабкаться девушке на руки. Улла вздрогнула, Брана испугал ее неподвижный взгляд. Он попытался отогнать щенков, но не сумел. Один забрался Улле на колени и ткнулся мордочкой в живот.

Улла разрыдалась.

Глава 5

На другой день Улла отказалась выходить из дома.

До самого обеда она просидела на постели. Бран и Раннвейг оставались с ней, разговаривали, пытались развеселить, но из Уллы слова невозможно было выжать. Она ни разу не улыбнулась, сидела, молчаливая и тихая, забившись в угол. Брана приводило в отчаянье ее неподвижное лицо.

Обедать начали в сумерки. Улла не хотела выходить к столу, Хелге наполовину уговорила, наполовину заставила ее. Девушка села между Сигурдом и Бранном, однако почти не ела. Когда к ней обращались, невпопад кивала головой. Она не разговаривала, да и другие тоже, сидели, уткнув глаза в тарелки. Уж чего-чего, а веселья за столом и вправду было мало.

— Ты посты проверил? — спросил Сигурд Эйвинда.

— Да, батя, — ответил тот.

— Видар не объявлялся?

— Нет. Но он в поселке.

— Откуда знаешь?

— Друзья сказали.

Сигурд положил нож.

— Ты вот што, — внушительно промолвил он. — Ты приятелям накажи, штоб не больно его слушали, в рот ему штоб, слышь-ка, не смотрели, не то беда будет. Ему, знамо дело, только одно и надобно, волчаре. Да только то, што надобно ему, не надобно нам. Понял, нет?

— Понял, батя.

— Вот и ладно.

Они замолчали. Сигурд покосился на Уллу. Та медленно водила ложкой по тарелке, опущенные глаза уперлись в одну точку.

— Ты совсем не ешь, — укорил Сигурд. — Можно ль так?

— Я ем, дядечка, — ее голос звучал тускло.

— Где ж ты ешь. Вон, ничего не тронула… Што ты, а? Ведь заболеешь.

Улла промолчала, осталась в прежней позе. Казалось, слова отскакивают от нее, будто камни от стены. Сигурд ничего больше не сказал, лишь вздохнул, качая головой.

Чуть погодя у дверей послышалась возня, и Сигурд выпрямился. Все обернулись.

Трое дружинников показались на пороге, прошли прямо к очагу. Один из них поклонился Сигурду, и ярл склонил голову в ответ. Спросил:

— Иль случилось што, Атли?

— Человек тут от конунга пришел, — отозвался воин. — Сказывает, дело есть к тебе.

— Это какое?

— Не открыл, слышь. Тебя хочет видеть. Сигурду, говорит, скажу, кому другому — ни-ни. Конунг не велел.

Сигурд погладил бороду.

— Ладно, — молвил он. — Пускай заходит.

Через пару минут дружинник воротился с послом, молодым русобородым ярлом. При его появлении Сигурд поднялся, и ярлы поклонились один другому.

— Вот уж не ведал, што это ты, Олаф, — Сигурд щелкнул пальцами. Раб принес стул. Усадив посланника, Сигурд опустился в свое кресло.

— Што слышно, родич? — спросил он.

— Да так, по-маленьку, — ярл стрельнул любопытным взглядом в Уллу. Перевел глаза на Брана. Отвернулся. — У меня новостей особых нету.

— Как жена?

— Ничего.

— Обедать будешь?

— Благодарствую, только что с обеда. Ты это, вот чего… конунг ведь меня к тебе послал.

— Знаю. Зачем?

— Обсудить с тобой хочет это, ну, положенье, — снова быстрый взгляд на Уллу. Та застыла, стиснув руки. — Зовет вас, стало быть, к себе. Всех.

— Всех?

— Он сам мне так сказал, — Олаф пожал плечами. Посмотрел на Брана, и тот нахмурился.

— Когда? — спросил Сигурд.

— А прям завтра, с утречка.

— В дом к нему мы не пойдем.

— Ясное дело. Да он и не думал в дом вас приглашать, чтоб не посчитали, будто заманивает. На площадке соберемся, возле капища. Придешь?

— Приду, чего ж не прийти? Придем непременно. Всем семейством и заявимся, — Сигурд усмехнулся. — Послушаем, што он желает нам сказать.

Олаф не ответил.

— Што еще он велел передавать-то? — спросил Сигурд.

— Больше ничего.

— Ну, ничего, так ничего. Да што ж ты, Олаф, право слово, будто неродной! Хоть браги выпей. Или квасу, подать тебе квас? Хозяйка делала. В другом месте ведь такого не сыщешь.

— Эх! — ярл махнул рукой. — Давай. Лопну, так лопну!

— Давно бы так, — Сигурд сделал знак рабыне, и перед гостем поставили тарелку и кувшин. За столом зашевелились, все снова принялись за еду. Улла сидела без движения и казалась каменной. Ладони были крепко сжаты, так, что побелели пальцы. Бран положил ей руку на колено. С тем же успехом он мог коснуться статуи: девушка не шелохнулась, словно даже не почувствовала.

Через пару минут Брана окликнул Эйвинд. Покуда они разговаривали, Улла встала, вернулась на постель. Полог задернулся, и Бран перестал ее видеть.

— А ты чего, вправду их обженишь? — спросил Олаф. Хоть ярл старался говорить тихо, Бран услышал и сдвинул брови. Олаф, кажется, смутился.

— Конешно, — сказал Сигрурд. Он сидел, откинувшись в кресле, и тянул из кружки пиво. — Да еще как!

— Торгрим, слышь, ни в жизнь согласия не даст, — понизив голос, молвил Олаф.

— То его дело, — Сигурд обтер усы. — А только свадьба у нас будет, и точка. Я тебя тоже приглашаю, коль не сдрейфишь.

— Ох, родич, с огнем играешься…

— Вот уж нет, — возразил Сигурд, — не играюсь. Не до игр. Я делаю то, што считаю правильным. Всю жизнь, слышь, так поступал — и впредь собираюсь, и тебе советую.

— Смотри, а ну, как Торгрим взбеленится? Ты его знаешь. Закусит удила — и перед войной не остановится.

— Ничего, авось одумается. А нет, — Сигурд поднял бровь. — Ему же хуже.

— Ой ли? Тогда всем худо будет.

— Поглядим.

— Как бы поздно не было.

— Што ты, родич, будто старик, все причитаешь! — Сигурд хлопнул Олафа по плечу. — Оставь чего и на завтра. Этих песнопений мы и завтра досыта наслушаемся, а, сынок? — Сигурд подмигнул Брану. Тот ничего не сказал.

— Не по закону ты заместо отца-то решаешь, — заметил Олаф. Сигурд нахмурился и ответил:

— Я закон не преступал. По закону приемная дочь — все одно, што родная. Скажешь, нет? Вот то-то! Он от нее отказался? Отказался. Оба раза, и при всех, все слышали. Он бросил — я подобрал, стало быть, мое. А до моего пускай не касается, руки выдерну, — Сигурд потемнел лицом, и глаза сверкнули. За столом стало очень тихо. — Довольно я ему прощал, хватит, надоело. Я не мальчонка пятилетний, в углу сидеть. По углам отродясь не прятался, и уж, конешно, не от него. Привык кулаком на всех стучать, так я ему…

— Тише, — остановила Хелге. — Чего развоевался?

Повернувшись, Сигурд встретил ее твердый взгляд.

— Я одно тебе скажу, — промолвила она. — Коль ты в таком настроеньи завтра туда собираешься идти, так уж лучше вообще не ходи.

Все молчали. Сигурд с шумом передохнул и, запустив пальцы в бороду, смущенно улыбнулся:

— Твоя правда, мать. С перепою, не иначе. Глянь-ко, а? Не хужей конунга, — усмехаясь, он толкнул Олафа в бок.

— Да уж, — сказал тот. — Если ты с ним так и завтра…

— Ладно, ладно, — перебил Сигурд, — не жужжи. Это я только спьяну такой. А трезвый-то я тихий, верно, мать?

— Тихий, — ответила Хелге. — Вас, мужиков, как напьетесь, впору в хлев запирать от греха подале, пуще боровов ревете. Ладно, час уж поздний. Коль все наелись, пора со стола убирать, — Хелге встала. Остальные тоже начали подыматься. Встал и Олаф.

— Спасибо, хозяйка, за хлеб-соль, — он поклонился Хелге. Та поклонилась в ответ:

— Не на чем. Заходи, редко у нас бываешь.

— Благодарствую.

— Идем-ка, я тебя провожу, — Сигурд поднялся. Его качнуло, и он смущенно покосился на жену. Та лишь усмехнулась.

Вскочив из-за стола, Бран обогнул очаг. Приблизился к Уллиной постели, отодвинул занавеску. Внутри было темно, и Уллы не было.

Бран огляделся. Служанки возились около стола, Хелге стояла за очагом, и Раннвейг с ней, а вот Уллы он нигде не увидал. Подойдя к Эйвинду, сидящему на лавке, Бран в полголоса спросил:

— Эйвинд, ты случайно не заметил, Улла выходила?

— Не замечал, — ответил тот. — Чего, ее нету?

— Нет, — Бран прикусил губу и снова зашарил взглядом по дому.

— Ладно, — сказал Эйвинд. — Сейчас поищем. Шуму пока не подымай, может, просто на улицу вышла.

Эйвинд позвал Арнора и Харалдсонов. Ничего никому не говоря, они отправились наружу.

Выйдя за порог, пятерка разделилась. Каждый пошел в свою сторону. Минуло, может, с полчаса, прежде чем они опять собрались возле входа в дом. Последним прибежал Грани.

— Чего, нету? Не нашли? — запыхавшись, спросил он. Никто не ответил, все и без того было ясно.

— Куда ж она могла деваться? — выговорил Бьорн. Остальные молчали, Бран кусал ноготь.

— А вдруг она пошла туда? — Грани кивнул в направлении конунгова двора.

— Этого я и опасаюсь, — Эйвинд взглянул на Брана. — Сдается мне, она это может.

— Думаешь, конунг опять ей чего-нибудь сделает? — в голосе Грани прозвучал испуг.

— Кто ж его душу знает.

— Тогда чего ж мы тут торчим! — возмутился старший Харалдсон. — Пошли скорей к нему! Вдруг она и впрямь ему в руки попадется, тогда што станем делать?!

— Не кипятись, — осадил друга Эйвинд. — Нарваться не терпится? Мы ведь не знаем, где она. Может, просто где-нибудь спряталась.

— Чего ей прятаться, — рассердился Харалдсон. — Мы ей, чай, не враги!

— Причем здесь — враги, не враги. Человеку иногда надо побыть одному. Тем более после… такого.

— По-моему, лучше сказать отцу, — подал голос Арнор. — Беда бы не стряслась.

Эйвинд кивнул:

— Верно. Пойди, позови его. Только тихо, чобы мать не слышала. Не стоит шуму поднимать, может быть, ничего еще и не случилось.

Арнор взялся за ручку двери, но Бран остановил:

— Погоди. Не надо. Не зови, — он поймал их выжидающие взгляды. Помолчал, а потом сказал:

— Не нужно звать. Я… я знаю, где она.

— Так она тебе сказала? — удивился Грани.

— Если бы сказала, я что, стал бы тут всем головы морочить, по-твоему? — нетерпеливо ответил Бран. — Ничего она не говорила. Я даже не видел, как она ушла. Просто… ну, просто я знаю. Ну, вот как тогда, в лесу, я знал, что медведь возвращается, помнишь?

Грани кивнул, и глаза стали круглыми. Остальные тоже вытаращились, словно увидали привидение.

— Идем, — Бран повернулся и зашагал со двора.

Сказав им, будто знает, где сейчас Улла, Бран сказал неправду, он этого не знал. Ему просто не хотелось объяснять. Как было описать им то чутье, что гнало его вперед, вело по следу, как охотничьего пса? Он давно понял, насколько это безнадежно: объяснять людям свое шестое чувство.

Они шли очень быстро. Выйдя со двора, миновали пост. Их окликнули, и Эйвинд отозвался, Бран увидал костер, но не замедлил шага. Ноги вели его вперед — только не к дому конунга. На пустыре за домами он побежал. Было темно, ущербная луна почти не давала света. Ледяной ветер дул в лицо, но Брану было жарко. Сердце громко колотилось, тревога мертвой хваткой держала за горло. Он ощутил, как волосы шевелятся на голове.

(…что-то случилось…)

— Ох, Господи, — он ринулся вперед, не разбирая дороги, позабыв обо всем на свете. Осталась единственная мысль: что с Уллой?!

Они выбежали к капищу. Стражи здесь не было: святилище принадлежало обеим семьям. Бран мчался, словно за ним гнались. Не замедляя хода, подлетел к двери, не удержался и упал на лед. Его так ударило о стену, что вся постройка загудела. Он потянул за ручку. Ноги скользили, и Брану не сразу удалось пробраться внутрь.

Дверь за ним захлопнулась. Тишина и темнота. Он позвал:

— Улла?

Никто не ответил. Бран подождал, покуда к глазам вернется зрение. Вокруг громоздились изваяния богов. Прямо напротив была статуя Фрэи, и Бран заметил у ног богини неподвижную скорченную фигурку.

Он упал возле Уллы на колени. Девушка сидела, прижавшись к идолу, ее лица Бран не увидел.

Бран схватил Уллу и повернул к себе. Та вскрикнула, рванулась у него из рук.

— Улла, что? — Бран держал ее за плечи. — Ты ранена?!

Девушку трясло, и Брану почудилось, будто она его не узнает.

— Что с тобой? Что? — Бран принялся лихорадочно осматривать ее. — Тебя кто-нибудь посмел тронуть? Что случилось?!

Вопрос остался без ответа. Улла, вздрагивая, смотрела на него. На ней было одно лишь платье — ни накидки, ни плаща. Длинные косы растрепались, расплелись. Но, оглядев ее, Бран понял: она не ранена.

— Ты замерзла, — сняв плащ, он укутал в него Уллу. — Дрожишь вся. Да что с тобой такое?

Снаружи раздался шум, и заглушаемый стеною голос произнес:

— Вроде он сюда вошел.

Дверь скрипнула. Шелест, стук, возня и сдавленное чертыханье. Возглас Грани:

— Не пихайся!

— Да не пихаюсь я! — огрызнулся Арнор. — Просто скользко, и темно.

— Эй, Бран, — это был Эйвинд. — Ты тут?

— Тут, тут.

Улла втянула голову в плечи. Глаза походили на черные провалы. Она прильнула к ногам статуи, точно ждала от идола защиты.

— Мы тут, возле Фрэи, — ответил Бран. — Не орите… чего разорались-то?

Эйвинд двинулся на звук, Бран смотрел, как он идет. Лишь приблизившись вплотную, Эйвинд их заметил. Присев на корточки, сказал:

— Сестра, ты что? Что с тобой? Чего с ней такое, а?

— Да ничего, — ответил Бран. — Просто замерзла.

— Ты зачем одна пошла? Разве не понимаешь, что это опасно? — Эйвинд пододвинулся, и Улла отстранилась.

— Не надо, Эйвинд, — удержал Бран. — Перестань. Оставь ее.

— Пойдем отсюда, а? — предложил Грани. — Еще припрется кто.

— Правильно, — сказал Бран Улле. — Пойдем. Ты можешь встать? Дай, я помогу, — он потянулся к ней, но Улла отбросила его ладонь.

— Идем же, — позвал Бран.

— Не пойду, — у нее был хриплый голос.

— Идем, милая, — Бран дотронулся до девушки, и тут же получил удар по руке.

— Отстань! — крикнула она. — Отвяжись! Убирайся!

— Успокойся! С ума сошла?! — Бран встряхнул ее, схватив за плечи. Она взвизгнула, заслоняясь руками. Он привлек ее к себе и закутал в плащ.

— Прости, — сказал он. — Прости, пожалуйста.

Она была как камень. Руки уперлись Брану в грудь, их, казалось, свело судорогой.

— Ну, что ты? Улла, детка, ты что? Не надо так, успокойся. Тише… тише… Ведь это я. Это я! Что случилось, а? Что такое? Ну, иди ко мне, иди сюда. Расскажи, что случилось, родная?

Руки девушки упали. Она прижалась к Брану, застонала, всхлипнула… Бран гладил ее по голове.

— Ты совсем замерзла, — он обнял ее ласково и крепко. — Вон, вся дрожишь. Не одела ничего… Ты ведь можешь опять заболеть. И ушла одна — разве так можно, а? Ведь тебе же опасно одной ходить, надо было позвать кого-нибудь.

Улла затрясла головой.

— Нет, — услыхал Бран ее шепот.

— Ну, как же нет, родная. Мы за тебя боимся. В другой раз захочешь куда-нибудь пойти, позови меня, или Эйвинда, или еще кого. Одной тебе ходить не надо. Ладно? Договорились?

Улла ответила не сразу.

— Но я должна была быть одна, — у нее был надтреснутый, совсем больной голос. — Должна…

— Почему?

— Я… я молилась.

Бран молчал. Обнимал ее, гладил по волосам, кусая губы. Он уже знал, что она сейчас ему скажет.

— Я молилась за ребенка, — промолвила она. — Чтобы боги… взяли его душу к себе… ведь он же… он же…

Бран захрустел зубами.

— Перестань! — взмолился он. — Прошу тебя, перестань! Хватит же! Не надо!

Улла затихла, сжалась в комок. Бран прошептал:

— Ма сторан, мы ничего не можем сделать. Его нет. Мы не можем его вернуть. Пойми, что мы не можем. И никто не может! Перестань. Остановись, пожалуйста! Не мучь себя… и меня тоже. Я больше не могу. Ведь мы же не виноваты, что так случилось! Мы с тобой не виноваты.

Молчание. Бран закрыл глаза и ткнулся лицом ей в волосы.

— Просто не думай об этом, ладно? — сказал он. — Забудь. Поверь, это еще не конец света, любимая моя. Будут другие дети. Мне тоже очень жаль, но что ж теперь? Жизнь на этом не закончилась! Что толку себе сердце рвать? Надо жить дальше. Разве нет?

Она молчала.

— Разве нет, Улла? — спросил Бран — и опять не получил ответа. Ее ладони уперлись ему в грудь. Она освободилась из объятий, и у нее сделалось закрытое, отчужденное лицо.

Бран стиснул зубы, поднялся и сказал, протягивая руку:

— Ладно. Вставай. Идем домой.

Улла смотрела в сторону. Словно не заметила его руки. Тяжело, неловко поднялась. Парни молча глядели на нее.

Мимо всех них Улла пошла к двери.

Глава 6

Утром следующего дня поселок оживился.

На пустыре за домами, недалеко от капища, рабы расчистили площадку. Принесли туда длинные скамьи и составили рядами: по одну сторону — для конунговой семьи, по другую — для семьи Сигурда. Между ними, сбоку, было место для старейшин.

Лишь взошло солнце, к святилищу потянулся народ. День обещал быть довольно теплым. Домочадцы конунга рассаживались на своей стороне: мужчины были поближе к центру, а женщины заняли оставшиеся места, в самом конце. Те, кому мест не хватило, остались стоять. Народ болтал, гомонил, смеялся, многие лузгали семечки, дети с визгом носилилсь меж скамей. Чуть погодя пришли старейшины и чинно, не торопясь, уселись посередке. Солнце уже было высоко. Ждали только конунга и Сигурда с семьей.

А у Сигурда спозаранку все были на ногах. Собирались быстро, но без суеты, Раннвейг у стола причесывала Уллу. Та была бледна, молчала, не подымала глаз. Сигурд казался спокойным и уверенным, как обычно, однако, стоя рядом с ним, Бран ощущал его тревогу. А своей тревоги Бран был не в силах скрыть.

Они выступили из дому, будто войско: впереди шел Сигурд, за ним Хелге с сыновьями, Раннвейг, Бран и Улла. Видар с десятком друзей примкнул к процессии. Хелге, прямая, гордая, суровая, и впрямь казалась королевой. Бран обернулся к Улле, посмотрел на ее опущенные ресницы. Взял ее ладонь, сжал тонкие вздрагивающие пальцы. Она не среагировала, лишь губы шевельнулись. И до самого конца, покуда не добрались до места, Бран не выпускал ее руки.

Их встретили дружным гомоном, чтобы лучше видеть, многие вскочили со скамей. Стоя в центре расчищенной площадки, конунг хмуро наблюдал, как старейшина подходит к Сигурду, как они кланяются друг дружке. Как вся Сигурдова семья складывает оружие и рассаживается на приготовленные лавки: Сигурд — в середине, Хелге — справа от него, слева — Бран и Улла. Бран поймал взгляд конунга, злой, холодный и враждебный. "Ах, гаденыш!" — думал конунг. Сжав зубы, Бран отвернулся.

Конунг подождал, покуда все усядутся, вскинул руку, и шум сразу стих. Он сделал шаг вперед.

— Спасибо, Сигурд, что пришел, — громко молвил Торгрим, — уважил мою просьбу.

— Почему не уважить, брат? — отозвался ярл. — Ведь родичи, всегда в согласии жили.

— Ты давеча сказал, что нам надо все обсудить, — выговорил конунг.

— Истинно так, — кивнув, ответил Сигурд. Конунг сдвинул брови:

— Я согласен. Ссориться нам нельзя, не в том мы положении. По одиночке нас прихлопнут. Не для того наши отцы все это строили, чтобы нам теперь из-за какой-то ерунды Венделтинг по ветру пустить. Так что надобно мириться. Согласен, родич?

Сигурд погладил бороду:

— Это завсегда.

Конунг смотрел на Сигурда, а Сигурд — на него. Помедлив, конунг произнес:

— Хорошо. Говори свои условия, я слушаю.

Ярл выпрямился на лавке.

— Условия? — выговорил он. — Што ж, ладно. Можно и условия. А условия простые. Дочь ты больше требовать не станешь — это раз. Она будет жить где и с кем захочет — это два. Женим их — это три. Ты дашь перед всеми слово никого из них не преследовать — это четыре. Вот и все мои условия, брат. По-моему, справедливые.

Стало очень тихо, все головы повернулись к конунгу. Кто-то громко сплюнул шелуху.

— Всё? — хмуро спросил конунг.

— Всё, — ответил Сигурд.

В зрачках у конунга блеснуло негреющее солнце.

— А если я не соглашусь? — осведомился он.

— Тогда мы встанем и пойдем себе, — сказал ярл. — Только и всего.

Конунг тихо произнес:

— Что же, воевать со мной начнешь из-за нее? Так, что ли?

— Уж это тебе решать, брат, — ответил Сигурд. — Я в бой не рвусь, но и от боя не бегу. Ты меня знаешь.

И снова тишина.

— Ушам не верю. Из-за этой вот резню устроишь? — конунг резким жестом указал на Уллу. Та сидела бледная, прямая, опустив ресницы. Бран взял ее за руку. Пальцы Уллы были холодными, как лед.

Сигурд сдвинул брови и сказал:

— Ты на нее чужие грехи не перекладывай, незачем девчонку без вины виноватить. Мы люди взрослые, што к чему, сами разумеем. Ты меня спросил, я тебе ответил. Не согласен — до свидания. А Уллу не след без конца трепать, она не громоотвод.

Сигурд замолчал. С полминуты оба мерились взглядами, потом конунг произнес:

— Так, значит, это твои условия?

— Они самые.

— Ну, что же. Не могу сказать, что мне они подходят.

Сигурд повел плечами:

— Твое дело. Решай, — голос ярла звучал сухо. Конунг сверкнул гневными глазами.

— Я не выдам свою дочь замуж за раба, — бросил он.

— Он не раб, — ответил Сигурд. — Он свободный.

— Он что, ярл? — произнес конунг.

— Нет.

Конунг проткнул Брана взглядом, в котором явственно читалось отвращение. Тот вспыхнул. Тяжелая рука Сигурда легла на его плечо.

— И ты считаешь, что дочери конунга пристало иметь такого вот мужа? — осведомился конунг.

— Дочери конунга, — ответил Сигурд, — пристало иметь мужа, который ее любит. И которого она любит… родич.

— Хороша любовь — в сарае обжиматься.

— Когда промеж людьми любовь, слышь, и сарай — хоромы.

В толпе послышались смешки. Конунг нахмурился.

— У нас тут такой любви под любым кустом навалом, — парировал он. — Но никто ей почему-то не кичится.

— А это потому, — сказал Сигурд, — што народ-то различает, когда любовь, а когда просто, поссать зашел.

Снова смех, дружней и громче.

— Тихо! — рявкнул конунг. — Вам тут чего, балаган? Замолчите!

И, поворотившись к Сигурду, промолвил:

— Тебя послушать, так любой блуд можно оправдать. Так, что ли? Любовь, мол, и вся недолга!

— Э-э, нет, брат, ты меня на слове не лови. Любовь от блуда отличается. Блуд — это когда поиграл, да и за щеку. А с любовью оно не так. Любовь как оружие, даже слабого сильным может сделать. С ней и сквозь засады прорвешься, и врага одолеешь. Человек, коли любит, по своей воле на костер взойдет. А ты кого видал ли, штоб за ради блуда — да на костер? — Сигурд усмехнулся. — Я тебе, брат, вот што скажу: у этих двух детишек, — Сигурд кивнул на Брана с Уллой, — она есть, любовь-то. Большая. Крепкая. Уж это оно так, ничего тут не попишешь. По-твоему, зыкнул "нет", и дело с концом? Любовь — ее палкой не прогонишь. Так што я тебя прошу, брат. Не за себя прошу, за дочь. Твоя ведь она дочь, твоя кровь! Подумай о ней. Ты ж отец, кому, как не тебе, о ней заботиться. Отродясь тебя ни о чем не просил — а теперь прошу: одумайся. Пожалей ты ее. Головой клянусь, што они и впрямь друг дружку любят.

Над пустырем повисла тишина. Люди перестали щелкать семечки, многие женщины утирали слезы. Улла сидела, будто статуя, неподвижная, белая, окаменевшая. Бран хмурился, кусал губы, не таясь, держал ее за руку, чувствуя на себе многочисленные взгляды.

Конунг произнес:

— Звучит, конечно, складно, — он прошелся вдоль скамьи. Обернулся к Сигурду и продолжил:

— Да только хотел бы я посмотреть на тебя на моем-то месте! Ну, вот, положим, Раннвейг твоя чуток подрастет. Придет к тебе в один прекрасный день под ручку с каким-нибудь батраком и скажет: так и так, папаша, дорогой, а я его люблю, и жить без него не могу. Выдавай, скажет, меня за него замуж, и поживей! Чего тогда сделаешь, а?

Сигурд, усмехаясь, покачал головой и глянул на жену. Та смерила конунга холодным взглядом. Сигурд отозвался:

— И впрямь тяжелая задача. Чего сделаю, говоришь? Да што ж тут сделаешь, — он развел руками. — Подожду маленько. Посмотрю, взаправду ль он ее любит, или только так, приданое желает получить. Ну, а коли любит, — Сигурд улыбнулся и вздохнул, — тогда выдам, што уж тут поделаешь.

Конунг прищурился:

— Это ты сейчас так думаешь. Если дойдет до дела — волком взвоешь, не хуже моего. Кроме того, откуда мне знать, что этот вот, — он ткнул пальцем в Брана, — не за приданым гонится? У него на лбу не написано.

Кровь бросилась Брану в лицо.

— Мне ничего от тебя не надо! — крикнул он. — Я ее без всего возьму! Мне она нужна, она, а не…

— Погоди, сынок, — остановил Сигурд. — Погоди, я сам.

И, обращаясь к конунгу, сказал:

— Уж тебе-то грех про него такое говорить, брат. За то, што он для всех для нас тут сделал, он с тебя много платы стребовал? А он ведь жизнью рисковал. Задумайся. Вот, может, и отплатил бы ты ему, разрешил на дочери жениться.

Конунг сверкнул глазами. Рявкнул так, что все остолбенели:

— Моя дочь не разменная монета! — он остановился перед Сигурдом, стиснув кулаки. — Я ее на торги не выставлял! Детей на продажу не делаем, уж не обессудь! Так и дочерей не напасешься, за всякое быдло их выдавать!

От его крика Улла вздрогнула, а Бран, не выдержав, вскочил.

— Я тебе не быдло! — заорал он конунгу в лицо. Сигурд дернул Брана вниз, так, что тот почти упал на лавку.

— Сядь, я сказал, — велел Сигурд. Встал, выпрямился во весь немалый рост.

— Ты, родич, не кричи, — промолвил ярл, — глухих здесь нету, и быдла, кстати, тож. Я говорил — но повторю: я сюда затем пришел, штоб это дело уладить миром. Не хочу меж нашими домами усобицу сеять. Но ты одно заруби себе, родич: коли я девять лет молчал, то отныне молчать не буду. Я молчал за-ради мира, а не за-ради страха. Богов я боюсь, тебя — нет.

Отступив, конунг процедил сквозь зубы:

— Хочешь драться?

— Нет, — ответил Сигурд, — не хочу. Не хочу богов гневить, кровь родную проливать. Да только, брат, я ведь не железный. До поры терплю, опосля — уж не прогневайся.

— Ты мне угрожаешь?

— Нет. Предупреждаю.

— Думаешь, я тебя боюсь? Думаешь испугом взять, что ли? Я не мальчик, пугать не надо!

— Я тебе не пугало — пугать тебя, — отозвался Сигурд. — Гляди, сам себя не испугайся.

Конунг набычился, багровея.

— Пожалеешь, родич, — сказал он. — Пожалеешь, что так со мной.

— Я уж давно пожалел, што я с тобой, слышь, — угрюмо, раздельно выговорил Сигурд.

Ладони конунга сжались в стальные кулаки. Он шагнул вперед. Эйвинд и Бьорн Харалдсон вскочили, в толпе возникли ропот и движение.

С лавки старейшин поднялся ярл, седобородый, высокий и сухой. Он неторопливо вышел на середину, из-под седых бровей глядели острые поблекшие глаза.

— Постыдились бы! — зычно выговорил он. Все замерли, а конунг обернулся.

— Эх! Уж постыдились бы! — повторил старик, качая головой. — Ведь, чай, не дети малые. Чего перед всеми позоритесь? Не можете говорить — разойдитесь от греха. А так-то зачем? Доведете до беды. Мириться пришли, не собачиться. Коли вы так начнете, чего ж об остальных-то? Оглянитесь вокруг, какой пример всем подаете? Богами заклинаю, не начинайте войны, все пропадем, всему роду конец будет. Об роде подумайте! Чего вам друг перед дружкой куражиться, храбрость свою доказывать? Ее все знают, вы ее давно уж доказали! Вы — первые в роду, опора ему, а не погибель! Помиритесь. Уступите, богами просим вас! Уступите вы друг дружке!

Старик низко поклонился. Другие старейшины, встав с лавки, поклонились тоже.

— Уступите… не доводите до беды… боги прогневаются… — говорили они вразнобой.

Конунг отвернулся, отошел туда, где были его домочадцы. Сигурд сел, за ним и остальные. Довольно долго конунг с Сигурдом молчали, потом наконец конунг произнес:

— Извольте, я ведь тоже ссоры не ищу. Но уж если уступать, то не только мне. Ты тоже уступи, Сигурд.

— Я готов, — ответил ярл.

Улла побледнела до синевы, и глаза закрылись. Покачнувшись, она едва не упала с лавки. Поддержав ее, Бран испуганно взглянул на Сигурда.

— Я готов, — повторил Сигурд. — Говори, я слушаю.

— Так вот. Я на все твои условия согласен, будь по-твоему. Кроме одного. За колдуна замуж она не выйдет. Я ему за работу заплачу, и пускай убирается, нечего ему тут делать. Жить она пускай живет, где хочет. Преследовать я никого не стану, а уж тем более ее. Захочет, может вернуться домой, милости просим. Но — без него, его я здесь не потерплю. Я их блуд прикрывать не намерен, в моей семье такого зятя не будет. Я сказал.

— Все? — спросил Сигурд.

— Все, — ответил конунг.

Сигурд поднялся и обвел взглядом молчавшую толпу.

— Так вот што, брат, — сказал Сигурд, — и вы все, родичи. Уж простите великодушно, а только ничего не выйдет. Коль я на это соглашусь, Улла руки на себя наложит. Так и случится, можете поверить. А она мне дочь, хошь и нареченная. Я палачом отродясь не был — и не стану, уж не обессудьте. И ты тоже, брат. Умом я тебя понять могу, да только и ты меня пойми. Дочка мне она. Ну, не могу я просто взять и к смерти ее приговорить. Не могу. Простите, родичи. Вот все мои резоны, судите, рядите, а мне деваться некуда. Я свое сказал, боле нечего добавить.

Зрители поразевали рты. В полной тишине конунг произнес:

— Эх, и до чего же ты упрямый!

Сигурд согласно нагнул голову:

— Семейное, видать.

Они стояли и смотрели друг на друга. Потом конунг бросил:

— Ну, и зря. Ничего с ней не случится, переживет. В ее-то возрасте по сту раз влюбляются, подумаешь!

— Не скажи, — ответил ярл. — Дело не так просто. Можешь верить, можешь нет, а только я за ними уже две недели наблюдаю. Вижу я, глаза-то есть. Да сам взгляни на них, неужто не заметно?

Зрители, как по команде, повернулись, шесть сотен любопытных глаз уставились на Уллу и на Брана.

Улла вдруг обмякла, словно из нее выдернули стержень, и начала сползать на снег. Бран схватил ее, вместе с ней повалился на колени, Арнор и Раннвейг кинулись к нему… Толпа заколыхалась. Люди вытянули шеи, пихались, желая посмотреть. Шум нарастал, народ начал напирать на лавки.

— Доча, што ты? — Сигурд растолкал не в меру любопытных. Крикнул, отгоняя их от Уллы:

— Да не нависайте вы! Што вам, представление?! Воздуху ей дайте!

Хелге и Бран привели Уллу в чувство. Она повела вокруг затравленным взглядом, заслонила ладонями лицо. Бран обнял девушку, стараясь собой отгородить от публики.

Сигурд глядел на конунга. Тот хмурил брови. Сигурд сказал:

— Будь человеком. Ты ж ей отец. Сам ведь говорил, што не отрекаешься!

Конунг отвернулся. У него было упрямое и жесткое лицо.

— Ведь ты не камень! — крикнул Сигурд. — Я тебя знаю! Эх, да што же это…

Отвернувшись, Сигурд склонился к Улле:

— Сядь, доченька, сядь. А вы отойдите, живо, ну? Не лезте!

Его никто не слушал, люди с горящими глазами толкались возле Уллы. Сигурд выхватил кнут.

— Гоните их! — крикнул он своим. — Живо!

Его семья вскочила с лавок, Видар с приятелями — тоже. Возникла свалка, давка, и прошло несколько минут, прежде чем им удалось оттеснить любопытных. Все это время конунг стоял в стороне. Когда площадка наконец очистилась, Сигурд произнес:

— Ладно, родич, с тобой, как видно, каши не сваришь. Думай, время у тебя есть, до свадьбы ихней. После — не прогневайся. А мы уходим. — Ярл сделал знак рукой, и его домашние задвигались.

— Погоди, — в спину Сигурду негромко молвил конунг.

Сигурд остановился. Конунг молчал и хмурил брови.

— Што? — спросил Сигурд.

В ответ — ни звука.

— Да чего молчишь-то?! — воскликнул ярл.

— А это у него манера такая издеваться над людьми! — громко сказал Видар.

Сигурд и конунг обернулись. Видар выступил вперед. Он ухмылялся, синие глаза блестели, будто льдинки. Сигурд произнес:

— Уж хоть бы ты не вмешивался, а?

Видар будто не услышал.

— Ну, чего, папаша? — он скрестил руки на груди. — Веселишься? Развлекаешься? Настроение себе подымаешь?

— Иди отсюда, — бросил конунг. — Не до тебя.

— Ну, не-ет, — Видар усмехнулся. — Я, может, тоже повеселиться хочу, чего же все тебе одному.

— Поговорите опосля, — попытался образумить Сигурд. — Дай нам закончить.

Видар сощурился:

— Это, значит, вы тут судьбы вершить будете, а я стой в стороне? Вот уж дудки. Я тоже хочу участвовать, не тебе же одному над всеми изгаляться, — Видар подмигнул отцу.

Конунг потемнел, как небо перед бурей. Он старался держать себя в руках, но было заметно, что это стоит ему невероятного труда.

— А я говорю, проваливай, — отозвался он. Сигурд подошел ближе и сказал:

— Слышь, Видар, уйди ты от греха. Ну, я прошу! — ярл повернулся к конунгу:

— Охолони! Ты што, не видишь, он нарошно тебя заводит!

И снова Видару:

— Ступай отсель. Не время тут, не место счеты сводить, народ ведь смотрит.

— И отлично, — Видар обвел взглядом все еще шумевшую толпу. На лице были насмешка и презрение. — Делать им нечего, вот и смотрят. Мне-то что? Я секретов не держу, в отличие от некоторых. Верно, а, папаша?

— Заткнись, щенок, — ответил конунг. — Заткнись и убирайся. Не смей встревать, когда старшие разговаривают.

— Почему бы мне не встрять? Это всё и меня тоже касается.

— Каким же боком оно тебя касается, а-а?

— Да вот этим, — Видар хлопнул себя по заду. — Ты чего же думал, я в стороне останусь стоять, покуда ты тут будешь над людьми измываться, так, что ли? Ну, уж нет, папаша, это времечко прошло. Я ведь тоже мальчик взрослый. Хрен ты теперь от меня дешево отделаешься.

— Эй-эй! — остановил Сигурд. — Угомонись-ка! Это што еще такое?

Видар перевел на ярла взгляд. Прозрачные глаза смотрели холодно, со злостью.

— Ты бы лучше не вмешивался, родич, — посоветовал юноша. — Иди своим сыновьям указывай, чего им говорить, а это мой отец, и я уж сам разберусь, как с ним обращаться.

Сигурд насупился, открыл было рот, но не успел вымолвить ни слова, потому что конунг опередил.

— Дожились, слава Одину, — тихо, яростно выговорил он. — Этот сопляк уже решает, как ему разговаривать с отцом. Вот еще поганка! Да я с тебя сниму штаны и выдеру, засранец. Говно сопливое! Выдеру, как сидорову козу! — конунг сделал движение, будто собирался подойти. Видар не шелохнулся. Глаза были как ледяные щелки, на виске набухла жила, а ноздри раздувались. Казалось, будто шерсть встает у него дыбом на загривке.

— Охота посмотреть, как ты это сделаешь, — процедил он. — Ты, может, думаешь, я пацан? Или малявка зим пятнадцать, тебе ростом под плечо? Ну да, с такими-то ты храбрый, прям орел, без страха и упрека шкуру спустишь, ни на что не поглядишь. Да только ты немножечко ошибся, папаша дорогой. Я уж не мальчонка. Иди, попробуй, тронь. Руки оторву!

— Слушай, брат, — сказал Сигурд конунгу. — Пошли отсюдова. В другом месте докончим, право слово!

— Нет уж, погоди, — конунг так смотрел на Видара, будто увидел в первый раз. — Это что же ты, поганец, угрожаешь мне? Да? Угрожаешь ты мне, что ли?!

Видар склонил голову к плечу:

— Ты, слава богам, вроде не глухой. Разуй уши, да прислушайся.

— Ты как с отцом-то разговариваешь, бесстыдник? — сказал Сигурд. — Не совестно тебе?

Видар вновь заговорил, и голос звенел от сдерживаемой ярости:

— Значит, мне должно быть совестно, да? А он? А ему не совестно? А он — как он разговаривает с нами? Какие слова он нам говорит? У него какое есть на это право? Почему он может себе позволить унижать и обзываться? Почему? По какому такому закону? Кто ему такое право дал? Ты? Или, может, боги?!

— Я твой отец! — рявкнул конунг.

Видар сжал кулаки.

— Вот именно! Отец! — от крика юноши толпа притихла. — Раз ты отец — так объясни, для чего нужны родители? Чтобы топтать своих детей? Отыгрываться на них? Тогда бы лучше не рожали! Заведи себе вон шавку, да шпыняй! Так ведь даже шавка может огрызнуться! Но мы не шавки. Мы люди, как и ты. У нас тоже души есть, и чувства! — Видар вдруг умолк. Оглядев отца с головы до пят, сказал почти спокойно:

— Хотя — тебе же наплевать. Мы для тебя куклы. Чурбаки. Плевать ты хотел, чего мы там чувствуем. Гад ты, конунг, вот ты кто такой. Обыкновенный ползучий гад.

Было тихо. Конунг стоял, остолбенев. Сигурд хмурил брови.

— Ну, что ж, сынок, — выговорил конунг, — ты достаточно сказал. Давно я знал, как ты меня любишь, но…

— Не больше, чем ты меня, — перебил Видар. — Как аукнется, так и откликнется, слыхал, может?

Конунг молчал, сжимая зубы. Сигурд тяжело вздохнул:

— Э-эх… Да прекратите вы, за ради всего святого. Хватит! Люди же кругом! Людей хоть постыдитесь!

— Мне стыдиться нечего! — фыркнул Видар. Сигурд сказал:

— Замолчал бы уж!

Видар принужденно усмехнулся:

— А если замолчу, что, всё будет в порядке? Если молчать — значит, все в порядке? Так, что ли, по-твоему? Все в доме хорошо, говорить не о чем… тишь да гладь. А то, что мы из углов друг на дружку косимся — это не в счет? А то, что отец собственную дочь, как собачонку, кнутом до полусмерти отстегал — не в счет? Как же, он отец, ему виднее. Главное, помалкивать, и всё в порядке. У нас все хорошо, идиллия. А кто рот откроет, гадом будет!

Мгновенье было тихо. Потом конунг произнес:

— Все сказал?

— Нет.

Конунг отвернулся.

— Ну, продолжай, — промолвил он. — Я подожду.

— А смысл? — ответил сын. — Ты ж глухой, как дерево. У тебя в одно ухо войдет, в другое выйдет. На кой хер мне разоряться? Ты все равно не слушаешь. Я же не эта твоя любимая дочь, твоя шлюха подзаборная.

Как ужаленная, Аса вскочила с лавки.

— Заткнись, козел! — взвизгнула она. Покраснев, тут же опустилась на место.

— Прекрати нести гадости про сестру! — зарычал конунг.

— Ох ты, ох ты! — ответил Видар. — Как сразу взвился-то, а? Любимое задели!

— Что ж, и любимое! Тебе разве понять, засранец! Да она единственная из вас меня уважает! Не льет на отца грязь! Не позорит перед людьми! Не таскается по кобелям!!

Видар побледнел, и глаза сузились.

— Само собой, ей ведь некогда, — все еще стараясь сдерживаться, выговорил он. — Она же занята другим.

Аса опять вскочила, сжимая кулаки:

— Свинья! Ты подлая свинья! Заткнись!!!

Видар заорал, перекрывая сестрин вопль:

— Не верещи, сучка! Доверещишься у меня! Подстилка грязная!!! — и, обратившись к отцу, бросил:

— Да уж лучше б эта тварь по кобелям таскалась, я бы слова не сказал. Ты вон малую в позоре обвиняешь, а сам? Сам-то ты чего выделываешь, скажи? Вот где истинный позор! Вот где он, позор! — голос Видара сорвался. Он тяжело дышал, лицо пылало, будто кто-то надавал ему пощечин.

Аса подлетела к Видару, скрюченными пальцами, будто когтями, попыталась вцепиться в братнино лицо. Тот размахнулся, влепил ей оплеуху, и девушку отбросило в сторону. Навзничь она рухнула на снег.

Шагнув к сыну, конунг дал ему пощечину. Видар схватил его за горло, и они закружились, рыча, как дерущиеся псы. Сигурд рванулся к ним, попытался растащить, но безуспешно. Лежа на снегу, Аса плакал навзрыд. Толпа придвинулась, сверкая возбужденными глазами. Сигурд повернул к людям красное от усилия лицо.

— Да помогите, што ль! — рявкнул он. — Помогите мне!

Эйвинд, Бьорн Харалдсон, еще несколько ярлов сорвались с места. Им удалось разнять дерущихся, растащить, отгородить живой стеной. Видар порывался к отцу. Тот смотрел на сына бешеными, побелевшими глазами. Сигурд крикнул:

— Леший вас задери! Белены объелись?! Успокойтесь немедля!

— Пускай эти оба сдохнут, тогда я успокоюсь! — выдавил юноша.

Оттолкнув Сигурда, конунг снова влепил Видару пощечину. Тот взревел. Рванувшись, вырвался и, как зверь, в прыжке, бросился на отца. Они упали, покатились по снегу. В воздухе мелькали кулаки, белый снег окрасился их кровью.

Сигурд кинулся на них, вцепился в конунга и потащил в сторону. Эйвинд и Бьорн потащили Видара.

— Утихните, проклятые! — Сигурд был взбешен не хуже их двоих. — Да это што ж такое, а?! — он отодрал конунга от сына, навалился на него, грубо, как медведь, схватил за плечи.

— Утихни, говорю! — заорал ярл ему в ухо. — Хоть богов побойся!

— Уйди… уйди… — конунг старался освободиться. — Я убью этого щенка!

— Подавишься! — фыркнул Видар. Конунг прохрипел:

— Клянусь богами…

Видар так рванулся, что Эйвинд и Бьорн Харалдсон едва не выпустили его.

— Хоть бы богов не приплетал! — заорал юноша. — Ведь услышат!

— Щенок! — ответил конунг. — Не смей пасть разевать! Я запрещаю!

— Срал я на тебя, ты мне не указка! Сам заткнись!!!

Конунг выдохнул, тяжело дыша:

— Ты… ты… Чей ты сын, мерзавец? Чей ты сын?!

— А чего же ты меня-то спрашиваешь?! — отозвался Видар. — Ты б мать спрашивал!

Глаза конунга налились кровью, и он закричал:

— Не трогай мать, поганец! Не смей трогать мать! Даже упоминать ее не смей! Тебя волчица родила, не мать! Волки твои родители!

— Да уж лучше б так! — ответил Видар, — и то грязи меньше! Волки побольше твоего стыда имеют! Они, небось, не трахаются с собственными дочерьми!

Все вокруг остолбенели. У Сигурда отвисла челюсть. Стало так тихо, что слышно стало, как дышат люди. Приподнявшись, конунг сел на снегу и почти шепотом произнес:

— Что? Что? Это… это ты о чем?

— Об нем об самом! Да чего ты дурачка-то корчишь?! Ведь вся округа знает, что ты спишь с этой шлюхой!!! — Видар ткнул пальцем в Асу.

— Неправда! — закричала та. — Это неправда! Не слушайте его, он врет! Это неправда! Неправда… — она заплакала, прижав к глазам ладони. Конунг перевел дух.

— Да ты… ты в своем уме? — спросил он сына. — Ты это что?!

Видар ощерился:

— Я-то в своем! А вот ты — в своем ли?!

— Опозорить меня взялся? — конунг возвысил голос. — Этого ты хочешь, да?!

— Да ты и сам хорошо справляешься! Без посторонней помощи!

— Бесстыдник! Ты все это сам придумал? Или кто помог?

Видар усмехнулся непослушными губами.

— Это ты у нас великий придумщик! — в тон отцу ответил юноша. — Надо же, и не покраснеет! Вы — две самые отвратительные гнидятины на свете, ты и эта твоя мразь. А еще меня бесстыдником обзывает. А еще малявку в блуде обвинил! Да мы рядом с вами тут святые! Рядом с вами двумя даже свиньи, даже псы — и те святые! Это вы и есть позор семьи! Паскуды грязные!!!

На секунду стало тихо. Потом вдруг конунг кинулся вперед. Сигурд, застигнутый врасплох, не сумел его сдержать.

Отец и сын сцепились, упали в снег. Оскалившись, они рвали один другого, будто псы. В ход пошли зубы. Их пытались разделить, но безуспешно, ненависть прибавила им сил. Казалось, ничто не заставит их остановиться.

— Да што ж это такое! Што ж за горе-то такое! Ах, вы… — Сигурд набросился на них, чугунные кулаки молотили по кому и по чему попало. Бьорн Харалдсон начал помогать. Хоть и не сразу, им удалось разнять дерущихся.

Общими усилиями ярлы растащили сына и отца.

— Если вы сей же час не прекратите, клянусь, я вас обоих зарублю! — рявкнул Сигурд. — Вот этими руками! Хватит! Довольно!

Те будто не слыхали, их взгляды не способны были разойтись. Видар усмехнулся. Улыбка вышла похожей на оскал.

— Это не дети, — молвил конунг. — Это кара богов. Кара божья! Наказание!

Сплюнув кровь, Видар облизал разбитые губы и ответил:

— Ты еще не видел, что это такое, кара богов. Ты ее еще и не нюхал. Ну, ничего. Ничего! Я тебе покажу. Я тебе устрою кару богов, посмотришь! Клянусь, что ты ее еще увидишь, божью кару! Вы все — свидетели! Боги свидетели! Я покажу этим гадам кару богов!

Конунг дернулся к нему, но ярлы держали крепко.

— Кару богов… — за спиной у них вдруг молвил тихий голос, и они обернулись.

Улла встала со скамьи.

— Милая, ты что, — Бран поймал ее ладонь, но Улла не ответила. Отняла у Брана свою руку и медленно двинулась вперед. Бран с тревогой следил, как она выходит к центру круга.

Там Улла замерла. Неподвижные, невидящие глаза уперлись в Видара. По лицу скользнула судорога, брови заломились, и она еле слышно произнесла:

— Кара богов. Боги… Ох… боги… великие боги…

Она вдруг резко изогнулась, напряглась всем телом. Голова запрокинулась, пальцы сжались в кулаки. Бран вскочил. Над пустырем повисла тишина, даже конунг с Видаром, казалось, забыли друг о дружке.

Улла застонала.

— Какую же придумать кару, — молвила она. — Я говорю, а вы не слышите. Какую кару отыскать… В уши вам кричу, а вы не слушаете. Не слышите. Не понимаете меня. Черен снег под ногами… черным-черно. Черным-черно! Кровь и грязь. Сплошная грязь! — внезапно выкрикнула Улла. Ее голос набрал силу, в нем зазвенел металл, незрячие глаза впились в толпу. Дрогнув, люди попятились под страшным, окаменелым взглядом.

— Какие кары вам еще нужны?! — вопль ясновидящей взвился над пустырем. — Почему вы клянетесь великими именами? Вы разве боги? Вы разве боги?! Нет! Только грязь. Одна трясина. Вы слепы, а боги видят. Вы глухи, а боги слышат! Вот! Вот, смотрите же! Боги глядят на вас! Они разговаривают с вами! Откройте уши, и услышите! Прозрейте — и увидите их! Вот они! Вот они, рядом с вами! Ходят среди вас, так смотрите же на них!!! — Улла ткнула пальцем в оцепеневшую толпу. Ее лицо было белее снега, а глаза — как угли. Толпа качнулась, по ней пронесся вздох ужаса. Люди втянули головы в плечи и стали озираться.

Ясновидящая снова застонала, опустила руки, пошатнулась. Было тихо. Народ глядел на нее, а она глядела на что-то, видное лишь ей.

Прошла минута, за ней другая. Улла вдруг вскинула ладони, и бледное личико исказилось мукой. Она склонила голову к плечу. Губы дрогнули.

— Что сказать этим людям, — усталым, низким, тусклым голосом выговорила она. — Что сказать им. Впотьмах родились, впотьмах живут, впотьмах умрут. Что сказать этим людям, когда они не желают слушать гласа моего, не желают видеть моего лица, только злость свою и похоть. Стану бить их жезлом, но не подымут головы. Упорные… жестокие… несчастные! Призрак гнева бродит здесь, разве вы не видите? Нет… нет, вы не видите. Не понимаете, вы слепы. Что сделать этим людям, тварям неразумным? Что они знают… что поймут. Совсем отступились от меня. Как же вы, слепые, жалкие, клянетесь именем моим? Руки по локоть грязью замарали! Нет чистого места, чтобы вас коснуться! Каков петух, такие и птенцы! Черные перья… черная кровь на снегу. Ходящий по пути греха! Ты сам накликал эту смерть! Ты ее еще не видишь, но она крадется в темноте. Черная тень из черного леса. Это он. Это призрак. Призрак ярости и гнева! Дух мщения. Я приду, он так сказал. Приду — и напою снег вашей кровью. Кровь за кровь, сказал великий бог, смерть за смерть. Ночь войдет в твою дверь, и ты не захочешь видеть утро. Проклянешь ту землю, на которой стоишь. Проклянешь день, когда родился! А ты, беспутная дочь безумного отца… бедная… ох, бедная… Куда глаза твои смотрят? Не смотри на него! Он — смерть!!! Вот кровь течет, стекает по клинку… Гляди же, это твоя кровь, твоя. Рек ею не наполнить, крови мстителя не воротить. Кровь, кровь… не отмыть ничем… Ох, не надо! — Уллу снова зашатало. Глаза были закрыты, на лице — страдание и боль. Она сделала движение, словно пыталась стереть что-то с руки. Опять заговорила:

— Куда идешь ты, мститель, мститель, ночь так темна, душа в потемках заблудилась, черный призрак за спиной… Он жаждет крови. Он ненасытен, его не остановишь. Несчастная… глупая… беги же ты, спасайся, ты еще сумеешь убежать! Беги на край света, там он тебя не сыщет, спасай свою душу, спасай!

Она упала на колени. Распахнула черные глаза. Обернулась к сестре, посмотрела на нее — и сквозь нее, протянула руку.

— Беги же! — взмолилась ясновидящая. — Может, ты успеешь. Как ночь темна, а в ночи — черный призрак. Придет — и отомстит тебе за месть. Жизнь твою возьмет, и не откупишься.

— Дура! — завизжала Аса. — Замолчи!!!

Но ясновидящая не слышала. Продолжала говорить:

— Кровь на снегу — расплата мстителю. Твоя могила — пепел, а курган — огонь. Курган до неба… до ночного неба… к звездам, через облака.

— Заткнись, заткнись, ты, тварь! — Аса бросилась на Уллу и наотмашь ударила по голове. Ясновидящая упала, будто срубленная, не издав ни звука. Аса принялась хлестать ее по чему попало.

— Заглохни! — вопила Аса. — Это ты нарочно! Ты нарочно! Заткнись!!!

Бран подбежал и, схватив Асу за плечо, отшвырнул от Уллы. Опустился на колени. Улла лежала лицом кверху, быстро, тяжело дышала, глаза были широко раскрыты. Неподвижные, черные, слепые, ее глаза смотрели в пустоту. В них отражалось ледяное небо.

Бран осторожно поднял девушку. Она казалась мертвой, висела в его руках, словно тряпичная кукла. Лишь по тому, как Улла вздрагивала, Бран ощущал, что она живая. Он посмотрел на Сигурда. Тот молчал, и остальные — тоже. Бран обвел их взглядом. Никто не шелохнулся. Он поплотней закутал Уллу в плащ и глухо проинес:

— Эйвинд, забери потом мой меч.

Бран не получил ответа, да он его и не ждал. В тишине был слышен лишь отчаянный плач Асы.

Бран поднялся. Вскинул Уллу на руки и унес с площадки прочь.

Глава 7

Она очнулась ближе к вечеру.

Бран как раз шел к дому, когда ему навстречу выбежала Раннвейг.

— Ох, — запыхавшись, выпалила девочка. — Вот ты где, а я тебя ищу. Идем скорей, очнулась она.

Бран нашел Уллу на постели. Занавес был задернут, а она лежала без движения. Когда Бран появился, посмотрела на него, и сразу отвела глаза. Пальцы медленно расплетали косу.

Бран сел рядом. Улла молчала и глядела в пространство.

— Как ты, детка? — Бран коснулся ее колена. Улла не ответила. Ее рука медленно двигалась, высвобождая волосы: прядь, еще прядь, за ней другая… Бран сказал:

— Хочешь пить?

Молчание. Монотонное движение руки.

— Улла, поговори со мной, — Бран наклонился. — Слышишь?

Ни звука, никакой реакции, одно лишь шевеление ладони. Бран остановил ее руку:

— Погляди же на меня! Ты меня слышишь?

Темные глаза переместились.

— Слышу, — ответила она.

— Как ты, а?

— Хорошо, — она почти силой отняла у него свою ладонь. Скрестила руки на груди.

— Дать воды?

— Нет, — сказала Улла.

— Голова болит, да?

— Нет.

— А что у тебя болит?

— Ничего, — она отвернулась. Пальцы снова принялись теребить косу. Бран беспомощно наблюдал за ней.

— Искорка, ну, что ты, а? — спросил он. — Чего ты?

— Она уже почти час вот так, — из-за его спины сказала Раннвейг. — Как услыхала про то, чего было нынче утром, так и…

Бран подпрыгнул, как ужаленный:

— Она узнала? Кто ей сказал?!

Раннвейг опустила голову.

— Я, — почти шепотом ответила девочка.

— Ты чего, совсем? Зачем ты это сделала?!

— Не кричи. Это я попросила, — негромко выговорила Улла. Бран притих и обернулся. Она перебирала косу. Глаза казались совсем больными.

— Все равно, зря она рассказала, — промолвил Бран.

Брови Уллы сдвинулись, и она ответила:

— Я имею право знать. Я сама этого хотела. Я не младенец, чтобы меня постоянно нянчить.

— Не сердись, чего ты, — Бран взял ее ладонь. — Малышка, я вовсе не собирался…

— Я не малышка, — выдернув руку, Улла села на постели, глаза сверкнули гневом. — Никакая я тебе не малышка! Перестань меня так называть!

— Хорошо, — пробормотал он. — Не буду, только не волнуйся.

— Оставь меня в покое, — Улла натянула покрывало и отвернулась к стене.

— Уходи, — услышал Бран. — Вы оба уходите. Я хочу быть одна.

— Мы уходим, — ответил он ей в спину. — Не сердись.

Она не обернулась. Понурив голову, Бран встал и отодвинул полог. Сигурд сидел у стола, Бран встретил его взгляд. Опустив глаза, пошел к двери.

Снаружи было темно и холодно. Бран сел на настил около порога, прислонился спиной к корявым бревнам, и сидел так, покуда мороз не прохватил до костей. Лишь тогда он вернулся в дом.

Здесь уже все улеглись по лавкам. Слуга тушил огни. Бран пробрался на свое место и скинул плащ. Убедившись, что никто не наблюдает, привстал и поглядел на Уллину постель. Полог был по-прежнему задернут. Надо к ней пойти. Он поднялся — и снова сел на место. Нет. Подожду, пусть успокоится.

(…а заодно и дуться перестанет…)

Он лег на лавку. Через пару минут лампы погасли, остался гореть единственный светильник возле двери. Заложив руки за голову, Бран смотрел на огонек, слушал шорохи и вздохи засыпающего дома. На душе лежала каменная тяжесть. Вспомнилось все, произошедшее сегодня утром. Эх, зря ей Раннвейг рассказала. Хотя — все равно ведь проболтались бы. Да, похоже, плохо дело. Вот, значит, с чего Видар постоянно так бесился. Господи, неужто это правда?!

По соломе прошелестели легкие шаги, и не успел Бран опомниться, как Улла очутилась рядом. Вспрыгнув на лавку, обхватила его руками, уткнулась в грудь, да так и замерла.

— Искорка, — Бран сел и обнял девушку. Рука коснулась шелковистых распущенных волос. — Ма сторан…

— Прости, — прошептала Улла. — Прости меня. Пожалуйста.

— Ну, что ты. Что ты, все хорошо.

— Ты не сердишься?

— Конечно, нет. Почему ты так решила?

— Ты не пришел… я думала, ты обиделся.

— Нет. Я просто думал, может быть, ты спишь.

Улла посмотрела ему в глаза.

— Ты босиком, — сказал Бран. — Замерзнешь, — он накинул на нее плащ. Она не отводила взгляда.

— Я… Мне Раннвейг все рассказала, — проговорила Улла. — Ну, про то, что было.

— Я знаю.

Она помолчала, глаза мерцали слабым светом. Лицо у ней было грустное и замкнутое.

— Ты считаешь, я сумасшедшая? — спросила она.

Бран коснулся пальцем ее щеки:

— Конечно. Такая же, как я. Мы с тобой — пара сумасшедших. Что поделаешь.

Она опустила голову. Бран привлек девушку к себе.

— Что ты, искорка. Ну, что ты. Ты ни в чем не виновата. Ты такая родилась, и я тоже. И я… я очень рад, что ты именно такая. За то, что ты именно такая, я тебя и люблю.

Улла запустила руку Брану в волосы, принялась перебирать длинные пряди.

— Да? Любишь? — тихо молвила она.

— Конечно, люблю.

— Правда любишь?

— Правда. Очень-очень. С каждым днем все больше. Ты — мой самый любимый на свете человек.

— Значит, ты все еще хочешь на мне жениться?

— Ясное дело! Да мы с тобой и так женаты.

— А свадьбу ты ждешь? Только честно!

— Жду. Да, жду.

— И ты действительно хочешь все это продолжать?

— Господи, искорка, да что с тобой такое?

— Нет, пожалуйста, миленький, ответь. Ответь, мне это очень важно.

— Хорошо, — сказал Бран. — Хорошо, отвечу. Да, я хочу все это продолжать. Хочу, чтобы была свадьба. Я хочу видеть тебя рядом с собой, потому что я тебя люблю. Перед Богом ты все равно моя жена. Если бы я этого не хотел, разве бы я дал тебе кольцо? Не грусти, все будет хорошо, увидишь. Мы уедем. Все забудется. Ты будешь счастлива. Я очень постараюсь, чтобы это было так, клянусь. У нас с тобой все будет хорошо, вот как в сказках, — он мягко усмехнулся. — Будем с тобой жить долго и счастливо, и умрем в один день.

Улла придвинулась, прижалась к Брану очень тесно. Положила ему голову на грудь.

— Обними меня, — сказала она.

Бран обнял.

— Крепче.

Он обнял крепче.

— Еще крепче.

Он обхватил ее руками, как кольцом. Ощутил биенье ее сердца, ее тепло и тихое дыхание.

— Если бы ты мог никогда меня не отпускать, — прошептала Улла. Помолчала, а после произнесла:

— Скажи…

— Да, родная.

— Если бы… если бы я тогда умерла, ты бы смог полюбить другую?

— Что ты… ну, что ты. Не говори так, ведь ты не умерла!

— Нет… Но — если бы?

— Даже думать об этом не хочу! — Бран уткнулся в ее волосы. — Перестань, ты что? Ты не умерла, и не умрешь, я не позволю. Я всегда буду тебя любить, слышишь? Всегда.

— Всегда?

— Всегда!

Она снова замолчала.

— И… никогда не разлюбишь? — чуть погодя спросила Улла.

— Нет. Нет. Никогда.

— И не бросишь?

— Ни за что!

— И тебе не важно, что может случиться?

— Нет. Не важно.

Они сидели, обняв друг друга. Слушали, как дышит спящий дом. Прошла минута. Улла произнесла:

— А что должно произойти, чтобы ты меня бросил?

— Господи, да что с тобой?! — изумился Бран. — Что за вопросы?

— Нет, ответь, пожалуйста.

— Как я могу ответить? Я не знаю. Ничего. Потоп, землетрясение… да я и тогда тебя не брошу. Вот разве что…

— Что?

— Разве что — если ты сама меня разлюбишь. Если только ты действительно захочешь, чтобы я ушел. Но ведь этого не случится, правда? Ты этого не сделаешь?

Улла промолчала. На своей спине Бран ощутил движение ее руки. Ее пальцы сжались, точно их внезапно свело судорогой.

— Ты в порядке? — спросил Бран.

— Да, — ответила Улла.

— У тебя что-нибудь болит?

— Нет.

— Все будет хорошо, — сказал он, — вот увидишь. Все будет хорошо. Я тебя очень люблю. Ты поправишься. Только не грусти. Скоро наша свадьба. А снег сойдет — мы с тобой уедем. Куда захочешь, обещаю, уедем далеко-далеко. И все у нас будет хорошо. Да?

Улла не ответила. Бран погладил ее по волосам.

— Да ты совсем спишь, — отодвинувшись, он увидал ее лицо. Ресницы были опущены. — Давай-ка ложиться. Пойдешь к себе, или…

Она вскинула глаза и посмотрела на Брана долгим взглядом. Ладошкой коснулась его губ. Поцеловала свои пальцы. Легла на лавку и сомкнула веки. Бран укрыл девушку плащом, обнял, лицом зарылся в волосы… Его глаза закрылись. Скоро он уснул.

Когда Бран проснулся, стоял ужасный шум. Приподнявшись на локте, ничего не понимая, он начал озираться. Уллы подле себя не увидел. У очага было полно народу. Бран услыхал, как Сигурд произнес:

— Говори толком, куда она пошла?

И женский голос в ответ, с плачем, задыхаясь:

— Да к конунгу! В евонный дом…

Бран сел. На лавках было пусто, все сгрудились около стола. Он вскочил и подошел к собравшимся.

Сигурд стоял впереди. Перед ним была Коза. Лицо распухло от слез, а рыжие косы растрепались. Ее колотило так, что зуб на зуб не попадал.

— Сама она туда пошла? — Сигурд хмурился. — Иль кто ее силой уволок? Да говори уже!

— Я не знаю, хозяин, не знаю, — рабыня, всхлипнув, утерлась рукавом.

— Да может, это не она была?

— Она! Она, хозяин! Только… только такая, будто… Я ее такой никогда досель не видела! Ох, батюшки…

— Что случилось? — Бран протиснулся ближе, и Сигурд обернулся. В его глазах Бран увидал тревогу.

— Улла у отца, — только и выговорил ярл. Откачнувшись, Бран посмотрел на него, на Козу… сорвался с места и кинулся к порогу.

Сигурд нагнал его у сараев. Схватив за плечо, остановил. С Сигурдом был десяток вооруженных ярлов — и Хелге.

— Погодь-ка, — велел Сигурд. — Вместе пойдем.

Больше он не сказал ни слова. Они быстро зашагали в направлении конунгова двора.

У крайнего дома дорогу преградил патруль. Дружинники конунга вынули мечи. Те, что были с Сигурдом, тоже.

— Стойте! — ярл ступил вперед. Поворотившись к своим, велел:

— Убрать оружие.

Потом сказал ближнему дружиннику:

— Дай пройти, Рагнар.

Воин насупился.

— Пущать не велено, — угрюмо буркнул он.

— Перед кем стоишь? — Сигурд нагнул голову, потемневшие глаза блеснули. — Не видишь, кто я?!

— Вижу, — дружинник хоть и смутился, однако не отступил. — Потому и говорю. Тебя, стало быть, как раз и не велено впускать.

— А ну, с дороги! — крикнул Бран, рванувшись к постовым.

— А тебя, слышь, и подавно не пущу! — дружинник поднял меч, Бран выхватил свой. Люди Сигурда сомкнулись, раздался лязг клинков.

— Не пустишь миром — войдем силой, — Сигурд удержал Брана за плечо. — Я ведь два раза не повторяю. Лучше уходите с дороги, добром прошу.

— Куды ж мы уйдем? — возразил страж. — Нас конунг тут поставил.

— Тогда пойди к конунгу и скажи, што я здесь. Да поживей, мне недосуг.

— Дак ведь рано еще, — ответил дружинник. — Ведь он же нам башку открутит!

— Чего мы с ним торгуемся! — Бран ринулся вперед и ударил клинком по клинку противника. Сигурд не позволил им сцепиться, отодвинул Брана прочь.

— А ну, постой, — велел он, и снова — к конунговым стражам:

— Вы чего же это, а? Я вам што сказал? Ступайте к конунгу, у нас терпенье не стальное. Сколько еще ждать? Иль сей же час доложите — или мы войдем. Войдем и через вас перешагнем. Не доводите до греха!

Стражи переглянулись.

— Дак мы чего ж, — сказал один. — Мы ж не супротив, вот только не озлился бы.

— Ступай, — перебил Сигурд. — Нам с тобой балакать некогда. А ну, живо! Одна нога здесь, другая…

Он не договорил. Хелге положила ладонь ему на локоть и с расширившимися глазами указала пальцем на что-то впереди, за спиной у стражей. Те быстро обернулись…

У входа в дом стояла Улла. Она была одета в какую-то рвань, едва ли не в мешок, подпоясана веревкой. Тонкие руки, будто веточки, высовывались из драных рукавов, босые ноги по щиколотку увязали в снегу. Она стояла, обратив к ним неподвижное лицо. У нее были белые губы, почерневшие, огромные глаза.

А длинные косы были обрезаны под корень.

Люди пооткрывали рты. Улла опустила голову, короткие темные пряди упали на лицо. Она взялась за ручку двери и, переступив порог, шагнула в дом.

Воины дружно повернулись к Сигурду, будто ждали объяснений. Ярл молча отодвинул их рукой, зашагал вперед, и остальные — следом.

Когда они появились в доме, настала тишина. Ни на кого не глядя, Сигурд вышел к свету. Улла стояла за очагом. Растрепанные волосы скрывали лицо, маленькие босые ноги побагровели от мороза. Бран подбежал и, едва дыша, дотронулся до Уллиного локтя. Она не шелохнулась. Она была точно идол.

— Искорка, — пальцы Брана коснулись ее остриженных волос. Задохнувшись, он поднял взгляд — и увидел конунга. Тот был около стола, смотрел, и глаза блестели. Бран уставился на него, как завороженный, хотел, но не мог вымолвить ни слова.

Это сделал Сигурд.

Ярл быстро подошел, схватил конунга за рубаху на груди и бесцеремонно тряхнул.

— Это што же, а? Ты што же сделал с ней такое? Я думал, человек ты, — голос Сигурда стал хриплым. — А ты… ты… Ты даже не бревно, ты хуже зверя. Зверь на родную дочь не станет руку подымать! Убить тебя мало!

Сигурд оттолкнул его и выхватил кинжал. К ним тут же бросились дружинники.

— Стойте! — конунг вскинул руку. — Стойте, не трогайте его.

Он повернулся к Сигурду и тихо произнес:

— Клянусь, я к ней не прикасался. Я и сам… не меньше твоего… Я не знаю, кто это сделал, клянусь тебе. Она только сейчас сюда пришла.

— Ложь! — Сигурд, черный от гнева, не убрал оружия. — Коза на твоем дворе ее уже с час назад повстречала!

— Я говорю правду. Мне ничего об этом не известно. Да ты сам ее спроси, пускай скажет.

Они повернули головы. Улла замерла на месте. Бран и Хелге стояли около, но она, казалось, их не замечает.

— Дочка, — позвал Сигурд. — Доченька, милая, што случилось?

В ответ молчание.

— Она замерзла вся, — Бран попытался укрыть девушку плащом, но она проворно отстранилась, отступила в сторону. Глаза блеснули из непокорных зарослей волос.

— Кто тебе это сделал? — спросил Сигурд. — Кто? Скажи, доча, не бойся.

— Никто, — отозвалась Улла. Голос был глухой, негромкий, будто сонный. — Никто не сделал, я сама.

— Как, то есть, сама? — Сигурд глянул на жену. Хмурясь, та сказала:

— Если ты боишься, то не бойся, мы тебя никому в обиду не дадим.

— Я не боюсь, — монотонно отозвалась Улла. — Я это сделала сама. Вы идите, я теперь буду тут.

— Тут, доча? — Сигурд подошел, с высоты своего роста склонился к девушке. — Што тебе тут делать? Пойдем домой, родимая моя. Вона, ты вся синяя, замерзла. Пойдем.

— Нет, — Улла качнула головой. — Нельзя. Вы идите, я останусь.

— Зачем, дочка?

— Я должна, — Уллино лицо сделалось упрямым. Взгляд скользнул и опустился. — Раб должен быть около хозяина.

— Што? — растерялся Сигурд. — Да што ты? Да разве ты…

Он вдруг нахмурился и всем телом развернулся к конунгу.

— Ты ей чего наговорил? — с тихой яростью промолвил ярл. — Да как язык твой повернулся?! Это тебе не Кнуд! Я не позволю, штоб ты ее…

— Ничего я ей не говорил! — крикнул конунг. Понизив тон, добавил:

— Я ничего не говорил. Не видел я ее, пойми же ты. Не говорил я ей ни слова.

— Он не говорил, — тускло произнесла Улла, и все снова посмотрели на нее. — Оставь его, не надо. Я буду здесь, дома. Здесь мое место.

— Пойдем, дочка.

— Не пойду.

— Пойдем же!

— Нет.

Сигурд потянулся к ней, но Улла отшатнулась, будто от врага, глаза блестели из-под спутанных волос. Остриженная, она стала совсем похожа на ребенка. Сигурд беспомощно развел руками.

— Искорка, — промолвил Бран. — Правда же, пойдем, родная. Ты замерзла, можешь снова заболеть. Пойдем… чего ты.

Она повернулась к нему, и Бран умолк. Некоторое время они смотрели друг на друга. Потом Улла стянула с пальца обручальное кольцо и, взяв Брана за руку, вложила кольцо ему в ладонь. Отстранила его руку от себя.

— Возьми, — она глядела ему в глаза. Лицо было холодным, замкнутым, а взгляд — тверже камня. — Я даю тебе развод. Я больше не твоя. Слышали? Я с ним развожусь. Пусть вернется, как оно и было. Ты мне не муж, я тебе не жена.

Все остолбенели, даже конунг.

— Искорка, — промолвил Бран среди общего молчанья. — Ты что? Не шути так, не надо.

— Это не шутки, — сказала девушка. — Я с тобой развожусь. Я не могу тебя любить, и быть с тобой не хочу. Больше не хочу. Уходи. Иди. Я тебе никто, и ты мне тоже. Я возвращаю тебе слово. Уходи, и будь свободен. Все. Я закончила. Больше нечего сказать.

Она замолчала, опустив ресницы. Была мертвая тишина. Бран перевел дыхание.

— Почему? — спросил он. — Почему? Что я сделал? Что я сделал, скажи?!

Она молчала, была, словно закрытая на ключ. Бран хотел поймать ее за руку, но она вырвалась и отошла.

— Да это што же, — пробормотал Сигурд. — Доча… да ты в себе ли? Она в себе ли, мать, а?

Хелге не ответила, никто не произнес ни слова. Улла присела на корточки возле очага, обхватила руками колени и, уткнув в них подбородок, замерла.

Помедлив, Бран опустился рядом. Сняв плащ, накрыл им Уллу. Она повела плечами, и ткать соскользнула наземь. Снова Бран ее укрыл — и снова Улла стряхнула плащ. Отодвинулась и села на кирпич. Подобрала с полу солому, бросила в очаг и протянула к огню руки. Бран сказал:

— Пойдем домой.

Нет ответа. Бран что есть силы укусил себя за палец. Произнес:

— Улла, милая, ну, хватит же. Пожалуйста, идем.

Она молчала. Бран не понимал, она слышит, или нет. Он смотрел на нее, а она смотрела в огонь. Темные, пушистые, чуть вьющиеся волосы упали ей на щеки, лицо было таким беззащитным, таким детским… Детская шейка выглядывала из бурого ободранного ворота дерюги. Грубая ткань до красноты натерла Улле кожу.

У Брана заломило сердце. Ему хотелось закричать, и он крепко стиснул зубы. Подобравшись к Улле, ласково и тихо произнес:

— Ты на что-нибудь обиделась? Может, на меня? В этом дело? Скажи мне, что произошло? Что, любимая моя? Ну, что, а?

Он не получил ответа, девушка осталась недвижима. Бран попытался взять ее за руку, но Улла вырвала ладонь.

— Ладно, отстань от нее, — велел конунг. — Видишь, она не хочет.

Бран даже не обернулся. Опять поймал ладошку Уллы, и вновь она оттолкнула его руку. Он попытался снова — с тем же результатом. На его глаза навернулись слезы. Конунг произнес:

— Да оставь ее, кому говорено! — он подался к Улле, но Сигурд преградил ему дорогу.

— Ты вот што, родич, — молвил ярл, — ты их не трогай. Не мешай, сами разберутся.

— Пускай не лезет к моей дочери!

— А я говорю, не вмешивайся! — ярл насупился. — Не нашего ума то дело. Он ей, почитай, што муж…

— Она не хочет с ним жить, сама только что сказала.

— Иль ты не видишь, што она не в себе?! — в сердцах воскликнул Сигурд. — У ней разум замутился. Дитё ведь еще… вот, видать, и не снесла. Не трогай их, глядишь, она и оклемается. Оставь.

Конунг угрюмо промолчал. Улла, съежившись, сидела на камнях, поджав под себя босые ноги. Казалось, она дремлет. Бран замер около нее. В отчаянии дергал свои пальцы, и даже этого не замечал. Было очень тихо, лишь потрескивали угли в очаге.

— Явилась, не запылилась! — сказал вдруг громкий голос.

Аса вышла на середину и остановилась возле Уллы. Сверху вниз, сердито и насмешливо посмотрела на сестру.

— Вот еще чучело! — Аса уперла руки в боки. — Пугало огородное! Представление устраивает! Хватило с нас вчера твоих представлений, дура! Вставай, чего расселась?

— Ты што это? Замолкни! — велел ей Сигурд. — Не совестно тебе?

— Пускай ей будет совестно, этой притворяле, — отозвалась Аса, — за то, что вечно всех дурит, бедненькой прикидывается! Вы, как дураки, ей верите, а она вас всех дурит! Теперь еще и волосы состригла, вся такая разнесчастная, а всего-то у ней и было, что волос! На блоху вообще теперь похожа! Лысая уродина! Обманщица!

Конунг шагнул вперед и хлопнул Асу по щеке. Она распахнула синие глаза, во взгляде появились изумление и обида.

— Не тронь сестру, — велел конунг. — Я запрещаю, ясно?

Ее губы задрожали, и она закрыла ладонями лицо. Конунг отвернулся.

— И чтоб никто ее не трогал! — громко выговорил он. — Всем ясно? Обращаться с ней почтительно! Ясно, или нет?

Люди закивали. Конунг произнес:

— Если ей лучше тут оставаться, пусть остается. Если кто из вас захочет с ней быть, милости прошу, — конунг поглядел на Брана. Сказал с неохотой, будто через силу:

— Колдуну я тоже разрешаю оставаться. Если это ей поможет, что же… — пожав плечами, конунг нахмурился и отвел глаза.

— Смотри, родич, — промолвил Сигурд. — Ловлю тебя на слове! Тебя все слышали, — ярл обвел рукой народ, — все подтвердят. Волочь ее отсюдова силой я не хочу, но, коль она останется, гляди. Хоть пальцем ее тронешь — родству нашему конец. Ни на што не посмотрю, это тебе мое слово. То же, слышь, и паренька касаемо. Коль он решит подле нее быть, так ты его не тронь, штобы не пришлось нам с тобой потом… — Сигурд не успел закончить, потому что Улла встала и пошла к порогу, а Бран кинулся за ней. Поднялся шум, но Бран не слышал, за Уллой по пятам выбежав наружу. Ее босые ноги погрузились в снег. Бран нагнал ее и развернул к себе:

— Куда ты? Ну, куда?! Ведь ты замерзнешь насмерть! Перестань, идем со мной!

Он схватил ее в охапку. Она ожесточенно, молча выдиралась, ногтями полоснула Брана по щеке, укусила за руку. Он растерялся, выпустил ее, и она, отпрыгнув, побежала прочь. Он ее нагнал, и Улла взвизгнула. Забилась у него в объятиях.

— Я тебя силой уведу! — Бран подхватил ее на руки, но, выскользнув, она упала в снег. Вскочила — и со всех ног рванулась в сторону, Бран едва успел ее перехватить. Будто дикое животное, она не давалась в руки. Расцарапала Брану все лицо, искусала до крови. Он не мог с ней совладать. Неизвестно, сколько бы продолжалась схватка, если б Сигурд не оттащил Брана прочь.

— Оставь! — ярл сграбастал его за плечи. — Хватит!

Бран рванулся, но Сигурд держал крепко. Улла, вздрагивая, отпрянула от них, из волос, как из кустов, сверкнули недоверчивые карие глаза. На шум из всех дверей высыпал народ. Втянув голову в плечи, пугливо, будто косуля, Улла кинулась к сараям.

— Улла, стой! — крикнул Бран. — Стой! Стой… ну, куда ты, милая… не надо… ты что…

— Ничего, сынок, — Сигурд ослабил хватку. Бран покачнулся и едва не сел на снег. — Ничего, оклемается. Ты только ее не береди, пусть будет пока, где хочет. Силой с ней не надо. Охолонь маленько.

— Она же замерзнет, — пробормотал Бран, глядя Улле вслед. — Нельзя ее так оставлять, ведь холодно… она замерзнет…

— Мы и не оставим, не бойся. Счас вместе за ней и пойдем. Мать! Ты где? Идем, поищем дочку. Идем, сынок, ничего.

Они нашли ее в сарае неподалеку. Скорчившись, она сидела на соломе. Ее трясло, руки судорожно обхватили тело. Бран подбежал и попытался накрыть девушку плащом. Она, вздрогнув, сорвала покрывало, отшвырнула прочь. Бран ловил ее руки, но она упорно отдергивала их.

— Доча, — Сигурд подсел поближе. — Доченька, это ж мы. Успокойся, што ты?

Она не реагировала, лишь молча отталкивала Брана. Посиневшее от холода лицо стало, как страдальческая маска.

— Ладно, хватит. Отойдите, — отодвинув Брана, Хелге села перед девушкой. Сняла свой плащ и набросила на плечи Улле. На этот раз та не воспротивилась: немедленно закуталась, спряталась под ним, остались видны одни глаза да встрепанные волосы.

— Так-то лучше, — сказала Хелге. — А вы не лезть к ней, замучили девчонку. Пусть отдохнет.

В сарай начали заглядывать любопытные. Сигурд их выгнал и запер дверь. Улла, будто озябший ежик, свернулась в клубочек под плащом, только зубы клацали. Потихоньку, пока она не видела, Сигурд накинул на нее и свой плащ тоже.

— Плохо вот, босая она, — пробормотал он.

— Ничего, — сказала Хелге. — Попозже я ей обувь принесу, и одеться во что. В этом рубище мерзнуть будет.

Улла легла на бок на солому. Хелге заботливо подоткнула плащ, укутала ее босые ноги.

— Что ж, идемте, — обернувшись к мужчинам, сказала она. — Пусть поспит.

Она встала, Сигурд тоже. Бран не шелохнулся.

— Идем, сынок, — окликнул Сигурд.

— Не пойду, — ответил тот. Он не мог отвести от Уллы взгляда: словно тоже помешался. Сигурд положил ему руку на плечо.

— Пойдем. Што тебе тут быть-то?

— Не пойду! — Бран стряхнул его ладонь.

— А ну, давай-ка, подымайся, — Сигурд попытался заставить Брана встать, но тот вырвался и, ощетинившись, схватился за меч:

— Не пойду! Не пойду, не трогай меня!

— Не тронь его, отец, — сказала Хелге. — Пусть останется, не может он уйти. А мы пойдем.

Когда они остались лишь вдвоем, Бран подобрался к Улле, свернулся на соломе, будто пес у ног хозяина. Его трясло, но не от холода. Бока тяжело вздымались. Слезы капнули из глаз. Он вытер их рукой и поднял голову. Улла лежала в прежней позе: словно небольшой холмик на соломе. Он позвал ее, но она не отвечала. Он опять опустил голову на руки. Зубы выбивали дробь, а слезы жгли зажмуренные веки. Бран заслонил лицо ладонью, и тут же наступила темнота.

Когда он проснулся, было тихо и светло. Улла сидела чуть поодаль, рядом с ней была Коза. Держа в руках лепешку, Улла медленно откусывала кусок за куском.

— Кушай, кушай, хозяечка, — говорила Коза, растирая Улле ноги. — Ох, заледенела как, силы небесные. Рази можно, босая — да по снегу! Ну, ничо, щас отогреешься, легше станет.

Бран сел. Коза мельком, невнимательно посмотрела на него, и тут же отвернулась. Достала из котомки башмаки с меховым высоким голенищем, обула Улле на ноги, завязав сверху ремешками.

— Ну, вот, — промолвила рабыня, — так-то лучше. Чего босой по снегу бегать? Неровён час, заболеешь, ни к чему это тебе. Ух… и холодно же тут. Может, домой пойдем, а, хозяечка?

Улла молчала, не подымая глаз.

— Ладно, — Коза поправила на Улле меховой плащ, набросила полу ей на колени. — Видать, не сейчас. Што же, дело твое. Вот, попей-ка, — рабыня протянула девушке кувшин. Бран подобрался ближе. Коза опять покосилась на него.

— Замерз, поди? — спросила она. — Есть-то будешь?

Бран покачал головой. Он следил за Уллой, а та словно и не видела его. Кончив пить, отвела кувшин от губ, двигаясь медленно, будто засыпала. Взгляд был тусклым, отстраненным. Девушка словно окоченела изнутри.

— Улла, — Бран взял ее за руку. Ладонь казалась безвольной, как у тряпичной куклы. Брану почудилось: Улла не здесь, не с ним, она где-то далеко. Туда и кричи — не докричишься. Бран поцеловал ее неподвижную ладонь и прижал к глазам. Коза вздохнула.

— Ох, несчастье, — в полголоса промолвила она. — И што с ней приключилось, не пойму. Хозяин говорит, што она того, помешалась, значит, только мне сдается, што она в своем уме-то. Уж я сумасшедших видела, не спутаю. Не-ет, не сумасшедшая она, хозяечка наша… просто, видать, надоели мы ей все. Может, пошел бы домой, а, не докучал ей? Ведь не поможешь, а ей, неровен час, хуже сделается. Шел бы домой, отдохнул бы…

Бран не ответил, и рабыня смолкла. Он сидел напротив Уллы и смотрел в ее застывшее лицо. Держал ее за руку — но не ощущал в ней ни малейших чувств, словно бы и чувства ее застыли тоже. Словно Улла превратилась в ледяную глыбу. Словно, оставаясь живой, она умерла.

Брану стало страшно. Он прошептал, опять целуя девушке ладонь:

— Ты поправишься, обязательно поправишься, родная… это пройдет.

Она не шелохнулась, слова разбились о бесстрастное лицо. Бран не был уверен, что Улла слушает — но все равно продолжил говорить:

— Что бы ни случилось, я с тобой. Я буду с тобой. Никто тебя не обидит, никто, клянусь! Я тебя не оставлю, ма торан! Ни за что. Ты успокоишься, и все пройдет.

В ответ — одно молчание. Бран услыхал протяжный вздох Козы. Закрыв глаза, уткнулся лбом в Уллины колени, чтобы только не видеть ее окаменелое лицо — и этот взгляд, смотрящий внутрь себя.

Заскрипела дверь. Дуновение ветра. Шелест соломы. Голос Раннвейг рядом, тихий, неуверенный:

— Привет, Улла… Слышишь?

Тишина. Бран поднял голову, и Раннвейг потерянно сказала:

— Я ей платок принесла, — девочка присела рядом на солому. — Как она, а?

— Сама видишь.

Раннвейг промолчала. Они с Браном старались не встречаться взглядами.

— Это… это из-за меня, да? — прошептала Раннвейг. — Из-за того, что я ей вчера все рассказала?

— Нет, — ответил Бран, — ты здесь ни при чем. Она бы все равно узнала. Потому что сама хотела знать.

— Тогда чего с ней такое?

Бран только пожал плечами. Улла завернулась в плащ. Она, казалось, не видела, не слышала людей, что были рядом.

— Она нас слышит? — опять спросила Раннвейг.

— Не знаю.

— Ты думаешь, она действительно… ну, как сказать…

— Нет, — Бран упрямо нагнул голову, — она не сумасшедшая. Я в это не верю. Просто… ей, может, и вправду нужно отдохнуть.

— Ты ее бросишь?

— С чего ты взяла?

— Из-за того, что она сделала, — отозвалась Раннвейг. — Она ведь сказала, что разводится с тобой.

— А я с ней не развожусь. И не разведусь ни за что! Я ее не отпускаю.

— Это хорошо, — сказала Раннвейг. — Хорошо. Потому что она тебя любит. Несмотря на все, чего она тебе наговорила, она тебя любит, я знаю. И ты ей не верь. Не верь, слышишь? Пожалуйста. Она тебя любит больше жизни. Это правда, ты просто это знай. Я не понимаю, почему она все это делает, может, она и вправду заболела — только ты не поддавайся. Не бросай ее, слышишь? Не бросай ее!

— Я и не собираюсь, — Бран взял Уллину неподвижную руку.

— Ты слышишь? — выговорил он. — Я с тобой не развожусь. Я тебя не отпускаю. Я ведь говорил, что по моей вере ты не можешь меня оставить? Так вот, я не отпущу тебя, Улла, не дам тебе уйти, что бы ты ни говорила. Я не верю, что ты меня больше не любишь. Я в это не верю, вот и все! Ты — моя жена, и ты ей остаешься. Я не принимаю твой развод, ма хридэ… мое сердце… потому что я тебя люблю. Родная моя, я тебя люблю, слышишь? — он опустил лицо в ее ладони. Улла осталась отстраненной, безучастной, и это сводило с ума. Кажется, дерись она, кричи, ругайся — ему и то бы было легче.

— Ну, скажи же что-нибудь! — он принялся целовать ее ледяные пальцы. — Пожалуйста, скажи хоть слово!

Она молчала. Бран прижал к своим щекам Уллины холодные ладошки. Как обручем, ему сдавило горло. Он силился вздохнуть — но не мог, мешала боль, вцепившаяся в сердце. Она вонзилась Брану прямо в сердце, торчала в горле, будто нож. Разодрала до самой сердцевины, как прилив, подобралась к глазам, ядовитая и острая, опалила веки. Слезы полились у Брана из глаз, такие горячие, что могли расплавить камень, и закапали девушке на пальцы.

Она не шелохнулась. Она была, как идол изо льда: ничто ее не трогало, не в силах было оживить. Слезы Брана струились по ее ладоням, будто дождь по оконному стеклу, капали на землю, но не проникали Улле внутрь. Дверь была закрыта, а внутри темно. Так темно, так холодно и пусто — стучи, не достучишься. Лед. Ледяные чары. И напрасно Бран пытался их разрушить, напрасно говорил и убеждал: ничто не помогало. Он лишь понапрасну бился о запертую дверь, — он все равно не получил ответа. Лед не растаял.

Она осталась, как была.

Глава 8

Когда стемнело, пришел Сигурд.

Улла лежала на соломе и, кажется, спала. Сигурд пробовал с ней заговорить, но безуспешно. Ярл начал упрашивать Брана вернуться в дом, только тот ни за что не соглашался. Под конец Сигурд, кажется, устал. Крикнул сторожей, которых поставил у двери конунг. Втроем они притащили в сарай дров и, убрав с полу солому, камнями отгородили небольшой очаг и развели огонь.

Сторожа ушли. В сарае немного потеплело. Скинув плащ, Улла подобралась к огню, села, обхватив себя руками. На Сигурда и Брана она не обратила ни малейшего внимания.

Чуть позже появилась Хелге. Мужчины молчали, как на похоронах. Хелге подсела к Брану, придвинула ему корзинку с провизией и заставила поесть. Она ушла лишь за полночь, Сигурд же остался спать в сарае.

А когда настало утро, Уллы с ними уже не было.

Они отыскали ее в одном из домов конунга, с рабынями, что готовили еду. Она работала с ними наравне, под их растерянными взглядами, ни с кем не разговаривала, сосредоточенно, будто заведенная, делала свое. Когда появились Бран и Сигурд, она их не узнала, как по чужим, скользнула по ним взглядом. Сигурд подозвал к себе рабынь и принялся что-то им внушать.

Потом Сигурд ушел, а Бран остался. Улла была все такой же безучастной. Была постоянно занята. Ее словно околдовали и, казалось, ничто на свете не сумеет остановить ее лихорадочное движение.

К полудню Бран отчаялся. Его убивал Уллин отстраненный вид, замучило всеобщее жадное внимание. Он сдался. Не говоря ни с кем ни слова, повернулся и побрел из дома прочь.

Он шел, куда глаза глядят. Быстро замерз, потому что плащ оставил в доме, однако ему было все равно, он не мог об этом думать. Не мог думать ни о чем. Он и сам стал будто замороженный. И когда, миновав сараи, наткнулся на толпу, Бран ничуть не удивился.

Люди стояли очень тесно, молчали, вытягивая шеи. Внутри, в середине, кто-то что-то говорил. Бран направился было мимо, но, узнав голос Видара, замедлил шаг.

Видар произнес внушительно и твердо:

— Об этом все давно знают, давным-давно об этом говорят. Разве это мои выдумки? Кто-нибудь от меня от первого это слышал?

Люди вокруг переглянулись. Бран остановился.

— Тот, кто считает, будто это все я придумал, пускай прямо мне в лицо и скажет, — продолжил Видар. — Ну? Кто осмелится?

Ответом было молчание. Потом в тишине отчетливо сказали:

— Об этом и впрямь давненько шепчутся, — по голосу Бран понял, что говорит старик. — Да только, поди ты знай, чи то правда, чи нет… Своими-то глазами нихто их не видал.

— А ты откель знаешь? — ответили в толпе. Старик гнул свое:

— Хто первый то разнес, оно неведомо. Да теперича и узнать нельзя. Но што касательно меня… я б не поручился, будто это правда.

Бран подошел поближе. Увидав его, те, что были рядом, расступились, и он протиснулся вперед.

Видар стоял на широком чурбаке. Заметил Брана, но ни слова не сказал. Посмотрел на старика, что был поодаль, и с насмешкой бросил:

— Вот и славно. Узнать нельзя — так и концы в воду. Правильно, а как же. Он же конунг. Давайте все ему теперь за это спустим, пускай продолжает всех позорить. Раз конунг, так ему позволено.

Старик покачал головой и ответил:

— Да ты погодь, не кипятись. Горячкой, слышь, бани не истопишь. Ты нам вот чего скажи: ты сам-то в это веришь? Взаправду веришь, ай как?

Сотня глаз уткнулась в Видара. Тот сухо усмехнулся:

— Если бы не верил, я бы тут сейчас с вами время не терял. Я не то что верю, а уверен. Ясно? Да вы сами на них поглядите, — во взгляде Видара возник колючий блеск. — К кому из нас он относится так, как к этой? Относился он так к нам когда-нибудь? К Траину? Ко мне? К Улле? Что, мы прокаженные? Чем-то ее хуже? Что, по-вашему, он за просто так эту суку лелеет? Не-ет, мой папаша за просто так шагу не ступит, можете поверить. Присмотритесь, какими глазами он на нее глядит, как за ручку держит! У-у, сволочь… — голос Видара пресекся. Он сощурился, облизал губы и продолжил, стиснув кулаки:

— Будь моя воля, клянусь, я бы их обоих вздернул. В пруду бы утопил. И не думайте, будто я это все из-за того, что на его место мечу. Слыхал я эти сплетни. Так вот что: знайте, что это вранье. Говорю вам здесь и сейчас: если бы дело было только в его месте, я бы перед всеми тут не разорялся, время бы не тратил. Взял бы, да и грохнул этого, и вся недолга. Нет, не место его мне нужно. Правда мне нужна. Правда, слышите? Только правда. И справедливость. Я хочу его вывести на чистую воду. Хочу, чтоб все узнали, кто он таков! Вот все, что мне необходимо. Я только хочу, чтоб он мне в душу прекратил плевать. Мне — и остальным тоже. И если вам все равно, если вы отступитесь — я при любом раскладе до конца пойду. Будет необходимо, и кровь на душу возьму! Богами клянусь, я это сделаю. Я не позволю им пачкать род, весь клан позорить не позволю. Я сказал. Вы — свидетели.

Видар замолчал, и другие тоже молчали. Многие переглядывались, но вслух никто высказаться не спешил.

Растолкав людей, к Видару протиснулся ярл. Русоволосый, высокий, лет, может, тридцати, он оглядел людей и поднял руку.

— Видар прав! — воскликнул ярл, и люди обернулись. — Так это оставить невозможно. Хошь, не хошь, а мы обязаны вмешаться. Если это действительно правда, что сейчас было тут говорено — пятно на всем роде лежит. За то боги нас и наказывают, уж помяните мое слово!

В толпе возник негромкий ропот, потом кто-то закричал:

— А чего, верно!

— А ты много знаешь! — насмешливо откликнулись ему. — Помалкивал бы уж!

— Хто? Я?

— А чо! Правду Вестейн говорит! Все видят, што на нас боги осерчали!

Ярл возвысил голос, перекрикивая крик:

— Негоже нам с вами, родичи, в стороне стоять! Это дело всех касаемо, не токмо конунговой семьи! Надобно вмешаться! Всем родом и вмешаемся, утихомирим божий гнев! Не то всем конец, всему клану!

Толпа поддержала его криками. Видар усмехнулся и поднял бровь. Его взгляд уперся в Брана. Он произнес — и негромкий голос почти потонул в общем шуме:

— Ну, а ты, колдун, что об этом думаешь?

Бран сдержанно ответил:

— Ничего. Это твое дело, — Бран хотел уйти.

— Ой ли? — бросил Видар ему в спину. — Мое, говоришь? И твоя жена тоже так считает? А, колдун?

Бран резко обернулся:

— Не трогай Уллу. Оставь ее в покое! Она… ей и без того плохо. Отстаньте от нее. Не втягивайте ее… во все это.

Видар нагнулся, стиснув кулаки.

— Нет? — в его голосе звенела ярость. — Не втягивать, говоришь? Опоздал, колдун, она уж втянута, с того дня, как родилась. Такая уж у нас семейка, колдун. Похоже, ты не с теми породнился!

Хрустнув зубами, Бран пошел прочь, грубо расталкивая людей. Крик Видара, будто камень в спину, полетел ему вослед:

— Плохо ты, колдун, в людях разбираешься! Иначе почуял бы, с кем связался!

Придя в дом к Сигурду, Бран повалился на скамью. С головой забравшись под шкуру, подтянул к груди колени, локтем закрыл голову. Лежал, трясясь и клацая зубами. На улице он продрог едва не до костей, и теперь никак не мог согреться.

Дрожь постепенно унялась, он стал дышать ровнее. Зажмурив веки, увидел Уллино лицо — словно отраженье в темных водах. Как же она будет там одна. Одна, и в этом доме. (…я ничего не могу поделать…) Нужно к ней пойти, нельзя ей так оставаться, совсем себя замучает, или сделает с собой что-нибудь. Или конунг может… но ведь он же сказал… он сам сказал, что она… она может… надо пойти туда… не знаю…

Громкие голоса. Вздрогнув, Бран очнулся. Голоса звучали совсем рядом, со стороны очага.

— Да постой ты, — произнес один. В нем были увещевающие нотки. Голос явно принадлежал старику, Брану показалось, что он уже и раньше его слышал.

— Нечего и время терять, — промолвил Сигурд. Раздался грохот отодвинутого стула. — Я уже сто раз это слыхал.

— Да нет, ты не так нас понял, — вклинился молодой, незнакомый Брану голос. Сигурд не дал ему закончить, ответил сдержанно, но с гневом:

— Я не младенец, што к чему, неплохо разумею. Не думайте, што я глупее вас.

— Не кипятись, экий ты, — сказал старик. Бран, не шевелясь, лежал под шкурами. Голос старика, вот хоть убей, был ему знаком.

У очага помолчали. Бран услыхал чьи-то шаги, глухо простучавшие по утоптанному полу, и Сигурд произнес:

— То, што вы мне предлагаете, измена. Я на измену не пойду. Я не гадюка, штоб исподтишка кусать.

— Да помилуй, родич, — откликнулся старик, — какая тут измена? Где ты измену увидал? Да рази ж мы…

— Ты, старик, мне зубы не заговаривай, — перебил Сигурд. — Конешно, измена. Я лошадь от свиньи еще сумею отличить. Думаешь, не понимаю, на што вы меня подбить пытаетесь? Совсем я, што ль, по-твоему, дурак?

— Што ты, што ты, да рази хто про тебя такое подумать могет? — продолжил уговаривать старик. — Мы к тебе со всем нашим почтением, ты што… Потому к тебе, слышь, и пришли. Тебя ж боле всех тут люди уважают, за тобою все пойдут, токмо позови.

Пауза. Бран осторожно шевельнулся. Под шкурами было жарко, и он вспотел. Надо, пожалуй, вылезти отсюда. А то, выходит, я подслушиваю, что ли?

Сигурд произнес — и в голосе послышалась тихая угроза:

— Ага. Поэтому-то, значит, вы меня и выбрали, штобы народ за мною, как бараны, побежал, куда вам надобно. Неплохо придумано, старик.

На что старик немедленно ответил:

— Да охолонь ты, белая горячка, нихто тя совратить не покушается. Штобы тинг созвать, в том измены нету никакой. У тя на то есть право.

— Да, — все так же спокойно отозвался Сигурд, — право есть. Желанья нету.

— Сигурд, Старый Бьорн дело говорит, — промолвил третий, самый молодой. — Мы тебя на измену не подстрекаем. Мы не изменщики. Но тинг созвать придется, ты это и сам прекрасно понимаешь. Нельзя оставить все, как есть. И мы просим, чтобы это сделал ты. Тебя все послушаются. Мы, Сигурд, крови не желаем, но и гнева божьего боимся. А ну, как если это правда? Ну, как и впрямь он это… с дочерью-то со своей…

Раздался резкий звук, похожий на удар ладонью по столу. Сигурд произнес:

— Молчи. Я не собираюсь это слушать.

Старик негромко возразил:

— Дак, родич…

— Молчи! — возвысил голос Сигурд. Тон был твердый, властный, ледяной. Старик умолк.

— Мог бы и не трудиться эту грязь мне на порог тащить, — чуть погодя продолжил Сигурд. — Все это сплетни, и цель у них одна. Какая — вам тоже ведомо. Да, верно, мы с Торгримом нынче на ножах. Верно, што я давеча был готов его убить. Но — открыто, родич. В открытую, в поединке, при свидетелях. Я воин, старик, а ты меня за Кнуда принимаешь? Нет, родич, я не Кнуд, исподтишка не умею, и не стану никогда. Да и нет у меня такого желанья, штоб его стряхнуть. Конунг здесь он, его люди выбирали. И он конунгом останется, покуда боги иного не решат. А я в вашей игре пешкою не буду, ищите себе кого другого. Вот хоть Видара, к примеру. Он же спит и видит место отцовское занять. Вот пускай и попытается, только не тишком, а в открытую, как по законам положено. Там и поглядим. А чего ж, кстати, он сам сюда не явился, а? Трусит, што ль?

Старик молчал. Вместо него отозвался молодой.

— Видар тут, слышь-ка, вовсе не при чем, — сказал он медленно, холодным тоном. — Ты чего же думаешь, мы по его указке, что ли, суетимся? Мы ведь тоже не шавки подзаборные, чтобы…

Не дослушав, Сигурд оборвал:

— Уж и не знаю, чьи вы шавки, а только нечего на моем пороге брехать.

— Не перегибай, Сигурд! — взорвался молодой. — Не у одного тебя гордость имеется!

— Умолкни, Ингьялд! — прикрикнул на него старик. — Умолкни, я сказал! Тихо!

Повисла тишина. Потом старик добавил:

— Нос не дорос, штоб со старшим кукарекаться. Сиди молчи, сам стану говорить.

Бран лежал, позабыв дышать. Старик произнес совершенно иным тоном:

— Коль ты думаешь, будто нас Видар к тебе подослал, дак то неправда. Видар сам по себе, а мы сами по себе. Видар, он, как тот берсерк: за-ради ненависти своей весь клан положить готов, — тяжкий вздох. — Коль посмотреть, так Видар, он своего отца еще похлеще будет. Торгрим крут, конешно, да об роде печется, а этот-то… и глазом не моргнет, спалит тут все, штоб токмо отцу родному насолить. Нет, родич, с Видаром нам не по пути. Для клана мы стараемся, не для Видара… и не для себя. Не за-ради выгоды мы к тебе пришли, и не на измену тя подбить пытаемся. Ты ж меня сызмальства знаешь, Сигурд. Рази ж я когда предателем был? А? Грех те про меня и думать-то такое!

Снова тишина. Бран перевел дыхание. Все тело у него окаменело. Сигурд произнес:

— Я тебя, родич, в предательстве не виню, да только и от своего не отступлюсь. Не по мне это все, што вы затеяли. Торгрим не подарок, это верно. Коль хотите его сместить — право ваше. Дождитесь лета, соберите тинг да попытайтесь. А себя заместо тарана я вам использовать не дам. Коли б я хотел — давно бы его место занял. Ты это знаешь, и я знаю, и Торгрим тоже знает. Он никогда против меня втихую не играл, ножом в спину ткнуть не норовил, хотя и мог бы. Он меня ни разу за всю жизнь не предал, даже не пытался. Так што же, я теперь его… Верно, старик, он не подарок, назови, как хошь, все будет правильно, кроме одного: он не предатель и не трус. Он со мной всегда играл честно, даже если опасался, што я могу у него его место отобрать. Я ему злом платить не стану за добро, в открытую ладонь плевать не стану. То для воина — позор. Этим я себя не замараю. Не обессудь, родич. Я свое сказал, добавить нечего.

— Послушай, — молвил молодой. — Ну, а если все это правда? Если правда, что он с родной дочерью… это самое… тебе чего же, все равно? И чего он с младшей сделал, тебе тоже…

— А вот это уже не ваше дело, — одернул Сигурд. — Мы сами разберемся. Уллу вы не троньте, мы за нее уж как-нибудь сумеем постоять, вмешательства не требуется. Чем ей меньше выпадет вашего внимания, тем лучше. А што касательно старшей, это сплетни, я уверен.

Молодой воскликнул:

— И Видар тоже уверен! Уверен, что это правда! И он обещал, что этого так не спустит! Что всем докажет…

— Будя, не ори! — цыкнул старик. — Тоже, разорался! Видар уверен… Да Видар твой полмира ненавидит, а отца свово — пуще всех. Я ж те велел молчать, дак чего ты разоряешься? Не со сверстником тут, чай, балакаешь… Молчи сиди. А ты вот што, Сигурд, не кипятись, подумай. Мы ж для всех стараемся. В народе уже разброд идет, все об одном токмо и говорят. Правда оно, ай нет — нельзя этого так оставить. Пойми, нельзя. Хошь, не хошь, а тинг придется созывать. Решать нам это все придется. Коли ты нам пособишь — обойдется побыстрее… и бескровней. Ну, а не пособишь — што же, твоя, Сигурд, воля. Да токмо слово — оно не воробей, вылетело уж, теперича не поймаешь. Веришь ты в то, ай нет — это, Сигурд, дело десятое, другое важно: действительно ли это правда, — старик понизил голос. — Ну, а коли правда, родич… и помыслить боязно. Грех это страшный, и божий гнев на нас ужасный ляжет. Слыхал, што Улла говорила-то? Што по пути греха он ходит! Это про отца она, козе понятно. А про божью кару слыхал?! Не знаю, как ты, а у меня прям шкура дыбом на загривке. Страшно, родич. И не в его месте дело, даже не в том, што он тут ох как многим поперек глотки. Это, конешно, верно, да вот только… не в этом соль. Надо дать богам решить. Божий Суд над ними надобен, Сигурд. Вот што.

Глаза у Брана широко раскрылись. Он взмок от жары и напряжения. Некоторое время было тихо, потом каменным голосом, очень медленно, Сигурд произнес:

— Не бывало отродясь такого, штоб конунга пытать, старик. Ты вот про божий гнев мне тут толкуешь — ну, а, по-твоему, боги на нас не разгневаются, коль мы заветы их порушим? Коль поперек закона предков пойдем? Конунга пытать предлагаешь?! Да это куда ж мы катимся, старик? Ополоумел ты, што ли?

— Я про Божий Суд говорю, а не про пытки…

Сигурд резко перебил:

— Одно другого стоит. Раскаленное железо в голой руке держать — это, по-твоему, не пытка? Такого любой колдун не стерпит, в чем хошь сознается. Оно ж до кости мясо проедает, на всю жизнь потом человека калекой безруким делает. Я никого еще не встречал, кто бы это вынес. А Торгрим мне все ж почти што брат. Мы и воевали вместе. Он в бою меня от верной смерти спас, на себе вытащил. Он за-ради клана своей жизни не жалел — а я теперь бесчестить его стану? Самого его, девчонку его перед всеми к позорному столбу поволоку? Калеками сделаю? Имя наше навеки замараю? Да ты, старик, свихнулся, не иначе! Только из-за того, што этот волчонок здесь молол, из-за сплетен его грязных я своего брата обесчещу?! Хорошо же вы обо мне думаете! Благодарствую, родичи, спасибо вам за уваженье!

Старик сказал, опешив:

— Сигурд, да помилуй… Сигурд, да разве ж мы…

Но Сигурд оборвал:

— Довольно, достаточно наслушался. А теперь вы послушайте меня. Ничего не будет, ясно? На меня не рассчитывайте. Боле того скажу: коли супротив конунга пойдете, я его сторону приму. Я не дам какому-то щенку весь клан позорить. Коль он с отцом взялся воевать, пусть без меня обходится. Всему есть предел. Я ради этого щенка землю рыть не буду. Можете ему все это передать. И, кстати, передайте, штобы он боле ко мне сюда не заявлялся, от греха подальше. Это все… родичи. Не смею вас задерживать.

Молчанье. Шорох. Молодой сквозь зубы процедил:

— Ну, попомни, Сигурд… — он не успел договорить. Бран услышал шум, как будто повалили табуреты. Голос Сигурда, в котором прорывалась ярость:

— Кому взялся грозить, змееныш? С кем говоришь, забыл?! Так я тебе напомню!

Грохот, стук и сдавленные вскрики. Возглас старика:

— Будя, будя, Сигурд, ты што, в своем уме?! Отпусти его немедля! Што ты?!

Тишина. Сигурд промолвил тоном ниже:

— Ладно… шакалье семя. Убери его отсюда от греха, Бьорн, сделай милость. Наглец, угрожает тоже он. Забери его, старик, да ступай. Разговор у нас окончен.

— Эх, зря ты так, Сигурд… — тяжкий вздох.

— Иди, старик, иди, — отозвался ярл. — Не трать зря время, я тебе уже все сказал. Ступай, не то терпенье потеряю.

Старик ничего на это не ответил. Бран услыхал возню, шаги. Хлопнула дверь, и настала тишина.

Бран пошевелился. Все тело затекло, одеревенело. Прошла минута… другая… Не в силах больше так оставаться, Бран сел на нарах, сбросив шкуры.

Дом был скупо освещен, в очаге тлели угли, поодаль, на столе, мерцали жировые плошки. Сигурд сидел в торце стола, около стены, положив кулаки на деревянную поверхность. Больше в доме не было ни души.

Видно, уловив движение, Сигурд поднял голову. Насупился, заметив Брана. Некоторое время ярл глядел, потом спросил:

— Все слышал?

— Да, — Бран откинул волосы со лба. Сигурд смотрел с прежним угрюмым, жестким выражением. Еще ни разу Бран не видал его таким.

— Я… я не подслушивал, — выговорил он. — Это не нарочно. Прости, ладно? Я не хотел, — он опустил голову. А когда поднял, лицо Сигурда уже переменилось. Кулаки разжались, ярл поднял брови и усмехнулся.

— Ладно уж, — ответил он. — Только — никому. Усек? Дело семейное, пускай таким и остается. Не болтай, гляди.

— Не буду, — Бран отвел глаза. Сигурд произнес:

— Ты ел чего нынче, или как?

Бран покачал головой.

— Поди-ка сюда, — велел Сигурд. — Давай, перебирайся.

Бран не стал возражать. Подошел к столу и, отодвинув табурет, сел возле Сигурда. Тот пристально следил за ним. После произнес:

— Давай-ка, поешь.

— Нет, я… я пойду, — ответил Бран. — Она одна там. И… и…

Тяжелая ладонь легла Брану на плечо.

— К ней Хелге уже пошла, — голос Сигурда звучал мягко. — Она там не одна. Я нынче и рабыням велел, штоб за ней приглядывали. Не изводись ты так, сынок. Вона, лица нету на тебе… разве можно, а? Ведь так совсем на нет сойдешь. Давай, на стол накрою, поешь, тогда и ступай. И я с тобой пойду, договорились?

Бран поднял голову. Сигурд улыбнулся, возле глаз разбежались лучики морщин. Ярл потрепал Брана по плечу:

— Ну, што? Замётано, иль как?

Помедлив, Бран согласился.

Глава 9

На другой день Бран возвращался от Сигурда, когда темнело. День таял, растворялся в холодной синеве, на безоблачном небе загорались звезды. Багровая полоска еще светилась над холмами, но из лесов, из потаенных балок уже выползала ледяная северная ночь.

У сараев Бран замедлил шаг. Звуки отпечатывались в неподвижном воздухе: лай собак, мычание скотины, скрип снега под ногами, чьи-то голоса.

Голоса доносились из овина. Бран зашагал мимо, но тут внутри пронзительно вскрикнули. Он застыл. Услышал смех, злой, отрывистый, издевательский. Мужской голос что-то произнес, в нем почудились насмешливые нотки. Раздался шум, матерная брань — и отчаянный визг, заглушенный впечатанной в чей-то рот ладонью. Голос был женский, или, может, детский.

Не успев сообразить, что делает, Бран подскочил к воротам, схватился за клямку двери, дернул — и влетел в сарай.

Пространство до самой крыши было закидано мешками, у входа на цепях висели косы и мотыги. Бран увидал Видара и шестерых его друзей. Они стояли, сгрудившись, нависая над чем-то, лежащим у ног, подымая над головами горящие факелы. Бран вошел, и они обернулись.

— А-а, колдун, — глаза Видара масляно блеснули. Вид у всех был осовелый. Пьяные, понял Бран, в дым пьяные, красавцы.

— Заходи, колдун, — Видар сделал рукой широкий жест, будто загреб что-то из воздуха. — У нас тут весело, на, выпей! — Видар протянул Брану флягу. Тот словно не заметил, глаза не отрывались от неясного предмета на полу. Темнота, плащи и лес ног мешали разглядеть, но Бран был почти уверен, что это… это…

Человек. Да, там был человек. Он вдруг застонал, на четвереньках пополз в сторону. Оттолкнув друзей, Видар ринулся вперед и сграбастал ползущего рукой.

— Куда, сучка? — выговорил он. — Сто-ой, мы только начали. Я тебя не отпускал. А ну, сидеть!

Звук пощечины. Истерический вскрик. Бран медленно приблизился, отодвинул парня, загородившего дорогу.

У его ног сидела Аса. Видар держал ее за косы, намотав их на кулак. Он повернул голову и усмехнулся. Брану почудилось, что глаза Видара налиты бешенством и кровью, и что Видар совсем не пьян, а только притворяется. Прикидывается, чтобы…

— Вот, колдун, — промолвил Видар. — У нас тут шлюха. Хочешь?

Бран не отрывал от Асы взгляда. Тяжело дыша, она с мольбой и ужасом смотрела на него. На ней была лишь нижняя сорочка, изодранная в клочья, словно Асу терзали псы. Видар пихнул ее ногой, и она глухо взвизгнула, сжалась, будто хотела казаться меньше. Ее лохмотья почти ничего не прикрывали. Дернув за косы, Видар потащил сестру вверх.

— Вставай, ты, сука, — он заставил девушку подняться. Аса едва держалась на ногах, Бран увидал, что она избита. Увидел ссадины на бедрах и на животе. Она крест-накрест заслонила руками грудь. У нее дрожали губы, а голые, грязные, все в кровоподтеках руки ходили ходуном.

— Ну, колдун? Хочешь ее, или нет? Измени жене разок, — Видар хохотнул. Звук был больше похож на короткий, злой рык зверя. — Бери, а то вон им отдам.

— Что ж, давай, — будто со стороны, Бран услыхал свой безмятежный голос. Видар швырнул девушку к нему.

Она рухнула на Брана, и он еле удержался, чтобы не упасть, обхватил ее руками. Аса скорчилась, стала вдруг, как неживая. Она будто умерла, потеряв волю сопротивляться.

Бран обернулся к Видару. Парни глядели, пьяно улыбаясь.

— Ну, чего, колдун? Забыл, как это делается, что ли? — Видар оскалился в ухмылке. Нет, он совсем не пьяный, холодея, понял Бран. Он не пьяный. Он просто… ему просто самому…

(…страшно…)

— Если будете глазеть, точно позабуду, — спокойно отозвался Бран. — Отвернитесь, что ли, чего, этого дела никогда не видели? Терперь не могу, когда таращатся.

Парни засмеялись, и смех прозвучал в сарае, будто лай своры собак.

— Ишь, стыдливый какой, колдун, — со смехом молвил Видар, но глаза его вовсе не смеялись. Внутри, на потаенном дне, притаился угрюмый волчий огонек. — Да не кочевряжься, тут все свои, чай, родственники! Вот и трахни ее по-родственному, когда тебе еще такое обломится. Давай-давай, не выделывайся!

— Я и не выделываюсь, — Бран оступил на шаг. Аса висела у него в объятьях. Какой я кретин, оружия не взял. Их слишком много.

— Святой колдун, — сказал один из приятелей Видара. Остальные заржали. — Он если трахает, то очень свято.

Все так и покатились со смеху.

— Святую девственность блюдет! — выдавил другой. — Ой, не могу!

— Ага, он ее… блядет! — подхватил третий, и от хохота согнулся пополам. Факел, который он дежал в руке, едва не подпалил его соседу волосы.

— Ай! Козел! — заорал тот, отмахиваясь, как от овода, брызгая слюной. — Пошел на хер!

— Кто? Я на хер?! Я?! — парень с факелом пихнул крикнувшего в грудь, и сам едва удержался на ногах. Тот пихнул в ответ, да так сильно, что парень, взмахнув руками, рухнул на друзей.

Двое из них упали на пол, и смех тот же час сменился яростными криками. Они принялись хватать один другого за грудки, орали, пьяно матерясь. Видар кинулся их разнимать.

Бран попятился к порогу. Девушка висела у него в руках. Он встряхнул ее, принудил двигаться. В ухо прошептал:

— Держись, слышишь? Ты должна идти. Иди к двери, быстро!

Она не понимала, он видел это по пустому взгляду. Он опять ее встряхнул, так, что зубы клацнули. Она ахнула.

— Слушай меня! — Бран глянул на парней, но те не обращали на них внимания, толкались и орали, выкатив глаза. Видар стоял, держа за шиворот двоих, а те так и порывались в драку. Свет факелов мелькал над головами, огненные блики падали на исковерканные пьяные лица, выхватывали из тьмы разинутые в крике рты. Шум стоял, будто на ярмарке, когда всем скопом ловят вора.

Успеем.

— Уходи, — велел Бран. — Беги отсюда, я их отвлеку. Давай. — Он подтолкнул девушку к дверям. Она отступила, стуча зубами. Огромные, как плошки, побелевшие глаза смотрели с искаженного ужасом лица. Боже, они ее избили, как… как…

(…как конунг тогда Уллу…)

— Уходи, — сказал он. — Ну же!

Дрожа и спотыкаясь, Аса бросилась к порогу. Потянула дверь, но руки сорвались. Звякнула щеколда, и Видар молниеносно обернулся.

— Куда, с-сука! — отшвырнув друзей, он прыгнул к сестре. Она с животным воем рванулась в темноту.

Бран подставил Видару подножку. Тот рухнул на пол, матерясь. Не дожидаясь, пока другие очнутся, Бран вырвал факел из чьих-то рук, схватил с земли охапку соломы и помчался к двери.

— Паскуда! — заорал Видар, подымаясь. Он стоял твердо, потому что и действительно вовсе не был пьян. — Предатель! Эта тварь всем жизнь порушила! Твоей жене порушила! А ты ее отпустил? Я тебя убью, гад, мозги тебе вышибу! — Видар кинулся на Брана. Бран ткнул факелом в пучок соломы, и в руке полыхнул костер. Бран швырнул им Видару в лицо, бросил факел в глубину овина. Услыхал рев Видара, бешеные вопли остальных… Выскочив наружу, он помчался в темноту, петляя меж сараями. Чуть погодя оглянулся. Погони не было, и Бран остановился, тяжело дыша.

— Аса? — позвал он. — Аса?

Нет ответа. Он наобум пошел вперед.

Она забилась в щель между клетушками. Он не увидал ее — почувствовал. Подошел и, нагнувшись, протянул за руку, заставил выбраться наружу. Сняв плащ, накинул ей на плечи и потащил за собой.

Шагов через двадцать девушка упала, лицом уткнулась в снег. Она задыхалась, стонала и плакала одновременно, словно агонизируя, корчилась в сугробе. Бран попытался поднять ее, но не сумел, у нее подкашивались ноги. Тогда он вскинул ее на руки и понес. Она была тяжелее Уллы, и через несколько минут Бран понял: далеко не уйти, сзади доносились яростные вопли. Оглядевшись, Бран втащил девушку в сарай.

Дверь хлопнула, и наступила тьма. Задвинув щеколду, Бран опустил Асу наземь, сел рядом и ощупью коснулся ее плеча. Асу колотило, из горла рвались отчаянные стоны. Бран подобрался к ней и крепко обнял.

Прошло довольно времени, прежде чем ее плач стал униматься. Она обессилела, руки безжизненно упали. Уже привыкнув к темноте, Бран огляделся. Сарай оказался пуст, не было даже соломы.

— Ты тут замерзнешь, на земле-то, — он попытался поднять Асу, но она, вцепившись в его руку, прижалась лбом к ладони, безостановочно всхлипывая.

— Пойдем, а? — выговорил Бран. — Я тебя отведу домой.

Аса не отвечала. Бран вздохнул и начал подыматься.

— Я схожу, позову кого-нибудь на помощь.

— Нет! — она всей тяжестью повисла у него на ногах. — Нет! Не ходи!

Бран сел.

— Я ненадолго, — уверил он. — Я не собираюсь тебя бросать.

— Не ходи… по… жалуйста…

— Ладно, не пойду, — Бран опять вздохнул.

Прошло несколько минут. Аса, казалось, чуть успокоилась.

— Бран, — услыхал он ее голос.

— Что?

— Не не говори никому, что… случилось…

Бран так изумился, что не сразу нашелся, что ответить.

— Но как же так? — спросил он. — Почему?

— Не надо, — ее голос превратился в шепот. Она не поднимала головы.

— Но тебе ведь нужна помощь, и потом, по-моему, за такое им полагается кое-что хорошее! Это… это уже просто вообще.

— Я тебя прошу, не надо…

Бран растерянно умолк. Аса поглядела громадными, в пол-лица, глазами. В темноте они были цветом, как чернила.

— Твой отец все равно ведь догадается, — промолвил Бран. — Он же не слепой. И все другие тоже. Стоит на тебя только посмотреть!

— Я… я скажу, что это собаки… что собаки на меня набросились.

— Господи помилуй! Да почему? Ты что, так его боишься? Но ведь твой отец тебя от него сумеет защитить!

Аса промолчала и опустила голову. Судорожно всхлипнула, кутаясь в плащ.

— Ладно, — сказал Бран. — Смотри сама. Если что, я…

— Бран, — перебила она.

— А?

— Ты тоже веришь, что я с… моим отцом… Ты веришь?

Бран прикусил губу.

— Веришь, — прошептала девушка. — Все ему поверили… — Аса закрыла ладонями лицо.

— Все ему поверили, — услышал Бран. — Он уже давно… эту грязь разносит тут, нам назло, только потому… потому, что отец меня любит больше. И другие верят… только потому, что меня он любит больше! — вдруг вскрикнула она. — Я же не виновата! Я не виновата, что это так! Я ничего не сделала! Он же мой отец! Просто он меня любит! Разве ему нельзя? Они завидуют, всегда завидовали, все они, все трое! А я не виновата! Поверь, я не виновата! — Аса упала лицом в свои колени и громко заплакала. Бран молчал, просто потому, что было нечего сказать. Он чувствовал: она не врет. Она говорит правду.

Так же, как и Видар. Каждый из них верил в то, что говорил.

Бран произнес:

— Не плачь. Если не хочешь, я никому ничего не скажу. Но только тебе действительно нужна помощь. Они тебя здорово избили. Они хотя бы не… ничего другого тебе не сделали? Нет?

Аса покачала склоненной головой и утерла слезы.

— Нет, — ответила она. — Не успели. Ты пришел, и они не успели. Спасибо тебе.

— Не за что, — Бран пожал плечами. — На моем месте любой бы так поступил. Нам повезло, что они разодрались. Жаль только, у меня оружия не было.

— Он на все готов, лишь бы меня опозорить, — прошептала Аса. — Хочет Божий Суд устроить… отцу и мне… людей подговаривает… сходку решили созывать. Ох, боги, я так боюсь… я никогда этого не выдержу… никогда. Руки заставят в воду кипящую совать… я не выдержу… мамочка… — Аса снова заплакала. Бран взял девушку за плечи, заставил сесть и обнял.

— Не будет никакого Божьего Суда, — уверил он, — не бойся. Вот увидишь, не будет. Сигурд никогда не согласится, он сам сказал. Он не согласится. Тише, успокойся, ну, чего ты. Тише.

Аса ткнулась лбом ему в плечо.

— Я боюсь… пыток, — стуча зубами, созналась она. — Боли ужасно боюсь. Меня и не били никогда, это… это в первый раз. Думаешь, Сигурд заступится? Он правда нас не выдаст?

— Правда. Я уверен. Никто не посмеет вас пытать.

— Я бы не выдержала.

— Никто не выдержит. Я бы тоже не выдержал. Успокойся.

— Мне так страшно…

— Тебе нечего бояться. Я отведу тебя домой, там Видар тебя не достанет. Только поостерегись, не ходи пока одна. Пусть все уляжется.

— Бран…

— Да?

— Ты такой добрый…

— Брось, пожалуйста.

— Нет, ты добрый. Ты… прости меня, ладно? Прости меня. Мне очень жаль, что все так получилось. Что с Уллой вышло так. Я правда не хотела. Да, конечно, мы с ней ссоримся, но я… такого не хотела. Я с досады тогда вас выдала… разозлилась на то, что ты мне сказал, будто я не женщина, и все такое… Но я правда не думала, что отец такое сделает с ней…

— Перестань.

— Извини… Я просто хотела, чтобы ты знал и не злился. Хотя бы ты. Потому что сестра никогда меня теперь не простит.

— Простит, конечно. Когда-нибудь потом, попозже, уверен.

— Нет, — Аса затрясла головой. — Она меня ненавидит.

— Это не так.

— Нет! Нет. Это так. Иначе зачем она все это делает? Зачем она тогда, на сходке, такое сказала? А? По-твоему, зачем?

— Аса, хватит уже!

— Нет, она меня ненавидит! Она хочет, чтоб я умерла! Потому она тогда мне это и сказала! Я ей не верю! Она просто притворялась! Специально! Назло! Она притворялась… она все наврала, это не может быть по-настоящему. Я не хочу… не хочу… — Аса вскинула глаза, и Бран ощутил текущий из них стах.

— Я не умру, — сказала Аса. — Я не хочу умирать! Я не верю. Не верю ей! Она это все нарочно, я не хочу… они просто сговорились…

Бран вздохнул и встал на ноги.

— Ладно, — промолвил он. — Ты устала и не в себе, сама не знаешь, что говоришь. Идем лучше, я тебя домой отведу.

Он протянул ей руку. Она не среагировала, продолжая сидеть.

— Нет, я знаю, — ее глаза блеснули испуганно и сухо. — Еще как знаю! Это они между собой сговорились! Но ты ведь не позволишь, правда? Ты им не дашь? Ты мне поможешь, спасешь меня? Ты же обещал! Еще в самом начале ты мне обещал! Спаси меня! Пожалуйста! — она повисла на его руках. Принялась вопить, заходясь слезами:

— Спаси меня! Они меня убьют! Это они, они, я знаю! Это они мне делают! Они договорились! Помоги мне, помоги, пожалуйста! Помоги!

Брану стало жутко. Он попытался отнять свои руки, но девушка цеплялась за него, как плющ. Бран вырвался и отошел в сторону. Аса повалилась на пол, зарыдала, схватившись за голову.

Много времени прошло, прежде чем она утихла, опомнилась настолько, что Бран смог отвести ее домой. В доме оказались лишь служанки. Увидев Асу, они заахали, но Бран не стал ждать, как она им все это объяснит. Развернувшись, он отправился искать Уллу.

Глава 10

Прошло три дня.

Ничего не изменилось. Улла по-прежнему молчала, кроме Козы, не подпускала никого. Днем она работала в доме у отца — до изнеможения, словно от этого зависела ее жизнь, а ночевать уходила в сарай. Коза была с Уллой постоянно, хоть никто ее об этом не просил. Следила, чтобы Улла не мерзла, чтобы ела, чтобы в сарае всегда были дрова. Заботилась об Улле, словно о собственной сестре: без причитаний, без лишних слов, с непостижимым, стоическим спокойствием.

А вот другим спокойствия как раз не доставало.

Раннвейг сдалась через пару дней, просто перестала приходить, а за нею — Сигурд. Хелге навещала Уллу раз в сутки, вечером, иногда вместе с Эйвиндом или Арнором. Бран их вовсе не винил, наоборот, он их прекрасно понимал. У них просто не хватило сил выдерживать все это, каменное Уллино равнодушие, враждебность, ее холодное, бесстрастное лицо. Видеть ее, вдруг ставшую чужой — и не знать, чем ей помочь, как разбить сковавший Уллу панцирь.

Как помочь человеку, который изо всех сил сопротивляется, чтобы ему помогали.

Они не знали. И Бран не знал. Потому-то они отступились и ушли.

Потому Бран остался. Остался, хоть сам был на пределе, ощущал себя ребенком, заблудившимся в лесу. Она была словно во сне, а он никак не мог заставить ее проснуться.

На четвертый день, после обеда, к Брану явился конунг.

Они были в доме. Улла мыла с рабынями посуду, а Бран возился подле очага. Конунг встал рядом и произнес:

— Здравствовать, колдун.

Бран поднял голову.

— И тебе того, — буркнул он и, отвернувшись, продолжил сгребать в ведро угли и золу. Конунг помолчал, потом присел на корточки.

— Ты не обязан тут работать, — негромко молвил он. — Слуги есть.

— Знаю, — Бран не поднял глаз. — Но уж лучше работать, чем сидеть без занятия.

Конунг подождал, но Бран как воды набрал в рот.

— Ладно, — выговорил конунг. — Понимаю. Вот что. У меня к тебе есть дело.

— Не сомневаюсь. Только можешь не трудиться, я никуда отсюда не уйду.

— Я не об этом, — сказал конунг. — Как раз наоборот.

Бран с грохотом свалил угли в ведро. Туча золы взметнулась кверху, припорошив ему лицо и руки.

— Пока она здесь, я тоже буду здесь, — заявил он. Это прозвучало вызовом, но конунг совсем не разозлился.

— Знаю, — ответил он. — Никто тебя выгонять не собирается.

Конунг замолчал и огляделся. Бран недоверчиво следил за ним.

— Вот что, — снова молвил конунг. — Идем-ка, поговорим.

Бран нехотя поднялся, последовал за конунгом в глубину дома. Когда они сели у стола, конунг молчал довольно долго, потом наконец сказал:

— Послушай-ка, колдун. Вот что. Я спросить тебя хотел… Чего там давеча произошло?

— Где? — голос Брана звучал сухо.

— Да с дочкой с моей.

Бран метнул невольный взгляд на Уллу. Та была занята своим.

— А что? — Бран обернулся к конунгу. — Улла все время тут была, и не…

— Да я не про эту говорю, — с досадой перебил конунг. — Я про старшую.

Прихлынувшая злость едва не задушила Брана, он что есть силы стиснул зубы. Ну, как же, разумеется! Конечно же, не про эту.

— Ну, да, — ответил он. — Конечно. Извини, я сразу не понял.

Конунг нахмурился. Бран ответил на его взгляд враждебным взглядом. Ну, скажи хоть что-нибудь. Скажи только! Я тогда тебе…

Конунг произнес:

— Что с ней случилось?

— А что случилось? — Бран даже не старался сдерживать свой голос, звучавший отрывисто, холодно и зло. Конунг хмурился, но Брану было наплевать. Если бы он мог сейчас подраться с этим типом, он бы сделал это без колебаний.

— Но ведь что-то произошло, колдун, — сказал конунг. — Три дня назад она пришла вся избитая.

Бран скупо усмехнулся:

— А почему ты считаешь, что я к этому причастен?

— Я разве сказал, что ты причастен? Я просто думаю, ты в курсе.

— Неужели? С чего бы?

Глаза конунга потемнели, а ноздри раздулись. Бран ждал вспышки его гнева, как жаждущий — воды. Как начнет орать, я ему прямо вон туда, в глаз! Или лучше…

Когда конунг вновь заговорил, его голос был спокоен:

— Я не собираюсь с тобой ругаться, колдун, сейчас не до того, пойми. Я только спросил, что случилось с Асой. Служанки сказали, что это ты ее тогда домой привел. Я должен знать, что произошло.

— А она чего говорит? — осведомился Бран.

— Неважно, что. Потому что это неправда. Она же сама не своя. Мне кажется, она боится. И потом, ее явно били. Не собаки. Человек. Кто это был, колдун? — конунг подался к Брану и с нажимом произнес:

— Скажи мне, кто? Этот щенок? Видар? Это он, да? Он?

Бран пожал плечами:

— Ты ее спроси, я-то откуда знаю.

— Не обманывай меня! — повысил голос конунг.

Гнев застлал Брану глаза, а пальцы вцепились в край стола. Как ураган вырывает дерево, так гнев едва не сдернул Брана с места. На миг ему почудилось, что одни лишь пальцы и удерживают его: сведенные судорогой, впившиеся в стол, словно корни в землю.

Конунг осекся и, отодвинувшись назад, отвел взгляд и словно поперхнулся.

Бран глубоко вздохнул, подождал, чтобы ярость отступила. Облизал губы и сказал:

— По-моему, нам стоит сейчас разойтись, конунг. Я не могу разговаривать. Просто я… — Бран замолчал.

— Просто ты на меня очень зол, — докончил конунг.

— Да, я на тебя зол, это правда. А чего ты ждал?

— Я? Ничего, — промолвил конунг. — Это твое дело, колдун. Я у тебя любви-то и не прошу. Я тебе конкретный вопрос задал, и жду конкретного ответа. Это все.

— А я уже сказал: спроси ее. Я в ваши скандалы не мешаюсь, мне вон и Сигурд запретил. Он же мне теперь тесть, — Бран заметил, что конунга явно уязвили его последние слова. Получи, скотина.

— А ты разве на ней женат? — уронил конунг. — Если я помню, она с тобой развелась, колдун. Не говоря уже о том, что отец ей — я. А своего согласия я до сих пор не давал.

— Знаешь, конунг, — не в силах больше сдерживаться, отозвался Бран. Злость подхватила его и поволокла, будто мутная волна. Он смотрел на конунга, но видел лишь кровяную тьму, что была перед глазами. — Мне как-то плевать на твое согласие и на тебя. И на твою семью. На всех на вас. Мне на хрен не нужны такие родственники, как ты, и согласие твое мне тоже не нужно. Мне плевать, чего ты хочешь, и плевать, чего ты там думаешь. Я с такими, как ты, дел не имею.

— А ну, не хами! — отрезал конунг. Бран вскочил, оперся о стол кулаками, подался к конунгу — и крикнул в самое лицо:

— Да тебя убить мало! Ты сволочь, ясно? Сволочь ты, Видар правду говорит! Ты вообще не человек!

Конунг схватил Брана за одежду на груди, и Бран ответил тем же. Дернув противника, конунг опрокинул стул. В доме стало очень тихо, но они ничего не замечали. Дрожа от усилия и ярости, они смотрели друг на друга, — лицо к лицу, зрачки в зрачки — словно играли в детскую игру: кто кого переглядит. Лишь бешенство в глазах было совсем не детским.

— Щенок! — выдавил конунг. — Я научу тебя старших уважать!

— Да пошел ты! — Бран оторвал его руки от себя. Затрещала раздираемая ткань. — Сначала человеком сделайся!

— А ну, вон отсюда! — конунг толкнул Брана в грудь. Тот покачнулся, но на ногах все же устоял. Толкнул конунга в ответ.

— Гаденыш! — рявкнул Торгрим. — Я тебе руки выдерну! Давай, проваливай! Живо! — вцепившись Брану в плечо, конунг попытался швырнуть его к порогу, но тот вырвался и отбил конунгову руку. Схватил кувшин, стоявший на столе, и выплеснул содержимое противнику в лицо.

На миг Торгрим замер. Потом медленно вытерся ладонью. С бороды стекало пиво, рубаха и плащ немедленно промокли. Конунг процедил:

— Ах, ты ж щенок… Не хватало мне своих, так еще этот приблудился, мне на голову. Убирайся из моего дома. Ну? Живо!

— Перебьешься! — Бран усмехнулся, хоть губы прыгали от бешенства.

— Я тебя силой выведу!

— Ну, попробуй! — Бран поднял руку, будто для удара. Он и впрямь был готов ударить, сделай конунг еще хотя бы шаг.

Они не заметили, как Улла оказалась подле них. Встала перед Браном, и он опешил, конунг вроде тоже. Растерянно уставился на дочь.

Улла заглянула Брану в лицо, маленькая ладонь легла на вскинутую руку. Его пальцы немедленно разжались, а гнев ушел, словно вода в песок.

— Искорка, — Бран взял ее ладонь. Она не отстранялась. — Милая, что… — Бран замолчал, смешался от ее пристального взгляда. Он почти забыл про конунга, забыл про ссору. Пальцы Уллы сжали ему ладонь: быстро и слабо, едва заметно. Она не произнесла ни слова, но глаза требовали отчетливее слов.

Не надо. Хватит. Перестань.

(…перестань прошу тебя не ссорься с ним уйди…)

— Хорошо, — сказал ей Бран. — Хорошо, я не буду.

Брану почудилось, будто Улла улыбается, но это длилось лишь мгновенье. В следующий миг она опустила взгляд и забрала у него свои руки. Отвернувшись, пошла к двери. Он пытался задержать ее, но не сумел.

Бран схватил со скамейки плащ. Подойдя к порогу, Улла отворила дверь, исчезла во мгновенном всплеске света. Бран кинулся следом.

— Эй, колдун! — окликнул конунг.

Бран не обернулся.

Когда он вышел на двор, Улла уже исчезла. Было пасмурно, падал снег. Неподалеку, у сарая, возились слуги.

Бран потратил немало времени, но Уллу все же отыскал. Она была у новой кузни, где под навесом служанки варили пиво, сидела на чурбаке, кутаясь в пушистую шаль.

Бран подошел и опустился на корточки. Она скользнула по нему отсутствующим взглядом. Служанки позабыли про работу, обернулись и с любопытством уставились на них.

— Искорка, — стараясь не обращать внимания на взгляды, Бран взял Уллину холодную ладонь. — Чего ты убежала?

Улла отвернулась.

— Я не хотел с ним ругаться, честное слово. Сам не знаю, почему так взбесился. Глупо, да?

Девушка забрала свою руку и закуталась в платок.

— Поговори со мной, — сказал Бран. — Ты же меня слушаешь, я знаю. Почему ты не хочешь говорить?

Улла молчала, глядя в сторону.

— Может, уйдем отсюда? — Бран посмотрел вокруг, увидел любопытные лица, ждущие глаза. — Давай уйдем?

Ни звука. Она не шевелилась. Она, казалось, спит.

— Улла, ну, объясни, что происходит? — Бран обхватил ее колени. — Что, родная? Что я сделал не так? На что, ну, на что ты сердишься? Скажи хоть слово, не мучай ты меня… и себя тоже. Давай поговорим, разберемся, мы сумеем разобраться. Скажи мне, что с тобой? Если будешь молчать, я не смогу тебе помочь. А я хочу помочь, очень хочу. Ты не веришь? А, родная?

Молчание. Одно молчание. Опущенные глаза и стиснутые губы. Она сидела здесь, с ним рядом — но рядом ее не было. Она была за каменной стеной: не пробить, не достучаться… разве что разбиться самому.

Бран сказал:

— Может, я чем-то тебя обидел? Тогда скажи, чем. Просто скажи, и я… Только говори, не молчи, Улла! Не молчи, умоляю!

Тишина. Бран ткнулся лбом в ее колени.

— Я так с ума сойду… — он вскинул голову. — Ты меня просто убиваешь! Ты меня убиваешь, ты понимаешь это? Что ты делаешь? Зачем? Зачем, а?! Зачем ты так? По-твоему, это правильно? Это то, что я заслужил, да?! Улла, отвечай мне! Отвечай, умоляю, родная… ну, поговори со мной, пожалуйста… ох, Матерь Божья… — Бран спрятал лицо девушке в подол.

— Бессердечная, право слово, — за спиной у Брана выговорила женщина.

— Тихо ты! — одернула другая. — Чего бы понимала. Молчи стой.

Подняв голову, Бран обвел служанок взглядом.

— Уходите, — сказал он. — Уйдите отсюда, будьте людьми, это не балаган. Уйдите, я прошу!

Они переглянулись. Чего-чего, а уходить им явно не хотелось.

— Ладно, — вздохнула одна, постарше. — И впрямь, пойдем, пора и честь знать.

— Да не возись ты с ней так, сынок, — промолвила другая. — Стукни ты ее как следоват! Хорошая трепка для нашей сестры, слышь, лучшее лекарство! Мой вон муж кажный раз…

— Вот щас я тебя стукну! — рассердилась старшая. — Советы она раздает! Да мужа твоего, полупьянка, живым в землю надо закопать. Што это ты всех с ним ровняешь? Не твоего ума дело, и помалкивай. Идем!

Служанки гурьбой отошли в сторону. Бран повернулся к Улле.

— Я не знаю, что я должен делать, — выговорил он. — Как тебя убедить.

Он заглянул в ее склоненное лицо. Ее глаза метнулись прочь, но Бран успел поймать их взгляд и на мгновенье уловил ее чувства: боль. Как будто кто-то ткнул его ножом.

Бран взял ее за руку.

— Милая, ну зачем? — взмолился он. — Зачем ты это делаешь? Зачем так с собой поступаешь? Скажи, зачем? Ведь ты ни в чем не виновата. Кого ты хочешь наказать? Меня? Себя? Отца? Нас всех? Так ради твоего отца не стоит мучаться. Себя тебе не за что наказывать, а я… я уже наказан, очень сильно, поверь. Да, я знаю, что был дураком. Я перед тобой виноват. Это правда, я признаю. Но ведь ты говорила, что ты меня любишь. Неужели ты не можешь меня простить? Пожалуйста. Не мучь меня, я так больше не могу. Что ты хочешь, чтоб я сделал? Только скажи, и я сделаю. Я сделаю! Хочешь, уедем отсюда? Прямо сейчас? Хоть сегодня? Одно твое слово — и мы уедем. Только говори со мной. Родная, ну, говори же со мной! Я для тебя все на свете сделаю, только не отталкивай меня. Перестань меня казнить. Тебе ведь самой от этого плохо, я ведь вижу. Я чувствую, Улла! Я знаю, что ты… что тебе от этого больно, любимая моя! Зачем ты, а? Ну, зачем? Перестань, прошу тебя! Я просто… у меня просто душа разрывается от этого всего. Я не могу больше, Улла! Хватит, умоляю! Поговори со мной! Дай мне тебе помочь! Я люблю тебя, ма хридэ, и не могу смотреть, как ты себя убиваешь. Ну, пожалуйста… я так тебя люблю… Я тебя люблю, родная… маленькая моя… — Бран поцеловал ее ладонь, и Улла вздрогнула. Вырвалась и оттолкнула Брана. Потеряв равновесие, он сел на снег, а девушка вскочила и бросилась бежать.

— Улла! Улла! — крикнул он.

Она не остановилась, бежала, шатаясь, будто пьяная. Платок соскользнул с плеч, а она и не заметила. Пелена падающего снега окутала Уллину фигурку, заслонила, спрятала от глаз.

Бран закрыл лицо руками. Минуту сидел, не двигаясь, потом поднялся. Снег валил все гуще, стоял перед глазами, как шевелящаяся серая стена. Бран шагнул из-под навеса, и снег коснулся его лица, ледяные пчелы облепили волосы и плащ. Бран ничего не видел, лишь их беспрерывное мелькание. Мир утонул в безмолвии. Казалось, все исчезло — и дома, и звуки, остался только снег. Он холодил Брану губы, стекая по щекам, горький, будто соль. Он проникал под плащ, пробирался прямо в сердце, лип к ногам, делая их тяжелыми, как гири, не давал дышать. В целом мире был только снег. Бран видел только снег, чувствовал только снег. Ступал по снегу, дышал снегом. Снег, снег — словно, кроме снега, ничего ему больше не осталось.

Глава 11

Бран был в старой кузнице.

Стемнело, но он не зажигал огня. Ничком лежал в углу, около стены, на истертой шкуре, и пальцы перебирали солому, вороша сухие стебли — бездумно, медленно, и снова, и снова… Солома шелестела, ости царапали кожу, но Бран не замечал.

Шорох. Блик света. Тихий голос:

— Бран? Эй, Бран, ты тут?

Он не шелохнулся. Стукнула дверь, еле слышные шаги прошуршали от порога. Слабый свет упал Брану на лицо, коснувшись глаз, и он повернул голову.

Это был Грани. Он держал глиняную плошку, в которой танцевал оранжевый огонек. Присев на корточки возле очага, он поставил плошку наземь и сказал:

— Холодно у тебя. Чего огонь не разожжешь?

Бран молчал. Грани подождал, но ответа не было.

— Ладно, — вздохнув, промолвил он. — Сейчас.

Он встал и растворился в темноте. Через минуту воротился, положил в очаг поленья, взял с земли пучок соломы и сунул в плошку. Солома вспыхнула.

Покуда Грани разводил огонь, Бран сел. Тело, одеревенев, не слушалось его, а ног Бран почти не чувствовал.

Он закутался в плащ. Свет в кузнице стал ярче, затрещали горящие поленья. Грани произнес:

— Чего обедать не пришел?

Бран поднял взгляд. Глаза Грани были черными, в них отражались два маленьких костра.

— Я слышал, вы с Уллой поругались? — сказал Грани. Бран вытянул над огнем озябшие руки. Он знал, что Грани смотрит на него.

Снова вздох. Рука Грани потянулась и поправила поленья.

— Пойдем лучше к Сигурду, а? — услышал Бран. — Чего тебе тут сидеть? Тут холодно.

— Я привык.

Грани взял плошку, дунув, загасил огонь. Чуть погодя позвал:

— Бран.

Тот поднял голову.

— Чем я могу помочь? — спросил Грани. — А?

— Ничем, — ответил Бран. — Ничем, Грани.

— Ведь она же… она же тебя вроде любила. Я не понимаю, почему она…

— Я тоже. Не ломай голову. Мы сами разберемся.

— Извини. Я, правда же, не хотел лезть. Я просто… просто вы оба мои друзья, и я…

— Понимаю. Ничего.

Снова молчание. Бран лишь теперь почувствовал, до чего замерз. Его била дрожь, он льнул к огню, стуча зубами.

— Пошли к Сигурду, правда, — сказал Грани. — Ты весь заледенел.

— Потом, — ответил Бран. Чуть погодя спросил:

— Ты видел Уллу?

Грани затряс головой:

— Только утром. Еще до того, как вы… — он осекся.

— Да уж, — Бран попытался усмехнуться. — Быстро новости разносятся, а?

— Извини.

— Ты здесь ни при чем.

— Хочешь, чтобы я ушел? — через минуту спросил Грани. Бран пожал плечами.

— Знаешь, что, — промолвил Грани. — Схожу-ка я домой да принесу поесть. Коль ты сам идти не хочешь… А?

Бран посмотрел, и Грани улыбнулся.

— Мне не трудно, — заверил он. — Совсем не трудно, правда. Чего тебе голодным сидеть? Хоть согреешься. Так я схожу?

— Спасибо, — отозвался Бран. Грани встал.

— Я скоро, — он пошел к порогу. Заскрипела дверь, настала тишина. Бран уставился в костер. Огонь просвечивал сквозь пальцы, и от этого казалось, будто руки полыхают оранжевым сиянием. Ему почудилось, что он может видеть свою кровь, бегущую по жилам.

Чуть-чуть согревшись, он стянул башмаки. Морщась от боли, принялся растирать сведенные судорогой ноги.

Бран не слышал, как отворилась дверь — просто его словно что-то подтолкнуло, и он поднял голову. Увидел темную женскую фигуру, закутанную в плащ. Она стояла у входа — и молчала. Задохнувшись, Бран вскочил.

— Улла, — он бросился вперед и схватил ее за локоть. — Милая, ты пришла… ты все-таки…

Она подняла голову, капюшон сполз…

Аса. Словно обжегшись, Бран отдернул руки и отступил.

— Ты, — промолвил он.

— Да, — ответила она. Бран отвернулся.

— Можно зайти? — спросила Аса ему в спину. Он сказал:

— Входи, раз пришла.

Он воротился на место. Аса села на полено около огня. Ни один из них не проронил ни слова. Молчание становилось нестерпимым.

— Я помешала?

Бран не ответил. Аса подождала и произнесла:

— Здесь жутко холодно, — она поежилась. Бран молчал.

— Ты что, никогда не перестанешь на меня злиться? — выговорила Аса. Лицо у нее было в синяках, на щеке темнела ссадина. Брану почудилось, что за последние дни она похудела.

— Я не злюсь, — ответил он.

— Я же не слепая, — она опустила голову. Снова подняла. Сказала:

— Хочешь, я еще раз прощения попрошу?

— Попроси лучше у сестры.

На ее глазах появились слезы.

— Какой же ты, — начала она — и замолчала.

— Ладно, проехали, — пробурчал Бран.

— Мне что, до конца жизни теперь расплачиваться? — ее голос дрожал. — Вы прям убить меня готовы! Я… я же сказала: я не хотела, чтоб так вышло!

— Ты сюда орать пришла? Если так, можешь уходить. Я не намерен слушать твои вопли.

Аса опустила голову.

— Извини, — промолвила она. — Я не хотела на тебя кричать. Я просто… мне просто очень страшно.

— Что, опять Видар? — осведомился Бран. — Я же тебе говорил, расскажи отцу. Твой брат опасный человек, да, к тому же, и упрямый. Своего добьется, упаси Боже.

— Отец тут не поможет.

— Почему нет? — Бран пожал плечами. — Он ведь все-таки конунг.

— Но он же не колдун, — тихонько выговорила Аса.

Минуту висела тишина. Ее нарушила Аса:

— В конце недели будет сходка. Слышал?

— Серьезно? — Бран нахмурился. — Нет, не слышал. Выходит, эти все-таки своего добились.

— Отец так решил, — сказала девушка. — Отец… и Сигурд. Они вдвоем народ созывают. Сигурд приходил и все отцу рассказал. И про то, что послы ему предлагали, и что… многие хотят нам с отцом устроить Божий Суд, — она прикусила губы.

— Неужели Сигурд ему все рассказал? — спросил Бран.

— Да.

Бран задумался.

— Понимаю, — только и выговорил он.

— А я вот нет, — сказала Аса. — Я не могу понять, зачем отцу понадобилось лезть на рожон. Зачем надо было поддаваться… этим, Видару, и всем его прихлебателям! Ведь это только Видару и выгодно! Зачем он идет у них на поводу? Зачем?!

— Тише, не кричи. Каким бы ни был твой отец, он не дурак и не трус, тут я с Сигурдом согласен. Я терпеть не могу твоего отца, но тут я согласен. Он не трус, а уж Сигурд — и подавно. Это был единственный выход. Теперь все увидят, что они по-прежнему вместе, и что Сигурд против конунга не пойдет. А ты думаешь, тут найдется много чокнутых, что рискнут с ними с обоими воевать?

— Видар, — отозвалась Аса.

— В одиночку Видар ничего не сможет, — уверил Бран. — Что он сумеет, по-твоему? Ну, что? Он же не берсерк.

Аса отвела глаза:

— Ты его не знаешь. Ему море по колено, он никого не боится. Он… он даже богов не боится. Как вобьет себе чего-нибудь в башку, не остановишь, он такой.

— Ничего он один не сможет, не бойся ты его.

— А… а если клан нам все-таки решит устроить Божий Суд? Если народ так решит? Вдруг Сигурд не сумеет их отговорить? Если клан захочет… если они этого захотят, отец обязан будет подчиниться. А они могут. Они могут захотеть! Еще как могут, я их знаю! Что тогда со мной будет?!

— Не знаю.

— Я боюсь, — шепнула Аса. — Они нас будут пытать!

— Брось, — попытался утешить Бран. — Не думаю, что до этого дойдет. Ладно тебе, успокойся, чего ты. Никто ничего тебе не сделает, просто не посмеют.

— Еще как посмеют. Они злые.

— Тебе кажется.

— Ничего не кажется. Они хуже, чем ты думаешь, — Аса вытерла глаза. — Моего отца многие ненавидят. Он иногда… его иногда… ну, словом, он бывает чересчур крут.

— Неужели, — буркнул Бран — и отвернулся. Аса сказала:

— Вот и ты тоже. Но отец хороший, хоть он тебе и не нравится. Просто он… ну, такой.

— Тебе виднее, — нагнувшись к костру, Бран разворошил поленья. Искры взметнулись над огнем, как потревоженный пчелиный рой.

— Но он вовсе не такой уж плохой человек, — сказала Аса. Бран выпрямился, будто эти слова ужалили его.

— Вот что, отстань от меня со своим отцом, — отчеканил он. — Он меня не интересует. Ты чего пришла, ему дифирамбы петь, что ли? Если так, попала не по адресу, ясно?

Аса зябко завернулась в плащ и спрятала лицо в меховую оторочку. Потом спросила:

— Ты его ненавидишь?

— Тебе так необходимо это знать?

— Да…

— Ну, если тебе необходимо, то да. Ненавижу. Это все?

— И меня? — спросила Аса. Ее лицо казалось грустным. Бран ответил, понижая тон:

— Тебя? Ты-то при чем?

— Моя сестра меня ненавидит, — сказала Аса. — Она считает, что это все из-за меня. Что из-за меня у нее… ну… такое с ней случилось. Что я нарочно… нарочно вас тогда…

— А ты — нет? — тихо выговорил Бран. — Разве ты — нет? Ты же была трезвая, знала, что говоришь.

Аса зажмурилась.

— Но я же не знала, что он… вот так… — она глотала слезы. — Я не знала, что она беременная! Я не знала, понятия не имела!

Бран опустил глаза.

— Мне жаль, что так вышло, поверь, — сказала Аса. — Мне… мне очень, очень жаль.

— Да. Мне тоже.

— Бран…

— Чего?

— Ты меня что, никогда теперь не простишь?

— А тебе это так важно?

— Важно.

Бран не ответил, лишь пожал плечами. Аса произнесла:

— Я не такая свинья, как ты обо мне думаешь.

Бран усмехнулся:

— Откуда тебе-то знать, чего я думаю.

Они замолчали. Бран чувствовал, что Аса наблюдает за ним, но не поднял головы. Костер дышал теплом, ледяная тьма отступила и притаилась у сидящих за спиной. Угли светились сквозь огонь, словно раскаленное северное сияние.

— Ты придешь на сходку? — спросила Аса.

— Может быть, — ответил Бран.

— Я ужасно боюсь.

— Ничего не случится.

— Тебе на меня плевать, верно? — сказала она. Бран хрустнул зубами:

— Слушай, чего тебе надо, а? Чего ты хочешь? Я, кажется, не твой брат, и не твой телохранитель. У меня своих забот по горло.

Аса вдруг закрыла ладонями лицо и уткнулась в свои колени.

— Ты думаешь, это правда, — глухо молвила она. — Ты ему веришь. Как и остальные. Почему, а? Почему вы ему поверили? — она вскинула голову. Расширенные глаза сухо и коротко блеснули.

— Почему? — сказала Аса. — Почему вы верите каждому его слову? Он же нас просто ненавидит. Они оба нас ненавидят! Они сговорились! Ты что, не понимаешь? Ты не понимаешь?!

— Кончай орать, — процедил Бран.

— Она с ним заодно! — не унималась Аса. Ее голос звенел, она подалась вперед, рукой едва не касаясь огня. — Он ее подговорил! Тогда, в прошлый раз, она это специально! Из-за нее теперь весь поселок на ушах стоит, все только о нас с отцом судачат! Ей все поверили! На то и было рассчитано! Она всегда так! Всю жизнь всех за нос водит, с самого…

— Хватит!

— С самого детства! Чтобы на нее вниманье обращали! А то кто бы ее иначе заметил? Кто она такая? Чего вообще в ней есть? Вот ты — чего ты в ней нашел? Ну, чего? Чего?!

— Я сказал, хватит!

— Дурак! Она тебя морочит! Она с тобой играет! Она и с Ари вот так играла! А где он теперь? Где, а? Ну, где он теперь?! Это она все подстроила! Это из-за нее он…

Бран вскочил.

— Заглохни, сука! — рявкнул он, сжимая кулаки. — Вставай и выметайся! Ну?!

Он сделал жест, будто собирался ее ударить. Вскрикнув, она бросилась ему в ноги, обняла колени и заплакала в голос.

Бран опешил. Аса рыдала, вцепившись в его плащ.

— Стерва, — сквозь зубы буркнул он. — Стерва… идиотка… вот ведь дрянь. Отвяжись от меня, — сбросив ее руки, он вырвался и отступил. Прошло несколько минут. Плач Асы сделался тише.

— Прости… — молвила она.

— Да пошла ты, — ответил Бран, не глядя на нее.

— Видар меня убьет, — это прозвучало тихо и словно обреченно. Однако Бран был чересчур зол, чтобы посочувствовать:

— Правильно сделает.

— Прости… прости меня.

— Ну, да. Ты не хотела, да? Как же, слышали.

— Я… я вышла из себя.

— Неужто? Видать, это у тебя отцовское.

— Не сердись.

Бран повернулся. Увидал ее заплаканное, распухшее, несчастное лицо. Ни слова не сказав, сел на место и уставился в огонь.

— Я такая дура, — чуть погодя сказала Аса.

— Да. Ты дура.

— Я очень боюсь, Бран…

Бран исподлобья посмотрел на нее, отвернулся и спросил, пожав плечами:

— Чего, опять про сходку?

— Не только.

— Слушай, — не выдержал он. — Ну говори уже, чего тебе надо. Ты же ведь не лаяться сюда пришла?

— Нет…

— Ну?

Девушка молчала, пальцы теребили мех на капюшоне. Потом она произнесла:

— Я… ты подумаешь, я вру.

— Не решай за меня, чего мне думать.

— Ты подумаешь, я ненормальная.

— Знаешь, мне бы, может, было легче, если б ты и вправду была ненормальная. Вот что. Или говори — или уходи. Я от тебя устал, всю ночь тут с тобой сидеть не собираюсь. Ну, ты будешь говорить? Если нет — дверь вон там, — Бран махнул рукой в темноту.

— Да, я… я скажу, — Аса вытерла слезы. — Я… понимаешь, мне стали сниться плохие сны. Вернее, сон. Все время один и тот же сон. Это началось после прошлой сходки.

Бран нахмурился. Аса поспешно добавила:

— Я ни на что не намекаю.

— Конечно, не намекаешь, — сказал Бран. — Чего намекать, если ты уже в открытую Уллу во всех грехах обвинила.

— Нет! Нет… Я не обвиняла. Я не думаю, что она… нарочно. Просто она злится, а уметь-то она разное умеет, вот и…

— Вот и насылает на тебя плохие сны, — продолжил за Асу Бран. — Так, да? Ты мне это сказать хотела, Аса?

Она опустила голову.

— Ясно, — выговорил Бран.

— Я не думаю, что причина в ней, — сказала Аса.

— Да неужто? Тогда в ком же?

Аса поежилась.

— Это Видар, — ответила она. — Это он. Он ее или подговорил… или заставил.

— А, по-моему, это у тебя крыша едет, Аса.

— Я знала, что ты не поверишь.

— Нет, ну, ты сама себя послушай. Никому нет другого дела, как только сны на тебя насылать! Совсем уже.

— Но это не просто сон! — умоляюще воскликнула она. — Ты не дослушал!

— Аса, это сон, — ответил Бран. — Сон, понимаешь? Если из-за каждого сна колотиться башкой о стену, будет дырка! Мне и самому такие сны снятся, что…

Аса сказала:

— Это не просто сон. Послушай же меня!

— Зачем? — осведомился Бран. — Я тебя уже час слушаю. Ты только и делаешь, что поливаешь грязью брата и сестру. Надоело.

— Это не так.

— Я не глухой.

— Ничего подобного!

— А я сказал, хватит. Я не желаю слушать гадостей об Улле! Я ее люблю. Она — моя жена. Вы ей вдоволь в душу наплевали. Посмотри, до чего вы ее довели. Может, достаточно, а?

— Я ее не доводила! — вскрикнула Аса. — Она сама себя довела!

— Заткнись!

— Не приказывай мне! Кто ты такой? Ты здесь никто! Здесь ничего твоего нету! Ты нищий и… и самозванец! Здесь все моему отцу принадлежит! И твоя, с позволения сказать, жена — тоже! Не смей на меня орать, пустое место!

— Да, — тихо молвил Бран. — Ты права. Ничего моего тут нету. Да мне от вас ничего и не надо. Вот только если я пустое место, зачем же ты сюда пришла?

Ее губы задрожали.

— Потому что дура, — произнесла она. — Потому что… потому что думала, ты человек, а ты… ты… — слезы потекли по ее щекам. Она вытерлась ладонью. — Я пришла, потому что мне больше не к кому было, а ты… Я у тебя уже неделю прощения прошу, а ты… Ты не лучше Видара. Если меня завтра на костер поволокут, ты туда хворосту подбросишь. Я думала, ты человек. Когда ты меня в сарае защитил, ты зачем это сделал? Зачем? А? Зачем? Ты же меня готов в клочки разорвать. Я верила, что ты, а ты… — она провела руками по щекам, по глазам, по губам, опухшим от плача. Бран проговорил:

— Я хочу, чтобы ты знала: я тебя не ненавижу. И готов тебе помочь, в разумных пределах. Я даже твоему отцу готов помочь, если действительно потребуется. Но Улла… Уллу я вам трогать не дам, и гадости о ней слушать не намерен. Как ты к ней относишься — твое дело. При мне гадостей о ней изволь не говорить. Это все, добавить нечего.

Аса утерлась рукавом. Чуть погодя спросила:

— Ты за нее любому глотку перегрызть готов, да?

— Да, — твердо молвил Бран. — Да, готов. Тебя это колышет?

Она опустила голову. Пару минут оба молчали, потом Аса сказала почти шепотом:

— Счастливая она.

Бран ничего на это не ответил.

— Знаешь, — Аса подняла глаза. — А ведь ты мне и правда тогда понравился, еще вначале, и… и до сих пор нравишься.

Бран молчал.

— Ты странный парень, — сказала Аса. — На тебя ведь бабы просто вешаются. Разве нет?

— Я к этому стараний не прикладывал, уж поверь.

Аса грустно улыбнулась:

— Верю. Я ведь тоже на тебя вешалась, если помнишь, потому и говорю. Я тебе не нравлюсь?

— И вот чего ты опять начинаешь, — с досадой сказал Бран.

— Нет, серьезно, — не отступала Аса. — Ведь я красивее сестры. Признайся. Разве нет?

Бран пожал плечами:

— У каждого свой вкус.

— Ты не ответил. Я красивее?

Бран помолчал, разглядывая ее.

— Да. Ты очень красивая, — ответил он. — Даже когда плачешь. Ты, наверное, и вправду красивее всех, кого я видел.

— А ты все равно выбрал ее. Почему?

— Господи, тебя это прямо с ума сводит, я погляжу.

— Не воображай о себе, не сводит. Просто интересно. В ней что-то есть такое, чего нет во мне?

Бран поднял брови.

— Ну, если хочешь знать… Конечно, есть. Я ведь тебе это говорил. В капище, не помнишь?

— Как не помнить, помню. Да вот только… Ты мне это тогда со злости сказал. Я же не дура, понимаю. Ты со злости сказал, я со злости сказала, и отец… со злости… А теперь сестра… тоже со злости.

— Предупреждаю: еще слово, и я…

— Успокойся, — ответила она. — Я молчу, ничего плохого про нее больше не скажу. Как можно говорить плохое, когда… когда люди так любят, — на ее глаза опять навернулись слезы. — А знаешь, ведь это правда. Я действительно завидую. Я ей завидую. Если бы и меня так кто-нибудь любил! Если бы и у меня было… такое, как у вас. Вам тут почти все женщины завидуют. Любой женщине охота, чтоб ее вот так любили! Говорят, что мой отец вот так же мою мать любил, с ума по ней сходил. Я бы все отдала, чтобы и у меня… И неважно, что после будет. После… можно и умереть.

Бран молчал. Аса шмыгнула носом и тихо произнесла:

— Ты хороший человек, я знаю. Прости, что орала на тебя… и за то, что наговорила тут, тоже прости. Сестра поправится, вот увидишь. Не переживай.

Аса замолчала, и Бран молчал. Они застыли в магическом круге света, очерченном костром. Костер был между ними, как граница, что, разделяя, связывала их.

Заскрипела дверь, дохнуло холодом, огонь метнулся, прижимаясь к полу, как напуганное живое существо. В полосу света вышел Грани с корзинкой в руках, и замер, увидев Асу.

— О… ты здесь, — промолвил он.

Она встала и запахнулась в плащ:

— Уже ухожу. Не буду мешать.

Бран поднял голову.

— Аса, ты… — начал он, но она перебила:

— Нет, я потом… как-нибудь потом. Попозже. Спокойной ночи.

Она пошла к порогу.

— Спокойной ночи, — растерянно промолвил Грани. Взглянул на Брана. Тот отвел глаза и промолчал.

Глава 12

В поселке только и разговоров было, что о новой сходке.

Погода испортилась. Упали морозы, день и ночь мела метель. Люди сидели по домам, лишь изредка высовывая нос наружу.

И — с утра до вечера они судачили.

Больше всего споров было о том, отменит конунг сходку, или нет, выдержит ли он, хватит ли смелости. Устроят ли им с дочкой Божий Суд, а если да — что будет? А вдруг окажется, что Видар прав? Кто тогда станет конунгом? Сигурд? Или, пронеси нас боги, Видар? Или, чего уж хуже, им придется меж собою воевать?!

Три дня до сходки поселок не затихал. Большинство не сомневалось: то, что говорят про конунга и Асу — правда. Доказательством им был не Видар, а Уллины слова. Улла еще никогда не ошибалась, говорили они. Надо устроить Божий Суд, говорили они. Ведь это боги велели ясновидящей сказать то, что она давеча сказала! Ясно, как день: конунг в связи с дочерью.

Бран не знал, верить в это, или нет, голова была занята другим. Все эти дни он почти не видел Асу. Она замкнулась, избегала людей, безвылазно сидела дома, не оставалась под одной крышей с Уллой — а там, где была Улла, был и Бран. Видар же, наоборот, слонялся по всему поселку, никого не боялся, ничего не стеснялся. Сторонников за эти дни у него прибавилось.

В канун сходки погода не улучшилась, потому, как было уговорено, клан собрался в одном из домов Сигурда.

Спозаранку рабы принялись за дело: разобрали и вынесли стол, расставили стулья и скамейки и постелили наземь шкуры — мест на стульях все равно бы не хватило. И как только посветлело, к дому Сигурда потянулись люди.

Бран пришел вместе с Уллой и Раннвейг. Было шумно, и было полно народу. Шагнув через порог, Улла остановилась, глаза сделались, словно у косули, напуганной собаками. Кажется, она была готова убежать, но Бран захлопнул дверь. Любопытные таращились на них.

— Идем, — Раннвейг взяла Уллу за руку. Та закуталась в платок, короткие волосы упали на лицо. Под взглядами многих глаз они зашагали по проходу.

— Идите-ка сюда, — Сигурд поднялся и указал им на места на лавке у стены, за очагом, напротив входа. Там была вся его семья. Конунг тоже был, была и Аса. Она забилась в угол, поодаль от всех, сидела, ссутулившись, будто старалась казаться меньше ростом. Бран помедлил возле лавки, и они обменялись взглядами. В глазах у Асы застыли неуверенность и страх. Она вдруг растеряла свою обычную гордость.

Отвернувшись, Бран сел на лавку подле Уллы, рядом с Арнором. Улла глядела в землю. Бран попытался взять ее за руку, но она отстранилась.

— Видара еще нет, — промолвил Арнор. Бран не ответил, озираясь. Сигурд и конунг сидели на стульях возле очага и о чем-то тихо разговаривали. Эйвинд тоже был там, и старший Харалдсон, и еще человек двадцать из дружины Сигурда. Бран заметил, что они вооружены.

Дверь стукнула, и люди обернулись. В толпе возникло движение, многие вскочили с мест, вытягивая шеи.

— Видар… Видар… гляньте-ка, Видар пришел!

Дверь снова отворилась. Метель проникла в дом, словно кто-то с улицы швырял пригоршни снега. Люди отодвинулись, освобождая вход, а конунг и Сигурд замолчали.

Их была целая толпа, и все с оружием. Они вошли, растолкав стоящих у порога, переговариваясь и отряхивая снег.

— Занимайте места, — велел Видар.

Он прошел вперед. Лицо раскраснелось от мороза. Откинув плащ, он снял меховую шапку и, не глядя, швырнул в толпу. Подошел к лавке у стены. Люди, что сидели там, вскочили.

— Сюда, — приказал он своим.

Его сторонники начали рассаживаться, пихаясь и смеясь. Всем места не хватило, и они было зашумели, но Видар одним лишь поворотом головы утихомирил ссору. Они замолчали и опустились на шкуры на полу. Видар остался стоять, заложив за спину руки. Посмотрел на отца. Усмехнулся. Нашел глазами Асу, сплюнул на пол и растер плевок сапогом.

Сигурд встал, вышел к очагу, и разговоры тут же смолкли. Сигурд низко поклонился.

— Ну, вот, родичи, — промолвил он. — Мы и собрались. Не секрет, што все того хотели. Потому мы посовещались тут с Торгримом и решили прямо щас, значит, сходку и собрать, не мешкая. Не то — сами знаете, какой разброд идет, до беды недалеко. Да и сплетни эти грязные унять надобно, весь наш род они позорят.

— Ошибаешься, родич. Это не сплетни род позорят, — Видар шагнул вперед. Встал посреди прохода, усмехаясь. Золотая серьга тускло блеснула в ухе, как единственный волчий глаз. — Сплетни тут ни при чем. Позорит род кое-кто другой, — Видар смерил взглядом конунга, и улыбка сделалась похожей на оскал. Конунг потемнел, ноздри широко раздулись…

— Ты бы поперек старших не лез, племянник, — посоветовал Сигурд. — Придет время, и тебе слово дадим, уж будь спокоен. Садись покудова, не стой. В ногах, слышь, правды нет.

Видар усмехнулся. Поклонился Сигурду: не то почтительно, не то с издевкой, отступил к скамье и сел.

— Так вот, стало быть, — сказал Сигурд. — Про сплетни, чай, объяснять никому не надобно, все слышали, все знают. На прошлой сходке, почитай, весь род собрался, тоже рассказывать не надо. Да только сплетни-то эти много раньше в поселке поползли, как нынче выясняется. Кто их распускает, да почему, не знаю, и знать не хочу. Сплетни — бабье дело, воину позор в такой пакости участвовать, и стыдно в наговоры верить. Собака лает — ветер носит. От себя одно скажу: вранье это все, и боле ничего. Языки у людей поганые, молотят ими без толку, а ты теперь изволь, в этом болоте кувыркайся.

— Што ж, вранье, выходит? — со своего места, от стены, подал голос Старый Бьорн. Сигурд ответил:

— Да ты, родич, не хуже моего то знаешь.

— Знаю, говоришь? — старик поднялся с лавки. Погладил белую бороду. Посмотрел вокруг. — Кабы я знал, брат ты мой, я бы тут козленочком не скакал, народ на сходку собирая. Потому как, коли то вранье, то, выходит, и племяшка твоя, дочка нареченная, тоже врунья. Выходит, она тоже соврала, родич, а? Што скажешь?

— Што это ты Уллу сюда приплел, старик? — с расстановкой молвил Сигурд. — Я што-то тебя не пойму.

— Да неужто? — не смотря на иронию, что звучала в голосе, Бьорну явно было не до смеха. — На давешней-то сходке ты, родич, вроде пьяным не был, што ж это память-то отшибло? Ты же ишо вроде молодой.

— Уллины слова можно всяко толковать, — ответил Сигурд. — И не обязательно так грязно… родич.

Бьорн открыл было рот, чтобы возразить, однако не успел.

— Где грязно, там и грязь, — Видар встал и скинул плащ. Положил ладонь на рукоять меча. — Это как раз то, что и было сказано, ее слова. Она про грязь говорила, и про черную кровь… про черные перья, про ходящих по пути греха! — Видар полоснул отца яростым взглядом. — Чего ж тебе еще, родич? И это тоже, по-твоему, можно по-разному толковать? "Беспутная дочь безумного отца", — вот она чего сказала. Что же вам еще? Она вас хоть раз обманывала? Я вас спрашиваю! Сколько раз она вам врала? Кто посмеет сказать, что моя сестра — врунья?

Никто не отозвался. Видар произнес:

— Она ни разу не ошибалась. Я ей верю. На то она и ясновидящая, а ты, кстати, нет, — закончил Видар, обращаясь к Сигурду.

— Все? — осведомился ярл.

— Пока что все, — Видар усмехнулся. Воротившись к лавке, сел.

— Так вот што, — Сигурд выглядел спокойным, точно речь Видара его ни капли не задела. — Звучит, конешно, ярко. Хорошо. Уж не знаю, кто тебя, племянник, научил говорить так ладно да забористо, да только все это слова. А словам — им грош цена в базарный день. И я опять повторяю: все, што Улла говорила, толковать можно по-разному. Кому, конешно, ближе грязь, так он в пользу грязи и толкует. Когда свидетелей нету, можно часами балаболить, да так ни до чего и не договориться. Да только, родичи, за одни слова грех конунга тащить на эшафот. Слова они и есть слова, хотя бы даже и ясновидящей. Коли были бы свидетели, тогда бы мы и стали разговаривать. А так, — Сигурд махнул рукой. — Время только тратим.

— Свидетели, стало быть, нужны? — промолвил Старый Бьорн.

— Да, уж без них никак, старик, — Сигурд прищурился. — Ты порядок знаешь.

— Ну, што же, будут и свидетели, — Бьорн сделал знак кому-то из толпы, и невысокий человек пробрался вперед. Вид у него был смущенный.

— Поди сюды, Атли, — велел ему Старый Бьорн. Тот подошел, руки мяли шапку, а глаза перебегали с Сигурда на Бьорна, и обратно.

— Ну, и кто это? — осведомился Сигурд.

— Он самый. Свидетель, значится.

— Да неужто? — Сигурд усмехнулся. — Ну, а раньше где он был?

— Раньше, братец ты мой, он сидел да молчал в тряпочку, нас с тобою опасаясь!

Люди засмеялись.

— Што же, ладно, — молвил Сигурд. — Свидетель — это хорошо. Вот мы сейчас и узнаем, чего он видел. А ну-ка, иди сюда!

Человек не без опаски вышел к очагу. Снова поклонился. Сигурд оглядел его с головы до пят.

— Атли тебя зовут? — спросил Сигурд.

— Точно.

— Ты не Эйольва ли Болтуна младший сын?

— Точно так и есть.

— Это ты, што ль, в прошлом годе в медвежий капкан угодил?

— Я, хозяин, я, — свидетель заулыбался.

— Ну, вот, выходит, я тебя знаю, — Сигурд тоже улыбнулся. — Ладно, как бишь тебя… Атли. Так ты што ж, взаправду свидетель?

Улыбка сбежала у Атли с губ.

— Дак я это… — пробормотал он, терзая шапку. — Я чего ж, я ничо и не… — нн замолчал — и неожиданно бухнулся на колени.

— Не вели казнить, хозяин! — завопил он, утыкаясь лбом в пол. — Не виноват я! Не виноват!

Старый Бьорн крякнул. Подошел к свидетелю, взял за шиворот, поставил на ноги и, размахнувшись, шлепнул по затылку.

— Ат, дурье семя, — старик опять его встряхнул. — Нихто ничо те не сделает, не на казнь же тя приволокли. Стой прямо, отвечай как следоват, неча тут кувыркаться, добрым людям на потеху. Да стой ты, ну?!

— Ты што же испугался? — промолвил Сигурд. — Тебе, братец, бояться нечего. Коль ты честен, худого тебе никто не сделает. Ну, а коль нечестен… — Сигурд вонзил в свидетеля серые глаза, острые, холодные и твердые, как лезвия. Тот затравленно огляделся.

— Ну, што? — промолвил Сигурд. — Што ты видал-то, Атли? Не бойся, говори смело, за правду тебя никто наказывать не станет. Верно, родичи?

Атли глотнул и облизал губы.

— Я… — выговорил он. — Я… это…

— Ну? — поторопил Сигурд. — Мы слушаем. Што ты нам сказать хотел? Гляди-ка, все ждут.

Действительно, в доме была мертвая тишина. Люди пооткрывали рты, словно это помогало лучше слышать. Свидетель опять глотнул — и решительно промолвил:

— Ничего я не видал, хозяин.

— А-а-а… — разочарованно выдохнули две сотни грудей. Поднялся шум, многие вскочили с мест. Послышались сердитые выкрики.

— Тихо! — Сигурд вскинул руку. — Тихо, я сказал! Мы еще не закончили. После орать будете, и не у меня в дому, а на дворе! А ну, замолчали все!

Крики поутихли, люди вернулись на места. Сигурд немного подождал — и молвил:

— Што-то я тебя, братец, не пойму: то ты свидетель, то не видел ничего. Это как же так? Или ты это со страху?

Атли замотал головой:

— Не, хозяин, не со страху. Я и впрямь сам ничо не видал. Я это… говорил кое с кем, ну, и сказал он мне… это самое.

— Ну, и свидетель у тебя, — заметил Сигурд Старому Бьорну. Потом произнес, обращаясь к Атли:

— Так чего же ты сам явился? Привел бы того, кто тебе это все рассказал, мы бы с ним и толковали. Да и сейчас еще не поздно. Где он? Веди сюда.

— Не, хозяин. Не можно.

— То есть, как это — не можно? Это почему еще?

— Дак ведь он того, помер, значит, как же я его приведу? — развел руками свидетель. Послышались смешки.

— Мы здесь не для веселья собрались! — возвысил голос Сигурд. Смешки утихли, и он сказал:

— Так-то лучше. Так што же, говоришь, он помер?

— Истинно, хозяин.

— Ну, и давно? Небось, о прошлом годе? Или того ранее?

— Куды там, о прошлом годе, этой зимой. Погоди-ка, дай, я посчитаю… — Атли принялся загибать пальцы, шепча себе под нос. — Ну, так и есть. Аккурат после праздника Середины Зимы. Недели три будет, значится, как колдун-то его пришиб, — он ткнул пальцем в Брана. Все поглядели на него. Сигурд тоже поглядел. Спросил:

— Так это што ж, выходит, Хилдир?

— Не-е, хозяин! При чем тут Хилдир? Это Кнуд.

Опять поднялся шум. Конунг подошел к Сигурду, и они стали о чем-то совещаться.

— Так что же? — вдруг промолвил Видар. — Может, дадим свидетелю закончить?

Он встал, и люди поутихли. Видар, усмехнувшись, произнес:

— Или, может, это не в ваших интересах? — он смерил взглядом конунга.

— Ты свои намеки придержи, племяш, — хмуро молвил Сигурд. — Неча тут намекать. А што до этого свидетеля… Был бы он свидетель, другое дело. А так — сплетни на хвосте таскает, не боле того. Да еще чьи сплетни, тьфу… По-моему так — гнать его, и весь разговор, нечего его и слушать.

— Нет, погоди, — конунг вышел к очагу, — а вот я хочу его послушать.

— Гляди, родич, — Сигурд покачал головой, — не промахнись. Ты Кнуда знаешь, он даже из могилы ядом своим кого хошь отравит.

— Пускай попробует, — ответил конунг.

Сигурд ничего больше не сказал. Конунг повернулся к свидетелю, и тот втянул голову в плечи, а ресницы быстро заморгали.

— Так что же Кнуд тебе сказал? — спросил конунг. — Говори, не бойся, тебе ничего не будет, обещаю. Говори, я приказываю. Ну?

— Дак, хозяин, чего он сказал, — слабым голосом начал тот. — Знамо дело, чего. Говорил, што будто, это самое, ну… видал он тебя с… с дочкой, и… это… — голос Атли, и без того тихий, сошел на нет. Он съежился под взглядом конунга, будто этот взгляд, касаясь кожи, причинял физическую боль.

— Договаривай, — велел конунг. — Где он нас видел?

— В сарае, сказывал.

— Ну и? Чего мы там делали?

— Ну, это… будто вы… будто ты… ох, боги… да ты сам знаешь, хозяин.

— Нет. Не знаю, — выговорил конунг. Он стоял, не шевелясь, пальцы обхватили пояс. — Я этого не знаю. Да и зачем? Похоже, здесь есть полно народу, что лучше меня знают, где я был и чего делал. Ну, если вы знаете, так имейте смелость сказать. Так что же, по-твоему, я в этом сарае делал, Атли?

— Да я чего ж… это ж не я, это ж Кнуд, штоб ему…

— Значит, Кнуд виноват, да? Ну, а ты?

— Я? А чего — я? Я же ничего…

— Ничего, говоришь? Конечно, ничего. Ты только языком треплешь, да? Сплетни грязные разносишь. Конечно, ты ничего. Ты только звонишь на весь поселок, у своего конунга за спиной, а так ничего. Это все Кнуд, так? Ты-то ни при чем.

Атли повалился на колени.

— Прости, хозяин! — вскрикнул он. — Прости! Лешие попутали! Я не хотел! — он сунулся конунгу в ноги, норовя поцеловать сапоги.

— Свинья повсюду грязь найдет, — угрюмо буркнул Сигурд. Поворотившись к Старому Бьорну, процедил:

— Ну, спасибо, родич. Уважил, век тебе не позабуду.

Старый Бьорн только плюнул и махнул рукой. Атли все ползал у конуга в ногах. Бьорн дернул его за шиворот, заставил подняться и толкнул в плечо.

— Ступай отсель, — приказал старик. — Ступай, не мельтешись, тошно от тебя!

Тот отступил, трясясь и всхлипывая, и вытер рукавом нос.

— Ступай! — прикрикнул Бьорн, и Атли кинулся бежать. Поднялся шум, кто-то засвистел, кто-то что-то издевательски крикнул. Атли добежал до двери и выскочил наружу.

— Да, — выговорил конунг. — Похоже, Кнуд даже из могилы норовит меня достать.

Он скрестил руки на груди. На губах мелькнула горькая усмешка.

— Есть еще свидетели? — негромко молвил он. За общим шумом только Сигурд разобрал его слова.

— Тихо! — крикнул Сигурд. — А ну, тихо!

Подождав, покуда все усядутся, Сигурд спросил:

— Ну, што? Будут еще свидетели, или так обойдемся?

Тишина. Кто-то усмехнулся. Сигурд поднял бровь, улыбка появилась — и пропала на губах.

— И то правильно, — сказал он. — Чего не было, тому и свидетелей быть не может.

— Не будь так уверен, родич, — Видар встал и подбоченился. — Я бы на твоем месте не зарекался.

— Это от чего же? — сдержанно осведомился ярл.

— Да от всего, — Видар повел плечами. — От всего, что было, и чего не было. Потому как много есть всего, о чем ты и понятия не имеешь.

— Не имею, говоришь? — Сигурд покивал. — Да нет, сдается мне, што как раз имею. Да и понятия тут большого не надобно, племяш. Знаю я, чего ты добиваешься, и все то знают.

— Все? — Видар вышел на свободное пространство. — Все — это кто? Ты, родич, за всех не отвечай. Отвечай лучше за себя.

— Надо будет — отвечу, — Сигурд выпрямился. Огонь от ламп блеснул в его зрачках. — Не боись, отвечу в лучшем виде, да только не перед тобой. Молод ты еще, старших к ответу призывать. Молоко утри сперва да бороду отрасти, тогда и требуй с нас ответа… племянничек.

— Ах, я и забыл! — воскликнул Видар. — Действительно! Я уже просил прощения за то, что родился позже вас, да, видно, вы меня за это так и не простили. Ну, что же, нет — так нет. Значит, хватит слов, перейдем прямо к делу. Ты вот говорил, будто нет свидетелей, — Видар повернул к Сигурду лицо. Улыбка на нем казалась вырезанной в камне, в серых глазах появился льдистый блеск.

— А што, у тебя они есть? — отозвался Сигурд. — Ну, тащи сюда, с твоими тоже разберемся.

Видар обернулся к своим сторонникам и кивнул. Со скамьи поднялся высокий русый парень, вышел вперед, насупился… Сигурд обозрел его с головы до ног.

— Это ты, што ль, свидетель? — спросил Сигурд.

— Я. Чего, не гожусь? — парень не отвел взгляда.

— Так ты, стало быть, сам все видел?

— Видел. Еще как!

Среди приятелей Видара раздались смешки.

— Веселиться после будете, — сказал им Сигурд. Добавил, обращаясь к парню:

— Ты из рода Серого Копья, верно?

— Точно так.

— Род старинный, уважаемый. Опозорить не боишься, нет?

Парень и вовсе потемнел лицом. Покосился на Видара, но тот молчал.

— Поди сюда, — велел Сигурд. Парень подошел.

— Што же, — сказал Сигурд. — Вот, родичи, Видар решил представить нам свидетеля. Все вы его знаете. Это Гуннар Серое Копье, Торвальдов младший сын. Клянись говорить правду, Гуннар.

— Клянусь, — сказал тот.

— Клянись, как положено. Чай, перед всем кланом отвечаешь.

Юноша облизал губы.

— Клянусь говорить правду, — выговорил он. — А если буду врать, пускай меня покарают всевидящие боги.

— Так-то лучше, — хмуро молвил Сигурд. — Ну, рассказывай, Гуннар. Говори, чего ты видел.

— Я видел… — снова быстрый взгляд на Видара. Тот кивнул.

— Я видел конунга с дочерью, — продолжил Гуннар. — Ну, в смысле, со старшей. Они… они зашли в сарай и… ну, понимаете… — он сделал жест ладонями, соединив их вместе. — Были сумерки, но я их разглядел. Я почти у двери стоял, но они заняты были, меня и не заметили. А после конунг дверь захлопнул, и все.

Повисло мертвое молчание. Сигурд поглядел на конунга. Лицо того стало таким белым, точно из него вытекла вся кровь. Аса обхватила голову руками, Улла сидела прямая, бледная, и смотрела в пол. Повернувшись к свидетелю, Сигурд произнес:

— Когда ты их видал?

— Прошлой осенью еще, после Праздника Урожая, как снег выпал.

— Тогда же и Видару сказал?

— Ну, не сразу. Я ведь… я потом еще раз их встретил, — Гуннар опустил голову. — Я сперва вообще никому говорить не хотел. Все надеялся, может, привиделось. Ну, а как во второй раз их увидал, так и рассказал. Ведь это все-таки его семья, Видара, имеет право знать. Но я больше никому, даю слово! Я языка не распускал, я ж не Кнуд.

— Так, стало быть, видал ты их? — спросил Сигурд. Гуннар отвернулся.

— Видел, — неохотно буркнул он. — Лучше бы ослепнуть, чем такое увидать.

— А ты, часом, пьян не был, а, парень? А то, сам знаешь, с пьяных глаз чего не привидится.

Гуннар выпрямился.

— Коли я был бы пьяный, — с достоинством ответил он, — я так бы и сказал. У меня нету охоты ерунду выдумывать. К тому же, я поклялся богами, а я богов боюсь. Ты чего ж, считаешь, если я молодой, так у меня и чести нету? Не меньше, чем у тебя, Сигурд Ярл!

— Я на твою честь не покушаюсь, парень. Мне правду надо знать.

— А я тебе и говорю. Иль ты намекаешь, что я вру?

— Не ерепенься. Я тебе это разве сказал? Нет. Вот то-то и оно. Остынь, никто тут за вруна тебя не держит. Но ты можешь ошибаться. Разве нет?

— Хотелось бы, — юноша избегал смотреть по сторонам. — Вот только надежда больно слабая.

— Хорошо, — выговорил Сигурд. — Давай разберемся. Ты сказывал, темно уж было? В первый-то раз?

— Не так, чтоб совсем темно, сумерки. И в первый раз, и во второй. Во второй я мало видел, только волосы ее, да слыхал, чего она говорила.

— Ты их вдвоем видал? Вдвоем они в сарай зашли? Ну, как оно все было-то?

— Сначала я увидел конунга. Он шел эдак быстро, плащом накрылся. Я еще тогда подумал…

— Постой, постой, — перебил Сигурд. — Коли он плащом накрылся, как ты мог его узнать?

— Я не слепой, — юноша блеснул сердитыми глазами. — Я потом и голос его слышал, они ведь разговаривали.

— Но лица ты не разглядел, так?

— Нет. Но волосы видел, да и походка, повадки все… Я Видару уж говорил. Он тоже сперва верить не хотел, чуть не убил меня! Но я видел то, что видел. За свои слова ручаюсь, перед кем хочешь повторю. — Гуннар покосился на конунга — и тут же отвел взгляд.

— Ладно. А дочку его ты видал?

— Она в сарае ждала. Засмеялась, когда он туда зашел.

— Ты видел ее, Гуннар?

— Не то, чтоб видел, она к дверям не подходила. Лица я не видал, видел только, что высокая, и волосы ее, светлые да длинные, и еще… — Гуннар опустил глаза и покраснел.

— Што? Говори, сынок, не бойся.

— Я и не боюсь, просто не знаю, как перед людьми такое и сказать… совестно.

— Говори, как есть. Так што же, стало быть, ты ее по голосу только и узнал?

— Не по голосу. Она все больше шептала… так, знаешь, со страстью будто. Лица ее я не видел, врать не стану. Да только… на что мне было ее лицо, когда и без того по ее словам… Понимаете, она… она сказала… — юноша снова замолчал.

— Так што ж она сказала?

— Эх, да не могу я повторить, люди тут!

— Но ведь ты Видару сказал?

— Так то Видар.

— Ты свидетель, Гуннар, — промолвил Сигурд. — Ты обязан говорить. Мы тебя сюда насильно не тащили, сам вызвался. Верно, или нет?

Юноша кивнул и до хруста стиснул пальцы.

— Да верно, — буркнул он. — Все верно.

— Так што ж она сказала?

Гуннар помешкал, глядя под ноги.

— Она… она все звала его "папочка", — промолвил он. — Папочка, говорит, папочка, я уж заждалась. Я вся горю, говорит. А потом: ох, папочка, с тобой ни один мужчина не сравнится. Ты самый лучший. Посмотри, говорит, у меня грудь красивая? Правда, красивая? Дотронься, говорит, до меня. Я знаю, тебе нравится… Тьфу, да не могу я! — вдруг вскрикнул юноша, резко отвернувшись.

Дом замер. Была такая тишина, точно все вокруг умерли. Люди сидели, боясь глянуть друг на друга, боясь пошевелиться, точно шевельнись они — и трясина, что сейчас колыхалась под ногами, засосет их в глубину.

— Это неправда, — в тишине сказала Аса. — Это же неправда… зачем… зачем же ты врешь… О, боги, зачем же он так врет?! Это неправда, неправда, неправда!

Ее вопль вонзился людям в уши — и они вдруг как взбесились, заорали и вскочили с мест.

— Тихо! — рявкнул Сигурд, но крик стоял такой, что он сам себя не услышал.

Сигурд повернулся к конунгу.

— Это што ж такое? — спросил Сигурд. За страшным шумом конунг, конечно, не расслышал слов. Однако конунг его понял, потому что вдруг закрыл глаза.

Толпа орала. Некоторые подбежали прямо к очагу. Сигурд сделал знак дружине, и воины оттеснили самых яростных, встали перед очагом, сомкнувшись плечом к плечу.

— Божий Суд! — вдруг взвизгнул кто-то — и, подхватив, толпа заревела, как прибой:

— Божий Суд! Божий Суд!!!

От их крика, казалось, вот-вот рухнут стены. Отодвинув воинов, конунг вышел вперед и поднял руку. Он стоял и ждал. И, словно повинуясь его воле, ураган начал затихать. Кулаки разжались, в глазах появилось осмысленное выражение, люди стали возвращаться на места. Постепенно успокоились, расселись на лавки и шкуры на полу.

На ногах остался только Видар. Конунг встретился с ним взглядом. В глазах у Видара мерцала ненависть.

— Божий Суд, говорите? — выговорил конунг. — Что же, Божий Суд — это хорошо. Если клан того захочет, я и это решение приму, мне нечего бояться.

Аса застонала и спрятала лицо в ладонях.

— Ну, а ты? — молвил конунг, поворотившись к Гуннару. Тот насупился, посмотрел на Сигурда, словно искал его поддержки.

— А ты? — снова выговорил конунг.

— Чего — я? — буркнул юноша.

— Ты тоже готов? — на виске у конунга набухла жила. — Ты пойдешь на Божий Суд, чтобы свою правду доказать? Ты же меня в смертном грехе сейчас обвинил, ты это понимаешь?

— А чего — я? Чего — я?! Я-то при чем? Я только сказал, чего знаю!

— Ах, знаешь? — выговорил конунг. От звука его голоса все оцепенели. — Ах, ты знаешь? Ну, тогда ты Божьего Суда не испугаешься. Тогда тебе и раскаленное железо не страшно! Тот, кто прав, и пытки выдержит!

Гуннар побледнел и пробормотал:

— Какие… какие еще пытки. Да пошли вы все, хренова семейка… сношайтесь хоть с лошадьми, я здесь ни при чем.

Конунг бросился на Гуннара, схватил за горло и швырнул на землю, как щенка. Тот закричал. Конунг прижал юношу к полу и принялся душить.

— Подонок! Трус! Думал, легко в конунга плевать? Ну, признавайся, что ты врешь! Признавайся, гаденыш! Я тебя убью, признавайся!

Сигурд схватил конунга за плечо.

— Хватит! — крикнул он. — Слышишь, ай нет? Отпусти его немедля!

Дернув, ярл оторвал конунга от жертвы. Конунг повернул к Сигурду перекошенное яростью лицо.

— Оставь его, — твердо молвил Сигурд. — Не позорься, брат, люди смотрят. Отпусти.

Гуннар задыхался, глаза округлились и словно побелели. Конунг отдернул руки. Вскочил. Сигурд помог юноше подняться.

— Иди, сынок, иди покудова, — Сигурд поттолкнул юношу к дружинникам. Кашляя, дежась за горло, тот побрел прочь.

— Ты прав, — промолвил конунг, — он того не стоит. И так ясно, кто его подначил! — конунг кивнул на сына, отвернулся и промолвил:

— Ну, что, родичи? Кто еще какие вины за мною знает? Кто из вас еще в каких грехах желает конунга обвинить? Смелей! Давайте, выходите, и свидетелей приводите с собой. Какие еще за мной преступленья водятся? Может, кто видел, как я человечину ел? Может, предал кого из вас? Украл чего-то у кого-нибудь? А? Ну?! Давайте, выходите! У нас тут нынче травля на конунгов объявлена, не упустите шанс!

Тишина. Конунг подождал — и произнес:

— Что? Никого нету? Странно. Ну, что же… Так каково решенье ваше будет, родичи? Что клан решит? Что с конунгом со своим делать собираетесь?

И опять — молчание. По рядам, как ветер по листве, шелестел тихий шепот. Конунг ждал. У него было усталое, потемневшее лицо, он словно состарился в единый миг едва не на десяток лет.

Раздвинув людей, вперед вышел Старый Бьорн. Откашлявшись, сказал:

— Ладно. Коли нихто говорить не осмеливается, так я скажу, — старик поглядел на Сигурда. На конунга. Произнес:

— Я это, вот што. Ты, Торгрим, не серчай, мы ж не для того это затеяли, штоб тебя опозорить иль свалить. Што ты на нас в обиде, мы понимаем, да токмо и ты, родич, нас пойми, ведь это уже не шутки. Мы ж мыслей-то не читаем, — старик скользнул глазами по Брану и по Улле. — Мы ж не колдуны, не ясновидящие. Ты вон говоришь, што тебя облыжно обвиняют. Ну, а свидетель сказал, што это правда. И сын твой, опять же, то же самое твердит. Откуда же нам знать, хто тут врет? Дело-то серьезное больно, родич, хошь, не хошь, а разобраться надобно, разговорами не отделаешься. Как давеча ясновидящая сказала, боги — они меж нами ходят, видят все! Не в обиду тебе: а ну, как это правда? Вот, опять же, и Гуннар… Рази ж боги станут грех такой терпеть? Уж не знаю, как кому, а мне об этом и помыслить боязно. На весь клан их гнев ляжет, — старик развел руками и замолчал.

— Эх, родич, — ответил конунг. — Уж от кого, а от тебя я не ожидал… такого.

— Да ты пойми! — воскликнул Старый Бьорн. — Я не супротив тебя! Просто… мы правду должны выяснить. Коль ты прав — оно и тебе лучше будет, и дочери твоей, и всему нашему роду. Коль то, што говорят про вас, вранье — так пускай все об том узнают, имя наше и очистится.

— И для этого вам необходимо нас пытать? — конунг поднял голову. — Да? Что ж, хорошее решение. Я все, что хочешь, мог предполагать, но вот, что до такого доживу, что такую награду получу от вас, родичи… — он скрипнул зубами. — Значит, Божий Суд вам нужен? Это то, что вас успокоит: пытать нас с дочкой? Ну, меня — ладно. Я взрослый мужик и воин, как-нибудь переживу. Но ее… — его голос пресекся. Брови дрогнули, а лицо приобрело такое выражение, точно он испытывал острую боль. — Ее… ее-то за что? Только лишь из-за этих наговоров? Ох, родичи… Вам ее не жалко? Иль красота глаза мозолит, надо изуродовать? Что же, и ее на Суд потащите, да?!

Словно через силу, конунг оторвал от дочери взгляд и повернулся к Старому Бьорну.

— А ты, старик, спать после этого спокойно сможешь? Сон-то не уйдет?

— А от тебя он ушел?! — воскликнул Видар, и конунг осекся. Видар вышел к очагу.

— А от тебя он ушел? — промолвил юноша. — Ты когда младшую лупил, о чем думал? Гляди на нее! Гляди теперь! Когда у нее из-за тебя выкидыш случился — ты, небось, не маялся, ночь спокойно спал! А теперь задели твою суку, так ты и…

— Довольно, — сказал Сигурд, но Видара этим было не унять:

— Как на тебя насели, ты и хвост поджал! Изворачиваешься? Нет, шалишь! Боги все видят, от богов не скроешься, в глаза пыль не пустишь, не запугаешь! Они не такие дураки, как мы!

— Довольно, Видар! — Сигурд повысил голос. — Здесь не балаган!

Видар принужденно усмехнулся. Сощурился, словно пытался спрятать пламя, дрожавшее в глазах:

— Нет? Ну, надо же. Я смотрю, вы с этим крепко спелись. Ты за него горой, а, родич? И неважно, что он сделает.

— Молод еще, чтоб нас судить, — отрезал Сигурд. — Ты и на свет не народился, когда мы с твоим отцом кровь проливали. Уж это чего-нибудь да стоит, как по-твоему?

— Прикажете вам в ножки поклониться? — ответил Видар. — Или опять прощенья попросить за то, что родился позже вас? Или это дает право таким, как он, трахаться с собственными дочерьми?

— Ах ты, сученыш! — конунг бросился вперед. — Да я тебя своими руками…

Сигурд не позволил им сцепиться, перехватил конунга и в ухо рявкнул:

— Хватит, не позорьтесь! Люди на вас смотрят!

— Да пускай хоть обосрутся! — крикнул Видар. — Он от этого святей не сделается! И его сука — тоже! Шкуру с них содрать, с обоих, вот чего надо сделать!

— Я сейчас с тебя сдеру, гаденыш! — зарычал конунг, высвобождая руки.

Сигурд схватил его за плечи. Конунг порывался к сыну, трое воинов помогли его сдержать. Аса плакала в углу, заслонясь руками. Улла сидела, будто каменная, глаза, потемнев, широко раскрылись.

— Да не держите его, — посоветовал Видар. — Он же трус, ничего он мне не сделает. Отпустите, пускай идет!

— Трус, говоришь? — конунг перестал вырываться. — Я трус, да? Ну, а ты? Ты от великой смелости лжесвидетелей приволок, чтобы собственного отца в кровосмешении обвинять? Это ты от смелости меня за глаза грязью поливаешь? Сестру насмерть замучить готов! Смельчак! Если ты такой смелый, ты Божьего Суда не побоишься. Коли ты прав, коль все это правда, чего ты тут брехал — так почему бы тебе это не доказать? Давай, мы и тебе Божий Суд устроим. Ну, чего ж ты замолчал, смельчак? Иль кишка тонка?

Тишина.

Видар огляделся. Губы раздвинулись в улыбке, похожей на оскал, глаза стали черными, а щеки побелели.

— Хотите меня испытать? — промолвил он. — Пожалуйста, я готов. Сейчас желаете? Давайте! Разводите костер, железо тащите. Ну? Живо, чего застыли? Я Божьего Суда не боюсь! Пускай тот, кто врет, боится, а мне страшиться нечего. Я правду говорю! Хотите проверить? Проверяйте! Я перед богами чист, о пощаде молить не буду, и унижаться перед вами тоже не буду. Лучше сдохну. Хотите меня проверить — давайте. Поглядим, кто первый испугается. Чего ж молчите? Вы же, кажется, хотели мне устроить Божий Суд? Так давайте. И вас заодно, — он ткнул пальцем в конунга, — вас тоже испытаем. Клево будет, всему этому быдлу понравится!

— От еще белая горячка! — воскликнул Старый Бьорн. — Утихни ты! Неча людей-то чехвостить, они перед тобой ни в чем не провинилися!

Видар презрительно усмехнулся, сказал, обращаясь к конунгу:

— Чего, испугался? Я так и знал. Чего от тебя еще ждать! Я же сказал вам, что он трус! Ваш конунг трус! Глядите на него! Видят боги, мне стыдно, что у меня такой отец.

— А мне стыдно, что ты мой сын, — конунг убрал от себя Сигурдовы руки. — Ты говоришь, я трус? Нет, это не так. И если клан решит, я пойду на Божий Суд. Только знайте все: мою дочь я вам тронуть не позволю. Меня можете пытать, ее не троньте. Она ничего не сделала, она тут ни при чем. Она чиста. Я никогда… никогда с грязными помыслами ее не коснулся, клянусь, боги знают. Если желаете, проверьте меня. Вот он я, перед вами, делайте со мной, чего хотите, я разрешаю.

— А я вот — нет, — сказал Сигурд. — А я не разрешаю.

Пройдясь перед очагом, он обвел толпу глазами:

— Здесь все так пекутся об устоях, што об устоях-то и позабыли. Говорил я уже некоторым, но вам повторю: отродясь такого не бывало, штоб конунга пытать. Вот вы гнева божьего боитесь — а, по-вашему, божий гнев на нас не ляжет, коли мы законы предков порушим? Конунга пытать захотели? У нас тут што, волчья стая?! Как псы, рычите — скоро и в голос завоете?! Законы предков — это все, чем мы живы, благодаря законам в зверей еще не обратились. Так што ж, вы их теперь порушите? Нет, как хотите, родичи, а я вам этого позволить не могу. И не в Торгриме тут дело, не в том, што он мне родня. Не в том, што мне его жалко, хотя, сознаюсь, это так. Мне его жалко, врать не стану. Но только — клан мне тоже жалко. Клан важней всего. Штобы клан сохранить, мы должны блюсти законы. А законы говорят: никогда такого не бывало, штобы конунга пытать. Не бывало — и не будет, покуда я жив. Я, Сигурд Ярл, вам это говорю. Вы меня знаете. Я перед родом честен, перед богами чист, и впредь хочу таким остаться. Это все. Я свое сказал, родичи. За вами слово.

Дом замер. Потом вдалеке, где-то у двери, родился тихий ропот и, разрастаясь, пронесся по толпе. Головы повернулись. Закивали подбородки. Расширились глаза.

С лавки поднялся старик, высокий, сгорбленный и седой.

— Што же, — молвил он. — Сигурд дело говорит, законы нарушать нельзя. Предки разгневаются, боги разгневаются. Негоже так-то. Значит, выход у нас один: пускай вещунья всё рассудит. Дадим богам решить. Верно я говорю, родичи?

— Верно! — закричала толпа. — Пусть ясновидящая рассудит! Пусть боги вмешаются! Ясновидящая! Дайте ясновидящей сказать!

Сигурд обернулся к Улле. Она стиснула ладони, натянулась, как струна.

— Не надо, — прошептал Бран, поймав взгляд Сигурда. Тот лишь покачал головой.

Улла встала, и платок соскользнул на землю. Темное платье, перехваченное поясом, делало совсем хрупкой ее тонкую фигурку. Она вышла к очагу. Все молчали и смотрели на нее, а она смотрела в пламя. Потом вздрогнула, глаза расширились, словно она увидала нечто там, внутри, за движением огня. Что-то прошептав, она подняла голову. Огромные, остановившиеся, черные глаза коснулись Сигурда, и Улла улыбнулась.

— Спи, дядечка, — промолвила она. — Я тебя очень-очень люблю. Ты отдохни… отдохни.

— Доченька, што…

Улла отвернулась. Склонилась к очагу, протянула руки, будто хотела приласкать танцующее пламя.

— Спите, милые мои, — ладони ясновидящей погладили воздух. — Все будет хорошо, все кончилось. Уже все кончилось. Спите… и не бойтесь. Я пойду, а вы отдохните, — ясновидящая выпрямилась, губы улыбались. Она прошла мимо воинов, словно вдоль каменной ограды. Приблизилась к конунгу — и вдруг остановилась. Дернулась, будто от удара.

— Не бей меня, — прошептала Улла. — Отец, пожалуйста, не бей… я не… я не хотела, чтобы это так… — она заплакала. Конунг протянул к ней руку, и она отпрянула.

— Ай! — взвизгнула она, и Бран вскочил. — Не надо! Не надо, больно!

Она, как слепая, рванулась в сторону, споткнулась о камни возле очага. Если бы Видар ее не подхватил, она упала бы в огонь.

— Тише, сестра, он тебя не тронет, — Видар убрал ей волосы с лица. Улла замерла. Глаза делались все больше… больше… Видар выпустил ее.

— Ты чего, сестра? — пробормотал он.

Улла завизжала и попятилась назад. На лице остались одни глаза. Она пятилась, вскинув руки, и визжала, и визжала… Будто вместо брата она увидела чудовище. Будто кто-то ее смертельно напугал: там, в недоступном другим людям мире.

Видар остолбенел, разинув рот. Улла все кричала. Отступив еще на шаг, она споткнулась и навзничь повалилась на пол. Бран подбежал, упал на колени и прижал девушку к себе. Она стала вырываться, но он не отпускал. Улла вдруг затихла, уткнулась Брану в грудь. Она тихо, безостановочно стонала, и тело дергалось. Бран обнял ее. Он молчал, и все вокруг молчали.

Конунг первым нарушил тишину.

— Что… что все это значит? — спросил он. — Что это значит?

Бран крепче обнял Уллу, заслонив от конунга плечом.

— Ты это, отпусти ее, парень, — промолвил Старый Бьорн. — Мы еще не кончили. Пущай она тово, договорит, значит.

— Хватит, — сказал Сигурд. — Оставьте вы девчонку, не мучайте, ей и без того досталось.

— Э-э, нет! — конунг шагнул вперед, и Бран выхватил кинжал. Припал к земле, словно животное, готовое к прыжку.

— Ты к ней не подойдешь! — вскрикнул Бран. — Никто не подойдет! Ясно вам? Сволочи! Оставьте ее в покое! Троньте ее — и я вас уничтожу! Скоты! Вот вам, получайте!!!

Он выбросил вперед ладонь. Пламя в очаге загудело и стало разрастаться, стало подниматься под самую крышу. Воздух задрожал, и стены застонали. Поднялся крик, люди бросились врассыпную от очага. Растолкав бегущих, Сигурд пробрался к Брану, сел перед ним и взял за вытянутую руку.

— Бран! Бран, сынок! Не надо, ее никто не тронет, перестань. Успокойся же, сынок, ты што?

Бран дернулся, увидев Сигурда. Глаза расширились, и он начал озираться. Вынув из его руки кинжал, Сигурд вернул оружие в ножны.

— Успокойся, сынок, никто ничего вам не сделает. Бери ее. Ступай. Слышишь?

Сигурд помог ему подняться, поднял Уллу. Вокруг стало тихо. Пламя в очаге лениво лизало малиновые угли.

— Оставьте ее, — громко молвил Сигурд. — Будьте людьми, право слово. Вы што, а? А ну, дайте дорогу! — прикрикнул он, и люди расступились.

— Иди, сынок, — сказал ярл Брану. — Мы уж сами тут договорим, а вы ступайте.

Сигурд подтолкнул Брана в плечо. Обняв Уллу, тот повел ее к порогу.

Глава 13

Видар уехал из поселка, едва рассвело.

Ветер успокоился, и метель прекратилась. Солнце еще не поднялось, воздух стал синим и прозрачным.

Они собирались шумно, не таясь: Видар и десяток его друзей. Слуги тащили сумки, попоны и провизию, седлали лошадей. Горяча вороного скакуна, Видар делал вид, что хочет передавить приятелей лошадью. Бран стоял на крыльце и наблюдал за ними.

Видар его заметил, подскакал к порогу и осадил коня, подняв тучу снежной пыли.

— Привет, колдун, — промолвил Видар.

— Привет, — ответил Бран.

— Как там сестра? — Видар наклонился в седле. Вороной жеребец, грызя уздечку, нетерпеливо перебирал копытами.

— Все так же, — ответил Бран.

— Она тебе вчера, часом, не сказала, чего это она так испугалась?

— Она не разговаривает, Видар, — отозвался Бран. — Ни со мной, ни с кем-нибудь другим. Не делай вид, что тебе это неизвестно.

— Ладно, не злись, это я так, на всякий случай. Ну, бывай, колдун, береги ее. Вернусь — проверю, — Видар усмехнулся.

— Мог бы этого не говорить. Не смешно.

— Ладно, ладно, шучу. Здорово ты, кстати, вчера их шуганул. Вот бы мне так уметь, эх! Жалко только, что остановился. Спалил бы дотла это змеиное гнездо — я бы тебе прямо в ножки поклонился.

— Возьми да спали, что тебе мешает?

— Может, и спалю, когда случай подвернется. Прощай, колдун, счастливо оставаться.

— Надолго уезжаешь?

— А хер его знает. Поедем, поохотимся на границе, — Видар подмигнул, — дня через три вернемся. Надоело тут сидеть, тошнит меня от этого места. Хочешь с нами?

— Не хочу.

— Ну, сиди, высиживай, колдун. Глядишь, чего и высидишь.

— Тебе первому доложу, обещаю.

Губы Видара двинулись в усмешке, он пришпорил жеребца. Скакун сделал огромный прыжок, Видар пригнулся в седле, и конь понес его через двор.

Миг — и он исчез за сараями. Приятели с гиканьем ринулись за ним, раскидав публику и слуг. Им вослед полетели брань, хохот и проклятия.

Бран вернулся в дом. Сев в углу, стал наблюдать за Уллой. Она опять работала со служанками. Уже засветло была на ногах, исчезла из сарая так, что Бран и не заметил, пришлось ее искать. А когда нашел, он увидал, что все по-старому.

Служанки стали собирать на стол. Пришел конунг, чуть позже Аса, потом остальные. Сели есть в молчании. Бран к ним не присоединился, ему не хотелось с ними разговаривать, да и есть тоже не хотелось.

Через час все разошлись, остались лишь рабы — да Улла. Проходя мимо Брана, конунг замедлил шаг, казалось, хотел что-то сказать, но передумал. Вышел за порог. Бран посмотрел на Уллу. Она была занята, и не поворачивала головы.

Ближе к полудню появился Эйвинд. Подойдя, сел на лавку возле Брана.

— Ты опять здесь? — промолвил он.

— Да.

— Идем к нам.

Бран покачал склоненной головой.

— Отец тебя зовет, — сказал Эйвинд. — Не велел без тебя возвращаться.

Тишина.

— Так ты ей все равно не поможешь. Что толку здесь сидеть, скажи на милость? Идем со мной. С Уллой ничего не случится.

— Я не могу, — ответил Бран.

— Почему не можешь?

— Ее оставить не могу.

— Ей никто ничего не сделает. Тем, что тут сидишь, ты ей не помогаешь.

— Но я должен… должен ей помочь. Должен что-то сделать. Пойми, я должен…

— Пока что ты, того и гляди, сойдешь с ума, — сказал Эйвинд. — По-моему, все к тому и движется. Этим ты ей точно не поможешь. Послушай, я хочу, чтоб ты сейчас пошел со мной. Отец тебя ждет.

— Зачем?

— Не знаю, не сказал. Видно, ему надо с тобой поговорить.

— О чем?

— Говорю же, не знаю. Идем, а? Я ведь не отстану. Охота три часа уговоры слушать?

Бран посмотрел на Уллу. Она не обернулась.

— Идем, — промолвил Бран.

У Сигурда он оставался целый день. Ни о чем особом Сигурд с ним не говорил: видно, ярл просто хотел выманить Брана из конунгова дома, Сигурду просто было его жаль. Сигурд хотел, чтобы он отвлекся. Бран это очень быстро понял, но сопротивляться не доставало сил.

Он вернулся в сарай уже ночью, сел возле очага. Улла лежала, завернувшись в одеяло. Бран смотрел, как мерно вздымается ее грудь. Губы приоткрылись, короткие волосы упали на лицо. Бран протянул руку. Ему так хотелось ее коснуться… но он заставил себя убрать ладонь.

Ссутулившись, он уставился на мерцающие угли. Надо принести хворосту, пришла мысль. Он опустил голову на согнутые колени. У ног потрескивал костер. Кажется, я не запер дверь. Здесь холодно… и костер сейчас потухнет. Надо встать. Надо встать… а то замерзнем…

Дверь распахнулась, стукнувшись о стену, слабый ветер зашуршал соломой. Бран вздохнул и поднялся, подошел к порогу, выглянул наружу.

Было пусто и тихо. Луна смотрела ему в лицо. Ветер нежно коснулся лба, слегка взъерошил волосы, Бран ощутил студеное дыхание мороза.

Пред глазами была спящая равнина, снежный лог в черном ущелье стен. Он выпустил дверь и перешагнул порог. Куда я иду? Я и сам не знаю, куда я…

Нет. Знаю. Потому что здесь…

Следы. Цепочка следов протянулась от двери, каждый шаг — как маленький провал на снежной целине. Бран коснулся выемки ладонью. Прикосновенье было ледяным, снежинки быстро растаяли на коже. Он поднял голову. Лик луны насмешливо и с интересом заглянул ему в лицо.

Закрыв дверь, он пошел по следу, миновал двор. Он никого не встретил. Собаки молчали, единственный звук, который слышал Бран — скрип снега под ногами.

Следы привели к жилому дому. Он вырос впереди, словно гора, черный и огромный. Бран подошел к крыльцу. Луна светила так ярко — будто костер, Бран видел каждую трещину, каждый сучок, каждый заусенец на дереве. Он провел рукою по бревну, но ощутил лишь холод, один лишь холод — и больше ничего.

Следы исчезали у порога. Надо зайти. Но Бран все стоял, все медлил. Дверь впереди темнела, как закрытый рот. Дом притаился и ждал. Двускатная крыша была похожа на острый хребет, на спину хищника: того и гляди, зашевелятся тугие мускулы, и дом прыгнет, точно зверь.

Бран поднялся на крыльцо. Дернув дверь, вошел.

Внутри все спали. Бран очутился в полной темноте, услышал мерное дыхание и чей-то храп. Воздух был спертый и тяжелый, в очаге сонно вспыхивали угли.

(…что я здесь делаю…)

Бран двинулся по проходу. Вокруг на нарах дышали люди. Бран подошел к очагу. От углей тянулось ленивое тепло.

(Бран…)

Он обернулся. Темнота. Он был закутан в темноту, как в саван. Хотелось лечь… свернуться возле очага… наконец согреться — и уснуть… и ничего больше не слышать.

(Бран!)

Он снова обернулся. Увидел плошку на столе. Огонек дрожал, едва разгоняя тьму, чертил вокруг себя островок оранжевого света. Чьи-то большие ладони замерли в светлой полосе.

— Кто ты? — спросил Бран. Огонек метнулся, из тьмы выдвинулось бородатое лицо.

— Харалд… — разочаровано промолвил Бран. — Значит, я сплю.

(Уйти бы тебе, сынок…)

— Почему ты мне все время снишься?

(Уйти бы тебе… Уйти бы тебе отсюда!)

— Куда? И зачем? Ведь это только сон.

(Ах, сынок, сынок… ах, сынок…)

Бран увидел, что Харалд укоризненно качает головой.

(Нет, сынок… здесь все не то, чем кажется…)

— Ты мне уже это говорил… раньше.

(Конешно, говорил. Но ты меня не слушал. И до сих пор не слушаешь. Ох, беда, беда…)

— Какая беда, Харалд?

Харалд склонил голову. Крохотное пламя тянулось к потолку, словно солдат, в одиночку борющийся с целым темным войском.

— Какая беда, Харалд? Почему ты здесь? Почему я здесь? Что происходит?

(Ты должен слушать, когда тебе говорят.)

— Я сдержал слово, Харалд. Тот, кто тебя убил, он умер.

(Все не то, чем кажется…)

— Что? Харалд, что…

(Все не то, чем кажется!)

Харалд дунул на огонь.

Наступила тьма.

— Харалд! — позвал Бран. — Харалд!

Ему отозвалось эхо.

— Харалд! — крикнуло оно. Потом — громче:

— Харалд! Харалд!!! ХАРАЛД!!! ПРОСНИСЬ, БРАН!!!

Бран очнулся от собственного крика, сел, дрожа и задыхаясь, начал озираться…

Но он увидел только тьму. Он сидел на земле, тело было деревянным. Он водил вокруг широко открытыми глазами — и видел только тьму.

Он встал. Повернулся в одну сторону, потом — в другую. Только тьма. Мерное дыхание. У его ног вспыхивали угли. Неподалеку кто-то забормотал во сне. Бран шагнул вперед, и руки уперлись в твердое.

Это… но ведь это…

Столб опоры, какие бывают в домах. Значит, я все-таки…

Я в доме?

— Как темно, — Бран сел возле очага. Его колотил озноб. Наверно, я и вправду спятил. Лунатить начинаю…

На лавке поодаль кто-то захрапел. Бран вздрогнул, усмехнулся, потер заледеневшие ладони. Дыханье очага окутало теплом, и не хотелось шевелиться. Он сомкнул веки.

Дверь отворилась.

Ночь по-воровски прокралась в дом, разворошила на полу солому, холодом повеяла в лицо. Бран открыл глаза.

Свет стелился от порога. Луна заглядывала в дверь. Вытянув бледные лучи, трогала предметы. Отражалась в медных лампах, будто в зеркалах, любовалась на себя — и не могла налюбоваться.

Бран поднялся и подошел к двери. Луна висела прямо над ним, Бран видел ее яркую улыбку. За дверью стояла сияющая ночь. Серебряный снег, а сверху бархатное небо. Ни шевеления, ни звука — ничего. Бран взялся за ручку двери, но порыв ветра толкнул его внутрь, и он упал, ударясь о косяк. Дверь грохнула и заскрипела. Пламя в очаге взметнулось, загудело, раздуваясь. Свет луны померк. Темнота стояла у порога, тихая, неслышная, живая, и пристально смотрела в дом. Ее взгляд взъерошил Брану волосы, как испуганному зверю, заставил распахнуться его глаза.

Темнота вздохнула, и дыханье было, словно ветер. Ее мягкие ладони проникли в дом, дотронулись до Брана, коснулись его лица. Ощупали, и он застонал, попытался отодвинуться — но не успел.

Тьма вошла в распахнутую дверь. Ее руки обхватили Брана, она приникла к нему со страстью, как любовница, прошла вокруг него — и сквозь него. Его сердце перестало биться, потому что ее объятья были лед. Она посмотрела на него темными холодными глазами, протекла насквозь, как ручей течет сквозь лес.

И вдруг исчезла.

Бран со стоном втянул воздух. Закашлялся. Опять почувствовал себя, свое сердце, руки и ноги. Завозившись, поднялся на четвереньки. Он едва дышал, волосы стояли дыбом. Из него как будто выкачали кровь, он замерз и обессилел.

Тихий вздох. Бран вскинул голову. У пылающего очага стояла призрачная тень, такая черная — чернее темноты. Она стояла неподвижно, вздымаясь под самый потолок, сливаясь с темнотой спящего дома.

Тьма вдруг заклубилась, ожила, мотая огромной головой. Свет очага вычертил разинутую пасть. Клыки, похожие на лезвия кинжалов. Налитые кровью, яростные кабаньи глаза.

(…черный призрак…)

— Нет. Ты умер. Мы тебя убили! Мы же тебя убили… этого не может быть…

Зверь зарычал. Взмахнул огромной лапой, в глазах блеснул лиловый огонь. Он склонился над кем-то, лежащим на постели. Обнюхал спящего — и облизнулся. Повернув голову, взглянул на Брана. Ему почудилось, что чудовище усмехается.

— Патер ностер, — шепнул Бран — и замолчал. Он позабыл слова молитвы, позабыл все на свете слова. Он смотрел на зверя — а зверь, шумно дыша, смотрел на него.

Короткий рык. Черная морда сунулась вперед, и Бран услышал хруст ломаемых костей. Треск раздираемого мяса. Довольное урчание.

— Нет! — завопил Бран. — Уходи! Убирайся! Ты умер, тебя здесь нет! Тебя нет! Тебя нет! Нет!!!

Бран рухнул ничком на скрещенные руки.

И — все исчезло.

Он очнулся у порога. Лежал, уткнувшись в снег лицом. Светила луна, было очень тихо. Он так замерз, что не чувствовал себя.

Приподнявшись, он начал озираться. Он был, словно зверь, потерявший свою нору: не помнил, кто он, где он, и как сюда попал. Не помнил, как его зовут.

(…Бран…)

Он сел. Сведенными морозом, каменными пальцами смахнул снег с глаз. Где я? Темно… сейчас ночь. Что я здесь…

— Что… я здесь… делаю?

Бран подполз к крыльцу и, задыхаясь, поднялся на колени. Вцепился в перила и встал. Ноги не держали, он их совсем не чувствовал, стоял, шатаясь, как старик.

Дверь хлопнула. Из дома выскочил человек. Воткнулся в Брана диким взглядом. Он был в одной рубахе, босиком. Как был, босой, он прыгнул в снег и помчался по двору.

Цепляясь за перила, Бран взобрался на крыльцо. Ухватился за ручку двери, отворил — и вошел в дом.

Светильники горели, никто, кажется, не спал. Бран привалился к дверному косяку. Услышал громкие голоса, чьи-то вскрики, чей-то плач.

Возле очага, у нар, сгрудился народ. Они стояли, тихо переговариваясь. Потом вдруг кто-то застонал, и это был стон смертельно раненого. Люди смолкли, а Бран остолбенел.

— Доченька, — услышал он. — Доченька… Ох, доченька…

Бран оторвался от стенки, подошел. Люди невнимательно взглядывали на него — и отворачивались. Он протиснулся к постели.

Конунг стоял на коленях, зарывшись лицом в шкуры.

А на постели лежала Аса.

Бран не сразу ее узнал. Ее глаза смотрели в потолок, блеклые, бесцветные: словно вместе с жизнью из них вытекла вся синева. Щеки были, как белила, в которые кто-то намешал свинец, а на лице застыло удивление. Она лежала, закинув за голову руку, другая рука, безвольная, безжизненная, свисала к полу. Конунг прижал ее к губам, и плечи содрогнулись. Он по-звериному полоснул ногтями шкуры. Из горла вырвался хриплый рык.

Бран пошатнулся, его окатило жаром. Он вспомнил все: следы на снегу, Харалда, живую тьму, и призрачного зверя…

— Не может быть, — шепнул он. — Этого не может быть…

— Эх, — сказали рядом. — Может, не может — а поди ж ты. Полон дом народу, а ведь ухитрились же, зарезали девчонку!

— За… резали? — Бран, как лунатик, повернулся к говорившему.

— Ну, да. Да сам погляди, колдун.

Бран поглядел. Увидел кровь у Асы на одежде. Вся грудь ее была в крови. Кровь пропитала покрывало, окрасила пряди золотых волос, и они стали цветом, как сырое мясо.

— Зарезали, кинжалом, видать. По горлу полоснули, — бормотал прежний голос. — Эх, жалко, што ты, колдун, тут не ночевал, глядишь, может, и обошлось бы.

Бран закрыл глаза. Качнувшись, еле удержался на ногах.

— Видар. Его рук дело, — промолвил кто-то.

— Да нету его, уехал он с утра.

— Ну, так што? Приятели евонные остались.

— Может, и уехал он только для отвода глаз? Помяните мое слово, тута он, в поселке.

Бран выбрался из толпы и проплелся к очагу. Почти рухнул на ограждающие камни. Люди продолжали говорить, он слышал голоса, не понимая слов. Они жужжали вокруг, как мухи: ж-жу-у, ж-ж-жу-у-у, слышал Бран — а потом вдруг перестал их слышать. Наклонился вперед. Глаза застлала темнота.

Он упал и потерял сознание.

Глава 14

— Арнор, куда ты чашку задевал?

— Я? Опять я? Не трогал я твою чашку. Это Раннвейг, ее и спрашивай!

Бран открыл глаза. Было темно, рядом, по стене, как солнечный зайчик по льду, метался и прыгал яркий блик.

— Нечего меня обвинять, — сказал сердитый голос Раннвейг. — Чуть что, сразу Раннвейг! Я сама видала, как ты эту чашку туда-сюда таскал!

— Я таскал? Я?!

Бран пошевелился. Он лежал на чем-то мягком, было тепло. Пальцы нащупали ворсистую ткань: одеяло. Опираясь на руки, он сел.

То, что принимал за стену, оказалось занавесом у постели. Свет скользил по нему, колеблясь, переламываясь в складках, а из-за полога доносились голоса.

— Это у тебя память отшибло, — говорила Раннвейг. — Голова дырявая, отродясь ничего не помнишь.

— Молчи, девчонка, — отозвался Арнор.

— Ох, тоже мне, мужик!

— Полно вам, не ссорьтесь, — сказала мать, и они притихли.

Шорох. Стук. Шаги. Звук передвинутой посуды. Шипение, будто что-то выплеснули в очаг. Бран потянулся, и тело отозвалось резкой болью. Морщась, он оглядел себя и увидел, что голый. Кожа на пальцах и ладонях казалась багровой, будто от ожога, и была до странности липкой и жирной, Бран не сразу понял, что это какая-то мазь. Поднеся ладонь к лицу, ощутил смолистый запах.

Полог колыхнулся, и Бран зажмурился от яркого света.

— Очнулся, сынок? — сказала Хелге. Стоя у постели, она держала глиняную плошку, и свет делал совсем прозрачными ее серые глаза. Бран быстро натянул на себя одеяло.

— Болит чего? — Хелге присела на край.

— Не очень, — ответил он — и сморщился. Губы казались деревянными, не слушались, и говорить было больно. Он потянулся к своему лицу, но Хелге остановила его руку.

— Не трогай, — сказала она. — Ты обморозился.

— И сильно? — Бран опять поморщился от боли.

— Сильно, — Хелге опустила светильник на деревянную подставку в изголовье. — Но ничего, это пройдет, только трогать не надо. Ляг, я посмотрю.

Бран смущенно глянул на нее. Она поняла и усмехнулась:

— Не след тебе меня стыдиться. Я двоих сынов, чай, вырастила. Да и ты мне почти как сын. Ложись-ка. Эй, Арнор, поди сюда.

Бран послушался и лег. Хелге стянула одеяло. Полог зашуршал, и появился Арнор.

— О! — воскликнул он. — Привет! Очнулся?

— А то сам не видишь, — сказала мать. — Чем болтать без умолку, поди-ка, воды мне принеси. Поди, поди, болтать после будешь.

Арнор исчез, ворча себе под нос.

— Мне можно зайти? — Раннвейг просунула голову за полог, и Бран вздрогнул.

— А ну-ка, прочь! — рассердилась Хелге. — Это что еще такое?

Раннвейг ойкнула. Глаза округлились, голова исчезла.

— Иди, брату помоги, — велела мать. — Да принеси мне полотенце, только чистое, слышишь, дочка?

— Слышу, — отозвалась Раннвейг. Арнор что-то тихо ей сказал.

— Дурак! — отозвалась та. Арнор прыснул, по проходу простучали быстрые шаги.

— Дурак ты! — от порога сказала Раннвейг. Хлопнула дверь.

— Не обращай внимания, — сказала Хелге. — Они, когда вместе, сроду так.

Ее ладонь коснулась его груди, и Бран невольно дернулся.

— Больно?

— Нет… не очень, — слова давались с трудом, каждое движенье губ отзывалось болью, точно туда вогнали тысячу иголок.

— А говорить-то больно, — заметила Хелге. — Тогда лучше не разговаривай.

— Да нет, я…

— Постой, еще наговоришься. А пока что помолчи.

Арнор принес воды, и Хелге обмыла Брану кожу. Потом снова положила мазь, натерла ею щеки, лоб и губы.

— Ну, вот, — промолвила она. — Теперь ладно. Лежи пока.

— Да я себя нормально чувствую, — пробормотал Бран, снова натягивая одеяло.

— Все равно полежи. И на улицу не выходи. Ты понял?

Бран кивнул. Хелге встала. Арнор с ногами влез на нары.

— Я отлучусь, — сказала Хелге. — Так ты понял, Бран? На улицу не ходи. Коль все ж захочешь встать, Арнор даст тебе одежу. Слышал, Арнор?

— Слышал, мам.

— Я пошла. Вода на столе, в кувшине. Не скучайте тут.

— Где это тебя так угораздило? — спросил Арнор, когда за матерью закрылась дверь. — А?

— Откуда я знаю? — буркнул Бран. — Не помню ничего.

— Асу убили. Слышал?

Бран кивнул.

— Ты у них в доме на полу лежал, — Арнор изучающе смотрел на Брана. Тот отвернулся. — Ночью, когда ее… Ты упал и сознанье потерял. Это помнишь?

— Помню.

— А где до того был, не помнишь?

— Нет. Не помню.

— У тебя морда прям как свекла, — заметил Арнор. — Счастье, что не умер, ты был весь ледяной. Если бы мы тебя не подобрали, ты бы точно…

— Я давно лежу?

— Да так, не очень. С ночи и лежишь. Сейчас смеркаться только начало. Пол-суток будет.

— Арнор.

— А?

— Ты мне вот чего скажи…

— Ну?

— Чем убили Асу?

— Говорят, кинжалом. По горлу полоснули.

— А кинжал нашли?

— Нет, понятное дело! Кто же будет кинжал оставлять, когда в поселке двое ясновидящих! Дураков нету.

Они услыхали, как кто-то вошел в дом.

— Кто это там? — Бран приподнялся на руке. Арнор выглянул наружу.

— Раннвейг, явилась, не запылилась, — Арнор задернул занавес и уселся поудобней. — Знаешь, что в поселке говорят?

— Ну?

— Что это Видар ее, — Арнор понизил голос. — Он же грозился, помнишь? Еще на первой сходке, когда Улла… Да и не только на сходке, он всегда грозился.

— Видар уехал, я сам видел. Я с ним разговаривал. Как он мог ее убить, когда он уехал?

— Подумаешь! Может, он кому-то приказал. Мало, что ли, тут таких, что по одному его слову родную мать зарежут? Это ж Видар!

— Видар, Видар… — из-за полога сказала Раннвейг. — Чего вы всё на Видара. Вас послушать, так Видар — прямо сам Локи, собственной персоной. А он, между прочим, наш родич. Можно зайти-то, Бран?

— Заходи, — сказал Бран.

— Не заходи, — Арнор сделал страшные глаза. — Он тут голый!

— Заходи, заходи, — Бран сел, кутаясь в одеяло. — Ничего я не голый, врет он все.

Раннвейг появилась из-за занавески, шлепнула брата по затылку, и тот заржал.

— Говорила же, что ты дурак, — вымолвила девочка. — Дурак и есть!

Она пробралась к стене. Помолчала, рассматривая Брана.

— Чего, красивый я? — усмехнулся Бран. Охнув, коснулся губ.

— Не трогай, — сказала Раннвейг. — Боги, ты ужасно выглядишь. Где тебя так?

— Сам не знаю, где меня носило. Слушай, Раннвейг…

— Да?

— А… Улла приходила? Ну, пока я здесь лежал?

Девочка кивнула. Бран спросил:

— Долго она тут была?

— Долго. Как рассвело, так и пришла, до обеда сидела с тобой. Может, еще придет.

— Она так сказала?

— Что ты… Она все молчит, не разговаривает.

— А где она сейчас?

— Не знаю. Может, в капище пошла.

— В капище?

— Да. Там ведь Асу положили, до похорон, — Раннвейг прикусила губы. — И конунг там, и наш отец, да и все почти. Ох, не знаю, что теперь и будет.

— В смысле? — удивился Арнор.

— Так ведь Видар-то вернется. И чего тогда? Все шишки на него повалятся.

— А ты за него прям горой.

— Да ну тебя… Просто я не верю, что это его рук дело, вот и все.

— Ну, а чьих? Кому еще это было надо?

— Мало ли, откуда мне знать.

— Вот именно, откуда. Откуда тебе знать, что не он это сделал? Помяните мое слово: на этот раз Видар уж точно добился Божьего Суда. Вот ему-то этот Суд и устроят.

— Типун тебе на язык, — сказала Раннвейг, — чего болтаешь.

— А увидишь. Устроят, да еще как. За милую душу.

— Надо его как-то предупредить, чтоб сюда не возвращался, — выговорила девочка.

— Совсем баба спятила, — Арнор постучал сестре по лбу. Она отпихнула его руку. — Ты, подружка, в эти дела лучше не встревай, а то живо шкуру спустят. Ты конунга-то нынче видела?

— Видела, — Раннвейг поежилась, будто ей внезапно стало холодно.

— Вот-вот. Он теперь с кого хочешь шкуру спустит. Отец говорит, он совсем того.

— Будешь того, — отозвалась Раннвейг. — Он же ее так любит… любил. Он же… он же…

— Он у вас всегда был того, — сказал Бран.

— Тебе его совсем не жалко? — спросила Раннвейг. Бран не ответил.

— А мне жалко, — девочка вздохнула. — И Асу жалко. Она, конечно, была вредная, но она… ей только семнадцать лет… было. Как вот Арнору и тебе. И такая красивая… зачем надо было ее убивать?

— Зачем, зачем, — буркнул Арнор. — А то не ясно.

— А отец говорит, что… — начала было Раннвейг. В отдалении стукнула дверь.

— Тише, кто-то пришел, — Раннвейг спрыгнула на пол и скрылась за занавеской. Через минуту полог снова колыхнулся, и появилась Улла.

Бран застыл, и она тоже. Арнор сполз с постели, исчез, как испарился. Бран и Улла смотрели друг на друга.

— Улла, — сказал Бран. — Что же ты стоишь? Ты садись.

Она не шевелилась.

— Я ждал, когда ты придешь, — Бран протянул к ней руку. Она отшатнулась, будто он хотел ее ударить. У нее было бледное лицо, за этот день она, казалось, похудела.

— Я, наверное, спятил, — Бран попытался улыбнуться. — Стал по ночам блуждать.

Улла стиснула ладони.

— Я знаю, что произошло… с твоей сестрой, — Бран коснулся ее локтя. Она дернулась, спрятала руки за спину, и глаза уперлись в одну точку.

— Мне очень жаль, — промолвил Бран. — Она у меня была, просила помощи. Говорила, что ей снятся странные сны. Я ее не послушал, а она, наверное, чувствовала, вот как мы с тобой иногда. И сегодня ночью я тоже… я видел разные вещи. Ну, знаешь, как это бывает.

Улла отступила, огромные глаза стали еще больше.

— Послушай! — Бран попытался поймать ее за одежду, но Улла увернулась. — Я же не знал, не мог предполагать… иначе я бы ей помог. Я не думал, что кто-то действительно захочет ее убить. Улла, ну, постой, куда ты?!

Отбросив полог, она кинулась бежать по проходу. Бран вскочил, но тут же запутался в одеяле.

— Улла! — закричал он. — Улла, погоди!

Дверь затворилась. Бран стоял, глядя в темноту. Ледяной пол обжигал босые ноги.

— Не стой здесь, замерзнешь, — сказала Раннвейг. — Вернись в постель.

Бран посмотрел на девочку.

— Что же это… — выговорил он. — Что же это такое? Чего она от меня хочет? Чего она добивается?

Раннвейг сказала:

— Не сердись на нее, она просто не в себе. Она тебя любит, Бран. Знаешь, как она за тебя нынче волновалась?

— Знаю? — ответил Бран, кусая губы. — Нет. Я не знаю. Я ничего уже не знаю. Что я могу знать, откуда? Она же ничего не говорит, даже не дает себя трогать… будто я прокаженный! Я за ней, как нищий, по пятам хожу, а она молчит. Почему, а? Почему она так со мной? Если я что-то не так сделал — почему она прямо не скажет? Зачем издеваться? Или… или она со всеми своими парнями так поступает? С Ари этим она себя так же вела? Тогда мне ясно, почему… — он не успел закончить. Размахнувшись, Раннвейг влепила ему пощечину, и Бран остолбенел.

— Ты… ты… — сказала Раннвейг. — Никогда не смей такого говорить. Никогда, слышишь? Что ты знаешь, чтобы такое говорить? Ари… этот Ари — он был плохой человек. Ты понял? А ты… чтобы ты никогда… — она покраснела. Схватив свой плащ, побежала к двери.

После ее ухода стало тихо.

— Эх, бабы, — вздохнул Арнор и спрыгнул со стола.

— О чем она? — выговорил Бран. — Что она хотела сказать?

— А фиг ее знает. Иди, ляг, правда, тебе нельзя на холоде.

— Что она имела в виду? — Бран продолжал смотреть на дверь, будто хотел увидеть там ответ на свои вопросы.

— Да не знаю я. Эти вечно крутят романы, с кем ни попадя, а потом начинают…

— Что? — Бран резко повернулся. — С кем ни попадя? Это ты об Улле так? Да ты…

— Эй, эй, — Арнор отступил, — уймись! Сбесились все! Да ну вас, свихнулись, право слово! То один, то другой!

— Ладно, — Бран опустил глаза. — Ты прав. Извини.

— Бешеные, — сердито буркнул Арнор. — Иди уже, ложись, а то мать нам обоим накостыляет. И эта дурочка куда-то унеслась… Нет, честное слово, спятишь с этими бабами!

Бран вернулся на постель, сел, прислонясь к стене. Арнор наблюдал за ним, потом сказал:

— Да брось ты, все наладится.

Молчание.

— Плюнь, Бран, с ними всегда так. Они сами не знают, чего им надо.

Нет ответа.

— Слушай, ты, может, голодный? Хочешь есть, а, Бран?

Бран задернул полог.

Глава 15

Это случилось на другой день, утром.

У Сигурда только просыпались, когда распахнулась дверь. Улла ворвалась в дом, как ураган.

— Дядечка! Дядечка! — задыхаясь, крикнула она. — Помоги! Помогите… Эйвинд! — споткнувшись, она упала на колени. — Они друг друга убивают!

Все кинулись к ней.

— Што, дочка? Што случилось? — Сигурд схватил ее за плечи. — Што такое?

— Они там, возле капища, — ее глаза блеснули из растрепанных, запорошенных снегом волос. — Это Видар. Он вернулся, и отец его пытается убить!

Сигурд встал.

— Идем! — велел он окружившим его людям. — Живее!

Они схватились на площадке возле капища: Видар и его друзья — конунг и дружинники. Когда появился Сигурд, там кипела битва, звенели клинки, раздавались вопли, на снегу темнела кровь. Никто из них не отступал, они стояли насмерть, будто две живые стены, разделенные сверкавшими мечами.

Растолкав оробевших зрителей, Сигурд крикнул:

— Остановитесь немедля! Хватит!

Его голос потонул в лязге, выкриках и звоне. Они ничего не замечали. Волосы развевались, глаза горели, дыхание прорывалось сквозь оскаленные зубы.

Сигурд выхватил меч.

— Остановите их! — крикнул он дружинникам.

Как в реку, он ринулся в полосу клинков, отбивая удары, стал прорываться к конунгу.

Брану показалось, что он очутился в жерновах. Со всех сторон сыпались удары, и он едва успевал обороняться.

— Стойте! — кричал Сигурд. — А ну, остановитесь!

Его никто не слушал, оружие лязгало, будто клыки. Краем глаза Бран заметил блеснувший справа меч. Наклон. Поворот. Удар. Бран отбил чужой клинок и обернулся к нападавшему.

Видар.

— Видар… ты?!

На секунду тот опешил.

— А-а, колдун, — прохрипел он. — Хочешь поучаствовать? Вставай рядом, не мешайся под ногами.

Быстрое движение рукой. Видар успел отразить чей-то удар, который едва не снес Брану голову.

— Кретин! — зарычал Видар. Отшвырнул Брана, будто тот ничего не весил. — Не мешай! Убирайся!

Бран не отступил.

— Сигурд! — крикнул он.

— Пошел вон, щенок! — ответил чей-то голос. Бран повернулся — и увидел конунга.

Конунг и Видар уставились друг на друга. Во взгляде конунга была ярость.

— Убью! — конунг бросился на сына. Их мечи кромсали воздух. Конунг рычал, словно разучившись говорить, словно вся жизнь его сосредоточилась на лезвии клинка. Совсем близко Бран увидал его глаза, налитые кровью, безумные, неподвижные глаза. В них не осталось даже капли разума — только ярость.

— Убью! — рычал конунг. — Убью…

Видар начал отступать.

— Сигурд! — завопил Бран. — Сигурд!

Конунг рубанул мечом, и Видар отскочил. Бран попытался отбить клинок, но сила, вложенная конунгом в удар, отбросила его назад. Бран увидел: конунг вскидывает меч. Клинок сверкнул, как молния, на блеклой синеве неба. Острый блеск… и свист… Молния ударила, метя в Брана.

Бран закричал. Схватил свой меч обеими руками, взмахнул им в воздухе, описывая круг. Слепая молния неслась к нему. Он уклонился — и со всего маху полоснул ее той молнией, что вспыхнула в его руках.

Натужный звук, как всхлип металла. Меч конунга сломался. Конунг замер, уставился на Брана, на меч, пылавший у него в руках. Захрипев, отшвырнул обломок и шагнул вперед.

— Все! Хватит! — Сигурд ладонью уперся ему в грудь. — Довольно, родич!

Конунг пробуравил ярла взглядом. Вскинув руку, ударил Сигурда в лицо, и тот на миг ослеп. Этого конунгу хватило, чтобы вырваться.

Конунг бросился на Брана. Одной рукой схватил за горло, другой вцепился в меч. Пальцы были, точно клещи. В глазах у Брана потемнело. Конунг пнул его в живот, вывернул запястье, выхватил оружие из рук и отшвырнул Брана в сторону.

Сигурд навалился на конунга сзади. Взревев, тот начал вырываться. Подбежал Эйвинд, с ним — дружинники… Поднялся крик, и стало очень шумно. Конунг рычал, как зверь, не выпуская из рук меча. Сигурд и старший Харалдсон еле удерживали его.

Бран сел и потряс головой. Дотронулся до горла. Перед глазами все еще плавали огненные круги.

— Живой? — сказал знакомый голос. Сильные руки подхватили Брана и помогли встать.

Он резко обернулся.

— Ты?! — воскликнул он. — М'атир… Отец! Но как… Когда ты приехал?!

— Только что, с ребятами, — Дэвайн улыбнулся. — Я гляжу, ты тут времени не теряешь. Господи, ну, и вид. Что это с тобой, а?

— Просто немного обморозился.

— Похоже, ты меня не ждал?

— Я… нет, конечно, ждал, но я…

Дэвайн потрепал его по волосам:

— Я очень рад тебя видеть, сынок. Очень, очень рад.

— Да. Я тоже… я тоже.

Дэвайн притянул его к себе и обнял. Отодвинул. Снова посмотрел в лицо.

— Видно, тут дело совсем плохо, а? — спросил он.

— Да уж, колдун, хреновей не бывает, — ответил вместо Брана Видар.

Он стоял поблизости, бледный и серьезный. Из пореза на щеке сочилась кровь. Утершись рукавом, Видар произнес:

— В этом гадюшнике с каждым днем все веселее, — и криво усмехнулся.

— Видар, — сказал Бран. — Ты знаешь про…

— Знаю, знаю, колдун. Все я знаю, — сплюнув кровь, Видар убрал меч в ножны и хмуро глянул на отца. Конунг был рядом, в трех шагах. Его держали. Он молчал, стискивая меч. Видар отвернулся.

— Эх, зря ты воротился сюда, колдун, — сказал он. — И я тоже… зря. Леший меня дернул.

Конунг вдруг рванулся — и вырвался у воинов из рук, прыгнул вперед, как хищник на добычу. Короткий, острый блеск клинка…

Видар закричал. Раздался хруст. Конунг упал на снег, подмяв под себя сына.

Бран кинулся конунгу на плечи, Дэвайн очутился рядом, подбежал Сигурд, дружинники… Конунга оттащили в сторону.

Видар лежал навзничь. Меч Брана валялся рядом, длинное лезвие было в крови почти по рукоятку. Пульсируя, как живой источник, кровь заливала белый снег. Конунг стоял поодаль, на коленях, на нем повисли четверо. Облизав губы, Видар усмехнулся.

— Ну вот, — выговорил он. — Наконец… добился… свое…го, а? На… конец-то… — Видар застонал, зажмурился, кровь толчком плеснула из раны. Рубаха стала красной и прилипла к телу. Его пальцы шевельнулись, ладонь прижалась к раненому боку. Судорожный вздох. Видар попытался приподняться, и алая струя ударила в снег.

— Лежи, — Дэвайн схватил его за плечи. — Не надо. Лежи.

Повернувшись к Сигурду, Дэвайн сказал:

— Его нужно отсюда унести. Немедленно.

Ярл подал знак дружинникам. Из копий и плащей сделали носилки и уложили Видара. Он молчал и лишь скрипел зубами. Харалдсон взялся с одного конца, а Эйвинд — с другого. Глаза Видара были закрыты, грудь быстро, тяжело вздымалась, пальцы скребли плащ.

Подняв, они унесли его в дом.

Глава 16

Во дворе у Сигурда собралось пол-поселка.

Видар лежал в доме. Он был в сознании, живот перебинтован так туго, что он едва дышал. Он не спал, когда с ним говорили, реагировал, даже пытался отвечать.

Но Видар умирал. Все это понимали, и он, наверное, тоже. Он потерял уйму крови, кожа сделалась прозрачной, а губы посинели. Семья собралась рядом: все, кроме конунга.

— Вот, дочка, дай ему попить, — сказала Хелге. Улла взяла у нее чашку и склонилась к брату. Ложкой зачерпнув воды, поднесла к губам.

— Пей, — Улла приподняла ему голову. — Пей.

Он переместил на сестру глаза, и губы приоткрылись. Улла влила воду ему в рот. Струйка стекла по подбородку. Видар застонал.

— Ты меня прям… будто деда, поишь… — он попытался улыбнуться, но улыбка получилась как гримаса. Улла снова поднесла ему воды.

— Оставь… сестра, — Видар удержал ее за руку. — Не… надо.

— Тебе нужно пить, — Улла сидела у брата в головах. Чашка в руке дрожала.

Видар не ответил. Смотрел на сестру долго-долго, потом проговорил:

— Да не плачь… сестра… чего ты, — Видар держал ее ладонь. — Ты… чашку-то поставь, не лей на меня… умываться… еще время не пришло.

Улла опустила чашку. Взяла руку Видара обеими руками. Он сказал:

— Темно тут. Экономят, видать… родичи… А? Холодно. Ты вон… вся дрожишь. Плащ-то… твой где?

— Не знаю… потеряла…

— Это зря… зря. А где колдун? Эй… колдун! Бран! — Видар закашлялся, на повязке проступило алое пятно. Ахнув, Улла вцепилась в его руку.

— Я здесь, — ответил Бран.

— Хотел сказать… — Видар облизал губы. — Береги… сестру. Понял?

— Да. Понял.

— Смотри же. А отец твой… где?

— Здесь, — Дэвайн нагнулся к раненому.

— А-а… — Видар слабо усмехался. — Вот и еще… колдун. Демай, я… спросить хотел… Мне… сколько жить осталось?

— Ну, что ты, — промолвил Дэвайн. — Ты еще нас всех переживешь.

Брови Видара дернулись. Он глубоко вздохнул, пальцы сжали покрывало.

— Брось, колдун… нету времени… бодягу разводить. Ответь, сколько?

Дэвайн и Сигурд переглянулись.

— Не знаю. Час… два, — ответил Дэвайн.

Улла затряслась. Прижала к губам братнину ладонь.

— Сигурд, — сказал Видар. — Ты где?

— Тут, сынок, тут.

— Дай мне меч.

Сигурд удивился, но спорить не стал. Вынул из ножен меч и протянул юноше. Медленно, будто это стоило труда, Видар перевел взгляд на клинок. Оторвал от покрывала руку, потянулся к мечу, но рука, не слушаясь, упала.

— Ты… меня слышишь, Сигурд? — голос Видара звучал словно издалека.

— Да, сынок. Слышу.

— Слушай… внимательно, и все… слушайте. Клянусь перед всеми… на этом мече, что я не… не убивал сестру. Не убивал… ни сам… ни с… чужой помощью. Ее крови… на мне нет. Сигурд… где ты, Сигурд…

— Здесь. Я здесь.

— Хорошо. Клянусь предками… к которым я иду. Если вру, пускай… меня боги накажут. Я ее не убивал. Не убивал. Передай отцу, если он… если ему… это интересно.

Улла заплакала и лбом ткнулась Видару в плечо. Она корчилась, словно от жестокой боли. Видар прошептал:

— Мы… колдуна в дороге встретили. Поэтому вернулись. Колдун может подтвердить. Меня здесь… не было. Не было, клянусь. И я… никого не нанимал. Не я это, родич, — его пальцы судорожно вцепились в рукоять меча. — Не я… это. Не я. Скажи отцу, не я это!

Он подался вперед, со свистом втягивая воздух. Черные глаза расширились, и лицо перекосилось. Повязка насквозь пропиталась кровью. Сигурд взял его за плечи и уложил обратно.

— Я скажу, сынок. Обязательно скажу.

Видар опять закашлялся, на губах выступила кровь. Пальцы мяли одеяло. Он дышал тяжело, толчками, и больше ничего не говорил, лежал, устремив в пространство взгляд. Не стонал, не двигался, только дышал. Дышал еще целых три часа.

А потом перестал дышать и умер.

Его положили возле Асы, в капище. Отправились туда всем кланом, пришли все, даже старики и дети, даже слуги и рабы.

Даже конунг.

За эти дни Торгрим словно съежился, стал меньше ростом, похудел и поседел, а лоб прорезали глубокие морщины. У него был отсутствующий взгляд, точно он пристально смотрел куда-то внутрь себя. Он молчал, не отвечал, когда к нему обращались, не глядел по сторонам и, кажется, не замечал своего мертвого сына. И когда Видара уложили возле Асы на алтарь, у статуи Тора, конунг не издал ни звука.

Сигурд встал около него. Слуги подвели теленка. Ярл взял бронзовый изогнутый нож и протянул конунгу. Тот даже не взглянул. Он смотрел на Тора, смотрел пристально, задумчиво, в упор, словно чего-то ждал. Сигурд сдвинул брови и, взяв руку конунга, силой вложил в нее нож.

Торгрим вздрогнул и уставился на нож в своей ладони. Перевел глаза на Сигурда. Потом — опять на нож. Поднял голову. Перед ним был алтарь, на котором лежали его мертвые дети.

Он словно лишь теперь их и увидел. Застонал. Нож выпал, ударившись о пол. Теленок фыркнул и рванулся в сторону, слуга едва удержал веревку.

Но конунг ничего этого не замечал. Его глаза остановились. Он все смотрел, смотрел на них… Потянулся рукой к своей груди, дернул ворот, словно то была петля, накинутая ему на горло. Снова застонал, рванул рубаху, и ткань разодралась. Конунг рухнул на колени.

— Боги… — сказал он. — Боги…

Он ухватился за алтарь, прильнул к нему и обнял, как живое существо. Пальцы вцепились в камень. Конунг и сам сделался, как камень. Он, казалось, перестал дышать.

Люди в капище задвигались, заплакали, принялись сморкаться…

Подняв нож, Сигурд произнес:

— Што же, родичи. Стало быть, жертву я принесу.

Он сделал знак слуге, и тот принес бронзовую чашу. Другой слуга подтащил упиравшегося теленка. Сигурд, навалившись, запрокинул животному голову, поднял руку, в которой блеснул нож. Теленок замычал, раздувая бархатные ноздри.

— Великие боги, — сказал Сигурд. — Лучших своих мы отдаем вам нынче. Самых молодых, сильных и красивых, чистых, без порока. Примите их. Дайте им долгую жизнь в своем царстве, которую мы не смогли дать им на земле. И ты, великий Тор! — возвысил голос Сигруд. — Ты мудр и справедлив. Возьми наших детей, ведь они — и твои дети, как все мы. Заступись за них перед Царем Богов, потому што ты все видишь. Ты все знаешь, ты милосердный. Мы тебя просим. Будь им заступником заместо нас. Там, где мы не можем за них заступиться.

Мелькнул нож. Теленок замычал, забился. Слуга подставил чашу, и кровь струей ударила о дно. Людей окатило черными брызгами.

Наполнив чашу до краев, ярл выпрямился, шагнул к статуе Тора.

— Прими, великий бог, — промолвил он. — Прими это за наших детей. И если есть на них грехи, пускай они отмоются вот этой кровью.

Сигурд вылил кровь на камень возле статуи. Поклонился Тору в ноги. Поклонился остальным богам. Повернулся к замершей толпе и поклонился ей. Шагнул к алтарю.

— Ну, будем прощаться, родичи, — выговорил Сигурд. — Да не плачьте, боги справедливы. Они им лучшую жизнь дадут, я в это верю.

Сигурд поцеловал Асу в лоб, потом поцеловал Видара. Поманил к себе Уллу:

— Поди, доча, поди сюда.

Улла подошла, бледная и прямая, с высоко поднятой головой. Взгляд скользнул по брату и сестре — и в ней вдруг что-то словно надломилось. Она уцепилась за алтарь, затряслась, будто старуха, и упала бы на мертвых, если бы Сигурд ее не подхватил.

— Тише… што ты, доченька, — Сигурд отыскал глазами Брана. Кивнул. Тот подошел, принял Уллу у Сигурда из рук. Она была в полуобмороке. Бран отнес ее в угол, усадил на свой плащ, а сам сел рядом.

К алтарю тянулись люди. Сигурд стоял поблизости, и Бран видел, как он пару раз вытер рукавом лицо.

Все кончилось лишь в сумерки. Люди разошлись, в святилище остались конунг, Сигурд, Эйвинд да Бран с Уллой. На стенах горели факелы. Аса и Видар, лежавшие на алтаре, казались высеченными из камня.

— Давай, родич, — Сигурд подошел к конунгу. — Идем домой.

Тот не ответил. Сигурд потормошил его за плечо и попытался оторвать от алтаря.

— Будя, Торгрим, — молвил ярл, — угомонись. Вставай, брат. Идем.

Конунг шевельнулся, и Сигурд помог ему сесть. Конунг смотрел на свои руки, на окостеневшие, сведенные судорогой пальцы.

— Эйвинд, сынок… — начал Сигурд, но конунг перебил.

— Сигурд, — сказал он. — Клянусь перед богами, я с ней не спал. Я не спал со своей дочерью. Никогда, Сигурд. Никогда.

Ярл молчал.

— Это правда, меня видели в сарае. Но не с ней. Не она это была. Не она, Сигурд, понимаешь?! Не она, клянусь… Я был с…

— Тише, родич, люди тут.

Но конунг будто не услышал:

— Это была Халльгерд. Халльгерд Золотые Косы, Бьярни Серого Копья жена. С ней я был, понимаешь? Богами клянусь, Сигурд, с ней я был, не с дочкой. Я бы никогда…

Сигурд хмуро огляделся. Эйвинд прикусил губу.

— Ох, брат, — Сигурд покачал головой. — Што же ты, а? Што ж ты наделал-то, а? Неужто ты с сыном поговорить не мог? Ну, сказал бы ему… што же так-то…

Конунг отвернулся.

— А он этого хотел? — ответил он. — Ему это было нужно? А он — он со мной когда-нибудь говорил? Он же ненавидит… ненавидел меня. Он ничего не желал слышать. Он хотел только моей смерти. Моей — и сестриной.

— Он сестру не убивал, — выговорил Сигурд. Конунг вскинул голову, и ярл повторил:

— Он ее не убивал. Он поклялся перед смертью. Просил, штоб я тебе сказал. Ну, вот я и сказал. Видар не хотел, штобы ты о нем плохое думал… брат. Эх, да што ж теперь, сделанного не воротишь.

Конунг закрыл глаза. На его шее вздулись вены, брови задрожали. Сигурд молчал, и конунг тоже.

Улла вдруг вскочила и схватила топор, стоявший в углу, возле груды просмоленных деревяшек. Кинулась к статуе Тора. Размахнулась — и ударила истукана топором, только щепки брызнули, ударила раз, другой и третий. Еще и еще. Дерево загудело. Улла вскрикнула, ее качнуло, топор едва не вырвался из рук. Она снова размахнулась — и снова хватила бога топором. С воплем. Изо всех сил. Как будто это был враг, от смерти которого зависела ее жизнь.

Бран и Эйвинд бросились к ней. Бран схватил девушку в охапку, Эйвинд отнял у нее топор. Она билась в их руках. Сигурд подошел, обнял ее, и она затихла. Ярл закутал Уллу в плащ.

— Мы уходим, родич, — обратился Сигурд к конунгу. — Где наш дом, тебе ведомо. Коли решишь прийти — приходи, милости просим.

Сигурд исчез за дверью. Эйвинд и Бран двинулись за ним.

Конунг молча закрыл лицо руками.

Глава 17

Дэвайн ждал Брана в старой кузнице.

— Ну? Закончилось? — спросил он, когда тот вошел.

Бран кивнул. Подсел к огню. Несколько минут они молчали.

— Жаль, что они меня встретили, — промолвил Дэвайн.

— Кто?

— Видар и его товарищи.

— Почему? — Бран поднял голову.

— Я бы и сам доехал, а так… они бы не вернулись, и парень бы остался жив.

— Он все равно когда-нибудь сюда возвратился бы.

— Когда-нибудь — конечно. Но к тому времени, глядишь, все бы улеглось. И не случилось бы такого.

Бран не ответил.

— Ну, а ты, сынок? — чуть погодя сказал Дэвайн.

— Я? Что я?

— Как ты тут жил?

— А что, тебе не рассказали? — Бран глянул на отца.

— Кое-что я слышал, — промолвил Дэвайн. — О медведе слышал, и о том человеке… Кнуд, по-моему. Да?

— Да. Ну, а еще?

— Видар почти не рассказывал, хотел, чтобы ты сам. Но мне кажется, здесь еще много чего произошло. Я прав?

Бран молча смотрел в огонь. Дэвайн сказал:

— Мне не нравится, как выглядит твое лицо. И плохо, что ты с таким обморожением выходишь на улицу. Ты это чем-то мажешь?

— Да.

— Чем?

— Точно не знаю. Мне Хелге мазь дала.

— Хелге?

— Сигурда жена.

— А ну-ка, иди сюда, — велел Дэвайн. Бран подчинился.

— Дай, я на свету посмотрю, — Дэвайн развернул сына к огню. — Покажи руки. Да-а… Могут остаться шрамы. Ну, ничего, сейчас.

Дэвайн подтянул к себе котомку.

— Кое-что у меня тут еще есть, — он вынул маленькую склянку. — На пару раз хватит, но лицо надо закрывать, когда идешь на улицу. Понял?

— Да.

— Давай, мы тебя намажем, — Бран вздрогнул, ощутив на лице холодное и липкое прикосновение.

— Сиди смирно, — промолвил Дэвайн. — Это не больно. Ведь не больно, нет?

— Нет.

— Ну, видишь. Губы все потрескались. Следи за этим, сынок, не будь как ребенок. Ты же все понимаешь не хуже моего.

Бран не ответил. Мазь, ложась на кожу, сначала холодила, а потом начинала жечь.

— Печет? — спросил Дэвайн.

— Ага.

— Ничего. Посиди минуту, — Дэвайн накинул ему на плечи плащ.

Бран открыл глаза. Дэвайн собирал разложенные вещи.

— Отец… — промолвил Бран, и тот поднял взгляд. Бран не продолжал, но Дэвайн не переспрашивал, а просто ждал.

— Знаешь, — сказал Бран, — ты прав. Здесь очень много… Много всего произошло.

— Я это понял, — отозвался Дэвайн. — Не возражаешь, если я кое-что спрошу?

— Спроси.

— Видар просил беречь свою сестру. Это он о той девочке говорил? О той, что с ним сидела?

— Да, — ответил Бран. — Об Улле. Ее зовут Улла. Она… она…

— Что?

Молчание. Дэвайн спросил:

— Это ведь она ясновидящая, правда?

— Да.

И снова тишина.

— Так что же? — осторожно молвил Дэвайн. — У вас с ней… что-то было?

— Было… и есть, — Бран заставил себя поднять взгляд. — Она… она — моя жена, отец.

Дэвайн не ответил, словно настала его очередь молчать.

— Она мне — жена, — повторил Бран. — У нее… она была от меня беременна. Я на ней женился, и я… ее люблю.

Бран понурил голову.

— Не сердись, — попросил он. — Не сердись, ладно?

— Я не сержусь. Что же, выходит, уже и свадьба была?

— Еще не было.

— Нет? Но ведь ты вроде бы сказал, что ты на ней женился?

— Я… — ответил Бран. — Я по нашему обычаю.

— Но, сынок, — после паузы начал Дэвайн. — Ты ведь понимаешь, что это не имеет веса. Она ведь не христианка, да и священника не было. Так что вряд ли…

— Я знаю. Но я верю, что Бог все видит. Он знает, что я ее люблю. Я был обязан. Я должен был это ей… и себе.

Тишина.

— Ты считаешь, что я поступил глупо, да? — выговорил Бран.

— Нет. Если ты правда ее любишь, то, конечно же, нет.

— Я ее люблю.

— А она?

Бран укусил себя за палец. Отец положил ему руку на плечо:

— А она, сынок?

— Не знаю, — ответил Бран. — Я ничего уже не знаю. Она больше не хочет меня видеть. Ничего не говорит, как будто сердится. Я не понимаю, что произошло. Хотя до этого… много чего произошло. Но мне казалось, она меня простила. Мне казалось… я думал, она меня любит. А теперь… теперь она совсем чужая, как будто я ее враг. Я не знаю, что мне делать, — он обхватил голову руками. Дэвайн сказал:

— Да, сынок. Иногда это бывает очень сложно, я понимаю.

Бран повернулся.

— Правда? — спросил он. — Понимаешь?

— Конечно.

— Значит, ты не сердишься?

— Нет. Ты не сделал ничего плохого. Ты уже взрослый, когда-нибудь это должно было произойти. Это случается, рано или поздно, — Дэвайн усмехнулся. — Ничего не поделаешь. Лет-то ей сколько, а?

— Пятнадцать.

— Что же, и с четырнадцати замуж выдают, — Дэвайн вздохнул. — Ну, а конунг? Как он отреагировал? Не думаю, чтобы обрадовался, а?

Бран стиснул кулаки:

— Сволочь он. Гад… и сволочь. Собственного сына убил. Он и Уллу чуть не убил, когда узнал, что мы с ней… Это из-за него у нее выкидыш случился! Он ее… он ее… избил он ее. Перед всеми. Раздел… совсем раздел, и избил, — голос Брана пресекся. — Всю измолотил. На ней живого места не осталось, когда… когда… Чудом потом не умерла, до сих пор в себя прийти не может! Все из-за него, из-за этого… — Бран замолчал. Дэвайн тоже молчал.

— Но я тоже виноват, — выговорил Бран. — Моя вина тут тоже есть. Я вел себя, как… как пацан. Она мне говорила, пыталась сказать, что она… что у нее ребенок будет, а я не понимал. Как будто это для меня что-то новое! Как будто я не знал, от чего дети появляются! Она просила, чтобы я ей помог, увез ее, а я как идиот… Вот она теперь и наказывает меня.

— Ты в этом уверен?

Бран ткнулся лбом в сложенные ладони.

— Нет, — ответил он. — Не уверен. Я ни в чем не уверен. Как я могу быть в чем-то уверен? Она даже слова мне не говорит. Уже две недели, как она не говорит. Волосы обстригла, ведет себя, будто она рабыня. Тронуть себя не дает. Сказала, что она мне больше не жена! Чего она добивается? Чего? Может, она и правда больше меня не любит? Мне иногда кажется, что она меня просто ненавидит. Почему она так поступает, а, отец? Ну, почему?

— Я не знаю, сынок. Откуда же мне знать? Я ведь не…

В дверь постучали.

— Кто там? — крикнул Бран.

— Можно? — ответил женский голос.

— Да, — Бран привстал. — Кто это? Раннвейг, ты?

Дверь скрипнула, и в кузницу протиснулась Коза.

— Не помешала? — она улыбнулась. Бран нахмурился.

— Ты чего? — спросил он. — Чего ты тут делаешь?

— За тобой пришла, — она погладила рыжую косу.

— За мной? — не понял Бран — и вдруг вскочил:

— Случилось что? Что-нибудь с Уллой?!

— Ох, да чего ты так всполохнулся, миленький? — ответила Коза. — Хозяечка у Сигурда в дому, приходи и ты туда.

— Это… это она меня зовет? Она?

— Приходи, — отозвалась рабыня. — Идем, я тя провожу.

— Ладно, — Бран пошел к двери.

— Бран! — окликнул Дэвайн. Тот обернулся.

— Лицо закрой, — сказал ему отец. — Не забывай.

— Хорошо, — Бран взялся за дверную ручку. Помедлил.

— Отец, ты… — выговорил он. — Ты не ходи за мной, ладно? Может, мы наконец сумеем поговорить, если она… Хорошо, отец? Пожалуйста.

— Да, сынок, я понимаю. Иди. Я не стану вам мешать.

Бран шагнул наружу.

— Закрой лицо! — крикнул Дэвайн.

Коза ждала Брана на тропинке.

— Идем, — промолвила она. — Скорее!

Она побежала вперед, скользя и спотыкаясь. Бран нагнал ее, схватил за руку.

— Ты… ты чего? Куда ты?

Коза обернулась.

— Ох, миленький, — задыхаясь, ответила рабыня. — Пойди ты к ней, за ради всего святого, останови ее.

— Что случилось, толком можешь объяснить?

Коза утерла слезы:

— Беда большая у нас. Ох, беда, ох, горюшко! Она их опоила чем-то… Отравила! И тебя тоже велела отравить, штоб, значит, и тебе тоже вместе с ними… Квас послала тебе, да я кувшин по дороге выбросила! Ох, боги, што ж это? Ополоумела она, как есть ополоумела! Там они, там все лежат, мертвые, в дому, а она… — Коза закрыла ладонями лицо.

Бран застыл, ошеломленный, будто спутница говорила на незнакомом языке: слышал слова, но не понимал их смысла.

— Скорее! — вскрикнула Коза, схватив его за плащ. — Скорее, миленький!

Бран сорвался с места и помчался по пустырю. Свернув на двор Сигурда, влетел в один из домов. Там было пусто, темно и тихо. Ни души. Бран выскочил наружу, бросился ко второму дому. То же самое. Сердце колотилось, разбиваясь о ребра. Взбежав на третье крыльцо, Бран рванул дверную ручку.

Лампы оказались зажжены, стояла мертвая тишина. Бран медленно вошел.

Они все были там. Уйма народу. Лежали на полу, на лавках, головами на столе. Глаза у некоторых остались приоткрыты, руки безжизненно повисли. Перед ними стояли кувшины и кружки, пролитая брага впиталась в дерево стола.

Бран сделал шаг, другой. Остановился. Заметил у очага движение. Тонкая фигурка возникла из темноты.

Улла.

Она не видела его. Поставив кувшин, склонилась к Сигурду и осторожно поправила ему голову, лежащую на столе. Заглянула в лицо, поцеловала и сказала, улыбаясь:

— Спи, дядечка. Я тебя очень-очень люблю. Ты отдохни. Отдохни.

Она отступила в сторону, широко раскрытые глаза скользнули по лежащим. Улла, казалось, гладила их взглядом. Она медленно пошла вдоль стола. Поравнявшись с Раннвейг, обняла девочку за плечи и щекой прижалась к волосам.

— Отдыхайте, милые мои, — услышал Бран. — Все будет хорошо, все уже кончилось, обещаю. Все-все кончилось. Больше ничего плохого с вами не случится, не бойтесь. Я теперь пойду… а вы отдохните.

— Улла, — выговорил Бран.

Она дернулась, отшатнулась, будто от ожога. Бран подошел к столу, и Улла отступила. Ее грудь быстро вздымалась.

— Похоже, ты меня не ждала, — сказал Бран. — Ты думала, что я уже, как они… Да?

Она молча отодвинулась, цепляясь за спинки кресел. Огромные глаза казались черными.

— Так, а? — Бран сдернул плащ и, скомкав, швырнул на пол. Улла вздрогнула. Ее трясло, на лице был ужас.

— Что ты сделала? — спросил Бран. — Что это? А? Что это такое?

Он обвел рукой молчавший дом.

— Что это такое?! — крикнул он. Улла снова вздрогнула, отступила еще на шаг. Брови исказились, а на глазах заблестели слезы.

— Зачем? Зачем нужно было это делать? — Бран посмотрел на неподвижные тела. Увидел Эйвинда. Арнора. Грани. Бьорн Харалдсон лежал на лавке у стены, раскинув руки, из-под век белели мертвые глаза. Дрожь поднялась у Брана изнутри и подкатила к горлу. Его так затрясло, что он еле устоял.

— Ты их всех убила, — пробормотал он. — За что? Они же… они ничего тебе не сделали. Они тебя любили! За что? Скажи, за что?!

Улла нагнула голову. Пошла, ведя ладонью по спинкам кресел.

— Ты нас всех ненавидишь, правда? — выговорил Бран. — Ты как Кнуд. Еще хуже Кнуда. Он только меня хотел убить, и конунга, а ты… ты… как же ты могла… Сигурд был тебе как отец. Зачем ты их отравила? Зачем? Ну, зачем?!

— Тебе какое дело? — Улла обернулась. Глаза сверкнули, а в голосе звенела ярость. — Какая тебе разница? Чего тебе надо?

— Ты моя жена!

— Я тебе не жена! Убирайся! Я тебя ненавижу! Я вас всех ненавижу! Вы все гады, грязные гады! Уйди!

— И они тоже — гады?! — Бран ткнул пальцем в Арнора. — Он тоже гад? И Харалд был гадом?

— Отстань от меня! — закричала Улла. — Не твое дело!

— Ты… ты тогда помогала Кнуду? Ты ему помогала? Ты уже и тогда пыталась меня отравить? Только не ври мне! Отвечай, ну?

Она побледнела. В глазах возникла такая ненависть, что Бран невольно отступил.

— Ну, да! — с вызовом ответила она. — А ты что думал? Конечно! Еще как!

— Ты любила меня. Как же ты…

— Я тебя ненавижу! Ненавижу! Ты такой же, как все! Убирайся! Уйди отсюда! Ты мне не нужен! Я больше не хочу…

— Ты любила меня!

— Нет! Нет! Отстань! Отвяжись! — крикнула она. Волосы растрепались, она казалась сумасшедшей. — Я тебя не люблю! Ты мне никто! Все вы только себя слушаете! Вам только трахаться надо! Ты уже свое получил! У тебя нету на меня прав! Если ты со мной трахался, это еще не значит, что ты мой хозяин!

— Я просто не верю…

— Так поверь! Мало ли, с кем я трахалась! Мало, что ли, тут таких, как ты, шатается? Я что, отчет вам всем должна давать?!

— Ах, значит, таких, как я, много, да?!

— А ты, видно, думал, что ты один такой незаменимый? Тю-ю, дружок! Ошибся! Ваше дело не рожать! Полон поселок кобелей-то бегает!

— Кобелей? Кобелей?! Я для тебя — кобель?!

— Кобель, а кто же еще? Кобель! Кобелюга! Будто я не знаю, как ты на баб глазами швыряешься! С Козой ты чего вытворял? Не слепая, видела! И с моей сестрой тоже… Кобель ты, никто больше! Ты никто больше для меня! Как ты вообще смеешь со мной говорить? Кто ты такой? Думаешь, ты что-то знаешь? Ты ничего не знаешь! Ничего! Проваливай!

Бран обвел ее глазами. Она смотрела, стиснув кулаки, дышала — словно задыхалась. Лицо покраснело от крика.

— Ты права, — выговорил Бран. — Я действительно кобель. Только кобель мог с такой, как ты… А может, ты и забеременела от какого другого кобеля? А? Ты хоть в этом уверена?

Они смотрели друг на друга. Улла вздрагивала, дергалась всем телом. Губы искривились, когда она ответила:

— Нет, не уверена. Много вас таких, стану я, что ли, разбирать?

— Но замуж-то за меня хотела выйти.

— Какая разница, за кого из вас… Все равно!

Бран опустил голову. Пол качался и плыл перед глазами. Предметы, размываясь, вдруг стали водянистыми.

— Это просто сон, — Бран вытер слезы. — Я просто сплю… этого не может быть. Не может…

— Уходи, — сказала Улла.

— Ну, и как? — Бран посмотрел на нее. — Ты собой гордишься? Целый поселок трупов… Довольна?

— Какое твое дело.

— Какая же ты…

— Какая я?

— Стерва. Ведьма… и дура. Ты дура, ясно? Дура ты…

— Не повторяй, не глухая. Если ты уже все мне сказал, можешь проваливать!

— Проваливать? — ответил Бран. — Ну, нет! Я раньше с тебя шкуру спущу! Ты так легко не отделаешься, за все ответишь!

Он бросился к столу, и Улла, взвизгнув, метнулась в сторону. Бран побежал по проходу, следя за ее движениями. Она вспрыгнула на лавку. Бран рванулся, отрезая ей путь к двери. Она дико закричала, повернула назад, помчалась, как преследуемый зверь. Бран схватил со стола нож и вскочил на стол. Улла завизжала так, что заложило уши, швырнула в него кувшин. Бран отклонился, и кувшин врезался в стену. Брызнула вспененная жидкость, черепки посыпались на неподвижные тела. Улла вскрикнула, но Бран не дал остановиться, ринулся за ней по столу, перепрыгивая через головы лежащих.

— Стой! — орал он. — Ведьма! А ну, стой!

Они очутились подле очага: Улла — по одну сторону, Бран — по другую.

— А Аса? — Бран сделал шаг, и девушка отпрянула.

— Что… Аса? — она дрожала мелкой дрожью. На лице остались одни глаза.

— Асу тоже ты?

Она молчала. Бран кинулся к ней вокруг очага, побежал так быстро, как только мог. Улла тоже побежала, оглядываясь через плечо. Бран понял: не догнать, и остановился. Улла замерла напротив. В ее глазах Бран видел страх. Темный ужас.

— Это ты Асу убила, правда? — крикнул Бран. — Ты?! Отвечай!

Бран схватил с камней кочергу и швырнул в Уллу, но та увернулась.

— Отстань от меня! — взвизгнула она. — Дурак!

— Это ты ее убила, — выговорил Бран. — Ясно, как день.

— Ну, да, я всех убила! Всех! Доволен?

— А ну, иди сюда!

— Пошел ты!

— Иди сюда, я сказал! — он снова ринулся за ней. Она помчалась прочь. Выскочила в проход.

Отделившись от двери, навстречу Улле метнулась темная фигура. Девушка успела только вскрикнуть, а человек уже схватил ее за руку и повалил на пол. Вцепился в волосы.

Конунг.

— Ах, стерва, — промолвил он. — Тварь.

Он ударил ее.

— Ай! — взвизгнула она, заслонясь руками. — Ай, не надо!

— Не надо? — конунг свел вместе ее запястья и прижал их к полу. — Не надо? Я тебе покажу, змея, не надо. Вот тебе!

Он принялся хлестать Уллу по щекам. Она молчала, закрыв глаза, голова моталась из стороны в сторону. Бран стоял возле очага, сжимая нож.

— Какую тварь я вырастил, — сказал конунг, — боги… Я тебя прикончу, тварь. Прикончу, как ядовитую змею. Жалко, я тебя раньше не убил. Ты не человек.

Он кулаком ударил дочь в лицо, и она закричала. Попыталась вырваться, но кулак вонзился ей под ребра.

— Не надо! — у нее стал пронзительный, высокий голос. — Не бей меня! Я не хотела, чтобы это так!

Конунг придавил ее к земле.

— Не хотела, а? — кулак взлетел и опустился. Улла завизжала. — Не хотела, а? И Сигурда не хотела… и сыновей его… и сестру. Ты не хотела, правда? Они сами. На, получай!

Кулак заходил вверх-вниз. Глухие удары. Протяжные вопли. Несколько секунд Бран сдерживался, потом больше не сумел. Налетев на конунга, оторвал от дочери, и они вдвоем упали на пол. Бран слышал, как рядом быстро-быстро стонет Улла.

— Пошел отсюда, щенок, — прохрипел конунг, отбиваясь. — Не мешай мне… я прикончу эту тварь.

Бран держал его за руки, прижимая к земле плечом. Улла отползла в сторону. Бран поймал ее остановившийся, совсем звериный взгляд.

— Прочь, колдун! — выдохнул конунг. — Это мое дело… моя дочь. Я с ней разберусь.

— С сыном ты уже разобрался! — крикнул Бран.

Конунг схватил его за горло. Бран пнул противника в живот, уперся ему в подбородок. Конунг хрипел. Бран снова пнул, и руки конунга ослабли. Бран отодрал его пальцы от себя.

— Не лезь, щенок, хуже будет! — конунг попытался сграбастать Брана за одежду на груди, но тот укусил его за руку. Конунг взвыл. Бран отполз и вскочил на ноги.

— Засранец, — конунг тоже поднялся. — Чего ты все лезешь, а? Лезешь и лезешь… лезешь… и лезешь. С этой дрянью спутался. А теперь — гляди, чего эта стерва натворила! Гляди! Любуйся! Доволен?! У-у, тварь, — он обернулся к Улле. Она вжалась в землю, прикрыла голову руками. Очутившись подле конунга, Бран толкнул его назад.

— Не тронь, — промолвил Бран. — Отойди от нее!

Конунг оскалил зубы и с размаху, резко пнул Брана в пах. Тот согнулся — будто сломался пополам. Дыханье занялось, он перестал чувствовать и видеть, осталась лишь чудовищная боль. Она брызнула сквозь зажмуренные веки, схватив за горло. Бран захрипел. В следующий миг весь дом обрушился ему на голову. Земля качнулась, сшибла его с ног, и мир вокруг померк. Последнее, что он услышал — вопль Уллы.

Темнота. Темным-темно.

Вдалеке блеснула искра. Бран увидел слабый свет.

Он шел на слабый свет. Шел долго. Свет отодвигался. Журчала вода. Было темно. Только этот свет впереди, розовый, манящий, словно источник в жаркий день. Только бы добраться до него. Только бы…

Свет ударил в глаза, ослепил, остановил дыхание. Щебет птиц. Шорох. Гулко капает вода.

(…открой глаза…)

Не могу…

— Бран! Открой глаза!

Он открыл глаза.

Под ногами была трава, а вокруг — деревья. Белые стволы, яркие, солнечные листья. Он увидел реку. Блеск воды.

— Вот видишь. Я же говорил.

Харалд шел ему навстречу. Брови хмурились, в глазах стояли слезы.

— Ведь я тебе сказал. Ты не слушаешь, когда тебе говорят.

— Они все умерли, Харалд, — ответил Бран. — Они все умерли.

Харалд улыбнулся:

— Здесь все не то, чем кажется, сынок. Запомни. Разве ты не знаешь правды?

— Она убила всех. И меня тоже хотела. Она…

— Тише! — Харалд приложил ладонь к губам. — Он услышит.

— Кто?

— Он все слышит. Все, — ответил Харалд. — Он вечно бродит здесь.

— Кто, Харалд? Кто?

— Разве ты не знаешь? — Харалд покачал головой. — Разве ты этого не знаешь? Ах, сынок, сынок… Што же ты, сынок? Ну, што же ты, а? Што же ты. Ты ведь можешь видеть! Што ж ты не глядишь? Погляди, сынок. Ну, погляди же!

Бран поглядел.

Дул ветер. Качались деревья. Ледяной холод сковал реку. Низко-низко стелились тучи.

А из них падал черный снег.

Черный снег кружился над землей, сек лицо, летел под ноги. Вокруг него, везде, повсюду, был черный снег.

Бран упал на колени.

— Хватит! Не надо! — закричал он. — Не надо! Харалд! Где ты! Помоги мне!

— Не могу, сынок, — ответил грустный голос. — Теперь ты только сам. Только сам. Только ты один в силах с ним совладать. А я уж умер. Ведь это он меня убил. Он, ты это знаешь.

— Кнуд. Я знаю, Кнуд. Но она сказала… она сказала…

(…призрак гнева бродит здесь…)

— Что? — Бран оторвал ладони от лица. Черный снег ослепил глаза, набился в рот. Он был ледяной, не давал дышать, от него некуда было деться.

— Харалд! — крикнул Бран. — Харалд! Где ты, Харалд?

— Нету… нету. Теперь только он остался. Он — и ты. Иди туда, скорее, он ее сожрет.

— Кто, Харалд? Я не понимаю…

— Понимаешь. Ты его видел. Вставай, я покажу.

Бран встал.

Выглянуло солнце, и трава под ногами засияла. Харалд, улыбаясь, взял его за руку.

— Идем.

— Ты сказал, тебя больше нет.

Но Харалд не слушал.

— Тс-с, — он поманил Брана за собой. — Я тебе это покажу.

— Что покажешь, Харалд?

— Тс-с… — ответил тот.

Бран замолчал. Харалд вывел его на крутой обрывистый берег.

— Гляди, — промолвил он. Толкнул — и Бран упал в воду.

Он всплыл, отфыркиваясь и хохоча. Звонкое эхо раскатилось над рекой.

Чей… чей это голос?!

Руки рассекают воду: тонкие… маленькие… сильные.

Боже…

Темные волосы, как водоросли, струятся следом, длинные, словно покрывало. Они плывут за мной в воде.

Не может быть…

— Улла! — кричит издалека высокий голос. — Улла! Ты где?

— Здесь! — отвечаю я. — Раннвейг! Ау-у!

Лес отзывается громким гулом. Я смеюсь и выхожу на берег. Скручиваю волосы, отжимая воду.

Улла теперь — это я. Ее глаза — мои глаза, ее руки — мои руки. Вода течет по моему телу. Дует слабый ветер, и мне холодно. Я бегу по берегу вверх, трава щекочет мои босые ноги.

Шорох. Тень в кустах. Вздрогнув, она (она?) замедляет шаг.

— Раннвейг? — говорит (мой) голос.

Нет ответа. Снова шорох и треск сучка.

— Раннвейг, перестань, это не смешно, — голос звучит тонко. Я больше не смеюсь. Я здесь совсем одна… стою голая на берегу… мне холодно и страшно.

Я обхватываю себя руками. Зубы выбивают дробь.

— Раннвейг? — зову я. — Это ты?

Они выходят из-за куста.

Я их не знаю… (…конечно, знаю…)

— Траин? — шепчут мои губы. — Ты что?

Траин? Кто это — Траин?

Мой брат. Мой старший брат. Он смотрит на меня, и я сжимаюсь. Хочу провалиться сквозь землю. Я дрожу, ноги будто пакля. Мне бы убежать… но я не могу пошевелиться.

— Чего ты испугалась, глупенькая? — говорит брат. Они подходят и обступают меня. Они высокие. Сильные.

Чего они хотят?!

— Чего вы хотите? — у меня тихий, дрожащий голос. Сердце так и обмирает. Я смотрю на них, а они улыбаются. Тот, второй, протягивает руку.

Ари?

Он гладит меня по плечу, и от его улыбки внутри все холодеет. Он говорит:

— Ты и впрямь хорошенькая, когда без всего этого тряпья. Чего же ты стесняешься? Я же хочу жениться, не просто так…

— Перестань… уйди… — шепчу я. Пытаюсь отстранится, но он меня хватает и притискивает к себе. Его ноздри раздуваются, руки шарят по моему телу. Я отбиваюсь, отбиваюсь изо всех сил, но он сильнее. Он очень, очень сильный. Я вижу его мутные глаза. Он сопит. Мы молча боремся. Это как во сне. Я просто сплю, мне это снится.

— Вот дура, — говорит мой брат. — Чего кочевряжишься? Строит из себя… На тебе такой мужик жениться хочет, в ножки кланяться должна!

— Ничего, — Ари ловит мои запястья. — Они так все спервоначалу. Пообтешется!

Его ладонь сжимает мою грудь. Я вскидываю руки, вцепляюсь в его лицо. Как я ненавижу его лицо! Как мне страшно! Почему же Траин мне не поможет?

Траин хватает меня сзади и бросает на траву, заводит руки за голову. Ари наваливается сверху, он тяжелый, и от него воняет потом. Его рука протискивается между моих бедер.

— Не надо, — слышу я свой голос. — Не надо… пустите меня, пожалуйста… пустите же вы. Траин… Траин… я тебя прошу…

Траин молчит. Ари возится на мне, рывком разводит мои ноги. Острая боль — словно в меня воткнули черенок лопаты. Темно в глазах. Я хочу вырваться. Открываю рот. Чья-то ладонь ложится на лицо. Я не могу кричать. Не могу вздохнуть. Чувствую во рту эту потную ладонь и сжимаю зубы.

— Вот зараза! Укусила меня! — вскрикивает Траин. Я слышу его сквозь боль и шум в ушах. Я не в силах шевельнуться, потому что сверху — Ари. Он вдавливает меня в землю. Ритмично. Раз за разом. Бесконечно. Режет и режет на куски. Режет и режет… режет… и режет… Кто-нибудь… помогите… мне…

Все исчезает. Снова появляется. Вода льется на лицо. Свет… Голос Ари:

— Ничего. Это бывает, когда в первый раз. Пройдет.

Я открываю глаза.

Я лежу на земле. Они стоят и смотрят на меня. Они — сверху, я — внизу. В грязи, жалкая и грязная. Они смотрят. Я пытаюсь сесть. Больно. Я прикрываюсь руками. Они все глядят… ну, хватит же!

— Хватит, — шепчу я. — Уйдите… Уходите…

— Завтра, как стемнеет, к амбару приходи, — отвечает Ари. Звучит, будто приказ. Я мотаю головой и плачу. Меня нет. Меня раздавили.

— Нет, — говорю я. — Я не приду… я не хочу…

Они не слушают.

— Приведешь ее? — спрашивает Ари.

— Будь спокоен, — это Траин. — Как договорились.

— Траин, — я поднимаю голову. — Траин, ты же мой брат. Как ты можешь… ведь ты мой брат! Как же ты…

— Для тебя, дурочки, стараюсь, — он улыбается. Берет с куста мое платье и бросает мне, как собаке кость. — Ладно, на, прикройся.

Я утыкаюсь в платье лицом. Шум их шагов… Они уходят, а я остаюсь на земле. В грязи. На своем месте. Теперь это навсегда — мое место… навсегда. Это и есть то, чего я стою.

(…Господи…)

— Господи… ох, Господи…

Бран услышал только шепот. Было темно. Где-то далеко впереди маячил свет.

— Боже мой, — снова его голос, тихий, хриплый, срывающийся. Острый ком у горла… жжение в глазах. Больно… Господи… больно.

Когда он вернулся, он увидал себя стоящим на снегу. Светила луна. Цепочка следов протянулась от порога: не человеческие следы.

Медвежьи.

Было тихо. Луна улыбалась Брану в лицо. Он пошел по следу. Во дворе, среди домов, остановился. Они все были здесь, лежали на снегу — и спали.

А он стоял над ними.

Черный призрак.

Вот он пошевелился, качнул огромной головой. В кабаньих глазках светилась злоба. Он был громаден, как скала. Он шагнул — и снег захрустел под лапами. Ноздри раздулись, он склонился к спящим людям, обнюхал, облизнулся, заворчал. Они все были здесь: конунг, Траин, Ари, Хилдир, Кнуд, Улла, Видар и Аса, и еще люди, и еще… Лежали на снегу — и спали. Им снился сон. Один и тот же сон.

Черный призрак.

Не спал здесь только Бран.

Черный призрак обернулся, облако пара вырвалось из глотки. Он взметнулся на дыбы и утробно зарычал на Брана.

— Хочешь, чтобы я ушел? Этого ты хочешь, да? Чтобы я ушел, а ты докончишь свое дело?

Зверь опустился на четыре лапы и фыркнул.

— Почему ты здесь? — спросил Бран.

Зверь молчал. Ноздри раздувались, в глазах светился смех.

— Почему ты здесь?

Нет ответа.

— Почему ты здесь?!

Ты знаешь.

— Я не знаю…

Нет, ты знаешь, и раньше знал. Я пришел сюда по следу. Я пришел за моей добычей. За запахом страха, за запахом ненависти, запахом боли, ярости и гнева. Я голоден. Я вечно голоден. Я чую поживу. Чую кровь. Я приду и буду с вами. Всегда, покуда мне есть здесь, чем питаться.

Зверь заревел.

Бран зажал руками уши.

— Но я… что я могу! — взмолился он. — Ведь он такой огромный! Что я могу! Как с ним бороться? Он меня сожрет!

(…все не то, чем кажется…)

— Что? — промолвил Бран.

(Все не то, чем кажется. Все не то, чем кажется! Сердце знает, слушай свое сердце! Только сердце правду ведает, сынок!)

(…сынок…)

(Сыно-ок…)

(Открой глаза…)

— Бран, открой глаза. Сынок, это я! Ты слышишь?

Бран застонал и поднял веки. Над ним плавало смутное пятно. Глаза сомкнулись, открылись снова… Знакомый голос проговорил:

— Сынок! Бран! Очнись же. Господи, ты себе голову разбил.

— М'атир, — Бран зашевелился, пытаясь сесть, и Дэвайн ему помог.

Люди лежали на лавках, головами на столе. Горели все светильники. Возле Брана сидел отец, чуть поодаль — Коза, с перепуганным заплаканным лицом.

— Ты упал? — спросил Дэвайн. — Ты голову себе разбил, сынок.

— Это не я, — Бран коснулся затылка. В висках, глазах и лбу пульсировала боль.

— А кто?

— Конунг, — Бран начал озираться. — Где… где она?

— Кто, сынок?

— Улла! Он ее убил? Господи, где она?!

— Он ее в капище уволок, — ответила Коза. — Я видела.

— Она живая?

— Не знаю, хозяин. Он когда ее тащил, так она не двигалась.

— Мо Деврот, — Бран попытался встать. — О, Господи… отец, ну помоги же мне!

— Куда ты такой пойдешь?

— Ты что, не понимаешь? Я должен идти! Он убьет ее!

— И поделом, — тихо молвила Коза. — Чего это она с хозяевами с моими сделала, а? Да штоб ей… — Коза зарыдала.

— Так это она? — удивился Дэвайн. — Ого, а эта девочка здорово в травах разбирается. Им еще часа четыре спать.

— Как… спать? — Коза так изумилась, что перестала плакать. — Как, то есть… — она прижала ко рту ладонь. Дэвайн поднял брови.

— А ты подумала, они умерли? — Дэвайн подошел к столу, взял кувшин и принюхался. — Ну, так и есть, спят они, твои хозяева. Проснутся, не бойся. Голова только чуток поболит, как с похмелья, и больше ничего. Это корешок такой, ведьмин палец называется, слышала? Я только не пойму, зачем ей это было надо. Она что, подшутить хотела, или же…

— Нет, она не думала шутить, — Бран с трудом поднялся на ноги. — Просто не хотела, чтобы мы помешали. Чтобы не пошли за ней… туда. А я вмешался… и он теперь…

Он не договорил. Развернулся и кинулся к двери.

Глава 18

Бран увидел, что капище горит.

Он побежал так быстро, как только мог. Голову разламывала боль, и ноги плохо слушались, каждый вдох был, словно острый нож. Бран подгонял себя, но знал: он движется медленно, нестерпимо медленно.

Дверь в капище оказалась нараспашку. Жаркий свет озарял сугробы, расстелил по пустырю оранжевый ковер. Протянувшись очень далеко, он упал под ноги Брану. Задохнувшись, тот ринулся вперед.

Сначала ему почудилось, будто внутри пусто. То, что он принял за пожар, оказалось костром, пылавшим посередине. Хворост трещал, искры сыпались, исчезали в темноте, едва не касаясь балок.

— Улла? — позвал Бран.

Нет ответа, только жадный хруст огня. Бран огляделся.

Он увидал ее в глубине, в тени, у статуи Фригг. Она застыла, съежившись, понурив голову, вцепившись рукой в свое плечо. Рядом был конунг. Он сидел, привалившись к ногам статуи, голова лежала у богини на коленях, а глаза были закрыты. Он не шевелился.

— Улла, — окликнул Бран.

Она только ниже опустила голову. Бран подошел и посмотрел на конунга. Казалось, тот не дышит.

— Что с твоим отцом, Улла? — спросил Бран. — Что ты сделала?

— Не твое дело, — ответила она. — Зачем пришел? Разве ты мне не все сказал? Уходи, ты нам не нужен. Сами разберемся. Уходи…

— Я вижу, как вы разбираетесь! — Бран указал на конунга, на алтарь поодаль, в темноте, где лежали Видар и Аса. — Вот они, разборки ваши, вот результат! Безумная семейка.

— А тебе-то что, — она полоснула его взглядом из-под растрепанных волос. На избитом и окровавленном лице страшно, траурно чернели огромные глаза. — Тебе какое дело? Это моя семья, а не твоя.

— Может, объяснишь, что происходит?

— Я не обязана объяснять. Ты мне никто!

— Замолчи! — Бран стиснул кулаки. — Еще слово, и я тебя ударю. Клянусь, я тебя ударю, если не прекратишь!

— Ну, ударь! Ты об этом только и мечтаешь! — она выпрямилась. В правой руке блеснул топор. Она протянула его Брану.

— На, ударь! — закричала Улла. Рука, державшая топор, ходила ходуном. — Ударь! Убей меня! Ты же хотел — так на, убей!

— Заткнись!

— Убей! Убей! Я все равно тебя ненавижу! Я тебя ненавижу! Скотина! Я тебя ненавижу!!!

Костер за спиной у Брана загудел, и, обернувшись, он увидел, как пламя разрастается, свистя и рыча. Оно казалось красным, будто кровь, будто жадная разинутая пасть: пасть, что пытается проглотить этот дом — и все вокруг. И его, и конунга, и Уллу. Рев вырвался из огненной глотки.

Голос зверя.

Бран шагнул к Улле, обнял ее, забрал топор и отбросил в сторону. Она сопротивлялась, но все слабее и слабее.

— Давай уйдем, — сказал Бран. — Давай мы с тобой просто отсюда уйдем.

— Оставь меня… я не хочу… я… тебя ненавижу…

— Я люблю тебя. Давай уйдем. Давай прекратим это, вот и все.

Она заплакала, уткнулась лицом ему в плечо. Руки соскользнули и повисли.

— Как же ты мог, — прошептала Улла. — Как ты мог подумать, что я… будто я хотела тебя… будто я могла вас… Как ты мог поверить. У меня никого, никого, кроме тебя… Ребенок… был от тебя. Я тебя люблю. Как же ты мог… Как ты мог…

— Прости… прости. Я был дураком.

— Они же просто спят. И ты… был должен спать…

— Я знаю.

— Тогда почему… почему ты такое сказал? Ты думаешь, я могла бы тебя убить? Отравить? Ты думаешь, я бы… я бы могла?!

— Нет. Конечно, нет. Конечно.

— Как ты мог… Как посмел такое сказать… подумать… Ведь я же тебя люблю. Ты ведь видишь мысли. Разве ты не видишь, что я тебя люблю?! Ты не должен был быть здесь. Я не хотела, чтобы ты был здесь… чтобы все это упало и на тебя… Это не должно было вот так. Я старалась.

— Я знаю.

— Я думала… надеялась, что ты станешь меня ненавидеть.

— Я не могу тебя ненавидеть. Я люблю тебя и никогда не брошу. Пойдем со мной.

— Но ведь ты мне не веришь.

— Я верю. Верю. Я все знаю, и я тебя люблю. Я хочу тебя отсюда забрать. Пожалуйста, пойдем.

— Не могу.

— Ты можешь. Идем.

Улла попыталась отстраниться.

— Нет, — ответила она. — Я останусь здесь.

Она опустила голову. Бран за подбородок поднял ее лицо.

Конунг застонал и шевельнулся.

— Боже, как он тебя избил, — Бран провел пальцем по Уллиной щеке. Кровоподтек темнел там, как след от ожога. — Чем ты его ударила? Топором?

— Да… обухом, — она быстро, испуганно посмотрела на отца. — Он хотел… он меня…

— Я знаю.

— Я сама во всем виновата. Это я затеяла.

— Затеяла что?

— Все вот это. Я собиралась его убить. Хотела прийти сюда… и убить моего отца. Моего собственного отца! Нет! Не трогай меня… я отвратительная. Я хотела его убить, как… как… Ты был прав. Я как Кнуд. Еще хуже Кнуда. Но я… я просто больше не могла… — она закрыла глаза, точно от сильной боли. — Почему они так со мной поступили? Что я им сделала? Что мой ребенок им сделал? Почему они его… почему же, почему…

— Родная, не надо. Отпусти себя. Оставь это, прошу.

— Я не могу оставить. Ни за что. Ни за что! Я хочу, чтобы он умер. Чтобы мучился, как я! Чтобы понял… почувствовал… Он же никогда со мной не говорил. Ни с кем из нас не говорил, кроме Асы. Но я хотела, чтобы он почувствовал. Чтобы они оба почувствовали! Ведь он же мой отец. Почему он никогда ничего не хочет знать? Почему ему все равно, что со мной происходит?! Он всегда… всегда меня не замечает. А я хотела, чтоб заметил. Я только хотела, чтобы он заметил… вот и все. Он мне никогда не помогал. Я… мне так нужна была помощь… а он не помог. Он ничего не хотел знать. Никто ничего не хотел знать. Но ведь он же — не никто. Он мой отец! Почему он меня ненавидит? За что? Что я сделала?

— Оставь его. Просто оставь его, и все.

На ее глазах набухли слезы. Она произнесла:

— Я так запуталась… Не знаю, что я делаю. Зачем? Я хотела, чтобы ему стало больно… а теперь всем больно. Очень больно… — ее рука скомкала одежду на груди — там, где сердце. — Ох, боги… так больно. Я думала, он тогда поймет… Но теперь сама не знаю, не понимаю, ничего больше не понимаю, все темно, будто в тумане…

— Улла, ты…

Она покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Только не жалей меня. Я все это сделала сама… и сама буду отвечать. Отец придет в себя, и я с ним поговорю. Я всегда хотела с ним поговорить! Я хочу, чтобы он хоть раз меня послушал, — она шагнула в сторону, но Бран удержал ее за руку:

— Не думаю, что это хорошая мысль.

— Я должна. Я объясню ему…

— Глупая, он же тебя убьет! Ты что, не понимаешь?

У нее сделалось беспомощное, по-детски растерянное лицо.

— Но мы не можем… вот так… — выговорила она. — Все не может вот так кончиться. Я хочу ему объяснить…

— Улла, он не станет тебя слушать. Он убьет тебя.

— Не говори мне этого…

— Но это правда, родная.

— По-твоему, он совсем меня не любит? Совсем-совсем?

— Я не знаю.

Улла покачнулась.

— Я хочу умереть, — прошептала она.

— Зачем тебе умирать? Надо жить.

— Не хочу…

— Ты хочешь, Улла. Хочешь. Просто сейчас ты этого не знаешь. Пойми, если ты умрешь, ничего уже не будет. Целого мира не будет. Пойми же, любимая моя. Тебя не будет, и все.

— Пусти, — она потянула у него свою руку, но Бран только крепче сжал ее ладонь.

— Пусти… Зачем мне жить? Что я стану делать…

— Не знаю, Улла. Я не знаю. Но ты найдешь, что делать. Если будешь жить — ты найдешь, что делать. Дорогая моя, любимая, прошу тебя: не умирай!

— Я должна.

— Нет. Не должна.

С Уллиных ресниц сорвалась и капнула слеза. Она вытерла ладошкой губы.

— Как же ты не поймешь, — промолвила она. — Я же всех убила. Всех. Моего брата, и Ари, и…

— Родная, но ведь это чепуха. Ведь это не ты, а медведь!

— Потому что я этого хотела! Это я, я его сюда позвала! Я хотела их смерти! Я их ненавидела! Обоих! Они… они…

— Я все знаю, — Бран силой привлек ее к себе и обнял, уткнулся лицом в растрепанные волосы, пахнущие костром. — Я это видел. Я видел, понимаешь? Я знаю, что они тебе сделали. Знаю, что ты чувствуешь, дорогая. Но только их убило… убил зверь, а не ты. И не ты одна хотела, чтобы он сюда пришел. Из-за тебя одной он бы не пришел.

— Я их так ненавидела. Я их так…

— Любой бы ненавидел. Они были сволочи. Можешь считать, их боги покарали.

— А моя сестра? Ее тоже… боги? Мою сестру убила я. Это была я.

— Я знаю.

— Отпусти меня. Как ты можешь до меня дотрагиваться… я мерзкая.

— Я тебя люблю.

— Меня нельзя любить. Я гадина. Я ее убила. Своими руками. Я это сделала! И я этого хотела! Я хотела, ясно?! Я это сделала своими руками! Полоснула ей по горлу, а она…

Бран встряхнул ее так, что зубы клацнули. Она вскрикнула, и он изо всех сил прижал ее к себе.

— Я это знаю, — сказал он. — Знаю. Я знаю, почему ты это сделала. И все равно тебя не отпущу. Я не хочу, чтобы ты умирала. Я хочу, чтобы ты жила. У тебя еще все будет. Ты только перестань мстить, перестань верить в призрака. Отпусти себя. Отпусти себя, и он уйдет. Ты ему больше не добыча. Когда ты перестанешь в него верить, он уйдет. Но для этого ты должна жить. Надо жить, родная! Ничто не имеет значения. Только жизнь имеет значение. Надо жить.

— Жить? Зачем… ей жить, — прохрипел конунг.

Улла охнула, съежилась и приникла к Брану. Он отодвинул ее от конунга и загородил плечом.

Конунг поднял голову. Поморщился, сплевывая кровь. Сказал:

— Ну, что? Теперь довольна? Насладилась теперь? Всем нагадила? Всему миру? Или кто еще остался? А меня чего же не прибила? Не успела? Надо было меня прибить, чем мне жить да знать, какую дочь я вырастил… какую тварь я… Ох, гадина… гадина. Кнудова сестра.

— Отец, — прошептала Улла. — Отец, пожалуйста… я…

Конунг завозился и встал на четвереньки, сделавшись похож на большого цепного пса.

— Уходи, колдун, — выговорил конунг. — Я разберусь, а тебе тут нечего. Иди.

Его пальцы ухватились за плечо Фригг. Он тяжело, со стоном, поднялся, застыл, опираясь о статую руками. Волосы почернели и слиплись от крови.

— Отец! — вскрикнула Улла. — Прошу тебя, послушай! Я хотела…

— Молчать, — промолвил конунг. — Я голоса твоего слышать не могу. Ты мертвая. Мертвая. Не смей со мной говорить. Не смей глаз подымать! Как ты еще жива, после всего, что ты… Ну, ничего, сейчас я это поправлю. Иди отсюда, колдун. Пошел вон! Отдавай мне ее! Эта тварь — мой грех, мне исправлять! Я это уничтожу…

— Нет, — сказал Бран. — Нет!

Он попятился, не выпуская Уллу из объятий.

— Бран, уходите оттуда, — с порога молвил Дэвайн.

— Я сказал, уйди, колдун! — крикнул конунг — и кинулся на Брана.

Конунг сшиб их с ног, втроем они покатились по полу. Улла закричала. Конунг все норовил вцепиться в дочь, а Бран ему мешал. Они стали похожи на рычащий, шевелящийся клубок. У конунга, казалось, было десять рук: Бран никак не мог от него отбиться. Конунг задушил бы Брана, если бы не отец.

Девайн вцепился в конунга и оторвал его от Брана. Торгрим заорал, пнул Девайна, и тот упал на колени.

— Уходите, Бран! — крикнул Дэвайн. — Ну же, уходите!

Бран попытался приподнять Уллу, но она ухватилась за ноги статуи.

— Нет! — взвизгнула она. — Не пойду! Пусти! Я не пойду!

— Оставь ее! — заорал конунг. — Ее место здесь! Она уничтожила наш род! Она сдохнет!

Он ударил Дэвайна кулаком в лицо. Тот ударил тоже. Они начали драться.

— Улла, идем! — Бран дернул девушку к себе. Она не поддавалась, руки словно вросли в дерево.

Откатившись к костру, конунг выхватил из огня головню, встал на ноги и пошел на Дэвайна.

— Ну, колдун? — резкий взмах рукой. Огненная дуга прочертила воздух. Конунг улыбнулся, облизывая кровь с разбитых губ. — Хочешь со мной драться? Хочешь драться? Ну, давай подеремся. Давай!

Конунг опять взмахнул головней, и Дэвайн отпрянул. Оглянулся на сына. Тот оставил Уллу и выпрямился. Конунг из руки в руку перекинул свой факел.

Дэвайн выхватил меч.

— Не подходи, — сказал он.

Конунг не замедлил движения.

— Не подходи! — крикнул Дэвайн. Меч сверкнул, как огненный язык.

Конунг швырнул в Дэвайна головней. Тот отклонился, и факел пролетел мимо. Прошуршали сияющие крылья, сгусток пламени, как птица, спланировал во тьму. Скользнул к земле, и они увидели, как он падает на вязанки хвороста, составленные у стены.

Рев и гул. Пламя, как голодный зверь, накинулось на пищу. Разверзлись сотни алых пастей, высунулись жадные языки. Как хищник лижет кость, так они принялись лизать сухие ветки. Хрустя, ворча, шипя и воя, разбежались огненные пальцы. Зашарили, ощупывая дом. Огонь перекинулся на статуи богов, на стены, пополз, взбираясь к самой крыше, обнял балки и приник к ним, гладя и лаская. Пустил под крышей дрожащие побеги.

— Бран, уводи ее отсюда! — перекрикивая рев пламени, завопил Дэвайн.

Конунг прыгнул.

Мужчины сшиблись, упали около костра, принялись бороться, едва не задевая пламя. Конунг вцепился Дэвайну в горло, боднул в переносицу. Дэвайн застонал. Конунг опять боднул, и Бран увидел, что отец перестал сопротивляться.

Бран рванулся к ним, схватил меч, что валялся на земле, за лезвие, и с криком воздел над головой. Конунг обернулся, и Бран ударил его рукояткой между глаз. Он не переставал кричать. Он вложил в удар всю силу. Конунг молча рухнул своему врагу на грудь. Вокруг ревело пламя.

Дом заскрипел и зашатался. Бран вскинул голову.

Он стоял в огненной пасти. Огненный зверь бушевал вокруг, вгрызался в стены и потолок, сам воздух плавился от его дыхания. Крыша затрещала, заставив Брана вздрогнуть. Он отыскал глазами Уллу, сидевшую возле статуи Фригг, и закричал:

— Улла, помоги мне!

Она не шелохнулась.

Снова треск, мучительный стон дерева. Бран увидел: огонь охватил весь потолок и подбирается к двери.

— Сейчас, — выговорил Бран. Наклонившись, вцепился в отца и поволок его к порогу.

— Сейчас, — промолвил он. — Еще немного, потерпи…

До выхода было шесть шагов, но Брану показалось — сотни. Он тащил отца, а сам смотрел на Уллу. Воздух дрожал, как марево в степи. Улла скорчилась в своем углу. Сидела — и не шевелилась, прижимаясь к статуе, словно к родному существу.

— Сейчас, милая, сейчас, — застонав от усилия, выговорил Бран. Он вытащил отца на снег. Увидал Козу, которая стояла возле входа.

— Помоги… ему.

Коза не шелохнулась, лишь смотрела огромными, перепуганными глазами.

— Помоги ему! — Бран закашлялся и упал на колени в снег. Мучительно хватал ртом воздух, не в силах отдышаться.

Крыша над дверью обвалилась.

Коза дико завизжала. Бран вскочил и метнулся внутрь, но отпрянул от страшного жара, загородил лицо ладонью.

— Улла! — заорал он. — Улла, где ты?! Ты меня слышишь?! Иди сюда! Иди немедленно сюда, скорее!!!

Ничего. Один огонь. Он видел лишь огонь. Я сумею перепрыгнуть… может быть, сумею.

Она появилась из огня, как привидение.

— Улла, ты переберешься! — крикнул Бран. — Я сейчас! Будь здесь, я сейчас!

— Уходи! — ответила она.

— Я сейчас, Улла!

— Я не пойду! Уходи! Я останусь!

— Спятила?! Сгоришь!

— Они сгорят — и я сгорю! Уходи! — Улла кричала, но рев пожара, будто кляп, вгонял крик обратно, Бран еле разбирал слова.

— Набери в плащ снегу, — обернувшись к Козе, велел он. — Быстро!

Вой пламени, словно вопль боли. Далекий Уллин крик:

— Уходи! Бран, уходи!

Бран ее почти не слышал.

— Уйди, не надо!

— Я сейчас, Улла!

— Сгоришь! Не надо! — ее голос взмыл, сорвался в визг. — А-а-а! Не на-а-а…

Гул и грохот. Стены покачнулись, струи искр вонзились в небо. За спиною Уллы обрушился раскаленный водопад, и Бран увидал, как она вскидывает руки. Через миг она исчезла с глаз.

Он кинулся в огонь, но его схватили и дернули назад.

— Не смей! Сгоришь!

Бран обернулся. Дэвайн держал его за плечи, по лицу струилась кровь.

— Пусти! — Бран рванулся, но отец держал крепко.

— Куда? Ведь сгоришь!

— Пусти!

— Спятил?! Она уже погибла! Куда ты?

Бран закричал, забился у отца в объятиях.

— Бран! Бран, сынок, опомнись! Она умерла! Подумай сам!

— Нет! Пусти! Она жива! Я ее вытащу! Пусти меня!

— Бран, ее больше нет! Перестань! Хватит! Ты ничего не можешь сделать!

Бран оттолкнул отца, и тот рухнул в снег. Бран вырвал у Козы свой плащ, накинул на голову. Глубокий вдох… Он кинулся в огонь, словно в бурлящий омут.

— Стой! — крикнул Дэвайн, приподымаясь. — Стой, ты что, сгоришь… сынок, не…

Огненный язык вымахнул из двери, и небо распахнулось. Столб пламени взметнулся к облакам. Коза заплакала навзрыд. Гудящий смерч вонзился в ночь, темнота скрутилась, будто свиток. На месте капища возник огненный курган. Он рос, распухал, становился все выше, выше… Он вырос до самого неба, до ночного неба, к звездам, через облака. Обгоревшие доски сыпались в чудовищную печь. Они летели — и на лету сгорали, вспыхивая, будто искры.

— Ох, сынок, — прошептал Дэвайн. — Ох… сынок… сынок…

Дэвайн смотрел в огонь. Он знал: ждать нечего, но не шевелился. Он смотрел, а искры все падали… все падали… падали…

А когда Дэвайн начал подыматься, там, в раскаленном жерле, мелькнула призрачная тень. Дэвайн заплакал, услышал, как кричит Коза. Темная фигура словно плавилась, переламываясь и колеблясь. Она медленно двигалась к тому, что недавно было дверью в капище. Дэвайн бросился навстречу.

Миг, и Бран вышел из огня, рухнул на отцовы подставленные руки. Дэвайн едва успел его подхватить. Их обоих, его — и Уллу. Закутанная в изодранный Бранов плащ, Улла была без сознания, а Бран едва дышал. Они перемазались углем, и одежда обгорела — но они оба были целые. И почти невредимые.

И — живые.

Примечания

1

Ты это серьезно (говоришь)? — древнеирландский язык, перевод Зотова О.А.

2

Ради Бога, замолчи! Прошу тебя! — древнеирландский язык. Перевод Зотова О. А.

3

В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог… — латынь. Цитата из Евангелия от Иоанна. В дальнейшем в тексте будут отрывки из латинских католических молитв, поскольку ирландцы — католики

4

Отче наш, иже еси на небеси… (латынь.)

Content

Нелла Тихомир
ПРИЗРАК ГНЕВА

Часть первая Колдун

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Часть вторая Оборотень

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Часть третья Призрак

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Примечания