Георгий Чернявский, Михаил Станчев, Мария Тортика (Лобанова)

Жизненный путь Христиана Раковского. Европеизм и большевизм: неоконченная дуэль

© Чернявский Г. И., Станчев М. Г., Тортика (Лобанова) М. В., 2014

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Предисловие

Имя героя этой книги проходило перед моим сознанием, хотя и на втором плане, на протяжении многих лет.

Началось это еще в раннем детском возрасте, когда моя мама, вспоминая о прошлом, рассказывала, как она в 1920 или 1921 году очутилась в доме Христиана Георгиевича Раковского, занимавшего тогда высокий пост главы правительства, председателя Совета народных комиссаров Украины.

Студентка Харьковского медицинского института одновременно работала лаборанткой в медицинском учреждении под громко звучавшим бюрократическим названием Центральная лечебная комиссия, сокращенно ЦЛК, пациентами которого являлись носители высшей власти – члены правительства и ЦК республиканской компартии (вспомним, что Харьков являлся столицей Украины). Ей приходилось не раз ездить в дом главы правительства Раковского, чтобы взять на анализ кровь то ли у самого этого высшего лица, то ли у его жены или приемной дочери. Естественно, такие визиты были волнительны, даже опасны (а вдруг лаборантка чем-то не понравится высокому начальству!) и потому запоминались на многие годы.

Самым интересным, что произвело на 20-летнюю студентку наиболее глубокое впечатление, было то, что, в отличие от других начальников, которых ей приходилось посещать по работе, в доме Раковских вели себя иначе, не в хамско-советском барском стиле, – мама говорила, что там было «по-европейски», хотя о том, как ведут себя в Европе, она могла знать только из беллетристики. Да и сама обстановка в доме казалась соответствовавшей этому впечатлению. Когда позже, чуть повзрослев, я задал вопрос, в чем же состояла эта «европейскость», мама вначале задумалась, а потом сказала: «Это было достоинство в сочетании с простотой».

Так имя Раковского вместе с его позитивной оригинальностью впервые вошло в мое сознание.

Вторая моя встреча с именем Христиана Раковского произошла, когда я был уже студентом исторического факультета Харьковского университета.

Учебный план третьего курса предусматривал производственную практику. Для студентов, начавших специализироваться в сравнительно близкой к нашему времени хронологической области (она именовалась новой и новейшей историей), эта практика проходила в архиве, причем не в местном, а в республиканском архивном учреждении – Центральном государственном архиве Октябрьской революции и социалистического строительства УССР, находившемся в 50-х годах все еще в Харькове под патронажем Министерства внутренних дел.

Вступительную беседу с практикантами проводил заместитель директора архива – бог ведает, какой чин был у него в МВД. Начал он с тривиального, что «мы», то есть и он вместе со штатом архива, и студенты-историки, являемся работниками идеологического фронта. Эту замшелую «новость» нам не уставали повторять слуги режима самого разного толка, и у молодежи, за исключением тех, кто уже стал карьеристами, а таких было немного, она вызывала только реакцию внутреннего отторжения.

Но вслед за этим чиновник, несколько запинаясь, перешел к вещам, которые заставили нас насторожиться. Он сказал, что, работая с архивной документацией Совета народных комиссаров Украины (изучение именно этого фонда находилось в центре внимания программы практики), мы постоянно будем сталкиваться с фамилиями лиц, которые позже оказались «врагами народа». «Не советую вам обращать внимание на эти имена, не запоминайте этого материала, пропускайте соответствующие листы дел и ни в коем случае ничего не записывайте, – по-отечески увещевал нас «старший товарищ». – В противном случае у кого-то могут возникнуть очень серьезные неприятности» – так уже совсем не по-отечески завершил он вступительное напутствие.

О ком прежде всего шла речь, мы поняли на следующий день, когда перед нами открылась «святыня» – подлинные клады архивной документации украинского правительства первых лет нэпа. Фамилия главы этого правительства Христиана Георгиевича Раковского упоминалась десятки, если не сотни раз в каждом деле (или, как говорят архивисты, единице хранения).

Пройти мимо этой фамилии было просто невозможно. Да мы отнюдь и не стремились к этому, поглощая ранее неведомую для нас документацию, впитывая факты, жизненные коллизии, реалии той судьбоносной эпохи, тем более что мы слышали о трагической судьбе этого человека, то ли расстрелянного, то ли замученного в концлагере по приказу Сталина. И только когда в комнате появлялись архивные стражи, внимание переключалось на что-либо более безопасное.

Запомнил из той архивной документации я, естественно, немного. Но образ нестандартного руководителя, человека широкой эрудиции, тогда уже вступавшего в конфликты со Сталиным, прочно вошел в память, полностью подтвердив детское впечатление.

В следующие годы, занявшись историей Болгарии в ХХ в., я часто сталкивался с именем и деятельностью Крыстю Раковского в качестве деятеля левой «тесносоциалистической» партии, а затем центриста, стремившегося к преодолению раскола болгарского, а позже и балканского социалистического движения. Это вызывало естественное уважение к неординарной личности, о которой писать до конца 80-х годов можно было разве что «в стол».

Так сложилось, что во второй половине 80-х годов мой интерес к Христиану Раковскому совпал с интересом моего младшего талантливого коллеги и друга, ныне профессора, доктора исторических наук Михаила Георгиевича Станчева. При этом его естественный интерес болгариста «подогревался» двумя дополнительными факторами – тем, что он, как и Раковский, болгарин, и тем, что его фамилия совпадает с подлинной, «отцовской» фамилией нашего героя.

Многочисленные беседы, обсуждение принципиальных, поворотных вопросов биографии Х. Г. Раковского привели к тому, что мы выявили почти полное совпадение позиций, а в тех случаях, когда в наших взглядах имелись расхождения, они легко, как мы поняли, могли быть преодолены в ходе совместной работы. Так возникло первое звено сотрудничества, которое продолжается по сей день и результатом которого стали три книги и несколько документальных публикаций и статей.

К нашему коллективу сравнительно недавно присоединилась молодая исследовательница, доцент, кандидат исторических наук Мария Валериевна Тортика (Лобанова). Историк-музеевед по специальности, она посвятила свою кандидатскую диссертацию и статьи роли Раковского в болгарском социалистическом движении начала ХХ в., но главным образом Раковскому-центристу, «посреднику» между различными течениями в балканских и международных рабочих организациях. Включившись в нашу работу, она со свойственной ей склонностью к теоретическим выкладкам и абстрактным комбинациям, базирующимся, разумеется, на анализе фактического материала, внесла новый тон в наше конкретно-историческое исследование.

Таково наше исследовательское трио, в котором мысли, фактические данные, источники, их анализ и сделанные на этой основе выводы теснейшим образом переплетаются и в котором каждый соавтор несет полную ответственность за весь текст. Мы не в состоянии выделить те или иные разделы или главы, написанные кем-либо из нас отдельно. Естественно, моя ответственность как «первого автора» – наиболее весомая и серьезная. Точнее сказать: все позитивное, чего мы добились, осуществлено в результате усилий нашего коллектива, все то, что можно было бы отнести к явным недостаткам или упущениям, лежит на моей совести.

Г. И. Чернявский,

профессор, доктор исторических наук,

Университет им. Джонса Гопкинса

(Балтимор – Вашингтон, США)

Введение

Динамичное время, которое пережили в 90-х годах прошлого века народы бывшего СССР и стран Восточной Европы, позволило сделать доступными обществу массу имен, которые ранее либо скрывались власть предержащими и их идеологическими слугами, либо осыпались обвинениями и клеветой.

Одно из этих имен – Христиан Георгиевич Раковский, болгарин по происхождению, видный деятель социалистического движения Болгарии, Румынии, Западной Европы конца XIX – начала XX в., ставший советским государственным и партийным работником крупного масштаба – председателем Совнаркома Украины в 1919–1923 гг., полномочным представителем СССР в Великобритании и Франции (1923–1927), одним из активнейших борцов против тоталитарного режима в СССР, что и привело к его гибели в 1941 г.

В отношении Х. Г. Раковского не раз можно употребить слова «самый» или «единственный». Он был единственным болгарином, попытавшимся начать переписку с Ф. Энгельсом и являвшимся членом Международного социалистического бюро II Интернационала. Он был единственным болгарином и вообще уроженцем другой страны, ставшим членом ЦК РКП(б), а затем ЦК ВКП(б) и возглавившим правительство второй по масштабам и значению советской республики. Он был первым и самым деятельным среди тех, кто открыто выступил против шовинистических планов и действий И. В. Сталина. Вместе с Л. Д. Троцким он был наиболее стойким руководителем антисталинской оппозиции конца 20-х – начала 30-х годов, прекратившим оппозиционную деятельность лишь через длительное время после того, как другие оппозиционеры капитулировали. Эти определения – «самый» и «единственный» – можно было бы продолжить и в более узких рамках.

Когда-то, в 20-х годах прошлого века, имя Х. Г. Раковского как главы украинского правительства, а затем одного из виднейших дипломатов СССР не сходило со страниц прессы, причем не только советской, но и авторитетнейших органов Западной Европы и Северной Америки, где публиковались его многочисленные статьи, доклады, интервью, выступления на международных конференциях, его портреты.

Позже, в конце 20-х годов, когда Раковский стал активным участником антисталинской оппозиции и был отправлен в ссылку, его имя постепенно исчезло из печати и стало все реже упоминаться за рубежом (за исключением издававшегося сторонниками Л. Д. Троцкого «Бюллетеня оппозиции (большевиков-ленинцев)»). Осуждение Раковского на судебном фарсе по делу «правотроцкистского блока» в 1938 г. привело к тому, что на его имя был наложен почти полный запрет в СССР.

Правда, о его работе в болгарском и румынском социалистическом движении до 1917 г. иногда писали историки этих стран. Что же касается советской исторической мифологии, которая получила название истории КПСС, то она, затрагивая развитие внутрипартийной борьбы в РКП(б) – ВКП(б) в 20-х годах, вплоть до середины 80-х годов шельмовала Раковского в духе, порожденном сталинской диктатурой.

Иногда имя Раковского все же прорывалось на страницы советских документальных изданий, но с неизменным примечанием о том, что он был исключен за оппозиционную троцкистскую деятельность.[1]

Статьи о Х. Г. Раковском встречаются в некоторых западных энциклопедиях, но они свидетельствуют о слабой разработанности его биографии. В томе Британской энциклопедии, изданном в 1965 г., например, отсутствует дата смерти, неверно названо место ссылки (Сталинград), дата ареста (февраль 1938 г.) и др.[2]

И все же западная историография, не скованная политическими догмами, значительно опередила российскую в исследовании жизни и деятельности Х. Г. Раковского. Еще в 30-х годах бывшая германская коммунистка Рут Фишер, порвавшая с коммунистическим движением, собиралась написать книгу о Раковском. В Хотонской библиотеке Гарвардского университета (США) в архивном фонде Р. Фишер сохранился план этой работы, которая так и не была создана.[3] Ценные упоминания о Х. Раковском обнаруживаются в монографиях Дж. Браунталя[4] и Г. Хоупта.[5]

Наконец, уже в 1975 г. после появления нескольких статей[6] вышел двухтомный труд (докторская диссертация) француза Франсиса Конта, попытавшегося создать политическую биографию Христиана Раковского.[7] Через несколько лет часть книги была переиздана без существенных изменений.[8] Автор последовательно описал основные этапы жизни и деятельности своего героя на сравнительно узкой базе в основном опубликованных источников. Невозможность использовать советские архивные материалы и ограниченность использования других источников советского происхождения обусловили неполноту этой ценной работы в освещении советских этапов деятельности Раковского, особенно после 1927 г. Те части обеих книг, которые посвящены периоду 1927–1941 гг., существенно отличаются от предыдущих более общим характером, слабостью источников и тематическими пробелами.[9]

Краткое, но весьма содержательное жизнеописание Х. Г. Раковского создал другой видный французский историк Пьер Бруэ, который затем опубликовал книгу, посвященную Рако.[10]

Представляют ценность работы болгарских авторов, опубликованные в конце 80-х – 90-х годах, – книги Ф. Панайотова,[11] статьи А. Векова, Ж. Дамяновой и др.[12]

Только постановление Верховного суда СССР о реабилитации Х. Г. Раковского и других лиц, в отношении которых был вынесен неправедный приговор по делу «правотроцкистского блока» в марте 1938 г., а вслед за этим посмертное восстановление его в партии (похоже, что никто об этом не просил!) открыли возможность объективного изучения в СССР советских периодов жизни и деятельности видного политика и дипломата.

Появилось немало статей о Раковском, но носили они, как правило, общий характер, а в некоторых из них было немало неточностей и даже серьезных ошибок. И в лучшей из этих статей, написанной известным специалистом по истории русско-балканских связей В. Я. Гросулом, советскому периоду деятельности Х. Г. Раковского посвящена незначительная часть, а оппозиционной деятельности – менее одной страницы, причем характер изложения здесь был явно уклончивым и, мы сказали бы, стыдливым. «В рядах оппозиции оказался и Х. Раковский, – писал автор. – Этот его шаг нельзя объяснить только оторванностью от внутренней жизни, недостаточным знанием положения вещей на местах, хотя и это имело место».[13] Ничего в статье не сказано о пребывании Раковского в ссылке, работе после нее, о процессе 1938 г.

В 1990 г. вышла книга киевских историков В. Н. Волковинского и С. В. Кульчицкого, жанр которой на титульном листе обозначен как политический портрет, а во введении как политическая биография Х. Раковского.[14] Однако в книге подробно разработан лишь период 1919–1923 гг., а предыдущие и последующие этапы деятельности описаны схематично, с ошибками и неточностями.

Принципиально не отличается от этой работы в характере описания деятельности Х. Г. Раковского изданная вслед за ней книга В. Е. Мельниченко, выполненная в «научно-художественном жанре»[15] (что означает таковой жанр, понять трудно). Она также в основном посвящена деятельности Раковского на Украине (для освещения привлечен значительный документальный материал, на места хранения которого автор, впрочем, не ссылается), а о других этапах его биографии говорится вскользь, причем при немалом числе фактических ошибок; бросается в глаза явная приверженность автора догматическим оценкам, восходящим к периоду преступного сталинского всевластия, хотя и соседствующим с разоблачениями сталинизма.

Наличие некоторой литературы отнюдь не снимает необходимости дальнейшего углубленного изучения всех аспектов жизни и деятельности этой далеко не ординарной личности. Сказанное связано с тем, что значительная, если не сказать подавляющая, часть этой литературы находится под сильным политико-идеологическим влиянием, что она преимущественно очерковая, что сохраняются значительные лакуны, что авторы оставили без внимания массивы документов, связанные с теми или иными сторонами или этапами напряженной деятельности нашего героя.

Подробное воссоздание работы Х. Г. Раковского в качестве румынского, болгарского, международного социалистического деятеля, главы правительства УССР, советского дипломата первых лет власти большевиков, политического представителя СССР в Великобритании и Франции, его выступлений против сталинского шовинистического курса по национальному вопросу, его участия в оппозиционной деятельности в составе объединенной оппозиции и в ссылке, возвращение из ссылки, арест, неправедный процесс, последние годы жизни в застенке остаются актуальной задачей. Именно таковы основные вехи этой работы.

Работа выполнена в жанре научно-популярной биографии, для авторов которой историческая личность важна не только сама по себе, но прежде всего в зависимости от ее роли в тех событиях, в которых она принимала деятельное участие. При этом мы стремились дать представление не только о Раковском-политике, но и о человеке с его разнообразными интересами, чаяниями, средой родных и близких людей.

Информационный и документальный материал, привлеченный авторами для выполнения этой работы, разнообразен. Архивная документация, которую удалось обнаружить, касается ряда важных моментов. В российских и украинских архивах отложились большие документальные массивы, связанные с деятельностью Х. Г. Раковского. Касаются они главным образом его работы на Украине в 1919–1923 гг., в качестве полпреда в Великобритании и Франции в 1923–1927 гг. Эти сюжеты в полной мере обеспечены первичными документами, позволяющими проводить сравнения и на их основании устанавливать истинное положение вещей.

Что же касается биографии Раковского с того времени, когда он включился в оппозиционную деятельность, то доступная документация архивов России освещает ее крайне скудно.

Разнообразные и важные документы выявлены в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ). Они дают представление главным образом об участии Раковского в оппозиционной деятельности, его пребывании в ссылке в конце 20-х – первой половине 30-х годов. Особый интерес представляют в этом смысле личные фонды Л. Д. Троцкого, Г. Е. Зиновьева, Л. Б. Каменева, К. Б. Радека, И. В. Сталина. Личный фонд Раковского в архиве, к сожалению, отсутствует. Несколько дополняет названный материал документация местных госархивов.

Большой документальный материал Х. Г. Раковского, касающийся его работы в Наркомздраве РСФСР и смежных вопросов, находится в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ). Наряду с двумя его личными делами мы здесь выявили стенограммы и протокольные записи многих десятков его выступлений, сотни писем, документацию, связанную с его деятельностью, воспоминания Раковского, нигде не опубликованные.

В других фондах ГАРФ имеются интересные и важные документы, связанные с пребыванием Х. Раковского в России в конце XIX в.

Авторы имели возможность изучить документацию фонда Л. Д. Троцкого в Хотонской библиотеке (Библиотеке рукописей и редких книг) Гарвардского университета (США). Здесь в фонде Л. Д. Троцкого находится исключительно интересная корреспонденция Троцкого и Раковского – письма из ссылки в ссылку, а также тексты заявлений и другие документы оппозиции, в выработке которых инициативное участие принимал Раковский, рукописи его статей, материалы обсуждений его позиции и др.

Представляют интерес документы Центрального государственного архива Республики Болгарии, связанные с ранними этапами деятельности Раковского, а также откликами на его арест в 1937 г. и суд над ним в 1938 г.

К сожалению, в Центральном архиве Федеральной службы безопасности РФ (бывшем Центральном архиве КГБ СССР), судя по информации его сотрудников (описи исследователям не выдаются), помимо следственного, судебного и тюремного дел 1937–1941 гг., материалов, связанных с Х. Г. Раковским, нет. Куда девался огромный личный архив, который, как свидетельствовали очевидцы, удалось вывезти в ссылку, рукописи трудов, написанных в ссылке, письма и т. д., остается неизвестным. Скорее всего, эти ценнейшие материалы были уничтожены варварами из ОГПУ. Но надежду найти их не следует терять до тех пор, пока не будет доказана гибель бумаг Х. Г. Раковского и пока не будут по-настоящему открыты для исследователей фонды бывшего КГБ СССР. Из следственного и тюремного дел в Центральном архиве ФСБ РФ нами были взяты важные сведения, позволяющие, в частности, судить о тех испытаниях и муках, которые пришлось пережить Раковскому в советском застенке, о той тактике, которую он избрал с того времени, когда решил давать фиктивно «признательные» показания.

Некоторые документальные материалы нами обнаружены и в других архивах. Всего авторами использованы документы двадцати архивов из России, Украины, Болгарии, Великобритании и США.

Наконец, весьма полезной была информация прессы – советских газет и журналов, «Бюллетеня оппозиции (большевиков-ленинцев)», издававшегося сторонниками Л. Д. Троцкого в Западной Европе, «Социалистического вестника» (зарубежного журнала российских меньшевиков), а также некоторых других зарубежных изданий. В прессе обнаружены важные труды и заявления самого Раковского.

Большую помощь оказала четырехтомная публикация документов из архивного фонда Л. Д. Троцкого, хранящегося в Хотонской библиотеке, осуществленная Ю. Г. Фельштинским,[16] а также книги Л. Д. Троцкого «Сталин», «Сталинская школа фальсификации» и особенно воспоминания Троцкого о Раковском, подготовленные для книги «Мы и они», которая так и не увидела света.[17]

Авторы считают своим приятным долгом выразить признательность коллективам архивов и библиотек, где им довелось работать, получая максимальную помощь. Они благодарны поэту Е. А. Евтушенко за помощь в получении некоторых архивных материалов из США в то время, когда сами они еще не имели возможности там поработать, и Н. Н. Мурзину за содействие в расшифровке части рукописных текстов Раковского. Существенно важными были консультации внучатого племянника Х. Г. Раковского академика Христиана Валерьяновича Раковского, предоставившего к тому же фотографии из семейного архива, которому авторы также выражают сердечную благодарность. Мы признательны своему соавтору по книге о дипломатической деятельности Раковского В. А. Головко, который предоставил в наше распоряжение ценные материалы.

Мы надеемся, что наш труд будет способствовать воссозданию яркой и интересной, но отнюдь не лишенной противоречий биографии Христиана Георгиевича Раковского и в целом восстановлению исторической правды о трагическом советском периоде российской истории.

Глава 1

Между прошлым и будущим: от К. Станчева до Х. Г. Раковского (1873–1917)

1. Детство и юность наследника болгарских бунтарей

Герой этой книги Христиан Раковский родился 1 августа 1873 г. в балканском городе Котел в Болгарии. Правда, тогда он не был ни Христианом, ни Раковским. Сына Георгия Станчева назвали Крыстю, и, стало быть, полное имя его было Крыстю Георгиев Станчев. Именно такой вариант имени был принят в семье, хотя в образовании полных имен болгар в XIX в. существовала путаница. Фамилию могли дать не только по фамилии, но и по имени отца, по имени деда и даже по их профессии или по месту жительства. Так что с равной возможностью новорожденный мог получить фамилию Георгиев, мог стать Тырговиевым или Земиевым (отец занимался торговлей и владел земельной собственностью) и даже Котлевым. Только намного позже в формирование имен официально была внесена упорядоченность, которая совпала с тем вариантом, который практиковался в семье Георгия Станчева и его родных.

Отец Крыстю владел значительным участком земли в равнинном крае Добрудже недалеко от г. Мангалия на берегу Черного моря. Благодатный климат города позже превратит Мангалию в курорт международного класса. Но Георгию, стремившемуся жить зажиточно, этого казалось мало. Он также занимался овцеводством, прирабатывал полуоптовой торговлей. Он принадлежал к большому котленскому роду, основателем которого был его отец Станчо Кынев Велев, которому удалось дать своим детям приличное по тем временам образование. Георгий, как образованный и прогрессивно мыслящий человек, почти свободно владел греческим, турецким и румынским языками. Языковые способности унаследовал от него Крыстю. Отец был сторонником либеральных взглядов и стремился привить сыну свободомыслие.

Мать Мария Крыстева Станчева (в девичестве Тырпанска), также уроженка города Котел, происходила из семьи, известной в Болгарии повсеместно. Она была племянницей Георгия Стойкова Раковского, одного из крупнейших деятелей национально-освободительного движения болгар против османского владычества. Сам К. Раковский в автобиографии много позже напишет: «Вся моя семья, как видно из словаря Брокгауза и Ефрона, с начала XVIII столетия занимает одно из первых мест в истории революционной борьбы Балкан». Раковский имел в виду не только Георгия Раковского, но и своего более отдаленного предка Георгия Мамарчева[18] и даже свою бабушку – Нанку Тырпанскую. Георгий Станчев и Мария Тырпанска состояли в родстве по боковой линии (дед Г. Станчева Георгий Гуштеров был женат на Тодорке Мамарчевой – родной тетке Г. Мамарчева), и на их брак понадобилось специальное разрешение Константинопольской патриархии.

Так Крыстю оказался географически связанным с двумя великолепными местами Балкан, а происхождением – с одним из основоположников национального Возрождения. Котел – город, хранящий поныне многие легенды и исторические традиции болгарского народа. На подступах к городу посетителей встречают три каменных стражника, а напротив них высечена на скале дата основания города – 1280 год (дата явно ошибочная, ибо в источниках основание Котела относят к XV в.). Лежащий в долине в центре Балканских гор, Котел был одним из центров национально-освободительного движения болгар против Османской империи во второй трети XIX в. (в городе находится богатый музей котленских возрожденцев). И сегодня в этом небольшом ныне городе сохранились в основном дома первой половины XIX в. из дерева и камня, образующие длинные ряды на узких, мощенных булыжником улочках. На первых этажах домов обычно располагались ремесленные лавки и ковровые мастерские, часть из которых сохранилась по наши дни.

Совершенно иным был уже в XIX в. второй городок, с которым связана была семья Станчевых, – Мангалия, расположенная на Черном море в центральной части Добруджи. Волею истории и тех, кто поворачивал ее руль, Мангалия входила в состав то Болгарии, то Румынии. Ныне она в Румынии, почти на самой болгарской границе. Славящаяся великолепными песчаными пляжами и термальными источниками, эта местность не имеет тех воинственно-революционных черт, которые присущи Котелу. Но и она пропитана историей – еще с древних времен, когда была колонией Рима. В то же время расположенная недалеко от крупного города Констанца, Мангалия тяготеет к нему своей хозяйственной жизнью и инфраструктурой.

Селение Геленджик, что возле Мангалии, было имением Георгия Станчева. Сюда часто приезжал Раковский в годы своих скитаний по Европе. Он управлял имением после смерти отца. Здесь, в доме Раковских, некоторое время жил Лев Троцкий, работавший корреспондентом газеты «Киевская мысль» во время Балканских войн, здесь молодая супруга Раковского Елизавета Рябова вела свой дневник. И сегодня дом Раковских в Геленджике сохранился, но, к сожалению, необитаем и стал убежищем для бездомных…

Разумеется, географическая среда и окружение оказывали на юного Крыстю немалое влияние, формируя и тягу к природе, к горным кручам и склонам, и любовь к морским просторам. Но несравненно большее воздействие оказывали семейные традиции, прежде всего связанные со знаменитым родственником по материнской линии.

Духовное наследие этого замечательного человека во многом предопределило то направление деятельности, по которому пошло развитие Крыстю уже в юношеском возрасте. Это влияние было настолько мощным, что, достигнув 14 лет, он с согласия родителей поменял фамилию, став Раковским. Революционер, публицист, государственный деятель Крыстю Станчев известен миру как Раковский, и с этой фамилией он уйдет из жизни в 1941 г.

Необходимо кратко рассказать о том человеке, фамилию которого Крыстю унаследовал.

Он родился в 1821 г. все в том же бунтарском городе Котеле. Однако изначально он был известен под другим именем – Сыби Стойков Попович. В юности, как и Крыстю, он также изменил свои имя и фамилию. История возникновения этой фамилии восходит к наименованию села Раково, откуда и происходил его род. Имя же стало памятью о его уже упоминавшемся родственнике – дяде, капитане Георгии Мамарчеве.

В 20-летнем возрасте Георгий Раковский включился в национально-освободительную борьбу, действуя за пределами болгарских земель – в Греции, а затем в Румынии. За участие в бунтах в 1841 и 1844 гг. он был осужден на смерть, однако смог бежать и даже добраться до Франции, где провел в Марселе полтора года. Возвратившись в Котел, этот неугомонный юноша сразу возглавил выступления местных ремесленников против так называемых чорбаджиев – болгарских богатеев, сотрудничавших с турками. Он был арестован и три года провел в заключении в Константинополе.

Выйдя на свободу уже зрелым политиком, он сосредоточился на пропаганде борьбы за государственную независимость Болгарии. Когда началась Русско-турецкая война 1853–1856 гг., он образовал в Константинополе тайное общество с целью помощи российским войскам и даже смог поступить переводчиком в турецкую армию, чтобы вести против нее шпионско-диверсионную работу. С этого времени он, подобно многим соотечественникам, с надеждой смотрел на императорскую Россию, будучи уверенным, что «дядо Иван» («дедушка Иван») в конечном итоге придет на помощь балканским братьям. Вновь он был схвачен и вновь смог убежать – турецкие стражи порядка были ленивы и глупы, при определенной хитрости и ловкости, которыми Георгий уже овладел, их не так уж трудно было обвести вокруг пальца.

В 1854 г. он образовал вооруженный отряд (чету) и пытался связаться с русскими войсками в горах Балканского хребта. Из этой затеи ничего не вышло, и Раковский возвратился в родной Котел, где занялся литературным творчеством, написав поэму «Лесной странник».

Отправившись затем в Бухарест и воспользовавшись тем, что Румыния стала к этому времени автономным княжеством, хотя и оставалась вассалом Османской империи, Раковский стал издавать здесь болгарские газеты. Он продолжал эту работу и в следующие годы в Белграде, где начала выходить его газета «Дунавски лебед». Именно в Белграде в 1861 г. Раковский написал два принципиальных для болгарской истории документа: «План освобождения Болгарии» и «Устав временного болгарского начальства в Белграде». В них он в качестве основной задачи сформулировал идею создания на территории Сербии болгарской армии под единым командованием. Ее вторжение на болгарскую территорию, по замыслу Георгия, должно было стать стимулом всеобщего восстания.

Стремясь воплотить в жизнь эти идеи, он в 1862 г. сформировал в Белграде болгарский легион и стал его командиром. Но правительство Сербии, у которого во время Русско-турецкой войны обострились отношения с Турцией, вскоре их нормализовало, а легион распустило. Оказалось, что план создания национальной армии на иностранной территории чреват зависимостью болгарских патриотов от политики соседей. Но вне помощи соседних держав план освобождения Болгарии представлялся Раковскому невыполнимым. Эти противоречия примирить было трудно, хотя Раковский всячески к этому стремился. Он прилагал огромные усилия к созданию Балканского союза, в котором в качестве равноправной части фигурировал бы болгарский народ во главе со своим представительством.

Вновь обосновавшись в 1863 г. в Бухаресте, Георгий издавал здесь новые газеты, вел переговоры с деятелями Греции, Румынии, Черногории, которые успехом не увенчались и показали почти полную невозможность использовать незаангажированную внешнюю помощь в национальном освобождении Болгарии. Убедившись в этом, он в 1866 г. образовал своего рода эмигрантское правительство в лице Верховного народного болгарского начальства с задачей организовывать четы и в плановом, последовательном порядке направлять их в Болгарию для вооруженной борьбы против турок. Раковский верил, что при помощи таких отрядов можно будет поднять народ на всеобщую борьбу.

Действительно, в 1867 г. удалось сформировать и отправить на болгарскую территорию две четы во главе с воеводами Панайотом Хитовым и Филипом Тотю, действия которых стали началом вооруженной борьбы за национальное освобождение, увенчавшейся героическим Апрельским восстанием 1876 г., окончившимся поражением и кровавой резней.

Однако Георгий Раковский не мог быть свидетелем этих исторических событий – он скончался в тот год, когда в Болгарию отправились первые четы.

Свободолюбивый дух предка буквально озарял жизнь не только Крыстю, но и его сестер Марии и Анны, которые во многом стремились подражать брату. Им хорошо было известно и об участии в национально-освободительной борьбе Георгия Мамарчева и других членов этой вольнолюбивой семьи.

Уже в ранней юности у Крыстю пробудилась симпатия к России, причем не только в силу революционной деятельности его предков, связанной с могущественной северной державой. Малым ребенком он был свидетелем Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., которая действительно принесла основной части Болгарии национальное освобождение. Вот что писал сам Раковский через много лет в краткой автобиографии: «Мне тогда было не больше пяти лет, но в моей памяти через много лет сохранился смутный образ русских солдат, которые проходили тогда через Балканы. Наш дом был одним из лучших в городе и стал поэтому квартирой высшего офицерского состава. Встречал я и генерала Тотлебена, организатора осады Плевны; встречал и провожал князя Вяземского, одного из начальников дивизии Болгарского ополчения, который, будучи ранен, пролежал в нашем доме более сорока дней».[19]

Русско-турецкая война 1877–1878 гг. внесла в судьбу семьи Станчевых большие изменения. В соответствии с Берлинским трактатом 1878 г. северная часть Добруджи, исконно болгарской земли, отошла к Румынии. Мангалия оказалась в этой части, хотя всегда считалась относящейся к Южной Добрудже. В 1881 г. семья вынуждена была переехать в Румынию, что дало возможность сохранить собственность в Мангалии.[20] Станчевы стали подданными румынского короля, хотя им удалось сохранить дом и имущество в Котеле.[21] К сожалению, сам дом семьи Станчевых до сегодняшнего дня не сохранился. Он сгорел во время пожара в 1894 г. Сегодня рядом с этим местом расположилась городская мэрия. Мемориальная доска на стене другого дома, на которой написано, что здесь жила семья Станчевых, содержит, увы, ошибочную информацию.

Существование недвижимой собственности в Котеле позволило Крыстю проводить основное время в родной стране. Начальное образование он получил в родном городе, затем учился в Варне, где жила старшая сестра Мария, вышедшая замуж.

Племянница Раковского Койка Тинева (дочь Марии) позже вспоминала, что первоначально бунтарство Раковского вылилось в оппозицию реакционному учительству. Его протест был детским и эмоциональным: Раковский плюнул вслед проходившему мимо наиболее, по его мнению, реакционному учителю. Кто-то из учеников донес на него. Оскорбленный учитель на следующий день, войдя в класс, заявил: «Крыстю Георгиев (Георгиев по отцу Георгию Станчеву. – Авт.), свинья, выйди из класса!»[22] Так, по воспоминаниям Тиневой, было «санкционировано» исключение Раковского из варненской гимназии.

Однако все было не так просто. По всей видимости, его действия уже в 14 лет имели некую политическую окраску. Именно в этом возрасте он берет фамилию своего родственника. Именно теперь он и стал подписываться как Крыстя Ряковский. Негодование не было единоличным психологическим срывом подростка, поскольку параллельно (в 1887 г.) в варненской гимназии вспыхнул самый настоящий ученический бунт. Известно, что эта гимназия давала хорошее общее образование, но ученики ее отличались бурным нравом, склонностью к политическому радикализму – анархистского, социалистического и иного толка. Раковский был среди тех, кто организовал акцию протеста, как «поджигатель» был арестован и лишь после этого исключен из учебного заведения.

Год он провел в родительском доме в Котеле, читая без разбору все, что было в отцовской библиотеке, и то, что приносили друзья.

Получив разрешение продолжать образование, он едет в Габрово, где в 1888 г. поступает в Априловскую гимназию – одно из самых престижных средних учебных заведений страны, основанное еще в 1835 г. выдающимся национальным просветителем Василом Априловым. Это было то, что нужно. Априловская гимназия была известна своей либеральной атмосферой. Там у Раковского сразу же появляются друзья, и не просто друзья, а единомышленники. Все это юноши с такой же бурлящей кровью, что и у него, романтики, жаждущие действия, хотя многое из того, что они делали, для них еще было наполовину игрой. Именно там, в Габрово, впервые приобщается Раковский к социал-демократической деятельности, там впервые знакомится с марксизмом и принимает некоторые его идеи.

То, что именно в эти годы учение Маркса начинает пропагандироваться на болгарской почве, объясняется разными причинами, причем как экономическими, так и духовно-политическими. Страна готовится к мощному рывку, который станет основой модернизационных процессов на Балканах в конце XIX – первой четверти ХХ в. Пока же исподволь, почти незаметно, возникали новые промышленные предприятия. Экономический рост Болгарии открывал ее не только для более свободного проникновения западных товаров и технологий, но и для западноевропейских идей. В то же время причиной активизации марксистских взглядов в Болгарии стало влияние российской политической оппозиции и возвращение на родину болгар, являвшихся сторонниками социал-демократических взглядов. Достаточно назвать имя Димитра Благоева – основателя первой марксистской группы в России, высланного из страны в марте 1885 г.

Ученики габровской гимназии улавливали новые веяния и довольно скоро начали активно действовать. С 1886 г. в Болгарии выходила газета «Росица», которую издавал преподаватель габровской гимназии Евтим Дабев. В этой газете была опубликована первая работа Маркса, переведенная на болгарский язык, – «Наемный труд и капитал». Именно вокруг Е. Дабева объединилась группа молодежи, преимущественно из Априловской гимназии. Наиболее заметными фигурами этого кружка стали Слави Балабанов, Стоян Ноков и Крыстю Раковский. К. Раковского и С. Балабанова связывали тесные дружеские отношения, о чем позже вспоминал Г. Бакалов.[23] Вместе они сумели выпустить несколько номеров подпольной ученической газеты «Огледало» («Зеркало»), в которой К. Станчев впервые начал подписывать свои статьи фамилией Раковский.

Более того, эта небольшая группа ухитрилась издать в болгарской провинции в переводе книгу Ф. Энгельса «Развитие социализма от утопии к науке»,[24] для чего все члены группы специально сдали по сорок левов. Группу не миновало увлечение анархизмом, поскольку Раковский и Балабанов переводили и анархо-социалистические брошюры, а год спустя С. Балабанов и Г. Бакалов, находясь в городе Стара-Загора, даже опубликовали анархистский манифест князя Кропоткина. Впрочем, даже тех незначительных знаний и нестойких убеждений, которые сформировались у Раковского в Габрово, оказалось достаточно, чтобы его исключили из гимназии.

Однако на этот раз исключение оказалось совершенно иным, качественно отличным от исключения 1887 г. Можно сказать, что эти два события отличались друг от друга, как детство отличается от юности. Детской наивности и неосознанной импульсивности поступков в поведении К. Раковского уже не было. Напротив, он прекрасно осознавал что делает и к каким последствиям это может привести.

Очень показательно письмо Раковского к родителям по поводу его исключения в 1890 г. из габровской гимназии. Оно четко иллюстрирует направленность эмоционального и политического становления личности автора. Раковский точно знал теперь, что его деятельность не может быть одобрена реакционным руководством гимназии. Однако он считал себя правым даже после окончательного исключения, уже без права восстановления в каком бы то ни было болгарском учебном заведении. Он пишет родителям, чтобы объяснить свою позицию и доказать, что имеет право на их прощение и уважение: «Я исключен из всех училищ княжества Болгарии… но это ничего не стоит. Я уже не мог учиться в Болгарии… я не виновен. Я не виновен, говорю вам, – исключен, как и другие до меня, и как те, кто будет исключен после».[25] Цитата, приведенная Л. Чакаловой, показывает Раковского только как извиняющегося мальчика. В архиве мы нашли это письмо, которое представляет совсем другую сущность Раковского. Он писал: «У Болгарии и его правительства я не буду просить извинения и этим горжусь, т[ак] к[ак] я не виновен… Оценки мои хорошие, но они не значат ничего: я уже не могу и не хочу учиться в Болгарии… меня исключили, как и многих других до меня только из-за капризов директора… Я нравственен и это говорю с гордостью, т[ак] к[ак] настоящая нравственность состоит не в том, чтобы быть покорным рабом учителей и всех, кому захочется… Я человек! И я горжусь этим, и мое будущее это покажет!»[26] Это письмо достаточно ярко свидетельствует о зрелости 17-летнего юноши.

Не получив официального среднего образования, он осенью 1890 г. отправился в Швейцарию, рассчитывая, что его знаний будет достаточно, чтобы выдержать вступительные экзамены на медицинский факультет Женевского университета. Стремление стать врачом определялось не только желанием оказывать непосредственную помощь людям. Медицина рассматривалась радикальной молодежью и как средство самовоспитания, преодоления трудностей, и как своего рода социальная дисциплина, призванная умственно и нравственно закалить человека, привить ему навык общественной деятельности и даже навыки самопожертвования.

Однако все эти рационалистические суждения сочетались у юноши с полудетскими сентиментальными чувствами, с тоской по родной земле, по родным и близким, с тревогами и опасениями за будущее, которые возникли сразу после того, как он погрузился на пароход, направлявшийся по Дунаю в Вену. В наспех написанной на пароходе карандашной заметке можно прочитать: «Там, где я родился, вырос, там, где мне знакомы самый маленький родник и самое скромное местечко, – там мое отечество. Душа моя полна воспоминаний, глаза готовы наполниться слезами, когда я думаю об отечестве, о людях, о моей матери, о моем отце, братьях и сестрах. Хотел бы завтра оказаться там, где я вырос, среди этих милых и знакомых мне людей, побродить по всем этим местам – свидетелям моих невинных детских игр».[27]

Той же осенью Крыстю Раковский стал студентом Женевского университета. Однако почти сразу он почувствовал, что широко задуманные медицинские планы его не очень-то интересуют. Позже он признавался, что все три года пребывания в Женеве оставался равнодушным к медицине.[28] Представляется, что он был к себе несправедливо самокритичен. Как окажется в будущем, полученное им медицинское образование было разносторонним и глубоким, дало возможность вести врачебную практику и не раз через много лет определяло характер занятий, в чем мы будем иметь возможность убедиться.

Но у него в самом деле одновременно возникли совершенно новые интересы и заботы. Почти сразу Крыстю познакомился с русскими революционными эмигрантами-марксистами, членами группы «Освобождение труда» Г. В. Плехановым, В. И. Засулич, П. Б. Аксельродом. Их мощное влияние определило мировоззрение Раковского на многие годы. Он стал социал-демократом, последователем Маркса.

Впрочем, обращение к плехановской теме неизбежно приводит нас к размышлениям о культурных основах политических взглядов самого К. Раковского, то есть к той сложной проблеме, в которой должно фигурировать как культурное поле России, так и цивилизационный потенциал стран Западной Европы – те моменты, с которыми он оказался связанным всей своей плотью и кровью, всеми мыслимыми узами, неизбежными для любящего, чувствующего, думающего человека, неуклонно занимающегося самообразованием.

Россия в жизни Крыстю Раковского сыграла особую роль. Упомянутые встречи в раннем детстве, книги, которые указали направление, в котором впоследствии реализовывало себя неясное брожение его юности, любимая женщина – Елизавета Рябова, ненадолго, но ярко озарившая его жизнь (о ней мы расскажем), – все это была Россия.

Вопрос о том, к какой философской и социально-политической культуре был более близок молодой Раковский – к восточной, представляемой во многом Россией, или к западной – европейской, очень сложен. Видимо, однозначного ответа на него нет, сама личность Раковского очень двойственна, и очень многогранны условия, в которых она формировалась. Многолетние демократические устои и традиции западноевропейского общества столкнулись в его душе с восточными чертами, определяемыми цивилизационным полем нежно любимой балканской родины, политической культурой Восточной Европы, так рельефно выраженной в духовном развитии России. «Русский народ по своей душевной структуре народ восточный, – писал Н. А. Бердяев. – Россия – христианский Восток, который в течение двух столетий подвергался сильному влиянию Запада и в своем верхнем культурном слое ассимилировал все западные идеи».[29] Но просвещенный и прогрессивный круг русской интеллигенции был лишь тонкой прослойкой, скрывающей огромный пласт неподвластных западноевропейскому влиянию народных страстей и стремлений. Бердяев пишет: «Влияние Запада в течение двух столетий не овладело русским народом».[30]

Болгарская социал-демократия, так же как и русская, не могла не быть расколота подобной духовной борьбой Востока и Запада. В этих условиях К. Раковский и его единомышленники (такие же приверженцы плехановского круга) приняли и стали пропагандировать западноевропейский путь развития социал-демократического движения. В результате их позиция гармонировала с целями и деятельностью II Интернационала. В то же время Д. Благоев и его радикальное окружение, подобно Ленину и большевикам, стали выразителями скорее восточного типа политической культуры.

Духовная дилемма Восток – Запад, видимо, стояла перед Раковским до конца его дней: правые – левые, Жорес и Гед, Сакызов и Благоев, Плеханов и Ленин. Он мечется, не зная, на что решиться, оставляя болгарских «тесных» социалистов (ортодоксов) и возвращаясь к ним, выбирая центристскую тактику и отказываясь от нее, приближаясь к большевикам и становясь членом оппозиции. Именно поэтому, рассматривая место Раковского в социал-демократическом движении Балкан, необходимо учитывать, что двойственность его поступков во многом зависела от двойственности его натуры,[31] от борьбы в нем самом врожденной восточноевропейской ментальности с западноевропейским воспитанием и идеологией. Однако четко определить свое место и роль в сложных взаимоотношениях мировой социал-демократии Раковский сможет значительно позднее, а пока что ему надо было найти свой путь, потребность в котором он ощущал все острее.

В результате его главные интересы, бесспорно, сосредоточиваются вне стен университета. Юный Раковский быстро сошелся с русскими студентами, учившимися в Женеве. Он познакомился с Розой Люксембург, которая, несмотря на молодость (в 1890 г. ей исполнилось 19 лет), считалась одной из образованнейших марксисток и активной деятельницей германской, русской и польской социал-демократии. Как видим, для марксистского образования многих лет не требовалось!.. Вместе с ней Крыстю руководил социалистическими кружками, участвовал в подготовке Первого международного конгресса студентов-социалистов, состоявшегося зимой 1891/92 г. в Бельгии. Правда, отсутствие средств не позволило ему отправиться на этот форум, но зато во втором конгрессе, происходившем в Женеве в 1893 г., он не только принял участие, но по сути дела являлся главным его организатором.[32]

Постепенно усиливалось и личное сближение с членами плехановской группы. Раковский радовался каждой встрече с самим Плехановым, с Засулич, а затем и появившимся в Женеве будущим лидером русских меньшевиков Юлием Осиповичем Мартовым. Русские марксисты отвечали взаимностью. Крыстю был частым гостем в семье Георгия Валентиновича, где его приязненно принимали. Будучи человеком сурового нрава, не стеснявшийся резать правду-матку, как он ее понимал, в глаза собеседнику, подчас в безупречной, издевательски-вежливой форме, Плеханов относился к Крыстю как к сыну, проявляя несвойственные ему сентиментальные чувства. В одном из писем Раковскому патриарх русского социализма писал: «Мне страшно хочется Вас видеть. Это у меня одна из сильнейших нравственных потребностей».[33] Со своей стороны, Вера Ивановна Засулич не раз говорила, что все члены группы «Освобождение труда» с живой симпатией относились к молодому Раковскому, отмечала его полемический талант, «непримиримость в дискуссиях», политическую и личную смелость.[34]

В Женеве Раковский стал одним из главных организаторов собраний, на которых читались доклады по социологии, истории и теории социализма, где часто выступал Плеханов. Благодаря своему общительному характеру, умению привлечь к себе внимание остроумием, эрудицией и знанием языков Раковский смог установить связи с деятелями рабочего движения не только Швейцарии, но также Франции, Польши, Германии.

Происходили бурные столкновения со студентами других политических убеждений, особенно с теми, кто придерживался либеральных взглядов и на кого в следующем десятилетии будет опираться при своем формировании российская Партия конституционалистов-демократов (кадетов). Далеко не всегда это были только идейные дебаты. Нередко дело доходило до физических потасовок.

Стоян Ноков, друг Раковского по студенческим годам в Женеве, вспоминает: «Раковский был очень деятельным человеком. Он выступал очень хорошо. Выступал везде. Вспоминаю один такой случай. Мы, студенты, собрались обсудить изменения конституции, т[ак] к[ак] Фердинанд (князь Болгарии, глава государства. – Авт.) хотел укрепить свою власть. Это собрание было организовано болгарскими шовинистами, которые собирались возвратиться в Болгарию и занять высокие государственные посты. Выступил Раковский. Когда он держал речь, один из участников назвал его подлецом. После собрания я, Раковский, Балабанов и Бакалов вышли, но Раковский вернулся… ударив обидчика по лицу: „Вот тебе за подлеца!“ Собравшиеся шовинисты начали выплескивать из стаканов вино и воду, облив Раковского с ног до головы. Он вышел из здания весь облитый… Раковский был смелым чело веком!»[35]

Один из оппонентов Крыстю как-то даже пожаловался в полицию, что тот будто бы собирался его убить, и Раковский был арестован. Тут уж вмешалась русская студенческая колония, которая при различии взглядов не терпела несправедливости, тем более полицейского вмешательства. Было дано множество показаний в невиновности Крыстю, и он был освобожден.[36]

Юноша имел возможность и любил разъезжать. Он неоднократно посещал Париж, Берлин и другие столичные города и в результате своих контактов стал пользоваться доверием французских и немецких социалистов. Плеханов рекомендовал Раковского германскому социал-демократическому лидеру Вильгельму Либкнехту, руководителю французских социалистов Жюлю Геду, советовал доверять ему, использовать для работы среди русских эмигрантов. В октябре 1892 г. Георгий Валентинович писал Геду: «Рекомендую Вам одного из наших почитателей – Раковского, молодого болгарина, действительно замечательного своим талантом и своей преданностью делу социализма… Так как Раковский не знает Парижа, а он хотел бы составить определенное представление о положении французской Рабочей партии, то, надеюсь, Вы не откажете дать ему необходимые сведения».[37]

Но основная работа Крыстю была связана с родной страной. Он перевел на болгарский язык книгу Г. Девиля «Эволюция капитала» (она давала краткое изложение экономической теории Маркса), написав к ней предисловие, в котором попытался проанализировать экономическое положение Болгарии. Вместе с другими болгарскими студентами (особенно тесно он сотрудничал со Слави Балабановым) он помогал редактировать выходившие в Софии и других городах социалистические газеты и журналы «Ден», «Работник», «Другар», писал для них под псевдонимами статьи и обзоры западной литературы.

В 1893 г. Крыстю был делегатом от Болгарии на Международном социалистическом конгрессе в Цюрихе. Поощряемый Плехановым и Засулич, он попытался установить личную переписку с Ф. Энгельсом. Эта затея, впрочем, оказалась не очень удачной. Письма Раковского Энгельсу до нас не дошли. Сохранилось, однако, одно ответное письмо (видимо, единственное). 13 апреля 1893 г. Энгельс писал, что ввиду большой занятости не может удовлетворить просьбу Раковского написать несколько слов для болгарских социалистов. Звучало это странно, ибо «несколько слов» Раковскому он все же позволил себе написать. Довольно высокомерно в ответе далее говорилось: «Прошу Вас будьте так добры передать болгарским товарищам мои извинения и мое сожаление по поводу того, что не могу оказать им этой услуги и что при других условиях я бы с удовольствием написал что-нибудь специальное для болгар, как самых молодых последователей социализма».[38]

Осенью 1893 г. Раковский, сдав в Женеве экзамен на степень бакалавра, переехал в Берлин и поступил на медицинский факультет, начав также работу в анатомическом институте при университете, которым руководил выдающийся ученый профессор Генрих Вальдейер. Одновременно Крыстю стал сотрудничать в газете германских социал-демократов «Форвертс» («Вперед»), опубликовал здесь несколько статей о положении на Балканах. Тесные связи он установил с русской колонией в Берлине, в которой происходили ожесточенные споры между народниками и марксистами. Это было время расцвета так называемого легального марксизма, который сыграл немалую роль в преодолении идеологии народников и в развитии русского либерализма (именно из среды легальных марксистов вышли многие руководители будущей партии кадетов). Возможно, более длительное общение с этой группой привело бы к тому, что Раковский, у которого все более вырабатывались умеренные взгляды, отошел бы от социалистических идей и стал бы левым либералом-парламентарием. Но судьба сложилась иначе.

Пребывание в Берлине оказалось недолгим. Германским властям не понравилась активность Раковского. Сам он вспоминал, что входил в подпольный студенческий социал-демократический кружок, поддерживал связь между Г. Плехановым и В. Либкнехтом, между Плехановым и Засулич, с одной стороны, и русскими легальными марксистами – с другой. Через шесть месяцев он был задержан полицией и выслан из страны «за деятельное участие в стремлениях международной разрушительной партии», как говорилось в решении полиции.[39]

После этого начались скитания по Западной Европе. Летний семестр 1894 г. Раковский провел на медицинском факультете в Цюрихе, а зимой отправился во Францию, где продолжал медицинское образование в Нанси, одновременно ведя переписку с российскими марксистами. Благо сравнительно щедрые отцовские воспомоществования позволяли жить, строить планы, перемещаться более или менее свободно.

Последний год студенческой жизни Раковский провел в городе Монпелье, где еще более сблизился с французскими социалистами, сотрудничая в их газетах и журналах.[40] Свое медицинское образование он завершил докторской диссертацией «Причины преступности и вырождения», в которой попытался вскрыть социальные корни преступности, причем шел вразрез и резко дискутировал с господствовавшими в то время теориями преступности, обусловленной, по мнению многих авторов, прежде всего наследственностью.

Автор выражал несогласие с рядом медиков и юристов, писавших по этому вопросу, в частности относительно того, является ли преступность врожденной, или же в действиях и поступках человека многое значит свободная воля. Человечество может и должно бороться с преступностью, и самое лучшее средство для этой борьбы – преодоление пороков, невежества, бедности, милосердное, благожелательное отношение ко всем людям в соответствии с великими заповедями Христа, полагал автор. В диссертации была предпринята попытка опровергнуть прежде всего теорию Чезаре Ламброзо, достопочтенного итальянского психиатра и криминалиста, взгляды которого Раковский определял как идеалистические и потому не носящие научного характера.

Несмотря на такое пренебрежительное отношение к авторитетам, ученые Монпелье проявили не просто великодушие, а широту взглядов. По свидетельству современников, защита прошла блестяще. Богатый фактический материал, его серьезная обработка, диаграммы, интересное изложение – все это вызвало восхищение членов академического совета, единодушно проголосовавших за присуждение Раковскому докторской степени в области медицины. Его книгу по теме диссертации сразу напечатали на французском языке, через три года – на болгарском, а позже – и на русском. Диссертация, вспоминал Раковский, «вызвала очень большой шум среди профессоров, студентов, а потом в печати».[41]

Скажем откровенно, ныне чтение работы Раковского не особенно впечатляет. Представляется, что она не очень-то доказательна, грешит общими местами, цитированием трудов оппонентов и далеко не всегда убедительным опровержением их взглядов. Но видимо, и диссертационные работы других авторов не были столь уж блестящими, если ученые-медики Монпелье выразили восхищение диссертацией, а издатели сразу приняли ее к опубликованию.

Окончание студенческой жизни Раковского совпало с событиями, взволновавшими Европу, – восстаниями в Армении и на острове Крит. В связи с ними Раковский написал несколько статей, в которых обратил внимание французских социалистов на необходимость выступить в защиту армян, критян, а вкупе с ними и македонских болгар, ведших мужественную борьбу против турецкого деспотизма.

Он уже тогда подметил, что недостаточное внимание к Восточному вопросу, к зловещей роли, которую играет мусульманский фанатизм, являвшийся опорой реакционнейших режимов, является одной из слабых черт международной социал-демократии. Этому вопросу Раковский посвятил и доклад, прочитанный от имени Болгарской социал-демократической партии на Лондонском международном социалистическом конгрессе 1896 г. и опубликованный затем Карлом Каутским в германском теоретическом социал-демократическом журнале «Нойе цайт».[42]

Так к середине 90-х годов Крыстю Раковский стал не только специалистом-медиком, но и зрелым социалистом, убежденным сторонником теории Маркса, квалифицированным публицистом и оратором, сравнительно широко известным в кругах европейских социалистов.

2. В международном социалистическом движении

После окончания университета и защиты в 1897 г. диссертации перед Крыстю встал тривиальный, но жизненно важный вопрос: «Что же дальше?» Несмотря на широкие контакты с зарубежными социалистами, его помыслы и деятельность были в первую очередь связаны с Болгарией. Приходилось, однако, учитывать, что он являлся румынским подданным. Наконец, хотел поехать в Россию, тем более что он собирался жениться, как уже отмечалось выше, на русской девушке Елизавете Рябовой, с которой познакомился в Швейцарии, а позже учился вместе с ней в университете в Монпелье.

В 1893 г. в жизни болгарской студенческой колонии произошел трагический случай. Покончил жизнь самоубийством друг Раковского Слави Балабанов, который страдал депрессией. Многие связывали его болезнь с желудочно-кишечными заболеваниями, отразившимися на психике Балабанова. Но некоторые близкие к нему друзья считали, что причиной самоубийства могла послужить неразделенная любовь к Лизе Рябовой, которая предпочла Раковского. В предсмертном письме от 25 марта 1893 г., адресованном Крыстю, о любовной драме прямо не говорилось, но последние слова Балабанова звучали так: «Прощайте все: прощай, Георгий (Бакалов. – Авт.), прощай, Стоян (Ноков. – Авт.). Прощайте и Вы, Лизавета Павловна».[43] К Бакалову и Нокову Балабанов обратился на болгарском языке, а к Е. Рябовой на русском.

Лиза была дочерью актера Императорских театров Павла Яковлевича Рябова. Окончивший в 1857 г. Московское театральное училище, Рябов вначале работал музыкантом, но большие способности проявил в драматическом искусстве и с 1862 г. являлся одним из ведущих актеров Малого театра, где играл до 1900 г., а в 1877 г. инсценировал для своего театра гоголевские «Мертвые души».

Дочь по его стопам не пошла, решила стать медиком и поехала учиться в Швейцарию. Оба молодых врача летом 1897 г. отправились в Москву, воспользовавшись, в частности, тем, что там происходил международный медицинский съезд. Сам факт, что только что получивший ученую степень Раковский был допущен на это внушительное научное собрание, был свидетельством его незаурядных способностей и умения добиваться своего. Действительно, открытый 7 августа 1897 г. в Большом театре XII международный съезд врачей рассматривался в России как большая честь для страны и ее властей. В президиум входили члены царской фамилии, заседания открыл речью на латинском языке министр народного просвещения граф И. Д. Делянов. В ложах восседали дамы в роскошных туалетах, мужчины во фраках. Зрительная зала была блестяще освещена. В глубине сцены находился большой портрет государя императора, окруженный лавровыми деревьями и пальмами. На съезде выступали светила русской и мировой медицины Н. В. Склифосовский, Р. Вирхов и многие другие.

Но Крыстю и Лизе намного важнее были их будущие семейные дела, тем более что на то, что происходило в Большом театре, они смотрели как на бессмысленную показуху. Едва показавшись на съезде, Раковский более туда не заглядывал. Прожив в доме отца невесты около двух недель и получив благословение на брак, Елизавета с женихом отправились в Геленджик, имение его отца в Добрудже, где 30 августа сыграли свадьбу.[44]

Будучи еще студентом в Швейцарии, Раковский несколько раз ездил в Болгарию, встречался с социалистическими деятелями, выступал с рефератами. Вместе с тем его заинтересовала проблема международных отношений на Ближнем Востоке и роль Российской империи в решении балканских дел и Восточного вопроса в целом. Он написал книгу «Россия на Востоке», которую удалось выпустить в Болгарии.[45] Издателем книги стал видный социалист-просвещенец Георгий Бакалов, благодаря неутомимой деятельности которого болгарский читатель познакомился с огромным массивом ценной художественной и научно-популярной отечественной и особенно зарубежной литературы.[46]

Если иметь в виду, что в Болгарии того времени выразители общественного мнения четко делились на русофилов и русофобов (преобладали первые), а в своей книге молодой Раковский предпринял попытку подняться над крайними позициями и осуществить более или менее объективное исследование (разумеется, ограниченное марксистскими догмами), то становится ясным, какой переполох вызвала его работа в прессе, прежде всего русофильской. «Слепая история бросила нас к самым стопам России, но и руки этого великана, голова которого достигает вечных льдов, не так уж коротки и при любом волнении дотягиваются до нас. Одни болгарские граждане считают это обстоятельство высшим благом для Болгарии. Другие видят в русском влиянии огромную ношу, которая обрушится как ночная метель на крохотную и бедную болгарскую хижину» – так начиналась эта первая книга Раковского.[47]

В работе доказывалось, что после поражения России в Крымской войне 1853–1856 гг. она более не могла вести откровенно завоевательную войну против Турции – против нее немедленно ополчилась бы новая европейская коалиция. Единственным путем обеспечить себе господство или влияние в турецких землях, особенно европейских, оставалась поддержка национальных движений и, следовательно, освободительных войн. Благодаря этому можно было бы заслужить благодарность освобожденных народов и попытаться вовлечь бывшие турецкие провинции в свою орбиту влияния. Именно в этом Раковский видел главный смысл Русско-ту рец кой войны 1878–1879 гг. Так или иначе, в результате появления этой работы Раковский стал известной в Болгарии личностью, вокруг которой происходили ожесточенные споры.

Намереваясь жить в Болгарии, молодые супруги отправились после свадьбы в Софию, где сдали государственные экзамены по медицине, чтобы получить право на врачебную практику. Правда, Крыстю было в основном не до этих экзаменов. Он вспоминал, что зиму 1897/98 г. он «провел в усиленной социалистической агитации по всем городам Болгарии, чередуя темы своих речей, говоря один день о задачах социал-демократии и рабочего класса, другой день – о внешней политике русского правительства, третий день – о преступности и т. д.».[48]

Однако отец Крыстю настоял на возвращении сына вместе с женой в Румынию для прохождения военной службы, ибо в противном случае Крыстю потерял бы право на наследство. Весной 1898 г. последовал третий экзамен по медицине – на этот раз в Бухарестском университете, который также оказался успешным, а в сентябре Крыстю был назначен заведующим воинским госпиталем в Констанце. Именно в это время его стали называть на румынский манер Христианом. Новое имя он сохранил на всю жизнь.

Христиан надеялся, что, отслужив в армии, он сможет отказаться от румынского подданства и возвратится в Болгарию. Но судьбе было угодно распорядиться иначе, и Раковский фактически расстался с родной страной. Он сможет только на сравнительно короткие сроки приезжать в Софию всего три раза по политическим делам (об этом мы расскажем немного ниже) и больше свою страну не увидит никогда.

На первых порах, по всей видимости, причиной этого были стремления молодой супруги, которая тосковала по родине и стремилась жить в Москве или, еще лучше, в Северной столице. Вначале Елизавета вроде бы на какое-то время отправилась к родителям в гости и предполагала вскоре возвратиться. Постепенно, однако, становилось ясным, что Лизе не очень хочется возвращаться в балканскую провинцию, несмотря на нежные чувства к мужу. В результате, будучи женатым на русской и сохраняя тесные связи в среде русской социал-демократии, где его хорошо знали, Раковский решает переехать в Россию.

Отбыв военную повинность, он в марте 1900 г. отправился в Петербург, где его ждала Елизавета. Полиция следила за каждым шагом Раковского, известным ей в качестве политического смутьяна. В архивном фонде Особого отдела Департамента полиции сохранилось досье «О румынском враче Крыстю Георгиеве Раковском».[49] В одном из донесений, которые там накапливались, говорилось, что в Санкт-Петербург прибыл молодой румынский врач Раковский к своей жене Елизавете Ивановне (непростительная ошибка для Особого отдела – напомним, что отца Лизы звали Павлом и он был достаточно известной личностью!), проживающей по адресу: Ореховский переулок, дом № 4, квартира 3. Здесь же в Петербурге проживала в это время, как сообщалось в донесении, и сестра Раковского Анна, которая училась на женских Бестужевских курсах.

Полковник Особого отдела Будзилович сообщал: «По сведениям здешней и заграничной агентуры, названный Раковский представляется крайне смелым и убежденным революционером и дальнейшее его пребывание здесь только укрепит его революционные связи и даст возможность активно проявить свое вредное направление».

Предостережения полиции оказались не напрасными. В Петербурге Раковский принял активное участие в полемике народников и марксистов, публиковался в печатных органах «легальных марксистов» «Наше слово» и «Начало». Продолжая интенсивную литературную деятельность, он выпустил на болгарском языке книгу «Политическое значение дела Дрейфуса» (она разоблачала антисемитский характер суда над французским офицером-евреем А. Дрейфусом, обвиненным в шпионаже в пользу Германии), а также небольшую полемическую брошюру против спиритизма «Наука и чудо». Переработав свою докторскую диссертацию, он издал ее в популярной форме под названием «Несчастненькие» под псевдонимом «женщины-врача» Е. Станчевой.[50]

Как раз в то время, когда Раковский оказался в российской столице, там развернулась страстная полемика между «легальными марксистами» и сторонниками революционной интерпретации учения Маркса. Особо ожесточенный, буквально злобный характер носил спор между Г. В. Плехановым и П. Б. Струве. По поручению Плеханова в Питер приехала В. И. Засулич, отстаивавшая взгляды эмигрантов-революционеров. Помимо теоретических разногласий возникли неурядицы чисто практического свойства. Струве выражал негодование недостаточной конспиративностью Засулич, которая, по его мнению, могла провалить организацию. Появление Раковского подлило масла в огонь, тем более что заранее было известно, на чьей стороне он окажется в споре. «Раковский внесет беспорядок в нашу организацию», – опасался Струве.[51] Видимо, именно по его предостережению питерские марксисты отказывались собираться в квартире, где проживали Раковские.

Пребывание Христиана в России и на этот раз оказалось недолгим. 26 марта 1900 г. он получил уведомление петербургского градоначальника о высылке из страны, 30 марта был на приеме в Департаменте полиции, где ходатайствовал об отмене высылки. С аналогичным прошением к министру внутренних дел обратилась его супруга. «Родившись и воспитавшись в России, – писала она, – я считала бы для себя горем необходимость покинуть мою родину, и поэтому запрещение моему мужу жительства в Петербурге совершенно расстроило бы нашу семью».[52]

Однако ходатайство Раковских об отмене высылки принято во внимание не было. Полиция сообщила Христиану, что он должен покинуть страну через Ревель. Раковский выехал в этот город и ожидал там германский пароход, на котором должен был отправиться в Любек. Даром, однако, он времени не терял. В ожидании корабля он завершил новую книгу, на этот раз о политическом положении во Франции, которую начал писать еще в Питере по заказу издательского товарищества «Знание». Это было либеральное печатное объединение, основанное в 1898 г. группой литераторов (К. П. Пятницкий и др.) при содействии столичного Комитета грамотности (просуществовало это издательство до 1913 г. и выпустило массу ценных книг).

В работе прослеживалась политическая история страны со времени свержения Наполеона III в 1870 г. до конца века, причем затрагивались в основном драматические моменты, начиная с колониальной экспедиции в Индокитай («тонкинской экспедиции») и завершая антисемитской кампанией, связанной с «делом Дрейфуса».

Работа была опубликована в том же 1900 г. под псевдонимом Инсаров, взятым в честь тургеневского героя.[53] Появление этой новой книги свидетельствовало, что Христиан уже свободно владел пером, писал легко, увлекательно, образно. И хотя его работы не сосредоточивались на строго отобранной тематике, не отличались глубиной проникновения в ту проблематику, которой он занимался в каждый данный момент, он стремился использовать максимум источников на разных языках, не допускал произвольных оценок, выступал в качестве аналитика, а не легковесного журналиста.

Он все более склонялся к тому, чтобы посвятить свою жизнь не медицине, а общественно-просветительской деятельности. Считая, что наилучшие знания для этого он может получить в области юриспруденции, Христиан, приехав на этот раз во Францию, сразу же поступил на юридический факультет Сорбонны.

Однако мысль о возвращении в Россию его не покидала. В октябре 1900 г. из Парижа он пишет новое прошение на имя директора Департамента полиции о разрешении въезда в империю. Одновременно он попытался использовать более надежный путь. Через посредников чиновники Департамента полиции получили довольно крупную взятку. Сумма ее осталась неведомой, но, видимо, была такова, что оказалась веским аргументом. В январе 1901 г. означенный департамент милостиво разрешил Христиану Раковскому жительство в России с предупреждением, чтобы он не занимался политической деятельностью.[54]

Возвратившись в Петербург, Раковский, по его словам, «застал там пустыню» после студенческих волнений 1901 г., в результате которых многие бунтующие студенты были сданы в солдаты, а ряд прогрессивных литераторов, как революционеров, так и «легальных марксистов», оказались в тюрьме или в ссылке.

Именно в это время на Раковского обратил внимание Ульянов-Ленин. Лично они не были знакомы, но Владимир Ильич увидел в Христиане Георгиевиче, как его все чаще стали именовать на русский манер, лицо полезное не только публицистическими и полемическими способностями, но и материальным достатком, которым он был готов охотно делиться с подпольными организациями. Эта сторона участия Раковского в социал-демократической деятельности стала особенно ощутимой с 1903 г., когда скончался его отец и он смог полностью распоряжаться сельскохозяйственным имением в Мангалии, став своего рода «революционным помещиком».

Христиан Раковский был единственным крупным землевладельцем, который, сохраняя свою собственность и ведя хозяйство передовыми для своего времени методами, в то же время передавал значительную часть доходов на нужды социал-демократии и сам активно участвовал в румынском, болгарском, европейском социалистическом движении.

По предложению Ленина Раковский написал для газеты «Искра» статью о Парижском конгрессе II Интернационала 1900 г., а начиная с 1903 г. стал выделять значительные денежные суммы на издание русских социал-демократических газет «Искра», «Социал-демократ», «Голос», «Наше слово». Происходило это уже в то время, когда в РСДРП произошел раскол на большевиков и меньшевиков, которые жестоко враждовали друг с другом. Раковский же оказывал материальную помощь обеим группировкам, надеясь, что интересы борьбы в конце концов заставят их пойти на объединение. Так постепенно формировалась специфическая позиция Христиана, который стремился поддержать объединительное движение социал-демократов в национальном и в международном масштабах.

От имени ЦК РСДРП лидер меньшевиков Ю. О. Мартов обращался к Раковскому: «Нельзя ли достать для нас немного денег у Вас… Очень нужно!» И через некоторое время извещал: «Получили Ваше письмо и деньги. Спасибо!»[55] Материальной поддержкой Раковского пользовались социалисты различных политических взглядов, часто непримиримо враждовавшие друг с другом. Среди них были лидер болгарских левых социалистов Благоев, большевистский руководитель Ленин, меньшевики Плеханов, Засулич, Дан, Мартов, независимый социал-демократ Троцкий. В таком перечне лиц, получавших помощь, сказались не только щедрость, но и широта политических воззрений Раковского.

Особо близкие связи постепенно устанавливались с юным, но уже широко известным в социалистических кругах Львом Давидовичем Троцким. Впервые оба они встретились в 1903 г. в Париже, а затем продолжали встречи в Швейцарии и контакты по переписке.[56] К этому времени Троцкий проявил себя как человек, овладевший искусством живого, хлесткого, логичного и в то же время едкого репортажа. Он стал известен как решительный и в то же время высокомерный критик ленинского организационного догматизма на II съезде РСДРП в 1903 г. Звезда Троцкого восходила на мировом социалистическом небосклоне быстрым темпом.

Весьма критически относившийся к авторитетам, Троцкий вопреки своему обыкновению почти с самого начала знакомства стал испытывать к Раковскому чувство глубокой симпатии, подкрепляемой близостью воззрений. В определенной мере это чувство подпитывалось дружескими эмоциями, которые проявляли по отношению к Раковскому немногие авторитетные для Троцкого деятели. Через много лет Троцкий вспоминал, что Вера Засулич рассказывала ему в 1903 или 1904 г. «о той горячей симпатии, которую вызывал к себе юноша Раковский, способный, пытливый, пылкий, непримиримый, всегда готовый ринуться в новую свалку и не считавший синяков. Политическое мужество с юных лет сочеталось в нем с личной отвагой».[57]

Вначале между Троцким и Раковским установились деловые взаимоотношения в рамках деятельности российских социал-демократов и их западноевропейских коллег. 3 февраля 1904 г. Троцкий обратился к «дорогому Христиану Георгиевичу» с просьбой оказать помощь в изготовлении фальшивых документов для Г. В. Плеханова, с которыми тот намеревался поехать в Россию. Через несколько месяцев, 8 июня 1904 г., Троцкий сообщал Раковскому о получении его письма по поводу воспоминаний, над которыми Троцкий работал, а Раковский собирался опубликовать на болгарском языке. Троцкий сообщал о подготовке русского издания и просил адресата подумать над возможностью выпуска книги и в Румынии.[58]

Сближение усилилось после второй эмиграции Троцкого, после того как он – руководитель Петербургского Совета рабочих депутатов – был осужден и бежал еще во время этапа.

В это время Троцкий поставил своей задачей восстановление единства российской и международной социал-демократии. Он возобновил переписку с Раковским. Теперь они уже обращались друг к другу на «ты», Троцкий начинал письма словами «дорогой друг», а перед подписью в письме от 14 декабря 1906 г. писал: «Надеюсь вскоре встретиться с тобой. Крепко обнимаю тебя». В этом письме Лев Давидович в несвойственной для него форме высоко оценивал недавно полученную им книгу Раковского «Современная Франция», вышедшую уже довольно давно на русском языке, но которую Троцкий ранее не читал.[59] К контактам, взаимоотношениям, совместной деятельности Раковского и Троцкого мы будем возвращаться неоднократно. Их дружба и совместная политическая деятельность с начала века продолжались почти до середины 30-х годов и являлись важным элементом политического развития Христиана Раковского.

Еще в 1903 г. Раковского постигло большое горе. Во время родов скончалась его жена Елизавета. Христиан мучительно переживал ее смерть и, по свидетельству родных, не мог ее забыть до конца своих дней. Почти сразу после смерти жены Раковский покинул Россию, возвратился во Францию, где более полугода жил в деревне Болио (департамент Луара), работая врачом. Но после смерти отца он возвратился в Румынию, принял на себя хозяйство Мангалии, установил связи с румынскими социалистами.

Отметим попутно, что в 1900–1904 гг. Раковский активно сотрудничал во многих русских газетах и журналах, причем не только марксистского направления. Его статьи исторического характера появлялись в популярных авторитетных журналах «Мир Божий», «Вестник Европы», «Образование», «Русская мысль». Он попробовал свои силы в беллетристике и напечатал в журнале «Юный читатель» повесть «По северу России». Как видно, этот первый блин оказался комом, и больше такого рода авантюры явно не имевший способностей к художественному творчеству Крыстю не предпринимал.

В 1903 г. в жизни и деятельности Христиана Раковского происходят изменения, которые можно считать важной вехой в его биографии. После раскола РСДРП на большевиков и меньшевиков Раковский, несмотря на известную долю симпатии к Ленину, который умел очаровывать «нужных людей», остался на стороне Плеханова и Засулич, то есть меньшевиков.

В то же время летом этого года он по просьбе Димитра Благоева приехал в Болгарию для оказания помощи благоевцам в борьбе против их политических противников. Приближался X съезд Болгарской рабочей социал-демократической партии, на котором, как это было очевидно, произойдет раскол. На съезде, когда единая партия разделилась на две враждовавшие между собой политические организации – партию тесных социалистов, или тесняков, и партию широких социалистов, он, несмотря на колебания, остался с Благоевым.

Раковский подчинялся партийной дисциплине, но его западноевропейское воспитание и знакомство с цивилизованными методами ведения полемики сделали его выступления существенно иными, чем могли ожидать «тесные социалисты» (т. с. – Авт.). Чуть позднее, во время дискуссий ортодоксов с центристами («анархо-либералами», как их презрительно прозвал Благоев), Г. Бакалов опишет вид полемики, свойственный идеологам БРСДП (т. с.): «Справедливости ради скажем, что никогда “широкие”… не доходили до такого исступления, в которое впали наши громовержцы». Он вспоминал, что даже небольшое возражение, высказанное в ходе партийного съезда в Пловдиве в июле 1904 г., вызвало у Д. Благоева «истерический припадок… последний требовал закрыть съезд несколькими громогласными словами, которые выходили не только неслышными, но и бессмысленными».[60] Раковский же, пройдя через западные университетские традиции, общаясь с политической элитой многих европейских стран, вряд ли мог позволить себе «роскошь» впасть в «исступление». Напротив, даже политические противники неоднократно подчеркивали, что его речь отличалась корректностью и строгой логикой.

В опубликованных речах Раковский прежде всего обращал внимание на два компонента марксистской доктрины: на ее теоретическую и практическую части. Первые части этих работ были посвящены анализу «материалистического понимания истории», исследованию основных положений «научного социализма», как называли марксисты свою доктрину, на деле не выходившую за пределы социальной утопии. Вторая часть рассматривала задачи социализма, вычленяя понятие «конечной цели», совершая плавный переход к тактике ее достижения и тем самым затрагивая суть болгарских тактических разногласий.

Постепенно становилось понятным, что взгляды К. Раковского начинают претерпевать весьма существенные изменения. Несколько ранее в своей книге «Тревога из-за призраков» политический оппонент Раковского, лидер так называемого «широкого» варианта болгарского социализма Янко Сакызов писал, что в БРСДП (т. с.) есть люди (речь явно шла о Раковском), «которые отличаются по своему пониманию и деятельности от “благоевцев”, но тем не менее также считаются “тесными”».[61] Сакызов был убежден, что социалистическая позиция Раковского на самом деле была намного гибче, чем это казалось. Он отмечал, что Раковский уже не раз высказывал мнение, что «мало причин для раскола» двух болгарских социал-демократических партий.

При всем уважении к «дедушке», как называли Благоева многие молодые социалисты, Крыстю все отчетливее понимал, что «тесный» курс этого деятеля неизбежно ведет к сектантству. Благоев требовал, чтобы социал-демократы вели работу только среди городского пролетариата, отказывался привлекать в социал-демократические организации представителей средних городских слоев и тем более крестьян, которых считал реакционной массой. «Широкие», по мнению Раковского, были более практичными – они готовы были привлекать на сторону социализма непролетарские слои, включая крестьян, не отказывались в известных случаях от сотрудничества с другими партиями. Раковскому были чужды их реформистские идеи, но оснований для раскола и тем более для ожесточенных взаимных нападок он не видел.

В соответствии с позицией Международного социалистического бюро (МСБ) II Интернационала о том, что в каждой стране должна существовать только одна социалистическая партия, он развернул борьбу за объединение «тесных» и «широких». Обе силы энергично выступили против его предложений. В результате произошел конфликт с Благоевым. Раковский перешел на позиции центризма, которые он считал теперь наиболее реалистическими и конструктивными для дела рабочего класса. Отчуждение от болгарских социал-демократов было одной из причин того, что Христиан вновь покинул родную страну.

Окончательно переселившись в 1905 г. в Румынию, Раковский занялся своим имением в Мангалии, которое ему удалось превратить в образцовое хозяйство. Но в центре внимания стояли актуальные политические проблемы. Дело в том, что созданная еще в 1893 г. Социал-демократическая рабочая партия Румынии быстро превратилась в организацию радикально-демократического характера, и в 1899 г. большая часть ее членов влилась в Либеральную партию. Самостоятельная рабочая партия же в стране попросту исчезла. Полный сил и энергии, Раковский нашел новое широкое поле для своей деятельности. Он установил связь с журналистом и политиком Константином Доброджану-Геря, в свое время участвовавшим в основании Социал-демократической партии.[62] Совместно с ним и другими деятелями (Ш. Георгиу, М. Бужором и др.) Раковский начал создавать вначале небольшие ячейки, а затем и более крупные организации новой Социал-демократической партии. Ее первый съезд в 1910 г. принял программу и устав, высказался за ликвидацию «эксплуатации труда в любых формах и замену ее социализацией средств производства». Программа содержала требования всеобщего восьмичасового рабочего дня, права на забастовки, объединения рабочих и др.

В Румынии Раковский стал весьма плодотворным и успешным политическим журналистом, выступавшим на разнообразные внутренние и международные темы. По нашим подсчетам на основании национальной библиографии, в 1897–1916 гг. на румынском языке были опубликованы 473 названия его брошюр, статей, интервью и других материалов.[63]

В первые годы его статьи были посвящены в основном болгарскому социалистическому движению, политике Румынии в Добрудже, македонскому вопросу, российской политике и дипломатии на Балканах. С 1900 г. журналист сосредоточился в основном на румынских сюжетах, критикуя политику правивших и оппозиционных партий, анализируя кризис в социалистическом движении. Ставил он и концептуальные вопросы, например в статье «Патриотизм и социализм».[64]

Христиан находил время и для историко-политического анализа. Вроде бы неожиданно он заинтересовался личностью виднейшего австрийского дипломата и государственного руководителя князя Клеменса Меттерниха, фактического главы правительства этой страны с 1809 г., ее министра иностранных дел вплоть до революции 1848 г. Однако, если прочитать его книгу о Меттернихе, выпущенную в 1905 г. в Петербурге в серии «Жизнь замечательных людей», основанной в 1890 г. известным издателем Ф. Павленковым, можно убедиться, что этот интерес был вполне объясним.[65]

Автор попытался показать уникальный характер той личности, которая в течение нескольких десятилетий держала в своих руках Австрийскую империю, умело натравливала одни ее национальности на другие, являлась фактическим создателем Священного союза великих держав, не допустила в то время объединения Германии в единое государство и всячески мешала укреплению позиций в Европе царской России. Автор делал вывод, что нельзя назвать обыкновенным человека, умевшего в течение 38 лет не только поддерживать влияние такого «мягкого» государства, каковым была Австрийская империя, но и стать фактическим руководителем политики всей Европы. На эту работу Раковского ссылаются специалисты вплоть до наших дней.

Немалое место в политической биографии Раковского этого времени заняло его участие в судьбе матросов мятежного броненосца «Потемкин». Раковскому и другим румынским социал-демократам пришлось приложить немало усилий, чтобы правительство Румынии приняло потемкинцев, приведших свой корабль в порт Констанцу (как раз сравнительно близко от имения Раковского в Мангалии), в качестве политических эмигрантов. Договорившись о приеме, Христиан поднялся на корабль, чтобы сообщить эту весть мятежным морякам.

Он взял на себя большую личную ответственность, даже в какой-то мере проявил авантюризм, заверив членов экипажа, что на румынской территории они останутся неприкосновенными, получат право убежища, хотя сам не был еще полностью уверен в этом. Раковский и его товарищи участвовали в эвакуации матросов с корабля, а в следующие месяцы и даже годы в спасении их жизни, скрывали их от агентов царских охранных служб.

Одного из матросов по фамилии Козленко Раковский нанял на работу в свое имение в качестве кучера. Любопытно, что племянница Раковского Лиляна Гевренова в своих воспоминаниях сочла, по-видимому, неудобным называть «революционера» Козленко кучером и отрекомендовала его в качестве управляющего имением.[66] Впрочем, вполне возможно, что сам Раковский под влиянием советско-коммунистических догм рассказывал своей племяннице о Козленко именно в таком «более высоком» качестве.

Тогда же, в 1905–1906 гг., совместно с ЦК РСДРП, в котором во время российской революции произошло некоторое сближение между большевиками и меньшевиками, Раковский организовал крупную международную кампанию в защиту потемкинцев. В румынской печати он опубликовал цикл статей о российской революции и, в частности, о восстании на «Потемкине». Газета «Адеварул» («Целостность») из номера в номер печатала в июле 1905 г. цикл его интервью об этом выступлении, которое преувеличенно именовалось «эпохальным».[67]

А вслед за этим Раковский совместно с одним из участников восстания меньшевиком А. П. Березовским, выступившим под псевдонимом Кирилл, написал книгу об этой авантюрной, но в то же время героической эпопее. Работа была опубликована в Вене, Амстердаме и даже Петербурге (воспользовались резким ослаблением цензуры после царского Манифеста от 17 октября 1905 г., возвещавшим поворот России к свободам).

Правда, книга была издана только под авторством Кирилла. Раковский счел целесообразным отказаться от авторских прав. Он полагал, что довольно объемистый труд (свыше 250 страниц) будет выглядеть более внушительным в пропагандистском смысле, если предстанет как произведение только участника восстания.[68] Для достоверности, однако, в предисловии было указано от имени Кирилла: «В сборе всего необходимого материала для составления задуманного мною описания весьма деятельное участие принимал также и тов. Раковский. Помогая матросам первое время устраиваться в Румынии, он находился в самых живых сношениях со всеми нами и, думая восстановить полное содержание “потемкинской истории”, расспрашивал матросов о всех ее подробностях. Он оказал этим громадную помощь и пользу задуманному мною труду».[69]

Через два десятилетия именно эта книга и личные рассказы Раковского послужили фактической основой кинофильма Сергея Эйзенштейна «Броненосец “Потемкин”».

Когда в 1907 г. Раковский встретился с Троцким на Штутгартском конгрессе II Интернационала, они вместе с Мартовым и Плехановым внесли проект резолюции с оценкой значения бунта матросов на «Потемкине», которую конгресс принял единогласно.[70] Можно полагать, что текст резолюции был написан именно Раковским, так как он был единственным человеком из названной группы, который принимал непосредственное участие в решении судеб экипажа корабля.

В 1907 г., когда во время крестьянского восстания в Румынии начались аресты рабочих и крестьянских деятелей, был арестован и Раковский под предлогом, что он не имел официально зарегистрированного подданства. Это была ошибка, так как именно для получения подданства Христиан поселился в Румынии и даже служил в ее королевской армии. Но в оформлении подданства была найдена какая-то бюрократическая неточность, которой воспользовались полицейские чины.

Христиан вскоре был освобожден и призван в армию в качестве военного врача. Правда, на подавление восстания его послать не решились. Он находился в казарме в Констанце, а тем временем вновь решалась его судьба. Правительство либерала Иона Брэтиану, пришедшее к власти в январе 1909 г., поставило вопрос о судебном выяснении «национальности Раковского». Бухарестский суд признал его болгарским подданным и исключил из списка избирателей. А вслед за этим Раковский был изгнан из Румынии (одновременно он был лишен офицерского звания), что не положило предела его фактической деятельности в королевстве и связям с румынскими социалистами и другими общественными деятелями, не прекращавшими добиваться его возвращения.

За судьбой Раковского внимательно следил и выдающийся русский писатель Владимир Галактионович Короленко, с которым Раковский был знаком еще с 1900 г. Тогда Короленко вступился за Крыстю, депортируемого из Российской империи, пытался, хотя и безуспешно, отстоять его право проживать в Петербурге, хлопотал за него через разных лиц.[71]

Знакомство возобновилось в Румынии, куда еще с середины 90-х годов Короленко приезжал по приглашению брата своей жены Василия Семеновича Ивановского – военного врача, народника, который многократно подвергался арестам, бежал из заключения, а в 1877 г. стал политическим эмигрантом. Он жил в городе Тулча под фамилией Петра Александрова (а с 1906 г. в Румынии жила и сестра жены Прасковья Семеновна Ивановская, также народница).[72] Брат и сестра Ивановские сблизились с Раковским в 1905 г., помогая ему оказывать помощь матросам «Потемкина». Именно при их посредничестве Короленко вошел в круг руководителей румынского социалистического движения. Особенно тесная дружба установилась у него с Доброджану-Геря, о чем доносил в Департамент полиции руководитель русской царской агентуры в Румынии полковник Будзилович.[73]

Отношения с Раковским не были столь близкими, но взаимная симпатия и сходство взглядов по политическим вопросам (отнюдь не касательно социальной теории – Короленко решительно отвергал марксизм) вскоре стали бесспорными. Проявлением дружеских отношений был и обмен фотоснимками.[74]

Несколько лет Раковский скитался по Европе. Он жил во Франции, Германии, Бельгии, Болгарии. Несколько раз он пытался нелегально проникнуть в Румынию. 26 февраля 1911 г. начальник жандармерии Одессы докладывал в Особый отдел Департамента полиции, что Раковский тайно прибыл в Румынию и по случаю выборов в парламент выпустил воззвание к рабочим и крестьянам, а от правительства потребовал пересмотра дела по лишению его подданства и изгнанию из страны. Правительство в этом отказало и лишь разрешило остаться в стране на несколько дней. 24 марта Христиан был доставлен к границе Болгарии, но болгарские власти отказались его впустить. Он был отправлен на пароходе в Константинополь и высажен на берег. При высадке Раковский был встречен турецкими революционерами, которые его бурно приветствовали. Он даже посетил парламент Турции, где властвовали так называемые младотурки, совершившие перед этим государственный переворот под знаменем европеизации страны. Раковский выступил с благодарственной речью за оказанный ему радушный прием. Председатель парламента Ахмат Риза-бей отметил, что сам бывал в изгнании и понимает положение Раковского, который может оставаться в Турции столько, сколько пожелает.[75]

Однако задерживаться в Стамбуле Раковский не стал. Он обратился к властям Болгарии с официальным ходатайством о разрешении ему возвратиться на родину, получил таковое и весной 1911 г. легально приехал в Софию.

3. Объединительная кампания и газета «Напред»

Именно в этот период Раковскому была оказана большая честь – он был введен в состав МСБ, информационно-распорядительного органа II Интернационала. Это не означало превращения Христиана в одного из руководителей мирового социалистического движения. Видимо, мотивы его включения в МСБ были двоякими: во-первых, это была демонстрация солидарности с гонимым и преследуемым румынским социалистическим лидером, во-вторых, привлечением Раковского МСБ подчеркивало важность ситуации на Балканском полуострове, в европейском «пороховом погребе», где назревал военный конфликт. Тем не менее Раковский сразу стал активным и деятельным членом международного органа, что проявилось в стремлении провести его объединительный курс в болгарском социалистическом движении.

Этот курс Раковский стал пропагандировать приблизительно с 1908 г. Несколькими годами ранее одобривший разрыв тесняков с общедельцами, как стали называть «широких» социалистов, Крыстю теперь на базе опыта международного социалистического движения изменил свое мнение и стал настаивать на слиянии обеих партий.

Помимо внешних идеологических причин, существенных для обоснования новой примиренческой (центристской) позиции Раковского, были и причины личного характера. Практически сразу после Амстердамского конгресса в БРСДП (т. с.) возникло и начало развиваться новое, центристское течение, в которое волею судеб включились личные друзья Раковского. Среди них надо назвать Георгия Бакалова, дружба с которым не прекращалась с 1894 г., Николу Харлакова, Романа Аврамова, позже Николу Сакарова, единомышленницу и племянницу Койку Тиневу.

Первоначальной причиной внутрипартийных разногласий стал спор о печати, жертвой которого оказалась издательская деятельность Г. Бакалова, уже тогда прекрасного публициста и умелого редактора. Внешне защищая централизм рабочей печати, идеологи БРСДП (т. с.) во главе с Г. Кирковым обеспокоились тем, что редактируемый Бакаловым журнал «Работнишко дело» может предстать в глазах читателей интереснее и популярнее довольно тяжеловесной газеты «Работнически вестник» – центрального партийного органа. Скоро вся партия оказалась втянутой в шумную дискуссию.

Накануне XII съезда БРСДП (т. с.) (1905) разногласия приобрели крайне острый характер. В результате Д. Благоев заявил, что взгляды внутрипартийной оппозиции мало чем отличаются от позиции «общедельцев». Статьи, опубликованные накануне партсъезда, потрясли Раковского. Фактически они стали последней каплей, определившей его продолжительную (вплоть до 1912 г.) центристскую позицию в социалистическом движении Болгарии. Несмотря на свою исключительную занятость, он написал критическую статью о положении в БРСДП (т. с.) и опубликовал ее в совместном с центристами сборнике «Интеллигентский индивидуализм или интеллигентская диктатура».[76]

Интересно, что, в отличие от других авторов – Г. Бакалова, Н. Харлакова и Р. Аврамова, Х. Раковский позволил себе более свободный стиль публицистического общения. Его не связывала внутрипартийная субординация. К тому же он достаточно уверенно ощущал себя в международном социалистическом движении, которое, несмотря на внешнюю позу, все же довольно скептически относилось к мелким и разрозненным балканским партиям и группам. В результате он прямо писал об отсутствии свободомыслия внутри партии. Там, где отрицается возможность «свободно проявлять свою волю и мысль», подчеркивал Раковский, отрицаются устои партийного существования. Более того, Раковский прямо называл виновников сложившегося в партии положения. По его мнению, это были Д. Благоев и его соратник Гаврил Георгиев.[77] Именно эти люди, утверждал Раковский, исключают БРСДП (т. с.) из всемирного «социального движения пролетариата». И далее: «Г. Георгиев и Д. Благоев хотят заменить исторический опыт нашей партии своим личным, ее историческому развитию они противопоставляют несколько силлогизмов собственной фабрикации».[78]

Партийный съезд, на котором произошло обособление так называемых «анархо-либералов» (так окрестил отступников Благоев), прошел без участия Раковского. Но Раковский о нем знал и мог реалистически судить о положении в партии. Съезд интересен еще и своей внутренней атмосферой, той поведенческой моделью, с которой позже жизнь будет сводить К. Раковского неоднократно. Как писал Г. Бакалов, съезд напоминал атмосферу «публичного дома». Власть политических лидеров БРСДП (т. с.) уже тогда была «бесконтрольна», и «самозваные диктаторчики» третировали оппозицию «как уродов, извергов, разбойников и не давали им возможности легальной борьбы в рамках партии».[79] Так складывалась мучительно знакомая картина механического уничтожения любого инакомыслия. Сначала это случилось, в частности, в Болгарии, потом много страшнее подобное произошло и в СССР, став фрагментами показательных и все более фальшивых советских съездов и одиозных политических судебных процессов.

Пока же партия «тесных» раскололась, и на месте оппозиции возникла весьма своеобразная организация – центристская группа «Пролетарий». С 1906 г. болгарских центристов и Раковского тесно связывал общий курс достижения партийного единства на платформе разумного компромисса.

Частичное объединение социал-демократического движения Болгарии было достигнуто в 1908 г., когда «Пролетарий» вошел в состав партии «широких социалистов», правда на позициях автономной левой фракции. В результате возникла формально новая партия – БРСДП (объединенная), которую чуть позднее пополнила еще одна небольшая группа участников. Речь идет о так называемых «прогрессистах», в числе которых были не просто друзья, но и родственники Раковского, в частности его племянница Койка Тинева. Произошло это так. Группа, складывавшаяся вокруг К. Тиневой и Н. Сакарова, встала в оппозицию к ЦК БРСДП (т. с.) и, в свою очередь, получила от Благоева кличку «прогрессистов». Благоев обвинил представителей этого течения в удовлетворении личных амбиций.[80] На протяжении последних месяцев 1908 г. группы «прогрессистов» исключались из БРСДП (т. с.). Надежды на изменение партийной линии не было. В конце концов 97 членов партии отделились от БРСДП (т. с.) и примкнули к «левице» в «объединенной» партии.

С уходом «прогрессистов» из этой БРСДП (т. с.) в социал-демократическом движении Болгарии завершилось обособление центристских групп. С этого же момента в полный рост встал вопрос о перспективе объединения обеих социал-демократических партий. При этом вопрос об объединении становился не только данью объединительным резолюциям Амстердамского конгресса II Интернационала, но и следствием объективного сплетения дружеских уз, близости единой марксистской идеологии, общего прошлого.

Естественно, реакция МСБ на объединительные процессы в рабочем движении Болгарии была однозначно положительной.

Первым камнем преткновения в объединительной кампании К. Раковского стало его «Открытое письмо», опубликованное в сборнике «Объединение и прогрессистское течение»[81] в 1909 г. Сам автор в это время находился все еще за границей (в Париже) и именно оттуда поспешил прокламировать свои объединительные принципы. Этот момент, наряду с фактом прямого вмешательства Раковского в межфракционные отношения в рабочем движении Болгарии, вызвал крайне негативную реакцию руководства тесно-социалистической партии. В результате последовали активные выступления в прессе и фактически целенаправленная антиобъединительная агитация. Так, в Плевене на митинге, посвященном критике «Открытого письма» Раковского, перед рабочими выступил один из лидеров тесняков Тодор Луканов. Речь его вряд ли можно отнести к жанру политической полемики, скорее это была цепь оскорблений. «Если он меняет убеждения, как проститутка одежды, – говорил оратор, – нельзя сказать ему ничего, кроме объявления войны, как и всем, кто хочет объединения с “буржуазией” и, следовательно, уничтожения социал-демократии, как это случилось в Румынии».[82]

Д. Благоев в свою очередь подчеркивал многолетнюю оторванность К. Раковского от политических реалий социалистической жизни Болгарии. Он считал, что сведения, имеющиеся у Раковского о положении в стране, поступали исключительно от его друзей-центристов, которые в свое время «сбежали от диктатуры в партии», и от всех «изгнанных из ее рядов». «Ни содержание его письма, ни его начинания, о которых он сообщает, никоим образом не говорят в его пользу, поскольку, во-первых, Раковский в своем письме рассуждает как утопист, который мыслит без связи с действительностью, а субъективно… Во-вторых, он сам в своем письме признается, что не знает работы в Болгарии и что ряд лет не следил за становлением рабочего движения Болгарии, в то же время, наряду с этими “если” и “если”, он произносит категорические суждения из самого Парижа… Такое отношение к работе непозволительно ни одному серьезному социалистическому деятелю».[83]

Впрочем, пока лидеры БРСДП (т. с.) только пытались дать понять Раковскому, что его вмешательство чревато прямым конфликтом с партией тесных социалистов, что никакие его бывшие заслуги перед партией тесных социалистов не помешают ее идеологам обрушиться на него со всей той силой, на которую способен хорошо отлаженный агитационный механизм. Для того чтобы предупреждение было более понятным, Д. Благоев привел ряд цитат из писем К. Раковского, но в том контексте, который явно умалял значение его деятельности для развития социалистического движения Болгарии. При этом Раковский был представлен как сторонник не социалистического, а мелкобуржуазного, реформистского пути развития социал-демократического движения.

Несколько дней спустя после выступления Благоева критику «Открытого письма» Раковского продолжил другой деятель тесносоциалистической партии Христо Кабакчиев. В конце февраля 1909 г. в трех номерах газеты «Работнически вестник» появилась его статья под общим названием «Удар по воздуху».[84] Ощущая родство центризма и примиренчества, но, не стараясь, подобно Благоеву, оценить его сущность, Кабакчиев попытался подменить аргументацию поверхностной иронией, граничившей с грубостью. Он писал: «Неумолимая смерть занесла свой серп над Болгарской рабочей социал-демократической партией для того, чтобы в самое ближайшее время прервать ее жизнь, но, к счастью для нее, в этот судьбоносный момент прилетел ангел-избавитель, который и укажет путь к спасению! Ангел-избавитель нашей партии – это Крыстю Раковский… который появился с призванием спасти социал-демократию в Болгарии от немедленной смерти». Все замечания Раковского, все его призывы к объединению должны были остаться, по мнению Кабакчиева, только «ударом по воздуху», поскольку та «этическая и культурная сила», о которой с такой надеждой писал Раковский, – это не пролетариат, а мелкобуржуазные массы, которые «танцуют под скрипку» буржуазии. БРСДП (т. с.) же сделает все, чтобы оградить рабочих от их влияния.

Итог под обсуждением «Открытого письма» Раковского подвел тот, кто его начал, – Д. Благоев. 5 мая, почти через пять месяцев после выхода в свет «прогрессистского» сборника, в теоретическом журнале тесняков «Ново време» появилась его статья «Единство рабочего движения в Болгарии». Теперь Благоев не упоминал имени Раковского, но цитировал целые фразы из его письма, называя их автора «анархо-общедельческим фантазером».[85]

Таким образом, налицо было очередное свидетельство роста неприязни руководства БРСДП (т. с.) к Раковскому, тем более что поведение последнего непосредственным образом указывало, что он не внял высказанному предостережению и продолжает вмешиваться в конфликт между двумя социалистическими партиями, настаивая на их скорейшем объединении.

В сущности, по всему настрою, по общему тону статьи Благоева становилось понятно, что пора предостережений для Раковского миновала, что тесняки начинают сражаться с ним обычными для них способами ведения полемики – при помощи той «площадной ругани», о которой он сам писал пять месяцев назад.[86]

Усиление неприязни тесняков к примиренчеству отмечал и Х. Кабакчиев, который писал в своих воспоминаниях, что К. Раковский, приехав в Болгарию в конце 1909 г., развернул там широкую и шумную объединительную кампанию, которая, по его мнению, не имела ни малейшего успеха. Следует признать, что на этот раз здесь была значительная степень истины.

Официально приезд был санкционирован решением ЦК БРСДП (о) 12 января 1910 г. Результатом его стало специальное письмо от 7 февраля 1910 г. руководителям МСБ. ЦК объединенной партии убеждал в необходимости объединения социалистических партий страны и предлагал «отправить К. Раковского (в Болгарию. – Авт.) с объединительной миссией от имени МСБ».[87] Прибыв в Болгарию с мандатом МСБ (после очередного, еще одного, обращения Я. Сакызова в Брюссель), К. Раковский, по существу дела, ни разу так и не смог им воспользоваться.

Сохранилась довольно обширная переписка Раковского с секретарем МСБ Камиллом Гюйсмансом, в которой он подробно излагает все перипетии своей объединительной деятельности в качестве непосредственного представителя МСБ в Болгарии. Окончательный итог был подведен в письме от 10 августа 1910 г. В нем говорилось: «Сразу же после получения Вашего письма, возлагающего на меня миссию у болгарских товарищей, я предпринял необходимые шаги для достижения их единства. К сожалению, усилия мои не дали ничего. Так называемая “тесная” фракция (имеется в виду – тесные социалисты. – Авт.) оказалась неуступчивой, и после первых же опросов я уже знал, чего можно ожидать. Вот почему фактически вскоре после начала переговоров я отказался от этих полномочий».[88]

Крайне резкий отказ БРСДП (т. с.) от любых попыток объединения с БРСДП (о) возымел свое действие, и в конце июля – начале августа 1910 г. Исполком МСБ официально признал неудачу объединительной миссии Раковского. Таким образом, того, на что так надеялись и общедельцы, и Исполком МСБ – немедленного объединения социалистического движения в Болгарии, – не произошло. БРСДП (т. с.) восстала против самой идеи объединения, игнорируя социалистическую платформу противоположной партии, а также партийный и международный авторитет К. Раковского.

Однако проблема имела и более глубокое значение. Фактически не приняв примиренческих инициатив МСБ, тесняки проигнорировали не просто тактическую акцию К. Раковского, но и основные стратегические принципы руководства II Интернационала. Произошло как бы завуалированное противостояние ортодоксальной фракции болгарского рабочего движения центристской политике Интернационала.

В этих условиях, на фоне приближавшегося Копенгагенского конгресса II Интернационала в Болгарии начал разворачиваться новый виток примиренческой кампании. Как и раньше, несмотря на неудачу официальной миссии, МСБ и К. Раковский в качестве его члена продолжали настаивать на необходимости объединения социалистических сил страны. Однако Бюро больше не могло вмешиваться в межпартийные отношения болгарского социал-демократического движения. Этим воспользовались «тесные», критику которых отныне больше ничто не сдерживало.

Они поспешили обрушиться на Раковского в печати, обвиняя его в том, что он ведет двойную игру и стремится расшатать устои их организации. Став на путь «разоблачений», идеологи тесняков упрекали Раковского в двуличии и авантюризме, а БРСДП (о) в измене делу пролетариата. Относительно же вопроса объединения социалистических партий Болгарии БРСДП (т. с.) однозначно заявляла: «Мы никогда не были и не будем за бумажное “объединение”».[89]

Все эти обвинения нашли наиболее полное отражение в редакционной статье газеты «Работнически вестник» от 26 июля под названием «Сегодняшняя борьба рабочего класса». Она была написана в таком резком тоне, что Раковский не смог промолчать. Он выступил с публичным опровержением, опубликованным в той же газете. В своем опровержении Раковский писал, что противоречия во взглядах, которые ставят ему в вину «тесные социалисты», не являются признаком двуличия или приспособленчества. Напротив, подчеркнул он, это лишь указывает на то, что «согласие с вашей тактикой не означает, что я принимаю все практические приложения, которые вы ей даете».[90]

Анализируя свою объединительную деятельность в Болгарии, Раковский отмечал, что она выражалась не в давлении на БРСДП (т. с.) (а это было возможно, поскольку на его стороне находился авторитет МСБ), а всего лишь в выяснении положения в болгарском социалистическом движении посредством личных встреч и нескольких лекций о пользе единства социалистических сил. Таким образом, он обращал внимание, что действовал деликатно и осторожно. Если же это возымело больший эффект, чем надеялись тесняки, то лишь потому, что он принес в Болгарию плодотворную идею, оказавшуюся привлекательной для многих социалистов во враждовавших партиях. Впрочем, на руководство БРСДП (т. с.) выступление Раковского не повлияло. «Работнически вестник» и позже продолжал утверждать, что «пресловутый объединитель» «впал в грубое противоречие», что он приспособленец, что его поведение «отвратительно».

Отголоски поднятой против К. Раковского в тесносоциалистической прессе кампании наверняка дошли до Исполкома МСБ в Брюсселе. Понимая, что действия ЦК БРСДП (т. с.) могут затормозить гипотетический объединительный процесс в болгарском социалистическом движении, Бюро приняло решение усилить позиции К. Раковского при помощи поддержки такого примиренца, каким являлся Л. Д. Троцкий.

Последний прибыл в Софию летом 1910 г. для участия в XVII съезде БРСДП (т. с.) в качестве представителя российской социал-демократии. Визиту Л. Д. Троцкого предшествовала встреча с К. Раковским в Вене.[91] В ходе беседы одной из тем стал вопрос об отношениях между «тесными социалистами» и «общедельцами».[92] Можно предположить, что, разделяя общие примиренческие позиции, занимая сходное внефракционное положение, пользуясь достаточной политической известностью, они вполне могли составить общий план действий, следствием которого (при поддержке МСБ) стало официальное посещение Л. Д. Троцким съезда тесняков в Софии.

Л. Д. Троцкий повел себя в Болгарии в полном соответствии с тактикой, ранее апробированной К. Раковским. Он старался не раздражать тесняков и пользовался любым удобным случаем для устранения недоразумений между БРСДП (т. с.) и БРСДП (о), балансируя на уровне личных контактов, тем более что, как представитель дружественной социал-демократической партии, мог вполне легально интересоваться положением, сложившимся в болгарском социалистическом движении. Троцкий выяснял возможности объединения социалистических партий. На двух заседаниях ЦК БРСДП (т. с.) он предлагал свое содействие в преодолении раскола в качестве посредника.[93]

Заранее зная, что Л. Д. Троцкий будет присутствовать на съезде БРСДП (т. с.), Раковский решил официально представлять Социал-демократическую партию Румынии на очередном съезде БРСДП (о), проходившем в Софии в это же время. В выступлении на съезде он резко критиковал тесняков за узость, догматизм их взглядов и тактики.[94] Самим фактом личного участия в работе съезда объединенной партии он демонстрировал теснякам, что платформа БРСДП (о), несмотря на определенные тактические разногласия, воспринимается руководством II Интернационала как вполне социалистическая.

Однако непримиримость идеологов БРСДП (т. с.) своей жесткостью превзошла даже соответствующую тактическую платформу ленинской фракции РСДРП. Ни К. Раковский при прямом содействии МСБ, ни тем более критикуемый большевиками Л. Д. Троцкий на ортодоксальный ЦК тесняков повлиять не смогли. В результате разочарованный Троцкий покинул Болгарию раньше других иностранных делегатов, участвовавших в съезде БРСДП (т. с.).

Однако на этом объединительная деятельность Троцкого в Болгарии не завершилась. До конца реализуя свои представительские функции (а после визита в Софию получив еще и дополнительный импульс для антипатии), он решил продолжить примиренческую кампанию большой статьей в «Социал-демократе» – центральном органе РСДРП. Так появилась его работа «О Балканах и на Балканах (вместо отчета)», где подробно говорилось о ситуации в социалистическом движении Болгарии, подвергались решительной критике тесняки, которых автор называл «закрытой политической сектой», и в целом положительно оценивалась БРСДП (о), в рядах которой было «много ценных социалистических элементов».[95] По существу дела, совместная акция Л. Д. Троцкого и К. Раковсксого в июле 1910 г. стала последней попыткой МСБ подтолкнуть тесняков к объединению накануне очередного конгресса II Интернационала.

После провала и этой примиренческой кампании у К. Раковского оставалось еще чуть больше года пребывания в Софии – время, которое он использовал для подготовки и издания ежедневника «Напред». Последний на короткое время стал центром консолидации «левицы» БРСДП (о) и соответственно той публичной ареной, на которой формулировались тактические принципы центристской оппозиции в социалистическом движении Болгарии 1911 – начала 1912 г.

Оценивая примиренческие кампании в болгарском рабочем движении, необходимо отметить, что они в своей самостоятельной, персонифицированной в лице Раковского форме делились на три периода. Первый включал в себя процесс обособления прогрессистов и начало публичной объединительной агитации К. Раковского. Затем следовал этап официальной миссии К. Раковского, санкционированной МСБ II Интернационала и подкрепленной кратковременной деятельностью Л. Д. Троцкого. Заключительной волной примиренчества стало издание «Напред», акция, также носившая объединительный характер, но в то же время общецентристская, позволившая обобщить основные цели и тактические установки «левицы» в БРСДП (о).

В очередной раз обращаясь к вопросу об объединении социалистических сил страны, Раковский, вновь на недолгое время ставший Крыстю, на несколько месяцев подчинил ему свой недюжинный публицистический талант, пылкость полемиста и логику аналитика. Раковский представлял себя в газете в качестве «политического директора». В роли ответственного редактора выступал Васил Нейчев, не оказывавший существенного влияния на политический облик газеты и привлеченный в качестве своего рода «зитц-руководителя».

Статьи Раковского публиковались почти в каждом номере, причем зачастую, наряду с основной статьей, посвященной главной на данный момент, по мнению автора, проблеме, появлялись и другие его письма, заметки и т. д. Можно полагать, что и значительная часть материалов, опубликованных без подписи, принадлежала перу Раковского. Тем не менее мы принимаем во внимание в основном публикации, подписанные им.

Задачи газеты были сформулированы в передовой статье первого номера. Раковский подчеркивал твердое намерение держаться в стороне от фракционных раздоров. Он предполагал вести спокойную и объективную критику, постепенно рассеивать недоверие, которое ныне, «как густой туман, окутывает обе социалистические фракции». В связи с предстоявшим созывом Великого Народного Собрания (ВНС) – предусмотренного конституцией особо избранного парламента, имевшего право вносить изменения в основной закон страны (предполагалось, что оно изменит конституцию в пользу усиления власти монарха Фердинанда), перед газетой выдвигалась двойная задача: вести борьбу за демократизацию конституции и в то же время осуществлять «постоянную критику, объективную и непримиримую, так называемой болгарской демократии в широком смысле слова». Наряду с этим намечались выступления в пользу мира и образования балканской конфедерации государств. «Социализм, объединение, демократия, мир и прогресс – таковы наши лозунги», – резюмировал автор.

Можно было предположить заранее, что, несмотря на корректный тон, который был характерен для газеты «Напред» в отношении партии тесных социалистов, и отдельные позитивные оценки этой партии, свойственные поначалу газете, руководители БРСДП (т. с.) отнесутся к ней неблагожелательно. Это обусловливалось самим характером тесносоциалистической партии, решительно отказывавшейся от левого блока, от каких-либо компромиссов в практической деятельности и тем более от объединения социалистического движения. Но резкость и грубость, крайняя враждебность, с которыми была встречена газета, пожалуй, превзошли эскапады прежних лет. Первый обзор «Напред» появился в газете «Работнически вестник» 1 июня и был озаглавлен «Вперед к конфузу». Ему были присущи издевательские интонации: «Как известно, новый благодетель рабочего класса Болгарии д-р Кр. Раковский начал издание второго “социалистического”[96] ежедневника, в который перебросил три четверти редакторов первого “социалистического” ежедневника “Камбана”».[97]

Первый развернутый, спокойный, полный достоинства ответ газете «Работнически вестник» появился в «Напред» 12 июня. Он начинался словами: «Наш идейный собрат “Работнически вестник” с присущей ему враждебностью ко всем, кто не относится к его лагерю, встретил “Напред”. Мы ответим по всем вопросам, которые прямо или косвенно ставит своей полемикой “Работнически вестник”, оставляя в стороне недостойные остроты».

В центре внимания Раковского весной и летом 1911 г. стояла борьба вокруг предполагавшегося изменения конституции с целью укрепления монархической власти. Раковский убедительно полемизировал с теми, кто стремился оправдать эту акцию национальными интересами.

А в связи с этим он поднимал и более общий вопрос о государственном устройстве Болгарии, обращая внимание на международный опыт. Раковский констатировал, что даже абсолютные монархии в отдельных странах (Россия, Китай) вынуждены отступать под напором народных масс. Тем более такое отступление характерно для многих стран с парламентскими монархиями. «Если перед болгарскими гражданами дилемма: монархия или республика – поставлена ныне, когда предстоит изменение основного закона страны, для Европы и [всего] цивилизованного мира она поставлена давно».[98]

Раковский полагал, что борьба за республику имеет большое революционное значение. Идеализированно представляя себе будущее социалистическое устройство, внося, как и другие марксисты, не просто утопический элемент в него, а строя свои представления на базе явной утопии, Раковский указывал, что только при социализме исчезнут условия для личного режима. В то же время, отличая идеал от возможностей, которые открывались при капитализме, он, не отвергая «печати классового господства», различал формы, к которым пролетариату следует относиться по-разному, и призывал последний решительно высказаться за демократическую республику. Само республиканское устройство он не идеализировал. Публицист подчеркивал, что даже наилучшая форма правления будет иметь для рабочих положительное значение только тогда, когда их сознательность и классовые организации будут находиться на должной высоте. И при республиканской форме правления условия существования пролетариата могут быть хуже, чем при монархии. Поэтому республиканская пропаганда должна вестись параллельно с социалистической пропагандой.[99]

Республиканскую пропаганду Раковский проводил и в устных выступлениях. Интересные мысли высказал он на предвыборном собрании в столичном зале «Новая Америка» 31 мая. «Когда достигшее известной зрелости гражданское сознание не вбирается уже в существующие политические и конституционные формы, происходят такие плодотворные конфликты и революции, которые толкают вперед человеческий прогресс». Болгария переживает важный момент борьбы между демократией и олигархией. Хотя в стране существует конституционно-монархический строй, он не гарантирует от опасности деспотического личного режима. Оратор подчеркивал, что национальные мотивы, которыми пытаются обосновать изменение конституции, иллюзорны, что монархическая власть ведет лишь праздный торг вокруг национальных идеалов.[100]

Когда же выборы в Великое Народное Собрание состоялись и на его заседаниях начали дебатироваться предлагаемые изменения статьи Тырновской конституции, предусматривавшие расширение полномочий монарха для вступления в те или иные союзы и коалиции во имя решения задач национального воссоединения болгарского народа (его группы, разные по численности, действительно входили в состав Турции, Сербии, Румынии и Греции), Раковский стал сочетать анализ действий и намерений двора и правительства с обоснованием своей позиции по вопросам международных отношений, прежде всего балканских.

Он решительно высказывался против тайных договоров, полагая, что в обществе, разделенном на социальные классы, войны неизбежны, но выражал в то же время убеждение, что «известные политические режимы в наибольшей степени увеличивают шансы войны».[101]

Он подчеркивал, что болгарскому народу отнюдь не безразлично, каким путем будет достигнуто его национальное единство. Прежде всего выдвигалось предостережение против вступления страны в союз с каким-либо из крупных государств. Союз имеет смысл, когда в него вступают государства одинаково сильные или по крайней мере сравнимые по своей мощи. Какие санкции могла бы применить Болгария против России или Австрии во имя исполнения обязательств? Раковский приводил реальные примеры, анализировал внешнюю политику Австрии и России, доказывал, что Болгария не может опереться ни на ту, ни на другую. Изменение конституции привело бы, по его мнению, к усилению зависимости страны от России. Он отвергал инсинуации по поводу нигилистического отношения социалистов к решению болгарских национальных проблем, подчеркивал, что социалисты должны поддерживать идею национального единства. «Могут удивляться, что мы, социалисты, заботимся о национальном единстве, – писал он. – В сущности, нет ничего более естественного, потому что мы выступаем за свободу народов… Мы убеждены, что единственным способом достижения национального единства всех болгар является Балканский союз».[102]

Именно идея Балканского союза, или Балканской федерации, или в крайнем случае Балканской конфедерации находилась в сфере особого внимания этого своеобразного социалиста. Действительно своеобразного, ибо, когда он писал о том, что социалисты в целом заботятся о национальном единстве народов, он явно кривил душой. Для левых социалистов, а таковыми являлись, в частности, болгарские тесняки, национальные задачи явно отходили на второй план по сравнению с интернациональными целями, отдавались на откуп «буржуазному национализму», который они в равной мере жестко и необоснованно разоблачали.

Раковский же в газете «Напред» отстаивал решение национального вопроса, на конструктивной основе оттачивал свои идеи, которые окажутся в центре его внимания в будущем, когда он станет ответственным советским государственным деятелем и вступит в первый острый конфликт со Сталиным как раз по национальному вопросу.

Пока же он обосновывал идею создания Балканского союза, полагая, что этот идеал будет достигнут в результате усилий снизу, в результате упрочения на полуострове демократических тенденций. Оптимальный путь обеспечения мира на Балканах, писал он, – это Балканская конфедерация демократических республик. Но в статьях этого цикла, наряду с понятием Балканской конфедерации, часто употреблялся и термин Балканский союз. И это, как представляется авторам книги, не случайно. Раковский пытался интегрировать в нем понятия федерации и конфедерации, не видя между ними сколько-нибудь существенных различий. В то же время указывая, что социалисты ставят цель создания федеративной балканской республики, что таковая может возникнуть только в условиях мира и демократических свобод, Раковский отдавал себе отчет в отдаленности реализации этой цели, именовал ее идеалом. «На пути к осуществлению этого социалистического идеала, – писал он, – социалистическая партия будет бороться и поддерживать все, что способствовало бы демократическому сближению балканских народов».

Иначе говоря, во имя демократического объединения Балкан выдвигался курс не только на единство рабочего движения, но и на сотрудничество гетерогенных классовых и политических сил, то есть тот курс, который через два с лишним десятилетия при существенных модификациях получит наименование антифашистского Народного фронта (идея, выдвинутая прежде всего в угоду текущим государственным интересам СССР, как их понимал в то время Сталин, но получившая одобрение в разнообразных демократических кругах). В начале же второго десятилетия века эта идея разоблачалась и поносилась болгарскими тесными социалистами и другими сектантски настроенными группами в международном социалистическом движении как недопустимое классовое сотрудничество.

В одной из статей Раковский четко и определенно формулировал идею межклассового и межпартийного блока в движении за Балканскую конфедерацию, указывая, что это – одна из тех идей, которые объединяют «прогрессивные и демократические силы, участвующие в различных партиях».[103]

Движение за Балканскую конфедерацию было немыслимо без тесных контактов, без единства действий социалистов на Балканах, причем обе болгарские социал-демократические партии, несмотря на существовавшие между ними коренные противоречия и вражду, как и другие партии II Интернационала, как и руководящие круги самого Интернационала, считали целесообразным создание здесь региональной межпартийной организации. В декабре 1909 г. в Белграде состоялась первая балканская социал-демократическая конференция, принявшая принципиальное решение об основании Балканской рабочей социал-демократической федерации, но отложившая ее практическое создание до следующей конференции. Таковая была намечена на 1911 г. в Софии, однако созыв новой конференции оказался под угрозой, а затем и вовсе был сорван в результате упорного сопротивления тесных социалистов участию в ней конкурентной широкосоциалистической партии.

К. Раковский критиковал такую позицию, с горечью указывал на инертность и бюрократизм болгарских социалистов.[104] Он вспоминал, что первое решение о созыве социал-демократической конференции на Балканах было принято на конгрессе II Интернационала в Штутгарте в 1907 г., где он представлял Румынию, причем имелось в виду участие в конференции представителей социал-демократических партий Сербии, Болгарии и Румынии, как «тесных», так и «широких». Ответственность за срыв конференции лежит на тесных социалистах, полагал он. Продолжая критику их позиции, Раковский отмечал поддержку созыва второй балканской конференции со стороны МСБ.

Вновь и вновь указывал он на несущественность спора по поводу федерации или конфедерации, подчеркивая, что сами эти идеи весьма туманны. «Я лично употребляю оба термина, имея в виду союз, основанный на нынешнем территориальном статус-кво». Пролетариат должен относиться к своим задачам реалистически, а не мистически: любое сближение балканских народов, если оно не преследует агрессивных или реакционных целей, весьма желательно. Пролетариат «представляет себе свои задачи не отвлеченно, вне исторической современности, а в самой интимной связи с ней».[105]

А в связи с идеей Балканской федерации (конфедерации) Раковский стремился дать конкретный анализ международного положения на Балканах, внешней политики Болгарии, рассмотрение же более широкого круга международных проблем почти всегда имело балканский контекст. Он доказывал серьезность опасности российской политики на Балканах, отрицал освободительный характер действий России в регионе, высмеивал панрусистские концепции, проводя параллели с другими экспансионистскими акциями России. «Нет более опасного врага для свободы народов, прогресса и цивилизации, чем Россия. Она опора всемирной реакции».[106]

Некоторое преувеличение, выпячивание реакционной роли России, свойственное многим деятелям II Интернационала (а еще ранее Марксу и Энгельсу), здесь проявлялось, но в основе своей эти оценки были далеки от идеализированных представлений, которые стали складываться с официального благословения через много лет в болгарской и советской историографии. Раковский подтверждал свои наблюдения, сравнивая политико-дипломатический треугольник – Россию, Болгарию и Сербию. Именно так была названа одна из его статей.[107] Анализируя соглашение российского министра иностранных дел С. Д. Сазонова с германским рейхсканцлером Т. Бетманом-Гольвегом по ближневосточным вопросам, политический обозреватель делал обоснованный пессимистический вывод о полном сохранении противоречий на Балканах и о неспособности балканских государств проводить самостоятельную политику.[108]

В тесной связи с проблемой Балканского союза Раковский рассматривал вопрос о Македонии и перспективах ее развития. Это была территория со смешанным в национальном отношении населением, причем славянская его часть преимущественно представляла собой ветвь болгарской народности. В условиях, когда лишь небольшая часть Македонии входила в Болгарию, а остальная была разделена между Сербией и Грецией, когда большинство македонцев стремилось к национальному воссоединению в рамках Болгарии, македонский вопрос оказывался все более взрывоопасным и использовался самыми разнообразными политическими силами в явно корыстных интересах.

Раковский полагал, что этот вопрос может быть наименее болезненно, мирным путем, с учетом интересов всех заинтересованных государств разрешен в рамках Балканской конфедерации. Имен но с этой точки зрения в его статьях содержалось осуждение четнического (партизанского) движения – оно, полагал политический директор газеты, подрывает веру народных масс Македонии в собственные силы.[109] С большим уважением отзываясь о македонской интеллигенции, ведшей самоотверженную работу, Раковский писал: «Македонские болгары будут иметь будущее, если они самостоятельно станут на ноги и будут своим умом и своими средствами бороться за права, свободы и материальное благосостояние».[110]

Придавая важное значение македонской проблеме, Раковский осенью 1911 г. совершил две поездки в македонские районы (Салоники и другие места), причем вторая поездка продолжалась целую неделю. Оттуда он посылал письма в свою газету. Отмечались крайняя нестабильность обстановки и в то же время некоторая активизация рабочего движения, нищета населения, но намечавшийся определенный экономический рост, изменения общественной психологии, в частности у македонских турок, – значительно более свободное поведение женщин. 29 октября Раковский выступил на митинге в Салониках, посвятив свою речь борьбе за мир и конфедерации на Балканах.[111]

Однако в центре печатной пропаганды, устных агитационно-пропагандистских выступлений Раковского находились вопросы болгарского рабочего и социалистического движения. Он стремился обосновать свои призывы к его единству насущными потребностями пролетариата, который в его представлении, в отличие от концепций тесных социалистов, был неразрывно связан с другими слоями трудящихся. Характерно, что первая его статья на экономическую тему в газете «Напред» была посвящена вздорожанию жизни, которое он анализировал на базе официальных данных Болгарского народного банка,[112] а не традиционной теме абсолютного и относительного обнищания пролетариата.

Проводя тему единства рабочего класса как лейтмотив почти через все материалы своей газеты, Раковский посвятил ей ряд обстоятельных статей и устных выступлений. В одной из статей он исходил из ошибочности опровергнутого ходом событий мнения, что болгарские социалисты должны будут еще долгие годы ограничивать себя чисто воспитательными задачами, пока экономические условия не приведут к созданию сильного рабочего класса. Единая социал-демократия стала бы мощным политическим фактором. «Тот факт, что существуют две воюющие между собой фракции, отталкивает от наших рядов множество рабочих и избирателей. При расколе необходимо высокое сознание и даже известный фракционный фанатизм, чтобы рабочий оказался вовлеченным в борьбу. Притягательная сила фракции не может увлечь среднего рабочего-избирателя, который в Болгарии, как и повсюду, имеет ограниченную психологию и не может проникнуть в тонкости, часто схоластические, фракционных споров». С горечью констатировалось, что обе «фракции» (на самом деле это были совершенно самостоятельные партии, но, стремясь к достижению единства, автор упорно продолжал пренебрегать этим очевидным фактом) стоят одна против другой, как враждебные армии. Это лишь ослабляет рабочий класс.[113]

Идея единства пронизывала всю полемику с тесными социалистами и их печатным органом, в материалах которого, «оставляя в стороне многие нелюбезности по нашему адресу», Раковский стремился найти «зерна серьезных возражений и здравого смысла». В самом начале полемики он выразил надежду, что объединение восторжествует, несмотря на препятствия с обеих сторон, так как отвечает здравому классовому инстинкту рабочих. «Главная цель “Напред” в том, чтобы, наряду с распространением социалистических взглядов по различным общественным и политическим вопросам, ратовать за идею объединения».[114]

Впрочем, упрекая обе социалистические «фракции» и особенно тесняков в том, что они противодействуют единству, критикуя раскольнический курс и находя позитивные инициативы на пути к объединению, Раковский усматривал причины разброса в болгарском рабочем движении прежде всего в самих условиях страны, в слабости рабочего класса. Об этом шла речь, например, в выступлении на собрании в Софии 7 июля 1911 г., посвященном перспективам объединения социалистических сил.[115] Такой взгляд свидетельствовал, что издатель «Напред» вряд ли мог рассматривать главную задачу своей газеты и всей своей деятельности в Болгарии в 1911 г. как реально достижимую в близком будущем. Скорее он вел пропагандистскую кампанию во имя довольно отдаленной перспективной цели.

Центристская ориентация в рабочем движении внутри страны дополнялась у Раковского соответствующими связями и симпатиями на международной арене, о которых можно судить лишь косвенно, так как официально он не высказывал предпочтения тем или иным группам и деятелям, а выражал верность II Интернационалу в целом, будучи членом его МСБ. Газета «Напред» в полной мере солидаризовалась с рабочими демонстрациями и митингами в защиту мира, проходившими в июле 1911 г. во многих странах.[116]

В наибольшей степени центристские связи Христиана Раковского в рабочих кругах Западной Европы и России проявились в публикации материалов Л. Д. Троцкого. Вначале в газете «Напред» появилось письмо Троцкого Раковскому, отправленное из Вены 27 июля. В письме говорилось: «С большим интересом прочитал полученные номера “Напред”. Излишне говорить, что мои симпатии всецело на стороне той партийной политики, которую проводит ваш орган. Насколько могу судить, такая газета – боевая, актуально-политическая, чуждая какому-либо фракционному сектантству, необходима прогрессивному рабочему классу».[117] И позже, посылая в «Напред» свои статьи, Троцкий демонстрировал симпатии к политическому направлению этой газеты и лично к Раковскому.

В это время дружба между Троцким и Раковским, возникшая ранее, окрепла. Оба политических деятеля ею гордились на протяжении последовавших почти двух с половиной десятилетий.

Уже в конце сентября 1911 г. появились сведения о финансовых затруднениях газеты «Напред»,[118] которая являлась частным органом и не имела поддержки каких-либо политических сил или же хозяйственных объединений, дефицит бюджета которой восполнялся, по-видимому, исключительно за счет личных средств Христиана Раковского. В следующие месяцы можно отметить спад его внимания к собственной газете. С 5 по 10 октября он не опубликовал ни одной статьи – такое положение было невиданным с самого рождения газеты. Затем он вновь стал публиковаться, но далеко не в каждом номере. Менялась тематика выступлений – Раковский вдруг проявил интерес к искусствоведению, опубликовав несколько статей о спектаклях софийского Народного театра. Признаемся, что для этих статей был характерен достаточно примитивный, «социологический» подход к театральному искусству.[119]

Постепенно внимание Раковского вновь сосредоточивалось на политической борьбе и рабочем движении Румынии, от которых он был насильственно оторван несколькими годами ранее. В «Напред» появились статьи об успехах румынских рабочих в борьбе за социальное законодательство, которое рассматривалось как пример для болгарского рабочего класса.[120]

Созревали условия для возвращения в Румынию, где продолжали работу его подлинные друзья и единомышленники во главе с Доброджану-Геря.

1 января 1912 г. Раковский известил читателей «Напред» о прекращении выхода газеты, признав нереальным объединение в данное время болгарского рабочего движения, а 7 января выпустил последний, 184-й номер газеты. Через несколько месяцев Доброджану-Геря сообщил В. Г. Короленко о радостном событии – возвращении Раковского в Румынию и получении им всех «конфискованных прав гражданства». «Вы знаете приблизительно это дело, – говорилось в письме. – В течение последних пяти лет… оно для нас, румын, приобрело важность дела Дрейфуса. После Вашего отъезда и до теперешней весны пришлось почти исключительно заниматься этим делом, и кончилось оно теперь полным успехом. Сначала Раковскому позволили въехать в страну, а затем шаг за шагом удалось отвоевать все забранные и попранные права. Теперь Раковский полный гражданин и на будущих выборах, вероятно, будет выбран депутатом».[121]

Несмотря на краткость и кажущуюся эпизодичность, работа Раковского в Болгарии и собственно в газете «Напред» стала важным этапом в его политическом и личностном развитии. Он проявил в этой работе высокие для своего времени образованность, эрудицию и трезвость, понимание необходимости органического единства социалистических и демократических ценностей. Впечатляющей была его кампания против монархизма, за демократическое устройство. Раковский приложил немало усилий, пытаясь добиться объединения социалистического движения Болгарии. Он проявил себя как центрист в лучшем смысле этого слова – разумный и честный политик, в основном чуждый догматизма и мелочности, стремившийся в значительно большей степени, нежели его оппоненты, к достижению реальных целей.

Согласно оценке видного болгарского общественного деятеля и журналиста Симеона Радева, Раковский проявил себя как «современный Дон Кихот, печальный рыцарь социалистического объединения». Но сам Радев отмечал яркий публицистический талант Крыстю, его интеллектуальную проницательность и широкий взгляд на мир, лишенный догматизма.[122]

4. Балканский центрист-циммервальдовец

Пребывание в течение нескольких лет за рубежом, причем в разных странах, способствовало укреплению связей Христиана Раковского с социалистическими деятелями Европы. Он возвратился в Румынию как своего рода чрезвычайный представитель европейского социализма в масштабах не только страны, но всего полуострова.

Постепенно приходили в норму и его семейные дела, вначале никак не складывавшиеся.

Еще в 1908 г. Христиан связал свою жизнь с Анной Киселковой – учительницей французского языка одной из софийских гимназий. Она также была уроженкой города Котел, училась во Франции, отличалась тонкой культурой и широкими литературными познаниями. Анна очень нравилась матери и сестрам Раковского, и, возможно уступив их настойчивости, он согласился на брак с этой женщиной, не испытывая к ней глубоких чувств. Сама же Анна пылко любила Христиана и надеялась, что сможет привить ему обычные житейские ценности – домовитость, привязанность к родному очагу, то есть те качества, которые в социалистическом движении рассматривались как мещанские, недопустимые для подлинного революционера.

Анна не смогла понять главного в Раковском – того, что он твердо решил посвятить политической деятельности всю свою жизнь. Хорошо это было или плохо, зависит от точки зрения и жизненных подходов. Но так или иначе, Раковский был уже политиком-профессионалом, и переделать его ни у Анны, ни у кого бы то ни было не было никакой возможности. Когда в 1912 г. правительство Румынии разрешило ему возвратиться в Бухарест, Анна попыталась уговорить мужа остаться в Болгарии. Между супругами происходили нелегкие объяснения. Христиан оказался решительным и возвратился в Бухарест, Анна осталась в болгарской столице, между ними усилилось возникшее еще в предыдущие месяцы отчуждение, и брак распался.

Вскоре в Бухаресте Христиан встретился с новой женщиной, сближение с которой происходило не быстро, но стало прочным и охватившим всю оставшуюся жизнь героя этой книги – вплоть до его гибели в 1941 г. Звали эту женщину Александрина Кодряну (девичья фамилия Александреску). Это была уже дама зрелая, опытная, имевшая двоих детей – дочь Елену и сына Раду – от брака с журналистом Филипом Кодряну. Александрина и сама являлась профессиональной журналисткой, выступая в румынской демократической печати под псевдонимом Иляна Праля.

Еще два года Александрина и Христиан встречались, вначале тайком, затем открыто. Наконец в 1914 г. они решили соединить свои судьбы. Александрина рассталась с Филипом, сын остался с отцом, Елену удочерил Христиан. Вполне разделяя политические воззрения своего нового супруга, отлично понимая, каковы его приоритеты и жизненные цели, стоявшие перед ними жизненные трудности, Александрина стала верной женой и помощницей во всей многообразной деятельности своего супруга. Третий брак Христиана Раковского оказался, наконец, счастливым.

Несмотря на свою молодость, Христиан Раковский уже в первом десятилетии ХХ в. стал известным деятелем II Интернационала. Из девяти конгрессов этого международного сообщества он не участвовал только в первых двух, на четырех конгрессах был представителем болгарской социал-демократии (на одном из которых одновременно представлял и сербских социал-демократов), на последних трех – румынской. Ни на одном из конгрессов, в которых ему пришлось принимать участие, он не оставался в стороне от обсуждаемых проблем.

Он выступал против анархистов, заступался за армян, македонских болгар и греков, подвергавшихся национальному угнетению, против участия социалистов в буржуазных правительствах, против милитаризма и войны и, главное, за единство социалистических сил.[123]

Многим делегатам запомнились его страстные и яркие выступления, принципиальная позиция в постановке острых проблем, становившихся предметом ожесточенных дебатов. Своим поведением во II Интернационале Раковский выдвинулся в ряд самых популярных и авторитетных его деятелей.

Нет, однако, необходимости рассматривать его участие в самых различных форумах, разнообразные миссии, которые он выполнял в качестве члена МСБ. Дело в том, что все они носили сходный характер, были направлены на объединение социалистических сил и, по возможности, на объединение партий и групп в тех немногих странах, где существовал организационный раскол. Все миссии такого рода без единого исключения завершались полной неудачей в результате упорного сопротивления каждой из групп пойти на какой-либо компромисс.

Возвратившись в Румынию, Раковский особенно тесно сошелся с Константином Доброджану-Геря. Об этом можно судить, в частности, по публицистике последнего и официальным документам, написанным последним от имени своей партии. В этих документах Раковский упоминается многократно в самых различных аспектах – речь идет о его мнении по тем или иным вопросам, в частности относительно решения балканских проблем, о необходимости создания объединения балканских социалистических партий, о его помощи социалистам различных европейских стран. Доброджану-Геря и Раковский были едины и неразрывно связаны и руководством румынской партией, и сотрудничеством в балканском и международном социалистическом движении.[124]

Во время изгнания и после возвращения в Бухарест Христиан продолжал активную журналистскую деятельность. Он писал о социалистическом движении в других странах – Германии, Франции, Бельгии. Много материалов посвятил он младотурецкой революции. Все шире в его публицистике фигурировало международное социалистическое движение и его конгрессы – Штутгартский и Копенгагенский, а затем, по мере назревания мировой войны, антимилитаристская тематика и обоснование недопустимости вовлечения Румынии в войну, восхваление идеи Балканской конфедерации как чуть ли не спасительной меры для выживания народов полуострова. Последняя статья, опубликованная Раковским в Румынии, была посвящена конференции социалистов Бухареста в августе 1916 г.[125]

Из зарубежных социалистических деятелей наиболее близкий контакт Христиан поддерживал по-прежнему с Троцким. Они продолжали переписку, а в 1912–1913 гг., когда Троцкий находился на Балканах в качестве военного корреспондента газеты «Киевская мысль» (он стремился по возможности объективно отражать события Первой и Второй Балканских войн, которые велись соответственно союзом балканских стран против Турции, а затем союзом группы стран полуострова, на этот раз в союзе с Турцией, против Болгарии), особенно в конце этой миссии, возобновились их личные дружеские встречи.

Дело в том, что, покинув Болгарию в ноябре 1912 г., Троцкий жил главным образом в Бухаресте. Именно здесь и возобновились контакты. Более того, к имени и деятельности Раковского Троцкий стал обращаться в ряде своих статей. Он напоминал о той роли, которую Раковский сыграл в оказании помощи мятежным морякам броненосца «Потемкин».

Раковский был главным героем статьи, посвященной румынскому социалистическому движению.[126] Отмечая, что толчок этому движению дала революция 1905 г. в России, Троцкий писал, что именно незадолго до этого времени Раковский начал свою деятельность в Румынии и сразу же оказался во главе Социалистической партии. Это далеко не полностью соответствовало истине, резко упрощало существо дела, так как Социал-демократическая партия была воссоздана уже в то время, когда Христиан находился в изгнании и скитался по разным странам, но тот факт, что он был одним из основных поборников такого воссоздания, соответствовал действительности.

Именно в связи с этим российскому читателю впервые были кратко переданы основные вехи жизненного и политического пути Раковского со времени его исключения из болгарской гимназии за участие в социалистической пропаганде, через разносторонние контакты с международной социал-демократией в Западной Европе и недолгие пребывания в России вплоть до его нынешнего положения в качестве одного из видных социалистических лидеров. Троцкий специально обращал внимание на факт возвращения Раковского в Болгарию на недолгий срок в 1911 г. и на то, что в газете «Напред» «он вел блестящую кампанию против поднимавшего голову болгарского империализма».

Весьма любопытно при этом отметить, что Троцкий сознательно изменил фокус в оценке задач Раковского и его газеты. Сделано это было, очевидно, и учитывая либеральный характер газеты, для которой предназначалась статья (понятие империализма как агрессивной внешней политики, а не стадии развития капитализма было тогда приемлемым для легальной левой российской прессы), и в связи с тем, что объединительная деятельность Раковского, как и его собственные попытки содействовать объединению болгарского социалистического движения,[127] оказались неудачными. А на собственных неудачах, как и на неудачах близких к нему деятелей, Троцкий фиксировал внимание не очень охотно.

Во всяком случае, рассматриваемая статья была первым опытом Троцкого в передаче биографии Раковского. Мы увидим, что к жизни и деятельности этой выдающейся, по его мнению, личности Троцкий будет возвращаться неоднократно еще в течение двух десятилетий. Пока же упоминания о Раковском и его политической работе появлялись и в других статьях Троцкого, написанных в Бухаресте, например в биографическом очерке о Доброджану-Геря.[128]

Иной характер носил обширный путевой очерк «Поездка в Добруджу», созданный в значительной степени под влиянием общения с Раковским, по приглашению которого, собственно, и была совершена эта поездка.[129]

Из Бухареста в Констанцу Троцкий и Раковский ехали поездом. На железнодорожной станции их встречал кучер из имения Раковского Козленко, в прошлом матрос броненосца «Потемкин», который уже упоминался. Очевидно, в связи с тем, что Раковский, видный социалистический лидер, был владельцем сельскохозяйственного имения да еще и имел в качестве слуги бывшего «революционного моряка», Троцкий не идентифицировал, не называл по имени основного персонажа этой статьи. Было очевидно, что речь идет о Раковском, но его имя нигде не звучало. Социалистические стереотипы были уже весьма прочными, и русскому либерально-демократическому читателю, видимо, трудно было представить себе такую социальную двойственность, которая могла бы быть воспринята как нонсенс или, более того, как проявление явного лицемерия.

А это, между прочим, полностью не исключено. Факт остается фактом – Раковский проповедовал социальное равенство, но не гнушался пользоваться не только наемными сельхозрабочими, но и личными слугами! Как коварно и зловеще этот факт будет использован сталинским подпевалой прокурором Вышинским через четверть века, когда Раковский станет одним из подсудимых на судебном фарсе по делу «право-троцкистского блока»!

Пока же из довольно деликатной с пропагандистской точки зрения ситуации автор вышел довольно просто, сказав только, что Козленко служил кучером «в имении матери моего приятеля, болгарского врача, с которым мы вместе совершали путешествие». Слова об имении матери были полным вымыслом, так как добруджанское имение было собственностью самого Раковского, полученной им, как мы знаем, по наследству.

Впрочем, ниже, также не называя своего гостеприимного хозяина по имени, автор вплотную приблизился к идентификации, указав на родственные связи со «знаменитым деятелем болгарского национального возрождения» Савой Раковским, «патриархом болгарской революции».

Очерк содержал живое описание жилья Х. Раковского на окраине Мангалии: «старый уездный дом, низкие двери, низкие потолки». Отмечалось, что в доме хранится единственный в своем роде архив по истории борьбы болгарского народа за свою национальную независимость.

К сожалению, в 1916 г., после ареста Раковского, его архив и богатейшая библиотека фактически были разграблены офицерами кавалерийского полка, расквартированного в Геленджике и Мангалии, которые вывезли ценнейшую переписку Раковского с деятелями II Интернационала и его личные документы. Оставшуюся часть удалось спасти племяннице Раковского Койке Тиневой и ее супругу, жившим в то время в Геленджике. Только после 1940 г., переехав в Варну, они частями перевезли оставшуюся часть архива и библиотеки в Болгарию, а в 1957 г. передали их в Центральный партийный архив Болгарской компартии (ныне составная часть Центрального государственного архива Республики Болгарии).

Если иметь в виду черты характера Троцкого, которые складывались с юных лет, – его эгоцентризм, высокомерное отношение к окружающим, крайне трудный и почти невозможный процесс сближения с другими людьми, стремление всегда и во всем быть первым и демонстрировать это как можно шире, просто поражает то чувство глубокого уважения, которое он испытывал по отношению к Раковскому и которое столь наглядно проявилось в ряде эпизодов, описываемых в этом очерке.

Рассказывая об улице Мангалии, «похожей на этнографическую выставку», воспроизводя яркие образы тех людей, которые были живыми экспонатами этой выставки, сами не подозревая об этом, Троцкий воссоздал незабываемый, почти восторженный образ Раковского: «Мы проходим со своим другом и чичероне вдоль всей улицы, и я почти с мистическим удивлением гляжу, как он орудует в этом этническом и лингвистическом хаосе. Он поворачивает голову направо, налево, раскланивается, перебрасывается словами с одним столом, с другим, заглядывает в магазины, наводит хозяйственные справки, ведет мимоходом политическую агитацию, собирает сведения для газетных статей, и все это на полдюжине языков. В течение часа он без затруднений переходит десятки раз с румынского языка на болгарский, русский, немецкий, турецкий – с приезжими колонистами, и на французский – с нотаблями».

Образ Христиана Раковского был достойным завершением всего цикла болгарских наблюдений и впечатлений журналиста Льва Троцкого периода Балканских войн. Столь тесных связей с Болгарией у Троцкого уже не будет. Но на протяжении следующего двадцатилетия с лишним дружба с Раковским, совместное участие в политической деятельности в высших органах большевистской тоталитарной системы на этапе ее формирования, в коммунистической оппозиции сталинскому режиму, в ссылке, а затем и в эмиграции будут важнейшей нитью, продолжавшей связывать Троцкого с Болгарией.

Почти через десять лет, готовя к печати книгу своих очерков о Румынии во время Балканских войн, Троцкий попросил Раковского написать раздел о современной политической ситуации в Румынии и в ответ получил его обширное письмо, содержавшее, помимо запрашиваемых сведений, и реминисценции по поводу прошлых контактов.[130]

В предисловии же к книге Троцкий писал: «Я должен указать, что в этой книге моему старому другу Х. Г. Раковскому принадлежит не только заключительное письмо. Большая часть глав книги писалась мною в Бухаресте или Добружде при самом непосредственном участии Раковского, с которым вряд ли кто может сравняться в отношении знакомства со всеми особенностями политического развития стран Балканского полуострова. Исторической судьбе было угодно, чтобы Раковский, болгарин по происхождению, француз и русский по общему политическому воспитанию, румынский гражданин по паспорту, неоднократно изгонявшийся из Румынии за свою непримиримую революционную деятельность, оказался главой правительства в Советской Украине, с которой у Румынии близкое соседство и неурегулированные отношения. Передовые румынские рабочие и сейчас видят в Раковском не главу правительства соседней страны, а своего старого боевого вождя».[131]

Когда в 1914 г. началась Первая мировая война, Христиан Раковский занял четко выраженную антивоенную позицию, полагая, что социалистические партии и их международное объединение должны решительно высказаться за прекращение мировой бойни путем заключения справедливого мира, без контрибуций и захвата чужих территорий. В то же время он поначалу был далек от экстремистского лозунга Ленина о превращении империалистической войны в войну гражданскую, то есть, по существу дела, от призыва к национальному предательству.

Раковский критиковал большевистскую установку на революционный выход из войны, полемизировал с Лениным, удостоившись весьма грубых кличек и эпитетов со стороны последнего. В брошюре «Социализм и война» Ленин утверждал: «В Румынии Раковский, объявляя войну оппортунизму, как виновнику краха Интернационала, в то же время готов признать законность защиты отечества». По словам Ленина, которые он не доказывал и не собирался доказывать, Раковский подменял революционный марксизм эклектизмом в теории и ренегатством или бессилием перед оппортунизмом на практике.[132]

Но все же позиции Раковского постепенно склонялись влево, приближаясь к взглядам тех левоцентристских деятелей II Интернационала, которых привлекала идея «пролетарской революции». Они все еще противились экстремистским установкам Ленина, однако во все большей степени подпадали под его почти гипнотическое влияние.

Именно этим следует, по всей видимости, объяснить не просто энергичную, но весьма резкую полемику Христиана с французским социалистом Шарлем Дюма, который в мае 1915 г. обратился к нему с открытым письмом, где оправдывались оборонительные мероприятия его страны. Ш. Дюма, старый французский приятель Раковского, являвшийся теперь помощником лидера социалистов этой страны Жюля Геда, вошедшего в состав правительства, в своем письме, являвшемся ответом на интервью Раковского в парижской газете[133] (там предъявлялись претензии французским социалистам, которые во время войны отошли от «некоторых основополагающих принципов социализма») развивал официальную французскую точку зрения на войну.

Раковский же ответил ему целой брошюрой, носящей острый полемический характер.[134] Он пытался доказать, что между официальной тактикой французской и немецкой партий нет принципиальной разницы, но что внутри каждой из этих национальных партий вырисовываются две непримиримые концепции: «Мы имеем перед собою не две тактики, а два социализма. Такова истина». Судя по письмам Троцкого Раковскому от 6 и 20 октября 1915 г., Лев Давидович оказывал помощь в подготовке ответа Раковского.[135] Разумеется, последний в подборе аргументов не нуждался, но Троцкий явно придал тексту значительно более язвительные и безапелляционные интонации.

Раковский активно участвовал в создании в 1915 г. Балканской социал-демократической федерации (БСДФ) и был избран ее секретарем. В БСДФ вошли румынская, болгарская (тесняки), сербская, греческая социал-демократические партии. БСДФ решительно осудила мировую войну. Впрочем, вновь и вновь повторявшийся этим объединением лозунг формирования федерации балканских стран не был жизнеспособным. Раковский, видимо, все более ощутимо осознавал это, воздерживаясь от его обоснования в своих статьях и выступлениях. Да и сама федерация рабочих партий на Балканах не превратилась в сколько-нибудь эффективный международный центр.

В 1915 г. Христиан в качестве секретаря БСДФ принимал активное участие в международной социалистической конференции тех партий, которые отказывались от сотрудничества со своими правительствами в войне и решительно требовали мира.

Конференция, непосредственным организатором которой был швейцарский социал-демократический лидер Роберт Гримм, состоялась 5–8 сентября в небольшом поселке Циммервальд, в Альпийских горах, примерно в 10 километрах от Берна. Делегатов было немного. Они, по словам Троцкого, довольно горько шутили по поводу того, что полвека спустя после основания I Интернационала прогресс социалистического движения привел лишь к незавидному результату – «оказалось возможным всех интернационалистов усадить на четыре повозки».[136]

Здесь Раковский вновь встретился с Троцким, с которым еще более сблизился прежде всего потому, что их позиции по отношению к войне оказались почти полностью идентичными.

В Циммервальдской конференции участвовал еще один болгарин – один из лидеров «тесняков» Васил Коларов. Троцкий под псевдонимом послал в «Киевскую мысль» небольшую статью, посвященную этим двум балканским социалистам.[137] О Раковском в ней, в частности, говорилось (отчасти статья предваряла тот текст, который будет написан о Раковском для книги 1922 года издания): «Христю (так не вполне точно было передано его имя. – Авт.) Раковский – одна из самых “интернациональных” фигур в европейском движении. Болгарин по происхождению, но румынский подданный, французский врач по образованию, но русский интеллектуал по связям, симпатиям и литературной работе, Раковский владеет всеми балканскими языками и тремя европейскими, активно участвовал во внутренней жизни четырех социалистических партий – болгарской, русской, французской и румынской – и теперь стоит во главе последней». Цитируя резкий ответ Раковского французскому социалисту-оборонцу Ш. Дюма, Троцкий, по существу дела, фиксировал, что оба они – и он сам, и Раковский – во все большей степени поворачивали налево, ко все более активной антивоенной деятельности. Такому вектору способствовали их встречи и беседы в Циммервальде.

Участвовавший в конференции Ленин продолжал агрессивно и грубо отстаивать свои крайне революционные взгляды и полемизировал с большинством участников, включая Раковского и Троцкого, отнюдь не стесняясь в выражениях. Накануне конференции Ленин опубликовал статью «О поражении своего правительства в империалистической войне». Признавая, что Троцкий, Раковский и прочие центристы отвергают идею защиты отечества, Ленин продолжал атаковать своих соперников в социалистическом движении, обвиняя их в том, что они желают «совместить платоническую защиту интернационализма с безусловным требованием единства с “Нашей зарей”»[138] (речь шла о журнале меньшевиков, выходившем в Петербурге под редакцией А. Н. Потресова). Требование поражения своего правительства в империалистической войне Ленин считал аксиомой, которую оспаривают только «сознательные сторонники или беспомощные прислужники социал-шовинистов».

Большинство участников Циммервальдской конференции составляли центристски настроенные деятели, выступавшие за прекращение войны по соглашению держав. Позиция Троцкого была значительно левее, нежели названная, в том смысле, что он видел в заключении мира преддверие социальной революции. Примерно на такой же позиции стоял Крыстю Раковский, который вместе с Робертом Гриммом и итальянцем Константино Лаццари был избран в состав бюро конференции.[139]

Эта расстановка сил позволяла Троцкому оказывать значительное влияние на ход дебатов и итоги встречи, тем более что в отношении непосредственных задач его мнения и позиции основной массы присутствовавших были близки, а с некоторыми почти идентичны. Это позволило выработать общий антивоенный манифест, проект которого написали Троцкий и голландская социалистка Генриетта Роланд-Гольст, а затем окончательно отредактировал Троцкий.[140] Сам по себе этот факт был свидетельством все более возраставшего авторитета Троцкого, а вместе с тем и Раковского, в международном социалистическом движении.

Ленин, однако, оставался верным себе. Он писал о Роланд-Гольст другому голландскому социал-демократу Давиду Вайнкопу: «Совсем как наш господин Троцкий: “в принципе решительно против защиты отечества” – на практике за с фракцией Чхеидзе в русской Думе».[141] А в письме своей новой и ревностной стороннице А. М. Коллонтай он был еще откровеннее по адресу уже целой группы тех, кого считал единомышленниками Троцкого: «Рональд-Гольст, как и Раковский (видели его фракционную брошюру?[142]), как и Троцкий, по-моему, в с е вреднейшие “каутскианцы”… все в разных формах прикрашивают оппортунизм».[143]

Через полгода, в апреле 1916 г., по просьбе итальянских социалистов Христиан принял участие в международном антивоенном митинге в Милане. Возвращаясь из Италии, он остановился в Берне, встретился с Лениным и Троцким, установил связь со Швейцарской рабочей партией. Сам факт непосредственного контакта с Лениным свидетельствовал, что постепенно, хотя и не быстрыми темпами, Раковский приближался к позиции экстремистского крыла социал-демократии.

Здесь, в Берне, Ленин, Троцкий и Раковский участвовали в совещании циммервальдовцев. Однако принять участие во II Циммервальдской конференции, состоявшейся в том же апреле 1916 г., Раковский уже не смог, так как в связи с подготовкой Румынии к войне граница для него оказалась закрытой. А в августе 1916 г. он был арестован румынскими властями.

Спорным и не до конца выясненным вопросом остается один немаловажный момент политической биографии Раковского периода мировой войны. Речь идет о его взаимоотношениях с Парвусом (Александром Львовичем Гельфандом), выходцем из России, который еще в 90-х годах обосновался в Германии, где издавал социалистические газеты, в 1905 г. возвратился в Россию, участвовал вместе с Л. Д. Троцким в Петербургском Совете, затем вновь уехал в Германию, а позже жил в Турции, где нажил большой капитал на удачных торговых сделках и проявил себя как ярый сторонник укрепления германского рейха и в то же время адепт разжигания революций в других странах.

Постоянно проживая в Константинополе, Парвус часто бывал в Софии и Бухаресте, поддерживал связь с тамошними социалистами и фактически являлся посредником между ними и германскими властями. Парвус, в свое время выступивший с идеей перманентной революции, развитой затем Л. Д. Троцким (во время мировой войны Троцкий объявил о полном разрыве со скомпрометировавшим себя Парвусом), был первым, кто обратил внимание на фактическое совпадение непосредственных германских интересов в войне и намерений российских и других революционеров, в частности большевиков.

Уже в январе 1915 г. в беседе с германским послом в Турции предприимчивый коммерсант выдвинул план оказания помощи русским революционерам (а также революционерам других стран, воевавших с Германией) со стороны немецких властей. Этот план был вскоре одобрен. Министерство иностранных дел и министерство финансов Германии договорились о выделении значительных денежных сумм. В том же году Парвус образовал в Копенгагене некое учреждение для финансирования подрывных элементов во враждебных странах и тех, кто выступал с пацифистскими проектами. Для конспирации и благозвучия это учреждение получило фиктивное наименование Института по изучению последствий мировой войны. Сохранились сотни документов о финансировании германскими властями через Парвуса большевиков и различных других подрывных элементов, которые стали фактическими агентами влияния Германии в своих странах.[144]

Касательно Христиана Раковского сколько-нибудь значительной документации на этот счет нет. Однако имеется один документ, относящийся уже ко времени после большевистского переворота, который убеждает в том, что он не избежал соблазна воспользоваться щедрыми германскими подачками для ведения антивоенной пропаганды. Речь идет о сохранившейся в коллекции видного российского историка-эмигранта Б. И. Николаевского в архиве Гуверовского института войны, революции и мира (г. Пало-Алто, Калифорния, США) телеграмме заместителя статс-секретаря иностранных дел Германии Бусше представителю министерства иностранных дел при ставке германского Верховного командования от 16 ноября 1917 г. Тогда Бусше писал: «Христо Раковский, румынский социалист, родом из Болгарии, выпускает русскую социалистическую газету в Стокгольме. Раньше он был связан с нами и работал на нас в Румынии. Раковский спрашивает, может ли его жена, находящаяся сейчас в Бухаресте, получить разрешение приехать к нему в Стокгольм. Эта просьба, поддержанная послом Болгарии, удовлетворена».[145] Для истории важно не разрешение Александрине приехать в Стокгольм. Ключевыми словами были: «работал на нас в Румынии».

Приведенная телеграмма имела свою предысторию. Дело в том, что в 1916 г. названный Бусше являлся послом Германии в Румынии. 13 января 1915 г. Бусше телеграфировал в министерство иностранных дел: «Румынские социалисты, лидер которых Раковский тесно связан с итальянскими социалистами, хотят возобновить в прессе и на публичных собраниях энергичную агитацию против вступления Румынии в войну на стороне Антанты. Я имею возможность снабдить их деньгами таким образом, что это не вызовет подозрений… Я считаю это дело важным и прошу Вашего разрешения истратить на него 10 000 лей. Ответ мне нужен до утра пятницы».

На следующий день заместитель статс-секретаря иностранных дел телеграфировал свое согласие в Бухарест.

Отметим, что Парвус был как раз в это время в Бухаресте по дороге из Константинополя в Вену. Весьма вероятно, что именно он и являлся посредником между Бусше и Раковским. 14 января Бусше к своему отчету в Берлин приложил документ Парвуса, сообщавшего: «Я говорил с Христо Раковским, чья прочная позиция в пользу мира известна. Он также считает возможным вступление Румынии в войну на стороне Антанты».

Позже Бусше докладывал, что 4 июля в Бухаресте состоялась демонстрация социалистов в пользу мира с Раковским в качестве главного оратора. Посол информировал, что «демонстрация была субсидирована мною и австро-венгерским посольством».[146]

Как нам представляется в свете приведенных документов, теперь можно считать доказанным факт использования Раковским германских средств на ведение антивоенной пропаганды, что ранее авторы этой работы, не располагавшие соответствующей документацией, ставили под сомнение, впрочем, как и многие российские деятели 1917 г., о чем будет сказано ниже.

Вряд ли эти откровения украшают облик Христиана Раковского. Но политика, как говаривал Н. Г. Чернышевский, – это не тротуар Невского проспекта, а из песни слова не выкинешь. Волей-неволей, подобно Ленину и его сторонникам из числа российских большевиков, а также представителей других антивоенных сил, Раковский на очень краткое время, до его ареста, действительно стал играть роль германского агента влияния. Можно считать, что с морально-этической точки зрения факт получения Раковским германских денег был немаловажным шагом на его пути к большевизму в ленинском обличье.

Являясь руководителем Балканской социал-демократической федерации, Х. Раковский стремился в условиях войны найти возможности для контактов с социалистами воюющих стран полуострова. Сохранилось адресованное ему письмо одного из руководителей партии широких социалистов Болгарии Петра Джидрова от 6 мая 1916 г. Автор выражал благодарность за оказанную материальную помощь и сообщал некоторые факты из внутренней жизни своей партии, в частности жаловался на недисциплинированность Сидера Тодорова, бывшего тесняка, перешедшего теперь в реформистскую партию.[147]

К рубежу 1917 г. Христиан Раковский, которому исполнилось уже сорок три года, пришел как видный деятель II Интернационала, один из руководителей румынского социалистического движения, известный публицист и блестящий оратор. В международном рабочем движении Раковский был теперь близок к левому крылу, но его позиции отнюдь не были еще столь радикальными, как установки крайне левых во главе с Лениным. Сам же Ленин, хотя и стал встречаться с Раковским и чуть смягчил свои обвинения по его адресу, продолжал выражать недовольство и раздражение тем, что румынский социалист оставался центристом, а центризм, по мнению Ленина, был хуже всякого оппортунизма.

Понадобились перипетии русской революции 1917 г., приход большевиков к власти, чтобы Христиан Раковский, вслед за Львом Троцким, воспринял эти события как предвестие международной революции и оказался в большевистском стане.

Глава 2

Советский государственный деятель (1917–1923)

1. Политическая эволюция 1917 г

Вступление Румынии в Первую мировую войну в августе 1916 г. послужило поводом для расправы властей с руководителями социалистического движения. Одной из первых жертв стал Раковский, арестованный сразу после объявления войны. Правда, опасаясь излишних конфликтов, власти содержали его под домашним арестом в городе Яссы, пользуясь тем, что здесь находился русский гарнизон.

Но революционные события 1917 г. в России оказали глубокое влияние на положение в Румынии. В российской социалистической печати, в свою очередь, развернулась кампания в пользу его освобождения. В адрес Временного правительства России направлялись многочисленные письма и телеграммы с этим требованием. Это побудило министра иностранных дел П. Н. Милюкова обратиться к премьер-министру Румынии И. Брэтиану с соответствующей просьбой.[148] Брэтиану ответил отказом. Освобождению «помогли» русские войска, явочным порядком выпустившие Христиана из-под ареста как раз в тот день, когда в России впервые легально проводилось празднование 1 мая.

В этот же день Раковский произнес на митинге страстную речь в Яссах. Он говорил вначале на румынском, а затем на русском языке. Речь шла о задачах российской революции, ее значении для пролетариата Румынии. Он заявил, что народ не может больше доверять правителям, которые довели страну до национальной катастрофы.

Российский посол в Румынии Мосолов, пребывавший в Яссах, телеграфировал в Ставку 2 мая: «Вчера, 1 мая нового стиля, состоялся с ведома румынских властей большой митинг ясского русского гарнизона… Затем манифестанты при соблюдении полного порядка двинулись по улицам города с красными флагами и щитами с надписями на русском и румынском языках и с музыкой. Шедшие войска столпились на площади, куда привезли на автомобиле только что освобожденного нашими солдатами из-под ареста Раковского… С площади солдаты увезли Раковского по направлению к Унгенам».[149]

Тем же вечером Раковский отправился поездом в Одессу. Здесь он выступил с балкона здания, в котором разместился Центральный исполнительный комитет Советов Румынского фронта, Черноморского флота и Одесской области (Румчерод), вновь призвав активно бороться против войны.[150] Действовал он быстро и энергично. Отлично понимая, где решаются судьбы революционных событий в России, он тотчас же отправился в Петроград.

Хотя Раковский не только не входил еще в большевистскую партию, а по многим вопросам принципиально с ней расходился (главным несогласием было решительное отрицание революционного выхода из войны путем превращения «империалистической войны в гражданскую»), его активная антивоенная пропаганда скоро начала раздражать Временное правительство, которое стало угрожать Раковскому высылкой из страны. Даже старый друг Плеханов, ставший теперь заядлым патриотом, через свою газету «Единство» напоминал, что он иностранец и не должен злоупотреблять гостеприимством России.

Летом 1917 г. кампания против Раковского приняла широкие масштабы. Что было особенно опасно, в нее включился Владимир Львович Бурцев, стяжавший себе славу громкими разоблачениями, например связей провокатора Евно Азефа (руководителя боевой организации партии эсеров) с русской охранкой (Азеф был разоблачен еще в 1909 г.). Теперь Бурцев выступил со статьей, в которой на основании своего инстинкта охотника за провокаторами и политическими авантюристами утверждал, что Раковский работал против войны за немецкие деньги.[151] В. Г. Короленко счел своим долгом взять Раковского под защиту, заявив в печати, что он имеет основания считать себя обвиненным вместе с Раковским. «Если он – немецкий агент, то я – его укрыватель».[152]

Положение явно осложнило то обстоятельство, что, памятуя о своих предыдущих связях с лидером швейцарских социал-демократов Робертом Гриммом, продолжавшим руководить Циммервальдским движением, Раковский стал дружески с ним встречаться, когда тот в мае 1917 г. прибыл в Петроград с миссией мира. Между тем в печати появились непроверенные слухи, что Гримм имел тайные связи с германскими официальными органами, которые фактически подталкивали его к мысли о выводе России из мировой войны путем заключения сепаратного мирного договора.

Правда, поначалу Раковского, как и Гримма, тепло встречали в умеренных социалистических кругах. Меньшевистская «Рабочая газета» сообщала, что Раковский прибыл в Петроград из Одессы 4 мая вскоре после освобождения из румынской тюрьмы, что в тот же день он посетил Исполком Петроградского Совета, где в ответ на заявление председательствовавшего К. А. Гвоздева о том, что его приветствуют как вождя румынской социал-демократии, сказал, что просит «смотреть на него не как на иностранца, а как на рядового русской революции».[153]

9 мая он вместе с Гриммом, Мартовым, Аксельродом, Церетели и другими видными меньшевиками участвовал в совещании делегатов Всероссийской конференции РСДРП. Раковский, как и Гримм, был даже избран почетным председателем совещания.[154]

Вскоре, однако, Раковский вынужден был от Гримма отмежеваться. Совместно с П. Б. Аксельродом, А. Балабановой (задолго до этого эмигрировавшей из России и вступившей в Социалистическую партию Италии, а теперь вернувшейся на родину для участия в революции), Л. Мартовым и польским циммервальдовцем П. Лапинским он принял участие в расследовании обвинений, предъявленных Гримму представителями Временного правительства. 2 июня Временное правительство опубликовало решение, предлагавшее Гримму покинуть страну в связи с обвинениями в попытках прозондировать возможность реализации намерений правительства Германии заключить сепаратный мир с Россией.[155]

Комиссия, в которую входил Раковский, 18 июня опубликовала заключение, в котором признала, что инициатива Гримма по «выяснению намерений германского правительства» представляла собой шаг, недопустимый для интернационалиста, в особенности для председателя Интернациональной социалистической комиссии, каковым Гримм являлся. В то же время выражалась уверенность, что Гримм не руководствовался своекорыстными побуждениями и не брал на себя роль агента германской дипломатии. Что же касается высылки Гримма, то Раковский и его коллеги сочли, что этот акт является «принципиально недопустимым для правительства Русской революции и представляет опасный прецедент».[156]

Сказанное свидетельствует, что, несмотря на известную дистанцию, которую прошел Раковский по пути к большевизму, он все еще не завершил этот путь, сохраняя близость к меньшевикам. Еще до истории с Гриммом, в конце мая, он принял участие в совещании циммервальдовцев, на котором было принято решение со звать III Циммервальдскую конференцию в сентябре 1917 г. в Стокгольме. Здесь же, на совещании, Раковский аргументированно спорил с Лениным по вопросу о вооруженном восстании, так как полагал, что власть может перейти в руки Советов легальным путем. Позже он вспоминал: «Я разделял недоверие западных социалистов, даже самого левого оттенка, о возможности построения социализма в России. Под влиянием всей прошлой социал-демократической литературы мы ждали от России только буржуазно-демократической революции».[157]

Зная, что Раковский не примыкал еще ни к одной политической партии России, но имел весомый авторитет среди русской социал-демократии, Временное правительство пыталось вначале через П. Н. Милюкова, а затем, после его отставки в апреле, через И. Г. Церетели склонить его на свою сторону. Но Раковский не пошел на сближение с Временным правительством, полагая, что оно направляет революцию по ошибочному пути. Не разделял он пока и позиций большевиков. Ситуация в стране между февралем и октябрем 1917 г. была чрезвычайно сложной. Для Христиана Раковского 1917 год был временем поисков и ошибок. В начале своего пребывания в Петрограде он был явно ближе к меньшевикам, нежели к большевикам, во всяком случае к левому течению в меньшевизме.

Об этом весьма четко свидетельствуют две брошюры, которые Раковский опубликовал в петроградском издательстве «Труд».[158] В первой шла речь о социал-патриотизме и борьбе с ним, циммервальдском движении. Завершалась брошюра словами: «Война с ее отрицательными результатами еще более убедит рабочих и разделяющих их участь другие слои в том, что уничтожение капитализма и замена его социалистическим строем есть спасение всего человечества».[159] Во второй брошюре, более резкой, речь шла о том, что «война убьет революцию или революция должна найти средство, чтобы покончить с войной».[160] Пока, однако, речь шла не более чем о пропагандистских лозунгах.

Но сама радикализация масс, электризация толп, насыщаемых инстинктом разрушения, разогретых спиртным, митинговавших и просто бесчинствовавших на улицах, все более удачно и своекорыстно использовалась большевиками. Раковский все отчетливее видел в большевистских демагогах реальную силу, становящуюся во главе масс. К тому же выпады правой части политического спектра против него как германского агента, решительная антивоенная ориентация Раковского все более толкали его в объятия большевиков.

Взгляды Раковского летом и осенью 1917 г. все более радикализировались.

После июльской демонстрации 1917 г., которая сопровождалась попытками части большевиков овладеть властью, Временное правительство начало охоту за большевистскими лидерами. Ряд из них оказались в заключении. Ленин и Зиновьев бежали из столицы. Христиан был вынужден скрываться; полиция пыталась напасть на его след с целью ареста и высылки из страны.[161]

Июльские события, полицейские преследования, резкое усиление правых сил в значительной степени предопределили дальнейшее изменение отношения Раковского к большевикам. Когда во время выступления генерала Л. Г. Корнилова был издан приказ генерала Лукомского от 24 августа об аресте Христиана,[162] рабочие-большевики Сестрорецкого патронного завода помогли ему укрыться. Его переправили в Кронштадт, а затем он выехал в Стокгольм.

Здесь Раковского застал Октябрьский переворот. Он все еще примыкал к той части левого течения в международном социалистическом движении, которая, с надеждами наблюдая за событиями в России, надеялась на установление в стране многопартийной власти тех сил, которые связывали свои надежды с идеями социализма.

Он поддерживал контакт с находившимся в том же городе в качестве зарубежного представителя меньшевиков П. Б. Аксельродом. Мартов в письме Аксельроду от 19 ноября, информируя о происходивших в России событиях, просил ознакомить с его письмом Раковского, который, «вероятно, и сам чувствует, как авантюристически б[ольшеви]ки повели дело мира».[163]

Вместе с тем сами меньшевистские лидеры ясно сознавали, что Раковский стал тяготеть к большевикам. На чрезвычайном съезде РСДРП (объединенной), как тогда называлась меньшевистская партия, 2 декабря 1917 г. делегат И. С. Астров с горечью отмечал, что деятели Интернационала «воспринимают большевистское восстание не так, как воспринимаем его мы». В доказательство он приводил письма А. Балабановой, Х. Раковского, К. Цеткин.[164]

18 ноября Раковский направил письмо «Социалистическому правительству Российской республики», в котором выражал надежду, что новая власть поможет румынскому народу избавиться от тяготеющего над ним гнета, окажет ему содействие «в деле восстановления свободы слова и собраний и созыве Учредительного собрания на основе всеобщего избирательного права».[165]

Это письмо свидетельствовало о признании правительства Ленина и намерении сотрудничать с ним, о надежде на вмешательство новых российских властей в румынские дела. Письмо произвело крайне негативное впечатление на тех меньшевиков, которые все еще считали Раковского своим единомышленником. Мартов писал Аксельроду 1 декабря: «Скажите при случае Раковскому, что его письмо к ленинск[ому] пр[авительству] произвело здесь неблагоприятное впечатление. Мы все смеемся, когда читаем, что он предлагает ленинцам добиться от Румынии свободы печати и созыва Учр[едительного] Собр[ания]. Il est bien qualifie pour cella,[166] наш милый Троцкий, разгоняющий здесь Учред[ительное] Собрание и закрывший по всей России добрую сотню социалистических газет».[167]

Вслед за этим Раковский обратился в редакции петроградских газет с письмом, в котором сообщил, что присоединяется к большевикам. Прибыв в конце декабря 1917 г. в российскую столицу, он предложил Ленину свои услуги, правда сохраняя еще отношения с меньшевиками-интернационалистами, в частности с Мартовым, о чем последний информировал Аксельрода.[168]

Так в основном завершился переход Христиана Раковского с позиций социалистического центриста на позиции большевика-экстремиста, хотя его социалистическое прошлое в следующие годы продолжало давать себя знать и в конце концов предопределило его судьбу в тоталитарной державе.

2. Формирование дипломата. Переговоры с Румынией

Почти тотчас по возвращении в Петроград Раковский встретился с Лениным и предложил ему свои услуги. Ленин, умевший великолепно использовать складывавшуюся ситуацию, нуждавшийся в опытных и авторитетных кадрах, сориентировался моментально. Он тотчас забыл свои прежние и совсем недавние нападки на Раковского. Христиан Георгиевич, как его теперь стали называть уже на русский манер, был тотчас принят в большевистскую партию, причем с зачетом в партийный стаж всего срока участия в балканском и западноевропейском социал-демократическом движении.[169] Это был единственный случай такого рода в большевистской практике, ибо лидеры этой партии всегда ревниво относились к бывшим «чужакам».

Из характера предыдущей деятельности Раковского, из его индивидуальных особенностей, способностей и ментальности вытекала та сфера деятельности, которой ему было поручено заняться в советской центральной администрации. Умение устанавливать контакты с представителями различных общественных сфер, публицистический и полемический дар, европейская образованность, отсутствие провинциальной зашоренности и примитивного догматизма, внешняя привлекательность и вальяжность, знание западноевропейских и балканских языков – все эти качества предопределили использование Х. Г. Раковского в качестве дипломата.

Особое знание им Румынии, ее экономики, политики и общественной жизни, свободное владение румынским языком обусловили и первое конкретное задание. Впрочем, предстоявшие функции Раковского были дипломатическими лишь отчасти, ибо не исключено было в случае благоприятного с точки зрения большевистской верхушки развития событий расширение сферы деятельности вплоть до государственного руководства Советской Румынией, если бы таковую удалось создать.

Дело, с одной стороны, заключалось в том, что Раковский, став членом большевистской партии, продолжал выступать и как румынский социалистический лидер. С другой стороны, с начала 1918 г. взаимоотношения между Советской Россией и Румынией продолжали обостряться.

28 января на заседании Совнаркома под председательством Ленина было решено образовать орган под чудовищным названием Верховная коллегия по русско-румынским делам (через несколько дней в ее названии появилось еще одно слово, и она стала именоваться Верховной автономной коллегией). Местом пребывания коллегии был определен Кишинев, хотя город был занят в это время румынскими войсками. В состав коллегии, которая формировалась под руководством Х. Г. Раковского, вошли румынские социал-демократы М. Бужор, М. Брашован, В. Спиру, а также П. К. Воронский (один из руководителей восстания в Одессе в январе 1918 г., будущий известный литератор и издатель), публицист Ф. И. Куль (Полярный) и матрос А. Г. Железняков (тот самый, который несколькими днями ранее отличился, объявив, разумеется, по распоряжению своих начальников, о разгоне Учредительного собрания в Петрограде). Коллегии было выделено 5 млн рублей из средств СНК и придан отряд матросов под командованием Железнякова.[170] На следующий день Ленин подписал удостоверение о назначении Раковского «комиссаром-организатором по русско-румынским делам в южной России».[171]

В начале февраля Раковский с отрядом Железнякова выехал в Севастополь, оттуда в Одессу.

В качестве основной задачи коллегии была определена организация борьбы «против румынской контрреволюции», за освобождение Бессарабии. Разумеется, политическими настроениями и пожеланиями молдаван никто не интересовался. В то же время, по-видимому, еще в Петрограде было согласовано, что конфликт с Румынией желательно урегулировать мирным путем, и именно в этом смысле в первую очередь предполагалось использовать качества Раковского.

Но эти мирные устремления сочетались с революционно-милитаристским энтузиазмом. Обращает на себя внимание документ, изданный Раковским от имени коллегии (правда, забывшись, в середине текста он вдруг начал писать от собственного имени!), в котором даже название этого органа было изменено. Он именуется здесь Верховной коллегией по борьбе с румынской и бессарабской контрреволюцией. Речь идет об обращении от 5 февраля 1918 г., адресованном революционному комитету в армии Румынского фронта (еще сохранялась прежняя терминология). Раковский выражал удовлетворение ее готовностью бороться против контрреволюции и призывал отбросить румынскую контрреволюционную армию, называя правительство Румынии «самым наглым, самым подлым и самым трусливым из врагов и русского, и румынского трудового народа».[172]

Тем не менее были начаты переговоры. Вначале они проходили при посредничестве канадца, полковника Бойла, известного своими прошлыми авантюрными похождениями, в частности во время золотой лихорадки на Клондайке. Бойл несколько раз возил из Одессы в Яссы послания Раковского правительству Румынии и ответы последнего.[173] В конце концов договорились о прямых переговорах.

14 февраля в Одессу прибыли для переговоров представители Генерального штаба Румынии полковник Радалеску и капитан Кадери. Краткая встреча и беседа с ними Раковского была его первым опытом ведения прямых дипломатических переговоров. Однако первый опыт оказался комом: было договорено о перемирии, но вскоре оказалось, что румыны ввели Раковского в заблуждение, ибо никаких официальных полномочий они не имели. Переговоры были прерваны, а на следующий день Верховная коллегия в обращении «Всем, всем, всем» известила об этом «недопустимом в международных отношениях» инциденте. 15 февраля за подписью Раковского и других членов коллегии румынскому правительству был направлен ультиматум с требованиями: немедленно вывести с территории Бессарабии румынские войска и русские контрреволюционные отряды во главе с генералом Щербачевым; немедленно возвратить захваченное румынскими войсками русское имущество; беспрепятственно пропустить на родину русские войска с территории Румынии и Бессарабии, сдать генерала Щербачева, объявленного советским правительством вне закона, и т. д.[174] 16 февраля, не получив никакого ответа, коллегия объявила о возобновлении военных действий, а в следующие дни предприняла меры по формированию румынских революционных батальонов, захватила на севастопольском рейде пять румынских кораблей, арестовала в качестве заложников ряд румынских подданных, находившихся в Одессе.[175]

Все же воинственные намерения и действия с обеих сторон вскоре уступили место желанию договориться. Определенное влияние на румынские власти оказали дипломатические представители стран Антанты. 23 февраля Раковского посетили все тот же канадский полковник Бойл и французский консул полковник Аркье, предложившие образовать смешанную комиссию для урегулирования русско-румынского конфликта. Предложение о посредничестве было принято, хотя коллегия и Румчерод повторяли свои требования об эвакуации румынских войск из Бессарабии.[176]

Возникшие изменения в общей международной ситуации и в советско-германских отношениях, связанные с прекращением переговоров в Брест-Литовске и наступлением германских войск на территории Украины и прилегающей к ней части России, а также на Петроград, заставили стороны занять более осторожные позиции, так как формально обе они находились в состоянии войны с Германией. 5 марта Раковский дал согласие на официальные переговоры и заявил о восстановлении мира между Россией и Румынией. Румынское правительство в лице председателя Совета министров генерала А. Авереску, в свое время руководившего подавлением крестьянского восстания 1907 г. и в связи с этим прямого политического оппонента Раковского, заявило, что считает конфликт улаженным.[177]

Последовали личные переговоры Раковского и Авереску в Одессе, в результате которых 7 марта был подписан «протокол улажения русско-румынского конфликта», включавший в себя также положение об обмене пленными.[178] 18 марта Раковский и Авереску подписали договор, в соответствии с которым румынские войска до 18 мая должны были очистить Бессарабию, предоставив местному населению право на самоопределение.[179]

Так появилась первая личная подпись Х. Г. Раковского под официальным дипломатическим документом – Одесским договором между Россией и Румынией. Казалось, конфликт действительно урегулирован. Деятельность Раковского была одобрена правительством Ленина. Позже Х. Г. Раковский писал, что все его предложения были приняты, «эвакуация Бессарабии была решена подписью генерала Авереску».[180]

Румыния обязалась очистить Бессарабию в течение двух месяцев. Тотчас после подписания соглашения власть в населенных пунктах предполагалось передать местной милиции. Румынские военные командиры не должны были производить аресты и исполнять другие административные и судебные функции. Арестованные в России румынские подданные обменивались на арестованных в Румынии русских революционеров. Румыния обязалась не предпринимать враждебных действий против РСФСР. Россия возвращала Румынии продовольственные склады, образованные союзниками, которые были предназначены для питания местного населения и находились в это время в распоряжении Советов.

В непосредственном личностном отношении первая дипломатическая миссия Раковского оказалась, таким образом, успешной. Однако крайне нестабильная внешнеполитическая ситуация в конце Первой мировой войны, Брестский мир и последующее занятие германскими войсками Украины – формально с согласия Центральной рады, а фактически в качестве оккупантов, исчезновение в результате этих событий общей границы между Россией и Румынией привели к тому, что правительство Румынии сочло возможным нарушить договор.

Договор был подписан всего за пять дней до занятия Одессы австро-германскими войсками. После этого бессарабский парламент высказался за присоединение к Румынии на началах автономии. В ответ по распоряжению советского правительства вновь был арестован, а затем выдворен посол Румынии К. Диаманди, был конфискован румынский золотой запас, отправленный в Россию на сохранение во время мировой войны.[181]

Раковский оставался в Одессе до подхода германских войск, а затем с огромными трудностями через Николаев, Екатеринослав, Полтаву, Харьков смог возвратиться в Москву, куда прибыл в конце марта. Примерно две недели он провел в здании Наркоминдела – бывшем флорентийском дворце Тарасовых у Патриарших прудов, стремясь углубить свои дипломатические познания, а в середине следующего месяца получил новое дипломатическое задание.

28 марта 1918 г. Раковский побывал у Ленина и доложил ему о своей работе в качестве руководителя Верховной автономной коллегии.[182] По всей видимости, глава правительства был удовлетворен его сообщением, так что Раковский в его глазах стал той личностью, которую явно можно было использовать для выполнения сложных политико-дипломатических поручений.

При этом создается впечатление, что Раковский рассматривался в качестве такого деятеля, который был призван создать декорум, видимость добропорядочности большевистского руководства перед умеренно прогрессивными западноевропейскими лидерами. Связано это было прежде всего с тем, что на Западе сохранился его прежний имидж социалиста-центриста. Об этом свидетельствуют многочисленные приветственные письма, полученные Раковским от участников состоявшейся в феврале 1919 г. в Берне конференции социалистических партий, принявшей решение о восстановлении II Интернационала, фактически распавшегося с началом Первой мировой войны (А. Маргари, П. Фора, Ф. Адлера, Л. Каутской и др.).[183] Совершенно очевидно, что годом раньше, во время рассматриваемых событий, это мнение было еще более устойчивым.

Использование на дипломатическом поприще таких деятелей, как Х. Г. Раковский, позволяло большевистской верхушке создавать видимость эволюции в сторону более цивилизованного курса.

О первой своей непродолжительной дипломатической миссии Раковский позже вспоминал неоднократно. Уже в мае 1918 г. на первой полосе «Известий» появился его памфлет о российско-румынских отношениях,[184] в котором особенно ехидно высмеивался довод о том, что румынская оккупация Бессарабии носила, мол, гуманитарный характер. Через день в той же газете появилась его беседа с корреспондентом по поводу кабального характера Бухарестского мира, заключенного Румынией с центральными державами. Раковский был представлен как «один из вождей румынской социал-демократии».[185]

3. Дуэль с Шелухиным: перемирие с Украиной

Между тем к весне 1918 г. власть киевской Центральной рады, в которую входили представители партий разной политической ориентации, прежде всего социалистического толка, выступавших за независимость Украины, распространилась на большую часть ее территории, но эта власть была крайне ограниченной, так как на территорию Украины вступили немецкие войска. «Германия взяла на себя роль защитницы Украины от анархии и большевиков, – пишет Ю. Г. Фельштинский. – Однако мир, который она заключила с Радой, был “хлебный”, а не политический. И тот факт, что немцы и австрийцы вывозили из страны продовольствие, делал Германию и Австро-Венгрию в глазах населения ответственными за экономические неурядицы».[186]

Сохраняя надежды на восстановление советской власти и фактическое присоединение Украины к России, правительство РСФСР в то же время было вынуждено вступить в переговоры с правительством Украинской Народной Республики. Сделано это было по прямому требованию Германии.

Большевистское руководство крайне колебалось в вопросе о признании Центральной рады, тем более в подписании с ней каких бы то ни было дипломатических документов, чего требовал Брестский мир, полный текст которого усиленно скрывали Ленин и его правительство.

И все же решением СНК РСФСР 16 апреля 1918 г. была образована делегация для переговоров с Украинской Народной Республикой, которые намечались в Курске.[187] Вначале первая встреча украинской и российской делегаций была назначена на 21 апреля. Дав согласие на переговоры, Центральная рада Украины просила российское правительство прекратить преследование украинцев по политическим и национальным мотивам и отменить запрет на продажу украинских книг.[188]

Руководителем российской делегации был назначен Х. Г. Раковский, а в ее состав вошли Д. З. Мануильский, И. В. Сталин, М. П. Томский. Раковский получил «полномочие», подписанное Лениным и датированное 27 апреля: «Решением Совета народных комиссаров от 27 апреля 1918 года тов. Христиан Георгиевич Раковский назначен полномочным представителем Российской социалистической советской республики для ведения с Украинской Народной Республикой переговоров о заключении договора, начинающихся 28 апреля в Курске, и для подписания такового договора». Но такое же полномочие получил и Сталин.[189] В этом явно проявилась игра большевистского вождя, который пытался противопоставлять друг другу деятелей, получавших ответственные задания, в расчете на их конкуренцию и во всяком случае противодействуя их сближению. Такую же тактику, между прочим, Ленин проводил в отношении противоречий, возникших между Троцким и Сталиным в том же 1918 г.[190]

Когда делегация уже выехала в Курск, Ленин изменил только что принятое решение о главе делегации, сместив Раковского и назначив Сталина. Об этом делегаты узнали уже по дороге. Прибыв в Курск, Раковский тут же связался «по прямому проводу» с Лениным, выразив недовольство по поводу принятого решения; заявив, что считает свое дальнейшее пребывание в делегации излишним, он просил прислать ему замену.

Обратимся к чрезвычайно интересному документу – телеграфной ленте переговоров «по прямому проводу» между Курском и Москвой 29 апреля. На одном конце находились Раковский и Сталин, на другом – Ленин. К сожалению, в нашем распоряжении имеется только лента, принятая в Москве, ответов Ленина нет. Но и этот текст дает четкое представление о глубине возникшего конфликта. «Российская мирная делегация прибыла в Курск 29 апреля в 7 часов утра. Сообщите, когда выедут украинские делегаты», – начали разговор Раковский и Сталин. Но уже вслед за этим инициативу взял Раковский: «Товарищ Ленин, прошу срочно назначить мне заместителя. После внутреннего перераспределения делегатов, о котором мне, к сожалению, было сообщено только в дороге, я считаю свою миссию законченной… У нас в делегации никаких недоразумений не происходило. Наоборот, мы хотим выйти из двойственного положения… До моего отъезда меня считали ответственным руководителем делегации согласно решению ЦИК и Совета народных комис[саров] от 16 апреля. Решением от 27-го руководство переходит к т. Сталину. Чтобы дать возможность этому, я сам отступаюсь». «Я Сталин. <…> Что касается тов. Раковского, я и Мануильский убеждали и убеждаем его в том, что без него невозможно обойтись. Более того, без него дело будет хромать на одну ногу. Советуем, просим вас надавить на него». «Я Раковский. Я не могу принять ответственность при постоянном прерывании работ со стороны тов. Сталина. Я настаиваю на том, чтобы он оставался здесь, а мне назначить заместителя, ибо мое решение окончательно. В день моего отъезда я поднял перед товарищем Чичериным вопрос о руководстве делегации… Тов. Чичерин сказал, что остается старое положение, то есть главой делегации являюсь я, о вашем новом решении я узнал только в дороге и вполне серьезно думаю, что не обладаю некоторыми специфическими познаниями по тому или иному вопросу. Мое дальнейшее пребывание в делегации является лишним. Поэтому считаю мое решение окончательным. Я уже передал все имеющиеся у меня архивы тов. Сталину. Раковский. Я кончил».[191]

В нашем распоряжении нет сведений, при каких обстоятельствах возник этот первый конфликт между Раковским и Сталиным. Не исключено, что конфликт возник уже по дороге в Курск. К этому первому столкновению в следующие годы добавлялись все новые и новые. Можно не сомневаться, что с самого начала контактов Раковский испытывал к Сталину глубокое недоверие, тем более что он не мог не слышать широко циркулировавших слухов о связях Кобы с царской охранкой.

Пока же развитие событий привело к тому, что непосредственные причины столкновения по поводу того, кто будет возглавлять делегацию на переговорах с Украиной, вскоре исчезли.

28 апреля германский военный отряд арестовал правительство Украины, а 29 апреля состоялся «съезд хлеборобов», на котором гетманом Украины был провозглашен крупный помещик и бывший генерал царской армии П. П. Скоропадский. Решение о перевороте было принято группой предпринимателей и чиновников, полагавших, что бывший военный адъютант Николая II и генерал, «украинизировавший» свое соединение, назвавший его соединением «вольных казаков», является более приемлемой фигурой в качестве главы Украинского государства, нежели группа ученых и других социалистических интеллигентов.

Скоропадский распустил Центральную раду, низложил избранного ею президента Украины профессора М. С. Грушевского и объявил о создании Украинской Державы во главе с собственной персоной. Было образовано правительство беспартийных специалистов, а по городам и весям расклеены плакаты за подписью гетмана: «Вся власть в Украине принадлежит мне».[192]

В правительство гетмана вошли некоторые талантливые администраторы: премьер Федор Лизогуб, министр иностранных дел Дмытро Дорошенко и др. Держава обменялась посольствами с 12 государствами. Но в условиях гражданской войны и фактической германской оккупации Украины она была нестабильной. Недовольство вызывало преобладание в государственном аппарате русских и русифицированных украинцев.[193]

Об изменившейся ситуации делегаты из Курска доложили в Кремль. Несколько дней шли совещания по прямому проводу с Лениным и Чичериным, в январе 1918 г. возвратившимся из Великобритании и через два месяца сменившим Троцкого на посту наркома иностранных дел. Ленин и Чичерин полагали, что реальной властью в Украине являются немцы, а не правительство гетмана, что это временное правительство украинской буржуазии, что вести переговоры по вопросам, связанным с Украиной, следует с оккупантами. Это была явно нереалистическая позиция, которую Раковскому удалось изменить. Сталин был отозван в Москву, а Раковский и Мануильский отправились в Киев. 5 мая Раковский получил из Москвы телеграмму Сталина: «Сию же минуту ваше заявление будет передано председателю Совнаркома. О результатах сообщу».[194] Можно лишь догадываться, что в этом заявлении Раковский выражал недовольство акциями главы правительства по поводу руководства делегацией. Косвенно об этом свидетельствует и сверхофициальное выражение Сталина «будет передано председателю Совнаркома», и обещание сделать это «сию же минуту».

Прибытие в Киев сопровождалось следующим инцидентом, о котором позже рассказал современник: «Когда Раковский и Мануильский вышли из украинского поезда, они просили немецких офицеров и солдат, охранявших их по дороге, приблизиться к ним. Когда те окружили их, Раковский вскочил на откуда-то появившуюся табуретку и стал произносить на немецком языке омерзительную речь. В ней он резко критиковал государственный строй Германии, весьма оскорбительно отзывался о германском императоре… Немецкие солдаты и их офицеры, которых мы всегда считали весьма дисциплинированными… горячо аплодировали Раковскому».[195]

Раковский прибыл в Киев с целой группой советских экспертов и представителей ведомств. При делегации функционировали бюро печати, дипломатические курьеры и группа экспертов – по международному праву (профессор А. А. Немировский), другим юридическим вопросам (А. Н. Ждан-Пушкин), военным делам (генералы П. П. Сытин и С. И. Одинцов), а также специалисты от комиссариатов финансов, путей сообщения, торговли и промышленности, продовольствия. В качестве «журналистки мирной делегации» в Киеве находилась и супруга Раковского Александрина Георгиевна. У делегации были шесть стенографистов, четыре стенографа, четыре машинистки. Охранял все это внушительное представительство отряд латышских стрелков.[196]

Переговоры начались 23 мая. Накануне Раковский провел пресс-конференцию, на которой заявил, что российская делегация прибыла для того, чтобы ликвидировать все недоразумения между Украинским государством и РСФСР, что Советская Россия намерена строить добрососедские отношения с Украиной.[197] «Мы определенно заявляем, что советская власть никогда не будет препятствовать самоопределению украинского народа».

Был ли Раковский искренен в заявлениях по поводу украинского суверенитета? Авторы книги склоняются к положительному ответу на этот вопрос, имея в виду многолетние связи их героя с умеренной западноевропейской социал-демократией, австрийскими марксистами, отстаивавшими лозунг культурно-муниципальной автономии для малых народов. Раковский должен был понимать, насколько тяжело будет реализовать идею самоопределения народов в практике большевистского государственного управления. Но он, видимо, не до конца осознавал лицемерие и конъюнктурность лозунга самоопределения наций в политической философии Ленина и его единомышленников.

Заявление Раковского внушало надежды. Но украинская общественность восприняла его с настороженностью, полагая, что в программе большевиков лозунг самоопределения носил не принципиальный, а тактический характер. Комментируя прибытие Раковского и Мануильского, украинская социал-демократическая газета писала: «На первый взгляд война между Украиной и Россией кажется бессмысленной, а между тем она логично вытекает из хода российской и украинской революций, в результате противоречий между ними»; «тюрьма народов разбита самими народами, и восстановления ее не должно произойти».[198]

Было ясно, что Раковскому предстояло проявить большую гибкость, чтобы в условиях жестких установок российского правительства добиться взаимоприемлемых решений. Как показал ход переговоров, Раковский в основном проявлял добрую волю и готовность к дипломатическому маневру, тогда как Мануильский (оба они были формально равноправными, хотя Раковского нередко именовали руководителем делегации: на пленарных заседаниях он председательствовал поочередно с главой украинской делегации) занимал пассивную позицию.

Достойным партнером Раковского по переговорам стал руководитель украинской делегации Сергей Павлович Шелухин – правовед, поэт и журналист, деятель Украинской партии социалистов-федералистов. Шелухин родился в помещичьей семье на Полтавщине в 1864 г., окончил юридический факультет Киевского университета, служил следователем, прокурором, членом Киевского окружного суда. До 1917 г. он принимал участие в социалистическом движении, а в 1917 г. являлся одно время председателем ревкома в Одессе, став к этому времени членом ЦК Украинской партии социалистов-федералистов. С января 1918 г. Сергей Павлович был членом Генерального суда Украинской Народной Республики, а затем министром судебных дел УНР, представлял свою партию в Центральной раде. После переворота Скоропадского он сохранил влияние, хотя и не занимал правительственных постов. В середине июня 1918 г. он был назначен генеральным судьей уголовного департамента Генерального суда Украины, вскоре после чего стал сенатором.[199] Позже, после утверждения в Украине большевистского режима, он эмигрировал, являлся профессором права Украинского университета в Вене, с 1922 г. жил в Праге, скончался в 1938 г.

Встречи делегаций происходили в зале Педагогического музея на Большой Владимирской улице, где еще недавно была штаб-квартира Центральной рады (ныне в этом здании находится музей Центральной рады). Всего состоялось 14 пленарных заседаний (последнее 7 октября 1918 г.) и множество заседаний комиссий и подкомиссий.

На открытии дебатов присутствовали представители украинской, русской и западноевропейской прессы. Заседания открыл Шелухин. Стороны обменялись полномочиями. В первые же минуты Раковского ожидал удар со стороны главы украинской делегации, который, по мнению корреспондента германской газеты Фрица Вертхаймера, превосходил его в правовом опыте и в умении контролировать ситуацию.[200]

Оказалось, во-первых, что полномочия советской делегации не были сформулированы должным образом: она уполномочивалась на ведение переговоров и заключение договора, но о ее праве на заключение перемирия или мира в документах не было сказано ничего. Во-вторых, Шелухин попросил разъяснений, в чем состоит федерализм РСФСР, партнера по переговорам, и какие государства вошли в эту федерацию. Глава украинской делегации выразил сомнение, может ли советская делегация давать обязательства от имени Белоруссии, Литвы, Кавказа, Дона, Черноморья и т. д. Мы не знаем, с кем именно предстоит вести переговоры, внешне недоуменно заметил он, фактически отрицая легитимность советской власти над нерусскими, да и некоторыми русскими, территориями.[201]

Раковский попытался дать ответ. Он заявил, что характер переговоров определен Брестским мирным договором, по которому Россия обязалась заключить мир с Украиной. Поэтому имеющиеся у него полномочия достаточны. Что же касается состава РСФСР, то была употреблена общая формула, что это – внутреннее дело, что Украинское государство «мы в нее не зачисляем», попытка же сослаться на широкие права местных органов как проявление советского федерализма вызвала у украинских делегатов недоумение и с точки зрения теоретико-правовой, и с точки зрения практической в связи с начавшимся уже нагнетанием диктаторско-террористических методов советского государственного управления.

Раковский был вынужден попросить прервать заседание, чтобы украинская делегация представила свои соображения в письменном виде, на что он даст официальный ответ.[202] Он был вынужден убедиться, что при всех своих политических качествах, которые учитывались при его назначении фактическим главой делегации, он не обладает необходимым дипломатическим опытом, госу дарст вен но-правовыми знаниями, багажом в области международного права. Помимо этого выяснилось, что некоторые казавшиеся ему безусловными основы советского государственного устройства оказываются трудно защитимыми в прямой аргументированной полемике. Последовала почти паническая телеграмма Ленину, на которую тот ответил советом успокоиться и не давать себя спровоцировать.[203]

24–25 мая переговоры были продолжены. Теперь Раковский фигурировал уже как «уполномоченный» России, председатель делегации, а Мануильский – как «полномочный член делегации».[204] И в письменной, и в устной форме С. П. Шелухин настаивал, чтобы российская делегация затребовала новых полномочий, пока же предлагал наметить план работы, выдвинуть требования и пожелания, но до получения новых полномочий не брать на себя обязательств. Кроме того, украинцам якобы не было ясно, какой договор намерена заключить Россия – торговый, железнодорожный или какой-то иной. Здесь Шелухин явно лукавил, ибо заведомо было известно, что речь прежде всего идет об установлении мирных межгосударственных отношений между обеими странами.

На этот раз Раковский вел себя спокойнее, опыт его рос не по дням, а по часам. Он немедленно обнаружил хитрость партнера и пространно разъяснил, что российская делегация настаивает на ведении в первую очередь переговоров о перемирии. Шелухин дал согласие. Оба руководителя делегаций обменялись обвинениями в империалистических тенденциях. Раковский выразил несогласие с демаркационной линией, предложенной украинцами: она, мол, продвинута на десятки километров вперед от линии перемирия. Он потребовал оглашения протоколов заседаний не только на украинском, но и на русском языках, выработки их текстов совместно с секретариатом советской делегации. В целом, таким образом, первая дипломатическая контратака Раковского принесла ему некоторый успех.[205]

На этом заседании Раковский в письменной форме представил определение советской федерации, исходившее из того, что РСФСР является «единым государством, включающим в себя территории всех советов рабочих и крестьян. Местные уездные, губернские и областные советы являются самостоятельными в области внутреннего управления и по всем вопросам, которые не относятся ко всей федерации в целом».[206] Не трудно заметить, насколько абстрактным, не учитывавшим реалий советского управления, большевистской диктатуры, начинавшейся гражданской войны, было это определение. Оно соответствовало классическим стандартам федерации, причем федерации территориальной, а не национальной, и Раковский, по-видимому, искренне верил в перспективную реальность таковой для Советской республики. Во всяком случае, его государственная деятельность в следующие годы, его участие в оппозиционном движении второй половины 20-х – первой половины 30-х годов свидетельствуют именно об этом, хотя позже его федеративные идеи существенно обогатились национальным содержанием. По окончании заседания Раковский отправил телеграмму Чичерину. Он просил прислать экстренным курьером новые полномочия, необходимый текст которых был тут же сообщен.[207]

27 мая начались непосредственные переговоры о перемирии. Наиболее острые споры возникли по вопросу о демаркационной линии. Шелухин вновь атаковал. Он потребовал проведения демаркационной линии через определенные пункты, проходившие севернее от фактического размещения войск, и передал карту с ее обозначением, потребовал возвращения забранных из Украины железнодорожных вагонов и паровозов, репатриации украинцев с российской территории. Раковский на этот раз, как и в дальнейшем, проводил компромиссную линию. Не возражая по существу против украинских требований, он предложил произвести обмен военнопленными и другими гражданами обеих стран и заявил, что у России также есть претензии к Украине по поводу различных грузов, не детализируя, впрочем, о чем именно шла речь.

В оценках общественности в конце мая – в значительной степени в результате смягчения позиции российской делегации, свободного общения Раковского в Киеве с представителями различных украинских кругов – наметился некоторый поворот в пользу партнера Украины по переговорам, проявлением чего было опубликование в социал-демократическом печатном органе редакционной статьи с критикой неуступчивости украинской делегации.[208]

Эта неуступчивость, а подчас и выдвижение ультимативных требований объяснялись тем, что украинское правительство стремилось максимально использовать крайне трудное международное и внутреннее положение Советской республики, правительство которой после так называемого «триумфального шествия Советской власти» в конце 1917 – начале 1918 г., которое и тогда не было столь уж всеобщим, постепенно утрачивало контроль над все новыми территориями, где провозглашалась власть разного рода местных правительств. Одной из таких территорий стало Всевеликое Войско Донское, казачье государство во главе со своим высшим органом – Войсковым кругом, провозглашенное в конце апреля 1918 г. в Новочеркасске. Атаманом этого образования стал генерал П. Н. Краснов. 21 мая правительство Краснова послало ноту Украинской Державе в связи с ее переговорами с Россией – гетмана информировали, что Дон является не частью Советской республики, а суверенным государством, находящимся с ее правительством в состоянии войны.[209] Гетманское правительство вступило в официальные отношения с атаманом, что негативно повлияло на переговоры в Киеве.

30 мая Раковский вручил Шелухину новые полномочия советской делегации, текст гласил: «Российская Федеративная Социалистическая Советская Республика 27 апреля с. г. назначила товарища Христиана Георгиевича Раковского полномочным представителем для ведения в Киеве переговоров, начинающихся с 22 мая с. г. с уполномоченным Украинской Державы о заключении мирного договора между Российской Социалистической Федеративной Советской Республикой и Украинской Державой и для подписания как актов переговоров, так и мирного договора».[210]

На следующий день на заседании разгорелся вновь, казалось, уже решенный самим фактом вступления в переговоры спор о самостоятельности Украинского государства. Видимо, с новыми полномочиями Раковский получил и новые инструкции, требовавшие твердой линии. Молодой (не по возрасту, а по стажу) дипломат настаивал теперь, чтобы совместно принимаемые документы не предрешали существования Украины как независимого и суверенного государства – это, мол, предмет самих переговоров. «Известен тот факт, – говорил Раковский, – что Украина еще несколько месяцев тому назад не существовала для всех, а до настоящего момента, до того, пока мы в договор не внесем наше признание… она не обладает и для нас в международных юридических отношениях вполне определенной юридической индивидуальностью».

Шелухин занял в этом вопросе вполне естественную твердую позицию. «Мы в вашем признании не нуждаемся», – даже заявил он, разумеется, кривя душой, ибо как опытный юрист отлично понимал, что каждое независимое государство нуждается в признании соседей. Независимость Украины для переговоров с Россией, продолжал он, – это condicio sine qua non (безоговорочное условие).

Попытка Раковского демагогически апеллировать к тому, что с точки зрения международного права РСФСР является преемником Российской империи (!) и части последней могут выступать как правосубъекты лишь с согласия РСФСР, в свою очередь, встретила решительный протест украинского делегата.

Раковский, видимо, осознал допущенный им промах, возможно, у него просто заговорила дремавшая совесть, не позволившая столь беззастенчиво кривить душой, вполне вероятно, что он пошел на нарушение полученной инструкции. В любом случае он решительно переменил свое поведение, и это способствовало безболезненному преодолению возникшего острого конфликта. Как бы забыв о только что сказанном, он заявил: «Мы не являемся преемниками ни ее тенденций, ни ее целей. Международно-правовая преемственность же сугубо формальна, советская власть не распространяется на Украину».[211]

4 июня начали работать комиссии. Дело сдвинулось, сравнительно быстро было достигнуто соглашение по основам перемирия. На заседании комиссии по демаркационной линии 11 июня достигли позитивного результата и по этому вопросу. Комиссия встала на «военную точку зрения» (именно на ней настаивал Раковский) и утвердила линию, отражавшую положение на участках фронта.[212]

Острые дискуссии возникли 31 мая и продолжались на следующих заседаниях по вопросу о возвращении украинских граждан на родину. Украинская делегация с полным правом настаивала на уравнивании их в правах с возвращавшимися гражданами России. Обращалось внимание, что по советским правилам вывозить имущество воспрещалось, тогда как при выезде из Украины никто обысков не делал и имущество не отбирал. Раковский ссылался на правила Временного правительства, ограничивавшие ввоз и особенно экспорт золота и серебра.

На это Шелухин указал, что дело не в официальных ограничениях, а в произволе советских властей, грабивших пассажиров и дававших расписки за отнятое имущество, за которые «никто не продаст фунта хлеба». Ловко парируя высказывания своего оппонента, Раковский ухватился за те места, которые можно было истолковать как вмешательство во внутренние дела России. Он упрекнул Шелухина: «Я уже имел случаи несколько раз заявить, что в наших дискуссиях, совершенно, может быть, не желая, вы скользите по плоскости критики внутренних наших отношений и высказывания общих суждений относительно характера нашей Советской власти; я протестую против этого; если я пойду по вашим стопам, я также могу дать различные квалицификации вашей власти».[213]

Российского представителя, расположившегося в гостинице «Марсель», посещали различные делегации торговцев и промышленников, в частности нефтепромышленников, сахарозаводчиков, заинтересованных в установлении товарообмена.[214] Раковский встречался с украинскими и зарубежными журналистами, давал интервью. В германской газете была опубликована обширная беседа ее корреспондента с главой российской делегации.[215] Раковский заявил, что российское правительство стремится заключить с Украиной мирный договор и экономическое соглашение, желает установить с ней тесные дружественные отношения. Положение же самой России было освещено идеализированно: частная инициатива может найти в Советской республике свое место; «мы знаем, что не можем уже сегодня осуществить идеалы социального равенства и справедливости». Впрочем, Раковский тут явно выражал свои взгляды, в которые постоянно вторгалась реальная советская действительность, корректируя их в сторону политического и социального экстремизма.

Живая зарисовка Раковского на переговорах в первой половине июня была сделана корреспондентом «Франкфуртер цайтунг» Ф. Вертхаймером: «Раковский – человек среднего роста, типичная фигура хорошего адвоката. Вначале он сидит возле своего столика совершенно спокойно. Только рука нервно подергивает конец бороды. Вдруг через его тело проходит как бы электрическая струя, он захватывает карандаш, бросает на бумагу какую-то заметку и вновь задумчиво опирается на руку». Раковский говорил по-русски, Шелухин – по-украински с переводом, причем сам Шелухин помогал переводчику. Раковский вел себя импульсивно, Шелухин – хладнокровно. Фамилию Мануильского германский журналист упомянул лишь один раз для того, чтобы отметить, что тот выглядел утомленным: так, по-видимому, воспринималась его пассивность на переговорах.[216]

Журналисты не случайно выделяли Раковского. Его западная ментальность включала понимание роли прессы в политической жизни, в качестве барометра общественного мнения, выразителя интересов различных политических кругов, оказывающего подчас мощное воздействие на конкретные шаги государственных органов. Когда редакция газеты «Киевская мысль» обратилась к нему с просьбой помочь решить вопрос о вывозе заказанной в России бумаги, Раковский в записке Чичерину по прямому проводу высказал убежденность в целесообразности удовлетворить эту просьбу.[217]

В три часа дня 6 июня взрыв оглушительной силы потряс центральную часть Киева. Взорвались пороховые погреба в Печерском районе. В гостинице «Марсель» вылетели стекла и даже двери. За первым взрывом последовали другие, продолжавшиеся около 20 минут.[218] Причины взрывов остались неизвестными, но, естественно, предполагалась диверсия. Это предположение, казалось, укрепляло позицию Раковского на переговорах.

12 июня между Украиной и РСФСР было подписано соглашение о предварительных условиях переговоров, являвшееся фактически соглашением о перемирии. В соответствии с ним на все время переговоров на всех фронтах прекращались военные действия, устанавливались правила эвакуации граждан обеих стран и их право переехать в свое отечество вместе с имуществом, восстанавливались железнодорожное сообщение, телеграфная и телефонная связь, торговые отношения, для чего в недельный срок предполагалось создать паритетную комиссию. Стороны обменивались консулами. Общества Красного Креста обеих стран должны были принять меры для облегчения проезда военнопленных и других граждан обоих государств и оказания им помощи в пути. Предполагалось немедленно приступить к переговорам о заключении мирного договора.[219]

4. Продолжение дуэли: переговоры о мире и их срыв

После подписания соглашения советская сторона существенно расширила контакты с различными кругами украинской общественности, о чем Раковский регулярно информировал правительство Ленина. Особенно активная связь поддерживалась с группой интеллигентов, разделявших социалистические взгляды, лидером которой был известный писатель Владимир Кириллович Винниченко, незадолго перед этим один из руководителей Центральной рады. Сближало то, что Винниченко провозглашал себя сторонником советской власти в Украине, отстаивая, однако, ее равноправный в отношении РСФСР статус.[220]

С середины мая прошло несколько нелегальных съездов оппозиционных партий. Возник координационный центр оппозиции – Украинский народный государственный союз во главе с Винниченко, который считал, что гетманщина – это контрреволюционная государственность, созданная при помощи германского империализма. Антигерманского курса придерживался и Всеукраинский земский союз, который возглавлял Симон Васильевич Петлюра. Оппозиция резко критиковала политику Скоропадского, преобладание в составе его правительства русифицированных элементов, его связь с имущими классами, антикрестьянскую политику.[221]

Раковский встречался с представителями оппозиции, стремясь внушить им коммунистическую доктрину. К сожалению, достоверных и конкретных данных по этому поводу нам обнаружить не удалось. Почти единственный источник – воспоминания Винниченко, которому мы и предоставим слово, оговорившись, впрочем, что мемуары, не подтвержденные документами, – очень ненадежный информатор: «Во время подготовки выступления, в поисках обеспечения успеха своего дела, инициаторы движения вступили в переговоры с представителями российской советской мирной делегации Х. Раковским и Д. Мануильским для координации наших выступлений во время восстания. Они соглашались поддержать, но не активно, а усилением своей разведывательной деятельности на фронтах, чтобы этим привлечь внимание германо-гетманских войск. Они обязывались признать тот строй, который будет установлен новой украинской властью, и абсолютно не вмешиваться во внутренние дела Украинской Самостоятельной Народной Республики. Со своей стороны мы обещали легализацию коммунистической партии на Украине. Д. Мануильский, с которым я преимущественно вел эти переговоры, предлагал мне деньги на поддержку дела, а также поехать за границу для подписания этого договора. Не придавая значения никаким подписям, считая, что и без этого можно придерживаться договора, если есть искренность и стремление соблюдать его, и взломать с подписью, если такого стремления нет, – я ехать куда-либо подписывать отказался, так же как и от предложенных денег. Но договор оставался договором».[222]

Переговоры велись в служебном помещении заместителя министра финансов В. П. Мазуренко, украинского социал-демократа, в его присутствии и с его участием.[223] Сам Раковский также признавал, что вел переговоры с Винниченко, который согласился ввести советскую власть в Украине при условии полной свободы украинизации. В ответ на информацию Раковского Ленин заявил скептически и в то же время цинично: «Конечно, дело не в языке; мы согласны признать не один, а даже два украинских языка, но что касается их украинской платформы, то они нас обдурят».[224]

С середины июня переговоры вступили в новый, еще более сложный этап. Ситуация нагнеталась развертыванием гражданской войны, неопределенностью статуса соседних с Украиной территорий. Бурные прения происходили в отношении будущей российско-украинской границы. Раковский сообщал Ленину, Троцкому, Чичерину, что заключение соглашения стопорится «из-за невероятной жадности и упрямства украинской делегации». Но это, разумеется, было одностороннее суждение, ибо совершенно аналогичную претензию украинцы могли предъявить ему самому.

Раковский выражал недовольство, что украинская делегация не идет навстречу его требованиям об уступке РСФСР южной части Воронежской губернии и части территории в Донецком бассейне, находившейся под властью гетмана, объясняя неуступчивость военной поддержкой со стороны Германии, полагая, что Украина стремится к установлению не этнографической, а геополитической границы. В последнем он не был далек от истины, но ведь к такому же решению, только в пользу России, стремился он сам!

В данном случае, как и почти во всех других, сходных с ним, этническую границу провести было невозможно, население пограничных районов носило смешанный характер, и решить вопрос о границе можно было путем давления или прямого насилия либо путем взаимных уступок, на которые ни одна, ни другая сторона не желали идти. Проблема «национального самоопределения» отходила на второй план, а тем более начинали забываться разглагольствования о «мировой революции». На передовые позиции выдвигались «государственные интересы», как их понимали силы, стоявшие у власти.

Так интернационалист Раковский, став советским дипломатом, фактически превратился в проводника имперских амбиций тоталитарного государства, находившегося в процессе становления, но уже считавшего себя наследником Российской империи, хотя сам он сохранял внутреннюю осторожность в отношении таковой позиции, которая пока не выходила наружу.

По вопросу о границах стороны не пришли к согласию. Формулы определения границы на первый взгляд сблизились, но по существу принципиально расходились. После заседания 15 июня этот вопрос был передан на рассмотрение политической комиссии, причем российская делегация придерживалась формулы «организованного и свободного опроса населения при соблюдении этнографического принципа как презумпции при взаимном каждый раз соглашении обеих держав».[225] Иначе говоря, принцип референдума на спорных территориях, согласно установке Шелухина, мог быть введен в действие лишь при двух условиях: когда он не нарушал целостности государства и когда на его проведение имелось согласие обоих правительств. Практически это делало возможность референдума малореальной.

Все же на заседании 22 июня была утверждена компромиссная формула определения границы – путем проведения в спорных случаях опроса населения под контролем специальных смешанных комиссий при условии вывода из спорных районов войск обеих стран.[226]

Наряду с политической после заключения перемирия стали работать финансово-расчетная, юридическо-редакционная комиссии, комиссия по товарообмену.[227]

В конце июня переговоры на уровне глав делегаций были прерваны. 26 июня Раковский приехал на консультации в Москву. С кем и как он консультировался, источники, к сожалению, сведений не дают. 26 июня в «Известиях» и «Правде» появились информации о его беседах с сотрудниками редакций. Беседы, видимо, отражали официальную советскую позицию. На следующий день «Известия» опубликовали более подробную запись. О ходе переговоров дипломат информировал сравнительно детально, более или менее объективно. Основное внимание он уделил территориальной проблеме. Он обратил внимание, что «одновременно с нами» Украина ведет переговоры с Войском Донским и выражает симпатии генералу Краснову, что предложенный Украиной проект границ включает в ее состав уезды Минской и Орловской губерний, три четверти Курской, почти половину Воронежской, часть Ростовского округа, часть Кубанской области, всю Черниговщину. Из контекста можно понять, что все эти территории априори считались составными частями России.

Более того, Раковский сообщил, что советская делегация претендует на уезды Волынской, Киевской, Харьковской, Екатеринославской губерний. О национальном самоопределении и референдумах не упоминалось вообще. Любопытно, что в интервью каждой газете оказывались подчеркнутыми различные нюансы. В «Известиях» Раковский акцентировал внимание на неустойчивости правительства Скоропадского, называл украинцев «самостийными империалистами», так как они поддерживают, мол, отделение от России Белоруссии, Дона, Кубани и т. д.

Текст в «Правде» был конструктивнее и оптимистичнее. Переговоры идут быстрым темпом, сказал Раковский ее сотруднику, и он надеется, что через месяц будет заключен мирный договор. Мир необходим обеим странам, и нет сомнения, что украинская делегация пойдет навстречу. Можно полагать, что публикация в «Правде» лучше отражала настрой и замыслы Раковского.

Возвратился Раковский в Киев в начале июля, и 4 июля возобновились встречи глав делегаций.

В политической комиссии вновь стал обсуждаться вопрос о границах. Бесспорно, на основании московских директив Раковский внес нюанс – предложил проект этнической границы, проведенной по результатам переписи населения 1897 г., и представил карту с обозначенными на ней границами. Судя по всему, претензии Раковского теперь стали менее значительными. Правда, по поводу карты разгорелся острый спор, даже с угрозами прервать переговоры, но связан он был поначалу лишь с принадлежностью четырех северных уездов Черниговской губернии.

Украинская делегация в свою очередь предъявила карту диалектов, составленную академиком Д. Н. Ушаковым с сотрудниками,[228] данные которой призваны были обосновать ее территориальные требования. Раковский телеграфировал заместителю наркома просвещения историку М. Н. Покровскому: «Мне необходимо знать, с какого года началось собирание материалов для диалектологической карты академика Ушакова и других и является ли она результатом исследования говоров по всем селениям или только в отдельных местностях. Украинцы очень много ссылаются на эту карту, так как она проводит линию малорусского языка гораздо севернее, чем это вытекает из статистики 1897 г., и это одинаково как в Белоруссии, так и в Воронежской губернии и в Донской области. У нас же имеются мотивы думать, что и в статистике 1897 г. они показаны больше, чем действительно, так как к ним относят всех, не говорящих на настоящем русском наречии».[229]

Возникли, однако, новые осложнения, связанные с поступившими известиями об убийстве в Москве левыми эсерами Я. Г. Блюмкиным и Н. А. Андреевым германского посла Вильгельма Мирбаха и о конфликте между большевиками и левыми эсерами по этому поводу и в более широком плане по поводу Брестского мирного договора.

Правда, Раковскому удалось избежать разрыва переговоров. Получив депешу об убийстве Мирбаха во время заседания политической комиссии 8 июля, Раковский тут же передал председательство Мануильскому и отправился к германскому послу Мумму. Встретившись с послом, который именно от Раковского и узнал о происшедшем в Москве, он выразил ему соболезнования советской делегации, заверив, что преступная акция была организована не столько против Германии, сколько против власти большевиков. Мумм ограничился кратким заявлением: он верит, что убийство было организовано не из большевистских кругов, но заметил, что советская делегация предъявляет к украинцам чрезмерные требования.[230]

Дальнейшего прогресса на переговорах не было в течение всего июля. В записке, посвященной их ходу, Шелухин в конце месяца был вынужден констатировать: «Уже в начале мирных переговоров с российской делегацией возникли сомнения, в самом ли деле большевикам при их целях и способах ведения войны и вообще при партийных задачах нужен мир с Украиной… Анализ фактов дает отрицательный ответ, а то, что российская делегация упорно избегает установления между Россией и Украиной политических контактов, еще более подтверждает это».[231] Несколько позже, 2 сентября, Шелухин в докладной записке гетману и Совету министров вновь подчеркивал факт затягивания переговоров российской делегацией, в частности Раковским.[232]

Постоянно возникали все новые проблемы. В середине августа Раковский обратился с письмом к германскому послу Мумму по поводу формирования на территории Украины некоей «астраханской казачьей армии». «Организация вооруженных сил, направленных против страны, с которой поддерживаются мирные отношения, является правонарушением с точки зрения всех цивилизованных государств», – говорилось в письме.[233]

Не продвигалось вперед и решение пограничных вопросов. Тщательно изучив представленную российской делегацией соответствующую карту, украинские представители сочли ее неудовлетворительной. По заявлению Шелухина, к «русскому населению» на ней были причислены представители многих нерусских народов: греки, армяне, евреи и т. д. Сам Раковский вынужден был признать в политической комиссии 7 июля, что к России на ней отнесены области с почти равным населением русских и украинцев.[234]

Особо остро дебатировался в это время вопрос о Донбассе. Почти весь бассейн украинская делегация включила в состав своей страны. Признавая, что украинское население здесь превышает великорусское, Раковский пошел по пути нарушения самим им же предложенного этнографического принципа как единственного критерия отнесения той или иной территории к государству. Он стал на геополитическую точку зрения, поставив вопросы: имеет ли Россия права на донецкие богатства? полезны ли они ей? необходимы ли? Это – общероссийское богатство, сделал он вывод.[235]

Вместе с тем обострение внутреннего положения в Украине постепенно делало главу советской делегации все менее уступчивым. Летом произошла крупная забастовка железнодорожников, в отдельных местах появлялись вооруженные отряды разной политической ориентации, да и попросту бандитские. Только западнее Киева возникло около двух десятков партизанских отрядов, в других местах орудовали группировки атаманов Махно, Зеленого и др. Их самочинные действия усиливали волнение населения, которое подогревалось сообщениями, что именно немецкое командование восстанавливало в Украине частную собственность на землю, ввело военно-полевые суды, порку крестьян шомполами.

Все эти враждебные по отношению к гетманскому правительству и к оккупантам действия накладывались на традиционное враждебное недоверие и российских, и украинских низов к немцам, в которых видели воплощение чуждого, заграничного, от кого надо как можно скорее избавиться.

В конце лета власти распустили органы местного самоуправления, в которых большинство принадлежало социал-демократам и эсерам и которые выступали против антидемократических действий оккупационных властей и правительственных чиновников. Начались аресты сотрудников местных городских управ. В числе арестованных был зять В. Г. Короленко, член Полтавской городской управы К. И. Ляхович.[236] Х. Г. Раковский пытался заступиться за Ляховича, отправленного в германский концентрационный лагерь, но Короленко, с которым Раковский поддерживал контакт, запретил это ему делать, не желая получать прямую помощь от большевистского представителя.[237]

Днем 30 июля на одной из киевских улиц возле штаба оккупантов были тяжело ранены командующий германскими войсками в Украине фельдмаршал Г. Эйхгорн и его адъютант фон Дреслер, которые почти тотчас скончались.[238] Убийцы – бывший матрос, член левоэсеровской боевой группы Борис Донской и его помощница Ирина Каховская – не пытались бежать, стремились вложить в свою акцию наибольшее агитационное содержание, добиваясь открытого судебного процесса. Как это открыто было оповещено, Эйхгорн был убит по постановлению ЦК левых эсеров. Центральная российская печать эйфористически предвещала скорое восстановление советской власти в Украине.[239]

Донского и Каховскую осудил закрытый военный суд. 10 августа Донской был повешен. Это был своего рода акт отчаяния, ибо положение гетманской власти в Украине становилось все более неустойчивым в результате ухудшения положения Германии в войне; внутренние ресурсы ее все более иссякали.

О настроениях Раковского в это время, его стремлении к определенной сдержанности и уравновешенности, разумеется в пределах ленинской парадигмы «мировой революции», свидетельствует его телефонное интервью, данное в первых числах августа корреспонденту «Курских известий». «Наша задача – продержаться до мировой революции, – заявил дипломат, – и те, кто с преступным легкомыслием стремятся вовлечь нас в войну и этим подвергают Советскую республику новым ударам, не способствуют международной революции, а скорее препятствуют нарастанию революционного движения в рабочих массах Европы… Каждый лишний месяц существования Советской республики способствует приближению мировой революции». С Россией будут считаться до тех пор, пока она представляет собой реальную силу, добавил он.[240]

14 августа Х. Г. Раковский провел в Киеве пресс-конференцию, на которой попытался подвести итоги переговоров. Он отметил их положительные результаты: частичное перемирие, восстановление железнодорожного, почтового и телеграфного сообщения, заключение сделки о товарообороте на 16–17 млн рублей, обмен консулами. Переговоры застряли, констатировал Раковский, на вопросах о границах, разделе имущества и обязательств, торговом договоре.

Разумеется, самым острым продолжал оставаться вопрос о границах. Украинские деятели исходили из того, что Россия распалась, на ее месте возник ряд равноправных наследников. Советская делегация настаивала на том, что ее республика – законная преемница Российского государства. Иначе говоря, Раковский, следуя императивным указаниям своего начальства, игнорировал право народов на реальное самоопределение, проповедовал имперский стиль мышления и действий. Отсюда вытекали разногласия по поводу взаимоотношений Украины с правительствами некоторых соседних территорий (в частности, Дона). Аргументация советской позиции по вопросу о границах теперь у Раковского опиралась на необходимость полного учета городского населения территории близ границы, а украинцы, мол, определяют этнический состав населения только на базе учета жителей села, игнорируют диалектологические карты и то, что «нельзя получить на основе этнографии, желают получить на основе диалектологии». Как видим, доводы обеих сторон страдали серьезнейшими пороками, будучи основанными прежде всего на геополитическом подходе.

Что же касается разделения обязательств и имущества, то на начало августа споры по нему сводились в основном к следующему. Проблемы обязательств натыкались на дату, с которой Украина переставала быть ответственной за российские обязательства. Таковой советская делегация считала 12 марта 1918 г. – день ратификации Брестского мирного договора, а Украина – 7 ноября 1917 г. – дату Третьего Универсала Центральной рады, провозглашавшего независимость Украины.

Представляется, что, несмотря на готовность Украины, выраженную в этом Универсале, установить федеративные связи с Россией, позиция гетманского правительства по этому вопросу была более обоснованной. Что же касается раздела имущества, то претензия Украины на имущество всей территории бывшей Российской империи (соответственно доле населения) являлась изначально наивной, утопической и не обоснованной правовыми нормами. Раковский имел основание заявить журналистам, что, например, сибирские нефтяные богатства или бакинская нефть не могут быть предметами обсуждения, так как природные богатства – это неотъемлемая часть территории и должны принадлежать тому государству, которое является сувереном этой территории. В истории нет примеров решения подобных вопросов, утверждал Раковский, нимало не задумываясь, что и такого рода казусов никогда не было. Российская делегация, говорил советский представитель журналистам, настаивала на передаче вопроса об обязательствах на рассмотрение Гаагского международного трибунала, но украинцы парировали это утверждение тем, что государства, участвовавшего в этом трибунале, уже нет: ни Украина, ни Россия не являются членами международной семьи, подписавшей Гаагскую конвенцию.

Заключительная часть беседы Раковского звучала ультимативно: он выразил надежду на благоразумие и умеренность правительства Украины, имея в виду усложнявшееся с каждым днем ее международное положение. Правда, последние слова были вновь миролюбивыми: выражалась надежда на то, что «мы дойдем до заключения мира, которого одинаково жаждут и украинский, и русский народы».[241]

24 августа состоялось пленарное заседание мирной конференции (предыдущее было более чем за два месяца до этого, 22 июня). Началось оно недружественной репликой председательствовавшего Раковского: «Внутреннего положения я не касаюсь. Когда-то была Украинская народная республика, теперь установилась гетманщина». Шелухин его тотчас прервал, заявив: «Я протестую, потому что и с установлением гетманщины на Украине остается республика» (удивительно, что представитель Украины не только не оспорил, но даже повторил пренебрежительный термин «гетманщина»).

И без того напряженную атмосферу заседания еще более отяготила реплика обычно сонного Мануильского, который вдруг, видимо не очень хорошо поняв, о чем идет речь, заявил, что на Украине «совершается предательство». Шелухин потребовал, чтобы Мануильский взял свои слова назад. Раковскому потребовалось сглаживать возникший инцидент. «Эти слова относятся к тем организациям, которые здесь открыто формируют армии против советских республик». Шелухин переспросил: «Значит, это относится не к Украине?» Удовлетворенный возможностью быстрого преодоления словесной перепалки, Раковский воскликнул: «Как вы могли это принять на счет Украины?»[242]

Более или менее независимое поведение Раковского в Киеве явно раздражало московских иерархов. Возникали даже планы его перевода подальше, например в Стамбул. В середине августа Чичерин запросил на этот счет мнение нашего героя. В соответствии с партийной дисциплиной он не отказывался, но воспринимал такое назначение лишь как «политическую разведку на Юго-Востоке», которая должна была продолжаться не более шести недель.[243] Дальнейшего развития этот план не получил.

Через месяц после возобновления переговоров стало известно о покушении на В. И. Ленина. Раковский и Мануильский направили в Москву телеграмму крайне патетического содержания с восхвалением «любимого вождя мирового пролетариата городов и деревень».[244] Вместе с другими документами эта телеграмма свидетельствует, каких огромных размеров достиг культ Ленина менее чем за год существования советской власти. Вслед за этим Раковский вновь выехал в Москву. Он встретился в Горках с Лениным, доложил о ходе переговоров с Украиной. Собеседники пришли к выводу, что, несмотря на трудности, советская делегация сделала немало для развертывания товарооборота между Украиной и Россией, для облегчения положения русских военнопленных, для того чтобы избежать военного конфликта во время перемирия, и т. д.[245]

По всей видимости, уже в Горках был сделан вывод о нецелесообразности дальнейшего серьезного продолжения переговоров с правительством гетмана Скоропадского, была сделана ставка на его свержение, опираясь на стимулирование крестьянских и рабочих выступлений. Возобладала точка зрения Ленина, которую тот проводил и ранее, – о том, что в Украине существует оккупационный режим. Ссылались при этом даже на тот факт, что министр внутренних дел Украины Д. И. Дорошенко выезжал для консультаций в Берлин.[246] Было решено спустить переговоры в Киеве на тормозах и перенести их в Берлин.

В основном это было связано с убеждением, что Скоропадский не располагает реальной властью в Украине, является германской марионеткой.

В то же время советские эксперты явно переоценивали германские потенции в мировой войне, оказались не в состоянии установить, что совокупная мощь Великобритании и Франции, к которой прибавилось и могущество США, неизбежно сокрушит Германию в близком будущем. Несмотря на такую ориентацию правительства Ленина, Раковский, разумеется, с согласия и по поручению «вождя» возвратился в Киев.

К концу августа – началу сентября положение советского представительства в столице Украины несколько стабилизировалось. Уже в предыдущие месяцы Раковский организовал более или менее систематическое информирование своего правительства по тем вопросам, по которым в его распоряжении оказывались данные, в основном о положении на фронтах, как его освещали антисоветские и нейтральные источники.[247] Бюро печати, зародившееся при делегации, было теперь передано советскому генконсульству. Консульство начало готовить информационные бюллетени, которые телеграфом передавались в Москву. Важнейшие сообщения визировал Раковский. В бюллетенях содержалась более или менее объективная информация о положении в Украине, впрочем, акцент делался на неблагоприятных для правительства Скоропадского данных.[248] О текущих политических событиях правительство информировал и сам Раковский.[249]

Телеграфная связь была ненадежной из-за неаккуратной работы советских трансляционных станций. В течение всех переговоров Раковский нервничал из-за коммуникационных трудностей. Еще 24 мая он телеграфировал Сталину о перебоях: «Предлагаю написать курским военным властям… для устройства наблюдения за проводом по нейтральной зоне».[250] 30 мая он телеграфировал Чичерину и Карахану, что «в Воронежском и Курском телеграфе сидят люди, которые относятся с большой небрежностью к своим обязанностям».[251] 5 сентября глава делегации писал в Наркомат почты и телеграфа: «Настоятельно прошу распорядиться об исправной работе воронежской трансляции. Приходится терять Москву целыми часами из-за непонимания дела и неопытности некоторых из товарищей, следящих за трансляцией».[252] Еще до этого, 18 августа, Раковский буквально издевательски запрашивал управделами Совнаркома В. Д. Бонч-Бруевича, «упразднено ли ночное дежурство в телефонной Кремля, ибо после часу или двух ночи Кремль не отвечает».[253]

Восстановлением железнодорожной связи с Украиной большевистские власти воспользовались для того, чтобы в поездах, в которых ехали российские представители в Киев и другие города Украинской Державы, доставлялись деньги для подрывных организаций. В Украину направлялись будущие руководители подпольных ячеек, агитационная литература. В августе 1918 г. Шелухин сделал заявление, что в поезде, прибывшем из Москвы в середине прошлого месяца, находились «три вагона большевиков», не являвшихся членами делегации, поскольку «такого количества людей не было во всей делегации, даже с теми, которые прибыли ранее».[254] Можно полагать, что здесь было преувеличение, которое, однако, не меняет существа самого факта.

6 сентября пленарные заседания на переговорах были возобновлены (в промежутке заседали комиссии). Первое после долгого перерыва пленарное заседание началось с изъявления готовности к благоприятному развитию взаимоотношений с обеих сторон. Украинская делегация выразила возмущение покушением на жизнь В. И. Ленина. Раковский поблагодарил, заявив, что оно будет передано правительству. Мы видим в нем, продолжал он, «доказательство того, что украинский народ желает жить в мире и дружбе с русским народом».[255] Тем не менее сразу возникла острая дискуссия в связи с взаимоотношениями Украины с Всевеликим Войском Донским, или с Донской республикой, как его еще стали называть, официальным признанием Украиной этого государства. 10 сентября Раковский огласил текст заявления российской делегации, красной нитью которого были неоднократно повторявшиеся ссылки на Брестский мирный договор, который не предусматривал отделения соответствующих территорий от России. «Признанием Украиной так называемой донской республики (обратим внимание, что названа она была с маленькой буквы. – Авт.) и ее отказ установить в согласии с российской мирной делегацией свою юго-восточную границу после того, как в продолжение двух месяцев украинская делегация вела переговоры по этому вопросу с российской делегацией, является стремлением пересмотра Брестского договора».[256]

Ужесточению позиций советской стороны способствовало и дальнейшее ухудшение военного положения центральных держав, вызывавшее их мирные маневры, например ноту правительства Австро-Венгрии в середине сентября странам Антанты с выражением надежды на заключение скорейшего мира. По поводу этой ноты Раковский беседовал с корреспондентом газеты «Киевская мысль». Высказав надежду, что мирная инициатива Австро-Венгрии ускорит российско-украинские переговоры, он поделился общим скептическим прогнозом о возможности заключения подлинного мира между существующими режимами.[257]

Отчетливо видно, и, скорее всего, заявление Раковского было рассчитано именно на это, в каком противоречии находились оптимистические слова о возможном прогрессе в переговорах с нигилистической оценкой самих перспектив «капиталистического мира». Они звучали почти прямой угрозой правительству Украины. В другом заявлении представителям печати Раковский столь же скептически оценил новые мирные предложения центральных держав.[258]

Со стороны советской делегации заявления на переговорах становились все более неконструктивными, пропагандистскими, каковыми они, собственно говоря, были и ранее, но в несколько более прикрытой форме. Задним числом Раковский признавал в своей автобиографии: «Задача мирной делегации заключалась в том, чтобы перед рабоче-крестьянскими массами Украины выяснить истинную политику советской власти, противопоставляя ее политике генерала Скоропадского и других агентов германского империализма и русских помещиков».[259]

В то же время Х. Г. Раковский и для облегчения переговоров, и в силу своих взглядов и привычек пытался содействовать уменьшению масштабов «красного террора» в России, прежде всего в отношении украинских граждан. По поводу их арестов он посылал телеграммы в Москву.[260] Еще 20 июня он телеграфировал в НКИД Радеку: «Мою просьбу об оказании содействия следует понимать в законных границах и при предположении, что лица, о которых меня просит товарищ председателя украинской делегации от имени правительства, являются украинцами. В то же самое время ввиду исключительных условий переговоров советую идти навстречу просьбам украинского курьера. Также прошу разрешить выезд из Москвы профессора анатомии Киевского университета Старкова, его жены и сына, о разрешении и облегчении проезда которых меня просит украинское министерство иностранных дел. Не забывайте, что этими прецедентами можем при случае воспользоваться и мы».[261] В связи с демаршами украинской стороны в связи с посещениями в местах заключения в России граждан Украины Раковский через полтора месяца писал в Москву: «Нужно быть очень либеральными в допущении посещения при соблюдении контроля лиц заключенных, которых посетит украинский консул. В этом случае не имеет значения, подлинные они украинцы или нет, ибо взаимность обязывает их сделать то же самое».[262] Раковский фактически протестовал перед советскими властями и по поводу арестов лиц, к Украине отношения не имевших.

В Киеве его застали письма от В. Г. Короленко, тексты которых, к сожалению, не сохранились и о содержании которых можно судить на основании ответов Раковского (двух писем и одной телеграммы),[263] а также корреспонденция из Москвы по поводу этих писем.

Короленко добивался освобождения известного леволиберального историка Сергея Петровича Мельгунова, арестованного советскими властями, и других преследуемых лиц, выступал против заложничества и иных проявлений «красного террора». Раковский оправдывал «красный террор», но проявлял готовность содействовать его смягчению, освобождению явно невиновных людей. «Относительно Мельгунова, – писал он Короленко, – я обратился в Петроград к Зиновьеву; он сообщил, что Мельгунов арестован в Москве, куда я отправил третьего дня телеграмму и надеюсь завтра получить ответ».[264]

Раковский не обманывал: в архиве сохранилась его телеграмма от 2 октября заместителю председателя ВЧК Я. Х. Петерсу, который был известен как один из самых кровавых палачей периода непосредственно после большевистского переворота. «До Короленко дошло, – говорилось в документе, – что Мельгунов арестован, между прочим, за личные столкновения, которые будто бы имел с Бонч-Бруевичем, что бросает в глазах общественности совершенно особое освещение на этот арест. Сообщаю вам об этом, не допуская, конечно, что аресту Мельгунова причиной являются какие бы то ни было личные расчеты. Имея в виду, однако, что Короленко – один из редких писателей, который нашел мужество поднять голос против травли большевиков в июльские дни, и что он один на всей Украине после ее занятия немцами и гайдамаками протестовал с негодованием в печати против пыток, которым [подвергались][265] наши товарищи, заключенные в Виленской гимназии (это название гимназии в Полтаве. – Авт.), считаю необходимым дать ему исчерпывающие объяснения по поводу ареста Мельгунова и что мы не прибегаем ни к каким жестокостям и бесполезным арестам, и прошу сообщить мне срочно, имеются ли виды на освобождение Мельгунова».[266] 5 октября телеграммой в Москву Раковский настаивал на ответе по поводу судьбы Мельгунова.[267] Одновременно он телеграфировал Короленко: «Прошу верить, что с моей стороны все будет сделано для облегчения его участи».

Более того, находясь в Москве, Раковский посетил Мельгунова в застенке ВЧК.[268] В результате всех этих демаршей видный русский историк был освобожден.

Сохранилась любопытная телеграмма Радека Мануильскому и Раковскому, в скупых официальных строках которой явно звучит недовольство «либерализмом» сотоварища по партии: «В комиссариат иностранных дел обратился дипломатический курьер украинского правительства со списком лиц, о выезде которых в Киев хлопочет украинское правительство. На списке заметка Раковского, что он просит оказать содействие. Спрашиваю, означало ли это, что Раковский обязался требовать от нас выпуска этих лиц без проверки их происхождения из украинских губерний. Мы до этого времени не давали разрешения. Отступлю от принятых решений только в случае, если Раковский определенно обязался. Прошу немедленного ответа».[269]

26 сентября, 3 и 7 октября состоялись новые пленарные заседания делегаций, участвовавших в переговорах. Проходили они в крайне сложной обстановке. Обе стороны фактически отказались от взаимных уступок, которые были сделаны ранее. Шелухин выступал с острыми заявлениями о нарушениях Россией условий соглашения от 12 июня, главным образом в связи со статусом украинцев в России, выдвинул требование ввести особый режим для тех районов РСФСР, по поводу которых выдвигала претензии Украина. Был заявлен протест против антиукраинской кампании в советской прессе.

Раковский выступал с обширными речами, опровергая все обвинения. Он вынужден был лицемерить, считая безосновательным протест против «сочувственных статей» рабочему и крестьянскому движению Украины в центральных газетах РСФСР. Он заявил: «У нас арестовывают не за взгляды, а только за контрреволюционную деятельность».[270] Эти слова были с негодованием встречены присутствовавшими журналистами. С их скамей послышались выкрики: «Ложь!», «Ложь!».[271]

На заседании 7 октября Раковскому было предъявлено обвинение, что делегация проводит в Украине вербовку в Красную армию, и он по существу дела согласился с этим.[272] Более того, в архиве обнаружен документ – телеграмма, направленная 14 сентября Раковским С. И. Аралову, заведующему оперативным отделом Наркомвоенмора: «Не встречаются ли препятствия для временной задержки (здесь, видимо, какая-то телеграфная путаница. – Авт.) по приему записывающихся у нас инструкторов и унтер-офицеров Красной армии?»[273]

Если раньше Раковский выражал оптимизм и даже некоторую эйфорию по поводу перспектив замирения с Украиной, то теперь он, а с его подачи и на основе его информации Ленин и другие советские руководители стали выражать все больший скептицизм. Забастовки в промышленности, крестьянские выступления в Украине, которые всячески разжигались советской агентурой при немалом участии миссии Раковского, становившаяся все более очевидной неизбежность поражения центральных держав в мировой войне и в результате этого неизбежность потери правительством гетмана могущественного покровителя вызывали предположение, что само существование гетманской державы идет к концу. Раковский информировал Москву, что украинская делегация не предпринимает ни одного шага без консультации с германским послом и военным командованием.[274]

В результате Раковский пришел к выводу, что продолжать переговоры с «марионеточным» правительством (как будто именно за последние месяцы его статус изменился от самостоятельного к марионеточному!) нецелесообразно. По согласованию с Лениным было решено перенести переговоры в Берлин. При этом, разумеется, в глубине души предполагалось, что в условиях, когда Германия терпит поражение, никакие переговоры не будут вестись и в германской столице, что на смену дипломатии скоро придет оружие.

На заседании 3 октября советская делегация выступила с заявлением по поводу различий в толковании Брестского мирного договора обеими сторонами. Было предложено обратиться к «контрагентам России» по Брестскому миру с просьбой о разъяснении по поводу того, обязательны ли его статьи для Украины. Иначе говоря, Раковский, предлагая теперь то, что он совсем недавно отвергал, начинал «толочь воду в ступе», понимая, что Германии и ее союзникам теперь не до разъяснений. Встреча проходила в нервной и напряженной обстановке. Следующее заседание назначено не было.[275] Правда, 7 октября состоялось еще одно пленарное заседание, на котором были вновь в общей форме высказаны взаимные претензии.[276] Но после него мирные переговоры были фактически прерваны. В этот же день Раковский покинул украинскую столицу.[277]

Там, правда, остался Мануильский и было объявлено лишь о «временном перерыве».[278] Но через несколько дней в помещении миссии был произведен обыск, изъята часть архива, несколько человек (видимо, использовавших дипломатическое представительство для антиправительственной агитации) были арестованы.[279] Мануильский по этому поводу выступил с протестом. Но еще до этого российско-украинские отношения обострились до крайности в связи с попыткой задержания Х. Г. Раковского, возвращавшегося в Москву.

Трудно судить о всех перипетиях этого инцидента. Архивные документы и свидетельства другой стороны, по всей видимости, не сохранились, и мы располагаем только высказываниями самого Раковского по возвращении в Москву. Можно предполагать, что инцидент был связан с данными о «революционной пропаганде» и других акциях вмешательства во внутренние дела Украины, которые были получены гетманскими властями.

Отряд гетманской полиции («варты»), по словам Раковского, ворвался в его дипломатический вагон по дороге в Харьков на станции Нежин. Обыск продолжался более пяти часов. Под угрозой расстрела Раковского заставили поднять руки вверх и подвергли личному обыску. Были вскрыты дипломатические пакеты, личный багаж, часть бумаг отобрали. В Бахмаче вагон отцепили от состава. Обратившись с протестом против этих действий к германским властям, Раковский получил немецкую охрану.

Почти через сутки вагон включили в другой состав, который благополучно прибыл в Харьков, затем был присоединен к поезду, направлявшемуся в Москву. Но когда этот состав находился уже «под парами», злосчастный вагон вновь был задержан, причем один из офицеров заявил Раковскому, что его не следовало бы выпускать живым из Украины. Лишь с огромным трудом дипломат добился отмены распоряжения и смог продолжать путь на Москву. Раковский считал, что это было преднамеренной акцией, совершенной по распоряжению украинского правительства.[280]

Что же касается правительства Скоропадского, то оно осудило действия своих подчиненных. Министр иностранных дел Дорошенко телеграфировал украинскому консулу в Москве: «Прошу передать народному комиссару Советской республики нижеследующее: Министерство внутренних дел заявило мне, что задержание и обыск г. Раковского были сделаны без ведома министерства. Виновные уволены и привлечены к ответственности. К розыску документов приступлено, и по нахождении таковые будут немедленно возвращены».[281]

В украинской печати были опубликованы данные германской полиции о том, что советская делегация и лично Раковский занимались подрывной работой в Украине.[282] Видимо, здесь были некоторые преувеличения, но в основе лежали подлинные факты содействия забастовочному движению, другим антиправительственным выступлениям.

Так завершился первый, непродолжительный этап дипломатической деятельности Х. Г. Раковского. Он был противоречив, как и весь комплекс бурных событий 1917–1918 гг. В основном отказавшись от левоцентристской социал-демократической линии и полностью, телом и душой, примкнув к экстремистскому крылу социал-демократии – большевикам, он нес свою долю ответственности за установление тоталитарного режима в России, за все те беды и преступления, которые были с этим связаны. Раковский учился в соответствии с худшими традициями дипломатии прошлого правилу: «Язык дан дипломату для того, чтобы скрывать свои мысли», углубил свои познания в демагогии и популизме, которые ему, как и всем более или менее значительным политическим деятелям, были свойственны и ранее.

Вместе с тем Х. Г. Раковский уже в первых своих дипломатических миссиях проявил важные позитивные качества дипломата: умение выслушать оппонента, оценить его позицию и постараться найти компромисс (разумеется, лишь в тех пределах, которые были очерчены данными ему императивными инструкциями), широкий политический и исторический кругозор, прекрасную память и умение вести дискуссию, оперируя массой конкретных примеров, используя прецеденты и политические аналогии, знание ряда языков, традиций и привычек народов и умение их использовать, раскованность в общении с различными группами собеседников. Это свидетельствовало, что Москва получила в лице Раковского одного из виднейших своих дипломатов.

После прекращения российско-украинских переговоров гетманская Украина существовала очень недолго. Когда осенью 1918 г. стало ясно, что центральные державы проигрывают войну, Скоропадский пытался маневрировать, но его попытка привлечь в кабинет оппозиционных украинских деятелей успеха не имела. 14 декабря, когда немцы оставили Киев, в столице Украины была установлена власть Директории, провозгласившей восстановление Украинской Народной Республики.[283] Но эта власть была еще более кратковременной. В начале 1919 г. большевикам удалось распространить свой режим на всю Левобережную и большую часть Правобережной Украины.

Бурная деятельность 1918 г. обогатила Х. Г. Раковского во многих отношениях, но особенно она была важна тем, что позволила разносторонне ознакомиться с крайне сложным положением в Украине и выработать качества дипломата. И то и другое оказалось исключительно важным для дальнейшего становления Раковского как государственного деятеля.

Можно полагать, что общение с украинскими политиками, их аргументацией в пользу независимого и равноправного развития своей страны, ознакомление с богатой и оригинальной культурой украинского народа оказали особое влияние на последующую эволюцию взглядов Х. Г. Раковского по национальному вопросу – от позиции бюрократического унитаризма к позиции последовательного конфедерализма, стремящейся учесть специфику народов, их волю к самоопределению.

Ему, однако, пришлось убедиться, что тоталитарная система, в которую неизбежно вырождалась любая социалистическая утопия, и прежде всего выродилась советская, оказывалась несовместимой с какими бы то ни было проявлениями самоопределения народов, что большевистский лозунг самоопределения вплоть до образования самостоятельного государства был предназначен для развала «капиталистических» государств, но не был предназначен для внутреннего потребления.

5. Глава правительства и нарком иностранных дел Украины

По возвращении в Москву Раковского ожидали новые назначения. Глубокой осенью 1918 г. правительство Ленина направило его в Берлин, предполагая, что оттуда он выедет в Вену в качестве полпреда РСФСР, на что уже было получено предварительное согласие. Но в германскую столицу Раковский прибыл в начале ноября, то есть тогда, когда Австро-Венгрия уже вышла из войны и начинался ее распад, а Германия стояла накануне полного поражения и там уже созревала революция. Санкции на въезд в Вену Раковский так и не получил. Что же касается пребывания в Берлине, то оно окончилось очень быстро и со скандалом.

4 ноября дипломатический багаж приехавших в советское полпредство курьеров из Москвы был захвачен берлинской железнодорожной полицией. Как тотчас же выяснилось, один из привезенных курьерами ящиков разбился (трудно сказать, произошло это случайно или было спровоцировано немцами), и из него высыпались прокламации с революционными воззваниями на немецком языке. Поэтому весь багаж был задержан.

5 ноября полпред А. А. Иоффе обратился к германскому МИДу с нотой протеста, но, не дав на нее ответа, германские имперские власти потребовали, чтобы советские представители немедленно покинули Берлин. Утром 6 ноября Иоффе, Раковский, а также находившийся в это время в германской столице Н. И. Бухарин и другие советские деятели были отконвоированы на железнодорожный вокзал и высланы.[284]

В течение нескольких дней вагон, в котором находились высланные советские дипломаты, оставался под контролем германских оккупационных властей в Минске, а затем в Борисове. Только 19 ноября Раковский смог приехать в Москву.[285] Вернувшись в столицу, он считался работавшим в Наркомате иностранных дел, но никаких конкретных функций там не выполнял. Его держали в резерве для будущих ответственных назначений. Таковое новое назначение последовало очень скоро, и оно круто изменило жизнь нашего героя.

В Украине, которая в последние полтора-два месяца перешла под контроль советской власти, в январе 1919 г. сложилась чрезвычайно напряженная ситуация во властной верхушке, получившая название «председательского кризиса». Состоял он в том, что в правительстве Украины преобладали «левые» во главе с Г. Л. Пятаковым, а в ЦК компартии – правые, которых возглавлял Э. И. Квиринг. В результате ЦК, полностью уже распоряжавшийся всеми государственными делами, принял решение о смещении Пятакова с поста председателя «временного рабоче-крестьянского правительства», но оказался не в состоянии найти ему замену.

Возникла идея привлечь в качестве главы правительства Х. Г. Раковского. 10 января 1919 г. члены ЦК Квиринг, Артем (Ф. А. Сергеев) и А. Я. Яковлев (Эпштейн) послали весьма любопытную телеграмму Ленину в Москву, в которой говорилось: «ЦК КП(б)У решил, не двигая пока кандидатуры из личного состава правительства и ЦК, предложить вам немедленно прислать Христиана Георгиевича. Только в этом случае председательский кризис не станет правительственным».[286]

Кто мог высказать подобное предложение, если иметь в виду, что подписавшие его деятели лично не знали Раковского и могли судить о его качествах только по отчетам о переговорах со свергнутым теперь правительством Украины? Единственным высокопоставленным лицом, которое могло это сделать с полной ответственностью, являлся Троцкий, прекрасно знавший Раковского уже в течение полутора десятилетий и занимавший пост народного комиссара по военным и морским делам.

19 января Ленин сообщил Раковскому о намерении назначить его на пост в Украине. Последовали встреча с Лениным, решение ЦК РКП(б). Правда, во время встречи Раковский выразил сомнение в целесообразности его назначения в Украину, напомнив, что его болгарское происхождение может осложнить работу. Ленин отмахнулся, к тому же цинично посоветовав найти среди своих бабушек украинку, чтобы таким образом установить хорошую родословную.[287] Мы видим, насколько пренебрежительно относился вождь большевиков к сложнейшей национальной проблеме! Но так или иначе, назначение состоялось. Ленин дал указания Раковскому о восстановлении единства в компартии Украины, о ликвидации «партизанщины», то есть фактически о жестоком подавлении крестьянских выступлений.[288]

22 января Раковский прибыл в Харьков, являвшийся украинской столицей. 24 января в соответствии с волей Ленина, не подлежавшей какому бы то ни было обсуждению, он был избран председателем правительства; временное рабоче-крестьянское правительство Украины изменило свое название и стало по российскому образцу именоваться Советом народных комиссаров.

Раковский с головой окунулся в напряженную работу. Только в начале марта 1919 г. ему пришлось принять участие в III съезде КП(б)У, I конгрессе Коммунистического интернационала, III Всеукраинском съезде Советов.

Раковский был одним из активнейших участников учредительного конгресса Коммунистического интернационала, состоявшегося 4–6 марта 1919 г. Вместе с В. И. Лениным, Г. Е. Зиновьевым, Л. Д. Троцким и швейцарцем Ф. Платтеном он был избран в состав Исполкома Коминтерна, став, таким образом, одним из его основателей.

На съезде Советов Раковский выступил с докладом о деятельности правительства, подчеркнув те задачи и меры, которые, по его мнению, надо было предпринять для борьбы против контрреволюции и в связи с началом хозяйственного строительства.

Поначалу Х. Г. Раковский в качестве главы украинского советского правительства выступал как ярый представитель имперской, русификаторской тенденции. Об этом свидетельствовала его статья, опубликованная незадолго до назначения и написанная под впечатлением почти полугодового пребывания в Киеве.[289] Он утверждал, что с экономической и социальной точки зрения самостоятельного и единого украинского народа не существует; этнические отличия украинцев и русских незначительны; у украинских крестьян отсутствует национальное самосознание; пролетариат Украины по своему происхождению в основном русский; промышленная буржуазия и большая часть помещиков – русского, польского или еврейского происхождения. Вывод – самостоятельную Украину выдумали интеллигенты из кооперативов, учителя, судейские чиновники вроде Шелухина и т. п.

В то же время Х. Г. Раковский относился к тем политическим деятелям, которые и на основании собственного опыта, и своего характера, и по тактическим соображениям стремились в какой-то мере «модерировать» диктаторские замашки крайних большевиков, прямых потомков унтера Пришибеева. В таком курсе Раковского проявлялись не только внутренние, но и внешнеполитические доминанты, стремление представить левой западной общественности советскую власть в максимально благообразном обличье. При нем в Харькове меньшевики получили возможность легальной деятельности и даже был издан сборник их документов.[290] По оценке виднейшего историка российской социал-демократии Бориса Ивановича Николаевского, Харьков в начале 20-х годов принадлежал к числу «наиболее “либеральных” районов советской России».[291]

После III съезда Советов для более глубокого ознакомления с положением дел в Украине Раковский совершил поездку по республике. Он посетил Екатеринослав, Кривой Рог, Николаев, Херсон, Знаменку, Кременчуг, Полтаву, города Донбасса. В районе Мелитополя он побывал на линии фронта. Поездка показала срочную необходимость мер по налаживанию хозяйственной жизни, созданию боеспособной армии из разрозненных повстанческих отрядов.

На сторону советской власти стали переходить бывшие вожаки повстанческих и партизанских отрядов, участвовавших в борьбе против войск кайзеровской Германии и гетмана Скоропадского. Была образована Высшая военная инспекция во главе с В. Г. Юдовским, которого Раковский хорошо знал по работе в Одессе.[292] Решением Всеукраинского центрального исполнительного комитета (ВУЦИК) был образован Совет рабочей и крестьянской обороны во главе с Раковским, которому было поручено непосредственное руководство мобилизацией сил и средств республики для борьбы против контрреволюции, в один ряд с которой неизменно ставилось кулачество.[293] Под ним понималась не традиционная прослойка сельского населения, занимавшаяся ростовщичеством и другими коммерческими делами, что считалось на селе низким делом. Произвольно и спекулятивно этот термин был распространен на все зажиточное крестьянство, причем к последнему часто причислялись также середняки и даже бедняки, если они выступали против большевистской власти.

Введение советской властью продовольственной разверстки и других мер военного коммунизма в этот период вызвало почти сплошное недовольство крестьянского населения. «Красный террор», формально объявленный в ответ на белый, но на деле предшествовавший ему, еще более осложнил ситуацию. В июле 1919 г. Раковский писал: «Против кулаков есть только один способ – на белый террор, который они осуществляют с помощью банд, мы должны ответить красным террором».[294]

Против террора и заложничества перед Раковским энергично протестовал В. Г. Короленко, выступавший в защиту жизней десятков людей различных политических взглядов и социального положения, в вину которым ставились не конкретные противоправные действия, а образ мыслей или даже социальный статус бывших помещиков, капиталистов, «буржуазных интеллигентов». Писатель отстаивал перед Раковским общечеловеческие политические, юридические и нравственные ценности. Сохранились десятки таких писем периода Гражданской войны и непосредственно после нее, которые свидетельствуют о нравственных принципах писателя, его мужественной борьбе против «красного террора».

В фонде В. Г. Короленко сохранились 17 писем и телеграмм Раковского, черновики и авторские копии 34 писем Короленко Раковскому, 2 авторские копии писем Короленко Александрине Раковской, отдельные письма имеются и в других архивах. Послания Раковскому являлись, так сказать, «двухслойными» – они адресовались одновременно и ответственному государственному деятелю, и лично близкому человеку. Раковский имел возможность прямого вмешательства с целью смягчения террора, отмены наиболее вопиющих его актов, освобождения явно невиновных людей, наказания зарвавшихся представителей государственных и партийных органов и охотно откликался на соответствующие требования и просьбы Короленко, о чем свидетельствует их переписка.

Можно провести одно сравнение. В том же Отделе рукописей Российской государственной библиотеки, где нами обнаружена переписка Короленко с Раковским, хранится группа писем Короленко, адресованных «второму лицу» Украины того времени – председателю ВУЦИКа Григорию Ивановичу Петровскому. Их содержание сходно с тематикой писем, адресованных Раковскому, но и здесь имеются существенные отличия. В лице Петровского Короленко видел лишь главу советского аппарата, на который он возлагал прямую ответственность за жертвы и ужасы большевистской диктатуры. Вступать в разглагольствования с этим лицом у писателя, видимо, не было особого желания, и он, скорее всего, не верил, что его гуманистические концепции Петровскому будут понятны. Поэтому краткие письма Петровскому – сугубо деловые документы, посвященные почти исключительно судьбам конкретных людей, чья жизнь находилась под прямой угрозой. Лишь изредка Короленко позволял себе обобщения конкретных фактов. Сохранился лишь один ответ Петровского, принципиально иной по сравнению с письмами Раковского. Датированное 20 октября 1921 г., это письмо отличалось нескрываемым высокомерно-снисходительным тоном и безудержной демагогией.[295]

А вот одно из писем Раковского (от 24 апреля 1919 г.), которое было совершенно другим и по интонациям, и по содержанию, хотя от него также за версту несло коммунистической демагогией. Мы просим прощения у читателей, но приведем значительную часть этого довольно длинного текста (сокращения оговорены отточиями):

«Дорогой Владимир Галактионович,

Прошу у Вас извинения, что не отвечал на Ваши письма, кроме коротких телеграмм. Я не успеваю справиться со срочными делами, хотя в сутки приходится работать чуть ли не круглые сутки. Но могу Вас уверить, что ни один указанный Вами случай не остается мною не расследованным. Относительно г[осподина] Базилевича,[296] напр[имер], могу Вам сообщить, что он освобожден тут неделю назад. Уехал в Винницу…

Я не отрицаю, что в политику репрессий и пресечений, которую приходится по необходимости нам применять, могут проникать ошибки, которые не только я, но и все мы, советские ответственные работники, стараемся свести до минимума (о Куликове[297] назначено строжайшее следствие). Однако Вы недостаточно вникаете в создавшуюся обстановку.

Советская власть является предметом жесточайшей войны со стороны всех ее врагов. С властью рабочих и бедноты не хочет примириться не только старый помещичий класс, не только старое чиновничество и офицерство, но и буржуазия, и кулачество. Не из чувства каких-то кровожадных спортсменов применяем мы красный террор, а потому, что наш враг не пренебрегает против нас ни одним из средств насилия и обмана…

Многие из тех граждан, которые со слезами на глазах уверяют Вас в своем нейтралитете или в своей невинности, готовы, как только почувствуют, что наша власть колеблется, взять винтовку против нас или собирают уже цветы для встречи деникинских белогвардейцев.

Но Вы, Владимир Галактионович, подходите к нашей деятельности с точки зрения писателя-гуманиста, замечающего в общественной борьбе индивидуальные трагедии, а не коллективную, классовую сторону. Когда сражаются две армии, снаряды и пули косят ряды обеих сторон, не разбираясь в индивидуальной ответственности солдат и офицеров…

Время ужасное, но этот ужас закончится, только если мы победим. Если же восторжествуют силы прошлого, это значит обречь человечество на новые ужасы, на новые революции и гражданские войны».[298]

Таков был этот догматический, но достаточно противоречивый документ, в котором сочеталось уважительное отношение к писателю-гуманисту, готовность расследовать конкретные случаи большевистских террористических действий (единичные случаи из многих тысяч!), негативное отношение к революциям и гражданским войнам в принципе и в то же время полное оправдание большевистской террористической политики.

Возвращаясь к деятельности Раковского в качестве главы правительства во время Гражданской войны, необходимо отметить те сложнейшие внутренние кризисы, в преодолении которых ему приходилось принимать участие.

В 1919 г. возникло серьезное недовольство в соединениях советских вооруженных сил, действовавших на территории Украины. Особую тревогу вызывала армия Н. И. Махно, которая не всегда следовала указаниям большевистского правительства и действовала зачастую по своему усмотрению, к примеру в районе поселка Гуляй-Поле недалеко от Мелитополя. По распоряжению Раковского советские власти Украины рассматривали гуляйпольскую анархистскую республику в качестве своеобразного автономного образования. С контролируемым Махно районом был введен товарооборот, чтобы получить нужный уголь в обмен на промышленные потребительские товары. Какое-то время с Махно приходилось считаться, ибо его утопические идеи республики без любой ответственности перед государством были весьма популярны в крестьянской среде.

Наибольшую опасность для судеб большевистской власти в Украине представляла деникинщина. Армия А. И. Деникина в июне 1919 г. заняла Харьков, Екатеринослав, прорвалась к Волге. Именно Раковский как глава правительства Украины выступил с инициативой образования военно-политического союза советских республик, выдвинув идею объединения их военных и материальных ресурсов. Собственно говоря, таковое объединение существовало на практике и ранее. Само же предложение о его официальном оформлении свидетельствовало, что у Раковского постепенно зарождалась мысль о превращении фактически централизованного государства, каким видел Советскую Россию Ленин (включая в нее на практике Украину и другие территории, которые вроде бы получали право на самоопределение), в реальную федерацию.

В связи с этим была проведена реорганизация воинских формирований Украины, введено обучение военному делу рабочих, установлена воинская повинность.[299]

Раковский понимал, что без материального обеспечания армии многого не добьешься. По его инициативе декретом правительства была создана Чрезвычайная комиссия по снабжению Красной армии. В результате его нового предложения была проведена неделя обеспечения Красной армии, во время которой поборы с крестьян, и без того весьма интенсивные, стали буквально грабительскими. Советскую власть, установленную насильственным путем, пытались удержать, также опираясь в основном на насилие и кровопролитие. Однако устоять перед белогвардейцами не удалось. 30 августа Киев был занят войсками С. В. Петлюры.

Правительство Раковского было вынуждено эвакуироваться в Чернигов, а затем в Москву. Здесь Раковский пробыл более шести месяцев. По предложению Троцкого он возглавил Политическое управление Реввоенсовета республики.

Находясь в Москве, Раковский стал в какой-то степени преодолевать старую политику по отношению к крестьянству. Он охотно усваивал новый курс на укрепление союза с середняком, участвовал в подготовке земельного кодекса Украины, который призван был хотя бы в некоторой степени ввести аграрную политику в законные рамки и пойти навстречу требованиям широких крестьянских слоев, несколько ограничив продразверстку. Кодекс был принят Укрревкомом 5 февраля 1920 г.[300]

11 февраля 1920 г. Христиан Георгиевич возвратился в занятый советскими войсками Харьков и вновь возглавил Совнарком Украины. На первом заседании СНК Раковский поставил вопрос о созыве очередного Всеукраинского съезда Советов и предложил обратиться к трудящимся Украины с правительственным воззванием о восстановлении советской власти.[301]

В марте 1920 г. в Харькове проходила IV конференция КП(б)У. В первый день ее работы Раковский выступил с политическим отчетом ЦК, на следующий день – с докладом по земельному вопросу и работе на селе, признав ошибки, которые допустили ЦК и правительство в земельном вопросе.

На конференции был также рассмотрен вопрос об отношении к другим партиям. Было объявлено, что КП(б)У открывает доступ в свои ряды для тех членов «мелкобуржуазных» партий, которые перешли на коммунистическую платформу. Делегаты высказались за прием в КП(б)У «лучших представителей» партии боротьбистов, на чем настаивал Раковский.[302]

Действительно, Раковский и его сторонники в предыдущие месяцы проводили кропотливую работу по установлению сотрудничества с партией украинских левых эсеров (по названию их печатного органа членов этой партии обычно называли боротьбистами). Еще в мае 1919 г. по решению ВУЦИКа в состав Совнаркома Украины были введены боротьбисты: М. Лебединец – нарком юстиции, М. Литвиненко – нарком финансов, Г. Михайличенко – нарком образования.[303] Однако занятие боротьбистами руководящих постов в правительстве натолкнулось на серьезное сопротивление части руководящих большевиков. Вопрос о слиянии партии боротьбистов с КП(б)У рассматривался на совещании в Исполкоме Коминтерна 6 ноября 1919 г., на которое отправился Раковский. Он отмечал сложности объединения, связанные с тем, что большевики и боротьбисты опирались на различные социальные и общественные силы, что существовали серьезные разногласия с ними по вопросу об объединении военных сил Украины и России. Под его влиянием на совещании было объявлено, что не может быть речи о механическом объединении обеих партий, но отдельные представители партии боротьбистов вполне могут войти в КП(б)У.[304]

Под явным давлением со стороны большевиков партия боротьбистов объявила о самороспуске. Многие ее деятели вступили в КП(б)У. Некоторые из них позже занимали высокие партийные и государственные посты, но все они до единого пали жертвами кровавой сталинщины в середине 30-х годов.

Между тем ликвидация партии боротьбистов означала, что и в Украине, вслед за Россией, было покончено с многопартийностью. Политическая монополия КП(б)У как составной части РКП(б) стала реальностью. На IX съезде партии в марте 1920 г. Ленин высоко оценил усилия Х. Г. Раковского, направленные на ликвидацию партии боротьбистов. Он говорил: «Мы эту партию перерегистрировали, и вместо восстания боротьбистов, которое было неизбежно, мы получили, благодаря правильной линии ЦК, великолепно проведенной т. Раковским, то, что все лучшее, что было в среде боротьбистов, вошло в нашу партию под нашим контролем, с нашего признания, а остальное исчезло с политической сцены. Эта победа стоит пары хороших сражений».[305]

Имея в виду, что в условиях Гражданской войны все силы концентрировались прежде всего на военных делах, Раковский особенно тесно контактировал с наркомвоенмором Троцким, что облегчалось их прежними связями и дружескими взаимоотношениями. О своих встречах и других контактах с Раковским, о позиции последнего по тем или иным политическим, военным и другим вопросам Троцкий информировал Ленина.

В военно-политических совещаниях, проводимых Троцким, когда он находился в Украине, часто участвовал глава украинского правительства. 6 августа 1919 г. такое совещание состоялось, например, в Киеве. На нем были приняты решения о разграничительных линиях между действовавшими армейскими соединениями, о мерах против самовольного отхода войск и т. д.[306]

Не во всем, однако, Троцкий поддерживал Раковского. Будучи весьма жестким и непреклонным во всех организационных делах, он был недоволен, когда его друг, а теперь в определенном смысле и подчиненный, не проявлял аналогичных качеств. 22 мая 1919 г. Троцкий передал по «прямому проводу» для Ленина из Харькова, что «никакой другой организации, кроме военной, на Украине не существует, что при мягкости характера Раковского создает почву для произвола».[307]

Произвол в Украине, как и в других частях бывшей Российской империи, находившейся под контролем большевиков и ставшей формально независимым государством, действительно существовал, но причины его состояли не в «мягкости характера» того или иного деятеля, в частности того же Раковского, а в бесчинствах самих военных и гражданских властей, дополнявшихся самочинными действиями местных бюрократов, особенно из числа чекистов, и просто насильников и мародеров. Сам же этот фактический донос был вызван, скорее всего, какой-то частной стычкой Троцкого с Раковским во время их встречи в Харькове.

В целом Раковский нес полную ответственность за все ужасы Гражданской войны на территории Украины, за подавление многочисленных крестьянских вооруженных выступлений, целью которых было уклонение от внесения продовольственной разверстки, обрекавшей крестьян на гибель от голода, за все кровавые преступления большевистских властей.

Х. Г. Раковский был в числе ответственных государственно-партийных деятелей, которые в этот период решительно выступали против каких-либо послаблений в проведении жесткого диктаторского курса. В своей речи в клубе «Рабочий» в Харькове 6 февраля 1921 г. он признавал, что в Украине нет такой губернии, которая не была бы местом «бандитских выступлений», называя таковыми действия тех, кто пытался отстоять хотя бы свои жизненные интересы, избежать ограбления в форме продразверстки. Раковский пытался убедить в политическом характере «бандитизма», в его связи с кулачеством.[308]

Мирная передышка, возникшая в конце 1919 – начале 1920 г., скоро закончилась. В апреле 1920 г. начались военные действия советских республик против Польши. На польский фронт были переброшены лучшие части Красной армии. В июне военные действия предпринял барон Врангель, укрепившийся в Крыму, ему удалось потеснить советские войска и захватить восточную часть Таврии.

В своих многочисленных выступлениях периода войны против Польши Раковский вплетал в свои «классово-пролетарские» выступления дозированный, но все более усиливавшийся национальный элемент, стремясь представить дело так, что это отнюдь не только классовая война, но и борьба за национальное выживание украинского народа. Выступая в Харькове 9 мая 1920 г. на рабочем митинге, он фиксировал внимание на защите национальной независимости Украины, приводил примеры насилий поляков над украинцами на Волыни и в Подолии, провозглашал, что польский враг – враг презренный, ибо именно русская революция обеспечила независимость Польши. В то же время, впрочем, выражалась надежда, что победа над шляхтой будет означать победу польских рабочих и крестьян.[309]

Контрнаступление поляков в районе Варшавы из-за ошибок советского командования во главе с М. Н. Тухачевским и разобщения фронтов, действовавших в районах Варшавы и Львова, опасность со стороны Врангеля и Махно побудили Раковского вновь совершить инспекционную поездку по Украине в сентябре 1920 г.[310]

Вместо себя в Харькове он оставил человека, с которым находился в весьма неоднозначных отношениях. Им был писатель В. К. Винниченко, который, возвратившись в это время в Украину, перешел в компартию, стал заместителем председателя Совнаркома и наркомом иностранных дел (Раковский с явной неохотой ненадолго уступил ему этот пост). Отчасти по этой причине, отчасти в результате прошлых разногласий, отчасти в результате того, что Винниченко претендовал на еще более высокие посты (Раковский не раз упрекал его, что он прежде всего стремится к власти, что было явно несправедливо), отношения между Раковским и Винниченко оставались натянутыми, к Винниченко относились с подозрением, и после краткого пребывания на советской государственной службе он покинул Украину и вновь эмигрировал.[311]

12 октября 1920 г. Польша запросила перемирия с Россией и Украиной, отказавшись от притязаний на Правобережную Украину. Были подписаны предварительный, а затем и постоянный мирные договоры. Они дали возможность советским республикам сосредоточить усилия на борьбе с Врангелем. Раковский был назначен членом Реввоенсовета Южного фронта, которым командовал М. В. Фрунзе. Между ними сложились товарищеские отношения, которые укреплялись в следующие годы, о чем писал сам Раковский.[312] 16 ноября 1920 г. Фрунзе телеграфировал Ленину о взятии Керчи и освобождении Крыма. Раковский от имени правительства Украины обратился к красноармейцам с поздравительной телеграммой по поводу этого события.[313]

Правительство Украины и Раковский как его глава, однако, не считали, что Гражданская война завершена, до тех пор, пока существовали крестьянские вооруженные формирования, которых продолжали именовать бандами. По его исчислениям, в Украине в это время около 27 тыс. человек находилось в «бандитских группах».[314] При этом нередко в «бандформирования» зачисляли не только вооруженных крестьян, но и тех, кто выходил за рамки воинской дисциплины, отказывался подчиняться командованию Красной армии. Но все же «бандиты»-крестьяне составляли основную массу антисоветского повстанческого движения, защищая свое имущество, а подчас и жизнь.

И все же где-то в тайниках души у Раковского сохранялись остатки тех социал-демократических умеренных идей, тех западноевропейских «пережитков», которые, казалось бы, погасли в мясорубке Гражданской войны, кровавого террора и однопартийного властного произвола. Завершение Гражданской войны позволило Раковскому поставить вопрос о постепенном расширении полномочий республиканских властей, создании украинского железнодорожного округа под руководством республиканского правительства, о мерах по возрождению Донецкого каменноугольного бассейна.[315]

Окончание Гражданской войны показало, что политика продразверстки, необходимость которой была весьма сомнительна с самого начала, полностью исчерпала себя и следовало переходить на новые рельсы хозяйствования. Тот факт, что крестьяне Украины засевали всего 55 % посевных площадей, говорил об отсутствии стимулов, а отнюдь не о саботаже со стороны кулаков. Если в годы Гражданской войны Раковский считал раскулачивание «необходимым революционным средством», то позже он сам признал этот путь «примитивным средством борьбы».[316]

Раковский вынужден был убедиться, к каким катастрофическим результатам привела политика военного коммунизма не только в сельском хозяйстве, но и в промышленности, во всех сферах жизнедеятельности, в результате своей поездки по Донбассу в 1921 г. В брошюре, которую он подготовил в качестве резюме докладов на заседаниях местных исполкомов, рисовалась страшная картина. Посевная кампания была провалена. Животноводство потеряло 70 % скота. Не работали шахты. Не работали школы.[317]

Новая экономическая политика, которая начала проводиться с 1921 г., нашла различное понимание у деятелей партии и государства. Раковский воспринял нэп как серьезную и длительную политику и активно занялся ее реализацией. Он принял участие в X съезде РКП(б) в марте 1921 г., председательствовал на одном из заседаний, был избран в состав ЦК. Именно этот съезд и принял решение о замене разверстки натуральным налогом, которая явилась первым шагом на пути к нэпу.

Как председатель Совнаркома, Раковский способствовал развитию различных форм кооперации на селе, но сам был склонен к созданию коллективных производственных хозяйств. Хотя Раковский говорил на Всеукраинском съезде сельскохозяйственной кооперации в октябре 1922 г. о необходимости поддержки деятельности не только производственных, но и других кооперативов, к последним он относился настороженно, считая, что находятся они в руках кулаков. По его инициативе были созданы Всеукраинский кооперативный союз, а также аналогичные союзы при местных исполкомах под строжайшим контролем со стороны партийных органов.

Пытаясь не допустить усиления влияния кулачества, а точнее говоря, независимого крестьянства на селе, Раковский ратовал за создание комитетов незаможных селян (комнезамов), сходных с комитетами бедноты, которые существовали в РСФСР с 1918 г., но после перехода к нэпу были ликвидированы. К ноябрю 1920 г. было создано около 10 тыс. комнезамов.[318] Однако в связи с введением нэпа встал вопрос и об их судьбе в новых условиях. Раковский предложил провести закон о них, в соответствии с которым они провозглашались бы «организациями государственного значения». Тем не менее положение комнезамов оставалось довольно неопределенным. В связи с этим в 1923 г. Раковский выступил с докладом, посвященным некоему государственному структурированию «незаможного» крестьянства, который затем был опубликован.[319] Автор отмечал факт некоторого экономического оживления на селе. В то же время он подчеркивал отсутствие какой-либо угрозы со стороны прежних форм «купли и продажи» и не единожды подтверждал, что особое внимание его правительство уделяет и будет уделять беднейшим слоям крестьянского населения.

Так же как и в вопросе о сельском хозяйстве, в вопросе об электрификации Х. Г. Раковский демонстрировал явную увлеченность. Вместе с Лениным он был одним из учредителей плана ГОЭЛРО. Приехав в Харьков после очередного визита в Москву, он с воодушевлением рассказывал корреспондентам, что в скором будущем Украина покроется сетью электростанций и железных дорог.

Но эти планы грандиозного светлого будущего приходилось откладывать на неопределенный срок. Царила разруха. Катастрофически не хватало топлива. Раковский понимал, что судьба страны во многом зависит от состояния Донбасса. Для преодоления топливного кризиса был объявлен месячник помощи Донбассу, куда со всех концов страны начали стекаться железнодорожные составы с оборудованием, продовольствием, одеждой.

В начале 20-х годов центральную часть России охватил голод. Неурожай затронул и ряд районов восточной части Украины, но в Правобережье урожай был стабильным. Ленин требовал от руководства Украины, чтобы республика оказывала помощь Поволжью «в целях хотя бы некоторого смягчения продовольственного положения в центре».[320]

В ответ на поставку хлеба из Украины Раковский просил присылать мануфактуру: только в этом случае крестьяне пойдут на обмен. Но обязательства о поставке мануфактуры, данные московскими властями, систематически не выполнялись, и Раковский неоднократно жаловался на это Ленину.[321] Глава центрального правительства на словах соглашался, что промедление с поставками в Украину – дело «позорное и преступное», требовал установить строжайший надзор над продвижением по железной дороге отправленной мануфактуры.[322] Но эти требования оставались пустыми словами. Эквивалентного обмена добиться так и не удалось.

Окончание Гражданской войны и переход к нэпу предопределили попытки украинского правительства, его главы и одновременно руководителя внешнеполитического ведомства занять несколько более автономную позицию в области международных связей по сравнению с позицией Москвы.

Речь не шла о самостоятельных шагах или тем более об особом внешнеполитическом курсе. Но попытка установления собственных международных связей все же прослеживается. Об этом свидетельствует, в частности, примечательный документ – протокол заседания Политбюро ЦК КП(б)У от 4 августа 1921 г., на котором был рассмотрен вопрос об украинских заграничных миссиях. Решением Политбюро Раковскому было поручено (безусловно, по его инициативе) определить в Москве положение представителей УССР в зарубежных российских миссиях, причем Раковский брал на себя улаживание наиболее щепетильных дел.[323] Наличие «щепетильных дел» явно свидетельствовало, что во взаимоотношениях между Харьковом и Москвой, в частности связанных с международными делами, были шероховатости.

В архиве имеется и записка неизвестного автора, адресованная Раковскому, под заголовком «Факты, которые могут быть использованы как пример неконституционного отношения Наркоминдела РСФСР к Наркоминделу УССР (лишь за последнее время)», содержавшая ссылки на некорректные документы замнаркома М. М. Литвинова и других лиц.[324] Можно полагать, что эта записка была подготовлена по поручению самого Раковского.

Раковский весьма критически оценивал взгляды и деятельность Максима Максимовича Литвинова, о чем мы еще будем иметь возможность сказать. В отношении же наркома Георгия Васильевича Чичерина преобладало сдержанное уважение, не лишенное иронической окраски. Почти через десять лет, находясь в ссылке, Раковский скажет американскому журналисту Луису Фишеру: «Всякий раз, когда Георгий Васильевич достает из своего кармана носовой платок, он должен информировать об этом Политбюро».[325]

Х. Г. Раковский был вынужден многократно вмешиваться, протестуя против действий официальных лиц РСФСР, когда их великодержавные амбиции становились слишком уж заметными. Таким был, например, случай с торгпредом Украины в Польше. Он сообщал председателю Совнаркома в феврале 1922 г., что, несмотря на договоренность с Россией о превалировании украинских интересов в этой стране, несмотря на очевидную необходимость взаимного осведомления, торгпред РСФСР, по существу дела, игнорирует представительство Украины.[326]

Стремление к определенной «суверенизации» прослеживается в попытках закрепить взаимоотношения Украины с рядом государств правовыми актами. В конце июня 1920 г. Раковский телеграфировал Чичерину, чтобы тот передал правительствам Латвии и Финляндии, что права и привилегии граждан этих стран на территории России не будут распространяться на Украину до тех пор, пока она не получит официального признания со стороны этих стран. Такого рода представления были сделаны также в отношении Эстонии и Грузии.[327]

Раковский прилагал немало усилий к установлению и развитию торговых и иных связей с зарубежными странами. Уже в марте 1920 г. он телеграфировал наркому внешней торговли РСФСР Л. Б. Красину, что в Одессе от нескольких консульских агентов зарубежных стран получены предложения о товарообмене: предлагают нефть, керосин, медикаменты и другие товары. Рекомендовалось прислать представителей с точными инструкциями.[328]

По просьбе Раковского нарком иностранных дел РСФСР Чичерин держал его в курсе переговоров советского правительства России с американским представителем Уильямом Буллитом, который прибыл в Москву в конце февраля 1919 г. для прощупывания почвы по поводу восстановления отношений со странами Антанты и США. Раковский давал свои рекомендации. В его личном архиве сохранилась уникальная переписка с Чичериным, с которой он познакомил значительно позже, уже находясь в ссылке, американского журналиста и историка Луиса Фишера.[329]

Имея в виду тягчайшую нехватку в Украине экономистов-международников, Раковский обсуждал с заинтересованными ведомствами вопрос о подготовке работников внешней торговли в Харьковском институте народного хозяйства.[330]

В тех пределах, в которых Х. Г. Раковский, как руководитель внешнеполитического ведомства, был в состоянии проявлять хотя бы малую степень автономии, он обращал внимание на развитие отношений Украины с соседними и близлежащими странами.

Благоприятное развитие российско-турецких отношений позволило Раковскому поставить вопрос о самостоятельном оформлении взаимосвязей с Турецкой республикой. По инициативе Раковского в конце 1921 г. в Анкару была направлена украинская миссия во главе с М. В. Фрунзе, занимавшим тогда пост командующего войсками Украины и Крыма (с февраля 1922 г. он станет заместителем главы правительства).[331]

Поездка тщательно готовилась. С Наркоматом иностранных дел России обсуждался вопрос, следует ли ее широко оглашать в прессе, не предпочтительнее ли вести переговоры полусекретно. В конце концов решено было превратить переговоры по возможности в своего рода «дружественную демонстрацию». Поездку предполагалось использовать и для закрепления связей России с Турцией, для противодействия французскому влиянию в этой стране, по поводу чего шла переписка между Раковским и Чичериным.[332]

Делегация находилась в Турции два с лишним месяца. 21 января 1922 г. Фрунзе вместе с представителем турецкого правительства Юсуфом Кемаль-беем подписал договор о дружбе и братстве между УССР и Турцией.[333] Раковский высоко оценил этот договор, как наиболее значительный дипломатический документ, самостоятельно подписанный представителем его правительства. В телеграмме турецкому министру иностранных дел от 25 января 1922 г. он писал: «Украинское правительство будет считать своей первой задачей развивать и укреплять в дальнейшем во всех отношениях дружеские связи с Турцией. Я позволю себе также выразить глубокую благодарность турецкому правительству за тот искренний и горячий прием, который украинская чрезвычайная миссия во главе с Фрунзе нашла как в кругах турецкого правительства, так и в широких кругах турецкого народа».[334]

Через несколько месяцев Раковский специальным письмом попросил украинского торгпреда в Константинополе выполнять и политические функции по вопросам репатриации, информации и т. д.[335] Когда же в мае 1922 г. в Харьков прибыла турецкая делегация, Х. Г. Раковский попытался проявить максимум гостеприимства. Он написал специальное письмо в Наркомвнешторг, предложив «срочно распорядиться о выдаче» со складов «необходимого количества лучших вин» в связи с «устройством обедов».[336]

Весьма напряженными были взаимоотношения Украины с Румынией, прежде всего в связи с вопросом о Бессарабии. Накладывался и личный момент – румынское прошлое главы украинского правительства. Правда, в сентябре 1922 г. предполагались переговоры в Харькове. Раковский писал тогда, что «больше всего в заключении мира с Румынией заинтересована Украина, с которой соприкасается территория Румынии». Но переговоры так и не были начаты из-за формальной неуступчивости обеих сторон.[337]

В начале 1921 г. наметилась возможность прямых переговоров России с Румынией. Украинский нарком иностранных дел 4 февраля специальной телеграммой обратил внимание Г. В. Чичерина на противоречивость румынской позиции: «Румыния, с одной стороны, старается ограничить круг вопросов, по поводу которых должны вестись переговоры, а с другой стороны, очень настоятельно добивается до каких бы то ни было разговоров признания, чтобы между нами не было состояния войны».[338]

Представителем Украины на переговорах с Румынией Раковский назначил Юрия Михайловича Коцюбинского – известного большевика и дипломата, сына одного из крупнейших украинских прозаиков конца XIX – начала XX в., что свидетельствовало о серьезности подхода к этому делу, а вслед за этим сообщил свое мнение по поводу тех румынских деятелей, которые, как предполагалось, будут вести переговоры.[339]

Существенной нормализации отношений с Румынией, однако, не произошло. Временами возникали пограничные инциденты. Уже в конце марта 1921 г. Раковский сообщил Чичерину, что румынские военные катера свободно курсируют в Днестровском лимане, но румыны обстреливают украинские суда, когда они там появляются. Он сообщил о своем распоряжении открывать ответный огонь и предложил послать совместную ноту протеста.

В 1922 г. Раковский написал брошюру о Румынии, проникнутую неприязнью к правящим слоям этой страны, содержавшую, в частности, воспоминания о том, как он был выслан из Румынии в начале века и как социалистические силы вели борьбу против его изгнания. Значительная часть брошюры была посвящена бессарабскому вопросу, который, как уверял автор, должен быть решен путем самоопределения этой территории, но он не может быть поводом для пролития братской крови.[340]

Х. Г. Раковский внимательно следил за развитием событий в Болгарии, тем более что у него на родине в 1919 г. образовалось правительство массовой крестьянской партии Болгарского земледельческого народного союза (БЗНС). Возглавляемое видным крестьянским популистом Александром Стамболийским, это правительство наметило обширный план реформ, проводившихся при жесткой оппозиции болгарских коммунистов. Из комплекса документов видно, однако, что Раковский относился с явной симпатией к своему именитому соотечественнику и его делу, что обусловило значительно более активные попытки украинского правительства установить нормальные отношения с Болгарией, нежели действия Москвы, нерешительные и вялые. При этом основное внимание было сосредоточено не только на установлении нормальных межгосударственных отношений, но и на репатриации солдат и офицеров антибольшевистских армий, значительная часть которых после окончания Гражданской войны оказалась на болгарской территории.

В качестве главы правительства и наркома иностранных дел Х. Г. Раковский получал самые разнообразные доклады и сообщения о положении и событиях в Болгарии. Он содействовал командированию в Болгарию должностных лиц для организации закупок продовольствия, медицинской помощи голодающим в Украине в 1921 г.[341]

Очень интересны связанные с болгарами документы, смысл которых выходит за пределы только отношения к Болгарии и свидетельствует также о стремлении украинского лидера соблюдать хотя бы подобие суверенитета. В отправленных по поручению Раковского телеграмме и записке Ю. М. Коцюбинскому, ставшему председателем украинской дипломатической миссии в Москве (июль 1921 г.), содержалась просьба выяснить, освобожден ли болгарский подданный Ризов, арестованный, по сведениям Раковского, по недоразумению, и содействовать освобождению другого болгарина – Н. Пиперкова, арестованного на квартире Ризова.[342] Что и говорить, документы очень показательные.

Уже в те годы органы компартии осуществляли, по существу, все государственное руководство, впрочем, с тем уточнением, что в некоторых случаях слияние функций при наличии авторитетного государственного руководителя происходило с креном в пользу госорганов. Иначе говоря, партийно-правительственный симбиоз мог иметь доминанту не только в лице «руководящей силы», но и в виде формально властного органа. Именно так было в Украине при Раковском. Вторгаясь в дела КП(б)У, сам этим грубо нарушая нормы международного общежития, Раковский посылал в соседние страны, особенно в Болгарию, партийных эмиссаров, которые в свою очередь пытались диктовать линию поведения болгарским коммунистам. В архивах имеются сотни документов, свидетельствующих о прямом участии украинского правительства и его главы в секретных подрывных операциях на Балканах.

Этот курс встретил недовольство и противодействие со стороны ЦК болгарской компартии. Секретарь ЦК этой партии Васил Коларов обратился еще в 1919 г. к Раковскому с жестким письмом, в котором требовал, чтобы тот прекратил посылку в Болгарию эмиссаров с мандатами Коминтерна, которые только вредили, по мнению Коларова, деятельности БКП.[343] Еще более внушительный демарш последовал в декабре 1920 г.: из Вены передали, что «Центральный Комитет Болгарской коммунистической партии просит сообщить тов. Раковскому, чтобы он не посылал в Болгарию никаких товарищей с мандатами от III Интернационала без извещения об этом Исполкома III Интернационала и Центрального Комитета Болгарской коммунистической партии».[344]

Пристальное внимание к Болгарии Раковский проявлял и в следующие годы, о чем свидетельствуют многочисленные аналитические доклады о положении на Балканах, сохранившиеся в архивных фондах Совнаркома и Наркоминдела Украины.

Прилагались усилия для установления нормальных межгосударственных отношений Украины с прибалтийскими государствами. Сохранилась телеграмма Раковского, адресованная заместителю наркома иностранных дел России Л. М. Карахану от 15 декабря 1920 г., но предназначенная для передачи украинским деятелям Э. И. Квирингу и А. Я. Шумскому, находившимся в Риге: «Ожидаю результаты ваших поступков (имелось в виду: действий; здесь у Раковского болгаризм; в рукописях его статей и письмах болгаризмы встречаются довольно часто. – Авт.) перед правительством Латвии, а также перед представителями других балтийских государств, находящихся в Риге, относительно установления нормальных политических и экономических отношений между УССР и вышеупомянутыми республиками… По поручению съезда советов я буду в Москве и рассчитываю получить там более полные сведения от товарища Шумского».[345]

Х. Г. Раковский поддерживал также связи с российскими представителями в главных европейских странах и с общественными деятелями этих стран. Описи дипломатических пакетов, поступавших в Харьков, изобилуют указаниями на адресуемые ему послания из Берлина, Лондона, Рима, Стокгольма и других европейских столиц.

Явно «конфедералистская» позиция Раковского по вопросу о международных связях Украины была проявлением его общей, постепенно зревшей концепции необходимости признания национальных и государственных прав советских республик в качестве субъектов международных правоотношений, которая входила во все большее противоречие с позицией большинства в ЦК РКП(б). Насколько можно понять из имеющихся скудных документов, Ленин при этом занимал некую промежуточную, центристскую позицию, хотя, по существу дела, был значительно ближе к великодержавному курсу Сталина, Дзержинского, Орджоникидзе и других, нежели к «конфедералисту» Раковскому.

Неудивительно, что в 1922 г., во время подготовки к юридическому оформлению объединения советских республик, Раковский впервые стал оппонировать курсу большинства. Столкновение это было непосредственно связано с функционированием внешнеполитических ведомств. В начале января 1922 г. в Наркоминделе РСФСР возникла идея объединения других советских республик с РСФСР в качестве автономных, на началах их вхождения в РСФСР. 26 января была образована комиссия ЦК в составе И. В. Сталина, Г. В. Чичерина и Х. Г. Раковского, которая должна была провести ликвидацию наркоматов иностранных дел советских республик, кроме, естественно, РСФСР, а затем подготовить официальное вхождение республик в состав России.

Неожиданно эта идея встретила острую оппозицию Раковского. Он беседовал с Лениным, Троцким, Сталиным, возражал как против упразднения внешнеполитических ведомств республик, так и против ликвидации хотя бы формально суверенных государств. 28 января он направил членам Политбюро письмо, содержавшее развернутую программу взаимоотношений республик в свете новой экономической политики и международных отношений на основе сохранения их независимости. Следуя этой линии, Наркоминдел Украины подготовил обширный меморандум (февраль 1922 г.) к обсуждению вопроса о возможном объединении республиканских внешнеполитических ведомств, в котором показывал нецелесообразность этой необдуманной и причиняющей республикам вред акции.[346]

Комиссия ЦК осталась мертворожденной. Она так ни разу и не собралась. А 22 февраля, как бы подводя черту под этим планом, полномочные представители Украины, Белоруссии, Азербайджана, Армении, Грузии, Бухары, Хорезма и Дальневосточной республики подписали в Москве протокол о предоставлении РСФСР права защищать их интересы на конференции в Генуе.[347]

Впрочем, через несколько месяцев пресловутый вопрос об автономизации был поставлен вновь, причем на этот раз набиравшим силу и сосредоточившим уже в своих руках огромную власть Сталиным, ставшим весной 1922 г. генеральным секретарем ЦК РКП(б). Эта тема связана с другим направлением жизни и деятельности Х. Г. Раковского, и на ней мы остановимся подробно ниже.

Пожалуй, трудно найти сферу государственной деятельности, в которой не принимал бы активного участия Х. Г. Раковский как председатель Совнаркома Украины. Одно только перечисление должностей заняло бы полстраницы. Безусловный вклад внес Раковский в попытки решения социальных проблем – ликвидации безработицы, беспризорности детей, борьбы против алкоголизма. По мере своих сил он стремился способствовать здравоохранению,[348] культуре, музейной сфере,[349] обновлению коммунального хозяйства. Он был инициатором принятия в мае 1922 г. декрета Совнаркома республики «Об охране зеленых насаждений в городах и других населенных пунктах Украины», которым в правовом порядке ставились проблемы защиты зелени от преднамеренных повреждений и вводились разные меры наказания за варварское отношение к живой природе.

Раковский, естественно, шел навстречу просьбам своих друзей, особенно в высшем эшелоне советской номенклатуры. Несколько раз с личными просьбами к нему обращался Л. Д. Троцкий. Дважды он ходатайствовал по поводу судьбы своих родственников Шпенцеров, живших в Одессе, где глава семьи занимался издательским бизнесом (в детстве Лев Давидович, обучаясь в Одесском реальном училище, несколько лет жил в этой семье). В 1919 г. глава семьи М. Шпенцер был арестован местными чекистами. Троцкий просил Раковского в июле того же года вмешаться в это дело, уверяя, что арестовали, конечно, предпринимателя, но «культурного и вполне достойного человека».[350] Шпенцер, разумеется, был освобожден. Через два года Троцкий обращался к Раковскому с новой просьбой – оказать Шпенцерам материальную помощь, вновь гарантируя их честность и искренность.[351] Так немало проблем решалось на уровне личных знакомств и прошлых связей, чего не был лишен, да и не мог быть лишен Христиан Георгиевич, остававшийся, несмотря на внешнюю свою коммунистическую принципиальность, прежде всего живым человеком.

1919–1923 годы дали Христиану Георгиевичу Раковскому важный политический опыт руководства крупным государством в экстремальных внешних и внутренних условиях. Перипетии событий не могла предусмотреть никакая теория. Действуя во многом эмпирически, Раковский не раз допускал не просто серьезные ошибки, а увлекался, по существу дела, преступными диктаторско-административными методами и, главное, всецело оставался во власти мессианских утопических установок большевиков. На нем в полной мере лежала ответственность за кровавые репрессии «красного террора» и заложничества. Но, стремясь быть искренним перед самим собой и своими коллегами, Раковский не упорствовал в конкретных ошибках, а под напором реальностей подчас даже отходил от крайних догматов. Отстаивая в принципе «красный террор» в своих устных и печатных выступлениях и даже в переписке, он немало сделал для ограничения его применения на практике. Украинский опыт 1919–1923 гг. был исключительно важен для формирования в будущем оппозиционных концепций Х. Г. Раковского и его мужественной борьбы против сталинщины.

В Харькове Раковский смог не только деятельно руководить государственными делами, но и свить семейное – полуболгарское-полурумынское гнездо. Немалую роль в этом сыграли его жена Александрина и приемная дочь Елена. Христиану удалось организовать приезд в украинскую столицу своей сестры Анны с сыном Валерьяном, который родился в 1902 г. в тюрьме, когда его мать отбывала наказание за участие в революционной деятельности. Валерьян записался в Красную армию, а его мать занялась агитационно-пропагандистской работой среди болгарского населения Украины, а затем включилась и в украинскую издательскую деятельность, став основательницей литературно-художественного издательства.

6. Генуя и Лозанна

К 1922 г. Х. Г. Раковский рассматривался в советской государственной и партийной элите как один из наиболее видных дипломатов. Высокому мнению о Раковском как о дипломате способствовали его первые дипломатические акции – переговоры с Румынией и Украиной, деятельность в качестве наркома иностранных дел УССР.

Х. Г. Раковский относился к той части советских деятелей, которая считала необходимой нормализацию отношений России и других советских республик со странами Европы и Соединенными Штатами. Отлично понимая, что включение России в европейские структуры невозможно без удовлетворения некоторых принципиальных требований западных государств, он, как и некоторые другие политики (Г. В. Чичерин, Л. Б. Красин), считал возможным достижение компромиссов, хотя и отстаивал незыблемость советских социально-экономических и политических основ.

Весьма показательны в этом смысле документы, связанные с обсуждением в руководящих партийных и государственных кругах вопросов тактики советской делегации на международной экономической конференции, которая созывалась в апреле 1922 г. в итальянском городе Генуе и участие в которой стало первым выходом Советской России на общеевропейскую арену. В связи с предполагаемым совещанием по вопросу об участии в Генуэзской конференции Раковский подготовил обширный меморандум, который направил Ленину, Троцкому, Чичерину и другим руководящим лицам. К сожалению, документ не датирован, и можно лишь предположить, что написан он был в марте 1922 г. Подтверждением этого может служить данное еще 22 января задание Ленина – каждому члену делегации к 23 марта разработать подробный план переговоров.[352]

В документе высказывалось мнение, что «органические основы» советского строя (национализация земли, государственная промышленность, монополия внешней торговли, государственная суверенность и существующий политический строй) не подлежат обсуждению. Раковский признавал, что из этого исходят фактически и сами организаторы конференции. Чувствуя, впрочем, известную догматизацию такой линии, автор документа ссылался на «соображения международного партийного характера». В то же время он трезво предрекал, что в Генуе не удастся добиться ни полного признания, ни займов и кредитов, что это будет лишь промежуточный этап, который создаст условия и для признания Советской России рядом государств, и для сделок с крупным капиталом в непосредственных переговорах с его группами. Он считал необходимым использовать различия в отношении к России со стороны отдельных государств, углубить их, полагая, что обстановка в этом смысле складывается благоприятно. Тщательно избегать того, что может сплотить общий фронт против нас, иначе лучше совсем не ехать на конференцию, уверял Раковский.[353]

Соображения Х. Г. Раковского в значительной мере были учтены при подготовке советской делегации к поездке в Геную.

Еще до того, как Х. Г. Раковский написал этот документ, в январе 1922 г. начала работу советская партийно-государственная комиссия по подготовке к Генуэзской конференции, в которой обсуждались все возможные варианты предстоявших переговоров, повороты в дискуссиях, предложения и контрпредложения, которые могли возникнуть. На ее первом заседании Раковский не присутствовал. 26 января он принял участие в комиссии, но на следующих заседаниях вновь не был, так как каждый раз (заседания проходили ежедневно или через день[354]) приезжать в Москву из Харькова он не имел возможности.

Отсутствие Раковского на февральских заседаниях подготовительной комиссии было связано не только с работой в Харькове, но и с его поездкой в Германию и Чехословакию для неофициальных бесед с государственными деятелями этих стран. Поездка не была секретной, как полагают некоторые авторы, но была представлена как не носившая общеполитического характера. Накануне отъезда из Харькова Раковский в интервью корреспонденту украинской газеты заявил, что едет по торговым делам, чтобы, в частности, ускорить закупку посевного материала.[355] Но предполагавшийся краткий визит в Берлин затянулся, и Раковский то ли спонтанно, то ли в соответствии с заранее намеченным планом провел ряд важных встреч и бесед.

Достоверных данных о миссии Раковского в распоряжении исследователей нет – они все еще таятся в сугубо секретных архивных фондах (если вообще сохранились), хотя для этого нет никаких оснований. О миссии впервые написал французский биограф Раковского Франсис Конт, собравший лишь косвенные свидетельства. Не располагая другими источниками, мы кратко изложим версию Конта, на наш взгляд заслуживающую доверия.

В задачу Раковского входило установить контакт с ответственными государственными деятелями Германии и западными дипломатами, находящимися в Берлине, выяснить возможности нормализации германо-советских отношений, наметить пути использования противоречий между капиталистическими государствами в интересах советской внешней политики. Уже 2 февраля Раковский отправил в Москву обширную памятную записку, где сообщал об обстановке в Европе и намечал план экономического сотрудничества с Германией, но в совокупности с заключением и Россией, и Германией соответствующих договоров с Францией.[356]

В Берлине Раковский стал искать контактов с влиятельными французскими деятелями. Ему удалось встретиться с журналистом Жюлем Сайервейном, сотрудником газеты «Матен», который выполнял неофициальные поручения премьер-министра Франции Раймона Пуанкаре. Казалось, что начавшиеся переговоры могут дать позитивный результат. 22 февраля в «Матен» появилось интервью Раковского, который довольно правдиво рассказал о положении Советской России, подчеркнув тенденцию к нормализации хозяйственной жизни – оживление местной экономической деятельности, борьбу против бандитизма и т. п. В то же время акцентировалось внимание на том, что Россия не допустит, чтобы ее третировали, как колонию. Контакты на более высоком уровне установить не удалось.

Поездка в Берлин показала, что в стремлении использовать противоречия между ведущими капиталистическими государствами Советской России необходимо ориентироваться прежде всего на развитие взаимоотношений с Германией.

Что же касается поездки в Чехословакию, то о ней вообще достоверных данных нет.

Возвратившись из-за границы, Х. Г. Раковский в конце февраля – начале марта 1922 г. вновь принял участие в нескольких заседаниях комиссии по подготовке Генуэзской конференции. «Мы должны явиться на конференцию, уже опубликовав предварительный план», – говорил он. Он полемизировал с Л. Б. Красиным, полагавшим, что заем надо брать только на восстановление сельского хозяйства. Нет, считал Раковский, займы нужны также на восстановление транспорта и промышленности. При этом государство должно было дать гарантию, что зарубежные средства не пойдут на Красную армию, на интернациональную агитацию, даже на содержание государственного аппарата. Однако какие-либо формы иностранного контроля за расходованием средств отвергались. Предложения Раковского вошли в постановление комиссии.[357]

6 марта Раковский был особенно активен. На заседании комиссии он предложил «произвести работу по отысканию в истории революций (Французской и других) периодов, когда конфискации применялись правительствами к целым категориям граждан, классам, особенно иностранцам». Это предложение, ставившее целью найти прецеденты для переговоров в Генуе, было встречено с интересом, и Институту экономики было поручено провести такую работу. При рассмотрении вопроса о встречных требованиях и о пассиве России он предложил определить коэффициенты падения курса ценных бумаг промышленных предприятий России до революции и учесть их при общем подсчете возможного долга. И это предложение было учтено. Раковский выступил с сообщением «о важности правильной постановки вопроса о бюджете». По этой теме завязалась дискуссия. Раковский говорил: «Когда мы станем на конференции добиваться вопроса о государственном займе, то сейчас же встанет самым серьезным образом вопрос о тех обыкновенных обеспечениях, которые ставятся при всяких займах. Таким обеспечением у чехословаков является алкоголь. По государственной смете идет такая-то статья, она публичная, она проходит через парламент, она служит действительным обеспечением».

Как видим, оратор размышлял, что же может стать таким обеспечением в условиях советского режима с его отсутствием парламентаризма и гласности. Он весьма скептически отнесся к мнению о возможности использования концессий в качестве обеспечения займа, так как они не могут быть точно определены по своим объемам и последствиям и «вызовут невероятные требования со стороны тех, кто будет давать заем». Концессия может рассматриваться как помощь промышленности, но не в финансовом смысле. Раковский полагал, что гарантией займов с советской стороны могут служить налоги на спички, соль, табак, сахар, керосин и другие товары, а также, и это было главным, «строго определенный порядок прохождения смет», то есть упорядоченный государственный бюджет.[358]

Еще почти за полтора месяца до этого, 27 января 1922 г., чрезвычайная сессия ВЦИК РСФСР утвердила состав советской делегации, которая должна была участвовать в европейской экономической конференции в Генуе. В состав делегации вошли В. И. Ленин (руководитель), Г. В. Чичерин (заместитель руководителя), Л. Б. Красин, М. М. Литвинов, В. В. Воровский, А. А. Иоффе, Я. Э. Рудзутак, Т. В. Сапронов, А. Г. Шляпников и представители республик Х. Г. Раковский (Украина), Н. Нариманов (Азербайджан), П. Г. Мдивани (Грузия), Ф. Ходжаев (Бухара), А. А. Бекзадян (Армения), Я. Д. Янсон (Дальневосточная республика).[359] В связи с тем, что протокол конференции предусматривал участие лишь пятичленной делегации, официальный мандат на переговоры был выдан Чичерину, Иоффе, Красину, Литвинову и Раковскому.

Члены делегации были действительно способными политическими деятелями, а часть из них – Раковский относился к их числу – уже имела существенный дипломатический опыт. О том, что Х. Г. Раковский в представлениях высшего политического руководства России относился к первой пятерке дипломатов, свидетельствует любопытное предложение Ленина, внесенное 24 февраля и утвержденное 28 февраля 1922 г.: «На случай болезни или отъезда т. Чичерина (как видно, Ленин с самого начала не собирался ехать в Геную! – Авт.) его права передаются по очереди одной из двух троек: а) Литвинов, Красин, Раковский. б) Литвинов, Иоффе, Воровский».[360]

Х. Г. Раковский возвратился к исполнению своих государственных функций в Украине лишь на две с половиной недели. 9 марта он выступил на заседании Политбюро ЦК КП(б)У с информацией о своей дипломатической деятельности. По решению Политбюро 12 марта в харьковском театре «Миссури» состоялось собрание местной элиты, на котором был заслушан доклад Раковского о международном положении советских республик накануне конференции в Генуе. Докладчик высказал мнение, что к предстоящей конференции надо относиться с осторожностью и скептицизмом, ибо она будет исходить из нерушимости Версальской системы, из тех договоров, которые диктуют волю победителей в мировой войне. Раковский заявил: «Когда мы явимся на конференцию, мы заявим: конечно, вы не можете согласиться с общей коммунистической программой, мы не собираемся делать вас коммунистами, но мы говорим вам, как деловые люди: у вас стоят заводы и фабрики, у вас колоссальная безработица в силу перепроизводства, у нас – разруха, отсутствие материалов, сельскохозяйственных орудий, машин, у нас громадные богатства, где вы могли бы применить ваших инженеров и других специалистов».[361]

27 марта советская делегация специальным поездом через Ригу и Берлин отправилась в Геную. Вместе с Христианом Георгиевичем поехала его жена Александрина, которая рассматривала поездку в Италию не только как развлечение (без этого дело не обходилось), но и как возможность с позиции наблюдательного журналиста бросить взгляд на конференцию, а при необходимости дать советы своему мужу.

В Риге 29–30 марта состоялись встречи с представителями правительств Латвии, Эстонии и Польши и была достигнута договоренность о нормализации экономических отношений в Восточной Европе, а также о совместных действиях в Генуе для реализации этой задачи. 1 апреля делегация прибыла в Берлин, где несколько дней шли переговоры с германскими государственными деятелями, являвшиеся продолжением переговоров Раковского двумя месяцами раньше. Хотя они не завершились подписанием договора о нормализации отношений и об отказе от взаимных претензий, было договорено о продолжении контактов в Генуе.

Генуэзская конференция началась 10 апреля. Делегации разместились в курортных пригородах. Резиденцией советской делегации стал отель «Палаццо Империале», расположенный между местечками Санта-Маргарита и Рапалло, территориально относившийся к Санта-Маргарите. Не только на участников конференции, но и на жителей итальянского приморского города произвел впечатление советский дипломат Раковский, который совершенно естественно, как будто он давным-давно к этому привык, появлялся на публике в черных брюках в белую полоску, высоком цилиндре, небрежно держа в руке белые шелковые перчатки.[362]

О самой Генуэзской конференции многое известно, о ней есть немало специальных работ. Но в этих работах почти полностью игнорируется деятельность одного из членов официальной пятерки Х. Г. Раковского. Попытаемся проследить его работу в Генуе.

В связи с тем, что, как уже говорилось, в Генуе каждая страна получила право иметь лишь по пять официальных делегатов, часть советской делегации пришлось превратить в «технический персонал» – они занимали места позади официальных делегатов, которые ранжировались так: Чичерин, Раковский, Литвинов, Красин, Иоффе.[363] Так Раковский превратился во второе лицо советской делегации.

Х. Г. Раковский стремился получать как можно более подробную информацию о позиции государств, их аргументации, переговорах и других контактах вне официальных заседаний. Как и для других делегатов, необходимые материалы для него подготовлялись экспертами, в частности видными специалистами-международниками Ю. В. Ключниковым и Н. Н. Любимовым. Среди них – подробные расчеты, связанные с советскими контрпретензиями, справка о сокращении населения России в результате мировой и гражданской войн и т. д.[364] Раковский изучал газетные обзоры, советские и зарубежные документы, связанные с конференцией.[365]

В ворохе разнообразной информации он обратил особое внимание на полученное в начале мая сообщение из Софии об обысках и арестах в Болгарии русских белых офицеров, уличенных в создании недозволенных организаций и хранении оружия.[366] Эти сведения вскоре пригодились в переговорах с председателем Совета министров Болгарии А. Стамболийским.

7 апреля датирован первый протокол заседания советской генуэзской делегации, происходившего в Санта-Маргарите. Присутствовали не только члены официальной делегации, но и другие лица – Л. С. Сосновский, Е. А. Преображенский. Однако Раковского среди них не было. На заседании были распределены обязанности, хотя делалась оговорка: «Окончательное распределение будет произведено после приезда тт. Красина и Раковского».[367] Оговорка свидетельствует, что Раковский и Красин прибыли в Геную позже основной части делегации – видимо, завершив переговоры, начатые в Берлине.

На следующем заседании 9 апреля Раковский и Красин уже присутствовали. Раковский участвовал в обсуждении проекта приветственной речи и других вопросов.[368] Сохранилась датированная этим же днем записка Чичерина: «Многоуважаемый Христиан Георгиевич, Ваш план рассчитан на 3-часовую лекцию. Мы не можем этого делать из приветственной речи. Остальные Ваши замечания были приняты во внимание».[369] Сохранился и протокол заседания, на котором обсуждался проект ответного меморандума, составленный Раковским. Речь шла об ответе на меморандум западных держав от 2 мая, являвшемся новым вариантом меморандума экспертов Великобритании и Франции, подготовленного накануне конференции и выдвигавшего предварительные условия для заключения с Советской Россией соглашения о кредитах и экономических связях: признание долгов, возвращение национализированной собственности иностранцев или компенсация за нее, отмена монополии внешней торговли, неподсудность иностранцев советскому суду. Протокол дает представление о тщательной работе, проделанной Раковским.

Впрочем, дипломатам несвойственно было хвалить друг друга. Внимание сосредоточивалось на недостатках, путях совершенствования документа. Чичерин счел, что меморандум составлен «не совсем хорошо во всех его частях. Первая часть составлена блестяще, остальная гораздо хуже. Пункт о революционной пропаганде – совсем нехорошо». Чичерин предлагал переделать пункт о мелких держателях русских ценных бумаг, подчеркнув, что при достижении соглашения они получат компенсацию. «Необходимо, – написал Чичерин, – также подчеркнуть (это недостаточно изложено у Раковского) принцип равенства двух миров, о чем свидетельствует шифровка ЦК, и указать на недопустимость навязывания на нашей территориии капиталистических принципов». В свою очередь Л. Б. Красин счел, что проект Раковского преувеличивает значение иностранных кредитов для России и что недопустимо открыто указывать, что делегация отказывается от контрпретензий. М. М. Литвинов, соглашаясь с Чичериным в необходимости реагировать на то, что меморандум от 2 мая – это отступление от договоренностей с Англией и Францией, указал на необходимость четко обозначить в ответе возвращение и советской делегации к прежним позициям[370] (имелись в виду контрпретензии, которые были сняты в результате переговоров с главой британской делегации Дэвидом Ллойд Джорджем на вилле «Альбертис», продолжавшихся в течение недели, начиная с 11 апреля).

Текст Раковского лег в основу ответного советского меморандума. Нам же важно обратить внимание на то, что первоначальный текст свидетельствовал о склонности к компромиссам, о том, что Раковский в большей степени, чем другие советские дипломаты, проявлял стремление к реальному достижению соглашения.

Х. Г. Раковский сам активно участвовал в наиболее ответственных переговорах в Генуе. Он представлял советскую делегацию в финансовой комиссии. Здесь, писал Чичерин в коллегию НКИД 15 апреля, «работа началась несколько раньше (чем в экономической и транспортной комиссиях. – Авт.), и наши делегаты успели там внести меморандум, причем т. Раковский мотивировал довольно подробно отдельные моменты».[371] Раковский выступил 24 апреля с большой речью о состоянии народного хозяйства России, разрушенного в результате войны, блокады и интервенции, на совместном заседании транспортной и финансовой комиссий.[372]

Не следует переоценивать личную роль Х. Г. Раковского в подготовке договора России с Германией, подписанного в Рапалло 16 апреля, которая некоторыми авторами расценивается чуть ли не как решающая.[373] Но и его подготовительная работа в Берлине, и искусство ведения официальных и полуофициальных бесед во время самой конференции способствовали успеху.

Важной была встреча двух ярких дипломатов – Х. Г. Раковского и А. А. Иоффе – с заведующим восточным отделом министерства иностранных дел Германии Аго фон Мальцаном. Эта встреча состоялась 15 апреля в небольшом кафе по соседству с «Палаццо Империале» после того, как германская делегация получила тревожное известие, что переговоры на вилле «Альбертис» идут к подписанию соглашения России с Англией и Францией на базе Лондонского меморандума экспертов, помимо Германии. В ответ на взволнованные расспросы германского дипломата Раковский и Иоффе опровергли слухи, что соглашение с Ллойд Джорджем будто бы достигнуто, но указали на намечавшийся компромисс – взаимный отказ от требований военных долгов и советских контрпретензий. Возможно, Раковский, как и его коллега, представил дело оптимистичнее, чем было в действительности, но это относилось к оценочно-эмоциональным моментам; фактическая сторона переговоров была ими передана вполне адекватно.[374]

Встреча привела именно к тому результату, на который надеялась советская сторона. В тот же день сотрудник германской делегации О. Мюллер телеграфировал президенту Ф. Эберту: «Как показали наши контакты с русскими, сообщения относительно продвижения в этих переговорах и о их результатах подтверждают факты. Мы, как и раньше, находимся в контакте с русскими. Существует полная возможность достичь соглашения. Прилагаем усилия к тому, чтобы, используя это соглашение, помешать заключению договора между русскими и западными державами без нашего участия».[375]

Последовали хорошо известные современникам и исторической литературе события – ночной звонок Раковского Мальцану с предложением встречи между Чичериным и рейхсканцлером К. Виртом, «пижамное совещание» германской делегации, разговор с президентом Эбертом по телефону, краткие утренние переговоры 16 апреля и, наконец, подписание советско-германского договора, вошедшего в историю в качестве Рапалльского договора, хотя он был подписан в резиденции советской делегации в Санта-Маргарите.

Х. Г. Раковский встречался и беседовал со многими государственными деятелями европейских стран. Но особенно оживленными были его контакты с болгарскими делегатами, прежде всего с председателем Совета министров А. Стамболийским. Объяснялось это тем, что, будучи в меньшей мере, нежели другие советские деятели, связанным догматами большевистской парадигмы, он с интересом наблюдал за опытом однопартийной крестьянской власти в Болгарии, симпатизировал ей. В мае 1922 г. в печатном органе Болгарского земледельческого народного союза, руководимого Стамболийским, газете «Земеделско знаме» появилась публикация дневника Стамболийского «Что происходит в Генуе». Написанный якобы от имени третьего лица, он давал представление о встречах и контактах автора. Немалое место в нем было посвящено Раковскому. Вот несколько выдержек, дающих представление о встречах обоих государственных деятелей. «На веранде палаты, где происходили заседания, делегаты прогуливаются, отдыхают там, случайно встречаются гг. Раковский и Стамболийский, подают руки друг другу и начинают разговор. Они знакомы уже 20 лет. Несколько фотографов направляются к ним, не подозревая об интересах собеседников. Их разговор разгорается и ведется вокруг ноты русского правительства болгарскому по поводу пребывания в Болгарии врангелевцев. Оба болгарина завершают спор о русских делах и расстаются самым любезным образом». «Сегодня праздник. Мы поехали в Геную на прогулку. В вагоне застали большевистских делегатов. Раковский пожелал поговорить с г. Стам болийским и отправился в его купе». «Мы все едем в Геную на различные комиссии. В каждом поезде есть специальные вагоны первого класса для делегаций. Всегда застаем там большевистских делегатов, едущих из Рапалло в Геную. Здесь Литвинов, Чичерин, Раковский… Русские с большим уважением относятся к г. Стамболийскому. Он подробно расспрашивает о внутреннем положении их страны».

В одной из телеграмм Стамболийского в Софию говорилось: «Вчера были в Рапалло на ужине у господина и госпожи Раковских. Там были Чичерин и Красин. Наш разговор продолжался до 12 часов ночи. Нет нужды доказывать вам, что русские все время проявляли свое уважение и симпатии к Болгарии».

Все эти контакты способствовали тому, что у Стамболийского со своей стороны сформировалось чувство глубокого уважения к Раковскому, неоднократно выраженное в цитируемом дневнике: «Самый сильный человек в русской делегации – болгарин Раковский».[376]

Контакты Х. Г. Раковского с болгарской делегацией дали почву западным и балканским печатным органам для произвольных предположений по поводу перспектив русско-болгарских отношений и даже для прямых выдумок. Об этих слухах Раковский рассказал вскоре в Харькове. Так, в печати Румынии появилась телеграмма, якобы полученная из Лондона, будто Раковский подписал в Генуе договор с болгарским правительством, более того, что он инкогнито, вместе со Стамболийским, приезжал для этого в Софию. Правда, было дано и опровержение, но оно выглядело более чем своеобразным: «Лишь спустя два дня после того, как сообщение было напечатано в газетах, болгарское бюро печати попыталось опровергнуть это сообщение, заявляя, что действительно в Генуе доктор Раковский выразил такое желание, но что болгарский министр-президент просил его отказаться от своего намерения ввиду международного положения Болгарии». Весь этот «информационный каскад» Раковский назвал абсурдом,[377] и он действительно выглядел нелепо. Но возник-то он на реальной почве тесного общения Раковского с болгарской делегацией и ее главой. Так что дыма без огня и в этом, как и во многих других случаях, не было.

Мы уже знаем, что после переговоров на вилле «Альбертис» и получения нового меморандума западных держав об условиях предоставления займов и кредитов России Ллойд Джорджу был направлен ответный меморандум, в основу которого лег текст, написанный Раковским, где выражался крайний предел уступок, на которые была согласна пойти Россия при условии ее признания и оказания ей финансовой помощи со стороны стран Западной Европы. В результате был образован комитет экспертов, собравшийся в середине мая с участием представителя советской делегации. Им был Х. Г. Раковский.

На первом заседании комитета произошел инцидент, облетевший мировую печать. Ведший заседание британский представитель, поднеся меморандум к глазам, приготовился его читать. Но возник следующий обмен репликами, переданный «Правдой» так:

«– Виноват, господа, – перебил на самом любезном французском диалекте Раковский, – нельзя ли узнать, чем вы, собственно, намерены сейчас заняться?

– Мы намерены огласить каждый пункт этого документа и просить вас дать ответ по каждому пункту.

– Прошу извинения, нам представляется более целесообразным принять иной порядок. Сначала вы изложите нам, в каких размерах, в какой форме, на каких условиях вы решили оказать нам финансовую помощь.

– Напротив, мистер Раковский, гораздо правильнее сначала обсудить пункты о ваших долгах, о претензиях бывших собственников и т. п. О финансах мы поговорим потом.

– Очень извиняюсь, но русская делегация предпочитает указанный нами план работы.

– Господа, мы теряем время. Я оглашаю параграф 1 Лондонского меморандума (читает). Принимаете ли вы этот пункт или имеете возражения?

– Российская делегация не может дать никакого ответа, пока не получит полного представления о размерах финансовой помощи, предоставляемой ей.

– Ну хорошо, тогда перейдем ко второму параграфу. Ваше мнение, г. Раковский?

– Нам остается повторить сказанное только что по поводу параграфа 1.

– Тогда я оглашу параграф 3.

И так далее. Председатель-англичанин невозмутимо оглашал пункт за пунктом Лондонский меморандум, а российский делегат столь же невозмутимо повторял те же соображения о займах.

Некоторые эксперты вспотели, некоторых душил смех».[378]

Раковским (естественно, с одобрения советской делегации, а может быть, и не по собственной инициативе) был избран не лучший путь поведения на заседании комитета экспертов, фактически означавший срыв работы. Но в то же время к середине мая стало уже ясно, что общее соглашение в Генуе достигнуто не будет, и линия Раковского призвана была продемонстрировать этот факт.

Уже в первые дни пребывания в Генуе фигура Раковского привлекла к себе особое внимание мировой прессы. Характеризуя достаточно корректно Чичерина, Красина, Литвинова, Иоффе, британская «Дейли гералд» гораздо подробнее рассказала о Раковском, подчеркнув: «Из всех лидеров советской делегации в Генуе наибольшей известностью среди журналистов всего мира, толпящихся в этом городе, пользуется украинский президент Раковский».[379]

Учитывая качества Раковского, знание им языков, умение общаться с различными общественными кругами, владение словом, за которым он никогда не лез в карман, да и респектабельную внешность, советская делегация поручила ему выполнение нелегкой обязанности представлять ее на пресс-конференциях, которые проводились каждые несколько дней.

Поначалу журналистам для встреч с Раковским надо было совершать долгую, неудобную поездку в Санта-Маргариту по горной дороге, тянувшейся вместе с изгибами хребта вдоль берега моря. Позже пресс-конференции были перенесены в холл одного из генуэзских отелей. «Дейли гералд» в уже цитированной статье писала по этому поводу: «В ярко освещенной комнате, теснимый разноплеменной, любопытной, нетерпеливой толпой падких до новостей журналистов, он стал излагать взгляды России, отвечая на бесчисленные вопросы, которыми засыпали его французы, итальянцы, японцы, немцы, американцы, голландцы, и возражать враждебно настроенным французам, читая им весьма солидные лекции по истории Французской революции». Еще позже по согласованию с ректором Генуэзского университета Х. Г. Раковскому была предоставлена аудитория, расположенная амфитеатром, куда он перенес свои пресс-конференции. «И вот в наполненном доверху зале теснятся слушатели: на кафедре, с черной доской по левую руку, с улыбкой на губах, Раковский преподает историю – историю русской революции».[380]

Яркие впечатления от бесед Раковского с представителями прессы и от его встреч с широкой аудиторией остались у итальянского журналиста Эдмондо Пеллузо, который через два с лишним года познакомил с ними читателей «Известий».[381] «Курс апологии большевизма читался ежедневно с пяти часов пополудни, – писал Пеллузо. – Задача Раковского была не из легких: ему нужно было убеждать буржуа, имущество которых национализировала Советская Россия, в том, что Советы вправе были так поступить. Было настоящим удовольствием следить, как Раковский разрешает эту нелегкую задачу, говоря перед вражеской аудиторией». Пеллузо вспоминал, что Раковский говорил спокойно и убедительно, выглядел «артистом слова и жеста».

Журналист Луис Фишер рассказывал, что на одной из пресс-конференций Раковского спросили, что он думает о Версальском мирном договоре. Тот дважды вопросительно повторил: «Версальский договор? Версальский договор?», как будто пытался вспомнить о чем-то совершенно незначительном. А затем, продолжая ту же игру, произнес: «Я ничего не знаю об этом!» Хотя такое поведение нельзя не признать легкомысленным или же просто стремлением отделаться от вопроса, Фишер считал, что оно «привлекло симпатии со стороны немцев и теплые чувства к его стране со стороны многих людей», включая и самого американца.[382]

Своим опытом дипломатического общения в Генуе Раковский делился на разного рода заседаниях советских и партийных органов, проводившихся удивительно часто. В докладе о внутреннем и международном положении на III сессии ВУЦИКа 13 октября 1922 г. он высказывал пессимистическое мнение, что на иностранную финансовую помощь после Генуи и Гааги[383] рассчитывать нечего, и подчеркнул необходимость сокращения вооружений.[384]

Пребывание в Италии, хотя и недолгое, позволило Христиану Георгиевичу воочию познакомиться с таким новым социально-политическим явлением, каковым являлся рвавшийся к власти фашизм.

Национальная фашистская партия Бенито Муссолини как раз в это время захватывала одну провинцию Италии за другой, а 30 октября совершит «поход на Рим», фактический государственный переворот, в результате которого король Виктор-Иммануил назначит Муссолини главой правительства. В Италии начнет устанавливаться фашистская диктатура.

Анализ фашизма Раковский проводил в своих выступлениях как раз в дни фашистского переворота в Италии на двух уровнях – с точки зрения непосредственных воздействий на политическую жизнь и отдаленных последствий. Если первый уровень анализа был более или менее плодотворным, хотя и догматизированным втискиванием реалий в схему взглядов Ленина и других большевиков, то второй свидетельствовал о недооценке фашистской опасности и известном сектантстве, в общем взглядам Раковского не свойственном. В докладе, прочитанном в Харьковской публичной библиотеке, он говорил: «Мы присутствуем при разложении буржуазного государства, которое проявляется в фашизме, становящемся международным явлением. Буржуазные государства, теряя свою базу, отказываются от своего “священного принципа” – парламентаризма и демократизма».[385] Через несколько дней перед работниками просвещения Харьковской губернии Раковский, подробно рассказав о приходе Муссолини к власти, заявил: «Фашизм – это белый террор буржуазии, которая неспособна больше иными средствами защищать себя против грядущей революции».[386]

Раковский, как видим, концентрировал внимание на крупнобуржуазной природе фашизма. Но выводы в обоих докладах были поразительны. Раковский чуть ли не приветствовал наступление фашизма, ибо последний, мол, излечивает рабочий класс от парламентских иллюзий, и в этом его объективно положительная роль. «С точки зрения революции фашизм является гораздо более благоприятным явлением, чем демократия и парламентаризм, ибо он сильнее обнажает классовые противоречия и выявляет подлинную природу буржуазии». Как видно из его высказываний, Раковский к этому времени довольно глубоко погрузился в экстремистскую доктрину Ленина, для которой не существовали реальные, повседневные нужды людей и которая во многих случаях вела к отвратительной политической позиции «чем хуже, тем лучше».

Вскоре после Генуи Х. Г. Раковский принял участие еще в одной крупной международной конференции, происходившей в Лозанне и посвященной урегулированию клубка международных противоречий на Ближнем Востоке, в зоне Черноморских проливов и в турецко-греческих отношениях.

Правительство РСФСР предполагало принять полноценное участие в Лозаннской конференции, хотя ее организаторы придерживались иной позиции – допуска России только к обсуждению вопросов, связанных с Черноморскими проливами.

Раковский был включен в делегацию не только в связи с тем, что он проявил себя блестящим дипломатом в Генуе. Многолетний активный участник рабочего движения на Балканах, знаток балканских и турецкого языков, неоднократно бывавший в Турции и поддерживавший контакт с ее общественными деятелями, он был на переговорах в Лозанне незаменим.

Как и в Геную, в Лозанну была направлена единая делегация, но на этот раз она была не российская, а совместная делегация республик, выходивших на Черное море. Иначе говоря, Украина и Грузия добились некоторого внешнего повышения своего международного статуса, и личная роль Х. Г. Раковского в этом деле была бесспорной. Свидетельством может служить резолюция Политбюро ЦК КП(б)У, принятая по его докладу о международной конференции по Ближнему Востоку 30 октября 1922 г.: «Считая, чтобы Россия была представлена на ближневосточной конференции единой делегацией с полномочиями от независимых (курсив наш. – Авт.) советских республик, высказать пожелание, чтобы в тех комиссиях, которые должны урегулировать отношения между балканскими государствами и советскими республиками, примыкающими к Черному морю, были представители последних».[387]

Надо полагать, одной из решающих причин включения Раковского в состав делегации было желание держать его в стороне от судьбоносных решений, связанных с объединением советских республик. Верхушке большевистского руководства была хорошо известна его инициативная роль в сопротивлении сталинскому плану «автономизации» республик.

В отличие от других дипломатических поручений Раковский воспринял эту миссию не только без энтузиазма, но с внутренним сопротивлением, подчинившись партийной дисциплине. Перед отъездом, 20 ноября, он пишет секретарю ЦК КП(б)У Д. З. Лебедю, что должен, к великому своему огорчению, ехать «немедленно в Лозанну», что все его попытки избавиться от этой «пренеприятной миссии» окончились неудачно.[388] Характерно и то, чем были заняты мысли Х. Г. Раковского в дороге. На пути в Лозанну, находясь в Берлине, он написал 25 ноября письмо в ЦК КП(б)У по вопросу о разработке конституционных основ будущего федерального союза, о том, как обсуждался этот вопрос на заседании соответствующей комиссии в Москве.[389] «Хотя я до окончательного заседания комиссии не мог оставаться ввиду отхода поезда, тем не менее уже выяснились те основные положения, по которым в комиссии составилось подавляющее большинство». И далее фиксировалось внимание на тех положениях сталинского проекта, которые, как предполагалось, ограничат права республик и по которым «заранее нужно готовиться к возражениям»: непомерно широкая компетенция союзных органов, особенно наркоматов, в отношении которых Сталин полагал, что она будет «безраздельной», ограничение употребления национальных языков, свертывание республиканской внешней торговли и пр.

Раковский приехал в Лозанну 27 ноября 1922 г., когда конференция вступила в третью неделю работы. Он сразу принял представителей печати и заявил, что Россия будет добиваться участия во всей работе Лозаннской конференции, указав, что вопрос о Проливах тесно связан со всем комплексом вынесенных на нее проблем. «Немыслимо поэтому привлечение России только в качестве эксперта для заслушивания ее соображений по отдельным вопросам. Россия, напротив, должна принимать участие в переговорах на основе полного равноправия». Он завершил свою первую пресс-конференцию в Лозанне выражением убежденности, что мир в Европе не находится под угрозой, что ни одно государство не желает войны и что все страны заинтересованы в мире. Это было весьма интересное заявление, существенно отличавшееся от обычной риторики советских деятелей того времени и особенно следующих лет, всячески преувеличивавших опасность войны «империалистических государств» против Советской страны и использовавших такие заявления во внутриполитических целях, для того чтобы сломить шею оппозиции и для завинчивания репрессивных гаек в целом. Раковский же на этом фоне выглядел чуть ли не пацифистом – термин этот в большевистском лексиконе, как неклассовый, считался ругательным.[390]

30 ноября Раковскому была передана нота, отвергавшая настояния российско-украинско-грузинской делегации. Советская делегация не была допущена к участию в ближневосточной конференции в полном объеме. Ей лишь давалась возможность участия в политической комиссии конференции, и то только при обсуждении вопроса о режиме Черноморских проливов.

Создается впечатление, что и на конференции, и вне ее заседаний Раковский пользовался таким же или даже еще большим авторитетом, чем глава делегации Чичерин, видимо, в связи с тем, что он занимал пост главы правительства все еще формально независимого государства. Отсюда – его личные ноты, контакты с главами государств и т. п.

В основном советская делегация работала в кулуарах конференции. Х. Г. Раковский продолжал контакты с А. Стамболийским, который вновь возглавлял болгарскую делегацию. В беседах с ним удалось установить, что Болгария готова присоединиться к соглашению о свободе прохода через Проливы торговых судов в мирное и в военное время.[391] Раковский встречался с главой турецкой делегации Исмет-пашой и членом делегации Ризой Нури-беем и договорился о взаимной поддержке делегаций обеих стран по жизненно важным проблемам.

Как и в Генуе, Раковский был основным связующим звеном между советской делегацией и представителями прессы. Он принимал журналистов, используя контакты с теми печатными органами, в которых ему уже довелось выступать. В интервью журналисту из газеты «Матен», данном 27 ноября, в день прибытия в Лозанну, он обосновал право российской делегации на участие в обсуждении всех вопросов, касающихся Ближнего Востока, и в то же время огласил ее позицию по вопросу о Черноморских проливах, особенно подчеркнув необходимость замены британского контроля над ними контролем государств региона.[392] Многие печатные органы сочувственно комментировали это заявление, отмечая, что оно кратко и ясно.

В то же время Х. Г. Раковский вместе с Г. В. Чичериным подготовил ряд важных аналитических документов по ближневосточным проблемам, обосновывавших необходимость участия советских республик в их обсуждении и решении. Меморандум по проблеме Проливов был представлен конференции 4 декабря. Здесь подчеркивалось, что с середины XIX в. эта проблема рассматривалась как составная часть всего Восточного вопроса. Теперь же государства Западной Европы рвут с этой традицией, полагая, будто мир на Ближнем Востоке может быть достигнут без России и ее союзников – Украины и Грузии; обосновывалась нереальность как механического разрыва единого комплекса, так и развязки его без учета интересов группы сопредельных государств.[393]

Подписывая конвенцию о Проливах, предусматривавшую, в частности, свободный проход через Босфор и Дарданеллы как мирных, так и военных судов всех стран, Раковский огласил декларацию, в которой говорилось: «Главная цель авторов этой конвенции и, в частности, английской дипломатии заключалась в том, чтобы сделать для английского военного флота доступ к территории Советского Союза (Раковский чуть поторопился – таковое образование только подготовлялось, но еще не существовало! – Авт.). Поэтому изменение конвенции, то есть закрытие Проливов для иностранных судов, а также и для советского военного флота является в интересах мира». Выражалась в то же время готовность при условии закрытия Проливов для военных судов заключить соглашение с черноморскими государствами по ограничению морских вооружений.[394]

После подписания конвенции о Проливах исчерпались вопросы, по которым Россия и другие советские республики были допущены на Лозаннскую конференцию.

Советская делегация тем не менее продолжала активность. Правда, скептически относясь к возможности удовлетворительного для советских республик решения вопросов, Раковский в первых числах декабря обратился в Москву с просьбой разрешить ему покинуть Лозанну. Просьба обсуждалась на заседании Политбюро ЦК РКП(б) 7 декабря; вопрос был решен отрицательно.[395] Предполагалось, видимо, что даже в информационно-пропагандистской работе в Швейцарии авторитет и знания Раковского должны быть использованы. Кроме того, в решающий момент образования СССР Сталин, безусловно, стремился держать своего оппонента по национальному вопросу как можно дальше, а Иосиф Виссарионович уже начинал приобретать ту необъятную власть в качестве генерального секретаря ЦК, по поводу которой вскоре будет сокрушаться Ленин.

Во второй половине декабря Чичерин и Раковский подготовили и 30 декабря вручили председателю первой комиссии Лозаннской конференции лорду Керзону обширный «Меморандум по восточной проблеме», который тогда же был издан на французском языке для всеобщего распространения.[396] Речь шла о судьбе Турции и в то же время о будущем громадных территорий и десятков миллионов жителей Передней Азии, Северной Африки и Балкан, составлявших части бывшей Османской империи. В меморандуме декларировалось намерение правительств России, Украины и Грузии содействовать режиму политического равенства рас и народов, признавалось право народов на самоопределение, при полной политической и экономической независимости всех государств. Специальный раздел был посвящен «Балканской и Дунайской конфедерации». В нем выражалась надежда, что долина Дуная и Балканы перестанут быть ареной войн, но это произойдет лишь после того, как, сохраняя автономию, их народы соединят свои усилия в достижении единой цели.

Многое в этом документе звучало чисто пропагандистски, воспринималось как лозунг, а не как деловое конструктивное предложение на дипломатических переговорах. Но одну советскую делегацию за это винить трудно, хотя и не следует сбрасывать с нее немалую долю ответственности за такой поворот – отстранение России от решения ближневосточных дел, подписание конвенции о Проливах, продиктованной британскими интересами, делали дальнейшие переговоры в Лозанне бесперспективными для советской стороны, которая теперь пыталась использовать их в своих политико-пропагандистских целях.

В тот самый день, когда Керзону вручался меморандум Чичерина и Раковского, в Москве состоялось подписание декларации и договора об образовании СССР. Внешне союзное государство строилось на тех принципах федерализма, за которые ратовал Раковский и которые ему и другим деятелям при пассивной, формальной поддержке Ленина удалось отстоять против автономистского плана Сталина. Находясь в Лозанне, Х. Г. Раковский внимательно следил за подготовкой объединения. Вряд ли он мог быть убежден в прочности союза такого характера, который на первый взгляд удалось отстоять, имея в виду неуклонное укрепление группы Сталина с ее централизаторско-бюрократическими замашками в высших партийных и государственных органах. Но Раковский продолжал защищать свое видение союза. В Лозанне он беседовал по этому вопросу с корреспондентом русской эмигрантской газеты «Накануне» (Берлин), стоявшей на просоветских позициях (был и такой уникум, питаемый московскими деньгами!). В опубликованном тексте беседы говорилось: «Новый союз представляет совершенно добровольное объединение, так что в пункте 1-м будущего союзного договора будет прямо предусмотрено право каждой республики на самостоятельный выход из союза».[397]

Раковский послал приветствие VII Всеукраинскому съезду Советов, на котором с отчетом вместо него выступал М. В. Фрунзе. Фрунзе выступил также с докладом об объединении республик. Решение по этому вопросу соответствовало тем идеям, за которые ратовал Раковский. 14 декабря первая сессия ВУЦИКа вновь утвердила Раковского председателем Совнаркома и наркомом иностранных дел теперь уже союзной республики.[398]

Находясь в Лозанне, Раковский наблюдал за бытом и нравами швейцарцев, за политическими перипетиями и особенностями агитационных кампаний. Он обнаружил, что в связи с внесением социалистами законопроекта о введении налога на капитал в пользу сирот, вдов и инвалидов, во многих книжных магазинах вдруг появились в продаже советские рубли, на которые были наклеены фотографии швейцарских коммунистов и других левых. Было ясно, что таким образом консерваторы хотели дать понять, что, если законопроект пройдет, швейцарский франк падет до уровня русского рубля.[399]

Тем временем все более ясным становилось, что участие российско-украинско-грузинской делегации (теперь ее, видимо, следовало бы переименовать в союзную, но об этом не позаботились) в Лозаннской конференции исчерпало себя.

4 января 1923 г. Раковский выехал из Лозанны. Десять дней он пребывал в Берлине, где вел переговоры по вопросам, связанным с хозяйственными интересами Украины, а в середине месяца прибыл в Москву. Еще почти две недели он находился в городе, ставшем теперь столицей нового, союзного государственного образования. Помимо решения текущих вопросов, он уделил внимание контактам с публикой, выступая с докладами о международном положении и о своих западноевропейских впечатлениях. Раковского слушали в коммунистическом университете им. Свердлова, в Академии Генерального штаба, в отдельных районах Москвы. 29 января председатель Совнаркома Украины возвратился в Харьков.

Подходил к концу важный и динамичный этап деятельности Х. Г. Раковского, в рамках которого его функции дипломата не были основными. История и личная судьба поворачивались таким образом, что с 1923 по 1927 г. внешнеполитическая работа, причем в ведущих западноевропейских странах, окажется для нашего героя не единственным, но, безусловно, главным направлением мыслительных и практических усилий. Этому, однако, предшествовали острые столкновения со Сталиным по национальному вопросу, которые и предопределили отправку Раковского в своеобразную «заграничную ссылку».

7. Первые выступления против единоличной власти

Христиан Георгиевич Раковский впервые публично столкнулся со Сталиным на XII съезде РКП(б), но этому столкновению предшествовали негласные стычки.

10 августа 1922 г. состоялось заседание Политбюро ЦК РКП(б), обсудившее вопрос о взаимоотношениях советских республик. Х. Г. Раковский участвовал в этом заседании и выступил на нем.[400] Оргбюро ЦК было предложено образовать комиссию ЦК и поручить ей к следующему пленуму ЦК подготовить вопрос о «взаимоотношениях РСФСР и независимых республик». Раковский вошел в комиссию, образованную Оргбюро 11 августа для подготовки проекта совершенствования федеративных отношений между РСФСР и другими республиками, которую возглавил сталинский клеврет В. В. Куйбышев.[401] В основу обсуждения был положен проект Сталина, предусматривавший вступление независимых республик в состав РСФСР в качестве автономных.[402]

Вначале Ленин с этим проектом знаком не был. Видимо, именно Раковский, посетивший Ленина в Горках 25 августа, познакомил его с планом Сталина.[403] Это первое предположение позволяет сделать и второе – попытка Раковского оттянуть заседание комиссии на более поздний срок была предпринята по просьбе Ленина, не терявшего надежду, предполагавшего, что врачи дадут ему разрешение приступить к работе с конца сентября. Во всяком случае, получив сообщение о предстоявшем заседании комиссии 23 сентября, Раковский вместе с Г. И. Петровским (также входившим в ее состав) обращается с просьбой перенести его на 15 октября. По поручению Сталина его помощник А. М. Назаретян сообщает о невозможности этого. Прямое вмешательство Ленина в работу комиссии было предотвращено.

Накануне заседания комиссии, 22 сентября, Сталин обратился к Ленину с письмом, в котором пытался защитить проект автономизации. С потугами на остроумие он завершил письмо признанием, что «нефальшивый украинец» Раковский, как говорят, против автономизации, тогда как «фальшивый украинец» Мануильский, мнение которого прилагалось, сталинский проект поддерживает.[404] Разведывательная сеть генсека работала уже хорошо, и он стремился засвидетельствовать свою беспристрастность. В то же время в плоских остротах явно ощущался издевательский тон не только по отношению к Раковскому (тот ни «фальшивым», ни «нефальшивым» украинцем не был, о чем Сталин прекрасно знал), но даже по отношению к своему формально высокому, в прошлом всесильному, а теперь бессильному адресату.

В заявлении от 28 сентября Раковский указал, что проект требует пересмотра.[405] Отмечая существенные противоречия и неясности проекта Сталина, на его скрытый смысл – распространить компетентность российских органов на те народные комиссариаты, которые еще не были объединены, Раковский писал, что проведение этого проекта, то есть формальное упразднение независимых республик, явится источником затруднений как за границей, так и внутри страны. «Я продолжаю считать заключение комиссии не окончательным, – писал он. – Вопрос должен быть поставлен снова и разрешен во всем объеме согласно постановлениям партийных съездов». Заявление было тотчас же передано через Мануильского Сталину.[406]

Оно поступило тогда, когда произошли события, существенно изменившие первоначальные намерения Сталина, поддержанные в комиссии, а также в ЦК национальных республик, за исключением Грузии. 23–24 сентября состоялось заседание комиссии Оргбюро (Раковский не присутствовал, он находился в отпуске, откуда и обратился с названным выше письмом). Проект Сталина был утвержден, причем цинично и лживо предписывалось, чтобы проект автономизации исходил не из центра, а был внесен самими республиками.[407]

Однако через день, 26 сентября, в Горках состоялась встреча Сталина с Лениным, продолжавшаяся 2 часа 40 минут[408] (что побивало все рекорды продолжительности такого рода встреч, ибо на этот раз речь шла именно о длительности беседы, а не о времени пребывания Сталина в Горках). Ленин высказал отрицательное мнение о проекте автономизации. В этот же день Ленин пишет записку Каменеву, в которой официально фиксирует свое осуждение сталинского проекта.

Правда, со стороны столь многоопытного политика, каковым являлся Ленин, речь шла не о принципиальном осуждении плана фактического воссоздания империи, а лишь о тактической уступке: «Важно, чтобы мы не давали пищи “независимцам”, не уничтожали их независимости, а создавали еще новый этаж, федерацию равноправных республик».[409] В этих условиях за подписями Сталина, Орджоникидзе, Мясникова и Молотова в один из следующих дней был разослан документ,[410] в котором речь шла уже не об автономизации, а об объединении республик в псевдоновое государственное образование с правом выхода из него, о формировании Центрального исполнительного комитета и Совнаркома союзного государства наряду с аналогичными органами в России и других республиках.

Для морального облика Сталина и его соавторов по письму характерным было, что они скрыли принадлежность идеи Ленину и выдали новое предложение за свое «уточнение некоторых пунктов», хотя, по существу дела, это было формальное уточнение, реально не менявшее сущности ликвидации независимости республик. Другие документы свидетельствуют в то же время, что, пойдя на уступку, Сталин не собирался складывать оружия. 27 сентября он написал ответ на письмо Ленина Каменеву (последнему написать ответ не было доверено!), в котором упрекал Ленина в «национальном либерализме»,[411] а 28 сентября на заседании Политбюро передал записку Каменеву, в которой потребовал «твердости против Ильича» по национальному вопросу.[412]

В этом конфликте Раковский был на стороне Ленина, который сам в глубине души был ближе к позиции Сталина, нежели к той, которую сам официально провозглашал. Решения Ленина о «равноправии республик», включая Российскую, носили хитроумно-лживый характер, ибо при сохранении власти единой компартии на всем пространстве якобы нового государственного образования ни о какой самостоятельности республик не могла идти речь.

Позиция же Раковского была весьма близка к декларируемой позиции Ленина, фактически совпадала с ней, если бы ее можно было понимать как искреннее стремление не допустить единодержавия. Х. Г. Раковский был, наряду с группой грузинских работников, одним из очень немногих партийных деятелей, выступивших тогда против проекта автономизации.

Отказавшись от автономизации на словах, Сталин на деле добился реального осуществления автономизации в практике бюрократического централизма, в подавлении самостоятельности республик. Собственно говоря, действуя более или менее открыто, он недалеко ушел от того, что в замаскированном виде планировал сам Ленин.

Произошедшая в 1922 г. стычка Раковского и Сталина не вышла за пределы кругов высшего партийного и государственного руководства, не стала достоянием широких масс.

Однако Х. Г. Раковский отстаивал свою точку зрения в печати. 18 октября в газете «Коммунист» появился текст его беседы с представителем редакции, в которой указывалось, что, хотя функции объединенных наркоматов возложены на наркоматы РСФСР, фактически они остаются российскими комиссариатами. «Союзные функции комиссариатов совершенно недостаточно подчеркнуты, отчего, конечно, часто страдает работа в республиках». Председатель Совнаркома Украины настаивал на создании подлинно союзных наркоматов, говорил, что надо иметь союзные съезды Советов, ЦИК, СНК, такие же органы должны быть в каждой республике. Именно в этом состояло бы создание принципиально нового государства.

Во время республиканских съездов Советов, решавших вопрос об объединении, а затем и I Всесоюзного съезда Советов Х. Г. Раковский, как мы знаем, принимал участие в Лозаннской конференции. Там он всячески стремился обратить внимание общественности и дипломатов на добровольность объединения и суверенность республик в новом образовании.

Формально победила точка зрения Ленина, которой твердо и искренне придерживался Раковский, в отличие от самого Ленина. Имевший место конфликт в комиссии Оргбюро ЦК РКП(б) на поверхность не вышел. Но злопамятный и мстительный Сталин уже тогда (если не значительно раньше, еще с 1918 г.) затаил враждебность к Раковскому, как и ко всем тем, кто стоял в этом и следующих столкновениях на федеративной точке зрения по национально-республиканскому вопросу.

Хотя Раковский считал образование СССР завоеванием всех советских республик, он открыто указывал на основные недостатки намеченных совместных органов, выражал опасение, что РСФСР может стать хозяином «всей союзной жизни, всегда имея в союзных органах за собой большинство».[413] Выход он видел в представительстве национальных интересов отдельных республик, причем, в отличие от многих других советских деятелей, отвергавших любой «буржуазный опыт», не гнушался ссылаться на положительные примеры капиталистических стран. Раковский внес предложение о создании в СССР двухпалатной системы выборного представительства. Он неустанно обращал внимание на неразрывную связь, органическое единство централизма и демократизма, к которой надо было стремиться в развитии союзного государства. Конечно, о реальном демократизме говорить не приходилось – он был несовместим с самой идеей диктатуры пролетариата, которая реально воплощалась в безграничную власть партийно-государственной верхушки. Но применительно к правам республик идея демократизма в какой-то степени могла, в его представлении, реанимироваться. «Искусство нашего советского правления должно заключаться в правильном дозировании и уравновешивании этих различных элементов, перевес которых в одну или другую сторону может дать только уродливый результат».[414]

На XII съезде РКП(б) конфликт в оценке национального вопроса и национального строительства в только что созданном Советском Союзе приобрел гласность.

Х. Г. Раковский находился теперь в авангарде тех деятелей, которые объявили войну великодержавному шовинизму, пришли к выводу, что шовинизм является серьезнейшей опасностью для большевистской власти. Естественно, что при этом конфронтация со Сталиным, наиболее концентрированно представлявшим в высшем партийном и государственном руководстве шовинистическую тенденцию, была неминуемой. На XII съезде РКП(б) Раковский выступал не столько как представитель Украины, сколько как интернационалист, стремившийся защитить утопически понимаемую и всячески глобализируемую им революцию от шовинистического перерождения.

В числе черт Х. Г. Раковского было стремление к личному соперничеству, к тому, чтобы всегда находиться на первом плане; стимулом к этому было его пребывание на уникальном посту главы правительства Украины. Тот, кто занимал этот пост, становился в известном смысле primus inter pares – первым среди равных руководителей советских республик, так как российское правительство до образования СССР являлось фактически властью, распространявшейся на все независимые республики, а после образования СССР и создания общесоюзного правительства, номинальным руководителем которого стал Ленин, а фактическим в условиях безнадежного состояния Ильича А. И. Рыков, российские представительные и исполнительные властные структуры попросту потеряли какое-либо влияние. Этот момент, хотя он и не был определяющим, надо учитывать, рассматривая конфликт Раковского и Сталина по национальному вопросу. Стремление отстоять государственность Украины было в то же время стремлением к личностному самоутверждению. Отрицать, что жажда власти рано стала важным свойством Раковского, означало бы неоправданно романтизировать его личность.

На февральском пленуме ЦК РКП(б), предшествовавшем съезду и обсудившем проект тезисов «О национальных моментах в партийном и государственном строительстве», Х. Г. Раковский выступил против предложения Сталина создать в качестве второй палаты Центрального исполнительного комитета СССР Совет национальностей. Он считал необходимым создание Совета республик, имея в виду равное представительство РСФСР, Украины и других республик, подписавших договор об образовании СССР. Пленум образовал комиссию в составе Сталина, Раковского и Я. Э. Рудзутака для окончательной доработки тезисов. Раковский передал Сталину свой проект тезисов, содержание которых существенно отличалось от точки зрения Сталина. При этом пленум не высказался определенно ни за одну, ни за другую форму двухпалатной системы.[415]

Х. Г. Раковский был избран в президиум XII съезда РКП(б), состоявшегося 17–25 апреля 1923 г. Он предполагал произнести речь в прениях по политическому отчету ЦК, с которым выступил Г. Е. Зиновьев, входивший тогда, как и Л. Б. Каменев, в «триумвират» вместе с И. В. Сталиным, в котором последний постепенно оттеснял своих партнеров по власти. Однако, когда в конце дневного заседания 19 апреля приблизилось время его выступления, председательствовавший Каменев предложил прекратить прения. Из зала раздались голоса: «Рыкову дать слово. Раковскому». В ответ на реплику Каменева «Тов. Рыкова нет в зале» вновь повторился возглас: «Раковскому». М. С. Богуславский, взявший слово по повестке дня, официально предложил заслушать выступления Раковского и Рыкова: «Мы вчера тоже кончили на полчаса позже. Ничего от этого не произошло. Таким образом мы исчерпываем прения». Но под давлением председателя съезд решил прекратить дебаты, Раковский не получил возможности высказаться по отчетному докладу.[416]

Х. Г. Раковский выступил с краткой речью после доклада Л. Д. Троцкого о промышленности. Он внес существенные уточнения в понимание сущности новой экономической политики, особенно в связи с тем, что в отчетном докладе ЦК (докладе Г. Е. Зиновьева) ему было приписано ограниченное понимание нэпа, смешение нэпа с нэпманами,[417] что взглядам Раковского не соответствовало и не вытекало из приведенной Зиновьевым цитаты. Раковский обосновал предложение, внесенное украинской партконференцией, об усилении влияния центральных органов республики на предприятия отраслей крупной промышленности, находящиеся на Украине.[418] Совершенно очевидно, что эти предложения ставили своей целью ослабить диктат центра, навязываемый союзным республикам, и предваряли выступление Раковского по национальному вопросу.

Комментируя доклад Сталина «О национальных моментах в партийном и государственном строительстве», с которым тот выступил 23 апреля, Раковский высказал глубокое сожаление по пово ду отсутствия на съезде В. И. Ленина, который показал бы, что партия в национальном вопросе совершает фатальные ошибки. Сожаление Раковского, очевидно, имело соответствующие причины и основания. Л. Д. Троцкий свидетельствовал, что Ленин готовил к XII съезду «решительное выступление против Сталина», «бомбу против Сталина»,[419] однако новый инсульт в марте 1923 г. сделал невозможным его участие в съезде. «Документы, которые он тогда готовил, и сейчас еще остаются под запретом цензуры», – писал Троцкий в другой работе, в 1936 г., имея в виду ленинский документ «К вопросу о национальностях, или об “автономизации”».[420]

Обратим попутно внимание, что именно XII съезду партии была адресована написанная В. И. Лениным в январе 1923 г. заметка «Как нам реорганизовать Рабкрин. (Предложение XII съезду партии)», имевшая некий антибюрократический заряд, хотя и свидетельствовавшая о полной растерянности фактически отстраненного от власти большевистского лидера. Допустив сквозь зубы публикацию этого материала в «Правде», Секретариат ЦК РКП(б) одновременно разослал на места циркуляр с ударением на то, что этой статье, написанной больным Лениным, не следует придавать руководящего значения. Х. Г. Раковский был одним из немногих, кто сразу же вступил в полемику с циркуляром, то есть со Сталиным. На собрании коммунистов Харькова он прочел доклад о рабоче-крестьянской инспекции, в котором полностью поддержал предложения, направленные на «разбюрокрачивание», и оценил статью Ленина как «основу всего строительства».[421]

Можно не сомневаться, что Раковский отлично понимал крайнюю противоречивость, отрывочность и непоследовательность диктовок тяжелобольного человека, но высказывания, которые можно было встретить в этом тексте, полностью соответствовали его политической позиции, и он стремился сполна их использовать.

Возвращаясь к речи Раковского в прениях по докладу Сталина на XII съезде, отметим, что оратор указал на постановку этого вопроса на съезде не только в связи с нэпом и не только в связи с международным положением. «Я должен перед вами сознаться, что некоторое время мы питали надежду накануне съезда, что национальный вопрос, как предполагал Ильич, станет центром нашего съезда, а он стал хвостом нашего съезда… Я не думаю упрекать кого-нибудь, ибо в этом вопросе мы повинны все, и на Украине, когда я вижу, как туго нам удается заставить наши организации, которые работают там в условиях национальной борьбы, как туго нам удается заставить их понимать значение национального вопроса. Я начинаю тревожиться за Советскую власть. А еще более труден этот вопрос в России».[422]

Раковский подчеркивал неразрывную связь национального вопроса с проблемами хозяйственного развития всех советских республик на началах нэпа и выражал это в яркой и образной форме: «Ведь за родным языком и за родной школой идет национальное сознание, а за национальным сознанием идет желание знать, куда идет крестьянский рубль».[423] Для оратора бесспорной была необходимость развития национального языка и культуры народов СССР, а также преодоления «великодержавного чувства русского человека, который никогда не знал национального гнета, а, наоборот, угнетал сотни лет».[424]

Раковский весьма критически оценил доклад Сталина, высказав мнение, что тот лишь остановился «на пороге выяснения подоплеки национального вопроса у нас».[425] Стремясь установить глубинные связи сложностей, вновь и вновь возникавших при попытках решения национальной проблемы, он обратил внимание, наряду с нэпом и международным положением страны, на рост партийно-советской бюрократии, на появление и развитие ведомственной, аппаратной, бюрократической психологии.

Так от анализа трудностей в национальном вопросе и в неразрывной связи с этим анализом Раковский перешел к тому, что считал главным пороком советского строя, не ставя, впрочем, под сомнение ни сам строй, ни идеи пролетарской диктатуры, не понимая функциональной зависимости, связи между явлением и сущностью. Отчетливо представляя себе тенденцию развития, он дал яркую характеристику формировавшейся административно-командной системы, которую определял как «мешанину царского и буржуазного аппарата, подмазанного советским и коммунистическим мирром. Только советское мирро на лбу, а больше ничего».[426] Центральные органы, указывал Раковский, начинают смотреть на управление страной с точки зрения своих канцелярских удобств. Отсюда и идеи унификации, подчинения республик РСФСР или включения их в состав России. «Вот если бы все это было одно, если бы, нажав на одну кнопку, можно было управлять всей страной, это было бы удобно. С точки зрения ведомственной, конечно, это было бы легче, удобнее, приятнее. Если бы я рассказал вам историю борьбы, которую приходится республикам вести с нашим центральным аппаратом, это была бы история борьбы за их существование, переживаемая нами на окраинах».

Раковский высказал убеждение, что после образования СССР принцип равноправия республик не соблюдается в полной мере, что десятки постановлений обрушились своей тяжестью на республики, что российские органы стали выступать от имени всех республик, хотя и не получили на это полномочий. Аппаратные бюрократические действия ущемляли интересы республик. «Нет такого шага, который можно было бы сделать национальной республике и о котором можно было бы заранее сказать, что его можно сделать. Уездный исполком больше знает свои права, чем национальные республики».

Оратор делал вывод, что союзное строительство пошло по неправильному пути, ссылаясь на мнение Ленина и напомнив о том, что сам он предупреждал об этом в своей докладной записке в ЦК в сентябре минувшего года. Он внес предложение о значительном сокращении прав и полномочий общесоюзных наркоматов с тем, чтобы соответствующие полномочия были переданы союзным республикам.[427]

Содержательное, насыщенное мыслью выступление Раковский оказался не в состоянии уложить в отведенный регламент. Он просил дополнительные пятнадцать минут, но получил десять.[428]

Высказанные идеи нашли подтверждение в выступлениях ряда делегатов.

Складывается впечатление, что в ходе съезда Раковский действовал в соответствии с заранее разработанной схемой: он выступал после ряда украинских делегатов, выходил на трибуну в качестве «тяжелой артиллерии». Скорее всего, именно в таком контексте надо оценить речь председателя Госплана Украины, бывшего боротьбиста (украинского левого эсера) Г. Ф. Гринько, сказанной им в прениях по докладу Сталина. Гринько высказал важную мысль: «Ни для кого не секрет, что не только в нашем советском аппарате, о котором мы достаточно много плохого говорили в последнее время, но и внутри нашей партии есть глубочайшая централизаторская инерция», относя этот упрек именно к решению национальной проблемы.[429]

В свою очередь член ЦК компартии Грузии К. М. Цинцадзе, выступавший вслед за председателем Совнаркома Украины, говорил: «Система была такова, как т. Раковский говорил, которая способствовала тому, что в эту систему управления подбирались люди, одержимые великодержавностью».[430]

Но большинство из тех, кто упоминал о его речи, проявляли себя то ли уже сложившимися сталинистами в национальном вопросе, то ли находились на пути к этому, причем подчас логическая аргументация подменялась гаерством, как это было, например, в выступлении А. С. Енукидзе – ближайшего в то время сталинского дружка. Он начал выступление так: «Товарищи, я сначала два слова скажу о т. Раковском. Он своим выступлением несколько удовлетворил мое национальное чувство. Вчера, товарищи, видя горячность выступавших здесь товарищей грузин, шутили, что нужно обыскивать их перед выступлением, как бы не произошло столкновения, но т. Раковский затмил своей горячностью всех кавказцев, вместе взятых».[431] Впрочем, полемизируя далее с Раковским со сталинистских позиций, Енукидзе не мог не признать наличия бюрократизма и других пороков, названных им.[432]

Недавний соратник Раковского по работе в Харькове, а теперь заместитель заведующего Агитпропом ЦК РКП(б) Я. А. Яковлев, по существу дела, извратил смысл выступления Раковского и, сведя его исключительно к проблеме слияния или отделения наркоматов, голословно провозглашал неправоту Раковского (такие провозглашения неправоты оппонента стали привычными на много лет и сохранились в своих пережитках вплоть до XIX конференции КПСС в известном девизе «Борис, ты не прав!»). Но и Яковлев заявил, что в самостоятельных комиссариатах сохраняется дух великодержавного шовинизма, чем фактически подтвердил обоснованность критики.[433]

Р. А. Ахундов, защищая Закавказскую Федерацию, являвшуюся искусственным объединением трех республик (Грузии, Азербайджана и Армении), дошел даже до обвинения Раковского в намерении распустить СССР.[434]

Несколько уравновешеннее было выступление Г. Е. Зиновьева, который лишь предположительно высказался о преувеличенности оценок Раковского, но счел эту критику реакцией на нажим «великодержавников».[435]

На заседании национальной секции съезда 25 апреля Х. Г. Раковский развил свои мысли, высказанные на пленарном заседании.

Стенограмма заседания этой секции, до начала 90-х годов закрытая для исследователей в Центральном партийном архиве (ныне Российский государственный архив социально-политической истории), в настоящее время доступна и опубликована. Как видно из нее, Раковский сосредоточил внимание на «административном увлечении» и торопливости в «союзном советском строительстве», нажиме и давлении центральных советских органов на республики, фактическом упразднении их инициативы, превращении в объект эксплуатации. Он счел поспешной ту «колоссальную ломку», которая была произведена в декабре 1922 г. с образованием СССР. Мы видим, говорил оратор, что центральные синдикаты, тресты стремятся уничтожить развитие местных предприятий и кооперативов, что «идет борьба за сосредоточение богатств всех республик в руках центральных органов». Раковский настаивал на расширении прав местных органов за счет центральных. Без этого можно принимать сотни резолюций, но реально будет продолжаться прежняя великодержавная политика. Он сделал достоянием гласности (если считать гласностью заявление перед частью делегатов партсъезда, которое не публиковалось почти семьдесят лет!) неблаговидную попытку «автономизации», предпринятую еще в начале 1922 г. под видом ликвидации республиканских наркоматов иностранных дел. Однозначно отрицательно был оценен Раковским доклад Сталина на съезде.[436]

Обрушившись на Раковского во время заседания национальной секции, Сталин пренебрегал не только нормами этики (с ней давно уже покончили в большевистской среде), но и элементарной логикой, строя из себя тупицу, каковым в действительности отнюдь не являлся (в роль политического актера и режиссера будущий «великий вождь» полностью вошел уже в то время), допустил прямые оскорбительные выпады против Ленина, заявив, что тот «много забывал в последнее время»,[437] то есть прямо признал политическую недееспособность еще живого Ленина. Совершенно очевидно, что все это было Сталину необходимо, чтобы смазать впечатление от направленных против его позиции ленинских документов. Сталин саркастически обозвал Раковского «старым ленинистом», имея в виду нечто прямо противоположное – разногласия между обоими деятелями социал-демократического движения в дооктябрьский период.[438]

Х. Г. Раковский по этому и другим поводам вынужден был взять слово для справки, дав генсеку спокойную и достойную отповедь. Он, в частности, сказал: «Я нахожусь в рабочем революционном движении уже тридцать лет, то есть когда еще не существовала партия большевиков. И если с его ближайшими сотрудниками были у тов. Ленина разногласия, почему мне, который принадлежал к рабочей революционной партии другой страны, не быть с тов. Лениным в известных случаях в разногласии. Но я одно могу сказать, что во всех решительных боях международного пролетариата я был с тов. Лениным, и в данный момент, в чем вы можете меня обвинить, это в ленинском уклоне по национальному вопросу».[439] Раковский был активно поддержан членом коллегии Наркомнаца РСФСР М. Х. Султан-Галиевым[440] – непокорным и своенравным подчиненным Сталина.

Х. Г. Раковский предложил проект резолюции, которым вносил поправки в тезисы Сталина. Основной смысл поправок состоял, во-первых, в дополнении, указывавшем на необходимость внимания к национальному вопросу не только на Востоке, но и на Западе, а во-вторых, в предложении строить вторую палату ЦИК СССР так, чтобы туда входили представители государственных объединений, иначе при равном представительстве союзных республик и различных автономных образований в составе РСФСР будет обеспечено многократное преобладание России над другими формально равноправными республиками. Это были разумные предложения, ставившие целью восстановление понимания Союза как объединения равноправных государств, которое Сталин пытался фактически похоронить, усиленно проталкивая идею «автономизации» под иным соусом.

При обсуждении поправок вновь разгорелись бурные дебаты. В ответ на возражение Г. Е. Зиновьева, что в резолюциях II конгресса Коминтерна (1920) о национальных движениях в Европе сказано, мол, достаточно полно, Раковский привлек внимание к последним документам Ленина по национальному вопросу, содержавшим критику сталинской «автономизации».

Раковского поддержали Н. А. Скрыпник и М. Я. Фрумкин, Сталин же, расшаркиваясь перед главой украинского правительства, представил дело таким образом, будто тезисы съезда по национальному вопросу должны быть «заострены лицом на Восток», что в этом, мол, состояла воля Ленина. Разумеется, эта «воля» никак документально не конкретизировалась.[441]

По вопросу о структуре второй палаты прения вылились в весьма острую перепалку. Спор шел о том, какого рода представительным органом должна быть эта палата – Советом национальностей, как заранее решил Сталин со своими подручными, или Советом республик, на чем настаивали украинские делегаты во главе с Раковским. Председатель Совнаркома Украины высказал свои предложения, выраженные им уже на февральском пленуме ЦК, а затем в комиссии по выработке тезисов по национальному вопросу к XII съезду, о необходимости иметь именно Совет Республик. Попытку Сталина представить дело так, будто пленум отверг предложение Раковского, последний парировал, уличив генсека во лжи: «Пленум решил по вопросу о двухпалатной системе предложить т. Сталину изложить эту систему в общей форме», «Пленум не высказывался за ту или иную форму двухпалатной системы».

В поддержку предложения Раковского, чтобы во второй палате были достойно представлены не только РСФСР и ее автономии, но все союзные республики, энергично высказался М. В. Фрунзе. Обозленный Сталин грубо обзывал Раковского и Фрунзе, хамски заявил, что Фрунзе «запутался в конституционных комбинациях и махинациях», лицемерно вещал, что надо иметь орган, где все национальности имели бы равное представительство. В ответ на повторное требование предоставить равные права республикам он заявил: «К чему эта бюрократическая симметрия, если она не ведет к практическим революционным результатам?» Вряд ли созревавший вождь, однако, мог подумать, будто предоставление, скажем, Башкирии того же количества мест во второй палате, что и Украине, могло дать «революционные результаты»…

Когда председательствовавший Я. Э. Рудзутак, заискивавший перед Сталиным, попытался оборвать прения, Раковский воскликнул: «Это самый коренной вопрос!», когда же Рудзутак поставил вопрос на голосование и послушное большинство вотировало прекращение прений, соратник Раковского полпред Украины в РСФСР М. Н. Полоз, в прошлом видный боротьбист, воскликнул: «Это значит сорвать основной вопрос съезда!», а Скрыпник заявил протест против такового решения.

Меньшинство в секции продолжало борьбу. Раковский внес предложение, чтобы во второй палате ни одно из государственных объединений не могло иметь более 2/5 голосов, и разъяснил, что предложение Сталина о представительстве национальностей, а не государственных объединений не выдержано с юридической точки зрения: «Тов. Сталин, у вас такая путаница, которую никакой элементарный учебник не выдержит». Раковский разъяснил: «Мы не участвуем в качестве национальностей в различных государственных объединениях, а участвуем в качестве государства… Ваша формула, таким образом, есть прикрытое великодержавничество». Сталин в свою очередь вместо ответа по существу заявил о «конституционном кретинизме, в который некоторые вдаются», имея в виду прежде всего Раковского.

Его поправка была поставлена на голосование и, как и следовало ожидать, отклонена.[442]

В связи с разногласиями на секции Х. Г. Раковскому была предоставлена возможность обосновать свои позиции перед всеми делегатами на вечернем заседании 25 апреля. Он указал, что в тезисах Сталина нет даже намека на национальные движения в странах Запада, и использовал эту часть выступления для того, чтобы вновь обратить внимание на внутренние проблемы СССР. «Для того чтобы мы вне рубежей наших советских республик могли стать центром борьбы угнетенных национальностей, мы должны внутри, у себя, в пределах наших советских республик дать правильное решение национального вопроса, ибо если мы там, за рубежом, будем говорить о национальном самоопределении, а у себя внутри не будем этого делать, то, конечно, каждый нас будет упрекать в лицемерии».[443] Соответствующее дополнение было предложено включить в текст.

Раковский высказал мнение, что принятием формулировки Сталина о двухпалатной системе секция допустила крупнейшую ошибку. Оратор указал, что он является решительным сторонником такой системы, которая должна дать гарантии равноправия отдельным республикам. Но практически двухпалатная система таких гарантий не дает – из 360 мест в ЦИКе не менее 280 принадлежит РСФСР и лишь оставшаяся небольшая часть остальным республикам, вместе взятым. Предлагалось, чтобы РСФСР располагала во второй палате лишь двумя третями мест (то есть чтобы ее представительство было сокращено примерно вдвое и чтобы эти места распределялись также среди автономных республик). «Но если РСФСР хочет дать пример либерализма и демократического национализма, которым т. Сталин оперирует против нашей двухпалатной системы, пусть РСФСР создаст при своем ВЦИКе вторую палату, куда эти республики будут приглашены».[444]

Отвечая Раковскому на этом же заседании, Сталин обрушился на него и его поправки. Для этого выступления характерен отчетливо выраженный догматизм, одномерное мышление вкупе с пренебрежительным отношением к советским республикам. При этом, следуя курсу «разделяй и властвуй», Сталин пытался настроить против Раковского делегатов от восточных национальных формирований. Он заявил, что в случае принятия поправок тезисы «будут опрокинуты вверх дном». «Раковский хочет, – вещал он, – чтобы мы, обернувшись к Востоку, вместе с тем обернулись и к Западу. Но это невозможно, товарищи, и неестественно, ибо люди вообще либо в одну сторону поворачиваются лицом, либо в другую, – поворачиваться в обе стороны в одно и то же время нельзя».[445]

Диву даешься, как такая чистейшая и низкопробная демагогия, полное пренебрежение разносторонним, панорамным мышлением не встретили отпора делегатов, среди которых было немало опытных политических деятелей. Но к этому времени Сталин уже сосредоточил в своих руках огромную власть и вступать в перепалку с ним было весьма сложно и опасно. «Государственный фетишизм спутал Раковского», – добавил Сталин, подчеркнув правильность равенства не республик, а национальностей во второй палате ЦИК СССР, особенно в отношении восточных национальностей. Пренебрежение к союзным республикам особенно отчетливо проявилось у него в следующем пассаже полемики с Раковским: «Восточные народы, органически связанные с Китаем, с Индией, связанные с ними языком, религией, обычаями и пр… важны для революции прежде всего. Удельный вес этих маленьких народностей стоит гораздо выше, чем удельный вес Украины».[446]

Венгерские исследователи Л. Белади и Т. Краус отмечают: «Полемика Сталина с Бухариным и Раковским (на XII съезде РКП(б). – Авт.), подчеркивавшими вторичный характер местного национализма, имела и личные мотивы. Сталин стремился показать определенные противоречия в позиции этих товарищей в 1919 и 1923 годах, а изменение их взглядов помогало ему отвлечь внимание от своей позиции в грузинском вопросе».[447]

В результате съезд отверг поправки, предложенные Раковским, хотя с критикой сталинской позиции выступили и некоторые другие делегаты – украинцы Г. Ф. Гринько и Н. А. Скрыпник, грузины П. Г. (Буду) Мдивани, Ф. И. Махарадзе, К. М. Цинцадзе. Однако некоторые делегаты от Украины, которые чуть ранее солидаризировались с Раковским, переметнулись на сторону Сталина, отнюдь не убежденные его аргументацией, а преклоняясь перед его огромной властью.

Впрочем, некоторые из них, например Э. И. Квиринг, незадолго перед этим ставший секретарем ЦК КП(б)У, предпринимали неловкие попытки объяснить изменение собственной позиции принципиальными соображениями. Квиринг после голосования выступил на съезде со следующим заявлением: «Тов. Раковский, излагая последнюю поправку, был прав, когда говорил, что вносит ее от имени украинской организации. Правильно также и то, что я, как член ЦК нашей украинской организации, голосовал за эту поправку. Но уже тогда на Украине с некоторыми товарищами я говорил о том, не сделали ли мы в этом вопросе ошибки. Здесь я убедился в том, что действительно эта ошибка была нами сделана, и заключается она, по-моему, главным образом, в том, что это наше предложение национальными автономными республиками может быть понято как попытка ущемить интересы этих национальных республик. Исходя из этих соображений, я голосовал за предложение Сталина, а не за поправку Раковского».[448]

Х. Г. Раковский остался на съезде почти в изоляции. Болгарская исследовательница Ж. Дамянова с полным основанием объясняет причины того, что критическая речь Раковского не получила широкой поддержки, отсутствием ясности у многих большевиков по вопросам национальной политики: «Многие из них все еще разделяли идеалистическое “ультралевое” представление, что социалистическое государство, отменяя частную собственность, отменяет и основу национальных антагонизмов и любых расовых и других предрассудков».[449]

Но нельзя не принимать во внимание, что ко времени XII съезда власть Сталина в партии и в стране делала вступление с ним в любую конфронтацию просто опасным, причем уже он и его присные в полной мере козыряли демагогией, отождествлявшей верность его группе с верностью единству партии. К этому времени уже появились на политической авансцене такие сталинские клевреты, как В. М. Молотов, о котором говорили, что он «каменная задница»,[450] «дубинка Сталина», и Каганович, игравший роль «цепного пса, которого выпустили, чтобы “рвать” того или другого члена Политбюро, к которому, как он чувствовал, Сталин питал охлаждение».[451]

Этим, пожалуй, объясняется слабый отклик украинской печати на «нестандартные» выступления на съезде. Редакция «Коммуниста» уже явно опасалась гонений. Более того, стали колебаться те, кого Раковский причислял еще совсем недавно к своим рьяным сторонникам. На собрании коммунистов Основянского района Харькова унизительно выступил М. В. Фрунзе, который заявил: «Этот момент (вопрос о неравенстве во второй палате. – Авт.) был единственный, заставивший нас выставить свой проект, но, поскольку большинство съезда было против него, мы его особенно не защищали и присоединились к проекту тов. Сталина».[452]

XII съезд фактически закрепил неравноправие республик. Х. Г. Раковский в результате этого съезда стал общепризнанным оппонентом Сталина по национальному вопросу. Небезынтересно отметить, что при регистрации делегатов XII съезда время вступления Х. Г. Раковского в партию было обозначено 1890 г.,[453] то есть временем, когда он действительно стал участвовать в нарождавшемся социал-демократическом движении Болгарии. Но уже на XIV съезде его партстаж исхитрились определить лишь начиная с 1918 г.,[454] что позволяло весьма существенно ущемить авторитет непокорного коммуниста, объявив его не просто «молодым» членом партии, но к тому же не имеющим опыта дореволюционной партийной деятельности.

Конфронтация Раковского и Сталина все более усиливалась. Публичным проявлением ее стала опубликованная в 1923 г. в Харькове брошюра Х. Г. Раковского по проблеме государственного строительства в СССР. В ней глава республиканского Совнаркома писал: «Иногда в дискуссиях приходится слышать (от кого понятно. – Авт.) – пролетарское государство должно быть государством централизованным… Такое рассуждение не имеет ничего общего с коммунизмом… Если под централизацией понимать сосредоточение власти в руках одного центрального органа и превращение всей массы в послушное орудие для исполнения приказов центральной власти, если под централизацией понимать устранение инициативы, хозяйственной, политической и административной… другими словами, – если понимать под централизацией ту бюрократически мертвую централизацию, которая была синонимом произвола, то, конечно, нет большего вреда Советской власти, чем централизация».[455]

Противостояние быстро вылилось в новый виток практических противоречий. Официально их закрепило состоявшееся 9–12 июня 1923 г. совещание в ЦК РКП(б) с ответственными работниками национальных республик и областей. В задачу совещания входило обсуждение положений проекта конституции СССР, связанных с национальными делами. Украину на нем представляли Х. Г. Раковский, Г. Ф. Гринько, В. П. Затонский. Участвовали также Н. А. Скрыпник и Д. З. Мануильский.

На этом совещании Раковский выступил первым после доклада Сталина. Он отметил существенные успехи и обрисовал перспективы перевода общественно-культурной жизни Украины на национальный язык («украинизации», как тогда говорили). Основную часть речи оратор посвятил необходимости расширения прав республик. Он сообщил, что ЦК КП(б)У предложил комиссии ЦК РКП(б), рассматривавшей вопросы, связанные с юридическим закреплением функционирования Советского государства, перевести наркоматы рабоче-крестьянской инспекции, продовольствия и труда из объединенных в самостоятельные, а наркоматы внешней торговли и внутренних дел – из слитных в объединенные.[456] Было внесено также предложение при организации двух палат союзного ЦИКа создать в каждой из них свой президиум. «Поскольку речь идет о законодательных вопросах, эти президиумы, которые будут заседать в промежутках между сессиями палат или советов, как они удачно названы постановлением Политбюро, – мы согласны, чтобы оба совета составляли вместе Центральный Исполнительный Комитет, созывающий сессии в каждые четыре месяца, но в промежутках сессий оба президиума должны действовать само сто ятель но».[457] В качестве же исполнительного органа оба президиума должны были составлять одно целое. Ряд функций (просвещение, здравоохранение, землеустройство) должны были принадлежать только республикам, которым предполагалось также передать гораздо больше прав в области финансов и большую инициативу в области кредитов, особенно сельскохозяйственных, полагал Раковский.

«Мы считаем, – сказал он, – что здесь нужно чрезвычайно осторожно относиться к строительству Союза, нужно, конечно, стремиться создать как можно более спаянный государственный орган, одно государство, но в нем нужно, пользуясь всем нашим опытом, внести то содержание, которое сделало бы из этого единого государства действительно социалистическое государство».[458] Раковский, как мы видим, считал социалистическим только такое государство, которое решает национальную проблему на справедливых началах, строится на подлинном, а не формальном равенстве народов и республик.

Когда все эти принципиальные вопросы обсуждались и решались на Украине, между членами Политбюро ЦК КП(б)У и правительства республики разногласия не возникали. Но на совещании работников национальных республик и областей Д. З. Мануильский, уже ранее, как мы видели, подпевавший «кремлевскому горцу» (выражение О. Мандельштама), почуяв, куда дует ветер, заявил, что не только у него, но и у других украинских деятелей «имеются серьезные расхождения с частью товарищей, возглавляемых тов. Раковским». Мануильский обвинил Раковского в конфедерализме, себя же назвал сторонником союзного государства.[459] Н. А. Скрыпник и Г. Ф. Гринько поддержали Раковского.[460]

Можно предположить, что и здесь (аналогично манере поведения на недавнем съезде) действовала коллективная тактика части украинских делегатов: некоторые идеи Раковский передавал другим. Так, особенно важным было выступление Скрыпника, который реально очертил границы федерализации: «Мы строим свое государство таким образом, что свободные объединяющиеся республики остаются внутренне независимыми, вместе с тем передавая определенную долю своей суверенности своему Союзу Социалистических Республик для экономической и политической борьбы вовне».[461]

Значительную часть своего заключительного слова Сталин посвятил «разногласиям с украинцами», прежде всего с Раковским. При этом Сталин грубо извратил мысль Раковского, приписав ему те предложения, которые тот и не думал выдвигать. Явно не непонятливостью, а злонамеренностью объяснялось заявление Сталина, будто Раковский настаивал на исключении из союзного договора фразы о том, что республики «объединяются в одно союзное государство» (на самом деле председатель СНК УССР выступал за сохранение этой формулы), предлагал не сливать наркоматы иностранных дел и внешней торговли (в выступлении Раковского Наркоминдел не упоминался вообще, а Наркомвнешторг предлагалось сделать объединенным).

Все эти инсинуации понадобились Сталину для того, чтобы обрушиться на предложение Раковского о двух президиумах палат. «Где же тут единое союзное государство, если у каждой республики останется свой НКИД и НКВТ? Разве это случайность, что украинцы в своем контрпроекте власть президиума ЦИК свели к нулю, разделив ее между двумя президиумами двух палат?.. – вопрошал Сталин. – Я усматриваю в этой настойчивости некоторых товарищей украинцев желание добиться в смысле определения характера Союза чего-то среднего между конфедерацией и федерацией с перевесом в сторону конфедерации».

Вся аргументация Сталина была подчинена логике бюрократической централизации, а подчас граничила с отсутствием всякой логики, что особенно ярко видно в попытке обоснования им необходимости отказа от наркоматов иностранных дел и внешней торговли в республиках. Если «одновременно имеются все эти наркоматы и в республиках, входящих в состав Союза, – утверждал он с непререкаемым апломбом, – то выступление всего Союза, как единого государства, перед внешним миром, очевидно, исчезает, ибо одно из двух: либо мы эти аппараты сливаем и перед лицом внешнего мира выступаем как единый Союз, либо мы этих аппаратов не сливаем, создаем не союзное государство, а конгломерат республик, и тогда у каждой республики должен быть свой параллельный аппарат».[462] Доказательств здесь не было никаких, но громкие безапелляционные фразы производили на аудиторию буквально гипнотическое впечатление.

Тем не менее Раковский вступил в полемику. Вначале он перебил Сталина, произносившего заключительное слово: «Вы говорите – объединяются (наркоматы. – Авт.), а не сливаются, так что когда мы переводим из слитных в объединенные, то получится тоже объединяющиеся». Это было вполне уместное и остроумное выявление сталинского догматизма, отказа учитывать интересы республик. Да и само по себе «вторжение» в сталинскую речь являлось проявлением неслыханной уже по тому времени дерзости. Но Х. Г. Раковский этим не ограничился. Он попросил слово по «личному вопросу» для ответа Мануильскому и Сталину.[463]

Раковский выразил протест против попытки Мануильского разъединить украинских руководителей на сторонников единого государства и конфедералистов. Вопрос о конфедерации или федерации ни в ЦК, ни в СНК не стоял. «Я не упрекаю тов. Мануильского, что он ничего об этом не знает. Это естественно, потому что он ни на одном заседании не был и ни в одну из комиссий не входил по той простой причине, что его в Харькове не было… Но то, что меня удивило, это то, что тов. Сталину хочется создать аналогичную теорию. В истории партии и нашего конституционного строительства нужно внести такое представление, что вот здесь борются федералисты, конфедералисты и еще тов. Раковский наивных украинских членов ЦК ввел в заблуждение».

Оратор разъяснил сталинские подлоги по поводу формулировки о союзном государстве, относительно судьбы Наркоминдела и Наркомвнешторга. Он счел надуманным сам спор о федерации и конфедерации и в то же время отметил реальное противоречие, имевшееся в договоре об образовании СССР: что такое СССР – одно государство или союз государств? «Где же вы видели государство, части которого могут отделяться, как у нас сказано в одном пункте?»

Подголоски Сталина и он сам перебивали Раковского. «Вы говорите не по личному вопросу», – раздался голос. Пришлось объяснять, что не по его вине политическому вопросу был придан личностный характер. «На этом вопросе построена была целая система». – «Части, которые могут выделяться, как предусмотрено в конституции, – скажите, тов. Сталин, где имеется такое государство? Так вот, товарищи, я скажу: нам нужно создать одно государство, социалистическое государство». – «Это вы выбросили!» – без всякого смысла бросил Сталин.

Не обращая внимания на эту реплику, Раковский, не стремясь к искусственной конфронтации, завершил свое выступление по «личному вопросу» так: «Мы не слышали от других обвинения, которое взвалил на меня тов. Сталин. Это обвинение относится ко всем украинским товарищам. Относительно наших конкретных контрпредложений, которые на Украине приняты почти единогласно и которые тов. Сталин уже хотел дать как иллюстрацию того, что мы хотим отделяться, я здесь по личному мотиву имею право сказать, что здесь была неточная формулировка… Не в формулировке дело, а в том содержании, которое мы вложили в это социалистическое государство. Я считаю, что мы, украинцы, не меньше коммунисты, чем Сталин. Когда он в это понятие хочет внести более централистическое понимание, мы на этот счет будем спорить. И если это централистическое понимание будет принято Политбюро и Пленумом ЦК, это не отнимет права у нас считать, что оно недостаточно целесообразно, и, может быть, опыт покажет, что его нужно изменить. Значит, здесь спор идет не о различном понимании государства, этого спора нет и не может быть, а спор идет о различном содержании нашего союза».[464]

Опыт показал правоту Раковского, но начать осознание этого общество смогло лишь более чем через 60 лет, когда сохранить единое государство, разлагавшееся под грузом противоречий «реального социализма», уже было невозможно.

Если в заключительном слове Сталин еще колебался в оценке позиции Раковского (средняя между федерацией и конфедерацией), то в ответе на выступления он уже без каких-либо оснований наклеил на Раковского ярлык конфедералиста. «Украинцы навязывают нам конфедерацию», – заявил он, усматривая «зародыш конфедерации» во всех предложениях Раковского, особенно в проекте двух президиумов. Раковский – «против идеи союзного государства, против действительно союзной власти». Пытаясь найти противоречия между позициями Раковского в период образования СССР и теперь, формирующийся «вождь» с четко выраженным оттенком угрозы произнес: «Я вижу, что некоторые товарищи из украинцев за период от I съезда Союза Республик до XII съезда партии и настоящего совещания претерпели некоторую эволюцию от федерализма к конфедерализму. Ну, а я за федерацию, т. е. против конфедерации, т. е. против предложения Раковского и Скрыпника».[465] Предложения Х. Г. Раковского были отвергнуты.[466]

Но Х. Г. Раковский не сложил оружия. Едва окончилось совещание работников национальных республик и областей, как он вновь выступил в защиту подлинной федерации, как он ее понимал, против сталинских великодержавных планов на заседании расширенной комиссии ЦИК СССР по выработке союзной конституции (14 июня 1923 г.), проходившем под председательством М. И. Калинина с участием И. В. Сталина. Раковский на этом заседании был особенно активен и лишь по некоторым вопросам его робко и неуверенно поддерживали другие участники (Скрыпник, Каменев, Калинин), тогда как подавляющее большинство полностью и покорно следовало за генсеком. Предметом полемики здесь, как свидетельствует стенограмма, сохранившаяся в личном архивном фонде И. В. Сталина, было несколько вопросов.

Речь шла о принципиальных основах союзного государства. Раковский предложил посвятить этому первую статью основного закона, использовав опыт законодательства зарубежных государств. «У меня здесь имеются конституции буржуазии, – говорил он, – а наша должна быть в этом отношении лучше буржуазных конституций… Я боюсь, что нам трудно тягаться с буржуазией, мы употребляем буржуазные термины, а понимаем их плохо», – значительно более трезво, чем другие советские деятели, признавал Раковский реалии государственно-правовой мысли.[467] Однако его предложение выработать и включить в первую статью конституции формулу сущности и целей Союза было отвергнуто.[468] Сталинская группировка считала, что такая формулировка может иметь негативные последствия для ее унификаторских планов.

Произошел спор и по вопросу о гражданстве. Представленный на рассмотрение соответствующий пункт устранял республиканское гражданство, вводя только общесоюзное. Раковский высказал убеждение в необходимости сохранения гражданства республики. С тревогой он говорил: «Здесь пахнет в общем космополитизмом. Вы начинаете ненавидеть понятие “национальность”. Конечно, союзное государство – понятие более широкое, потому что за пределами Украины, Грузии и пр[очих] республик данное лицо пользуется теми же правами, какими пользуются и граждане данной республики. Но понятие украинский гражданин, грузинский гражданин в связи с тем, что он живет постоянно на данной территории, связан с данной административной группировкой, с данной политической властью – вы не можете этого отнять, так как эти две вещи одновременно существуют». При этом Раковский сослался на циркулировавшее в кругах западной интеллигенции предложение о введении европейского гражданства наряду с принадлежностью к определенному гражданству страны, государства, причем сделал это без обычных в коммунистических кругах выпадов по поводу «буржуазного мировоззрения».[469]

Между Сталиным и Раковским вновь возникла острая конфронтация. Сталин отвергал двойное гражданство, спекулятивно ссылаясь на то, что граждане советских республик окажутся беззащитными за пределами СССР, приводил в пример США – страну с единым гражданством, запугивал, что внутри СССР появятся границы, республиканские паспорта, ловля граждан республик за их пределами и т. п. Раковский резонно возражал: США не являются государством с определенными этнографическими территориями; коль сохраняются национальности, факт их существования должен получить отражение в национальном гражданстве; Сталин переносил старые российские представления о подданстве на понятие советского гражданства. «Если при выезде из России за границу требовался паспорт, то, когда француз приезжал в Бельгию или Германию, никакого паспорта не нужно было».[470] При этом Х. Г. Раковский предложил записать в конституцию новый пункт: «Граждане одной республики, переходя на территорию других республик, пользуются правами данной республики».[471]

Наиболее острые дискуссии разгорелись вокруг проблемы статуса и полномочий Совета национальностей ЦИК СССР. Х. Г. Раковский решительно возражал против его утверждения съездом Советов. В этом случае, пояснил оратор, Совет национальностей, формируемый ЦИКами республик, окажется зависимым от органа, в котором депутаты России составляют примерно половину. «В чем заключается авторитет второй палаты? – разъяснял свою мысль Раковский, пытаясь при довольно пассивной поддержке Каменева и Калинина убедить большинство комиссии в своей правоте. – Она создается для того, чтобы дать национальностям возможность высказать свою волю, чтобы она корректировала первую палату и съезд Советов». С известной долей иронии, адресованной и самому себе, он продолжал: «Когда раньше говорили, что национальностей нет, тогда дело другое, тогда этого не надо было. А теперь признали, что национальности есть и потому их интересы нужно отстаивать. А если так, то будет ли авторитетна эта палата, – Совет национальностей, если она является не органом национальностей, а органом России… Вот мы и хотели избегнуть, и если мы создали палату, то нужно, чтобы она действительно была выражением воли избирателей».[472]

За предложение Раковского – исключить пункт об утверждении Совета национальностей съездом Советов – голосовало 5 против 7 членов комиссии. Калинин смалодушничал, он не осмелился голосовать против Сталина, заявив, что счел необходимым выполнение директивы ЦК. Произошел любопытный диалог:

«Раковский. Позвольте тогда записать, что за поправку голосовало пять плюс мнение тов. Калинина, потому что он заявляет, что в душе он за одно, а по чувству за другое.

Калинин. Я даю урок подчинения.

Раковский. Я от своих слов отказываюсь».[473]

Вновь, как и на совещании работников национальных республик и областей, Раковский отстаивал необходимость создания двух президиумов – Совета Союза и Совета национальностей (теперь создание именно этого органа, а не Совета республик было уже решенным делом) – вместо намечавшегося единого Президиума ЦИКа, причем им предусматривалась возможность совместного решения этими органами международных вопросов на паритетных началах.[474] Отстаивая такой подход, он аргументировал его в комиссии тем, что обеспечение независимости и автономности республик необходимо не только во время сессий ЦИКа, когда заседают оба Совета, но и каждодневно. И на этот раз предложение, разумеется, было отвергнуто.[475]

Новая дискуссия развернулась по поводу того пункта проекта, который предоставлял возможность контроля решений республиканских съездов Советов союзному ЦИКу. «Съезд Советов никто не может контролировать, – заявил Раковский. – Пункт является отрицанием остававшихся за республиками суверенных прав и находится в противоречии с директивами комиссии ЦК».[476]

На защиту сталинского проекта на этот раз кинулись А. С. Енукидзе и Т. В. Сапронов. «Тут последовательное проведение ограничения союзного верховного органа!» – воскликнул тот самый Сапронов, с которым Раковский всего лишь за три года до этого, когда они оба работали на Украине, ожесточенно спорил при совершенно иной расстановке сил: Раковский выступал за централизованное государственное устройство, а Сапронов – за децентрализацию и, как он позже писал в своей автобиографии, «за горизонтальное строительство Советов и их отделов».[477] «А если незаконно решение, которое съезд Советов примет?» – в свою очередь опасался Енукидзе.[478] «Суверенитет отдельных республик, входящих в Союз, ограничен лишь в пределах, указанных в договорах, и лишь в пределах, отнесенных к компетенции Союза!» – парировал Раковский. При обсуждении этого пункта он заметно нервничал. «Это что-то невероятное, кто это сочинил?» – ответ на этот риторический вопрос был ясен всем. Из тринадцати голосовавших за предложение Раковского снять данный пункт высказалось лишь четверо. По требованию Раковского в протокол было записано его особое мнение.[479]

Призывая самым серьезным образом относиться к конституции, которая обязана была определить судьбы народов СССР на десятки лет, Раковский ратовал за выработку до предела точных и конкретных формулировок, устранения неясностей и нелогичностей.[480] Когда обсуждался вопрос об изменении границ республик, он потребовал уточнить пункт, в котором говорилось о согласии на это соответствующих республик. Что означает эта формула? Ясна ли она? Не вызовет ли разночтений? Только четкое указание на согласие высших республиканских органов, зафиксированное в конституции, позволит не допустить произвольного толкования и нарушения реальной воли законодателя.[481]

Приверженцы Сталина были весьма раздражены столь энергичным вмешательством Х. Г. Раковского в решение конституционных вопросов. М. И. Калинин, явно едва сдерживаясь от прямой грубости, заявил: «Тов. Раковский… вы только что внесли благое пожелание облегчить работу председателя, а сейчас вновь вносите путаницу».[482]

Мужественная борьба Х. Г. Раковского на заседании конституционной комиссии 14 июня 1923 г. была его последним публичным, хотя и негласным, антисталинским выступлением во всесоюзном масштабе в качестве главы украинского правительства.

В конце июня 1923 г. Х. Г. Раковский выступил с докладом о работе комиссии по национальному вопросу ЦК РКП(б) на пленуме ЦК КП(б)У. На пленуме и после него председатель СНК УССР продолжал отстаивать свои взгляды о необходимости предоставления большей самостоятельности союзным республикам. Но поддерживало его все меньшее и меньшее число партийных работников. Секретарь ЦК КП(б)У Э. И. Квиринг сообщал в Москву, что Раковский «повторил все аргументы, высказанные на пленуме. Пленум же остался при своем мнении».[483]

Вскоре последовала кара – устранение с поста председателя Сов наркома республики. Не располагая еще полной диктаторской властью, Сталин не был в состоянии добиться репрессии в полном смысле слова, но, несомненно, уже тогда занес Раковского в свой «черный список». «У Сталина хорошая память, и он никогда никого не прощает», – писал как раз применительно к событиям 1923 г. бывший технический секретарь Политбюро ЦК РКП(б) Борис Бажанов, позже бежавший из СССР.[484]

В особенности же Сталин не прощал критики в свой адрес, не терпел людей самостоятельных, не нуждавшихся в его указаниях, сохранявших независимость суждений, основанную на высокой культуре, знаниях и богатом опыте. А именно к таким деятелям относился Х. Г. Раковский. Летом 1923 г., то есть именно тогда, когда последовала первая кара в отношении Раковского, на даче Сталина в Зубалове, недалеко от станции Усово под Москвой, в беседе с Каменевым и Дзержинским подвыпивший будущий «вождь» заявил: «Самое лучшее в жизни отомстить врагу: хорошо подготовить план, нацелиться, нанести удар и… пойти спать».[485]

Другие же деятели проявляли циничную «проницательность» и «понятливость». М. Кольцов будто бы рассказывал в узком кругу, что вскоре после организации им журнала «Огонек» он был вызван на Старую площадь (журнал был создан в 1923 г., но вызов имел место уже в 1924 г., после смерти Ленина). В беседе наедине генсек похвалил новое издание и тут же заметил: «Но у некоторых товарищей членов ЦК есть мнение, что в журнале замечается определенный сервизм». Кольцов сразу же сообразил: журнал опубликовал большую подборку о председателе СНК СССР «День Рыкова». Упущение быстро исправили, ближайший номер вышел с портретом Сталина на всю обложку.[486]

Раковский же сохранял полную самостоятельность и личную независимость, за что и понес первую, пока еще весьма относительную, кару.

Глава 3

Полпред в Лондоне и Париже (1923–1927)

1. Снятие – назначение

Устранение Х. Г. Раковского с поста главы украинского правительства сопровождалось перемещением его на дипломатическую работу.

Собственно говоря, это перемещение вроде бы не было лишено логики. Проявивший уже высокие качества дипломата, Х. Г. Раковский получил назначение на ответственную дипломатическую работу – заместителем наркома иностранных дел СССР и полномочным представителем СССР в Великобритании. Но при этом надо иметь в виду два важных момента. Во-первых, назначение заместителем наркома было произведено для того, чтобы не столь явно ощущалось значительное служебное понижение бывшего главы правительства второй по масштабам и по значению союзной республики, обладавшего даже большим весом, чем руководители правительства РСФСР, находящегося в Москве, прямо «под союзным правительством» и в значительной мере бывшего лишь номинальным. Реально же Раковский не исполнял функций заместителя наркома ни одного дня. Во-вторых, назначение полпредом состоялось в то время, когда между Великобританией и СССР не было дипломатических отношений и перспективы их установления оставались туманными. Само назначение было поначалу фикцией, и только развитие событий превратило его в реальность.

В начале июля 1923 г. за рубежом появилось сообщение о том, что нарком внешней торговли Л. Б. Красин, по совместительству занимавший пост полпреда (фактически официального агента) в Лондоне, выехал в Москву с намерением добиваться освобождения от этого поста, о чем сам заявил в преддверии отъезда корреспонденту газеты «Накануне». Действительно, через несколько дней последовало сообщение об освобождении Красина от дипломатического поста.[487]

Слухи о назначении Раковского стали появляться в зарубежной печати за несколько месяцев до того, как оно стало фактом. Очевидно, имела место намеренная утечка информации, ставившая одновременно две цели: прощупать мнение британских кругов о возможном появлении Раковского в Лондоне и поставить самого Христиана Георгиевича перед дилеммой – прекратить конфликт со Сталиным и остаться на Украине или отправиться в зарубежную «ссылку». Иначе говоря, само распространение слухов было в отношении Раковского ультиматумом. Еще 6 июня Красин писал жене из Москвы: «Мало еще кого успел повидать и по своим личным делам ни с кем не говорил. Но уже окончательно решен вопрос о назначении в Лондон Раковского и даже есть надежда, что оно будет принято в Лондоне. Об условиях работы сказать что-нибудь трудно, положение очень неопределенное, по-настоящему никто не знает, кто именно хозяин положения». Впрочем, тот же Красин через месяц писал о предстоявшем событии в несколько ином тоне: «Назначение Раковского, по рассказам, вызвано главным образом желанием избавиться от него на Украине. Вопрос теперь только, дадут ли ему англичане agreement;[488] об этом, когда узнаешь, напиши (через курьера)».[489] Видимо, невольно (особенно это касается первого письма) Красин был использован для распространения слухов.

В связи с тем, что косвенный ультиматум не подействовал, во второй половине июня 1923 г. правившая группа перешла к действиям. На заседании коллегии Наркоминдела 20 июня нарком Чичерин при обсуждении вопроса о полпреде в Лондоне назвал кандидатуру Раковского, которая была безусловно предварительно согласована на самом высоком уровне.[490]

За перипетиями, связанными с назначением советского полпреда, внимательнейшим образом следил Форин Офис – британское министерство иностранных дел. Информацию о Раковском британские власти получили и по линии разведки – Сикрет интеллиджент сервис. В ней было немало надуманного: прогерманская ориентация Раковского, обвинения его в культивировании украинского национализма и т. д. Но основные выводы были довольно точными: независимость взглядов Раковского привела к его столкновению с диктатом Кремля; нет данных о том, что он когда-либо был замешан в антибританской деятельности. Особенно важным было предположение, что, в отличие от Красина, слепо следовавшего директивам Москвы, Раковский будет выражать свою точку зрения на многие вопросы внешней политики СССР.[491]

Решение о назначении Раковского заместителем наркома иностранных дел и полпредом в Лондоне первоначально было принято Политбюро 21 июня.[492] Наркоминдел, однако, настаивал на том, чтобы он также стал торговым представителем. 6 июля Чичерин напомнил Сталину, что, когда Политбюро решало вопрос о назначении Раковского полпредом в Лондон, вопрос о том, будет ли он возглавлять торгпредство, оставался открытым. Сегодня, продолжал Чичерин, коллегия НКИДа с участием Зиновьева и Раковского единодушно пришла к выводу о необходимости соединить в одних руках оба поста. Чичерин заключал: «Отделение торгпредства от полпредства поставило бы тов. Раковского просто в смешное и глупое положение, более декоративное, чем реальное».[493] 7 июля телефонным опросом членов Политбюро Раковский был назначен и торгпредом в Великобритании. 9 июля таким же опросом по телефону был признан необходимым «немедленный отъезд т. Раковского в Англию».[494]

14 июля последовала публикация постановления ЦИК СССР по этому вопросу. Обо всем этом ни с самим Раковским, ни с высшими государственными органами Украины не консультировались. Свидетельство этого – факт, что лишь в день публикации названного сообщения, то есть постфактум, Президиум ВУЦИКа дал согласие на назначение: «принимая во внимание чрезвычайную важность авторитетной защиты политических и экономических интересов СССР в Англии», и освободил его от обязанностей председателя СНК Украины.[495]

Раковский воспринимал свое назначение в Лондон как наказание, не скрывал этого, а открыто объявил в письме Сталину с копиями членам ЦК, ЦКК РКП(б) и Политбюро ЦК КП(б)У от 18 июля 1923 г., в котором определил назначение в Лондон как предлог для снятия с работы на Украине, ясный не только для него одного: «Впрочем, особое отношение ко мне товарищей, руководящих Политбюро ЦК, выявилось гораздо раньше. Особенно оно стало очевидным для членов нашей организации на Украине, а также для некоторых членов организации в России во время XII партийного съезда… Мое назначение в Лондон является продолжением той тактической линии, целью которой является ликвидация меня как партийного и советского работника. Я не знаю, насколько в интересах партии устранение от непосредственной советской и партийной работы товарища, который уже больше 30 лет находится в рядах активного авангарда международного рабочего движения. Об этом я не могу судить, так как речь идет обо мне, но как общее положение я считаю необходимым в назначении и перемещении исходить исключительно из соображений делового и партийного фактора».[496] Раковский был здесь прав во всех отношениях, в том числе и в том, что причины снятия его с работы на Украине ясны были не только для него самого. Такого же мнения придерживалось британское внешнеполитическое ведомство. В начале августа 1923 г. в Форин Офис был подготовлен доклад в связи с назначением Раковского полпредом в Англию, где было сказано: «Главной причиной назначения Раковского было желание избавиться от него. Чтобы план поглощения (Украины. – Авт.) удался, нужно устранить Раковского».[497]

Через несколько лет находившийся в ссылке Раковский поделился с навестившим его американским журналистом Луисом Фишером: «В 1924 году (то ли Раковский оговорился, то ли Фишер напутал, ибо речь шла о 1923 годе. – Авт.) из меня сделали дипломата не потому, что я мог иметь для этого какие-то данные, а потому, что я был в оппозиции».[498] В исследовании, вышедшем через много лет, Л. Фишер совершенно определенно указывал, что Раковский был отправлен в «ссылку» в Лондон, правда ошибочно утверждая, что это было сделано, так как он был сторонником Троцкого[499] – к антисталинской оппозиции дипломат присоединится только в 1927 г., и об этом мы еще расскажем подробно.

23 июля была выписана верительная грамота ЦИК СССР № 2, удостоверявшая, что Х. Г. Раковский является заместителем народного комиссара иностранных дел и полномочным представителем СССР в Великобритании.[500] 27 июля он участвовал в заседании Политбюро ЦК РКП(б), на котором выступил по вопросам, связанным с международными делами (о назначении уполномоченных НКИД в союзные республики, о Китайско-Восточной железной дороге, о правах иностранных граждан на территории СССР). Но основное внимание было уделено возможным предстоящим переговорам с Великобританией о взаимных претензиях. Раковскому было поручено «по ориентировке в экономическом и политическом положении Англии» войти в Политбюро со своими предложениями.[501]

Отъезд Х. Г. Раковского в Лондон был назначен на 31 июля. Перед этим он побывал в Кисловодске в гостях у Троцкого, который там отдыхал, но не посетил пребывавшего там же Зиновьева, о чем последний с обидой написал 31 июля в Москву Сталину.[502]

Однако в назначенный день выезд в Великобританию не состоялся. Сначала британский представитель в Москве затянул выдачу визы, но через несколько дней официально заявил, что предоставление визы откладывается до выяснения «новых обстоятельств». А эти «обстоятельства» возникли в связи с тем, что еще 23 июля консервативный депутат палаты общин Эрскин-Болст внес запрос министру иностранных дел, правда ли, что Раковский назначен главой торговой делегации России в Лондоне и есть ли гарантия, что он останется в стороне от активной пропаганды в этой стране. На запрос последовал успокоительный ответ.[503] Но вскоре неугомонный Эрскин-Болст вновь выступил с запросом, не тот ли это Раковский, который был изгнан из Франции во время мировой войны за агитацию против союзников (он просто перепутал Раковского с Троцким!) и не на него ли падает ответственность за избиение белых на Украине во время Гражданской войны? И на этот раз заместитель министра иностранных дел Р. Мак-Нейл ответил примирительно, что прежде, чем согласиться на назначение Раковского, правительство Великобритании провело проверку и такого рода фактов не выявило.[504]

2 августа Политбюро ЦК РКП(б) поручило Чичерину принять меры с целью отъезда Раковского в Лондон.[505] 11 августа в советской печати появилось официальное сообщение НКИД о том, что на Кузнецкий Мост (резиденция наркомата) был приглашен британский представитель Питерс, которому было высказано «крайнее удивление» и передана памятная записка по поводу визы Раковского.[506]

В конце августа НКИД был уведомлен, что правительство Великобритании готово принять Х. Г. Раковского в качестве официального агента советского правительства в Лондоне.[507] Сама же история с первоначальным неприятием Раковского, связанная с этим газетная шумиха, во время которой пресса публиковала его портреты, статьи о его жизни, послужила лишь популяризации нового советского представителя в Лондоне.

Между тем еще 12 августа Х. Г. Раковский выехал за границу. На следующий день в Риге он дал интервью, основной мыслью которого было то, что он никогда не был и не может быть англофобом.[508] Около полутора месяцев пробыл он в Германии. Здесь состоялись важные встречи с германскими государственными деятелями. Но были и другие контакты. 16 сентября Раковский сообщил о них в обширном письме Чичерину с копиями Сталину и другим членам Политбюро, а также Красину. Особое внимание было обращено на посещение его сменовеховцем Ухтомским, берлинским корреспондентом газеты «Русская жизнь», выходившей в Пекине. Такая встреча была важна в связи с тем, что движение сменовеховства, получившее название по титульному листу соответствующего сборника статей, активно выступило за признание советской власти, выразило готовность оказать ей поддержку. Раковский сообщил, что Ухтомский изложил соображения о путях вступления советского правительства во владение Китайско-Восточной железной дорогой, привел ряд фактов экономического проникновения Японии в Китай.[509]

С этого времени регулярные политические письма Раковского, адресованные Чичерину или Литвинову, копии которых посылались Сталину и другим членам Политбюро, а также наркому внешней торговли Красину, стали правилом. В Архиве внешней политики РФ они без всяких к тому оснований продолжали находиться на секретном хранении и не выдавались исследователям (по крайней мере, в то время, когда авторы там работали в 90-х годах), точно так же, как в фонде И. В. Сталина в бывшем секретном архиве ЦК КПСС (ныне Архив Президента РФ). Но соответствующие службы не догадались наложить руку на фонд Наркомата внешней торговли в Российском государственном архиве экономики, где сохранились копии, предназначенные для Красина…

2. Первые контакты и признание де-юре

30 сентября 1923 г. советский полпред (по терминологии Наркоминдела СССР) или советский официальный агент (по терминологии Форин Офис) прибыл в Лондон. По кабелю Чичерину поступило сообщение: «Сегодня вступил в исполнение обязанностей. 1 октября».[510]

В этот же день Политбюро ЦК РКП(б) оказало Раковскому «высокое доверие», сопряженное, правда, с существенным ограничением: решено было держать его в курсе работы ЦК «на основе протоколов ПБ без посылки самих протоколов».[511] Понятно, что такая оговорка давала возможность для любой фальсификации посылаемой полпреду информации. Правда, позже, в начале февраля 1924 г., решено было посылать Раковскому тексты протоколов Политбюро, «приняв меры к соблюдению особой конфиденциальности».[512]

Х. Г. Раковский в Лондоне был относительно свободен в своих действиях и контактах. Это было связано с тем, что курировали его работу деятели, которые относились к своего рода «либеральной группе», – Г. В. Чичерин, нарком внешней торговли Л. Б. Красин, его заместитель М. И. Фрумкин.[513]

Надо, правда, сказать, что взаимоотношения Раковского с Красиным, которого тот сменил на постах полпреда и торгпреда в Лондоне, были довольно сухими, а подчас и натянутыми. Красин, элитарный хозяйственник и инженер, в политическом отношении был подчас ограниченнее Раковского и, не вдаваясь в детали его перемещения (которые, как мы видели, отлично сознавал), ревниво относился к самому факту своего отзыва из Лондона (хотя сам настаивал на этом) и перевода в Париж, где он, как и в Лондоне, появлялся довольно редко, так как был занят основной работой наркома внешней торговли.

Уже на протяжении октября Раковский дал ряд интервью, которые одновременно выполняли несколько целей: способствовали ознакомлению британской и международной общественности с позицией СССР по важнейшим международным вопросам, позволяли узнать в трактовке официального советского представителя, что происходит в его стране и какова политика ее правительства; давали представление о самом дипломате как о живом, общительном человеке, высказывавшемся, безусловно, в духе общих установок правительства СССР и полученных им инструкций, но позволявшем себе свободу маневра, отличавшемся информированностью и эрудицией.

Тотчас по прибытии Раковский дал интервью лейбористской «Дейли гералд», заявив, что экономическое положение Союза улучшается, что во внешней политике он руководствуется стремлением к миру, что сам дипломат сделает все возможное для улучшения англо-русских отношений.[514] Через три недели в интервью «Дейли кроникл» Раковский обратил внимание на то, что начавшаяся в СССР административная реформа, как он надеется, приведет к упрощению государственного аппарата (к сожалению, эта надежда осталась втуне, да иначе и не могло быть) и что сам он будет стремиться к установлению нормальных экономических отношений с Великобританией.[515]

В одной из бесед Раковский высказался в том смысле, что, возможно, правительство СССР поставит вопрос об условиях перемещения в Москву праха Карла Маркса. По этому поводу появился анекдот, который услужливо сообщил Сталину придворный поэт Демьян Бедный, безусловно уверенный в том, что он придется Сталину по душе. Состоял анекдот в том, что англичане якобы согласились выдать прах Маркса в обмен на… прах Зиновьева.[516] «Аромат» грязного анекдота состоял в том, что Сталин в это время входил вместе с Зиновьевым и Каменевым в «триумвират», правивший партией и страной и, следовательно, Зиновьев был его ближайшим политическим союзником. «Триумвират», однако, рассматривался генсеком как временный союз на пути к единоличной власти, и «легкомысленный Демьян», как тот сам себя рекомендовал в этом письме, об этом не просто догадывался, а был в этом убежден. Иначе он никак не пошел бы на рискованный шаг.

В первые месяцы пребывания Х. Г. Раковского в Лондоне британские правящие круги пытались максимально ограничить сферу его деятельности. Бесплодным был первый и на протяжении сравнительно долгого времени единственный визит Раковского в Форин Офис 31 октября. Он превратился в стычку с руководителем Северного департамента британского внешнеполитического ведомства Дж. Грегори. На вопрос Раковского, какие меры собирается принять британское правительство для улучшения англо-советских отношений, тот ответил, что может лишь в свою очередь задать вопрос о мерах, которые намерено предпринять правительство СССР.[517] Министерство иностранных дел заявило, что Раковский является лишь торговым представителем и поэтому его встреча и беседа с руководителем Форин Офис Керзоном не предполагается. В связи с этим Г. В. Чичерин выступил с опровержением, обратив внимание, что Раковский имеет титул «официального агента и его политические функции предусмотрены торговым соглашением».[518]

Тем не менее верительная грамота правительству Его Британского Величества была принята. В ней говорилось: «Правительство Союза Советских Социалистических Республик, стремясь к упрочению и дальнейшему развитию добрых отношений с Великобританией, сочло за благо назначить гражданина Христиана Георгиевича Раковского своим представителем при правительстве Его Британского Величества.

Аккредитуя его настоящей грамотой, правительство Союза Советских Социалистических Республик просит Господина Премьер-Министра принять его с благосклонностью и верить всему тому, что он будет иметь честь излагать Вам от имени Правительства Союза Советских Социалистических Республик». Грамота была датирована еще 23 июля.[519]

С первых дней пребывания в Лондоне Х. Г. Раковский чуть ли не о каждой встрече, контакте, выступлении подробно информировал Москву, а позже стал посылать высшим советским иерархам обширные выдержки из собственного дневника, который стал писать только в Лондоне (ведение дневника вменялось в обязанность советским зарубежным представителям). Можно поражаться и тому, откуда он черпал время для этой отчетности, и быстроте, сопряженной с точностью и конкретностью, с которой готовилась информация.

Разумеется, политическая отчетность – обязательный элемент деятельности дипломата, и в СССР по мере внедрения бюрократических методов руководства на нее обращали все большее внимание. Но Раковский в этом особенно усердствовал, не желая давать повода для упреков в отходе от официальной линии, в то же время своей корреспонденцией способствуя формированию этой линии в более или менее реалистическом духе.

Уже 29 октября Раковский начал писать первое длинное аналитическое письмо в Наркоминдел и Политбюро ЦК РКП(б). В основном оно было посвящено его статусу в Лондоне. Он сообщал о слухах по поводу его возможного отзыва, о причинах того, почему он не был принят Керзоном. Автор письма замечал: «Те же самые круги, которые хотели помешать моему приезду в Англию, будут стараться меня отсюда как можно скорее устранить. Им не нравится моя деятельность в пользу англо-русского сближения, о которой их разведка доносит».[520]

Одно из следующих писем (от 10 ноября) специально обсуждалось на заседании Политбюро через день. Решение считалось настолько секретным, что оно не стенографировалось, не протоколировалось, а было записано от руки и положено в пресловутую «особую папку»,[521] ставшую со временем обширным секретнейшим архивом.

Х. Г. Раковский уделял большое внимание контактам в дипломатическом корпусе. Почти сразу же он стал знакомиться с представителями государств, поддерживавших с СССР те или иные отношения. Первой была встреча с германским послом Штаммером. Вслед за этим Раковский принял приглашение персидского (иранского) посла Мирзы Дауд Хана «на чашку чая». «После банального разговора о богатствах, красотах и будущем Персии мы перешли постепенно к вопросу о русско-персидских отношениях, – сообщил Христиан Георгиевич в Москву. – Он признал факт ухудшения этих отношений, но стал давать очень недостаточные и наивные этому объяснения».[522]

В контакт с советским представителем вступил председатель нидерландской компании судоходства, торговли и промышленности «Фернесс – Стоквис» Ионгенеел, предложивший заключить хозяйственный договор. Раковский просил его ответным письмом от 26 ноября 1923 г. предпринять меры, чтобы сообщение о готовности к такому соглашению было подтверждено правительством Нидерландов.[523]

Но, разумеется, наибольшее внимание с первых дней пребывания в Лондоне уделялось переговорам по экономическим вопросам и попыткам выйти на политические контакты с британскими деятелями. Раковский сообщал, что он поставил вопросы одновременно об ограниченном кредите в сумме 20 млн фунтов стерлингов и о «генеральном решении вопросов» хозяйственных связей.[524]

Уже в октябре Христиан Георгиевич заручился обязательством ряда британских деятелей содействовать предоставлению России гарантированного британским правительством кредита в 20 млн фунтов стерлингов, который был бы выделен в течение 5–6 лет со сроком погашения в 15 лет, началом выплаты через 5 лет, под 5,5 % годовых.[525]

Начиная с 8 октября с участием Х. Г. Раковского регулярно проводились заседания советской торговой делегации в Лондоне. Первое заседание вел нарком внешней торговли Красин,[526] большинством следующих руководил Раковский. Уже 11 октября рассматривались переговоры с группой во главе с бывшим министром торговли Р. Хорном относительно долгосрочных кредитов России.[527] На следующих заседаниях обсуждался комплекс вопросов экономических связей, причем не только с Великобританией, но и с другими странами. 12 ноября речь шла о предложении бельгийских фирм, 22 ноября – о переговорах с одной голландской фирмой.[528]

Рассматривались все новые и новые перспективы хозяйственных связей с англичанами. Шла речь о финансировании заготовок леса и о других вопросах, связанных с финансовыми расчетами. Ставился вопрос об издании русского информационного журнала на английском языке. Проблемы, которые обсуждались на заседании торговой делегации, множились. 26 ноября было заслушано сообщение представителя Российского общества Красного Креста В. Н. Половцевой о торговле медикаментами и санитарным имуществом; 3 декабря было оглашено письмо Промбанка о кредитах и обсужден проект договора представителя Нефтесиндиката о продаже керосина фирме «Континентал контрактс»; 10 декабря стоял вопрос о работе Англо-русского хлебного общества и продаже Всеобщим русским кооперативным обществом (АРКОС)[529] партии льна и т. д.[530]

Х. Г. Раковский опирался на группу сотрудников, из числа которых выделялся заместитель торгпреда Ф. Я. Рабинович, являвшийся также директором АРКОСа и членом концессионной комиссии. Когда в конце 1923 г. в Москву поступил донос, что Рабинович получает несколько окладов за одну и ту же работу, Раковский взял его под защиту непосредственно перед Сталиным, доведя до ведома последнего, что Рабинович выполняет разные, хотя и связанные между собой виды работ, что его деятельность – одно из условий успеха представительства, но оклад он получает только по АРКОСу, а остальная полагающаяся ему оплата идет в доход представительства и его комячейки.[531] Временно заместителя торгпреда оставили в покое.

Постепенно настроения британских финансовых кругов изменялись в пользу предоставления СССР значительных кредитов при условии, разумеется, решения вопроса о долгах и других обязательствах дореволюционной России, что дипломат отмечал в письме Чичерину уже 10 ноября 1923 г.[532]

Подчас возникали конфликты с советскими органами и должностными лицами, не выполнявшими, по мнению Раковского, своих обязательств или же нарушавшими обязательства или договоренности как в отношении представительства в Великобритании, так и британских партнеров.

Через несколько дней после приезда в Лондон, 11 октября, Х. Г. Раковский написал резкое письмо директору-распорядителю «Экспортхлеба» А. Пригарину в связи с тем, что тот давал в Англию информацию, не согласованную с торгпредством. «За информацию, не исходящую от торгпредства, оно ответственности не несет и часто опровергает таковую в формальном порядке. Торгпредство существует, однако, не для того, чтобы не нести ответственности, но для того, чтобы надлежащим образом освещать экономическую жизнь Советской республики. Если Вы настаиваете на том, чтобы давать информацию непосредственно из Москвы, то мы будем вынуждены относиться к ней как к частным сведениям и соответственно отвечать на официальные запросы».[533] Через две с половиной недели последовала телеграмма в Наркомвнешторг, в которой взволнованно сообщалось, что в стальном ломе, прибывшем из СССР в Великобританию, оказались примеси никеля и хрома, что заказчик категорически отказывается принимать эту и следующие партии, требует доставки лома, абсолютно свободного от примесей, возлагая убытки на советскую сторону. «Срочно телеграфируйте, можете ли обеспечить новую доставку другого лома взамен посланного, тогда попытаемся уговорить Маршалла обождать».[534] Впрочем, этот инцидент Раковский быстро урегулировал, ибо с присущей ему дотошностью установил, что формально жалоба была неосновательной, так как по контракту агент фирмы должен был принимать груз в Петроградском порту, а уже погруженное считалось принятым.[535]

14 декабря 1923 г. Раковский сообщил в Главный концессионный комитет при СНК СССР о своем свидании с предпринимателем М. Джонсом, интересовавшимся возможностями разработки российских платиновых рудников, а через две недели писал, на этот раз Красину, о своих переговорах с британской фирмой по поводу платиновой концессии.[536] Еще через месяц, 1 февраля 1924 г., Раковский передал в Москву сведения об отдельных фирмах, претендовавших на концессии. Одновременно он сообщил о беседе с руководителями фирмы «Гутсон-Бей», которая вела хозяйственные работы на Камчатке. Британские дельцы жаловались на Наркомвнешторг, который брал с них отдельно пошлины за вывоз, тогда как, согласно договору, эти пошлины должны были входить в 10 %-ный налог на валовой доход, уплачиваемый фирмой. Были и другие жалобы, которые Раковский счел основательными. «Работа, совершаемая ими там, несомненно, значительная, – писал он Литвинову. – Их предприятия являются большим не только хозяйственным, но и культурным фактором на Камчатке. Оставить их там было бы чрезвычайно желательно, но в то же время нужно, имея в виду опыт прошлого, установить более определенные условия».[537]

Разумеется, Х. Г. Раковскому невозможно было самому справляться с массой хозяйственных дел, обрушившихся на него в Лондоне, тем более что основной его задачей было все же налаживание политических связей. Поэтому он обращал внимание на повышение эффективности работы сотрудников торгпредства и других советских хозяйственных организаций, работавших в Лондоне. По его инициативе в декабре 1923 г. состоялось несколько совещаний представителей этих органов и торгпредства, был выработан план совместной работы.[538] На заседании торговой делегации 17 декабря Раковский выступил с сообщением об укреплении состава делегации. Вопрос продолжал рассматриваться 20 и 27 декабря. Было признано целесообразным включить в состав делегации представителей внешторгов союзных республик (в этой рекомендации можно увидеть отзвук той позиции в пользу предоставления широких прав республикам, которую Христиан Георгиевич защищал до момента снятия с поста председателя Совнаркома Украины), чтобы члены делегации не занимали по совместительству должностей в подконтрольных учреждениях.[539]

Х. Г. Раковский внимательно следил за предвыборной кампанией, развернувшейся в Великобритании в конце 1923 г. Он не исключал возможности победы на выборах в палату общин «либерально-рабочей коалиции», хотя и не был склонен к чрезмерному оптимизму.[540] В результате состоявшихся 6 декабря 1923 г. выборов соотношение сил в палате общин существенно изменилось. Консерваторы утратили абсолютное большинство. Лейбористская партия увеличила число своих мест. В парламент были избраны 259 консерваторов, 155 лейбористов, 191 либерал. Впервые в истории в начале 1924 г. появилась возможность образования лейбористского кабинета при условии поддержки его со стороны Либеральной партии.

В драматические дни, последовавшие за выборами, Х. Г. Раковский встречался со многими авторитетными политическими деятелями. Важная беседа состоялась с редактором лейбористского журнала «Нью лидер» Г. Н. Брайлсфордом, который информировал о дискуссиях в среде лейбористов между группами бывших либералов и так называемой «старой гвардией», то есть лидерами тред-юнионов. Собеседник Раковского скептически оценивал перспективы лейбористского правительства, считая, что оно сможет продержаться у власти всего лишь несколько месяцев. Важна была информация о лидере партии Р. Макдональде, кандидате в премьеры, которого Брайлсфорд хорошо знал лично. Он оценивал Макдональда как чрезвычайно осторожного человека, не любящего «драматических эффектов». Собеседник рассказал Раковскому, что, узнав о результатах выборов, он предложил Макдональду написать советскому представителю письмо примерно такого содержания: «Дорогой товарищ, обращаюсь к Вам как к официальному представителю России и прошу назначить мне час, когда я могу Вас посетить». Разумеется, это был утрированный вариант обращения, но главное в нем – необходимость признания СССР официально – четко фиксировалась. Макдональд заметил, что признание СССР должно произойти на некоторых условиях.[541]

В других беседах также рассматривались различные аспекты дипломатического признания, вопрос о котором начинал переходить в практическую плоскость. Большое значение Раковский придавал своему визиту к одному из лидеров либералов Г. Асквиту. «Самим фактом своего визита, – писал Раковский Литвинову 20 декабря 1923 г., – я хотел показать, что мы в вопросе о сближении с Англией рассчитываем на поддержку всех партий, что мы считаем это делом национальным для Англии». Раковский поблагодарил Асквита за проявленные им во время предвыборной кампании дружеские чувства к России, в частности за его предложение о включении России в Лигу Наций.

Такое заявление советского дипломата решительно отличалось от ставшего уже традиционным в СССР нигилистического отношения к международной организации, неспособной якобы к каким-либо конструктивным действиям в пользу мира и являвшейся орудием в руках западноевропейских империалистических правительств. В ходе разговора Асквит заметил, что ему трудно ориентироваться в событиях в России. Раковский попытался объяснить это как самим характером советской власти, находившейся в процессе становления, так и влиянием российской эмиграции на европейское общественное мнение. Он охотно согласился давать Асквиту непосредственную информацию. Но когда была предпринята попытка перевести беседу на злободневную политическую тематику и матерому британскому политическому волку был задан вопрос о его мнении касательно перспектив российско-британских отношений, тот не только не дал ответа, но нашел какой-то предлог, прекратил разговор и, попросив адрес Раковского, любезно проводил его до дверей…[542]

Советскому дипломату, несмотря на опытность, надо было еще учиться общению с ведущими фигурами западного и особенно английского истеблишмента.

12 января 1924 г., когда вопрос о его назначении главой правительства был предрешен, лидер лейбористов Р. Макдональд послал Раковскому письмо, в котором сообщил о своем намерении добиваться восстановления отношений с СССР и намекал, что это дело серьезно облегчилось бы, если бы советское правительство еще до признания заявило о готовности в принципе урегулировать частные претензии британских подданных и о назначении комитета для обсуждения этого вопроса. Ответ советского представителя был предельно сдержанным – он сообщал о готовности рассмотреть все спорные вопросы, но – «немедленно после признания».[543]

Это заявление было предварительно рассмотрено Политбюро ЦК РКП(б), которое потребовало от Раковского «настаивать на нашем признании де-юре без каких-либо предварительных условий».[544]

Приход лейбористов к власти, перспектива установления британско-советских дипломатических отношений, а в связи с этим и работа Х. Г. Раковского в Лондоне были в центре внимания доклада Г. Е. Зиновьева 14–15 января 1924 г. на пленуме ЦК РКП(б) о международном положении. Вот фрагмент этого доклада, ранее хранившегося под грифом «Совершенно секретно», проникнутого свойственным Зиновьеву экстремизмом: «Все же это есть событие мировой важности – приход к власти меньшевистской английской партии. Помните, как об этом факте говорил тов. Ленин на II и III конгрессах Коминтерна, когда он учил английских коммунистов поддерживать английскую рабочую партию. Он говорил: чем раньше они придут к власти, тем скорее они себя скомпрометируют. Наша поддержка будет для них как веревка для повешенного. Вот последнее письмо т. Раковского: “Посылаю вам копию письма Макдональда к Г.” В этом письме Макдональд пишет: “Я держусь того мнения, что признание должно состояться без долгих откладываний”. Далее т. Раковский сообщает, что Брайлсфорд, один из вождей Независимой рабочей партии, написал “строгое” письмо Макдональду, требуя признания. Этот же Брайлсфорд на днях обращался с частным письмом к Раковскому по поводу судьбы эсеров, намекая, что мы должны облегчить их судьбу, и это облегчит признание».[545]

«Вопрос о пропаганде более всего занимает противников признания», – писал Раковский в феврале 1924 г. Литвинову, рассказывая затем о цитатах из речи Зиновьева, которые огласил в палате общин консерватор Стенли Болдуин и от которых Макдональду «было, несомненно, не особенно приятно».[546]

Образование 29 января 1924 г. в результате парламентских выборов первого лейбористского правительства Великобритании во главе с Рамзеем Макдональдом, который также занял пост министра иностранных дел, поставило вопрос об официальном признании СССР непосредственно в повестку дня. С точки зрения официальных интересов СССР Раковский был доволен составом правительства, многих членов которого он знал лично и стремился собрать о них максимальные сведения.[547] Особенно он был удовлетворен назначением заместителем министра иностранных дел и фактическим руководителем внешнеполитического ведомства Артура Понсоби, который получил за последнее перед этим время репутацию безоговорочного сторонника признания СССР.[548] Личное знакомство с заместителем министра полностью подтвердило предположение Раковского, что тот будет наилучшим партнером в предстоявших сложных переговорах.

В литературе высказывается мнение, что Макдональд пытался было обусловить признание некими обязательствами СССР по удовлетворению британских интересов.[549] Это не так, и убедительным свидетельством может служить письмо Чичерина Сталину от 7 января 1924 г., написанное на основании шифрованных телеграмм Раковского. Обращаясь с просьбой поставить в ближайшее время вопрос о взаимоотношениях с правительством Макдональда на рассмотрение Политбюро ЦК, Чичерин сообщал, что Макдональд готов дать безоговорочное признание, но ставит ряд вопросов – о кредитах, претензиях частных лиц, английском капитале в советских концессиях. «Все время он прибавляет, что он не ставит признание в зависимость от этих решений. Однако он говорит: “Я не могу забегать дальше, чем длина веревки, которую мне дает общественное мнение”».[550]

Умелое поведение Раковского способствовало тому, что британское общественное мнение постепенно, но значительно увеличивало длину этой веревки. 25 января 1924 г. Раковский писал в Наркоминдел (с копиями членам Политбюро): «Все говорит в пользу того, что мы получим признание без условий. Я считаю, что это будет нашей крупнейшей дипломатической победой». При этом он, однако, не исключал неожиданностей, которые должны были побудить к поиску средств, чтобы обойти «новые трудности и интриги».[551] Ссылаясь на массу газетных сообщений о неминуемом при знании, Раковский полагал, и оказался в этом прав, что оно последует в ближайшие дни. Он выразил серьезную тревогу по поводу характера советско-коминтерновской внешнеполитической и международной пропаганды, которая препятствовала налаживанию нормальных взаимоотношений с Великобританией и другими странами. Тон этого фрагмента горько-саркастический, хотя автор и вынужден сдерживать свои эмоции в критике и рекомендациях, да и внутренне оставался на позициях коммунистической ментальности, прямо противоречившей курсу позитивного сотрудничества с капиталистическими странами. Он писал: «Между прочим, наша печать и в этом вопросе (о признании. – Авт.) продолжает ту аляповатость, которая ей присуща. Конечно, высказывать оптом доверие новому правительству Англии у нас нет никаких мотивов. Мы – коммунисты и должны сохранять полную свободу нашей критики. Но говорить в газетах, размахивая кулаками, что мы принудим Англию дать нам безусловное признание, тогда как об этом безусловном признании в английской печати после выборов уже пишут… это немного комично».[552]

Как раз в эти напряженные дни, когда в Великобритании формировалось первое правительство Лейбористской партии, пришло сообщение о смерти В. И. Ленина. Естественно, Раковского, многие годы знакомого с Лениным и в 1918–1922 гг. тесно с ним сотрудничавшего, это опечалило, хотя, как он сам сообщил Литвинову и другим советским государственным деятелям 25 января 1924 г., как врач он относился скептически к повторявшимся сообщениям об улучшении состояния здоровья главы советского правительства, уже более года находившегося не у дел. Раковский отнесся к смерти Ленина как к политическому событию, связанному с комплексом тех проблем и задач, решением которых он был занят, ибо, как писал в Москву, событие такого рода «может отразиться на вопросе о самом признании» (СССР Великобританией).

Имея в виду, что культ Ленина стал развиваться не «триумвиратом» Сталина, Зиновьева и Каменева после его смерти, как это утверждают некоторые авторы,[553] а по крайней мере с того времени, как Ленин по болезни стал отходить от политической деятельности, Раковский направил свои усилия на то, чтобы «предотвратить панику среди нашей публики», а также на то, чтобы смягчить возможные для СССР неблагоприятные комментарии прессы. В советских учреждениях в Лондоне была проведена соответствующая работа, было созвано общее собрание сотрудников. Между прочим, названная Раковским цифра присутствовавших на нем – 600 человек – позволяет судить о весьма значительных связях с Великобританией еще до установления с ней дипломатических отношений.

Раковский встретился с уже известным нам лейбористским журналистом Брайлсфордом, передал ему для газеты «Нью лидер» статью о Ленине, попросил собеседника сообщить о смерти Макдональду (как будто тот находился на необитаемом острове и для информации нужно было именно это сообщение!) и рекомендовал, чтобы последний дал телеграмму соболезнования Н. К. Крупской. Хотя лидеру лейбористов было не до того (Брайлсфорд встретился с ним как раз между двумя посещениями Букингемского дворца, во время которых Макдональд получил королевское предложение возглавить правительство), он согласился дать телеграмму. Видимо, именно озабоченность предстоявшими государственными делами не позволила Макдональду оценить должным образом все возможные негативные последствия публикации такой телеграммы в СССР. Осознав их, он вскоре передал Брайлсфорду, что желал направить личное соболезнование, но «натолкнулся на непреодолимое сопротивление».

После непродолжительной подготовки правительство Макдональда 1 февраля 1924 г. передало Раковскому ноту о том, что оно признает советское правительство «как правительство де-юре тех территорий Российской империи, которые признают Советскую власть». Отмечалась необходимость для создания нормальных дружеских отношений и широкого коммерческого обмена заключить ряд договоров. Вместе с тем высказывалось мнение, что признание автоматически восстанавливает все договоры, заключенные обеими странами до революции, исключая те, которые были аннулированы или потеряли силу по другим причинам; отмечалась важность урегулирования претензий правительств и частных групп, восстановления кредита для России. Предлагалось прислать в Лондон полномочную делегацию для переговоров по спорным вопросам.[554] При всех оговорках, которые носили обоснованный характер, это был важный документ, как раз тот, которого упорно добивался Раковский, ибо на лучшую формулу признания рассчитывать было невозможно.

На следующий день в Москве была получена телеграмма, адресованная Чичерину и Литвинову с копией Сталину. «Поздравляю ЦК партии, руководителей Коминтерна с актом признания Советского Союза. Прошу передать от меня как от члена президиума союзного ЦИКа следующее приветствие членам съезда:[555] Стойкая борьба рабочих и крестьян Советских республик, мудрая политика Советского правительства привели к желанной цели. Рабочее правительство Англии в начале своего существования, являясь выразителем общих интересов английского народа, признало за рабоче-крестьянским Союзом Советских Республик его законное право на политическое равенство. Еще раз весь мир получает блестящее доказательство, как продолжает укрепляться дело дорогого Ильича. Да здравствует Союз Советских Республик! Да здравствует братство народов! Раковский. Прошу передать Льву Давидовичу: рад передать тебе сообщение о признании Совсоюза без всяких условий. Раковский. Передайте привет Красину за его подготовительную работу в Лондоне. Раковский».[556]

Из этого текста видно, в каком восторженном состоянии находился обычно не склонный к такого рода переживаниям Христиан Георгиевич. Это прослеживается даже в том, что свою подпись в телеграмме он поставил трижды. Вполне можно понять и ту явную переоценку документа, которая характерна для телеграммы. В печати эта телеграмма появилась в отретушированном виде и, разумеется, без приветствия Троцкому.[557]

8 февраля 1924 г. Х. Г. Раковский впервые побывал в небольшом особняке на Даунинг-стрит, 10, особенно не выделяющемся среди соседних зданий, но в котором решались судьбы Британской империи, – в резиденции премьер-министра. Советский полпред вручил Макдональду ответную ноту правительства СССР, в которой была выражена решимость обсуждать и дружественным образом решать все вопросы, прямо или косвенно вытекающие из акта признания. «С этой целью, – сказал полпред, – правительство намерено в ближайшем будущем отправить в Лондон представителей, снабженных необходимыми полномочиями, для улажения существующих обоюдных претензий, а также для изыскания путей к восстановлению русского кредита в Великобритании». Раковский известил, что ему поручено до назначения посла (советский термин «полпред» на Западе воспринимать отказывались) исполнять обязанности поверенного в делах СССР в Великобритании.[558]

Во время свидания Макдональд представил поверенному в делах перечень вопросов, которые следовало бы рассмотреть совместной комиссии, и предложения о порядке работы комиссии. Наряду с решением вопросов о претензиях и контрпретензиях намечалось подготовить общий договор, договор о торговле и другие акты.[559]

18 февраля Раковский вновь встретился с Макдональдом. Советский полпред вручил премьеру письмо наркома иностранных дел СССР Г. В. Чичерина, которое тут же было прочитано, произвело хорошее впечатление и создало благоприятную атмосферу для разговора. Раковский вел себя деликатно, дружелюбно, но в то же время наступательно. Он указал, что в представленном списке документов нет важных договоров, затрагивающих интересы СССР, – о Бессарабии, Восточной Галиции, Мемеле (Клайпеде) и др. Макдональд заявил, что не намерен уклоняться от их обсуждения. Касаясь Восточного вопроса, Раковский указал на возможность устранения разногласий в этом регионе, если в основу соглашения будут положены принципы территориальной неприкосновенности и государственного суверенитета восточных государств. Макдональд выразил намерение проводить на Востоке политику мира. Основное внимание сосредоточивалось на спорных экономических вопросах. Раковский заявил о необходимости подойти к вопросу о долгах и обязательствах с деловой стороны, связывая их решение с предоставлением Союзу займов и кредитов на восстановление народного хозяйства. Макдональд парировал довольно твердо, указав, что на правительственные займы СССР не должен рассчитывать, но после разрешения спорных вопросов британские капиталисты охотно пойдут ему навстречу. В ответ Раковский предложил увязать проблемы долгов и кредитов в единую систему – СССР не согласится принять на себя какие бы то ни было обязательства, если ему не будут даны реальные гарантии кредитов.[560]

На следующий день Раковский в письме Литвинову так комментировал свои впечатления от встречи с премьером: «У Макдональда установившихся взглядов по различным спорным вопросам нет. Пойти на борьбу с парламентским большинством либералов и консерваторов охоты, очевидно, тоже нет. Поэтому решения радикального характера от него ожидать не приходится. Однако он связан уже с этим делом и должен прийти к каким-нибудь результатам, и, значит, вся наша работа будет заключаться в том, чтобы расширить этот минимум, на который способен Макдональд сам по себе и при теперешней обстановке».[561]

Установление дипломатических отношений способствовало значительному расширению сферы неофициальных и полуофициальных связей Х. Г. Раковского с видными представителями британской общественности разных политических направлений, к которым он относился без идеологических штампов, внимательно прислушивался к их мнению и учитывал его в контактах с правительством. Ряд разумных советов дали ему опытный парламентарий и известный историк Сидней Вебб, редактор газеты «Манчестер гардиан» Чарлз Скотт, с которым Раковский встретился в начале февраля.[562]

Отметим, что из двух наиболее известных советских дипломатов этого времени – Чичерина и Литвинова – Раковскому значительно ближе был первый – вдумчивый и остроумный человек, нежели заместитель наркома с его жестким, решительным и догматическим характером. К тому же Литвинов, проведший в Великобритании много лет, свободно владевший английским языком и женатый на англичанке,[563] считал себя крупнейшим знатоком британских дел и на этом основании нередко путал карты Раковского, вмешиваясь в ход ведомых им переговоров.

3. Британско-советская конференция. Общий и торговый договоры

В конце февраля 1924 г. Х. Г. Раковский приехал в Москву. Основная цель приезда состояла в том, чтобы сформировать советскую делегацию для предстоящих переговоров и определить инструкции для нее. С этой целью решением Политбюро от 28 февраля, в заседании которого участвовал Раковский, была образована комиссия Политбюро ЦК РКП(б), в состав которой вошли Чичерин, Литвинов, Раковский, Фрумкин, Красин и другие деятели. Комиссии было поручено разработать вопросы о долгах, претензиях частных собственников, советских контрпретензиях, денежных и товарных кредитах. На 3 марта было назначено новое заседание Политбюро с докладом комиссии.[564]

На этом заседании, на котором Раковский несколько раз выступал, комиссии было предложено продолжить работу, дополнительно проработав вопросы о размерах кредитов, формах их размещения и использования, сумме контрпретензий, стоимости национализированного в России британского имущества. Рассмотрение политических вопросов, связанных с переговорами с Великобританией, было отложено на следующее заседание,[565] состоявшееся 6 марта. На нем Раковский отстаивал компромиссную линию.[566]

13 марта на заседании Политбюро Чичерин, Раковский и другие продолжали обсуждать политические вопросы переговоров. Было, в частности, решено: «Дать делегации директиву в переговорах старательнейшим образом избегать всего того, что могло бы быть истолковано как политика раздела сфер влияния или политика решения вопросов третьих государств (Турция, Персия и т. д.) без их участия». Раковскому предложили представить на утверждение Политбюро текст своего интервью – высшим сановникам явно не нравилось, что он свободно общался с представителями прессы, дипломата всячески стремились втиснуть в шоры партдиректив. Был утвержден состав делегации для ведения переговоров, в «основную тройку» которой вошли Раковский, председатель ВЦСПС М. П. Томский и Литвинов.[567] 17 марта Политбюро решило, что Литвинов не поедет в Лондон до специального решения.[568]

В основном эти заседания с участием Раковского проходили гладко. Но на очередном заседании, 20 марта, что-то произошло. Все вопросы, связанные с Англией, в подготовке которых участвовал полпред, – о плане переговоров с Великобританией, об окончательной формулировке пунктов политической программы, о «внутренней конституции» делегации, об экономических вопросах переговоров – были отложены. Нечто не понравилось присутствовавшим членам Политбюро – Зиновьеву, Каменеву, Сталину, Томскому и кандидатам Калинину и Рудзутаку.[569] Что именно, установить мы не смогли – протоколы Политбюро глухие, они сообщали только перечень вопросов, фамилии выступавших и принятые решения (кроме тех, которые отправлялись в «особую папку»). Видимо, высших иерархов не устроила излишняя, по их мнению, склонность Раковского к компромиссу. Правда, на следующих заседаниях модус вивенди вроде бы был найден.

29 марта на основании выступлений Раковского, Чичерина, Литвинова и других Политбюро утвердило директиву по экономическим вопросам. Основные ее положения были таковы: требовать безусловного аннулирования военных долгов; согласиться при условии получения кредитов на удовлетворение претензий части мелких кредиторов и держателей ценных бумаг, купленных после революции, и после вычета доли, приходящейся на отпавшие части бывшей Российской империи; отодвинуть вопрос о возмещении долгов крупным собственникам на конец переговоров «под предлогом делового характера» (необходимости изучения вопроса, подготовки контрпретензий и т. п.); установить отношение кредита к признаваемым претензиям 2:1 с тем, чтобы срок возвращения долга по кредитам составлял не менее 20 лет, а процент был не выше 8.[570]

31 марта – 2 апреля 1924 г. Х. Г. Раковский участвовал в пленуме ЦК РКП(б), рассматривавшем вопрос о предстоявших переговорах с Великобританией. Он выступил с обширным докладом по этому вопросу, который отличался от обычной стилистики большевистского демагога сдержанностью и умеренным тоном. «Мы в нашей ноте английскому правительству, – говорил он, – обещали рассмотреть в дружественном духе все имеющиеся спорные вопросы между нами и Англией в экономической области. Точно так же рассмотреть все те вопросы, которые могут послужить элементом для хозяйственного сотрудничества с Англией».[571] Особое внимание докладчик уделил проблеме займов и кредитов. Он рассказал о своей встрече с министром торговли – известным экономистом и историком Сиднеем Веббом, который не исключал возможности внесения изменений в британский закон о поощрении внешней торговли с тем, чтобы СССР смог получить денежный кредит. По поводу британского требования гарантий Раковский сообщил: «Мне приходилось давать некоторые письменные объяснения одной влиятельной группе промышленников-финансистов, в которую входят директора крупных английских банков. Я им заявил, что нашими гарантиями являются: наша кредитоспособность, которую мы доказали, восстановление сельского хозяйства, восстановление частично промышленности, внутренняя и внешняя консолидация нашего государства и к этому мы прибавляем еще денежную реформу – вот наши гарантии».

Х. Г. Раковский вступил в полемику с общим сверхреволюционным настроением, продолжавшим господствовать в руководящих кругах РКП(б), для которых переговоры с Великобританией были лишь отвлекающим маневром в глобальном экспорте революции. Один из полемических моментов был формальным – Раковский требовал предельной осторожности в пропагандистских высказываниях. «В Наркоминделе мы будем внимательно смотреть за теми речами, которые посылаются на цензуру. Но иногда Гомер засыпает. Я имею в виду всех товарищей, потому что если товарищ Орджоникидзе в Тифлисе или товарищ Петровский в Харькове будут делать заявления, то это будут заявления официальных лиц, и они могут быть использованы в неблагоприятном для нас смысле. Нужно в этом отношении проявлять максимальную осторожность».[572]

Второй момент касался отношения к лейбористскому правительству. Когда Раковский заявил, что «мы приветствуем приход к власти рабочего правительства», в зале раздался неодобрительный смех. Докладчик парировал: «Тут ничего смешного нет. Коммунисты являются легальной партией в Англии. Они даже входят в рабочую партию со своими членскими карточками. Я говорю, что никто у нас не может иметь ту мысль, что мы должны сваливать Макдональда и получить коммунистическое правительство. Надо сказать, что Макдональд и его группа пользуются и еще на долгие годы будут пользоваться поддержкой рабочего класса. Мы должны считаться с этой группой».

Нетривиальный доклад Раковского прозвучал диссонансом по отношению к ультрареволюционной и в то же время конформистской по отношению к высшим лидерам атмосфере большевистского пленума. Оратору было задано много вопросов. Сталин при обсуждении не проронил ни слова. В заключительной речи Раковский вновь предупредил против увлечений и залихватского нетерпения. Оратор закончил словами: «Наша задача – заключить соглашение, а если оно считается необходимым, оно предполагает известные уступки».[573]

Доклад и заключительное слово Раковского явились, по существу дела, критикой лицемерного и недобросовестного характера большевистской внешней политики, хотя и выдержанной в эзоповском стиле.

Пленум, естественно, одобрил все решения, принятые в Политбюро по обсуждавшемуся вопросу. Основное внимание в резолюции обращалось на «сбор индивидуальных контрпретензий лиц, пострадавших от интервенции» и на то, чтобы Госплан привлек «представителей промышленных районов и областей к разработке вопроса об использовании кредитов, которые могут быть получены в Англии, и связанных с этими кредитами заграничных заказов».[574]

Х. Г. Раковский использовал месяц пребывания в СССР и для встреч с разными аудиториями, которые лишь весьма условно можно именовать общественностью. 16 марта в помещении Московского цирка он выступил перед коммунистами ленинского призыва с докладом о международном положении, посвященном, естественно, прежде всего советско-английским отношениям, но не ограничивавшемся только ими. Говоря накануне «дня Парижской Коммуны», который в то время торжественно отмечался в СССР 18 марта, он уверял, что Советское государство проводит в жизнь заветы Коммуны, осуждает войны и аннексии. Эти утверждения носили характер общих пропагандистских клише, ибо между Советским государством, укрепившимся в результате кровопролитной Гражданской войны, массовых насилий, и Коммуной, носившей в основном демократический характер, было мало общего. Однако другие положения доклада были несравненно более осмотрительными. Тонкий аналитик, Раковский счел, например, что дело идет к официальному признанию СССР в международном масштабе.[575]

23 марта в центральной печати СССР был оглашен состав утвержденной ЦИК СССР советской делегации для переговоров в Лондоне, в которую вошли М. М. Литвинов, член коллегии Наркомфина Е. А. Преображенский, нарком рабоче-крестьянской инспекции СССР Н. М. Шверник, председатель Донецкого губсовпрофа А. М. Радченко, председатель ЦК профсоюза текстильщиков И. И. Кутузов, директор Госбанка СССР А. Л. Шейнман, председатель ВЦСПС М. П. Томский, торгпред в Германии Б. С. Стомоняков, член ЦИК Туркменистана И. Хидыр-Алиев, член коллегии НКИД Ф. А. Ротштейн, эксперты и секретари. Главой делегации стал Х. Г. Раковский.[576]

3 апреля делегация выехала через Берлин в британскую столицу и 9 апреля прибыла в Лондон.[577]

С некоторыми членами делегации, включенными в нее для коммунистического антуража, Раковскому, безусловно, приходилось туго. Об этом свидетельствует брошюра И. И. Кутузова,[578] малограмотная и мещанская, но откровенно дававшая представление о ментальности самого автора и некоторых других делегатов. Вот выдержка из брошюры: «Отправляемся по городу гулять. Нас со всех сторон наблюдают: какова, мол, русская братва. В особенности заинтересовала фигура тов. Хидыр-Алиева (представителя Туркменистана) с его ярким восточным костюмом. Идет медленно, как мулла, и его фигура в халате и чалме издалека видна». Или вот как рассказал Кутузов о приеме у лейбористского депутата О. Мосли (будущего лидера Союза британских фашистов) и его жены – дочери лорда Керзона: «Простояли часа полтора с разговором натощак, спустились вниз, там тоже потолкались стоя, выпили по чашке кофе и айда в свою гостиницу “Албанию”».[579]

Можно представить себе, как тщательно приходилось Раковскому инструктировать таких, с позволения сказать, «дипломатов» и как внимательно следить за их поведением, чтобы они не создали какого-либо дипломатического инцидента или анекдотической ситуации, что было бы не намного лучше. Легкие ситуации такого рода возникали, когда, например, тот же Кутузов стал жать руку лакею на одном из приемов,[580] но дело ни разу не дошло до существенного скандала, и, безусловно, решающая заслуга в этом принадлежала Раковскому.

Переговоры открылись 14 апреля. Х. Г. Раковский выступил с обширной речью, произнесенной, как сообщала печать, на безукоризненном французском языке. Он выразил благодарность за дружественный характер встречи в Англии, подчеркнул, что делегация СССР – полномочная и политически авторитетная, имеющая право принимать на месте необходимые решения. Оратор указал на общие принципы, которыми будет руководствоваться советская делегация. Ее важнейшая задача – достижение тесного торгово-промышленного и финансового сотрудничества. «Совместными усилиями мы можем найти пути, которые, усилив торговлю между обеими странами и уменьшив в Англии безработицу, дадут нам возможность скорее возобновить наше разрушенное земледелие и нашу разрушенную промышленность».[581]

В первом заседании с британской стороны слово взял премьер-министр Макдональд. Но непосредственно переговоры возглавлял заместитель министра иностранных дел Артур Понсоби.

К открытию конференции была приурочена публикация меморандума финансовых кругов Сити, настаивавших на признании советским правительством всех дореволюционных долгов и права на возмещение всем бывшим собственникам имуществ в России. Макдональд потребовал, чтобы переговоры велись на базе этого ультимативного меморандума, а также признания договоров, существовавших между Англией и Россией, и прекращения проводимой СССР антибританской пропаганды.

На следующий день появилось заявление тред-юнионов, своего рода контрмеморандум, подписанное их лидерами А. Перселем, Б. Тиллетом, Р. Вильямсом и другими, настаивавшими на компромиссе. Некоторые левые английские круги призывали к «британскому Рапалло», то есть к взаимному аннулированию старых претензий. Что же касается Р. Макдональда, то он занимал колеблющуюся позицию, естественно не раскрывая своих замыслов.

Первые впечатления от переговоров были благоприятными. Раковский сообщил агентству Рейтер, что обнаружилась добрая воля к соглашению и не возникли пока никакие серьезные разногласия. Оптимизм полпреда был велик, он выражал надежду на выработку позитивных решений уже в ближайшие недели.[582] Германское агентство Вольфа через несколько дней высказалось более сдержанно: «В осведомленных кругах сообщают, что англо-русские переговоры протекают вполне нормально… Разумеется, еще рано высказываться об исходе переговоров, которые, вероятно, продлятся довольно долго».[583]

В следующие дни начались деловые переговоры, которые проводились на пленарных заседаниях, заседаниях четырех комиссий, а также в личных встречах Раковского с британскими деятелями, прежде всего с Понсоби. Всего состоялось 11 пленарных заседаний и множество заседаний комиссий. Переговоры шли при большом физическом и нервном напряжении.

Х. Г. Раковский намечал различные приемы, тактические шаги, стремился рассчитать партию на несколько ходов вперед, консультируясь с Наркоминделом и запрашивая разъяснения по тем моментам правительственных директив, в которых обнаруживал неясности. Он предлагал выделить из программы советских заказов примерно 5 млн фунтов стерлингов и сообщить соответствующие позиции промышленникам, которые нажали бы на правительство, чтобы эти заказы были подведены под британский закон о поощрении внешней торговли, – в этом случае кредиты были бы получены значительно быстрее.[584] Полпред сообщал в Москву, что англичане предъявили ему меморандум о довоенных долгах и долгах по национализированной собственности – «коротенькую смехотворную записку на 2,5 маленьких страницах, где даны общие цифры». Он же по этому поводу избрал тактику – требовать объяснений по каждой цифре, заставить британских дипломатов «самим вскрыть фантастичность этих цифр».[585] По поводу меморандума о военных долгах – «липовых цифрах» военных кредитов Великобритании России, исчислявшихся суммой в 722 млн фунтов стерлингов, – была избрана аналогичная тактика, но оформленная в виде ответного меморандума.[586]

Сохранившиеся в Российском государственном архиве экономики стенограммы пленарных заседаний от 24 апреля, 15, 20 и 27 мая, 4–5 августа 1924 г. свидетельствуют, насколько умело, аргументированно, порой остроумно вел себя Раковский с опытнейшими дипломатами, в ряде случаев попросту прижимая их к стене. И тем не менее он успешно добивался, впрочем, как и его главный оппонент Понсоби, благожелательной атмосферы, делового тона, взаимоприемлемых результатов.

Ни британская, ни советская стороны на существенные уступки поначалу не шли. Более того, британская делегация предложила ограничиться изложением общих положений, не конкретизируя их. Обстановка вокруг переговоров не была благоприятной. Советская сторона не только не прекращала антибританской кампании, но, наоборот, раздувала ее. Некоторые члены советской делегации допускали безответственные заявления. Этим ловко пользовались консервативная печать Великобритании и депутаты-консерваторы, выступавшие с запросами. Сдержанно, но явно исполненный внутреннего негодования, Раковский писал 6 мая Литвинову: «В нашем контрнаступлении мы, несомненно, перешли границу. Теперь, не вдаваясь больше в рассмотрение вопроса, кто начал первый, для нас, всех членов делегации без исключения, ясно, о чем мы вам уже несколько раз сообщали по телеграфу, что кампанию нужно прекратить, если мы желаем достигнуть какого-нибудь положительного результата». Из всего анализа вытекал вывод о том, что с Макдональдом можно заключить «наименее невыгодное соглашение».[587]

Инициативы Х. Г. Раковского, его неутомимая деятельность, плодотворные контакты в различных общественных кругах, личное обаяние во многом способствовали тому, что в работе англо-советской конференции наметились сдвиги. В середине мая впервые за последние три недели появилась возможность созвать пленарное заседание. 14 мая Раковский получил официальное предложение Понсоби о срочном проведении такого заседания на следующий день и тотчас ответил согласием, внеся предложения по порядку дня.[588]

Открывая заседание 15 мая, Понсоби констатировал возросшую доброжелательность и призвал не обращать внимания «на комментарии, которые делаются вне конференции в печати обеих стран», не добавив, однако, из деликатности, что враждебные комментарии в Великобритании были характерны для оппозиционной, консервативной печати, а в СССР – для официальной, правительственной пропаганды. Раковский сообщил, что советская делегация подготовила меморандумы о двухсторонних договорах, утративших силу, о тех из них, объекты которых сохраняются, и о средствах восстановления русского кредита в Англии.[589] Он высказал мнение, что при рассмотрении вопроса о частных претензиях должны быть приняты во внимание в первую очередь довоенные долги, причем прежде всего выяснены размеры претензий. Его доводы были весьма прагматичны, и это порой поражает, если иметь в виду сугубую идеологизацию советской внешней политики. «Мы держимся того мнения, что национализация как результат революции была законна и что мы должны отказаться платить за следствия ее. Британская делегация будет говорить, что национализация была незаконной, и потребует уплаты за нее. Формального соглашения при таком принципиальном разногласии достигнуть нельзя. Нужно попытаться подойти к политическому соглашению, то есть к такому, которое может быть принято обеими сторонами и не затронет правосознания ни одной из них, а примирит на практике интересы обеих сторон».[590]

Посылая в этот же день протокол заседания в Москву, Раковский сопроводил его своим комментарием и анализом. «Самый горячий момент в сегодняшнем заседании, – писал он, – был вопрос о контрпретензиях. Я категорически отвел предложение английской делегации отложить этот вопрос вместе с вопросом о довоенных долгах. Английская делегация выразила опасение, что мы можем требовать покрытия всей суммы английских претензий нашими контрпретензиями; я, считаясь с директивами, заявил, что мы признаем необходимость известного сальдо в пользу Англии, не предрешая теперь ни формы, ни размеров этого сальдо».[591]

Заседание 20 мая началось с заявления Раковского относительно спорных экономических вопросов – претензий по довоенным долгам и претензий, не носивших непосредственно материального характера. Именно в этой речи Раковский огласил являвшуюся до сих пор секретной установку в отношении долгов, которая была утверждена в Москве, несколько, однако, ее откорректировав в сторону смягчения. Он заявил о согласии, при условии заключения при содействии британского правительства дополнительного займа, на покрытие долгов России в отношении британских подданных на следующих основаниях: удовлетворяются претензии лишь тех, кто владел русскими ценными бумагами до марта 1917 г. и в дальнейшем активно не выступал против советской власти; учитываются сокращение территории России, доход государства, рентабельность предприятий, а также курсовые и валютные изменения, отразившиеся на биржевой стоимости займов; большая часть полученного в Великобритании займа будет израсходована на заказы и закупки в ней же.

На заседании был обсужден поставленный Понсоби вопрос о претензиях граждан. Согласившись с его обсуждением, Раковский заявил, что с советской стороны заявлена лишь одна частная претензия – гражданина Г. В. Чичерина, который сидел в британском концентрационном лагере. Эти слова были встречены сдержанным, вежливым смехом.[592]

Острая дискуссия развернулась на заседании 27 мая. Она открылась настоятельным требованием главы британской делегации, чтобы партнеры высказали мнения о частных претензиях. Не возражая дать ответ по существу, Раковский все же счел необходимым заслушать соображения британской стороны по общей формуле ликвидации довоенных долгов, высказанной им на прошлом заседании, имея в виду, что английская делегация изложила свое мнение только по одному пункту этой формулы – о займе. В словах советского делегата звучала настойчивость: «Я желал бы знать, когда британская делегация будет в состоянии высказать свое мнение по всей формуле». В ответ на дипломатические увертки Понсоби он опять попытался вывести партнера на общую формулу по всем претензиям. Раковский заверял в стремлении СССР достичь соглашения с британским правительством. Но если от СССР будут требовать, чтобы он принял на себя обязательства, которые выше сил его бюджета и экономики в целом, то соглашение окажется невозможным. В результате британская сторона пошла на первую существенную уступку. Понсоби заявил, что он не настаивает на полной уплате довоенных долгов. Это дало возможность перейти к деловому обсуждению претензий по отдельным группам – за национализированную собственность, к банкам, фирмам и т. д.[593]

Комментируя итоги этого заседания, Раковский писал в Москву: «Я ожидал, что заседание пройдет гораздо глаже, чем оказалось».[594] Даже такой опытный уже дипломат не предвидел всех препятствий, подводных камней, на которые вновь и вновь натыкались переговоры.

Как обычно бывает в таких случаях, главные вопросы решались, однако, не на официальных заседаниях, а в разговорах с глазу на глаз.

В значительной степени им способствовало укрепление официального статуса советского полпреда после его представления королю.

Несколько месяцев британская сторона тянула с этим протокольным актом, только после которого фамилии Раковского и его сотрудников могли быть внесены в списки лиц, приглашаемых на дипломатические приемы ко двору. Трудно объяснить причины затяжки. Скорее всего, главной среди них были соображения о нестабильности англо-советских отношений, непрочности правительства лейбористов, опасения по поводу возможного разрыва отношений при возвращении к власти консерваторов. Лишь 18 мая Раковский получил письмо Понсоби с приглашением на прием, на котором он должен был сам представиться королю и представить всех официальных ответственных сотрудников полпредства. Сообщая в тот же день об этом Литвинову, Раковский обратил внимание и на то, что за две недели до того в Букингемский дворец была приглашена его супруга Александрина Георгиевна, которая была вынуждена прослушать реферат о помощи слепым, прочитанный графиней Орской, невесткой короля.[595]

Прием состоялся в понедельник, 2 июня.[596] Через день Раковский несколько иронично рассказал о нем в письме Чичерину, заново переживая эту ранее, казалось бы, совершенно немыслимую для революционера и рьяного антимонархиста ситуацию: «Я представил ему своих сотрудников… Характер церемонии таков, что к королю не приближаются, а остаются от него на известном расстоянии, так что даже руки не подавали. Это скучнейшая церемония, во время которой перед королем проходят дипломаты, министры и сотни лиц парламента, офицерства, чиновничества, судей, имена которых называют королю, а он им отвечает только поклоном. Таким образом мы уже вошли в дворцовую хронику и нам даже сообщили, что король благоволил заявить в семейном кругу, что мы на него произвели хорошее впечатление, но что не умеем одеваться».[597]

Тема придворного этикета и придворной моды присутствовала и в шутливом разговоре Раковского и Троцкого, когда им вскоре пришлось встретиться в Москве. Вот как выглядел этот эпизод в воспоминаниях Троцкого:

«– Ты представлялся, говорят, британскому королю? – спрашивал я Раковского в один из его приездов в Москву.

В его глазах заиграли веселые огоньки.

– Представлялся.

– В коротких панталонах?

– В коротких панталонах.

– Не в парике ли?

– Нет, без парика.

– Ну и что же?

– Интересно, – ответил он.

Мы смотрели друг на друга и смеялись. Но ни у меня не оказалось желания спрашивать, ни у него рассказывать, в чем же, собственно, состояло “интересное” при этой не совсем обычной встрече революционера, высланного девять раз из разных стран Европы, и императора Индии».[598]

На приемах у Макдональда и других официальных лиц Раковский встречался со многими министрами, дипломатами, предпринимателями, общественными деятелями, журналистами и т. д. Он сам посещал немало государственных деятелей и принимал их в посольском особняке. Особенно важны были контакты с главой британской делегации на переговорах А. Понсоби. По поводу беседы с Понсоби, состоявшейся в конце мая, Раковский писал в Москву Литвинову оптимистически: «Я увидел твердое желание договориться с нами».[599] Или в другом письме: «Во вторник вечером (3 июня. – Авт.) увижу Макдональда, – но не знаю, позволит ли мне обстановка (на официальном обеде) поговорить с ним; если из разговора с Понсоби выяснится необходимость требования разговора с Макдональдом – что будет сделано».[600]

Приблизительно к тому же времени завершилось непростое «вживание» Раковского в британскую столицу. О его буднях в Лондоне любопытное представление дал корреспондент эмигрантской газеты «Накануне». Подписавшийся фамилией Султанов, журналист рассказал, что полпредство СССР находилось во временном помещении на улице Нью-Бонд, так как Раковский добивался возвращения ему здания бывшего царского посольства Чешем-Хаус на Итон-авеню (действительно, вскоре полпредство получило возможность переехать в этот роскошный особняк). Делегация СССР на переговорах разместилась в другом месте – пансионе в районе Гайд-парка, а торговое представительство – в центре Сити на Маргарет-стрит. Корреспондент побывал в небольшом кабинете Раковского, из окон которого была видна суматоха лондонских улиц, но отметил покой и порядок, царившие здесь. Произвела впечатление обширная литература на книжных полках, в основном английские политические и справочные издания. С долей иронии журналист отметил: «В строгий стиль внесена лишь одна бойкая веселая нота: на большом плакате изображены часы русской революции. Каждый час циферблата изображен в виде побежденного препятствия. Красная стрелка, перейдя, перечеркнула силуэты Колчака, Деникина, Врангеля». Застать Раковского корреспонденту «Накануне» было нелегко – в течение всего дня он был в движении и лишь вечером попадал в свою частную квартиру. Однажды журналист сопровождал его во время переезда: «Дороги идеальные, автомобиль отличный, и беседа идет, как за столом в удобных креслах».

Эта беседа, состоявшаяся в середине мая, была краткой. Раковский взвешивал каждое слово. Он назвал важнейшим результатом проведенных заседаний лишь подтверждение одних и установление необходимости изменения других старых договоров, отметил, что в центре внимания стоит вопрос о советских контрпретензиях; англичане в принципе не отвергают его рассмотрения, но предлагают выделить вопросы о британских военных кредитах и советских контрпретензиях с тем, чтобы рассмотреть их впоследствии, советская же делегация доказывает тесную связь всех вопросов. Особенно сдержан был Раковский в оценке перспектив переговоров, на смену эйфории первых их недель пришла осторожность: «Я не могу отвечать за английскую делегацию, которая окончательно не высказала своего мнения, но я оптимист», – сказал он.[601]

Большое значение Раковский придавал прямым переговорам с представителями британских финансовых кругов. В этом необходимо было проявлять осторожность, ибо к встречам с ним, чтобы попытаться поживиться на советском рынке, стремилось немало сомнительных личностей, и подчас нелегко было отличить серьезных потенциальных партнеров от разного рода авантюристов или же просто птиц невысокого полета. «Сегодня утром, – писал Раковский Литвинову 17 апреля, – меня предупредили о появлении новых посредников. Я дал директиву сообщить, что не намерен никого принимать, чтобы из них выжали, в смысле осведомления, все, что можно».[602]

В то же время переговоры с представителями солидных фирм протекали, как правило, конструктивно. В британских деловых кругах возникла идея создания нового англо-русского торгового общества. При условии его образования и уменьшения таможенных тарифов для английских товаров в СССР давались обещания содействовать советскому займу при правительственной гарантии.[603] Особенно оживленными были контакты в конце первой декады мая. 7 мая Раковский обедал с банкирами Ивеферстом и Мак-Кенной, встречался с видным лейбористским деятелем Ленсбери, 8 мая был на приеме у зятя лорда Керзона О. Мосли (того самого, который, как уже упоминалось, играл в лейборизм, а через несколько лет станет основателем Британского союза фашистов). «Я думаю, что на этих приемах и встречах решится многое», – писал полпред в Москву.[604]

В следующие дни встречи с высокопоставленными представителями финансового мира продолжались. Раковский убеждался, что деловые люди склонны к уменьшению русского долга, хотя по вопросу, в какой пропорции это произойдет, разброс мнений был очень большой: наиболее скромное сокращение могло составить 25–30 %, хотя высказывалось мнение, что можно потребовать одну десятую. С особым вниманием выслушивалось сообщение Раковского о том, что СССР намерен 60 % предоставленного займа использовать для закупки товаров в Великобритании. При этом неизменно подчеркивалась связь между предоставлением займа и уплатой долгов. Во всех беседах с людьми Сити вставал вопрос о гарантиях займа, имея в виду как гарантию его предоставления правительством Великобритании, так и материальные гарантии выплаты процентов и возвращения средств правительством СССР. Что касается советских гарантий, то, будучи связанным московскими инструкциями, Раковский делал очень неопределенные заявления, что СССР не сможет дать обязательств, затрагивающих его суверенитет, вроде таможенных поступлений, но обяжется дать «банковскую гарантию».[605] Что это означало, было не совсем ясно.

Одновременно с официальными межгосударственными переговорами были начаты переговоры с британскими частными держателями русских ценных бумаг – бонхольдерами. Они, однако, не сдвигались и так до конца и не сдвинулись с мертвой точки. В одном из выступлений Раковский заявил: «Комитет (бонхольдеров. – Авт.) изображал из себя собрание богов, которых мы должны умилостивлять новыми и новыми жертвоприношениями. Мы не могли согласиться на такую унизительную роль. Наоборот, мы заявили, что если держатели русских бумаг рискнут ничего не получить, то ответственность за это будет падать исключительно на комитет бонхольдеров».[606]

Переговоры занимали почти все время Раковского. Текущими делами полпредства и торгпредства в апреле – мае 1924 г. он все еще занимался, хотя в ряде случаев даже заседания торгового представительства проводил Ф. Я. Рабинович, его заместитель.[607] Лишь в некоторых случаях Раковский присутствовал и выступал на заседаниях. 26 апреля он сообщил о результатах работы комиссии СНК СССР, проверявшей личный состав торгпредства; 6 мая проинформировал о предстоящем создании инспекционного отдела.[608]

Тем не менее, будучи до предела добросовестным человеком, Раковский понимал, что реально продолжать совмещение трех функций – полпреда, торгпреда и руководителя делегации на переговорах – он не в состоянии. Формально оставаясь торгпредом, он с 1 июня прекратил получение зарплаты по торгпредству, то есть фактически все функции торгпреда были возложены на Ф. Я. Рабиновича.[609]

Как уже известно, Х. Г. Раковский поддерживал постоянную связь с Москвой, докладывал о всех перипетиях переговоров, содержании бесед, характере контактов с деловыми людьми, государственными деятелями, представителями прессы, запрашивал советы. Впрочем, нехватки в инструкциях не было, причем носили они подчас противоречивый и непоследовательный характер, что крайне затрудняло работу Раковского, а в некоторых случаях только опытность, чувство ответственности и мужество избавляли его от полного отчаяния.

Но полпред держал себя в руках и брал смелость вступать в полемику с М. М. Литвиновым, который своей позицией по отношению к переговорам с Великобританией, выраженной в ряде инструктивных писем Раковскому, отнюдь не способствовал их успеху. Создается впечатление, что в значительной степени Литвинов в то время был рупором Сталина, и весьма острая полемика с ним со стороны Раковского косвенно направлялась по адресу генсека.

У М. М. Литвинова были некоторые черты характера, предопределявшие острые схватки с Раковским, как и с другими советскими деятелями относительно независимого образа мысли и поведения. Литвинов интриговал против наркома Чичерина. Американский журналист Луис Фишер писал, оценивая, впрочем, в основном его деятельность в следующие годы: «Литвинову никогда не нравились крупные люди рядом с ним, и, когда он стал наркомом, приняв в 1930 г. дела у Чичерина, он избавился от Григория Сокольникова и Льва Карахана, двух заместителей наркома, тесно связанных с высшими советскими кругами».[610]

Споры между Раковским и Литвиновым, носившие конфликтный характер, возникли во время пребывания полпреда в Москве в конце февраля – начале апреля 1924 г. и уточнения позиции советской делегации на переговорах. Судя по материалам следующих месяцев, Литвинов (и соответственно Сталин) скептически относился к возможности достижения на них положительного результата и предлагал держаться твердой линии, не идя на значительные уступки. Занимая то скрыто, то почти открыто враждебную позицию по отношению к переговорам, он не оказывал Раковскому необходимой помощи.

Возвратившись в Лондон, Раковский в письме Литвинову, к сожалению нами не обнаруженном, изложил свои претензии. Ответ выглядел довольно беспомощно. «Меня нисколько не смущает, – писал заместитель наркома и член делегации, единственный не выехавший в Лондон, руководителю делегации, – Ваше голословное утверждение, будто НКИД и, в частности, я не облегчаем Вашу работу. Эту песню Вы затянули еще здесь, в Москве, характеризуя как отказ Вам в помощи несогласие НКИД с теми или иными из Ваших предложений. Если речь идет о том, что мы бы всегда и во всем с Вами соглашались и выполняли все Ваши предложения, то в этом случае Вы на нашу помощь действительно не должны рассчитывать. Я оставляю за собой право по-прежнему спорить с Вами и не соглашаться с теми предложениями, которые противоречат нашим представлениям о правильности тактики делегации».[611]

Резкое, хотя по форме и сдержанное письмо направил Раковский Литвинову – с копиями Чичерину, Сталину, Красину, Крестинскому и членам Политбюро – 6 мая 1924 г. «В нашей международной политике имеется большой внутренний контраст, – писал он. – Иногда мы неудержимо бросаемся вперед, а в других случаях проявляем невероятную беспомощность. Я считаю, что пора возвратиться к более хладнокровному и в то же самое время к более благожелательному отношению к настоящим переговорам».

Раковский укорял советские руководящие инстанции – Политбюро ЦК РКП(б), Наркоминдел – в том, что принятые директивы заменяются новыми директивами, нечеткими и неясными. Он не мог, например, получить ясного ответа по вопросу о применении в ходе переговоров с англичанами советского закона о внешней торговле. Сам Литвинов в своих письмах высказывался по-разному, и Раковский, по существу дела, уличал его в этом. Приводил он пример с пятью российско-британскими договорами, которые поначалу были признаны Наркоминделом, и полпред сообщил об этом на переговорах. «Вы не возражали. Имея эту директиву, мы соответствующим образом вели переговоры в комиссии о договорах, но несколько дней назад мы получили от Вас директиву, что Вы нам рекомендуете принять только один договор, а о других должен высказаться Совнарком. При такого рода противоречивых действиях, если мы добьемся какого-либо положительного результата, это будет чудо».[612]

4 июня 1924 г. Раковский писал Чичерину: «Я вчера получил письмо тов. Литвинова, но его содержание и тон таковы, что, если оно отвечает его настроению, я боюсь, что от его приезда не будет ничего хорошего ни для нашей делегации внутри в ее работах, которые протекали до сих пор дружно и согласованно, ни для наших переговоров с англичанами».[613]

Х. Г. Раковский был весьма взволнован тем, что в значительной мере по вине советских руководящих инстанций переговоры с Великобританией оказывались под угрозой срыва.

В высших кругах СССР продолжали господствовать не только недоверие, но и ненависть ко всем течениям рабочего движения, которые не относились к коммунистическому направлению. Провозглашенный за полтора года до рассматриваемых событий курс единого рабочего фронта все более рассматривался лишь как маневр, направленный на разоблачение социал-демократов. Свойственная большевикам нетерпимость к инакомыслию, подмена логической полемики грубыми оскорблениями продолжали доминировать. Все это в полной мере распространялось на Лейбористскую партию Великобритании, ее правительство и ее лидера. Однажды, еще 25 января 1924 г., Раковский позволил себе оттенок иронии по поводу такого рода умонастроений Литвинова: «Сегодня я получил Ваше письмо от 19 января, проникнутое чрезмерным пессимизмом… Одна из добродетелей коммунизма – относиться с недоверием не только к буржуазии, но и к соглашателям и в особенности даже к последним… Немного, может быть, я преувеличиваю впечатление от Вашего письма, но, читая его, как будто бы можно сделать один вывод – вообще нечего делать в Лондоне… Вы предлагаете мне быть только категорическим».[614]

Раковский буквально высек Литвинова и вместе с ним тех, кто, как и он, догматически пренебрежительно относился к возможности нормализации советско-британских отношений, следующими горькими словами: «Я считаю, что метафизический уклон мысли в дипломатии еще меньше даже пригоден, чем во всех других областях нашей деятельности… Я лично не могу относиться с пренебрежением к факту, что все те, с которыми я здесь встречаюсь, из всех лагерей, являются сторонниками безоговорочного признания».[615]

Приведенные документы позволяют, между прочим, существенно пересмотреть, по крайней мере применительно к середине 20-х годов, возникающие подчас противопоставления Литвинова, являвшегося, по словам профессора Кембриджского университета (Великобритания) Дж. Хассмана, реалистом и прагматиком, человеком прозападной ориентации, сторонником сотрудничества с Западом, другим советским деятелям, видевшим в странах Запада лишь классово враждебный СССР капиталистический мир. Нельзя признать точным и более мягкий оценочный вариант, который отстаивал в феврале 1992 г. на конференции в Москве по истории советской внешней политики С. З. Случ: Литвинова Сталин использовал, мол, лишь когда ему нужен был удобный фасад для создания благоприятного имиджа на Западе.[616] Если такие представления и соответствуют действительности, то они относятся только к 30-м годам и скорее даже только ко второй их половине.

Раковский был вынужден разъяснять своим оппонентам, прежде всего Сталину и Литвинову, что провал Лондонской конференции затруднит признание СССР другими государствами, ибо будет означать, в свою очередь, неправомерность признания СССР без предварительных условий, как это сделала Великобритания. Неудача конференции ухудшит международное положение СССР и в том отношении, что на неопределенное время отложит получение столь необходимых денежных и материальных кредитов. И наоборот, успех конференции был бы крупным экономическим и политическим достижением СССР. При этом Раковский разъяснял свою позицию, вокруг которой уже распространялись разные недостойные слухи, следующим образом: «Не идет речь о том, чтобы сговориться любой ценой. Если на это мы были бы согласны, мы могли бы сговориться еще в Генуе. Идет речь о том, чтобы сговориться небольшой ценой, и эта возможность для меня абсолютно очевидна. В этом отношении со стороны теперешнего правительства (Великобритании. – Авт.) я вижу несомненную готовность, и лучшим признаком этого является бешеная, прямо хулиганская кампания, которую открыла снова консервативная печать… против правительства и против делегации».[617] Приведя примеры, Х. Г. Раковский переходил к разбору ошибочной и, по его словам, непонятной для него (точнее сказать, она была для него вполне понятна, но совершенно неприемлема) позиции коллегии НКИД и, в частности, Литвинова, нагнетавшего страх по поводу того, что Раковский сдает позиции по вопросу о частной собственности. Этот страх, разъяснял Раковский, совершенно не увязывается с решением Политбюро о признании довоенных долгов с известными изъятиями. В наших прямых интересах довести заключение соглашения до конца. Аналогии, которые применял Литвинов, сравнивая эти переговоры с тем, что происходило в Генуе и Гааге, неосновательны. По существу дела, обвинительным заключением звучали слова критики по адресу могущественного тогда заместителя наркома, но фактически предполагавшие еще более высокопоставленного адресата: «Не нужно по такому важному вопросу прибегать к огульным, неоправданным аналогиям. Не нужно забывать, что речь идет о деловой сделке, в которой будут избегнуты всякие общеполитические формулы, могущие потом быть использованы против нас. Не нужно забывать, что речь идет о сделке с одним только государством, о чем и в Генуе, и в Гааге и речи не могло быть. Предлагаемая Вами тактика может иметь только один результат – объединение снова всех буржуазных государств по вопросу об обязательствах и претензиях против нас».

Каждая фраза в этом письме, гневная и вместе с тем глубоко обдуманная, поражает выходом за пределы большевистских оценочных схем, деловитостью, пониманием характера интриг по внешнеполитическим вопросам, происходивших в высших советских кругах, осознанием личной вины М. М. Литвинова в тех трудностях, перед которыми оказалась советская делегация. «Несчастье в том, что, опять-таки благодаря Вашему энергичному вмешательству, наша программа была перевернута вверх ногами. Вместо того, чтобы начать с собственников, решение вопросов с которыми имеет решающее значение при заключении займа и вообще соглашении с Англией, Вы выдвинули в первую очередь мелких кредиторов, как будто бы отправляемся на избирательную кампанию, а не для того, чтобы вести переговоры с воплощением крупной собственности – Сити. Мы, конечно, следовали директивам Бюро (Политбюро. – Авт.), но у каждого из нас было ощущение, что мы делаем дело, которое не соответствует интересам государства, выдвигая в первую очередь довоенные долги. Но это – дело прошлого. Теперь же нужно увязать и найти общее решение вопроса».

Вновь и вновь Раковский напоминал, что конференция не может продолжаться без конца, что она будет выдыхаться, что надо договориться как можно скорее по кардинальным вопросам, тогда резко повысится и темп решения остальных проблем.

Из скептического отношения определенных московских кругов к перспективам достижения соглашения вытекала небрежность, если не сказать пренебрежение, к обеспечению для переговоров необходимых благоприятных условий. Наркоминдел не обеспечивал техническую сторону переговоров. Раковский вынужден был сообщить в Москву, что переводчики полпредства и делегации плохо знают английский язык, профессионально слабы, путают терминологию. «К счастью, в комиссии дело обходится без переводчиков, точно так же, как и на наших организационных заседаниях с Понсоби, где, в сущности, решаются главные вопросы».[618]

Прибывший в Лондон в июне Литвинов упорно мешал компромиссному поведению советской делегации, использовав, между прочим, и письмо Сталина Раковскому и другим членам делегации от 14 июня. О его содержании можно судить по письму Раковского Чичерину от 23 июня. Сталин, по всей видимости, нажимал на то, что Раковский несет большую ответственность в качестве председателя делегации, что он выходит за пределы директив, которые дало ему Политбюро, и т. д.

Трудно сказать, были ли в письме прямые угрозы, но то, что косвенное недовольство выражалось, бесспорно. Ответное письмо Раковский вообще не написал, а по существу поставленных вопросов ответил Чичерину, указав, что, хотя он берет на себя большую ответственность за проводимую тактику, ручательством ее правильности является проведение ее всей делегацией, и подчеркнул, что при осуществлении на практике любые директивы должны претерпевать конкретные изменения. Раковский требовал, чтобы ход дел не предрешался никакими конкретными формулами.[619]

Что же касается Литвинова, то его поведение в Лондоне определялось ключевой фразой, содержавшейся в письме Чичерину из британской столицы от 17 июня: «Мой “преступный пессимизм” мне, к сожалению, и здесь не изменяет».[620]

Официальные и неофициальные переговоры, беседы с представителями деловых кругов, стремившихся к установлению выгодных экономических связей с СССР, постепенное потепление отношения британского общественного мнения к СССР – все эти факты содействовали в первой половине июля значительному улучшению обстановки на англо-советской конференции. Наметился существенный сдвиг по исключительно важному вопросу – правительство Макдональда сообщило о готовности предоставить гарантии займа.

18 июля Раковскому был вручен проект общего договора, в котором содержалось это обязательство. Впрочем, предусматривая обязательство СССР уплатить довоенные долги и удовлетворить претензии британских граждан как по финансовым обязательствам, так и за национализированную собственность, британский проект формулировал все эти положения в самой общей форме.

Полномочия Х. Г. Раковского не позволяли ему принять самостоятельного решения; переписка с Москвой – а «красная столица» по-прежнему не торопилась – заняла бы недели. В этих условиях он шифрованной телеграммой запросил разрешения на немедленный приезд в Москву и с санкции вездесущего Политбюро получил его.[621] 26 июля Раковский выехал из Лондона, 28 июля прибыл в Москву, где находился лишь трое суток, 31 июля отправился назад в Лондон, куда приехал 2 августа.[622]

О том, что происходило в Москве, с кем встречался Раковский, в нашем распоряжении нет никаких сведений. Однако стремительное развитие событий после его возвращения в Великобританию свидетельствовало, что ему были предоставлены необходимые дополнительные полномочия и право принятия самостоятельных решений.

Весьма оптимистично звучали слова Раковского в его краткой беседе с корреспондентом «Известий», опубликованной в день отъезда из Москвы.[623] По словам полпреда, он приехал, чтобы сообщить правительству о ходе переговоров. Два дня велись интенсивные совещания. Даже в день отъезда «через несколько минут я должен быть в высших государственных установлениях для продолжения совещания». Центральный вопрос переговоров – о займе, гарантированном британским правительством; отрицательное отношение английских кругов к нему поколеблено. Раковский выражал надежду на скорый успех своей миссии.

Накануне возвращения Х. Г. Раковского А. А. Иоффе, временно возглавлявший советскую делегацию, получил письмо Понсоби о том, что парламент решил разойтись на каникулы 6 августа, что оппозиция категорически потребовала, чтобы доклад о переговорах был сделан 5 августа и что он просит Раковского немедленно по приезде прибыть к нему для согласования дальнейших шагов.[624]

Во время состоявшейся 2 августа встречи решено было 3 августа, в воскресенье, вопреки британской традиции, провести заседание совместной комиссии, чтобы попытаться достичь компромисса по вопросам, оставшимся нерешенными. Это заседание, продолжавшееся до поздней ночи, не дало возможности согласовать общий договор, хотя на нем был достигнут весомый прогресс – договоренность по вопросам торгового договора и рыболовной конвенции.

Тогда было решено провести 4 августа пленарное заседание англо-советской конференции. Открывая его в помещении Форин Офис в 11 часов 30 минут утра, Понсоби заявил, что это – решительная встреча, которая может дать лишь один из двух вариантов – соглашение или полный срыв переговоров. Понсоби особенно акцентировал внимание на британской уступке – согласии гарантировать предоставление займа СССР. В какой-то момент советским делегатам показалось, что англичане могут пойти на разрыв. Но вслед за этим выяснилось противоположное – их готовность к серьезным уступкам. Оказалось, что поведение Понсоби было театральным, рассчитанным на встречные шаги партнера. Однако проявилось это не сразу.

Ответная речь Раковского была сдержанной, но довольно жесткой. Он фиксировал внимание на советских уступках в отношении довоенных долгов, претензий частных собственников и т. д. «Общее мнение советской делегации, что после тех существенных уступок, на которые она пошла, конференция должна окончиться успехом», – сказал он. Понсоби согласился с предложенным Раковским порядком работы: рассмотрение и принятие торгового договора; рассмотрение британского проекта общего договора и определение пунктов, по которым он приемлем советской стороне и по которым нет. Заседание было нервным и напряженным. Шли острые дискуссии по вопросам о возмещении военных долгов, компенсации за частную собственность и взаимосвязи между советскими обязательствами и британской правительственной гарантией займа, о границе захода британских судов в Белое море для ловли котиков. Советская сторона предложила более 50 поправок к британскому проекту общего договора.

Стороны то ожесточались, то успокаивались. Во время острой дискуссии по вопросу о претензиях британских подданных на имущество в СССР Раковский заявил: «Я боюсь, что мы делаем один шаг вперед и два шага назад». На этот раз примирительную позицию занял руководитель британской делегации. Из уст его прозвучало: «Я рад, что критика наших предложений, проведенная господином Раковским, не выдвигает непреодолимых препятствий». Но в самих заявлениях британской стороны вдруг появились новые, не обсуждавшиеся ранее претензии, связанные с внутренними российскими займами, которые Раковский отверг, произнеся по этому поводу целую гневную речь. Вот выдержка из нее: «Я вижу, что здесь поднимается крайней важности вопрос, по которому не может быть и речи об уступке… Я спрашиваю: когда Англия потребовала от германского правительства возместить английским гражданам убытки, которые они потерпели от падения марки и облигаций?.. Были спекулянты, которые оказались в большом убытке, и никогда не предъявлялось никакого требования к германскому правительству по этому вопросу. Такое требование, однако, предъявляется нам. Между внешними и внутренними займами большая разница. Держатели акций внутреннего займа подвергаются всему риску законодательства страны и падения валюты, потому что внутренние займы выпускаются на основании законодательства страны. Что же получается?.. Нас здесь хотят заставить принять принцип, и это является вмешательством во внутренние дела нашей страны… На это мы не можем согласиться». Правда, это резкое заявление Раковский смягчил остротой, что речь идет не о сумме, а о принципе, сумма же настолько ничтожна, что он мог бы тут же расплатиться из своего кармана и еще получил бы сдачи.

На вопрос Понсоби, принимает ли советская сторона британские формулы в качестве основы, Раковский ответил отрицательно. Особое раздражение вызвала статья британской редакции, фактически спускавшая на тормозах вопрос о займе СССР со стороны Великобритании в связи с возмещениями за национализированную частную собственность.

После этого Понсоби заявил, что, по-видимому, соглашение достигнуто быть не может. Происходило это уже утром 5 августа, ибо заседание продолжалось почти без перерывов около 20 часов. Крайне раздраженные, измученные, делегаты обеих сторон прервали заседание около 7 часов утра и примерно через час разошлись. «Значит, договор не будет подписан» – таковы были последние слова Раковского.[625] В Москву пошла срочная телеграмма о возвращении советских представителей на родину.

Однако в этот драматический момент в действие вступил новый фактор – давление «наших союзников» (выражение Раковского). Несмотря на превратившиеся уже в ритуал проклятия по адресу тред-юнионов, раздававшиеся в СССР, последние занимали весьма трезвую позицию, далекую от идеологических стереотипов и консервативных принципов, учитывавшую выгодность торгового соглашения с СССР для британской промышленности и рабочего класса. Надо полагать, что в том, что разыгралось в следующие часы, были элементы политического спектакля, поставленного Макдональдом и другими лейбористскими лидерами, причем расчет был многосторонним, включавшим в себя и стремление укрепить внутриполитические позиции лейбористов в ущерб либералам и особенно консерваторам. Следует отметить и то, что заинтересованность британской стороны в развитии экономических отношений с СССР была очевидной. Об этом свидетельствовал ряд запросов в палате общин по поводу переговоров с СССР, прозвучавших совсем недавно – 21 и 24 июля.[626]

В тот же день, 5 августа, советская делегация была приглашена на заседание лейбористской фракции палаты общин с участием членов Исполкома этой партии и лидеров тред-юнионов. Присутствовали и представители либералов. Председательствовал весьма авторитетный тогда левый профсоюзный деятель, председатель Лондонского совета тред-юнионов Алберт Артур Пёрселл. Перед Раковским прежде всего был поставлен вопрос, насколько верно распространившееся мнение, будто советские делегаты возвратились из Москвы с установкой на разрыв переговоров. Сразу же выступил глава советской делегации. Он указал на абсолютную неверность переданного Пёрселлом слуха, подчеркнул, что разрыв произошел по принципиальному вопросу, ибо «все английские формулировки данной статьи (статьи 14. – Авт.) стремились к тому, чтобы заставить нас признать принцип удовлетворения всех национализированных собственников». Уяснив советскую позицию, участники заседания задали представителям СССР очередной вопрос: не считают ли они полезным, чтобы вновь были открыты двери для возобновления переговоров? Почувствовав в какой-то момент, что британская сторона может пойти на попятную, Раковский ответил твердым заявлением, что, если вмешательство профсоюзных лидеров может создать у правительства впечатление, будто советская сторона готова на уступки, то в этом нет необходимости; если же окажется, что готово уступить правительство, то таковое вмешательство окажется очень полезным. На новый вопрос, согласен ли он подписать договор, если советская точка зрения о национализированной собственности будет принята, Раковский ответил утвердительно. По существу дела, советский представитель изъявил готовность к серьезному компромиссу, ибо еще несколько часов назад, на ночном заседании, острые дискуссии шли и по ряду других вопросов.

Участники встречи выразили удовлетворение такой позицией, после чего Пёрселл и еще два выделенных совещанием деятеля отправились на «британско-британские» переговоры с Понсоби. Советская делегация ожидала их возвращения в чайной комнате и на террасе парламента с прекрасным видом на Темзу.

Как узнал позже Раковский, на Понсоби было оказано прямое давление – Пёрселл заявил ему, что, если договор с СССР не будет подписан, партийные ораторы по всей стране выскажутся против правительства, а сам он в знак протеста немедленно сложит с себя депутатские обязанности. Этот ультиматум был, безусловно, передан Макдональду. Около полуночи посланцы возвратились к парламенту и передали Раковскому, что Понсоби дал согласие на возобновление переговоров фактически на основе советской формулы.

Наутро в советское полпредство прибыл сам глава британской делегации с новой формулировкой. Раковский счел ее недостаточно удовлетворительной, предложил свою. Понсоби отправился в Форин Офис для согласования. В два часа дня в полпредство приехала группа лейбористских лидеров, которые накануне беседовали с советскими делегатами, и привезла новый вариант спорной статьи, который почти полностью воспроизводил советское предложение. Формулировка была теперь согласована с британским МИДом.

Это дало возможность немедленно созвать пленарное заседание конференции, на котором был утвержден текст договора. 8 августа состоялось официальное подписание обоих британско-советских документов – общего и торгового договоров.

Общий договор, включавший 18 статей, сгруппированных в 4 главы, содержал перечень договоров, потерявших силу и остававшихся в силе, положения о рыбной ловле, о взаимных претензиях. Статьи об английском рыболовстве в северных водах СССР носили компромиссный характер: признавалась 12-мильная зона рыболовства в СССР, но англичанам разрешалось ловить рыбу за пределами 3-мильной отметки. Финансовые претензии британской стороны делились на четыре группы: дореволюционные облигационные займы; военные долги; претензии, вытекавшие из декретов о национализации; другие претензии. Все они подлежали удовлетворению, но в разные сроки и в различном порядке. Британские займы СССР, которые намечалось предоставить в ближайшее время, подлежали гарантии правительства Великобритании.

Особенно важная статья о принципах взаимоотношений гласила: «Договаривающиеся стороны торжественно подтверждают свое желание и намерение жить друг с другом в мире и дружбе, тщательно уважать неоспоримое право государства устраивать в пределах своей собственной юрисдикции свою жизнь по своему усмотрению, воздерживаться и удерживать все лица и организации, находящиеся под их прямым или косвенным воздействием, включая организации, получающие от них какую-либо финансовую помощь, от какого-либо акта, открытого или скрытого, могущего каким-либо образом создать опасность для спокойствия или благополучия какой-либо части территории Британской империи или СССР, или имеющие целью обострить отношения Британской империи или Союза с их соседями или с какими-либо иными странами».[627]

Для добросовестного выполнения этой статьи правительство СССР должно было бы сделать далекоидущие выводы, вплоть до мер по роспуску Коминтерна. Раковский подписывал документ в полной уверенности, что договор будет соблюдаться советской стороной лишь формально или, точнее, не будет соблюдаться по указанным в цитированной статье положениям вообще, ибо никто в советском руководстве не собирался отказываться от вмешательства во внутренние дела Великобритании при помощи финансовой и иной поддержки деструктивных коммунистических сил, фактического руководства ими.

Раковский заявил при подписании документа, что советская сторона самым искренним образом примет меры к дальнейшему развитию договорных отношений с Великобританией.

12 августа состоялось заключительное заседание англо-советской конференции, на котором Раковский огласил декларации правительства СССР: по основным вопросам международного положения и о причинах, по которым СССР не вступает в Лигу Наций; о Бессарабии; о Буковине; о необходимости самоопределения Западной Украины; о необходимости пересмотра конвенции о Черноморских проливах.[628] При всей неоднозначной оценке этих документов по существу, можно полагать, что выдвижение их на первый план (в данном случае – демонстрация глобальных советских претензий) было явно неуместным, продиктованным Раковскому теми московскими кругами, которые стояли на крайних позициях, не желая понимать, что необходимо спокойно и компромиссно продвигаться вперед.

Подписанные документы были взаимовыгодны. Они были исключительно важны для СССР, так как содержали признание монополии внешней торговли, предоставляли СССР режим наибольшего благоприятствования в британской торговле, закрепляли партнерские межгосударственные отношения обеих стран.

Еще до официального подписания документов, 6 августа, палата общин заслушала обширный доклад А. Понсоби о переговорах с советской делегацией.[629] Помимо общеполитических оценок, вопреки обычной, свойственной англичанам сдержанности, дипломат дал чрезвычайно теплую характеристику своего партнера по переговорам, заявив, что он видел со стороны Раковского дружеское расположение и напряженное желание достичь согласия, что Раковский во многих случаях помог ему обойти трудные места. Парламент принял договор к рассмотрению. Раковский присутствовал в палате во время сообщения Понсоби и прений, находясь на галерее для знатных иностранцев.[630]

8 августа парламентская сессия была закрыта и следующее заседание назначено на 28 октября, когда предполагалось приступить к окончательному обсуждению договоров с целью их ратификации[631] (напомним, они формально были подписаны лишь на следующий день после роспуска палаты общин).

В СССР подписанные документы поначалу были оценены весьма высоко. Газеты печатали материалы о подписании соглашения под радужными идеологизированными заголовками типа «Победа рабочих СССР и Англии». «Экономическая газета» подчеркнула важное международное значение договора: «Факт заключения договора не может не отразиться на позиции тех колеблющихся еще капиталистических правительств, которые надеялись, что Лондонская конференция создаст выгодный для них прецедент».[632] А. А. Иоффе дал самую высокую оценку обоих договоров в большевистском официальном журнале, обратив особое внимание, что в торговом договоре содержится признание советской монополии внешней торговли.[633]

Чувства и настроения самого Раковского отразили прекрасные для того времени фотографии корреспондента «Огонька» В. Микулина во время и сразу после подписания советско-британских документов. На одном из них мы видим Раковского со сдержанной, но торжествующей улыбкой, выражающей глубокое удовлетворение. На другой – он за столом с папиросой в руке, рядом – недопитый стакан чая; усталое, задумчивое лицо.[634]

13 августа Х. Г. Раковский выехал в Москву.[635] Физически и нервно переутомленный крайними перегрузками последних месяцев, он нуждался в срочном отдыхе. Но почти две недели провел он в Москве, участвуя в дебатах по поводу достигнутых соглашений и в подготовке их практической реализации.

Столица встретила Раковского как героя. Когда он 20 августа поднялся на трибуну для доклада на пленуме Московского Совета, на Раковского обрушилась буря аплодисментов и криков «ура!».[636] Обширный доклад был опубликован центральной ежедневной печатью и включен в сборник вместе с выступлениями Л. Б. Каменева и Г. В. Чичерина,[637] причем этот доклад занимал основную часть брошюры. Христиан Георгиевич подробно остановился на характере и ходе переговоров, своих встречах с британскими политическими деятелями и представителями Сити, которые дали благоприятные результаты, позволив согласовать условия получения займов. «Для нас нет никакого сомнения, – говорил он в конце, – что английские и советские соглашения являются основой для укрепления наших экономических связей с капиталистическим миром. Капиталистический мир мы обойти не можем».[638]

Но уже в первые дни пребывания в Москве Х. Г. Раковского окатили холодной водой. 16–20 августа заседал пленум ЦК РКП(б). Первым же вопросом было поставлено сообщение полпреда о переговорах с Англией. Дебаты на этом пленуме нам проанализировать не удалось – соответствующее архивное дело предоставлено не было. Постановление же звучало загадочно: «После длительного обмена мнениями по существу подписанного договора и по оценке его значения пленум ЦК РКП(б) постановил отложить решение вопроса».[639]

Практически все решалось на встречах высшей советской иерархии – на заседаниях Политбюро. В результате длительных бесед Раковского и Чичерина, настояний полпреда Чичерин 19 августа предложил рассмотреть на Политбюро план дальнейшей работы в Лондоне; состав комиссии по собственности и мелким претензиям; директивы для переговоров с держателями ценных бумаг и бывшими собственниками; вопрос о создании отдельного торгпредства; «вопрос о выступлениях, нервирующих Макдональда».[640] Какие конкретные решения и когда были приняты, неизвестно, но дальнейшее развитие событий, как мы увидим, показало, что взаимовыгодный прогресс советско-британских отношений высшее коммунистическое руководство не удовлетворял. Сочли, по всей видимости, что Раковский не добился в Англии максимальных уступок.

22 августа Х. Г. Раковский вылетел в Лондон германским самолетом компании «Дерулюфт».[641]

27 и 29 августа состоялись встречи с Понсоби, предшествовавшие отпуску советского полпреда, во время которого его на переговорах должен был заменять А. А. Иоффе, а в текущих делах Я. А. Берзин. Речь в основном шла о реализации советско-британских договоров. Раковский заявил, что его правительство готово приступить к работе немедленно. Понсоби занимал более пессимистическую позицию. Он ответил, что лишь после ратификации договоров смогут собраться комиссии по практическому их осуществлению, а ратификация не могла произойти ранее конца октября. При этом британский дипломат скептически отнесся к перспективе ратификации, ссылаясь на начавшуюся в печати кампанию против СССР. Может быть, единственным позитивным результатом встреч была гарантия Понсоби, что с британской стороны не будет затруднений в кратком пребывании в Лондоне сына Л. Д. Троцкого Сергея Седова, уже прибывшего на советском корабле в качестве юнги без заграничного паспорта.[642]

В советско-британских отношениях вновь появились тучи, которые стали сгущаться.

С 29 августа Х. Г. Раковский находился в двухмесячном отпуске. Но весь срок отдыха он не выдержал. 15 октября он возвратился в британскую столицу и приступил к работе.[643]

Второй год пребывания Раковского полпредом в Лондоне трудно оценить однозначно. С одной стороны, он уже приобрел опыт общения с британскими дипломатами, политическими деятелями, представителями деловых кругов, стал чувствовать себя внутренне значительно свободнее. Семейное благополучие усилилось, когда осенью 1924 г. по его приглашению приехала из Болгарии племянница-подросток Лиляна Гевренова, которая с этого времени несколько лет проживала с супругами Раковскими. Вместе с дочерью Александрины Еленой она своей живостью и родным Христиану Георгиевичу болгарским языком способствовала душевному успокоению.

У Раковского бывали многие британские общественные деятели, ученые, писатели, представители различных жанров искусства. Среди них историки Беатрисса и Сидней Вебб, авторы многих книг о развитии британского рабочего движения и тред-юнионов, написанных на базе ценнейших документов и более или менее объективно анализировавших развитие рабочего класса страны.

Раковского часто посещал Генри Ноэл Брайлсфорд – блестящий публицист и философ, знаток международной политики. В это время Брайлсфорд, уже пожилой человек, несколько отошел от активной гуманитарной деятельности, но десятилетием раньше он был видным организатором кампании против турецких зверств на Балканах, за национальное освобождение балканских народов. Его статьи об Илинденско-Преображенском восстании болгар Македонии 1903 г. читались по всей Англии и стали стимулом к сбору средств пострадавшим во время восстания. Широко известной была его книга о положении в Македонии, вышедшая в 1906 г., которую хорошо знал Раковский. Христиан, как мы помним, десять лет назад был видным балканским социалистом, поэтому с удовольствием встречался с Брайлсфордом, ставшим теперь редактором еженедельника Независимой рабочей партии газеты «Нью лидер», выступавшей за сближение с СССР.

В полпредстве бывал Джордж Бернард Шоу, великий драматург, удостоенный в 1925 г. Нобелевской премии, поражавший не только в своих произведениях, но и в живых беседах парадоксальностью суждений, ниспровержением любой предвзятости. Это, правда, не избавит его самого от идеализации советского диктатора Сталина, когда в следующем десятилетии Шоу сочтет, что союз с СССР способствовал бы противостоянию нацистской агрессии.[644]

Зимой 1924/25 г. Раковского начала посещать Клер Шеридан, кузина Уинстона Черчилля, талантливая журналистка и скульптор, которая за несколько лет до этого побывала в Москве и создала скульптурные портреты Ленина и Троцкого (недолгое время она была и любовницей советского наркомвоенмора). Шеридан особенно интересно было общаться с Раковским в связи с его болгарским происхождением (в начале 20-х годов она побывала в Болгарии, чтобы познакомиться с правительственным режимом БЗНС)[645] и в связи с особенностями присоединения Раковского к большевикам (он, напомним, был единственным членом руководящего органа РКП(б), являвшимся в прошлом одним из видных деятелей II Интернационала). Общение, видимо, доставляло радость и Христиану Георгиевичу, ибо Шеридан была «привлекательная аристократка, красота которой нашла тонких ценителей среди высокопоставленных коммунистов»[646] (в этом несколько ехидном замечании американского журналиста явно скрывался намек на интимные отношения между Шеридан и Троцким). Шеридан начала работу над бюстом Раковского, но, судя по отсутствию дальнейших упоминаний об этом, работа, видимо, завершена не была.

Иногда в полпредстве появлялись увенчанный лаврами почти 60-летний писатель Герберт Уэллс и молодой лейбористский оратор Освалд Мосли, который вскоре круто повернет руль своей карьеры, станет последователем Гитлера и Муссолини.

Раковский был радушным, веселым хозяином, разумеется ни на минуту не забывавшим своих политических целей. Вот маленькая зарисовка журналиста «Известий»: «С красной гвоздикой в петлице, сияющий, радостный, он обратился к собравшимся с небольшой речью».[647]

В сентябре 1924 г. британская сторона передала советскому полпредству Чешем-Хаус – бывшую роскошную резиденцию русского царского посла в Лондоне, и 25 сентября Раковский вступил во владение этим зданием,[648] расположенным на Итон-авеню, 54. Это был огромный 6-этажный особняк. Вход в дом находился на перпендикулярной к Чешем-Плейс улице Лойал-стрит и вел в небольшой закрытый двор, в который от главного здания отходило одноэтажное крыло. По сей день район Белгравия, неподалеку от Гайд-парка, где находилось здание посольства, считается одним из самых престижных в Лондоне. Здесь расположен ряд зарубежных посольств, а особняки миллиардеров отличаются элегантностью и роскошью. По соседству жила великая русская балерина Анна Павлова, правда, с ней, ввиду большевистско-советских догм, Раковский не мог не только общаться, но и выказывать ей какие-либо знаки внимания, ибо она была эмигранткой.

Здание требовало ремонта, который был проведен в следующие месяцы, а в середине января 1925 г. сюда официально было переведено полпредство. Помещение казалось тяжелым, неприветливым.[649] Но хозяин со свойственными ему гостеприимством, щедростью и остроумием вместе с супругой Александриной, ее дочерью Еленой и племянницей Раковского Лиляной оживляли мрачные холлы и лестницы резиденции. Здесь продолжались встречи с видными представителями британской общественности.

Из сотрудников полпредства, по свидетельству Л. Гевреновой, Х. Г. Раковский был особенно близок с Яном Антоновичем Берзином (Зимельсом), латвийским интеллигентом, наркомом просвещения Латвии в 1919 г., а затем дипломатом, который до середины 1925 г. был первым советником полпредства в Лондоне. Позже, когда Берзин был отозван, он был заменен А. П. Розенгольцем, малоподготовленным для дипломатической работы за границей.[650] С Розенгольцем у Раковского были чисто официальные отношения.

В мае 1925 г. в качестве советника по делам печати в Лондон приехал Иван Михайлович Майский, в прошлом меньшевик и даже член правительства известного самарского Комитета членов Учредительного собрания в 1918 г., но в 1921 г. вступивший в большевистскую партию и затем всю жизнь рьяно выслуживавшийся перед хозяевами положения. Человек образованный, знавший языки, он, однако, никак не мог заслужить доверия Раковского, считавшего его политическим перевертышем. Майский отвечал плохо скрываемой неприязнью, вполне вплетавшейся в общее недоверие высшей советской иерархии к экс-премьеру Украинской республики. Эта неприязнь получила даже отражение в первом издании огромных дипломатических воспоминаний Майского, который, попросту обманывая, утверждал, что Раковский мало-де бывал в Лондоне, проводил большую часть времени в Москве, а фактическим полпредом был Я. А. Берзин.[651] Впрочем, Майский не мог не привести слов Берзина о Раковском, не называя, однако, фамилии: «Наш полпред пользовался полным уважением и авторитетом в правительственных кругах, часто виделся и беседовал с Макдональдом и его заместителем по министерству иностранных дел Артуром Понсоби, успешно решал с ними различные текущие дела. Полпред имел свободный доступ ко всем членам правительства. Разумеется, в отношении нас строго соблюдались все требования дипломатического этикета».[652]

Другая, более важная, сугубо официальная сторона второго года дипломатической работы Х. Г. Раковского в Лондоне оказалась сопряженной с острыми дипломатическими и политическими перипетиями и конфликтами, которые в конце концов привели к тому, что выработанные с трудом британско-советские документы были отвергнуты английской стороной.

4. «Письмо Зиновьева»

Досрочное возвращение Раковского в Лондон после прерванного отпуска не было случайным. На следующий день после подписания советско-британских документов консервативная печать начала кампанию против их ратификации, полагая, что, пока существует советский строй, надежды на соблюдение договоров Россией мизерны. Против правительственных гарантий займа СССР высказалась и часть либеральной прессы.[653]

Начала изменяться и позиция центральной печати СССР, получавшей жесткие инструкции от ЦК и Наркоминдела. Стали высказываться мнения, будто Советский Союз не так уж заинтересован в договорных отношениях с Великобританией. На смену эйфории приходила вполне откровенная антибританская шумиха. Открыл ее известный партийный демагог и государственный террорист, член Центральной контрольной комиссии ВКП(б) и Верховного суда СССР А. А. Сольц. Не в центральной печати, а в ленинградской газете, но по явному заданию высших кругов Сольц поставил под сомнение целесообразность ратификации англо-советских договоров.[654] Вслед за этим более осмотрительная статья С. З. Розовского появилась в «Правде» – «в порядке дискуссии». Озаглавив ее «Осторожнее с ратификацией англо-советского договора», автор утверждал, что подписанные с Великобританией договоры налагают на СССР слишком тяжкие обязательства.[655]

Прошло три недели, и в действие вступила тяжелая артиллерия. На курсах «ответственных уездных партработников» 11 октября Г. Е. Зиновьев произнес речь, озаглавленную «Большевизм и меньшевизм на международной арене. (Уроки макдональдовщины)», проникнутую грубыми, злобными и безответственными нападками на Лейбористскую партию и лейбористское правительство.[656]

Однако еще до этого в Великобритании начались крупные политические изменения. 8 октября Либеральная партия объявила о прекращении поддержки лейбористов. 9 октября палата общин была распущена. На 27 октября были назначены новые выборы.

Одним из центральных в предвыборной кампании был вопрос об англо-советских договорах. Проблема их ратификации и вступления в силу имела международное значение, ибо создавала прецедент не только в отношении России, но и применительно к долгам других стран. Заинтересованность, чтобы такой прецедент не возник, проявили деловые круги и связанные с ними государственные деятели Соединенных Штатов, превратившихся за годы мировой войны из должника европейских стран в мирового кредитора. Весьма отрицательно к договорам отнеслись правоконсервативные круги Великобритании и связанный с ними постоянный аппарат государственных органов, в частности министерства иностранных дел.

Противники развития отношений с СССР, противники лейбористов не дремали. Ими был разыгран великолепный спектакль, предрешивший избирательное поражение Лейбористской партии и судьбу договоров с СССР. При этом была использована фальшивка, изготовленная малокомпетентными в некоторых политических тонкостях русскими эмигрантами, но по своему содержанию настолько сходная с подлинными документами советских коминтерновских деятелей, что воспринята она была широкой общественностью как подлинный документ.

Русские эмигранты были весьма энергичны. В Лондоне некая женщина многократно звонила Раковскому, требуя от него квартирной платы за принадлежащий ей когда-то дом в Харькове, в котором в течение трех лет проживал Раковский, когда являлся главой правительства Украины.[657] Вначале ей удавалось прорваться через коммутатор полпредства к его главе, и Раковскому приходилось терпеливо объяснять даме-эмигрантке советское законодательство на этот счет. В связи с упорством этой дамы ему пришлось даже сделать официальное заявление по поводу того, что «национализация как результат революции носит законный характер».[658]

Теперь, однако, дело обстояло намного серьезнее.

24 октября видный чиновник Форин Офис И. Д. Грегори передал Х. Г. Раковскому ноту протеста по поводу «письма Зиновьева» от 15 сентября 1924 г., адресованного Коммунистической партии Великобритании. К ноте был приложен текст письма. Начав читать письмо, Раковский был обеспокоен, ибо предположил, что британским властям действительно удалось перехватить зиновьевскую корреспонденцию. Но, дочитав текст, он облегченно вздохнул, ибо распознал фальшивку. Письмо содержало инструкции КПВ: сосредоточить предвыборную деятельность не только на агитации в пользу ратификации договоров от 8 августа, но и на создании в британской армии и в военной промышленности нелегальных партийных ячеек с целью подготовки вооруженного восстания.

Христиан Георгиевич отлично понимал, что подобный документ вполне мог иметь место. Он знал, например, о письме того же Зиновьева руководству Болгарской коммунистической партии от 2 июля 1923 г., написанном после правого военного переворота 9 июня того же года, с осуждением занятой БКП тактики нейтралитета и с утверждением, что гражданская война в стране только начинается.[659] Но, внимательно вчитываясь в это новое «письмо Зиновьева», Раковский установил, что, к счастью, в его руках подлог, что авторы – неопытные новички, допустившие много ошибок. Текст явно не соответствовал нормам Коминтерна, и это легко было доказать всему миру. Зиновьев, например, был председателем Исполкома Коминтерна, а не президиума Исполкома, да и сама международная организация именовалась Коммунистическим интернационалом, а не «Третьим Коммунистическим интернационалом», как нелепо значилось в грифе бланка.

На следующее утро Х. Г. Раковский передал в британский МИД ответную ноту, в которой главное внимание обращал на словесные нелепости, убедительно доказывая фальшивый характер присланного ему документа. Раковский полагал, видимо, что этим инцидент будет исчерпан. Но, развернув утренние газеты, он с величайшим изумлением увидел, что «письмо Зиновьева» под кричащими заголовками опубликовано на первых полосах. Оказалось, что Грегори, вопреки дипломатической практике, не дожидаясь ответа, передал письмо для опубликования газете «Дейли мейл», где оно появилось под сенсационной шапкой «Весьма секретно. Москва, 15 сентября». Вся печать предъявляла СССР обвинение в грубом нарушении договоров от 8 августа.

Одновременно выяснилось, откуда, собственно говоря, взялся «документ». Оказалось, что 23 октября на письменном столе редактора «Дейли мейл» появилась записка, что «старый и верный друг» передал ему по телефону следующее: «В Лондоне есть документ, который Вам надо иметь. Он доказывает наличие связей между большевиками и английской Лейбористской партией. Премьер-министр все о нем знает, но старается избежать публикации. Сегодня документ будет переслан в министерство иностранных дел и в военное министерство».[660] Оказалось, что письмо, вернее, его копия, так как оригинал так никогда и не был предъявлен общественности и в архивах Форин Офис обнаружить его не удалось, был подброшен британскому МИДу еще 10 октября, а 15 октября передан Макдональду[661] (чиновники не спешили!), которому еще в течение недели удавалось затягивать публикацию, но после записки в «Дейли мейл» он от этого был вынужден отказаться.

В Великобритании, а затем и за ее пределами развернулась антисоветская кампания. Хотя 27 октября Раковский передал правительству Макдональда еще одну ноту, на этот раз не личную, а от имени правительства СССР, с заявлением о фальшивости «письма Зиновьева» и предложением третейского разбирательства, кампания не утихала.

Надо сказать, что этому способствовали и некоторые пассажи советской ноты от 27 октября и последующие действия Раковского, не направленные на компромисс. Содержавшиеся в ноте требования о расследовании и наказании виновников были сочтены британской стороной оскорбительным вмешательством в дела страны пребывания. 28 октября Грегори явился к Раковскому и, заявив от имени Макдональда, что возвращает ноту, как неприемлемую, положил ее оригинал на стол. Раковский в свою очередь отказался принять ноту назад и заявил, что пошлет ее адресату на следующий день, что и сделал, сопроводив письмом Макдональду с указанием на недопустимость подобных демаршей. 30 октября Грегори вновь принес ноту в полпредство. История повторилась. Затем полпред встретился с Макдональдом, который опять грозил ее вернуть. Правда, «голы в ворота» друг друга на этот раз прекратились. Бессмысленную и анекдотическую переброску несчастной ноты прекратила британская сторона.[662]

Сам Макдональд и другие лейбористские деятели оказались в капкане, заботливо приготовленном для них консерваторами. Премьер не только занял пассивную позицию, отказавшись принять меры для пресечения провокации, но и стал выступать с противоречивыми заявлениями, то ставя под сомнение подлинность «письма», то обвиняя СССР в неблаговидных действиях. Теперь, когда чуть ли не вся печать трубила об антибританских действиях СССР, Макдональду трудно было объяснить, почему он более недели столь пренебрежительно относился к «письму», скрывая его от общественности. Признать же, что он с самого начала понял, что имеет дело с фальшивкой, он также не мог, ибо именно из МИДа, который он также возглавлял, «письмо» было отправлено в газеты. Получалось, что он не контролирует ситуацию в своем собственном министерстве.

Петля на шее премьера затягивалась все туже. Его попросту обвели вокруг пальца. Через три с половиной года в интервью газете «Таймс» Макдональд жаловался: «Я до сих пор полностью не могу понять, почему в течение шести часов со мной не могли связаться по телефону, почему меня не информировали о намерении “Дейли мейл” и Форин Офис послать ноту Раковскому».[663] Экс-премьер лукавил – он отлично понимал, почему это было сделано: это был удар по его политической карьере.

Консерваторы били наверняка. На выборах тори получили 413, лейбористы – 151, либералы – 40 мест в палате общин. 7 ноября образовался консервативный кабинет Стенли Болдуина. Пост министра иностранных дел в нем занял сын известного политика Джозефа Чемберлена Остин, министром финансов стал Уинстон Черчилль, покинувший ряды либералов. Перед уходом в отставку 4 ноября Макдональд заявил, что не может до сих пор прийти к определенному умозаключению о степени подлинности «письма Зиновьева», но что подлинник его не был представлен ни одному правительственному органу.[664]

Все эти недели Х. Г. Раковский работал крайне напряженно. Он настаивал на присылке конкретных инструкций Москвы, но последние запаздывали, и он был вынужден принимать самостоятельные решения. Сохранилась следующая записка Г. В. Чичерина в Политбюро от 25 октября 1924 г.: «По поводу поразительного инцидента с нотой Грегори… с обвинениями британской компартии… т. Раковский в только что полученной шифровке настаивает на немедленных срочных инструкциях от нас. Он сообщает, что документ в отсутствие Макдональда и Понсоби подписан самим Грегори, желающим реабилитироваться у консерваторов, и что преследуется цель не только сорвать избирательную кампанию Рабочей партии, но также сорвать французское признание. Теперь ночью расшифрована еще одна короткая шифровка от т. Раковского, в которой он настаивает на немедленном ответе из Москвы».[665]

Интенсивность и сложность работы Раковского особенно усилились в результате того, что как раз в это время вступили в решающую стадию его негласные переговоры об установлении советско-французских дипломатических отношений. «В течение последних четырех ночей мне почти не пришлось спать как в связи с известным подлогом, так и, главным образом, французским признанием, которое не нужно было никоим образом упускать», – писал он в Москву 29 октября.[666]

Прямые дипломатические контакты и закулисные демарши Раковского на этот раз оказались безуспешными. 21 ноября новый министр иностранных дел О. Чемберлен сообщил ему, что не находит возможным рекомендовать парламенту ратифицировать общий и торговый договоры с СССР.

Сделано это было во время личной встречи, которую Раковский пытался выдержать в примирительном духе. Коснувшись недавно произнесенной в парламенте тронной речи короля, он выразил удовлетворение тем ее местом, где говорилось об установлении нормальных дипломатических отношений между Великобританией и СССР. О «письме Зиновьева» прямого разговора не было, но тень его витала в воздухе. Никаких результатов в смысле улучшения взаимоотношений беседа не дала, но и дальнейшее их ухудшение она, видимо, затормозила, дав нейтральный результат.[667]

18 декабря вопрос о «письме Зиновьева» рассматривался взволнованным Политбюро. Было принято предложение НКИД послать британскому правительству через Раковского ноту за подписью Чичерина о том, что лицу, передавшему англичанам это письмо, гарантируется безопасность и безнаказанность.[668] В соответствии с этим решением 22 декабря Раковский направил в британский МИД ответную советскую ноту с гарантией, что «источнику» будет предоставлена беспрепятственная возможность выезда из СССР. Британские власти это предложение отклонили, что было совершенно естественно, если полагать, что такой источник действительно существовал, – расшифровывать весьма информированную агентуру англичанам не было смысла. Разумеется, и в ответных нотах, и в публичных заявлениях Раковский трактовал такое поведение британской стороны как публичное признание, что «письмо Зиновьева» является фальшивкой, что соответствовало действительности.[669]

Все же определенное желание не доводить дело до полного разрыва стало вскоре проявляться с обеих сторон и нашло выражение в новой встрече советского полпреда с британским министром иностранных дел 6 января 1925 г. В официальном сообщении говорилось, что обсуждался вопрос о взаимоотношениях в связи с недавними печальными инцидентами и что с обеих сторон была в связи с этим подчеркнута необходимость укрепления и развития экономических и политических взаимоотношений между Великобританией и СССР.[670]

Приехав 13 января в Москву, Раковский тут же заявил представителям печати, что перспективы взаимоотношений СССР и Великобритании в настоящее время благоприятны.[671] Доложив о своих контактах и переговорах в Лондоне, их результатах, получив новые инструкции, Раковский на несколько дней поехал в Харьков. Здесь он выступил 31 января 1925 г. на собрании представителей промышленных коллективов с докладом о международном положении, основной идеей которого было опровержение «военных тревог» – всевозможных слухов о создании антисоветского блока. Это – блеф, убеждал оратор, искусственная шумиха. Он вновь и вновь разъяснял необходимость налаживания взаимовыгодных связей с Великобританией и США.[672]

Еще более интересными и показательными были следующие его выступления – лекции «Факторы международной политики: капиталистические государства и СССР» и «Кризис капитализма в наши дни», прочитанные соответственно 1 и 2 февраля в городском драматическом театре.[673] Обе эти лекции существенно отличались от обычной марксистско-ленинской догматики.

В первой из них обращалось внимание на существенно важную роль географического фактора в международных отношениях. Раковский решал поставленные им вопросы отчасти на геополитической базе. «Географию всегда нужно помнить, – говорил он. – Она всегда имела огромное значение, но теперь в особенности, когда капиталистическое развитие охватило все континенты, она имеет еще гораздо большее значение».[674]

Наряду с анализом различных тенденций в этой области, значительное внимание было уделено доказательствам подложности «письма Зиновьева» британским коммунистам и причинам, по которым общественное мнение Великобритании поверило этому сомнительному документу. Надо, правда, сказать, что об основной причине – реальном вмешательстве советских официальных лиц во внутренние дела других стран через Коминтерн – в лекции и брошюре ничего сказано не было. Но Раковский признал, что в английском обществе разразилась буря недовольства действиями СССР.

Что же касается второй лекции, то она особенно примечательна была тем, что лектор отнюдь не предрекал гибели капитализма в близко обозримом будущем. Лекция и написанная на ее основе брошюра свидетельствуют о реалистических, существенно выделявшихся в то время оценках капитализма, не свойственных ни сталинской группе, ни ведущим оппозиционным деятелям.[675]

Раковский начал с того, что отверг автоматизм в развитии кризисных явлений, а затем проанализировал стабилизационные процессы, происходившие в главных капиталистических странах. «Было бы чрезвычайно ошибочным представлять себе этот кризис как некую прямую линию, по которой капитализм автоматически идет ускоренным темпом к своему провалу».[676] Более того. В прямой противоположности с бытовавшими догмами о неизбежности мировой революции, насильственном свержении капиталистического строя и т. п. Раковский предвидел возможность поливариантного развития истории.

Выразительным диссонансом по отношению к революционной фразеологии, свойственной в то время как Сталину и его приверженцам, так и готовившемуся к переходу в оппозицию Зиновьеву, звучало заключение лекции: «Если капитализму суждено умереть, то от этого, будем мы или нет, положение не изменится. Если капитализм должен продолжить свое существование, то он должен подвергнуться общему историческому закону, что всякий режим, который восстанавливает против себя интересы масс собственной или другой страны, – такой режим должен умереть».[677] Как не видеть здесь прогноза о возможности саморегулирования капитализма и в то же время складывавшегося намека на антинародный режим в СССР?! Капитализм имеет достаточно ресурсов, полагал он, чтобы заштопать свои дыры, залечить раны и пуститься в дальнейшее плавание. В лекции содержалось осторожное предположение о возможности такой внутренней самоперестройки капитализма, которая приведет к возникновению государства всеобщего благосостояния.

Так Раковский вновь и вновь демонстрировал свою неординарность в большевистско-советском стане.

5. На пути к перемещению в Париж

На протяжении двух лет работы Х. Г. Раковского в Великобритании он внутренне тяготел к соседней стране, отделенной лишь нешироким проливом, с которой была связана его юность.

Выполняя общие директивы Москвы и в то же время проявляя инициативу, находчивость и настойчивость, Раковский уже в первые месяцы своей полпредской деятельности стал устанавливать контакты с представителями различных французских кругов для выяснения позиций по отношению к СССР и в то же время с тем, чтобы стимулировать их к официальному признанию. Одновременно Раковский проявлял глубокий интерес к экономической и политической обстановке во Франции, изучал ее место на международной арене.

Он приходил к выводу, что положение Франции в Европе существенно меняется в связи с провалом «рурской авантюры» – оккупацией Рурской области Германии с целью заставить ее своевременно платить репарации. Раковский полагал, что положение стоявшего у власти Национального блока пошатнулось, что возможен досрочный уход в отставку президента А. Мильерана, что «одним из вопросов, который должен вызвать его отставку, если он будет продолжать упорствовать, явится вопрос о признании России».[678]

Раковскому приходилось уточнять и оттачивать аргументацию в пользу сближения с Францией. Он сам вырабатывал некоторые новые моменты и чутко прислушивался к мнению коллег, особенно Чичерина. Он писал Чичерину 8 февраля 1924 г.: «Я вполне разделяю Вашу точку зрения, что мы с нашими многообразными и сложными вопросами и с нашей сложной структурой не можем, конечно, ставить ставку на одно государство. Мы должны восстановить наши отношения со всеми государствами, и когда я, не без известного успеха, в своих переговорах здесь использовал антифранцузский аргумент, говоря, что принципиальное признание долгов будет в интересах не Англии, а Франции и что оно повлечет за собой автоматическое восстановление франко-русского союза, что такая политика была объяснима, когда Франция шла вместе с Англией, но она потеряла всякое значение с момента занятия Рура и т. д., – я в то же самое время прибавлял: конечно, мы и с Францией желаем восстановить наши отношения».[679]

В январе 1924 г. западноевропейскую прессу облетел слух, что предстоят официальные переговоры между Францией и СССР и вести их будет Раковский.[680] Непосредственно этот слух не подтвердился, но само упоминание имени советского полпреда в Лондоне в данной связи было симптоматичным.

Х. Г. Раковский охотно знакомился с ответственными французскими государственными деятелями и, как правило, производил на них благоприятное впечатление. Жозеф Поль-Бонкур, видный дипломат, неоднократно занимавший министерские посты, в том числе министра иностранных дел, встречавшийся с Раковским в 1925 г., через много лет писал: «Я не знаю, столь ли музыкален Раковский, как он эрудирован и образован; этот советской посол, который, как говорят, терроризировал Украину, демонстрирует большую культуру, что делает его одним из самых приятных собеседников, которых я когда-либо встречал в кругах дипломатов, начиная с французских, где в них никогда не было недостатка».[681]

В контактах с ответственными деятелями Франции Раковский пользовался посредничеством некоего француза, который был вхож в различные круги и выполнял всевозможные деликатные поручения, являлся своего рода агентом влияния. Даже в секретных бумагах Раковский остерегался называть его имя. Не удалось его выяснить и авторам настоящей работы. Так он и остался «толстяком», который фигурировал в донесениях в Москву.

8 февраля 1924 г. Раковский писал Чичерину: «У меня был известный Вам толстяк, но не граф, а тот, который в Берлине устроил Вам встречу с известным французским деятелем. Он дал мне информацию об общем политическом положении».[682] По поручению Раковского «толстяк» посетил в Лондоне посла Сент-Олера и предложил ему устроить обед с участием советского полпреда. Хотя посол уклонился от этой встречи в связи с отсутствием франко-советских дипломатических отношений, этот демарш был полезен: Сент-Олер вспомнил антивоенную деятельность Раковского в Румынии, его освобождение русскими солдатами из заключения в Яссах, так как во время войны он был дипломатическим представителем Франции в Румынии и как раз в апреле – мае 1917 г. находился в Яссах.[683]

Особенно важным было установление связи через «толстяка» с неким французским оппозиционным деятелем, фамилию которого Раковский в своих донесениях также отказывался прямо называть. Однако, судя по контексту его информации, речь шла об одном из руководителей радикальной партии, скорее всего об Анатоле де Монзи, тесно связанном с торгово-промышленными кругами,[684] но возможно, и Эдуаре Эррио.

Такой контакт был исключительно важен прежде всего потому, что во Франции ожидались серьезные политические изменения. Франко-бельгийская оккупация Рурской области Германии в январе 1923 г. закончилась провалом, заставить Германию исправно платить репарации не удалось, разрабатывался новый репарационный план для Германии, предусматривавший значительное сокращение платежей. Блок правых партий (Национальный блок), стоявший у власти, вполне мог ее лишиться в результате приближавшихся парламентских выборов. Раковский писал в Москву в начале февраля 1924 г.: «Внутреннее положение Франции становится для нас все более и более благоприятным. Политика национального блока, очевидно, должна в ближайшее время потерпеть колоссальный крах. Рур мстит понижением французского франка».[685]

Возможный приход к власти левой политической группировки с участием радикалов должен был перевести в практическую плоскость решение вопроса о дипломатическом признании СССР. Раковский не строил никаких иллюзий. Он писал, что для восстановления дипломатических отношений с Францией «нам нужно преодолеть трудности, в сто раз большие, чем с Англией». Но он не был и пессимистом, не полагал, что для признания Францией придется выжидать еще годы. Оно существенно приблизилось в результате восстановления дипломатических отношений с Великобританией.[686]

О большой дипломатической активности Раковского на «французском направлении» свидетельствует его письмо в Москву от 17 апреля. Он сообщал, что у него был журналист Мерле, передавший письмо для Г. В. Чичерина, которое он пересылал. Раковский встретился с известным деятелем Социалистической партии Жаном Лонге, заверившим, что он приложит силы для успешного проведения предвыборной агитации в пользу признания СССР. Христиан Георгиевич дал интервью газете «Юманите». Через «толстяка» продолжались контакты с «известным Чичерину французским деятелем».[687]

На парламентских выборах во Франции в мае 1924 г. победы добился Левый блок, основу которого составляли Радикальная и Социалистическая партии, выступавшие за установление дипломатических отношений с СССР. Новое правительство возглавил Э. Эррио.

Х. Г. Раковский стремился убедить французских радикалов, что уже в первой декларации их правительства необходимо заявить о признании СССР. Но сам он понимал нереальность этого, о чем сообщал в Москву.[688]

Используя нелегальные каналы, Раковскому в отдельных случаях удавалось получить французские секретные документы. Это, разумеется, был шпионаж чистой воды, и требовалось большое искусство, чтобы факты такого рода не всплыли на поверхность. Но вряд ли можно морализировать по этому поводу, хотя в 20-х годах сама разведывательная деятельность решительно и гневно отвергалась – применительно к себе – государственными органами любого государства. Ни одно из них, однако, не обходилось без шпионских служб, и в СССР этим искусством овладели очень быстро (важным дополнительным источником получения тайной информации, которым не располагало ни одно другое государство, были зарубежные компартии и органы Коминтерна).

18 июля 1924 г. датируется примечательная записка Г. В. Чичерина в Политбюро ЦК РКП(б): «Вчера я разослал копию собственноручного письма т. Раковского от 14 июля о получении им документов, касающихся признания нас Францией. После перевода этих документов на русский язык рассылаю их перевод при этом письме. Так как эти документы добыты секретным путем, то надо их рассматривать как ультрасекретные. Я прошу их уничтожить или держать в таком месте, где сохраняются наисекретнейшие документы».[689]

Анекдотический казус состоял в том, что приложенные секретные бумаги – проект телеграммы французского правительства председателю Совнаркома СССР А. Н. Рыкову, подготовленный юрисконсультом МИДа Франции, и проект формулы для внесения во французскую правительственную декларацию, выработанный генеральной комиссией по охране интересов Франции в России, которые поступили почему-то не только в Политбюро, но и в Наркомвнешторг, не были уничтожены или отправлены на сугубо секретное хранение. Более того, они были помещены среди обычных бумаг, где и обнаружены нами.[690] Таковы парадоксы бюрократической системы, возводившей в святыню секреты, относившиеся даже к таким вещам, которые с точки зрения обычной, незагипнотизированной логики никак к ним не относились!

Правительство Эррио испытывало мощное давление финансовых, промышленных и политических кругов, а также из-за рубежа, особенно со стороны руководящих деятелей Соединенных Штатов, направленное против безоговорочного признания СССР. Раковский писал в Москву 4 июня: «О французских делах имею противоречивые сведения»; у него имелись данные, что предложение о безоговорочном признании принимается Леоном Блюмом и другими социалистами, а также частью радикалов, включая Эррио. Но в то же время настораживало заявление видного деятеля Радикальной партии П. Пенлеве о том, что правительство поднимет против себя мелких держателей русских ценных бумаг, если признает СССР без предварительных обязательств.[691]

Образование французской комиссии для изучения условий признания 20 сентября 1924 г. было, с одной стороны, свидетельством небезуспешности давления консервативных сил на правительство Франции, но, с другой стороны, назначение руководителем комиссии А. де Монзи вызывало серьезные надежды.

19–20 октября 1924 г. на побережье Па-де-Кале в городе Дувре состоялась встреча Раковского и де Монзи. Оба политика провели вместе почти сутки. Во время переговоров де Монзи познакомил с текстом проекта ноты французского правительства о признании СССР и желании вступить с ним в общие и экономические переговоры. «По внимательному изучению документа, – писал Раковский в Москву, – между нами прежде всего было установлено, что это ознакомление не означает в какой бы то ни было степени, что я его принимаю или с ним соглашаюсь, и что этот документ является односторонним французским документом, оставляя за нами полную свободу в нашем ответе».[692] Де Монзи попросил Раковского не переписывать ноту полностью, так как она еще окончательно не принята, а зафиксировать лишь содержание и наиболее значительные места. Советский дипломат, однако, запечатлел текст почти дословно в своей памяти и переслал его в Москву для анализа до поступления официального документа из Парижа.[693]

В то же время Раковский высказал некоторые замечания по тексту ноты. Он отметил, что в ней нет четкого указания на признание Францией СССР де-юре. «Отсутствие этого слова послужит поводом к неправильному толкованию у нас в России и даст пищу враждебной нам печати за границей». Де Монзи согласился с этим и сделал соответствующую пометку. Второе замечание было связано с формулой будущих дипломатических отношений. Раковский предложил заменить неопределенный термин «поддержание» более точным «восстановление», так как до лета 1918 г. дипломатические отношения существовали. Де Монзи заметил, однако, что фактически дипломатические отношения с советским правительством Франция устанавливает лишь теперь. Правда, на следующее утро, после обдумывания, француз выразил согласие с советской формулой. В проекте ноты было выражение «стоя выше политических страстей». Раковский выразился в том смысле, что это лишь риторическая фигура, пахнущая избирательной кампанией. Де Монзи сказал, что он был вначале против таких слов, но в беседе с ближайшим сотрудником Эррио, Бержери, пришел к выводу о необходимости их сохранить в качестве реакции на парламентские дискуссии. Вопрос был снят.

Беседа по поводу текста сопровождалась, правда лишь в самой общей форме, суждениями по поводу долгов и других обязательств. Оба собеседника указали, что каждая сторона выдвинет свою точку зрения на этот счет. Де Монзи заявил, и это было важно, что секвестр, наложенный на советское имущество во Франции, не распространяется на здание посольства и военные корабли; все это немедленно после признания будет передано в распоряжение СССР. Раковский обратил внимание собеседника на распространившуюся во французской печати информацию о намерении одновременно с нотой о признании направить правительству СССР письмо по вопросу о долгах и частной собственности. Де Монзи отверг эти слухи. Он заявил, что нет никакого другого документа, кроме данного проекта ноты.

Раковский задал де Монзи естественный вопрос, можно ли ожидать признания в ближайшие дни. Де Монзи, правда, сказал, что Эррио отличается нерешительностью и нередко поддается влияниям, но он надеется, что в ближайшие дни нота будет утверждена и отправлена в Москву. Он высказал предположение, что в пятницу, 24 октября, сможет сообщить Раковскому о решении правительства и что к этому времени рассчитывает получить от своего собеседника содержание советского ответа. Де Монзи просил, чтобы в ответе было побольше теплоты… Сообщая об этом в Москву, советский дипломат предполагал включить в ответную ноту фразу по поводу дружбы между народами вообще и, в частности, между народами СССР и Франции.

Зашел разговор и о возможных дипломатических представителях. Де Монзи назвал в качестве наиболее вероятного французского посла в Москве известного журналиста, обозревателя влиятельной газеты «Тан», официоза французского МИДа Жана Эрбетта и усердно выспрашивал Раковского, не согласится ли он приехать послом в Париж. Раковский заявил, что он не в состоянии дать никакого ответа на такое предложение, потому что «это дело правительства, а я не желаю ни правительство, ни себя ставить в неловкое положение». Этим пассажем в своем отчете в Наркоминдел Христиан Георгиевич, между прочим, недвусмысленно намекал, что он не отказался бы переехать во французскую столицу.

Узнав о тайных переговорах по каким-то своим каналам, в Дувр примчался популярный советский журналист Михаил Кольцов. Побеседовать с дипломатами ему не удалось, но он запечатлел на фотографии их прогулку по берегу моря.[694]

Переговоры в Дувре способствовали выяснению ряда важных вопросов и ускорению дипломатического признания СССР Францией. Действительно, всего лишь через неделю, 28 октября, глава французского правительства Э. Эррио направил А. И. Рыкову – председателю Совнаркома СССР – телеграмму о признании СССР де-юре. Изучение ее текста показывает, что все предложения, внесенные Х. Г. Раковским в Дувре, были в нее включены.[695]

Вполне закономерным был тот факт, что первым официальным контактом в Париже после восстановления дипломатических отношений был визит во французскую столицу советского полпреда в Лондоне. Он прибыл туда 4 ноября и в этот же день был принят Эррио. Раковский сообщил о согласии советской стороны на назначение Ж. Эрбетта французским послом в Москве, а Эррио – о готовности французской стороны принять в качестве посла Л. Б. Красина. В беседе с корреспондентом газеты «Пти паризьен» Раковский приветствовал назначение Эрбетта как сторонника нормализации отношений и выразил уверенность, что почва для соглашения будет найдена по всем спорным вопросам.

В следующие два дня продолжались встречи во французской столице. 6 ноября Раковский посетил Общество франко-советской дружбы, где был принят видными учеными П. Ланжевеном и В. Бошем. В беседе с ними вспоминались молодые годы во Франции, работа сельским врачом. В тот же день Раковский посетил здание бывшего русского посольства на улице Гренель, где официально вступил во владение им в качестве представителя СССР. Он обошел все помещения посольства, подробно расспросил о здании. На чердаке была обнаружена неожиданная находка – серебряные изделия, оцененные в 5 млн франков.

После установления франко-советских дипломатических отношений, когда послом в Париже стал Л. Б. Красин, активность Раковского на этом направлении существенно ослабела. Но он сохранял внимание к стране. На протяжении следующего года Раковский несколько раз бывал в Париже. Уже в середине декабря 1924 г. он встретился здесь с Красиным для решения ряда вопросов советской внешней торговли.[696]

Раковский посетил Париж и в октябре 1925 г. во время отпуска. Небезынтересно отметить, что эта поездка была предпринята по решению Политбюро – «для ознакомления о настроениях французских правительственных кругов».[697] В Париже он вновь неофициально встретился с А. де Монзи. В дневнике Христиана Георгиевича появилась запись: «Де Монзи остается все-таки единственным человеком, который не только заинтересован в решении этого вопроса (достижении компромисса по проблемам французских интересов в СССР. – Авт.), но и является достаточно влиятельным, чтобы бороться против инерции чиновников и против нерешительности Пенлеве (он в это время возглавлял французское правительство, сменив Эррио. – Авт.) и чисто ростовщическо-финансового уклона Кайо.[698] У него также громадные связи во французской печати».[699]

Так вырисовывалась роль Х. Г. Раковского во франко-советских отношениях до того момента, когда он был назначен полномочным представителем СССР во Франции.

6. Вступление в новую должность и переговоры о долгах и кредитах

Известие о назначении Х. Г. Раковского на должность полпреда распространилось во французской столице за несколько дней до официального решения. Оно совпало с приездом Раковского в Париж по дороге в Лондон. Русская просоветская возвращенческая газета, выходившая в Париже, под заголовком «Л. Б. Красина заменит в Париже Х. Г. Раковский» сообщила, что он должен прибыть 28 октября, а в этот день опубликовала несколько соответствующих материалов, портрет Раковского в качестве руководителя переговоров о признании СССР Францией и его краткую биографию, которая заканчивалась словами: «Х. Г. Раковский хорошо знает Францию. Он долго здесь жил и здесь же получил высшее образование».[700]

28 октября Х. Г. Раковский был торжественно встречен французскими официальными лицами, сотрудниками советских учреждений и, как сообщала печать, в отличие от обычных казенных информаций такого рода, «личными знакомыми». В этот же день он был принят министром иностранных дел Аристидом Брианом.[701] Почти вся французская печать отметила дружеский характер встречи, а некоторые газеты подчеркнули, что Раковский многие годы провел во Франции.[702]

30 октября по случаю первой годовщины восстановления франко-советских отношений Раковский дал прием, на котором присутствовали министр общественных работ де Монзи, министр народного просвещения И. Дельбос. Раковский и его старый знакомый де Монзи обменялись речами. Советский полпред обратился со словами благодарности к Эррио, Пенлеве, де Монзи и другим французским политическим деятелям, которые смело и авторитетно выступили за сближение с СССР. Умиротворение Европы невозможно без участия СССР в решении всех международных проблем, сказал он и выразил надежду, что следующая годовщина ознаменуется реальным экономическим и политическим сближением Франции и СССР.

Назавтра Раковский выехал в Лондон, как сообщили газеты, «для ликвидации всех дел» с тем, чтобы в середине ноября вступить в исполнение обязанностей полпреда.[703]

14 ноября Х. Г. Раковский действительно прибыл к новому месту работы. Он стал главой советского представительства в Париже в тот момент, который высшие советские иерархи стремились максимально использовать для решения проблемы русского долга и французской частной собственности в России, пока еще у власти держалось чувствовавшее себя очень непрочно правительство Левого блока во главе с П. Пенлеве. Эти расчеты откровенно выразил Чичерин в секретном письме Сталину от 31 октября 1925 г., где, в частности, говорилось: «Есть все основания полагать, что левое министерство Пенлеве при тяжелом финансовом положении Франции скоро уступит место министерству республиканской концентрации с Брианом или Лушером,[704] при котором непосредственно у власти станут крупная промышленность и банки. У власти будут тогда те элементы, которые не допустят разрешения вопроса о наших долгах без вопроса о бывшей французской частной собственности. Министерство Пенлеве хочет разрешить вопрос только о наших государственных долгах без вопроса о частной собственности, в такой форме задача разрешима… Итак, надо поспешить покончить с вопросом о долгах теперь при Пенлеве».[705] Это письмо, между прочим, еще раз проливает свет на то, насколько высоко в кругах Наркоминдела ценили качества Х. Г. Раковского как дипломата, ибо именно ему предстояло прежде всего осуществлять поставленную задачу.

10 декабря полпред вручил в Елисейском дворце верительную грамоту президенту Французской Республики Г. Дюмергу. В отличие от официальной аккредитации в Великобритании, проведенной незаметно, на этот раз Раковскому были оказаны все традиционные почести: ему был подан президентский экипаж с почетным караулом, встречал его комендант дворца, полностью был соблюден «сценарий» проводов.[706] Это была демонстрация серьезных намерений правительства Левого блока развивать всесторонние отношения с СССР.

В этот же день Х. Г. Раковский дал несколько интервью корреспондентам ряда газет, в которых в разных аспектах рассматривались проблемы международной политики и особенности советско-французских отношений. Через представителя газеты «Пти паризьен» дипломат дал понять официальным кругам, каковы будут его установки в вопросе о долгах. Война, революция, интервенция превратили его из чисто финансового в политический и психологический; разрешить его невозможно, если не будут приняты во внимание те изменения, которые пришлось бы внести даже царскому правительству, если бы оно оставалось у власти; вопрос о долгах неразрывно связан с вопросом о долгосрочном кредите Франции Советскому Союзу.[707] «Юманите» отмечала заявления дипломата, что без СССР и против него немыслимы ни мир, ни экономическое восстановление Европы.[708] Во всех интервью указывалось, что франко-советские отношения приобретают благоприятный оборот.

Текущая работа в советском полпредстве во Франции при огромном интересе к этой стране стала для Х. Г. Раковского все же значительно обыденнее и менее интересной, нежели работа в Великобритании. Менее весомым был дипломатический состав представительства. В него входили советник Ж. Давтян, первый секретарь Н. Тихменев, вторые секретари Г. Еланский, А. Аросев (позже он станет председателем Всесоюзного общества культурных связей с заграницей) и С. Пирумов, атташе М. Особовский и др.

Торговым представителем во Франции являлся П. Г. (Буду) Мдивани.[709] Старый грузинский революционер, а затем советский государственный деятель, он в 1922 г. был вместе с Раковским одним из наиболее упорных оппонентов Сталина по вопросу о характере государственного объединения советских республик. Можно полагать, что Мдивани был единственным доверенным лицом, политическим единомышленником Раковского во всей советской колонии в Париже.

Основное внимание Раковского в Париже занимали тривиальные дела, связанные с поддержанием текущих международных контактов. Он тщательно работал над нотной перепиской с французскими правительственными органами, обменивался письмами с депутатами Ж. Поль-Бонкуром, Бертоном, Демерье и др., с де Монзи.[710] К Раковскому обращались многие французы, а также граждане других стран, русские и советские граждане, находившиеся за границей, с многочисленными частными просьбами и письмами. Во многих случаях он отвечал лично на великолепном французском языке. В некоторых письмах содержались воспоминания о прошлом, о работе Раковского в болгарском социал-демократическом движении, его переговорах с правительством Скоропадского в Киеве в 1918 г. и т. д.[711]

Как советскому политическому деятелю и члену правившей компартии Раковскому доставляли удовлетворение письма, в которых зарубежные деятели то ли искренне, то ли по другим, самым разнообразным, в том числе корыстным, побуждениям выражали симпатии к преобразованиям, происходившим в СССР. Американец Айви Ли писал ему по возвращении из Москвы, что видел там много интересного и полезного. Вместе с тем он обращал внимание на вынесение несправедливых приговоров карательными внесудебными советскими чрезвычайными органами.[712] Раковский был вынужден оправдываться: применялась, мол, обычная процедура, предусмотренная законом для исключительных случаев, в состав чрезвычайных «троек» входят не только представители ОГПУ, но также Наркомата юстиции и Верховного суда СССР. Явно лукавя, на этот раз далеко не вполне чистоплотно, Раковский излагал официальную позицию советских властей: «Американское общественное мнение не нашло чрезвычайными меры, предпринятые во время войны правительством против шпионов. Почему же извращается, что мы вынуждены обороняться от подлинного агрессора, который в случае успеха превратит в руины не только нашу страну, но и всю Европу?»[713] Христиан Георгиевич прекрасно осознавал спекулятивность и нечестность своего ответа, подмену одной проблемы другой, хотя он, очевидно, искренне считал, непомерно ее преувеличивая, реальной угрозу военного нападения европейских государств на СССР. К этой его позиции мы еще возвратимся.

Но писем, подобных тому, какое написал А. Ли, было немного. Частная корреспонденция была не только лояльной, но восторженной. Посылая Раковскому свою книгу, писатель Морис Парижанин, в будущем известный переводчик произведений Л. Д. Троцкого на французский язык, 10 июля 1927 г. просил принять его работу «в знак преданности нашему общему делу и беспримерной любви к советскому народу – творцу будущего человечества».[714]

В течение нескольких месяцев обе стороны готовились к проведению франко-советской конференции по проблемам долгов и кредитов, которая открылась в помещении МИДа Франции 25 февраля 1926 г.

Проблема заключалась в том, что в 1918 г. правительство Ленина отказалось платить по облигациям и акциям российских компаний, в том числе липовым, да еще пригрозило опубликовать список взяточников во Франции – журналистов и политиков за последние 20 лет. В наибольшей степени пострадали французские владельцы русских ценных бумаг, прежде всего мелкие собственники. В 1922 г. на Гаагской конференции было договорено, что платить будут только по государственным (4 млн), но не по частным (6 млн)[715] долгам. Так что актуальность проблемы сохранялась в полной мере.

Переговорам предшествовала довольно длительная подготовка, в которой вместе с Раковским участвовал прибывший во Францию и два раза (в конце ноября и в середине декабря 1925 г.) побывавший в Париже Г. В. Чичерин (в промежутке нарком отдыхал на юге Франции). В предварительных переговорах с французской стороны участвовали министр иностранных дел Бриан, генеральный секретарь МИДа Бертло и другие деятели.[716]

17 декабря Х. Г. Раковский вместе с Г. В. Чичериным выехал в Москву. Он пробыл в столице почти полтора месяца, здесь отпраздновал начало нового, 1926 года, возвратился в Париж 6 февраля. В течение января дипломат участвовал в заседаниях Политбюро, на которых обсуждались внешнеполитические вопросы, в частности связанные со взаимоотношениями с Францией.[717] Рассматривался, в частности, состав советской делегации на предстоявших переговорах. Часть решений была отправлена в «особую папку».

26 января Раковский был официально назначен председателем делегации СССР на переговорах с Францией.[718] Состав делегации был довольно представительным, хотя и не включал в себя деятелей Наркоминдела такого высокого уровня, какие участвовали в переговорах с Великобританией. Коллегами Раковского по делегации стали руководящие работники ВСНХ А. Н. Долгов и Г. Л. Пятаков, торгпред во Франции П. Г. Мдивани, члены коллегии Наркомфина Е. А. Преображенский и И. И. Рейнгольд, заместитель наркома финансов А. Л. Шейнман, член коллегии Наркомторга, в прошлом болгарский революционер Б. С. Стомоняков, председатель ВЦСПС М. П. Томский.[719] Томский стал заместителем главы делегации, но на переговорах никак себя не проявил.

Раковский возвратился во Францию в начале февраля. Недели, непосредственно предшествовавшие началу официальных переговоров, были тревожными. 5 февраля, как раз тогда, когда Раковский находился на пути в Париж, под Ригой было совершено нападение на советских дипломатических курьеров, которые везли секретную почту в Берлин. Т. И. Нетте был убит, И. А. Махмасталь тяжело ранен. Свидетелем бандитского акта был секретарь Раковского Зелинский, ехавший в том же вагоне вдогонку за своим шефом и после нападения охранявший почту дипкурьеров. Зелинский дал показания, из которых явствовало, что нападение было организовано заранее. Нападавшие открыли дверь купе Нетте и Махмасталя с возгласом «Вот он здесь!».[720] Советская устная и печатная пропаганда развернула очередную кампанию против «происков международного империализма», не ожидая расследования произошедшего, которое установило чисто уголовный характер преступления.

Тем временем еще в конце января была сформирована французская делегация, которую возглавил Анатоль де Монзи, партнер Раковского по предыдущим переговорам, занимавший теперь пост министра общественных работ. Это была приятная новость, сулившая определенный прогресс в достижении взаимоприемлемых компромиссных решений.

Именно де Монзи открыл вступительной речью франко-советскую конференцию 25 февраля 1926 г. Советскую делегацию и ее главу приветствовал и министр иностранных дел Бриан. Раковский выступил с обширным ответным словом. Оно было выдержано в примирительных и дружественных тонах. Оратор обратил внимание на сложность предстоявших переговоров, на то, что события последнего десятилетия в России, сверху донизу преобразовав ее политические институты, оказали огромное воздействие и на международную жизнь. Демонстрируя знание французской истории, уважение к ней, Раковский, перефразируя слова одного из деятелей революции XVIII в., председателя Национального конвента Буасси д’Англя, заявил, что Россия пережила за шесть лет шесть столетий. Исходя из такого широкого контекста, Раковский высказал соображение, что соглашение, если оно будет достигнуто, послужит делу всеобщего мира, станет примером для других государств. Раковский особенно напирал на то, что внешняя политика СССР направлена на уважение свободы самоопределения других народов и не содержит угрозы ни одной стране. Сам он при этом отлично сознавал лишь формальный характер такой внешнеполитической ориентации, двойственность и лицемерие партийно-государственного внешнеполитического дуализма, провозглашавшего сотрудничество с капиталистическими странами по линии государственных органов и предусматривавшего подрывные действия против них по линии ЦК ВКП(б) и Коминтерна. Отлично это понимали и партнеры Раковского по переговорам. Но они внимательно вслушивались в обнадеживавшие нюансы, характерные для этой речи, в которой выражалась уверенность, что между Францией и Россией будут переброшены новые мосты, установлены дружеские отношения.[721]

Речь Раковского в подробном или сокращенном виде опубликовали почти все парижские газеты, особенно детально «Тан»,[722] с благожелательными комментариями. На читателей также производили впечатление фотографии респектабельного советского дипломата в галстуке-бабочке, совсем не казавшегося им представителем красных террористов.

На первом заседании была достигнута договоренность, что СССР «в порядке исключения» согласится удовлетворить требования французских граждан, связанные с военными долгами России, а правительство Франции сделает все необходимое для предоставления Советскому Союзу кредитов, которые облегчат выполнение его обязательств перед французскими держателями облигаций русских займов и других русских ценных бумаг. Это был крупный прорыв, во многом обязанный дипломатическому искусству Раковского.

В следующие дни начали работу политическая, финансовая, экономическая и юридическая комиссии, возглавляемые членами делегаций. Их деятельность находилась под пристальным вниманием руководителей делегаций де Монзи и Раковского.

24 марта Раковский передал де Монзи тезисы по вопросу о долгах и кредитах. Они предлагали определить размеры довоенных долгов России «исключительно с учетом настоящих границ территории СССР», причем размеры подлежавшей уплате суммы следовало уменьшить соответственно сокращению ресурсов России в результате ее участия в Первой мировой войне, длительной Гражданской войне, а также в связи с необходимостью подъема народного хозяйства и уплаты процентов по восстановительным займам. Объектом специального рассмотрения должны были стать сроки уплаты. Что же касается французских кредитов, то их намечалось использовать в промышленности, сельском хозяйстве, на транспорте. Кредиты должны быть долгосрочными (свыше пяти лет), включать товарную и денежную части, их размеры должны корреспондировать с принимаемыми СССР обязательствами по удовлетворению требований, связанных с долгами. Французское правительство или выделенные им организации должны были взять на себя предоставление кредитов. Их форма, конкретные цели, сроки реализации, распределение должны были стать предметом специального рассмотрения.[723] Через несколько дней, 29 марта, глава советской делегации вручил французской стороне подробный меморандум о тяжелых последствиях мировой и Гражданской войн, иностранной интервенции для России.[724]

Вся эта «прелюдия» предназначалась для того, чтобы создать благоприятную почву для конкретных предложений советской стороны по проблеме займов. Такие предложения были внесены 14 апреля. Накануне Раковский изложил эти предложения де Монзи в беседе, состоявшейся на частной квартире и продолжавшейся свыше двух часов.[725]

Теперь СССР соглашался на ежегодную выплату по 40 млн франков золотом в течение 62 лет. Предусматривался обмен старых облигаций и других ценных бумаг на новые. Соглашение должно было вступить в силу после ратификации обеими странами и лишь при положительном решении вопроса о предоставлении СССР кредитов.

Растягивание выплат более чем на полвека никак не могло устроить французскую сторону. Через неделю последовал ответ, предлагавший подписать соглашение на два года, в течение которых СССР должен был уплатить «ударную сумму», равную 25 млн американских долларов, которая составляла примерно 30 % всего долга. Затем намечалось доведение выплат до 50 % и вступление Франции и СССР в переговоры с другими государствами – наследниками Российской империи – об их участии в уплате долга.[726]

В следующие полтора-два месяца шли упорные торги, сопровождавшиеся незначительными уступками обеих сторон. Советская делегация возражала против определения суммы долга и выплат в долларах, неприемлемым было и требование возвращения одной трети долга в ближайшие два года. Советские представители отказывались вести по этому вопросу переговоры с третьими странами, полагая, что это – дело лишь самой Франции. С огромными трудностями переговоры все же продвигались вперед, и немалую роль в этом продолжали играть личное обаяние руководителя делегации СССР, его дипломатическое искусство, его неофициальные контакты с французскими государственными деятелями, особенно с главным партнером по переговорам – де Монзи.

Инициативу Раковского в это время крайне сдерживала необходимость постоянных консультаций с Москвой, причем не только с НКИД, что было бы естественно для любого руководителя зарубежной миссии, но в первую очередь с высшей парткликой. 23 апреля, например, на заседании Политбюро специально обсуждалась его телеграмма по поводу позиции советской делегации в отношении французского денежного кредита СССР и было решено принять его предложение требовать предоставления такового в три срока в течение трех лет.[727]

К июню позиции несколько сблизились. Советская делегация согласилась на 52 выплаты с прогрессивным увеличением годовых взносов. Французские эксперты дали согласие на исчисление долга и выплат во франках, однако настаивали на том, чтобы годовые взносы не увеличивались, а сокращались, составляя вначале 125, а затем 82 млн франков. Важным результатом стало согласие сторон снизить общую сумму выплат на 25 %, полагая остаток долгом других наследников Российской империи. 7 июня Раковский представил предложения о французских кредитах вместе с таблицей заказов, которые СССР предполагал разместить во Франции. Общая сумма кредитов в течение ближайших трех лет определялась в 225 млн долларов, из которых 150 млн – товарный и 75 млн – валютный. Металлургическая, электротехническая, химическая, силикатная, текстильная промышленность Франции должны были получить заказы почти на 100 млн долларов, то есть сумма заказов на четверть превышала бы валютную часть кредита. Порядок и сроки погашения должны были быть установлены отдельно для товарных и денежных кредитов. Погашение намечалось начать через 5 лет после поступления кредитов.[728]

В середине июля состоялся ряд встреч Х. Г. Раковского с французскими государственными деятелями – министром иностранных дел Брианом, министром финансов Кайо, генеральным секретарем МИДа Бертло, главой делегации на переговорах де Монзи. Вот как информировал Раковский Наркоминдел о беседе с Кайо, ставшей, по его словам, «дипломатической дуэлью»: «Я изложил в точности всю нашу схему, включая, конечно, и вопрос о русских кредитах. Здесь Кайо начал махать руками, говоря, что французский обыватель скажет, что мы по примеру старого царского правительства берем у французов деньги, чтобы платить старые долги. Я тогда подошел к этому вопросу с точки зрения интересов развития французской промышленности. Это как будто бы оказало некоторое воздействие».[729] В результате этих переговоров, а также четырехчасового диспута с де Монзи были решены некоторые принципиальные вопросы, в частности о выплате долгов золотом, о прогрессивном росте годовых выплат (это было существенной уступкой со стороны Франции), о признании как товарного, так и денежного характера кредита, об участии французского правительства в предоставлении кредита в форме гарантий для привлечения французского капитала, хотя и сохранялись серьезные расхождения по сумме годовых платежей.[730]

Без существенных разногласий делегации утвердили список российско-французских соглашений, сохранявших силу в новых условиях, договорились о третейском разбирательстве споров по торговым контрактам.

Пленарные заседания франко-советской конференции проходили в июне – начале июля 1926 г. одно за другим – сохранились протоколы от 7 и 15 июня, 6 июля. Раковский многократно участвовал в прениях. Он умело парировал доводы французов, убеждал партнеров отказаться от требований, которые были близки к попыткам ввести режим капитуляций для СССР. «Мы этого не приемлем. Мы хотим заключить договор, облегчающий торговый обмен», – говорил Раковский 6 июля.[731]

Правда, и к лету 1926 г. сохранялись принципиальные разногласия, которые трудно было обойти. Раковскому приходилось разъяснять, в частности, непреодолимость принципа монополии внешней торговли в СССР, тогда как де Монзи настаивал на разрешении французским торговцам непосредственно осуществлять коммерческие операции на советской территории. Не удавалось договориться и о статусе советского торгпредства – его рассматривали во Франции как частную организацию, отказывались предоставлять его служащим дипломатические привилегии.

29 июня де Монзи предложил с 10 июля до середины сентября (конца парламентских каникул) сделать в работе франко-советской конференции перерыв. Согласившись с этим, Раковский 19 июля выехал на две недели в Москву для согласования позиции советской делегации на переговорах после их возобновления, а затем, возвратившись во Францию, провел вторую половину августа и начало сентября в отпуске,[732] внимательно наблюдая за новыми социальными и политическими явлениями в жизни самой Франции и других стран.

Еще до прибытия Х. Г. Раковского в Москву, 14 июля начал работу продолжавшийся десять дней пленум ЦК и ЦКК ВКП(б), на котором был заслушан доклад ЦКК «О фактах фракционной деятельности и нарушении руководящими работниками постановлений X и XIV съездов партии». Пленум вывел из состава Полит бюро Г. Е. Зиновьева, видный военный деятель М. М. Лашевич и работник Коминтерна Г. Я. Беленький были обвинены во фракционной деятельности, от которой «не отмежевался Зиновьев».[733] Из информационного сообщения что-либо понять было трудно. Лишь незначительно приоткрывал завесу доклад Н. И. Бухарина в Ленинграде 28 июля.[734] Здесь впервые было сказано, что в партии возник оппозиционный блок. «Оппозиция находится на промежуточной станции, имя которой троцкизм», – заявил докладчик. В докладе содержались скрытые угрозы по адресу оппозиционеров.[735]

Х. Г. Раковский прибыл в Москву, когда пленум был уже в разгаре, и смог участвовать лишь в его последних заседаниях. Он не выступал – очевидно, потому, что еще колебался. В прошлом он энергично отстаивал в борьбе против линии Сталина политические позиции, в правоте которых был уверен (они касались в основном национального вопроса и проблемы государственного устройства советских республик), но ни к одной из действовавших ранее оппозиционных групп не примыкал.

Из установок объединенной оппозиции Раковский в наибольшей мере разделял те, которые были связаны с критикой государственного и партийного аппарата, с выводами о его перерождении и растущем расхождении политики Советского государства с интересами трудящихся, с установкой на необходимость возрождения политической демократии. Раковский, очевидно, еще настороженно относился к требованию оппозиционеров усилить наступление на капиталистические элементы, форсировать индустриализацию.

Х. Г. Раковский не присоединился к документам оппозиции, оглашенным на этом пленуме. Однако он совместно с И. Т. Смилгой, Г. Л. Шкловским, Н. О. Кучменко, Н. Осинским (В. В. Оболенским) представил пленуму проект резолюции по так называемому делу М. М. Лашевича и других.[736] Этот проект появился в связи с тем, что кандидат в члены ЦК Лашевич устроил в лесу нелегальное собрание, на котором критически обсуждалась политика руководства ВКП(б) (точнее говоря, это не было собрание, а просто прогулка группы единомышленников, во время которой дискутировались политические вопросы). Авторы проекта констатировали отсутствие в ВКП(б) внутренней демократии и, осуждая тех, кто организовал собрание в лесу, высказывали убеждение, что лишь при участии масс возможно преодоление разногласий, что в партии надо прекратить репрессии, восстановить коллективное руководство. Это не был оппозиционный документ, но симпатии к оппозиции и осуждение сталинского диктата в нем уже ощущались.

Потребуется еще почти год для того, чтобы логика внутрипартийной борьбы окончательно подвела Раковского к активной оппозиционной деятельности.

Проект резолюции, оглашенный И. Т. Смилгой, был отклонен огромным большинством голосов (205 против 5 при 12 воздержавшихся).[737]

Раковский участвовал в заседании Политбюро 29 июля, выступил с информацией о переговорах с Францией. Оба пункта решения свидетельствовали, что высший эшелон советской партократии вел дело отнюдь не к компромиссным решениям: «а) На данной стадии не фиксировать переговоров официальным подписанием предварительного протокола; б) Переговоры продолжить, но ни в коем случае не отступая от директив Политбюро относительно кредитов, предоставляемых правительству СССР».[738] На этом же заседании Раковский выступил с еще одним докладом – тема его не названа, а решение было отправлено в «особую папку».[739] Доклад посвящался тактике советской делегации на переговорах в Париже. Позиция полпреда была одобрена; пока еще близость к объединенной оппозиции на исполнение государственных функций не влияла.

Между тем во время командировки Х. Г. Раковского в Москву произошли серьезные изменения в политической жизни Франции. Утративший свои позиции в парламенте Левый блок потерял власть. Во второй половине июля лидер Радикальной партии Эррио попытался сформировать кабинет Республиканского объединения, но уже через два дня вынужден был уйти в отставку. 23 июля было образовано правительство Национального объединения в составе правых партий, поддержанных радикалами. Его возглавил достаточно твердолобый политик Раймон Пуанкаре.

В состав кабинета вошли представители партий широкого спектра, включая радикалов, однако общий сдвиг вправо был бесспорным. Это явно предвещало затруднения в ходе франко-советских переговоров. Впрочем, то, что министерство иностранных дел вновь возглавил А. Бриан, а де Монзи был оставлен главой делегации Франции на переговорах с СССР, внушало некоторые надежды.

Однако приход к власти правительства Национального объединения отодвинул переговоры назад. Пуанкаре потребовал, чтобы СССР согласился на выполнение всех обязательств, которые были взяты его предшественниками, и выступил против предоставления СССР кредитов. В течение еще примерно восьми месяцев происходили полуофициальные беседы. Раковский и другие члены советской делегации встречались с де Монзи, чиновниками МИДа, выдвигались разного рода компромиссные предложения.

Официальные же переговоры с ноября 1926 по март 1927 г. не велись, причем основная вина за это явно ложилась на советскую сторону. В октябре 1927 г. Раковский констатировал, что делегация «была распущена», что было «твердое намерение не договориться».

Только 19 марта 1927 г., после соответствующей директивы Политбюро, которая последовала вслед за предложением Раковского, удалось провести новое пленарное заседание франко-советской конференции. Советская инициатива была проявлена только тогда, когда началось существенное ухудшение отношений с Великобританией, предшествовавшее дипломатическому разрыву. Позже Раковский констатировал, что инициатива перешла в руки партнеров, что «нужно вести переговоры и договариваться тогда, когда чувствуешь себя сильнее, тогда можно заключить более или менее выгодное соглашение».[740]

Само заседание существенного продвижения вперед не дало (впрочем, сам его созыв являлся позитивным фактом). Де Монзи поставил советскую делегацию перед альтернативой: средняя сумма ежегодной выплаты долга должна составлять либо 60 млн франков без уменьшения в первые годы, либо 75 млн франков с сокращениями в первые годы уплаты. Раковский заявил о невозможности принятия такого плана в связи с состоянием советских финансов.[741]

Однако через несколько дней, 25 марта, Раковский с согласия своего правительства представил де Монзи меморандум, оцененный общественностью и экспертами как значительный компромиссный шаг. Главным в нем было предложение о 62 советских прогрессивных выплатах в среднем по 60 млн золотых франков. Правда, де Монзи высказал серьезную оговорку, настаивая, чтобы средняя сумма составляла 75 млн золотых франков. Он, однако, заявил, что его радует новый план. Сам де Монзи был весьма конструктивен. 20 мая он представил на рассмотрение главы правительства свои предложения, являвшиеся существенным шагом навстречу советским. Главным в предлагаемой французской уступке было согласие с общим объемом советских обязательств: речь шла и о 62 годовых взносах, и о сумме 60 млн франков в год. Серьезное разногласие состояло, однако, в том, что предполагалась выплата одинаковых сумм с первого же года, отвергался советский принцип ежегодного возрастания взносов. Это должно было лишить СССР за счет низких выплат в первые годы при возможных изменениях ситуации сократить общий объем возмещения. Французы хотели получить максимальные суммы как можно быстрее, и эту их логику вполне можно было понять в условиях, когда международная ситуация быстро менялась, да и политика СССР была не вполне предсказуемой, не внушала доверия западным партнерам. Но и эти предложения Пуанкаре не утвердил, они не стали официальными.

В следующие недели переговоры продолжались без особого прогресса. 7 мая Раковский сообщил Литвинову: вчера состоялся долгий разговор с де Монзи, попытка добиться компромиссного решения вопроса об облегчении наших годичных платежей на первый период натолкнулась на серьезное сопротивление, хотя компромисс не исключен.[742]

Тем не менее официальные заседания советско-французской конференции не происходили. 30 июня Раковский предложил де Монзи возобновить работу конференции, прерванной по инициативе французов.[743] В посланном главе французской делегации письме говорилось: «Не желая доискиваться причин, по которым пленарные заседания не были возобновлены с марта месяца, советская делегация тем более вправе выразить свое удивление, что точки зрения обеих делегаций по вопросу о долгах… были в значительной степени сближены».

Но французы продолжали тянуть. К этому времени во взаимоотношениях СССР с западными державами произошло серьезное ухудшение. 27 мая 1927 г. правительство Великобритании порвало дипломатические отношения с Москвой. Руководители правительства Национального объединения не последовали их примеру. Но и торопиться с решением спорных проблем французы явно не желали. Новые французские предложения о долгах и кредитах, переданные де Монзи Раковскому 23 июля, реально не были теперь компромиссными, не являлись продвижением вперед.[744]

С советской стороны готовность к компромиссу была теперь несравненно сильнее, и ярым сторонником такой линии являлся полпред. Выждав некоторое время после заявления де Монзи о том, что в летнее каникулярное время невозможно решить вопрос о долгах, а тем более выработать общее соглашение, использовав это время для командировки в Москву и получения соответствующих инструкций (эта поездка в Москву была связана и со вступлением в активную внутрипартийную борьбу в ВКП(б), о чем мы расскажем ниже), проведя во Франции очередной отпуск,[745] Раковский 2 сентября 1927 г. огласил новое советское компромиссное предложение.

Главным в нем было согласие на отказ от прогрессивного увеличения годовых выплат, на равные ежегодные доли возрастания долга. Предлагалось, что СССР внесет 61 взнос по 60 млн золотых франков. В то же время глава советской делегации настаивал на том, чтобы СССР получил французский кредит на сумму 120 млн долларов в течение шести лет. Две трети этой суммы предполагалось использовать на оплату промышленных заказов во Франции, остальную часть – на приобретение товаров французских фирм. Соглашение о долгах должно было вступить в силу после подписания соглашения о кредитах.[746]

Это предложение было вершиной в том компромиссе, на который Раковский с ведома и согласия правительства, то есть фактически высшей партийной иерархии, пошел в ходе франко-советских переговоров. Однако предложение это было сделано тогда, когда в правивших кругах СССР уже полностью созрело решение сорвать переговоры, объективно совпадавшее со все более ужесточавшейся позицией французской стороны. К этому добавились махинации и спекуляции вокруг имени Х. Г. Раковского, связанные с его активным вступлением в оппозиционную борьбу и приведшие в конце концов к его отзыву с дипломатического поста. Об этом мы расскажем позже. Теперь же будут кратко освещены другие стороны работы Раковского во время его деятельности в Великобритании и во Франции.

7. Контакты и планы в Лондоне и Париже

Возвратившись в то время, когда Раковский был еще полпредом в Великобритании, отметим, что неудача с установлением договорных отношений с ней, безусловно, оказала на Раковского серьезное влияние. Переживая происходившее, он в то же время осознавал, что его труды не пропали даром, что наметившиеся экономические контакты могут успешно развиваться. В то же время драматические события вооружали Раковского новым политическим и дипломатическим опытом, давали новые уроки тех сложнейших игр и по правилам, и без правил, которые шли и между обеими сторонами, и внутри каждой из них. Христиан Георгиевич понимал, что «письмо Зиновьева», последовавшие результаты выборов и отказ от ратификации договоров – это лишь вершина айсберга, основание которого заключало в себе политические структуры СССР и Великобритании, связанные с вершиной различными, порой весьма причудливыми узами.

Х. Г. Раковский сосредоточил свое внимание на текущих экономических связях с Великобританией, на деятельности торгпредства и других хозяйственных организаций СССР, размещенных в Лондоне. Работа Раковского и его сотрудников способствовала существенному расширению этих связей. Известное представление о масштабах работы дают отчеты торгпредства за 1924–1925 гг. Как видно из них, на 1 октября 1924 г. число сотрудников советских торговых организаций составляло 1020 человек. Среди этих органов наиболее значительным был АРКОС, являвшийся фактически коммерческой частью торгпредства, на базе которого в 1924 г. были созданы акционерные организации – Русское общество нефтепродуктов, Яично-масляное бюро, Пушное бюро и др. Торгпредство предпринимало усилия для установления деловых связей с Францией, США и другими странами.[747]

Надо, правда, сказать, что и работа с советскими организациями в Великобритании сопровождалась подчас серьезными трудностями и конфликтными ситуациями. С марта 1925 г. работу АРКОСа несколько месяцев проверяла специальная комиссия из Москвы.

Комиссию возглавлял член Президиума ЦКК РКП(б) Б. А. Ройзенман, являвшийся одновременно одним из руководящих работников ОГПУ. В какой-то степени ревизия выявила недостатки и финансовые злоупотребления. Но проводилась она предвзято, была направлена на то, чтобы установить «обдирание хозяйственных органов», «расхлябанность», «бесхозяйственность» и тому подобное.[748]

Можно не сомневаться, что одной из главных целей ревизоров было найти компромат на Раковского, который можно было бы потом при удобном случае использовать. Об этом свидетельствует, между прочим, письмо Ройзенмана Раковскому от 28 апреля, полное подозрений по отношению к адресату, написанное хамски и оскорбительно. Видимо, и все поведение ответственного чекиста в Лондоне было таковым. Раковский вынужден был давать ответы в связи с действительно имевшими место злоупотреблениями. В то же время в письме Ройзенману (11 мая) он решительно отверг ряд подозрений и инсинуаций по отношению ко многим сотрудникам АРКОСа. Ройзенмана особенно интересовали доводы самого Раковского, которого он пытался уличить в получении, «вопреки партийным директивам», жалованья за работу по совместительству.

Ответ на оскорбительные подозрения был, как обычно, спокойным по форме, но чувствуется, какого огромного труда стоила эта показная уравновешенность. Полпред писал: «Что касается совместительских для коммунистов, этот вопрос меня в порядке партийной дисциплины интересовал с самого моего приезда. Для этой цели было дано задание ячейке проверить, насколько соблюдаются партийные директивы… Так как в апреле (1924 г. – Авт.) стало известно, что, сколько бы должностей ни имел коммунист в Лондоне, он не должен получать свыше 60 ф. ст.,[749] то начиная с 1 июня, о чем свидетельствует протокол советской делегации 30 мая, я отказался от 30 ф. ст., которые получал дополнительно в качестве торгпреда. С этого момента я перестал получать какое бы то ни было жалованье из торгпредства, а представительских из торгпредства я вообще никогда не получал».[750]

Надо сказать, что сам Раковский, и его как личность трудно за это винить, ибо действовал он в пределах того официального лицемерия, которое было внутренне присуще всей советской системе, публично солидаризовался с выводами комиссии Ройзенмана, хотя отлично знал их подлинную цену. 22 мая 1925 г. он писал Красину о своем одобрении деятельности комиссии ЦКК, открывшей «очень много больных сторон, которые ускользали и еще долго могли ускользать от глаз Внешторга и от глаз Лондонского торгпредства».[751]

27 мая состоялось собрание работников торгпредства, которым руководил Раковский. Разгромное сообщение Ройзенмана о результатах ревизии АРКОСа не получило со стороны Раковского ни слова возражения.[752] Более того, на собрании партячейки советских учреждений в Лондоне 29 мая, также одобрившем доклад Ройзенмана, Раковский выступил в прениях с полным согласием с итогами ревизии.[753]

Но иной характер носили личные раздумья, даже те из них, которые он излагал в своеобразном документе, до которого в 20-х годах додумалась высшая советская иерархия, – личном дневнике, страницы которого заранее предназначались для ознакомления с ними «хозяина» и его приспешников. 18 мая Раковский записал: «Тов. Красин очень сгущает краски по поводу ревизии т. Ройзенмана. Это следствие того, что он не получил еще подробного доклада об этой ревизии, таким образом, имел только освещение лиц, лично заинтересованных в извращении истины. Понятно, что создание торгового аппарата – дело трудное и что всякие изменения и чистки должны проводиться с осторожностью».[754]

1 июля 1925 г. состоялось заседание руководителей Наркомвнешторга с участием Ройзенмана. Здесь было принято иезуитское решение снять с работы в АРКОСе большую группу ответственных сотрудников «в строго секретном порядке под видом их отправки в СССР, причем указанные работники до прибытия в СССР не должны знать об их увольнении».[755] Судьба тех несчастных, которых таким преступным образом завлекали на родину, становилась ясной, если обратить внимание на протокол следующего заседания в НКВТ, на котором в связи с «изъятием» ряда лиц из торгпредства в Германии было решено просить заместителя председателя ОГПУ Г. Г. Ягоду срочно предоставить материал,[756] и на то, что в заседании 16 июля по вопросу о личном составе советского торгпредства в Великобритании и АРКОСе лично участвовал Ягода…[757] Действительно, по возвращении в СССР ряд сотрудников АРКОСа был арестован.[758]

Вскоре после этого заместитель Раковского по торгпредству Ф. Я. Рабинович по решению Политбюро был отозван в Москву, а в августе 1925 г. торгпредом в Лондоне был назначен член коллегии Наркомвнешторга М. И. Хлоплянкин,[759] который незадолго перед этим писал Раковскому явно по указанию ОГПУ: «Прошу обратить особое внимание на порядок и форму откомандирования лиц в СССР. Считая абсолютно нежелательным оставление в Англии лиц, занимавших в наших органах ответственные должности и подлежащих увольнению, мы вызываем их одного за другим в Москву, имея в виду в дальнейшем из СССР их не выпускать. В этом деле Вы обязаны оказать нам всемерную помощь, проявив в нужных случаях соответствующую изобретательность».[760] В комментариях это письмо не нуждается. Рабинович же был существенно понижен, он стал, и то лишь на непродолжительное время, директором АРКОСа.[761] Следует обратить внимание и на то, что эти перемещения существенно сузили сферу деятельности Х. Г. Раковского, так как он прекратил и формально исполнять функции торгпреда.

Чекистско-бюрократические игры вели к развалу хозяйственной деятельности советского торгпредства в Лондоне. В связи с увольнением Рабиновича и назначением Хлоплянкина Раковский с глубокой обеспокоенностью писал заместителю наркома внешней торговли М. И. Фрумкину 15 июля 1925 г.: «В АРКОСе будут совершенно новые люди… В торговое представительство приедет тов. Хлоплянкин, который даже не знает по-английски. Между тем мы находимся в периоде интенсивной работы, проведения заказов и т. д., не говоря уже о политической обстановке, которая также требует известной осторожности. Мое письмо имеет в виду то, чтобы тов. Рабинович после приезда тов. Хлоплянкина остался здесь известное время… не только для того, чтобы в этот трудный период здесь был бы человек, который облегчил бы все трудности переходного момента. Я с ним об этом разговаривал. Он… готов не за страх, а за совесть работать, пока Хлоплянкин войдет хорошо в курс дела».[762] Фрумкин поддержал это ходатайство.[763] Однако вскоре Рабинович был отправлен в Москву. О его судьбе мы уже знаем.

На втором году работы Х. Г. Раковского в Лондоне Великобритания стала меньшим центром активности советской дипломатии, нежели в предыдущие месяцы. Когда 12 октября 1925 г. Г. В. Чичерин мотивировал целесообразность перевода Христиана Георгиевича в Париж, он писал из Берлина Литвинову, Сталину и другим деятелям: «Кстати, в Лондоне нет у нас перспектив и нет у нас большого дела. Я не понимаю, ради чего хотят держать там Раковского».[764] Но, хотя Чичерин с полным основанием полагал, что Раковский предназначен для решения «больших дел», его многочисленные «малые дела» в британской столице продолжали оставаться весьма полезными для государственных интересов СССР, как их понимала большевистская элита.

Он усиленно занимался размещением в Англии советских заказов. Когда летом 1925 г. Раковский приехал в Москву, им в Наркоминделе и в ЦК ВКП(б) была высказана серьезная озабоченность тем, что советские органы халатно относятся к формированию программы заказов. Государственная монополия в области крупной промышленности, такая же монополия во внешней торговле, отсутствие конкуренции и существенной материальной заинтересованности, очевидно, воспринимались уже Раковским, умевшим выявлять коренные причинно-следственные связи, как трудно изживаемый (если изживаемый вообще) порок квазисоциалистической системы хозяйствования. Но действовать он мог пока лишь путем нажима на соответствующие партийные и хозяйственные органы.

2 июля на заседании Политбюро было принято решение о заказах в Англии прежде всего промышленных товаров, причем в отношении оборудования промышленных предприятий и сельскохозяйственных машин допускалась повышенная против обычного оплата. Это, однако, не удовлетворило Раковского. Возвратившись в Англию, он писал 18 июля Чичерину: «Я привез с собой только общие цифры. Если Москва не даст соответствующей спецификации, и в более ускоренном темпе, то на основании этих общих данных нельзя вести конкретные переговоры. Поэтому я прошу, чтобы Вы добились у Политбюро постановления, вменяющего в обязанность и Внешторгу, и Совнархозу (имелся в виду Высший совет народного хозяйства СССР – ВСНХ. – Авт.), и всем хозяйственным органам, которые заинтересованы в реализации заказов, проделать в самый кратчайший срок необходимую работу».[765] Получив это письмо, Чичерин поставил 24 июля перед Политбюро вопрос о принятии соответствующего решения.[766] Там не менее и ориентировочный план закупок изделий британской промышленности на 1925–1926 гг., который был теперь у полпредства, означал шаг вперед. Раковский придавал реализации плана большое значение, считая возможным вступать теперь в более или менее конкретные переговоры. Он развернул необходимую работу по размещению заказов.[767]

Уделял внимание Раковский и налаживанию советско-британских культурных связей. Он поддерживал контакты с комиссией заграничной помощи при Президиуме ЦИК СССР, которая весной 1925 г. была реорганизована во Всесоюзное общество культурных связей с заграницей (ВОКС). Председательницей ВОКС стала весьма влиятельная, но, как вскоре оказалось, неудобная для сталинской группы дама – Ольга Давидовна Каменева – родная сестра Л. Д. Троцкого и бывшая жена Л. Б. Каменева. Как писал весьма информированный Н. Валентинов (Вольский), это была дама, игравшая роль «патронессы-аристократки, меценатки, покровительницы и руководительницы артистического мира столицы».[768] С лета 1925 г. уполномоченной ВОКС в Великобритании была В. Н. Половцева, работавшая в полпредстве[769] (перед этим она представляла интересы комиссии заграничной помощи).

Архивы свидетельствуют, что Х. Г. Раковский сотрудничал с комиссией Каменевой по ряду направлений. В апреле 1924 г. к нему обратились с просьбой оказать содействие обществу сближения Великобритании и СССР.[770] Как сообщила вскоре Половцева Каменевой, вопрос обсуждался на неофициальном совещании у Раковского, который рекомендовал нечто, казалось бы, само собой разумеющееся, – не включать в руководство общества известных деятелей британского коммунистического движения.

Но удержаться на этой позиции не смогли. В результате на первом собрании общества, состоявшегося 9 июля, в его руководстве вместе с Г. Уэллсом, Д. М. Кейнсом и другими деятелями, которых никто не мог заподозрить в коммунистических идеях, оказалась одиозная фигура Эндрю Ротштейна – не просто идеологического работника КП Великобритании, но к тому же еще и сына известного советского дипломата Ф. А. Ротштейна.[771]

Комиссия заграничной помощи информировала Раковского о приеме заграничных гостей в СССР,[772] просила его пересылать во Францию сводки новостей культурной жизни СССР.[773] Каменева считала целесообразным, чтобы Раковский выступил инициатором устройства российской художественной выставки в Лондоне.[774] Полпреду была послана для использования и распространения серия статей о советской медицине, написанная наркомом здравоохранения РСФСР Н. А. Семашко.[775]

Когда был образован ВОКС, его председательница стала особенно уповать на деятельное сотрудничество советского полпреда в Лондоне. Она писала Раковскому 19 мая 1925 г.: «Вам, наверно, в общих чертах уже известно относительно организации общества культурных связей с заграницей. Я Вам прилагаю копию устава общества и руководящих циркулярных сообщений, которые были им разработаны». Каменева просила оказывать ВОКС всяческое содействие.[776] Вслед за этим в письме Половцевой она просила зайти к Раковскому, чтобы обсудить вопросы работы ВОКС, а результаты сообщить.[777]

Половцева встречалась с Раковским не реже двух раз в месяц.[778] ВОКС препровождал Раковскому копии протоколов комиссии по организации информации СССР о научной и культурной жизни за рубежом, в которой участвовали А. В. Луначарский, П. С. Коган и другие лица, определявшие большевистский идеологический облик официально признанной советской культуры.[779] Можно полагать, что определенную культурно-политическую ориентацию Раковскому, весьма опытному наблюдателю, эти протоколы давали.

Х. Г. Раковский действительно энергично помогал работе ВОКС. Он ходатайствовал перед британскими властями о предоставлении въездных виз слушателям Института красной профессуры,[780] подготовка которых из числа молодых партийных работников призвана была обеспечить марксистскую монополию во всех областях гуманитарного знания. Раковский содействовал изданию на английском языке журнала «Совьет ревью», а ВОКС регулярно снабжал этот журнал идеологизированной информацией о культурной жизни СССР.[781]

В основном же деятельность ВОКС в Англии сводилась к организации книгообмена. Литература посылалась Библиотеке Британского музея.[782] В связи с проведением в 1925 г. Международного конгресса по охране труда Раковскому была послана литература по охране труда в СССР для экспонирования во время его работы.[783] Книги носили чисто пропагандистский характер, смехотворно идеализируя положение в этой области. Как правило, советская литература направлялась в полпредство на имя Раковского.[784]

Однако особое внимание Раковский продолжал уделять межправительственным отношениям СССР и Великобритании в новых, ухудшившихся условиях после антисоветской кампании, связанной с «письмом Зиновьева», приходом консерваторов к власти и их отказом от ратификации договоров с СССР. Он прежде всего призывал не впадать в панику по поводу происходивших событий. В письмах, адресованных руководителям Наркоминдела, Раковский разъяснял, что кабинет Болдуина не намерен разрывать дипломатических отношений с СССР, что возможен новый тур переговоров, что необходима добрая воля советской стороны для такого развития взаимоотношений.

В наличии такой воли Раковский пытался убедить официальных британских деятелей, далеко не всегда, однако, получая реальную поддержку руководителей своей страны. 6 апреля 1925 г. состоялась встреча советского полпреда с британским министром иностранных дел. Раковский сказал, что пассаж тронной речи о необходимости сохранения отношений с СССР был встречен в Советском Союзе с удовлетворением. Но сам Чемберлен, по словам полпреда, в палате общин заявил, что «между нами не могут существовать нормальные отношения». Чемберлен не мог вспомнить этот эпизод, потребовал принести ему стенографический отчет. Просмотрев его, он стал объяснять, что вполне нормальные отношения могут быть лишь при трех условиях: если между Коминтерном и советским правительством не будет существовать никакой связи; если не будут повторяться документы вроде «письма Зиновьева»; если со стороны советского правительства не будет враждебных действий против Великобритании в других странах. Раковский пытался полемизировать – надо сказать, не очень аргументированно.[785]

3 января Политбюро ЦК РКП(б) рассмотрело вопрос о приезде Раковского на намечавшийся пленум ЦК и согласилось с его прибытием.[786]

С 13 января по 23 марта Раковский находился в СССР. К месту службы он возвратился 28 марта.[787]

Х. Г. Раковский присутствовал на нескольких заседаниях Политбюро, участвуя в решении конкретных вопросов советской внешней политики: НКИД было поручено привлечь его к решению дел, связанных с Великобританией и Италией. Он участвовал в обсуждении вопроса о концессиях. Его информация по вопросу о взаимоотношениях с Великобританией была отправлена в «особую папку», куда со временем поступало все больше документов высших советских иерархов. Раковский был включен в утвержденные Политбюро списки ответственных работников, речи которых, произносимые в Москве, могли печататься в провинции только РОСТА, а произнесенные в провинции лишь с согласия НКИД (в первый список вошли 29, а во второй 19 человек). 25 февраля по предложению Раковского были приняты решения о создании Англо-советского банка в Лондоне и об издании там на советские средства еженедельной воскресной газеты. Небезынтересно отметить, что на тех заседаниях Политбюро, на которых присутствовал Раковский, он выступал только по международным вопросам, воздерживаясь от участия в общеполитических и хозяйственных прениях.[788]

Х. Г. Раковский приехал в Москву за несколько дней до пленума ЦК РКП(б) (17–20 января), на котором весьма непрочный «триумвират» Сталина, Зиновьева и Каменева добился первой крупной организационно-политической победы над Троцким, пытавшимся в предыдущие полтора года повести за собой партию в качестве наследника Ленина. Несмотря на разъяснительное письмо Троцкого, пленум возвел в ранг партийного решения догмы о существовании «троцкизма», «мелкобуржуазном характере», «небольшевизме» Троцкого и т. д. Выступивший на этом пленуме в прениях по сообщению Сталина Х. Г. Раковский был единственным членом ЦК, взявшим Троцкого под защиту по поводу лживых инсинуаций самого Сталина, а также Петровского, Мануильского и др. Раковский остановился в основном на демагогическом заявлении о том, что «белые делают ставку на Троцкого». Это так, согласился оратор, но виновен ли в этом сам Троцкий? «Как только возникает какое-нибудь разногласие в нашей партии, так тот или другой из наших товарищей является объектом такой ставки». Были приведены примеры использования белогвардейской печатью имени Ленина. «Сталин знает, что “Последние новости” (русская эмигрантская газета, выходившая в Париже. – Авт.) ставят ставку на него, – не убоявшись уже мощного генсека, заявил Раковский, вызвав осторожный смех присутствовавших. – Не нужно вокруг этого создавать обстановку, вокруг того или иного товарища». Оратор заявил, что будет голосовать против резолюции с обвинениями по адресу Троцкого и против снятия его с поста наркома по военным и морским делам.[789] С угрозами, теперь уже по адресу Раковского, вслед за ним выступил Мануильский.[790]

Резолюция была принята большинством против двух голосов.[791] Совершенно очевидно, что этими лицами были Троцкий и Раковский. Но мотивы голосования Раковского не носили характера поддержки платформы оппозиции во главе с Троцким, которая только еще формировалась. Он не участвовал в полуоппозиционном выступлении 1923 г., с Троцким его пока что связывали личные дружеские отношения, но не политическое единомыслие. Работая за границей, Раковский стремился в основном нарочито демонстрировать свою лояльность партийно-государственному руководству.

На пленуме Раковский выступил с сообщением о взаимоотношениях СССР с Англией. Он изложил свой разговор с Чемберленом накануне отъезда из Лондона. Тон британского министра, резюмировал докладчик, был примирительным. Раковский считал возможным возобновление переговоров через несколько месяцев. Решение было глухим – сообщение приняли к сведению.[792]

Длительная командировка в СССР была использована прежде всего для того, чтобы оказать воздействие на советские партийные и государственные органы, убедить их в перспективности дальнейших политических контактов с Великобританией, отношения с которой оказались теперь под серьезной угрозой. В то время как антисоветская кампания в Британии утихла, антибританская кампания в СССР продолжалась. Центральная советская печать нагнетала оскорбления и обвинения по адресу «британского империализма», тенденциозно освещая заявления государственных деятелей Великобритании.

Когда в начале февраля Раковский находился в украинской столице Харькове, он прочитал два варианта отчета о речи, произнесенной Чемберленом за несколько недель до этого, – в британских газетах и в советских официозах. Ему сразу же бросилось в глаза, что в советских газетах изъят важный фрагмент о том, что он, Чемберлен, не намерен устанавливать общего фронта против кого-либо (в виду явно имелся СССР), что он старается устранить недоразумения и разногласия. Исключение этого места из изложения речи, которое можно было трактовать как приглашение к возобновлению переговоров, возмутило Христиана Георгиевича, расценившего эти действия «Правды» и «Известий» как тенденциозное освещение советско-британских отношений.

7 февраля он написал письмо членам коллегии НКИД с копиями членам Политбюро и главному редактору «Известий» Ю. М. Стеклову (редактором «Правды» был член Политбюро Н. И. Бухарин). Это гневное и страстное письмо, в котором утаивание информации о речи Чемберлена было лишь отправным моментом, заслуживает подробного цитирования. Раковский писал: «Возникает вопрос: …Полезно ли нам самим устранять из нашей информации все те успокаивающие сведения, которые получаются нами относительно наших взаимоотношений с Англией, или, наоборот, давать такую информацию, которая поддерживает среди наших рабочих и крестьян алармистские[793] настроения? Это я считаю безусловно вредным, потому что подобным образом мы притупляем чувство опасности у наших рабочих и крестьян, и, когда перед нами встанет подлинная опасность, они в ее существование могут не поверить».

Вообще это пребывание в СССР было сопряжено с целым рядом поездок. В качестве члена Центрального исполнительного комитета (ЦИК) СССР Раковский участвовал в сессии этого органа, состоявшейся в начале марта 1925 г. в Тифлисе. На пути следования из Москвы поезда, в котором Раковский находился вместе с такими советскими иерархами, как Калинин, Рыков, Чичерин, Куйбышев и др., происходили многочисленные встречи с населением. Раковский выступал на ряде митингов. Речь в Баку была частично произнесена на понятном присутствовавшим турецком языке. В Тифлисе Раковский выступил перед студентами и рабфаковцами в университете.[794] Речь была выдержана в примирительных тонах. «Немалой помехой в наших дипломатических отношениях, – говорил он, – является стремление капиталистических государств экономически подчинить себе СССР. Но если меня спросят, так ли сильно это желание капиталистических стран, как раньше, то я должен категорически сказать: “Нет, капиталистическая рать поколеблена”. Капиталисты понимают, что без нас им не обойтись, что для того, чтобы использовать наш рынок, нам нужно открыть кредиты, но в то же время они сознают, что эти кредиты нас укрепят».[795]

После окончания сессии произошел случай, сам по себе незначительный, но приобретающий особый смысл, если иметь в виду, во-первых, что в бюрократических кругах в это время усиленно шушукались о возможности союза Сталина с Троцким (готовившийся к разрыву с Каменевым и Зиновьевым будущий единоличный диктатор хотел действительно испугать их такой возможностью), и, во-вторых, близкие личные отношения между Троцким и Раковским. Об этом случае позже рассказал Троцкий, хотя в какой-то мере его отразила и тогдашняя печать. В Сухуме, где отдыхал теперь уже бывший наркомвоенмор, приземлился самолет, доставивший из Тифлиса Раковского и наркома почты и телеграфа Н. И. Смирнова, также связанного с Троцким.

«– Кто дал вам самолет? – спросил я с удивлением.

– Енукидзе![796]

– Как же он решился на это?

– Очевидно, не без ведома начальства».

Этот рассказ Троцкий завершил сообщением, что Раковский и Смирнов не имели к нему никаких политических дел и поручений. Сталин, ничем не связывая себя, пытался посеять иллюзии и панику.[797]

Вместе с Рыковым и Чичериным Раковский провел несколько дней в Армении, посетил Ленинакан, Эчмиадзин, Ереван. Он многократно выступал, вспоминал о своем участии в форумах II Интернационала, в его акциях в защиту армян от притеснений и резни со стороны турок, восхваляя одновременно вроде бы воцарившуюся в СССР дружбу народов.[798]

17 марта 1925 г. Х. Г. Раковский возвратился в Москву, а вслед за этим отправился в Лондон,[799] где продолжал встречи и контакты. Но надежды на возобновление крупномасштабных межгосударственных переговоров не оправдались.

Состоялась, правда, новая встреча с министром иностранных дел О. Чемберленом, самая продолжительная из всех, согласно рассказу о ней Христиана Георгиевича. Британский министр был тверд: он разъяснил, что нормальные межгосударственные отношения между обеими странами возможны, как он уже говорил в предыдущей беседе, лишь при соблюдении трех условий: не должны повторяться инциденты, подобные «письму Зиновьева»; между Коминтерном и советским правительством не должно быть взаимозависимости; советское правительство не должно предпринимать в каких-либо странах враждебные действия против Великобритании.

По всем этим позициям Раковский возражал. В отношении «письма Зиновьева» он заявил, что пострадавшей стороной является СССР, и даже провел сравнение с «делом Дрейфуса», мало, надо сказать, обоснованное, хотя само это дело дипломат знал превосходно и даже тремя десятилетиями ранее посвятил ему специальную книгу на болгарском языке. Более спекулятивными были разъяснения по второму вопросу. Прибегнув вновь к истории, Раковский сослался на прецедент, созданный самой Британией, когда она отказалась запретить на своей территории деятельность I Интернационала. Чемберлен уместно заметил, что члены британского правительства не входили в I Интернационал. Раковский не остался в долгу, отпарировал, что тогда, мол, нигде еще не было социалистического правительства. В связи с третьим вопросом Христиан Георгиевич обосновал политику сосуществования и демагогически утверждал, что нелепо обвинять советское правительство в организации революционного движения в других странах.

После перехода Лейбористской партии в оппозицию контакты советского полпреда с ее деятелями и особенно с руководителями тред-юнионов не только сохранились, но стали более оживленными и дружескими, что явно противоречило «разоблачительному» курсу большевистских и коминтерновских лидеров (фактически это были одни и те же лица) в отношении «правых» социал-демократов в целом и британских «оппортунистов» в частности. В дневнике Раковского за 1925 г. можно встретить немало записей о неофициальных встречах с тред-юнионистами. 9 июня у него побывал секретарь федерации шахтеров Кук, который рассказал об осуществлении плана создания союза четырех тред-юнионов: шахтеров, железнодорожников, транспортников и металлистов.[800] 22 сентября Христиан Георгиевич записал: «Приходил Пёрселл попрощаться перед своим отъездом в Америку на конгресс американских тред-юнионов».[801]

После перевода на дипломатическую работу во Францию Христиан Георгиевич Раковский почти полностью сосредоточился на делах, связанных с переговорами о долгах и кредитах, о чем мы уже рассказали.

Другие политические и экономические контакты были сведены к минимуму. В то же время важное значение Раковский придавал развитию франко-советских культурных связей. При этом, стремясь, разумеется, к тому, чтобы использовать эти связи для пропаганды большевистской идеологии, он проявлял завидные для советских государственных деятелей той поры широту взглядов, терпимость, уважение к иным мнениям и вкусам.

Показателем этого может служить письмо, направленное Раковским от своего имени и от имени известного литературного критика и писателя, редактора журнала «Красная новь» А. К. Воронского председателю ОГПУ Ф. Э. Дзержинскому. Письмо было написано с последней советской железнодорожной станции Себеж на границе с Латвией, когда Раковский возвращался в Лондон, чтобы сдать там дела и переехать во Францию (датировано оно 25 октября 1925 г.). Вот почти полный текст этого примечательного документа: «Прошу оказать нам содействие – Воронскому и мне, чтобы спасти жизнь известного поэта Есенина, – несомненно самого талантливого в нашем Союзе. Он находится в очень развитой стадии туберкулеза (захвачены и оба легких, температура по вечерам и пр.). Найти, куда его послать на лечение, не трудно. Ему уже предоставлено было место в Надеждинском санаториуме под Москвой, но несчастье в том, что он вследствие своего хулиганского характера и пьянства не поддается никакому врачебному воздействию. Мы решили, что единственное еще остается средство заставить его лечиться – это Вы. Пригласите его к себе, проберите хорошенько и отправьте вместе с ним в санаториум товарища из ГПУ, который бы не давал ему пьянствовать. Жаль парня, жаль его таланта, молодости. Он много еще мог бы дать, не только благодаря своим необыкновенным дарованиям, но и потому, что, будучи сам крестьянином, хорошо знает крестьянскую среду. Зная, что Вас нет в самой Москве, решили написать, но удалось это сделать только с дороги – из Себежа».

Письмо Раковского с его исключительно высокой оценкой таланта Есенина особенно выделялось на фоне того вакуума, который создавала вокруг поэта официальная большевистская культурологическая среда, клеймившая его как «чуждого», «мелкобуржуазного» и т. п. и равнодушно взиравшая, как поэт катится к пропасти. Как оказалось, не лучше повел себя и «железный Феликс». Надежда Раковского на его помощь оказалась наивной. На письме остались резолюция «т. Герсону. М[ожет] б[ыть], Вы могли бы заняться. Ф. Д[зержинский]» и пометка: «Звонил неоднократно. Найти Ес[ени на] не мог. В. Г.»[802]

Бездушие Дзержинского и его аппарата было лишь еще одной каплей в море неприязненного наблюдения властей за судьбой великого художника – через два месяца, 28 декабря 1925 г., Есенин покончил с собой. Можно с уверенностью утверждать, зная впечатлительность и высокий художественный вкус Раковского, что эта трагедия не один год стояла у него перед глазами и оказала влияние на его поворот к оппозиционной деятельности, к разоблачению бюрократической системы.

Был еще один эпизод, на этот раз уже во Франции, когда Раковский попытался оказать помощь великому независимому русскому художнику, оказавшемуся в немилости у московских властей. На этот раз речь шла о судьбе Федора Ивановича Шаляпина. Оставаясь советским гражданином и имея звание народного артиста РСФСР, Шаляпин в середине 20-х годов гастролировал во многих странах – США, Канаде, Австрии, Великобритании, Венгрии. Но главной страной его пребывания являлась Франция, где он не только выступал, но также отдыхал и лечился. В Париже у Шаляпина была квартира на улице Клебер.

Имеются сведения о его встречах с предшественником Раковского на посту полпреда в Париже Л. Б. Красиным, о чем Шаляпин писал А. М. Горькому, сообщая, что они даже выпили за его здоровье.[803]

Можно с уверенностью утверждать, что дружеские встречи продолжались и с новым советским полпредом, хотя документальных подтверждений этому нет, а единственное мемуарное свидетельство носит косвенный характер. Писатель Лев Разгон рассказал болгарской журналистке Жане Авишай о своей встрече с Раковским в санатории «Архангельское» в середине 30-х годов. Раковский вспоминал, что Шаляпин отзывался на приглашения полпредства, посещал торжества и приемы, гордился советским гражданством. Его отношения с сотрудниками полпредства были дружественными.[804] Нет сомнения, что Раковский бывал на спектаклях Шаляпина, в частности на «Борисе Годунове», в котором он выступал в 1927 г. «Каким успехом, какими овациями сопровождались эти выступления!» – вспоминал А. Вертинский.[805]

В том же 1927 г. из Москвы стали раздаваться требования, чтобы Шаляпин возвратился на родину. Он уклонялся от прямого ответа, но ехать не желал не только в связи с многочисленными контрактами, но и по политическим соображениям. Шаляпин раньше многих других инстинктом художника распознал внутреннюю сущность нового вождя, о котором писал удивительно точно, даже предсказывая грядущее конкретное событие: «Я вынес впечатление, что этот человек шутить не будет. Если нужно, он так же легко, как мягка его беззвучная походка лезгина[806] в мягких сапогах, и станцует, и взорвет храм Христа Спасителя, почту или телеграф – что угодно. В жестах, движениях, звуках, глазах – это в нем было. Не то что злодей – такой он родился».[807]

Впрочем, аргумент для невозвращения у Шаляпина был один – обилие договорных обязательств, рассчитанных на ряд лет. Тогда предприняли провокацию. Была известна щедрость Шаляпина, многократно помогавшего нищим и обездоленным, прежде всего из числа русских эмигрантов. Теперь за этой помощью внимательнейшим образом следили из Москвы. Когда в очередной раз артист передал пожертвование для детей эмигрантов, в советской печати по команде развернулась антишаляпинская кампания. Это была грубая попытка заполучить Шаляпина в Москву, а затем, скорее всего, как минимум сделать его «невыездным».

Еще до того, как завершился розыгрыш этого фарса, Х. Г. Раковский попытался выбить карты из рук тех кремлевских деятелей, которые его организовали. Предоставим слово самому Федору Ивановичу: «Из Кремля на улицу Гренель под секретным дипломатическим шифром летели телеграммы (это, естественно, предположение Шаляпина, причем малодостоверное. – Авт.), и однажды кажется по телефону, – я получил очень вежливое приглашение пожаловать в советское полпредство.

Я, конечно, мог не пойти, но какое-то щекотливое любопытство подсказывало мне: ступай, ступай. Послушай, что тебе скажут.

Полпред Раковский принял меня чрезвычайно любезно. Он прямо пригласил меня в столовую, где я познакомился с госпожой Раковской, очень милой дамой, говорившей по-русски с иностранным акцентом. Мне предложили чаю, русские папиросы. Поболтали о том о сем. Наконец, посол сказал, что имеет что-то такое мне передать. Мы перешли в кабинет. Усадив меня у стола, рядом с собою, Раковский, нервно перебирая какие-то бумаги, – ему, видно, было не по себе – сказал:

– Видите ли, тов. Шаляпин, я получил из Москвы предложение спросить Вас, правда ли, что Вы пожертвовали деньги для белогвардейских организаций, и правда ли, что Вы их передали капитану Дмитриевскому (фамилию которого я слышал в первый раз) и епископу Евлогию?

А потом, к моему удивлению, он еще спросил:

– И правда ли, что Вы в Калифорнии, в Лос-Анджелесе, выступали публично против советской власти? Извините меня, что я Вас об этом спрашиваю, но это предписание из Москвы, и я должен его исполнить.

Я ответил Раковскому, что белогвардейским организациям не помогал, что я в политике не участвую, стою в стороне и от белых, и от красных, что капитана Дмитриевского не знаю, кто он. Евлогию денег не давал. Что, если дал 5000 франков о[тцу] Спасскому на помощь изгнанникам российским, то это касалось детей, и я думаю, что трудно установить с точностью, какие дети белые и какие красные.

– Но они воспитываются по-разному, – заметил Раковский.

– А вот что касается моего выступления в Калифорнии, то должен по совести сказать, что если я выступал, то это в роли Дон Базилио в “Севильском цирюльнике”, но никаких советов при этом не имел в виду…

По просьбе Раковского я все это изложил ему в письменном виде для Москвы. Письмом моим в Москве остались очень недовольны. Не знаю, что они от меня ожидали».[808]

Из этих заметок Шаляпина видно, что инициатива встречи исходила от Раковского, что он встретил Шаляпина подчеркнуто дружески и неофициально. Можно предположить, вопреки мнению Шаляпина, что предложение о письменной фиксации его ответов на вопросы полпреда было сделано не по указанию Москвы, а для того, чтобы затруднить репрессии в отношении великого артиста. Тот факт, что письмо Шаляпина, адресованное Раковскому, носило примирительный характер, невольно признал А. В. Луначарский, опубликовавший в ленинградской газете статью, продиктованную, по всей видимости, возмущением советскими действиями со стороны зарубежной общественности. В этой проникнутой демагогией статье говорилось, однако: «На письмо полпреда тов. Раковского Ф. И. Шаляпин ответил объяснениями несколько уклончивыми, но, во всяком случае, свидетельствующими о том, что ни на какой разрыв с существующим на родине порядком Шаляпин идти не желал».[809]

Ф. И. Шаляпин фактически стал эмигрантом, несмотря на усилия Х. Г. Раковского предотвратить столь печальный для русской культуры исход акций малокомпетентных, претенциозных и идеологически одурманенных советских чиновников.[810]

С эмигрантами, находившимися во Франции, Раковский, будучи официальным представителем СССР, непосредственно не общался. Между тем здесь жил или часто бывал подлинный цвет русской культуры. Постоянно проживали в Париже композиторы С. М. Ляпунов, А. Т. Гречанинов, писатели Д. С. Мережковский, З. Н. Гиппиус, И. С. Шмелев, К. Д. Бальмонт, художник А. Н. Бенуа. Французское гражданство принял И. Ф. Стравинский. Часто сюда приезжал С. В. Рахманинов.[811] Раковский тянулся к этим великим художникам, знакомился с их творчеством, посещал концерты, выставки, читал их книги.

В то же время особняк на улице Гренель, где размещалось полпредство СССР, стал при Раковском основным центром франко-советского культурного общения. В полпредстве работал бывший князь А. А. Игнатьев, во время мировой войны русский военный агент во Франции, признавший советскую власть. Игнатьев был человеком широкого культурного диапазона. Он писал воспоминания, позже опубликованные под названием «Пятьдесят лет в строю», которые сделали его знаменитым, так как понравились Сталину. Супруга Игнатьева, видная актриса Н. В. Труханова, также служила в полпредстве.[812] Над своей книгой Игнатьев работал в середине 20-х годов, завершил ее в 1927 г., читал рукопись товарищам по полпредству, коллегам-писателям, приезжавшим из Москвы. В числе слушателей и первых читателей был Х. Г. Раковский.[813]

Х. Г. Раковский был инициатором демонстрации в большом зале полпредства фильма С. М. Эйзенштейна «Броненосец Потемкин», сценарий которого был подготовлен при его личных деятельных консультациях. Это был один из первых показов «Потемкина» за рубежом.

На просмотре в начале сентября 1926 г. присутствовали представители правительства Франции, дипломатического корпуса, ученые, артисты. После просмотра в одной из французских газет высказано было даже предложение о присуждении автору фильма Нобелевской премии. Л. Гевренова вспоминает, с каким огромным вниманием смотрел фильм сам Раковский, переживая каждый эпизод. По лицу этого видавшего виды человека текли слезы.[814] Раковский умалчивал о своей причастности к этому выдающемуся произведению (он запретил включать свою фамилию в титры), но его воспоминания о «Потемкине» были хорошо известны, и фильм, безусловно, способствовал росту его популярности. Повторный просмотр «Потемкина» в особняке на улице Гренель состоялся 7 ноября 1926 г. на вечере, организованном советской колонией, после доклада Раковского о задачах советской власти на десятом году ее существования.[815]

Раковский всячески содействовал творческим контактам, выступлениям перед французской публикой, профессиональной деятельности в Париже и других городах Франции ряда советских писателей, художников, актеров, ученых, которые в 1925–1927 гг. находились в этой стране.

Он, по-видимому, разминулся с В. В. Маяковским, выступавшим в Париже в первой половине ноября 1925 г. (Раковский, напомним, приехал в Париж, чтобы приступить к исполнению своих обязанностей, 15 ноября). Но во время второго пребывания поэта во Франции в конце апреля – начале мая 1927 г. были установлены прямые контакты. Один из них, впрочем, оказался не очень удачным. Приехавший 29 апреля в Париж поэт прочитал в коридоре полпредства объявление о том, что все находившиеся в городе советские граждане должны день 1 мая с ранних утренних часов провести в этом здании. Среди других был и весьма недовольный Маяковский, не преминувший выразить этим свое возмущение.[816]

Но оно скоро улеглось – Маяковский понял, что речь идет не о прихоти полпреда; тот вынужден был выполнить бессмысленное и оскорбительное указание Москвы. 7 мая около 1200 человек – почти вся колония во главе с Раковским – присутствовала на выступлении Маяковского в зале «Вольтер».[817] Маяковский бывал у посла дома, общался с его семьей, особенно охотно с приемной дочерью Еленой и племянницей Лиляной, за которой ухаживал.[818]

В январе 1927 г. в Париж приехал молодой, подававший надежды художник К. Н. Редько. Он сразу же встретился с Раковским, которому перед этим было послано рекомендательное письмо главного редактора Большой советской энциклопедии полярного исследователя О. Ю. Шмидта. Шмидт просил содействовать в быстром получении визы на въезд, так как Редько важно было использовать зимний сезон «с его напряженной художественной жизнью», и заявил, что художник произведет самое лучшее впечатление, «если Вы, надеюсь, пожелаете познакомиться с его работами».[819]

Раковский принял близкое участие в делах Климента Редько. При содействии полпреда в Париже была организована персональная выставка. Редько часто бывал в полпредстве, здесь он познакомился со многими французскими деятелями, что способствовало популяризации его творчества.[820] Среди новых знакомых художника был главный партнер Раковского на переговорах в Париже А. де Монзи, в котором глаз художника подметил своеобразные черты: «Внешность располагает. Высокий рост, осанка, на голове – берет, впечатление – будто говоришь с серьезным ученым – простым, строгого вида или своеобразным герольдом».[821]

Еще одним художником, с которым Раковского столкнула дипломатическая судьба, был Ю. П. Анненков, летом 1924 г. выехавший в Венецию на открытие советского павильона международной художественной выставки, а затем перебравшийся в Париж. В 1926 г. Юрий Анненков выпустил альбом «Семнадцать портретов», посвященный деятелям русской революции. Авторский экземпляр он преподнес Раковскому и вскоре получил его письмо от 11 октября с благодарностью от своего имени и имени его супруги. «Еще раз я мог насладиться (к сожалению, пока в репродукциях), – писал Раковский, – Вашими замечательными работами, в которых безошибочность рисунка совпала с глубочайшим художественным трактованием психологических сюжетов.

Французский ученый Ланжевен, которому я показывал Ваш альбом, сделал одно замечание, которое интересно знать Вам, – а именно, что увлечение кубизмом – в прошлом – было для Вас не бесполезным для передачи выражения лиц.

Скоро я поеду в Москву. По обратном приезде надеюсь, что Вы будете у нас с Вашей супругой, и не только на приемах, но и так, запросто, чтобы можно было свободно покалякать».[822]

Из этого примечательного письма видно, что дипломат отнюдь не был лишен художественных радостей и вкуса, не говоря уже о том, что он дружески общался с художником, все официальные сроки пребывания которого за границей давно миновали и который возвращаться в СССР не собирался. Анненков вспоминал, что он частным образом встречался с Раковским, который часто посещал его дома. Художник относил Раковского, вместе с Троцким, Радеком, Крестинским, к «подлинным интеллектуалам в отличие от большинства советских руководителей, культурный уровень которых был невысок».[823]

Работая в Париже, Х. Г. Раковский продолжал поддерживать связь с Всесоюзным обществом культурных связей с заграницей, в частности с О. Д. Каменевой. С ней велась обширная переписка. В составе полпредства работали уполномоченные ВОКС, занимавшие одновременно посты первых секретарей, – вначале Н. С. Тихменев, а затем И. А. Дивильковский. В связи с назначением Дивильковского Каменева писала Раковскому: «К сожалению, я не видела тов. Дивильковского, как Вы рекомендовали, перед его отъездом в Париж и не могла с ним поговорить более или менее конкретно насчет работы во Франции по линии ВОКС. А между тем эта работа находится сейчас в такой серьезной стадии развития, что именно теперь нужно было бы приложить максимум усилий, чтобы вывести ее из первоначальной организационной формы».[824]

Через полпредство в Париж ВОКС направлял многочисленные статьи и другие материалы для публикации во французских изданиях,[825] причем Раковский со свойственным ему опытом, тактом и относительно малой по сравнению с другими советскими деятелями догматичностью следил, чтобы среди этих материалов не было откровенно пропагандистских, чтобы максимально позитивный имидж СССР формировался, по возможности, косвенно.

Важным направлением связей Х. Г. Раковского с ВОКС было содействие французским деятелям культуры в посещении СССР с целью реализации их творческих планов. Когда в начале 1927 г. в Харьков отправился секретарь французского Общества научного сближения с СССР Андре Мазон, побывавший перед этим в Москве и Ленинграде, О. Д. Каменева послала заместителю наркома просвещения Украины Я. П. Ряппо письмо, в котором, информируя, что Мазон имеет рекомендацию от Раковского к одному из тогдашних руководителей республики А. Я. Шумскому и что француз желает ознакомиться с работой научных учреждений СССР, просила поселить его в общежитии Дома ученых, так как ограниченные средства не позволяли ему жить в гостинице.[826]

В июле 1927 г. ВОКС просил о предоставлении места в общежитии Центральной комиссии по улучшению быта ученых в Москве французскому специалисту по истории русской литературы Р. Мартелю, приехавшему для работы в архивах с рекомендацией Раковского.[827]

Помощь французским культурным деятелям и институтам имела и другие разнообразные формы. Полпредство СССР в контакте с ВОКС снабжало их советскими научными и художественными изданиями и в свою очередь передавало просьбы советских организаций о присылке литературы. В январе 1926 г. полпредство передало большую партию русских и советских книг Институту славянских исследований в Париже.[828] Обширная литература направлялась Обществу друзей русской книги.[829] С просьбой предоставить ему советские издания для исследований по истории к Раковскому обратился редактор журнала «Енформасьон» Ж. Ансель, а полпред в свою очередь попросил об этом ВОКС и получил оттуда для Анселя издания Центр архива и Коммунистической академии, в частности книги по истории международных отношений, истории Франции и о мировой войне 1914–1918 гг.[830] Летом 1926 г. в полпредство была послана первая книга серии «Запад и Восток», которую начал издавать ВОКС при участии французских общественных деятелей и посредничестве советского полпреда.[831]

О движении литературы в другом направлении и о роли в этом Раковского свидетельствует, например, такое письмо председателя Биокосмической ассоциации в Париже Ф. Монье О. Д. Каменевой от 20 июля 1926 г.: «Следуя совету г. Раковского, посла СССР во Франции, которого я ознакомил с интернациональной биокосмической ассоциацией, организованной мною при участии нескольких ученых и представителей интеллигенции, посылаю Вам несколько экземпляров бюллетеня “Ла ви универсаль”».[832]

Оказывалась поддержка и деятелям культуры других стран. Однажды в Париже Раковского посетили знаменитые американские актеры Мери Пикфорд и Дуглас Фербенкс, просившие содействия в посещении СССР. Их просьба была удовлетворена в срочном порядке.[833]

Х. Г. Раковский содействовал, насколько это было возможно в условиях жесткой идеологической заданности гуманитарных наук в СССР и насколько это было в его силах, научным поискам ученых-историков. Осенью 1926 г. в Париже побывал профессор Евгений Викторович Тарле, который при содействии полпреда провел успешный розыск документов в архивах и обнаружил ценнейшие материалы, связанные с заговором Гракха Бабёфа во время Французской революции конца XVIII в., а также по истории французского рабочего класса.[834] Он нашел, в частности, совершенно неизвестные материалы о восстании в Лионе в 1834 г. Вскоре появились статья, а затем и книга с использованием этих материалов.[835]

В Париже вместе с Раковским работал его давний друг по болгарскому рабочему движению, совместным изданиям, совместному уходу из партии тесных социалистов и совместному участию в «центристской» или, по словам Димитра Благоева, «анархо-либеральной» организации «Пролетарий» Георгий Бакалов. Эмигрировав из Болгарии в июле 1925 г., когда коммунисты там подвергались жестоким преследованиям (он вступил в компартию в 1920 г.), Бакалов некоторое время находился в Москве, где занимался изучением истории болгарского рабочего движения, но, узнав, что Раковский стал полпредом СССР во Франции, он обратился с просьбой о командировании его на работу в советское торгпредство в Париж. Х. Г. Раковский рекомендовал его на эту работу.[836]

Через Бакалова, формально заведовавшего издательским сектором экономического отдела торгпредства с марта 1926 г., но в основном занимавшегося научной и общественной деятельностью, Х. Г. Раковский поддерживал неофициальные связи с болгарскими политическими эмигрантами во Франции, стремился оказать им помощь, стимулировать солидарность западноевропейских демократических сил.[837]

Нельзя сказать, что эта деятельность была вполне благовидной с точки зрения исполнения функций дипломата, но фактически такой недозволенной работой занимались все советские дипломаты, она вытекала из известного уже нам советского внешнеполитического «двоемыслия». Через Бакалова Раковский сотрудничал с французским Комитетом защиты жертв «белого террора» в Болгарии и на Балканах, которым руководил А. Барбюс.

Но наш рассказ о Бакалове в разделе, освещающем работу Раковского во Франции, в основном связан с другим – полпред оказал действенную помощь своему другу, уже хорошо известному в качестве ученого-гуманитария, в детальном изучении архива русского царского посольства, бумаг которого до него не касалась рука ни одного советского историка. Можно полагать, что для этого было использовано посредничество А. де Монзи.

Находки оказались исключительно важными. Была обнаружена брошюра И. Г. Головина «Катехизис русского народа» (1849), в которой содержался призыв к восстанию против царизма, и документы, связанные с расследованием правительства Николая I по поводу этой брошюры. Бакалов нашел материалы о связях И. С. Тургенева с русскими политическими эмигрантами во Франции, а также о русских революционных и либеральных народниках, легальных марксистах, беспартийных представителях русской интеллигенции, находившихся в Париже и других французских городах. Еще одна группа находок – донесения из разных городов Франции русскому царскому послу в этой стране А. И. Нелидову об откликах на события 9 января 1905 г. в Петербурге.[838]

Разумеется, заслуга в отыскании всех этих архивных документов принадлежала Бакалову, но без помощи и покровительства Раковского исследователь попросту не был бы допущен к архиву. Мы уже не говорим о том, что по распоряжению Раковского торгпредство смотрело благосклонно на то, что Бакалов почти не занимался своими прямыми функциями, а вел исследовательскую работу почти в качестве «свободного художника».

Раковский часто встречался с Бакаловым и его супругой Стефаной. На одном из вечеров в полпредстве оба они выступали с воспоминаниями о студенческих годах в Женеве, о встречах с Г. В. Плехановым, Р. Люксембург и другими социалистическими деятелями.[839]

В официальной и неофициальной обстановке Раковский встречался с выдающимся французским историком Альфонсом Оларом, председателем Общества изучения истории Французской революции, лекции которого слушал еще за четверть века до этого в Сорбонне. Он получил от Олара в подарок его книгу «Политическая история Французской революции», которую смог подробно изучить несколько позже, в 1928 г., находясь в ссылке в Астрахани.[840]

Впрочем, бюрократический стиль, имманентно присущий тоталитарной системе, во многом ограничивал возможности помощи деятелям культуры. Серьезное недовольство высказал И. Г. Эренбург, писавший 9 апреля 1927 г. Раковскому со ссылкой на недавно состоявшуюся между ними беседу о том, что советских художников пытаются превратить в «формальные фигуры»: «С осени я пытаюсь организовать задуманную этим летом в Москве лекцию об облике советского “левого” кино. Так как из Москвы мне посылали мало материала, я обратился с просьбой к нашему торговому представительству предоставить мне на один вечер отрывки из фильмов. Бесплодные переговоры продолжались пять месяцев. В результате я получил согласие при условии, что предоставлю тезисы моего доклада на предварительное рассмотрение, то есть на цензуру… Дело даже не во мне, но, если мы не откажемся от канцелярских приемов, едва ли сможем заставить людей искусства плодотворно работать».[841]

Но в основном содействие Раковского приносило плоды. В связи с тем, что летом 1927 г. в Париже оказалась целая группа советских писателей, 24 июня Раковский дал в полпредстве обед в их честь. Присутствовали Эренбург, М. Л. Слонимский, В. Г. Лидин, О. Савич, О. Д. Форш, художник Анненков. В числе приглашенных французских деятелей культуры были всемирно известные писатели Л. Муссинак, Ж. Р. Блок, Р. Мартен дю Гар, А. Барбюс. Раковский выступил с приветствием. Затем Эренбург рассказал о творчестве приехавших писателей. С ответным словом выступил А. Барбюс, а затем другие советские писатели и французские гости говорили о необходимости установления тесных связей между литераторами обеих стран.

Х. Г. Раковский содействовал созданию в 1926 г. еженедельного общественно-политического и литературно-художественного журнала «Наш Союз», который считался органом общественных организаций граждан СССР во Франции. Журнал был хорошо иллюстрирован. Он был значительно менее идеологизирован, нежели аналогичные издания, выходившие в СССР, хотя, разумеется, догматичные и стереотипные материалы в нем преобладали, – иначе этот орган просто был бы закрыт. Полпред вынужден был примириться с публикацией развязного фельетона Михаила Кольцова «Широкая натура», направленного против Шаляпина.[842]

В 1926 г., находясь в Париже, Раковский дважды, оба раза с глубоким удовлетворением, обратился к минувшим этапам своей богатой жизни.

В первый раз это было связано с тем, что издательство Советского энциклопедического словаря запланировало выпуск томов с биографиями и автобиографиями деятелей революционного движения России и советских государственных и партийных деятелей. В связи с этим Раковского попросили написать подробную автобиографию, что он и сделал. Экземпляр воспоминаний был тогда же переслан редакции болгарского журнала «Комунистическо знаме», выходившего в Вене под редакцией одного из руководителей компартии Васила Коларова. Автобиография впервые появилась именно в болгарском журнале, публиковавшем ее частями.[843] Редакция сопроводила один из фрагментов критическим замечанием, связанным с попыткой Раковского добиться объединения социалистических партий Болгарии еще в 1911 г. Примечание было явно недоброжелательным к автору, который отнюдь не пользовался симпатиями Коларова и других руководителей компартии, так что и сама публикация была, очевидно, вынужденным актом. Вслед за этим автобиографию опубликовали в СССР.[844]

Выход ее в 1927 г. был тем более важным, что именно в это время стали раздаваться грубые выпады против Раковского, связанные с его активным включением в оппозиционную деятельность в ВКП(б) (об этом будет рассказано ниже). В мемуарах вспоминались детские годы, студенчество в Женеве, знакомство с Ф. Энгельсом, Г. В. Плехановым, Р. Люксембург и другими деятелями международного социалистического движения, участие в болгарской, румынской, западноевропейской социал-демократии, борьба против мировой войны. Завершалась она событиями 1918 г., хотя в конце говорилось и о дальнейшем политическом пути автора.

Во второй раз Х. Г. Раковскому пришлось припомнить лишь один, но весьма важный эпизод своей молодости и связанный с ним труд – докторскую (по советским меркам кандидатскую) диссертацию, защищенную во французском городе Монпелье в 1897 г. Дело в том, что советские и зарубежные юристы заинтересованно обсуждали французское, русское дореволюционное и болгарское издания этой работы. Раковскому было предложено подготовить новое издание.

Диссертация защищалась по медицине, но ее пограничный характер привел к тому, что большую заинтересованность проявили юристы. Готовя книгу к печати, Раковский в феврале 1926 г. написал в Париже предисловие к ней, носившее в значительной степени мемуарный характер.[845] Автор вновь переживал перипетии защиты своей работы, рассказывал о страстном диспуте с университетскими профессорами, которые, несмотря на несогласие с 24-летним врачом, проявили высокоинтеллигентную толерантность и присудили ему докторскую степень. Как это отличалось от той идеологической чистки, которой наполнялись теперь все отрасли науки в СССР!

Раковский отмечал, что внимание к его работе на Западе усилилось, когда он занял дипломатический пост: во французской печати появились статьи Ж. Верана «Годы ученичества одного советского посла», А. Шабозо «Медико-дипломатический документ: Диссертация “товарища” Раковского»[846] и др. Выход книги в 1927 г. был также очень важен для характеристики Раковского в условиях, когда по его адресу стали раздаваться огульные необоснованные обвинения. Раковский дорожил этой книгой и с удовольствием дарил ее экземпляры личностно и политически близким к нему людям. «Льву Борисовичу на добрую память, пленум. Июль – август 27. Х. Раковский», – написал он на титульном листе экземпляра, предназначенного для Л. Б. Каменева.[847]

Рассматривая деятельность Х. Г. Раковского в качестве советского полпреда в столицах крупнейших европейских государств, мы, к сожалению, в силу отсутствия документов не в силах осветить его участие в «особой» деятельности – шпионаже и других прямых подрывных акциях, разложении белоэмиграции и насаждении в ее среде агентуры, финансировании компартий и т. п. Можно не сомневаться, что полпредства СССР в Лондоне и Париже в такого рода деятельности в той или иной степени участвовали. Но каково было место полпреда? Ответить на этот вопрос пока невозможно. В начале 1926 г. в американской газете появилась статья бывшей секретной сотрудницы ОГПУ, сообщившей, в частности, что агентуру этой организации во Франции возглавляет некое лицо (фамилия названа не была), числившееся секретарем советского полпредства.[848] Верна ли была эта информация, и, если так, кто именно из секретарей советского полпредства (секретарей было несколько – это была дипломатическая должность) имелся в виду, каковы были взаимоотношения Раковского с ним – на все эти вопросы мы не в состоянии дать ответ.

Раковский как посол непосредственно этим не занимался, так как он был «чистым дипломатом» согласно неофициальной классификации кадров дипломатических работников. Эти функции выполняли люди из ОГПУ, работавшие «под крышей посольств» на должностях первых или вторых секретарей (как политических, так и экономических) и в торгпредствах, получавшие заработную плату через НКИД непосредственно от своего ведомства. Не знать о их деятельности Раковский не мог, но изменить или помешать этому был не в состоянии – это была обычная практика советских и западных посольств. Таковой она остается по наши дни.

8. Европейские и общемировые заботы

Работая в Лондоне, а затем в Париже, Христиан Георгиевич Раковский интересовался и в силу своей должности, и по давно сложившейся привычке не только делами страны аккредитации. Его внимание привлекали международные проблемы, положение в отдельных странах, особенно тех, с которыми он был связан на предыдущих этапах деятельности.

Раковского волновал вопрос о представительстве СССР в тех международных организациях, куда он был допущен. Подчас это представительство при помощи демагогии удавалось сделать даже большим, нежели у других стран, как это было, например, в Международном кооперативном альянсе, куда, наряду с делегатами СССР, была найдена возможность протащить делегатов республик.

Разумеется, другие кооперативные объединения протестовали. В сентябре 1925 г. в дневнике Раковского появилась такая запись: «В ближайшее время созывается съезд международного альянса кооперации. Со стороны некоторых английских кооператоров выдвинуто было предложение уменьшить количество наших представителей от 14 до 7, сколько имеет Англия, под предлогом, что наша хозяйственная жизнь едина и кооперации отдельных республик фактически составляют одно целое. Наши кооператоры уже приняли меры, чтобы устранить это нежелательное обстоятельство».[849]

Внимание Раковского привлекали события в его родной Болгарии, где фактически шла гражданская война между правобуржуазными силами, на которые опиралось правительство Александра Цанкова, с одной стороны, и коммунистами и левой фракцией Земледельческого союза – с другой. 24 февраля 1925 г., когда Раковский находился в командировке в Москве, он встретился с лидером болгарских коммунистов Георгием Димитровым, который подробно говорил с ним о событиях в Болгарии и кампании солидарности с жертвами правительственного террора, развертывавшейся за рубежами страны. Раковский обещал оказать содействие этому делу. На следующий день Димитров писал другому руководителю болгарского коммунистического движения Василу Коларову: «Не пропусти случая и ты лично поговорить с ним об этом».[850]

В Лондоне Х. Раковский установил контакт с группой лейбористских деятелей, намеревавшихся посетить Болгарию, чтобы ознакомиться с внутренним положением, крайне обострившимся к весне 1925 г. В апреле этого года лейбористские парламентарии Веджвуд и Мак-Киндер, а также полковник Малон побывали в Болгарии. Они оказались в Софии как раз после взрыва в кафедральной церкви Святого Воскресения (16 апреля), осуществленного военной организацией компартии с целью убийства царя Бориса III, премьера Цанкова и других членов правительства. Взрыв оказался неудачным и послужил поводом для расправы с участниками революционного движения.

Возвратившись в Великобританию, члены делегации выступили с отчетом, заявлениями и статьями, в которых настаивали, чтобы британская общественность положила конец зверствам в Болгарии. Результатом была совместная декларация Исполкома Лейбористской партии и Генерального Совета тред-юнионов с осуждением болгарского правительственного террора.[851] Встречи Раковского с членами делегации и другими британскими деятелями стимулировали последних к активным выступлениям против репрессий в Болгарии.

Такие контакты продолжались в следующие месяцы. В сентябре Раковский принял Малона, который познакомил его с проектом заявления лейбористов о событиях в Болгарии, поделился впечатлениями от поездки и дальнейшими намерениями. Малон рассказал, что делегацию собирались выслать из Софии и только вмешательство британского посла позволило ей остаться. Большое впечатление, рассказал Малон, произвела встреча с Екатериной Каравеловой, вдовой покойного премьер-министра и тещей убитого реакционерами журналиста Иосифа Хербста. После встречи с Малоном Раковский записал в дневник: «На ближайшем съезде рабочей партии в Ливерпуле они предполагают сделать сборы в пользу вдов и сирот погибших. Я им посоветовал принять все меры для того, чтобы там по крайней мере провести резолюцию протеста против белого террора Цанкова».

Однако в основном встречи носили протокольный характер, хотя и из них Х. Г. Раковский стремился извлечь некоторую пользу. Свой визит к турецкому послу в сентябре 1925 г. он, например, использовал для того, чтобы получить максимальную информацию о мосульских нефтяных месторождениях в Ираке, по поводу которых как раз в это время возник острый конфликт между Великобританией и Турцией.[852]

Небесполезными были, видимо, и беседы с женами дипломатов, позволявшие узнать кое-что из того, о чем предпочитали умалчивать их мужья, и уж во всяком случае проникать в сплетни, слухи и мнения дамского круга, иногда представлявшие интерес. Раковский счел возможным записать в дневник в связи с только что упомянутой беседой с турком следующее: «Потом явилась жена турецкого посла, оказавшаяся очень близкой знакомой мадам Эрбетт,[853] и говорили о том мнении об их друге Эрбетте, которое составилось во Франции, как о большем большевике, чем сами большевики».[854]

С первых месяцев пребывания в Лондоне внимание Х. Г. Раковского привлекали румынские дела, главным образом связанные с аспектами положения в Бессарабии, занятой румынскими войсками в 1918 г., и отношением держав к ее включению в состав Румынии. Это было понятно. Видимо, в СССР не было более авторитетного знатока румынских дел, чем Раковский, который менее чем за десять лет до этого был одним из известнейших политиков Румынии.

Раковский предлагал переслать ему в Лондон находившийся в Москве архив румынского политического деятеля, председателя правительства в годы мировой войны Иона Брэтиану, вывезенный в связи с оккупацией Бухареста австро-германскими войсками, издать документы из этого архива, а также опубликовать доклад генерала А. М. Зайончковского (русского военного историка) из Военного архива, дававшего убедительную характеристику нравов румынского правительства во время войны. Напечатание архива Брэтиану, полагал дипломат, даст румынской оппозиции сильное оружие против этого лица.[855] Как видно, Раковский был неплохо знаком с румынской архивной документацией, незаконно удерживаемой в СССР.[856]

Бессарабского вопроса Раковский касался и в ряде выступлений и интервью. Все они были весьма содержательны, так как Раковский опирался на огромный документальный материал, который накапливал с 1918 г., продолжая пополнять его в Лондоне. В его распоряжении были некоторые оригинальные документы: письма, меморандумы, справки, материалы переговоров, фотографии, географические карты, сообщения прессы и информационных агентств, которые должны были доказать факт насильственного захвата Бессарабии Румынией, причастность стран Антанты к аннексии.

Зная о повышенном внимании Х. Г. Раковского к бессарабскому вопросу, советские дипломаты посылали ему материалы из разных стран. Сотрудник полпредства СССР в Чехословакии П. Калюжный в ноябре 1924 г. направил, например, статью профессора Рудницкого «Бессарабия». «Помимо авторитетного автора, – говорилось в сопроводительном письме, – статья интересна освещением некоторых моментов, на которые мало обращалось внимания в широкой прессе».[857] Пометы Раковского в тексте этой статьи свидетельствуют, насколько тщательно он ее изучал.[858]

Между тем правящие круги Румынии стремились скомпрометировать непримиримого оппонента. В сентябре 1925 г. бухарестское радио, а затем печать широковещательно сообщили о сенсационном «письме Раковского», адресованном агенту Коминтерна в Вене. В этом тексте, который по своему содержанию очень напоминал «письмо Зиновьева», содержалась инструкция не отпускать больше денег Национал-царанистской партии. Публикация призвана была бросить тень как на эту партию, являвшуюся весьма влиятельной оппозиционной силой, так и на Раковского, к которому испытывалась давняя ненависть. В результате экспертизы, проведенной по требованию национал-царанистов, была установлена подложность «письма», а затем был задокументирован и тот факт, что оно было куплено у международной шайки мошенников, располагавшейся в Париже, властями Румынии за значительную сумму. Названа была и фамилия автора фальшивки.[859] В результате скомпрометировать Раковского не удалось. Наоборот, эта кампания только усилила к нему внимание со стороны мировой прессы.

Большую статью, посвященную месту бессарабского вопроса в международных отношениях СССР, Х. Г. Раковский опубликовал в начале 1925 г. в «Известиях».[860] В ней шла речь о заключении в октябре 1920 г. в Париже Румынией, Англией, Францией, Италией и Японией конвенции, подтверждавшей закрепление за Румынией права на Бессарабию. «Эта конвенция была ратифицирована Англией и Францией. Что же касается Италии и Японии, то они уже пятый год оттягивали ратификацию, не отказывая в ней», тогда как правительство Румынии «прилагало отчаянные усилия», чтобы добиться ее утверждения. Автор стремился доказать, что это требование утратило как политические, так и юридические основания, ибо советское правительство имеет теперь нормальные дипломатические отношения с обеими странами. «Нельзя считать, – безапелляционно заявлял Раковский, – что в Москве можно находиться в нормальных дипломатических отношениях с советским правительством, а в Бухаресте игнорировать его существование и вместе с румынским правительством распоряжаться его территорией. Такое положение не имело бы прецедента в истории».

В 1925 г. Раковский совместно с бессарабским общественным деятелем В. Дембо завершил работу над историко-публицистической брошюрой, посвященной опровержению оснований для претензий Румынии на Бессарабию.[861] Небольшие отрывки из глав Раковского печатались в газетах.[862]

Раковскому пришлось довольно сложно, ибо примерно в течение года румынская пропаганда весьма умело использовала его публицистику 1912 г., связанную со 100-летием аннексии Бессарабии Россией. Цитируя его статьи, румыны, как он сам писал теперь, пытались задним числом дать ему удостоверение румынского патриота, защищавшего воссоединение Бессарабии с Румынией. Сравнительно незадолго до появления книги, в мае 1924 г., Литвинов, надо полагать, несколько ехидно, запрашивал Раковского, в чем существо кампании разоблачений, которую ведет румынская печать по поводу его принципиального отношения к бессарабскому вопросу, и не нужно ли сделать какого-либо опровержения. Раковский ответил довольно резко: «Нет никакой необходимости в опровержениях о том, что царское правительство захватывало обманом и насилием целые государства и провинции. Отсюда, однако, не следует, что Бессарабию нужно отдать румынскому правительству. Если мы боролись за освобождение народов от царского ига – это мы делали для того, чтобы дать им право распоряжаться своей собственной судьбой».[863]

Как видим, в спекулятивности и демагогии, в том числе в целях самозащиты, Раковский за годы советской власти преуспел…

Но от полемики он не отказывался. Появлялись все новые его заявления по бессарабскому вопросу. Он выступил в «Известиях» в связи с первой годовщиной образования Молдавской АССР в составе Украинской ССР, сузив при этом содержание национальной проблемы, сведя ее к классовой – союзу с крестьянством и к влиянию ее решения на международные дела.[864]

В самом конце 1924 г. произошел странный инцидент, как-то связанный с румынским прошлым Раковского. К нему на прием пришли два англичанина, с одним из которых – отставным морским офицером по фамилии Армстронг – в прошлом уже были одна-две случайные встречи (фамилию другого Раковский не запомнил). Неожиданно для хозяина один из визитеров извлек на свет божий копию некоего документа. Ознакомившись с ней, Раковский увидел, что под машинописным текстом донесения германским властям о путях вовлечения Румынии в войну на стороне Четверного союза стоит его фальшивая подпись, дата – октябрь 1915 г., место отправления – Берн (Швейцария). На заявление о том, что это – гнуснейшая фальшивка (это было действительно так, ибо Раковский, как и Ленин, во время мировой войны использовал германские деньги для пацифистской пропаганды, но отнюдь не для превращения Румынии в военную союзницу Германии), Раковский получил ответ, что после истории с «письмом Зиновьева» он должен научиться ценить такого рода документы, тем более что в германском Генеральном штабе можно найти лиц, которые подтвердят их подлинность.

Собеседники потребовали, чтобы Раковский вступил в связь с Сикрет интеллиджент сервис (британской службой разведки, также известной под названием Ми-6) и информировал эту организацию о внутреннем и международном положении СССР.

До этого момента существо инцидента сомнений не вызывает, так как о нем Раковский вскоре рассказал своим домашним.[865] Но чем же завершилась эта отнюдь не приятная встреча? Судя по рассказу Л. Гевреновой, визитеры были с позором изгнаны. И действительно, Раковский никак не мог бояться такой фальшивки в 1924 г. Разоблачить ее было элементарно просто на основании комплекса заявлений, статей, писем кануна и периода мировой войны, из которых вытекало, что он вел борьбу против вступления Румынии в войну на чьей бы то ни было стороне. Измышления лишь повторяли давние и не составлявшие секрета обвинения, которые распространялись в России с лета 1917 г., а затем и за рубежом.[866]

Однако во время следствия в застенке НКВД в 1937 г. Х. Г. Раковского вынудили признать, что он дал соответствующее обязательство Интеллиджент сервис и поставлял ей с этого времени сведения.[867]

Что же собой представлял визит Армстронга и его компаньона? Были они действительно агентами Интеллиджент сервис или же другой столь же малопочтенной службы? Создается впечатление, что представляли они, скорее всего, ОГПУ, что были они сталинскими эмиссарами, что провокационное досье Раковского стало заполняться еще с середины 20-х годов, чтобы быть использованным в нужный момент, что, собственно говоря, и произошло через полтора десятилетия.

С конца июля до середины сентября Х. Г. Раковский находился в отпуске.[868] Но использовал он этот отпуск не для отдыха в полном смысле слова, а для поездки по Западной Европе и углубленного ознакомления с экономической и политической ситуацией. Побывал он в Германии, Италии, Франции. Впечатления были кратко зафиксированы в дневнике. Подчас, однако, они не были глубокими. Раковский не уловил, например, стабилизационных явлений в германской экономике, которые уже имели место, полагал, что промышленность этой страны продолжает оставаться в состоянии глубокого кризиса. Но в других вопросах он был ближе к истине, отмечая, в частности, необходимость для Германии кредитов в Великобритании и США, условием предоставления которых был пакт, гарантирующий границы в Западной Европе. Как раз по этому вопросу шли переговоры, которые завершатся в сентябре подписанием Рейнского гарантийного пакта.

Из итальянских проблем Раковского в первую очередь интересовало состояние власти Муссолини и отношение его и его штаба к СССР. Христиан Георгиевич констатировал, что оппозиция фашистскому режиму разбита полностью, среди ее вождей – разногласия. В то же время отмечался переход к новому, тоталитарному этапу государственного управления, хотя сам термин «тоталитаризм», еще не вошедший в обыденный обиход, им не употреблялся. «Фашизм с шумом объявляет о возобновлении революции, другими словами, о принятии целого ряда крутых мер ограничения конституционных свобод, пересмотра конституции в смысле упразднения конституционного управления», – записал Раковский в дневнике.

Работая полпредом в Лондоне, Х. Г. Раковский продолжал, несмотря на исключительную занятость, поддерживать связь с советскими печатными органами, готовить для них аналитические материалы, а приезжая в СССР, активно выступал перед общественностью.

В середине 20-х годов Раковский возобновил подготовку большой работы о вооруженном выступлении русских матросов на броненосце «Потемкин» в 1905 г.[869] Лишь отчасти эта работа носила мемуарный характер, излагая перипетии оказания помощи потемкинцам в Румынии, которая была организована при личном участии Раковского. В основном же излагались предпосылки, ход, результаты и последствия выступления.

Отрывки из будущей книги печатались в советских и зарубежных газетах и журналах, как правило в качестве «воспоминаний», хотя в большинстве случаев они не имели мемуарных фрагментов. Так, в журнале «Новый мир» появились очерки, рассказывавшие о кануне выступления и о его ходе по рассказам матросов, записанным Раковским.[870] Почти одновременно труд Раковского начала печатать выходившая в Париже просоветская газета, созданная русскими эмигрантами, намеревавшимися возвратиться на родину. Появились главы, анализировавшие роль социалистической пропаганды и русского военного режима в назревании бунта; его непосредственные предпосылки, важную роль прокламаций, распространявшихся среди матросов, и то, что происходило на корабле в дни, предшествовавшие взрыву; наконец, сам ход восстания.[871]

В работе приводилась масса подробностей, но, бесспорно, наиболее интересны и важны были собственные воспоминания, опубликованные в газете «Известия» в связи с 20-летием бунта.[872] В этих почти неизвестных до нашего времени мемуарах рассказывалось, как Раковский с риском для жизни попал на «Потемкин», приблизившийся к румынскому порту Констанца, как он пытался выполнить директиву редакции «Искры» – направить корабль в Батум для участия в революционных событиях на Кавказе, как этот план сорвался в результате разложения команды и усиливавшейся ее враждебности к революционной группе, как произошла сдача румынским властям при их гарантии невыдачи матросов России, как, наконец, Раковский содействовал бытовому и трудовому устройству моряков.

Но, естественно, главное внимание в статьях Х. Г. Раковского и его устных выступлениях, когда он приезжал в СССР, уделялось международным проблемам. В виде статей и брошюр опубликованы были несколько докладов Раковского. Некоторые особые интонации характерны были для статьи, в основу которой легло выступление в Большом зале Московской консерватории в начале 1925 г.[873] Разумеется, Раковский критиковал Лигу Наций как организацию империалистических государств, но отмечал возможность вступления СССР в эту международную организацию.

Занимая высокий дипломатический пост, Х. Г. Раковский не имел права под своей фамилией выступать в печатном органе Ком интерна. Между тем его компетентность по многим проблемам, которыми интересовался журнал «Коммунистический Интернационал», была такова, что он просто не мог не откликаться на происходившие события. При помощи более поздней переписки Х. Г. Раковского с Л. Д. Троцким одному из авторов этой книги удалось установить принадлежность шести статей в этом журнале, подписанных тремя звездочками. 29 февраля 1928 г. Раковский, двумя месяцами ранее исключенный из ВКП(б) и более месяца находившийся в ссылке в Астрахани, писал Троцкому, сосланному в Алма-Ату: «Ты вполне основательно обращаешь внимание на обострение отношений между Англией и Америкой (С[оединенными] Ш[та тами]), антагонизм которых призван сыграть крупную роль в грядущей революции. Примерно года два тому назад в “К[оммунистическом] И[нтернационале]” в статье, озаглавленной “Перспективы классовой борьбы за предыдущий год” (помеченной вместо подписи тремя звездочками, как и другие мои статьи в этом журнале, а также в “Соврем[енном] мире”, статья “Упадок мировой лавки”,[874] [я] приводил ряд фактов о разворачивавшейся англо-америк[анской] борьбе за овладение рынками… вокруг овладения источниками сырья…»[875] На основании этого указания были разысканы статьи, подписанные тремя звездочками, в журнале «Коммунистический Интернационал», а затем путем текстологического анализа дополнительно доказана их принадлежность Х. Г. Раковскому.[876]

Из шести статей три были написаны во время его пребывания на дипломатическом посту в Великобритании, а остальные – после переезда во Францию.

Первая статья была посвящена близким Раковскому балканским сюжетам.[877] Начав ее с констатации того, что балканский вулкан опять задымился, автор остановился на проявлении этого – событиях в Албании, где в результате повстанческого движения образовалось новое правительство, которое, несмотря на его «буржуазно-националистический характер», Раковский определял как революционно-прогрессивное.

Отталкиваясь от этой констатации, он детально останавливался на аграрной проблеме, фиксируя внимание, что крестьянское движение в регионе направлено в основном не против капитализма, а против существовавших аграрных отношений, «осложненных дикими административными мерами». В условиях, когда после смерти Ленина Сталин и его присные резко усилили всяческое раздувание ленинского культа, который должен был обслуживать всевластие и непогрешимость нового вождя, смело звучало в общем-то обычное для такого рода анализа утверждение, что прогноз Ленина в отношении Балкан – предположение, что Балканская война 1912 г. открывает возможности для их капиталистического развития, – подтвердился не полностью.

В статье рассматривались также национально-политические отношения, гнет бюрократии и фискальных органов, попытки вовлечь балканские страны в антисоветские группировки. Раковский выступал против догматических установок компартий региона, которые забывали, что, «если в гораздо более развитых капиталистических странах учет всех революционных сил и их целесообразное использование является условием победы, то это тем более необходимо в балканских странах, промышленный пролетариат которых составляет тонкий слой и где коммунистические партии должны рассчитывать в своих решительных боях главным образом на резервы крестьянства и угнетенные нации».[878]

Во второй статье[879] рассматривалась особенно близкая Раковскому по роду его работы проблема – международное хозяйственное положение Великобритании. Тщательный анализ статистических и иных данных убеждал Раковского, а вслед за ним и его читателей, что Англия теряет свое привилегированное положение на мировом рынке и промышленную гегемонию. Попутно обращалось внимание на связанный с этим вопрос – наступление предпринимателей на рабочий класс. Раковский предсказывал крупное социальное столкновение в британской промышленности. Имея в виду «красную пятницу» (события 31 июля 1925 г., когда под напором тред-юнионов правительство дало девятимесячную дотацию шахтовладельцам для сохранения прежней заработной платы горняков), он писал: «Пока схватка не началась. Вопросы поставлены уже месяц тому назад. Произошли первые встречи между рабочими и капиталистами… Каждый сохранил за собой право подумать и снова встретиться. Но схватка неминуема в самом близком будущем».[880]

Еще одна статья была написана во время Локарнской конференции, когда уже наметились ее основные результаты, но документы подписаны еще не были.[881] Раковский обратил внимание, что, достигнув соглашения о гарантии границ на Западе (между Германией, с одной стороны, Францией и Бельгией, с другой, – гарантами выступали Великобритания и Италия), конференция не пошла на заключение арбитражных договоров Германии с Польшей и Чехословакией при участии Франции в качестве гаранта. В статье была показана заинтересованность Германии, стремившейся выйти из изоляции, в достижении соглашения, рассматривались внутреннее положение и внешняя политика государств, участвовавших в переговорах, факторы, влиявшие на переговоры, политические и экономические последствия соглашений для Европы.

26 сентября 1925 г. Х. Г. Раковский выехал в очередную командировку в Москву, где находился с 30 сентября по 24 октября (31 октября прибыл в Лондон).[882]

Он участвовал в очередном пленуме ЦК (3–10 октября), на котором разгорелась острая дискуссия по докладу В. В. Куйбышева о внешней торговле. В прениях по докладу небезызвестный нам уже Ройзенман выступил с нападками на АРКОС и косвенно на Раковского. Но отъявленный демагог-ревизор не ограничился этим, он пытался связать Раковскому руки, так как в деятельности АРКОСа действительно были обнаружены злоупотребления и элементы коррупции. «Вот тов. Раковский подтвердит, что он писал тов. Чичерину, будто хотят представить дело так, что ревизия разрушает наш аппарат. Правда, тов. Раковский?» – вопрошал он. Раковский вынужден был подтвердить свою защиту ревизии Ройзенмана.

Раздосадованный полпред вначале выступил при обсуждении доклада, а позже попросил слова «по личному вопросу». В первом выступлении он напомнил, что на заседании ЦКК 11 сентября Л. Б. Красин взвалил на него все недостатки АРКОСа, действительные и мнимые. «Я уже позавчера имел объяснение в ЦК, – говорил Христиан Георгиевич, – имел объяснение в ЦК по этому поводу, так как я с этими материалами ознакомился, только приехавши сюда, когда они были розданы членам ЦК, и, кроме того, я обращался в секретариат ЦИК с подробным письмом, где я излагаю суть дела». Он продолжал: «Монополию внешней торговли нужно защищать не столько от капиталистов и от наших хозяйственных организаций, а монополию внешней торговли нужно защищать от Внешторга!» Он вспомнил, что еще в июне 1924 г. просил Политбюро освободить его от руководства торгпредством. Дело тянулось более года, он был вынужден объясняться, обороняться, так как формально оставался руководителем торгпредства.[883]

Выступивший затем Красин в свою очередь высказал обвинения по адресу Раковского в связи с работой торгпредства.[884] А в ответном «слове по личному вопросу» он пытался оправдаться, выявить, кто же в самом деле виновен в недостатках торгового аппарата в Лондоне – он сам, Наркомвнешторг, ревизор Ройзенман или кто-то еще…[885]

Очевидно, именно во время этого пребывания в столице был решен вопрос о переводе Х. Г. Раковского на должность полпреда СССР во Франции, в установление дипломатических отношений с которой он внес весомый вклад. Связано это было, по всей видимости, с тем, что предстояли советско-французские переговоры по урегулированию взаимных претензий и Раковский, который лишь недавно возглавлял советскую делегацию на аналогичных переговорах с Великобританией, был наилучшей кандидатурой для их проведения. Свободно владевший французским языком, отлично знавший обычаи и манеры французов, связанный узами дружбы и взаимными многолетними симпатиями со многими видными общественными деятелями этой страны, Х. Г. Раковский был, безусловно, наилучшей кандидатурой на освобождавшуюся должность в Париже.

Полпредом здесь был Л. Б. Красин, одновременно, как мы знаем, занимавший пост наркома внешней торговли (с 1925 г., когда был образован единый Наркомат внешней и внутренней торговли во главе с А. Д. Цюрупой, Красин стал его заместителем). Вполне понятно, что уделять должное внимание дипломатической работе в Париже Красин не мог, тяготился этой работой и осенью 1925 г. поставил вопрос о своем освобождении.

Г. В. Чичерин, находившийся в Берлине, писал 12 октября в Наркоминдел с копиями Сталину и другим деятелям в связи с завершавшейся конференцией в Локарно, которая, как он полагал, ущемляла интересы Франции: «Именно теперь роль нашего полпреда в Париже могла бы быть особенно значительной. Мне сообщают, что Красин не хочет возвращаться в Париж… Нельзя оставлять Париж на попечение добросовестных, но лишенных авторитета лиц. Нельзя оставлять в Париже пустое место. Если Красин решил положить конец своей драке с де Монзи и совсем уйти из Парижа, то надо поспешить с новым назначением». Именно в связи с этим Чечерин и писал процитированную значительно выше фразу о том, что в Лондоне нет перспектив и он не понимает, ради чего хотят держать там Раковского.[886] «Назначение тов. Раковского в Париж, – заявил Чичерин, – несомненно будет оценено за границей как усиление нашей дипломатической активности во Франции».[887]

22 октября вопрос обсуждался на Политбюро в присутствии Раковского. Решение гласило: «1) Обмен послов – тов. Раковского в Париж и тов. Красина – в Лондон – утвердить. 2) Тов. Раковскому перед выездом в Париж повидать тов. Чичерина».[888] Вот так принимались смехотворные решения Политбюро, указывавшие, когда и с кем кто из дипломатов должен встречаться, как будто и без этого не было ясно, что новый полпред должен получить инструкции наркома!

Когда Х. Г. Раковский находился на пути в Лондон, 30 октября решением ЦИК СССР он был назначен полпредом СССР во Франции, а 3 ноября решением СНК СССР освобожден от обязанностей полпреда в Великобритании. 15 ноября Раковский прибыл в Париж и приступил к исполнению своих новых обязанностей.[889]

Советско-британские отношения с осени 1925 г., если не считать стандартных и формальных проявлений, по существу замерзли. Разумеется, в основе этого лежал комплекс причин, но и личность полпреда играла определенную роль. И. М. Майский писал в начале декабря в Наркоминдел: «На поверхности – штиль. Отчасти играет ту роль и то обстоятельство, что сейчас в Лондоне нет полпреда. Тов. Раковский уехал, а тов. Красин еще не приехал. Создалось междуцарствие, так что если бы у правительства или у каких-либо влиятельных общественных группировок даже и было бы желание начать какие-нибудь разговоры с нами, они, несомненно, будут откладывать такие разговоры до приезда полпреда».[890]

Но и позже, когда Л. Б. Красин стал приезжать в Лондон, положение существенно не изменилось, да и сам полпред был уже тяжко болен и вскоре скончался. Лондон превратился в периферию советской внешней политики, а в 1927 г. произошел и формальный разрыв дипломатических отношений.

Х. Г. Раковский, который до осени 1927 г. в качестве заместителя наркома исправно получал секретную документацию, связанную с советско-британскими отношениями (переписка полпредства с Наркоминделом, аналитические обзоры и пр.), глубоко об этом сожалел.

Переехав в Париж, Раковский, несмотря на сложные переговоры, которые он вел по проблеме долгов и кредитов, не прерывал своих занятий вопросами, которые непосредственно не входили в сферу его деятельности.

Он продолжал сотрудничество с журналом «Коммунистический Интернационал», в котором подпись в виде трех звездочек, о принадлежности которой читателям, разумеется, не было известно, в 1925 г. стала уже привычной. В 1926 г. со звездочками вместо подписи появились две, а в 1927 г. одна статья (отметим, что в следующие годы, когда Х. Г. Раковский был исключен из ВКП(б) и, следовательно, в коммунистическом журнале печататься уже не мог, такая подпись не появлялась более никогда, что является еще одним доказательством принадлежности указанных статей Раковскому).

Первая статья содержала попытку общего анализа международной хозяйственной и политической ситуации, из которой делались прогнозы на ближайшее время.[891] Приводились данные об экономической стабилизации в капиталистическом мире в области производства и торговли, отмечалось возрастание роли США в мировой экономике, усиление англо-американских противоречий, в частности в связи с начавшимся «мирным завоеванием Америкой английских доминионов». Основная часть статьи была посвящена положению Великобритании, и это было естественно, так как Раковский только недавно оставил пост полпреда в этой стране. Но вместе с тем анализировались особенности социально-экономического положения Франции, Германии, обращалось внимание на повышение роли СССР на мировом рынке.

Вторая статья была посвящена Англии непосредственно – в ней шла речь об основных итогах только что окончившейся всеобщей забастовки в этой стране (начало мая 1926 г.),[892] которую Раковский с явным преувеличением назвал «великой борьбой английского пролетариата».

За назреванием конфликта Раковский следил, когда еще работал в Лондоне. Он понимал, что полученной летом 1925 г. собственниками угольных шахт правительственной субсидии для сохранения заработной платы горняков на прежнем уровне хватит лишь на несколько месяцев (уже упоминалось, что субсидия была рассчитана официально на девять месяцев), что наступление предпринимателей будет продолжаться. 25 сентября 1925 г. он записал в дневник: «В новом конфликте между горняками и шахтовладельцами дело заключается в том, что, несмотря на субсидию, которую правительство дало шахтовладельцам, последние опять поставили вопрос о понижении заработной платы и увеличении рабочего дня. Так что мы находимся перед новым кризисом».[893]

Теперь же, в статье, автор пришел к выводу о непрочности победы британской буржуазии, о том, что стачка выявила глубокие прогрессивные перемены в рабочем классе этой страны. Раковский при этом явно выдавал желаемое за действительное, далеко не полностью учитывая прочные традиции рассудочности и расчета, реализма и конформизма, свойственные британским рабочим.

Но такие эйфористические настроения вообще были характерны для тех большевиков, которые серьезно относились к планам мировой революции, отнюдь не казавшимся им утопическими.

Радужные надежды в статье Раковского перемежались с трезвыми аналитическими рассуждениями. Речь шла о «цене» всеобщей забастовки и стачки шахтеров для британской буржуазии: отмечалось падение производства в ряде отраслей промышленности и спад в области внешней торговли. Раковский с полным основанием показывал, что руководители рабочего движения на протяжении всей первой декады мая посвящали большую часть своего времени тому, чтобы «оправдаться от обвинения, будто они являются нарушителями конституции».[894]

Автор останавливался на международных аспектах происходивших событий, анализ которых не был столь уж радужным. Забастовка выявила, по его мнению, органические слабости европейского профсоюзного движения, в результате чего материальная помощь стачечникам была ничтожной, не удалось осуществить организованное противодействие подвозу угля из Германии, правая газета «Дейли мейл» печаталась во Франции и переправлялась в Великобританию на самолетах.

При всей меткости конкретных наблюдений обе статьи не выходили за рамки марксистско-ленинской парадигмы, да и не могли выйти за пределы общих догматов, ибо в противном случае они просто не были бы опубликованы. Статьи свидетельствовали, что мышлению Раковского вполне был присущ партийно-государственный дуализм, оборачивавшийся подчас прямым лицемерием. Представляется все же, что Раковский был скорее самим собой за столом переговоров с «классово чуждыми» дипломатами, нежели в кругу коминтерновских «борцов за мировую революцию».

Поэтому и третья статья, содержавшая анализ партийно-политической системы современной Франции[895] (причем о компартии здесь не говорилось), прямо не затрагивая вопросов, связанных с проблемой перспективы «свержения капитализма», отличалась большей взвешенностью. Раковский указывал на особенности предмета своего рассмотрения: «Французские политические партии, с их разнообразием, с их названиями, их составом и политикой, кажутся чем-то смешным и курьезным всем, кто немного знаком с политической жизнью других капиталистических стран и привык видеть в политической партии представителя того или иного крупного общественного класса». Шла речь о том, что большинство партий носит региональный характер, они представляют собой совокупность бывших и настоящих депутатов, кандидатов, членов избирательных комитетов, что не исключало одновременной принадлежности к двум-трем партиям. Причины такой структуры автор видел в мелкобуржуазном характере довоенной Франции, слабости ее крупной буржуазии, наличии крестьян и рабочих «со сбережениями», сравнительно демократических взаимоотношениях промышленников, производивших предметы роскоши, со своими рабочими и т. д. В статье отмечалась и новая тенденция образования крупных буржуазных партий, но подчеркивалось, что пока еще речь могла идти только о перспективе.

Статьи свидетельствовали о широком диапазоне интересов Х. Г. Раковского, о том, что в середине 20-х годов он оставался одним из наиболее информированных и вдумчивых марксистских политических наблюдателей.

Раковский публиковался в европейской и американской печати. Германскую «Нойе фрайе прессе» он использовал для рассказа о встречах с Чемберленом (эти воспоминания были затем перепечатаны в СССР).[896]

В авторитетном американском журнале по проблемам международных отношений Раковский опубликовал статью о внешней политике СССР.[897] Он касался проблем долгов, попыток дипломатического диалога в первые годы после Октябрьского переворота 1917 г., нормализации отношений с западными державами, особенно выделяя возможность и перспективы экономических связей с США. Разумеется, все дипломатические акции СССР, как и основы советской внешней политики, рассматривались апологетически, что вытекало не только из дипломатического статуса Раковского, но и из его убеждений, в которых отлично уживались внешнеполитический реализм и мессианская установка на мировую революцию.

По просьбе редакций британских газет «Манчестер гардиан» и «Морнинг пост» дипломат также подготовил статью о внешнеполитических концепциях СССР.[898] Впрочем, поместив ее, газета «Морнинг пост» в тот же день ответила на нее передовой статьей, в которой резко и остроумно критиковала лицемерие советской внешней политики, прикрывавшей подрывные акции III Интернационала.

Приближались тем временем дни, когда Раковский, активно включившись в оппозиционную деятельность в ВКП(б), круто изменит характер своего поведения и через весьма непродолжительное время сменит посольский кабинет на обитель советского политического ссыльного.

Глава 4

Деятель объединенной оппозиции и политический ссыльный (1927–1934)

1. Вступление в оппозиционную борьбу

Оппозиционная деятельность в большевистской партии, направленная в основном против формирования бюрократической системы, до 1926 г. прошла два этапа. Первый этап не означал еще существования оппозиции в полном смысле слова – он был связан с выступлением Л. Д. Троцкого и его сторонников в 1923 г. с несколькими документами, критиковавшими формирование партийно-государственного бюрократического аппарата, завершившееся принятием компромиссной резолюции.[899] Это была скорее не оппозиция, а отход от генеральной линии, все более становившейся сталинистской, после чего начались преследования «возмутителя спокойствия».[900] Второй этап был связан с кратковременной, продолжавшейся всего несколько недель деятельностью так называемой «новой оппозиции» (термин, изобретенный сталинистами и никогда не употреблявшийся самими оппозиционерами) во главе с Л. Б. Каменевым и Г. Е. Зиновьевым в конце 1925 г., накануне XIV съезда большевистской партии.

Вроде бы приостановленная решениями XIV съезда, эта деятельность в 1926 г. возобновилась. В ней приняли участие как Л. Д. Троцкий и его сторонники, так и Л. Б. Каменев совместно с Г. Е. Зиновьевым. Оппозиция стала объединенной.

Однако оппозиция не была единой. Требования и предложения, вносимые подчас ее участниками, часто носили различный характер. Не вполне точно определять ее, как это обычно делали сами участники оппозиции, а вслед за ними некоторые историки на Западе и в России, в качестве атаки левой группы на центристов во главе со Сталиным и правых во главе с Бухариным.

Хотя Сталин в 1926–1927 гг. действительно по ряду вопросов стоял на центристских позициях и действительно в оппозиционных выступлениях звучало революционное нетерпение, основа конфликта была иной. Анализ заявлений и других документов, а затем и платформы оппозиции показывает, что в основе ее выступлений была критика бюрократических методов партийной и государственной работы, политических и хозяйственных просчетов, нежелание склонить голову перед властью Сталина и его непосредственного окружения (в него, наряду с Н. И. Бухариным и А. И. Рыковым, занимавшими сравнительно самостоятельные позиции, хотя и признавали верховенство Сталина, входили лица, подобранные по признаку личной преданности, – В. М. Молотов, Л. М. Каганович, В. В. Куйбышев, К. Е. Ворошилов, Г. К. Орджоникидзе, С. М. Киров и др.).

Далеко не все оценки, прогнозы и выводы оппозиции соответствовали действительности, а некоторые предполагаемые Л. Д. Троцким и другими ее деятелями процессы, только намечавшиеся, но еще не развившиеся, давали предлог для обвинений в клевете со стороны большинства в руководстве. Так, повсеместное, хорошо организованное сверху «низовое» негодование вызвало заявление Троцкого на заседании Президиума ЦКК ВКП(б) 24 июня 1927 г. о происходившем в партии термидорианском перерождении.[901] Сравнение проводилось с государственным переворотом 9 термидора (27 июля 1794 г.) во Франции, когда была свергнута якобинская диктатура (фактически ставшая единоличной диктатурой Максимилиана Робеспьера, залившего страну морем крови) и политический курс Французской демократической революции 1789–1799 гг. начал возвращаться в русло конституционного буржуазного развития.

Это сравнение было натянутым, не выходило за пределы хлесткого лозунга, не соответствовало историческим реалиям ни Французской революции конца XVIII в., ни Октябрьского переворота в России. В то же время оно требовало усиленных разъяснений для основной массы членов партии, лишь понаслышке знавших о французских событиях почти полуторавековой давности. Те объяснения и определения, которые давали оппозиционеры сущности термидорианства,[902] свидетельствовали о явной условности проведенного сравнения.

Другой, вызвавшей особую, срепетированную ярость одиозной установкой было мнение Е. А. Преображенского о необходимости «первоначального социалистического накопления», сущность которого в экономически отсталой стране должна была состоять в эксплуатации социалистическим хозяйством досоциалистических форм экономики,[903] но отнюдь не в том, чтобы искусственно посадить деревню на голодный паек, как недобросовестно комментировали взгляды Преображенского критики-сталинисты.

Сами понятия «троцкизм», «троцкисты», возникшие в ходе ожесточенной кампании против Троцкого после выхода в 1924 г. его статьи «Уроки Октября», написанной в качестве предисловия к третьему тому его собрания сочинений, к определению путей развития Советской страны в 20-х годах и внутрипартийной борьбы этого периода отношения не имели и, следовательно, их надо считать неверными, ненаучными.

Взгляды самого Л. Д. Троцкого не были вполне устойчивыми, изменялись в быстро менявшихся исторических условиях, и это было вполне естественно в то динамичное время. В одних случаях особая позиция Троцкого была связана со своего рода авангардизмом или отставанием от изменившихся взглядов большинства, в других – с его действительно левыми установками, проявлявшимися в оценке и предложениях как по международным, так и по внутренним делам, особенно по крестьянскому вопросу. Но во всех случаях взгляды Троцкого 20-х годов находились в одном русле с ленинской линией, точно так же, как в дальнейшем курс Сталина представлял собой другую ветвь все того же самого «ленинизма», являвшегося отнюдь не теорией, а изменявшимся в зависимости от обстоятельств политическим курсом.[904]

Нельзя не учитывать и того, что состав оппозиции, сгруппировавшейся вокруг Троцкого, Зиновьева и Каменева в 1926 г., был гетерогенным, мотивы поддержки Троцкого различными (уверенность в его правоте, отсутствие убедительной альтернативной позиции, тактические соображения, личная приверженность и т. д.). Взгляды оппозиционных деятелей отнюдь не были тождественными. Троцкий, например, в отличие от Преображенского, подчеркивал необходимость рассмотрения советской экономики в контексте мирового хозяйства, настаивал на энергичном использовании мирового рынка.[905] В основном же оппозиция сплачивалась под флагом критики формировавшейся административно-бюрократической системы, усиливавшегося единовластия Сталина, догматизации марксистской мысли, необходимости выполнения рекомендаций В. И. Ленина, содержавшихся в его «Письме к съезду» и в других документах, непоследовательных, противоречивых, часто просто оборванных, но рассматриваемых в качестве «политического завещания». В основе своей это была антисталинская, антибюрократическая оппозиция, заинтересованная в том, чтобы собрать вокруг себя все диссидентствующие элементы внутри партии, независимо от прошлых разногласий.

Л. Д. Троцкий был действительно наиболее крупным и известным среди лидеров этой оппозиции. Однако утверждения Сталина и его группы, оформленные в ходе подготовки ВКП(б) к пленуму Исполкома Коминтерна (VIII пленум ИККИ 18–30 мая, заседание пленума ЦКК ВКП(б) 24 июня) в конце весны – летом 1927 г., о том, что оппозиция предприняла атаку на ВКП(б) и Коминтерн, что «новая оппозиция» Зиновьева окончательно перешла на идейные позиции «троцкизма», не соответствовали действительности, носили клеветнический характер.

Сам жупел «троцкизма» применительно ко второй половине 20-х годов был изобретен для того, чтобы как можно надежнее скомпрометировать несогласных. Обвинения против них были противоречивыми, порой просто бессмысленными. Чего стоило, например, переплетение в одном и том же документе информации о пленуме ИККИ, исключившем Л. Д. Троцкого и его единомышленника В. Вуйовича[906] из своего состава, квалификация «троцкизма» и как «ультралевого социал-демократического течения», и как «меньшевизма»! Сам Троцкий в октябре 1928 г., находясь уже в ссылке, в статье «Перманентная революция и линия Ленина» с полным основанием отмечал: «Кампания против старого “троцкизма” была на самом деле кампанией против октябрьских традиций, которые становились новой бюрократии все более стеснительными и невыносимыми. Троцкизмом стали называть все, от чего нужно было оттолкнуться».[907]

Х. Г. Раковский до определенного момента активного участия в оппозиционной деятельности не принимал, хотя и сочувствовал оппозиции. В 1925 г., когда еще существовал, но доживал последние месяцы «триумвират» Сталина, Зиновьева и Каменева, Зиновьев, по последующему свидетельству Троцкого, даже обращался к Раковскому как к своего рода арбитру, заявляя о Троцком: он «плохой политик[,] не сумел найти правильной тактики». Зиновьев, по словам Троцкого, даже хвастался перед Раковским своими якобы имевшими место фракционными успехами.[908]

Правда, 17 января 1925 г. на пленуме ЦК РКП(б) Х. Г. Раковский вместе с Г. Л. Пятаковым голосовал против резолюции, квалифицировавшей «Уроки Октября» Троцкого как «антибольшевистскую платформу троцкизма», как фальсификацию коммунизма в духе «европейской социал-демократии». При этом Раковский показал разительное противоречие между этой резолюцией и оставлением Троцкого в составе Политбюро ЦК РКП(б). Он говорил: «Мы выдаем себя. Если мы оставляем Троцкого в Политбюро, оставляем в ЦК, то, значит, это потому, что все мы глубоко убеждены в том, что Троцкий – большевик».[909] Но этот факт свидетельствовал лишь об относительной самостоятельности взглядов, а не об оппозиционности Раковского. Скорее всего, этим объясняется то, что позднее Л. Д. Троцкий без каких-либо оснований, вследствие аберрации памяти отнес Раковского к примерно полутора десяткам «руководителей оппозиции 1923–1925 годов».[910]

Находясь в Великобритании, а затем во Франции, Раковский не мог полностью отдаться внутрипартийной борьбе. В качестве лидеров оппозиции называли Л. Д. Троцкого, Г. Е. Зиновьева, Л. Б. Каменева, И. Т. Смилгу. Раковский в таковой роли в печати не упоминался.[911]

Некоторые выступления Раковского перед советскими гражданами свидетельствуют о его вполне реалистических, существенно выделявшихся в то время оценках современного капитализма, о дальновидных прогнозах, не свойственных тогда ни ведущим оппозиционным деятелям, ни догматикам из сталинской группы.

Дополнительным аргументом в пользу того, что Раковский до середины 1927 г. не воспринимался общественностью ни как деятель оппозиции, ни как сторонник Троцкого, является факт публикации его «Автобиографии» болгарским коммунистическим журналом, о чем уже упоминалось. Полная поддержка БКП официального курса ВКП(б) совершенно исключала возможность демонстративной публикации автобиографических материалов оппозиционного деятеля, тем более что между редактором журнала В. Коларовым и Раковским были натянутые личностно-политические взаимоотношения, уходившие в прошлое.

Сказанное свидетельствует, что Х. Г. Раковский не был сколько-нибудь активным участником оппозиционных выступлений до 1927 г., и тем более не соответствует истине утверждение одного из биографов Троцкого Д. Кармайкла о том, что к началу 1925 г. у Троцкого «оставалась лишь крохотная горстка открытых сторонников – в Москве вроде Раковского».[912] Не прав и такой компетентный исследователь, как Роберт Конквест, считающий, что «привлекательный ветеран болгарского революционного движения» был сторонником Троцкого с первых лет революции и что Раковского отправили в Лондон в связи со стремлением Сталина изолировать главных сторонников Троцкого.[913] Ошибся, наконец, Роберт Таккер, утверждавший, что Раковский подписал знаменитую «платформу 46-ти» сторонников Троцкого от 15 октбяря 1923 г.[914]

В то же время факт личной дружбы Раковского и Троцкого был неоспорим.[915] Троцкий делился с Христианом Георгиевичем важной личной информацией, например рассказал ему весной 1922 г. о предложении Ленина занять пост его заместителя по Совнаркому.[916] О дружеских отношениях между Раковским и Троцким свидетельствует посвящение Львом Давидовичем своей книги «Литература и революция» «Христиану Георгиевичу Раковскому – борцу, человеку, другу», сделанное 14 августа 1923 г., то есть через месяц после смещения Раковского с руководящего поста на Украине.[917]

Можно не сомневаться, что Троцкий стремился привлечь Раковского к группе, выступившей с критикой курса «тройки» во главе со Сталиным в 1923 г. Однако нет ни одного документа, который свидетельствовал бы, что Х. Г. Раковский действительно принял в ней участие. Можно полагать, что главной причиной этого было невнимание Троцкого и его группы к национальному вопросу, тогда как все более усиливавшиеся расхождения Раковского с партийно-государственной элитой концентрировались именно вокруг необходимости реального предоставления суверенных прав национальным республикам СССР.

Единственной существенной инициативой Раковского, косвенно связанной с оппозиционной деятельностью до середины 1927 г.,[918] были вывоз на Запад и передача американскому публицисту Максу Истмену текстов ленинских документов – «Письма к съезду» и «К вопросу о национальностях, или об “автономизации”», находившихся в СССР под покровом глубочайшей тайны, так как содержали критику Сталина.[919] Истмен позже свидетельствовал, правда не упоминая имени Раковского, так как ходили слухи, что он не был убит по приказу Сталина, и имея в виду, что в СССР оставались его родственники: «Текст “Письма к съезду” с надежным курьером был переслан Суварину[920] в Париж. По моральным и политическим соображениям я был выбран для того, чтобы передать его прессе».[921] Ленинские документы были опубликованы в газете «Нью-Йорк таймс» 18 октября 1926 г.[922] Так благодаря Х. Г. Раковскому и М. Истмену появились первые публикации той документальной группы, которую без должных к тому оснований назвали «Завещанием» Ленина. Эта передача привела Сталина в ярость.[923]

На июльском пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) 1926 г. группа партийных деятелей – И. П. Бакаев, М. М. Лашевич, Н. И. Муралов, А. Петерсон, Г. Е. Евдокимов, Г. Л. Пятаков, Г. Е. Зиновьев, Н. К. Крупская, Л. Д. Троцкий, Л. Д. Каменев и др. – обратилась с письмом «Членам ЦК и ЦКК ВКП(б)», в котором подвергла критике бюрократизацию партийного аппарата, предложила приступить к повышению заработной платы рабочих, ускорить развитие промышленности, усилить налоговый нажим на капиталистические элементы, активнее поддерживать международное революционное движение. В письме содержалось обвинение по адресу Сталина и его группы в фракционности и приводились доказательства этого.[924] На пленуме часть из тех, кто подписал это письмо, голосовала против резолюции по вопросу о перевыборах Советов, внесенной В. М. Молотовым, и представила мотивированное заявление по этому поводу.[925]

Х. Г. Раковский не участвовал в подготовке и подписании этих документов. В то же время вместе с И. Т. Смилгой, Г. Л. Шкловским, Н. О. Кучменко, Н. Осинским (В. В. Оболенским) он представил пленуму резолюцию по так называемому делу М. М. Лашевича и других, о чем уже по другому поводу упоминалось.[926]

Сопоставление проекта резолюции Раковского и других по делу Лашевича с названными перед этим документами оппозиции показывает, что, участвуя в работе июльского пленума, Раковский все еще не был активен в оппозиционной деятельности и что сама оппозиция была весьма разнородной: по одним вопросам выступали одни, по другим иные деятели, и уж во всяком случае никакой внутренней дисциплины, то есть фракционности, в оппозиции не было. Раковский, Смилга и другие констатировали в своем проекте, что из двух основных условий сохранения единства партии, определенных X съездом в 1921 г., – недопущение фракционности и сохранение режима внутрипартийной демократии, – последнее оставалось невыполненным. Осуждая тех, кто организовал нелегальное собрание, авторы предлагали в своем проекте зафиксировать следующее: «В целях борьбы за единство партии пленум требует от всех партийных организаций, коммунистов и контрольных комиссий принятия действительных мер для введения режима внутрипартийной демократии. В пределах программы и устава партии и решений ее съездов каждый член партии имеет право свободно отстаивать свои взгляды внутри партии». Авторы документа высказывали убеждение, что только при участии широких масс возможно преодоление существовавших разногласий, а раздававшиеся на пленуме требования об исключении Г. Е. Зиновьева из Политбюро оценили как толкавшие партию на путь дальнейших репрессий. В проекте звучали призывы к единству партии, против раскола, за восстановление коллективного руководства, к усилению партийной и пролетарской активности.

Как видим, это был спокойный документ, не затрагивавший основных социально-экономических и международных вопросов, программно-стратегических установок, а политические проблемы трактовавший только в организационном плане. Но это «только» затрагивало формирование единовластия Сталина в партаппарате, требовало возвращения к коллективному руководству и к партийной демократии, и этого было достаточно, чтобы зачислить авторов проекта, который, разумеется, был отвергнут пленумом, в отряд злейших врагов Сталина. После XII съезда партии и прошедших вслед за ним споров это была следующая «зарубка» на том древе личной сталинской мести, на которое уже была нанесена фамилия Раковского.

Вообще же создается впечатление, что в тех случаях, когда Раковский упоминался в качестве деятеля оппозиции до лета 1927 г., авторы публикаций подобных сведений не опирались на конкретные факты его деятельности, а экстраполировали на будущее его предыдущие антисталинские выступления по национальному вопросу или на прошлое его последующее руководящее участие в объединенной оппозиции. В основном это относится к зарубежным, в частности русским, эмигрантским наблюдателям. Так, решительно антисоветский Русский общевоинский союз в своем докладе «К расколу в Коммунистической партии» утверждал в 1926 г.: «В рядах левой оппозиции такие видные коммунисты, как Зиновьев, Каменев, Лашевич, Крупская, Раковский, Радек, Пятаков» (естественно, перед этим главой оппозиции был назван Троцкий).[927] В отношении Раковского, еще не полностью примкнувшего к оппозиции, и в отношении Крупской, уже отошедшей от нее, составители доклада ошиблись.

Внимательно следя за событиями в СССР, представители русской белой эмиграции уже в апреле 1927 г. предрекали, в частности в тезисах Русского общевоинского союза, победу сталинцев над оппозицией, обусловленную не победой их идеологии или программы, а тем, что Сталин стоял во главе технического аппарата партии.

Это было важное наблюдение. Над политическими борцами против сталинщины нависала все большая опасность. Руководители оппозиции ощущали ее неуклонное усиление. В 1926 г. Каменев и Зиновьев предостерегали Троцкого: «Вы думаете, Сталин сейчас размышляет над тем, как возразить Вам? – говорил, примерно, Каменев по поводу моей критики политики Сталина – Бухарина – Молотова в Китае, в Англии и др. – Вы ошибаетесь. Он думает о том, как Вас уничтожить». В ответ на вопрос, что имеется в виду, Каменев добавлял: «Морально, а если возможно, то и физически. Оклеветать, подкинуть военный заговор, а затем, когда почва будет подготовлена, подстроить террористический акт. Сталин ведет войну в другой плоскости, чем Вы. Ваше оружие против него недействительно».[928]

Оппозиция стала несколько более сплоченной в первой половине 1927 г., и это выразилось в выработке и представлении в ЦК ВКП(б) документа, известного под условным названием «заявление 83-х» от 25 мая 1927 г.[929] В действительности это был документ значительно большего числа старых партийных деятелей. Среди тех, кто подписал документ уже 25 мая, были члены партии Г. Я. Лиздинь (с 1892 г., то есть с того времени, когда партии не было еще и в помине – имелся в виду нелегальный марксистский кружок), И. А. Емельянов (с 1899 г.), К. Б. Радек (с 1902 г. – на самом деле Радек членствовал в польской и германской социал-демократии), В. Д. Виленский (Сибиряков), Г. Е. Евдокимов, А. С. Куклин, С. И. Кавтарадзе, Н. И. Муралов, О. Н. Равич (с 1903 г.), А. Г. Белобородов (с 1907 г.).[930]

Первоначально Х. Г. Раковский не был в числе подписавших «заявление 83-х», но вскоре к нему присоединился. Об этом было сказано в заявлении Л. Д. Троцкого и Г. Е. Евдокимова от 28 июня и в письме Троцкого, Зиновьева и Евдокимова в ЦК Всероссийского союза рабочих-металлистов от 1 июля 1927 г.[931]

Таким образом, включение Х. Г. Раковского в объединенную оппозицию можно датировать концом мая – началом июня 1927 г. «Заявление 83-х», которое он не составлял, но, поставив свою подпись под ним, фактически стал его соавтором, содержало критику линии ЦК ВКП(б) в основных вопросах партийной политики.

Первая его часть была посвящена международному рабочему движению, в частности причинам поражения революционных сил в Китае и всеобщей (на самом деле не всеобщей, но массовой) забастовки в Англии, а также вопросам, связанным с деятельностью Англо-русского профсоюзного комитета, причем по адресу руководящей группы партии выдвигались обвинения в ошибочном анализе ситуации и тенденции к примирению с мировой буржуазией. К этому вопросу авторы возвращались и далее, рассматривая международное положение СССР, которое они считали все более напряженным. «Опасность войны увеличивается. Центральная задача ВКП и всего авангарда международного пролетариата заключается сейчас в том, чтобы предотвратить (или хотя бы только оттянуть на возможно большой срок) войну, чтобы поддержать и отстоять во что бы то ни стало политику мира, которую провести до конца способна только наша партия и советская власть».[932]

Здесь обращают на себя внимание два момента. Во-первых, твердая миролюбивая позиция оппозиционеров, их решимость вести борьбу против военной опасности, угрожавшей СССР, – позиция, ничего общего не имевшая с приписывавшимися ей сталинской группой фантастическими намерениями разжигания военной авантюры. Это обстоятельство важно подчеркнуть не только потому, что вскоре сталинисты обрушатся на Раковского именно с такого рода обвинениями, но и потому, что лживые штампы оказались крайне живучими, дожили до конца 80-х годов ХХ в. и даже нашли место в университетском учебнике 1989 г. издания, где автор одной из глав Е. Ф. Язьков, являющийся и ответственным редактором тома, в противоречии с фактами пишет о «троцкистских группах» следующее: «Они утверждали, что Советский Союз и Коммунистический Интернационал должны направлять свои усилия на подталкивание мировой революции любыми средствами вплоть до развязывания мировой войны». Эта платформа была, мол, гибельной «для дела построения социализма в СССР и для реального прогресса мирового революционного процесса».[933] Во-вторых, оппозиция преувеличивала военную опасность, угрожавшую СССР, и этим невольно подыгрывала сталинской группе, стремившейся использовать международную ситуацию для создания в стране такого психологического климата, который благоприятствовал бы расправе с оппозицией, – «военная тревога» давала Сталину дополнительные аргументы в пользу изоляции оппозиционеров, которые якобы «подрывали единство» перед лицом угрозы «империалистической агрессии».

В «заявлении 83-х» отмечались успехи промышленности и сельского хозяйства СССР, достижения кооперативного движения, являвшиеся «лучшим доказательством правильности новой экономической политики», выражалась уверенность в способности СССР к социалистическому строительству, которое должно было подготовить «окончательную победу социализма во всем мире».[934] Вместе с тем указывалось на трудности социально-экономического развития СССР, выражалось мнение, что вопросы заработной платы и безработицы приобретают все более острый характер, дифференциация крестьянства усиливается. Это были далеко не бесспорные суждения даже в рамках марксистской догматики, но на таковое их качество оппозиция и не претендовала. Основным условием решения вопросов хозяйственного строительства она считала «оживление внутрипартийной демократии и усиление живой действенной связи партии с рабочим классом. Нам необходима и внутрипартийная демократия – как при Ленине».[935]

При этом крайне идеализировался сам лидер большевиков – оппозиционеры и ранее находились у истоков формирования культа его личности и теперь углубляли идеализацию вождя; для позиции оппозиционеров было характерно нежелание понять, что те порочные явления, которые они критиковали, непосредственно вытекали из однопартийной системы, тоталитарного общественного устройства, которое формировалось при их прямом руководящем участии.

В заявлении указывалось, что действительное содержание разногласий скрывается от партии и рабочего класса, а попытки поставить спорные вопросы на обсуждение объявляются покушением на единство партии. «Создается показное единство и официальное благополучие».[936] Содержалось предложение перед XV съездом ВКП(б) провести в строго товарищеских и деловых рамках партийную полемику.

И в Советском Союзе (естественно, лишь в тех кругах, которые смогли ознакомиться с этим документом), и за рубежом «заявление 83-х» трактовалось прежде всего как выступление против порядков в партии, созданных уже сталинистами, против «личного режима».

Крупный бой оппозиции сталинская группа дала на объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б), шедшем 12 дней, с 29 июля по 9 августа 1927 г. Раковский приехал в Москву накануне открытия пленума.[937]

С докладом о нарушениях партийной дисциплины Троцким и Зиновьевым выступил председатель ЦКК ВКП(б) Г. К. Орджоникидзе, в основном повторивший решения состоявшегося перед этим заседания ЦКК. Добавлено было, впрочем, что оппозиция становится на путь открытого раскола ВКП(б), организации новой, враждебной ВКП(б) партии. В качестве основного довода называлось участие оппозиционеров в политической демонстрации, проведенной 9 июня под видом проводов на Ярославском вокзале И. Т. Смилги, являвшегося до этого времени ректором института народного хозяйства им. Г. В. Плеханова, а теперь уволенного с этой должности и выезжавшего для работы на Дальний Восток после нескольких недель саботажа решения ЦК партии по этому вопросу.[938]

Сталин обрушился на оппозицию, демагогически вопрошая: «Неужели оппозиция против победы СССР в грядущих боях против империализма?» Троцкий резонно ответил: «В сущности, Сталин имеет в виду другой вопрос, который не решается высказать, именно: неужели оппозиция думает, что руководство Сталина не в состоянии обеспечить победу СССР? Да, думает!» – «А партия где?» – вопросил Молотов. «Партию вы задушили», – последовал ответ. Троцкий закончил свою речь словами: «За социалистическое отечество? – Да. За сталинский курс? – Нет».[939]

Пленум потребовал отказа оппозиции от ее взглядов, роспуска фракции. В своих измышлениях против оппозиционеров верный аппаратный оруженосец Сталина Молотов дошел до чудовищного обвинения, будто они призывают «к повстанчеству против партии и советской власти». По поводу этой речи 4 августа 13 оппозиционеров, включая Раковского, выступили с заявлением,[940] в котором указывали на полное соответствие высказывания Молотова более широкому, хорошо продуманному плану: «Ядро сталинской фракции хочет приучить партию к мысли о разгроме оппозиции… Неправда, будто оппозиция готовит вторую партию. Зато безусловная правда, что сталинская фракция раз и навсегда хочет подчинить себе партию методами не только партийного, но и государственного аппарата… Неправда, будто путь оппозиции ведет к восстанию против партии и советской власти. Зато неоспоримая правда, что сталинская фракция на пути достижения своих целей холодно наметила развязку физического разгрома». Подписавшие документ деятели высказывали решимость до конца защищать свои взгляды, но в то же время были готовы пойти навстречу предложениям с целью смягчить внутреннюю борьбу, облегчить использование здоровых сил для нужд партии и государства, «создать условия, обеспечивающие всестороннюю проверку партией действительных разногласий и выработку правильной линии на XV партийном съезде».

Создавая видимость конструктивного подхода к преодолению разногласий в ЦК, сталинская группа воспользовалась заключительной частью этого документа, и в следующие дни оппозиционерам были поставлены вопросы, от ответа на которые зависели решения пленума, в частности с инспирированными предложениями об исключении Троцкого и Зиновьева из состава ЦК.[941]

5 августа пленуму было передано новое заявление тех же 13 деятелей оппозиции, в числе которых был Х. Г. Раковский. Подпись Раковского под этим и предыдущим заявлениями означала, что на пленуме его уже рассматривали как одного из оппозиционных лидеров. Новое заявление носило примирительный характер и начисто отвергало версии о враждебности оппозиции партии, о намерении создать новую партию, о меньшевизме и т. п. Разъяснялась позиция подписавших по основным пунктам обвинения. Особо важными были разъяснения по пресловутому вопросу о термидорианстве: «В стране растут элементы термидорианства, имеющие достаточно серьезную социальную базу. (Мы не сомневаемся, что партия и пролетариат преодолеют эти силы при ленинской линии и внутрипартийной демократии.) Чего мы требуем, это – чтобы партруководство давало этим явлениям и их влиянию на известные звенья партии более систематический, твердый, планомерный отпор. Мы отвергаем мысль о том, будто наша большевистская партия (ее ЦК и ЦКК стали термидорианскими) [стала партией термидорианской]».

Оппозиционеры решительно отвергали обвинения в намерении создать в СССР вторую партию и осуждали попытки такого рода, если бы они возникли. «Путь второй партии считаем безусловно гибельным для революции». Из этого вытекало и осуждение раскола ВКП(б). Подписавшие заявление деятели указывали на существование «извращенного внутрипартийного режима», в условиях которого они вынуждены были бороться «за доведение до партии наших действительных взглядов, совершенно неправильно излагавшихся в печати, читаемой всей страной». Выступая в защиту социалистического отечества от империализма, руководящие деятели оппозиции сохраняли убеждение, что и в случае войны партия не может отказаться от критики ЦК и исправления его линии, если последняя окажется ошибочной.

Касались оппозиционеры и двух вопросов международного характера – одного частного и одного общего. В связи с исключением из компартии Германии членов группы Рут Фишер – Аркадия Маслова, стоявшей, по определению Коминтерна, на ультралевой позиции, они констатировали угрозу раскола германского коммунистического движения, так как среди исключенных оказались сотни революционных рабочих, преданных делу Ленина, и предлагали возвратить в партию тех, кто подчинится решениям Интернационала, обеспечив им возможность отстаивать свои взгляды.

Второй вопрос касался лозунгов на случай возникновения антисоветской войны. Механически применяя к новым, непредсказуемым ситуациям лозунг В. И. Ленина периода Первой мировой войны, который и тогда грешил национальным нигилизмом и авантюристичностью, авторы заявления не просто провозглашали «поражение всех буржуазных правительств, воюющих против СССР», а требовали: «Каждый честный пролетарий капиталистической страны должен активно работать для поражения “своего” правительства; переход на сторону Красной Армии каждого иностранного солдата, который не хочет помогать “рабовладельцам” “своей” страны, – “СССР есть отечество всех трудящихся”».[942]

Небезынтересно отметить, что при первой публикации заявления в «Правде» было допущено извращение его текста: отдельные фрагменты исключены, произвольно заменены слова. Видимо, по требованию авторов газета на следующий день вынуждена была, признав пропуски, напечатать заявление вновь. В приведенной выше цитате текст в квадратных скобках первоначально был пропущен, а в круглых скобках фигурировал в первой, но отсутствовал во второй публикации. Сравнение показывает, что первоначально при этом был грубо извращен смысл документа.

Мы столь подробно остановились на заявлениях оппозиционных деятелей на июльско-августовском пленуме ЦК и ЦКК потому, что эти документы позволяют зафиксировать взгляды Х. Г. Раковского в рядах оппозиции. Очевидно, что борьба против большинства, которое все более принимало сталинистский характер, происходила в рамках большевистской партийности во всех ее нелицеприятных проявлениях.

Заявление от 8 августа удовлетворило высшие партийные круги далеко не в полной мере. Восхваляя правильность и мудрость решений июльско-августовского пленума, «Правда» в передовой статье 11 августа, ссылаясь на «интересы мира и единства нашей партии», заявляла о явной недостаточности этого документа, оставлявшего «лазейки для борьбы против партии».

Настроение Сталина и его приспешников пошло-издевательски дублировал Демьян Бедный, которого в Москве в то время называли, используя его подлинную фамилию, Демьяном Лакеевичем Придворовым. Этот автор, «мастер быстрого реагирования»,[943] поэзия которого была явным проявлением формировавшейся псевдокультуры, со свойственным ему примитивизмом, корявым слогом выпускался на страницы центральной печати довольно часто, но, как правило, именно в тех случаях, когда требовалось донести официальную позицию высших советских кругов до возможно более широких слоев населения. Бедный писал:

Кто-то ходит-щеголяет

Не по ленинской тропе,

Барин с тросточкой гуляет

В самой, значит, Ве Ка Пе![944]

В первую очередь таким «барином с тросточкой» был, в представлении партийной верхушки, Троцкий. Но и Раковский с его западной ментальностью, европейским лоском вызывал особое раздражение тех, кто маскировался «пролетарским происхождением» – Раковский также явно считался «барином».

После июльско-августовского пленума ЦК и ЦКК ВКП(б), принявшего решение о созыве XV съезда партии, развернулась массированная кампания против оппозиции.[945] Повсеместно принимались резко осуждающие резолюции, которые публиковались в центральной печати. Тон их становился все более грубым. Под этим давлением некоторые участники оппозиции стали выступать с заявлениями об отходе от нее. Самим же оппозиционерам для обоснования своих взглядов слово не предоставлялось. Отказывая им в печатной трибуне, партийные органы провоцировали на нахождение других способов донесения своего мнения до партийной массы. А вслед за этим лились мощные потоки негодования по поводу фракционности и нелегальщины.

К началу сентября был разработан наиболее подробный документ с изложением взглядов оппозиции – «Проект платформы большевиков-ленинцев (оппозиции) к XV съезду ВКП(б). Кризис партии и пути его преодоления». Его подписали те же 13 оппозиционеров, являвшихся членами ЦК и ЦКК ВКП(б), фамилии которых фигурировали под предыдущими документами. Фамилия Раковского шла третьей после Муралова и Евдокимова. Авторы представили этот документ в Политбюро, оставляя за собой право внести уточнения накануне съезда, после обмена мнениями в печати и на собраниях.

В архиве Л. Д. Троцкого, хранящемся в Хотонской библиотеке (библиотеке рукописей и редких изданий) Гарвардского университета (США), сохранился дефектный и обгоревший экземпляр проекта платформы оппозиции,[946] не имеющий завершения заключительной части и даты представления.[947]

Отдельные части этой «платформы тринадцати», как ее стали называть, вслед за введением были посвящены положению рабочего класса и профсоюзам; государственной промышленности и социалистическому строительству; советам; национальному вопросу; партии; комсомолу; международному положению и опасности войны; Красной армии. Заключительные разделы назывались «О разногласиях действительных и мнимых» и «Против оппортунизма, за единство партии».

Уже во введении было дано представление о положении партии и страны, рассмотрены «ленинские принципы» партийной политики. Считая себя подлинными наследниками ленинского курса, оппозиционеры писали: «За последний период произошел решительный сдвиг партийного руководства с этих ленинских позиций. Группа Сталина ведет партию вслепую. Скрывая силы врага, создавая везде и во всем казенную видимость благополучия, она не дает пролетариату никакой перспективы или, еще хуже, дает неправильную перспективу, движется зигзагами, приспособляясь и подлаживаясь к враждебной стихии, ослабляет и запутывает силы пролетарской армии, способствует росту пассивности, недоверия к руководству и неверию в дело революции».[948] Группа Сталина, по мнению авторов, сосредоточивала огонь налево, тогда как действительная опасность находилась справа. Искусственно и прямолинейно вкладывая в две основные позиции, существовавшие в партии, классовый смысл, оппозиционеры называли себя выразителями интересов пролетариата, строящего социализм, а сталинскую группу – выразителем позиции буржуазии, стремящейся повернуть развитие на капиталистические рельсы.

Критический анализ положения в партии и стране служил базой для выводов и предложений. В числе главных негативных моментов проект платформы называл ухудшение положения рабочего класса, отдаление профсоюзов от управления промышленностью; недостаточно высокий темп индустриализации; недооценку батрачества и бедноты как базы диктатуры пролетариата и ставку на «крепкого» крестьянина; бюрократизацию Советов и государственного аппарата; сохранение русского великодержавного шовинизма; систематическое уничтожение внутрипартийной демократии; недооценку опасности войны; допущение, что стабилизация капитализма может длиться десятилетия, на чем была основана теория построения социализма в одной стране, разработанная сталинскими идеологическими помощниками и провозглашенная генеральной линией партии.

Подробное изложение этих и других, вытекавших из них установок оппозиции было тем более важным, что руководство ЦК всячески скрывало действительные ее взгляды, извращало эти взгляды, приписывало оппозиции мнения и требования, которые в действительности не фигурировали вообще. «Ничто не свидетельствует в такой мере о неправоте группы Сталина, как ее непрестанные стремления спорить не с нашими подлинными взглядами, а с выдуманными взглядами, которых мы не разделяли и не разделяем».[949] Оппозиционеры пришли к выводу, что «оправдались худшие опасения, высказанные Лениным в его завещании, относительно того, что тов. Сталин не будет достаточно лоялен, не будет достаточно партийно пользоваться той “необъятной властью”, которую он сосредоточил в своих руках».[950]

Высказывалось мнение о наличии в руководящих партийных органах трех течений: правого (Рыков, Петровский, Чубарь, Калинин и др.), аппаратно-центристского (Сталин, Молотов, Угланов, Каганович, Микоян, Киров и т. д., причем Бухарин был назван как колебавшийся между этими двумя течениями) и ленинского, представленного оппозицией. Констатировался кризис в партии.[951]

Конкретные предложения сводились к следующим главным моментам: пресечь тенденцию к удлинению рабочего дня в промышленности и поднять заработную плату в соответствии с повышением производительности труда, прежде всего низкооплачиваемым слоям рабочих; принять меры к смягчению безработицы; противопоставить растущему фермерству быстрый рост сельскохозяйственных коллективов, оказать помощь бедняцкому хозяйству, содействовать подъему середняцкой части деревни и ограничивать эксплуататорские поползновения кулацких слоев путем перераспределения налогов; осуществлять кооперативное строительство, успех которого мыслился «только при максимальной самодеятельности кооперированного населения»;[952] повысить темп индустриализации путем правильного использования бюджета, кредита и цен, а также связей с мировым хозяйством, обложения всех видов сверхприбыли частных предпринимателей высоким налогом, а не за счет частной продажи водки, повлекшей за собой небрежную работу, порчу машин, рост числа несчастных случаев и пр.; обеспечить безусловную устойчивость денежной единицы; взять курс на борьбу с чиновничеством путем развертывания демократии в партии, профсоюзах, советах; подчинить аппарат насущным интересам трудящихся; проводить настойчивую работу по преодолению национальной розни, опубликовать в печати письма Ленина по национальному вопросу с критикой линии Сталина; подготовить XV съезд на началах внутрипартийной демократии; вернуть в партию исключенных оппозиционеров; полностью подтвердить и усилить курс на международную революцию, прекратить борьбу против левого крыла в Коминтерне; последовательно, систематически, упорно вести борьбу за мир; усилить внимание к обороне, к укреплению Красной армии и Красного флота.

«Раскол нашей партии, образование второй партии означали бы чрезвычайную опасность для нашей революции. Мы, оппозиция, решительно отвергаем все попытки образования второй партии. Лозунг второй партии – это лозунг сталинской группы, которая стремится изгнать ленинскую оппозицию из ВКП», – говорилось в заключение.[953] Проект платформы завершался широковещательными лозунгами «Против оппортунизма! Против раскола! За единство ленинской партии!».[954]

Как можно убедиться из содержания проекта, в нем было немало противоречивых и необоснованных суждений и требований, наличествовал свойственный большевикам догматизм, весь документ был проникнут духом коммунистического единовластия, однако нет не только оснований для тех обвинительных определений, которые были обрушены сталинской группой и самим Сталиным в то время, но и для необоснованных упреков, которые раздавались со страниц общественно-политической и исторической литературы уже после ликвидации советского тоталитаризма и которые представляют собой, по существу, раритеты сталинизма.[955]

Проект платформы был направлен в партийную печать для публикации. Предполагалось и издание его отдельной брошюрой. Однако на заседании Политбюро 8 сентября в публикации этого важного документа было отказано. Это беспрецедентное решение (обычно раньше перед партийными съездами группам и отдельным коммунистам, не согласным с официальным политическим курсом, предоставлялась возможность открытых выступлений) резко обострило внутрипартийную борьбу. Оппозиция напечатала свою платформу нелегально, после чего травля ее приобрела совершенно необузданные масштабы.[956]

Если до сентября советская печать не упоминала о Х. Г. Раковском как деятеле оппозиции (за исключением публикации его подписи под заявлением оппозиционеров от 8 августа), то в следующие недели положение резко изменилось. Это было прежде всего связано с тем, что во французских буржуазных кругах развернулась крикливая кампания против Раковского, связанная как раз с названным заявлением.

С точки зрения своего служебного положения Х. Г. Раковский поступил неосмотрительно, поставив подпись под документом, содержавшим призыв к иностранным солдатам в случае войны переходить на сторону Красной армии. Правда, для государственных и общественных деятелей Запада не было какой-либо новинкой двоемыслие советских работников разного уровня – их призывы к мировой революции в качестве деятелей ВКП(б) и Коминтерна, сочетавшиеся с их же заявлениями о мирном сосуществовании, когда они говорили в качестве государственных деятелей СССР. Дуализм как раздвоенность сознания (одно на словах, другое на деле) становился моральной нормой, по существу дела, для всех не только руководящих, но и активных членов правившей Коммунистической партии.

Этот дуализм проявлялся, в частности, в стычках между председателем Исполкома Коминтерна Г. Е. Зиновьевым и наркомом иностранных дел Г. В. Чичериным, небезосновательно обвинявшим Зиновьева в непродуманных «революционных» заявлениях, вредных для нормализации дипломатических отношений со странами Запада.[957] Яркой иллюстрацией разногласий между НКИД и ИККИ, возникавших на почве названного дуализма, может служить следующая переписка. В письме Сталина деятелю Коминтерна Беле Куну от 26 июля 1924 г. говорилось: «Вчера в 12 час. ночи я вынужден был приостановить на день печатание известного воззвания Исполкома по требованию тов. Чичерина в надежде, что Вы в продолжение сегодняшнего дня сговоритесь с тов. Чичериным о некоторых формулировках воззвания. Вы, должно быть, знаете, что тов. Чичерину предоставлено право приостановки печатания статей и воззваний Центральным Комитетом партии. Вы поймите, что иначе я поступить не мог. Очень бы просил Вас договориться с тов. Чичериным».

Чичерин в свою очередь обратился с письмом к другому деятелю Интернационала В. Коларову. Сообщалось о получении Чичериным текста злосчастного воззвания ИККИ и о том, что серьезные возражения против него высказал Сталин (Сталин и Чичерин, как видим, ловко перебрасывали ответственность друг на друга). Чичерин требовал отложить публикацию. По всей видимости, речь шла о воззвании в связи с Лондонской конференцией по репарационному вопросу, которое в переработанном виде все же появилось в печати лишь 27 июня.[958]

Обычно дипломаты избегали деклараций, которые легко могли быть истолкованы как попытка вмешательства во внутренние дела той или иной капиталистической страны. Раковский, однако, не смог уклониться от подписания августовского заявления. Не исключено, что в отношении его и Л. Б. Каменева, являвшегося в это время полпредом в Риме, была предпринята удачная провокация сталинистских кругов, ставивших цель компрометации дипломатов-оппозиционеров.

2. Персона нон грата

Через неделю после окончания июльско-августовского пленума ЦК и ЦКК, в котором Х. Г. Раковский принимал участие, он возвратился в Париж и возобновил исполнение своих обязанностей.

Тем временем в правых французских кругах, в основном в последней декаде августа, стали публиковаться материалы, выражавшие возмущение «призывом к дезертирству», который излагался таким образом, как будто он был обращен непосредственно к солдатам Франции и не в связи с весьма проблематичным ее участием в войне против СССР, а в данный момент. Многие печатные органы стали требовать объявления Раковского персоной нон грата, то есть выражения ему недоверия в качестве полпреда. Посол Франции в СССР Жан Эрбетт передал в НКИД вербальную ноту по этому поводу. 26 августа последовала ответная нота НКИД о том, что заявление от 8 августа подписано Раковским не как послом, а в ином качестве. Трижды, 21, 25 и 29 августа, Г. В. Чичерин принимал Эрбетта и беседовал с ним.[959] 4 августа Эрбетт заявил, что лично он считает инцидент исчерпанным.[960] 5 сентября Раковский сообщил журналистам, что советские полпреды за границей не занимаются и не могут заниматься пропагандистской деятельностью, тем более пропагандой дезертирства. В сообщении для печати, переданном полпредом, указывалось, что его понимание обязанностей дипломата в вопросе о невмешательстве во внутренние дела стран пребывания ни на йоту не расходится с французской концепцией.[961] Еще накануне этого официальные французские лица дали понять, что они, как и Эрбетт, считают инцидент вполне исчерпанным.[962]

Но через несколько дней вопрос о подписи Раковского возник вновь. Можно предположить, что его будировали не только силы, враждебные нормальным советско-французским отношениям, но и некие тайные агенты Кремля, которых во французской столице было немало.

Встретившись с французским послом в Москве, Чичерин опять пытался убедить его, что советский полпред не занимался пропагандой дезертирства. С аналогичным заявлением вновь выступил сам Раковский. В советской печати появились материалы на обычную тему об отдельности Коминтерна от советских государственных органов, существо которых сводилось к тому, что Раковский подписал, мол, известный документ вне всякой связи с его положением полпреда.[963]

Вслед за этим с заявлением для представителей печати выступил заместитель наркома иностранных дел М. М. Литвинов. Ниже следующая обширная выдержка из этого заявления представляется нам весьма важной, ибо она является единственной опубликованной оценкой Раковского как дипломата, служившего под его непосредственным руководством, тем более лицом, с которым у Христиана Георгиевича были отнюдь не лучшие личные взаимоотношения. «Только наивные люди или сознательные политические обманщики могут говорить, что антисоветская кампания во Франции направлена лично против нашего нынешнего полпреда т. Раковского и вызвана его подписью под известным заявлением оппозиции. Тов. Раковский в своей деятельности в течение двух лет ни разу не вызвал ни малейшего неудовольствия французского правительства. Его личные симпатии к Франции всем известны. Мы имеем основания также думать, что и французское правительство до сих пор весьма ценило его дружеское расположение к Франции, его лояльность и его неутомимые усилия установить прочную дружбу между народами СССР и Французской Республики. Его лояльность еще на днях была подтверждена публично г-ном де Монзи, который в качестве председателя французской делегации на советско-французской конференции чаще всего встречался с тов. Раковским и имел возможность наблюдать его деятельность».[964]

Вначале вопрос опять казался улаженным. Эрбетт уведомил Чичерина, что удовлетворен его объяснениями и что министр иностранных дел Франции А. Бриан также считает инцидент исчерпанным.[965] Правда, в уже упомянутом заявлении Литвинова об этом было сказано только вскользь, причем со ссылкой на слова Эрбетта.

Действительно, французское правительство, видимо, не было склонно придавать значение подписи Раковского, хотя между премьер-министром Р. Пуанкаре и министром иностранных дел А. Брианом были разногласия по этому поводу: Пуанкаре проявлял большую непримиримость, Бриан считал нецелесообразным раздувать значение коммунистической трескотни.[966]

После известного первоначального замешательства левые партии – социалисты, радикалы – энергично высказались против развернувшейся кампании правых печатных органов. Социалистическая газета «Попюлер», например, заявила, что «шум вокруг подписи Раковского служит лишь предлогом для того, чтобы раздуть мировое реакционное движение». Хотя правая печать распространила слух, что на заседании Совета министров Франции 10 сентября было решено поставить правительство СССР в известность о желательности отозвать его посла из Парижа, тотчас последовало опровержение, гласившее, что этот вопрос не обсуждался.

Со своей стороны де Монзи в интервью газете «Авенир» заявил 12 сентября: «Что касается Раковского, то я не вижу лучшего в личном составе советских дипломатов. В течение долгих месяцев переговоров я никогда не мог пожаловаться на какую-либо некорректность с его стороны, не слышал, чтобы кто-либо говорил об отсутствии у него лояльности по отношению к французскому правительству или уважения по отношению к Франции». Французский дипломат проинформировал, что Раковский уведомил его о новых советских предложениях, и указал, что, с его точки зрения, невозможно «серьезное соглашение между Советами и Францией, пока Франция не будет располагать гарантиями, охраняющими ее от всякого вмешательства». Произнесено это было именно как свидетельство того, что и Раковский придерживался таких же взглядов. Де Монзи сказал даже, что он подаст в отставку с поста председателя французской делегации на переговорах, если правительство потребует отставки Раковского.[967]

Публично советские официальные органы, правительственная и партийная печать выступали с полной поддержкой Раковского, опровергали и отвергали доводы тех французских кругов, которые стали призывать не только к его устранению, но и к разрыву дипломатических отношений с СССР по примеру британского консервативного кабинета. Центральные газеты изобиловали информацией по этому вопросу, публиковали полные тексты или подробные изложения связанной с ним документации. Ему были посвящены передовые статьи «Известий» «Провокационная кампания» (13 сентября), «Нелепые рассуждения» (20 сентября), передовая «Правды» «Новый шантаж» (20 сентября). В статьях проводилась мысль, что требования отзыва Раковского – лишь предлог, что цель кампании – разрыв дипломатических отношений. «Правда» резко писала в упомянутой статье: «Ни один рабочий, ни один крестьянин в Советском Союзе не поверят в искренность желания французского правительства заключить с СССР договор о ненападении, если первым шагом к заключению этого договора явится требование отзыва тов. Раковского, в каких бы вежливых и дипломатических формах это ни было предъявлено. Попытку вновь поднять вопрос о тов. Раковском нельзя рассматривать иначе, как желание известной части французской прессы оказать давление на правительство и заставить его перерешить разрешенный вопрос».

Вместе с тем вокруг Х. Г. Раковского начиналась какая-то тайная возня, которая шла под покровом внешней защиты советского дипломата, а на самом деле должна была обеспечить снятие его с поста полпреда для того, чтобы, по крайней мере, лишить его возможности активной политической деятельности. Среди мотивов требования об отзыве Раковского во французской прессе вначале довольно робко, а затем все более определенно стала звучать нотка о том, что, будучи видным участником оппозиции, он дезавуирован своим правительством и поэтому лишился необходимого авторитета в глазах властей страны пребывания. «Кампания против полпреда Союза ССР в Париже исходила из предпосылки, что Раковский не найдет защиты в своем собственном правительстве, так как он принадлежит к оппозиции, – писал Христиан Георгиевич в конспекте непроизнесенной речи на октябрьском пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) 1927 г. – Это убеждение придало французской печати, требовавшей отзыва полпреда, беспрецедентную наглость и настойчивость, вынудившие в конце концов советское правительство снять своего полпреда, несмотря на то что еще 4 сентября французское правительство объявило исчерпанным инцидент с Раковским».[968] Уже 6 сентября А. Бриан заявил корреспонденту газеты «Эвр»: «Раковский принадлежит к меньшинству Российской коммунистической партии, поэтому, возможно, что большинство будет очень счастливо использовать этот случай, чтобы его отозвать».[969] Вскоре в другой газете «Л’Ом либр» появилась статья ее главного редактора депутата Э. Лотье, в которой говорилось: «Случай с Раковским очень напоминает случай с германским послом в Париже князем Радолиным. Точно так же как князь Бюлов, германский канцлер, бросил посла на произвол судьбы, потому что не любил его, и князь Радолин должен был уйти из Парижа, так и теперь Чичерин бросил Раковского на произвол судьбы». В свою очередь, газета «Матен», стоявшая во главе кампании против советского полпреда, заявила: «Раковский так же нежелателен в Париже, как он нежелателен в Москве». Депутат-социалист Мутэ опубликовал заявление в русской эсеровской газете, выходившей во Франции: «Я лично убежден, что вся история подписи Раковским пресловутой декларации является одним из эпизодов борьбы Сталина с оппозицией… Сталину выгодно было отделаться от всех послов-оппозиционеров. Нашли тот или иной способ заставить их подписать. Заварилась каша. Остальное известно».

Позже Раковский в беседе с Л. Фишером высказывал мнение, что в дело вмешались и финансовые круги Великобритании, обеспокоенные заявлением А. де Монзи в конце сентября (как раз в это время Раковский гостил у своего французского друга и партнера по переговорам в его имении в Сен-Сире, департамент Ло) о том, что залогом французских кредитов могла бы стать русская нефть. Раковский полагал, что президент компании «Ройял Датч Шелл» Г. Детердинг заплатил нескольким французским газетам за их кампанию с требованием отзыва «слишком предприимчивого посла».[970]

Что же касается советской печати, то в первые десять дней конфликта она на него вообще не реагировала, хранила гордое молчание, и лишь затем в центральных газетах стала появляться некоторая информация, которая уже упоминалась. При этом выпады французской печати, связанные с участием Раковского в оппозиции, не получали с советской стороны ни официального, ни сколько-нибудь квазиобщественного отпора. Только раз они были прокомментированы в передовой статье «Известий» от 20 сентября, которая обратила внимание, что в течение всего времени пребывания на посту полпреда Раковский верно проводил политику своего правительства и ни на шаг не отступал от получаемых им директив, что у него нет никаких разногласий с принципиальной линией советского правительства в вопросах отношений с Францией. Но любопытно отметить, что и здесь ответ по существу на рассуждения о падении авторитета Раковского во Франции в связи с его пребыванием в оппозиции не был дан; упомянув его, газета подменила один вопрос другим.

Сталин явно решил воспользоваться ситуацией для того, чтобы скомпрометировать Раковского в глазах советских и коминтерновских руководителей, не гнушаясь гнусными клеветническими выпадами. На совместном заседании Президиума ИККИ и ЦКК ВКП(б) 27 сентября, на котором рассматривался вопрос об исключении Л. Д. Троцкого и Г. Е. Зиновьева из состава ИККИ, заговорили о международной политике и долгах. Сталин как бы невзначай произнес следующее (в передаче Троцкого): «Пускай оппозиция не говорит, что нам соглашение с Францией обходится или может обойтись слишком дорого. В Париже сидит оппозиционер Раковский. Правда, он из всех оппозиционеров наиболее честно выполняет директивы Политбюро (это, разумеется, была игра в объективность, но в то же время весьма характерное признание! – Авт.).[971] Но, поскольку он проявляет инициативу, он всегда предлагает дать больше, заплатить дороже и пр., так что Политбюро всегда вынуждено его одергивать. Так было все время. И это можно доказать по документам. В частности так было в последний момент в вопросе насчет 30 миллионов франков. Раковский просто предлагал предоставить эти 30 миллионов французскому правительству для раздачи держателям. Мы же соглашались предоставить эти деньги лишь при условии урегулирования вопроса о кредитах».[972] Троцкий возразил Сталину: «Раковский только выполняет директивы Политбюро. А если бы вы приняли в свое время советы Раковского, то соглашение с Францией обошлось бы нам гораздо дешевле. Это и Рыков признал в своей реплике».[973] Сталин ответил: «Рыкова здесь нет, и мы не знаем, что он сказал. Но остается фактом, что Раковский всегда предлагал давать больше».[974]

Троцкий собирался продолжать полемику и даже набросал конспект речи. Его основные положения состояли в следующем: Раковскому приходится работать в той обстановке, которую создавало Политбюро; наиболее благоприятный момент для соглашения с Францией, который рекомендовал Раковский, упущен; Раковский руководствовался требованием Политбюро добиваться соглашения во что бы то ни стало; «отцеживание комаров и проглатывание верблюдов есть основное содержание сталинской политики во всех областях, равно как и стремление спрятаться за чужую спину от политической ответственности».[975] Но слово Троцкому предоставлено больше не было.

Сообщая Раковскому 30 сентября об этом инциденте, о том, как Сталин извращает переписку с полпредом во Франции, Троцкий информировал: «Сейчас уже вся Москва знает несомненно, а завтра узнает и вся Европа, что Раковский склонен к большим уступкам, чем Политбюро… Можно не сомневаться, что сталинцы понесут завтра во все ячейки выдержки из переписки между Политбюро и Раковским, будут, разумеется, лгать, извращать, то есть изображать дело так, будто Политбюро спасло СССР от Раковского, который вел дело к закабалению СССР Францией».[976]

Впрочем, преувеличивая смысл произошедшего, Л. Д. Троцкий полагал, что вопрос о линии Раковского на советско-французских переговорах будет играть огромную роль в предсъездовской дискуссии. В действительности Сталин счел целесообразным ограничиться клеветническим заявлением на заседании ИККИ и ЦКК ВКП(б), не вынося на общепартийное обсуждение вопросы дипломатических переговоров. Остается неизвестным, воспользовался ли Х. Г. Раковский советом Троцкого немедленно реагировать на попытку Сталина «трусливо спрятаться» за его спину – прислать письмо в Политбюро с изложением действительного хода событий и решительным протестом против сталинской инсинуации.[977] Судя по тому, что в архиве таковой документ обнаружить не удалось, можно полагать, что рекомендация была оставлена втуне.

Печатная кампания в СССР против отозвания Х. Г. Раковского продолжалась, становилась даже более активной и резкой. При этом публиковались противоречивые, подчас опровергавшиеся вслед за этим сообщения из Франции под хлесткими заголовками: «Реакционная печать Франции продолжает кампанию против тов. Раковского», «Вызывающее поведение французской реакционной прессы», «Французские твердолобые продолжают антисоветскую кампанию», «Словесное крючкотворство официозных сообщений» и т. п. (все приведенные заголовки взяты из «Известий» в промежутке между 20 сентября и 6 октября).

5 октября Троцкий послал в редакцию «Правды» статью «Худой мир лучше доброй ссоры», посвященную происходившему дипломатическому инциденту.[978] Статья содержала откровенные рассуждения, оправдывавшие дуализм мышления советских государственных и партийных деятелей. «Та простая мысль, которая вменяется в вину тов. Раковскому, является общим достоянием каждого революционера, каждого коммуниста, каждого большевика… Хотели ли радикалы, чтобы советское правительство назначило своим послом Керенского? Это не выйдет. Послом советского правительства может быть только член правящей партии, то есть большевик. А в качестве такового посол связан программой своей партии». Троцкий высказывал убеждение, что деловые франко-советские связи вполне возможны. «Остается пожелать, чтобы нашу русскую пословицу “Худой мир лучше доброй ссоры” господин Эрбетт перевел на французский язык». Впрочем, уже на следующий день, 6 октября, Троцкий обратился в редакцию «Правды» с письмом, в котором заявил об отказе печатать статью, если редакция сопроводит ее примечанием, извращающим смысл, как это произошло с его беседой с американской делегацией.[979] Опубликована статья не была.

Официальные советские заявления по вопросу инцидента с Раковским больше не делались, если не считать беседы Г. В. Чичерина с корреспондентом парижской газеты «Суар» Лазюриком 5 октября и опубликованных тогда же двух сообщений ТАСС. Слова, сказанные в этой беседе, резко расходились с тем, что он и Литвинов говорили менее чем за три недели до этого. Нарком лишь сказал, что правительство СССР решительно выступает против отозвания Раковского, что он ценит работу полпреда, а требование отозвания носит недружелюбный характер.[980]

Чичерин ни слова не сказал о неблагоприятных перспективах урегулирования политических и хозяйственных отношений с Францией, к которым могло привести вынужденное отозвание полпреда. Тем самым давалось понять, что в случае официального выдвижения этого требования оно будет удовлетворено. Не вызывает сомнения, что такую позицию Чичерин занял по требованию самого высокого начальства, которое в данном случае концентрировалось в одном лице – Сталине.

Правда, сообщение ТАСС отвергало данные французской прессы, будто Чичерин заявил о готовности отозвать Раковского. НКИД не видит для этого никаких оснований, указывало ТАСС, и считает, что отозвание отразится неблагоприятным образом на взаимоотношениях и переговорах обоих правительств. Но вслед за этим шли еще два любопытных документа. Первый из них – сообщение французского агентства Гавас о том, что 2 октября посол Франции Эрбетт заявил Чичерину о неудобствах, вытекавших из пребывания в Париже Раковского в качестве посла СССР ввиду полемики, вызванной его подписью под декларацией меньшинства в тот момент, когда должны начаться переговоры с целью заключения договора о ненападении. Чичерин, по версии Гавас, обещал довести договор до ведома своих коллег по ЦИК. Сообщение Гавас сопровождалось «опровержением ТАСС», скорее подтверждавшим это сообщение: 2 октября беседы не было; последняя встреча Чичерина и Эрбетта состоялась 21 сентября; после этого не было никаких переговоров.[981] В документе, таким образом, ничего не опровергалось по существу – полемика шла лишь вокруг вопроса, имело ли место свидание 2 октября. Действительно, судя по советским сообщениям, 18 сентября (в воскресенье) Чичерин принял французского посла. 21 сентября состоялась его новая встреча с Ж. Эрбеттом.[982] О содержании этих бесед газеты ничего не сообщали. Но очевидно, что с советской стороны решительных демаршей не последовало. Это и привело к тому, что после сравнительно долгих колебаний правительство Франции объявило Х. Г. Раковского персоной нон грата.

Как оказалось, заявление Эрбетта было сделано не 2, а 1 октября и не Чичерину, а Литвинову. В этом устном заявлении содержалось уже официальное требование отозвать Раковского с его поста во Франции. 4 октября Чичерин направил французскому послу письмо, выполненное в несвойственных советской дипломатии того времени предельно сдержанных тонах. «Отозвание г. Раковского, – говорилось здесь, – является столь нежелательным с точки зрения советского правительства, необоснованным с точки зрения уже достигнутых благодаря г. Раковскому успехов в деле соглашения о долгах и опасным для всего дела переговоров между нашими обоими правительствами… что советское правительство затрудняется принять какое-либо решение, не имея в точной формулировке предъявленного французским правительством требования об отозвании г. Раковского и мотивов, продиктовавших это требование». Чичерин просил лишь прислать письменное изложение мотивов решения правительства Франции, после чего сделает доклад Президиуму ЦИК СССР.[983]

Было понятно, что эта формула свидетельствовала об уже данном согласии на отозвание Раковского. Необходимо было только дополнительное обоснование. Оно последовало через три дня в виде письма Эрбетта Чичерину от 7 октября. Помимо прежнего мотива отозвания – подписания заявления группы оппозиционеров, которое трактовалось как нарушение обязательства СССР о невмешательстве во внутренние дела Франции, Раковский обвинялся теперь и в других проступках. По существу дела, сам Эрбетт и его руководители отлично понимали, что в условиях партийно-государственного двоемыслия большевистских деятелей такое обвинение может быть предъявлено любому ответственному советскому дипломату. Поэтому добавлено было указание на несдержанные заявления Раковского французской печати относительно урегулирования «русских долгов», которые восстанавливали, мол, частные интересы против французского правительства. Это были общие слова, не подкрепленные конкретикой.[984]

При грубой бесшабашности и разнузданности, обычно свойственных советской прессе, особенно партийной, когда она оценивала западные акции, которые заслуженно или незаслуженно рассматривались в качестве антисоветских, вновь производил глубокое впечатление до предела сдержанный тон «Правды», комментировавшей требование отозвания Раковского. В передовой статье под невыразительным заголовком «Что же дальше?» газета лишь констатировала: «Само по себе требование отозвать посла только потому, что его политические убеждения не нравятся известной части общества той страны, где он аккредитован, не представляет собой совершенно небывалое явление в международной политике».[985]

Современному читателю трудно отрешиться при чтении от впечатления, что это не текст 20-х годов с их раздуванием идеи мировой революции. Нет, это документ эпохи «нового мышления» конца 80-х годов или даже начала нынешнего века!

12 октября Чичерин сообщил Эрбетту, что, не соглашаясь с его доводами, советское правительство считает себя вынужденным освободить Х. Г. Раковского от обязанностей полпреда во Франции и назначить ему преемника,[986] а 21 октября ЦИК СССР принял постановление об этом и о назначении во Францию В. С. Довгалевского, являвшегося ранее полпредом в Японии.[987] Лишь через полтора месяца, спохватившись, обнаружили, что Х. Г. Раковский остается еще на весьма ответственном посту заместителя наркома иностранных дел СССР, и 5 декабря последовало постановление ЦИК СССР об увольнении его с этой должности, а также с должности председателя делегации СССР на переговорах с Францией.[988] Вслед за этим появился и соответствующий приказ по Наркомату иностранных дел.[989]

В первые дни после смещения в зарубежных кругах ходили слухи, что Раковский будет назначен советским полпредом в Токио, но затем появились сообщения, что японское правительство не дало согласия на это назначение.[990] Эта информация была или вообще ложной, или основанной на дипломатической игре: сталинская группа отнюдь не собиралась назначать Христиана Георгиевича ни на какой дипломатический пост, и если даже соответствующее прощупывание было в Японии сделано, то лишь в уверенном расчете на отказ.

В связи с тем, что выезд Довгалевского во Францию откладывался, поверенным в делах был назначен тогда же, в октябре 1927 г., Г. З. Беседовский,[991] который вскоре, в сентябре 1929 г., сбежит из полпредства, попросит во Франции политическое убежище, а затем опубликует двухтомную сенсационную книгу, в которой раскроет многие секреты высших советских органов, дипломатических ведомств, секретных служб. Именно после бегства Беседовского в Советском Союзе был принят указ о невозвращенцах, каравший за отказ возвратиться смертной казнью.

Мы упоминаем об этом скандальном случае в связи с тем, что в воспоминаниях Беседовского подробно излагается содержание его беседы со Сталиным, который принял автора перед его отъездом в Париж и вел разговор в основном об обстоятельствах отозвания Раковского. Сталин хвалил Раковского как дипломата, но в его разглагольствованиях внутренне ощущались и недоброжелательство к нему, и стремление взвалить вину за его увольнение на Чичерина и самого Раковского, и желание вбить клин между дипломатами (Сталин небезосновательно полагал, что его слова не останутся секретом), и даже элемент зависти к Раковскому как к человеку высокой культуры, который умел находить общий язык с представителями разных социальных и политических кругов. Всю тираду пронизывала дешевая демагогия.

Обширная цитата из книги Беседовского, которому в данном случае нет оснований не доверять, представляется авторам вполне уместной. «К сожалению, – сказал он (Сталин. – Авт.), – нам не удалось сохранить Раковского в Париже. Это большой удар: Раковский плавал, как рыба в воде, во французской обстановке. По своей натуре он западноевропейского типа государственный деятель. Он любит парламентскую трепотню и разные фокусы межпартийных комбинаций. В нашей советской обстановке ему скучно, и это не дает простора его западноевропейским талантам. Попав в Париж, он, несомненно, увлекся развитием личных и политических связей, стал чрезвычайно влиятельной и активной фигурой на внутриполитическом французском горизонте; этим объясняется острая антипатия к нему со стороны французского правительства и особенно со стороны председателя Совета министров. Мы несколько раз указывали Раковскому на необходимость сократить свою активность, но он возражал, отвечая, что иначе в Париже невозможно работать, и ставя в пример испанского посла, Кинонас-де-Леоне, который-де имеет гораздо большие, чем он, связи… Конечно, кампания против Раковского была инсценирована Англией. Но эта кампания не дала бы реальных результатов, если бы сам Раковский не сделал себя такой одиозной фигурой в глазах правительства. Вдобавок у Раковского слишком бурный темперамент. Вместо того чтобы успокоиться и дать забыть о себе, он сейчас же после заседания Совета министров в Рамбуйе выступил с сообщениями, интервью и только подлил масла в огонь. Большую роль в этой истории сыграло также то обстоятельство… что в вашем милом ведомстве царят исключительно безобразные нравы. Личные счеты сводятся на вопросах первостепенной государственной важности. Этот полупьяный паникер Чичерин (?! – Авт.) готов утопить Раковского в ложке воды. С 2 по 14 сентября, когда вся французская печать пошла на Раковского в штыки, он не проронил ни слова. А вместе с ним принуждена была молчать и наша пресса (?! – Авт.). У французов создалось впечатление, что мы не собираемся или не можем защитить Раковского. Политбюро не заметило (?! – Авт.) интриги Чичерина. Узнали мы о ней только от вернувшегося из отпуска Литвинова. Литвинов сообщил также, что чичеринская запись разговора с Эрбеттом, якобы требовавшего отозвания Раковского под угрозой немедленного разрыва отношений между Францией и Советским Союзом, явно переврана, и переврал ее сам Чичерин, впавший в панику. Чтобы спасти Раковского (?! – Авт.) и предотвратить разрыв, мы поспешили урегулировать вопрос о долгах, несмотря на всю политическую и финансовую тяжесть такого решения. Но Раковского спасти не удалось, а разрыв нам, оказывается, не угрожал».[992]

По некоторым вопросам Сталин элементарно лгал: советская печать в названном им интервале продолжала публикацию материалов, связанных с кампанией против Раковского, ничуть не меньше, чем раньше и чем в последующие дни; Литвинов не был в отпуске, и, когда началась кампания, сразу же выступил с соответствующими разъяснениями; новые предложения по вопросу о долгах были внесены отнюдь не для того, чтобы «спасти Раковского». Но главное, Сталин стремился приписать Чичерину и Наркоминделу то, что, безусловно, было не просто санкционировано, но навязано им самим, – отказ от активной защиты советского полпреда и потому, что он сам стал деятелем оппозиции, и в силу личных антипатий Сталина. Распространение сплетен и слухов с целью дискредитации советских партийных и государственных деятелей было одним из методов сталинского руководства, и приведенный Беседовским монолог – достаточно яркое тому подтверждение.

3. Накануне партсъезда

Между тем внутрипартийная борьба осенью 1937 г. вновь резко обострилась. Оппозиция выступила с несколькими документами, предшествовавшими XV съезду партии, который был назначен на декабрь 1927 г. Важнейшими из них были контртезисы по пятилетнему плану и контртезисы по работе в деревне. Лишь первый документ был опубликован,[993] второй же не был доведен до ведома коммунистов, несмотря на официально объявленную предсъездовскую дискуссию.[994] Они вошли в сборники дискуссионных материалов, выпущенные в 1928 г. (всего было выпущено четыре сборника под общим названием) и построенные таким образом, что за каждым материалом оппозиции следовала череда выступлений, обвинявших оппозиционеров в преступлениях перед партией. Тезисы о пятилетке были опубликованы здесь без подписей, вторые тезисы – за подписью девяти партийных деятелей, в том числе Раковского (другими подписантами были Троцкий, Зиновьев, Каменев, Бакаев, Евдокимов, Муралов, Смилга, Петерсон).[995] Оппозиция считала, что путем правильного использования бюджета, кредита, цен, связей с мировой экономикой можно получить средства для более смелого решения задач индустриализации и подъема культуры масс. Вносились предложения о повышении заработной платы рабочим в соответствии с повышением производительности труда, недопущении поползновений к удлинению рабочего дня, пресечении «бюрократических безобразий» и т. д.

Явно переоценивая остроту классовых схваток в деревне, оппозиционеры, включая Раковского, заявляли: «В разыгравшейся в деревне классовой борьбе партия не на словах, а на деле должна стать во главе батраков, бедняков и основной массы середняков и организовать их против эксплуататорских стремлений кулачества».[996] Основная часть середняков должна быть организована вокруг сельсоветов и кооперации; должен быть создан Союз деревенской бедноты, в котором было бы обеспечено пролетарское влияние; ограничены эксплуататорские поползновения кулачества; деревню намечалось систематически и постепенно подводить к переходу на крупное машинное коллективное хозяйство.

Что же во всех этих утверждениях и требованиях было антипартийного? Наоборот, все они целиком и полностью исходили из уравнительных и мессианских большевистских догматов! Но основные усилия оппозиции по-прежнему концентрировались на критике бюрократических методов партийной и государственной работы, на сосредоточении власти в руках Сталина, и именно это вызывало наибольшую озлобленность правившей группы.

21–23 сентября состоялся объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б). Троцкий, Зиновьев, Муралов, Смилга и Евдокимов попытались обосновать на нем взгляды оппозиции, но их выступления не слушали, прерывали грубыми, оскорбительными выкриками. Стенограмма пленума не опубликована и остается недоступной для исследователей. Но известно, что Х. Г. Раковский на нем не выступал. Он подготовил подробный конспект речи, которую собирался произнести. Но, как это уже бывало, прения были оборваны как раз тогда, когда очередь дошла до него.[997] Поэтому Раковскому осталось солидаризоваться со Смилгой и Евдокимовым в том, что права партии узурпированы ее высшим руководством.

Октябрьский пленум исключил Л. Д. Троцкого и Г. Е. Зиновьева из ЦК, обвинив их в проведении фракционной работы. Пленум принял решение об организации предсъездовской дискуссии, но в таких рамках, чтобы не допустить возможности публикации материалов оппозиции.[998] Приверженцы большинства уверяли на пленуме и после него, что появление оппозиционной платформы означает создание новой, троцкистской партии. Пленум отклонил предложение деятелей оппозиции о публикации ее платформы, ссылаясь на резолюцию X съезда РКП(б) «О единстве партии».

После октябрьского пленума члены ЦК и ЦКК, принадлежавшие к оппозиции, включая Раковского, выступили с заявлением по поводу решения об исключении Троцкого и Зиновьева из состава ЦК.[999] Документ давал справедливую оценку произошедшего. «Этот акт является еще одним шагом на пути устранения от руководства партии и революции той группы товарищей, которая совместно с Лениным стояла у руля революции». Исключение рассматривалось как часть плана сталинской группы, который начал выполняться со времени июльского пленума ЦК 1926 г. и целью которого являлось устранение оппозиционных деятелей из партии. «Маневрируя, не стесняясь средствами, Сталин упорно идет к этой цели. Он стремится заполнить время от пленума до XV съезда травлей оппозиции». Лидеры оппозиции призывали членов партии бороться за честный созыв XV съезда, против раскола – только при условии полного освещения взглядов оппозиции съезд сможет разобраться в действительных разногласиях в партии, полагали эти деятели.

Когда же за месяц до XV съезда, с 30 октября, была объявлена общепартийная дискуссия, Х. Г. Раковский направил для публикации в «Дискуссионном листке» обработанный конспект своего несостоявшегося выступления на октябрьском пленуме ЦК и ЦКК.[1000] Разумеется, этот документ, как и другие материалы оппозиции, включая проект ее платформы, опубликованы не были. В течение десятилетий текст хранился в архиве Л. Д. Троцкого и лишь сравнительно недавно увидел свет.[1001]

Непроизнесенная речь Раковского дает яркое представление о его политических позициях и идейных установках конца 1927 г. и поэтому заслуживает подробного рассмотрения.

Х. Г. Раковский прежде всего дал представление о той атмосфере бешенства, в которой протекал пленум. «Товарищи, я готов следовать примеру тов. Бухарина, звавшего пленум к хладнокровию, хотя большинство, к сожалению, не послушалось этого совета и продолжало срывать с трибуны ораторов оппозиции, продолжало прибегать к малоубедительным аргументам – бросанию стаканов после того, как были использованы переплетенные тома.[1002] Я намерен в обсуждение этого вопроса об исключении тт. Троцкого и Зиновьева внести максимум хладнокровия и спокойствия».

Раковский указал, что исключение из ЦК двух виднейших деятелей партии, соратников Ленина, является громадным ударом по всей партии, что аргументы в пользу их исключения убоги, что в выступлениях представителей руководящего большинства отсутствовал анализ внутреннего и международного положения страны и прежде всего того, как исключение Троцкого и Зиновьева из ЦК отразится «на состоянии классов внутри страны и за рубежом». Раковский высмеял аргумент Сталина по поводу брошюры Троцкого 1904 г., которую тот действительно посвятил «дорогому учителю П. Б. Аксельроду».[1003] «Я не знаю, – отмечал Раковский, – забыл ли Сталин или он не знает, что Ленин несколько раньше тов. Троцкого также назвал Аксельрода “дорогим учителем”».[1004] «Нельзя также считать аргументами всю ту дребедень, все те антибиографические и биографические сведения, которые в изобилии приводились здесь, но которые с излишком покрываются обоснованной теоретической критикой, которую мы слышим со стороны оппозиции».

Показывая, по каким причинам фигурировали только аргументы о партийной дисциплине, Раковский, по существу дела, отмечал демагогию сталинской группы, хотя и не употреблял этого термина. «Приводя эти аргументы, легче всего возбудить ненависть и озлобление против оппозиции. Партия не знает, кто является первым, систематическим и самым ответственным нарушителем партийного устава, партийной дисциплины и партийного единства. Значительная часть молодых членов партии еще склонна принимать существующий режим в партии за нормальный режим, а всякое уклонение – не от партийного устава, а от искаженного партийного режима – она принимает за нарушение устава, за нарушение дисциплины и единства партии».

Оратор отверг прозвучавшее на пленуме обвинение по адресу оппозиционеров в связи их с контрреволюционным подпольем, внезапно возникшим «делом о заговоре», о некоем «бывшем колчаковском офицере» и группе бывших эсеров.[1005] Он показал, что в длинном докладе на пленуме председателя ОГПУ В. Р. Менжинского в оглашенных им показаниях арестованных лиц не было ни прямого, ни косвенного намека на какое-либо отношение этого дела к борьбе оппозиции.

Склонный к историческим аналогиям, внимательно следивший за литературой о европейских революциях XVIII–XIX вв., Х. Г. Раковский обратил внимание на книгу известного французского историка Жоржа Ленотра «Робеспьер и Матерь Божия», написанную на основе архивных документов.[1006] В книге рассказывалось об одной старухе, мнившей себя «Матерью Божией» и имевшей какое-то отдаленное, по существу дела случайное отношение к Робеспьеру. Собирая обвинительный материал против него, враги облыжно приписали ему связь с указанной дамой, построив «на этой дребедени» обвинение в заговоре против конституции. «Разве история должна повторяться в самых мельчайших подробностях?» – вопрошал Раковский.[1007]

Наиболее подробно, учитывая характер своей предыдущей деятельности, Раковский остановился на той связи, которую он усматривал между внутрипартийным положением и борьбой в ВКП(б), с одной стороны, и тактикой международного капитализма – с другой. Приводились данные о том, что в западных буржуазных кругах борьба в СССР воспринимается как конфликт между революционным крылом (оппозицией) и умеренной частью (большинством), и это приводит к некоторым практическим выводам. В правящих кругах капиталистических стран возникает установка на торможение в решении вопроса о долгах, так как, по их мнению, большевики «будут вынуждены признать долги и в будущем заплатить нам больше, чем это готовы были бы сделать теперь». В качестве иллюстрации того, как, «ставя ставку на умеренное большинство ЦК, международный империализм дает нам бои и, самое главное, выигрывает их», Раковский привел конфликт с Францией, связанный с его отозванием с дипломатического поста. Кампания против полпреда, по его убеждению, исходила из предпосылки, что он, принадлежа к оппозиции, может не надеяться на защиту собственного правительства, в доказательство чего приводились документальные выдержки из французских газет, заявления А. Бриана и т. п. «Эта уверенность нашла видимость подтверждения в пассивности Наркоминдела и Политбюро по отношению к своему представителю в Париже». «Исторический смысл последнего франко-советского конфликта заключается в том, что переговоры на тех основах, которые Политбюро считало единственно совместимыми с нашими политическими и экономическими интересами, сорвались. Французское правительство будет теперь выдвигать новые требования… Теперь мы входим в новую полосу, когда соглашение будет возможно ценой капитуляции с нашей стороны. Изменить создавшееся положение к выгоде для нас можно только решительным изменением всего партийного курса».

В этих высказываниях проявлялась неоправданная экстраполяция фиксированного политического момента на будущее, не учитывалась поливариантность развития как СССР, так и капиталистического мира. Но с точки зрения того конкретного положения, которое имело место во второй половине 1927 г., анализ Раковского был весьма убедительным.

Х. Г. Раковский высказал убеждение, что вера «сторонников аппаратной власти» в укрепление партии путем избавления от оппозиционеров является самообольщением. «Коммунистическая партия, которая перестает свободно обсуждать – конечно, в рамках подлинного партийного устава – крупные вопросы внутренней и внешней политики, такая партия не смогла бы удержать свою роль руководителя пролетарской диктатуры и международного рабочего движения. Я жалею руководителей партии и Политбюро, если они и дальше будут считать, что можно руководить великим революционным государством в тягчайшей международной и внутренней обстановке, опираясь не на сознательного партийца, а на своего аппаратчика. Я жалею этих товарищей, когда они ищут опоры в тех людях, которые, являясь только тенью самих руководителей, будут вторить тому, что им предписывается из агитпропов, что им преподносится по шпаргалке. Таким образом руководить страной нельзя!»

Раковский заключал тезисы своего непроизнесенного выступления убеждением, что руководящая группа не в состоянии возвратиться с того гибельного пути, по которому она идет, что исправление создавшегося положения может быть осуществлено только самой партией.

Это был документ, исполненный решимости продолжать борьбу за возвращение к ленинской политике, как ее понимали оппозиционеры, но в то же время наивно недооценивавший те тягчайшие административно-бюрократические деформации, которые, имея корни в самих политических представлениях и государственно-политической практике Ленина, уже произошли в партии и которые не давали реальной возможности обычным квазидемократическим путем устранить Сталина и его группу с руководящих партийных и государственных постов.

Судя по времени смещения с дипломатического поста, можно полагать, что Х. Г. Раковский возвратился в СССР в середине октября.[1008] Видимо, соответствует истине показание Раковского на провокационном судебном процессе 1938 г. о том, что, отправляясь в Москву после снятия с дипломатического поста в октябре 1927 г., он остановился в Берлине в советском полпредстве, где встретился с Н. Н. Крестинским, являвшимся полпредом в Германии, и Л. Б. Каменевым, занимавшим недолгое время такой же пост в Риме. Естественно, трое политических деятелей обсуждали текущее положение в стране и мире. В то же время явно клеветническим было утверждение, признанное Раковским на процессе, что было принято решение «маневрировать».[1009] Подразумевалось при этом намерение, скрывая истинные цели, проводить ту или иную линию в зависимости от обстоятельств, но линию, выгодную для оппозиции, то есть в сам по себе безобидный термин «маневрирование» вкладывался криминальный смысл.[1010]

Комментируя встречу в Берлине, П. Бруэ уместно, хотя и на базе лишь последующего опыта, замечает: «Мы можем представить себе трех человек, олицетворявших тогда, если говорить в целом, три позиции, по которым произойдет раскол в рядах старой гвардии большевиков: сторонники капитуляции перед угрозой исключения, как Крестинский, сторонники капитуляции во имя реинтеграции, как Каменев, и, наконец, сторонники сопротивления, как Раковский».[1011]

Х. Г. Раковский принял активное участие в устной пропаганде взглядов оппозиции, фиксируя главное внимание на резкой критике бюрократических извращений в партийной и государственной жизни и деятельности. Судя по имеющимся сведениям, он неоднократно выступал или пытался выступить на собраниях коммунистов Москвы. Об одном из таких выступлений, состоявшемся 31 октября, свидетельствовал Л. Д. Троцкий, описавший двухтысячное собрание в Колонном зале Дома союзов (бывшем Дворянском собрании), на котором с большим трудом к трибуне удалось пробиться Л. Б. Каменеву и Х. Г. Раковскому. Но услышать, что они говорили, было почти невозможно, так как сталинисты «твердо решили не дать собранию выслушать речи представителей оппозиции. Это, в сущности, то же, что сделано с платформой. Запрещать платформу или поднимать грохот во время речей тт. Каменева и Раковского могут те, кто боится партии, то есть боится, что она услышит и поймет».[1012]

В тот же день Раковский выступил на партконференции Краснопресненского района Москвы. «Правда» отказалась опубликовать его речь, и о ней можно судить лишь по выхваченным из контекста выдержкам и враждебным комментариям. «Нового он не сказал ни единого слова, – утверждал корреспондент, – опять все то же: о кулацкой опасности, о росте частного капитала, о росте термидорианских настроений». Журналист злорадно писал, что, когда Раковский попытался опровергнуть инсинуации о намерении оппозиции создать вторую партию, начались крики: «Уже создаете!», «Уже вербуете!», «Преступники!» и т. п. «Стараясь перекричать шум, – комментировала газета, – оратор только подливал масла в огонь, когда распинался о том, что путь создания второй партии гибелен для революции». Когда же он вспомнил эпоху Ленина, выборы по платформам, клакеры подняли такой неистовый вой, что Раковскому пришлось прервать выступление.[1013]

Архивные документы все же позволяют создать более четкое представление о выступлении Раковского перед партийцами Красной Пресни. Выступавший с докладом о работе ЦК ВКП(б) М. И. Калинин убеждал присутствовавших, что в конфликте с Францией советская сторона вышла победителем, так как были сохранены дипломатические отношения, оправдывал отказ от решительной защиты Раковского на посту полпреда, хотя и отметил его роль в переговорах, проявленную им энергию.[1014]

Получив слово, Раковский посвятил речь главным образом обоснованию тех пунктов платформы оппозиции, которые были связаны с соотношением классовых сил, в частности «термидорианской опасности», и происходившему, по мнению оппозиционеров, укреплению кулачества. В то же время он решительно опроверг приписывавшееся оппозиции намерение создать вторую партию, назвав такое намерение не только преступным, но и безумным, крайне при этом сгустив краски, что видно, в частности, из следующих его слов: «Это означает гибель советской власти, советской революции, это означает закат на десятилетия в деле развития международного революционного движения».[1015] Можно не сомневаться, что эти слова были глубоко искренними. Как же глубоко засел догмат однопартийности в душах даже наиболее образованных и сравнительно широко мысливших деятелей ВКП(б)!

Немаловажное значение придавал Раковский своей агитационной поездке на Украину, где кадровые работники и население хорошо помнили о его деятельности и в значительной своей массе относились к нему с уважением.

Но Христиан Георгиевич не учитывал в полной мере, что сталинская бюрократия, мобилизовав аппарат агитации, смогла создать в партийных организациях устойчивое антиоппозиционное настроение, более того, вызвать у основной массы коммунистов стадное чувство ненависти к оппозиционерам. Показателем этого может служить, например, резолюция коммунистов трамвайного парка города Рязани, требовавшая применять к ним самые жестокие меры репрессии, вплоть до расстрела.[1016]

Раковский приехал в Харьков 5 ноября. Он выступил, судя по покаянному заявлению в ЦКК КП(б)У бывшего оппозиционера Кричевского, на трех районных собраниях членов партии, примыкавших к оппозиции, на которых присутствовало около 300 человек.[1017] Это отчасти подтверждается другими представителями оппозиции Е. Г. Ходоровским и Николаевым, которые, также покаявшись, сообщили, что 5 ноября в 1 час дня на Чеботарской улице в небольшой комнате собралось свыше 100 человек (по Ходоровскому) или 70 (по Николаеву). Собрание было организовано по всем правилам конспирации, выставлены пикеты. В докладе о внутрипартийном положении Раковский проинформировал о работе оппозиции в Москве, о сборе подписей под ее платформой, о «смычке вождей оппозиции с рабочими» и т. д.[1018] Кричевскому особенно запомнилось, что Раковский «оттенил неправильную линию ЦК по международному и хозяйственному вопросам».[1019] При этом, несмотря на давление, под которым находились бывшие оппозиционеры, они в своих заявлениях вольно или невольно отмечали то, что прямо расходилось с оценками и выводами октябрьского пленума ЦК и ЦКК. Так, по их словам, считая необходимым проводить работу среди беспартийных, Х. Г. Раковский подчеркивал, что это не должно сопровождаться попытками их организации.

В связи с развернутой оппозиционерами кампанией за приглашение Раковского на харьковские промышленные предприятия предполагалось, что на собраниях беспартийных он «изложит только положительную часть нашей платформы и только в случае резких выпадов против оппозиции выступит с критикой ЦК».[1020] На тайных собраниях Раковскому задавали вопросы по поводу обвинений оппозиционеров в намерении создать вторую партию. Его ответ, который, безусловно, выражал взгляды всей оппозиции, оставался категорическим: «Если нас даже исключат из партии, мы не пойдем на организацию второй партии, мы будем в наших условиях указывать партии на ее недостатки и ошибки для того, чтобы она могла их своевременно исправить. Вопрос о второй партии сейчас не стоит и стоять не может».[1021]

5 ноября в Харькове состоялось торжественное собрание, посвященное годовщине Октябрьской революции. Х. Г. Раковский принял в нем участие. Хотя и не избранный в президиум, он демонстративно занял в нем место в соответствии с имевшейся традицией в качестве члена ЦК ВКП(б) и заместителя наркома иностранных дел, – эти посты он еще сохранил. Республиканская печать сообщила в связи с предложением об избрании Раковского в президиум: «Это предложение собрание встретило криками негодования, и при голосовании оно было отклонено всеми против нескольких сторонников оппозиции».[1022]

Пытаясь не допустить выступления Раковского, руководители Украины здесь же, в президиуме, передали ему прибывшую телеграмму, в которой от имени ЦК и ЦКК ВКП(б) выдвигалось требование его немедленного возвращения в Москву.[1023]

По настоятельной просьбе Христиана Георгиевича ему все же было предоставлено слово. Однако еще до первой попытки критически оценить деятельность ЦК и правительства раздались бурные крики хорошо организованного «стихийного» возмущения.

Доведенный до высшей степени нервного напряжения, Раковский бросил фразу, обращенную к находившимся в президиуме членам зарубежных рабочих и крестьянских делегаций, не являвшихся коммунистами. Умело ее использовавшие и обыгрывавшие в течение следующего месяца сталинисты передавали эту фразу по-разному, но смысл вариантов был близок. Л. М. Каганович, например, процитировал Раковского так: «Смотрите, как здесь, у нас, можно свободно высказываться представителям рабочего класса. Это – социал-фашизм».[1024] Внешняя картина того, что происходило в харьковском театре «Муссури» в тот вечер, передана тогдашним секретарем губкома партии П. П. Постышевым Сталину в письме от 11 ноября, которое явно ожидали в Москве: «На это заседание явился и Раковский, сидел на сцене, потом записался для выступления по докладу. К концу заседания ему было слово предоставлено. Но не успел он встать на трибуну, как в зале поднялся невероятный шум и крики “Долой!”, “Вон!”, “Раскольник!” и т. п. Здесь я вам должен сказать, что этот самый крик и рев не являлись искусственными. Правда, активка коммунаров была подготовлена (! – Авт.), но беспартийная масса самым активным образом гнала Раковского с трибуны. Одна женщина-работница подбежала к трибуне, пытаясь схватить Раковского за рукав и стащить его с три буны».[1025]

Касаясь этой части письма, мы хотели бы обратить внимание на два момента. Во-первых, Постышев признал, что содержанием выступления Раковского большинство участников собрания не интересовалось, что он уже стал одиозной фигурой в силу самого факта участия в оппозиционной организации. Во-вторых, поражает грубое противоречие, которое обнаруживается в соседних строках, – отрицание искусственности «крика» и «рева», с одной стороны, и циничное признание, что «активка» была подготовлена, – с другой.

Постышев продолжал: «Раковский – бывший председатель Совнаркома – стоял на трибуне бледный, как полотно. Потом, озлобившись, он начал потрясать кулаками перед аудиторией. Это еще более озлобило присутствующих. В президиуме сидели представители иностранных делегаций, к которым он обратился с речью примерно такого содержания: “Смотрите, как здесь зажимают и не дают инакомыслящим высказаться и что здесь воспитывают фашизм”, после чего он покинул зал заседания».[1026]

Партийным аппаратом были блокированы и сорваны попытки Х. Г. Раковского выступить на предприятиях Харькова, хотя рабочие некоторых заводов города хотели с ним встретиться и даже собирали подписи с требованиями его приглашения. О популярности Х. Г. Раковского среди трудящихся Харькова и о том, что страх перед усиливавшейся партийно-государственной бюрократией, перед угрозой репрессий с ее стороны еще далеко не полностью сковал общественное мнение, свидетельствуют многочисленные вопросы, которые задавались на кустовых собраниях членов партии, проводившихся вскоре с целью добиться осуждения оппозиции рядовыми коммунистами. Если в отношении некоторых деятелей оппозиции вопросы носили различные интонации, в том числе явно враждебные, то в отношении Раковского ни одного вопроса такого рода не было. Член ВКП(б) Остапенко задал на кустовом собрании Ивановского района вопрос: «Рабочие ВЭКа (завода Всеобщей электрической компании. – Авт.), первой государственной типографии и других предприятий давали подписи, требуя выступления Раковского на предприятии. Почему его туда не пустили, ведь это же всеобщее требование рабочих?»[1027]

Особенно много вопросов, касавшихся Раковского, задано было на третьем кустовом собрании. Среди них были такие: «Оппозиция растет с каждым днем, а вы не говорите, что хочет оппозиция; скажите, не должно ли быть у меня такое заключение, что оппозиция права. Скажите, почему он пользуется большим авторитетом у рабочих. Вот рабочие говорят, что в театре “Муссури” президиум не давал говорить Раковскому»; «Скажите, чего старые революционеры, например, Раковский, Зиновьев и другие, перешли на сторону оппозиции?»; «Чем объясняется, что такие гениальные люди, как Зиновьев, Каменев, Раковский и другие, пошли за оппозицией?»; «Если партия говорит, что она права и вся ее линия правильна, то почему необходимо закрывать рот оппозиции, почему не дали говорить Раковскому?»; «Как откликнется масса на исключение из рядов ВКП(б) тт. Троцкого, Зиновьева и других вождей, которые имели в революции громадные заслуги? Будут ли присутствовать на XV съезде Троцкий, Зиновьев, Раковский?»; «Почему оппозиции не дают свободно высказываться, примерно как срыв Раковского со сцены и т. д.?»; «Когда не дали слова Раковскому, на производстве пошли разговоры, следовало бы объяснить всем рабочим»; «Чем объяснить то, что в оппозиции крупнейшие научно-политические силы, как-то Троцкий, Зиновьев, Каменев, Раковский, Смилга, Преображенский, Пятаков, Мясников, Шляпников и т. д.?»[1028]

Аналогичные вопросы ставились и в других районах Харькова. Вот лишь несколько из тех, которые были заданы партийцами Журавлевского района: «Б[ывший] полпред во Франции т. Раковский, чем он не согласен с партией?»; «Неужели вчерашние вожаки и строители социализма тт. Каменев, Зиновьев, Преображенский, Смилга, Раковский и другие видные деятели Октябрьской революции не понимают, что делают и куда ведут партию?»; «Почему именно т. Раковского, одного из вождей партии, французская буржуазия не смогла терпеть в своей стране? Прислушайтесь тупым ухом к тону политики оппозиции, не режет ли [она] до боли слух буржуазии?»[1029]

Вновь и вновь звучали вопросы, выражавшие возмущение обструкцией, которая была устроена Х. Г. Раковскому на торжественном заседании Харьковского горсовета, и недопущением его на предприятия города: «Почему на некоторых фабриках и заводах не удовлетворяют требование рабочих, которые требуют выступления Раковского?»; «Выступал ли Раковский на ГЭЗе (государственном электротехническом заводе. – Авт.) и как его встретили рабочие?» (вопрос был подчеркнуто риторическим, ибо отказ допустить Христиана Георгиевича на ГЭЗ, как и на другие предприятия, был безусловно хорошо известен выступавшему!); «Правильна ли политика парторганизаций, настроенных членами ЦК, не дающими слова для выступления оппозиции, как это, например, было на пленуме горсовета с Раковским?»; «Не является ли недопущение т. Раковского в рабочие массы боязнью аппаратчиков (портфельщиков) потерять свои портфели?».[1030]

Мы подробно остановились на этих вопросах, потому что они достаточно ярко опровергают утверждения сталинистов того времени и их преемников в будущем (вплоть до близкого к нам времени, включая некоторых профессиональных историков[1031]), будто партийная организация и рабочий класс Украины проявили полное и трогательное единение, решительно осудили выступления оппозиции, дали ей «должный отпор» и т. п. На самом деле в широких кругах рабочих и служащих, в том числе коммунистов, возникали недоуменные вопросы, подрывавшие авторитет высших партийных и государственных органов. В некоторых случаях эти недоуменные вопросы выплескивались наружу. Они не получали вразумительных ответов, а авторы вопросов брались на подозрение и позже становились жертвами кровавой сталинщины.

Х. Г. Раковского звали к себе и жители других городов. Иногда сведения об этом проникали в печать. Просочилась, например, информация, что на деревообделочной фабрике в Киеве собирали подписи под приглашением Раковского, правда, не для политического выступления, а для того, чтобы он поделился воспоминаниями. Очевидно, что работников фабрики интересовала прежде всего его позиция по жгучим вопросам современности. Как видно из сообщения, подписавших приглашение заставили от него отказаться.[1032]

Требовались немалые усилия агитационно-пропагандистского характера, сопровождавшиеся не просто «наклеиванием ярлыков», а оскорбительными и клеветническими обвинениями в сочетании с угрозами репрессий для того, чтобы свести влияние Раковского и других оппозиционных деятелей на нет. Такие усилия стали предприниматься уже с первых чисел ноября. Приведем лишь два примера. Заголовки первой полосы харьковской газеты «Пролетарий» от 3 ноября гласили: «По всей стране партийные организации дают единодушный отпор зарвавшимся оппозиционерам», «Фракционной работе оппозиции должен быть положен решительный конец», «Фракционерам не место в ленинском комсомоле». Через неделю эта же газета в передовой статье «Приговор масс» заявила: «Классовый инстинкт… безошибочно угадывает в кучке разнузданных фракционеров новое орудие в руках враждебных классовых сил» и, разумеется, горячо одобрила «гостеприимство», оказанное Раковскому в Харькове.[1033]

Между тем Х. Г. Раковский продолжал мужественную борьбу, стремясь довести свою оценку внутреннего и международного положения до ведома коммунистов Украины. Из Харькова, становившегося, по словам Л. Д. Троцкого, «центром сталинского изуверства»,[1034] он выехал в Днепропетровск. Здесь 7 ноября он выступил на демонстрации, о чем сообщил Сталину все тот же Постышев.[1035] 8 ноября Раковский провел собрание сторонников оппозиции. «Такого бесчинства наша партия не видела» – так прокомментировал это собрание секретарь окружного комитета партии Медведев на следующий день, выступая на партконференции Кайдакского района Днепропетровска.

Будучи членом ЦК партии, Х. Г. Раковский принял участие в этой конференции и попросил слово для содоклада. «Собрание встретило просьбу оппозиционного гастролера взрывом негодования и отвергло его домогательство», – кликушествовала республиканская газета.[1036] Раковский получил лишь слово в прениях. Сообщение той же газеты под издевательским заголовком «Неудачная “гастроль” тов. Раковского в Днепропетровске» и, в свою очередь, выдержанное в столь же низкопробных тонах дает все же возможность установить главное содержание его выступления: «В течение 17 минут тов. Раковский старался защитить троцкизм, договорившись до того, что Троцкий не “троцкист”». Последовало продолжение харьковской инсценировки – слова Раковского встречали смехом, требовали лишить его слова. Под крики «Вон!» и свист Х. Г. Раковский вынужден был оставить трибуну.[1037]

Работники одного из днепропетровских заводов прислали официальную делегацию, приглашая Раковского выступить перед коллективом. Этот факт стал известен «отцам города». Раковского вызвали на заседание бюро окружкома партии и предъявили требование не являться на собрание. Он попросил предоставить ему постановление на этот счет, которое тут же было принято и вручено ему. В ответ на вопрос, намерен ли он выполнить указание о возвращении в Москву (повторная телеграмма от имени ЦК и ЦКК ВКП(б) была передана ему уже в Днепропетровске), Раковский, по словам Постышева, заявил: «Вы свое дело сделали, вручили телеграмму, а я сам за себя буду отвечать».[1038] Общесоюзная газета не постеснялась изложить всю эту историю в грубо извращенной форме: «Воспользовавшись приездом Раковского, меньшевики (!), а также исключенные из партии и контрреволюционные элементы (!) инсценировали делегации к Раковскому якобы (!) от имени рабочих. Но эта попытка не удалась. Прибывшие на конференцию Кайдакского района делегации беспартийных рабочих (!) отмежевались от самозванцев (!) и выразили свою преданность партии и ленинскому ЦК (все восклицательные знаки в скобках наши. – Авт.)». Прямой клеветой было и следовавшее за этим заявление, что в связи с приездом Раковского в Днепропетровск в городе «зашевелились» остатки меньшевиков, эсеров и даже петлюровцев, что именно они распространяли прокламации с требованием свободы слова, провозглашали лозунг «Да здравствуют ленинские вожди Раковский, Зиновьев и Троцкий!».[1039] Между прочим, в этих словах фактически прозвучало признание, что в городе значительная часть общественного мнения рассматривала Раковского и других оппозиционеров как последователей Ленина. Эта позиция совпадала с характером вопросов, которые задавали коммунисты Харькова.

Вместо выезда в Москву Х. Г. Раковский отправился в Запорожье, быстро развивавшийся новый индустриальный центр республики. 11 ноября он участвовал в партийном собрании завода «Коммунар». И здесь его просьба о содокладе была отвергнута и предоставлено лишь десять минут для выступления в прениях. В условиях, когда партийный аппарат и его пресса все более раздували страсти, перераставшие в истерию, речь Раковского была сорвана. Газета «Пролетарий» с нескрываемым чувством злобного удовлетворения писала в заметке «Очередной провал тов. Раковского в Запорожье»: «Демагогическое выступление Раковского вызвало сильное возмущение. Рабочие-партийцы требовали лишить тов. Раковского слова. Резолюция Раковского собрала 9 голосов из 300 присутствовавших».[1040]

О содержании выступлений Раковского и других оппозиционеров печать не информировала, отделываясь обвинительными клише самого общего характера.[1041]

Поездка Х. Г. Раковского по городам Украины серьезно встревожила правившую верхушку. После того как он отказался подчиниться требованию о возвращении в Москву, зафиксированному в двух телеграммах, посланных от имени ЦК и ЦКК, 10 ноября вопрос о его поведении был поставлен на заседании Политбюро. Решение гласило: «Предложить т. Раковскому безусловно прекратить свою антипартийную деятельность (нелегальные антипартийные собрания, выступления против партии на непартийных собраниях и т. п.) и немедленно выехать в Москву. В случае отказа т. Раковского от немедленного выезда в Москву, от чего он раз уже отказался в ответ на вызов ЦК, поставить вопрос об исключении т. Раковского из партии».

На этот раз прессинг сработал. Из Запорожья Х. Г. Раковский выехал в Москву.

В эти дни кампания против оппозиции вступила в новый этап. В прессе стали широко печататься требования об исключении активных оппозиционеров, прежде всего членов ЦК и ЦКК ВКП(б), из партии, и одновременно стали появляться первые письма об отходе от оппозиции. И то и другое являлось проявлением усиленного давления, запугивания оппозиционеров, многие из которых отнюдь не обладали гражданским мужеством.

На Украине кампания была направлена, разумеется, не только против Раковского, но против него в первую очередь. В докладе о работе ЦК КП(б)У на Харьковской окружной партконференции В. Я. Чубарь заявил: «Я думаю, что раскольническая работа оппозиции встречает решительный отпор со стороны пролетариев, дорожащих завоеваниями Октября. Я думаю также, что поведение тов. Раковского, который приехал сюда для проведения подрывной работы за пределами партии, харьковская конференция должна осудить».[1042] Это были беспочвенные, по существу клеветнические обвинения.

Другой оратор, В. П. Затонский, являвшийся председателем ЦКК КП(б)У и наркомом рабоче-крестьянской инспекции Украины, пытаясь найти доходчивый образ, спекулятивно заявил: «Представьте себе такое положение: на рабочем собрании докладчик и содокладчик, докладывать будет тов. Чубарь, а содокладывать будет т. Раковский. Что это значит? Это значит, что внутри партии имеются две партии».[1043]

При этом ни выступавших, ни большую часть их аудитории не интересовали факты деятельности оппозиции, в частности то, во-первых, что Х. Г. Раковский просил слово для содоклада только на партийных конференциях и собраниях, и, во-вторых, на собрания рабочих, включая беспартийных, куда его приглашали, он допущен не был, и ораторы не могли и не имели политического и морального права судить о том, что он мог бы на них говорить. Окончательно точку над і поставил Каганович, заявивший на Харьковской партконференции: «Мы должны сказать массам, что революция не дает трех путей, что революция дает только два пути – либо с партией, либо с контрреволюцией».[1044] По существу дела, это было высказанное лишь другими словами зловещее крылатое выражение второй половины 30-х годов, оправдывавшее Большой террор: «Кто не с нами, тот против нас».

В обстановке все большего нагнетания истерии против оппозиции 15 ноября в печати было опубликовано принятое накануне постановление пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) об антипартийных выступлениях лидеров оппозиции. Л. Д. Троцкий и Г. Е. Зиновьев были исключены из партии, Л. Б. Каменев, И. Т. Смилга, Г. Е. Евдокимов, Х. Г. Раковский и А. Д. Авдеев выведены из состава ЦК, пять оппозиционеров – из состава ЦКК ВКП(б). Они предупреждались, что вопрос о «несовместимости их фракционной работы с пребыванием в рядах ВКП(б)» ставится на обсуждение XV съезда партии.[1045]

Так Х. Г. Раковский был лишен важного канала общественно-политической деятельности – членства в ЦК ВКП(б). Сделано это было всего за две с лишним недели до XV съезда, которому предстояло сформировать новый состав ЦК, очевидно, с целью продемонстрировать ему и другим оппозиционерам силу и непреклонность сталинской группы, ее нежелание идти на какие-либо, пусть даже самые незначительные, уступки оппозиции. По существу, перед деятелями объединенной оппозиции был поставлен ультиматум – капитулировать или же оказаться вне партии, подвергнуться прямым личным преследованиям, характер и масштабы которых предвидеть было невозможно.

Разумеется, сразу после ноябрьского пленума была организована кампания поддержки его решений партийными организациями, в ходе которой происходила эскалация нападок на оппозиционеров. Против них, в частности против Раковского, выдвигались новые и новые обвинения, об обосновании которых авторы резолюций не помышляли. Инсинуации по адресу Раковского особенно нагнетались в Харькове, причем предпринимались попытки представить дело так, будто его деятельность осуждает рабочий класс. Один из местных деятелей – заместитель наркома просвещения Украины Я. П. Ряппо – на кустовом собрании ячеек технологического института, строительного и фармацевтического техникумов, а также некоторых других организаций Харькова 27 ноября 1927 г. заявил: «Что сказали рабочие о деятельности Аусема[1046] и Раковского, посланных сюда нелегальным ЦК оппозиции (такового на самом деле не существовало. – Авт.). До сорока делегаций, буквально со всей Харьковщины, приветствовали XII окружную партконференцию, требуя железной метлой очистить партию от оппозиционеров. Ни Раковский, ни Аусем на конференцию не явились (на самом деле они просто не были туда допущены! – Авт.), а вместо этого воровским образом по ночам старались нащупать почву для оппозиционной работы в комсомоле и среди беспартийных (эта ложь опровергалась документально, о чем уже шла речь. – Авт.). И везде только возмущение являлось ответом на выступления Раковского и Аусема (приведенные выше вопросы документально разоблачают фиктивность данного утверждения. – Авт.)».[1047] Это собрание, как и другие, приветствовало исключение Х. Г. Раковского из ЦК ВКП(б) и решило лишить его звания почетного рабфаковца, которое он получил в бытность работы в Харькове.[1048]

Атака на Х. Г. Раковского была предпринята и по линии Коминтерна. На заседании Президиума Исполкома Коминтерна 23 ноября с докладом о положении в ВКП(б) выступил Н. И. Бухарин, а принимавшие участие в обсуждении поддержали решение пленума ЦК и ЦКК ВКП(б). Особенно тягостным для Раковского был факт осуждения его представителями тех партий, с которыми он был тесно связан в прошлом. Болгарин Христо Кабакчиев заявил, что его партия вполне одобряет мероприятия ВКП(б) по отношению к оппозиции (болгарская правая газета особо отмечала требование Кабакчиева применить против оппозиции самые решительные меры).[1049] Румынский коммунист А. Бадулеску добавил к аналогичной общей декларации, что РКП должна особенно активно разоблачать деятельность Раковского, начать против него специальную кампанию, так как он продолжает пользоваться популярностью в Румынии.[1050]

Особенно озлобленной и непримиримой была все более усиливавшаяся атака на Х. Г. Раковского на Украине, где остатки былого к нему уважения искоренить было нелегко. Эта атака достигла апогея на X съезде КП(б)У, непосредственно предшествовавшем XV съезду ВКП(б), в докладе Кагановича и выступлениях многих делегатов. Интересно отметить, что небольшим диссонансом в этом почти единодушном хоре прозвучало выступление молодого секретаря Петрово-Мариинского райкома партии в Донбассе Н. С. Хрущева, который вообще, по существу дела демонстративно, уклонился от критики оппозиционеров, заявив: «Ведя борьбу с оппозицией, мы не должны забывать практических вопросов партийного строительства», после чего поднял ряд таких вопросов.[1051]

Перед XV съездом партии, 22 ноября 1917 г., Х. Г. Раковский попытался использовать еще одну политическую трибуну для разъяснения своих взглядов – он выступил на XVI Московской губернской партконференции в прениях по докладу Н. И. Бухарина, посвятив речь главным образом международному положению СССР. К этому он был в значительной мере спровоцирован крайне невыдержанным выступлением делегата Софронова, возмущавшегося, что «экс-дипломат» Раковский недоволен, мол, тем, что его отозвали из Франции, не испросив его разрешения. «Неужели же нужно было из-за вопроса о тов. Раковском ввергаться в войну с Францией и со всем капиталистическим миром?» – вопрошал этот оратор, вступивший в откровенный конфликт с самой элементарной логикой и политической практикой.[1052]

Раковского встретили недружелюбно, в зале возник шум. Он начал с внутренних дел, попытавшись показать ошибочность аграрной политики большинства, назвав ее кабинетной, формируемой без учета реальных процессов, происходивших в стране.[1053]

Затем оратор перешел к международным делам, которым Бухарин, по его мнению, уделил чрезвычайно мало места. Раковский считал, что опасность войны резко выросла, но необходимо маневрировать для максимального отдаления момента ее возникновения. Отметив факты международного положения СССР, он высказался в отношении мирного периода так: «Какой это будет период, это будет зависеть от нас и от ряда объективных условий, где мы не являемся хозяевами».[1054] Затем выступавший перешел к конфликту с Францией.

Так как при этом затрагивался вопрос о нем самом как о полпреде в связи с требованием его отозвания и так как он не располагал документальными данными, подтверждавшими, что руководство СССР фактически пошло на поводу у французских властей, Раковский вынужден был высказываться в общей форме и даже иносказательно. Он выражал мнение, что советское правительство оказалось слишком уступчивым. «Я нахожу, что в этом вопросе мы потеряли бой. Вопрос идет не о полпреде, и смешно думать, что здесь шла речь о том, чтобы я отстоял свое положение, свой пост… Вопрос шел о том, чтобы дать бой французской буржуазии».[1055] Высказывалось мнение о забвении советской стороной важного большевистского внешнеполитического правила – отказа от тайной дипломатии. Он решительно опроверг распространявшуюся властями версию, будто замалчивание инцидента печатью СССР в первые десять дней после его возникновения было предпринято по его просьбе. Правильно маневрируя, можно было обеспечить организованное общественное мнение в пользу дружественных советско-французских отношений. Раковский высказал твердое убеждение, что разрыв дипломатических отношений в качестве непосредственной угрозы отнюдь не фигурировал и не фигурировал бы даже и при значительно более твердой позиции правительства СССР.[1056]

Некоторые положения речи создают впечатление, что Раковский излагал здесь не столько свою позицию по международным делам, сколько мнение других членов оппозиции, более непримиримых революционеров, но хуже, чем он, разбиравшихся в расстановке сил в мире. При этом некоторые неосторожные, хотя и сделанные с оговорками высказывания послужили поводом для обвинения Раковского и оппозиции в целом в авантюристическом стремлении развязать войну с капиталистическим миром или, по крайней мере, пригрозить войной. При этом как на самой конференции, так и после нее, в частности на XV съезде партии, содержание речи Раковского грубо искажалось. Он заявил: «Когда нас прогнали из Пекина, когда нас провоцировали в Лондоне, когда провоцировали в Париже, – вы думаете, что, если бы мы были в иной обстановке (курсив наш. – Авт.), это не послужило бы поводом, чтобы им ответить должным революционным отпором?» Раздался вопрос дипломата Л. М. Карахана: «Как? Войной?» Раковский ответил: «Да, войной». Почувствовав сразу нелепость слова, сорвавшегося с языка и отнюдь не выражавшего его образа мыслей, Х. Г. Раковский попытался исправить положение. «Товарищи, не спешите, – сказал он. – Я думаю, нечего скрывать, это бесчестно. Я говорю только то, что мы не допустили бы, я говорю, что дали бы отпор и потому они бы не посмели».[1057]

С этого момента Раковскому не давали говорить. Раздались крики: «Что это, “урок дипломатии”?», «Кончай, о внутреннем положении скажи, о достижениях!», «Позор!».[1058] Оратор смог лишь высказать несогласие с заявлением Сталина на XIV съезде партии о превращении мирной передышки в длительный период и в то же время указал на решительную поддержку оппозицией политики мира. Попытка дать анализ западных оценок внутрипартийного положения в ВКП(б) не удалась, так как все больший шум и крики сорвали завершение речи. Клакерам и этого было мало. Раздавались возгласы: «Долой его из президиума!»[1059]

Справедливость требует отметить, что, хотя подчеркнутая нами выше оговорка и последовавшая за ней попытка разъяснения позиции меняли смысл выступления, должны были исключить какие-либо сомнения в том, что Раковский вовсе не выступает за войну с капиталистическим миром, в контексте всего высказывания они воспринимались с трудом, тем более в такой крайне недоброжелательной к нему обстановке, которая возникла на конференции.

Смысл речи был искажен уже в следующих выступлениях – А. П. Розенгольца, Л. М. Карахана, лишь незадолго перед этим тесно сотрудничавших с ним в Наркоминделе, а затем и в заключительном слове Н. И. Бухарина. Если даже такой опытный политический деятель, как Карахан, посвятивший всю свою речь полемике с Раковским, воспринял его слова как призыв к войне[1060] (по всей видимости, неискренне), то что говорить о других, намного менее искушенных делегатах?!

А. П. Розенгольц пытался противопоставить Раковского нынешнего Раковскому прежнему и недостойно утверждал, будто нынешний призывал на его изгнание из Франции ответить угрозой войны. «Не искажайте моих слов!» – воскликнул Христиан Георгиевич.[1061] Розенгольц договорился до того, что приписал ему в прошлой дипломатической деятельности курс капитулянтства (инсинуации Сталина срабатывали в полной мере!): «Нам, близко знавшим Раковского и его линию, было чрезвычайно странно выслушать заявление Раковского, направленное против уступок. Ведь т. Раковский на протяжении ряда лет в области внешней политики проводил политику уступок, на которые ЦК не шел, уступок, означавших в значительной степени капитуляцию нашу перед капиталистической Европой. (Реплики т. Раковского не слышно)».[1062]

Несколько более сдержанным был Бухарин, посвятивший выступлению Раковского целый раздел заключительного слова под названием «Политика мира или тактика авантюр?».[1063] Бухарин заявил, что Раковский ведет «игру с опасными вещами», и продолжал: «Вот наша линия и наше маневрирование. А ориентация Раковского какая? Такая, чтобы подвинуть советские войска к границе, конечно не к французской… а к польской… Как мы ни уважаем Раковского, а до самого последнего времени он был одним из лояльных членов оппозиции, но так маневрировать мы ни в коем случае не могли. Это было бы преступное маневрирование, легкомысленное маневрирование, игра с огнем, с войной».[1064]

Столкнувшись с искажением своих высказываний и с прямой фальсификацией, еще не привыкший к этому, Х. Г. Раковский вел себя нервно, перебивал выступавших. Из зала была брошена презрительно-враждебная реплика: «Дайте ему холодной воды».[1065]

Приходится признать, что московская губпартконференция существенно уменьшила авторитетность Раковского в партийной среде, аппарат во многом добился своего, и выступление самого Христиана Георгиевича этому невольно способствовало. В пропаганде следующих месяцев велась широкая спекулятивная кампания, связанная с извращенно толкуемым выступлением Раковского на Московской партконференции. В издевательской передовой статье журнала «Коммунистический Интернационал» развязно утверждалось: «На конференцию явились побитые вожди оппозиции Каменев и Раковский. С чем они пришли? Чтобы принести повинную за свои антипартийные и антисоветские выступления, за свою нелегальную работу, за свою неслыханную клевету на партию в подпольных листках, за свою преступную агитацию на улице? Ничего подобного».[1066]

Всяческой дискредитации Раковского способствовала и предвзятая информация, поступавшая с Украины, в частности оглашенная на Московской губпартконференции. Е. М. Ярославский в докладе о внутрипартийной борьбе утверждал, например: «Тов. Раковский здесь с трибуны заявил о том, что он держал себя на Украине очень хорошо, что ничего непартийного он не сделал; но вот мы получили шифровку, тогда же подписанную тт. Кагановичем и Постышевым, что Раковский явился туда на торжественное собрание горсовета, что ему дали слово и, когда аудитория стала его прерывать, Раковский обратился к присутствовавшим на трибуне иностранным крестьянским делегатам, среди которых были и социал-демократы, и беспартийные, с речью: “Пусть видят иностранные товарищи, как у нас дают свободно говорить”, и затем, продолжая по-немецки, он сказал: “Это фашизм, это социал-фашизм”. (Голоса: Исключить надо из партии)». Извращенно трактуя события, Ярославский поведал далее, что в Харькове оппозиционеры организовали собрание, требуя «вызвать Раковского на доклад», а когда на это собрание явились представители ЦКК КП(б)У, «срывали» их, протестовали и даже пытались организовать забастовки.

Непредвзятые слушатели должны были бы понять, что такого рода инциденты свидетельствовали об авторитете Раковского, но непредвзятых на форуме ВКП(б) уже почти не было. По поводу выезда Раковского из Харькова в Днепропетровск, несмотря на телеграмму из Москвы, Ярославский с деланым возмущением при одобрении зала провозгласил: «С каких это пор пошло дело так, что на вызов ЦКК можно наплевать?»[1067]

В эти дни Х. Г. Раковский оказался участником еще одного, на этот раз подлинно трагического события. 17 ноября покончил самоубийством один из деятелей оппозиции, видный дипломат А. А. Иоффе. В предсмертном письме, адресованном Л. Д. Троцкому (оно вскоре было опубликовано на Западе),[1068] он писал, что был отстранен от партийной и советской работы, а в последнее время, несмотря на тяжелую болезнь, даже был лишен квалифицированной медицинской помощи.

Письмо Иоффе было захвачено ОГПУ, но весть о нем разнеслась, и в конце концов власти передали его фотокопию Раковскому. «Почему письмо, написанное Иоффе для меня и запечатанное им в конверт с моей фамилией, было вручено Раковскому, и притом не в оригинале, а в фотокопии, объяснить не берусь», – писал позже Л. Д. Троцкий.[1069]

Так как Иоффе до кончины оставался членом партии, причем «номенклатурным деятелем», похороны проводились от имени ЦК. Была создана соответствующая комиссия, куда от ЦК вошел М. Н. Рютин (тогда еще рьяно выступавший со сталинистских позиций, но через пять лет решительно разоблачивший террористическое единовластие), а от имени друзей покойного Х. Г. Раковский. 19 ноября Раковский вместе с Троцким и И. Н. Смирновым возглавил траурное шествие на Новодевичье кладбище. В процессии участвовали около полутора тысяч человек. Ее сопровождали милиция и агенты ОГПУ. Когда процессия достигла ворот кладбища, представители властей издевательски сообщили, что право войти на его территорию получат только 20 человек. Толпа вломилась на кладбище, бросив вызов ОГПУ. Троцкий и Раковский выступили на траурном митинге. Громкая, отрывистая речь Христиана Георгиевича слышна была издалека.[1070] Раковский развернул красное знамя, покрыл им гроб и воскликнул: «Я рад, что мы идем под этим флагом до конца, и мы клянемся в этом над вашей могилой».[1071]

4. На XV съезде ВКП(б)

2 декабря 1927 г. открылся XV съезд ВКП(б). Х. Г. Раковский не был избран его делегатом, но, как и некоторые другие деятели оппозиции, был допущен на съезд с совещательным голосом «согласно постановлению ЦК», как было указано в списке делегатов.[1072]

После отчетного доклада, с которым выступил встреченный, естественно, горячими аплодисментами Сталин, первому слово в прениях было предоставлено генеральному секретарю ЦК КП(б)У Л. М. Кагановичу, посвятившему целый раздел речи «раскольнической работе оппозиции на Украине». Особое негодование оратора вызвало то, что на собрании 5 ноября в Харькове Раковский апеллировал к иностранным делегациям. Каганович представил дело таким образом, будто Раковский стремился «разладить» лучшую часть харьковского пролетариата, но получил решительный отпор на заводах. «Из Харькова Раковский вылетел очень быстро». Прокомментировав пребывание Раковского в Днепропетровске и Запорожье, этот сталинский подпевала заявил: «В Донбасс он побоялся ехать, потому что там, у шахтеров, дело коротко».[1073]

Деятели оппозиции были поставлены на съезде в такое положение, что не имели возможности подготовиться к аргументированной полемике с докладом Сталина, так как не могли даже толком его прослушать – акцент и плохая дикция Сталина привели к тому, что на слух доклад почти невозможно было воспринять.

Поэтому Х. Г. Раковский, Н. И. Муралов, И. Т. Смилга, Л. Б. Каменев, Г. Е. Евдокимов и И. П. Бакаев обратились в президиум с письменной просьбой о предоставлении им стенограммы доклада. В связи с этим они просили отсрочить их выступления. Это элементарное пожелание было встречено с деланым гневным возмущением и отвергнуто. Выступивший с сообщением по этому вопросу А. И. Рыков не избежал соблазна уязвить оппонентов: «Я им сообщил (в качестве председателя заседания. – Авт.), что хотя они и получили совещательный голос, но никакого привилегированного дворянского положения в составе съезда нашего не имеют». Эти слова были встречены возгласами одобрения.[1074]

3 декабря большая группа оппозиционеров (121 человек), включая Раковского, представила съезду заявление, разъяснявшее их позицию. Заявление фиксировало внимание на трех главных моментах. Во-первых, подчеркивалось отсутствие программных разногласий с партией. «Указывая на существование и рост термидорианских опасностей в стране и на недостаточный отпор им, мы никогда не считали и не считаем, что наша партия или ее ЦК стали термидорианскими». Во-вторых, указывалось, что партии нечего скрывать от беспартийной массы. «Осведомление беспартийных о внутрипартийных делах должно вестись с объективным изложением существующих в партии точек зрения, как было при Ленине». Наконец, подписавшие заявляли, что, не отказываясь от своих взглядов, они в целях единства прекращают фракционную борьбу, категорически отвергая путь второй партии, и настаивали на возвращении в партию исключенных и освобождении арестованных за оппозиционную деятельность.[1075]

Х. Г. Раковский выступил на пятом заседании съезда, 5 декабря. Он успел остановиться только на вопросах международного положения СССР. Начал он с повторения заявления оппозиции на июльско-августовском пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) о том, что перед лицом внешнего врага ее деятели будут безусловно и безоговорочно защищать СССР под руководством существовавших органов партии и Коминтерна. В то же время, отмечая, что область международных отношений требует максимального единства партии, что внешний враг – самый опасный враг партии и пролетарской диктатуры, Раковский указал на необходимость трезво и честно анализировать недосмотры, промахи, ошибки руководства во всех областях, в том числе в области внешней политики. Отвергнув предъявленные ему обвинения, будто на антисоветские провокации империалистических государств в Китае, Великобритании, во Франции он призывал ответить войной (саму таковую мысль он именовал идиотской), Раковский все же явно сгустил краски в оценке международного положения СССР.

Он подверг критике высказывания из отчетного доклада Сталина, оговорившись, впрочем, что цитирует лишь схваченное на слух, ибо «плохие акустические условия не позволили услышать целиком». Оратор счел, что ЦК партии недооценивает политику международной буржуазии, направленную на полную изоляцию СССР, что в докладе Сталина проявился излишний оптимизм, основанный на росте симпатий к СССР мирового пролетариата. Будучи трезвым политиком, Раковский предупреждал: «Тот факт, что пролетариат Англии никак не реагировал на разрыв дипломатических отношений с СССР, происшедший по инициативе английского правительства, должен нас предостеречь от выводов о слишком значительном революционизировании европейских масс». Полагая, что СССР никогда не был под таким идейным обстрелом, как в данное время, и приведя в подтверждение этого цитаты из зарубежных периодических изданий, бывший дипломат все же явно и существенно преувеличил степень военной опасности, угрожавшей СССР в тот период.[1076]

Х. Г. Раковскому понадобились невероятное самообладание, сдержанность и сосредоточенность, чтобы выступить с трибуны съезда, ибо уже после первых его слов заработала сталинская клака. Со всех сторон раздавались грубые и оскорбительные выкрики, свидетельствовавшие о том, какая тяжелая, едва ли не террористическая атмосфера уже сложилась не только в стране, но и внутри правившей ВКП(б). Раковского непрерывно прерывали. В стенограмме названы вначале фамилии «отличившихся»: Мануильский, Каганович, Постышев, Рютин, Лядов, Кон, Ворошилов, Бухарин, Скрыпник, Рудзутак, Голощекин, Сольц, С. Косиор. «Он думает, что здесь Женева», – бросил Каганович. «Будет вам капут», – воскликнул Постышев. «Наглая ложь», – не устыдился воскликнуть бывший товарищ по работе в Украине Скрыпник. Хитрый Сталин, однако, отмалчивался, создавая видимость общепартийного гнева, отнюдь не диктуемого им с высоты олимпа.

Затем реплики слились в общий негодующий хор, в котором совершенно невозможно было разобрать, кому каждая из них принадлежит. В стенограмме значится: «Голоса». Кричали: «Контрреволюционное выступление», «Троцкий послал Раковского использовать трибуну съезда», «Кончай, довольно», «Не мешайте нам работать», «Вы несчастные изменники», «Долой меньшевиков с трибуны» и т. п.

Когда же Христиан Георгиевич попытался перейти к внутрипартийным делам, истерия стала особенно злобной. Кричали: «Пускай идет к меньшевикам», «Съезд требует убрать его отсюда», «Долой, долой».[1077] Под этот аккомпанемент председатель заявил, что время Раковского истекло, хотя регламент был нарушен отнюдь не им, а хулиганскими выкриками клакеров. Просьбу Раковского продлить выступление председатель демонстративно поставил на голосование, и съезд, разумеется, ее отверг.

В «Дневнике съезда», который ежедневно публиковался в центральной и местной прессе, выступление Раковского было искажено. Раковский якобы повторил «свои старые заявления», будто «на враждебные против нас выступления в Шанхае и Лондоне» следовало ответить войной.[1078] Правда, через два дня в печати появился текст его речи,[1079] но преподнесен он был в обрамлении бичующих выступлений других ораторов – сталинистов.

Это было последнее выступление Х. Г. Раковского на партийном или советском форуме.

Первым после Раковского говорил заместитель председателя Совнаркома СССР Я. Э. Рудзутак, посвятивший почти всю речь выступлению своего предшественника. Обилие эмоций при почти полном отсутствии логической и фактической полемики привели к тому, что анализ Раковского был обозван «полным неверием в солидарность рабочего класса», и применительно к нему были приведены слова Маркса о том, что можно не быть мелким лавочником, чтобы защищать интересы мелкой буржуазии.[1080]

В свою очередь секретарь Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) А. А. Андреев пренебрежительно заявил, что выступление Раковского не заслуживает того, чтобы на него серьезно отвечать.[1081] Нарком внешней и внутренней торговли А. И. Микоян, которому хотя бы по долгу службы надлежало взвесить оценки Раковского, вообще заявил нелепость, то ли не услышав, то ли не поняв его речи, а скорее всего просто выслуживаясь перед «хозяином»: «Выступал здесь Раковский и пытался утверждать, будто мировая буржуазия за линию Центрального Комитета».[1082] Не очень далеко ушло и несколько более спокойное выступление председателя Совнаркома СССР А. И. Рыкова: «Тов. Раковский приходит на съезд и рассказывает обо всем, кроме того, что партию интересует в отношении оппозиции».[1083]

Заместитель председателя ВСНХ И. И. Радченко малограмотно или недобросовестно попытался использовать сугубо личный момент для компрометации неугодного: «Я был с Раковским 6 месяцев в Лондоне и знаю, каким он был джентльменом там. А в Харьков он приехал в потрепанном пальтишке, в помятой фуражке, чтобы походить не на дипломата, а на демократа. Остановился он на окраине, далеко, верст за 7 от центральных улиц. Но это ему совершенно не помогло. Вы знаете, как его встретили и как проводили. А здесь, перед XV партийным съездом, т. Раковский выступил как атлет, разделся, снял пиджак, почти в одной рубашке бросился в борьбу против XV съезда, против партии, против рабочего класса. Что Раковский сказал? Мне не стоит этого повторять, скажу только, что такую недопустимую возмутительную речь недопустимо говорить перед хозяином партии, XV партсъездом».[1084]

Лишь отдельные ораторы, солидаризуясь с бездоказательными обвинениями по адресу Х. Г. Раковского, все же по крайней мере формально вели себя чуть достойнее, высоко оценивая хотя бы его личность, правда только обращаясь в прошлое. Но и такого рода признания преследовали явно грязные цели. Примером несмыкаемой внутренней противоречивости может служить речь С. М. Кирова: «Я понимаю тов. Раковского. Человек он испытанный, в высшей степени воспитанный, достаточно опытный, но он, выйдя на эту трибуну, начал рассказывать о таких вещах, о которых мы до некоторой степени осведомлены. Как он начал речь? “Товарищи, – сказал он, – земля имеет форму шара (смех), на этом шаре мы занимаем одну шестую часть, а наши противники – пять шестых частей, подумайте, во сколько раз противник нас превосходит”. Раковский, если не ошибаюсь, знает не только западные, но и восточные языки, и он должен был знать, что эту шестую часть мира ни в коей степени просто арифметически с пятью шестыми нельзя сопоставлять. В том-то и секрет, глубокоуважаемый дипломат, что мы – шестая часть, против нас – пять шестых – пока что мы побеждаем».[1085] Как видим, признание личностных заслуг было у Кирова фальшивым, служило лишь для того, чтобы в еще большей степени опорочить Раковского.

М. П. Томский, председатель ВЦСПС, столь же презрительно отозвавшись о речи Раковского, счел все же своим долгом напомнить, что тот был талантливым оратором партии, человеком с колоссальным политическим опытом, умом и являлся вдумчивым политиком.[1086]

Довольно любопытную речь произнес московский делегат Михайловский. Касаясь того, что деятелей оппозиции встречают криком и свистом на собраниях, он привел выдержку из письма, полученного из Харькова, о том, что «на пленуме горсовета освистали Раковского – того самого Раковского, которого мы в прошлый его приезд внесли на руках на третий этаж и поставили на стол, так как другого места не было – все было забито массой людей». Оратор отрицал, что свистунов подготовил Каганович, но сам контекст речи был таков, что чувствовалась не только подспудная уверенность, что дело обстояло именно так, но и сохранившаяся внутренняя симпатия к Раковскому.[1087]

Речь Раковского, хотя она и была произнесена лишь частично, сильно задела генсека.[1088] Не случайно целый раздел заключительного слова, причем первый раздел, он посвятил тому, что, видимо, полагал полемикой с этим оппозиционным оратором. Однако слова Сталина отличались от выступлений других ораторов, бичевавших Раковского, как и прочих оппозиционеров, только большей степенью хамства, грубости и самоуверенной бездоказательности, но отнюдь не содержали полемического зерна, были рассчитаны на самые низменные чувства уже верноподданной ему аудитории. Как ни неприятно цитировать его, сделать это придется, чтобы убедить читателя в сказанном. «Всем известно, что Раковский наглупил на Московской конференции по вопросу о войне, – разглагольствовал вождь. – Сюда пришел и взял слово, видимо, для того, чтобы поправить глупость. А вышло еще глупее. (Смех.) Я думаю, что выгоднее было бы для Раковского помолчать о внешней политике». И далее: «Раковский утверждает, что оппозиция является левым сектором нашей партии. Это курам на смех, товарищи. Такое заявление делается, очевидно, для самоутешения политических банкротов. Доказано, что оппозиция есть меньшевистское крыло в нашей партии, что оппозиция скатилась к меньшевизму, что оппозиция превратилась объективно в оружие для буржуазных элементов… Раковский, очевидно, окончательно запутался и спутал правое с левым. Помните гоголевского Селифана: “Эй, ты, черноногая… Не знает, где право, где лево!..” Раковский заявляет далее, что оппозиция сигнализирует нам об опасностях, о трудностях, о “гибели” нашей страны. Вот уж действительно “сигнализаторы”, спасающие партию от “гибели”, когда сами гибнут и действительно нуждаются в спасении! Сами еле на ногах стоят, а лезут спасать других! Не смешно ли это, товарищи? (Смех.)»[1089]

Сравнение приведенного опуса с другими выступлениями Сталина против оппозиции показывает, что эта речь была особенно озлобленной и раздраженной и в то же время, в отличие от других, где были хотя бы некоторые элементы примитивной логики, характерна полным отсутствием возражений по существу, содержала лишь кликушеские вопли. Содержание речи свидетельствовало, что судьба Х. Г. Раковского, правда пока лишь политическая судьба, была предрешена.

Политическая расправа с Раковским была выгодна Сталину еще и потому, что с лета 1927 г. он настойчиво подчеркивал реальность войны капиталистических государств против СССР. Версия о неизбежности войны служила ему средством против оппозиции. Фиктивная угроза внешнего врага издавна использовалась бесчестными правителями как удобное средство для укрепления внутренней власти. Сталин был верным продолжателем такой тактики. «Оппозиция жаждет войны… оппозиция ждет не дождется тех трудностей, которые наступят во время войны для того, чтобы использовать эти трудности в интересах своей фракции. Разве нужно еще доказывать, что люди, раскалывающие Коминтерн и нашу партию, в момент угрозы войны становятся на путь измены революции», – заявил Сталин 1 августа 1927 г.[1090] Такого рода демагогия была тем более эффективной, что и сами оппозиционеры, и Раковский далеко не в последнюю очередь твердили о военной опасности, о неизбежности нападения империалистических государств на СССР и т. п.

Развязанная на съезде идейно-политическая расправа с оппозицией заставила Х. Г. Раковского, в отличие от других оппозиционных деятелей, склонявшихся к капитуляции, лишь утвердиться в правильности своих критических суждений.

10 декабря он совместно с Н. И. Мураловым обратился к съезду с новым письменным заявлением (к нему присоединился также К. Б. Радек). Подтверждая прекращение фракционной работы, Раковский и Муралов настаивали на соблюдении демократических принципов в партии. Они писали: «В то же время мы считаем, что наши взгляды, изложенные в платформе и тезисах, каждый из нас в рамках устава может защищать перед партией. Отказ от защиты своих взглядов в партии политически равносилен отказу от самих взглядов. Такой отказ был бы для нас обязателен, если бы мы убедились в их неправильности, то есть их несоответствии программе ВКП или их маловажности с точки зрения судеб партии и диктатуры пролетариата. В противном случае отказ от защиты своих взглядов явился бы на деле отказом от выполнения своего элементарного долга по отношению к партии и рабочему классу. Мы не сомневаемся, что наши единомышленники, в том числе исключенные из партии, докажут свою верность партии Ленина и не колебнутся в деле ограждения единства, как необходимого условия диктатуры пролетариата. Мы твердо верим, что партия найдет пути снова вернуть в свои ряды исключенных и освободить арестованных за оппозиционную деятельность».[1091]

Этот документ был свидетельством мужества, смелости и принципиальности Х. Г. Раковского.

Показателем этих качеств был и новый документ – заявление от 18 декабря, подписанное, кроме него, И. Т. Смилгой, Н. И. Мураловым и К. Б. Радеком и оглашенное на съезде Смилгой в тот же день. Это заявление было связано с предложением об исключении оппозиционных деятелей из ВКП(б), внесенным Г. К. Орджоникидзе и поддержанным выступавшими делегатами. «Исключение из партии лишает нас партийных прав, но не может освободить нас от тех обязанностей, которые приняты каждым из нас при вступлении в ряды Коммунистической партии. Исключенные из ее рядов, мы остаемся, как и раньше, верными программе нашей партии, ее традициям, ее знамени. Мы будем работать над укреплением Коммунистической партии, ее влияния на рабочий класс». Авторы заявления вновь категорически отвергали приписываемое им намерение создать вторую партию и антисоветскую тенденцию борьбы, характеристику их взглядов как меньшевистских, указывая в то же время на необходимость внутрипартийной реформы.

Логично и обоснованно звучала мысль, что пугало «троцкизма» носит фальшивый характер, неприменимо для характеристики оппозиции, представляет собой попытку «произвольно связать величайшие вопросы нашей эпохи с давно минувшими дореволюционными разногласиями, к которым большинство из нас не было причастно». А в связи с этим подчеркивалось, что оппозиционные деятели полностью и целиком стоят на позициях большевизма.

Констатируя усиление расправы в партии с инакомыслящими, которая выражалась в исключении из нее свыше 1 тыс. оппозиционеров и предстоявшем исключении новых тысяч, Раковский и его товарищи обеспокоенно заявляли, что делается это в условиях, когда партия берет на вооружение именно те лозунги, за которые вела борьбу оппозиция, – ограничения кулачества, борьбы против бюрократизма, сокращения рабочего дня рабочих и служащих. Нельзя с успехом осуществить эти лозунги, говорилось в заявлении, отсекая от партии тех, которые добивались в продолжение последних лет отпора растущим силам кулака, настойчиво выступали против бюрократических извращений и ставили в очередь дня более быстрое улучшение положения рабочих».

При условии сохранения прежнего партийного режима предрекались новые расщепления в партии и новые исключения, хотя авторы документа еще вряд ли могли предположить возможность прямой физической расправы, истребления оппозиционных деятелей, рядовых участников оппозиции и «уклонов», да и массы верных сталинистов, той расправы, что началась менее чем через десять лет. «Верные учению Маркса и Ленина, кровно связанные с ВКП и Коминтерном, мы отвечаем на наше исключение из ВКП твердым решением впредь бороться беззаветно под старым большевистским знаменем за торжество мировой революции, за единство коммунистических партий, как авангарда пролетариата, за защиту завоеваний Октябрьской революции, за коммунизм, за ВКП и Коминтерн» – этими словами завершалось заявление.[1092]

Как и следовало ожидать, оглашение документа, целиком проникнутого коммунистическим догматизмом и фанатизмом, вызвало лишь новую волну бешенства сталинской группы. В «Дневнике съезда» заявление было названо «наглым» и сказано было, что съезд «с возмущением отверг обсуждение этой гнуснейшей декларации политических двурушников».[1093]

Совершенно иным было поведение некоторых других оппозиционных деятелей. Уже после решения об исключении из ВКП(б) 75 оппозиционеров (в их числе был, естественно, Х. Г. Раковский), принятом 18 декабря,[1094] на следующий день было оглашено заявление 23 оппозиционеров, включая Л. Б. Каменева, Г. Е. Зиновьева, Г. Н. Евдокимова, И. П. Бакаева, М. М. Лашевича, датированное предыдущим числом. Они декларировали свое полное идейное и организационное «разоружение», осуждали свои прежние взгляды и действия, обязывались защищать все партийные решения и просили возвратить их в партию.[1095] Этот поступок Троцкий назвал «чудовищным вероломством».[1096]

Вопреки ожиданиям участников этой группы было принято решение их документ не рассматривать, а предложить подавать заявления в индивидуальном порядке с принятием решения спустя шесть месяцев при условии, если поведение будет соответствовать обязательствам, сами заявления будут отвечать требованиям съезда и исходить из полного отказа от оппозиционных документов.[1097]

Так, буквально на следующий день после исключения оппозиционных деятелей из ВКП(б) оппозиция раскололась. Значительная ее часть капитулировала перед сталинской группой. По поводу капитуляции Зиновьева и Каменева Троцкий писал через два месяца, что в ней «есть по крайней мере тот плюс, что мнимые величины выходят из игры, надо думать, выходят навсегда».[1098]

Х. Г. Раковский оказался в той небольшой группе, которая сохранила достоинство, верность своим взглядам и решимость продолжать их отстаивать, используя доступные способы, но не переходя той грани, которая была сформулирована в заявлении от 18 декабря, то есть оставаясь на позициях коммунистической партийности.

XV съезд, который, по словам Троцкого, стал всесоюзным совещанием сталинской фракции и был важным этапом на пути превращения ВКП(б) в своего рода священный союз совокупного начальства, своими решениями взял курс на «переконструирование» нэпа, где основными идеями были: развертывание производственной кооперации в деревне, расширение плановых начал, более активное наступление на капиталистические элементы. Основное содержание этих идей было во многом заимствовано из документов оппозиции и выступлений ее лидеров, что, в свою очередь, означало еще большее искажение реального содержания установок оппозиции, ибо группа Сталина не только не могла признать факта такого заимствования (это означало бы ее политическое самоубийство), но всячески стремилась убедить партийную массу в недоказуемом – в меньшевистском характере «троцкистской» оппозиции. В то же время такое заимствование, использование краденых лозунгов, ставило в весьма сложное положение саму оппозицию, ибо она лишалась важных идейных опор, которые и без того являлись самым слабым звеном в аргументационном арсенале борцов против сталинской группы.

К этому надо добавить еще одно, весьма важное, на наш взгляд, обстоятельство, в полной мере относившееся к Х. Г. Раковскому, а возможно, даже связанное с ним более существенно, чем с теми оппозиционными деятелями, которые в меньшей степени имели касательство к Гражданской войне и к практическому проведению политики военного коммунизма. Революционная романтика Гражданской войны порождала романтическую идеологию, составными частями которой были воспевание мужества и силы, абсолютизация классового подхода, незыблемая верность идее в такой степени, что происходило отчуждение личности, передоверение своего разума и своей совести высшей силе, воплощавшейся в воле партии, которая «всегда была права». Эту идею повторял Л. Д. Троцкий, а в 1928 г. в совершенно обнаженной форме воспроизвел Г. Л. Пятаков, который в разговоре с известным в прошлом меньшевиком Н. Валентиновым во время встречи в Париже заявил: «Я буду считать черным то, что считал и что могло мне казаться белым, так как для меня нет жизни вне партии, вне согласия с нею».[1099] А отсюда был лишь один шаг к суждению о том, что для служения великой и благородной цели хороши все средства. Возникала особая, «пролетарская» мораль, о которой у В. И. Ленина читаем: «Мы говорим, что наша нравственность подчинена вполне интересам классовой борьбы пролетариата. Наша нравственность выводится из интересов классовой борьбы пролетариата».[1100]

Если у Ленина идея «пролетарской морали» еще сочеталась в какой-то степени с призывами к освоению общечеловеческой культуры, хотя по существу противоречила им, то в массовой пропаганде, в которой в годы Гражданской войны и после нее активное участие принимал Х. Г. Раковский, она претворялась в самый отъявленный, бездумный фанатизм. В предельно яркой, саркастической форме это было выражено у Эдуарда Багрицкого: «Если он скажет “Солги!” – солги, если он скажет “Убей!” – убей».

Иначе говоря, цель не только оправдывала теперь неправые, преступные средства, но эти средства сами превращались в цель. Тоталитарная идеология и тоталитарная практика вели к естественному, неизбежному результату. Гуманистический принцип – высокие цели должны определять гуманные средства их достижения, а не оправдывать удобные средства – большевизму был чужд. Так рождалась сталинщина, сконцентрированная в сознании партийных функционеров и значительной части партийной массы, которую оставалось перевести в плоскость практических дел массового кровавого террора. Сознание большинства членов партии было подчинено «романтической идеологии» в годы Гражданской войны, сохранилось во время нэпа при оценке последнего лишь как «временного отступления», а не программы на длительный, трудно обозримый период. Те же коммунисты, которые выступали против таковой идеологии, в той или иной степени сами были подвержены ей, что делало их выступления непоследовательными, противоречивыми, и при полной искренности этих людей, к которым относился Раковский, сталинцам не трудно было обвинить их во всех смертных грехах, даже в двурушничестве.

5. Ссылка в Астрахань

Ко времени XV съезда партии Сталин фактически завершил разрушение намечавшихся в самом начале легального существовашия партии большевиков, но сколько-нибудь прочно не утвердившихся норм внутрипартийных взаимоотношений, к числу которых относились реальная возможность критики лидера, дискуссии, высказывания собственных мнений и право их публично обосновывать до того времени, как они могли быть отвергнуты решением соответствующей партийной инстанции.

При отказе от этого принципа Сталин опирался на резолюцию X съезда РКП(б) о единстве партии, толкуя ее в том смысле, что каждый, кто не согласен с генеральным секретарем, является врагом генеральной партийной линии, а если речь идет о группе несогласных, то налицо фракция и оппозиционная борьба. Таким образом, вчерашние спорящие единомышленники превращались в «оппозиционеров» и «фракционеров», «раскольников», подлежавших репрессиям.

Такой курс, с одной стороны, стимулировал сплочение ранее гетерогенных элементов и групп в более или менее цельную оппозицию и, с другой стороны, формальное возвращение на позиции большинства, в порядке «внутренней дисциплины», а во многих случаях и в результате стремления к самосохранению и продолжению карьеры той части несогласных, для которых сопротивление сталинщине не стало глубокой и жизненной внутренней потребностью. Да и последние почти во всех случаях в конце концов поддавались давлению в естественном желании сохранить свою жизнь и жизнь своих родных и близких.

В обширных комментариях западной печати по поводу исключения оппозиционных лидеров из ВКП(б) имя Х. Г. Раковского встречалось главным образом в контексте рассуждений о том, как связано его выдворение с возможными изменениями в советской внешней политике. События последних месяцев (подписи Раковского под известными заявлениями оппозиции, изгнание его из Франции) превратили его в глазах массовой западной прессы во «вспышкопускателя». Типичным был комментарий газеты «Нью-Йорк сан» от 22 декабря 1927 г.: «Хотя надежда на то, что Москва научилась вежливости в международных отношениях, немного преувеличена, исключение Раковского, Каменева и других из партии указывает на то, что начинается новая эпоха… Если исключение его (Раковского. – Авт.) и Зиновьева, второго международного поджигателя, означает, что Москва убедится в невозможности одновременно и вести войну, и налаживать мирную работу с дружественными ей державами, то можно ожидать ее других шагов по пути цивилизации». Как далеки были от действительности эти суждения и в оценке личности Х. Г. Раковского, и в оценке перспектив сталинской дипломатии!

Х. Г. Раковский отлично понимал, что исключение из партии должно привести к прямому насилию над ним и другими не капитулировавшими участниками оппозиции, которым был приклеен ярлык «троцкистов». Раковский был убежден, что троцкизм как идейно-политическое течение не существовал, по крайней мере после 1917 г., что этот осуждающий термин, как он писал Троцкому еще 28 декабря 1923 г., был «притянут за волосы» с целью дискредитации тех, кто выступил с критикой политики ЦК в том году.[1101]

К началу 1928 г. примерно полторы тысячи оппозиционеров были арестованы и находились в заключении. Было вполне возможно, что их судьбу разделят и нераскаявшиеся руководители оппозиции. Но Раковский сохранял самообладание и даже чувство юмора. В конце 1927 г. в квартире Е. А. Преображенского он встретился с французским писателем-сюрреалистом, последователем Троцкого Пьером Навиллем, который позже вспоминал, что Раковский был одет в пиджак западного покроя и по этому поводу пошутил: для встречи с зарубежным гостем бывшие советские дипломаты мобилизовали все свои скудные ресурсы, включая одежду. Навилль передал следующие слова Христиана Георгиевича: «Французы изгнали меня из Парижа за заявление оппозиции, Сталин из наркомата иностранных дел за то же заявление. Но в обоих случаях они оставили мне пиджак». В беседе с Навиллем Раковский, по словам француза, проявил «приветливость, простоту и естественную интеллигентность».[1102]

Однако время для прямой физической расправы, по мнению Сталина и его группы, еще не наступило. 30 декабря состоялось заседание коммунистической фракции Президиума ЦИК СССР, принявшее продиктованное ему высшим руководством решение «отозвать» исключенных из партии А. Г. Белобородова, Г. Е. Зиновьева, А. Г. Ищенко, Л. Б. Каменева, В. Д. Каспарову, Х. Г. Раковского, И. Н. Смирнова из состава ЦИКа и поручило председателю фракции М. И. Калинину внести это предложение в Президиум ЦИКа. На следующий день Калинин послушно провел это решение.[1103] Так Х. Г. Раковский был лишен последнего официального поста. А вслед за этим, 3 января 1928 г., Политбюро ЦК ВКП(б) приняло «милостивое» решение – не капитулировавшие руководители оппозиции не отправлялись в тюрьму, а подлежали высылке в отдаленные районы страны.

Решение это было принято постфактум. Устные указания были даны за несколько дней до этого, так как еще 31 декабря 1927 г. воля высшей партократии была оформлена постановлением Особого совещания при коллегии ОГПУ о ссылке активных деятелей оппозиции.

Оба решения от видных оппозиционеров вначале скрывались. Им фальшиво было предложено «добровольно» выехать на работу в отдаленные местности СССР. Исключенные из партии деятели оппозиции выделили комиссию в составе Х. Г. Раковского, К. Б. Радека и В. Д. Каспаровой, которая вступила в почти бесплодные переговоры с председателем ЦКК ВКП(б) Орджоникидзе и в принципе дала утвердительный ответ на вопрос, готовы ли лидеры оппозиции принять такую работу при условии, если она не явится предлогом и прикрытием ссылки, будет хотя бы в минимальной степени учитывать профессиональные навыки и состояние здоровья.

Но фактически речь пошла отнюдь не о посылке на работу, а о ссылке, даже не о высылке (разница между тем и другим состояла в том, что высылка предусматривала выбор места жительства за исключением ряда крупных городов, а ссылка означала отправку во вполне определенную местность без права выбора). Стало известно, что Троцкого предполагают насильно отправить в Астрахань, Раковского – в Усть-Сысольск (ныне Сыктывкар), Радека – в Ишим и т. д. При этом формально, хотя и вполне очевидно лживо для обеих сторон, речь шла еще якобы о посылке на работу.

Когда поступило это известие, Раковский вместе с Радеком и Каспаровой был вновь делегирован к Орджоникидзе. Они протестовали против места назначения Троцкого, заявляли, что здоровье Льва Давидовича подорвано малярией, что он не выдержит тяжелого климата в прикаспийском городе. Представители оппозиции возражали и против отправки в отдаленные местности других своих товарищей.

Орджоникидзе занял двойственную позицию. Он заявил о невозможности оставления оппозиционеров в Москве, но, учитывая «согласие переехать в провинцию», счел возможным договориться насчет места и рода работы.

События следующих дней показали, что председатель ЦКК просто морочил оппозиционерам голову. Об Орджоникидзе, учитывая его дальнейшую судьбу, завершившуюся самоубийством, сложились стереотипы – мнение, что он занимал относительно самостоятельную позицию по отношению к Сталину, защищал неугодных диктатору лиц и т. д. Эти сведения лишь частично соответствуют действительности применительно к середине 30-х годов, когда Орджоникидзе, став наркомом тяжелой промышленности, осознал необходимость кадровой стабильности в руководстве экономикой и с большой опаской защищал перед генсеком работников своего наркомата и, добавим, своих родственников, в частности родного брата Папулию, арестованного как раз в день 50-летия Серго. Совсем другим был Орджоникидзе десятью годами ранее, когда возглавлял высший партийный карательный орган – ЦКК ВКП(б). Он прилагал тогда все силы, чтобы громить неугодных Сталину, и именно в то время заслужил его благоволение, став одним из наиболее приближенных к престолу.[1104]

Раковскому и его товарищам было предложено встретиться с секретарем ЦК С. В. Косиором, которому Сталин поручил это дело. Очевидность очередной провокации «кремлевского горца» была ему хорошо известна, ибо родной брат этого деятеля Владимир Викентьевич Косиор являлся активным деятелем оппозиции, и поэтому Станислав Викентьевич всячески выслуживался перед начальством, чтобы его не заподозрили в покровительстве родственнику.

Последовала волна обмана и дезинформации: партийные деятели давали неопределенные обещания, а ОГПУ приступило к реализации директивы Политбюро. В связи с этим группа оппозиционеров, включая Раковского, ориентировочно 14 или 15 января обратилась с декларацией в Политбюро ЦК и в ЦКК ВКП(б), в которой вскрывались неприглядные действия.

Одновременно 20 видных оппозиционеров, в числе которых был Раковский, подписали заявление, адресованное Президиуму Исполкома Коминтерна и ЦК всех компартий, а фактически предстоявшему в 1928 г. VI конгрессу Коминтерна. Они обращались к этой формально высшей инстанции мирового коммунистического движения с просьбой отменить решение об их исключении из партии. Можно полагать, что опытные партийные деятели, в числе которых были Троцкий, Радек, Преображенский, И. Н. Смирнов, Смилга, Серебряков, Муралов, не тешили себя наивной надеждой, что Коминтерн станет на их сторону. Цель состояла в том, чтобы еще раз довести свои взгляды до компартий. Но и эта цель в значительной степени была малореальной. Накануне высылки за «антисоветскую пропаганду и агитацию» по пресловутой статье 58 Уголовного кодекса РСФСР Раковский и его товарищи заявляли: «Мы со спокойным презрением отметаем попытку подвести под эту статью десятки большевиков-ленинцев, которые сделали немало для установления, защиты и упрочения Советской власти в прошлом и которые в будущем все свои силы отдадут защите диктатуры пролетариата». Высказывалось обоснованное мнение, что борьба в ВКП(б) развертывается за спиной Коминтерна, что компартии оказываются перед свершившимися фактами и «ставят свой штемпель под готовыми решениями».

Кратко изложив сущность взглядов, которые сталинское руководство им инкриминировало в качестве «антисоветской агитации», оппозиционеры апеллировали ко всем партиям и к VI конгрессу, чтобы они рассмотрели этот комплекс вопросов «при свете дня и при подлинном участии партийных масс»: «Завещание Ленина сейчас более, чем когда-либо, звучит как пророчество. Никто не знает, как много времени оставляет нам еще ход исторических событий для исправления всех содеянных за последние годы ошибок».[1105]

Единственным реальным результатом демаршей оппозиционеров накануне ссылки было формальное удовлетворение их протеста по поводу места ссылки Троцкого. Им теперь стала дальняя Алма-Ата. Но взамен Троцкого в Астрахань должен был отправиться его заступник Раковский, которому первоначально была назначена ссылка в Усть-Сысольск. Эта мера наказания была оформлена по пункту 10 статьи 58 Уголовного кодекса РСФСР, которая предусматривала различные меры наказания вплоть до расстрела за «контрреволюционную агитацию и пропаганду». Так Х. Г. Раковский уже в начале 1928 г. был причислен к контрреволюционным агитаторам.

Сосланы были также Радек, Смилга, Сосновский, Серебряков, Евдокимов, Белобородов и многие другие руководящие и рядовые оппозиционеры – те, которые еще не были посажены в тюрьму. Зарубежная печать называла эту пока бескровную расправу «сухой гильотиной».[1106]

Первым в ссылку был отправлен Троцкий. В назначенный для этого день Х. Г. Раковский и другие оппозиционеры явились на Казанский вокзал, где собралось большое количество людей. В толпе были видны портреты Троцкого, адресованные ему приветствия. Люди врывались в вагоны, заглядывали в окна, звали Троцкого – прошел слух, что он был тайком доставлен на вокзал и посажен в поезд до подачи его на платформу. Несколько человек легли на рельсы, чтобы задержать отправку. Толпа была рассеяна, около 20 человек арестованы. На самом деле акция была перенесена как раз для того, чтобы избежать массовых протестов, и через день, 17 января, Троцкого действительно депортировали, но не с Казанского, а с Ярославского вокзала, причем в составе, состоявшем из одного вагона, который присоединили к скорому поезду на одной из ближайших станций.[1107]

Узнав о произошедшем с опозданием, Христиан Георгиевич через полчаса пришел в квартиру Белобородова, в которой перед депортацией жил Троцкий с семьей. В письме Троцкому, отправленном несколько месяцев спустя, в июне, говорилось: «В гостиной группа товарищей, больше женщин, среди них Муралов. Кто здесь гражданин Раковский? – услышал я голос. – Это я, что вам угодно? – Следуйте за мной! Меня отводят через коридор в маленькую комнату. Перед дверью комнаты мне было велено поднять руки вверх. После ощупывания моих карманов меня арестовали. Освободили в пять часов. Муралова, которого подвергли той же процедуре после меня, задержали до поздней ночи… “Потеряли голову”, сказал я себе и испытывал не злобу, а стыд за собственных же товарищей».[1108]

В Астрахань Х. Г. Раковский прибыл приблизительно 20 января 1928 г. (он был отправлен «дня через три» после Троцкого).[1109] Вскоре к нему вначале временно, а затем на постоянное жительство приехала жена Александрина Георгиевна, которая еще в 1918 г. вместе с дочерью Еленой смогла перебраться в Украину и с тех пор с Христианом не расставалась. Ее сын Раду остался в Румынии. Позже он стал видным ученым-зоологом, профессором Бухарестского университета, в 1963 г. был избран членом-корреспондентом Румынской академии наук.

В России Александрина принимала участие в деятельности румынской интернационалистской коммунистической группы, в 1918–1920 гг. редактировала ее газету «Дезробиро сочиале» («Социальное освобождение»),[1110] а в 1927 г. вместе со своим супругом примкнула к оппозиции.

Из Астрахани Х. Г. Раковский смог быстро установить контакты с другими ссыльными оппозиционерами. Особо активной была переписка с Л. Д. Троцким и К. Б. Радеком и его женой Розой, находившимися вначале в Тобольске, а затем в Томске.

Приехав в Алма-Ату, Троцкий сразу же известил об этом Раковского письмом и получил ответную телеграмму.[1111] «Крайне обрадовался, здоров, работаю, обнимаю всех», – писал Христиан Георгиевич 4 февраля.[1112] За этим последовало его первое письмо Троцкому от 17 февраля того же года, именно то, в котором говорилось, что он находится в этом городе уже около месяца. В письме рассказывалось, что вначале Раковский жил в коммунальной гостинице, но уже нашел комнату с пансионом на улице Братской № 14, куда на днях должен был перебраться.

Позже он опять поселился в гостинице. В небольшой комнатушке, где за ширмой стояли кровать и умывальник, основное место занимали лежавшие один на другом чемоданы с документами, которые Раковскому удалось увезти с собой. В городе была неплохая, по мнению Христиана Георгиевича, библиотека, но почти полностью отсутствовали книги по общественным наукам.

Внезапно исторгнутый из привычной социально-политической среды, из общественной деятельности, Раковский крайне тяжело ощущал хотя бы то, что он не получал ни одного журнала. Но немало книг удалось взять с собой. Он усиленно занимался изучением трудов Анри Сен-Симона и его ученика Бартелеми Анфантена. «В свободное время занимаюсь Сен-Симоном и Анфантеном. Материя интересная», – писал Раковский К. Б. Радеку 1 марта 1928 г.[1113] Ссыльный перечитывал Маркса и Энгельса. Только теперь он смог прочитать «Политическую историю Французской революции» выдающегося историка Альфонса Олара, подаренную ему автором во время одной из встреч в Париже.[1114]

В ссылке Раковский стал писать мемуары, о которых упоминал в своих письмах. Он вспоминал свои первые шаги в социалистическом движении в Болгарии, рассказывал о контактах с Г. В. Плехановым, В. Либкнехтом, Р. Люксембург, Ж. Гедом, Ж. Жоресом, В. И. Лениным. К тому, что отложилось в памяти, он обращался не впервые – фрагменты воспоминаний о контактах с выдающимися деятелями социалистического движения, с матросами мятежного броненосца «Потемкин» появлялись в печати в первой половине и середине 20-х годов. Но теперь создавался крупный цельный мемуарный труд. Много внимания уделялось в нем социалистическому движению Румынии, работе по руководству правительством Советской Украины.

Вскоре Раковский сообщил о своей работе над воспоминаниями Л. Д. Троцкому. Фрагмент письма от 25 марта 1928 г., посвященный работе над мемуарами, свидетельствует, между прочим, о том, какой широкой была общекультурная эрудиция обоих политиков. Раковский писал, что, перечитывая свою рукопись, он увидел, что она напоминает замечание Лежнева о Ласунской: “О каком бы лице ни заговорила Дарья Михайловна, на первом плане все-таки она”.[1115] Корреспондентам не надо было объяснять друг другу, что речь идет о персонажах романа И. С. Тургенева «Рудин», а вот авторам настоящей работы пришлось преодолеть немало трудностей, прежде чем они установили, ставя даже впросак литературоведов, что речь идет не об общих знакомых обоих политиков, а о литературных героях. Авторы пользуются случаем, чтобы выразить благодарность дочери И. Т. Смилги Татьяне Иваровне за «след» к этому факту.

Троцкий уже в апреле 1928 г., получив информацию о работе Раковского над воспоминаниями и передавая ее другому своему адресату, добавлял: «Кто хоть немного знает жизнь Раковского, легко представит себе, какой огромный интерес представляют его мемуары».[1116]

По всей видимости, эта ценнейшая рукопись была изъята ОГПУ, скорее всего в конце ссылки, и была затем уничтожена. Во всяком случае, сотрудники Центрального архива ФСБ Российской Федерации утверждают, что в фондах этого архива какие-либо рукописи Х. Г. Раковского отсутствуют, проверить же это утверждение не представляется возможным, так как для исследователей архивы этого заведения продолжают оставаться под частичным запретом, а в тех случаях, когда ученые получают к ним доступ, документация отбирается сотрудниками архива, описи же исследователям не предоставляются. В то же время можно считать вполне вероятным факт варварского уничтожения рукописи воспоминаний Раковского энкаведистами в связи с тем, что, следуя их лексикону, они «утратили оперативное значение».

Х. Г. Раковский сохранил в ссылке бодрость и высокую работоспособность. «Насколько здоровья хватит, буду работать», – писал он. «Охота к работе громадная, я бы сказал работаю “avec ardeur” (с жаром. – Авт.). Она доставляет мне пока большое удовлетворение. Но приходится мне здесь повторить жалобу Сен-Симона, что его мозг потерял “sa malléabilité” (подвижность, гибкость. – Авт.). Это он писал, когда ему было немного более сорока лет. Что же я должен говорить насчет malléabilité моего мозга!»[1117] Раковский явно преувеличивал (может быть, даже несколько щеголяя этим) – его память, воображение, сообразительность, тонкость анализа оставались высокими, и мы еще не раз в этом убедимся.

С наслаждением поглощал он и художественную литературу – Диккенса в оригинале, Сервантеса, Овидия, а из современных книг особое удовольствие доставлял ему недавно, в 1926 г., впервые выпущенный сборник новелл Исаака Бабеля «Конармия», многие сюжеты которого заставляли его вспомнить сравнительно недавние перипетии Гражданской войны в Украине.[1118]

Знакомств в Астрахани Раковский почти не заводил. Местная интеллигенция, по всей видимости, страшилась контактов с ним. 7 августа 1928 г. он сообщал Радеку, что находится в «герметической изоляции» и поддерживает связь лишь с двумя ссыльными.[1119]

Кроме книг, единственным развлечением были кинофильмы, которые он смотрел в местном крохотном кинотеатре два-три раза в неделю.[1120] Однажды Раковский выбрался в местный театр, но его появление в зрительном зале вызвало всеобщее любопытство, и больше подобные «авантюры» не предпринимались. «Уменьшил и хождение в кино, бываю, может быть, раз в неделю, хотя туда из-за отсутствия антрактов легче пройти незамеченным», – писал он Троцкому.[1121]

Впрочем, некоторые люди, совершенно не разбираясь в политических коллизиях, все еще считали Раковского принадлежащим к высшей советской элите и пытались навязать ему свои проблемы, а в некоторых случаях и попросту попрошайничали. Иностранцы, на долгие годы застрявшие в СССР, просили его помочь в получении ими заграничного паспорта. Своеобразными «детьми лейтенанта Шмидта», образы которых И. Ильф и Е. Петров взяли из самой гущи «советского образа жизни», были мнимые потемкинцы, осаждавшие Раковского, узнав, что в 1905 г. и позже он играл видную роль в защите интересов подлинных участников потемкинского бунта. «Один такой потемкинец наговорил мне с три короба, – писал Христиан Георгиевич Троцкому, – что он меня знает по Константинополю, откуда вернулся “тихообразно” (имелось в виду нелегально. – Авт.), говорит на девяти наречиях и, хотя пьет (был пьян), но не в большой форме (sic!), кончил, как и все просители, просьбой о пособии… Я дал ему рубль. Он просил еще 20 к[опеек] – стоимость рубашки (1.20). Но заведующий гостиницей товарищ потом мне сказал, что 1.20 – это стоимость одной бутылки водки».[1122]

С 1 февраля 1928 г. Х. Г. Раковский работал в Астраханской губернской плановой комиссии (губплане) в качестве «специалиста-экономиста», занимаясь вопросами экономического планирования (в 1935 г. Раковский обозначил свою должность несколько иначе – консультант окрплана).[1123] «Хожу на заседания губплана, и работу, которую пришлось проделывать, выполняю у себя в комнате», – писал он в первом письме Троцкому. Позже Раковский занимался вопросами народного образования и участвовал в составлении первого пятилетнего плана региона.

Вместе с тем в ссылке оппозиционный лидер отнюдь не прекратил политической деятельности.

Будучи исключенным из ВКП(б), Х. Г. Раковский продолжал считать себя коммунистом. Вне этой партии он теперь не мыслил своей жизни. Не случайно в первом письме из Астрахани он оговорился: написал, что получает за свою работу в Губплане «партмаксимум» – 180 рублей.[1124] Совершенно очевидно, что, став беспартийным, он получал за свою работу не «партмаксимум», а обычную заработную плату. Позже, получив письмо от уже известного нам французского государственного деятеля А. де Монзи, Раковский счел необходимым переслать это письмо и копию своего ответа в ЦК ВКП(б).[1125]

Высшую партийную и советскую бюрократию явно нервировал высокий авторитет Раковского, который сохранялся в международном коммунистическом движении. Деятели Коминтерна хорошо помнили его инициативную и руководящую роль в I конгрессе 1919 г., вклад в создание Интернационала. В печать проникали еще позитивные оценки его деятельности в румынском и болгарском рабочем движении. Всего лишь через месяц после его исключения из партии К. Дическу-Дик в статье «Ленин и Бессарабия» писал в «Правде» о Верховной автономной коллегии по русско-румынским делам во главе с Раковским, действовавшей в 1918 г.[1126] Даже через два года деятель болгарской компартии Христо Кабакчиев отмечал в очерке истории своей партии значительную роль Раковского в развитии болгарского социал-демократического движения и тот факт, что в 1919 г. болгарские революционные социал-демократы участвовали в основании Коминтерна в лице Раковского.[1127]

Не случайно в феврале 1928 г. на пленуме Исполкома Коминтерна компартия Румынии выступила со специальным, явно навязанным ей заявлением против Раковского. «Говоря о троцкизме, – писали авторы, – мы, румынские коммунисты, должны остановиться на одном из его лидеров и бывшем активном деятеле румынского рабочего движения Христиане Раковском. Раковский в свое время сделал немало для организации румынского рабочего движения. Однако одновременно он являлся подголоском тех, кто направлял молодое румынское рабочее движение в фарватер оппортунизма». И далее шли в основном голословные и демагогические попытки связать чуть ли не все явления румынского рабочего движения, которые в коммунистической трактовке выглядели пороками и недостатками, с его именем и деятельностью. Заявление связывало большевизацию компартии этой страны с борьбой против «социал-демократической идеологии, олицетворяемой Раковским», и против румынского «троцкизма».[1128]

К подобным выпадам Христиан Георгиевич относился мужественно. Ему удалось добиться получения некоторых изданий, включая немецкую газету «Берлинер тагеблатт», газету французских коммунистов «Юманите» и британскую коммунистическую газету «Уоркерс лайф». Он поддерживал активную переписку со ссыльными, продолжал регулярно писать Троцкому, посылал ему книги и журналы, отсутствовавшие в Алма-Ате. В начале апреля 1928 г. Троцкий в одном из писем, адресованном Е. А. Преображенскому, Н. И. Муралову и Х. Г. Раковскому, сообщил: «Иностранные газеты стали получаться сейчас из Москвы и из Астрахани».[1129]

Уколы и удары по Раковскому продолжались. Еще одной враждебной акцией стало исключение его из числа действительных членов Коммунистической академии.[1130] Но Раковский сохранял бодрость и присутствие духа, стремился приободрить других ссыльных.

9 июня 1928 г. в Москве от скоротечного туберкулеза скончалась 25-летняя дочь Л. Д. Троцкого Нина, муж которой Ман Невельсон был арестован как «троцкист» незадолго до высылки ее отца. 16 июня в Алма-Ату пришла телеграмма из Астрахани: «Вчера получил твое письмо о тяжелой болезни Нины… Сегодня из газет узнал, что Нина окончила свой короткий революционный жизненный путь. Целиком с тобой, дорогой друг, и очень тяжело, что непреодолимое расстояние разделяет нас. Обнимаю много раз и крепко. Христиан».[1131] А через две недели Троцкий получил письмо Раковского, отправленное тогда же. «Мне страшно больно за Ниночку, за тебя, за всех нас, – говорилось в нем. – Ты давно несешь тяжелый крест революционера-марксиста, но теперь впервые испытываешь беспредельное горе отца. От всей души с тобой, скорблю, что так далеко от тебя».[1132] Другая отправленная одновременно из Астрахани телеграмма с соболезнованием Троцкому, также подписанная Раковским, позволяет установить, что у него, кроме харьковчан Мягковой и Минца, появились новые ссыльные единомышленники. В телеграмме мы встречаем подпись оппозиционера Пискунова.[1133]

С Л. Д. Троцким Раковский переписывался регулярно в течение всего периода пребывания в Астрахани. В архиве Л. Д. Троцкого сохранились оригиналы 17 писем от 17 и 29 февраля, 3, 17 и 25 марта, 2 апреля, 10, 18, 27 мая, 2, 11, 14 и 28 июня, 2 и 21 июля, 7 августа, 20 октября и 14 телеграмм – от 4 февраля, 17, 20 и 30 апреля, 18 мая, 9 и 15 июня (в этот день были отправлены две телеграммы), 15, 19 и 23 июля, 16 октября, 8 ноября и 30 декабря 1928 г.[1134]

Переписывался Раковский также с супругой Троцкого Н. И. Седовой (остались письма от 2 июля и 30 августа) и его сыном Л. Л. Седовым (письма от 27 мая и 28 июня 1928 г.). «В этих трудных условиях Троцкий нашел могучую моральную поддержку в лице Раковского, – пишет биограф Троцкого. – Их старая и тесная дружба теперь приобрела новую глубину взаимной привязанности, интимности и интеллектуального согласия».[1135]

Большой интерес представляют и сохранившиеся письма и телеграммы Х. Г. Раковского К. Б. Радеку и его жене Розе – от 1 марта, 20 июля, 7 и 15 августа 1928 г. Позже последовали письма и телеграммы из Саратова от 2 декабря 1928 г., 13 января, 6 апреля, 21 мая 1929 г. Имеются также три недатированных документа – одно письмо и две телеграммы. Эти интересные документы, в отличие от переписки с Троцким, хранящейся в архивном фонде Троцкого в Хотонской библиотеке Гарвардского университета (США), находятся ныне в фонде Радека в Российском государственном архиве социально-политической истории.

Христиан стремился приободрить Карла, находившегося в состоянии депрессии. «Твой муж поступает, как Рашель[1136] с Гейне, – говорилось в одном из писем. – Он отправился познакомиться с великой артисткой. В салоне его встретила шеренга женщин и мужчин всех возрастов. Начались представления: мать Рашель, старшая сестра Рашель, брат Рашель, племянник Рашель и т. д. и т. д. Что касается самой Рашель, она уехала гулять». И, переходя теперь на личность Карла, Раковский продолжал уже в связи с тем, что получил письмо не от него, а от Розы: «Очевидно, у него осталась с кремлевской эпохи плохая привычка не писать самому, а диктовать. Может быть, он боится продешевить свои автографы?»[1137] Это дружеское, беззлобное подтрунивание должно было способствовать повышению жизненного тонуса адресата.

Раковский в то же время сообщал Радеку о своем плохом самочувствии, о тяжелых климатических условиях в городе, для которого характерны были нестерпимая летняя жара, повышенная влажность, грязь, полчища комаров. «Нужно было бы весь день стоять под краном, но, во-первых, нет крана (в гостинице, куда я переселился, нет даже воды), а во-вторых, если вода хороша для сердца, она плоха для суставов. У меня легко получается ревматизм».[1138] Все же представляется, что жалобы на здоровье не были вполне основательными. Как мы сейчас увидим, Христиан сохранил в полной мере интерес к женскому полу и подлинно мужские страсти.

Переписывался Х. Г. Раковский и с другими ссыльными, например с И. Я. Врачевым, находившимся в Вологде. Врачев вспоминает: «Сначала письма приходили из Астрахани, потом с Алтая».[1139]

В Астрахани произошло важное событие в личной жизни Х. Г. Раковского. Он увлекся молодой женщиной Юлией Ионовной Щегловой, которая стенографировала его воспоминания, и сблизился с ней в те месяцы, когда его супруга находилась в Москве. Позже, уже после перевода в Саратов, он получил от Юлии письмо с одновременно радостной и весьма тревожной вестью о рождении ею сына Аскольда, зачатого в промежутке между этапами работы над рукописью. 56-летний Христиан Георгиевич не относился сколько-нибудь серьезно к своей связи с молодой астраханкой – женщиной совершенно иного круга, сугубо житейских интересов, проявлявшей к нему скорее дочерние, уважительные, нежели плотские и тем более страстные чувства.

Но Юлия оказалась не просто хорошей матерью, но и весьма предусмотрительной женщиной. Предвидя вполне возможное развитие событий, она дала ребенку свое отчество, и это способствовало тому, что он не разделил трагической участи детей «врагов народа». Аскольд Юльевич Щеглов, знавший с малых лет, кем был его отец, сумел сберечь эту тайну в течение многих десятилетий. Он окончил астраханский медицинский институт, аспирантуру в Ленинграде, защитил кандидатскую диссертацию и с 1968 г. являлся доцентом кафедры внутренних болезней Калининского (ныне Тверского) медицинского института. До весны 1990 г., когда он был обнаружен авторами этой работы, А. Ю. Щеглов никогда не давал о себе знать в качестве сына Х. Г. Раковского. Но в сентябре 1990 г. он побывал в Болгарии, где был тепло принят, и с этого времени, так сказать, «легализовался».[1140]

Что же касается Х. Г. Раковского, то он, любивший детей, хорошо себя с ними чувствовавший, с удовольствием с ними игравший, воспитывавший дочь своей жены и племянницу, но до сих пор не имевший потомства, был внутренне счастлив в связи с появлением на свет единственного родного сына. Но коренным образом менять свою жизнь он не собирался. В семейной жизни Раковского возникли естественные сложности. Однако Александрина, узнав об измене мужа и ее последствиях, оказалась на высоте: она не только не препятствовала контактам отца с ребенком, но позже, возвратившись в Москву, в мае 1936 г., сердечно принимала маленького Аскольда в своем доме.[1141]

Х. Г. Раковский продолжал анализировать важнейшие тенденции международной жизни, их направления и изменения. Некоторые из его писем Л. Д. Троцкому были своеобразными политико-экономическими эссе. Так, заслуживает внимания письмо от 29 февраля 1928 г. с интересным анализом характера англо-американских противоречий, вытеснения Соединенными Штатами Великобритании с традиционных мировых рынков, превращения последней в «младшего партнера» США.[1142] Эту тенденцию, которая получила мощное развитие лишь в годы Второй мировой войны, Раковскому удалось уловить в ее зачатке – за десять с лишним лет до ее начала (сходных взглядов придерживался Троцкий).

Политико-экономический анализ подтверждался статистическими данными, взятыми из авторитетных первоисточников. Указывалось, что вытеснение Соединенными Штатами Великобритании идет медленно, но неуклонно, что презрение англичан к американцам перерастает в прямую ненависть, что антагонизм с Америкой выходит на первое место в британской политике. «Но можно ли отсюда сделать вывод о неизбежности англо-американской войны и при этом в ближайшие годы?» – ставил вопрос Раковский, полемизируя с теми советскими политологами, для которых утвердительный ответ звучал бы общим местом.

Автор письма был совершенно другого мнения. Он считал значительно более вероятным, что Великобритании «придется стать на колени перед Америкой, т[о] е[сть] уступить ей первенство, стараясь компенсировать себя за это вытеснение из господства над морем какими-нибудь уступками или “гарантиями” со стороны Соединенных Штатов и направив свои империалистические устремления в другую сторону».

Многие конкретные оценки и выводы в этом анализе и тем более прогнозы не получили подтверждения, и это было неудивительно, если учесть бурные и непредсказуемые изменения во всем мире, которые назревали как раз в конце 20-х – начале 30-х годов и приняли взрывной характер в следующие годы. Тем более впечатляющей представляется общая глубокая концепция этого чрезвычайно интересного документа.

Вместе с тем Х. Г. Раковский мучительно размышлял над сущностью и причинами тех порочных явлений, которые вели к вырождению советского партийного и государственного аппарата, к формированию бюрократической системы и серьезнейшим деформациям в строительстве социалистического общества, которое он продолжал считать сравнительно близкой реальностью, а не прекрасной утопией, превращавшейся в фарс и венчавшейся кровавой трагедией, как это было на самом деле.

Своими мыслями он делился с другими деятелями, прежде всего с Троцким. В связи с опубликованием перед VI конгрессом Коммунистического интернационала в 1928 г. проекта его программы (последний вариант проекта был подготовлен в основном Н. И. Бухариным) Троцкий советовался с Раковским.[1143]

Раковский направил Троцкому обширное письмо с соображениями о недостатках этого документа, не учитывавшего всех реалий развития СССР. Он писал: «Совсем слабо формулирована роль к[оммунистической] партии в период диктатуры пролетариата… Говорится о периоде между пролетарской демократией и буржуазной демократией, и ни слова не сказано о том, что должны делать партии для осуществления пролетарской демократии. “Втягивание масс в строительство”, “переделка собственной природы” (об этом последнем очень любит говорить Бухарин и между прочим в связи с вопросом о культурной революции) суть исторически верные и давным-давно известные положения, но они превращаются в общие места, если не расшифровать, основываясь на опыте, который мы имеем уже за 10 лет сущ[ествования] пролет[арской] диктатуры. Здесь встает целиком вопрос о методах руководства, играющих такую колоссальную роль».[1144]

Соглашаясь в основном с письмом Троцкого, содержавшим критику проекта программы Коминтерна, которое было направлено в партийные органы, Раковский в то же время бросил упрек: «Письмо не носит характера обращения сосланных, требующих возвращения в партию. Редакция, так сказать, безличная». Соглашаясь в целом с Троцким в критике программы как документа «правого толка», Раковский особенно энергично выступал против тактики «рабоче-крестьянского блока», как в капиталистических, так и в зависимых странах.

Ни Троцкий, ни он сам не смогли, очевидно, понять, что для сталинской группы, все глубже скатывавшейся к сектантской замкнутости в мировом коммунистическом движении, блокистская тактика была лишь формальной данью реально отринутым установкам на единый фронт и не подтверждалась конкретными предложениями и делами. При этом сами Раковский и Троцкий стояли на сектантских позициях. Христиан Георгиевич без каких-либо оснований утверждал, что этот «суррогат» – рабоче-крестьянский блок – «как настоящий рак, проникает в организм Коминтерна».[1145]

Х. Г. Раковский обратился к VI конгрессу Коминтерна с телеграммой, в которой выразил согласие с документом, направленным конгрессу Троцким с анализом характера разногласий в ВКП(б). В телеграмме говорилось: «Как один из основателей Коминтерна выражаю пожелание конгрессу сказать веское мужественное слово против исключений и ссылок и требовать в интересах мировой и русской революции восстановления единства ВКП(б) на основе ленинизма, диктатуры пролетариата и честной партийной демократии».[1146] Раковский рекомендовал группе оппозиционеров (Мрачковскому, Белобородову, Муралову, Радеку, Преображенскому, Смилге, Каспаровой, Рафаилу, Ищенко, Смирнову, Ауссему, Сосновскому) также выступить с обращениями к VI конгрессу.[1147]

В начале июля 1928 г. Христиан Георгиевич выступил с инициативой обращения ссыльных в Политбюро ЦК ВКП(б) с просьбой о разрешении их собрания в Москве, Алма-Ате или другом месте для выработки совместного письма в партийные органы. В связи с этим он послал телеграммы ряду своих товарищей, испрашивая их согласия на включение в список выступающих с этим требованием.[1148] Мотивируя в письме Троцкому от 21 июля причины, по которым он взял на себя эту роль, Христиан с некоторым чувством неловкости, что он, мол, отнюдь не претендует на место главы оппозиции, ни в коем случае не собирается в этом смысле конкурировать со своим адресатом, указывал на получение им писем от Каспаровой, Радека и других с идеей такого собрания, сообщал, что накопилось уже до полудесятка аналитических тезисов и обращений оппозиционеров, которые надо обсудить. В то же время не было известно, взялся ли сам Троцкий писать такое обращение.

Вряд ли Раковский мог искренне рассчитывать на согласие Политбюро. Скорее реальной целью его акции была консолидация лидеров оппозиции, демонстрация нежелания бюрократов-сталинистов идти на какой бы то ни было диалог. Об этом свидетельствует только что процитированное письмо Троцкому, где далее было сказано: «Я считал, конечно, что наше обращение за разрешением может быть на черной партбирже и использовано против нас, но я считал и считаю также, что две идеи для нас важны и обязательны: защищать свои взгляды и, когда случай представится, постучать в двери партии». Вероятное отклонение обращения поставит нас перед необходимостью принять новое решение, говорилось в письме.[1149]

Такая акция была бы тем более важной, что индивидуальные обращения оппозиционеров в ЦК ВКП(б) с заявлениями об отказе от своих взглядов становились все более частыми. «Вопрос вопросов: методы руководства, – писал Раковский Радеку. – Есть книга, которую наша бюрократия страшно не любит: “Государство и революция” Ленина. Для чего нам нужна была пролетарская диктатура и что мы с ней сделали?.. На эту тему я исписал сотни листов бумаги».[1150] Та же мысль звучала в телеграмме Троцкому от 23 июля: «Считаю во главу угла [необходимо] поставить вопрос методов руководства партии пролетарским государством».[1151]

6. Письмо Валентинову

Важнейшие результаты раздумий Христиана Георгиевича были изложены в письме Григорию Борисовичу Валентинову, начатом 2 и завершенном 6 августа 1928 г. Это был ответ на «Размышления о массах» Г. Б. Валентинова, ранее работавшего в редакции газеты «Труд», а теперь находившегося за участие в оппозиции в ссылке в городе Великий Устюг. «Размышления», датированные 9 июля, Раковский получил от автора.

Письмо Х. Раковского было впервые опубликовано лишь через год после его написания. Появилось оно в «Бюллетене оппозиции (большевиков-ленинцев)», который в июле 1929 г. начали издавать в Париже (затем в Берлине и вновь в Париже после прихода к власти в Германии нацистов) соратники Троцкого, причем в течение ряда лет (до своей кончины в феврале 1938 г.) руководителем этого издания был сын Троцкого Л. Л. Седов.

Скорее всего, текст был передан Троцкому, который во время депортации из СССР в Турцию в начале 1929 г.[1152] вывез его за границу вместе со всем своим огромным архивом и затем, придавая ему с полным основанием важное значение, передал письмо для публикации.[1153] Могут, однако, быть и соображения другого рода. Дело в том, что после высылки Троцкого Раковскому удавалось вплоть до 1930 г. переправлять в «Бюллетень оппозиции» некоторые материалы, о которых будет рассказано ниже. Не исключено, что и данный документ был переслан по этому, неведомому для нас каналу, который, возможно, был связан с заграничными командировками лица или лиц, тайно сочувствовавших оппозиции.[1154]

Отдельные мысли, которыми Раковский затем поделился с Валентиновым, уже звучали в письмах из Астрахани, адресованных Троцкому, Радеку и другим единомышленникам. Но в послании Валентинову они нашли наиболее обоснованное и концентрированное звучание.

Письмо начиналось с констатации того, что оппозиция своевременно забила тревогу по поводу «ужасающего понижения активности рабочей массы», ее усиливавшегося равнодушия к судьбе Советского государства. Указывая на «волну скандалов» последнего времени, Раковский отмечал крайнюю пассивность масс по отношению к проявлениям грубого произвола, свидетелем которых он сам был. «О кражах, о взятках, о насилиях, о вымогательствах, о неслыханных злоупотреблениях власти, о неограниченном произволе, о пьянстве, о разврате, об этом всем говорят как о фактах, которые не месяцами, а годами были известны, но которые все почему-то терпели». Факты общественной индифферентности трудящихся мало констатировать, необходимо подойти к этому вопросу с научной точки зрения, углубленно подвергнуть его всестороннему анализу, выявить коренные причины и пути устранения.

В принципе, полагал автор, вопрос о понижении активности рабочего класса, доходящей до обывательщины и даже до реакционности, не нов, но такие факты относились ко времени, когда пролетариат был классом угнетенным и эксплуатируемым. «Теперь только впервые мы можем судить на основании фактов о переменах в настроениях рабочего класса, когда он стал классом правящим».

По существу дела, впервые в социологической и политологической литературе Х. Г. Раковский взял на себя анализ того, что он удачно назвал «профессиональным риском» пролетарской власти, то есть тех трудностей, которые проистекали из применения власти, умения или неумения пользоваться ею. При этом легенда о существовании в СССР пролетарской диктатуры, а не диктатуры ВКП(б) или, точнее, ее лидеров оставалась для Раковского, как и для других оппозиционеров, не мифом, а неоспоримым фактом, и это крайне сужало возможность подлинно научного анализа. «Когда часть класса захватывает власть, – говорилось в письме, – известная часть этого класса превращается в агентов самой власти. Таким образом возникает бюрократия. В социалистическом государстве, где нет капиталистического накопления, то есть оно не позволено для членов правящей партии, упомянутая дифференциация является сначала функциональной, но потом превращается в социальную». В то же время переход функции власти к «некоторому количеству людей» из партии и класса ставит под угрозу их сплочение, которое может быть сохранено благодаря лишь системе воздействия, длительному, трудному процессу воспитания самого класса. «Самая идеальная Советская конституция не в состоянии гарантировать рабочему классу беспрепятственное применение своей диктатуры и своего классового контроля, если он не умеет использовать предоставленные ему Конституцией права».

Х. Г. Раковский проявил высокую эрудицию и навыки сравнительного анализа, отмечая несоответствие политических способностей данного, приходящего к власти класса и юридических форм, которые он для себя вырабатывает, считая это общеисторической закономерностью.

Примеры такого рода он приводил из истории Английской революции XVII в. и Французской революции конца XVIII в.[1155]

Особенно интересен и поучителен его непредвзятый анализ революции во Франции, в отношении которой в советской исторической литературе в следующие десятилетия произошла резкая догматизация установок. При анализе Французской революции (вот где пригодилась книга А. Олара!) Раковский исходил из классовой разнородности «третьего сословия», включавшего тех, кто не принадлежал к дворянству и духовенству, то есть буржуазию, крестьян, рабочих и другие группы низов, в том числе маргинальные городские элементы. Отнюдь не переоценивая места и роли последних, он сосредоточивал внимание на том, что постепенная концентрация власти в руках постоянно уменьшавшегося числа граждан не только происходила по линии размежевания классов, но разлагала более или менее однородную социальную массу. Функциональная специализация, отделение правившей чиновничьей верхушки от собственного класса предопределили противоречия в среде самого господствующего класса.

Автор письма, проявивший зрелое понимание исторического процесса полутора столетиями ранее, ставил вопрос, крайне волновавший многих предшественников: что способствовало вырождению якобинской партии и падению якобинцев? Пытаясь дать ответ на этот вопрос, он обращал внимание на то, что сам Максимилиан Робеспьер, предупреждавший своих соратников от опьянения властью, сделал немало, чтобы власть выскользнула из рук мелкой буржуазии. В изоляции Робеспьера и вообще якобинцев Раковский отмечал зловещий смысл такого фактора, как подмена выборного начала назначениями (комиссаров в армии и провинции, в парижских секциях и т. д.). Именно формирование бюрократии влекло за собой разложение якобинцев, стремление к богатству и т. п. Приведя мнение заговорщика Гракха Бабефа о том, что падению якобинцев способствовали дворянки, на прелести которых новые руководители были особенно падки, Раковский добавлял, ссылаясь при этом на мнение другого деятеля оппозиции, известного журналиста и «разгребателя грязи» Л. С. Сосновского: «Если бы во время Французской революции существовали автомобили, то имелся бы “автомобильно-гаремный” фактор. Таким образом, режим Робеспьера вместо поднятия активности масс, активности, которую уже подавлял экономический и особенно продовольственный кризис, только усугублял зло и способствовал работе антидемократических сил».

Не приписывая поражение якобинцев исключительно названным факторам, Х. Г. Раковский отмечал, что они ускорили действие других причин, приведших к государственному перевороту летом 1794 г. (термидорианскому перевороту) и свержению якобинской диктатуры. Другими словами, Раковский рассматривал уроки Французской революции иначе, чем те деятели оппозиции, которые выдвинули концепцию «термидора» в Советской России. Термидор представлялся им не столько государственным переворотом, сколько прямым перерождением части революционной партии. Раковский же видел корни перерождения не в политической ориентировке, а в самом факте перехода власти в руки крайне ограниченного числа граждан, установивших террористический, антидемократический режим.

Мы сравнительно подробно остановились на оценке Х. Г. Раковским фундаментальных явлений Французской революции конца XVIII в. не только потому, что они демонстрировали его глубокую историческую образованность и служили основанием для анализа современной ему советской действительности, но и потому, что он в какой-то степени предвосхитил то новое прочтение истории этой революции, которое лишь стало намечаться в СССР (России) в связи с чествованием ее 200-летнего юбилея и после него.[1156]

Переходя на базе такой широкой исторической панорамы к явлениям жизни советского общества, Х. Г. Раковский стремился показать, что «ни физически, ни морально ни рабочий класс, ни партия не представляют из себя того, чем они были десять лет тому назад». Анализ происходивших изменений должен был указать на выход из создавшегося положения. Указывалось на необходимость выяснить, какая часть советских рабочих вступила в трудовую жизнь после революции и какая до нее; какая часть участвовала в революционном движении и в Гражданской войне; какова доля постоянных и временных рабочих, полупролетарских элементов и т. д. Раковский отмечал, что в СССР сохраняются слои, «о которых очень мало у нас говорят». Это не только безработные, но бедствующие, живущие на границе ничтожной помощи государства, нищеты, воровства и проституции. Этот слой, который, разумеется, существовал и до революции, теперь выражал недовольство советской властью, рабочими, занятыми в промышленности, служащими. «Иногда вы услышите, что они называют рабочую верхушку “новым дворянством”».

Показав глубокую дифференциацию самого рабочего класса, Христиан Георгиевич остановился на основных изменениях, которые внесла функция власти в психологию той его части, на которую была возложена эта функция. Она изменилась настолько, что перестала быть частью этого класса. «Молотов может сколько угодно ставить знак равенства между пролетарской диктатурой и между нашим государством с его бюрократическими извращениями… Этим он сможет только компрометировать диктатуру пролетариата, не разоружив законное недовольство рабочих». Учитывая еще большую разнородность социальной структуры партии, автор документа установил в ней ту же дифференциацию, связанную с формированием бюрократии, которая «сближала швы между различными социальными лоскутами». Формирование советской и партийной бюрократии рассматривалось не как случайное явление, а как новая социальная категория, которая, однако, никакому сколько-нибудь серьезному анализу не подвергалась. «О той роли, которую играет наша партсоветская бюрократия в разложении партии и Советского государства, еще сказано очень мало и в очень общих словах».

Что произошло с активностью партии и рабочего класса? Куда девались идейность, мужество, гордость? Почему так много подлости, трусости, карьеризма? Как люди с богатым революционным прошлым превратились в жалких чиновников? Далеко не просто было ответить на эти вопросы. Раковский не стремился к их всестороннему объяснению, которое просто было невозможно хотя бы в силу не вполне корректной постановки самих вопросов, изначально идеализировавших рассматриваемые категории – рабочий класс и компартию. Важна была уже и сама по себе их постановка. Но определенная попытка дать ответ имелась, и основа его была заложена в предыдущих рассуждениях о дифференциации партии и рабочего класса в связи с формированием бюрократии. Автор вспоминал слова Бабефа: «Чтобы перевоспитать народ в привязанности к делу свободы, нужно больше, чем чтобы ее завоевать».

Раковский с болью размышлял о причинах политической изоляции оппозиции, за которой вначале, казалось бы, шла значительная партийная масса, и вновь приходил к выводу, что воспитание партии и рабочего класса – дело трудное и длительное, что «мозг нужно чистить от всех тех засорений, которые туда внесла наша советская и партийная действительность и наша партсоветская бюрократия». Большинство вступивших в партию, начиная с «ленинского призыва» (1924), лишено революционного воспитания, партийный аппарат проявил неспособность предохранить партию от соблазнов, разлагающего действия привилегий.

Предвидя уже хорошо знакомый демагогический, «статистический» метод полемики, который энергично и не без пропагандистской эффективности брала на вооружение возобладавшая в партии сталинская группа, Раковский предупреждал, что упреки по адресу партийного руководства касаются не количественной, а качественной стороны дела. «Иначе нас опять забросают цифрами относительно бесконечных успехов сов[етского] и парт[ийного] аппаратов. Нужно положить конец этому статистическому шарлатанству». Полагая, что партийное руководство ведет страну по гибельному пути, особенно в последние восемь месяцев (то есть после XV партсъезда), автор документа с горечью противопоставлял мажорным тонам доклада С. В. Косиора об организационной деятельности ЦК партии подкрепленное многими цифрами реальное состояние дел – разложение партийного и советского аппарата, удушение контроля масс, гонения и террор. Он полагал, что существовавшая бюрократия будет развиваться и впредь, даже если в ее среде будет проведена чистка, что дело не столько в изменении личного состава, сколько в перемене методов. В том, что это так, убеждало «идейное убожество и развращающее влияние» низового партаппарата, использовавшего в борьбе против оппозиции самую неудержимую демагогию, антисемитизм, ненависть к интеллигенции, ксенофобию (навязчивый страх перед незнакомыми лицами) и т. п.

Исходя из этих неутешительных констатаций, Х. Г. Раковский высказывал мнение о главном инструменте, который мог бы повлиять на ситуацию в партии и стране, способствуя ее повороту в лучшую сторону. Таким инструментом он считал сокращение объема и функций партийного руководства. «Три четверти этого аппарата партии должны быть распущены, а задачи остальной четверти должны быть введены в строжайшие рамки, в том числе и задачи, функции и права центральных органов». Раковский считал утопией любую попытку реформы, опиравшейся на бюрократию.

Полагая свой анализ предварительным в выяснении роковых политических и экономических ошибок, которые были допущены руководством партии, Х. Г. Раковский вновь в конце документа возвратился к необходимости длительного перевоспитания партийной и рабочей массы. Он полагал, что названный процесс уже начался, что ему способствует борьба оппозиции, что тюрьмы и ссылка оппозиционеров этому процессу также содействуют. К сожалению, здесь проявилось даже не преувеличение роли оппозиции, а непонимание того, что расправа с ней, проводившаяся пока еще относительно «мирно», без значительного кровопролития, одновременно вела ко все большему нагнетанию страха, политической пассивности, усилению низменных инстинктов, что честный и страстный голос правдивой критики, раздававшейся из оппозиционной среды, до масс и даже до подавляющего большинства партийных активистов не доходил, что значительная часть оппозиционеров уже капитулировала перед сталинским диктатом и предстояла капитуляция все новых и новых диссидентов.

В то же время Х. Г. Раковский проявил явное непонимание того, что существенное смягчение режима, введение «рабочей демократии», отказ от насилия подорвал бы самую сущность антинародной власти, которая именовалась «диктатурой пролетариата» и в становление которой он внес личный вклад, ликвидации которой он отнюдь не желал. Между тем последовательная реализация намечаемых планов в конце концов привела бы к сокрушительному результату – сметению с лица земли коммунистической тоталитарной системы.

Сказанное, однако, не снижает значения «Письма Г. Б. Валентинову», которое свидетельствовало о стремлении автора разобраться в сущности социально-политических процессов, происходивших в СССР. При этом совершенно очевидно, что приданная письму личностная форма была лишь проявлением своеобразного жанра, что письмо с самого начала было рассчитано на широкую циркуляцию и по возможности на опубликование.

Письмо получило высокую оценку тех, кто продолжал объективно анализировать бюрократическое перерождение советской системы. Многократно к этому документу обращался Л. Д. Троцкий. Это «небольшое исследование о советской бюрократии» Троцкий и в 1936 г. считал «лучшим из всего, что написано по этому вопросу». В связи с тем, что в 1936 г. уже произошла идейно-политическая капитуляция Раковского перед сталинским режимом, Троцкий добавлял: «Правда, сломленный бюрократической репрессией, сам Раковский отрекся впоследствии от своих критических суждений. Но и семидесятилетний Галилей в тисках святейшей инквизиции увидел себя вынужденным отречься от системы Коперника, что не помешало Земле вращаться и далее. Покаянию шестидесятилетнего Раковского мы не верим, ибо сам он не раз давал уничтожающий анализ таких покаяний. Что касается его исторической критики, то она нашла в фактах объективного развития гораздо более надежную опору, чем в субъективной стойкости ее автора».[1157]

Перекликающиеся с «Письмом Г. Б. Валентинову» аналитические работы с критическим анализом бюрократическо-тоталитарной системы в СССР выходили и за рубежом. В том же 1928 г. появилось исследование С. И. Ивановича (Португейза), эмигрантского меньшевика, правда организационно не связанного с Заграничной делегацией РСДРП.[1158] Основными его идеями были: большевики не уничтожили государственную власть в России, а сами в нее превратились; сложилась олигархия Политбюро; партия тонет в госаппарате, социально-психологически перерождается, превращается в школу произвола, подхалимажа и хамства; в СССР формируется новый господствующий класс.

Через несколько лет в издававшемся в Париже русском эмигрантском журнале «Современные записки» известный историк и философ Г. Федотов, проведя наблюдение за самодержавным поведением Сталина, за поразительными коллизиями, сближавшими его с русскими монархами, доказывал, что в СССР произошла контрреволюция сверху.[1159] «Сталин с 1925 года работает над разламыванием ленинского гранита. К 1935 году он может считать свою задачу оконченной», – утверждал Федотов, неоправданно противопоставлявший Сталина Ленину.[1160]

Существенное отличие анализа Х. Г. Раковского от работ, подобных книге С. Ивановича и статье Г. Федотова, состояло в том, что последние вели критику не только «извне», но и с враждебных ВКП(б) и ее государственной власти позиций, выступали за их ликвидацию, хотя и Г. Федотов, как мы имели возможность только что убедиться, не осознал идейного родства Ленина и Сталина, Раковский же разоблачал «извращения» с позиций демократического обновления советского общества при сохранении «диктатуры пролетариата», что, несомненно, было утопией, ибо не предполагало коренного изменения его социальных и политических основ.

Предпринимались попытки распространения работы Раковского в списках. Жена Троцкого Наталья Ивановна Седова в воспоминаниях об алма-атинском периоде писала: «Перепечатывали замечательное письмо Раковского и рассылали другим».[1161] Но письмо Валентинову получило существенный резонанс среди оппозиционных деятелей только после выезда Троцкого за границу. Уже в феврале 1929 г. Троцкий подробно прокомментировал анализ Раковского, выделив наиболее пессимистические его моменты.[1162]

Это был, однако, не единственный труд, написанный в астраханской ссылке, который был вскоре напечатан и получил определенную известность. Х. Г. Раковский внимательнейшим образом по всем доступным ему каналам стремился собрать максимум объективной информации о тех трансформациях, которые происходили в стране и в политическом курсе руководства ВКП(б). Он, как и другие ссыльные оппозиционеры, безусловно подметил признаки назревавшего в Политбюро раскола.

Вслед за апрельским пленумом ЦК и ЦКК ВКП(б) 1928 г., материалы которого опубликованы не были, но решения были выдержаны в духе установок Н. И. Бухарина, в печати появились два принципиально отличавшихся друг от друга выступления об этом пленуме – доклад Сталина на собрании актива Московской организации ВКП(б)[1163] и доклад Бухарина в Ленинграде.[1164]

Сталин был бескомпромиссен, резок и груб. Он демагогически разглагольствовал о самокритике и произнес свои «исторические» слова по поводу того, что «если критика содержит хотя бы 5–10 процентов правды, то и такую критику надо приветствовать»,[1165] которые открывали дорогу клевете, поклепам и будущим выявлениям новых «врагов». В связи с провокационным Шахтинским делом, по которому была осуждена в качестве «врагов народа» большая группа честных инженеров, он сделал вывод: «Мы имеем врагов внутренних. Мы имеем врагов внешних. Об этом нельзя забывать, товарищи, ни на одну минуту».[1166] О тех людях, которые рассчитывали на прекращение борьбы против кулачества, Сталин заявил, что им «не может быть места в нашей партии»,[1167] что тот, кто думает понравиться «и богатым, и бедным, тот не марксист, а дурак».[1168] Бухарин же произнес свой доклад в совершенно ином тоне и впервые высказал публичное беспокойство по поводу тенденции рассматривать чрезвычайные меры как почти нормальные, вообще переоценивать меры административного порядка.[1169] Опытным наблюдателям должно было стать ясно, что между Сталиным и Бухариным назревала конфронтация.

Противоречия всплыли на поверхность на следующем, июльском пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б), оставившем «правых» в меньшинстве, хотя и не принесшем Сталину решающей политической победы. Именно на этом пленуме Сталин выдвинул свой тезис о том, что «по мере нашего продвижения вперед сопротивление капиталистических элементов будет возрастать, классовая борьба будет обостряться»,[1170] послуживший «теоретическим» обоснованием будущей кровавой бани.

Все эти сдвиги воспринимались оппозиционными деятелями по-разному. С одной стороны, Бухарин попытался установить контакты с некоторыми бывшими видными представителями объединенной оппозиции. 11 июля он посетил Каменева, специально вызванного им из Калуги, где тот проживал по требованию высшего начальства, и вел с ним в присутствии Г. Я. Сокольникова беседу о возможном привлечении его и Зиновьева на свою сторону. За пределы взаимных прощупываний контакты «Колечки Балаболкина», как прозывал Бухарина весьма острый на язык Троцкий, с капитулировавшими оппозиционерами[1171] не продвинулись.[1172]

С другой стороны, сам Сталин стал инспирировать слухи, что он готов пойти на примирение с бывшими оппозиционерами. Надеждам на достоверность этих слухов способствовало появление в печати статей и выступлений с установками, очень напоминавшими идеи, незадолго перед этим выдвигавшиеся Троцким, Раковским и другими оппозиционерами. «Незаметно Сталин присвоил себе одежду Троцкого», – писал И. Дойчер.[1173]

В дополнение к этому в документации ОГПУ, посвященной ссыльным оппозиционерам, Раковского, наряду с Троцким, Сосновским, Белобородовым и некоторыми другими, теперь относили к центристам, противопоставляя их как экстремистскому крылу оппозиции, так и тем, кто намеревался пойти на капитуляцию.[1174]

Всю эту возню в Кремле и на Старой площади Х. Г. Раковский и другие оппозиционеры могли воспринять лишь по глухим печатным откликам, причем вначале не очень адекватно. Летом 1928 г. Христиану Георгиевичу казалось, что «правые» (то есть Бухарин и Рыков) уже одержали или, по крайней мере, одерживают победу над «центром» (то есть Сталиным и его группой). Раковский писал Троцкому 21 июля: «Как не нужно поддаваться беспочвенным восторгам по поводу “нового курса”, так и косности психологии ссыльных. Последнее тем паче, что я считаю, что положение очень серьезно. Центр после нескольких жестов был положен на обе лопатки. Победа правых не стоила им даже больших усилий, в первой же схватке – в первом “скрещении шпаг” – у правых… чувствовалась уверенность и спокойствие, а у центра нервность и неуверенность. Посмотрим, что будет на следующем пленуме. Но от одного пленума до другого мы как будто переживаем целый исторический период. Развитие событий идет невероятно быстро».[1175] При всей своей опытности, вдумчивости, аналитических способностях Х. Г. Раковский оказался не в состоянии до конца понять степень вырождения государства и партии большевиков, включая ее низовые организации, утратившие творческие начала и целиком подчинившиеся теперь фанатической дисциплине.

Не раз Христиан принимал желаемое за действительное. Он писал, например, Троцкому о том, что на собрании коммунистов и беспартийного актива в Смоленске были сделаны заявления в духе недоверия к партийному руководству до тех пор, пока оппозиционеры остаются в ссылке, что будто бы эти заявления вызвали «грандиозный скандал», что Каганович, по слухам, переметнулся на сторону Рыкова, и т. п. Раковский делал далекий от истины вывод, что партийную массу «призраками не возьмешь» – она-де требует фактов и не верит партруководству. Притом что эти идеализированные суждения соседствовали с новыми трезвыми рассуждениями по поводу подлогов, вымогательств, коррупции, разложения, царившего в партаппарате, нити которого шли, по его мнению, даже за границу, эйфористические надежды на партийную массу выглядели особенно нелогичными.[1176]

Но в то же время по адресу тех, кто не раскаялся, звучали и усиливались угрозы, причем как со стороны «центра», так и со стороны «правых». Явный намек на выступления Раковского содержался в докладе А. И. Рыкова об итогах ноябрьского пленума ЦК ВКП(б) 1928 г., с которым он выступил в Ленинграде: «За пределами партии остатки троцкистов пытаются продолжать свою работу… С троцкистами, активно борющимися в настоящий момент с партией и советской властью, мы боремся не только идеологически, но и другими мерами». Впрочем, Рыков, который вместе с Бухариным все более отдалялся от Сталина, в отличие от Сталина и его наиболее верных приверженцев, подчеркивал все же, что на первом плане должна быть борьба идейная.[1177]

В середине июля Раковский получил телеграмму от Л. П. Серебрякова, в которой говорилось, что теперь ориентация ЦК правильна по основным пунктам, что сейчас не время становиться в позу, что пора подумать о возвращении в партию. Серебряков считал необходимым, чтобы лидеры оппозиции выступили с заявлениями о своем стремлении быть восстановленными в ВКП(б).[1178] Вскоре стало известно, что Радек солидаризовался с политическим курсом Сталина и написал Преображенскому, что от генсека его отделяют теперь только мелкие разногласия.[1179]

Такую позицию Раковский не поддерживал. Значительно ближе ему по духу были оценки Троцкого, изложенные, в частности, в статье «Кризис правоцентристского блока и перспективы», которая была разослана ссыльным оппозиционерам. Кампания против правых, полагал автор, отличается «чрезмерным шумом и треском при отсутствии политической конкретности». Не исключая, что эта кампания может задержать сползание к перерождению, Троцкий высказывал убеждение, что бюрократический режим сохраняет мелкобуржуазную базу и что его политика окончится крахом – «выходом на пролетарский или буржуазный путь».[1180] Раковский не придерживался столь крайних взглядов, считал возможными известные нюансы. Но позиция его оставалась твердой. Он с горечью вспоминал хвастливые слова Г. Л. Пятакова, заявлявшего в свое время, что сохранит верность своим взглядам, даже если останется в одиночестве. «А теперь как больно видеть его в компании Зиновьева», – писал Раковский Радеку.[1181]

Решения июльского пленума ЦК и ЦКК ВКП(б), которые в официальной пропаганде трактовались как сигнал к наступлению на капиталистические элементы села, Раковский оценил по-иному, хотя в глубинные тенденции развития социальной и политической ситуации проникнуть не смог. Он считал, что этот пленум означал «судорожное, беспомощное и безразборное хватание направо и налево со стороны впавшего в панику перед призраком голодных беспорядков аппарата». Рассуждая по поводу борьбы внутри партруководства, Раковский строил прогнозы, которые, однако, подтверждения не получили, – он полагал, что верх берет «правое» крыло, а «центр» сдает позиции.[1182]

В Астрахани Х. Г. Раковский, вспомнив свою давно оставленную специальность медика, принял участие в борьбе со вспышкой малярии. Он сам заразился ею,[1183] что на фоне хронического сердечного заболевания, которым он страдал с молодых лет, резко ухудшило состояние здоровья. Несколько недель он не мог передвигаться. 20 апреля 1928 г. Раковский телеграфировал Троцкому: «Я уже три недели болею малярией». Троцкий ответил: «Тебе необходимо перевестись из Астрахани». В новой телеграмме от 16 мая говорилось: «Беспокоимся отсутствием вестей. Обнимаем. Лев, Наталья».[1184]

Летом 1928 г. врачи также сочли опасным дальнейшее пребывание Раковского в Астрахани. Выдвигалось требование его перевода для лечения на Кавказ.[1185] Однако власти на это требование не реагировали. Даже просьбы Раковского предоставить ему возможность выехать на лечение на неопределенное время оставались втуне.[1186] Ссыльные оппозиционеры, и Раковский в их числе, все еще видели себя в качестве некоего привилегированного слоя, хотя и находившегося в опале, продолжали надеяться на перемены к лучшему в развитии страны и в собственной судьбе.

7. Саратов и Барнаул

В начале ноября 1928 г. Х. Г. Раковский был переведен органами ОГПУ из Астрахани в Саратов.[1187] Позже, во время судебного процесса по делу так называемого «правотроцкистского блока», на котором Раковский вместе с Бухариным, Рыковым, Крестинским и другими был одной из жертв судебного фарса, возникла версия, что он был переведен в Саратов по просьбе Н. Н. Крестинского, высказанной Л. М. Кагановичу, в связи с плохим состоянием здоровья и что вскоре после этого Христиана Георгиевича посетила в Саратове дочь Крестинского, передавшая ему письмо отца с предложением возвратиться в партию.[1188] Эту версию некритически повторяют автор предисловия к публикации нескольких работ Раковского на английском языке Г. Фейган[1189] и некоторые другие авторы. Между тем никакому фактическому свидетельству, содержащемуся в материалах этого судебного процесса, без достаточного подтверждения другими данными верить нельзя изначально.

Особенно это относится к показаниям того лица, которое фигурировало на процессе под именем Н. Н. Крестинского.[1190] В данном же случае никак нельзя предположить, что Раковский, ставший после Троцкого наиболее видным нераскаявшимся деятелем оппозиции, продолжавший активную борьбу против сталинщины, был переведен в Саратов для поправки здоровья. Причины перевода лежали, по всей видимости, в совершенно другом измерении, и связаны они были, скорее всего, с намерением разрушить установившиеся контакты и политические связи.

Хотя в то же время вполне вероятно, что перевод был представлен как удовлетворение просьбы супруги Раковского, которая непрерывно била тревогу по поводу ухудшавшегося состояния здоровья Христиана Георгиевича и даже обратилась с соответствующим письмом к заместителю начальника ОГПУ Г. Г. Ягоде, так и не получив ответа. В таком варианте перевод мог ставить попутной целью политически скомпрометировать Раковского перед другими оппозиционерами, сохранявшими верность непримиримому курсу.

В Саратове Раковский работал консультантом вначале губернской, а позже окружной плановой комиссии.[1191] Архивный фонд этой комиссии, к сожалению, не сохранился. В делах горплана фамилия Раковского не встречается. Но имеющиеся там некоторые важные документы окрплана, скорее всего, были разработаны при прямом участии Раковского. Среди них пятилетний план развития округа, контрольные цифры на 1929–1930 гг., записка об организационных формах промышленности бывшего Саратовского округа (июнь 1929 г.) и т. д.[1192] Но в основном Раковский занимался вопросами сельского хозяйства и народного образования.[1193]

Вместе с Христианом в Саратов поехала Александрина. Вскоре она тяжело заболела. Ее срочный выезд в Москву на операцию доставил супругу немало тревожных дней и ночей. Операция прошла успешно, и в мае 1929 г. Александрина Георгиевна возвратилась.[1194]

Позиция Х. Г. Раковского и после перевода оставалась твердой, что стало быстро известно другим ссыльным оппозиционерам.

В апреле 1929 г. его стал посещать в гостинице «Астория», где он жил, занимая две небольшие смежные комнаты, американский журналист Луис Фишер, с которым Раковский был уже знаком.

Фишер работал над книгой о советской внешней политике и в связи с этим встречался с М. М. Литвиновым. В ответ на вопросы, связанные с англо-советской конференцией 1924 г., Литвинов как-то сказал: «Человек, который действительно знает, что там происходило, – это Раковский». – «Но Раковский в ссылке», – ответил Фишер. «Поезжайте к нему», – неожиданно заявил Литвинов. Журналист был даже несколько напуган предложением посетить изгнанного «троцкиста». Несколько растерявшись, он задал нелепый вопрос: «Как же я его найду?» Фактический руководитель Наркоминдела сообщил: «Он в Саратове. Его дочь может дать вам точный адрес».[1195]

Получив от Литвинова устное предложение поехать в Саратов, Фишер попросил официальное рекомендательное письмо, так как предполагал, что Раковский без соответствующего позволения не раскроет перед ним дипломатические тонкости. Одновременно он явно опасался скомпрометировать себя перед властями несанкционированным общением со ссыльным. Литвинов поначалу отказался. «Я не могу написать рекомендательное письмо для Вас, адресованное изгнанному троцкисту», – заявил он. Но тогда нет смысла в поездке, ответил журналист. «Хорошо, дайте мне подумать», – заявил Литвинов. В конце концов Фишеру принесли письмо Литвинова, но адресованное не Раковскому, а Ф. А. Ротштейну, руководившему отделом печати в Наркоминделе. Литвинов просил Ротштейна оказать Фишеру максимальное содействие в подготовке книги о советской внешней политике. Фишеру было разрешено показать это письмо Раковскому. Таким образом, была дана косвенная «верительная грамота». По всей видимости, Ротштейн получил устные указания и смог передать мнение советских официальных лиц ссыльному. Это облегчило его положение в будущих беседах с Фишером и в то же время в какой-то степени успокоило самого журналиста, не желавшего портить отношений с высшими коммунистическими властями.

Возникает естественный вопрос: по какой причине Литвинов, верный помощник Сталина, проявил такой «либерализм»? Можно не сомневаться, что эти действия одновременно ставили несколько целей. Прежде всего, они должны были убедить самого Фишера, который в то время симпатизировал советским преобразованиям, что ему предоставляется «свобода рук» в собирании материалов о большевистской внешней политике. Во-вторых, явно вновь ставилась задача отделить или даже противопоставить Раковского Троцкому и другим наиболее непримиримым оппозиционерам тем, что к Раковскому вдруг было проявлено официальное доверие. Иначе говоря, Литвинов, то ли с прямой подачи Сталина, то ли будучи уверенным, что эти его шаги будут одобрены, просто провоцировал Раковского, стремился скомпрометировать его в глазах оппозиционеров, что являлось продолжением все того же – перевода в Саратов. Наконец, это было косвенное, но вполне читаемое приглашение лично Раковскому возвратиться в большевистскую элиту путем покаяния. Как мы увидим, Христиан Георгиевич ни в коей степени не воспользовался предоставившимся соблазном.

Получив от падчерицы Раковского Елены, которая к этому времени стала женой известного советского поэта Иосифа Уткина,[1196] не только адрес и письмо, но и чемодан с книгами для передачи Христиану Георгиевичу, Фишер отправился в Саратов.

Любопытно, что, когда он представлялся, Фишер сразу же показал Раковскому письмо Литвинова Ротштейну. Раковский презрительно скривил губы и заявил: «Я не нуждаюсь в этом». Это, однако, явно была только поза. Раскрывать подробности дипломатических акций СССР Христиан Георгиевич, продолжавший считать себя коммунистом, никак не стал бы, если бы на это не было санкции высшего руководства Наркоминдела.

Встречи и откровенные беседы продолжались восемь дней. «Я приходил в комнату Раковского перед обедом, – писал Фишер в своей автобиографической книге. – Он говорил около двух часов, а я вел многочисленные записи, которые лежат сейчас на моем столе. После этого он шел обедать. Иногда я сопровождал его в столовую; люди глубоко кланялись и снимали шапки, потому что этот политический преступник в изгнании был наиболее известным и наиболее уважаемым жителем Саратова».[1197]

Беседы возобновлялись по вечерам.

Во время бесед в комнату Раковского часто приходили другие ссыльные и слушали беседы. Иногда Раковский покидал Фишера и уходил к своим единомышленникам, а затем возвращался около полуночи и возобновлял беседу. «Свежий, как юноша, 56-летний Раковский продолжал [беседу] после полуночи». В два часа ночи выключали свет, но Раковский зажигал свечу, и беседа шла и шла дальше. Лишь где-то около четырех часов утра бывший дипломат говорил своему собеседнику: «Наверное, Вам пора идти спать».

Раковский не скрывал крайних трудностей оппозиции, сообщил о полученной им (как раз во время одного из визитов Фишера) телеграмме К. Б. Радека, И. Т. Смилги и А. Г. Белобородова (в отношении последнего автор перепутал – речь шла о Е. А. Преображенском, а не о Белобородове), информировавших о «заключении мира» со Сталиным, признании своих ошибок, возвращении в Москву и призывавших Раковского присоединиться к ним. Фишеру было высказано решительное намерение не следовать этому примеру. «Сталин предал революцию», – заявил Раковский.[1198]

В другом месте своих воспоминаний Фишер в связи с провокационным московским процессом марта 1938 г. писал: «В 1929 г., когда я посетил Х. Г. Раковского в ссылке в Саратове, он мог покаяться в своем троцкизме и возвратиться в Москву, чтобы работать как реабилитированный большевик. Но он страдал в сибирской ссылке еще пять лет. На суде в апреле (Фишер перепутал месяц. – Авт.) 1938 г. он признался, что был британским шпионом с 1924 г. Если он действительно был шпионом, почему же он не воспользовался шансом возобновить свою работу в Москве?»[1199]

Фишер вспоминал, что в комнате Раковского находился огромный сундук, полный писем и других документов. «Я был изумлен, что ему удалось взять в Саратов секретные протоколы англо-советской конференции в Лондоне в 1924 г. Он имел потрясающую память и по памяти мог воспроизвести основную часть документов».[1200]

Когда же он не мог найти какой-то документ, он шел в соседнюю комнату, будил жену, и Александрина послушно поднималась и исправно находила искомый материал.[1201]

Вскоре в США вышли книги Фишера о советской внешней политике, в которых, в частности, содержались рекомендации об установлении дипломатических отношений с СССР. Немало страниц в них было посвящено дипломатической деятельности Раковского. Помимо этого, в книгах были воспроизведены многие документы из его личного архива. В предисловии к своей фундаментальной работе Л. Фишер писал: «Автор нанес специальный и продолжительный визит Раковскому в его ссылке и получил от него интересные материалы, переписку с британскими рабочими лидерами и выдающимися публицистами, а также выслушал ряд тезисов, серьезно характеризующих англо-советские отношения».[1202] Раковский прочитал работу Фишера в рукописи, сделал замечания, за которые автор выразил ему глубокую благодарность.[1203]

В значительно более поздней работе Фишер вновь уделил немалое внимание Х. Г. Раковскому, который произвел на него неизгладимое впечатление. Впрочем, Фишер, как и ряд других авторов, необоснованно приписывал Раковскому принадлежность к политическим сторонникам Троцкого уже с 1923 г.[1204]

Через много лет, в 1968 г., Л. Фишер передал французскому исследователю биографии Раковского Ф. Конту три свои записные книжки, содержавшие впечатления от бесед с Раковским, а также находившиеся у него подлинники писем Анатоля де Монзи Раковскому.[1205]

Между тем положение оппозиции становилось все более критическим. Ее участник Е. Б. Солнцев, бывший слушатель Института красной профессуры истории и экономики, а позже работавший экономистом в советском торговом представительстве в США, который переписывался с Л. Д. Троцким,[1206] в июне 1929 г. обратился к Раковскому с письмом, в котором ставил вопрос о коллективном возвращении в партию как средстве задержать распад оппозиции. В письме говорилось: «То, о чем я писал Вам месяца два назад как о возможной перспективе, стало фактом. Катастрофа разразилась. Господствующее настроение – паника и растерянность, поиски индивидуальных выходов из положения… Полное идейное и моральное разложение, никто больше никому и ни во что не верит. Создалась обстановка взаимного недоверия, групповых отчуждений, взаимной отчужденности и изолированности. Каждый боится, что его предадут, что другой забежит вперед, поэтому каждый сам стремится забежать вперед, чтобы не запоздать, чтобы самому по спинам других проскочить в партию. Прорваны все плотины».

Это письмо было перехвачено ОГПУ и частично приведено в статье Е. М. Ярославского под выразительным названием «Об одном похабном документе», опубликованной через некоторое время в «Правде», а вслед за этим в более полной версии в журнале «Большевик». Можно при этом предположить, что само письмо было инспирировано ОГПУ с целью стимулировать разложение оппозиции, которое действительно уже имело место. Публикуя этот материал, Ярославский, а вслед за ним зарубежный «Социалистический вестник» давали также информацию о том, что Раковский будто бы после получения этого письма обратился в ЦК ВКП(б) с ходатайством о возвращении в партию.[1207] Слух этот оказался ложным.

Но в целом оппозиция в значительной степени была дезориентирована. Каменев убеждал Троцкого в необходимости предпринять шаги для восстановления в партии. Вслед за первыми капитулянтами о прекращении оппозиционной борьбы заявили Серебряков и И. Н. Смирнов. 13 июля 1929 г. в «Правде» появилось то самое покаянное заявление Преображенского, Радека и Смилги, которое Раковский показал Фишеру. Они декларировали отказ от своих подписей под оппозиционными документами и от оппозиционной деятельности, унизительно просили вновь принять их в партию.

Х. Г. Раковский, несмотря на противоположное мнение Фишера, вначале колебался. О его мучительных раздумьях, некоторой дезориентации, определенной склонности согласиться с тем, что сталинская группа стала на более правильный с точки зрения оппозиции путь, и в то же время о сохранявшемся его недоверии к высшей партбюрократии свидетельствовало письмо Радеку от 21 мая 1929 г. Здесь говорилось, что тот поворот, который происходит в верхах, не следует недооценивать, но его нельзя и переоценивать, как это делал Радек вместе со Смилгой и Преображенским. «Проделывая известный сдвиг влево в своей политике, центр предпринимает все зависящие от него мероприятия, чтобы удержаться как в партии, так и в Коминтерне на данной стадии. Хотя в печати борьба ведется преимущественно против правых, решительное острие его борьбы направлено против левых». Не исключая дальнейшего сдвига влево, Раковский полагал, что возможны непредсказуемые варианты, а реальную жизнь нельзя уложить в схематические рамки. Он допускал возможность сближения центра (то есть сталинской группы) с левой оппозицией, хотя видел препятствия к этому в бюрократическом характере центра и идейном наследии этой группы, в течение многих лет втискивавшей партийную мысль «в китайские каблучки».[1208]

Примерно тогда же в письме-телеграмме Радеку Христиан Георгиевич, фиксируя внимание на продолжавшихся репрессиях против оппозиции, все же свидетельствовал о «готовности ленинцев поддерживать любой правильный шаг партийного руководства» и готовность возвратиться в партию без покаяния в мнимых меньшевистских грехах.[1209]

Своими сомнениями Раковский делился с Троцким, когда тот еще находился в Алма-Ате, и получил ответ с рекомендацией «не впадать в беспринципный энтузиазм».[1210] Очень скоро Раковский пришел к выводу, что заимствованные Сталиным лозунги левых были в основном новым средством усиления единоличной власти и связанного с ней влияния бюрократического аппарата. Астраханский, а затем саратовский ссыльный солидаризовался с Троцким, писавшим 20 августа 1928 г.: «Думать, что можно дипломатически пробраться в партию, а затем вести уже политическую борьбу за ее оздоровление, наивно, чтобы не сказать крепче».[1211]

Раковский не стал добиваться восстановления в партии, полагая, что такой шаг целесообразно было бы предпринять только при гарантии права оппозиции отстаивать свою платформу и критиковать руководство. Троцкий писал Преображенскому: «От Раковского получил вчера письмо, в котором он вас не хвалит, а свое отношение к сталинскому “левому курсу” выражает английской формулой: “жди и бди”».[1212]

Результатом дальнейшего анализа была подготовка нескольких статей, которые были опубликованы в «Бюллетене оппозиции» в сентябре – декабре 1929 г. Вряд ли можно предположить, что они были направлены в журнал непосредственно. Можно не сомневаться, что контроль ОГПУ над ссыльным стал теперь особенно пристальным. В справке Комитета партийного контроля при ЦК КПСС и Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС «О деле так называемого “московского центра”» приведены данные о режиме сосланных в 1932 г. Л. Б. Каменева (в Минусинск) и Г. Е. Зиновьева (в Кустанай). «За ними велось активное агентурное наблюдение, сопровождавшееся перлюстрацией переписки и подслушиванием телефонных разговоров».[1213] Можно не сомневаться, что к 1932 г. такой режим был уже хорошо отработан и на Х. Г. Раковского он был в полной мере распространен.

Но и ошибочно полагать, что все эти статьи были пересланы Троцкому в Алма-Ату и вывезены им за рубеж. Дело в том, что в одном из материалов (статья «Оценка положения») уже идет речь о самой депортации Троцкого. Кроме того, в «Бюллетене оппозиции» печатались и материалы, подготовленные Х. Г. Раковским, которые были датированы второй половиной 1929 и 1930 гг., то есть тем временем, когда Л. Д. Троцкий заведомо уже находился за пределами СССР. Установить канал или каналы, по которым в условиях непрерывной и, по-видимому, тщательной слежки удавалось переправлять материалы во Францию и в Германию, нам, к сожалению, пока не удалось. Но тот факт, что существовала двусторонняя нелегальная связь между Троцким и ссыльными оппозиционерами, каналы которой остаются пока неизвестными, подтверждаются материалами архива Л. Д. Троцкого.[1214]

Одна из отправленных в «Бюллетень оппозиции» статей называлась «О капитуляции и капитулянтах».[1215] Новая политическая позиция Радека, Преображенского, Смилги характеризовалась здесь как капитуляция перед сталинским курсом. Раковский с горечью писал: «Потеря тех, кто в недостаточной степени разделял нашу программу, тех, кто мечтал о маленьком тихом угле, кто призывал быть частью “великой борьбы”, была неизбежна. Она могла лишь очистить ряды оппозиции. Платформа ее (оппозиции) осталась по-прежнему боевой ленинской, и только безоговорочная поддержка может вывести партию, страну пролетариата из тупика, в который ввергло ее центристское руководство».[1216]

Констатировались объективные и субъективные причины того кризиса оппозиции, который отмечался автором. С одной стороны, ему способствовали репрессии – массовые аресты, провокации, тяжелое материальное положение ссыльных, изгнание Троцкого из СССР. Указывалось на «техническую помощь» капитулянтам со стороны ОГПУ, в частности распространявшего их документы. С другой стороны, Раковский отнюдь не идеализировал самих оппозиционеров, отчетливо видел их «родимые пятна», связь с той самой бюрократической системой, которую они критиковали.

Правда, сам Раковский в своей критике останавливался на полпути, перед непреодолимой для него стеной, выстроенной из парадигмы большевистских лозунгов и догм. Он писал: «Оппозиция… не свободна в известных своих частях от недостатков и навыков, которые аппарат воспитывал годами. Она не свободна прежде всего от некоторой доли обывательщины. В особенности бюрократический атавизм живуч у тех, которые стояли ближе к верхушке в самой партии или в советском аппарате. Она заражена отчасти фетишизмом партбилета в противоположность верности партии, ее идеям, ее исторической задаче – верности, присущей лишь тем, которые и дальше хотят бороться за реформу партии; она не свободна, наконец, от той вреднейшей психологии фальсификаторов ленинизма, которую воспитал также аппарат».

Раковский наивно полагал, что отсев «мечтающих о спокойном уюте» лишь оздоровит оппозицию. В ней останутся те, кто не видит в ее платформе «своего рода ресторанной карточки, из которой каждый выбирает блюда по своему вкусу». «Платформа была и остается боевым знаменем ленинизма, и лишь полное ее осуществление выведет партию и пролетарскую страну из тупика, в который их загнало центристское руководство». Своеобразный рефрен, почти полное повторение мысли, которую мы уже процитировали чуть выше, должны были особо подчеркнуть главную мысль автора. Критикуя основную идею капитулянтского заявления о необходимости возвращения в партию любой ценой, Х. Г. Раковский справедливо указывал, что такая постановка вопроса означает перенос ответственности за пребывание оппозиционеров в тюрьме, ссылке, за их исключение из партии на саму оппозицию. «Самый большой враг пролетарской диктатуры – бесчестное отношение к убеждениям. Если партруководство, уподобляясь католической церкви, которая у ложа умирающих атеистов вынуждает обращение на путь католицизма, вымогает у оппозиционеров признание в мнимых ошибках и отказ от своих ленинских убеждений, теряет тем самым право на уважение к себе, то и оппозиционер, который в течение ночи меняет свои убеждения, заслуживает лишь полного презрения».[1217]

Прямым дополнением к основным положениям этого документа и письма Валентинову явилась статья «Политика руководства и партийный режим», посвященная бюрократическому перерождению высшей партийной и государственной элиты.[1218] Руководящая группа, пользуясь монополией печати, фальсифицирует ленинское учение, расширяет аппаратные методы руководства страной и партией. «Враг полез через бюрократическое окно», – констатировал автор.[1219] Суровый вывод гласил: «Перед партией два пути. Либо она окажется способной дать пролетарской диктатуре ту, основанную на доверии организацию управления, о которой говорил Ленин; будет в состоянии установить рабочую демократию; сумеет обуздать разнузданный и самодурствующий аппарат, злоупотребления, бесхозяйственность, неспособность которого стоит сотни и сотни миллионов рублей, помимо страшнейшего морального вреда, который он наносит пролетарской диктатуре. Либо партия окажется достаточно зрелой, чтобы сделать все это, либо же она будет способствовать – против своей воли и к величайшему для себя, революции и коммунизма вреду – классовому врагу, который в таком случае ворвется в нашу советскую крепость».[1220]

Но наиболее весомой из этого цикла, содержавшей разносторонний анализ советской действительности, явилась небольшая статья «Оценка положения. (Накануне XVI партконференции. Апрель 1929)».[1221] Написана она была, скорее всего, за один-два месяца до конференции, проходившей 23–29 апреля 1929 г., и опубликована «Бюллетенем оппозиции» с портретом Раковского.

Подготовленная в тезисной форме, работа прежде всего характеризовала те условия в стране, в которых созывалась конференция. Речь шла о срыве хлебозаготовок, снижении реальной заработной платы рабочих, росте трудностей в снабжении городов хлебом и топливом, усилении антисемитизма и антирелигиозной пропаганды. Раковский стремился показать частичный срыв планов «социалистического строительства» в промышленности и сельском хозяйстве, растущее недовольство рабочего класса, чудовищное развитие бюрократизма, усиливавшийся отрыв рабочих от партии и профсоюзов, «официальное признание правой опасности».

Происходило, писал он, «крошение партии», сопровождавшееся массовой ссылкой и заключением в тюрьму оппозиционеров-ленинцев. «Лишь партийные бюрократы, зараженные неисправимым казенным оптимизмом, могут усматривать в этих явлениях симптомы роста социалистического строительства». И далее говорилось: «Цепляясь за свой неограниченный аппаратный абсолютизм, боясь потери власти, партийное руководство пожертвовало интересами диктатуры пролетариата, советской власти и мировой революции в интересах своего собственного сохранения. Попытки оппозиции довести до сведения партии перед созывом съезда свою точку зрения натолкнулись на бешеное сопротивление аппарата».

Раковский отвергал выдвинутое Сталиным и широчайшим образом муссировавшееся в пропаганде обвинение оппозиции в неверии в возможность социалистического строительства в СССР – «вся наша платформа ставит задачу именно ускорения этого строительства». Осуждая чрезвычайные меры, предпринимавшиеся для выполнения плана хлебозаготовок, он подчеркивал, что эти меры – не только судебные решения против «кулацких элементов» и конфискации зерна, но и тем более последовавшее за ними нагнетание террора (посылка вооруженных отрядов на реквизиции, произвольный захват зерна, аресты, разгон местных органов власти, отдельные попытки загнать крестьян в коммуны, сопровождавшиеся слухами о предстоявшей отмене нэпа)[1222] – «воспроизводят худшую сторону военного коммунизма, толкая не только середняков, но и бедноту в экономическую и политическую кабалу кулака». В связи с этим разоблачались и ложные обвинения по адресу оппозиции в том, что она игнорировала роль середняка. Раковский доказывал, что установка «большевиков-ленинцев» имеет цель «организовать ту политическую силу, которая привлекла бы середняков на сторону пролетариата и бедноты для преодоления нарастающего политического влияния кулака». Создается, однако, впечатление, что сам автор и под влиянием официальной информации, которой он, видимо, частично доверял, и вследствие сохранявшихся догматов резко переоценивал «кулацкую опасность», как и масштабы эксплуатации наемного труда в сельском хозяйстве.

Наконец, в статье вновь давался отпор партийному руководству, которое, «превратив партийную печать в монополию партаппарата, злостно лжет и клевещет на большевиков-ленинцев, что якобы они являются сторонниками двух партий, что якобы они подготовляют гражданскую войну против диктатуры пролетариата и соввласти, что якобы они говорят о Красной Армии как об армии “бонапартистов”». Приводились данные о многочисленных арестах, заключении оппозиционеров в Тобольскую тюрьму.

Высылка Л. Д. Троцкого из СССР оценивалась как вызов российскому и мировому пролетариату. Оппозиция верна коммунистической партии и пролетариату СССР, заявлял Раковский. «Каждый оппозиционер-ленинец горячо желает вернуться в партию и отдать диктатуре пролетариата свои силы на борьбу с его классовыми врагами и на социалистическое строительство». Вслед за этим было сказано: «Наши методы борьбы остаются реформой. Мы решительно против всякого политического авантюризма. И впредь мы будем поддерживать и разъяснять партийной и беспартийной массе нашу линию, оставаясь, таким образом, верными заветам Октябрьской революции и учению Ленина».

Этот страстный документ значительно углублял представление о политической позиции самого Х. Г. Раковского и редевшей оппозиции в целом, но до сколько-нибудь широких кругов общественности дойти не мог, так как «Бюллетень оппозиции» был строжайше запрещен к ввозу в СССР, и чтение, а тем более передача другим лицам незначительного числа нелегально привезенных экземпляров карались не только исключением из партии, но также тюремным заключением, а позже расстрелом.

Редеющая оппозиция сталинскому диктату пыталась еще донести свое мнение до ведома общественности, и Раковский стал главным аккумулятором ее идей. В конце лета по согласованию с другими ссыльными оппозиционерами он подготовил текст заявления, адресованного ЦК и ЦКК ВКП(б), который был первоначально подписан также В. В. Косиором (напомним, младшим братом С. В. Косиора, одного из активнейших сталинистов) и М. С. Окуджавой (дядей писателя и великого барда Б. Ш. Окуджавы).[1223]

Перед этим по местам ссылки оппозиционеров (в «колонии ссыльных») были посланы телеграммы с изложением основных идей документа, а затем и его тезисы. При подготовке текста заявления учитывались дополнения и предложения отдельных лиц и целых «колоний». Среди присоединившихся были Н. И. Муралов, П. Г. Мдивани, Л. С. Сосновский, С. И. Кавтарадзе, В. Д. Серебряков (Виленский), Рафаил (Р. Б. Фарбман) и некоторые другие в прошлом известные партийные деятели, всего около 400 человек. Впрочем, такие видные ранее оппозиционеры, как И. Н. Смирнов, В. А. Тер-Петросян, С. В. Мрачковский, А. Г. Белобородов, выступили с альтернативным, компромиссным проектом заявления, которое непосредственно предшествовало их капитуляции перед властной группой, о чем уже упоминалось.

Это заставило Раковского подготовить рассылку проекта группам ссыльных и отдельным лицам. В сопроводительном письме, датированном 22 августа, предлагалось группам, высказавшимся за проект, сообщить одно-два имени для включения их в число подписавших оригинал, посылаемый в ЦК и ЦКК ВКП(б), а остальным сообщить о своем присоединении к документу прямо в Москву, в центральные парторганы.[1224]

Отправить документ из Саратова Раковский, однако, не успел.

Как видно из текста документа, Раковский и его товарищи не исключали возможности позитивного, с их точки зрения, поворота в развитии страны и компартии. В качестве важнейших событий после XV съезда они называли оформление правого течения в партии, предлагавшего идти на уступки кулачеству и частной торговле, и решения XVI партконференции (апрель 1929 г.) об ускорении темпов промышленного, колхозного и совхозного строительства, о борьбе против кулака и правой опасности.

Можно лишь поражаться тому, как опытный, сравнительно высоко теоретически и практически подготовленный деятель, каковым являлся Х. Г. Раковский, хорошо знавший цену Сталину, мог на основании внешней схожести некоторых общих установок позитивно оценить эти решения, открывавшие полосу насилий «великого перелома» и знаменовавшие собой путем устранения из руководства партии и государства Бухарина, Рыкова и Томского полное утверждение сталинской единоличной террористической диктатуры. Более того, в заявлении содержалось даже требование чистки партии от правых элементов. Авторы опровергали обвинение в том, что они не верят в возможность социалистического строительства в СССР, хотя полагали, что лишь победа социалистической революции в нескольких крупных странах создаст условия для полной устойчивости социалистического строя в Советском Союзе.

Но это был лишь один «слой» в документе. Другой, и несравненно более важный, представлял собой твердо выраженное убеждение, что сдвиги в социалистическом развитии страны могут быть достигнуты лишь при условии устранения ошибок прошлого и что наиболее важной задачей является решительная и беспощадная борьба против бюрократизма. «Содержание гигантского государственного, профсоюзного и партийного аппаратов ложится тяжелым бременем на плечи всех трудящихся масс… Жесткое сокращение всех аппаратов, и в том числе партийного, настоятельно диктуется как финансовыми, так и политическими соображениями первостепенной важности». Оборотной стороной непомерного развития бюрократизма, говорилось в документе, является отстранение трудящихся от руководства, их усиливающаяся забитость, приниженность и бесправие.

Главным требованием заявления было возвращение к внутрипартийной демократии. Величайшей политической ошибкой названо изгнание из страны Л. Д. Троцкого. Раковский, Окуджава и Косиор писали: «Стремясь к устранению общих причин, способствующих порождению фракционности… мы заявляем о нашей полной готовности отказа от фракционных методов борьбы и подчинении полностью партийному уставу и партийной дисциплине, обеспечивающих за каждым членом партии право защиты своих коммунистических взглядов».

Между тем, как только властям стало известно о публикации предыдущих документов Раковского за рубежом, в «Бюллетене оппозиции», последовали репрессии. Уже в октябрьском номере «Бюллетеня оппозиции» появились сведения о переводе Раковского и его жены из Саратова в Барнаул.[1225]

Действительно, в конце августа 1929 г. у Раковского был произведен обыск, ему прибавили «срок» – к первоначальным трем годам были добавлены еще два – и он был переведен в Барнаул. Христиан и Александрина выехали из Саратова 23 августа и прибыли в Барнаул 4 сентября.[1226] Разумеется, Раковскому инкриминировались не критические суждения в названных документах. Был найден более простой способ: в Саратове арестовали группу старых партийцев – Г. И. Ильина, Я. Э. Демьянова и др., обвинили их в «троцкизме», а ссыльного Раковского – в контактах с ними. Этого было вполне достаточно.[1227]

Отправив непокорного в глухой угол страны, власть имущие надеялись пресечь его связи с единомышленниками внутри СССР и за рубежом. В следующем номере «Бюллетеня оппозиции» было опубликовано «Письмо ссыльного оппозиционера», в котором, в частности, отмечалось: «За последние месяцы почтовая блокада еще усилилась. Особенно жестоко окружен Х. Г. Раковский, который находится, как вы знаете, в Барнауле, куда он переведен из Саратова. Инициатива подачи коллективного заявления исходит от саратовской группы во главе с Раковским».[1228]

Состояние здоровья Христиана Георгиевича все более ухудшалось. Моральные издевательства, которые он переносил, вместе с глубокой обеспокоенностью за судьбу партии и страны, крайне тяжелыми климатическими условиями Алтая, особенно трудными для южанина, привели к резкому обострению сердечного заболевания. Раковский не был еще стар. Ему шел 57-й год. Но именно за последний год его силы резко ослабели, и он стал податлив частым заболеваниям, которые изматывали и еще более подрывали силы. Порой возникала даже угроза для жизни.

Вскоре после перевода в Барнаул произошел тяжелый сердечный приступ. В начале марта 1930 г. сердечный приступ повторился; продолжался он на этот раз девять часов. Сведения об этом дошли до Берлина. «Врачи опасаются за жизнь т. Раковского, если он немедленно не будет переведен в условия климатического и санаторного лечения», – говорилось в статье «Бюллетеня оппозиции» под заголовком «Христиан Георгиевич Раковский в опасности».[1229] 26 марта семья Троцкого направила Раковскому и его жене телеграмму из Стамбула: «Крайне беспокоит здоровье Христиана». Ответа не было.[1230] По всей видимости, телеграмма была перехвачена ОГПУ.

Все же почти сразу после прибытия на Алтай Х. Г. Раковский смог приступить к работе по той новой для него специальности, которую начал осваивать в ссылке: он стал консультантом барнаульской окружной плановой комиссии, а позже перешел на ту же работу в горплан, где служил до 1932 г., занимаясь вопросами просвещения, здравоохранения и социального обеспечения, а также некоторыми другими направлениями планирования.[1231] В Алтайском краевом госархиве сохранился, например, протокол заседания барнаульского окрплана от 26 сентября 1929 г., на котором при обсуждении вопроса «О запасах осины для спичечного производства» выступил Христиан Георгиевич. Самим фактом участия в решении столь мелких и прозаических дел Раковский демонстрировал, что он считает себя партийцем, подчиняющимся дисциплине и выполняющим те задания, которые ему были даны. Позже им был подготовлен проект программы развития здравоохранения в Барнаульском округе.

В 1931 г. он прошел чистку государственного аппарата и был признан соответствующим должности! Раковский получал 175 рублей в месяц, то есть даже меньше, чем в Астрахани.

Повороты ржавых колес бюрократической машины были иногда совершенно нелогичными и непредсказуемыми. Один из таких поворотов был связан с правительственными наградами Раковского. За участие в Гражданской войне и в восстановлении страны он был награжден в свое время орденом Красного Знамени и двумя орденами Трудового Красного Знамени.[1232] Власти не только забыли отобрать эти знаки отличия, но даже во время барнаульской ссылки Раковский в ноябре 1931 г. получил новую орденскую книжку (удостоверение на право ношения ордена Красного Знамени) за подписью секретаря ЦИК СССР А. С. Енукидзе.[1233]

В то же время кары местных партийных властей, безусловно по команде из Москвы, обрушились на супругу Раковского. 12 декабря 1929 г. была устроена своего рода гражданская казнь – решался вопрос о ее партийности. Сохранившийся протокол зафиксировал смелость и решительность Александрины Георгиевны, заявившей, что она продолжает придерживаться ленинской линии и хочет сохранить возможность защищать свои взгляды. Малограмотный протоколист так передал ее заключительное слово: «Я, может быть, была невыдержанной по отношению к выступающим только потому, что плохо говорю по-русски. Некоторые меня недопонимают, передавая мои мнения. Я разделяю взгляды Раковского не потому, что он мой муж, а потому, что его взгляды верны… Наш аппарат так давит на рабочего, что последний не имеет возможности говорить. Нехорошо положение, что старый революционер, как только переходит в оппозицию, считается контрреволюционером… Партия ведет линию против свободы внутрипартийной демократии. Я буду подлецом, если не буду защищать свои взгляды, которые всегда были и будут лицом к партии».

Те, столь же неграмотные, как и писавший протокол, партийные чинуши, которые сочиняли решение, провели его в следующей формулировке: «Тов. Раковскую за принадлежность к троцкистской оппозиции, от которой она не отказалась и в данный момент, так как во время проверки заявила, что она останется при своих взглядах, которые сводятся к следующему: “решения XIV партсъезда были неверны, XV партсъезда и XVI (партконференции. – Авт.) исправили ошибки XIV съезда, т. е. пошли по пути оппозиции: аппараты задушили рабочих – рабочим живется тяжело, поэтому они бузят; штаб Ленина разогнали (Троцкого); неверие, что пятилетка выполнима, что бедняцко-середняцкие массы к коллективизации еще не подготовлены”, – из рядов ВКП(б) исключить».[1234] Добавить к этому, с позволения сказать, решению нечего.

Небезынтересно отметить, что в то время, когда Х. Г. Раковский находился в далекой алтайской ссылке, на страницы печати подчас продолжали прорываться не просто положительные, а весьма высокие оценки его прежней деятельности. На Украине в 1930 г. появились воспоминания В. П. Затонского, в которых довольно подробно рассказывалось, как Раковский стал главой украинского правительства, каким он обладал политическим тактом, как хорошо ориентировался в обстановке, как быстро в условиях «председательского кризиса» во Временном рабоче-крестьянском правительстве Украины привлек к себе симпатии только что настороженно к нему относившихся членов этого правительства.[1235] Издававшаяся на Украине болгарская газета в том же году вспомнила высокий отзыв В. И. Ленина о статье Х. Г. Раковского «Голод и кукуруза».[1236]

Образ жизни Христиана Георгиевича и его супруги в Барнауле был самым простым: продукты покупались на рынке, и обычно этим занимался Христиан, пищу готовили на примусе. Вначале Раковские жили в гостинице горкомхоза, а затем в доме № 12 по улице Косой Взвоз (ныне улица Ф. Колядо).[1237]

Они снимали комнату у пожилой женщины Т. Вдовиной-Киреевой, которая вскоре рассказала соседям, что ее квартирант – бывший посол в Париже. Жители окрестного района проявили симпатии к Раковским: до далекого Алтая, видимо, не докатилась еще волна страха перед общением с «троцкистами». Н. Ф. Зайцева, тогда девочка-школьница, а в конце 80-х годов сотрудница музея боевой славы Барнаула, в письме Х. В. Раковскому, внучатому племяннику нашего героя (март 1989 г.), поделилась воспоминаниями, которые хранила в своей памяти полстолетия. Она рассказала о дружеском общении своего отчима с Раковским, о их беседах, о том, как Христиан Георгиевич убеждал ее в необходимости серьезного изучения иностранных языков и сам учил ее языкам. «В моей памяти он оставался добрым, очень умным и простым человеком, который находил общий язык с девочкой-школьницей… Христиана Георгиевича почему-то представляю в зимней одежде: очень высокий, в бобровой шапке, в пальто с шалевым воротником, а бабушку Вашу вспомнила в белом летнем строгом костюме, в белой блузке. Ее я как-то побаивалась, видимо, потому, что она для меня была учительницей. А в те времена к учителю у нас было особое, уважительное отношение».[1238]

Несмотря на все невзгоды и трудности, сердечное заболевание и малярию, Х. Г. Раковский продолжал проявлять высокую политическую активность и принципиальность, верность своим убеждениям, не шел на компромисс со сталинской бюрократией, в отличие от многих других оппозиционеров, один за другим посылавших в ЦК ВКП(б) декларации о раскаянии. «Самое страшное – не ссылка и изолятор, а капитуляция», – писал Раковский одному из товарищей.[1239]

Прибыв в Барнаул, политический ссыльный тотчас же попытался восстановить связи со своими единомышленниками. По известным ему адресам ссыльных оппозиционеров были посланы тезисы и заявление, все еще не отправленные в Москву, для согласования и присоединения. 8 сентября 1929 г. Раковский разослал из Барнаула экземпляры проекта заявления с сопроводительным письмом, подготовленным еще в саратовские дни, добавив к ним: «Настоящее письмо приходится отправлять уже из Барнаула (адрес – до востребования). Седьмого сентября мною отправлена Л. Д. Троцкому копия нашего проекта заявления с просьбой о присоединении с одновременным сообщением об этом в ЦКК».[1240]

Получившие текст заявления оппозиционеры переписывали его от руки и рассылали во все новые места.[1241] Группе ссыльных, находившихся сравнительно неподалеку, в Рубцовске, Раковский телеграфировал 24 сентября: «Прошу неприсоединившихся иметь в виду интересы консолидации сил. Заявление и тезисы составляют единое целое, отличаются лишь целевыми установками. Готовы учесть всякие конкретные замечания».[1242]

В среде оппозиционеров возникла дискуссия. Часть из них отвергла возможность обращения в ЦК ВКП(б) данного состава в принципе. Появилось даже открытое письмо «Почему мы отвергаем заявление тов. Раковского», датированное 14–22 сентября 1929 г.,[1243] обвинявшее Раковского в недооценке «левизны» сталинской группы и в том, что заявление троих (автором считали именно его) наносит политический удар оппозиции, какими бы хорошими намерениями ни руководствовались лица, его подписавшие. Некоторые оппозиционеры (например, Б. С. Лившиц, И. Соболь и другие, находившиеся в ссылке в Славгороде в Алтайском крае) критиковали Раковского с противоположных позиций, считая, что руководство ВКП(б) в основном возвращается к правильной линии.[1244] Но такие крайние взгляды были редкостью. В целом заявление Раковского, Косиора и Окуджавы стало своего рода новой платформой оппозиции. К нему присоединилось около 5 тыс. ссыльных и заключенных оппозиционеров, в том числе Н. И. Муралов, П. Г. Мдивани, Л. С. Сосновский.[1245]

Троцкий получил текст заявления через месяц после его написания, находясь на острове Принкипо (Принцевы острова) в Турции, и тотчас подготовил открытое письмо с его поддержкой, которое было сразу же опубликовано в «Бюллетене оппозиции»,[1246] хотя к нему поступали и мнения части оппозиционеров с критикой этого документа.[1247] Придавая большое значение заявлению, редакция «Бюллетеня» посвятила ему одобрительную передовую статью.[1248]

За рубежом СССР Раковского в 1929 г. называли наиболее непримиримым и непоколебимым оппозиционером, иногда ставя рядом с ним, без должных к тому оснований, И. Н. Смирнова.[1249] 3 ноября 1929 г. в «Правде» появилось заявление Смирнова, Мрачковского, Белобородова и других бывших сторонников Троцкого о прекращении оппозиционной борьбы и согласии с партией. Раковский потерял еще одну группу соратников, ряды борцов против сталинщины еще более сузились.

В связи с решением о созыве летом 1930 г. XVI съезда ВКП(б) Х. Г. Раковский подготовил новый документ – обращение к партии. В первоначальном варианте оно осталось неизвестным: в середине февраля 1930 г. агенты ОГПУ произвели у Раковского, безусловно по команде из Москвы, самый тщательный обыск, продолжавшийся семь часов. Главным «трофеем» был готовый текст обращения.[1250] Вслед за этим последовали новые обыски. «Нет сомнения, что Сталин намерен еще ухудшить и без того крайне тяжелое положение Христиана Георгиевича Раковского», – говорилось в «Бюллетене оппозиции».[1251]

Поразительно, но и в этих условиях Раковский сохранил силы, чтобы продолжать борьбу. Он много писал, находил возможности для продолжения контактов с другими ссыльными, а также с некоторыми знакомыми, остававшимися в Москве. «Безумие разорило крестьянское хозяйство», – комментировал он в одном из писем сталинскую сплошную коллективизацию.[1252]

В условиях крайней конспирации был подготовлен текст нового документа, связанного с созывом XVI съезда ВКП(б). Его подписали ссыльные Раковский, Муралов, Косиор, Каспарова. Документ, датированный апрелем 1930 г., назывался «Обращение оппозиции большевиков-ленинцев в ЦК, ЦКК ВКП(б) и ко всем членам ВКП(б). К предстоящей дискуссии».[1253]

Можно не сомневаться, что текст обращения был написан Раковским. В этом убеждает то, что его подпись под документом стояла первой, и то, что рукописный вариант обращения был отобран у него при обыске, и заголовок статьи в «Бюллетене оппозиции», предпосланной публикации документа, – «Заявление тов. Раковского и других»,[1254] и приведенная в тексте выдержка из газеты «Красный Алтай», которую из числа руководящих деятелей оппозиции мог читать только Раковский, и, наконец, главное – Раковский был наиболее теоретически и политически зрелым и активным среди всех, подписавших обращение.

Оно было подготовлено прежде всего в связи с «великим переломом» в деревне, но затрагивало и ряд других вопросов. Раковский констатировал, что политика сплошной коллективизации сельского хозяйства терпит шумный и печальный провал. Признаком этого он считал появление статьи Сталина «Головокружение от успехов», которую расценивал как попытку «взвалить на беспринципность и политическое убожество аппарата провал сплошной коллективизации».

Как раз подлое лицемерие Сталина, выраженное в этой статье, он разоблачал при помощи цитаты из «Красного Алтая»: «Мы правильно выполняли задания партии, и мы совсем не виноваты, что партия меняет курс». Но Раковский недооценил степень лицемерия и двуличия Сталина, поверил в то, что тот осознал провал коллективизации. Дальнейшие строки обращения призваны были доказать, что сам по себе лозунг сплошной коллективизации являлся величайшей экономической нелепостью. «Мы – марксисты, и мы знаем, что новые формы собственности могут создаваться на основе новых производственных отношений. Но этих новых производственных отношений еще пока нет».

Обращение считало экономической нелепостью упразднение кулака как класса и совершенно четко формулировало тщательно скрываемый партийной и государственной верхушкой общий факт упразднения нэпа. Именно игнорирование экономических истин привело к применению насилия в колхозном строительстве. «Сплошная коллективизация была предпринята в нарушение программы партии, в нарушение самых элементарных принципов марксизма, в пренебрежение к самым элементарным предостережениям Ленина».

Нельзя, однако, не отметить, что здесь Раковский явно лукавил: в политической практике Ленина и его соратников, в том числе его самого, нарушение «элементарных принципов марксизма», насилие над социально-экономическими реалиями в первые годы большевистской власти встречалось сплошь и рядом, начиная с самого способа прихода большевиков к власти в ноябре 1917 г.

В обращении констатировалось далее возникновение нового этапа в государственном развитии СССР – происходивший переход от рабочего государства с бюрократическими извращениями к «бюрократическому государству с пролетарско-коммунистическими пережитками». По существу дела, в таком определении было то же внутреннее содержание, что и в возникшем почти через пятьдесят лет термине «командно-административная система».

Глубокие оценки даны были относительно состояния национальной проблемы. Линия Сталина характеризовалась, как говорилось в документе, «обезличеванием национальных республик и лишением их самостоятельности, инициативы, усилением бюрократического централизма, воспитанием такого типа бюрократов-националов, которые с коммунистических позиций будут без труда перескакивать на самую махровую националистическую».

Затрагивались и многие другие вопросы политической практики в СССР. Раковский и его товарищи выдвигали ряд требований, среди которых наиболее важными были отмена сплошной коллективизации, массового раскулачивания и выселения кулаков из деревни, сокращение государственного и партийного аппарата, упразднение поста генерального секретаря ЦК ВКП(б), издание статьи Ленина по национальному вопросу (имелись в виду заметки Ленина «К вопросу о национальностях, или об “автономизации”») и его политического завещания (имелось в виду «Письмо к съезду»), отмена пресловутой 58-й статьи Уголовного кодекса РСФСР 1926 г. «Мы не предлагаем партии, – говорилось в заключение, – никакой новой программы, мы боремся лишь за восстановление испытанной в тяжелых боях и славных победах старой программы и тактической линии партии большевиков-ленинцев».

Апрельское заявление получило сравнительно широкий резонанс среди политических ссыльных, что отмечалось в письмах за июнь – июль 1930 г., которые удалось переправить за границу,[1255] но до массы членов партии, которым оно адресовалось, не дошло, так как все пути распространения оппозиционных документов были к этому времени плотно блокированы.

8. «На съезде и в стране»

Прошло несколько месяцев. 26 июня начал работу и 13 июля завершился XVI съезд ВКП(б). Х. Г. Раковский с большим вниманием следил за всеми его материалами, попадавшими в печать. Эти материалы, сопровождавшиеся весьма шумным агитационно-пропагандистским аккомпанементом по поводу того, что это был «съезд развернутого наступления социализма по всему фронту», убеждали Раковского в правильности и даже недостаточности его критических оценок.

Он видел, как из месяца в месяц, особенно после пышного чествования по поводу 50-летия Сталина, нагнеталось славословие генсека, продолжавшееся на съезде, как реальное и грубое отступление от нэповского курса цинично объявлялось последовательным воплощением идей ленинизма и их творческим развитием под «мудрым руководством вождя».

Обычно Раковский писал свои статьи быстро, в один присест. На этот раз, взявшись за статью, посвященную итогам XVI съезда, он работал значительно медленнее, останавливался и вновь возвращался к ее тексту. Большая статья «На съезде и в стране» была начата 27 июля и завершена 7 августа 1930 г.

Режим ссыльного становился все более суровым, его связи все более затруднительными.[1256] Лишь через год с лишним Христиану Георгиевичу удалось передать статью за границу.[1257] Она появилась в ноябрьско-декабрьском номере «Бюллетеня оппозиции» за 1931 г.[1258] Редакция сопроводила публикацию следующим предисловием: «Ниже печатаемая обширная работа т. Христиана Георгиевича Раковского получена редакцией – по независящим от нее обстоятельствам – с большим опозданием. Исключительная ценность работы, ее, в основном, программно-стратегический, а не конъюнктурный характер сохраняют все ее огромное значение».[1259]

В самом начале Раковский делал некоторые оговорки. Он признавал спорность отдельных положений, отдавал себе отчет в слабых сторонах работы, не говоря уже о том, что в его распоряжении не было многих необходимых материалов. Он отмечал: «Но даже и при этих материалах, которые у нас имеются, такая работа непосильна для одного человека».

Прежде всего анализировались факты и явления, непосредственно связанные с XV съездом. Грандиозный разрыв, «ножницы» между тем, что происходило на съезде, и тем, что происходило в стране, был главным предметом наблюдений и выводов в этой части работы. «Съезд прошел мимо жизни – это первый вывод, это первое чувство, которое испытывает всякий при чтении отчетов». Раковский констатировал, что от решения политических вопросов отстранена теперь не только партия; такое решение не доверяется теперь и «тщательно профильтрованному и подобранному съезду». Х. Г. Раковский писал текст бичующий, разоблачающий и вместе с тем сравнительно объективный и прозорливый для своего времени. «Задача XVI съезда, – говорилось в статье, – заключалась в том, чтобы своим авторитетом закрепить организованные “достижения” сталинской фракции, закрепить аппарат над партией, сталинскую группу над аппаратом и самого Сталина, как признанного вождя, который венчает всю аппаратную махину, удобно обосновавшуюся на шее партии».

Съезд рассматривался как этап на пути бонапартизации партии. Раковский полагал, что весь сценарий XVI съезда укладывался в схему безоговорочного одобрения задним числом генеральной линии, лишенной какого-либо конкретного содержания, что это не может обозначать ничего иного, кроме как безоговорочного одобрения любой политики, любого конъюнктурного поворота «в любую сторону». В результате аппарат получил еще большую свободу действий по отношению к партии.

Самому суровому осуждению подвергалось поведение на съезде тех, кто был причислен Сталиным к «правым уклонистам», а также капитулировавших и теперь распинавшихся в верности сталинской линии бывших оппозиционеров. Оценивая выступления представителей этих двух групп, которые на съезде сопровождались новыми инсинуациями по их адресу, Х. Г. Раковский писал с чувствами глубокой горечи и гнева, разумеется не предвидя еще прямой кровавой расправы, но отчетливо представляя себе морально-политические последствия этой чудовищной и позорной покорности: «Самое отвратительное здесь в том, что это состязание в гнусностях по отношению к ползающему на брюхе грешнику является ценой, уплачиваемой чиновниками за свое собственное благополучие: за кем нет грешков, кто гарантировал от того, что завтра его не сделают искупительной жертвой в угоду сохранения престижа генеральной линии? Трудно сказать, в ком больше утрачено чувство собственного достоинства – в тех ли, кто под свист и улюлюканье покорно склонил голову и пропускал мимо ушей оскорбления в надежде, или в тех, кто также в надежде на лучшее будущее наносил эти оскорбления, зная наперед, что противник будет отступать».

Вслед за этим шло впечатляющее определение морально-политического климата и духа XVI съезда и в целом той советской эпохи, которая находилась в процессе вызревания: «Когда какой-нибудь будущий историк будет писать историю о нравах эпохи реконструкции, он в первую очередь привлечет для иллюстрации протоколы XVI съезда. Эта дикая картина распоясавшихся бюрократов и аппаратчиков, соревнующихся в улюлюканьях и издевательствах над прижатым к стене и сдавшим орудие противником (правыми), – достойный символ всего современного режима».[1260]

Переходя далее к разностороннему анализу ситуации в стране, автор прежде всего останавливался на состоянии экономики. Он стремился разобраться в том, что на съезде «так старательно замазывалось и скрывалось центристами (то есть сталинской группой. – Авт.) и о чем не посмели говорить правые»[1261] – теперь, естественно, уже бывшие правые. Раковский указывал на сравнительно быстрый рост промышленного производства и в то же время на целый ряд весьма опасных симптомов: громадное увеличение загрузки старого оборудования путем введения непрерывного производства и многосменной работы, повышение интенсивности труда, низкое качество промышленной продукции.

Ухудшению качества изделий он уделял особое внимание, ибо «без учета качества продукции количественные показатели представляют собой статистическую фикцию»,[1262] ухудшение качества делает более или менее декларативными количественные показатели. Приводились разительные примеры – брак текстильной промышленности составлял до 59 % производства, лишь 20 % кирпича выдерживали установленные нормы нагрузки. По доле производства брака новые предприятия не уступали старым. В стране возникла «система производства брака». «Ни агитационные меры, ни мероприятия административного и судебного порядка не в состоянии остановить этого процесса ухудшения качества».[1263]

Этот анализ, как и данные о накоплениях и их источниках, капитальном строительстве, электрификации, финансах и денежном обращении, показывавшие наличие серьезнейших диспропорций в экономике и их усиление, чему были посвящены следующие разделы работы, не приводили, однако, Раковского к осознанию необходимости внедрения экономических методов развития, использования рыночных отношений. Вносились лишь предложения о резком сокращении количества объектов строительства, концентрации работы на наиболее важных стройках. В своих выводах, касавшихся промышленного развития СССР, Раковский остановился на полпути. Иначе, собственно говоря, и быть не могло, ибо в противном случае он перестал бы быть коммунистом, оказался бы в том лагере, который считал для себя «классово враждебным».

Подробно рассматривалось положение в деревне, и это тем более важно, что рассуждения Раковского позволяют четко определить его отношение, а также отношение других оппозиционеров (как тех, кто, не раскаявшись, продолжал оставаться в тюрьмах-изоляторах и в ссылке, так и тех, кто находился вне пределов СССР) к сплошной коллективизации сельского хозяйства. Резко отрицательно оценивая насилие при создании колхозов, осуждая раскулачивание и депортацию крестьян, Раковский при всей своей вдумчивости и прозорливости явно недооценил силу принуждения, которой обладал государственный и партийный аппарат, хотя сделал весьма важные и точные прогнозы по некоторым вопросам. «Первым итогом (сплошной коллективизации. – Авт.) является подготовленное всей предыдущей политикой и углубленное периодом ультралевой авантюры падение производительных сил сельского хозяйства, бесспорное в области животноводства и отчасти технических культур и начинающее проявляться в области зерновых культур».[1264] «Падение производительных сил деревни неизбежно теперь при всех условиях».

В то же время в качестве бесспорного выдвигалось мнение о том, что политика сплошной коллективизации и ликвидации кулака провалилась, и предполагался распад колхозов. «Из деревни надо еще суметь взять, – писал Раковский. – А при создавшейся обстановке это будет не весьма легко. Нет никакого сомнения в том, что колхозы будут сдавать хлеб не охотнее, чем индивидуальные хозяйства, и что по отношению к ним придется применять чрезвычайные меры и прочие мероприятия “общественного” воздействия».[1265]

В этих оценках, как видим, переплетаются верные наблюдения и выводы с мнением не только о крайней социально-экономической неустойчивости колхозного строя, но и с предположением, что насильственное отчуждение крестьянства от земли не продержится долго. Раковский не мог подумать, что гниение советского сельского хозяйства в условиях «колхозно-совхозного строя» продлится более чем полстолетия.

Вносились некоторые конкретные предложения, распространявшиеся на область сельского хозяйства, которые явно свидетельствовали, что Раковский, как представитель оппозиции, выступал за сохранение прежней линии в этой области, против какого бы то ни было демонтажа новой экономической политики. Основными положениями его программы были жесткая контрактация кулака, но не лишение его стимулов к хозяйственной деятельности; возвращение к системе продналога в отношениях с крестьянством с тем, чтобы дать ему возможность распоряжаться своей остальной продукцией; полный отказ от попыток насаждения колхозов силой и от политики ликвидации кулака как класса.

В заключение говорилось: «Само собой разумеется, что я не думаю, что эту программу может осуществить центр. Ее осуществление предполагает резкую перестройку всей системы политики, колоссальную мобилизацию пролетариата и бедноты, реформу партии, смену центристского руководства и все, с этим связанное. Само собой разумеется, что никто не гарантирует нам удачи этой программы, ни тем более того, что она может быть легко осуществима».[1266]

К глубокому сожалению, до нас дошли далеко не все документы и публицистические произведения Х. Г. Раковского, написанные в ссылке. Значительная часть из них была перехвачена – то ли на пути следования к адресатам, то ли у них, то ли во время обысков у самого Раковского. Отчасти судить о содержании двух из таких документов мы можем на основании статьи Е. М. Ярославского, который обильно их цитировал, признавая источник их поступления в его распоряжение – любезность ОГПУ. «Вот произведение Раковского, относящееся к последнему времени, в котором он оценивал коллективизацию», – писал Ярославский, называя оценки, данные в нем, пасквилем. Следующие за этим цитаты убеждают, что Раковский считал колхозную собственность и выборное управление колхозами фикцией, предрекал непрерывное развитие и расцвет колхозной бюрократии.

Точность и глубина следовавших за этим оценок «колхозного строя», данных на заре его становления и к тому же умозрительно, в основном лишь по критически осмысленным печатным источникам, поражают. Раковский писал: «Детище бюрократической фантазии, колхозы… будут опоясаны во всех направлениях стальными обручами бюрократического аппарата. Колхозы будут во всем терпеть нужду, но эта нужда будет широко компенсирована чиновниками и охранителями тайными и явными. Это подтверждает еще раз, что чиновничий социализм в свою очередь рождает чиновников, и то, что социалистическое общество, к которому, по уверениям официальных писак, мы подошли уже вплотную, будет царством чиновников».

Это была, на наш взгляд, наиболее глубокая на то время характеристика не только сущности коллективизации, но и командно-бюрократического управления, складывавшегося в СССР, в целом как проявления тоталитарной системы, вступавшей в фазу своей зрелости. Раковский предрекал (правда, с оттенком «Неужели это может произойти?!») и меры государственного феодализма, которые действительно вскоре были осуществлены: «Но что будет завтра, когда все будет коллективизировано? Куда будут уходить батраки и бедняки? Несомненно, в город, увеличивая армию безработных и оставляя, может быть, деревню без рабочих рук. Неужели может случиться, чтобы наша пролетарская власть издала закон, прикрепляющий крестьянина – бедняка и середняка – к его колхозу, а нашу красную милицию обязывающую ловить на улицах беглецов и возвращать их на место жительства».[1267]

Второй документ, упоминаемый Ярославским, – ответ Янеку (личность нам неизвестна, это, скорее всего, псевдоним). Здесь еще ярче звучит фактическое признание, что Ярославский пользовался перехваченными, конфискованными материалами, ибо, разумеется, не сам же адресат передал ему это письмо?! Представляется, что такого рода самоубийственные акции в начале 30-х годов еще происходить не могли, что они могли воплотиться в действительность лишь во время Большого террора. В ответе шла речь о том, что в СССР произошла фактическая ликвидация нэпа.[1268]

Статьи и заявления Х. Г. Раковского 1928–1930 гг. относились к числу первых документов, которые фиксировали уже на рубеже 20–30-х годов резкое падение интеллектуального достоинства компартии, падение партийного интеллектуализма, и без того не весьма высокого в условиях существования централистской партии «нового типа». Раковский сумел подметить это падение в самом его начале, когда только еще начинал действовать и когда еще был негласным запрет на теоретическое творчество для всей партии, за исключением одного-единственного лидера. Это падение стало вполне очевидным несколько позднее, когда на волне террористического режима, судебных и внесудебных кровавых репрессий, в обстановке страха и показного, лицемерного обожания Сталин был провозглашен «величайшим гением всех времен и народов».

На статьи Х. Г. Раковского неоднократно ссылались авторы материалов, опубликованных в «Бюллетене оппозиции». Л. Д. Троцкий, например, в сентябре 1932 г. указывал на «суровый диагноз», поставленный Раковским «в наиболее головокружительный момент сплошной коллективизации».[1269] Через некоторое время в очерке, посвященном Раковскому, Троцкий дал весьма высокую оценку его работ, написанных в ссылке в конце 20-х – начале 30-х годов: «В ряде замечательных работ, где широкое обобщение опирается на богатый фактический материал, Раковский из Астрахани властно вмешивался в планы и мероприятия Москвы… В середине 1930 г., в месяцы чрезвычайного бюрократического головокружения от плохо продуманных успехов (намек на название статьи Сталина. – Авт.), Раковский предупреждал, что насильственная индустриализация неизбежно ведет к кризису».[1270] И далее: «Работы Раковского, как и вся вообще оппозиционная литература, не выходили из рукописной стадии. Они переписывались, пересылались из одной ссыльной колонии в другую, ходили по рукам в политических центрах; до масс они почти не доходили. Первыми читателями рукописных статей и циркулярных писем Раковского являлись члены правящей сталинской группы. В официальной печати можно было до недавнего времени нередко найти отголоски ненапечатанных работ Раковского в виде тенденциозных, грубо искаженных цитат в сопровождении грубых личных выпадов. Сомнений быть не могло: критические удары Раковского попадают в цель».[1271]

Публикация статьи «На съезде и в стране» привела к еще большему ухудшению режима, которому подвергался политический ссыльный. Раковский находился под слежкой с самого начала пребывания в Барнауле. Неоднократно, как уже отмечалось, у него проводились обыски. Но теперь обыски участились. Возможность лечения, несмотря на ряд тяжелых сердечных приступов, почти не предоставлялась, в переводе в более благоприятные климатические условия было отказано. Лишь два раза ему дали возможность поехать на недолгое время в район близлежащего горного озера, о чем мы еще скажем. Резко усилился контроль за всеми контактами и перепиской.

В марте 1931 г. «Бюллетень оппозиции» сообщил: «Несколько месяцев, как абсолютно ничего не известно о Раковском».[1272] Вскоре в ответ на многочисленные запросы журнал проинформировал, что, согласно новым данным, Х. Г. Раковский с женой по-прежнему находятся в Барнауле, «больные и совершенно изолированные».[1273] В письме одного из оппозиционеров, опубликованном в Берлине, говорилось: «В бытовом отношении Христиану Георгиевичу живется очень тяжело. Состояние его здоровья вызывает у всех нас огромную тревогу. Нет сомнения в том, что сталинская клика обрекла Раковского на верную физическую гибель».[1274]

В марте 1932 г. последовало новое, еще более тревожное сообщение об ухудшении состояния его здоровья и предупреждениях врачей, хорошо знавших Раковского, что длительное пребывание в Барнауле равносильно смертному приговору. «Сталин питает старую ненависть к Раковскому, – писал «Бюллетень оппозиции», – которая в основе своей определяется тем, что в той мере, в какой Сталин воплощает бюрократическую грубость и нелояльность, Раковский является образцом подлинного революционного благородства».[1275] Комментируя в 1933 г. отказ московских властей перевести Раковского в местность с более мягким климатом, Л. Д. Троцкий писал: «Когда мы говорили о московских властях, это значит Сталин, ибо, если мимо него могут пройти и проходят нередко очень большие вопросы хозяйства и политики, то там, где дело касается личной расправы, мести противнику, решение всегда зависит лично от Сталина».[1276] Троцкий хорошо знал, что говорил. В названных выше качествах Сталина он убедился на собственном опыте.

Последним отзвуком контактов Раковского внутри страны в период пребывания в ссылке была публикация отрывка из его письма ссыльному товарищу в мартовском номере «Бюллетеня оппозиции» за 1932 г. Но представляется, учитывая и содержание отрывка, и запоздалость публикации других его материалов в берлинском журнале, что относилось это письмо к значительно более раннему времени, не позднее чем к середине 1931 г. В опубликованном фрагменте затрагивались два вопроса. Первый из них – это рост цен в СССР, который связывался с «бюрократическими модернизациями», техническим разоружением крестьянства и его пассивным неповиновением в проведении полевых работ, другими негативными последствиями насильственной сплошной коллективизации, в целом с комплексом причин, увеличивавших издержки производства. Реальными возможными последствиями этого Раковский считал ускоренную дифференциацию в колхозах, снижение заработной платы, срыв хозяйственных планов. Он считал неизбежным возобновление тех пагубных явлений, например безработицы, которые казались навсегда преодоленными.

Второй затронутый вопрос – письмо Сталина в редакцию журнала «Пролетарская революция», опубликованное в июне 1931 г. под заголовком «О некоторых вопросах истории большевизма».[1277] Содержавшее гнусные нападки на левое крыло германской социал-демократии в начале ХХ в. и в целом на левое течение во II Интернационале как на полуменьшевистское, это письмо послужило сигналом для кампании против старых партийных кадров и в ВКП(б), и в зарубежных компартиях. Раковский имел все основания для оценки этого документа как свидетельства нового наступления «на большевиков-ленинцев, предвидевших и предупреждавших партию против бюрократическо-оппортунистических экспериментов».

В марте 1933 г. в американском журнале «Милитант» («Борец»), еженедельнике Социалистической рабочей партии, появилась статья Х. Г. Раковского, каким-то образом переданная из Сибири, с оценками пятилетнего плана и хода его выполнения. Л. Д. Троцкий резюмировал эту статью в следующем смысле: «Количественный рост достигается главным образом путем роста инвестируемого капитала и прежде всего путем применения ручного труда, увеличивающего число рабочих, интенсификацию труда в целом».[1278]

Следует отметить, что политические привычки, известный консерватизм Х. Г. Раковского, весь характер его предыдущей деятельности и общественных связей психологически не позволяли ему до конца осознать преступный характер сталинской власти, ее антигуманную сущность и подлость ее методов.

Не был им понят, в частности, провокационный характер судебных процессов против представителей технической интеллигенции (Шахтинское дело, дело Промпартии, дело «Союзного бюро меньшевиков» и т. п.), место этих процессов в закреплении кровавой террористической диктатуры в СССР. В нашем распоряжении есть лишь ссылка на не дошедший до нас документ Х. Г. Раковского, в котором рассматривался «процесс вредителей» (видимо, речь шла о процессе Промпартии 25 ноября – 7 декабря 1930 г.). Ссылка эта содержится в письме одного из оппозиционеров, опубликованном в Берлине. Главный смысл документа Раковского ясен. В нем содержалось доверие к тем показаниям и «доказательствам» «вредительства», которые фигурировали на процессе. Не возникает и тени подозрения в том, что это – клеветническое дело.[1279] В документе содержались рассуждения, почему «расцвело вредительство, на кого оно опирается»; «на основании опыта своей парижской работы» Раковский мог бы «дать обширный ценный материал по вопросу о связи вредителей с белоэмигрантской и французской буржуазией».[1280] Пройдут годы, и в тюрьме, во время моральных и физических истязаний Х. Г. Раковский, наверное, осознает полную невиновность своих предшественников.

Пока же Х. Г. Раковский был далек от тех оценок личности Сталина, которые давались, например, группой М. Н. Рютина, составившего летом 1932 г. свою программу, в которой целая глава была посвящена месту Сталина как «злого гения партии и революции», «могильщика революции», «провокатора».[1281] В платформе рютинского Союза марксистов-ленинцев были примечательные слова: «Основная когорта соратников Ленина с руководящих постов снята, и одна часть ее сидит по тюрьмам и ссылкам, другая, капитулировавшая, деморализованная и оплеванная, – влачит жалкое существование в рядах партии, третьи, окончательно разложившиеся, – превратились в верных слуг “вождя” и диктатора».[1282] В этой классификации Х. Г. Раковский относился к первой, единственно заслуживавшей уважения категории.[1283]

Со второй половины 1932 г. сведения о Раковском, публиковавшиеся в «Бюллетене оппозиции», становятся все более отрывочными и редкими. Упоминания о его деятельности относятся теперь к сравнительно давно прошедшему времени. В июне 1932 г. журнал сообщил о распространившихся в Москве слухах о смерти Раковского. Через три месяца газета П. Н. Милюкова «Последние новости» подтвердила этот слух, сообщив 25 сентября о смерти Раковского в московской больнице, куда он якобы был переведен из Сибири. «Подточенное беспокойной жизнью и тяжким трудом, его здоровье не выдержало сурового сибирского климата».

Советская печать молчала. Видные французские общественные деятели обратились за сведениями в полпредство СССР, но и оттуда не получили никакого ответа.[1284] Через некоторое время, однако, слухи были опровергнуты. Говорилось, что, несмотря на крайнюю усталость, трудности быта и затворническую жизнь, Раковский сохраняет оптимистическое настроение.[1285] Позже появилась его фотография в Барнауле, относившаяся к концу 1932 или началу 1933 г. Тогда же было сообщено новое тревожное известие о том, что ОГПУ тайно вывезло Раковского из Барнаула и полностью изолировало его; говорилось, что имеются свидетельства о его переводе в Якутск.[1286] Еще через некоторое время за границу было передано сообщение о том, что в середине апреля 1933 г. Раковский был перевезен в Москву для операции аппендицита, после чего был вновь возвращен на место ссылки.[1287]

Другие, совсем уже малодостоверные слухи излагал социал-реформистский эмигрантский журнал, писавший, что Раковский будто бы в конце 1932 г. предпринял попытку побега, добрался до границы, где был ранен, захвачен и привезен в Москву, вылечен, а после этого возвращен в ссылку.[1288] Об этих слухах вспоминал и Л. Д. Троцкий в 1937 г. во время независимого следствия по поводу предъявленных ему обвинений на московских провокационных процессах (следствие проводилось в доме Троцкого в пригороде столицы Мексики Койоакане, где он проживал в то время): «Мы получили известия – я не уверен в их правильности, – что он пытался бежать из Сибири, был ранен и находился в Кремлевской больнице».[1289]

Видимо, в основе всех этих слухов лежал следующий подлинный факт, которым Раковский позже поделился со своими близкими. В 1931 и 1932 гг. ему был разрешен выезд на кратковременное лечение в район горько-соленого озера Шира в Хакасии, в отрогах Кузнецкого Алатау, где сравнительно неподалеку от Шушенского находился бальнеологический курорт.[1290] Однажды во время прогулки по берегу озера вместе с женой и приемной дочерью Еленой (она приехала к родителям на свидание) к Раковскому приблизился совершенно незнакомый человек, который предложил ему помощь в переходе границы и бегстве на Запад. Это провокационное предложение, исходившее, несомненно, из высших советских сфер и ставившее целью политически погубить Раковского, обвинив его в государственной измене, было решительно отвергнуто.[1291] Раковский не рассказывал родным, сообщил ли он об этом «предложении» властям, но, надо полагать, он проинформировал представителей ОГПУ, тем самым поиздевавшись над ними и продемонстрировав свою официальную лояльность режиму.

Провокация же явно была плохо скроена – расстояние от озера Шира до границы, проходящей в горах, составляет по прямой линии около 500 километров. К сожалению, П. Бруэ, доверившись слухам, воспроизвел их в своей работе как действительный факт попытки побега через Внешнюю Монголию.[1292]

Никаких сведений о Раковском и о своей матери не получал и сын Александрины Раду Кодряну (на румынском Radu Kodreanu), учившийся в это время в Парижском университете.[1293]

В мае 1933 г. в Стамбуле остановился пароход «Жан Жорес», на котором находился М. Горький. Два доверенных представителя Л. Д. Троцкого – его секретари Жан ван Хейженоорт и Пьер Франк – смогли подняться на борт корабля, чтобы попытаться узнать у писателя о судьбе Раковского или, по крайней мере, чтобы привлечь к нему внимание. Горький их принять отказался, а сын писателя Максим вежливо уведомил посланцев, что у его отца нет никаких сведений, и поторопился избавиться от нежданных и весьма опасных посетителей.[1294]

По данным некоторых членов семьи Раковского, из Барнаула он был переведен в Рубцовск, а затем в Якутск, однако это также малодостоверные слухи, никакими доказательствами не подтвержденные.[1295]

Призывая к немедленной помощи заключенным и ссыльным оппозиционерам (не ясно, правда, как такая помощь могла бы быть оказана в реальных условиях сталинского единовластия), Л. Д. Троцкий в мае 1933 г. писал: «Наиболее яркой и известной всему миру фигурой в среде ссыльных большевиков (левой оппозиции) является Христиан Георгиевич Раковский, бывший член ЦК партии, председатель Совета народных комиссаров Украины, советский посол в Париже и Лондоне».[1296]

Примерно тогда же, готовя воспоминания о Раковском для книги «Мы и они» (обширные подготовительные материалы для этого очерка сохранились в архивном фонде Л. Д. Троцкого в Хотонской библиотеке Гарвардского университета), Троцкий писал: «Упорное молчание официальных советских органов наводило на мысль, что Сталину приходится что-то скрывать… В конце концов завеса над тайной была приподнята. По явно инспирированному сообщению Рейтер из Москвы,[1297] Раковский “занимается медицинской практикой в Якутской области”. Если эта справка верна – доказательств у нас нет, то она свидетельствует не только о том, что Раковский жив, но и о том, что из далекого, холодного Барнаула он сослан еще дальше, в область Полярного круга». Указание о медицинской практике вводит в заблуждение, комментировал Троцкий, так как Раковский много лет не занимался медициной. «Но упоминание о Якутской области делает невероятное сообщение вероятным. Дело идет, очевидно, о новой ссылке Раковского».[1298]

5 апреля 1935 г., размышляя о судьбе своего сына Сергея, по предположению отца уже арестованного,[1299] Троцкий записал в дневнике: «За несколько последних месяцев ссылки Раковские были совершенно изолированы от внешнего мира; ни одного письма даже до близких родных не доходило».[1300]

Глава 5

Интермеццо на свободе и удары сталинского террора (1934–1941)

1. Отказ от оппозиционной деятельности

В нашем распоряжении нет никаких данных о последнем годе пребывания Х. Г. Раковского в ссылке. Нет, в частности, прямых сведений о том, каковы были непосредственные побудительные стимулы его отказа от оппозиционной деятельности, за исключением того мотива, который был изложен в телеграмме, адресованной ЦК ВКП(б) и отправленной из Барнаула, куда он был, видимо, возвращен непосредственно перед этим, если соответствуют истине сведения о его перемещении или перемещениях в конце ссылки.

В посланной 17 февраля 1934 г. телеграмме говорилось: «Перед ростом международной реакции, направленной в последнем счете против Октябрьской революции и социалистического строительства СССР, разногласия, отделяющие меня от партии, теряют свое значение; считаю своим революционным долгом коммуниста-большевика прекратить полностью идейную и организационную борьбу против руководства и генеральной линии, установленных партией на ее съездах, и подчиниться ее решениям и ее дисциплине».[1301]

Видимо, появление этой телеграммы следует связать с ультимативным давлением, оказанным на Раковского органами ОГПУ в конце 1933 – начале 1934 г. Дело в том, что еще в 1932 г. была вновь арестована большая группа бывших оппозиционеров, которые ранее были освобождены и среди которых находились друзья, коллеги и единомышленники Раковского в прежние годы И. Н. Смирнов, Е. А. Преображенский, Р. Б. Рафаил (Фарбман), В. Х. Ауссем, В. А. Тер-Ваганян и другие, объявленные «контрреволюционной троцкистской группой». Помимо других обвинений, им инкриминировались нелегальные связи с ссыльными «троцкистами», прежде всего с Раковским. Все они были приговорены Особым совещанием при коллегии ОГПУ в январе – октябре 1933 г. к различным срокам заключения и ссылки.[1302]

После этого и политических провокационных процессов 1932–1934 гг. (дела Союза марксистов-ленинцев, «бухаринской школы», «рыковской школы» и др.) сталинская охранка приступила к подготовке очередной провокации – «разоблачению» «Всесоюзного троцкистского центра» с целью окончательного политического и физического устранения бывших членов объединенной оппозиции и других несогласных с режимом. Были арестованы несколько десятков человек. Часть из них вынудили дать «признательные» показания о том, что во главе «Всесоюзного троцкистского центра» стоит Х. Г. Раковский, что на весну 1934 г. им был намечен созыв «нелегальной всесоюзной конференции троцкистов для выработки новой платформы контрреволюционной организации и рассмотрения планов дальнейшей контрреволюционной деятельности на основе новой тактики».[1303] Некоторые арестованные подписали показания, что они поддерживали связь со ссыльным Раковским, по поручению которого вели работу по объединению «троцкистских групп», что их политическая платформа базировалась «на документах Л. Д. Троцкого и лозунгах Х. Г. Раковского».

Впрочем, некоторые арестованные нашли мужество отвергнуть обвинение. Так, бывший ссыльный в Бийске Л. Д. Миротадзе показал: «Моя связь с Раковским заключалась в том, что я послал ему одну посылку – просил уведомить меня о получении этой посылки. Не получив от него ответа, я справкой через почту узнал, что Раковский мне послал письмо и телеграмму, которых я не получил».[1304] Тем не менее все обвиняемые (39 человек) были признаны виновными в участии в контрреволюционной организации. 27 февраля и 4 апреля 1934 г. они были приговорены Особым совещанием при коллегии ОГПУ к тюремному заключению.

Парадокс состоял в том, что «главного виновника» среди осужденных не было. Можно предположить, что перед Раковским был поставлен ультиматум – выступить с покаянным заявлением и быть помилованным или же получить новый «срок» – на этот раз не ссылки, а тюрьмы или концлагеря. Скорее всего, измученный шестилетней ссылкой Раковский согласился на покаяние, хотя его телеграмма отнюдь не носила такого характера, какой ожидался.

Но это лишь одна сторона вопроса. Другая состоит в том, что телеграмму Раковского следует рассматривать в контексте всего комплекса международных и внутренних событий конца 1933 – первой половины 1934 г.

Установление национал-социалистической власти в Германии и ее консолидация на протяжении 1933 г., усиление правоэкстремистской опасности в других западноевропейских странах свидетельствовали о возможности действительного возникновения крупной войны – в отличие от фиктивных военных тревог конца 20-х – начала 30-х годов. Отсюда вытекала получавшая все большее распространение идея о необходимости как сплочения антинацистских сил в международном масштабе, так и концентрации усилий тех политических деятелей, которые выступали ранее с критикой сталинских извращений партийной линии, на конструктивной работе по внутреннему укреплению СССР.

В то же время со второй половины 1933 г. и особенно в первой половине следующего года руководящие круги ВКП(б) и прежде всего Сталин пытались дать понять, что сами они теперь выступают за внутриполитическое сплочение. Курс на смягчение и сплочение, казалось бы, распространился на самые разнообразные области жизнедеятельности. Упоминавшийся американский журналист Луис Фишер, человек весьма наблюдательный, долго живший в СССР и женатый на советской гражданке, вспоминал: «Вторая половина 1933 года, но особенно 1934 год был временем общего смягчения обстановки. Конечно, ГПУ продолжало свою бурную деятельность. Но репрессии заметно смягчились. Люди стали разговаривать более свободно». Отмечая, что таковая тенденция сохранялась в течение некоторого времени даже после убийства Кирова, Фишер констатировал и повышение уровня жизни граждан СССР.[1305]

Собственно говоря, тенденция эта стала ощущаться еще раньше.

На вторую пятилетку были сокращены объемы капитальных вложений, что вроде бы создавало условия для более эффективной работы промышленности. Были ликвидированы политотделы МТС, деятельность которых ассоциировалась с карательной политикой в отношении колхозов. Запрещены были массовые выселения крестьян. Правившие круги стали демонстрировать признание личного интереса, материальных стимулов к труду, необходимость и, главное, возможность разнообразного досуга, включая следование западным модам одежды, танцев (танго, фокстрот, румба) и т. п.

На XVII съезде партии в феврале 1934 г., казалось бы, была продемонстрирована готовность Сталина примириться с бывшими оппозиционерами при условии признания последними своих ошибок и права сталинской группы на монопольную власть. Еще перед этим были восстановлены в партии Зиновьев, Каменев и другие бывшие руководители объединенной оппозиции. На съезде было предоставлено слово Каменеву, Зиновьеву, Преображенскому, Томскому, Рыкову, которые каялись, пересыпая свои выступления здравицами в честь «кремлевского горца». После съезда на первом же заседании Политбюро было утверждено предложение Сталина о назначении Н. И. Бухарина ответственным редактором газеты «Известия», а 22 февраля в центральной печати было опубликовано постановление ЦИК СССР по этому поводу.

В газетах стали появляться материалы бывших оппозиционеров, в частности статья Г. Е. Зиновьева о Красной армии к годовщине ее создания,[1306] статья Л. Б. Каменева «Диктатура пролетариата и культурное наследство»,[1307] работы К. Б. Радека, ставшего заведующим отделом международной информации «Известий», а вслед за этим возглавившего Бюро международной информации ЦК ВКП(б). Своего рода апофеозом капитулянтства стала статья Радека «Великий стратег и тактик пролетариата» с неуемными, до полного неприличия, подхалимскими восхвалениями Сталина.[1308]

Все это было своего рода демонстрацией окончания внутрипартийной борьбы, сплочения ВКП(б) вокруг единственного лидера. Помимо этого, по Москве и другим крупным городам ходили слухи о том, что в кулуарах XVII съезда обсуждался вопрос о смещении Сталина с поста генерального секретаря. А после съезда оказалось, что такового поста более не существует: Сталин был «просто» избран одним из секретарей ЦК – пост генерального секретаря был устранен молчаливо и более не существовал до тех пор, пока его не восстановил Л. И. Брежнев.

Сталин как бы затаился, обдумывая пути нанесения нового, смертельного удара по всем тем, кто мог еще оказаться препятствием к дальнейшему укреплению его утвердившейся уже единоличной диктатуры, к созданию в стране обстановки всеобщего страха и покорности. Именно в преддверии такой акции делался вид привлечения к активной совместной работе тех, кто раньше выступал против его личной власти, а теперь, по крайней мере, сделал вид, что примирился с ней; всячески усыплялась бдительность бывших оппозиционеров. Особое внимание уделялось реакции на внутриполитическое положение в СССР со стороны мировой демократической общественности.

Именно в условиях этого внешнего «потепления» несколько позже, в начале июля 1934 г., было ликвидировано ОГПУ и образован Народный комиссариат внутренних дел, вначале не имевший права выносить внесудебные смертные приговоры. Упразднение внесудебной коллегии ОГПУ и другие сходные постановления также рассматривались многими как признак смягчения режима, как усиление правовых начал в карательной политике государства.[1309]

За месяц до этого Сталин дал личное указание «изолировать, но сохранить» поэта О. Мандельштама, написавшего ставшее позже знаменитым стихотворение о «кремлевском горце» «Мы живем, под собою не чуя страны» и даже позвонил Б. Л. Пастернаку, чтобы, в частности, косвенно сообщить ему о пересмотре дела Мандельштама.[1310] Это был весьма показательный жест. Известный исследователь-литературовед так комментирует его: «1934-й, пожалуй, наименее кровавый из сталинских годов. После страшного кровопускания коллективизации власть дает стране передышку: начинается выработка “самой демократической конституции в мире”, на мази Первый съезд Союза писателей, готовится мировой антифашистский конгресс в Париже. Сурово наказать поэта еврейского происхождения за стихи, которые нельзя будет опубликовать, настолько они убийственны, – это могло помешать спокойному проведению всех этих мероприятий».[1311]

Обозначенные сдвиги сопровождались дальнейшей эскалацией восхвалений Сталина, появлением в печати «народных посланий» «великому вождю» и «любимому другу» всех полярников, шахтеров, учителей, оленеводов и т. п.

За несколько дней до телеграммы Раковского с обращением в ЦК ВКП(б) «о разрыве с Троцким» и готовности проводить политику партии выступил Л. С. Сосновский, в прошлом видный партийный деятель и журналист, сотрудник «Правды», статьями и фельетонами которого до 1927 г. зачитывалась вся страна.[1312] Вместе с Раковским Сосновский до начала 1934 г. оставался одним из последних оппозиционеров, не пошедших на покаяние. Но вскоре после первого его заявления в печати появилось большое покаянное письмо Сосновского.[1313]

Такова была та международная и внутриполитическая ситуация и некоторые немаловажные ее проявления, при которых появилась телеграмма Х. Г. Раковского.

Разумеется, сам по себе факт ее отправления свидетельствовал, что агентам ОГПУ удалось в значительной мере сломить сопротивление самого упорного и принципиального борца против сталинщины, который до недавнего времени открыто разоблачал ее, оставаясь внутри страны.

По прямому проводу по линии ОГПУ в Москву поступила просьба Раковского о разрешении приехать из ссылки для подачи заявления о «безоговорочном» разрыве «с контрреволюционным троцкизмом». Заявление поступило на рассмотрение членов Политбюро с резолюцией Сталина: «тт. Молотову, Кагановичу, Ворошилову, Серго, Кирову, Жданову. По-моему, можно разрешить Раковскому приезд в Москву». 18 марта было оформлено соответствующее решение Политбюро о вызове Раковского.[1314]

Однако телеграмма Раковского отличалась от заявлений Зиновьева, Радека и других бывших оппозиционеров тем, что в ней не было ни слова об идейно-политическом «разоружении», отказе от собственных взглядов и т. п. Раковский, как видно из текста телеграммы, фиксировал сохранение разногласий, «отделяющих меня от партии», и лишь заявлял о прекращении оппозиционной борьбы и подчинении решениям и дисциплине ВКП(б). В какой-то степени он пытался сохранить свою личность.

По всей видимости, Х. Г. Раковский возвратился в Москву в первой половине апреля 1934 г.[1315] Об этом свидетельствует следующий комплекс фактов. Во-первых, 4 августа того же года задним числом был издан приказ по Наркомздраву РСФСР, гласивший: «Заместителем председателя Научного медицинского совета Наркомздрава и начальником управления научных институтов Наркомздрава назначить с 31 мая 1934 г. тов. Раковского Х. Г. с окладом в 450 рублей в месяц».[1316] Во-вторых, в анкете, заполненной позже, 20 апреля 1935 г., отвечая на вопрос о партийности и сообщая, что он состоял в партии с 1891 до конца 1927 г. (он продолжал настаивать на учете при исчислении партийного стажа всего времени своей деятельности в болгарском, румынском и международном социалистическом движении, что руководством ВКП(б) отвергалось), Раковский продолжал: «С конца 1927 года из партии был исключен. В апреле 1934 г. подал заявление в ЦК. Рассматривается».[1317] Из той же анкеты видно, что Раковский был направлен на работу в Наркомздрав РСФСР в соответствии с постановлением Оргбюро ЦК ВКП(б).[1318] В-третьих, в анкете, упомянутой выше, вслед за номером своего паспорта, Раковский сообщил: «Выдан в Главном управлении РКМ (Рабоче-крестьянской милиции. – Авт.) 23.IV 1934».[1319] В-четвертых, на судебном процессе 1938 г. Раковский показал, что именно после февральской телеграммы 1934 г. ему было разрешено возвратиться в Москву, по возвращении он поехал лечиться, а затем поступил на работу в Наркомздрав (думается, что это одно из немногих его показаний на судебном фарсе, которое соответствовало истине).[1320]

Но главное – это факт, что 18 апреля в «Правде» и «Известиях» появилось обширное заявление Х. Г. Раковского, обращенное в ЦК ВКП(б), которое принципиально отличалось от его февральской телеграммы. Не вызывает сомнения, что потребовалось определенное время, чтобы вынудить Христиана Георгиевича написать этот текст (или, по крайней мере, отредактировать и дополнить тот текст, который ему был представлен для подписи, и подписать его), что является наиболее надежным фактом в определении времени возвращения в Москву.

Заявление заняло два газетных «подвала» и, в отличие от февральской телеграммы, свидетельствовало теперь уже о политическом «разоружении». Обращаясь с просьбой о восстановлении его в ВКП(б), Раковский объявил об исчезновении каких бы то ни было его разногласий с партией, о полном и безусловном одобрении ее генеральной линии и о разрыве с «контрреволюционным троцкизмом».

И все же обращают на себя внимание некоторые места, акценты и интонации документа, которые существенно отличают его от заявления Л. С. Сосновского, опубликованного чуть раньше. Прежде всего в качестве главной причины «переоценки всего моего поведения» автор назвал рост международной реакции, к которому в разных аспектах обращался на протяжении всего текста.

Правда, речь шла и об обычных для того времени вещах, например о «растущем контрасте между социалистическим плановым хозяйством c его непрерывным улучшением благосостояния трудящихся и анархическим капитализмом с его безработицей и нищетой», о победе генеральной линии партии, о превращении Советского Союза в индустриально-колхозную страну, о том, что поведение оппозиции объективно выражало сопротивление мелкобуржуазной стихии социализму, и т. п. Объявлялось и о том, что Раковский снимает свою подпись с «платформы 13-ти» (проекта платформы оппозиции 1927 г.).

Но выдвижение международного обоснования заявления сразу ставило под сомнение признание внутренних успехов руководства ВКП(б), так как речь прежде всего шла о необходимости сплочения перед лицом «фашистской» угрозы.[1321] Далее, заявляя о своем отказе от критических суждений в отношении государственного строительства в СССР, Раковский брал на себя смелость вновь возвратиться к критике. «Отсюда, конечно, не следует, что нужно закрывать глаза на недочеты аппарата, на его тенденцию к бюрократизации и разбуханию, а также на то, что само государство играет роль преходящую», – писал он. Это было важное суждение, существенно расходившееся и с теоретическими сталинистскими догмами об укреплении государства по мере строительства социализма и перехода к нему, и с практикой сформировавшейся тоталитарной системы.

Наконец, в условиях, когда славословия по адресу Сталина лились уже широким потоком, Раковский, несколько раз обращаясь к его высказываниям, не позволил себе ни одного верноподданнического демарша. Максимум, на что он пошел, было указание на «глубокую политическую проницательность, которую проявило руководство партии во главе с т. Сталиным». Здесь, как видим, доминировал «коллективный контекст». Явные следы эзопова языка прослеживаются в следующих словах: «Я должен остановиться на борьбе троцкистской оппозиции против внутрипартийного режима, который она всегда тесно связывала с именем товарища Сталина. Мы вносили в эту борьбу большую ожесточенность. Она не находила оправдания уже тогда, поскольку внутрипартийный режим складывался при нашем участии в руководстве партии и поскольку мы продолжали считать себя защитниками организационных принципов большевизма».

В свете этого высказывания, не являвшегося одобрением внутрипартийного режима, а скорее указанием на сопричастность оппозиционных деятелей к его формированию, весьма двусмысленно звучало и сказанное вслед за этим: «Тов. Сталин является воплощением именно этой большевистской идейной непримиримости, организационной дисциплины, единства слова и дела». Такая «похвала» Сталину являлась своего рода эвфемизмом ленинской характеристики Сталина из «Письма к съезду», что легко могло быть понято всеми теми партийными деятелями, которые знали письмо Ленина. В оценке Сталина Раковский резко расходился с Сосновским, который униженно восхвалял «историческую фигуру вождя нашей эпохи». Так что, если в основе текста заявления лежал некий текст, который был Христиану Георгиевичу подсунут, он явно основательно над ним поработал, однако так, чтобы усыпить бдительность идеологических начальников.

Разумеется, все подтексты и двусмысленности заявления Х. Г. Раковского широкой массой восприняты быть не могли. Она поняла этот документ как полную идейную капитуляцию, что, собственно говоря, не было далеко от истины. Именно так трактовались телеграмма и заявление Л. Д. Троцким.

В июле 1933 г. Троцкий оставил остров Принкипо в Мраморном море, где находился после изгнания из СССР, переехал во Францию, где развернул борьбу за создание IV Интернационала (с лета 1935 г. он жил в Норвегии, под Осло, а в январе 1937 г. переехал за океан, в Мексику). Под руководством Троцкого в августе 1933 г. была образована Международная коммунистическая лига, взявшая курс на разрыв с компартиями и образование самостоятельных организаций в национальных и международном масштабах. По существу дела, в международном рабочем движении с этого времени начинается формирование троцкистского течения, в основе которого лежала конфронтация с Коминтерном. При этом троцкизм являлся не самостоятельным идейным течением, а своеобразным прочтением некоторых основополагающих идей Маркса, Энгельса и их последователей. Такой поворот событий предопределил жесткое, непримиримое отношение Л. Д. Троцкого к телеграмме и заявлению Х. Г. Раковского.

Позже, в апреле 1937 г., во время независимого следствия в Койоакане по поводу обвинений, предъявленных Троцкому на московских процессах в августе 1936 и начале 1937 г. (это следствие проходило под председательством известного американского философа и педагога Джона Льюи), Троцкому был задан вопрос, кого он может назвать из оппозиционеров, которые после исключения из партии не капитулировали. В ответ он назвал двоих, кто капитулировал в последнюю очередь, – Раковского и Сосновского: «Они были тверды до 1934 года»; «Оба они капитулировали один за другим».[1322]

31 марта 1934 г. (то есть еще до появления заявления Раковского) Л. Д. Троцкий написал статью «Что означает капитуляция Раковского?»,[1323] в которой, правда, отметил, что Раковский не отрекся от своих взглядов и не стал петь хвалебных гимнов бюрократии, не занялся самооплевыванием. Но в то же время показательным был сам заголовок, а в тексте статьи Троцкий со свойственной ему афористичностью писал, что Сталин победил Раковского при помощи Гитлера. «Это означает, однако, лишь то, что путь Раковского ведет в политическое небытие».[1324] Еще более резким было заявление «Представительства русских большевиков-ленинцев за границей» (фиктивной организации, ибо фактически таковыми были только Троцкий и его сын Л. Л. Седов), в котором телеграмма Раковского оценивалась как акт «политического разоружения».[1325] Эмигрантский «Социалистический вестник»[1326] также оценил отправку Раковским телеграммы в ЦК ВКП(б) как капитуляцию.

Телеграмма и особенно заявление Раковского являлись серьезнейшим препятствием для дальнейшей как открытой, так и подпольной борьбы против сталинской группы. Но была ли такая возможность при сохранении полной независимости, оставаясь в ссылке? На этот вопрос можно со всей решимостью дать отрицательный ответ. Нет сомнения, что, если бы он оставался на прежних позициях, Раковский в самом непродолжительном времени был бы физически уничтожен. Февральская телеграмма и апрельское заявление означали попытку, сохранив свою жизнь путем прекращения антисталинской борьбы, сберечь себя для возможного возобновления активной общественной и политической деятельности в случае серьезных изменений обстановки в партии и в стране, которые были маловероятны, но которые нельзя было полностью исключить. Такой вариант облегчался тем, что ни теперь, ни позже (увы, только до лета 1936 г.) Раковский не признал, как это сделали многие другие его товарищи по изгнанию, мудрости «великого вождя и учителя», не писал панегирики Сталину.

Все же Сталин, создававший в начале 1934 г., после XVII съезда партии, как мы уже отметили, видимость консолидации, привлечения бывших оппозиционеров к конструктивному сотрудничеству, пошел на возвращение Раковского из ссылки.

Подав заявление о восстановлении в ВКП(б) в апреле 1934 г., Х. Г. Раковский ожидал решения более чем полтора года. Правда, уже 22 апреля, после публикации в «Правде» заявления Раковского, Политбюро постановило поставить перед комиссией партконтроля вопрос о его восстановлении в ВКП(б).[1327]

Но издеваться над поверженным противником, и издеваться изощренно, Сталин умел! Процедура «партизации» была унизительной. В 1934 г. Раковский так и не был принят в партию, оставался в состоянии неопределенности. В архиве сохранился любопытный документ. Это список сотрудников центрального аппарата Наркомздрава РСФСР, датированный 25 июля 1935 г. В графе «партийность» против каждой фамилии указано либо «беспартийный», либо «член ВКП(б)». Против фамилии Раковского не написано ничего.[1328]

Так он оставался долгое время и не членом партии, и не беспартийным, а лицом, находившимся в непонятном «среднем» качестве. Решение ЦК ВКП(б) состоялось лишь 14 ноября 1935 г. Но это «положительное» решение явилось новым издевательством. Ветеран социалистического движения, соратник Плеханова и один из близких помощников Ленина, один из крупнейших советских государственных деятелей с 1918 г. не восстанавливался, а был принят в ВКП(б) со стажем с момента принятия этого решения. 27 ноября того же года «молодому коммунисту» в Ленинском райкоме партии Москвы был выдан партийный билет образца 1926 г.[1329]

Первое упоминание фамилии Х. Г. Раковского в печати в качестве работника Наркомздрава РСФСР появилось в конце 1934 г., когда он вместе с наркомом и его заместителями, рядом ученых-медиков подписал некролог памяти директора Государственного тропического института и предшественника Раковского на посту председателя Научного медицинского совета Наркомздрава РСФСР Е. И. Марциновского.[1330]

Деятель международного коммунистического движения Георгий Димитров, прибывший в СССР в конце февраля 1934 г. после оправдательного приговора в Лейпциге, где его судили нацисты по обвинению в поджоге германского Рейхстага и который стал известен всему миру благодаря своей мужественной борьбе на процессе, почти сразу после прибытия в СССР фактически возглавивший руководство Коминтерна, как-то встретил Раковского в санатории «Архангельское» под Москвой и затем в своем дневнике отметил: «Раковский (приехал на лечение!). 61 год – столько тяжелых переживаний и все свеж и бодр!»[1331] Это была явно дружественная, доброжелательная по отношению к Раковскому запись.

Друг революционной юности Христиана Георгиевича Георгий Бакалов, контакты с которым продолжались и позже, писал общему знакомому Стояну Нокову 26 апреля 1934 г. о том, как обрадовало его изложенное болгарскими газетами заявление Раковского.[1332] Вскоре, в июле 1934 г. Раковский с глубоким удовлетворением прочитал в центральных газетах материалы о восстановлении нормальных межгосударственных отношений между СССР и его родной Болгарией.[1333]

Когда Г. Бакалов в конце 1935 – начале 1936 г. около двух месяцев находился в Москве, он встречался с Христианом, а также с его родственницей, ветераном болгарского социалистического движения Койкой Тиневой. Одна из встреч документирована совместной почтовой карточкой всех троих тому же С. Нокову от 20 февраля 1936 г.: «Собрались старые женевские друзья и вспомнили о тебе. Большой привет от всех нас. Будем надеяться, что увидимся. Будь здоров».[1334] Приехав в Софию, Бакалов много рассказывал о Раковском, о его хорошем общественном положении, встречах с ним. Под влиянием Бакалова внучатая племянница Раковского Л. Гевренова, которая ранее жила в семье Раковского, а затем возвратилась на родину (о ней уже шла речь), решила ехать к нему в Москву, чтобы поступить там в консерваторию.[1335]

О Раковском помнили в Болгарии не только представители коммунистического движения. Когда в 1936 г. появилось первое национальное энциклопедическое издание, его составители братья Данчевы включили в него следующую краткую статью: «Раковский (Крыстю Станчев) – болгарин, видный коммунист в Румынии. Затем в России. Родился в Котеле в 1873 г. Изгнанный за революционную деятельность из Румынии, где имел отцовское имение, затем [проживал] в Швейцарии, окончил медицину в Нанси и получил докторский титул в Монпелье. Во время мировой войны представлял болгарские и румынские социалистические организации на Циммервальдском съезде. Затем стал во главе большевистского движения в Украине и с 1919 г. был председателем Совета народных комиссаров. С 1923 по 1925 г. был дипломатическим представителем Советской России в Лондоне, а с 1925 до 1927 г. в Париже. Будучи замешанным в оппозиции Троцкого, он перестал играть роль и был заточен в Сибири».[1336] При определенной наивности и некоторых неточностях это была достаточно объективная биографическая справка, авторы которой, однако, не знали, что в момент выхода энциклопедии Раковский находился на свободе.

Х. Г. Раковский возвратился из ссылки, сохранив чувства достоинства и гордости. Писатель Лев Разгон, переживший многолетние муки сталинских концлагерей, сохранил на всю жизнь воспоминания о встречах с Раковским во время его лечения все в том же «Архангельском». «Я был очень молод, – рассказывал через пять с половиной десятилетий Разгон болгарской журналистке, – но ему, видимо, было интересно общаться с молодым человеком. Я чувствовал огромное его обаяние, он был естественным, демократичным. Когда мы гуляли по саду санатория, Раковский рассказал мне, что Шаляпин никогда не высказывался против советской власти, что он гордился своим советским гражданством, своим советским паспортом». И далее шло печально-ироническое повествование, как московские чиновники, узнав о пожертвовании Шаляпиным некоторой суммы денег на помощь детям русских эмигрантов, раздули этот гуманный жест в антисоветское выступление и лишили Шаляпина советского почетного звания. «Красивый он был, вальяжный, очень привлекательный и общительный, – рассказывал о Раковском Разгон. – С ним было легко и приятно знакомиться, разговаривать и расспрашивать об этой, совершенно неведомой мне, загранице».[1337]

В Москве у Раковского дома[1338] дважды был вездесущий Луис Фишер, который приезжал, как мы помним, к нему в ссылку в Саратов. Александрина угощала журналиста чаем, но политических разговоров Христиан Георгиевич теперь не вел. Тем более он воздерживался от какой-либо критики в своем наркомате, куда также трижды приходил к нему Фишер. У журналиста сложилось следующее впечатление: «Ссылка не надорвала его. Но он следил за Европой из Барнаула и не обнаруживал там революции. Зато он видел, как фашизм расползается из одной страны в другую». Вряд ли Раковский прямо говорил об этом своему собеседнику, но именно такое впечатление о настроениях Раковского сложилось у Фишера. «Гитлер привел его назад к Сталину», – писал он.[1339]

Через некоторое время после возвращения из ссылки Х. Г. Раковский побывал в Астрахани, где впервые встретился со своим уже пятилетним сыном. А. Ю. Щеглов сохранил воспоминания об отце, о совместных с ним прогулках. Во время одной из них зашли в магазин охотничьих товаров, и по просьбе отца продавец дал ребенку подержать в руках настоящее ружье. В самом конце 1935 или в начале 1936 г. Раковский вновь побывал в Астрахани. Деловая командировка[1340] сочеталась с новым свиданием с Аскольдом. А в мае 1936 г. Аскольд две недели гостил у отца в Москве.[1341]

2. В Наркомздраве

Х. Г. Раковский пришел на работу в Наркомздрав РСФСР на улицу Ильинку (вскоре переименованную в улицу Куйбышева), № 10 вскоре после того, как наркомом был назначен кандидат в члены ЦК ВКП(б) Григорий Наумович Каминский, перед этим работавший председателем Московского облисполкома и вторым секретарем Московского комитета ВКП(б).[1342]

Это был старый партийный функционер, не имевший законченного медицинского образования (он учился на медицинском факультете Московского университета, но не окончил его), и такое назначение само по себе было уродливым проявлением бюрократическо-административной «номенклатурной» системы. Но Г. Н. Каминский, являвшийся хорошим организатором, смог установить деловой контакт с подчиненными, которые поддерживали его инициативы и сами помогали наркому быстро войти в курс проблем, решаемых наркоматом.

Более того, оставаясь сторонником установления относительно демократических методов развития советского общества, осознавая преступность сталинщины, Каминский вместе с группой деятелей партии и государства обдумывал возможность устранения Сталина с руководящих постов, участвовал в совещаниях, проводившихся под видом встреч «за чашкой чая». На пленуме ЦК ВКП(б) 25 июня 1937 г. после заявления Н. И. Ежова о том, что видный партийный деятель О. А. Пятницкий был в годы реакции осведомителем охранки, Каминский голосовал против выражения политического недоверия Пятницкому.[1343] Тогда же Каминский обвинил Л. П. Берию в сотрудничестве с мусаватистской, «буржуазно-националистической», по терминологии большевиков, разведкой в Азербайджане в первые годы после Октябрьского переворота (сам Каминский в 1920 г. являлся секретарем ЦК КП(б) Азербайджана).[1344] По воспоминаниям присутствовавшего на пленуме И. И. Муковоза, после доклада Ежова о выявлении и арестах «врагов народа» – Бухарина, Рыкова и других – единственным поднявшимся для выступления был Каминский, сказавший: «Непонятно мне, почему именно члены ЦК или руководящие работники арестовываются органами НКВД? А может быть, того, что доложено здесь, и не было? Я знаю многих из названных “врагов народа” и хорошо их знаю – это настоящие коммунисты». Перебив Каминского, Сталин заявил: «А вы не друзья с ними – врагами народа?» И затем: «Вы одного поля ягода». На этом заседание закончилось. «Больше я Г. Н. Каминского никогда не видел», – свидетельствует И. И. Муковоз. Выступление Каминского не было спонтанным. Он готовился к нему, а утром этого дня фактически попрощался с семьей и с коллегами по Наркомздраву.[1345] Г. Н. Каминский был арестован сразу после пленума и 10 февраля 1938 г. расстрелян.

В нашем распоряжении нет данных о личных контактах Х. Г. Раковского и Г. Н. Каминского, хотя такие контакты имели место, деловые встречи проходили неоднократно. Раковский участвовал в так называемых «распорядительных заседаниях» (летучках), проводимых наркомом.[1346] Сохранилась докладная записка Х. Г. Раковского Г. Н. Каминскому (1935) с просьбой принять его для доклада по ряду вопросов, которые в этой записке перечислялись. «Очевидно, для переговоров по этим вопросам нужно располагать большим временем. Я Вас прошу наметить время, когда я мог бы быть у Вас без того, чтобы нас тревожили», – писал Раковский.[1347]

В архивном фонде хранится также масса других писем и докладных записок Раковского Каминскому, в которых ставились вопросы деятельности Управления научных институтов, ученого медицинского совета, вносились предложения по проблемам теории и практики медицины в СССР. Можно предположить, что нарком принял меры, чтобы привлечь Раковского к работе в своем ведомстве именно потому, что хорошо знал о его выступлениях против роста бюрократического аппарата, против самовластия Сталина.

Хотя Х. Г. Раковский получил медицинское образование и имел врачебную практику за много лет до этого, он смог быстро включиться в работу Наркомздрава, проявив высокую компетентность. Это объяснялось тем, что у него были превосходные организаторские качества, опыт общения с разнообразными группами людей, данные исследователя, пропагандиста и оратора, знание иностранных языков (при зачислении на работу он писал в анкете, что очень хорошо знает французский, болгарский и румынский, хорошо турецкий, удовлетворительно немецкий и английский).[1348]

Первое публичное выступление Раковского после возвращения из ссылки состоялось 21 августа 1934 г. на всероссийском совещании заведующих областными и краевыми здравотделами. Он начал так: «Я выступаю здесь после некоторого колебания. Дело в том, что я являюсь самым молодым сотрудником Наркомздрава по опыту и стажу. Мне еще нужно долго учиться, прежде чем я буду иметь возможность учить».[1349]

Но рядом соображений оратор все же счел нужным поделиться. Главный недочет научной работы в области медицины он видел в ее оторванности от медицинского образования и в недостаточной подготовленности студентов «для теоретической карьеры». Он отметил неразбериху при создании НИИ, многие из которых были всего лишь продолжением аппарата здравотделов и вели только статистическую работу; есть институт лишь с двумя сотрудниками, отметил он. «Причины непонятны, а последствия плачевны», – указывалось в выступлении, в котором отмечалась необходимость самого серьезного пересмотра всей сети научно-исследовательских институтов.[1350]

Раковский решительно выступил за концентрацию научных сил, за сокращение совместительства, которое охарактеризовал как страшный бич. «Каждый пароход ищет свой порт для стоянки, к которому он прикреплен, но наши сотрудники… все время плы вут».[1351] По-видимому, необычно, а в отдельные моменты и рискованно звучали его слова о формализме, процентомании в выполнении научных планов, вульгарном социологизировании. Чрезвычайно опасное дело подгонять научную работу под метрическую систему. Что означают проценты? Количество написанных страниц? – задавался он вопросами. А где же оценка качества, где действительные достижения науки? Где проверка достигнутого со стороны специалистов высокой квалификации? Критерий научной работы – экспертная оценка компетентных людей. «Я не считаю такими ни наших специалистов, ни себя лично. Я считаю такими людей науки, которые будут в нашем ученом медицинском совете». Только на «очной ставке» можно установить уровень работ по каждой научной теме.[1352]

В связи с этим при Ученом медицинском совете, который должен походить на Французскую медицинскую академию, намечалось создание Центрального бюро ученых обществ как объединения ученых, общественности и Наркомздрава, издание универсального медицинского журнала, ставился вопрос о медицинской газете.[1353]

Раковский крайне негативно относился к попыткам вульгаризации научного знания. В частности, он резко критиковал тезис, выдвинутый в рамках исследовательской программы одного из профильных институтов, о возможности социальных форм аппендицита.[1354]

Так Х. Г. Раковский публично засвидетельствовал, что, несмотря на покаяние, он не смог стать послушным исполнителем воли аппарата, сохранил некоторую самостоятельность мышления, определенную, хотя и ограниченную способность деловой, в том числе социально-политической, критики. Речь отчетливо свидетельствовала о появлении в кадрах Наркомздрава РСФСР неординарной фигуры. Хотя, скорее всего, значительной части местных администраторов, присутствовавших на этом совещании, мысли Раковского были чужды и, возможно, даже не вполне понятны, проводили его аплодисментами.[1355]

Возглавив руководство научно-исследовательской деятельностью в Наркомате здравоохранения России, Х. Г. Раковский развернул разностороннюю работу в нескольких тесно связанных между собой направлениях.

Прежде всего под его руководством стало создаваться управление научных институтов (УНИ), которого раньше не существовало. Управление формировалось одновременно с общей реорганизацией наркомата. Разумеется, образование УНИ в полной мере вписывалось в формирование административно-бюрократического характера руководства, но в то же время быстро развивавшаяся сеть научных институтов в области медицины требовала координации, планомерного развития, разумного финансирования, и без высшего административного органа обойтись было трудно.

В августе 1934 г. Раковский подготовил проект штатного расписания УНИ с указанием обязанностей каждого сотрудника. Обязанности начальника управления, то есть себя самого, определялись следующим образом: «Осуществляет общее руководство научно-исследовательской работой всех научно-исследовательских институтов системы здравоохранения РСФСР… руководство работой научных медицинских обществ через совет научных медицинских обществ, непосредственно управляет центральными научно-исследовательскими институтами, находящимися в ведении УНИ. Представляет на утверждение наркома здравоохранения кандидатов на должности директоров НИИ и их заместителей. Является распределителем кредитов по научно-исследовательским расходам здравоохранения».[1356]

Важным направлением работы была подготовка квалифицированных научных кадров. Именно с середины 30-х годов в СССР стали формироваться система аспирантуры, создание диссертационных исследований и аттестация ученых. По линии российского Наркомздрава этой работой непосредственно руководил Х. Г. Раковский. Приказом по Наркомздраву от 15 сентября 1934 г. Раковский был назначен председателем комиссии по отбору аспирантов. Христиану Георгиевичу было предложено в двухнедельный срок представить предложения о составе отборочной комиссии.[1357]

Он тщательно разбирался в представлениях отраслевых институтов и медицинских вузов о зачислении аспирантов, пытался отсеять тех, кого пытались втиснуть не по способностям, а по «классовому признаку» или по знакомству, спекулируя этим самым «признаком» или же попросту измышляя его, готовил соответствующие приказы (в архивном фонде сохранились многие десятки таких приказов).[1358] Раковский скомплектовал состав отборочной комиссии по приему в аспирантуру, включив в нее выдающихся медиков.[1359]

Пути обучения аспирантов только еще нащупывались. К середине 1935 г. стала ясной необходимость квалифицированной проверки того, чем они овладели за первый год обучения. В связи с этим в конце мая 1935 г. Раковский направил директорам НИИ письмо о необходимости проверки работы аспирантов с отчислением неуспевающих каждые шесть месяцев.[1360] Председателем центральной проверочной комиссии стал Х. Г. Раковский.[1361]

В марте 1936 г. управление научных институтов Наркомздрава провело совещание аспирантов центральных научно-исследовательских институтов. Вступительным словом его открыл Х. Г. Раковский, призвавший участников откровенно говорить о причинах недостатков в подготовке научной смены.[1362]

Он же выступил с основным докладом,[1363] уделив внимание значению подготовки научных кадров в области медицины и выразив в то же время неудовлетворение состоянием советской аспирантуры, по крайней мере в той области, которой непосредственно занимался.

Знакомясь с критическим анализом Христиана Георгиевича, невольно ловишь себя на том, насколько сходны раскрытые им реалии с положением в этой области в наши дни. Поистине, новое – это хорошо забытое старое, или, точнее говоря, на протяжении многих десятилетий старые пороки остаются непреодоленными! Многие аспиранты, говорил Раковский, не знают удовлетворительно даже одного иностранного языка, плохо владеют основополагающими научными отраслями – физикой, химией, биологией, биохимией, да подчас и клиническими дисциплинами. Неудовлетворительно материальное положение аспирантов. Поступающий получал как бы кару за то, что стал аспирантом, ибо ему платили теперь меньше, чем если бы он оставался на прежней практической работе.[1364]

Отмечались и другие недостатки, причем докладчик даже походя затронул «святыню» – общественно-политическую деятельность, указав на чрезмерную загрузку аспирантов различными заданиями, не имеющими отношения к обучению, их участие во всевозможных кампаниях и т. п. Наконец, указывалось на «уродливую узость» подготовки аспирантов. «Нельзя допускать, чтобы аспирант изучал только паталогическую анатомию четвертого желудочка», – иронически воскликнул Раковский[1365] и сравнил будущих советских ученых с героями Свифта – учеными острова Лапутия, у которых развилось косоглазие, потому что они все время смотрели вверх.

Раковский внимательно слушал участников этого совещания, несколько раз брал слово, углублял и уточнял основные положения своего доклада.[1366]

В комнате 214 на Ильинке, 10 – кабинете Раковского – обсуждались и решались многие острые и сложные вопросы развития медицинской науки.

Став заместителем председателя Научного медицинского совета (председателем по должности являлся нарком) и начальником управления научных институтов, Х. Г. Раковский принимал деятельное участие в организационной работе высшей аттестационной комиссии Наркомздрава, которая, согласно постановлению Совнаркома СССР от 13 января 1934 г. «Об ученых степенях и званиях», готовила дела о присуждении ученой степени доктора и кандидата медицинских наук и ученых званий профессора и старшего научного сотрудника.[1367] А вслед за этим издавались приказы наркома здравоохранения об утверждении в этих ученых степенях и званиях.

Хотя в первые два года работы в Наркомздраве Раковский не входил в состав Высшей квалификационной комиссии, он с самого начала фактически руководил ею. Приказом наркома от 5 июля 1936 г. он наконец был введен в состав комиссии.[1368] В архивных делах Наркомздрава РСФСР мы встречаем целый ряд материалов о присвоении ученых степеней и званий сотрудникам медицинских вузов и научно-исследовательских институтов в соответствии с решениями этой комиссии.[1369]

Работа обоих органов, которыми руководил Х. Г. Раковский, была тесно связана, но, судя по архивным материалам, наибольшее внимание он уделял Научному медицинскому совету, который вскоре после его назначения стал именоваться Ученым медицинским советом (УМС) в связи с разработкой, а затем утверждением нового положения об этом совете, в состав которого входили крупнейшие советские врачи-исследователи.

Раковский возглавлял и координировал всю работу по подготовке нового положения. УМС становился высшим консультативным научным медицинским органом, его решения – обязательными для научных медицинских учреждений.

Утвержденное 28 августа 1935 г. наркомом положение определяло функции, состав, организацию работы УМС.[1370] В том же 1935 г. по предложению Раковского, составленному совместно с профессорами В. М. Броннером и Н. Н. Бурденко, был утвержден состав УМС, в который вошли 158 деятелей медицины.

Коллеги и друзья понимали, что в условиях все более набиравшего с 1936 г. силу сталинского террора каждое неосторожно брошенное слово, особенно по отношению такой одиозной фигуры, каким для сатрапов «вождя» стал бывший оппозиционный лидер, берется на заметку и может оказаться роковым для того, кто его произнес.

И тем не менее видный хирург Н. Н. Бурденко в одном из официальных докладов на заседании совета Научного медицинского общества 1 июня 1936 г. специальный фрагмент посвятил деятельности Х. Г. Раковского, о котором отозвался очень высоко.[1371] Весьма уважительные ссылки на мнение Раковского мы находим в выступлениях профессоров М. П. Кончаловского, В. Д. Чаклина[1372] и других. Мужеством со стороны руководства Наркомздрава было награждение Раковского почетной грамотой к 1 мая 1936 г.[1373]

С некоторыми видными учеными установилась и личная дружба. Тесные взаимные симпатии характеризовали взаимоотношения с Игнатием Николаевичем Казаковым, видным экспериментатором, опыты которого неоднократно обсуждались органами Ученого медицинского совета Наркомздрава. Казаков, болгарин по происхождению, жил в том же доме, что и Раковский, и нередко по вечерам заходил к нему побеседовать. Подчас бывала в доме Раковского и физиолог Лина Соломоновна Штерн, внимательно выслушивавшая его советы и мнения в области организации науки. И. Н. Казаков лечил Раковского созданными им лекарственными препаратами – лизатами[1374] – продуктами гидролиза различных тканей, которые использовались тогда при самых разных заболеваниях и в целях общего укрепления организма (надежды на терапию лизатами не оправдались, позже они перестали изготовляться и применяться). Как и Плетнев, Казаков станет вскоре подельником Раковского на судебном фарсе 1938 г., а Штерн окажется одной из главных подсудимых на провокационном процессе по делу Еврейского антифашистского комитета уже в начале 50-х годов.

Заседания УМС тщательно готовились, причем Х. Г. Раковский считал необходимым во многих случаях обращаться с личными письмами к учреждениям и лицам, чьи доклады предполагалось заслушивать. 31 марта 1935 г. он просил, например, руководство Центрального туберкулезного института представить доклады по темам «Туберкулез в бытовых условиях отдельных республик СССР» и «Ранние проявления легочного и костного туберкулеза у детей и взрослых и методы их выявления в разных группах населения».[1375]

Начальник управления научных институтов выполнял массу конкретных заданий Наркомздрава РСФСР по созданию новых исследовательских центров, налаживанию деловой отчетности о научной работе, организации съездов и конференций специалистов отдельных отраслей, повышению квалификации врачей и т. д.[1376]

Х. Г. Раковский настаивал на своевременной отчетности научных институтов, подготовке диапозитивов, отражающих их работу, а в некоторых случаях выражал обеспокоенность судьбой отдельных больных, порой обращавшихся к нему с соответствующими просьбами.[1377]

Сохранилась его докладная записка наркому Каминскому от 7 декабря 1935 г. в связи с крайне недостаточным материально-техническим снабжением НИИ – Раковский считал остро необходимым поставить их по крайней мере в равноправное положение с другими медицинскими учреждениями.[1378] В принципе выступая за преодоление дублирования в научной работе, Раковский отчетливо понимал, что скоропалительные односторонние решения здесь неуместны, что механическое закрытие параллельных тем может привести к монополизации результатов. Когда возник по этому поводу конкретный инцидент в Саратовском венерологическом институте, он предложил компромиссное решение, указав в записке заместителю наркома Гуревичу 11 июня 1936 г. на необходимость дифференцированного подхода к решению вопроса о дублировании в каждом отдельном случае.[1379]

На расширенных совещаниях у начальника УНИ рассматривались планы отдельных научно-исследовательских институтов и конкретные вопросы их деятельности, причем руководитель управления детально вникал в эти планы,[1380] стремился дать квалифицированные рекомендации.

Острая дискуссия, сопровождавшаяся подчас несправедливыми и недобросовестными упреками по адресу И. Н. Казакова, развернулась на совещании в УНИ 10 января 1936 г., когда рассматривалась работа Института обмена веществ, которым он руководил. Спор возник по поводу лизатотерапии. Раковский находился в затруднительном положении – ведь Казаков был ему лично близок. В то время как многие видные специалисты, включая Л. С. Штерн, Н. К. Кольцова, вдумчиво и уважительно оценили работы Казакова,[1381] ряд сотрудников его института, явно руководствуясь соображениями, далекими от науки, обрушились на своего руководителя после того, как о нем критически отозвалась центральная печать. Раковский вел себя сдержанно, но из его реплик и выступлений видно, что он внутренне негодовал против приспособленцев и карьеристов.[1382] «Такие нравы нужно осудить, – говорил Раковский. – Критика является делом достойным только тогда, когда критикующему нужно мужество для того, чтобы высказаться. Нет никакой доблести в том, чтобы, когда “Правда” открыла свои страницы для критики, тогда критиковать, чтобы спасать себя». Нужно бороться против таких нравов, вновь повторял Раковский. «И если сейчас к И. Н. [Казакову] будет проявлена некоторая невольная симпатия, она будет находиться в связи именно с тем дружным ансамблем, в котором выступили теперь с критикой те же сотрудники института, которые вчера его поддерживали».[1383]

Оратор возмущался наблюдавшейся со стороны некоторых сотрудников этого института тенденцией к засекречиванию своих работ, что приводило к отставанию советской науки, приносило вред и науке, и самим ученым. Он напоминал древнюю историю семейного клана врачей Чемберленов, живших во Франции еще тогда, когда сам Раковский занимался в этой стране медицинской практикой. В семье Чемберлен применялись акушерские щипцы, имевшие некую тайну, переходившую из поколения в поколение. «Но там причины понятны: изобретатели щипцов преследовали коммерческие цели. У нас таких причин нет, и я считаю, что этот вопрос не терпит ни малейшего отлагательства».[1384]

Х. Г. Раковский всячески содействовал тому, чтобы специалисты регулярно встречались на отраслевых конференциях и съездах. Этому вопросу он посвятил два важных выступления на заседаниях Научного медицинского общества 22 мая 1935 г. и 1 июня 1936 г. В первом выступлении речь шла о необходимости большей активности и планомерности в проведении научных встреч.[1385] Второе было посвящено комплексу вопросов, связанных с их организацией, – составлению перспективного плана, повышению уровня докладов, отражению достижений в специальных отраслевых журналах, участию в международных съездах.[1386] «Не размениваться на различные мелочи, которые в конце концов на развитие медицины никакого влияния не оказывают, а только создают в публике впечатление, что тут очень много всяких собраний и открытий, а медицина остается на том же месте», – говорил он.[1387]

Организацией международных, всесоюзных и республиканских научных конференций и съездов Х. Г. Раковский занялся с первых месяцев своей работы в Наркомздраве. Авторам этой работы удалось установить по различным источникам (архивные материалы, журналы, общеполитические и специальные газеты) его активное участие в четырнадцати таких высоких научных собраниях, проходивших с июня 1934 по январь 1937 г.

Особое внимание уделял Раковский обеспечению благоприятных условий для проведения XV международного физиологического конгресса, состоявшегося в августе 1935 г. в Ленинграде, а затем в Москве. В течение нескольких месяцев, предшествовавших конгрессу, печать публиковала материалы о его подготовке, а затем на протяжении всех дней работы конгресса подробно информировала о нем.[1388] Этому международному форуму было придано даже государственное значение – его участники были приняты председателем Совнаркома СССР В. М. Молотовым, который выступил перед ними с речью.[1389]

Х. Г. Раковский участвовал в приеме в Москве министра здравоохранения Франции Анри Селье, который посетил СССР в начале сентября 1936 г. Сообщения в печати о встрече Селье с Каминским, Раковским и другими, об участии Раковского в беседе с французским министром 4 сентября были, по-видимому, последними упоминаниями имени Христиана Георгиевича в советской прессе в качестве государственного деятеля.[1390] Когда через полтора месяца Каминский принимал посла Испании М. Паскуа, врача по специальности, а еще через два месяца председателя Совета министров Монголии Амора, фамилия Х. Г. Раковского в числе лиц, присутствовавших на приеме, уже не указывалась.[1391]

Можно только поражаться, как этот пожилой (ему еще до прихода в Наркомздрав РСФСР перевалило за 60 лет), тяжелобольной человек, перенесший совершенно неординарные нравственные испытания в ходе внутрипартийной борьбы, оскорбления и унижения со стороны сталинской клики, обыски и допросы в ссылке, отдал все силы, весь свой аналитический ум, высокую общую образованность и культуру, сохранившиеся медицинские знания и организаторский талант совершенно новому поприщу деятельности. За все время работы в Наркомздраве он всего лишь один раз воспользовался медицинским освобождением от выхода на работу, о чем свидетельствует служебная записка лечащего врача от 15 января 1935 г. В ней говорилось, что Х. Г. Раковский «страдает ухудшением своего тромбофлебита и вынужден оставаться в постели не менее пяти дней».[1392]

В архивном фонде Наркомздрава РСФСР сохраняются тексты или протокольные записи многих десятков его докладов, речей, реплик на заседаниях УМС. Так, на заседании 23 апреля 1935 г. он высказал мнение о невозможности требовать в гражданских алиментных судебных делах обязательного применения исследований групп крови.[1393]

Несколько раз он выступал в дискуссии по докладу главного врача Кремлевской больницы М. Б. Кроля по весьма щекотливому, особенно имея в виду его должность, вопросу – о допустимых пределах применения в медицине новых методов лечения и диагностики новых и опасных для здоровья и жизни средств и методов (апрель 1936 г.).[1394] Решение по этому скользкому вопросу Раковский тщательно редактировал.[1395]

Немаловажно отметить, что обсуждение вопроса, связанного с операцией аборта, происходило вскоре после того, как в печати «для обсуждения трудящимися» был опубликован заранее предназначенный для принятия без каких бы то ни было изменений антигуманный, по существу своему средневековый законопроект о запрещении абортов и суровых наказаниях за него как для врачей, нелегально проводивших таковую операцию, так и для женщин, решившихся избавиться от плода.[1396]

В выступлении на заседании президиума УМС 14 июня 1936 г. Раковский был вынужден поддержать запрещение социальных абортов, то есть тех, которые не были вызваны состоянием здоровья женщины. Но эта поддержка была весьма своеобразной: она сопровождалась оговорками, цель которых состояла в ограничении негативных последствий этого акта. Раковский подчеркнул, что необходимо добиваться не только повышения рождаемости, но и роста здорового населения. Он ставил вопрос, в какой мере представленные на заседание медицинские показания для аборта охватывали все те случаи, где медицинская наука в интересах матери требует оперативного вмешательства.[1397] Подводя же итоги обсуждения, вяло и нетвердо пытаясь обосновать запрещение социальных абортов, Раковский в явном противоречии с этим уверенно и справедливо указывал на необходимость защиты женщины, предоставления ей гарантий безвредности беременности.[1398] Комментируя прения на этом заседании, корреспондент «Известий», явно сочувствуя позиции оратора, выделял его слова о том, насколько важно подходить к законопроекту в единстве медицинского и социального факторов, добиться того, чтобы защитить живого человека, а не букву инструкции.[1399]

Значительное внимание уделялось применению в медицине методов и достижений смежных научных отраслей. 22 мая 1935 г. на заседании УМС под председательством Х. Г. Раковского был заслушан доклад известного физика академика П. П. Лазарева о внедрении биофизической методики в клинику и о преподавании биофизики в медицинских институтах и институтах усовершенствования врачей. Верно оценив перспективность нового направления, Раковский после доклада отметил необходимость развития биофизических и биохимических исследований для разработки проблем физиологии и внес ряд предложений о преподавании биофизики.[1400] Вскоре доклад П. П. Лазарева «Физика в современной физиотерапии» был поставлен в качестве основного на III Всесоюзном съезде физиотерапевтов.[1401] Несколько позже, в апреле 1936 г., президиум УМС заслушал доклад Л. С. Штерн «Современное состояние физиологической химии в СССР». Обобщая прения по ее докладу, Раковский сконцентрировал внимание на необходимости форсированного развития биохимических исследований.[1402] В 1936 г. под руководством Раковского был проведен конкурс на лучшую работу по санитарной статистике.[1403]

Дважды дебатировался такой сложный и острый вопрос, как медицинская ошибка. В первый раз его обсуждало бюро УМС 9 декабря 1935 г. в связи с конкретным случаем. В своем выступлении Раковский обратил внимание на чрезвычайную длительность прохождения дела, на то, что его рассмотрение задерживалось во всех инстанциях, говорил о необходимости сделать из этого общие выводы.[1404] Фактически в этом выступлении содержалась лишь несколько завуалированная критика бюрократической системы применительно к той ее части, которая утверждалась или уже утвердилась в здравоохранении.

Учитывая актуальность вопроса, он был поставлен на заседание сессии совета в мае 1936 г. Раковский произнес вступительное слово, в котором решительно отверг фаталистический подход, сводившийся к тому, что ошибка – это роковая неизбежность врачебной профессии. В выступлении был нарисован яркий образ высокопрофессионального врача-гуманиста, и этот образ в полной мере соответствовал внутреннему настрою самого оратора: «При прочих равных условиях врач, который знает свою профессию, который понимает свое дело, врач, который умеет правильно выписать лекарство, который относится к больному чутко, который переживает с больным… который испытывает то, что французы называют “лезерр”, то есть внутренние терзания, врач, который внимательно относится к больному, совершит гораздо меньше ошибок, чем при тех же условиях врач, у которого эти качества отсутствуют».[1405]

Во многих выступлениях Х. Г. Раковский касался такого важного вопроса, как использование передового зарубежного опыта. Надо сказать, что в то время в моду еще не вошло великодержавное стремление отгородиться железной стеной от капиталистического Запада, восхвалять все отечественное, искать обязательные «приоритеты» в русской науке. Такое «открытие» Сталину еще только предстояло совершить. Так что искать здесь какой-то особой смелости или принципиальности было бы неверно. Тем не менее Раковскому было свойственно, скорее всего в большей степени, чем другим деятелям советской медицины, в силу его прошлых широких международных связей, особенностей культурных навыков, политического кругозора и подлинного космополитизма понимание отставания советской медицины, необходимости учиться у зарубежной медицинской науки и практики.

Можно лишь поражаться тому, как интенсивно следил Христиан Георгиевич за иностранной литературой, течениями и тенденциями зарубежной медицинской мысли. Не для красного словца, а в интересах дела он в выступлениях на пленумах и в других органах УМС многократно ссылался на труды английских, французских, немецких, американских медиков, на традиции и опыт здравоохранения этих стран, причем, и это особенно интересно, «социальный фактор» никогда в этих выступлениях не фигурировал. Речь шла, например, о работах француза Вассе о вирулентности микробов.[1406] Или, обосновывая план работы УМС, Раковский обращал внимание, что при просмотре иностранных журналов видно, как за границей интересуются проблемами гипертонии, и этот вопрос поставлен на обсуждение ближайшего международного конгресса хирургов.[1407] Возвращаясь к этому же вопросу в другой раз, Раковский отмечал работы испанских ученых Марана и Добенека о роли гипофиза в регулировании кровяного давления.[1408] Он указывал на повышенный интерес за рубежом к биологическому действию тяжелых металлов и рекомендовал созвать специальное совещание по этой проблеме (соображения по этому вопросу было поручено подготовить Л. С. Штерн).[1409]

Иногда весьма важные мысли проводились и в полушутливой форме. В связи с профилактикой гриппа Раковский отмечал: «Англичане – народ очень практичный. Как только заговорили о том, что ультравирус является причиной гриппа, в зоологическом саду обязали всех сторожей завязывать рот, чтобы не заразить молодых обезьян гриппом».[1410] Но об английском здравоохранении Раковский в другом выступлении высказался с серьезным и глубоким уважением, отмечая исключительный патриотизм британских врачей: «Я мог бы указать на целый ряд врачей, которые годами отрывались от цивилизованной жизни для того, чтобы изучать болезни и способы их лечения». После этого следовали убедительные примеры.[1411]

Иногда привлекался Х. Г. Раковским и болгарский опыт. О нем шла речь при обсуждении на заседании президиума УМС вопроса об эндоартритах, в связи с чем вспоминались многочисленные случаи этого заболевания среди солдат во время Первой Балканской войны.[1412] В другой раз обращалось внимание на болгарское кислое молоко, которому, как говорил Раковский, приписывалось способствование большой продолжительности жизни в Болгарии. Ставился вопрос о возможности применения кислого молока в клинических целях.[1413] С воспоминаниями о болгарском кислом молоке связан был и большой интерес Христиана Георгиевича к работам в области ацидофилов, проводившимся, в частности, в находившемся в Костроме НИИ им. Семашко.[1414]

Частные явления сливались в общую картину, которая глубоко тревожила Х. Г. Раковского, как и других вдумчивых деятелей здравоохранения. Но он чувствовал особую свою ответственность за то, что советская медицинская наука оказалась не в состоянии выйти на мировой уровень. «Многое мы сделали, – говорил он на совещании аспирантов в марте 1936 г., – но не такого, без чего не могла бы обойтись мировая наука. А мы без мировой науки обойтись не можем».[1415] «Мы не умеем еще интенсивно работать, – констатировал он в другой аудитории. – Мы не можем применять еще тот принцип, который в Соединенных Штатах Америки называется Фул-Тайм – полноценный рабочий день».[1416]

Х. Г. Раковский, несмотря на одиозность своего имени, несмотря на то, что он постоянно находился под наблюдением тайной службы, о чем, безусловно, знал, всячески содействовал расширению международных научных контактов, и весьма удивительно, что они не стали дополнительным поводом для провокационных обвинений после ареста. «Профессора Раковского» просили о содействии в посещении СССР и ознакомлении с состоянием соответствующих отраслей медицинской науки из отдела физиологии, фармакологии и биохимии Лондонского университета.[1417] Заместитель директора медицинского отделения американского Фонда Рокфеллера Д. О. Брайен благодарил «профессора Раковского» за помощь, оказанную ему в Москве.[1418]

В фактической иерархии Наркомздрава РСФСР Х. Г. Раковский почти сразу после своего появления в нем занял одно из первых мест. Об этом свидетельствуют не очень частые, но все же появлявшиеся упоминания его имени в печати. В основном это были подписи под некрологами, посвященными памяти деятелей медицины. Как правило, подпись Раковского шла в них четвертой после подписей наркома Каминского и его заместителей Кангелари и Гуревича (в некоторых случаях впереди стояла и фамилия в прошлом видного большевистского деятеля, близкого сотрудника Ленина и организатора медицины в СССР Н. А. Семашко). Так, Раковский был соавтором траурных статей и сообщений в связи со смертью видных хирургов В. И. Разумовского и С. П. Федорова, одного из крупнейших отоларингологов Л. Н. Натансона, невропатолога, директора Казанского медицинского института И. С. Алуфа, курортолога, организатора охраны здоровья детей М. Г. Фалька, гигиениста В. А. Левицкого (который до революции сотрудничал с Лениным и выступал в «Искре»).[1419] Характерно в то же время, что когда умерла врач Кремлевской больницы А. Ю. Канель, то подписать некролог вместе с государственными и партийными деятелями, руководителями Наркомздрава Раковский не был допущен.[1420] В высших партийных кругах он явно рассматривался как работник «второго сорта», и его подпись в таком «ответственном ряду» некие политиканы сочли, очевидно, неуместной.

Надо полагать, что Х. Г. Раковскому, не только обладавшему боль шим организаторским опытом, но и публицистическим даром, принадлежала определенная заслуга в том явно повышенном общественном интересе к делам медицины и здравоохранения, который можно наблюдать в середине 30-х годов. Этот интерес выразился в публикации многочисленных материалов в центральной печати, в частности тематической полосы «Правды» «Повседневно улучшать медицинское обслуживание населения»,[1421] статей крупных ученых-медиков.

XVI Всероссийский съезд Советов рассмотрел в январе 1935 г. доклад Наркомздрава. В постановлении по этому вопросу специальный раздел был посвящен научным исследованиям. Идеи этого раздела – направить работу НИИ прежде всего на улучшение лечебного дела, борьбу с эпидемиями, разработку теоретических проблем медицины в неразрывной связи с практикой здравоохранения, широко развернуть научную работу медвузов, содействовать работе медицинских обществ, расширить международное сотрудничество[1422] – были теми главными направлениями, которыми прежде всего занимался Х. Г. Раковский с первых дней работы в Наркомздраве.

Летом 1935 г. в печати развернулась целая дискуссия по статье известного тогда писателя А. С. Серафимовича «Преступление врача».[1423] Должным образом не разобравшись в фактах, проявив, по существу дела, безответственность, автор выдвинул суровые обвинения против группы врачей и представил их оппонента Слободяника в качестве преследуемого носителя истины и прогресса в медицине. В связи с этим в Наркомате здравоохранения была образована специальная комиссия во главе с Г. Н. Каминским, в которую вошли Х. Г. Раковский, Н. Н. Бурденко, Д. Д. Плетнев и другие видные медики. Детально изучив представленные материалы, заслушав Слободяника и других лиц, комиссия пришла к выводу о том, что Серафимовичем была допущена серьезнейшая ошибка, что защищаемый им человек проявил недобросовестность, что его «открытия» не имели места.[1424] Иначе говоря, он был просто мошенником.

Сохранились обширные архивные материалы этой комиссии, в частности стенограмма ее заседания 16 июня 1935 г. Раковский выступал неоднократно. Он разъяснил, что Слободяник не представил в УМС необходимых материалов и чертежей по своим изобретениям, не довел их до необходимого уровня, неблаговидно вел себя, проявил склочность.[1425] Нарком Каминский изложил выводы комиссии в докладной записке на имя председателя СНК СССР В. М. Молотова.[1426] Следует признать, что в условиях, когда Серафимович принадлежал к литературной элите, поощряемой и облагодетельствуемой Сталиным, вывод медиков и то, что они добились публикации его в «Правде», были мужественными актами.

Летом 1936 г. был образован общесоюзный Народный комиссариат здравоохранения. Наркомом стал Г. Н. Каминский, сохранивший пост руководителя российского Наркомздрава.[1427] В связи с тем, что аппарат нового государственного органа вначале не создавался, Х. Г. Раковский возглавил в нем те же оба участка, которыми он руководил до этого в масштабе РСФСР.

Оценивая общественное положение Христиана Георгиевича, Л. Д. Троцкий 20 февраля 1935 г. сделал следующую дневниковую запись: «Раковский милостиво допущен на торжественные собрания и рауты с иностранными послами и буржуазными журналистами. Одним крупным революционером меньше, одним мелким чиновником больше».[1428] Это было весьма острое и далеко не вполне справедливое суждение, связанное в значительной мере с тем, что Троцкий тяжело переживал поворот Раковского. 25 марта 1935 г. в дневнике Троцкого появилась такая запись: «Раковский был в сущности моей последней связью со старым революционным поколением. После его капитуляции не осталось никого. Хотя переписка с Раковским прекратилась – по цензурным причинам – со времени моей высылки за границу, тем не менее фигура Раковского оставалась как бы символичной связью со старыми соратниками. Теперь не осталось никого».[1429]

«Мелким чиновником» Раковский не стал. Но и самостоятельной общественно-политической позиции теперь он не имел, да и не мог иметь в условиях самодержавного диктата Сталина. Х. Г. Раковский являлся теперь государственным деятелем общесоюзного масштаба, но среднего уровня, хорошо известным медицинской общественности, а также в более широких кругах, которые помнили о его прошлом, хотя обычно опасались говорить об этом публично. Когда летом 1935 г. чествовалось 30-летие восстания на броненосце «Потемкин», в статьях, посвященных юбилею, не было, разумеется, ни одного упоминания о том, что Раковскому принадлежали серьезные заслуги в оказании помощи потемкинцам в Румынии. На торжества, происходившие в Одессе, приглашен он не был.[1430]

В конце 1934 г. Х. Г. Раковский получил новые орденские документы[1431] в связи с обменом таковых. Сохранялась еще некоторая, становившаяся все более эфемерной возможность возвращения к широкомасштабной политической деятельности, но лишь в случае крутого поворота в развитии СССР, например внезапного исчезновения Сталина.

Шли годы. Х. Г. Раковский, проживший яркую, бурную жизнь, изобиловавшую острыми столкновениями, быстрыми изменениями обстановки, судьбоносными моментами, встречами с людьми, имена и деятельность которых были известны всему миру, чувствовал потребность рассказать о прошлом, отчетливо понимая ценность своих воспоминаний для истории. Мы знаем уже, что в ссылке он писал мемуары, которые в Москву с собой привезти не смог и которые, по всей видимости, погибли. О подготовке к изданию новых воспоминаний не могло быть и речи – их опубликовали бы только в том случае, если бы автор пошел на прямую и беспардонную фальсификацию, стал бы воспевать Сталина и клеветать на тех, кого тот сделал своими жертвами.

Отдельные мемуарные вкрапления прорывались в выступлениях Раковского на совещаниях ученых-медиков. Они, правда, носили лишь отчасти политический, а в основном бытовой характер. Выступая перед аспирантами в марте 1936 г., Раковский рассказал о том, как он и его товарищи в студенческие годы подходили к медицине «под углом зрения народничества», стремясь приобрести медицинские знания, чтобы затем идти в народ и помогать ему, вспоминал о своих встречах с В. И. Засулич.[1432]

Однажды рассказал он о своей работе во французской провинции на Луаре в начале века, о том, с каким трудом преодолевались предрассудки. «38° температура – и окно открыть?! Он же схватит “choud et froid”, то есть произойдет смешение тепла и холода, а от этого “получаются все болезни мира”. Вот и говори при таком понимании о физиотерапии, о проветривании комнаты».[1433] Злейшим врагом Раковского был малограмотный мэр Пьер Бланше, лечивший людей знахарскими приемами, например вгонявший в потолок гвоздь при зубной боли и успешно конкурировавший с врачами.[1434] Здорово, видно, досадила эта ничтожная личность Раковскому, если он через четыре десятилетия помнил его имя и фамилию!

Несколько раз Раковский намекнул на свое пребывание в ссылке на Алтае. Сказано это было довольно своеобразно – в виде указания на неиспользованные возможности климатического лечения в Восточной Сибири. «Я знаю, как неподражаемо и беспримерно солнце Восточной Сибири, – говорил он. – Воздух совершенно прозрачен и при морозе 35 и 40° к 12 часам лед начинает таять».[1435]

К воспоминаниям Х. Г. Раковский не раз обращался и в своих контактах с западными журналистами, что отмечал постоянный корреспондент французских газет «Тан» и «Пти Паризьен» в Москве Ж. Люсиани, выступавший под псевдонимом П. Берлан, который встречался с Раковским. Люсиани на долгие годы запомнились галантность, естественное благородство, широта познаний его собеседника.[1436]

Когда на рубеже 1935 и 1936 гг. Х. Г. Раковскому предоставилась возможность командировки для знакомства с периферийными исследовательскими институтами, он избрал города своей ссылки Астрахань и Саратов,[1437] тем более что поездка в Астрахань дала ему возможность встретиться с сыном Аскольдом, которому шел уже восьмой год.

3. На конференции в Токио

Х. Г. Раковский не входил в органы руководства Красного Креста СССР, хотя в массе публикаций о нем, появившихся с конца 80-х годов, ошибочно утверждается, что после возвращения из ссылки он стал председателем Союза обществ Красного Креста и Красного Полумесяца СССР или же в 1935 г. был «назначен» председателем Красного Креста.[1438]

Эти ошибочные данные, видимо, связаны с тем, что авторы, ничтоже сумняшеся, отталкивались от того факта, что Раковский руководил советской краснокрестной делегацией на международной конференции Красного Креста в 1934 г. Кроме того, ошибочные данные о том, что Раковский работал в Красном Кресте, имеются в его следственном деле, сохраняемом в Центральном архиве ФСБ РФ.

Отметим попутно, что ни тогда, ни позже казенная организация Красного Креста общественным авторитетом в СССР не пользовалась. Убедительным свидетельством этого является, например, тот факт, что просмотренные авторами этой книги специализированные журналы Красного Креста за 30-е годы (мы просматривали их для того, чтобы окончательно убедиться в вымышленности слуха о работе Раковского в этой организации) почти 50 лет пролежали на полках книгохранилища Государственной публичной библиотеки Российской Федерации (бывшей библиотеки им. В. И. Ленина) неразрезанными, то есть авторы были первыми читателями, которые с ними познакомились за шестьдесят с лишним лет. Анализ этих журналов, а также архивного фонда Красного Креста в ГАРФ, на изучение которого авторы затратили немало почти напрасно проведенного времени, позволил установить, что до осени 1935 г. председателем его Исполкома был А. С. Енукидзе, человек, близкий к Сталину, занимавший пост секретаря ЦИК СССР,[1439] который никакого участия в работе Красного Креста не принимал. Когда же Енукидзе впал в немилость «вождя», он был снят не только с высокого государственного поста, но и с должности руководителя «общественной» организации. До избрания нового председателя Исполкома обязанности председателя были возложены на его заместителя Варвару Акимовну Мойрову.[1440]

В течение почти всего 1936 г. готовился второй съезд организации. Осенью проводились областные, краевые и республиканские конференции, съезд был назначен на 5 октября, с отчетным докладом должна была выступить Мойрова. Но осенью 1936 г., очевидно по распоряжению НКВД, кампания прекратилась, о съезде вроде бы забыли.

28 июня 1937 г. в «Правде» появилась статья «Кто руководит Обществом Красного Креста», обвинявшая его руководителей в политической беспечности и слепоте. В тот же день президиум Исполкома принял покаянное постановление.[1441] Но это было лишь началом расправы. 27 августа 1937 г. на заседании Президиума ЦИК СССР под председательством М. И. Калинина был поставлен вопрос о работе Исполкома Красного Креста. По адресу Мойровой и других руководителей Исполкома прозвучали грубые оскорбления и обвинения,[1442] вслед за этим Мойрову «разоблачили» «в связи с вредителями»,[1443] и появилась фамилия нового исполняющего обязанности председателя Исполкома П. Г. Сазоновой.[1444]

До конца 1937 г. съезд Красного Креста так и не был проведен. В документах Красного Креста, даже тех, которые связаны с поездкой в Токио (к ней мы сейчас перейдем), фамилия Раковского нигде не упоминается вообще.

Мы подробно остановились на этом не имеющем существенного отношения к теме работы вопросе, чтобы убедить читателей в полной несостоятельности утверждения о причастности Раковского к руководству Красного Креста СССР.

Итак, не входя в руководство органов Красного Креста СССР, Х. Г. Раковский уже в самом начале своей работы в Наркомздраве, в октябре 1934 г., возглавил советскую делегацию, выехавшую на международную конференцию обществ Красного Креста, которая проходила в Токио.

По поводу командирования Раковского еще в конце июля было опубликовано небезынтересное сообщение ТАСС: «В середине октября текущего года в Токио открывается очередная XV международная конференция Красного Креста. Постановлением Совета Народных Комиссаров от 17 июля с[его] г[ода] на эту конференцию командируется делегация Союза СССР в составе тт. Раковского Х. Г., председателя делегации, и членов делегации: Мойровой В. А., Сабинина А. В., Найда В. А., Великанова И. М.»[1445]

В этом кратком сообщении привлекают внимание несколько моментов. Во-первых, опубликовано оно было за длительное время до конференции, и это свидетельствовало о неординарности такого рода контактов. Во-вторых, его публикация состоялась не сразу после принятия решения, а спустя 11 дней. В-третьих, назначение руководителем делегации человека, не имевшего никакого отношения к Красному Кресту (всеми остальными членами делегации были сотрудники его руководящих органов). В-четвертых, факт прямого вмешательства высшего органа исполнительной власти в дела организации, формально носившей общественный характер, что свидетельствовало о высочайшей степени бюрократической централизации, сочетавшейся с лицемерием. Впрочем, в других случаях решения принимались не на таком высоком уровне. Для сравнения отметим, что советская делегация на второй международный неврологический конгресс (1935) была назначена наркомом здравоохранения РСФСР.[1446]

С одной стороны, факт назначения Раковского руководителем делегации на первый взгляд свидетельствовал о его авторитетности не только в советских, но и в зарубежных кругах, связанных со здравоохранением. Не противоречившая этому оценка высказывалась в компетентных кругах за рубежом. На независимом следствии, о котором уже упоминалось, Л. Д. Троцкий говорил, что, узнав о поездке, друзья в Лондоне высказывали соображение, что его раскаяние носит, видимо, искренний характер. «Я придерживался мнения, – продолжал Троцкий, – что он был послан, чтобы продемонстрировать всему миру, что он свободен, что его раскаяние было искренним».[1447] Иначе говоря, мнение Троцкого совпадало с соображениями не названных им лондонских единомышленников.

Но, с другой стороны, мы хорошо знаем отношение Сталина и его группы к бывшим оппозиционерам и последующее развитие событий. Мы знаем и дальнейшую судьбу Х. Г. Раковского. Поэтому можно с полным основанием предположить, что назначение Раковского руководителем делегации той организации, к работе которой он никакого отношения не имел, было провокацией, подсказанной, скорее всего, самим Сталиным, испытывавшим к Раковскому чувство ненависти еще с начала 20-х годов. Л. Д. Троцкий на упомянутом выше расследовании продолжал: «Теперь я думаю, не было ли другого намерения, приведшего позже его (Х. Г. Раковского. – Авт.) к драме – представить, что он был с этого времени связан с японскими военными чинами в правительстве».[1448] Важно отметить, что сказано это было почти за год до судебного процесса, на котором против Раковского действительно выдвинули именно такое чудовищное обвинение. На суде по делу так называемого «правотроцкистского блока» в числе главных обвинений, предъявленных Х. Г. Раковскому, будет фигурировать шпионаж в пользу Японии, причем следователи, а вслед за ними обвинитель А. Я. Вышинский и судья В. В. Ульрих сочтут доказанной клеветническую версию, что он был завербован именно во время международной конференции Красного Креста в Токио «г-ном N., влиятельнейшим политическим деятелем империалистическо-феодальной Японии и одним из крупнейших ее плутократов».[1449]

Отметим, что сами члены советской делегации, выезжавшей в Токио, отчетливо представляли себе двусмысленность положения главы делегации, странность его назначения. Заместитель председателя Красного Креста В. А. Мойрова, входившая в делегацию, в статье об итогах конференции ухитрилась даже не упомянуть фамилию руководителя, а речь Раковского назвала «выступлением представителя советской делегации».[1450] Аналогичной была тенденциозность официальных документов советского Красного Креста.[1451] В архивном фонде Красного Креста никаких материалов, связанных с конференцией, нет. Любопытно отметить, что в газете московской организации Красного Креста, редакция которой, видимо, слабее разбиралась в «тайнах мадридского двора», появилась статья с довольно подробным изложением выступления Х. Г. Раковского и текстом предложенной им резолюции.[1452] Интересно сопоставление и двух центральных газет – «Известий» и «Правды». Обычно международная информация в них совпадала. На этот раз дело обстояло иначе. Если «Известия» информировали о конференции и участии в ней советской делегации подробно, то «Правда» ограничилась скудными данными, лишь упомянув фамилию Раковского.[1453]

Аргументом в пользу мнения, что назначение руководителем делегации было заранее спланированной сталинской провокацией, является также тот факт, что после этого Раковский за границу уже более не выпускался, хотя другие руководящие работники Наркомата здравоохранения РСФСР выезжали в зарубежные командировки, как об этом свидетельствовали специальные журналы того времени, довольно часто.

XV международная конференция Красного Креста открылась 20-го и продолжалась до 29 октября 1934 г. СССР впервые участвовал в такого рода форуме. Советская делегация прибыла в Токио, намереваясь обратить особое внимание на необходимость развертывания антивоенного движения, предложить резолюцию в пользу мира, участвовать во всех комиссиях конференции, конструктивно содействуя ее успеху.[1454]

Учитывая, что незадолго перед этим СССР вступил в Лигу Наций, перед открытием конференции, 18 октября, на заседании правления Международной лиги обществ Красного Креста председатель японского общества принц Токугава, поддержанный председателем лиги и американского общества Пейном, внес предложение о приглашении Союза обществ Красного Креста и Красного Полумесяца СССР вступить в Лигу. На следующем заседании правления, 19 октября, присутствовал Х. Г. Раковский, заявивший, что СССР принимает предложение.[1455]

Х. Г. Раковский выступил с большой речью на пленарном заседании конференции 22 октября. Его доклад, не выходя за рамки общегуманитарных задач краснокрестных организаций, выводил на первый план важнейшую проблему развития человечества – борьбу за сохранение мира, за предотвращение новой мировой войны.

Выступление советского делегата было тем более весомым, что произнесено оно было в столице страны, которая тремя годами ранее первой после мировой войны 1914–1918 гг. стала на путь агрессии и создала на Дальнем Востоке очаг будущей мировой войны, в стране, с которой в данный момент у СССР был острый конфликт в отношении Китайско-Восточной железной дороги. Нелишне напомнить, что всего через два года Япония вступит в открытый агрессивный альянс с гитлеровской Германией.

Раковский указал, что само существование Красного Креста является «постоянным подтверждением воли народов к взаимному сближению и сохранению мира», подчеркнул, что конференция должна подтвердить всему миру «желание сближения, соглашения и мира», декларировать, что «война должна быть исключена из методов, при помощи которых страны разрешают разногласия». В речи указывалось, что будущая война не будет знать различий между строевыми частями и гражданским населением. Если в сражении при Сольферино (итальянская деревня, в районе которой произошло решающее сражение австро-итало-французской войны 1859 г.) число убитых составило 6 тыс. человек, а на верденских кладбищах времен Первой мировой войны похоронено свыше 1 млн убитых, то число жертв будущей войны станет намного более значительным. Традиции Красного Креста призывают бороться не только против отдельных форм ведения войны или отдельных видов оружия, но и против войны в принципе, говорил оратор. Раковский завершил речь оглашением проекта резолюции, в котором говорилось: «Делегация Красного Креста и Красного Полумесяца СССР выражает надежду, что все национальные общества Красного Креста и все народы обратят внимание своих правительств на необходимость сохранения жизни десятков миллионов, спасения десятков миллионов от страданий и разрушений и предотвращения ужасных катастроф, угрожающих разрушением материального и духовного богатства, накопленного веками, путем установления во всем мире таких правовых и международных отношений, которые исключили бы возникновение войн».

Наивно было бы полагать, что этот документ, текст которого, по всей видимости, был написан самим Раковским (об этом свидетельствуют присущие ему выражения и в целом неординарная форма), не был в основных положениях согласован с высшими советскими административными инстанциями. Но в то же время этот единственный общеполитический документ, с инициативой которого выступил Раковский за время своего менее чем четырехлетнего «интермеццо на свободе», отражал курс СССР на коллективную безопасность в Европе и предотвращение мировой войны, соответствовал как государственным интересам Советского Союза, так и эгоистическим интересам сталинской группы в данный момент. В то же время он являлся выражением внутренних убеждений автора.

Предложение советской делегации было воспринято участниками конференции с большим вниманием. Некоторые из них поздравляли Раковского с внесением резолюции огромной важности. По предложению принца Токугавы, председательствовавшего на заседании, который указал на «величину поднятой проблемы», проект был передан на рассмотрение в правовую комиссию. Японские газеты подробно изложили речь Раковского, акцентируя внимание на призыв к миру, с которым выступила советская делегация.[1456]

Правовая комиссия рассмотрела проект 24 октября. Было принято принципиальное решение о разработке не резолюции, а обращения о содействии сохранению мира, за которое голосовало большинство делегатов, включая руководителя советской делегации.[1457] 26 октября обращение о необходимости борьбы краснокрестных организаций за мир единогласно утвердило пленарное заседание. Окончательный текст отличался от первоначального советского варианта лишь незначительными деталями.[1458]

В Токио проходил живой обмен мнениями и вне заседаний. Делегаты и представители общественности с интересом знакомились с советской частью выставки международного Красного Креста и альбомом пионерского лагеря «Артек».[1459] 23 октября полпред СССР старый знакомый Раковского и бывший участник антисталинской оппозиции К. К. Юренев (на процессе 1938 г. Раковский будет обвинен в «преступном сговоре» с ним) дал прием в честь советской делегации. На нем присутствовали представители официальных кругов Японии, делового мира, искусства, печати.[1460]

25 октября состоялся банкет, устроенный японско-советским обществом, председатель которого бывший премьер Санто, высоко оценив деятельность советской делегации, выразил надежду, что она ознакомится с положением в Японии и познакомит с ним народы СССР. Выступивший с ответной речью Х. Г. Раковский указал на намерение делегации изучить общественную и интеллектуальную жизнь страны, так как она уверена, что «любой новый шаг, направленный к взаимному ознакомлению двух стран, должен вести к урегулированию тесных добрососедских отношений между ними». Перед этим советский Красный Крест пожертвовал значительную сумму денег населению районов Западной Японии, пострадавших от тайфуна. Эта акция была высоко оценена в стране. Раковский по этому поводу заявил, что помощь была «выполнением со стороны СССР краснокрестного долга», «слабым выражением глубокой симпатии народов СССР к японскому на роду».[1461] 26 октября советская делегация также устроила прием, на котором побывали делегаты конференции, работники дипломатических служб.[1462]

Х. Г. Раковский возвратился в Москву в начале ноября. Тучи над его головой стали сгущаться уже через полтора месяца, когда после убийства 1 декабря 1934 г. С. М. Кирова вслед за трехнедельными официальными заявлениями с обвинениями в этом преступлении белогвардейских террористов появилась новая версия о причастности к нему бывших лидеров оппозиции и когда были арестованы Г. Е. Зиновьев и Л. Б. Каменев.[1463]

Назревание кровавых событий в СССР хорошо ощущал Л. Д. Троцкий. Обычно сравнительно спокойные его дневниковые раздумья прерываются 30 марта 1935 г. следующими словами: «Готовятся какие-то новые практические шаги против “троцкистов”, как подготовка удара по каким-то более близким и интимным врагам сталинского бонапартизма… Подготовляется какой-то новый этап, по отношению к которому убийство Кирова было лишь зловещим предзнаменованием».[1464]

4. Накануне ареста

В условиях все более набиравшего силу в СССР политического террора Х. Г. Раковский вынужден был убедиться, что его попытка прекратить оппозиционную деятельность с восстановлением в партии при условии лишь частичного «разоружения» и без восхваления Сталина оказывается несбыточной. Летом 1936 г. перед ним встала дилемма – немедленная гибель или же зыбкая возможность самосохранения на неопределенный срок при условии полной политической капитуляции, политического самоубийства.

Такой поворот возник в связи с провокационным делом так называемого «антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра», по которому более полугода велось следствие, а сам процесс происходил в Военной коллегии Верховного суда СССР 19–24 августа 1936 г.[1465]

В дни суда центральная печать публиковала вперемежку статьи о нем, написанные представителями центральной власти и бывшими оппозиционерами (в их числе были Е. А. Преображенский и Г. Л. Пятаков).[1466] Заголовки этих статей гласили: «Беспощадно уничтожить презренных убийц и предателей», «За высшую меру измены и подлости – высшую меру наказания», «Добить до конца» и т. п. Бывшие борцы против сталинщины теперь каялись и клялись в верности «вождю», лили грязь на обвиняемых, на Л. Д. Троцкого. Радек при этом упомянул и имя Раковского, которому Троцкий заявил якобы, как и самому Радеку вместе со Смилгой, что за рубежом надо создать центр, который бы из-за границы руководил действиями «троцкистов» в СССР.[1467]

Смертный приговор всем 16 обвиняемым, в том числе бывшим ближайшим соратникам Ленина Г. Е. Зиновьеву и Л. Б. Каменеву, видным партийным и государственным деятелям Г. Е. Евдокимову, И. П. Бакаеву, С. В. Мрачковскому, В. А. Тер-Ваганяну, И. Н. Смирнову и другим, был полностью одобрен Исполкомом Коминтерна, что прозвучало в статье его председателя Георгия Димитрова «Защищать подлых террористов – значит помогать фашизму».[1468]

Во время процесса стали раздаваться обвинения против Бухарина, Рыкова, Томского, Пятакова, Сокольникова, Радека, Угланова, Серебрякова, Путны, а в печати была развернута кампания с требованиями расследовать их связи с подсудимыми.[1469]

Такова была обстановка всеобщей ненависти и истерии, в которой 21 августа в «Правде» появилась небольшая статья Х. Г. Раковского «Не должно быть никакой пощады». Невозможно дать ответы на возникающие в связи с ней вопросы: сам ли Раковский предложил статью редакции или его к этому вынудили прямой угрозой-ультиматумом? писал ли он ее или поставил подпись под заготовленным для него текстом? Как бы ни обстояло дело в действительности, именно теперь, а не в начале 1934 г., произошла полная капитуляция Х. Г. Раковского, означавшая его политическую гибель.

Как ни горестно это делать, но объективность нашего рассказа требует, чтобы публикация была не только названа, но и процитирована. «Чувство безграничной и горячей симпатии к любимому вождю и учителю трудящихся масс товарищу Сталину и его ближайшим соратникам, чувство полной, безоговорочной солидарности с линией партии и вместе с тем чувство глубокого возмущения и негодования против гнусных и подлых убийц, – вот что испытывает каждый из нас, прочитав сообщение Прокуратуры СССР от 15 августа. К этому всеобщему чувству у меня возникло чувство стыда, жгучего стыда за прошлую принадлежность к оппозиции, вожди которой превратились в контрреволюционеров, преступников и убийц и которые, как каждый может убедиться еще раз на фактах, влекли своих сторонников к политической и моральной деградации».

Наиболее резкие и агрессивные эскапады звучали по адресу Троцкого. Вместе с тем всячески восхвалялась генеральная линия партии, в успехах которой Раковский убедился, как заявлялось в этом тексте, во время недавних деловых поездок по Кавказу и Украине. В заключение звучал призыв расстрелять Зиновьева, Каменева и других обвиняемых.

Эта статья, лежащая темным пятном на памяти о Х. Г. Раковском, продлила ему пребывание вне тюремной камеры всего лишь на пять месяцев и одну неделю… Правда, племянница Х. Г. Раковского Л. Гевренова, жившая у него тогда в Москве, во время встречи с одним из авторов этой книги вспоминала, что после выхода статьи в «Правде» Раковский тут же позвонил ее главному редактору и с возмущением воскликнул «Как вы могли так исказить мою статью?». Представляется, однако, что сущность того, что подписал Христиан Георгиевич, была отражена в опубликованном тексте более или менее верно. Да и факт названного телефонного звонка в условиях разворачивавшегося Большого террора можно поставить под сомнение.

Именно в связи с тем, что им было «поручено» написать статьи с осуждением Каменева, Зиновьева и особенно Троцкого, Сталин распорядился несколько отложить арест этих бывших лидеров оппозиции. Им, да и далеко не только им, было сделано публичное предостережение, опубликованное в центральной печати в форме статьи о событии шестилетней давности, которая звучала, однако, весьма актуально. Речь шла об отказе выдающегося математика академика Н. Н. Лузина подписать в 1930 г. письмо ученых с требованием смертной казни для обвиняемых по делу так называемой Промпартии. Нет смысла цитировать эту провокационную статью, достаточно назвать ее заголовок: «Враг, с которого сброшена маска».[1470]

По сему поводу Сталин, пребывавший на Кавказе, писал 23 августа Кагановичу с явно садистской интонацией: «Статьи у Раковского, Радека и Пятакова получились неплохие. Судя по корреспондентским сводкам, инокорреспонденты замалчивают эти статьи, имеющие большое значение. Необходимо перепечатать их в газетах в Норвегии, Швеции, Франции, Америке, хотя бы коммунистических газетах. Значение их состоит между прочим в том, что они лишают возможности наших врагов изображать судебный процесс как инсценировку и как фракционную расправу ЦК с фракцией Зиновьева – Троцкого».[1471]

Болгарское посольство в Москве сообщило 30 августа 1936 г. своему МИДу о зловещей обстановке в столице: люди по приказу идут на митинги; кто откажется, рискует быть заподозренным в троцкизме; на собраниях звучат кровожадные речи. «Этот страх объясняет и недостойное письмо Кр. Раковского, который, чтобы спасти себя от подозрения, поспешил обругать своего бывшего товарища»[1472] (имелся в виду Л. Д. Троцкий).

Х. Г. Раковский не мог знать, что через месяц с небольшим после опубликования его статьи, 29 сентября 1936 г., появилась директива Политбюро ЦК ВКП(б), окончательно определившая его незавидную судьбу. Эта директива, подготовленная Л. М. Кагановичем, называлась «Об отношении к контрреволюционным троцкистско-зиновьевским элементам» и предписывала расправу не только с арестованными, следствие по делам которых уже окончилось, и с находившимися под следствием, но и с теми, «которые раньше были высланы».[1473] Так, приговор Раковскому был фактически подписан за полтора года до того, когда он был формально вынесен и когда Христиан Георгиевич еще продолжал выполнять свои обязанности в Наркомате здравоохранения РСФСР.

Но с конца 1936 г. Раковский все более отчетливо ощущал, что кольцо вокруг него сжимается теснее и теснее. Об этом свидетельствовала его племянница Лиляна Гевренова. После пребывания с Раковским в Лондоне и возвращения затем на родину эта молодая женщина приехала по приглашению своего дяди в СССР для поступления в Московскую консерваторию и вновь жила в семье Раковских. Родные и близкие передали через нее в качестве сувениров многочисленные письма, автором которых был Крыстю. Эти письма были написаны еще в молодости и позже бережно хранились в семье.

Чтобы уберечь письма от конфискации болгарскими пограничными властями, Лиляна отдала их для отправки в СССР советскому консулу в Софии Н. П. Ткачеву. Письма, однако, так и не были получены.[1474] По всей видимости, консул передал их в совершенно другое место – в НКВД, чтобы попытаться использовать их против Раковского. Лишь двое из коллег-медиков – Л. С. Штерн и И. Н. Казаков – продолжали по-прежнему бывать в его доме. Незадолго до ареста Христиан Георгиевич сказал племяннице: «Если кто-то спросит тебя, что ты обо мне думаешь, ответь: “Каждый отвечает лишь за себя и свои дела”».[1475] Л. Гевренова вспоминала и другие весьма многозначительные слова Раковского: «Ты же изучала французскую революцию, знаешь, как развивались события, сначала был Дантон, потом Робеспьер. У революции свои законы. Революция пожирает своих детей».[1476] В этих словах вновь проявилась политическая и историческая эрудиция, глубокое проникновение в сущность событий и явлений.

1937 год начался с разоблачения нового «заговора». 20 января в печати появилось сообщение Прокуратуры СССР об окончании следствия по делу «троцкистского параллельного центра», в принадлежности к которому обвинялись бывшие друзья и соратники Х. Г. Раковского Г. Л. Пятаков, К. Б. Радек, Г. Я. Сокольников, Л. П. Серебряков и другие. Вслед за пропагандистской травлей новых «троцкистских шпионов и изменников»[1477] было опубликовано обвинительное заключение. Некоторым из этих жертв приписывался, в частности, шпионаж в пользу Японии.[1478]

На происходившем в последнюю неделю января очередном судебном фарсе обвиняемые называли фамилии многих бывших деятелей оппозиции в качестве связанных с ними «изменников».[1479] Подсудимый Я. Н. Дробнис, работавший ранее в Наркомате путей сообщения (он был соратником Раковского по Гражданской войне и восстановительному периоду в Украине), на судебном заседании 25 января обвинил Раковского в участии в антисоветской деятельности. Дробнис повторил выбитые на следствии показания, что руководителем западносибирского нелегального троцкистского центра был Н. И. Муралов. Во время одной из встреч Дробнис якобы задал Муралову вопрос, каково отношение Раковского к этому центру, и получил ответ, что Раковский «до момента своего отхода (то есть отказа от оппозиционной деятельности. – Авт.), не являясь членом западносибирского центра, однако, был непосредственно связан с ним и был прекрасно осведомлен о новой тактике, о новых директивах Троцкого относительно террора и диверсий».[1480]

Х. Г. Раковский отлично понял, что петля вокруг его шеи обвилась уже плотно. Он попытался было обратиться к председателю Военной коллегии Верховного суда СССР В. В. Ульриху и наркому внутренних дел Н. И. Ежову с письмом, в котором «с возмущением и негодованием» отверг инсинуации,[1481] но это письмо поступило палачам уже после ареста его автора.

В первые недели 1937 г. Х. Г. Раковский все же продолжал добросовестно выполнять служебные обязанности. Можно лишь догадываться, каким напряжением и внутренними муками давалось ему показное спокойствие. 31 декабря 1936 г., 3, 4 и 5 января 1937 г. под руководством Раковского прошла серия совещаний, на которых рассматривались планы НИИ на 1937 г.;[1482] 10 января Раковский обсуждал со своими сотрудниками вопрос о подготовке всероссийского совещания работников институтов гигиены труда, промышленной санитарии и профессиональных заболеваний. Определена была тематика докладов, намечена дата совещания – 27 января.[1483]

Этот день станет для Х. Г. Раковского роковым – в ночь на 27 января он будет арестован. Но пока, 11 января, Христиан Георгиевич пишет письмо в Наркомат здравоохранения Казахстана, поясняя правила приема «тематических больных» в центральные НИИ.[1484] 17 января в присутствии Раковского в УНИ вновь рассматривались планы научных институтов.[1485]

5. Арест и следствие

Сталинский террор все более нарастал. Главной закономерностью Большого террора в СССР 1936–1938 гг. было отсутствие внешней закономерности – каждый человек, представитель любого общественного строя страты, любой профессии, общественного положения – от колхозника до члена Политбюро – должен был чувствовать, что его в любой момент могут «взять», что жизнь его висит на волоске. Главной целью Большого террора было создание в стране обстановки всеобщего страха, обеспечивавшего еще большее укрепление единоличной власти кровавого диктатора. Большой террор способствовал разрушению человеческой личности граждан СССР, превращению их в запуганное стадо.

Еще до окончания январского процесса, на котором многие бывшие коллеги и единомышленники были приговорены к расстрелу, в ночь на 27 января 1937 г. пришли за Раковским. Христиан Георгиевич был обвинен «в участии в контрреволюционной террористической организации».[1486]

Произошло это через два дня после того, как нарком внутренних дел Ежов направил Сталину «спецсообщение» о Раковском с приложением выписок из показаний о нем. Ежов заявлял, что «по имеющимся агентурным и следственным материалам» Раковский «до последнего времени является одним из активных участников контрреволюционной троцкистско-зиновьевской террористической организации», в подтверждение чего приводились выдержки из явно выбитых показаний арестованных Каспаровой, Пятакова и др.[1487] Хотя Сталин написал на рапорте «Арх[ив]», он явно тут же дал указание об аресте Раковского.

Обыск в квартире № 2 по Старо-Пименовскому переулку, 16 продолжался восемнадцать часов. Раковскому не давали присесть. Жена хотела принести ему стакан чаю, но агенты НКВД этому воспрепятствовали под предлогом, что она может дать яд.[1488] Племяннику Валерьяну, сыну своей сестры Анны, Раковский успел сказать: «Если тебя сразу не арестуют, немедленно поезжай в Харьков, спасай Аника. Раковских всех уничтожат».[1489] В Харькове, где постоянно проживала Анна Раковская, находился трехлетний сын Валерьяна Христиан, которого в семье называли Аником.

Обыск не дал результатов. Никаких «крамольных» документов или предметов старший лейтенант Главного управления государственной безопасности НКВД Голубев «со товарищи» и дворником Заверткиным не обнаружили. Трофеями были партбилет, ордена и т. п.

Согласно семейному преданию, рассказанному авторам этой книги Христианом Валерьяновичем Раковским, Валерьян вместе с болгарской политэмигранткой Койкой Тиневой, в прошлом видной деятельницей социалистического движения Болгарии, тотчас обратился к Василу Коларову, который незадолго перед этим вычеркнул вроде бы фамилию Тиневой из переданного ему «на согласование» списка болгар, намечаемых к расправе. Тинева и В. Раковский просили Коларова вступиться за арестованного. Коларов в свою очередь обратился к Г. Димитрову. Последний, очень редко и крайне неохотно, в исключительных случаях, действительно обращавшийся к Сталину с ходатайствами об освобождении иностранных коммунистов и советских сотрудников Коминтерна, и на этот раз будто бы взял на себя смелость вмешаться. В семейном предании речь идет даже о визите Димитрова к Сталину по этому поводу.

Но личный визит сомнителен, так как даже для согласования важнейших вопросов политики Коминтерна Димитрову, как правило, не удавалось испросить аудиенции. Максимально, что могло иметь место, – это телефонный разговор. Результатов переговоров В. Раковский и К. Тинева ожидали у Коларова. Димитров, по рассказам Валерьяна, вошел в кабинет белый как мел. «Если ты еще раз попросишь за Раковского, я тебя расстреляю» – так передал он реакцию Сталина на это его ходатайство.

Следует отметить, что внучатая племянница Раковского Л. Гевренова отвергает версию заступничества Димитрова и Коларова, считая, что эта версия – извращенный вариант ее рассказа о попытке Димитрова заступиться за нее,[1490] и ее мнение представляется нам более близким к истине, учитывая натянутые отношения между Коларовым и Раковским, тот факт, что Коларов не просто не заступался за своих товарищей по болгарскому коммунистическому движению, а наоборот, в ряде случаев выступал в роли доносчика, а Димитров, как правило, поддакивал «вождю всех народов».

Мужественный нарком Каминский не поддался широко распространенному тогда искушению принять участие в травле еще одного «врага народа». Изданный лишь через пять дней, 1 февраля (лелеялась, видимо, весьма зыбкая надежда на освобождение, на то, что арест произошел «по недоразумению»), скупой приказ гласил: «Начальника УНИ и заместителя председателя УМС Раковского Х. Г. считать освобожденным от указанных обязанностей с 27 января сего года».[1491]

После ареста Х. Г. Раковского по кабинетам Наркомздрава пронесся кровавый смерч. В числе других были арестованы оба заместителя наркома В. А. Кангелари и М. Г. Гуревич, а через несколько месяцев и сам нарком Г. Н. Каминский.

Более года судьба Х. Г. Раковского оставалась под покровом глубокой тайны. Ходили разнообразные слухи, в том числе о том, что он был почти сразу убит или негласно осужден. Бывший советский разведчик Вальтер Кривицкий, бежавший на Запад, высказывал во второй половине 1937 г. мнение, что Раковский уже прошел через тайный процесс как «шпион» и «агент гестапо».[1492]

На протяжении всего 1937 г. в стране все более нагнетался террористический психоз, причем трудно отделить тех, кто верил в шпионаж и диверсии со стороны бывших видных большевиков, ученых, деятелей литературы и искусства, рабочих и крестьян, от людей, отлично понимавших, что идет отстрел невинных. Эти люди маскировались под веривших Сталину, чтобы самим не угодить под нож мясорубки.

Первый секретарь болгарского посольства в Москве Г. Левинсон докладывал своему МИДу 29 июня 1937 г: «Никто, даже те, кто сегодня кричит против “врагов народа”, не гарантированы, что они завтра сами не будут объявлены таковыми – ведь и Радек, и Раковский во время зиновьевского процесса публично заклеймили в “Известиях” Троцкого и отреклись от него, а теперь они сами находятся в тюрьме как его агенты».[1493]

В начале марта стало известно о завершении пленума ЦК ВКП(б), на котором рассматривали, в частности, вопрос «об антипартийной деятельности Бухарина и Рыкова»,[1494] и в печати полилась новая река помоев, теперь уже по адресу так называемых «правых», которых сталинский идеологический подпевала П. Поспелов, ставший позже академиком за сверхподданничество, именовал «оголтелой бандой врагов народа и фашистскими мерзавцами».[1495]

В декабре 1937 г. пышно отметили 20-летие ВЧК – ОГПУ – НКВД. В редакционной статье «Правды» целый раздел был посвящен «борьбе с фашистскими разведками и их троцкистско-бухаринской агентурой». В печати публиковалось огромное число подхалимских приветствий НКВД. А. И. Микоян на торжественном собрании в честь юбилея этого ведомства провозгласил лозунг: «У нас каждый трудящийся – наркомвнутделец!»[1496] Наркома внутренних дел Н. И. Ежова, ставшего в октябре 1937 г. кандидатом в члены Политбюро ЦК ВКП(б), в газетах и на собраниях называли «любимцем партии и народа», рисовали «ежовые рукавицы». Несколькими месяцами ранее кровавый прокурор СССР Вышинский был награжден орденом Ленина «за успешную работу по укреплению революционной законности и правопорядка».[1497]

«Троцкистов» обвиняли не только в преступлениях последнего времени. Официальная пропаганда пыталась создать представление, что все оппозиционные течения 20-х годов были сборищами преступников. Со сталинским террором полностью солидаризовался Коминтерн. Генеральный секретарь ИККИ Г. Димитров в речи на предвыборном собрании в городе Костроме 8 декабря 1937 г. заявил: «Разгром троцкистско-бухаринских агентов фашизма, шпионов, диверсантов и вредителей нашей страны – это громадное поражение поджигателей войны… Не может быть никакой пощады врагам народа».[1498]

Таковы были те условия, в которых палачи, морально и физически истязая Х. Г. Раковского, добивались от него показаний, угодных «хозяину».

Но что конкретно происходило с Х. Г. Раковским в заключении в промежутке между арестом и судом, что происходило после суда, вынесшего ему по тем меркам «милостивый» приговор – 20 лет тюремного заключения, это до того времени, как нам удалось познакомиться с архивной документацией НКВД СССР, оставалось неизвестным. Только теперь, когда двери этого архива, называемого ныне Центральным архивом ФСБ РФ, чуть приоткрылись и авторам этой книги удалось частично познакомиться со следственным и тюремным делами Х. Г. Раковского, создается возможность осветить последний, трагический этап его жизни.

В тюрьме дело началось с канцелярских забот. Скрупулезно было перечислено и отражено в квитанции все, что было у Раковского конфисковано: книги, одежда, деньги, ордена. Рукописи, однако, названы не были, и о их судьбе ничего не известно. Нового заключенного заставили заполнить анкету. Обычные вопросы, на которые Раковский привык уже отвечать при служебных перемещениях в 20-х годах, в Наркомате здравоохранения в следующем десятилетии… Но имел этот документ зловещий заголовок «Анкета арестованного».[1499]

Отметим лишь некоторые наиболее важные ответы, дающие представление о том, что Раковский сохранил самообладание и достоинство. На вопрос о социальном происхождении он ответил: «Поземельный собственник в Добрудже, Румыния». Свое социальное положение он охарактеризовал так: «Зарабатывал как публицист и имел некоторый доход, оставшийся от отца, после революции – служащий». Свою партийность он осветил следующим образом: «Член партии социал-демократической с 1891 и ВКП(б) с 1918 до моего исключения в конце декабря 1927 г. Восстановлен в партии постановлением ЦК от 14…»[1500] Речь шла о решении от 14 ноября 1935 г., которым Раковский не восстанавливался, а «принимался» в ВКП(б) со стажем с момента принятия этого решения.[1501] Характер ответа свидетельствует, что и на Лубянке Раковский не мог примириться с этим издевательским, в его представлении, решением. Ответ на вопрос о категории воинского учета и о том, где состоит на учете, гласил: «Не состою на учете (был членом реввоенсовета юго-западного и южного фронтов)».[1502]

Потянулись долгие и мучительные дни, а затем и месяцы в тюрьме. Мы не знаем, каким физическим и моральным пыткам подвергался Христиан Георгиевич, – следственное дело это, естественно, прямо не отражает. Но в том, что подлое и изощренное насилие имело место, можно не сомневаться. О пытках в застенках НКВД свидетельствуют почти все бывшие политические заключенные, каким-то чудом оставшиеся в живых. И тем не менее Х. Г. Раковский не давал «признательных» показаний долгое время.

Через два с половиной месяца палачи спохватились, что арест юридически не оформлен, и приобщили к делу постановление об избрании меры наказания и предъявлении обвинения от 9 апреля 1937 г., в котором утверждалось, что Раковский «достаточно изобличается в том, что он является участником контрреволюционной троцкистской террористической организации».[1503] Разумеется, никакой «следственный материал» не мог ни в чем «изобличить» Раковского, так как таковой материал отсутствовал – предыдущие листы следственного дела представляли собой ордер на арест и обыск, протокол обыска, квитанцию, анкету.

В начале августа Х. Г. Раковский как «враг народа» был исключен из ВКП(б).[1504]

Допросы и пытки продолжались. В числе палачей был следователь по особо важным делам при Прокуратуре СССР Л. Р. Шейнин, с легкостью душевной сочетавший руководство мучениями с импозантным общением с деятелями культуры в качестве популярного писателя – автора детективных повестей и рассказов. Однако следственное дело до конца мая оставалось пустым. Очевидно, что допросы не давали результатов и их протоколы к делу не приобщались.

В 1988 г. Генеральной прокуратурой, а затем Верховным судом СССР было установлено, что некоторые протоколы допросов, в том числе на очных ставках, фальсифицировались. Следователям разрешалось извращать показания обвиняемых, к делу приобщались заранее составленные протоколы допросов о признании «вины», самооговоры, достигнутые путем обмана, шантажа, физического и психического насилия; с допрашиваемыми «беседовал» Ежов, убеждавший, что суд сохранит им жизнь, если они признают несуществующую вину; в Лефортовской тюрьме арестованных жестоко избивали, о чем еще в 1956 г. сообщила А. А. Розенблюм, работавшая в 1937–1939 гг. начальником санчасти этой тюрьмы.[1505]

Об издевательствах над Х. Г. Раковским архивные документы прямого представления не дают. Но косвенными свидетельствами являлись ночные допросы. Начинались они в разное время: в 22 часа, в 0 часов с минутами, в 1 час, в 3 часа ночи. Время окончания допросов, как правило, не указывалось. Лишь в одном документе можно прочитать, что допрос, начатый в половине второго ночи, завершился в шесть часов пятнадцать минут утра.[1506]

Х. Г. Раковский сдавал позиции постепенно.

Первую победу над узником энкаведистской команде удалось одержать 1 июня, когда Раковский написал заявление на имя наркома внутренних дел Ежова. В нем говорилось: «После четырех месяцев запирательства на следствии я пришел к убеждению, что лишь коренное изменение моей позиции является единственно правильным. Приступая к даче показаний, полных и искренних, я заявляю, что до последнего времени я оставался троцкистом и был связан с троцкистским подпольем. Обещая быть откровенным и правдивым до конца, я рассчитываю, что мои показания о подпольной работе контрреволюционной троцкистской организации помогут партии и государственному аппарату выкорчевать троцкистское подполье».[1507]

Можно представить себе, какие физические и нравственные издевательства пришлось претерпеть, чтобы собственноручно написать такую бумагу. Но уже в ней скрывалось то противоречие, которое затем на следствии и на суде будет использовать Раковский, чтобы косвенно дать понять современникам и потомкам фальшь всего дела и свою невиновность. Ведь если Раковский стремился помочь партии в искоренении врагов, как мог он сам к этим врагам принадлежать? Кроме того, автор признавал лишь свою связь с «троцкистским подпольем», но не принадлежность к нему.

Такой линии он придерживался на первом допросе через неделю, 8 июня. Это был первый протокол, сохранившийся в деле. «Признав» здесь свою принадлежность к «контрреволюционному троцкизму», Раковский тут же отмежевался от обвинения в террористической деятельности: «Лично я террористической позиции не разделял и никакой работы в этом направлении не вел». Зная или догадываясь, что предыдущие протоколы к делу не приобщены, он нашел возможность зафиксировать тот факт, что уже имели место многочисленные допросы: он сказал о своих «неоднократных на следствии устных заявлениях», о которых в деле нет следа.[1508]

Последовали новые пытки, и через три недели следствие добилось очередной «победы». 29 июня Раковский признал, что он «разделял террористические установки подпольной троцкистской организации». Но видимо, во время этого допроса воля и мужество, которые всегда были присущи гордому болгарину, вновь возобладали. Раковский внезапно и решительно заявил следователю, который внес эти слова в протокол: «В своих показаниях все рассказал и более ничего заявить не имею».[1509]

Более двух месяцев после этого допросы Раковского не давали результата. По всей видимости, он отказался даже от тех частичных и двусмысленных показаний, которые у него были выбиты в июне.

В этом промежутке Раковский написал обширные «показания» под заголовком «Моя подпольная к[онтр]р[еволюционная] работа во время ссылки»,[1510] которые представляют собой, по существу дела, воспоминания о пребывании в ссылке в 1928–1934 гг. и являются изложением политических взглядов автора. Хотя и в заголовке, и в тексте его взгляды и деятельность многократно ритуально определяются как «контрреволюционные», при внимательном ознакомлении легко можно убедиться, что эти «показания» писались не для следователей, а для потомков, в расчете на то, что архивы НКВД надежно сохранят документ для непредубежденных читателей, для историков, что и произошло.

В тексте можно встретить немало фамилий лиц, участвовавших в «контрреволюционной троцкистской деятельности», но все эти упоминания таковы, что причинить вред этим людям они не могли – речь шла либо о тех, кто уже был казнен сталинским режимом, либо же излагались факты, заведомо известные тайным службам хозяина.

С чувством достоинства и гордости Раковский писал, сопровождая, как в Зазеркалье Кэрролла, соответствующие высказывания эпитетами «троцкистские», «контрреволюционные», о том, что после высылки Л. Д. Троцкого из СССР и капитуляции ряда оппозиционеров он фактически стал первым теоретиком оппозиции, осуществил громадную аналитическую работу, хотя «не делал окончательных выводов и не спешил давать свою оценку событиям».

Но в конце концов он пришел к выводу, что генеральная линия ВКП(б) привела к кризису, перерастающему в катастрофу, что неминуемо повторение «преднэповского периода» – то есть отказ от рыночных отношений, возвращение к чрезвычайщине. Раковский сделал заключение, что в стране произошел переворот, что «в характере пролетарской диктатуры и в структуре идеологии самой партии произошло полное перерождение и что, оставаясь социалистической в своей основе, поскольку земля и другие орудия и средства производства являются общественным достоянием, – пролетарская диктатура превратилась в государство сословное. Служебное сословие подменило пролетариат и трудящиеся массы».

В главе о пребывании Раковского в ссылке мы писали о вышедших из-под его пера важных документах конца 20-х – начала 30-х годов с анализом и критикой антинародного политического строя в СССР, того, что получало наименование тоталитаризма. В рассматриваемом же сейчас документе названы еще два его важных политических труда того времени – «Назад, к советской конституции, назад, к партийной программе» и «Памятка большевика-ленинца», тексты которых неизвестны до сих пор.

В своих «показаниях» Раковский рассказал и о своей работе над воспоминаниями: «Я собрал громадный исторический материал как по истории революционного движения в России и западного рабочего движения, участником которого являлся, так и по истории национального возрождения балканских стран, и стал постепенно писать мои мемуары, в которых должна была найти отражение в лицах и событиях история революционного рабочего движения целого ряда стран, и России в том числе». Можно лишь поражаться мужеству и достоинству человека, который писал эти строки в тюрьме после пыток и издевательств!

Лишь почти через семь с половиной месяцев со времени ареста узник вновь согласился дать показания. Цинично и малограмотно следователь записал: «Не давал показания (не сознавался) по политическим мотивам и малодушию».[1511]

Есть свидетельство, что Раковский стал вновь давать «признательные» показания лишь после того, как ему показали арестованную внучатую племянницу Лиляну Гевренову, пригрозив, видимо, ее уничтожить или же, наоборот, освободить при «лояльности» подследственного.

Как мы знаем, Лиляна приехала из Болгарии к Раковским для учебы в Москве. Но в январе 1937 г. ей было отказано в продлении визы на жительство (документа, который заменял для иностранцев паспорт). В связи с этим она должна была выехать на родину, но на границе, в Тирасполе, была арестована, доставлена в Москву, где начались ее хождения по мукам – допросы и издевательства в НКВД. Девушку заставляли признать, что она была связной своего дяди с заграницей, что она болгарская шпионка. Однажды, в августе 1937 г. (обратим внимание на эту дату!) в Бутырской тюрьме ее долго без всякой видимой цели водили по коридорам и другим помещениям. Когда она рассказала об этом более опытной соседке по камере, та воскликнула: «Тебя показывали Христиану Георгиевичу, и теперь будут давить на него, чтобы он признал то, что они хотят!»[1512]

4 сентября, в значительной степени сломленный, но сохранивший трезвый ум, Раковский вновь написал заявление Ежову, опять проникнутое «двоемыслием» и внутренней противоречивостью, рассчитанными на то, чтобы его показания легко могли быть сочтены недостоверными: «В момент, когда Советская родина может оказаться перед всякого рода международными осложнениями, я считаю вдвойне своим долгом и как бывшего члена коммунистической партии, и как гражданина социалистического отечества рассказать чистосердечно, полностью и целиком все, что мною было совершено».[1513]

Этот политический контекст, по существу дела, сводил на нет все дальнейшие признания. Они последовали 8 сентября, в виде показаний, написанных в камере Лефортовской тюрьмы. Вслед за этим новые «признательные показания» были написаны 9, 10, 14, 16, 17 сентября, 9, 10, 12 октября.[1514] Теперь шла речь не об участии в троцкистской террористической деятельности, а о шпионаже, что в рамках официальных представлений того времени было куда более страшным преступлением.

Вначале Раковский «покаялся» в шпионской деятельности в пользу Японии: он подписал показание, что был завербован в Токио ни более ни менее как председателем японского Красного Креста принцем Токугавой, а во второй раз – стал шпионом в пользу британской Интеллиджент сервис, которой был якобы завербован еще в конце 1924 г., будучи полномочным представителем СССР в Великобритании.

Анализ показаний Х. Г. Раковского на следствии, а затем на суде по поводу его «шпионской деятельности» показывает, что, подтверждая нелепости, он сам запутывал следователей и судей, разыгрывал роль в театре абсурда, чтобы общественность могла понять действительный смысл его показаний, вырванных насильно. Однако это на самом деле был «театр Сталина», который, согласно имеющимся свидетельствам, лично наблюдал судебный спектакль из специальной ложи за занавесом,[1515] и показания воспринимались, по крайней мере внешне, вполне серьезно.

22 сентября следователи провели очную ставку Раковского с бывшим полпредом СССР в Японии, в прошлом единомышленником Константином Константиновичем Юреневым. Юренев не смог узнать Раковского. На вопрос следователя «Вы знаете друг друга?» Юренев ответил: «Раковский, я не узнал вас, а вообще знаю очень давно». Раковский же произнес реплики в духе тех иносказаний, которые были характерны для его показаний на предыдущих допросах. Протокол очной ставки передает их так: «Вы меня не узнали. Тюремный режим имеет одно свойство, что режим питания умеренный, пребывать в весе не дают. Это действовало на мою болезнь, но потом мне стали давать некоторые льготы в смысле продуктов, но я не из-за этого сознался… Я в конце концов понял, что нужно разоблачить себя, чтобы разоблачить Троцкого и чтобы дать возможность партии укрепить тыл и против внутренних реставраторов и против внешней агрессии».[1516]

Обратим внимание на то, что, во-первых, Раковский дал понять, что он подвергался жестокому обращению и что его режим улучшился только тогда, когда он стал давать «признательные» показания, а во-вторых, он счел необходимым подчеркнуть политический мотив своих показаний, который, как мы уже отмечали, по существу дела, полностью их перечеркивал.

Сами показания на следствии, а затем на суде показывают, что, подтверждая нелепости, Раковский продолжал запутывать следствие и судей, разыгрывал роль в театре абсурда, чтобы общественность, по крайней мере в будущем, могла понять нелепый смысл его показаний, вырванных насильно.

В некоторых случаях подследственный вписывал в свои показания лживые сведения, продиктованные ему следователем, или же подписывал соответствующие фикции на допросах. Таковым являлось, например, заявление о том, что К. Б. Радек будто бы рассказывал ему, что в конце 1935 г. Г. Л. Пятаков нелегально летал в Осло для встречи с Троцким. Эта версия фигурировала уже на январском процессе 1937 г., причем сам Троцкий, а вслед за ним западная общественность убедительно доказали, что ни встречи, ни самой поездки не было и попросту быть не могло, так как в ту зиму в Осло на аэродроме не совершал посадки ни один иностранный самолет. Радек не мог рассказывать об этом в 1936 г., когда еще находился на свободе (дата была специально оговорена), а Раковский подписал включенную в протокол нелепицу, отлично сознавая, что этот абсурд уже был полностью вскрыт.

Но в то же время внимательное изучение показаний убеждает, что Раковский сам нагнетал, хотя и осторожно, чтобы чего-либо не заподозрили малограмотные, но хитрые следователи, двусмысленности, прямые противоречия, вскрыть абсурдность которых не составляло бы труда при мало-мальски добросовестном отношении к делу.

Рассчитывал ли он на такое отношение? Можно с уверенностью утверждать противоположное. Отлично зная результаты предыдущих «открытых» судебных фарсов, факты исчезновения тысяч людей, расстрелянных или отправленных в концлагеря на основании приговоров «троек», понимая свое выдающееся место в антисталинской оппозиции конца 20-х – начала 30-х годов, вспоминая предыдущие столкновения со Сталиным по национальному вопросу, Раковский был почти убежден, что в живых его не оставят. В глубине души он с жизнью распрощался, хотя какая-то кроха надежды в душе смертника всегда остается. Главная цель состояла в том, чтобы облегчить будущую реабилитацию невинных жертв и, естественно, собственную реабилитацию в первую очередь.

Человек образованный, увлекавшийся историей и хорошо ее знавший, Раковский наверняка помнил различные эпизоды из разных эпох, когда заведомо неверные показания на следствии и судебном процессе давались специально для того, чтобы обрушить все обвинение. Исследователи полагают, что именно так протекало судебное дело Жанны д’Арк в 1430–1431 гг. По поводу хитрого епископа Пьера Кошона, сосредоточившего в своих руках это дело, современный российский историк высказывает мнение, что тот заранее готовил основание для кассации приговора.[1517] Неизвестно, знал ли Христиан Георгиевич этот эпизод из истории Орлеанской девы, но подобный опыт не мог пройти мимо его цепкой памяти, если он был с ним знаком. Из нагромождения нелепостей, которыми изобиловали показания, обратим внимание только на несколько моментов (при желании же можно обнаружить десятки вопиющих несуразностей).

Первый пример – в том, что, согласно показаниям, в Японии Раковский был не просто завербован представителем знатнейшей династии Токугава, правителей (сёгунов) Японии в XVII–XIX вв., свергнутых революцией 1867–1868 гг., но продолжавших пользоваться глубоким почтением в стране. Эту вербовку якобы подтвердили самому Раковскому вначале министр иностранных дел Японии Коки Хирота, а затем и премьер-министр адмирал Куйсуке Окада! Любой грамотный человек понимает, что «прием на работу» шпионов никогда, ни в одной стране не осуществлялся ни на уровне высших правительственных руководителей, ни на уровне принца знатнейшей династии, занимавшего к тому же высокий пост в авторитетной в Японии общественной организации.

Второй пример связан с визитом в Москву в мае 1935 г. премьер-министра Франции Пьера Лаваля по поводу подписания франко-советского союзного договора. Раковский сообщил следствию ряд нелепостей в оценке советско-французских отношений этого времени, на которых мы остановимся при анализе его поведения на судебном процессе.

Яркие примеры абсурда в показаниях были связаны с обвинениями в шпионаже в пользу Великобритании. Как бы насмехаясь над следствием, не располагавшим никакими другими данными о его шпионской деятельности, кроме «чистосердечных признаний», Раковский писал в своих показаниях о «светской простоте», с которой разного рода «шпионы» вступали в контакты друг с другом, обсуждали общие задачи, не предпринимая ни малейших попыток конспирации, взаимной проверки и т. п.

В показаниях Х. Г. Раковского встречаются фамилии лиц, которым приписывалось сотрудничество с ним в «шпионской» и другой «антисоветской» деятельности. Анализ текстов показывает, что речь шла об уже осужденных, почти исключительно расстрелянных людях. Иначе говоря, эти показания с точки зрения следствия – поиска мотивов для расширения масштабов репрессий – были пустыми.

Но приходится признать, что Х. Г. Раковский указал в собственноручных показаниях и подтвердил на допросах имена нескольких советских деятелей в качестве «врагов народа», поддавшись психическому, моральному и физическому насилию палачей. Можно ли его за это осуждать? Ответом на вопрос служат воспоминания десятков жертв сталинских репрессий, почти единодушно утверждавших, что при помощи изощренных пыток палачи почти всегда добивались результата, кроме разве тех случаев, когда жертва по их недосмотру умирала или сходила с ума преждевременно.

Характерны в этом случае показания Х. Г. Раковского о дипломатах Ю. В. Богомолове и К. К. Юреневе, которые были арестованы, но еще не осуждены. С ними были устроены очные ставки – с Юреневым 22 сентября (о ней уже упоминалось), с Богомоловым – 8 октября.[1518] На обеих очных ставках присутствовал «сталинский нарком» Ежов. Первое впечатление, складывающееся от ознакомления со стенограммами этих очных ставок, состоит в том, что Раковский бессовестно оговаривал своих товарищей, решительно отрицавших предъявленные обвинения, что морально он был сломлен и действовал исключительно по указке палачей.

Но такое впечатление отражает реальность не полностью. Убедившись, что в конце концов результат пыток может быть единственным – внешнее, по крайней мере, подчинение воле сталинско-ежовских головорезов, он пытался при помощи своего рода закодированных высказываний дать понять это Юреневу и Богомолову, еще до конца не осознавших, что они имеют дело с черными садистами, бандитами и выродками.

В этом смысле особое внимание обращают на себя два момента в высказываниях Раковского на очной ставке с Юреневым. Первый из них мы уже отметили выше. Второй – это поразительные слова Раковского, по существу дела возлагавшие всю ответственность за кровавый террор на ВКП(б) как на таковую во главе с ее ЦК. Он нашел возможность в присутствии Ежова сказать Юреневу, что в советских условиях общепризнанный принцип юриспруденции «onus probandi» – принцип «бремени доказательства», лежащего на том, кто что-либо утверждает, цинично отменен. «Обвинителем является здесь не судебный следователь, а обвинителем является партия, является ЦК… на мой арест и на ваш арест санкции были даны высшей инстанцией». Раковский стремился убедить Юренева, что надо занять позицию, аналогичную его собственной, чтобы сохранить силы.

В то же время на целом ряде высказываний Раковского на очных ставках лежит некий налет иррациональности. Многие места в них, да и в других высказываниях, воспринимаются ныне как абсурд. Грубейшие нарушения логики, носившие явно непроизвольный характер, а не предопределенные тактикой, свидетельствуют, что Раковский был до предела изнурен. Столь же нелепыми были с точки зрения элементарной логики заключения следователей, но тут причины совершенно иные: логические принципы на советское следствие не распространялись.

3 декабря 1937 г. Шейнин в присутствии генерального прокурора сталинского сатрапа Вышинского провел еще один допрос Раковского, на котором тот подтвердил предыдущие показания, а 2 февраля 1938 г. тот же писатель-палач объявил Христиану Георгиевичу об окончании следствия. Раковский, судя по протоколу, заявил об отказе от защитника и об отсутствии каких-либо заявлений прокурору.[1519]

Пытки и душевные муки привели к тому, что за несколько месяцев Раковский постарел на много лет. Среди материалов Центрального архива ФСБ РФ, связанных с Раковским, есть и фотографии. Перед арестом – это полный, пожилой, но очень моложавый и бодрый человек, через год с небольшим – после вынесения приговора – неузнаваемо дряхлый, изможденный старик с висящей кожей и седой бородой.

В 1992 г. в журнале «Молодая гвардия», а затем и в других изданиях, известных своими «почвенно»-черносотенными установками, появилась перепечатка кусков из книги некоего И. Ландовского, изданной еще в 1950 г. в Мадриде на испанском, а в 1968 г. в извлечениях в Буэнос-Айресе на русском и вслед за этим в Лондоне – на английском языках. Эти фрагменты публикуются почему-то в переводе с испанского, причем переводчик, представивший элементарно неграмотный текст, замаскировался инициалами.[1520]

Основу публикации составляет текст допроса Раковского, якобы имевшего место 26 января 1938 г., то есть почти через два месяца после окончания следствия. Анализ этого «документа», вроде бы оказавшегося у Ландовского в силу явно фантастических перипетий, которые здесь и называть неловко (отметим лишь, что он якобы с 1936 г. служил в токсикологической лаборатории НКВД), фактические нелепости, внутренние противоречия, бредовый характер заявлений, приписываемых Раковскому, и главное – попытка изобразить его видным агентом «торгово-масонской» еврейской мафии, распоряжавшейся всем миром из США, убеждают, что речь идет об элементарной грязной фальшивке. Она представляет собой одно из новых изданий «протоколов сионских мудрецов», уже многократно разоблачавшихся общественностью в качестве «благословения на геноцид».[1521]

Некоторые авторы рассматривают этот дурно пахнущий текст в качестве некоей сталинской политической мистификации, предназначенной для сброса на Запад с целью убедить тамошних политиков в том, что СССР не собирается проводить коммунистическую экспансию, а занят своими сугубо национальными, точнее, русско-националистическими делами. Эта версия, однако, представляется совершенно неубедительной, имея в виду крайне низкое качество текста, его малограмотность. Для косвенной информации Запада советский диктатор мог бы легко найти гораздо более надежные пути.

По всей видимости, цель «Красной симфонии» состояла в использовании имени Раковского (его по злобной неграмотности именуют евреем и агентом всемирной еврейской мафии) для разжигания шовинистической злобы и антисемитизма, причем авторами этого демарша являлись российские национал-социалисты, приверженцы Гитлера, оказавшиеся после Второй мировой войны вначале во франкистской Испании, а затем в Латинской Америке. Весьма показательно, что этой нечистоплотной фальшивкой активно пользуются нынешние российские последыши Гитлера.

Небезынтересно отметить, что попытка авторов этой книги документально, с привлечением результатов психологической экспертизы фальшивки разоблачить ее провокационный характер в центральных газетах и журналах России не встретила понимания их редакций. Соответствующее письмо не было опубликовано ни одним популярным печатным органом. К сказанному остается лишь добавить, что, согласно информации редактора журнала «Вопросы истории» В. В. Поликарпова, на соответствующий запрос редакции был получен ответ: «Какими-либо сведениями о И. Ландовском Центральный архив ФСБ России не располагает», то есть последний в НКВД не служил.[1522]

В конце февраля 1938 г. Прокуратура СССР сообщила о завершении следствия по делу «правотроцкистского блока» (характерным для практики тех лет было то, что о самом «деле» и о следствии по нему до этого не было сообщено ни слова) и привлечении к судебной ответственности 21 обвиняемого, среди которых вместе с Н. И. Бухариным, А. И. Рыковым (оба они были арестованы ровно через месяц после Раковского, 27 февраля 1938 г.), Н. Н. Крестинским и другими был и Х. Г. Раковский. Начало слушания дела в Военной коллегии Верховного суда СССР, или очередная «большая шарада», как называли советские политические судебные процессы второй половины 30-х годов на Западе, было назначено на 2 марта.[1523]

Дни перед открытием процесса были использованы центральной и местной печатью для нового развертывания бешеной травли очередных жертв сталинской клики. Эта разнузданная кампания, предрешавшая судебный приговор, продолжалась на протяжении всего судебного процесса. О ее характере дают представление заголовки передовых статей «Правды»: «Правотроцкистский блок убийц, шпионов, предателей» (28 февраля): «Подлая банда убийц и шпионов» (1 марта); «Троцкистско-бухаринским бандитам нет пощады!» (2 марта); «Чудовищные злодеяния правотроцкистской банды» (3 марта); «Злейшие враги рабочих и крестьян перед судом народа» (4 марта); «Презренные торговцы родиной» (5 марта); «Заклятые враги народа» (6 марта); «Правотроцкистские бандиты – поджигатели войны» (7 марта); «Цепь чудовищных преступлений» (19 марта); «Смерть фашистским шпионам» (12 марта). Заголовки передовых статей газеты «Известия», которую лишь недавно редактировал Н. И. Бухарин, копировали «Правду».[1524] О том, в каких тонах говорилось в передовых и авторских статьях, в многочисленных «письмах» в печать представителей разных слоев населения, тщательно организованных центральными и местными партийными органами, которые должны были дать представление о грандиозных масштабах «народного гнева», можно судить по статьям М. Кольцова «Свора кровавых собак»,[1525] Д. Заславского «Шпионы всех марок»[1526] и передовой «Правды» от 7 марта.

М. Кольцов, которому оставались считаные месяцы до ареста и гибели и который, возможно, именно в силу этого особенно распинался, развязно писал: «Матерый троцкист Раковский состязается в шпионаже с бандитом и петлюровским диверсантом Гринько». Ему вторил Заславский, особенно смаковавший «службу» Раковского не только в британской, но и в японской разведке.

Но этих двух «мастеров пера» превзошла передовая, называвшая Раковского «старым, растленным до мозга костей шпионом и провокатором… Раковский – это один из виднейших главарей троцкистской банды, ближайший друг и сообщник Радека и Троцкого… Он поджигал войну по мере своих сил. Он лгал и клеветал на советскую страну, на рабочий класс».

Влить свои голоса в хор сталинских прислужников и моральных сообщников преступлений его клики не гнушались писатели и поэты. Тандем братьев Тур, которые вскоре станут известными своим соавторством с писателем-палачом Шейниным, называл Раковского «шулером международного класса».[1527] А. Сурков взывал: «Суд идет! Гнев в сердцах миллионов созрел! Нет пощады изменникам!

Смерть им! Расстрел!»[1528]

Мартовские номера «Литературной газеты» запечатлели трусость, лицемерие и моральную нечистоплотность многих из тех, кого считали видными советскими писателями. В числе требовавших уничтожить Бухарина, Рыкова, Раковского и других подсудимых были Вс. Иванов, Л. Соболев, Ю. Тынянов, А. Новиков-Прибой, Я. Колос, Л. Никулин (этот писатель был плодовитым – он выступал дважды), Б. Лавренев, И. Сельвинский, П. Павленко, Н. Тихонов, а завершал этот парад А. Толстой статьей под названием «Ставка фашистов бита».[1529]

Но не было среди подписавших эти постыдные документы имен тех, кто в тяжелую годину кровавого самовластия сохранил гордость, честность и порядочность, грозившие гибелью. Не было подписей, писем и статей Б. Пастернака, А. Ахматовой, К. Чуковского, В. Гроссмана, К. Паустовского, О. Мандельштама (сам Мандельштам был арестован 2 мая и в том же 1938 г. погиб в заключении).

В числе авторов писем, клеймивших новоявленных «врагов народа», были и видные медики, например А. Д. Сперанский, Л. С. Штерн, А. А. Вишневский, которые еще недавно сотрудничали с Х. Г. Раковским в Ученом медицинском совете Наркомата здравоохранения РСФСР.[1530]

В то же время за рубежом накануне суда развернулась кампания протеста, продолжавшаяся на всем протяжении процесса, в ходе которой многократно упоминалось имя Раковского. Так, в заявлении руководящих органов Социалистического Рабочего интернационала и Международной федерации профсоюзов говорилось: «Сегодня, накануне процесса против Бухарина, преемника Зиновьева на посту председателя Коминтерна, Рыкова, бывшего главы советского правительства, Раковского, бывшего советского посла в Лондоне и Париже, мы снова считаем своим долгом обратить внимание советского правительства на тот вред, который наносят делу рабочих всего мира эти процессы и казни».[1531]

О сущности процесса писали Л. Блюм, Э. Вандервельде и др.[1532] «Я спрашиваю себя, – размышлял Вандервельде, – какими средствами его (Раковского. – Авт.) смогли превратить в печальное подобие человека, посаженного на скамью подсудимых в Москве». Российский эмигрант-меньшевик Ф. И. Дан опубликовал в Париже заявление, в котором назвал обвинительный акт «гнусным документом»,[1533] хотя в целом этот социал-демократический деятель все более склонялся к примирению со сталинским режимом.

В защиту Раковского, который в свое время поддерживал дружеские связи с рядом видных представителей британской и французской интеллигенции, появился ряд заявлений, опубликованных в западной прессе. Французская Лига прав человека передала полпредству СССР обращение к советскому правительству с требованием, чтобы подсудимым было предоставлено право свободной защиты.[1534] Парижская газета «Тан» в связи с началом суда писала, что в СССР под маской коммунизма установлена система произвола, превосходящая своими методами все, что творили самые страшные тираны в прошлом.[1535]

6. На судебном фарсе

Утром 2 марта 1938 г. замаскированные «нейтральными» названиями фургоны доставили арестованных на улицу, которая еще недавно носила название Большая Дмитровка (ныне это название восстановлено), а теперь, после пышных торжеств в связи со 100-летием гибели Пушкина (остряк Сталин значительно торжественнее праздновал годовщины смерти, нежели рождения великих людей!), стала называться Пушкинской. Раковский и его подельники, вероятно, так и не узнали об этом событии.

На третьем из главных «открытых» судебных процессов, который был начат в этот день в небольшом боковом Октябрьском (бывшем Голубом) зале Дома союзов (ранее Благородного собрания) и завершился 13 марта, в Военной коллегии Верховного суда СССР председательствовал В. В. Ульрих, уже давно стяжавший себе известность полным пренебрежением к логике и правосудию, верный исполнитель воли сталинских сатрапов – Ягоды, а затем Ежова. «Когда он поднимал от бумаг свое одутловатое лицо и через очки буравил маленькими глазками очередную жертву, смертника брала оторопь. Над столом зловеще нависала его бритая, заостренная кверху голова с отдающей желтизной лысиной… И гаденький вкрадчивый голос в придачу».[1536]

Обвинителем выступал генеральный прокурор А. Я. Вышинский, к этому времени также хорошо известный и как мастер демагогических хитросплетений с целью создать у обывателей представление о преступлениях в действительности невиновных людей, и склонностью к теоретическому обоснованию беззакония, например в возрождении антинаучной средневековой версии о признании как «царице доказательств».[1537]

Четырьмя главными обвиняемыми были Н. И. Бухарин, считавшийся крупнейшим большевистским теоретиком, идеологом и журналистом, «любимцем партии», по словам Ленина; А. И. Рыков – ранее председатель Совнаркома СССР; Н. Н. Крестинский – полпред в Германии, а затем первый заместитель наркома иностранных дел; Х. Г. Раковский, которого венгерские историки Л. Белади и Т. Краус, авторы очерка о Сталине, называют в главе о судебных процессах и репрессиях в СССР легендарным большевиком.[1538]

Кроме того, к суду были привлечены несколько наркомов и руководителей промышленности, некоторые хозяйственники и администраторы среднего уровня, три крупных медика.[1539]

Среди подсудимых выделялась зловещая фигура Г. Г. Ягоды, бывшего главы ОГПУ, а затем наркома внутренних дел, позже замененного Ежовым и ставшего наркомом связи (этот пост он занимал вместо уволенного Рыкова), наконец, «отрешенного» от этой должности, как говорилось в официальном сообщении, с передачей его дела следственным органам.[1540]

Как и предыдущие политические процессы 1936–1937 гг., этот суд был построен по методу «амальгамы» (выражение Л. Д. Троцкого), когда в одном процессе объединялись дела, люди, не имевшие в действительности никакой связи между собой.

Х. Г. Раковский был в зале суда почти неузнаваем, констатировал французский журналист Ж. Люсиани (П. Берлан), ранее с ним многократно встречавшийся.[1541]

Раковскому было предъявлено обвинение в том, что он, будучи одним из ближайших и особенно доверенных людей Троцкого, являлся агентом британской Интеллиджент сервис с 1924 г. (то есть стал им, будучи полномочным представителем СССР в Великобритании!) и японской разведки с 1934 г. (то есть стал им, находясь в Японии в качестве руководителя советской делегации Красного Креста!). В обвинительном заключении утверждалось, что «троцкисты» пытались использовать его поездку в Японию летом 1934 г. (это был один из ляпсусов неряшливого следствия – поездка состоялась в октябре 1934 г., но Х. Г. Раковский исправления не внес; ведь чем больше нелепостей возникало во время следствия и процесса, тем легче было бы в будущем уличить его организаторов во лжи). Он якобы получил указание от Г. Л. Пятакова – попытаться во время этой поездки установить контакт с японским правительством и это указание выполнил, согласившись на передачу Японии данных о состоянии колхозов, железных дорог, шахт и промышленных предприятий, главным образом в восточной части СССР, и получив коды и клички агентов для передачи информации.

В результате многомесячных издевательств Раковского вынудили подписать протокол, в котором, как уже упоминалось, содержалось утверждение, что он был завербован в Японии «одним из крупнейших плутократов». Хотя в самом протоколе в качестве такового был назван принц Токугава, в оглашенном на суде варианте, как и во всех других аналогичных случаях, ни одна фамилия зарубежного деятеля не называлась, так как при любом таком упоминании инсинуацию легко можно было бы разоблачить и это вызвало бы немалый международный скандал. Раковского также заставили подписать приписанное ему заявление, что Троцкий был агентом Интеллиджент сервис с конца 1936 г.[1542]

Обвинения по адресу Х. Г. Раковского, как и других подсудимых, полностью соответствовали той схеме, которая была вскрыта Л. Д. Троцким: «Чем чудовищнее обвинение – тем лучше. Политика Сталина, – говорит критик, – нарушает интересы народа. Сталин отвечает: мой противник – наемный агент фашизма. Люди ошарашены, но не допускают возможности такой чудовищной лжи. Этот прием, на котором построены московские процессы, мог бы быть смело увековечен в учебниках психологии как “рефлекс Сталина”».[1543]

Анализ поведения Х. Г. Раковского на суде на основе официально изданной стенограммы можно проверить лишь в том случае, если полагать ее подлинной, по крайней мере, в основном, если исключить возможность ее прямого подлога. На то, что подлог имел место, намекает К. Икрамов, сын одного из подсудимых Акмаля Икрамова, ставший позже известным писателем. Он так описывает свои впечатления от знакомства со стенограммой: «Потом я привык к лексикону подсудимых, если это только действительно их лексикон. Очень уж все однообразно звучало в устах болгарина Раковского, русского интеллигента Бухарина, узбека Икрамова, еврея Зеленского, белоруса Шранговича и других».[1544] И далее по поводу все тех же показаний на допросах, но уже более определенно: «Где достигнуто это дьявольское смешение правды с ложью? Во время пыток перед судом? Бесспорно. Но было ли это смешение на самом процессе? Или стенограмма “дополнена и исправлена” после суда? Видимо, так. Среди редакторов явно были люди с литературными задатками. У некоторых они даже осуществились. Популярностью пользуются у нас произведения одного из следователей по этим делам Льва Шейнина».[1545]

По поводу этих сомнений можно высказать следующие соображения.

В отношении «лексикона подсудимых» надо заметить, что это был лексикон не представителей отдельных национальностей, а функционеров ВКП(б), утвердившийся задолго до процесса и нивелировавший национальные различия и в значительной степени особенности индивидуального мышления.

В то же время процесс был открытым в том смысле, что на нем присутствовали иностранные дипломаты и журналисты, которые, бесспорно, вели свои стенограммы или хотя бы индивидуальные записи. Между тем ни одного опровержения или даже исправления показаний после издания официальной стенограммы, судя по нашим данным, на Западе не появилось, хотя и у тех и у других имелась таковая возможность. Так, американский посол в Москве Джозеф Дэвис высказал поразительное мнение, что обвинения и признания на этом процессе были истинными, что процессы 1936–1938 гг. уничтожили гитлеровскую «пятую колонну» в России.[1546] Ас мировой журналистики, циничный и лживый Уолтер Дюранти, который даже ухитрился беседовать со Сталиным в 1934 г., присутствовал на процессе, как и Дэвис. Он указал в своей книге, что, кроме немногих иностранцев, публику на процессе изображали переодетые энкаведисты.[1547] Но и он не высказывал никаких сомнений в достоверности стенограммы.[1548] Нет сомнений в подлинности текста и у таких уважаемых авторов, как Роберт Таккер и Стивен Коэн, которые осуществили в 1965 г. научную публикацию стенограммы по советским источникам 1938 г. на иностранных языках.[1549] Их публикация полностью совпадает с изданием на русском языке.

Кроме того, если бы стенограмма существенно редактировалась,[1550] то из нее были бы изъяты многие «неудобные» для судьи и прокурора, то есть для властей, места. Этого сделано не было. Вышинский и Ульрих не поняли двойного смысла части показаний, в том числе показаний Раковского (об этом будет вскоре сказано), и сохранили их в таком виде, в каком они были даны.

Наконец, оперативная газетная информация, которую мы сопоставили со стенографическим отчетом, хотя и имеет некоторые купюры по наиболее «неудобным» местам показаний, в основном совпадает с официальным стенографическим отчетом, и это также служит доказательством, что отчет существенно не искажал хода процесса.

Мы отмечаем лишь отсутствие слишком явных искажений, имея в виду наличие небольших расхождений между газетными публикациями и текстом стенографического отчета, которые удалось обнаружить авторам этих строк и которые, очевидно, имел в виду и А. И. Солженицын: «Изданные стенографические отчеты не полностью совпадали со сказанным на процессе. Один писатель, имевший пропуск в числе избранной публики, вел беглые записи и потом убедился в этих несовпадениях».[1551]

По поводу провокационных московских процессов 1936–1938 гг. Л. Фишер высказывал убеждение, что их подсудимые давали признательные показания прежде всего потому, что взамен им была обещана жизнь. Фишер даже высказывает весьма сомнительное суждение: «Поэтому я не думаю, что все ведущие большевики, которые фигурировали как признавшие свою вину преступники на московских процессах, были немедленно казнены. Некоторые из них могут быть живы еще и теперь».[1552] Если с первой частью мнения Фишера в целом отчасти можно согласиться (подобные суждения не раз высказывал Л. Д. Троцкий), то предположения о том, что подобные обещания выполнялись, – фантазия чистейшей воды. Либерал Луис Фишер просто не мог поверить в то, что ответственные политики, которыми он продолжал считать Сталина и его приближенных, могут нарушить свои обещания, что это не политики, а бандиты, дорвавшиеся до власти, не имевшие ничего святого за душой.

Х. Г. Раковского допрашивали на суде как минимум фактически дважды. В первый раз это было связано с тем, что в начале процесса на суде произошел скандал: Н. Н. Крестинский, единственный из подсудимых, отверг все предъявленные против него обвинения, вел себя героически. Это было связано, по всей видимости, с тем, что бывший заместитель наркома иностранных дел начал давать «признательные» показания лишь через неделю после ареста, скорее всего, не подвергался пыткам и смог сохранить силы во время следствия.

В результате скандального происшествия допрос Крестинского был прерван. На следующем заседании допрос возобновился. Что произошло в те немногие часы, которые отделяли один допрос от другого, остается до конца неизвестным, но перед судом и пораженными зрителями предстал совершенно другой – сломленный человек. В его показаниях организаторы судебного спектакля теперь были настолько уверены, что заведующий отделом печати Наркоминдела СССР Е. А. Гнедин передал зарубежным корреспондентам: сегодня Крестинский будет давать показания.[1553] В то же время врач Лефортовской тюремной больницы позже рассказала Е. Я. Драбкиной (а та в свою очередь передала это сыну одного из подсудимых К. Икрамову), что в ночь на 3 марта, то есть после первого дня суда, Крестинский был к ней доставлен в таком состоянии, что не мог бы говорить ни на следующий день, ни через месяц. «Это был мешок костей».[1554]

Наиболее вероятным объяснением создавшейся тогда ситуации может быть версия подмены Крестинского другим лицом, агентом НКВД, который был наскоро проинструктирован и загримирован.[1555] В это объяснение вполне укладывается тот факт, что допрос мнимого (если принять эту версию) Крестинского Ульрих и Вышинский решили предварить допросом Раковского о Крестинском, чтобы дать возможность двойнику втянуться в процесс, получив на ходу дополнительную информацию.

На вечернем заседании 3 марта Ульрих вновь объявил допрос Крестинского. Вроде бы неожиданно Вышинский заявил: «Позвольте мне до допроса Крестинского задать несколько вопросов подсудимому Раковскому». Ответы Раковского на вопросы, заданные Вышинским, подтвердили принадлежность советского дипломата, полпреда в Германии, а затем первого заместителя наркома иностранных дел к «троцкизму» после XV съезда партии. Говоря о встрече с Крестинским в Берлине осенью 1927 г., Христиан Георгиевич сообщил, что придерживался мнения о необходимости «продолжать и дальше маневрировать». Было сказано и о получении летом 1929 г. в Саратове письма от Крестинского с рекомендацией возвратиться в партию. Создается впечатление, что Раковский понял подлог – присутствие на скамье подсудимых мнимого Крестинского и только после этого стал давать против него показания, тождественные лишь с наиболее мягкими формулами обвинения.[1556] То же лицо, которое выступало под видом Крестинского, полностью признало показания, данные на предварительном следствии.[1557] Этим, собственно говоря, и закончился его допрос.

Второй, развернутый допрос Х. Г. Раковского проходил 4–5 марта. «Своими двухчасовыми показаниями сегодня (5 марта. – Авт.) Раковский вырос в центральную фигуру процесса», – писала болгарская газета «Зора».[1558]

Христиан Георгиевич признал себя виновным в измене и подтвердил зафиксированные ранее в протоколах следствия «конкретные» сведения о своей связи с «троцкистами» и о шпионаже. Зная, что Н. И. Муралов расстрелян после суда над «параллельным троцкистским центром» в начале 1937 г., Раковский подтвердил две встречи с ним в Новосибирске, где тот работал, которые якобы должны были быть использованы для установления связей с троцкистским центром.

Вполне возможно, что обе эти встречи – летом 1932 и в начале 1934 г. – действительно имели место. Но свои показания о них Раковский смог повернуть так, что они исключали прямое обвинение в причастности к «троцкистским методам» борьбы.[1559] Более того, Раковский сообщил, что, возвратившись в Москву весной 1934 г., он написал письмо Троцкому о безрассудности его тактики, о том, что жизнь страны была иной, нежели рисовали мрачные прогнозы оппозиции ранее.[1560] Скорее всего, это письмо было вымыслом – в документации Троцкого нет никаких его отзвуков. Упоминание о нем, в свою очередь, представляло собой попытку поставить себя вне инсинуаций о террористических акциях «троцкистов».

Что же касается «шпионской деятельности», то «конкретные показания» об этом строились Х. Г. Раковским таким образом, чтобы их легко было опровергнуть и разоблачить при самом минимальном стремлении к установлению истины. Признав, что он вступил в связь с японской разведкой во время пребывания на международной конференции Красного Креста в Токио (теперь уже в сентябре 1934 г.!), он заявил: «Я вернулся из Токио, имея в кармане (! – Авт.) мандат японского шпиона». И далее: «Мы – авангард иностранной агрессии, международного фашизма, и не только в СССР, но и в Испании, Китае, во всем мире».[1561] Совершенно понятно, что такого рода заявления подсудимого должны были вызвать самое пристальное внимание общественности, хотя, разумеется, дрессированный суд пропустил их мимо ушей.

Другие «конкретные» показания Раковского даже не нуждались в опровержении, ибо являлись нарочитой бессмыслицей. Он рассказал, например, что во время визита в Москву в мае 1935 г. премьер-министра Франции Пьера Лаваля его сопровождал журналист Эмиль Бюре, человек, близкий Раковскому по пребыванию в этой стране несколькими десятилетиями ранее, являвшийся теперь директором крупной газеты «Л’Ордр» (Бюре считался одним из наиболее информированных западных журналистов). Раковский встретился с ним в гостинице «Метрополь» и пытался якобы его убедить, что франко-советское сближение чревато опасностью превентивной войны со стороны Германии.[1562]

Не требуется ни малейшего труда, чтобы убедиться в нелепости этого заявления не только применительно к 1935-му, но и применительно к 1938 году. Такого рода мотив просто не мог прозвучать в беседе двух опытных политических наблюдателей, для которых очевидными должны были являться военная слабость нацистской Германии в то время и эффективность франко-советского договора о взаимной помощи, подписанного именно тогда, в мае 1935 г., в деле отпора агрессивным поползновениям, разумеется, только в том случае, если бы этот договор последовательно соблюдался.

Еще более яркий пример абсурда был связан с показаниями по обвинению в шпионаже. Раковский сообщил, что в конце 1924 г. к нему, находившемуся в Лондоне в качестве полпреда и торгпреда СССР, явились два англичанина, ранее с ним знакомые, и завербовали его на службу британской разведке путем шантажа, на основании подложного документа о том, что Раковский будто бы стремился к вовлечению Румынии в Первую мировую войну на стороне Германии. Такой фальшивки Раковский в 1924 г. не мог бояться. Разоблачить ее было элементарно просто на основании комплекса заявлений, статей, писем кануна и периода мировой войны, из которых вытекало, что он вел принципиальную борьбу против вступления Румынии в войну на чьей бы то ни было стороне.

В то же время, будучи руководящим деятелем Социалистической партии, находившейся в оппозиции, Раковский не имел, да и никак не мог иметь какой бы то ни было возможности неофициального, а тем более официального воздействия на правительство своей страны. Раковский на суде подтвердил фальшивый характер бумаги, якобы представленной ему в 1924 г. агентом Интеллиджент сервис Армстронгом (одним из двух посетителей), а Вышинский и не настаивал на ее подлинности. Произошел следующий диалог прокурора и подсудимого (далее в подобных цитатах будут употребляться лишь инициалы В. и Р.):

«В. Я хочу прямо поставить вопрос: у меня есть большое подозрение, что письмо, которое вам предъявил Армстронг, письмо в адрес германской разведки, было подписано не вашим подложным именем, а вами действительно было подписано, потому что вы тогда уже состояли в германской разведке. Правильно это или неправильно?

Р. Абсолютно неправильно.

В. Тогда перейдем к дальнейшему, к вашему сотрудничеству с английской разведкой».[1563]

Вынудив Вышинского отказаться от инсинуации по поводу связей с германской разведкой, Х. Г. Раковский тем самым опроверг и возможность его вербовки британской секретной службой, ибо в этом случае бояться ему было нечего: если даже допустить невозможное – попытку его скомпрометировать в 1924 г., то завершиться она могла только одним – вызовом лондонской полиции.

В то же время на суде полностью отсутствовали какие-либо фактические данные о шпионской деятельности Раковского. По существу дела, фиксируя это и как бы насмехаясь над судьей и прокурором, над переодетыми агентами НКВД, составлявшими значительную часть аудитории, Х. Г. Раковский, признавая, что в 1934 г. он возобновил связь с британской разведкой по настоянию англичанки леди Мюриел Пейджет, в качестве факта своей «преступной деятельности» указал на то, что он передал «анализ новой конституции с точки зрения отношений периферийных республик с центром».[1564] Хорош шпион, предоставляющий своим шефам в качестве агентурных данных научный анализ государственно-правового документа!

Но Вышинский вместе с Ульрихом проглотил и эту пилюлю, не поняв ее смысла. Одновременно деятель Британской кооперативной партии бывший военно-морской министр А. В. Александер был обвинен Раковским в том, что обещал помощь Великобритании троцкистам, что было нелепостью само по себе. Назывались и другие фамилии британских деятелей, с которыми у обвиняемого были якобы «криминальные» встречи. Нелепые показания в сочетании с подлинными именами западных деятелей, по всей видимости, давались как раз для того, чтобы могли последовать их убедительные опровержения.[1565]

Сохраняя ясность ума, несмотря на физические и моральные мучения, Х. Г. Раковский продолжал запутывать суд и обвинение, высказывал нарочито противоречивые суждения, шел по пути дальнейшего сознательного нагромождения нелепостей. «Гражданин прокурор, – заявил он во время допроса, – если я скажу вам, что мы хотели взять власть для того, чтобы ее передать фашистам, мы были бы не только преступниками, какими мы являемся, но были бы дураками». Вышинский, видимо, насторожился, так как подсудимый вроде бы стал опровергать обвинительное заключение, но сразу успокоился, ибо вслед за этим прозвучало: «В конце концов она (власть. – Авт.) оказалась бы в руках фашистских агрессоров». А вслед за этим произошел следующий примечательный диалог:

«Р. Я говорю авантюра – в смысле достижения цели, захвата власти.

В. Конечно, все это авантюра, потому что все это несбыточно.

Р. Потому что это не удалось бы.

В. И никогда не удастся.

Р. В этом я не сомневаюсь».[1566]

По существу дела, в результате такого диалога и показаний одна из основных частей обвинения не только против Раковского, но и против других подсудимых рухнула. Вышинский, однако, этого не понял, он поддался своим плоским мышлением логике Раковского, не распознав ее существа и цели.

Ту же линию Х. Г. Раковский стремился проводить и по поводу обвинений в связях с Л. Д. Троцким и его последователями за рубежом. Обвиняемый признал, что с Троцким он был знаком с 1903 г. и являлся его близким другом,[1567] в чем, естественно, не было никакого преступления. В то же время в показаниях о нелегальных контактах с Троцким в 30-х годах и выполнении его «преступных директив» сообщались такие нелепости, которые даже не заслуживали опровержения.

Все глубже входя в роль актера театра абсурда, Х. Г. Раковский поведал, например, что в январе 1936 г. ему позвонил Г. Л. Пятаков (напомним, что Пятаков был расстрелян за год до этого) и сказал по-французски: «Наш друг (имелся в виду Л. Д. Троцкий. – Авт.) недоволен тобой. Ты неактивен».[1568] Любому мало-мальски грамотному человеку в 1938 г. было ясно, что такого разговора просто не могло произойти, ибо он тотчас же был бы засечен спецслужбами, следившими и за Пятаковым, и за Раковским, безусловно подслушивавшими их телефонные разговоры. Присутствовавшим на суде должно было стать ясным, что фиктивная маскировка французским языком ни в малейшей степени не меняла существа дела, ибо никакого труда не составляло перевести реплику на русский язык, точно так же, как секретом Полишинеля являлось выражение «наш друг».

Во время допроса Х. Г. Раковский предпринял попытку охарактеризовать политический смысл деятельности оппозиции в СССР в 20-х годах. Правда, эта попытка была грубо пресечена Вышинским, но само стремление напомнить о действительном содержании внутрипартийной борьбы говорило о многом, прежде всего о том, что показания о шпионаже у Раковского были исторгнуты грубой силой, что он был и оставался политическим борцом. Вот соответствующий отрывок из стенограммы:

«В. О какой же оппозиции вы говорите?

Р. Я говорю и о правых, и о троцкистах.

В. Какая же это оппозиция? Это бандитская группа контрреволюционеров.

Р. Гражданин прокурор, вы меня простите, долго этот термин…[1569]

В. Вы в своих объяснениях сегодня вообще допускаете целый ряд таких выражений, как будто вы забываете, что дело идет о вас как о члене контрреволюционной, бандитской, шпионской, диверсионной организации изменников. Я считаю себя обязанным вам об этом напомнить, ведя ваш допрос, и просить вас держаться ближе к существу совершенных вами изменнических преступлений, говорить без философии (философствовавший прокурор не терпел теоретических рассуждений у подсудимых, понимая реальную опасность для обвинения, которой могли быть заряжены эти рассуждения. – Авт.) и тому подобных вещей, которые здесь совершенно не к месту».[1570]

В этих словах звучала неприкрытая угроза не только судебной, но и внесудебной расправы.

Для того чтобы напрямую связать Раковского с «миром эксплуататоров», обвинитель попытался во время допроса обыграть социальное происхождение обвиняемого. При этом он воспользовался анкетой, заполненной Раковским непосредственно после ареста.[1571]

Приведенный ниже отрывок из стенограммы примечателен особым проявлением тупости генерального прокурора[1572] и в то же время достоинством и внешним спокойствием Х. Г. Раковского (можно представить себе, какой ценой нравственного внутреннего напряжения удавалось сохранять такое состояние!), причем была предпринята попытка указать на то, что его материальные средства расходовались до переезда в Россию в основном на нужды рабочего движения. Вот этот диалог, сплав трагедии и фарса, достойный, на наш взгляд, пера великого драматурга, сопровожденный нашими небольшими комментариями по ходу дела:

«В. Чем вы занимались в Румынии официально? Какие у вас были средства к существованию?

Р. Мои средства существования?

В. Да.

Р. Я был сыном состоятельного человека.

В. Кого? В чем состоятельность его выражалась? Фабрикант он был или землевладелец?

Р. Мой отец был помещиком.

В. Помещиком? (Можно представить себе обличительно-торжествующую интонацию прокурора в этом бессмысленном переспрашивании. – Авт.)

Р. Да.

В. Имел какое-нибудь промышленное дело? (Скорее не скудоумие и полная политическая неграмотность, не свойственные все же догматику Вышинскому, а смакование установленного им «преступного происхождения» обвиняемого звучат в этом и следующих вопросах. – Авт.)

Р. Промышленного дела не имел.

В. Какое-нибудь торговое дело?

Р. Торговлей не занимался.

В. Чем занимался?

Р. Мой отец умер в 1903 году.

В. Я вас не упрекаю за вашего отца, вы сами о нем вспомнили. Я спрашиваю – каковы были ваши средства к существованию?

Р. Моими средствами к существованию были доходы от имущества отца.

В. Значит, вы жили на доходы в качестве рантье? (Наконец прокурор смог блеснуть экономическим термином, правда употребленным не к месту! – Авт.)

Р. В качестве сельского хозяина.

В. То есть помещика?

Р. Да.

В. Значит, не только ваш отец был помещиком, но и вы были помещиком, эксплуататором?

Р. Ну конечно, я эксплуататор. Получал же я доходы. Доходы же, как известно, получаются от прибавочной стоимости. (Эта спокойная реплика должна была звучать убийственным сарказмом по адресу чуть ли не малограмотного прокурора, но тот сарказма не понял и продолжал демонстрировать свое скудоумие. – Авт.)

В. А прибавочная стоимость была в ваших руках?

Р. Да. Прибавочная стоимость была в моих руках.

В. Значит, я не ошибаюсь, когда говорю, что вы были помещиком.

Р. Не ошибаетесь.

В. Вот мне важно было выяснить, откуда шли ваши доходы.

Р. Но мне важно сказать, на что шли эти доходы.[1573] (Это был очень важный момент, который мог вообще опрокинуть все спичечное здание, с трудом сооруженное Вышинским. Здесь, однако, прокурор сразу почуял опасность и пресек дальнейшие показания. – Авт.)

В. Это другой разговор. Имели вы тогда отношения с разными помещичьими и капиталистическими кругами в какой бы то ни было мере?

Р. Нет, очень мало. Если надо брать деньги в заем в банке, то имел дело с этим банком. Ведь я в самой Румынии жил очень мало».[1574]

По существу дела, завершить сооружение фигуры румынского «помещика-эксплуататора», врага трудящихся, пробравшегося в партию большевиков с заведомо разрушительной целью реставрации капитализма, Вышинскому так и не удалось.

В то же время на допросе Х. Г. Раковский заявил о том, что он во время следствия отказывался от показаний в совершении тех преступлений, в которых его обвиняли, в течение восьми месяцев[1575] и этим довел до мирового общественного мнения, что показания у него были исторгнуты силой.

При этом, правда, Раковский сказал, что показания он стал давать, узнав об агрессии Японии против Китая и неприкрытой агрессии Германии и Италии против испанского народа. Но и этот мотив он использовал для того, чтобы хотя бы в малейшей степени дать представление о режиме заключения и следствия, показав, что в тюрьме ему даже не давали газет, которые получил внезапно, то ли по прихоти следствия, то ли, что значительно более вероятно, для оказания психологического давления. «То, что читатель обыкновенно вычитывает каждый день в маленьких дозах в телеграммах, я это получил сразу в крупной, массированной дозе. Это на меня подействовало потрясающим образом».[1576]

Этот фрагмент показаний можно понять и в том смысле, что Х. Г. Раковский решил дать требуемые следствием «признания» после почти восьмимесячного отказа от них, чтобы не ослаблять фронта борьбы против агрессоров, то есть поставил общие интересы прогресса и социализма, как он понимал их, выше собственных интересов, своей чести и достоинства, выше своей жизни.

Но ведь такой поворот противоречил самым решительным образом всей концепции обвинения! Признавая в таком контексте себя виновным в совершении преступлений, в измене СССР, Х. Г. Раковский тем самым отвергал обвинения, ибо просто не мог человек, продолжавший осознавать опасность «фашизма» (мы берем термин «фашизм» в кавычки, ибо понимался он расширительно, включая не только фашистский режим в Италии, но также нацистский строй в Германии и другие правоэкстремистские государственные порядки), готовый во имя борьбы против него принести себя в жертву, пойти на сознательную службу к этим самым силам крайней реакции.

Остальные подсудимые, кроме Н. И. Бухарина, были полностью или частично деморализованы. При этом напомним потрясающую метаморфозу, произошедшую с Н. Н. Крестинским, точнее говоря, предположение о его подмене двойником. Бухарин же избрал на процессе другую тактику, нежели Раковский, хотя и сходную в главном – в самом факте «признательных» показаний. Он признавал «политическую ответственность» за преступления разного рода и категорически отвергал или опровергал свою причастность к конкретным преступным действиям. Проведя соответствующий анализ стенограммы процесса на различных уровнях, Стивен Коэн подытожил: «Используя ошеломительный набор двусмысленностей, уверток, кодированных слов, завуалированных намеков, логических хитросплетений и упорных опровержений, Бухарин регулярно перехватывал инициативу у Вышинского, все больше сбивал его с толку и камня на камне не оставил от обвинений истинного прокурора Сталина».[1577]

Раковский не обладал таким блестящим полемическим талантом, как Бухарин, умевший с поразительной легкостью доказывать совершенно противоположные вещи, он был старше Бухарина на 15 лет, на предварительном следствии Бухарин держался три месяца,[1578] тогда как Раковский более семи, и, естественно, поведение Бухарина на суде было намного более ярким. Американский корреспондент, присутствовавший на процессе, только у Бухарина обнаружил «мужество, гордость и почти что дерзость», его борьбу за свою репутацию в мире и за свое место в истории».[1579] Представляется немаловажным, хотя и преувеличенным мнение меньшевика-эмигранта Ф. И. Дана: «Ни на одном из предыдущих процессов не было таких скандальных для режиссуры эпизодов, как выступления Крестинского, Раковского, Рыкова, Бухарина и даже Ягоды, недвусмысленно заявлявших о лжи всех или части показаний, выуженных у них на предварительном следствии».[1580]

Оценивая процесс в исторической ретроспективе, можно с полной уверенностью утверждать, что вторым на нем после Н. И. Бухарина по мужеству, самообладанию, стойкости и силе логики, приспособляемости к чудовищной ситуации был именно Х. Г. Раковский.[1581]

Официально было сообщено, что Раковского допрашивали и третий раз, на закрытом заседании суда 9 марта, на котором он якобы дал показания о «своих изменнических и шпионских связях с некоторыми официальными представителями некоторых иностранных государств».[1582]

Скорее всего, этого заседания не было вовсе, но информация о нем была суду необходима, как воздух, чтобы прикрыть пустопорожний характер сведений о шпионаже на открытых заседаниях.

Запутанный Раковским, Вышинский в обвинительной речи почти не упоминал о нем, ограничившись лишь отдельными злобными выпадами.[1583] От заключительного слова Х. Г. Раковский отказался.[1584]

Последнее слово было предоставлено ему вторым, после Бухарина. Христиан Георгиевич начал с фактического выражения недоверия следствию и суду. «Я признался во всех преступлениях. Какое значение имело бы для существа дела, если бы я здесь перед вами стал бы устанавливать факт, что о многих преступлениях и о самых ужасных преступлениях “правотроцкистского блока” я узнал здесь, на суде, и с некоторыми участниками я познакомился впервые здесь. Это не имеет никакого значения».[1585] Следующие за этим признания в нелепых преступлениях, разумеется, теряли какой бы то ни было смысл при мало-мальски вдумчивом подходе.

В истинном и трагическом смысле последними публично сказанными словами Х. Г. Раковского были следующие слова: «С юного возраста я выполнял честно, верно, преданно свой долг солдата дела освобождения труда. За этой светлой полосой наступила черная полоса моих преступных деяний измены отечеству, черная полоса преступлений, которые я вам сегодня вкратце резюмировал. Я вам сказал все, что я знал, я все раскрыл, ничего не скрыл, ничего не утаил, я глубоко и искренне раскаиваюсь и прошу дать мне возможность хотя бы самым скромным трудом в любой обстановке искупить хотя бы ничтожную часть моей вины. Я кончил».[1586]

Это было вновь чисто словесное признание вины, которому предшествовали прямо противоположные, несовместимые с этим признанием суждения. Х. Г. Раковский надеялся таким способом поведения по возможности сохранить жизнь если не себе, то хотя бы своим многочисленным близким: супруге Александрине, ее дочери Елене и их родным, сестре Анне, ее сыну Валериану с семьей – женой Ираидой Новиковой и восьмилетним ребенком, носившим, как и дед, имя Христиан, племяннице Лиляне Гевреновой.

В какой-то степени этот расчет оправдался.

Но, отмечая даже в самой общей форме, что на суде Раковский пытался дать понять, что его показания неправдивы, что он «признавался» во всем, что ему было навязано, Роберт Конквест видит мотив к характеру его поведения в наступлении «фашизма» и в стремлении к объединению антифашистских сил, сравнивает в этом смысле Раковского с героем романа Арута Кёстлера «Слепящая тьма»[1587] Николаем Рубашевым, пошедшим на признание своей вины во имя «светлой коммунистической цели». «Фактически поведение Раковского ближе к поведению знаменитого кёстлеровского героя, чем неохотные и частичные показания Бухарина, послужившего прообразом Рубашева», – пишет Конквест.[1588] Представляется, что такое сравнение некорректно, что замысел Раковского был совершенно иным, и мы стремились показать это выше.

В 21 час 30 минут 12 марта суд удалился на совещание. Все еще продолжавшийся спектакль состоял теперь в том, что фактически готовый заранее и утвержденный Сталиным приговор судьи якобы «сочиняли» в течение шести часов. Посреди ночи, в 3.45, заседание возобновилось. Корреспондент агентства Гавас сообщал: «Подсудимые появились бледные, с безразличными выражениями лиц, сильно освещенные прожекторами. Они шатались, видимо, из-за усталости. Как всегда, Бухарин, которого считают вождем заговора, шел первый, с опущенной головой, держа под мышкой копию обвинительного акта».[1589]

Признав Х. Г. Раковского виновным в «шпионаже и подготовке к помощи иностранным агрессорам в случае нападения на СССР», неправый суд вынес сравнительно «мягкий» приговор – как не принимавшему «прямого участия в организации террора и диверсионно-вредительских актов», он был осужден на 20 лет тюрьмы, поражение в политических правах на пять лет после отбытия заключения и конфискацию всего личного имущества.[1590]

Это был иезуитский приговор, обрекавший уже 65-летнего Х. Г. Раковского на медленную мучительную гибель в застенке. Суд признал доказанной «вину» Раковского по целым шести пунктам пресловутой статьи 58 Уголовного кодекса РСФСР, которые предусматривали кары за измену родине (1), организацию вооруженного восстания или вооруженного вторжения на советскую территорию, захват власти и т. п. (2), подрыв государственной экономики (7), совершение террористических актов (8), разрушение или повреждение с контрреволюционной целью железнодорожных и иных путей, средств сообщения, связи и т. д. (9), участие в организации, образованной для совершения государственных преступлений (11).[1591] Как видим, даже в пределах самого текста приговора его авторы впадали в грубейшие внутренние противоречия. С одной стороны, мотивировка «мягкого» приговора не совпадала с формулами установленной якобы вины, с другой – по всем пунктам статьи 58 предусматривались расстрел или же заключение от 5 до 10 лет. 20-летнее же заключение не входило в правовую «норму» вообще.[1592]

Непосредственно после этого последнего «открытого» процесса, часть обвиняемых на котором являлись бывшими оппозиционными деятелями, многие сотни находившихся в заключении оппозиционеров, в прошлом сторонников Троцкого, были даже без комедии суда предательски и подло расстреляны в концлагере близ Воркуты, что, по словам А. И. Солженицына, завершило достижение морально-политического единства ВКП(б).[1593]

Зарубежное общественное мнение, в частности связанное с рабочим движением, но не симпатизировавшее социально-политическому строю в СССР, вполне четко и логично определило смысл процесса «правотроцкистского блока» как чудовищную провокацию, увенчавшую провокационные судебные дела предыдущих лет. Логика этого судилища была раскрыта в публикациях Л. Д. Троцкого и его последователей, а также эмигрантов-меньшевиков и деятелей Социалистического Рабочего интернационала.

Л. Д. Троцкий счел, что от этого процесса веяло запахом «гнили и зловония автократии». «Вот какую поразительную картину… вынужден дать Вышинский… Но здесь возникает затруднение! Тоталитарный режим есть диктатура аппарата. Если все узловые пункты аппарата заняты троцкистами, состоящими в моем подчинении, почему в таком случае Сталин находится в Кремле, а я в изгнании?»[1594]

В интервью, данном английской газете «Дейли экспресс» 6 марта, Троцкий очень тепло отзывался о Раковском в те годы, когда встречался с ним, назвав его блестящим оратором и писателем, завоевывавшим сердца откровенностью, человечностью, богатством своей натуры.

Один из лидеров эмигрантов-меньшевиков Р. А. Абрамович утверждал: «Перед лицом всего мира советская юстиция попыталась доказать, что Октябрьская революция была сделана руками германских, японских или австрийских шпионов – Раковского, Бухарина, Троцкого и др.»[1595]

Руководитель французских социалистов Л. Блюм писал: «Люди, которые еще недавно считались светилами советской истории, признают, что они совершали преступления, которые разумный человек не может понять и которые в действительности столь же невозможны, как и обвинения по предыдущим делам».[1596]

Наиболее убедительные опровержения обвинений, выдвигавшихся по адресу Х. Г. Раковского, звучали из уст тех британских и французских общественных деятелей, которые поддерживали с ним связь в период дипломатической работы в Лондоне и Париже. Адвокат Бертен заявил представителю газеты «Матен»: «Я не верю в признания обвиняемых. Я встречался с г. Раковским и знаю его. Этот человек не предатель. Думаю, что обвиняемые были вынуждены сделать эти признания под страхом ужасной судьбы, угрожавшей их родным и членам их семей».[1597] Социалист Северак, не раз встречавшийся с Раковским в минувшие годы, писал: «Я не могу поверить, что мой старый товарищ Раковский мог изменить делу, которому он посвятил всю свою жизнь. Я не могу принять, что этот человек предатель, что он оказывал услуги иностранному шпионажу, что он участвовал в заговоре против жизни Сталина или Горького».[1598]

Видный французский государственный деятель А. де Монзи, который также, как уже говорилось, близко знал теперешнего подсудимого, высказывался о его показаниях коротко и энергично: «Это – полное сумасшествие».[1599]

Журналист Э. Бюре, имя которого упоминалось во время допроса Раковского, сделал заявление для печати, указав, что во время его приезда в Москву в 1935 г. ему не было позволено встретиться с Раковским, вопреки данным предварительным обещаниям, и, таким образом, бессмысленный антисоветский разговор между ними физически не мог состояться. «Тогда у меня возникло болезненное предчувствие того, – продолжал Бюре, – что происходит ныне».[1600]

Показания Х. Г. Раковского опровергали и другие упомянутые им лица. М. Пейджет заявила, например, что встречалась с Раковским в Токио и в Москве в 1934 г., но в обоих случаях рассматривались лишь вопросы работы Красного Креста и не затрагивались политические темы, так как Пейджет занималась лишь благотворительностью.[1601] В свою очередь А. В. Александер сообщил прессе, что Раковского знал в качестве посла в Лондоне, что в России был лишь один раз, в июле 1935 г., но на этот раз с Раковским не встречался.[1602]

С известной осторожностью, чтобы не нарушить отношений с советскими властями, обвинение фактически опровергли многие западные журналисты, присутствовавшие на процессе. Корреспондент «Таймс», описывая сцену внезапного допроса Христиана Георгиевича перед повторным допросом Н. Н. Крестинского, назвал Раковского «самой благородной фигурой среди обвиняемых».[1603] У представителя лейбористской газеты создалось впечатление, что Раковский говорил на процессе, как профессор перед студентами, но что никакой здравый разум не может поверить сделанным признаниям.[1604] Впрочем, корреспондент другой британской газеты, фиксируя внезапный допрос Раковского, фактически пошел на поводу у обвинения, заявив, что показания Раковского – это черная неблагодарность, ибо Крестинский спас, мол, ему жизнь, добившись перевода ссыльного из Астрахани в Саратов.[1605]

Немаловажное, хотя и несколько преувеличенное соображение высказала одна из польских газет: «Его (Раковского. – Авт.) европейская культура была опасна для врагов этой культуры. На заседаниях в Генуе самый большой наплыв был в зале, когда с представителями печати говорил Раковский. Через него Советская Россия установила связь с Европой и вышла из изоляции. Теперь путем его уничтожения она возвращается к этой изоляции».[1606]

Внимательно следило за процессом в Москве болгарское посольство. Посол М. Антонов и первый секретарь Г. Левинсон, присутствовавшие на процессе, посылали в Софию политические письма, в которых содержались попытки, подчас, правда, поверхностные, дать анализ того, как проходил суд. Уже 1 марта Антонов изложил сообщение прокуратуры СССР о завершении следствия и, отметив, что к суду были привлечены два болгарина – Раковский и Казаков, информировал, в частности, что оба они жили в одном доме, и после ареста Раковского Казаков продолжал принимать в своей квартире его жену Александрину, то есть проявил «доблесть, которую в Советском Союзе не прощают».[1607]

Антонов позже подробно изложил допросы Раковского, обвинительное заключение, дал детальную биографическую справку о своем соплеменнике.[1608] Но тактику Раковского на процессе Антонову понять не удалось. «Наибольшее угодничество, – писал Антонов в свой МИД, – проявил Крыстю Раковский, который был фальшив от начала до конца и даже объявил себя чужаком в партии, как объявил чужаками и всех бывших троцкистских руководителей, в отношении которых партийное руководство допустило ошибку, доверив им в прошлом ответственные посты».[1609]

О процессе в Москве и особенно о месте Раковского на этом судилище подробно информировала болгарская печать различных политических направлений, особенно газеты «Дъга» и «Зора». Газету «Дъга» издавал Союз друзей кооперации, которым руководили социал-демократы. Газета стремилась отразить советские судебные процессы так, чтобы не допустить раскола как в своем кругу, так и в среде демократической общественности в целом. Поэтому по инициативе редакторов Г. Боршукова и Р. Крумова было решено публиковать без комментариев все сообщения, поступавшие по официальным советским каналам, но в то же время широко использовать информацию французского агентства Гавас и своего корреспондента в Париже болгарина Ами Бакалова – близкого родственника упоминавшегося видного коммуниста Георгия Бакалова. Редактор газеты Р. Крумов через пятьдесят с лишним лет вспоминал: «Откровенно говоря, мы, социал-демократическое руководство газеты, скептически относились к вине подсудимых. К тому же среди обвиняемых были двое болгар – личных знакомых болгарских социал-демократов. Янко Сакызов – один из основателей социал-демократического движения в Болгарии, который когда-то работал с Раковским, сказал мне: “Я хорошо знаю Крыстю – он не может быть шпионом”».[1610]

Следуя намеченной линии, газета «Дъга» исправно публиковала советские официальные сообщения, в частности о «самопризнаниях» Раковского, и в то же время поместила его портрет, биографические данные о нем, диаметрально противоположные образу «врага народа», опровержения агентства Гавас, французской и германской прессы.[1611] «Небезынтересно отметить, – писала газета, – что интернационалист Раковский всегда был добрым болгарином. Особенно хорошо это видно в книге “Арест и освобождение”». Опубликовав отрывки из этой книги Раковского, «Дъга» продолжала: в России началась «самая интересная последняя часть его бурной жизни революционера».[1612]

Еще более решительно отвергла инсинуации крупнейшая информационная газета «Зора», выходившая под редакцией известного журналиста Д. Крапчева. Уже 1 марта под набранным жирным шрифтом заголовком «Самый крупный процесс в Советской России. Большой интерес к процессу» газета анонсировала свое предстоящее широкое внимание к открывавшемуся судебному спектаклю. Вслед за этим, излагая обвинение по адресу Раковского, «Зора» поместила текст его биографии, опубликованной в СССР, которая, по существу дела, опровергала обвинения. Подчеркивалась работа Раковского в Болгарии, редактирование им газеты «Напред».[1613] 3, а затем 5 и 9 марта газета поместила портреты Раковского.

«Зора» публиковала многочисленные заявления западных деятелей, сообщения журналистов и телеграфных агентств, выражавших симпатии к Раковскому.

Помещены были материалы любопытной дискуссии, происходившей касательно Раковского, между румынскими деятелями. Оказалось, что крайне консервативный политик этой страны, бывший глава румынского правительства Г. Иорга фактически солидаризовался с советскими властями. Он не скрывал радости по поводу привлечения Раковского к суду и выражал надежду, что тот будет осужден. Иорга заявил: «Раковский, которого судит верховный военный суд в Москве за заговор против советского государства, устраивал немало заговоров и против Румынии»; «Раковский был способен гипнотизировать посредственное большинство»; «Он был подлинным мифом для румынских рабочих, находившихся под его влиянием; он устроил революцию в Яссах вместе с русскими большевиками». Иорга завершил этот опус, удивительно сходный с инсинуациями Вышинского, хотя и резко антикоммунистический по своему содержанию, полным удовлетворением в том, что «вечный конспиратор против государств, которые давали ему приют» теперь находится перед судом.

«Зора», однако, показала, что и в Румынии публично высказывались противоположные мнения, приводила сочувственные рассуждения газеты «Универсул» о «нашем бывшем добруджанине, который перед войной проповедовал в Румынии социально-революционные принципы». По той же газете «Зора» цитировала выступление Раковского 1912 г. о перспективах революции в России и слова этой газеты: «Бедный Раковский, что он думает теперь о своей мечте 1912 года, которая вроде бы осуществлена в русских степях?»[1614] «Зора» высказывала саркастическое удивление по поводу того, что Раковскому, врачу по профессии и в последние годы работавшему в области медицины, не было предъявлено обвинение в отравлении кого-нибудь.[1615]

Официальная газета «Днес» опубликовала воспоминания П. Пашева о студенчестве Раковского во вполне благожелательном по отношению к нему духе.[1616] В защиту Раковского, с разоблачением судебного фарса против него и других подсудимых высказывалась почти вся некоммунистическая пресса многих других стран.

Однако и во время процесса, и после него некоторые авторитетные общественные и политические деятели Запада вроде бы искренне поверили инсинуациям Вышинского, Ульриха и их хозяев. Среди них был даже посол США в Москве Джозеф Дэвис, писавший своей дочери 8 марта 1938 г.: «На процессе обнажились все основные пороки и слабости человеческой натуры – эгоистические устремления в их наиболее уродливой форме. Вырисовываются контуры заговора, который чуть не привел к свержению правительства». Американские публицисты М. Сейерс и А. Кан, приведшие эти слова Дэвиса, а также его заявление 1941 г. о том, что осужденные на процессах 1936–1938 гг. были германской «пятой колонной» в СССР,[1617] с безграничным доверием отнеслись ко всем безрассудным заявлениям и показаниям на суде по делу «правотроцкистского блока» и на других судилищах, недобросовестно скрывая те случаи, когда ложь и клевета прямо разоблачались зарубежной общественностью. Сейерс и Кан посвятили целый параграф своего объемистого и фальшивого от начала до конца опуса делу Бухарина и других; для них «шпионская деятельность» Раковского представала бесспорной.[1618]

Можно предполагать, что эти авторы, как, кстати, и посол Дэвис, не были столь уж наивными простачками, что за их «труд» они получили от сталинской агентуры тайную мзду. Что же касается Дэвиса, то его помощь сталинской клике оплачивалась ценнейшими сокровищами из художественных фондов СССР.[1619]

Особую позицию занимали те демократические общественные деятели Запада, которые, дружески и сердечно относясь к народу России, все же отождествляли еще с ним и его судьбой кровавого преступника Сталина и в условиях усиливавшейся опасности нацистской агрессии отказывались, как они полагали, «играть на руку врагам оплота социализма». Эти деятели отлично понимали сущность происходившего. Они, например Ромен Роллан, выдвигали утопические проекты, к примеру убедить Сталина, что его действия причиняют вред делу демократии и самому СССР. Роллан писал 3 марта 1938 г. Ж.-Р. Блоку: «Московский процесс для меня мучение… Резонанс этого события во всем мире, особенно во Франции и в Америке, будет катастрофическим. Не считают ли лучшие друзья СССР, что нужно срочно, самым быстрым способом доставить советским властям послание (закрытое, не предназначенное для печати), заклинающее их подумать о том, какие разрушительные последствия для народного фронта, для сближения социалистических и коммунистических партий, для совместной защиты Испании будет в этот момент иметь смертный приговор обвиняемым?»[1620]

Такого рода демарш предпринят не был, да он не мог ни на миллиметр сбить в СССР вал репрессий.

По всей видимости, ничем не завершилась попытка видного французского общественного деятеля радикала Э. Эррио оказать давление на внешнеполитическое ведомство, чтобы то обратилось к советским властям с просьбой об «оказании милости» Раковскому, которого считали во Франции одним из главных тружеников франко-советского сближения.[1621]

Софийский адвокат Величко Савов, искренний друг СССР, послал 10 марта Сталину телеграмму (с копиями Димитрову, Вышинскому, Раковскому): «Прошу сохранить жизнь Крыстю Раковскому – единственному оставшемуся в живых потомку великого революционера, борца за свободу Болгарии Савы Раковского».[1622] Савов пытался организовать кампанию и внутри страны, призывая с этой целью посылать телеграммы правительству Болгарии. Одним из немногих было обращение Болгарского союза адвокатов к советскому полпредству с ходатайством, чтобы подсудимым, среди которых находились два болгарина, была предоставлена полная свобода защиты и чтобы их не приговаривали к смерти. В числе подписавших были известные юристы и политики И. Фаденхехт и Д. Драганов.[1623]

Выходившая в США болгарская рабочая газета прокоммунистического характера придала своей в общем лояльной по отношению к СССР информации о процессе в Москве некоторые характерные интонации, явно ставившие под сомнение обоснованность обвинений. Говорилось, что среди подсудимых находится «Крыстю Раковский, болгарин, бывший советский посол во Франции и старый большевистский деятель».[1624] Позже эта газета изложила показания Раковского без какой-либо оценки.[1625]

Естественно, что Болгарская коммунистическая партия и ее деятели, как и другие партии III Интернационала, полностью поддержали все обвинения по адресу Х. Г. Раковского, солидаризуясь со сталинским террором. Даже бывший друг и единомышленник Георгий Бакалов в личной переписке, например в письме старому социалисту Стояну Нокову, клеймил Раковского как шпиона и предателя.[1626]

С целью дезориентации западного общественного мнения вслед за процессом на английском языке была выпущена книга сотрудника аппарата Исполкома Коминтерна Б. Н. Пономарева «Заговор против Советского Союза и международного мира», содержавшая материалы процесса, в том числе связанные с допросом Х. Г. Раковского, с тенденциозным апологетическим комментарием автора, естественно воспевавшего мудрость сталинского гения и бдительность самого «вождя» и его приспешников.[1627]

Сколько-нибудь существенных результатов дезинформация не имела. Международная общественность по заслугам оценила процесс «правотроцкистского блока». Одним из многих его результатов (наряду, разумеется, с воздействием других важных факторов) была утрата доверия к советским властям, к ВКП(б), распад народного фронта, разъединение левых сил.

О том, как оценивали процесс, показания Х. Г. Раковского внутри страны, какова была реакция на приговор, судить почти невозможно, так как глобальный страх сковывал людей сильнее непроницаемого ледяного покрова и дополнялся самоуговорами, долженствовавшими нормализовать моральное самочувствие. Просочились лишь отдельные свидетельства того, что некоторые видные представители интеллигенции позволяли себе критические суждения. Среди этих свидетельств – доносы анонимного сексота НКВД о высказываниях выдающегося писателя И. Э. Бабеля, который еще в 1932 г., будучи в Париже, позволил себе крамолу – встречу с исключенным из ФКП Борисом Сувариным, интересовавшимся судьбой Раковского и других деятелей ВКП(б) и Коминтерна, подвергнутых репрессиям.[1628]

Теперь же в одном из доносов цитировалось следующее высказывание Бабеля о процессе по делу «правотроцкистского блока»: «Чудовищный процесс. Он чудовищен страшной ограниченностью, принижением всех проблем. К Бухарину, Рыкову, Раковскому, Розенгольцу нарочно подобраны грязные преступники, охранники, шпионы». Хотя, как видно, Бабель не смог оценить полной невиновности всех подсудимых, клеветнический характер обвинений по отношению к главным из них был для него ясен. Несколько позже Бабель, судя по доносу того же сексота, говорил: «Существующее руководство ВКП(б) прекрасно понимает, только не выражает открыто, кто такие люди, как Раковский, Сокольников, Радек, Кольцов и т. д. Эти люди отмечены печатью таланта и на много голов возвышаются над окружающей посредственностью нынешнего руководства… Руководство становится беспощадным: арестовать – расстрелять».[1629]

Другой известный деятель культуры поэт И. Уткин, первый муж падчерицы Раковского Елены, судя по доносу, зафиксированному в документах НКВД, говорил во время процесса: «Пытаться понять, что задумал Сталин, что творится в стране, – происходит ли государственный переворот или что другое, – невозможно. У нас революция переходит в бонапартистскую фазу… Враг не смог бы нам причинить столько зла, сколько Сталин сделал своими процессами… Когда я читаю газеты, я говорю: “Боже, какой цинизм, мрачный азиатский цинизм в нашей политике”».[1630]

7. Неправедная казнь

В июле 1938 г. Христиана Георгиевича Раковского отправили в Соль-Илецкую тюрьму, расположенную на Урале, к югу от Оренбурга, а в августе 1939 г. он был переведен в Орловскую тюрьму,[1631] старинный «централ», подчиненный Главному управлению государственной безопасности НКВД СССР. Подробных сведений документы тюремного дела, увы, не дают. Но некоторые стороны пребывания Х. Г. Раковского в застенке они все же освещают.

Все личные вещи, включая зубные протезы, кальсоны, расческу, у Раковского отобрали.[1632] Незадолго до перевода в Орел в Соль-Илецкой тюрьме его осмотрел врач, который констатировал со свойственной, видимо, большинству тюремных лекарей малограмотностью «пластическое сужение мочевого канала, артериосклероз (sic!) и старческую дряхлость».[1633] Впрочем, в справке о медицинском обследовании ни склероза, ни дряхлости уже нет, зато назван хронический ревматизм, которым Раковский не страдал, по крайней мере до ареста.[1634]

Х. Г. Раковскому была оказана «милость»: его супруга Александрина Георгиевна получила право ежемесячно переводить ему по 50 рублей, а в соответствующем уголке переводного бланка писать крохотные письма. Правда, неизвестно, доходили ли эти деньги и письма до заключенного, – расписок Раковского на бланках, хранимых в тюремном деле, нет. Сама Александрина писала 26 марта 1940 г.: «Дорогой мой Христиан! Посылаю тебе 50 руб. за месяц апрель… Надеюсь, что ты получишь деньги и письмо за март».[1635] К сожалению, письма супруги можно прочитать только отчасти: они подшиты в тюремное дело так, что большая их часть уходит под корешок. О возможности же нарушения переплета нынешние блюстители архива и не помышляют. На наши вопросы по этому поводу они отвечали недоуменным пожатием плеч…

Из Орловской тюрьмы Х. Г. Раковский многократно обращался к высшим советским иерархам с заявлениями о пересмотре дела. Вначале эти заявления переправлялись адресатам, точнее говоря, посылались в их канцелярии: Калинина, Берии и даже Сталина, о чем свидетельствуют соответствующие пометки в личном деле заключенного.[1636] Ответы, как правило, не поступали. Только один раз начальнику Орловской тюрьмы пришла отписка из прокуратуры СССР с отказом от вынесения протеста по поводу возможного помилования и досрочного освобождения.[1637]

В январе 1941 г. Раковский обратился на имя Берии с очередным заявлением. Он просил об освобождении или хотя бы о переводе в лагерь (об условиях пребывания в советских концлагерях Раковский, по всей видимости, и не подозревал!). В заявлении говорилось, что одиночное заключение, отсутствие воздуха, света, неудовлетворительное питание окончательно разрушили его больной организм, что дело идет к фатальной развязке.[1638] Это заявление было возвращено в тюрьму с требованием больше от Раковского подобных писем не принимать.[1639]

В марте 1941 г. Х. Г. Раковский вновь обратился в высшие инстанции с просьбой о смягчении его участи. «Теперь я уже дряхлый старик, меня одолевает одышка, у меня головокружения и обморочные состояния. Я стал инвалидом», – писал он. Но это заявление не было даже отправлено по назначению и хранится в тюремном деле.[1640] Более того, из тюремного управления НКВД СССР пришел ответ на другую просьбу Раковского, что даже в переводе на больничное питание ему отказано.[1641] Точно так же оставались втуне многочисленные просьбы Христиана Георгиевича о возвращении ему отобранных личных вещей.[1642]

Однако Х. Г. Раковский сохранил мужество и выдержку, умение держать себя, приспосабливаясь к самым нечеловеческим условиям существования. Л. Гевренова, сама находившаяся в заключении в СССР, в 1945 г. случайно встретилась с одним узником, который в 1941 г. был в Орловской тюрьме вместе с Раковским. «Он сказал мне, что дядя здоров, целыми днями пишет. Но вот что, мол – не знает. По его словам, дяде давали книги, он много читал».[1643] Представляется, что то ли встреченный Лиляной человек пытался ее успокоить, то ли она уговаривала сама себя, ибо на самом деле Христиан Георгиевич находился в несравненно худшем положении, нежели описываемое.

Но все же о стойкости узника свидетельствовала тюремная характеристика того же 1941 г.: «Содержась в тюрьме, проявляет себя озлобленным и непримиримым врагом соввласти. Систематически распространяет контрреволюционную клевету».[1644] Понятно, что в качестве контрреволюционной клеветы надсмотрщики рассматривали любой намек на невиновность.

Судя по показаниям допрошенного в 1956 г. бывшего сотрудника НКВД Я. Аронсона, в мае 1941 г. в Орловской тюрьме Раковский заявил ему: «Я решил изменить свою тактику. До сих пор я просил лишь о помиловании, но не писал о самом деле. Теперь я напишу заявление с требованием о пересмотре моего дела, с описанием всех “тайн мадридского двора” – советского следствия. Пусть хоть народ, через чьи руки проходят всякие заявления, знает, как у нас “стряпают” дутые дела и процессы из-за личной политической мести. Пусть я скоро умру, пусть я труп, но помните… когда-нибудь и трупы заговорят».[1645]

О том, что Х. Г. Раковский сохранял интерес к политической жизни, знание иностранных языков, помнил названия газет, выходивших в СССР на английском и немецком языках, свидетельствует его заявление начальнику тюрьмы с просьбой о предоставлении газет, на которое последовал очередной отказ.[1646]

13 декабря 1940 г. начальнику тюрьмы поступил рапорт, что при обыске в камере Раковского обнаружены и изъяты четыре кусочка бумаги.[1647] Эти «кусочки бумаги» (на самом деле их больше – два из них – обрывки пачки от папирос) были приобщены к тюремному делу.[1648] На этих клочках Раковский пытался зафиксировать свои впечатления от современного международного положения, положения в США и т. п. Прочитать их невозможно, но эти обрывки и клочки – яркое свидетельство стремления продолжать интеллектуальную деятельность в нечеловеческих условиях советской тюрьмы.

Между тем приближались последние дни жизни Христиана Георгиевича Раковского.

В сентябре 1941 г., без вызова обвиняемого, без предварительного следствия и судебного разбирательства Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила Х. Г. Раковского к расстрелу. Некоторые авторы полагают, что основанием к этому послужил донос названного выше Аронсона, ибо в приговоре подсудимый был признан виновным в том, что в период отбывания наказания «проводил среди лиц, находившихся в местах заключения, антисоветскую агитацию и распространял клеветнические измышления о советской действительности».[1649]

На самом деле никаких «оснований» не было вообще, ибо такие же стандартные формулы были применены и ко всем остальным, кому в этот день были вынесены смертные приговоры.

Как видно из расследования, проведенного Прокуратурой СССР по поручению пленума Верховного суда СССР от 13 июня 1988 г., события в эти дни развивались следующим образом.

5 сентября 1941 г. по указанию Берии и его заместителя по НКВД Кобулова один из спецотделов этого ведомства составил список, включавший 170 политических заключенных Орловской тюрьмы, причем в отношении 78 из них, в том числе, разумеется, Х. Г. Раковского, утверждалось, что, находясь в тюрьме, они проводили якобы «антисоветскую агитацию».

На следующий день Берия препроводил этот список Сталину со своей бумагой, в которой верноподданно ходатайствовал о применении ко всем им высшей меры наказания. При этом голословно утверждалось, что в связи с военными действиями между СССР и Германией перечисленные в списке лица проводили среди заключенных пораженческую агитацию и пытались подготовить побег для возобновления подрывной работы.

Тут же, 6 сентября, Сталин от имени Государственного Комитета Обороны СССР подписал постановление о расстреле всех 170 заключенных, «разновременно осужденных за террор, шпионско-диверсионную и иную контрреволюционную работу».[1650] Именно после этого высочайшего распоряжения и состоялось под председательством все того же зловещего Ульриха заседание Военной коллегии Верховного суда СССР, вынесшее смертный приговор 161 политзаключенному.[1651] После заседания Ульрих направил в Орловскую тюрьму письменное распоряжение о казни.[1652]

Ныне мы узнали, наконец, что и физическое уничтожение Х. Г. Раковского было санкционировано лично «вождем и учителем», завершившим кровью месть своему давнему оппоненту.

Х. Г. Раковский был расстрелян в Орловской тюрьме 11 сентября 1941 г.[1653] Он был в числе 157 заключенных,[1654] которых казнили в этот день в Медведевском лесу в 12 километрах от Орла почти за месяц (а не накануне, как говорится в некоторых публикациях) до вступления в город немецких войск.

Показания бывшего начальника управления НКВД по Орловской области Фирсанова проливают свет на один из моментов в последние часы жизни Х. Г. Раковского: «Они (осужденные. – Авт.) препровождались в особую комнату, где специально подобранные лица из числа личного состава тюрьмы вкладывали в рот осужденному матерчатый кляп, завязывали его тряпкой, чтобы он не мог его вытолкнуть, и после этого объявляли о том, что его приговорили к расстрелу. После этого приговоренного под руки выводили во двор тюрьмы и сажали в закрытую машину с пуленепробиваемыми бортами».[1655]

Среди тех, чья жизнь оборвалась тогда под пулями палачей, были «подельники» Раковского – С. А. Бессонов, являвшийся советником полпредства СССР в Германии, и выдающийся врач, профессор Д. Л. Плетнев; О. Д. Каменева – сестра Л. Д. Троцкого и супруга Л. Б. Каменева, в свое время являвшаяся председателем Всесоюзного общества культурных связей с заграницей и поддерживавшая с Раковским дружеский и деловой контакт, особенно широкий во время его дипломатической работы; видная деятельница объединенной оппозиции 20-х годов В. Д. Каспарова; М. А. Спиридонова, страстная революционерка, лидер партии левых эсеров, разгромленной большевиками летом 1918 г., и ее соратники по руководству этой партии – И. А. Майоров (супруг Спиридоновой) и А. А. Измайлович; сын «всеукраинского старосты» Г. И. Петровского «красный профессор» П. Г. Петровский и другой «красный профессор» А. Ю. Айхенвальд; старая революционерка, многолетний работник Наркомпроса, а затем нарком финансов РСФСР В. Н. Яковлева; профессор Киевского университета В. В. Карпенко; брат кровавого наркома С. И. Ежов.

Сохранились имена и остальных казненных, среди них А. А. Амельян, В. Г. Анин, В. В. Арнольд, В. В. Бондарев, Г. Б. БолквадзеМельчарская, О. В. Вальтер, Д. И. Везиров, Т. Б. Дзасохов, Д. Ф. Ерофеев, С. П. Жарская-Мациновская, Г. В. Зибольд, Н. А. Китновская, А. С. Козловский, В. Н. Кондрашечкин, И. В. Крилык-Васильков, О. О. Леман-Ионский, С. М. Мусаев, М. И. Паршков, С. П. Плотников, Н. Г. Продан, В. С. Седова, В. В. Черных, О. Л. Чижиков, Г. Г. Шлейдер, Т. Г. Эккерц.[1656]

Точное место расстрела обнаружить не удалось.

Заключение

«Гробницы – не глупость, не иллюзия, а нравственное деяние, с помощью которого обеспечивается символическое бессмертие трудов человеческих, что и после смерти живут в наших воспоминаниях, и будут жить в грядущем», – писал итальянский философ Бенедетто Кроче,[1657] вкладывая в эту ремарку и прямой и переносный смысл, который в полной мере можно отнести и к нашему герою.

Ныне доброе имя Христиана Георгиевича Раковского возвращено не только болгарскому и румынскому народам, но и народам Украины и России.

В течение многих лет попытки общественности, родных и близких осужденных по процессу «правотроцкистского блока», как и по ряду других процессов 1936–1938 гг., добиться их реабилитации оставались без ответа (реабилитированы были лишь отдельные жертвы этих процессов).

До самой смерти Сталина Х. Г. Раковского, как и других расстрелянных или умерших в заключении бывших «троцкистов» и «правых», продолжали в официальной пропаганде клеймить в духе «Краткого курса истории ВКП(б)», лживой и омерзительной от начала до конца книги, изливавшей сталинскую желчь на заброшенные и никому не известные могилы бывших оппонентов кровавого диктатора. Здесь Троцкого, Раковского, Радека, Крестинского, Сокольникова и других, да и вообще всех, приговоренных по процессам 1936–1938 гг., называли «врагами народа, шпионами, завербованными иностранной разведкой», подонками, белогвардейскими пигмеями, белогвардейскими козявками, ничтожными лакеями фашистов.[1658]

Поистине эта жалкая писанина заслуживала бы переиздания как символ сталинизма и суровое предостережение современному поколению, не чуждающемуся оправдывать Сталина как «строгого хозяина» и «эффективного менеджера», наведшего порядок в стране. В качестве зловещего курьеза отметим, что в соответствующий том Большой советской энциклопедии, вышедший в 1941 г., на всякий случай, чтобы не вызывать ассоциаций, не включили даже статьи о великом болгарском революционере XIX в. Г. С. Раковском, предке Христиана Георгиевича.[1659]

Но и после 1953 г., когда «Краткий курс» перестал быть своего рода «Библией», руководители «троцкистско-зиновьевского блока» и «бухаринской группы» продолжали еще в течение почти 35 лет рассматриваться как враги партии и советской власти. А отголоски таковых оценок, правда в отношении других партийных деятелей, слышны были и позже. Чем, как не пережитками сталинщины, являются высказывания доктора исторических наук Дмитрия Шелестова в отношении Г. Е. Зиновьева и Л. Б. Каменева, опубликованные в 1989 г.? Этот автор позволил себе в отношении Зиновьева следующее оскорбительное, бездоказательное, по существу дела клеветническое утверждение, являвшееся одновременно клеветой на всю оппозицию второй половины 20-х годов, в том числе на Х. Г. Раковского: «Борясь в 1923–1924 годах с большевистских позиций против Троцкого, он после поражения на XIV съезде сблокировался в 1926 году с ним, оказался в числе тех деятелей, чья мелкобуржуазная натура (! – Авт.) взяла верх, и они повели себя фракционно (! – Авт.). На исходе 1927 года XV съезд ВКП(б) исключил его и других активных оппозиционеров из партии».[1660] О Л. Б. Каменеве этот же автор написал: «Именно политиканство и привело его в конечном счете к политическому краху».[1661]

Или другой пример. Вышедшая в 1991 г. книга И. Дойчера о Л. Д. Троцком сопровождена комментариями и послесловием доктора исторических наук Н. А. Васецкого, который в 90-х годах издал несколько книг и много статей, где с явно догматических позицией «реального социализма» и апологии КПСС бездоказательно критикует Троцкого и «троцкистов». Не изменил он этой манере и здесь. Послесловие Васецкого пронизывает пренебрежительное отношение к Троцкому и оппозиции второй половины 20-х годов. Без каких-либо аргументов автор повторяет стереотипные утверждения сталинистов о том, что Троцкий якобы «отрицал возможность построения изолированного социалистического дома» и в соответствии с теорией перманентной революции делал ставку на «раздувание пожара мировой революции».[1662] Иначе говоря, Васецкий пытался противопоставить Троцкого не только Ленину, но и «большинству ЦК» конца 20-х годов, полагая, что последнее, то есть Сталин и его группа, проводило ленинский курс.

Попытки реабилитации всех осужденных по процессу «правотроцкистского блока» были предприняты в 1957 г. и затем вновь в 1961 г. Однако под давлением консервативных сил Н. С. Хрущев занял половинчатую позицию: из 21 осужденного на этом процессе более половины, в том числе Х. Г. Раковский, были реабилитированы еще только через 30 лет.

Много усилий для выяснения судьбы Х. Г. Раковского приложил его внучатый племянник Христиан Валерианович Раковский. В частности, его интересовали хотя бы те немногие сведения о судьбе деда Христиана Георгиевича, бабушки Анны Георгиевны и отца Валериана Павловича, которые все еще сохранялись в архивах КГБ, генеральной прокуратуры и всевозможных иных учреждений, между которыми в 60-х годах ХХ столетия даже завязалась соответствующая переписка.[1663] При этом Х. В. Раковский сообщал в названные инстанции отрывочные сведения о деде, которые сохранились в памяти членов семьи. Частично искаженные, они тем не менее содержали глубокое уважение к памяти Христиана Георгиевича, которое не могли стереть даже многолетние злобные инсинуации по его адресу.

Увы, трагической была судьба всей семьи Раковских. Александрину видели в 1937 г. в Бутырской тюрьме.[1664] Через некоторое время она была освобождена, однако в 1943 г. вновь арестована и отправлена в концлагерь, где и погибла. Приемная дочь Елена Христиановна Ауэрбах (она носила фамилию своего второго мужа), работавшая в Наркоминделе СССР, сразу же после ареста отчима была оттуда уволена. В течение нескольких лет после этого она являлась секретарем выдающегося режиссера Ю. А. Завадского. Но и она была арестована в 1948 г., просидела в застенках шесть лет. После освобождения Е. Х. Ауэрбах возобновила работу у Завадского, редактировала его книги, некоторое время жила в семье Завадских.[1665] В начале 60-х годов она переехала в Бухарест и вскоре рассказала известному ученому П. Константинеску-Яшь, знавшему Раковского еще до Первой мировой войны, все то, что ей было известно о последних годах жизни отчима.[1666]

Валериан, родившийся в 1903 г. в тюрьме Швейцарии, умер в советской тюрьме, куда он был заключен за связь «с врагом народа, своим дядей Раковским», в июле 1939 г., не дожив до суда.

Его мать Анна, активная участница болгарского социалистического движения, а позже партии большевиков, супруга Павла Нончева, одного из старейших социалистов Болгарии, по непонятным причинам была вначале потеряна органами НКВД и только в 1949 г. была ими обнаружена и сослана в поселок Зеренда Кокчетавской области, где скончалась в 1951 г.[1667]

Лиляну Гевренову, несмотря на то что она была иностранной подданной, отправили в 1938 г. в Караганду, где она находилась в лагере для членов семей изменников родины до конца войны, после чего смогла возвратиться на родину.[1668] Гевренова полагает, что ее освобождению способствовал Г. Димитров.[1669] Но освобождение Лиляны не спасло от репрессий ее отца уже во время становления «народно-демократического» тоталитаризма в Болгарии. Иван Гевренов, работавший директором Объединения каучуковой промышленности, член БКП, был обвинен в шпионаже и измене, арестован и предан в 1949 г. суду по делу Трайчо Костова – одного из руководителей болгарской компартии, по команде Сталина обвиненного в шпионаже. В числе обвинений, предъявленных И. Гевренову, фигурировали и родственные связи с «троцкистом» Раковским, и выступление Гевренова со статьей «Раковский не предатель» в 1938 г. В итоге Гевренов был приговорен к пожизненному заключению.[1670]

Расправа с Х. Г. Раковским повлекла за собой не только преследования членов его семьи. Очевидно, с ней были связаны репрессии против руководителей Красного Креста СССР, в частности арест В. А. Мойровой, входившей в состав делегации на конференции в Токио. Были арестованы и расстреляны без суда два крупных деятеля румынского коммунистического движения Марсель Паукер и Александр-Доброджану-Геря, в прошлом соратники Раковского.[1671]

На упомянутом процессе над группой болгарских коммунистов во главе с Трайчо Костовым фамилия Раковского упоминалась не только в связи с обвинениями по адресу И. Гевренова. Еще более тесные связи с Раковским инкриминировались недавнему министру финансов НРБ Ивану Стефанову, который по рекомендации «этого ближайшего сотрудника Троцкого» еще в 1924 г. поступил на работу в советское торгпредство в Германии, а затем был переведен в советское торгпредство во Франции. Стефанова обвинили и в том, что под влиянием Раковского он в 1928 г. возвратился в Болгарию, присоединился к «левосектантской фракции» в БКП, что он привлек к «враждебной деятельности» И. Гевренова «как родственника Крыстю Раковского и приверженца его троцкистских взглядов». Как и Гевренов, И. Стефанов был осужден народным судом на пожизненное заключение.[1672]

Только в условиях тех глубоких политических изменений, которые начались в СССР во второй половине 80-х годов, возникла сама возможность постановки вопроса о реабилитации. В начале 1988 г. Генеральная прокуратура СССР возбудила ходатайство об отмене приговоров от 13 марта 1938 г. и 8 сентября 1941 г. в отношении Х. Г. Раковского, как и других обвиняемых по делу «правотроцкистского блока», и о прекращении дел за отсутствием состава преступления. «Обвинительный приговор, – говорилось в протесте, – в соответствии с требованиями закона должен быть основан лишь на совокупности доказательств, достоверность которых сомнений не вызывает. Каждое из этих доказательств должно быть тщательно проверено в процессе судебного разбирательства и объективно оценено в приговоре».

Однако прокуратура пришла к выводу, что Военная коллегия Верховного суда СССР в нарушение закона не привела конкретных доказательств вины подсудимых, сочтя достаточными их показания на предварительном следствии и в суде. «По данному же делу показания обвиняемых не могли быть положены судом в основу приговора потому, что они противоречивы, не соответствуют фактическим обстоятельствам дела и получены в результате грубых нарушений законности в процессе предварительного следствия и судебного разбирательства».[1673] Было установлено нарушение права обвиняемых на защиту при рассмотрении дела. Они были вынуждены взять защиту на себя и не принимали участия в судебных прениях, поскольку им было предложено совместить защитительную речь с последним словом. Прокуратура констатировала: «В связи с грубейшими нарушениями закона на предварительном следствии и в процессе судебного разбирательства показания осужденных не могут быть положены в основу вывода о их виновности. Других же достоверных доказательств совершения ими особо опасных государственных преступлений в деле не содержится».

Что же касается Х. Г. Раковского лично, то было установлено отсутствие каких бы то ни было доказательств его вины в шпионаже и других преступлениях. «Проведенными компетентными органами проверками установлено, что сведений о связи кого-либо из подсудимых с иностранными спецслужбами не имеется».[1674] Точно так же прокуратура выявила отсутствие данных о якобы совершении Раковским «преступлений» во время заключения.[1675]

Все это позволило пленуму Верховного суда СССР на заседании 4 февраля 1988 г., рассмотрев в полном соответствии с обветшавшими юридическими нормами загнивавшего Советского Союза протест генерального прокурора СССР, отменить приговор от 13 марта 1938 г. и приговор в отношении Х. Г. Раковского от 8 сентября 1941 г. и дела прекратить за отсутствием состава преступления.[1676]

Христиан Георгиевич Раковский ныне предстает перед нами как видный деятель социалистического движения Европы, как советский государственный деятель и дипломат, приложивший значительные и небезуспешные усилия к нормализации отношений СССР с западноевропейскими странами, особенно теми, в которых он работал в качестве советского полномочного представителя, как мужественный борец против единоличной террористической власти Сталина.

Приведенный в данной работе фактический материал, его трактовка и анализ позволяют прийти к заключению, что Христиан Георгиевич Раковский находился как бы между Москвой и Западом не только в элементарном, тривиальном смысле, выполняя поначалу конкретные дипломатические задания высшего советского руководства, не занимая постоянных постов в государственном аппарате, затем руководя правительством УССР и его внешнеполитическим ведомством и в этом качестве участвуя в крупных международных конференциях в Генуе и Лозанне и, наконец, став полномочным представителем СССР в двух крупнейших западных державах – Великобритании и Франции. В течение всего периода дипломатической деятельности – а он охватывал без малого десять лет взрывной инверсионной истории Советской империи, в каковую большевики превратили империю Российскую, – наш герой, разумеется, добросовестно исполнял те внешнеполитические функции, конкретные задания и инструкции, которые вытекали из самого характера этой деятельности.

При этом он не был лишь «ответственным чиновником», дисциплинированным служакой. Его работа в целом, конкретные его внешние и внутренние инициативы вытекали из общей марксистской социалистической парадигмы, приверженцем которой Раковский являлся с юных лет и которая теперь у него была ярко окрашена в экстремистские большевистские тона.

Однако не только сталинистом, но и последовательным «ленинистом» Раковский так никогда и не стал. На протяжении первого десятилетия его советской деятельности и в еще большей степени на протяжении следующих лет, когда он включился в руководящую оппозиционную деятельность в рамках объединенной оппозиции, руководимой Л. Д. Троцким, он оставался личностью с оригинальным мышлением, собственными оценками происходивших событий, совершенно самостоятельным анализом действительности (разумеется, в пределах все той же марксистской догматики), что ярко проявилось в его статьях, опубликованных в «Бюллетене оппозиции», выходившем за рубежом.

Троцкий считал Раковского своим последователем, и сам Христиан Георгиевич не раз высказывался в подобном же духе. Однако ни концепции перманентной революции Троцкого, ни других его основополагающих установок Раковский не разделял, относился к ним не более чем как к тактическому оружию, которое лишь может быть использовано в пропагандистских целях.

«Историю делают не автоматы, а живые люди, повинующиеся своим чувствам, страстям, влечениям, своим симпатиям и антипатиям, а не только “целям” и “программам”. Не учитывать этого фактора – значило бы безмерно упрощать, выхолащивать действительный ход исторических событий», – писал применительно к Ленину и его наследникам видный исследователь советской действительности Н. Н. Валентинов.[1677]

На примере Х. Г. Раковского хорошо прослеживается принципиальное положение о том, что огульное причисление всех большевиков к «агентам дьявола», к выразителям «сил зла» – проявление конфронтационного, антиисторического мышления, что такой подход по самой своей сущности – это большевизм наизнанку.

В деятельности Раковского, прежде всего дипломатической, но не только в ней, преобладало стремление к поиску среднего, компромиссного, примирительного варианта взаимоотношений, столь несвойственного принципиальным большевистским схемам и практике. Мы подчеркиваем – эта тенденция была преобладающей, но не всеохватывающей, ибо сам Раковский находился под сильным влиянием догм и доктрины Маркса и Ленина, а затем и Троцкого и ему приходилось действовать в пределах определенных рамок, продиктованных «высшими соображениями» партийной и государственной иерархии Советской России, затем СССР, а позже и объединенной оппозиции.

В мышлении и практических действиях Раковского причудливо перемешивались воздействие коммунистической доктрины с реалистическими жизненными подходами к решению дискутируемых вопросов, причем в большинстве случаев конструктивность и трезвость, поиск и нахождение среднего удовлетворительного решения, толерантность по отношению к партнерам оказывались качествами превалирующими.

Впрочем, Раковский на всю жизнь сохранил восточную вспыльчивость, темперамент, обаяние и сравнительную широту взглядов при истинно европейском такте, дипломатичности и светском лоске. Кто знает, не это ли стало причиной его личной трагедии. Не эта ли ярко выраженная двойственность его натуры подтолкнула одну из чаш на весах, где ставкой для политиков оказываются уже не государственные амбиции, а жизнь или смерть.

В то же время нельзя не отметить, что подлинная европейскость и интеллигентность, ставшие объективной основой его политической коммуникабельности, удивительным образом сочетались в нем с твердостью и верностью убеждениям. Эти качества оказались крайне важными для деятельности Х. Г. Раковского в составе объединенной оппозиции, ибо он в значительно большей степени, нежели другие наиболее видные оппозиционные деятели (включая и своего друга Л. Д. Троцкого), понимал, что в новых условиях исходить необходимо прежде всего из реально складывавшихся условий, из объективной оценки ситуации в стране, соотношения политических сил.

Все это тем не менее не помешало ему оказаться одним из самых стойких и упорных деятелей оппозиции. Он сумел продержаться в течение трудных шести лет ссылки и капитулировать только под угрозой прямой физической расправы.

Точно так же оригинальный характер носили показания Раковского на неправедном суде 1938 г. над участниками «правотроцкистского блока». Эти показания от начала до конца были рассчитаны на создание условий для будущей реабилитации не только себя самого, но и других подсудимых, на восстановление его честного имени новыми поколениями.

Как видно из прочитанной вдумчивым читателем книги, Х. Г. Раковский был уникальным, не похожим на других большевистским партийным и государственным деятелем. Чем Раковский отличался от других высших большевистских иерархов? Отличия были предопределены всей его предыдущей жизнью, общественно-политическими взглядами и деятельностью.

До того как стать большевиком, Раковский прошел двадцатилетний путь в европейском социалистическом движении, причем ориентировался он не на крайне левый его фланг, а на центр (в ряде случаев на левый центр). Образцами политических деятелей для молодого Раковского являлись Плеханов, Засулич, Гед, Жорес, Каутский, Доброджану-Геря. Кратким, но очень важным эпизодом на этом этапе стало последнее пребывание на родине в 1911 г. и издание газеты «Напред», ставившей целью восстановление единства болгарского социалистического движения путем объединения «тесных» и «широких» социалистов.

Проживая в Болгарии, Румынии, Франции, Швейцарии, Германии, посещая другие страны Европы, Раковский приобщался к западноевропейской культуре, к ментальности западной интеллигенции, часть которой хотя и искренне исповедовала социалистические воззрения, но оставалась реально принадлежащей к среднему социальному слою.

К тому же Раковскому было «что терять, кроме своих цепей». Владея сельскохозяйственным имением в Южной Румынии, он щедро финансировал социал-демократические организации и социалистов различных направлений, но не отказывал себе в зажиточной жизни и земных радостях и тем более в положении предпринимателя, извлекающего «прибавочную стоимость». В эти годы Раковский стал плодовитым публицистом, овладел рядом языков, научился ценить подлинно высокую художественную литературу, различные жанры искусства в их разнообразном творческом видении.

В Советской России Х. Г. Раковский оказался преимущественно в чуждой для себя среде политических маргиналов, становившихся большевистскими нуворишами. К большинству своих новых политических сотоварищей он относился сдержанно, и многие из них, со своей стороны, платили этому бывшему центристу и юному большевику скрытой недоброжелательностью. Наиболее ощутимо такой характер взаимоотношений в общепартийном и государственном масштабах прослеживается по документам между Раковским и Сталиным, а в масштабе Наркоминдела – с заместителем наркома (напомним, что в 1923–1927 гг. Раковский также считался заместителем наркома, но реально соответствующие функции ему никогда не были вверены) М. М. Литвиновым.

Как уже отмечалось, у Х. Г. Раковского (как и у многих его коллег-большевиков) была трагическая, противоречивая судьба. Она выразилась не только в том, что герой этой книги стал жертвой власть предержащих. Его участь была предопределена значительно раньше. Он, как и многие его друзья или даже враги, разжигал грандиозный революционный костер, в огне которого погибла не только прежняя Россия с ее естественным продвижением вперед по пути эволюционного прогрессивного развития, но и он сам, избравший стезю большевизма.

Об авторах этой книги

Чернявский Георгий Иосифович (г. Балтимор, США). Доктор исторических наук, профессор. Родился в 1931 г. в Харькове. Окончил исторический факультет Харьковского университета. Исследует проблемы источниковедения и историографии болгарской истории, политическую историю ХХ в. В 1959 г. защитил кандидатскую, а в 1969 г. – докторскую диссертацию. Основатель Международной ассоциации ученых-болгаристов стран СНГ и Дриновских чтений в Харьковском университете. Автор более 40 монографий и около 500 научных и публицистических статей. Живя в США (с 1996 г.), сотрудничает с университетом им. Джонса Гопкинса (Балтимор), занимается исторической публицистикой («Притчи о правде и лжи» в 2 т.) и публикацией сборников «Архив Льва Троцкого» в 9 томах, является соавтором его четырехтомной биографии (совместно с Ю. Фельштинским). В серии «ЖЗЛ» издал ряд книг о Л. Троцком, Ф. Рузвельте, клане Кеннеди и др. Особое место в его творчестве занимает судьба болгарских евреев в годы Второй мировой войны (совместно с проф. Л. Дубовой), а также политическая биография Х. Раковского (в соавторстве с М. Станчевым).

Награжден болгарским орденом им. Кирилла и Мефодия I степени, Большой золотой медалью Софийского университета и является лауреатом Ломоносовской премии.

Станчев Михаил Георгиевич (г. София, Болгария). Доктор исторических наук, профессор. Академик Болгарской академии наук (2013) и член Союза ученых Болгарии. Родился в Казахстане в 1953 г., окончил исторический факультет Харьковского университета (1975). С 1975 по 1991 г. работал в вузах Севастополя и Харькова. Выступал с лекциями в России, США, Франции, Германии, Италии, Японии, Вьетнама и Болгарии. Заведующий отделом международных связей Харьковского городского совета (1991–1996) и начальник Управления международных связей Харьковской областной государственной администрации (2002–2003). С 1997 по 2002 г. – на дипломатической работе: советник МИДа Украины и посольства Украины в Республике Болгарии. С 2003 г. – представитель международной инвестиционной компании «Сигма Блейзер» (США) на Балканах. В настоящее время – профессор Харьковского (Украина) и Белгородского (Россия) университетов. Автор 16 монографий и около 250 статей по болгаристике и международным отношениям. Награжден многочисленными международными наградами.

Тортика (Лобанова) Мария Валериевна. Кандидат исторических наук, доцент Харьковской государственной академии культуры (Украина). Родилась в 1972 г. в Харькове. Окончила Харьковскую государственную академию культуры в 1994 г. Защитила кандидатскую диссертацию «Участие К. Раковского в социал-демократическом движении Болгарии (в 1903–1912)» в 1998 г. Автор более 60 статей по проблемам современной балканской, российской и украинской истории. Темы ее исследований связаны с вопросами философии истории, исторической политологии, с изучением динамики социал-демократической мысли в Восточной Европе во второй половине XIX – первой четверти ХХ столетия. Кроме того, Тортика (Лобанова) является автором ряда статей по истории Турции, в которых она затрагивает вопросы геополитического и цивилизационного воздействия Османской империи на политические процессы в Балканском регионе.

Примечания

1

Пожалуй, исключение составляли немногие работы, связанные с изучением рабочего движения на Балканах до 1917 г. В частности, можно назвать исследования А. К. Мошану (Рабочее и социалистическое движение в Румынии (1907–1914). Кишинев, 1974) и Е. И. Спиваковского (В. И. Ленин и борьба за единство рабочего движения на Балканах в дооктябрьские годы. 1910–1915 гг. Воронеж, 1971).

2

Encyclopaedia Britannica. London, 1965. Vol. 19. P. 958.

3

Broue P. Rako (Kristian Georgievitch Rakovsky). – Cahiers Leon Trotsky. 1984. № 18. P. 22.

4

Braunthal J. History of the International 1864–1914. New York, 1967. V. 1.

5

Haupt G. Socialism and the Great War. The Collapse of the Second International. Oxford, 1972.

6

Conte F. Christian Rakovski, Comissaire aux affaire etrangeres de l’Ukraine, janvier 1919 – aout 1923. – Cahiers du monde russe et sovietique. 1971. № 4. P. 439–467; Ibid. Christian Rakovski et l’usage de la force armee dans un mouvement revolutionnaire: le cas de l’Ukraine (janvier – aout 1919). – Revue d’histoire moderne et contemporaine. Paris, 1973. T. XX. P. 523–552; Ibid. Autour de la polemique Rakovski-Stalin sur la question nationale, 1921–1923. – Cahiers du monde russe et sovietique. 1975. № 1. P. 111–117.

7

Conte F. Christian Rakovsky (1873–1941): Essai de biographie politique. Lille. 1975. V. 1–2.

8

Conte F. Un revolutionnaire-diplomate: Christian Rakovskiy: L’Union Sovietique et l’Europe (1222–1941). Paris, 1978. Рус. перевод: Конт Ф. Революция и дипломатия: Документальная повесть о Христиане Раковском. М., 1991. Перевод книги страдает массой ошибок и неточностей и, что особенно прискорбно, путаницей при вторичном переводе с французского языка на русский документов, оригиналы которых были написаны на русском языке.

9

Ibid. P. 207–288.

10

Broue P. Rako. (Khristian Georgievitch Rakovsky). – Cahiers Leon Trotsky. 1984. № 17. P. 7–35; № 18. P. 3–21. Оба номера журнала почти полностью посвящены Раковскому. Помимо работы П. Бруэ в них опубликована значительная документация. См. также: Broue P. Rakovsky ou la révolutopn dans tous les pays. Paris, 1996.

11

Панайотов Ф. Доктор Кръстю Раковски: Допълнения към автобиографията му. София, 1988; Он же. И мъртвите ще проговорят: Допълнения към автобиографията на д-р Кръстю Раковски. София, 1990; Он же. Животът и смъртта на Кръстьо Раковски. София, 2003.

12

Веков А. Към въпроса за участието на Кръстю Раковски в руското революционно движение (1891–1912 г.) // Известия на Института по история на БКП. София, 1985. Т. 53. С. 287–308; Он же. Кръстю Раковски на конгресите на Втория Интернационал // Исторически преглед. 1989. № 7. С. 25–37; Дамянова Ж. Кръстю Раковски – живот и дейност // Известия на Института по история на БКП. София, 1989. Т. 64. С. 118–144 и др.

13

Гросул В. Я. Х. Г. Раковский – революционер, дипломат, публицист // Новая и новейшая история. 1988. № 6. С. 173.

14

Волковинський В. М., Кульчицкий С. В. Християн Раковський: Політичний портрет. Київ, 1990. С. 4–5.

15

Мельниченко В. Нескорений: Науково-художня книга при Християна Раковського. Київ, 1990.

16

Коммунистическая оппозиция в СССР 1923–1927. Benson, Vermont, 1988. Т. 1–4.

17

Эти воспоминания вошли в сборник, подготовленный также Ю. Г. Фельштинским: Троцкий Л. Портреты революционеров. Benson, Vermont, 1988. С. 309–344.

18

Георгий Мамарчев – болгарин, офицер русской армии. О его национально-освободительной деятельности известно с 1834 г., когда, по словам К. Раковского, он предпринял «первую попытку организованного восстания против турецкого владычества» (Раковский Х. Г. Автобиография // Энциклопедический словарь Русского библиографического института «Гранат»: Деятели СССР и революционного движения России. М., 1989. Т. 41. Ч. 2. С. 170).

19

Энциклопедический словарь Русского библиографического института «Гранат». Т. 41. Ч. 2. С. 170.

20

Централен държавен архив на Република България (далее ЦДА на РБ). Ф. 156Б. Оп. 1. Арх. ед. 75. Л. 1.

21

После смерти отца в 1903 г. он получил в наследство состояние, равное восьми тысячам ливров. По словам П. Бруэ, «это были колоссальные деньги» (Broue P. Rakovsky on la Revolution dans tous les pays. P. 60).

22

Чакалова Л. Д-р Кръстю Раковски в спомени и документи // Векове. 1988. № 4. С. 5.

23

Бакалов Г. Два письма Фридриха Энгельса к болгарам // Летопись марксизма. 1926. № 1. С. 75.

24

Веков А. Младоста на д-р Раковски (1873–1903 г.) // Летописи на младежкото революционно движение. София, 1988. Т. 3. С. 12.

25

Чакалова Л. Указ. съч. // Векове. 1988. № 4. С. 6.

26

ЦДА на РБ. Ф. 368 Б. Оп. 1. Арх. ед. 34. Л. 4.

27

Станчев М. За него аз мря: Размисли на Кр. Раковски за Отечеството // Антени. 1988. 6 август.

28

Rothschild J. The Communist Party of Bulgaria: Origins and Development. 1883–1936. New York, 1959. P. 16.

29

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М, 1990. С. 7.

30

Там же. С. 13.

31

Российский исследователь академик В. Н. Топоров называет такую цивилизационную разорванность характерной чертой общебалканского менталитета – амбивалентностью (Топоров В. Н. Человек на Балканах в эпоху кризисов и этнополитических столкновений ХХ в. СПб., 2002. С. 8).

32

Rothschild J. Op. cit. P. 19.

33

ЦДА на РБ. Ф. 156 Б. Оп. 1. Арх. ед. 449. Л. 1.

34

Первая марксистская организация в России – группа «Освобождение труда». 1883–1903 (Документы, статьи, материалы, переписка, воспоминания. М., 1984. С. 126).

35

ЦДА на РБ. Спомени. № 1377. Л. 1.

36

Раковский Х. Г. Автобиография // Раковский Х. Г. Борьба за молодежь «Харьков», 1925. С. 5.

37

Группа «Освобождение труда». М.; Л., 1925. Т. 3. С. 250.

38

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Изд. 2-е. М., 1966. Т. 39. С. 384.

39

Раковский Х. Г. Автобиография // Раковский Х. Г. Борьба за молодежь. С. 7.

40

Государственный архив Российской Федерации (далее ГАРФ). Ф. 102. Оп. 226. Ед. хр. 15429. Л. 29.

41

Раковский Х. Г. Автобиография // Раковский Х. Г. Борьба за молодежь. С. 7.

42

Hapt G., Gemitz G., van Kossum L. Karl Kautsky und die Sozial-Demokratie Sudosteuropas: Korrespondenz. 1883–1938. Frankfurt, 1986. S. 83.

43

ЦДА на РБ. Спомени. № 173. Ч. 1. Л. 218; Генчев Д. Нови документи за Слави Балабанов. Предсмертното писмо на Сл. Балабанов до Кръстю Раковски // Векове. 1967. Кн. 4. С. 85–86.

44

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 226. Ед. хр. 15429. Л. 29.

45

Раковски К. Русия на Изток: Историческо изследване на руската политика на Изток и частно – в България. Варна, 1898.

46

См. о нем: Чернявский Г., Станчев М. Георгий Бакалов: Политическая биография (с культурологическим компонентом). София, 2006.

47

Раковски К. Русия на Изток. С. 3.

48

Раковский Х. Г. Автобиография. С. 8.

49

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 226. Ед. хр. 15429.

50

Станчева Е. Несчастненькие: О преступлениях и преступниках. Очерк по общественной патологии и гигиене. СПб., 1900. Эта брошюра рассматривается ныне как ценное старопечатное издание и высоко оценивается на книжном рынке.

51

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 226. Ед. хр. 15429. Л. 4.

52

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 226. Ед. хр. 15429. Л. 11, 21, 23.

53

Инсаров. Современная Франция: История Третьей республики. СПб., 1900.

54

ГАРФ. Ф. 101. Оп. 226. Ед. хр. 15429. Л. 44.

55

ЦДА на РБ. Ф. 156 Б. Оп. 1. Арх. ед. 431. Л. 1, 2.

56

Broue P. Rakovsky ou la revolution dans tout les pays. Paris, 1996. P. 30.

57

Троцкий Л. Портреты революционеров. С. 314.

58

ЦДА на РБ. Ф. 156 Б. Оп. 1. Арх. ед. 474. Л. 1–4.

59

ЦДА на РБ. Ф. 156 Б. Оп. 1. Арх. ед. 474. Л. 6–7.

60

Бакалов Г. Оружията на нашите противници. София, 1905. С. 3, 33.

61

Сакъзов Я. Тревога за призраци (нашето отстъпничество или тяхното недомислие). София, 1991. С. 14.

62

Доброджану-Геря Константин (настоящие имя и фамилия Соломон Кац) (1855–1920) родился в России, в городе Екатеринославе. Он учился в Харьковском университете, где участвовал в подпольных народнических кружках. В 1875 г. бежал от ареста в Румынию. Там занимался предпринимательской деятельностью и литературной критикой. Стал марксистом и одним из основателей Социал-демократической партии. После воссоздания партии в 1910 г. являлся ее признанным руководителем вместе с Христианом Раковским.

63

Lista bibliografică a scrierilor şi cuvîntărilor lui Cristian Racovski publicate între anii 1897 şi 1916. – In: Cristian Racovski. Scrieri social-politice (1900–1916). Studiu introductive, antologie, bibliografie şi note de Ion Iacoş. Bucureşti, 1977. P. 283–310.

64

România muncitoare. 1905. 22 mai.

65

Раковский Х. Г. Князь Меттерних: Его жизнь и политическая деятельность. СПб., 1905.

66

Гевренова Л. Спомени за моя вуйчо Крыстю Раковски. София: Български писател, 1989. С. 86.

67

Adevârul despre epopea lui “Potemkin”. Interviu cu dr. C. Racovski // Adevârul. 1905. 14, 15, 16, 17, 18, 19 iulie.

68

Kirill. Die Odyssee “Knjas Potemkin”. Wien, 1906; Kirill. De Odyssee van den “Knjas Potemkin”. Amsterdam, 1906; Кирилл. Одиннадцать дней на «Потемкине». СПб., 1906.

69

Кирилл. Указ. соч. С. 4–5.

70

Broue P. Rakovsky ou la révolutopn dans tous les pays. P. 68.

71

Беренштам В. В. В. Г. Короленко как общественный деятель и в домашнем кругу. Берлин, 1922. С. 55.

72

Трофимов Н. Г. Народник Василий Ивановский. Тула, 1980.

73

Там же. С. 85.

74

В архивном фонде В. Г. Короленко сохранился портрет новой жены Раковского Александрины, о которой будет сказано ниже (Собрание Отдела рукописей Российской государственной библиотеки (далее СОР РГБ). Ф. 135. Раздел III. Картон 58. Ед. хр. 37).

75

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 226. Ед. хр. 15429. Л. 69.

76

Интелигентски индивидуализъм или интелигентската диктатура? Принос към спора въ Работнишката Социалдемократическа Партия. Статии от Г. Бакалов, Kaempfer, Р. Х. Г. и Н. Харлаков. София, 1905. Под псевдонимом Kaempfer выступал Р. Аврамов, а инициалы Р. Х. Г. принадлежали Раковскому.

77

Гаврил Георгиев – один из старейших членов социал-демократического движения Болгарии. Член ЦК БРСДП в 1894–1896 гг., с 1903 по 1909 г. член ЦК БРСДП (т. с.). Вместе с Д. Благоевым редактировал первые социалистические издания Болгарии, с 1899 по 1909 г. вместе с Г. Кирковым редактировал «Работнически вестник».

78

Към спора в Работнишката социалдемократическа партия. Статии от Г. Бакалов, Kaempfer, Р. Х. Г. и Н. Харлаков. София, 1905. С. 37.

79

Бакалов Г. Оръжията на нашите противници. София, 1905. С. 2–3.

80

Благоев Д. По въпроса за другарските отношения в партия // Благоев Д. Съчинения. София, 1960. Т. 13. С. 254. Болгарский историк социалистической эпохи Й. Йотов, изучавший левый центризм в Болгарии, писал, что «идейным вдохновителем» этого течения, как, впрочем, и анархо-либералов, стал именно Х. Раковский (Йотов Й. Центризмът в българското социалистическо движение 1905–1920. София, 1969. С. 163).

81

Раковски К. Обединението на българските социалистичеески фракции: Открито писмо // Обединението и прогрессистско течение. София, 1909.

82

ЦДА на РБ. Ф. 156Б. Оп. 1. Арх. ед. 126. Л. 1.

83

Благоев Д. Писмо до редакцията // Работнически вестник. 1909. 10 февруари.

84

Кабакчиев Х. Един удар във въздух // Работнически вестник. 1909. 13, 17, 21 февруари.

85

Благоев Д. Единството на работническо движение в България // Благоев Д. Съчинения. Т. 13. С. 347.

86

Раковски К. Обединението на българските социалистически фракции: Открито писмо // Обединението и прогресистското течение. С. 6.

87

Дамянова Ж. Българската социалдемокрация и Вторият интернационал. Анотирана библиография на документи в чуждестранни архиви и библиотеки (1908–1912) // Известия на института по история на БКП. Т. 59. С. 254.

88

Кръстю Раковски до Камил Хюйсманс // Българските социалдемократи и Международното Социалистическо Бюро. С. 83–84.

89

Днешните борби на работническата класа // Работнически вестник. 1910. 26 юли.

90

Едно «опровержение» на Д-р К. Раковски // Работнически вестник. 1910. 18 август.

91

Broue Pierre. Rakovsky on la Revolution dans tous les pays. С. 95.

92

Йотов Й. Из борбите на тесните социалисти против опортюнизма на Втори Интернационал. София, 1964. С. 67.

93

Една камбанска измислица // Работнически вестник. 1910. 14 юли.

94

Трифонова Е. К. Кр. Раковский и славянский съезд в Софии (1910) // Тоталитаризм и антитоталитарные движения в Болгарии, СССР и других странах Восточной Европы (20–80-е годы ХХ века). Харьков, 1995. Т. 2. С. 4.

95

Троцкий Л. На Балканах и о Балканах (вместо отчета) // Социал-демократ. 1910. 12 сентября; Станчев М. Г., Чернявский Г. И. Л. Д. Троцкий, Болгария и болгары. София, 2008. С. 37–38.

96

Слово «социалистический» применительно к газете «Напред» тесные социалисты от начала до конца полемики брали в кавычки.

97

Ежедневная газета «Камбана» («Колокол») выходила под редакцией социалистов, критиковавших тесняков, с октября 1907 г. по ноябрь 1919 г.

98

Напред. 1911. 29 май.

99

Напред. 1911. 8 юли.

100

Там же. 1 юни.

101

Напред. 1911. 4 юни.

102

Там же. 9, 12 юни.

103

Напред. 1911. 2 август.

104

Напред. 1911. 23 юли.

105

Там же. 23 октомври, 13, 24 ноември.

106

Там же. 19 юли.

107

Напред. 1911. 20 юли.

108

Там же. 7 август.

109

Там же. 10 ноември.

110

Там же. 5 август.

111

Напред. 1911. 3, 5, 12, 24 ноември, 2 декември.

112

Там же. 6 юли.

113

Там же. 5 юли.

114

Напред. 1911. 10 юли.

115

Там же. 8 юли.

116

Там же. 23 юли.

117

Напред. 1911. 2 август.

118

Там же. 24 септември.

119

Там же. 17 ноември, 14, 15 декември.

120

Там же. 18 декември.

121

СОР РГБ. Ф. 135. P. II. К. 22. Ед. хр. 76. Л. 35.

122

См.: Бориславов Я. Българската журналистика – възходи и падения (1844–1944) // Медии и обществени комуникации. 1910. Януари. Брой 4. С. 8 (Интернет).

123

Веков А. Кръстю Раковски на конгресите на Втория Интернационал // Исторически преглед. 1989. № 7. С. 25–37; Protokoll des Internationalen Sozialistischen Arbeiterkongress in August 1893. Zürich, 1894. S. 28.

124

Dobrogeanu-Gherea K. Opere complete. Bucureєti. 1976–1983. Vol. 3. P. 518–520; Vol. 4. P. 158, 232, 240, 283; Vol. 8. P. 124, 192, 218, 222, 246–252, 255, 256–259, 282.

125

Lupta zilnică. 1916. 9 august.

126

Киевская мысль. 1913. 12 сентября; Троцкий Л. Сочинения. Т. 6. С. 386–394.

127

См. об этом: Станчев М., Чернявский Г. Л. Д. Троцкий, Болгария и болгары. С. 31–42.

128

Киевская мысль. 1913. 29 августа.

129

Там же. 3, 5, 6, 13 сентября; Троцкий Л. Сочинения. Т. 6. С. 411–432.

130

Раковский Х. Нынешняя политическая Румыния. (Письмо Х. Г. Раковского) // Троцкий Л., Раковский Х. Очерки политической Румынии. М., 1922. С. 120–151.

131

Раковский Х. Нынешняя политическая Румыния. С. 6–7.

132

Ленин В. И. Сочинения. Изд. 5-е. Т. 26. С. 324.

133

L’Humanité, 1916. Mars 17.

134

Duma Ch., Rakovsky Ch. Les socialistes et la guerre. Bucureєti, 1915.

135

ЦДА на РБ. Ф. 156Б. Оп. 1. Арх. ед. 475. Л. 1–2.

136

Троцкий Л. Моя жизнь: Опыт автобиографии. Берлин, 1930. Т. 1. С. 285.

137

Антид Ото. Раковский и Коларов // Киевская мысль. 1915. 23 октября; Троцкий Л. Политические силуэты. М., 1990. С. 75–78.

138

Ленин В. И. Сочинения. Изд. 5-е. М., 1961. Т. 26. С. 324, 349.

139

Die Zimmerwalder Bewegung: Protokolle und Korrespondenz. Herausgegeben von Horst Landemacher. The Hague – Paris, 1967. T. 1. S. 48, 53, 115.

140

Манифест Интернациональной социалистической конференции в Циммервальде // Троцкий Л. Война и революция. Пг., 1922. Т. 2. С. 52–55.

141

Ленин В. И. Сочинения. Т. 49. С. 105.

142

Ленин был неточен. Имелась в виду упомянутая брошюра, содержавшая письмо Ш. Дюма и ответ Раковского. Ленин выражал недовольство тем, что Раковский ограничивался антивоенными лозунгами, не требуя непосредственного перехода к революции.

143

Ленин В. И. Сочинения. Т. 49. С. 117.

144

См. подробнее об этом: Чернявский Г. Немецкие деньги Ленина // Чернявский Г. Притчи о Правде и Лжи: Политические драмы двадцатого века. Харьков, 2003. С. 24–36.

145

Николаевский Б. Тайные страницы истории / Ред-сост. Ю. Г. Фельштинский. М., 1995. С. 346.

146

Там же. С. 408.

147

ЦДА на РБ. Ф. 156 Б. Оп. 1. Арх. ед. 370. Л. 1.

148

Освобождение Х. Г. Раковского из румынской тюрьмы // Пролетарская революция. 1924. № 6. С. 249.

149

Троцкий Л., Раковский Х. Указ. соч. С. 134–135.

150

Вильдер М. З. Одна из страниц эпопеи мужества и героизма // Вопросы истории КПСС. 1988. № 10. С. 112.

151

Речь. 1917. 7 июля.

152

Русские ведомости. 1917. 12 августа.

153

Рабочая газета. 1917. 5 мая.

154

Там же. 10 мая; Меньшевики в 1917 году. М., 1994. Т. 1. С. 351.

155

Меньшевики в 1917 году. Т. 1. С. 517.

156

Рабочая газета. 1917. 18 июня; Меньшевики в 1917 году. Т. 1. С. 597–598.

157

Раковський Х. Ленiн i Маркс. Харкiв, 1925. С. 9.

158

Раковский Х. Интернационал и война. Пг., 1917. Он же. Как закончить войну. Мир без аннексий и контрибуций. Самоопределение народов. Пг., 1917.

159

Раковский Х. Интернационал и война. С. 32.

160

Раковский Х. Как закончить войну. С. 1.

161

Полярний Л. Х. Г. Раковський. Харкiв, 1925. С. 20.

162

Правда. 1918. 18 января.

163

Меньшевики в 1917 году. М., 1997. Т. 3. Ч. 2.

164

Меньшевики в 1917 году. Т. 3. Ч. 2. С. 430.

165

Известия. 1917. 29 ноября.

166

Он весьма квалифицирован для этого (фр.).

167

Меньшевики в 1917 году. Т. 3. Ч. 2. С. 530.

168

Там же. С. 583.

169

В данных о партийном стаже делегатов съездов РКП(б) – ВКП(б) партстаж Раковского определялся с 1890 г.

170

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 23. Ед. хр. 5. Л. 7104; Ед. хр. 6. Л. 13–16.

171

Владимир Ильич Ленин: Биографическая хроника. М., 1974. Т. 5. С. 209.

172

Центральний державний архів вищих оргаів влади та управління України (далее ЦДАВОВУУ). Ф. 4. Оп. 2. Од. зб. 10. Арк. 2–3.

173

Fischer L. The Soviets in World Affairs: A History of Relations between the Soviet Union and the Rest of the World. London, 1930. Vol. 1. P. 81.

174

ЦДАВОВУУ. Ф. 4. Оп. 2. Од. зб. 10. Арк. 4–5.

175

Бобейко В. Христиан Раковский и борьба против румынской контрреволюции (январь – май 1918 г.) // Коммунист Молдавии. 1988. № 7. С. 86.

176

ЦДАВОВУУ. Ф. 4. Оп. 2. Од. зб. 10. Арк. 9–11.

177

ЦДАВОВУУ. Ф. 4. Оп. 2. Од. зб. 10. Арк. 12–13.

178

Там же. Арк. 13.

179

Раковский Х., Дембо В. Румынские притязания на Бессарабию. М., 1926. С. 16.

180

Раковский Х. Румыния и Бессарабия: К семилетию аннексии Бессарабии. М., 1925. С. 40–41.

181

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 23. Ед. хр. 5. Л. 1; Ед. хр. 6. Л. 107.

182

Владимир Ильич Ленин: Биографическая хроника. Т. 5. С. 344.

183

Известия. 1919. 5 марта.

184

Известия. 1918. 16 мая.

185

Там же. 18 мая.

186

Фельштинский Ю. Г. Крушение мировой революции: Брестский мир. Октябрь 1917 – ноябрь 1918. М., 1992. С. 343.

187

Известия. 1918. 27 апреля.

188

Вісті закордонної преси (Київ). 1918. 10 травня.

189

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Ед. хр. 109. Л. 15–16.

190

См.: Чернявский Г. Лев Троцкий. М.: Молодая гвардия, 2010. С. 216, 240–244 и др.

191

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Ед. хр. 506. Л. 1–2, 5–11; Ед. хр. 109. Л. 17.

192

История России. ХХ век. М., 2009. Т. 1. С. 650.

193

Субтельний О. Україна. Історія. Київ, 1991. С. 311–312.

194

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Ед. хр. 525. Л. 11, 122.

195

Резников Д. Н. Встреча с Раковским и Мануильским // Русская мысль. 1968. 26 июля; Фельштинский Ю. Г. Крушение мировой революции… С. 363.

196

Известия. 1918. 15 июня; ЦДАВОВУУ. Ф. 2607. Оп. 1. Од. зб. 11. Арк. 12, 30, 49 тощо.

197

Киевская мысль. 1918. 23 мая.

198

Робітнича газета. 1918. 24 травня.

199

Державний вісник. 1918. 22 травня, 13 червня.

200

Frankfurter Zeitung. 1918. 3 Juni.

201

Известия. 1918. 26 мая.

202

Мирт переговори між Українською Державою та РСФСР 1918 р.: Протоколи і стенограми пленарних засідань. Збірник документів і матеріалів. Київ; Нью-Йорк, 1999. С. 35–41; Робітнича газета. 1918. 24 травня; Известия. 1918. 26 мая.

203

Раковский X. Ильич и Украина // Коммунист. 1925. 21 января.

204

ЦДАВОВУУ. Ф. 2607. Оп. 1. Од. зб. 1. Арк. 15.

205

Робітнича газета. 1918. 26 травня; Известия. 1918. 28 мая.

206

Киевская мысль. 1918. 26 мая.

207

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Ед. хр. 510. Л. 4.

208

Робітнича газета. 1918. 31 травня.

209

Киевская мысль. 1918. 26 мая.

210

ЦДАВОВУУ. Ф. 2607. Оп. 3. Од. зб. 1. Арк. 2; Мирт переговори між Українською Державою та РСФСР 1918 р. С. 352.

211

Известия. 1918. 4 июня.

212

Там же. 4, 6, 9, 11, 12 июня; Робітнича газета. 1918. 2 червня.

213

Известия. 1918. 4, 5 июня.

214

Там же. 5 июня.

215

Berliner Tageblatt. 1918. 7 Juni.

216

Frankfurter Zeitung. 1918. 12 Juni.

217

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Ед. хр. 506. Л. 47.

218

Там же. Ед. хр. 510. Л. 125; Известия. 1918. 7 июня.

219

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Ед. хр. 510. Л. 33–35; Мирт переговори між Українською Державою та РСФСР. С. 299–301.

220

Дорошенко Д. Історія України. 1917–1923 рр. Ужгород, 1930. Т. 2. С. 183.

221

Субтельний О. Указ. твір. С. 312–313.

222

Винниченко В. Відродження нації. Київ: Відень, 1920. Частина III. С. 158–159.

223

Дорошенко Д. Указ. твір. С. 183.

224

Раковский Х. Ильич и Украина // Коммунист. 1925. 21 января.

225

Известия. 1918. 16, 18 июня.

226

Известия. 1918. 23 июня; Мирт переговори між Українською Державою та РСФСР 1918 р. С. 304–305.

227

Известия. 1918. 15, 21 июня.

228

Речь идет о труде видного лингвиста Д. Н. Ушакова «Очерк русской диалектологии с приложением первой карты русских диалектов в Европе», подготовленном совместно с Н. Н. Дурново и Н. Н. Соколовым (1915). С 1915 г. Ушаков был председателем Московской диалектологической комиссии. Ушаков Дмитрий Николаевич (1873–1942) был известен своими работами по языкознанию, диалектологии, орфографии, истории русского языка и др. В 20-х годах под его руководством была начата работа по созданию 4-томного «Толкового словаря русского языка», изданного в 1934–1940 гг.

229

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Ед. хр. 510. Л. 293.

230

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Ед. хр. 510. Л. 129; Известия. 1918. 9 июля.

231

ЦДАВОВУУ. Ф. 2607. Оп. 1. Од. зб. 14. Арк. 6. Полный текст докладной записки см.: Мирт переговори між Українською Державою та РСФСР 1918 р. С. 305–311.

232

Мирт переговори між Українською Державою та РСФСР 1918 р. С. 319–323.

233

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Ед. хр. 510. Л. 369; Киевская мысль. 1918. 22 августа.

234

Известия. 1918. 9 июля.

235

Известия. 1918. 13, 16 июля.

236

Меньшевики после Октябрьской революции: Сборник статей и воспоминаний / Ред. – сост. Ю. Г. Фельштинский. Benson, Vermont, 1990. С. 16–17.

237

СОР РГБ. Ф. 135. P. II. К. 32. Ед. хр. 43. Л. 4–5, 6–8.

238

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Ед. хр. 510. Л. 259.

239

См, например, передовые статьи: Украина и Советская власть // Известия. 1918. 18 августа; Борьба на Украине // Известия. 1918. 1 сентября.

240

Известия. 1918. 4 августа.

241

Известия. 1918. 18 августа: Киевская мысль. 1918. 15 августа.

242

Киевская мысль. 1918. 25 августа.

243

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Ед. хр. 510. Л. 372.

244

Известия. 1918. 25 сентября.

245

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Ед. хр. 510. Л. 36, 46, 47; Ед. хр. 507. Л. 131–134.

246

Там же. Ед. хр. 609. Л. 504–505.

247

Там же. Ед. хр. 520. Л. 47, 93, 138, 196, 263, 283; Ед. хр. 530 (вся единица хранения объемом 132 листа).

248

Там же. Ед. хр. 509. Л. 2–6, 24, 26–32, 52–57, 68–72, 100–104, 108–110, 143–147, 165–166; Ед. хр. 529 (вся единица хранения объемом 252 листа) и др.

249

Там же. Ед. хр. 509. Л. 33, 35, 39, 44 и др.

250

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Ед. хр. 510. Л. 3.

251

Там же. Л. 9.

252

Там же. Ед. хр. 509. Л. 12.

253

Там же. Ед. хр. 510. Л. 406.

254

ЦДАВОВУУ. Ф. 1216. Оп. 1. Од. зб. 93. Арк. 18.

255

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Ед. хр. 509. Л. 117.

256

Нова рада. 1918. 4 жовтня.

257

Киевская мысль. 1918. 5 сентября.

258

Бюллетень «Киевской мысли». 1918. 2, 25 сентября.

259

Раковский Х. Г. Автобиография // Раковский Х. Г. Борьба за молодежь. С. 17.

260

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Ед. хр. 510. Л. 254, 290.

261

Там же. Л. 55.

262

Там же. Л. 300.

263

ОРФ РГБ. Ф. 135. Раздел II. Картон 32. Ед. хр. 43. Л. 4–8; Чернявский Г. И. Письма В. Г. Короленко Х. Г. Раковскому // Вопросы истории. 1990. № 10. С. 4–5.

264

Чернявський Г. Й. Листування В. Г. Короленка з Х. Г. Раковським та О. Г. Раковською // Березіль. 1991. № 1. С. 148.

265

Одно слово в тексте пропущено. Восстановлено по смыслу.

266

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Ед. хр. 509. Л. 253.

267

Там же. Л. 256.

268

Мельгунов С. П. Воспоминания и дневники. Париж, 1964. Вып. 2. Ч. 3. С. 50.

269

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Ед. хр. 515. Л. 1.

270

Відродження (Київ). 1918. 27 вересня.

271

ЦДАВОВУУ. Ф. 2607. Оп. 1. Од. зб. 2. Арк. 25.

272

Відродження. 1918. 8 жовтня.

273

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Ед. хр. 509. Л. 142.

274

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Ед. хр. 509. Л. 504–505.

275

Нова рада. 1918. 4 жовтня.

276

Там же. 5 жовтня.

277

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Ед. хр. 509. Л. 207.

278

Известия. 1918. 15 октября.

279

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Ед. хр. 507. Л. 45–47.

280

Известия. 1918. 15 октября.

281

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Ед. хр. 509. Л. 345.

282

Известия. 1918. 22 октября.

283

Субтельний О. Указ. твір. С. 313–314.

284

Известия. 1918. 9 ноября. Для этого были все основания. Иоффе в 1927 г. подробно проинформировал американского журналиста Луиса Фишера о том, что он финансировал германских революционеров, инструктировал их, снабжал оружием (Фишер Л. Жизнь Ленина. London: Overseas Publications Interchange, 1970. С. 462–463).

285

Известия. 1918. 20 ноября.

286

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Ед. хр. 714. Л. 12.

287

Раковський Х. Г. Ілліч і Україна // Український історичний журнал, 1989. № 4. С. 111.

288

Владимир Ильич Ленин: Биографическая хроника. Т. 6. С. 444.

289

Раковский Х. Безнадежное дело // Известия. 1919. 3 января.

290

Сборник резолюций и тезисов Центрального комитета и партийных совещаний. Харьков, 1920.

291

Меньшевики после Октябрьской революции. С. 83.

292

Гражданская война на Украине. Киев: Наукова думка, 1967. Т. 1. Кн. 1. С. 581; Т. 2. Кн. 2. С. 71.

293

Там же. Т. 2. Кн. 2. С. 7–9.

294

Вісті. 1919. 15 липня.

295

СОР РГБ. Ф. 135. P. II. К. 31. Ед. хр. 49. Л. 1.

296

Раковский оговорился. Речь шла о произвольно арестованном киевском враче А. В. Базилевском, по поводу которого ему писал Короленко.

297

Имелся в виду большевистский сатрап из Полтавской губернии Г. И. Кулик (на этот раз в фамилии ошибся Короленко). Это был тот самый Кулик, который в своем селе Парасковеевка организовал отряд «червоного казацтва» (красного казачества), а в следующие годы занимал различные командные посты в Красной армии вплоть до заместителя наркома обороны и Маршала Советского Союза. Кулик был разжалован Сталиным в 1942 г. до звания генерал-майора. После войны вновь занимал командные должности, но затем был обвинен во враждебной деятельности и расстрелян в 1950 г. по сфабрикованному приговору.

298

СОР РГБ. Ф. 135. P. II. К. 32. Ед. хр. 43. Л. 19–22.

299

Российский государственный военный архив (далее РГВА). Ф. 33987. Оп. 1. Ед. хр. 205. Л. 439–440.

300

Радянське будівництво на Україні в роки громадянської війни. 1919–1920. Збірник документів і матеріалів. Київ, 1957. С. 59–61.

301

Icmopiя КП(б)У в матеріалах і документах. Вип. 2. 1917–1920 рр. Харків, 1934. С. 407–410.

302

Комуyшстична партія України в резолюціях і рішеннях з’їздів, конференцій і пленумів ЦК. Київ, 1976. Т. 1. С. 44–45.

303

Раковський X. Ілліч і Україна… С. 116.

304

Российский государственный архив социально-политической истории (далее РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 65. Ед. хр. 110. Л. 2, 4–14, 19–20, 35, 56–58.

305

Ленин В. И. Сочинения. Т. 40. С. 266.

306

The Trotsky Papers 1917–1922. The Hague, 1964. Vol. 1. P. 632, 634.

307

Ibid. P. 456.

308

Раковский Х. Борьба с бандитизмом. Харьков, 1921. С. 3, 7 и др.

309

Раковский Х. Все для победы над польскими панами. Харьков, 1920.

310

О результатах поездки он написал брошюру: Раковский Х. Донбасс: Из материалов о Донецком бассейне и Донецкой губернии. Харьков, 1923. 24 с.

311

Винниченко В. Из дневников // Дружба народов. 1989. № 12. С. 161–205; Жулинский М. Художник, распятый на кресте политики: Судьба Вл. Винниченко // Там же. С. 147–160.

312

Известия. 1925. 5 ноября.

313

ЦДАВОВУУ. Ф. 2. Оп. 2. Од. зб. 574. Арк. 10.

314

Троцкий Л., Раковский Х. Международное положение советских республик и задачи компартии Украины. Харьков, 1920. С. 55.

315

The Trotsky Papers. Vol. 2. P. 346, 348, 350.

316

Раковский Х. Г. Комитеты незаможных селян и новая экономическая политика. Харьков, 1923. С. 17.

317

Раковский Х. Донбасс. Харьков, 1921.

318

Koмimemu незаможних селян України (1920–1923). Збірник документів і матеріалів. Київ, 1968. С. 10.

319

Раковский Х. Г. Комитеты незаможных селян и новая экономическая политика: Доклад на съезде комнезамов. Харьков, 1923.

320

Ленин В. И. Сочинения. Т. 52. С. 308.

321

Там же. С. 198.

322

Там же. С. 198, 204.

323

ЦДАВОВУУ. Ф. 4. Оп. 1. Од. зб. 543. Арк. 11.

324

ЦДАВОВУУ. Ф. 4. Оп. 1. Од. зб. 57. Арк. 33.

325

Конт Ф. Указ. соч. С. 37.

326

ЦДАВОВУУ. Ф. 4. Оп. 2. Од. зб. 36. Арк. 54.

327

Там же. Од. зб. 767. Арк. 24.

328

Там же. Арк. 3.

329

Fischer L. The Soviets in World Affairs. Vol. 1. P. 171.

330

ЦДАВОВУУ. Ф. 2. Оп. 2. Од. зб. 528. Арк. 192–194.

331

Там же. Ф. 4. Оп. 1. Од. зб. 48. Арк. 1–2.

332

Там же. Ф. 2. Оп. 2. Од. зб. 91. Арк. 14–16.

333

Там же. Ф. 4. Оп. 2. Од. зб. 86. Арк. 40–41.

334

ЦДАВОВУУ. Ф. 4. Оп. 2. Од. зб. 86. Арк. 10.

335

Там же. Ф. 2. Оп. 2. Од. зб. 36. Арк. 91.

336

Там же. Од. зб. 447. Арк. 60.

337

Там же. Оп. 1. Од. зб. 915. Арк. 131, 135–137.

338

Там же. Ф. 3. Оп. 2. Од. зб. 99. Арк. 3.

339

Там же. Арк. 6–7.

340

Раковский Х. Боярская Румыния. М., 1922.

341

ЦДАВОВУУ. Ф. 4. Оп. 1. Од. зб. 652. Арк. 32, 55.

342

ЦДАВОВУУ. Ф. 4. Оп. 1. Од. зб. 652. Арк. 8, 10.

343

Там же. Ф. 2. Оп. 1. Од. зб. 765. Арк. 68–70.

344

Там же. Арк. 71.

345

ЦДАВОВУУ. Ф. 4. Оп. 1. Од. зб. 628. Арк. 7.

346

ЦДАВОВУУ. Ф. 4. Оп. 1. Од. зб. 57. Арк. 14–15.

347

Известия ЦК КПСС. 1991. № 3. С. 171, 180.

348

Державний архів Харьковської області (далее ДАХО). Ф. 203. Оп. 1. Од. зб. 906. Арк. 12, 20.

349

Фонд протоколов заседаний и декретов Совета народных комиссаров Украины сохраняет ряд записей и постановлений, связанных с сохранностью музейных ценностей в Украине, за подписью Х. Г. Раковского (ДАХО. Ф. 203. Оп. 1. Од. зб. 906).

350

РГВА. Ф. 33897. Оп. 2. Ед. хр. 32. Л. 247.

351

Там же. Оп. 1. Ед. хр. 450. Л. 223. Шпенцеры были родителями Веры Инбер, ставшей позже известным советским поэтом.

352

Ленин В. И. Сочинения. Изд. 5-е. М., 1975. Т. 54. С. 134.

353

Архив внешней политики Российской Федерации (далее АВП РФ). Ф. 28 (фонд содержит личные документы ряда видных советских дипломатов, в том числе Х. Г. Раковского). Оп. 1. Ед. хр. 59577. Л. 16–17.

354

Там же. Ед. хр. 59573. Папка 9. Л. 12, 35, 41, 117, 156, 166.

355

Вісті ВУЦВК. 1922. 30 січня; Пролетарий. 1922. 28 января.

356

Конт Ф. Указ. соч. С. 49.

357

АВП РФ. Ф. 28. Оп. 1. Ед. хр. 59574. П. 9. Л. 48–51.

358

Там же. Л. 93–100.

359

Советско-германские отношения: Сборник документов. 1919–1922. М., 1971. Т. 2. С. 424–426.

360

Ленин В. И. Сочинения. Т. 44. С. 406.

361

Вісті ВУЦВК. 1922. 14 березня; Пролетарий. 1922. 14 марта.

362

Fischer L. Russia’s Road from Peace to War: Soviet Foreign Relations, 1917–1941. New York, 1969. P. 98.

363

Правда. 1922. 23 апреля.

364

АВП РФ. Ф. 28. Оп. 1. Ед. хр. 59578. П. 9. Л. 72–158.

365

Там же. Ед. хр. 59575. П. 9. Л. 33.

366

Там же. Л. 54.

367

Там же. Л. 34.

368

Там же. Л. 36.

369

Там же. Л. 38.

370

АВП РФ. Ф. 28. Оп. 1. Ед. хр. 59575. П. 9. Л. 129.

371

Там же. Л. 100.

372

Международная жизнь. 1922. № 7. С. 50.

373

«“Отец договора в Рапалло” – так европейская дипломатия будет называть его долгие годы», – утверждала П. Атанасова (Атанасова П. Кръстю Раковски. 1873–1941. София, 1988. С. 41), приписывая мнение германского дипломата Мальцана всей европейской дипломатии, ибо ни в одном документе или в воспоминаниях западных дипломатов такую оценку нам более обнаружить не удалось. Что же касается Мальцана, то эти его слова содержались в поздравительной телеграмме Х. Г. Раковскому по случаю первой годовщины подписания советско-германского договора (Конт Ф. Указ. соч. С. 69–79). Какова цена поздравительных восхвалений, думается, говорить не следует.

374

Fischer L. The Soviets in World Affairs. P. 340.

375

Советско-германские отношения: Сборник документов. Т. 2. С. 479.

376

Панайотов Ф. И мъртвите ще проговорят. С. 120–122.

377

Коммунист. 1922. 11 октября.

378

Правда. 1922. 17 мая.

379

Daily Herald. 1922. May 3.

380

Daily Herald. 1922. May 3.

381

Известия. 1924. 29 августа. Э. Пеллузо (1882–1942) участвовал в итальянском социалистическом, а затем коммунистическом движении. С 1927 г. политэмигрант в СССР. Арестованный во время Большого террора, был расстрелян по дополнительному фальшивому приговору, когда находился в советской ссылке (Сопротивление в ГУЛАГе: Воспоминания. Письма. Документы. М., 1992. С. 107–110).

382

Fischer L. Men and Politics: An Autobiography. New York, 1941. P. 48.

383

Гаагская конференция (15 июня – 19 июля 1922 г.) была продолжением Генуэзской конференции. Обсуждались вопросы о претензиях европейских стран к России и о предоставлении ей кредитов. Никаких решений конференция не приняла.

384

Коммунист. 1922. 17 октября.

385

Там же. 29 октября.

386

Коммунист. 1922. 2 ноября.

387

ЦДАВОВУУ. Ф. 4. Оп. 1. Од. зб. 572. Арк. 166.

388

Центральний державний архів громадських об‘єднань України (далее ЦДАГОУ). Ф. 1. Оп. 6. Од. зб. 39. Арк. 71–76.

389

Там же. Од. зб. 985. Арк. 73–77.

390

Досье печати Института отечественной истории Российской академии наук. Ф. 22. Д-14.

391

АВП РФ. Ф. 28. Оп. 1. Ед. хр. 59580. П. 10. Л. 34.

392

Matin. 1922. 28 novembre.

393

Документы внешней политики СССР. Т. 6. С. 35–38.

394

АВП РФ. Ф. 28. Оп. 1. Ед. хр. 59580. П. 10. Л. 119.

395

Владимир Ильич Ленин: Биографическая хроника. Т. 12. С. 527.

396

АВП РФ. Ф. 28. Оп. 1. Ед. хр. 59580. П. 10. Л. 96–107.

397

Накануне. 1922. 28 ноября; Коммунист. 1922. 6 декабря.

398

Коммунист. 1922. 15 декабря.

399

Раковский Х., Рафаил М. Ближневосточный вопрос. Екатеринослав, 1923. С. 8–9.

400

Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 215.

401

Там же. С. 191.

402

Там же. С. 192–193.

403

Раковский посетил Ленина явно для важного краткого сообщения: он был в Горках лишь 1 час 45 минут (приехал в 11.45 и уехал в 13.30) (Известия ЦК КПСС. 1991. № 4. С. 190). Имея в виду, что статус Раковского был относительно невысоким по отношению к Ленину, он, по всей видимости, прошел длительный предварительный контроль (инструкции врачей, секретарей, Н. К. Крупской и т. п.) перед встречей, что позволяет заключить, что сама встреча была очень недолгой.

404

Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 198–200.

405

Замечания тов. Раковского по проекту резолюции о взаимоотношениях РСФСР с независимыми республиками 28 сентября 1922 // Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 209–213.

406

Там же. С. 213.

407

Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 200–205.

408

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 12. С. 383.

409

Ленин В. И. Сочинения. Изд. 5-е. Т. 45. С. 211–213.

410

Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 205–206.

411

Там же. С. 208.

412

Там же. С. 209.

413

Раковский Х. Г. Союз Советских Социалистических Республик: Новый этап в союзном советском строительстве. Харьков, 1923. С. 4.

414

Там же. С. 26.

415

Известия ЦК КПСС. 1991. № 5. С. 165–166.

416

Двенадцатый съезд РКП(б) 17–25 апреля 1923: Стенографический отчет. М., 1968. С. 193.

417

Двенадцатый съезд РКП(б)… С. 38.

418

Там же. С. 381–383. Необходимо внести одно грамматико-историческое уточнение. До сих пор мы писали «в Украине», «в Украину», имея в виду Украинское государство, имевшее ту или иную степень самостоятельности. После образования СССР Украина полностью лишилась самостоятельности, превратилась из государства в территорию, в связи с чем начиная с 1923 г. мы будем писать «на Украине», «на Украину» и т. п.

419

Троцкий Л. Сталинская школа фальсификации: Поправки и дополнения к литературе эпигонов. Берлин, 1932. С. 87.

420

Троцкий Л. Что такое СССР и куда он идет? Нью-Йорк, 1989. С. 158. По словам Троцкого, на заседании сеньорен-конвента (собрания руководителей делегаций) XII съезда Сталин заявил, что «национальные письма Ленина написаны больным Лениным под влиянием “бабья”» (Троцкий Л. Портреты. Benson, Vermont, 1984. С. 109), что, по сути дела, не было далеко от истины. По решению сеньорен-конвента зачитанное на нем письмо Ленина «К вопросу о национальностях, или об “автономизации”» на самом съезде не было оглашено и было превращено в секретный документ (Ленин В. И. Сочинения. Т. 45. С. 356–362, 594–596).

421

Коммунист. 1923. 25 марта.

422

Двенадцатый съезд РКП(б)… С. 577.

423

Там же. С. 578.

424

Там же. С. 509.

425

Двенадцатый съезд РКП(б)… С. 509.

426

Там же. С. 581.

427

Двенадцатый съезд РКП(б)… С. 582.

428

Там же. С. 579.

429

Там же. С. 502.

430

Там же. С. 584.

431

Там же. С. 585.

432

Там же. С. 586.

433

Двенадцатый съезд РКП(б)… С. 596.

434

Там же. С. 610.

435

Там же. С. 603.

436

Известия ЦК КПСС. 1991. № 3. С. 170–172.

437

Там же. № 4. С. 171.

438

По всем канонам большевистской ментальности речь Сталина была настолько цинична и нагла, что позже он не решился включить ее в собрание собственных сочинений.

439

Известия ЦК КПСС. 1991. № 4. С. 174–175.

440

Там же. С. 161.

441

Известия ЦК КПСС. 1991. № 5. С. 158–159.

442

Известия ЦК КПСС. 1991. № 5. С. 165–166, 169–171.

443

Двенадцатый съезд РКП(б)… С. 656.

444

Двенадцатый съезд РКП(б)… С. 658.

445

Там же. С. 657.

446

Двенадцатый съезд РКП(б)… С. 660.

447

Белади Л., Краус Т. Сталин. М., 1989. С. 98.

448

Двенадцатый съезд… С. 661.

449

Дамянова Ж. Кръстю Раковски – живот и дейност // Известия на Института по история на БКП. София, 1989. Т. 64. С. 137.

450

Сто сорок бесед с Молотовым: Из дневника Ф. Чуева. М., 1991. С. 543.

451

Хрущев Н. С. Воспоминания // Огонек. 1989. № 38. С. 18.

452

Коммунист. 1923. 4 мая.

453

Двенадцатый съезд… С. 740.

454

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). 18–31 декабря 1925 г. Стенографический отчет. М.; Л., 1926. С. 1025.

455

Раковский Х. Г. Союз социалистических советских республик: Новый этап в советском союзном строительстве. С. 20–21.

456

Согласно терминологии того времени слитными назывались союзные органы, которых не было в республиках, объединенными (директивными) – союзно-республиканские, а самостоятельными – органы, которые существовали в республиках, но отсутствовали в союзном правительстве.

457

Четвертое совещание ЦК РКП с ответственными работниками национальных республик и областей в Москве 9–12 июня 1923 г. Стенографический отчет. М., 1923. С. 89. Стенограмма была издана как строго секретный документ.

458

Там же. С. 90.

459

Там же. С. 202.

460

Там же. С. 206–207, 222–223.

461

Там же. С. 229.

462

Четвертое совещание ЦК РКП. С. 227.

463

Четвертое совещание ЦК РКП. С. 227, 232–233.

464

Четвертое совещание ЦК РКП. С. 233.

465

Там же. С. 234.

466

Там же. С. 249.

467

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Ед. хр. 3472. Л. 13.

468

Там же. Л. 16.

469

Там же. Л. 40.

470

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Ед. хр. 3472. Л. 41–44.

471

Там же. Л. 1.

472

Там же. Л. 4–6.

473

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Ед. хр. 3472. Л. 6.

474

Там же. Л. 70.

475

Там же. Л. 80, 82.

476

Там же. Л. 1, 8.

477

Деятели СССР и революционного движения России. С. 650.

478

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Ед. хр. 3472. Л. 8.

479

Там же. Л. 10–11.

480

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Ед. хр. 3472. Л. 61 и др.

481

Там же. Л. 23.

482

Там же. Л. 31.

483

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 13. Од. зб. 114. Арк. 2–3; Бачинский П. П., Сергиенко А. А. Эммануил Ионович Квиринг. Киев, Украина, 1989. С. 123–124. Следует отметить, что авторы книги о Квиринге извращают позицию Раковского по национальному вопросу. Они заявляют, что на XII съезде партии Раковский настаивал якобы на том, чтобы палата национальностей формировалась только из представителей четырех республик. «Делегаты отклонили явно неправильное предложение Х. Г. Раковского» (Бачинский П. П., Сергиенко А. А. Указ. соч. С. 121). Как видно из только что изложенного материала, предложения Раковского носили совершенно иной характер. Он высказывался в пользу создания Совета республик, а когда это предложение было отклонено, направил свои усилия против того, чтобы РСФСР имела в палате национальностей подавляющее большинство мест.

484

Бажанов Б. Воспоминания бывшего секретаря Сталина // Огонек. 1989. № 39. С. 28.

485

Троцкий Л. Портреты революционеров. С. 329. Если можно доверять ретроспективной заметке Г. Е. Зиновьева, В. И. Ленин непосредственно после избрания Сталина генсеком бросил фразу: «Сей повар будет готовить исключительно острые блюда» (РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Ед. хр. 109. Л. 30).

486

Шелестов Д. Время Рыкова. М., 1990. С. 238. Этот рассказ не вполне соответствует действительности. То ли напутал Кольцов, то ли не проявил элементарной добросовестности Д. Шелестов, но просмотр комплектов «Огонька» позволил убедиться, что подборки «День Рыкова» в нем нет. На обложках «Огонька» можно встретить портреты А. И. Рыкова (1924. № 7), М. И. Калинина (1924. № 14), А. И. Рыкова и Ф. Э. Дзержинского (1924. № 22), И. В. Сталина (1924. № 33). В № 36 за тот же год на всю обложку был помещен портрет Х. Г. Раковского. Но можно предположить, что некий подобный разговор Сталина с Кольцовым перед публикацией портрета Сталина действительно был.

487

Известия. 1923. 5, 7 июля.

488

Agreement (фр.) – согласие, в дипломатической практике «агреман» – согласие правительства принять в качестве посла лицо, предложенное правительством другой страны.

489

Л. Б. Красин. Письма жене и детям. 1917–1926. Публикация Ю. Г. Фельштинского и Г. И. Чернявского // Вопросы истории. 2002. № 4. С. 119.

490

АВП РФ. Ф. 51б. Оп. 1. Ед. хр. 7935. Л. 11.

491

Головко В. А. Встреча с Англией. Харьков, 1996. С. 9.

492

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 364. Л. 11.

493

Российский государственный архив экономики (далее РГАЭ). Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1649. Л. 228. Напомним, что торгпредство в Великобритании функционировало реально, тогда как полпредства в условиях отсутствия дипломатических отношений не было, это была полуофициальная агентура.

494

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 364. Л. 11.

495

Вісті ВУЦВК. 1923. 4 липня.

496

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 1. Од. зб. 112. Арк. 109.

497

Головко В. А. Указ. соч. С. 11.

498

Fischer L. Men and Politics. P. 135. Раковский имел в виду свою оппозиционность сталинской политике по национально-государственному вопросу.

499

Fischer L. Russia’s Road from Peace to War. P. 148.

500

АВП СССР. Ф. 51 б. Оп. 1. Ед. хр. 7935. Л. 3.

501

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 367. Л. 2–3.

502

Известия ЦК КПСС. 1991. № 4. С. 200.

503

Parliamentary Debates: Official Report. Fifth Series. House of Commons. London, 1923. Vol. 167. P. 55.

504

Ibid. P. 1438–1440.

505

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 369. Л. 2.

506

Правда. 1923. 11 августа.

507

Известия. 1923. 1 сентября.

508

The Times. 1923. Aug. 14.

509

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1818. Л. 303–305.

510

АВП РФ. Ф. 51б. Оп. 1. Eд. хр. 7935. Л. 18.

511

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 389. Л. 2.

512

Там же. Ед. хр. 413. Л. 4.

513

Последний позже, летом 1928 г., обратится в Политбюро ЦК ВКП(б) с письмом, в котором прозорливо укажет, что борьба против «кулачества» ведет к деградации сельского хозяйства, что страна останется без хлеба. Это письмо было, естественно, немедленно заклеймено как вражеское. М. И. Фрумкин будет расстрелян во время Большого террора.

514

Daily Herald. 1923. Oct. 4.

515

Daily Chronicle. 1923. Oct. 25.

516

Сарнов Б. Сталин и писатели. М., 2009. Кн. 1. С. 474.

517

Конт Ф. Указ. соч. С. 115–117.

518

Известия. 1923. 29 ноября.

519

АВП РФ. Ф. 51б. Оп. 1. Ед. хр. 7935. Л. 20.

520

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1656. Л. 517.

521

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 395. Л. 1.

522

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1656. Л. 510–513.

523

Документы внешней политики СССР. Т. 6. С. 519–520.

524

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1656. Л. 514.

525

Там же. Л. 492–490.

526

Там же. Л. 501–510.

527

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1656. Л. 501–510.

528

Там же. Л. 531, 553.

529

All-Russian Cooperative Society (Всероссийское кооперативное общество) – формально кооперативная, а фактически государственная организация, через посредство которой СССР осуществлял коммерческие связи с Великобританией.

530

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1656. Л. 594, 593, 587, 585, 553–551.

531

Там же. Л. 530.

532

Там же. Л. 527.

533

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1031. Л. 12.

534

Там же. Л. 177.

535

Там же. Ед. хр. 1656. Л. 525.

536

Там же. Ед. хр. 1818. Л. 210–211.

537

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1818. Л. 206–207.

538

Там же. Оп. 10. Ед. хр. 162. Л. 1.

539

Там же. Оп. 2. Ед. хр. 1818. Л. 162, 165, 171, 173, 179, 180, 182, 183, 187.

540

Там же. Ед. хр. 1656. Л. 539, 560.

541

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1816. Л. 303–306.

542

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1816. Л. 310–311.

543

Документы внешней политики СССР. М., 1963. Т. 7. С. 33; Волков Ф. Д. Тайны Уайт-холла и Даунинг-стрит. М., 1980. С. 248.

544

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 409. Л. 1.

545

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 98. Л. 20.

546

Содержание этих цитат: Макдональд ползает на четвереньках перед английской буржуазией; мы поддерживаем Макдональда, как веревка повешенного, и т. п. (РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1816. Л. 210).

547

Там же. Л. 283–284.

548

Там же. Л. 284.

549

См., например: Рыжиков В. А. Зигзаги дипломатии Лондона. (Из истории советско-английских отношений). М., 1973. С. 41.

550

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1816. Л. 302.

551

Там же. Л. 280.

552

Там же. Ед. хр. 1816. Л. 283.

553

См., например: Коэн С. Бухарин: Политическая биография. 1888–1938. М., 1988. С. 193–194.

554

АВП РФ. Ф. 69. Оп. 12. Ед. хр. 4. П. 32. Л. 67.

555

В эти дни проходил II съезд Советов СССР.

556

АВП РФ. Ф. 69. Оп. 12. Ед. хр. 19. П. 34. Л. 13.

557

См., например: Коммунист. 1924. 3 февраля.

558

Известия. 1924. 12, 21 февраля; Накануне. 1924. 10 февраля.

559

АВП РФ. Ф. 69. Оп. 12. Ед. хр. 4. П. 32. Л. 89–96.

560

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1818. Л. 290–293.

561

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1818. Л. 286.

562

Там же. Ед. хр. 1816. Л. 256–257.

563

См. о нем статью: Чернявский Г. Феномен Литвинова // Чернявский Г. Новые притчи о Правде и Лжи. С. 101–130.

564

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 422. Л. 1.

565

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 423. Л. 1.

566

Там же. Ед. хр. 424. Л. 1.

567

Там же. Ед. хр. 425. Л. 1–3.

568

Там же. Ед. хр. 426. Л. 1.

569

Там же. Ед. хр. 428. Л. 1.

570

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 430. Л. 1–2.

571

Там же. Л. 2.

572

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 430. Л. 5.

573

Там же. Л. 12–13.

574

Там же. Ед. хр. 117. Л. 1.

575

Правда. 1924. 18 марта; Коммунист. 1924. 18 марта.

576

Известия. 1924. 23 марта.

577

АВП РФ. Ф. 51б. Оп. 1. Ед. хр. 7935. Л. 2.

578

Автор имел только начальное образование в церковно-приходской школе.

579

Кутузов И. И. В стране «его величества»: Письма и заметки об Англии русского рабочего дипломата. М., 1924. С. 18, 45.

580

Там же. С. 65.

581

Известия. 1924. 16 апреля.

582

Накануне. 1924. 27 апреля.

583

Известия. 1924. 3 мая.

584

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1816. Л. 167.

585

Там же. Л. 168.

586

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1816. Л. 161.

587

Там же. Л. 140–143.

588

Там же. Л. 132.

589

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1810. Л. 166; Накануне. 1924. 16 апреля.

590

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1810. Л. 174–175.

591

Там же. Ед. хр. 1816. Л. 119.

592

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1816. Л. 145.

593

Там же. Л. 84–92.

594

Там же. Л. 108.

595

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1816. Л. 114.

596

Раковский упоминает лишь день представления. Дата вычислена по формуле хронологистики.

597

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1816. Л. 79.

598

Троцкий Л. Портреты революционеров. Benson, Vermont, 1988. С. 311–312.

599

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1816. Л. 79.

600

Там же. Л. 95.

601

Накануне. 1924. 21 мая.

602

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1816. Л. 178.

603

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1816. Л. 157.

604

Там же. Л. 149; Известия. 1924. 15 мая.

605

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1816. Л. 83–84.

606

Известия. 1924. 29 августа.

607

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1818. Л. 106, 109, 117, 119–120.

608

Там же. Л. 107, 115.

609

Там же. Л. 99.

610

Fischer L. Russia’s Road from Peace to War. P. 128.

611

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1819. Л. 256.

612

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1816. Л. 143.

613

Там же. Л. 80.

614

Там же. Л. 278.

615

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1816. Л. 279.

616

Новая и новейшая история. 1992. № 6. С. 198–199.

617

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 181. Л. 122.

618

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 181. Л. 174.

619

Там же. Ед. хр. 1811. Л. 119.

620

Там же. Л. 48.

621

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1819. Л. 319.

622

АВП РФ. Ф. 51б. Оп. 1. Ед. хр. 7935. Л. 2.

623

А. В. Беседа с председателем советской делегации в Лондоне Х. Г. Раковским // Известия. 1924. 31 июля.

624

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1811. Л. 198–207.

625

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1810. Л. 10–59.

626

Parliamentary Debates: Official Report. House of Commons. London, 1924. Vol. 176. P. 861–863, 1513–1514.

627

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1810. Л. 217.

628

Известия. 1924. 14 августа.

629

Parliamentary Debates: Official Report. House of Commons. London, 1924. Vol. 176. P. 3012–3021.

630

Известия. 1924. 10 августа.

631

Parliamentary Debates. Vol. 176. P. 3221–3222.

632

Экономическая газета. 1824. 10 августа.

633

Иоффе А. Советско-британские договоры // Большевик. 1924. № 14. С. 68–77.

634

Огонек. 1924. № 36. С. 1, 2.

635

АВП РФ. Ф. 51б. Оп. 1. Ед. хр. 7936. Л. 2.

636

Правда. 1924. 29 августа.

637

Там же; Каменев Л., Раковский Х., Чичерин Г. Англия и СССР. М., 1924. С. 3–22.

638

Каменев Л., Раковский Х., Чичерин Г. Указ. соч. С. 21.

639

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 143. Л. 1; Правда, 1924. 23 августа.

640

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1811. Л. 229.

641

Известия. 1924. 23 августа.

642

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1811. Л. 233–234.

643

АВП РФ. Ф. 51б. Оп. 1. Ед. хр. 7935. Л. 32.

644

См. об этом: Чернявский Г. Высокоинтеллектуальные слуги Сталина // Чернявский Г. Притчи о Правде и Лжи. С. 285–308.

645

Муравиев К. Събития и хора. София, 1992. С. 74–75.

646

Fischer L. Russia’s Road from Peace to War. P. 605.

647

Известия. 1924. 19 ноября.

648

Там же. 30 сентября.

649

Гевренова Л. Указ. соч. С. 81–82.

650

Майский И. М. Воспоминания советского дипломата. 1925–1945. М., 1971. С. 12.

651

Майский И. М. Воспоминания советского дипломата. С. 15–16.

652

Там же. С. 18.

653

Экономическая газета. 1924. 28 сентября.

654

Ленинградская правда. 1924. 24 сентября.

655

Правда. 1924. 25 сентября.

656

Известия. 1924. 16 октября.

657

Chester L., Fay S., Young H. The Zinoviev Letter. London, 1967. P. 30.

658

Fischer L. Russia’s Road from Peace to War. P. 149.

659

Текст письма см.: Косев Д. Септемврийското въстание 1923 г. София, 1973. С. 588–589.

660

Coates W.P. and Z.K. History of Anglo-Soviet Relations. London, 1943. P. 191; Рыжиков В. А. Зигзаги дипломатии Лондона. М.: Международные отношения, 1973. С. 44.

661

Рыжиков В. А. Указ соч. С. 44.

662

Известия. 1924. 27 ноября.

663

The Times. 1928. March 5.

664

Майский И. М. Указ. соч. С. 27.

665

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1775. Л. 101.

666

Там же. Ед. хр. 1819. Л. 348.

667

Раковский Х. Мои беседы с Чемберленом // Молодая гвардия. 1927. № 1. С. 206–208.

668

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 481. Л. 1.

669

Известия. 1925. 4 января; Правда. 1925. 5 января.

670

Там же. 11 января.

671

Там же. 1925. 14 января.

672

Раковский Х. Международное положение (Доклад, прочитанный в Харькове 31 января 1925 года перед рабочей аудиторией). Харьков, 1925.

673

Раковский Х. Г. Факторы международной политики: Капиталистические государства и Советский Союз. Харьков, 1925; Он же. Кризис капитализма в наши дни. Лекция, прочитанная в Харькове 2 февраля 1925 года. Харьков, 1925.

674

Раковский Х. Г. Факторы международной политики. С. 7.

675

Раковский Х. Кризис капитализма в наши дни. [Харьков, ] 1925. 56 с.

676

Там же. С. 3.

677

Раковский Х. Кризис капитализма в наши дни. С. 56.

678

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1816. Л. 232.

679

РГАЭ. Ф. 413. Оп 2. Ед. хр. 1816. Л. 249.

680

Правда. 1924. 6 января.

681

Paul-Bonkour J. Entre deux guerres. Paris, 1945. P. 104.

682

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1816. Л. 251.

683

Там же. Л. 252.

684

Анатоль де Монзи избирался сенатором, занимал министерские посты. В 1933 г. он активно содействовал нелегальному вывозу из Германии Русского эмигрантского социал-демократического архива и архива Социал-демократической партии Германии, который был организован историком и одним из активных меньшевиков Борисом Ивановичем Николаевским (Фельштинский Ю. Г., Чернявский Г. И. Через века и страны: Б. И. Николаевский. Судьба меньшевика, историка, советолога, главного свидетеля эпохальных изменений в жизни России первой половины ХХ века. М., 2012. С. 262–278). Во время оккупации Франции нацистской Германией он занял антинацистскую позицию. Осенью 1943 г. он обратился к маршалу Ф. Петену с письмом, свидетельствовавшим о незаурядном мужестве, хотя автор и дистанцировался от движения Сопротивления (Martin du Gard R. Chronique de Vishy. Paris, 1948. P. 390–391).

685

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1816. Л. 250.

686

РГАЭ. Ф. 413. Оп 2. Ед. хр. 1816. Л. 249.

687

Там же. Л. 162.

688

Там же. Л. 127.

689

РГАЭ. Ф. 413. Оп 2. Ед. хр. 1775. Л. 105.

690

Там же. Ед. хр. 1816. Л. 77–78.

691

Известия. 1924. 26 июня.

692

РГАЭ. Ф. 413. Оп 2. Ед. хр. 1816. Л. 94.

693

Там же. Л. 93.

694

Огонек. 1924. № 46. С. 3.

695

Известия. 1924. 29 октября.

696

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1819. Л. 2–3.

697

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 523. Л. 3.

698

Пенлеве Поль – французский математик и политический деятель, иностранный член АН СССР, деятель Радикальной партии. Кайо Жозеф – деятель Радикальной партии, неоднократно являвшийся министром финансов Франции.

699

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 2001. Л. 156.

700

Парижский вестник. 1925. 27, 28 октября.

701

Известия. 1925. 30 октября.

702

Там же. 31 октября.

703

Парижский вестник. 1925. 31 октября, 1 ноября.

704

Лушер Луи занимал ряд министерских постов. Был министром освобожденных районов в 1921 г., министром торговли во втором кабинете Пуанкаре и правительстве Эррио, министром финансов у Бриана.

705

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 2001. Л. 191.

706

Известия. 1925. 12 декабря.

707

Petit Parisien. 1925. 12 decembre.

708

L’Humanité. 1925. 12 decembre.

709

АВП РФ. Ф. 197. Оп. 3. Ед. хр. 1. П. 3. Л. 117.

710

Там же. Оп. 4. Ед. хр. 8. П. 12. Л. 12.

711

Там же. Ед. хр. 7. П. 12. Л. 15, 32–33 и др.

712

АВП РФ. Ф. 197. Оп. 5. Ед. хр. 8. П. 21. Л. 2.

713

Там же. Л. 6.

714

Там же. Ед. хр. 14. П. 21. Л. 11.

715

Сироткин В. Почему «слиняла» Россия? М., 2004. С. 130.

716

Известия. 1925. 27 ноября, 12, 13, 16, 17 декабря.

717

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 537. Л. 1–2; Ед. хр. 540. Л. 1; Ед. хр. 541. Л. 1–3; Ед. хр. 543. Л. 1; Ед. хр. 544. Л. 1–4.

718

АВП РФ. Ф. 51б. Оп. 1. Ед. хр. 7935. Л. 3; Известия. 1925. 19, 20, 30 декабря; 1926. 30 января.

719

Парижский вестник. 1926. 18 февраля.

720

Правда. 1926. 7 февраля; Известия. 1926. 7, 9 февраля.

721

АВП РФ. Ф. 197. Оп. 4. Ед. хр. 9. П. 13. Л. 16–18.

722

Le Temps. 1926. 26 fevrier.

723

Документы внешней политики СССР. М., 1964. Т. 9. С. 171–173; Борисов Ю. В. Советско-французские отношения 1924–1945 гг. М., 1964. С. 67–68.

724

Документы внешней политики СССР. Т. 9. С. 181–189.

725

Там же. С. 228–233.

726

Борисов Ю. В. Указ. соч. С. 38–60.

727

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 557. Л. 1.

728

Документы внешней политики СССР. Т. 9. С. 302–303.

729

Там же. С. 363.

730

Документы внешней политики СССР. Т. 9. С. 371–372.

731

АВП РФ. Ф. 197. Оп. 4. Ед. хр. 9. П. 13. Л. 72.

732

Там же. Ф. 51б. Оп. 1. Ед. хр. 7935. Л. 4–5.

733

Правда. 1926. 25 июля.

734

Там же. 3 августа.

735

См., например: Правда. 1926. 27 августа.

736

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 246. Л. 101–102; Коммунистическая оппозиция в СССР 1923–1927 / Ред. Ю. Г. Фельштинский. Benson, Vermont, 1988. Т. 2. С. 28–31.

737

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 238. Л. 1, 69–70, 73, 74.

738

Там же. Ед. хр. 577. Л. 1.

739

Там же. Л. 3.

740

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 317. Л. 99.

741

Документы внешней политики СССР. Т. 10. С. 120–121.

742

Документы внешней политики СССР. Т. 10. С. 188–189.

743

Там же. С. 322–324.

744

Там же. С. 343.

745

АВП РФ. Ф. 51б. Оп. 1. Ед. хр. 7935. Л. 5.

746

Документы внешней политики СССР. Т. 10. С. 388–389.

747

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1243. Л. 6–8.

748

Там же. Ед. хр. 1994. Л. 189.

749

Это был так называемый «партийный максимум». Суммы, превышавшие его, поступали в доход РКП(б).

750

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1994. Л. 103–105.

751

Там же. Л. 101.

752

Там же. Л. 226–232.

753

Там же. Л. 118.

754

Там же. Л. 117.

755

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1994. Л. 36.

756

Там же. Л. 37.

757

Там же. Л. 39.

758

Там же. Ед. хр. 1997. Л. 161.

759

Там же. Ед. хр. 1994. Л. 234.

760

Там же. Л. 239.

761

Филипп Яковлевич Рабинович во время Большого террора оказался в числе тех, кто стал жертвой сталинщины. Вначале его отправили на «низовую работу» директором лесной базы в Котласе. В 1937 г. он был арестован. 7 декабря Сталин подписал расстрельный список с его фамилией, а 9 декабря Рабинович был расстрелян.

762

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1997. Л. 115.

763

Там же. Ед. хр. 1994. Л. 242.

764

Там же. Л. 161.

765

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 2001. Л. 95; Известия. 1925. 2 июня.

766

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1997. Л. 86.

767

Там же. Л. 78.

768

Валентинов Н. НЭП и кризис партии: Воспоминания. Нью-Йорк, 1991. С. 196.

769

ГАРФ. Ф. 5283. Оп. 3. Ед. хр. 3. Л. 84.

770

ГАРФ. Ф. 5283. Оп. 1. Ед. хр. 57. Л. 30.

771

Там же. Л. 49–50; Известия. 1924. 15 июля.

772

ГАРФ. Ф. 5283. Оп. 1. Ед. хр. 57. Л. 28.

773

Там же. Л. 169.

774

Там же. Л. 170.

775

Там же. Л. 168.

776

Там же. Оп. 3. Ед. хр. 2. Л. 6–7.

777

Там же. Л. 5.

778

Там же. Л. 9.

779

ГАРФ. Ф. 5283. Оп. 3. Ед. хр. 8. Л. 5.

780

Там же. Оп. 3. Ед. хр. 2. Л. 23–24.

781

Там же. Л. 160.

782

Там же. Ед. хр. 4. Л. 1–130.

783

Там же. Ед. хр. 3. Л. 57–59.

784

Там же. Оп. 1. Ед. хр. 57. Л. 62.

785

Раковский Х. Мои беседы с Чемберленом // Молодая гвардия. 1927. № 11. С. 205; Документы внешней политики СССР. М.: Госполитиздат, 1963. Т. 8. С. 33–38.

786

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 483. Л. 1.

787

АВП РФ. Ф. 52б. Оп. 1. Ед. хр. 7935. Л. 3.

788

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 485. Л. 1; Ед. хр. 486. Л. 7; Ед. хр. 488. Л. 1; Ед. хр. 490. Л. 2–3.

789

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 265. Л. 10–12.

790

Там же. Л. 13.

791

Правда. 1925. 20 января.

792

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 160. Л. 1–4, 20; Ед. хр. 1650. Л. 98–99.

793

От французского слова alarme – тревога, смятение.

794

Известия. 1925. 27, 28 февраля, 1, 3, 10 марта.

795

Правда. 1925. 10 марта.

796

А. С. Енукидзе, пользовавшийся тогда личным и даже интимным покровительством Сталина, занимал пост секретаря ЦИК СССР.

797

Троцкий Л. Портреты революционеров. С. 251–252.

798

Известия. 1925. 11, 14 марта.

799

Известия. 1925. 18 марта.

800

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 3. Ед. хр. 2001. Л. 55.

801

Там же. Л. 149.

802

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Ед. хр. 373. Л. 1–2; Московские новости. 1991. 10 ноября.

803

Федор Иванович Шаляпин: Литературное наследство. Письма. М.: Искусство, 1976. Т. 1. С. 356; см. также: Шаляпин Ф. И. Статьи и высказывания. Приложения. М., 1979. Т. 3. С. 319–321.

804

Авишай Ж. Къс от голямото: Кръстю Раковски в Париж // Народна култура. 1988. 6 май.

805

Федор Иванович Шаляпин: Статьи, высказывания, воспоминания о Ф. И. Шаляпине. М.: Искусство, 1960. С. 465.

806

В определении национальности Сталина Шаляпин ошибся. По мнению многих авторов, его отец был осетином, а мать грузинкой.

807

Шаляпин Ф. И. Маска и душа: Мои сорок лет на театрах. Париж, 1932. С. 278–279.

808

Шаляпин Ф. И. Маска и душа. С. 333–334.

809

Красная газета. 1927. 26 августа.

810

Племянница Х. Г. Раковского Лиляна Гевренова, жившая в его семье в Лондоне и в Париже, сообщает о двух его встречах с Ф. И. Шаляпиным. Видимо, вторая встреча действительно имела место, но, информируя о причине встречи – просьбе Шаляпина разрешить ему выехать в СССР, она ошибается (Гевренова Л. Указ. соч. С. 57).

811

Александровский Б. Н. Из прошлого в чужих краях: Воспоминания и думы бывшего эмигранта. М., 1969. С. 285, 287, 289, 294–295, 311–312, 318.

812

Белогловский Е. С. Очерки истории советско-французских культурных связей. 1924–1939 гг. Свердловск, 1988. С. 69–70.

813

Игнатьев А. А. Пятьдесят лет в строю. М., 1986. С. 724.

814

Гевренова Л. Указ. съч. С. 60.

815

Правда. 1926. 9 ноября.

816

Сейфулина Л. О литературе. М., 1958. С. 242–244; Катанян В. Маяковский: Литературная хроника. М., 1961. С. 317.

817

ГАРФ. Ф. 5283. Оп. 1. Ед. хр. 80. Л. 46; Катанян В. Указ. соч. С. 318.

818

Гевренова Л. Указ. съч. С. 61–62.

819

Редько К. Дневники. Воспоминания. Статьи. М., 1974. С. 17, 77.

820

Там же. С. 17, 79.

821

Там же. С. 85.

822

Анненков Ю. Дневник моих встреч. New York, 1966. Т. 1. С. 290–292.

823

Анненков Ю. Дневник моих встреч. С. 294–295.

824

ГАРФ. Ф. 5283. Оп. 7. Ед. хр. 6. Л. 4.

825

Там же. Оп. 9. Ед. хр. 12. Л. 38, 42, 43 и др.

826

Там же. Оп. 7. Ед. хр. 7. Л. 34.

827

ГАРФ. Ф. 5283. Оп. 7. Ед. хр. 7. Л. 86.

828

Там же. Ед. хр. 2. Л. 51–52, 54, 61–64. Вся эта единица хранения содержит переписку по поводу книгообмена.

829

Там же. Л. 141.

830

Там же. Ед. хр. 6. Л. 174, 175, 177.

831

Там же. Оп. 9. Ед. хр. 10. Л. 255, 327.

832

Там же. Оп. 7. Ед. хр. 2. Л. 217.

833

Гевренова Л. Указ. съч. С. 49.

834

Известия. 1926. 19 ноября.

835

Тарле Е. В. Лионские рабочие восстания // Архив К. Маркса и Ф. Энгельса. М., 1927. Т. 3. С. 51–99; Он же. Рабочий класс во Франции в первые времена машинного производства от конца Империи до восстаний в Лионе. М., 1928. См. также: Чапкевич Е. И. Евгений Викторович Тарле. М., 1977. С. 73–74.

836

Архив Историко-внешнеторгового управления Министерства внешнеэкономических связей СССР. Личное дело Бакалова Г. И. Л. 16.

837

Подробнее о деятельности Г. Бакалова в этот период см.: Станчев М., Чернявский Г. Георгий Бакалов: Политическая биография (с культурологическим компонентом). София, 2006. С. 199–220.

838

Собрание Отдела рукописей Российской государственной библиотеки. Ф. 869, картон 54. Ед. хр. 23. Л. 1; Ед. хр. 24. Л. 1; Ед. хр. 25. Л. 1; Ед. хр. 26. Л. 1; Ед. хр. 27. Л. 1; картон 236. Ед. хр. 27. Л. 5.

839

Гевренова Л. Указ. съч. С. 57.

840

Harvard University. Haughton Library (далее HU.HL). bMS Russ 13. T 1128.

841

Авишай Ж. Указ. съч.

842

Наш Союз. 1927. № 24. С. 5.

843

Христиан (Кръстю) Раковски // Комунистическо знаме. 1926. № 5–16. С. 22–24; 1927. № 102. С. 50–52; № 3–5. С. 76–80; № 6. С. 64–66.

844

Энциклопедический словарь «Гранат». М., 1927. Т. 41. Ч. 2. Вып. 4. С. 169–187.

845

Раковский Х. Этиология преступности и вырождаемости. М., 1927. С. 10–14.

846

Наиболее подробно о диссертации рассказал А. Шабозо. Его статья была несколько ироничной, но вполне доброжелательной и объективной (Chaboseau A. Un document medico-diplomatique: Le These de “camrade” Rakovsky // Mercure de France. 1926. MCMXXVI. 1-er janvier – 1-er febrier. P. 253–258).

847

Этот экземпляр хранится ныне в Государственной общественно-политической библиотеке в Москве (бывшей библиотеке Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС).

848

Chicago Tribune. 1926. Feb. 3–4; ГАРФ. Ф. 5826. Оп. 1. Ед. хр. 168. Л. 172.

849

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 2001. Л. 149.

850

Димитров Г. Съчинения. София, 1989. Т. 15. С. 223.

851

Чернявський Г. Й. Рух солідарності трудящих капіталістичних країн з революційною боротьбою болгарського народу в 1925–1929 рр. // Українське слов’яно знавство. Львів, 1970. Т. 1. С. 33–34.

852

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 2001. Л. 152–151.

853

Напомним, что Жан Эрбетт был в это время послом Французской Республики в СССР.

854

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 2001. Л. 146.

855

Там же. Л. 148.

856

Наши попытки выяснить судьбу румынского архива оказались безрезультатными. Где он находится в настоящий момент, нам неизвестно.

857

АВП РФ. Ф. 28. Оп. 2. П. 11. Ед. хр. 6. Л. 92.

858

Там же. Л. 93–99.

859

Парижский вестник. 1925. 1, 3 октября; Известия. 1925. 14 октября.

860

Раковский Х. К вопросу о ратификации бессарабской конвенции // Известия. 1925. 20 февраля.

861

Раковский Х., Дембо В. Румынские притязания на Бессарабию. М., 1926.

862

См., например: Раковский Х. Бессарабия сейчас и в 1912 г. // Известия. 1925. 26 февраля.

863

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 1816. Л. 106.

864

Известия. 1925. 13 октября.

865

Гевренова Л. Указ. съч. С. 56.

866

ГАРФ. Ф. 5826. Оп. 1. Ед. хр. 168. Л. 371; Спиридович А. И. История большевизма в России от возникновения до захвата власти. 1883–1903–1917. Париж, 1922. С. 319.

867

Центральный архив Федеральной службы безопасности Российской Федерации. Особый фонд (далее ЦА ФСБ РФ. ОФ). Ед. хр. Н-13614. Л. 113.

868

АВП РФ. Ф. 51б. Оп. 1. Ед. хр. 7935. Л. 3.

869

Напомним, что еще в 1905–1907 гг. он совместно с участником выступления А. П. Березовским (псевдоним Кирилл) опубликовал за подписью последнего на ряде языков книгу об этом восстании.

870

Раковский Х. Восстание на броненосце «Потемкин»: Из воспоминаний // Новый мир. 1925. № 9. С. 87–98; № 10. С. 70–86.

871

Раковский Х. Восстание на броненосце «Потемкин»: (Из воспоминаний) // Парижский вестник. 1925. 2, 3 октября, 3, 4, 5, 6, 7 ноября.

872

Конец восстания на «Потемкине»: (Воспоминание тов. Х. Г. Раковского) // Известия. 1925. 27 июня.

873

Раковский Х. Лига Наций и СССР // Международная летопись. 1925. № 12. С. 3–20.

874

Х. Г. Раковский ошибся. Статья «Упадок мировой лавки» была опубликована с тремя звездочками в конце вместо подписи в журнале «Коммунистический Интернационал», и о ней будет сказано ниже. Журнал «Современный мир» вообще не существовал (Периодическая печать СССР. 1917–1949. М.: Изд-во Всесоюзной книжной палаты, 1963. С. 254). Видимо, имелся в виду журнал «Новый мир», но там статья за тремя звездочками не была помещена.

875

HU.HL. bMS Russ 13. T 1166.

876

Чернявский Г. И. Неизвестные статьи Х. Г. Раковского // Новая и новейшая история. 1992. № 3. С. 236–238.

877

*** События на Балканах и перспективы рабоче-крестьянской власти // Коммунистический Интернационал. 1925. № 2. С. 59–76.

878

Там же. С. 76.

879

*** Упадок «мировой лавки» // Коммунистический Интернационал. 1925. № 6. С. 35–47.

880

*** Упадок «мировой лавки»… С. 46.

881

*** Гарантийный пакт // Коммунистический Интернационал. 1925. № 10. С. 14–35.

882

АВП РФ. Ф. 51б. Оп. 1. Ед. хр. 7935. Л. 3.

883

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 197. Л. 15, 20–21.

884

Там же. Л. 23–25.

885

Там же. Л. 30.

886

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 2001. Л. 161.

887

АВП РФ. Ф. 51б. Оп. 1. Ед. хр. 7935. Л. 3, 40, 41.

888

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 524. Л. 2.

889

Л. Б. Красин был назначен полпредом СССР в Великобритании без освобождения от поста в наркомате.

890

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 2001. Л. 215.

891

*** Международное положение и перспективы классовой борьбы в 1926 г. // Коммунистический Интернационал. 1926. № 1. С. 9–37.

892

*** Итоги и перспективы: (Вокруг всеобщей забастовки) // Коммунистический Интернационал. 1926. № 8. С. 19–41.

893

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Ед. хр. 2001. Л. 143–144.

894

*** Итоги и перспективы. (Вокруг всеобщей забастовки) // Коммунистический Интернационал. 1926. № 8. С. 17.

895

*** Политические партии во Франции // Коммунистический Интернационал. 1927. № 32. С. 32–38.

896

Neue Freie Presse. 1927. 15, 16 Oktober; Молодая гвардия. 1927. № 11. С. 205–211.

897

Rakovski Ch. The Foreign Policy of Soviet Russia // Foreign Affairs. 1926. № 4. P. 574–584.

898

Manchester Guardian. 1926. Feb. 19; Morning Post. 1926. Feb. 19.

899

См. подробнее: Чернявский Г. Лев Троцкий. С. 330–352. Краткое время существовавшие во время Гражданской войны группа демократического централизма и рабочая оппозиция к оппозиционным организациям в полном смысле слова не могут быть отнесены, так как не имели четкого членства и программных документов.

900

В некоторых изданиях встречается утверждение, что Х. Г. Раковский участвовал в выступлениях Троцкого и его сторонников в 1923 г. (см., например: Broue P. Trotsky. Paris, 1988. P. 474, 511). Это ошибка. Никаких данных, свидетельствующих о поддержке Раковским деятельности этой группы, нет.

901

Правда. 1927. 26 июня.

902

К. Б. Радек, например, писал: «Термидорианская опасность в СССР – это опасность победы капитализма не путем низвержения власти рабочих и крестьян вооруженной интервенцией мировой буржуазии и не путем восстания капиталистических элементов, а через медленное сползание Соввласти с рельс пролетарской политики на путь мелкобуржуазной» (Коммунистическая оппозиция в СССР. 1923–1927 / Ред. – сост. Ю. Г. Фельштинский. Benson, Vermont, 1988. Т. 3. С. 74). По-иному трактовал термин Троцкий. Он писал: «Что же такое Термидор? Спуск революции на одну ступеньку; сдвижок власти вправо в результате какого-то надлома или надрыва революции. Наверху, у руля, как будто те же самые люди, те же самые речи и те же самые знамена» (РГАСПИ. Ф. 325. Оп. 1. Ед. хр. 372. Л. 1). Но так как Троцкий сам явно чувствовал некорректность термина, он тут же вносил коррективы: «Ссылка некоторых мудрецов на то, что группа Робеспьера еще в день 9 термидора была у власти, а не в оппозиции, совершенно смехотворна. Никто же не говорит о тождестве процесса. Если бы термидорианцы не сразу гильотинировали группу Робеспьера, а только лишили бы ее постепенно власти… то группа эта пошла бы в оппозицию… У нас нет недостатка в таких вполне уже доспевших термидорианцах, которые требуют ускорения физической расправы с оппозицией. Тут уже идет дело о технике, а не о политическом существе процесса» (Там же. Л. 3).

903

См., например: Преображенский Е. Новая экономика. М., 1926. С. 101–102.

904

См. подробно: Фельштинский Ю., Чернявский Г. Лев Троцкий. Кн. 3. Оппозиционер. М., 2012.

905

Панцов А. В. Троцкий и Преображенский // Эко. 1990. № 1. С. 63–66.

906

Вуйович Войя (Войислав) (1897–1936) – сербский коммунист, генеральный секретарь Коммунистического интернационала молодежи, поддержал оппозиционный блок и проводил активную агитацию в его пользу. Был исключен из Коминтерна и КИМа, репрессирован в СССР, а затем расстрелян.

907

РГАСПИ. Ф. 325. Оп. 1. Ед. хр. 368. Л. 2. Здесь же автор остроумно определял «Вопросы ленинизма» Сталина как «коллекцию нумерованных пошлостей».

908

Троцкий Л. Сталин / Под ред. Ю. Фельштинского и Г. Чернявского. М., 2011. Кн. 2. Т. 2. С. 261.

909

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Ед. хр. 156. Л. 55, 79.

910

Белади Л., Краус Т. Указ. соч. С. 140.

911

См., например, передовую статью «Правды». 1927. 15 февраля.

912

Кармайкл Д. Троцкий. Иерусалим, 1980. С. 217.

913

Conquest R. The Great Terror: Stalin’s Purge of the Thirties. New York, 1968. P. 9–10.

914

Такер Р. Сталин: Путь к власти. 1879–1929: История и личность. М., 1990. С. 275. Как видно из опубликованной документации, связанной с этой платформой, ее подписали на самом деле не 46, а 47 партийных деятелей, но подписи Раковского среди них не было (Известия ЦК КПСС. 1990. № 6. С. 189–195).

915

Обильный материал о личных связях обоих деятелей привел П. Бруэ в своей фундаментальной биографии Троцкого.

916

Медведев Р. О Сталине и сталинизме. М., 1990. С. 89.

917

Книга переиздана с посвящением: Троцкий Л. Литература и революция. М.: Политиздат, 1991. С. 22.

918

Кроме участия в подготовке проекта резолюции июльского пленума ЦК и ЦКК ВКП(б), о чем сейчас будет рассказано.

919

Факт передачи Троцким этих документов Истмену зафиксирован в переписке Троцкого и Истмена 1931 г., хранящейся в коллекции Троцкого – Истмена Индианского университета (США) (Троцкий Л. Портреты революционеров. С. 123).

920

Суварин Борис (1895–1984) – французский политический деятель, историк, журналист. Сын эмигрантов из России. Один из основателей компартии. Член Исполкома Коминтерна. В 1924 г. был исключен из Исполкома Коминтерна, а затем из французской компартии за поддержку Троцкого. Являлся независимым журналистом. Автор одной из первых критических биографий Сталина (1935). Основатель парижского Института социальной истории (1935).

921

Eastman M. Love and Revolution: My Journey through an Epoch. New York, 1964. P. 452.

922

Контакты Раковского с Истменом имели место и ранее, когда последний дал Раковскому на отзыв рукопись своей книги «После смерти Ленина», посвященной внутрипартийной борьбе в РКП(б) и получившей весьма благоприятную оценку Христиана Георгиевича (Швецов В. В. Лев Троцкий и Макс Истмен: История одной политической дружбы // Новая и новейшая история. 1990. № 6. С. 149).

923

См. подробнее: Чернявский Г. Лев Троцкий. С. 385–390.

924

Коммунистическая оппозиция в СССР. 1923–1927. Т. 2. С. 11–24.

925

Там же. С. 24–28.

926

Там же. С. 28–31.

927

ГАРФ. Ф. 5826. Оп. 1. Ед. хр. 167. Л. 126.

928

Троцкий Л. Дневники и письма. New York, 1986. С. 72.

929

Коммунистическая оппозиция в СССР 1923–1927. Т. 3. С. 60–72.

930

Там же. С. 60.

931

Там же. С. 212, 222. В письме от 1 июля Раковский был назван в числе примерно 300 партийцев с дооктябрьским стажем, присоединившихся к этому документу.

932

Коммунистическая оппозиция в СССР 1923–1927. Т. 3. С. 66.

933

История новейшего времени стран Европы и Америки. 1918–1945. М., 1989. С. 160. См. рецензию Г. И. Чернявского и В. Д. Козлитина // Новая и новейшая история. 1990. № 5. С. 202–205.

934

Коммунистическая оппозиция в СССР 1923–1927. Т. 3. С. 63.

935

Там же. С. 65.

936

Там же. С. 68.

937

Известия. 1927. 28 июля.

938

На заседании ЦКК ВКП(б) в июне 1927 г. Л. Д. Троцкий утверждал, что никакой демонстрации на Ярославском вокзале не было вообще, и уличил ряд ораторов, особенно заместителя председателя ЦКК Е. М. Ярославского, в грубых противоречиях. Фальсификатору истории и политики ВКП(б) Ярославскому от Троцкого доставалось не раз особенно больно. «Основной особенностью его как оратора и писателя является его неспособность передать без искажения ни одной сколько-нибудь сложной мысли», – писал Троцкий (РГАСПИ. Ф. 325. Оп. 1. Ед. хр. 363. Л. 1). Небезынтересно афористическое высказывание Троцкого на указанном заседании ЦКК: «Ярославский был до того, как Ярославский вокзал стал политическим фактором в нашей жизни. А насчет Ярославского мы давно говорим: если хотите узнать, чего хочет Сталин, пойдите на собрание и послушайте, что говорит Ярославский» (Коммунистическая оппозиция в СССР 1923–1927. Т. 3. С. 88). «Повторите ли вы снова, что отправка Смилги в Хабаровск является командировкой в обычном порядке на работу? И в то же время будете обвинять нас в демонстрации против ЦК? Такая политика является двурушничеством» (Там же. С. 93); «А если бы не было Ярославского вокзала, что делал бы тогда Ярославский без вокзала? (Реплики Ярославского не слышно)» (Там же. С. 107). В одном из писем (16 июля 1927 г.) Троцкий сообщил, что в ответ на просьбу собравшихся на Ярославском вокзале сказать несколько слов он произнес примерно следующее: «Опасности для нашей страны сейчас велики, времена трудные, и каждый из нас должен быть вдвойне верным сыном революционной ленинской партии» (Коммунистическая оппозиция в СССР / Ред. сост. Ю. Г. Фельштинский. Benson, Vermont, 1988. Т. 4. С. 13).

939

Троцкий Л. Портреты. С. 86–87.

940

Коммунистическая оппозиция в СССР 1923–1927. Т. 4. С. 48–50.

941

Там же. С. 68–69.

942

Правда. 1927. 10, 11 августа; Известия. 1927. 10, 11 августа.

943

Костиков В. Иллюзион счастья // Иллюзион. 1990. № 1. С. 12.

944

Известия. 1927. 13 августа.

945

А. Авторханов ошибается, утверждая, будто с 8 августа по 7 сентября 1927 г. между большинством и оппозицией возникло недолгое перемирие (Авторханов А. Происхождение партократии. Франкфурт-на-Майне, 1983. Т. 2. ЦК и Сталин. С. 296). В действительности перемирия не было ни одного дня.

946

HU.HL. bMS Russ 13. T 1007; Коммунистическая оппозиция в СССР 1923–1927. Т. 4. С. 109–174.

947

Полный текст проекта платформы впервые был опубликован в Германии: Platform der russischen Opposition: Engereicht dem ZK der WKP(b) von einer Gruppe Leninistischer Bolschewіkі nicht veröffentlich vom stalinistischen ZK. (Berlin), [1927]. 72 S.

948

Коммунистическая оппозиция в СССР 1923–1927. Т. 4. С. 114.

949

Там же. С. 170.

950

Там же. С. 150.

951

Коммунистическая оппозиция в СССР 1923–1927. Т. 4. С. 149.

952

Там же. С. 130.

953

Platform der russischen Opposition. S. 69.

954

Ibid. S. 70.

955

Примером могут служить многочисленные статьи Н. А. Васецкого, в частности статья «Возвращающийся пророк», в книге И. Дойчера «Троцкий в изгнании». М., 1991. С. 545–573.

956

См.: Авторханов А. Происхождение партократии. Т. 2. С. 302.

957

Kennan G. The Russia and the West under Lenin and Stalin. Boston, 1962. P. 177.

958

РГАСПИ. Ф. 458. Оп. 1. Ед. хр. 2631. Л. 1–2.

959

Известия. 1927. 23, 27, 30 августа.

960

Документ внешней политики СССР. Т. 10. С. 567–577.

961

Известия. 1927. 20 сентября.

962

Коммунистическая оппозиция в СССР 1923–1927. Т. 4. С. 246.

963

Правда. 1927. 13 сентября.

964

Известия. 1927. 16 сентября.

965

Правда. 1927. 16 сентября; Известия. 1927. 16 сентября.

966

Конт Ф. Указ. соч. С. 283.

967

Известия. 1927. 13 сентября.

968

Коммунистическая оппозиция в СССР 1923–1927. Т. 4. С. 246.

969

Эта и следующие цитаты из французской и другой зарубежной печати за сентябрь – октябрь 1927 г. приведены самим Х. Г. Раковским к конспекте его неопубликованной речи на указанном пленуме (Коммунистическая оппозиция в СССР 1923–1927. Т. 4. С. 246–247). Комментируя эти материалы, он говорил: «При этом я привожу одну сотую или, может быть, тысячную долю того, что было сказано во французской печати. Но, наряду с этим, я могу вам сообщить еще более яркие и политически авторитетные заявления самих французских министров и руководящих политиков. Все они могут быть сведены к одному и тому же: мы не настаивали бы на отозвании Раковского, если бы само советское правительство своим поведением не заставило нас понять, что оно не относится враждебно к мысли об отозвании Раковского из Франции» (Там же. С. 247).

970

Конт Ф. Указ. соч. С. 225.

971

Приведенные слова Сталина, как и другие данные, убедительно опровергают распространявшиеся в частной переписке и в русской эмигрантской среде сведения о том, что Раковский будто бы выступил на международной экономической конференции в Париже (видимо, имелись в виду франко-советские переговоры) с резкой критикой хозяйственной политики советского руководства. Комитет эмигрантского Торгпрома даже, согласно одному из его документов, «принял все меры для самого широкого распространения заявлений Раковского среди влиятельных кругов французского общества». Такого заявления не было и в помине. Совершенно очевидно, что речь идет о фальшивке, в достоверность которой поверил и московский исследователь Ю. А. Щетинов (Режим личной власти Сталина: К истории формирования. М., 1989. С. 50).

972

Коммунистическая оппозиция в СССР 1923–1927. Т. 4. С. 186.

973

К сожалению, остается неизвестным, о каких советах Раковского идет речь, – соответствующая часть архивного фонда Политбюро продолжает оставаться недоступной. Точно так же неизвестно ни содержание реплики А. И. Рыкова, ни когда она прозвучала.

974

Коммунистическая оппозиция в СССР 1923–1927. Т. 4. С. 186–187.

975

Там же. С. 187.

976

Коммунистическая оппозиция в СССР 1923–1927. Т. 4. С. 187.

977

Там же. С. 177–178.

978

Там же. С. 201–204.

979

Коммунистическая оппозиция в СССР 1923–1927. Т. 4. С. 204.

980

Известия. 1927. 6 октбяря; Правда. 1927. 6 октября. Небезынтересно отметить, что газетный заголовок «Известий», под которым была преподнесена беседа («Требование об отозвании тов. Раковского может чрезвычайно серьезно отразиться на отношениях между СССР и Францией»), был значительно более резким, нежели содержание самой беседы. Редакция «Правды» во главе с Н. И. Бухариным лучше улавливала запахи политической кухни, и ее заголовок гласил: «Советское правительство не имеет никаких оснований для отозвания тов. Раковского».

981

Известия. 1927. 5 октября.

982

Там же. 20, 21 сентября.

983

АВП РФ. Ф. 197. Оп. 5. П. 21. Ед. хр. 4. Л. 36–37.

984

Известия. 1927. 13 октября.

985

Правда. 1927. 5 октября.

986

Известия. 1927. 14 октября.

987

АВП РФ. Ф. 51б. Оп. 1. Ед. хр. 7935. Л. 64.

988

Там же. Л. 55–56. В российской и зарубежной исторической литературе (кроме книг Ф. Конта) почти нет даже упоминаний об отозвании Х. Г. Раковского из Франции и об обстоятельствах этого отозвания. М. Геллер и А. Некрич, например, смешивают грешное с праведным, утверждая: «Троцкист (! – Здесь и ниже знаки в скобках наши. – Авт.) Раковский “капитулировал” (?) и написал в ЦК покаянное письмо (?), в котором, в частности, обещал (?) в случае войны с империалистами призывать солдат империалистических армий к дезертирству. Французы сочли такие обещания несовместимыми с дипломатическим статусом» (Геллер М., Некрич А. Утопия у власти: История Советского Союза с 1917 года до наших дней. Frankfurt/Main, 1982. Т. 1. С. 228).

989

АВП РФ. Ф. 51б. Оп. 1. Ед. хр. 7935. Л. 5. После отозвания Раковского вопрос о долгах и кредитах более не обсуждался. Но, как оказалось, во Франции о нем не забыли, а после распада СССР возникло движение французских владельцев русских ценных бумаг, стоимость которых составляла уже от 7 до 13 млрд золотых или от 140 до 280 млрд современных бумажных франков, за востребование денег (Известия. 1992. 24 января).

990

Слово (София). 1917. 24, 26 октомври.

991

АВП РФ. Ф. 197. Оп. 5. П. 21. Ед. хр. 4. Л. 40, 47.

992

Беседовский Г. З. На путях к Термидору: Из воспоминаний бывшего советского дипломата. Париж, 1931. Т. 2. С. 160–162.

993

Дискуссионный листок № 5. Правда. 1927. 17 ноября.

994

«Полагая» (скорее всего, не наивно, а играя в наивность), что открывается подлинная дискуссия, Зиновьев, Каменев, Муралов, Раковский, Смилга и Троцкий 2 ноября 1927 г. обратились в редакцию «Правды» с письмом, в котором просили немедленно опубликовать посылаемые ими тезисы о работе в деревне. «Какую бы то ни было задержку в напечатании тезисов мы будем рассматривать как издевательство над решениями пленума и интересами подготовки съезда», – писали они, добавляя, что в том случае, если 3 ноября «Дискуссионный листок» печататься не будет, тезисы должны быть помещены на одной из основных страниц «Правды» (РГАСПИ. Ф. 323. Оп. 1. Ед. хр. 150. Л. 1). Никакого ответа из центрального партийного печатного органа авторы не получили.

995

Партия и оппозиция накануне XV съезда ВКП(б): Сборник дискуссионных материалов. М., 1928. Вып. 2. С. 32–68; Вып. 3. С. 24–61.

996

Партия и оппозиция накануне XV съезда ВКП(б). Вып. 3. С. 58.

997

Коммунистическая оппозиция в СССР 1923–1927. Т. 4. С. 242.

998

Правда. 1927. 25 октября.

999

Коммунистическая оппозиция в СССР 1923–1927. Т. 4. С. 225–230.

1000

Там же. С. 241.

1001

Оппозиция и третья сила: Несказанная речь Раковского на объединенном пленуме ЦК и ЦКК // Коммунистическая оппозиция в СССР 1923–1927. Т. 4. С. 242–249.

1002

Лишь с чрезвычайно большим трудом можно представить себе, что на заседании главного руководящего органа ВКП(б) во время выступления Л. Д. Троцкого из президиума в него был запущен стакан, а перед этим Ярославский швырнул в него какой-то том официальных партийных материалов. Троцкий назвал такие методы «фашистско-хулиганскими» (Коммунистическая оппозиция в СССР 1923–1927. Т. 4. С. 230–231).

1003

Сталин И. Сочинения. М., 1949. Т. 10. С. 204–205.

1004

У Ленина можно найти десятки высказываний о выдающейся роли П. Б. Аксельрода, как и других членов группы «Освобождение труда», в пропаганде марксизма в России и политическом пробуждении российского пролетариата.

1005

Судя по воспоминаниям бывшего сотрудника ОГПУ А. Орлова, агент ОГПУ провокатор М. С. Строилов (в материалах 1927 г. его называли Щербаковым), обещавший приверженцам Троцкого достать бумагу для издания нелегальных материалов, был по указанию Сталина, переданному заместителю председателя ОГПУ Г. Г. Ягоде, «повышен в чине», превращен во «врангелевского (не колчаковского!) офицера» для того, чтобы можно было обвинить оппозиционеров в тайном сотрудничестве с бывшими белогвардейцами (Орлов А. Тайная история сталинских преступлений. М., 1991. С. 205). Гипотеза о том, что Щербаков являлся агентом ОГПУ и был использован для дискредитации оппозиции, была выдвинута еще на октябрьском пленуме 1927 г. Зиновьевым (Правда. 1927. 2 ноября).

1006

Lenotre G. Robespierre et la «Mère de Dieu». Paris, 1926.

1007

В книгах Ленотра и других историков речь идет о полусумасшедшей Катерине Тео, при посредстве которой была предпринята попытка скомпрометировать или, по крайней мере, представить Робеспьера в смешном виде, ибо Тео считала его мессией. Ссылки на Ленотра – это подтверждение незаурядной исторической эрудиции Раковского, его интереса к истории Франции и особенно к революции конца XVIII в. Бывший деятель румынского рабочего движения М. З. Вильдер, работавший в конце 20-х годов в Институте Маркса – Энгельса, вспоминал, что, возвратившись из Франции, Раковский посещал его в институте. Оба вспоминали былое. Раковский, по словам Вильдера, «очень увлекался в то время учением великого французского социалиста-утописта Сен-Симона» (Вильдер М. З. Одна из страниц эпохи мужества и героизма // Вопросы истории КПСС. 1989. № 10. С. 109). Вскоре, находясь в ссылке, Раковский развернет подготовку труда по этой проблеме.

1008

В качестве курьеза можно привести сообщение французской газеты «Журналь», перепечатанное солидной болгарской газетой, о том, что Раковский намеревался 16 октября тайно выехать из Парижа в Москву, но не смог приобрести билета в спальный вагон (Слово. 1927. 17 октомври). На самом деле отставной полпред, пообедав в последний раз в компании А. де Монзи и других французских друзей (Конт Ф. Указ. соч. С. 226–227), выехал на автомашине в Мюнхен, чтобы не дать новых поводов для инсинуаций правой прессы в связи с его официальным отбытием из Парижа. Затем он поездом отправился в Берлин и оттуда в Москву. В течение всего путешествия его сопровождал румынский писатель Панаит Истрати, который в вагоне с изумлением обнаружил, что под фраком у Раковского оказалась изношенная нижняя рубаха (Istrati P. Vers l’autre flame: Après seize mois l’U.S.S.R. Confession pour vaincus. Paris, 1987. P. 66).

1009

Судебный отчет по делу антисоветского «правотроцкистского блока». М., 1938 (далее Судебный отчет). С. 141–142; Стенограмма бухаринского процесса. М., 2007. С. 234. Установлено, что стенографический отчет не был существенно фальсифицирован, но он редактировался, в том числе лично Сталиным, причем искажению подверглись прежде всего показания Бухарина (Мурин Ю. История одного признания // Совершенно секретно. 2009. 23 июня). Издание же 2007 г. осуществлено по архивному подлиннику стенограммы. Что же касается допросов Раковского, то их тексты в обоих изданиях совпадают, что позволяет нам ссылаться на стенограмму 1938 г.

1010

Современный автор В. В. Соколов, являвшийся в 80-х годах заместителем начальника Историко-дипломатического управления Министерства иностранных дел СССР, без каких-либо ссылок, видимо на основе собственного воображения, описывает встречу Раковского, Крестинского и Каменева в таких выражениях, которые недалеко ушли от лексики «Краткого курса истории ВКП(б)» и являются, по существу дела, клеветническими. Он пишет: «Все они знали друг друга много лет, нередко спорили, а бывало, что вместе выступали против Ленина (?)… Он (Крестинский. – Авт.) пытался их убедить изменить тактику борьбы, но понял, что его аргументы не доходят до них. Их уязвленное самолюбие (?) диктовало им другой тип поведения (?)» (Новая и новейшая история. 1989. № 5. С. 134–135). Все вопросительные знаки в цитате принадлежат авторам книги. Здесь, во-первых, грубым искажением истины является утверждение, что в составе РКП(б) Раковский когда-либо выступал против Ленина, тем более вместе с Каменевым. Во-вторых, автор облыжно сводит причины и мотивы деятельности оппозиции, по крайней мере осенью 1927 г., к «уязвленному самолюбию», голословно отрицая тем самым глубоко идейный и принципиальный смысл борьбы оппозиционеров против сталинщины.

1011

Broue P. Rako // Cahiers Leon Trotsky. № 18. P. 11.

1012

Коммунистическая оппозиция в СССР 1923–1927. Т. 4. С. 232.

1013

Правда. 1927. 1 ноября.

1014

Центральный архив общественно-политической истории Москвы (далее ЦАОПИМ). Ф. 69. Оп. 1. Ед. хр. 455. Л. 17–18.

1015

Там же. Л. 43.

1016

РГАСПИ. Ф. 324. Оп. 1. Ед. хр. 109. Л. 55.

1017

Партия и оппозиция накануне XV съезда ВКП(б). Вып. 1. С. 149.

1018

Государственный архив Харьковской области (далее ГАХО). Ф. 10. Оп. 1. Ед. хр. 917. Л. 3; Пролетарий (Харьков). 1927. 6 декабря.

1019

Партия и оппозиция накануне XV съезда ВКП(б). Вып. 1. С. 149.

1020

Партия и оппозиция накануне XV съезда ВКП(б). Вып. 1. С. 149–150; Пролетарий. 1927. 6 декабря. О том, как спекулятивно и лживо трактовались события сталинистами, довольно ярко свидетельствует статья Е. М. Ярославского «Троцкистская партия на Украине. (О заявлении Кричевского)», в которой говорилось: «Из заявлений Кричевского мы знаем теперь, что т. Раковский на подпольных (курсив Ярославского. – Авт.) районных собраниях в Харькове предложил провести работу среди беспартийных» (Там же. С. 156).

1021

ГАХО. Ф. 10. Оп. 1. Ед. хр. 917. Л. 3. Это заявление, как и предыдущие, может, между прочим, служить одним из опровержений злонамеренных утверждений сталинской группы о намерении «троцкистов» создать вторую партию, которые повторяли без ссылок на источники (имея в виду, возможно, доносы сексотов ОГПУ) даже некоторые квалифицированные историки, например В. А. Старков уже во время перестройки (Вопросы истории КПСС. 1991. № 5. С. 83). Троцкий, Раковский и другие оппозиционеры просто не могли выступать в это время за создание второй партии, так как это решительно противоречило большевистской системе взглядов. Выступить за вторую партию – значит отказаться от большевизма, полагали они тогда. Лидеры оппозиции просто не доросли до таких представлений. Эти деятели решительно ограничивали себя догмами диктатуры пролетариата и руководящей роли в ней революционной партии.

1022

Комуніст. 1927. 6 листопада.

1023

ГАХО. Ф. 10. Оп. 1. Ед. хр. 918 к. Л. 102.

1024

Правда. 1927. 6 декабря; XV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б): Стенографический отчет. М., 1928. С. 137–138.

1025

ГАХО. Ф. 10. Оп. 1. Ед. хр. 918 к. Л. 101.

1026

Там же. Л. 101–102.

1027

ГАХО. Ф. 10. Оп. 1. Ед. хр. 917. Л. 7.

1028

Там же. Л. 13–16.

1029

ГАХО. Ф. 10. Оп. 1. Ед. хр. 917. Л. 28–29.

1030

Там же. Л. 26–27.

1031

См., например: Корнiйчук А. В. З історії боротьби партійних організацій України проти троцкистсько-зінов’ївського блоку // Український історичний журнал. 1973. № 11. С. 15–24.

1032

Комуніст. 1927. 13 листопада.

1033

Пролетарий. 1927. 10 ноября.

1034

Троцкий Л. Портреты. С. 106.

1035

ГАХО. Ф. 10. Оп. 1. Ед. хр. 918 к. Л. 104.

1036

Пролетарий. 1927. 10 ноября.

1037

Звезда (Днепропетровск). 1927. 11 ноября; Пролетарий. 1927. 10 ноября.

1038

ГАХО. Ф. 10. Оп. 1. Ед. хр. 918 к. Л. 105.

1039

Известия. 1927. 13 ноября.

1040

Пролетарий. 1927. 12 ноября; Комуніст. 1927. 13 листопада.

1041

См., например: Красное Запорожье. 1927. 15 ноября.

1042

Пролетарий. 1927. 11 ноября.

1043

Там же. 12 ноября.

1044

Там же. 17 ноября.

1045

Правда. 1927. 14 ноября.

1046

Правильно Ауссем В. Х. (1879–1937) – известный деятель рабочего движения на Украине в дооктябрьский период, член Народного секретариата – первого советского правительства Украины, затем дипломат. Активный участник объединенной оппозиции 1925–1927 гг. В 1927 г. исключен из партии. Расстрелян во время Большого террора.

1047

ГАХО. Ф. 45. Оп. 1. Ед. хр. 65. Л. 55.

1048

Там же. Л. 58.

1049

Демократически сговор. 1927. 29 ноември.

1050

Правда. 1927. 24, 25 ноября.

1051

Пролетарий. 1927. 30 ноября. Быть может, и этот факт имел в виду весьма злопамятный В. М. Молотов, когда почти через полсотни лет заявил писателю Феликсу Чуеву, что Хрущев «в свое время был троцкистом» (Сто сорок бесед с Молотовым: Из дневников Ф. Чуева. М., 1991. С. 392).

1052

ЦАОПИМ. Ф. 3. Оп. 8. Ед. хр. 10. Л. 28.

1053

Там же. Л. 32.

1054

Там же. Л. 32–33.

1055

Там же. Л. 34.

1056

Там же. Л. 35–36.

1057

ЦАОПИМ. Ф. 3. Оп. 8. Ед. хр. 10. Л. 36–37.

1058

Там же. Л. 37–41.

1059

Там же. Л. 38–41.

1060

ЦАОПИМ. Ф. 3. Оп. 8. Ед. хр. 10. Л. 56–61.

1061

Там же. Л. 45.

1062

Там же. Л. 44.

1063

Там же. Л. 69–75.

1064

Правда. 1927. 23, 27 ноября.

1065

ЦАОПИМ. Ф. 3. Оп. 8. Ед. хр. 10. Л. 44.

1066

Коммунистический Интернационал. 1927. № 48. С. 5.

1067

Партия и оппозиция накануне XV съезда ВКП(б): Сборник документальных материалов. М., 1928. Вып. 1. С. 243–244.

1068

Троцкий Л. Портреты. С. 229–243; Демократически сговор (София), 1927. 29 декември; Новая и новейшая история. 1990. № 3. С. 103–108.

1069

Троцкий Л. Моя жизнь: Опыт автобиографии. Берлин, 1930. Т. 2. С. 182.

1070

Serge V. Mémoires d’un révolutionnaire. Paris, 1951. P. 250–251.

1071

Payne R. The Rise and Fall of Stalin. New York, 1965. P. 405. Речь Троцкого опубликована в его книге «Портреты» (С. 224–227), а в наше время в журнале «Новая и новейшая история» (1990. № 3. С. 108–109). См. также: Иоффе Н. А. Воспоминания об отце // Новая и новейшая история. 1990. № 3. С. 102–103.

1072

XV съезд ВКП(б). С. 1395, 1412.

1073

XV съезд ВКП(б). С. 137–138.

1074

Там же. С. 143.

1075

XV съезд ВКП(б). С. 1333–1335.

1076

Там же. С. 186–193.

1077

По проверенным авторами этой книги подсчетам А. Авторханова, Раковского прерывали 108, Бакаева 84, Евдокимова 76, Каменева 58, Муралова 48 раз (Авторханов А. Происхождение партократии. Т. 2. С. 345). Раковский оказался, таким образом, «чемпионом».

1078

Правда. 1927. 6 декабря.

1079

Там же. 8 декабря.

1080

XV съезд ВКП(б). С. 204.

1081

Там же. С. 204.

1082

Там же. С. 349.

1083

Там же. С. 260.

1084

Там же. С. 286. Зарвавшийся Радченко в этой своей бесцеремонной речи слегка перепутал – хозяином партии был уже не коллективный орган, а генсек, завершавший свое перерождение в единоличного диктатора.

1085

XV съезд ВКП(б). С. 236.

1086

Там же. С. 349.

1087

Там же. С. 167.

1088

Можно согласиться с мнением А. Авторханова (Происхождение партократии. Т. 2. С. 351) о том, что речь Раковского озаботила Сталина, боявшегося, что она может найти резонанс в партии.

1089

XV съезд ВКП(б). С. 371–372.

1090

Фирсов Ф. И. Сталин и Коминтерн // Вопросы истории. 1989. № 8. С. 18–19.

1091

XV съезд ВКП(б). С. 1338.

1092

XV съезд ВКП(б). С. 1248–1250.

1093

Правда. 1927. 20 декабря.

1094

XV съезд ВКП(б). С. 1247.

1095

Там же. С. 1266–1267.

1096

Троцкий Л. Портреты. С. 145.

1097

XV съезд ВКП(б). С. 1319.

1098

Троцкий Л. Дневники и письма. С. 25.

1099

Валентинов Н. Суть большевизма в изображении Ю. Пятакова // Новый журнал. 1957. № 52. С. 153. Валентинов не исключает, что Пятаков через девять лет «шел к смерти с убеждением, что все это нужно для победы коммунизма. Это делает историю Пятакова до кошмара страшной» (Там же. С. 160). В последнем, однако, авторы этой работы весьма сомневаются, ибо собственная жизнь в конечном итоге для «верных большевиков» во всех известных случаях оказывалась ценнее, чем принципы, которые они считали самыми высокими.

1100

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 41. С. 309.

1101

Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). 1930. № 9. С. 34; Троцкий Л. Сталинская школа фальсификации: Поправки и дополнения к литературе эпигонов. Берлин, 1932. С. 107.

1102

Naville P. Trotsky vivant. Paris, 1962. P. 34–35.

1103

Правда. 1928. 3 января.

1104

О взаимоотношениях Сталина и Орджоникидзе на разных этапах см.: Хлевнюк О. В. Сталин и Орджоникидзе: Конфликты в Политбюро в 30-е годы. М., 1993.

1105

HU.HL. bMS Russ 13. T 1093.

1106

Социалистический вестник. 1928. № 1. С. 3.

1107

Троцкий Л. Дневники и письма. С. 25.

1108

HU.HL. bMS Russ 13. T 1676.

1109

HU.HL. bMS Russ 13. T 1128.

1110

Вильдер М. З. Одна из страниц… // Вопросы истории КПСС. 1989. № 10. С. 113.

1111

HU.HL. bMS Russ 13. T 1128. «Скоро месяц, как я приехал сюда», – писал Раковский Троцкому 17 февраля 1928 г. (Там же).

1112

Ibid. T 1115.

1113

РГАСПИ. Ф. 326. Оп. 1. Ед. хр. 111. Л. 2.

1114

HU.HL. bMS Russ 13. T 1128.

1115

Ibid. T 1237.

1116

Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Т. 2. С. 299.

1117

HU.HL. bMS Russ 13. T 1128.

1118

Там же.

1119

РГАСПИ. Ф. 326. Оп. 1. Ед. хр. 111. Л. 10. Одной из них являлась Татьяна Мягкова, харьковская участница оппозиции, работавшая экономистом в астраханском губторге (HU.HL. bMS Russ 13. T 1128). Другим был С. Минц, рабочий из Харькова, человек малограмотный, который скорее просто «прислонился» к Раковскому в надежде на лучшую судьбу.

1120

Бюллетень оппозиции. 1933. № 35. С. 24–25.

1121

HU.HL. bMS Russ 13. T 1193.

1122

Ibid. T 1123.

1123

Ibid. T 1128; РГАЭ. Ф. 482. Оп. 41. Ед. хр. 2833. Л. 4; Данные Центрального архива ФСБ РФ.

1124

HU.HL. bMS Russ 13. T 1128.

1125

HU.HL. bMS Russ 13. T 2821.

1126

Правда. 1928. 26 января.

1127

Кабакчиев Х., Бошкович Б., Ватис Х. Коммунистические партии балканских стран. М., 1930. С. 55, 72.

1128

Правда. 1928. 19 февраля.

1129

Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Т. 2. С. 299; Троцкий Л. Дневники и письма. С. 29.

1130

Алаторцева А. И. Советская историческая наука на переломе 30-х годов // История и сталинизм. М., 1991. С. 252.

1131

HU.HL. bMS Russ 13. T 1694.

1132

Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Т. 2. С. 302.

1133

HU.HL. bMS Russ 13. T 1695.

1134

Десять писем опубликованы в журнале Cahiers Leon Trotsky в переводе на французский язык (№ 18. С. 44–80). Надо сказать, что в ряде случаев текст писем прочитан и переведен публикаторами неверно, в других случаях допущены неоговоренные купюры. Полностью письма и телеграммы Раковского Троцкому из ссылки в ссылку опубликованы авторами этой работы (Станчев М. Г., Чернявский Г. И. Фарс на крови. Харьков, 1997. С. 93–158).

1135

Дойчер И. Троцкий в изгнании. М., 1991. С. 44.

1136

Речь шла о выдающейся французской актрисе Элизе Рашель (1821–1858).

1137

РГАСПИ. Ф. 326. Оп. 1. Ед. хр. 111. Л. 3.

1138

Там же. Л. 12.

1139

Возвращенные имена. М., 1989. Кн. 2. С. 94.

1140

Дума (София). 1990. 12 септември; Поглед. 1990. 5 ноември.

1141

Воспоминания А. Ю. Щеглова о рассказах Ю. И. Щегловой, записанные в личных беседах в апреле 1990 г.

1142

HU.HL. bMS Russ 13. T 1166.

1143

Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Т. 2. С. 303–304.

1144

HU.HL. bMS Russ 13. T 1652; Бюллетень оппозиции. 1929. № 6. С. 18 (в «Бюллетене оппозиции» это и другие письма Раковского цитировались с серьезными ошибками).

1145

HU.HL. bMS Russ 13. T 1753.

1146

РГАСПИ. Ф. 326. Оп. 1. Ед. хр. 111. Л. 7; HU.HL. bMS Russ 13. T 1753.

1147

HU.HL. bMS Russ 13. T 1753.

1148

РГАСПИ. Ф. 326. Оп. 1. Ед. хр. 111. Л. 12; HU.HL. bMS Russ 13. T 1643.

1149

HU.HL. bMS Russ 13. T 1768.

1150

РГАСПИ. Ф. 326. Оп. 1. Ед. хр. 111. Л. 12.

1151

HU.HL. bMS Russ 13. T 1753.

1152

16 декабря 1928 г. Троцкий ответил решительным отказом на требование прекратить политическую деятельность. 29 января 1929 г. он был арестован в Алма-Ате, доставлен поездом в Одессу и на пароходе «Ильич» вывезен в турецкие территориальные воды, где был объявлен выехавшим в Турцию на лечение.

1153

Бюллетень оппозиции. 1929. № 6. С. 14–20. Заверенная Раковским копия письма Валентинову хранится в Хотонской библиотеке Гарвардского университета (HU.HL. bMS Russ 13. T 2206). Позже письмо неоднократно публиковалось на русском и других языках. Научную публикацию документа осуществил В. П. Данилов в журнале «Вопросы истории» (1988. № 12. С. 68–830). Мы анализируем письмо Валентинову именно по этому тексту. Документ опубликован также В. Г. Сироткиным по тексту «Бюллетеня оппозиции» в сильно сокращенном виде (Неделя. 1988. № 43. С. 9), причем из документа старательно исключены не только «обширные экскурсы в историю английской и французской буржуазных революций», как пишет в предисловии В. Сироткин, но и все упоминания о том, что это – документ оппозиции. В некоторых случаях сокращения, далеко не всегда обозначенные отточиями, привели к нарушению логики Х. Г. Раковского, а иногда и к прямому извращению смысла (например, когда цитата из письма Л. Д. Троцкого выдается за часть данного документа). В Болгарии «Письмо Г. Б. Валентинову» опубликовано Ангелом Вековым также по тексту «Бюллетеня оппозиции» (Веков А. Указ. съч. // Ново време. 1988. № 11. С. 71–80).

1154

Не исключено, что эти материалы посылались в Турцию, на Принцевы острова, где жил Троцкий, и доходили до него вследствие недостаточной «добросовестности» стамбульской агентуры ОГПУ. Ведавший ею, а затем переметнувшийся на Запад Г. С. Агабеков пишет, что резидентура в Стамбуле организовала просмотр писем, поступавших на имя Троцкого. «Несколько таких писем при мне было получено из Москвы. Они носили официальный характер. Некоторые издатели и журналисты обращались к Троцкому с вопросами и предложениями. Впоследствии было решено таких писем не задерживать и пропускать их Троцкому» (Агабеков Г. С. Указ. соч. С. 229). Имеется в то же время свидетельство П. Навилля о том, что в 1929 г. он получал в Париже сообщения от Раковского, написанные «каллиграфическим почерком на небольших кусочках картона по пять квадратных сантиметров каждый, которые перевозились (Навилль, естественно, не указывает кем. – Авт.) в лацканах мехового пальто» (Navill P. Op. cit. P. 25).

1155

Л. Д. Троцкий свидетельствовал, что Х. Г. Раковский превосходно знал новую историю Европы, биографии и мемуары ее политиков и дипломатов (Троцкий Л. Портреты революционеров. С. 310).

1156

По-новому попытался прочитать историю якобинцев Н. Н. Молчанов в книге «Монтаньяры» (М., 1989), наметивший, по словам рецензента В. Сироткина, «главную коллизию – доктрина и реальная жизнь». Резюмируя далее книгу Молчанова, рецензент, по существу, прямо перекликается с Раковским: «Робеспьер сам подрывал ту народную опору, на которой держалась якобинская диктатура – выборные народные коммуны, прежде всего парижскую. А что дали монтаньяры взамен? Чиновников, “назначенцев”, которые в силу полного отсутствия управленческого опыта оказывались еще хуже королевских сатрапов» (Литературная газета. 1989. 4 октября). Как тут не сравнить явления и события Французской революции не только с советской действительностью 20-х годов ХХ в., но и с режимом «вертикальной демократии», который сложится в России в начале XXI в.!

1157

Троцкий Л. Что такое СССР и куда он идет? С. 117.

1158

Иванович С. ВЕП: Десять лет коммунистической монополии. Париж, 1928.

1159

Федотов Г. Сталинократия // Современные записки. 1936. № 60. С. 374–387.

1160

Там же. С. 379.

1161

Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Т. 2. С. 297.

1162

Deutscher I. The Prophet Unarmed. P. 435.

1163

Правда. 1928. 18 апреля.

1164

Бухарин Н. Уроки хлебозаготовок, Шахтинского дела и задачи партии. М., 1928.

1165

Сталин И. Сочинения. М.: Госполитиздат, 1949. Т. 11. С. 33.

1166

Там же. С. 63.

1167

Там же. С. 47.

1168

Там же. С. 48.

1169

См. анализ в кн.: Коен С. Бухарин: Политическая биография. С. 343–344.

1170

Сталин И. Сочинения. Т. 11. С. 171.

1171

Вслед за Зиновьевым и Каменевым, выступившими с подробными покаянными заявлениями о разрыве с «троцкизмом», в конце января 1928 г. о примирении со сталинским руководством заявил Г. Л. Пятаков (Правда. 1928. 27 января, 29 февраля). В. А. Антонов-Овсеенко и Н. Н. Крестинский опубликовали декларации о том, что они не имели ничего общего с Троцким в идейно-политическом отношении, что организационно они в оппозиции 1926–1927 гг. не участвовали (Правда. 1928. 8 апреля). Аналогичные документы продолжали появляться и в следующие месяцы.

1172

Бюллетень оппозиции. 1929. № 1–2. С. 15–17; Социалистический вестник. 1929. № 6. С. 10–11. Научную публикацию документов, связанных с этой беседой, осуществил Ю. Г. Фельштинский (Фельштинский Ю. Г. Два эпизода из истории внутрипартийной борьбы: Конфиденциальные беседы Бухарина // Вопросы истории. 1991. № 2–3. С. 182–203). Под видом публикации С. Коэн преподнес пересказ беседы, сконцентрировав внимание на моментах, наиболее благоприятно освещавших позицию Бухарина (Огонек. 1990. № 28. С. 13–16; см. также: Коэн С. Предчувствие сталинизма // Там же. С. 13).

1173

Deutscher I. The Prophet Unarmed. P. 454. Аналогично наблюдение деятеля эмигрантского Русского общевоинского союза, писавшего в справке «Внутреннее положение СССР» (февраль 1929 г.): «Разбить противника и присвоить себе его программу – традиция Сталина» (ГАРФ. Ф. 5826. Оп. 1. Ед. хр. 172. Л. 121). Сам Троцкий со свойственной ему афористической иронией крайне скептически относился к этим сдвигам. Он писал Раковскому 13 июля, что Радек и Преображенский не правы, полагая, что сталинская фракция имеет лишь «правый хвост» и ее надо уговорить избавиться от него. «Обезьяна, освобожденная от хвоста, еще не человек», – комментировал Троцкий (Дойчер И. Троцкий в изгнании. С. 56).

1174

Галузевий державний архів служби безпеки України. Ф. 9. Од. зб. 610. Арк. 258.

1175

HU.HL. bMS Russ 13. T 1753.

1176

Ibid. T 1800.

1177

Правда. 1928. 4 декабря.

1178

РГСПИ. Ф. 326. Оп. 1. Ед. хр. 111. Л. 11–12, 17, 53. Вскоре после покаянного заявления Серебряков был возвращен в Москву, восстановлен в партии и назначен начальником автодорожного управления Наркомата путей сообщения.

1179

HU.HL. bMS Russ 13. T 1800.

1180

РГАСПИ. Ф. 325. Оп. 1. Ед. хр. 364. Л. 1–17.

1181

Там же. Ф. 326. Оп. 1. Ед. хр. 111. Л. 3.

1182

РГАСПИ. Ф. 325. Оп. 1. Ед. хр. 364. Л. 9.

1183

Там же. Л. 3.

1184

HU.HL. bMS Russ 13. T 1334. Т 1471.

1185

Бюллетень оппозиции. 1930. № 9. С. 15–16.

1186

РГАСПИ. Ф. 326. Оп. 1. Ед. хр. 111. Л. 5, 10.

1187

Данные Центрального архива Федеральной службы безопасности РФ.

1188

Судебный отчет… С. 143–144.

1189

Fagan G. Introduction. – In: Rakovsky Ch. Selected Writings on Opposition in the USSR 1923–30. London, 1980. P. 54. В советской литературе также прозвучало ничем не оправданное доверие к показаниям подсудимых на этом процессе. В. В. Соколов повторил версию о письме Крестинского Раковскому в Саратов, добавив, что последний, мол, выполнил рекомендацию Крестинского вернуться в партию (Новая и новейшая история. 1989. № 5. С. 135). Но автор то ли по неведению, то ли злонамеренно не указывает, что просьба о восстановлении в партии появилась только в 1934 г., в совершенно новых условиях (см. ниже) и никакого отношения к письму Крестинского иметь не могла, если даже таковое и существовало, в чем можно выразить сомнение, имея в виду, что Крестинский отмежевался от оппозиции перед этим и никаких отношений с оппозиционерами не поддерживал.

1190

Об этом см. ниже.

1191

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 41. Ед. хр. 2833. Л. 4; Данные Центрального архива ФСБ РФ.

1192

Государственный архив Саратовской области. Ф. 2650. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 21–39, 52–63, 72–183; Ед. хр. 6. Л. 1–2, 25–29.

1193

РГАСПИ. Ф. 326. Оп. 1. Ед. хр. 111. Л. 13.

1194

Там же. Л. 17.

1195

Fischer L. Men and Politics. P. 130–131.

1196

Любопытно отметить, что в то время политические репрессии все еще автоматически не влияли на судьбу родных и близких. И. Уткин, окончивший в 1927 г. Коммунистический университет журналистики, как раз в начале 1928 г., когда Раковский был отправлен в ссылку, вместе с А. Жаровым и А. Безыменским был командирован за границу. В феврале 1928 г. он посетил в Сорренто М. Горького. Несмотря на ссылку своего тестя, он стал работать заместителем заведующего отделом «Комсомольской правды» (Саакянц А. Иосиф Уткин: Очерк жизни и творчества. М., 1969. С. 81; В ногу с тревожным веком: Воспоминания об Иосифе Уткине. М., 1971. С. 52).

1197

Fischer L. Men and Politics. P. 132–133.

1198

Ibid. P. 133.

1199

Ibid. P. 504.

1200

Ibid. P. 134–136.

1201

Fischer L. Men and Politics. P. 130–133.

1202

Fischer L. The Soviets in World Affairs. Vol. 1. P. 10.

1203

Ibid. P. 11. См. также: Fischer L. Why Recognize Russia? The Arguments for and against the Recognition of the Soviet Government by the United States. New York, 1931. P. 217, 219, 233–234, 237.

1204

Fischer L. Russia’s Road from Peace to War. P. 97, 102–103, 147–151, 158, 237, 238, 285.

1205

Конт Ф. Указ. соч. С. 321.

1206

РГАСПИ. Ф. 325. Оп. 1. Ед. хр. 458. Л. 1–2.

1207

Правда. 1929. 20 сентября; Большевик. 1929. № 18. С. 73–75; Социалистический вестник. 1929. № 20. С. 1–3.

1208

РГАСПИ. Ф. 326. Оп. 1. Ед. хр. 111. Л. 17.

1209

Там же. Л. 20.

1210

Fagan G. Op. cit. P. 53.

1211

Троцкий Л. Дневники и письма. С. 35.

1212

Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Т. 2. С. 300.

1213

Известия ЦК КПСС. 1989. № 7. С. 68.

1214

HU.HL. bMS Russ 13. T 15821.

1215

Бюллетень оппозиции. 1929. № 7. С. 4–7.

1216

Там же. С. 4.

1217

Бюллетень оппозиции. 1929. № 7. С. 5.

1218

Там же. С. 7–10.

1219

Бюллетень оппозиции. 1929. № 7. С. 9.

1220

Там же. С. 10.

1221

Там же. № 3–4. С. 12–14. В архивном фонде Л. Д. Троцкого хранится машинописный экземпляр этой статьи с небольшой правкой, сделанной, по всей видимости, Троцким (HU.HL. bMS Russ 13. T 17114).

1222

Конюхов Г. КПСС в борьбе с хлебными затруднениями в стране (1928–1929). М., 1960. С. 119; Данилов В. П. К характеристике общественно-политической обстановки в советской деревне накануне коллективизации // Исторические записки. М., 1966. Т. 79. С. 42.

1223

Бюллетень оппозиции. 1929. № 6. С. 3–7.

1224

HU.HL. bMS Russ 13. T 17115.

1225

Бюллетень оппозиции. 1929. № 6. С. 27.

1226

Данные ЦА ФСБ РФ; Данные Управления Службы безопасности Украины по Харьковской области.

1227

Данные Управления Службы безопасности Украины по Харьковской области. В книге Р. Медведева «О Сталине и сталинизме», изобилующей, к сожалению, неточными данными и даже ошибочными и безответственными утверждениями, без каких-либо оснований, без ссылки на источники говорится, что Раковский и некоторые другие оппозиционеры в конце 1929 г. якобы направили «открытое письмо Центральному Комитету», в котором призывали к примирению, что будто бы вскоре после этого авторы возвратились в Москву и заняли места и должности, которые до этого занимали участники бухаринской группы (Медведев Р. О Сталине и сталинизме. С. 154). Ни одно слово здесь действительности не соответствует.

1228

Бюллетень оппозиции. 1929. № 7. С. 13.

1229

Бюллетень оппозиции. 1930. № 10. С. 1.

1230

Там же. С. 1–2.

1231

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 41. Ед. хр. 2833. Л. 4; Данные ЦА ФСБ РФ.

1232

Алтайский край. 1990. 26 июля; Петренко В. Рыцарь идеи // Диалог (Барнаул). 1991. № 1. С. 26.

1233

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 41. Ед. хр. 5045. Л. 3.

1234

Государственный архив Алтайского края. Ф. 5. Оп. 1. Ед. хр. 100. Л. 19–20. В цитате исправлены только грубые грамматические ошибки.

1235

Затонський В. Із спогадів про українську революцію // Літопис революції. 1930. № 5. С. 171–172.

1236

Колективист. 1930. 30 април.

1237

Алтайский край. 1990. 26 июля. Этот дом сохранился, и общественность Барнаула установила на нем мемориальную доску.

1238

Дипломатический ежегодник. 1989. М., 1990. С. 453–454.

1239

Бюллетень оппозиции. 1930. № 17–18. С. 43.

1240

HU.HL. bMS Russ 13. T 17115. В архивном фонде Л. Д. Троцкого хранится еще один экземпляр рукописи этого документа. На сопроводительном письме – приписка: «Дорогие друзья, крепко вас обнимаем. Крыстю, Александрина» (HU. HL. bMS Russ 13. T 13116).

1241

В архивном фонде Троцкого хранится экземпляр этой копии: HU.HL. bMS Russ 13. T 17117.

1242

HU.HL. bMS Russ 13. T 14561.

1243

Там же. Л. 1–30.

1244

HU.HL. bMS Russ 13. T 14968b, 14969.

1245

Бюллетень оппозиции. 1929. № 6. С. 3.

1246

Там же. С. 7–8.

1247

«Дорогой Л. Д.! Если настоящий документ паче чаяния проскочит, то подтвердите его получение», – говорилось в сопроводительной записке к открытому письму «Почему мы отвергаем заявление тов. Раковского». Обе эти бумаги находятся ныне в архивном фонде Л. Д. Троцкого (HU.HL. bMS Russ 13. T 14561), и, следовательно, они «проскочили» через кордоны.

1248

Бюллетень оппозиции. 1929. № 6. С. 1–3.

1249

Социалистический вестник. 1929. № 5. С. 13; № 14. С. 16.

1250

Бюллетень оппозиции. 1930. № 11. С. 31.

1251

Там же. № 15–16. С. 60.

1252

Там же. № 14. С. 21–22.

1253

Бюллетень оппозиции. 1930. № 17–18. С. 11–19. В архивном фонде Л. Д. Троцкого хранится рукописный текст этого документа без поисковых данных.

1254

Бюллетень оппозиции. 1930. № 17–18. С. 10–11.

1255

HU.HL. bMS Russ 13. T 17307, 17308.

1256

Последними прямыми корреспонденциями Х. Г. Раковского за рубеж были две почтовые карточки, посланные в Париж и Амстердам соответственно 9 января и 27 марта 1930 г. (HU.HL. bMS Russ 13. T 4217. Т 4218).

1257

В архивном фонде Л. Д. Троцкого статья «На съезде и в стране» хранится в рукописной копии. Текст переписан неизвестным лицом. Рукопись в очень плохом физическом состоянии. Видно, что передача ее за границу была связана с крайними трудностями (HU.HL. bMS Russ 13. T 16835. Л. 1–43).

1258

Бюллетень оппозиции. 1931. № 25–26. С. 9–32.

1259

Там же. С. 9. Ф. Конт ошибся, утверждая, что апрельское заявление Раковского (вместе с другими оппозиционерами) было его «политическим завещанием» (последним документом, который смог преодолеть «заслон цензуры ГПУ») (Конт Ф. Революция и дипломатия. С. 286). Конт, видимо, не был знаком со статьей «На съезде и в стране».

1260

Бюллетень оппозиции. 1931. № 25–26. С. 10.

1261

Там же.

1262

Там же. С. 13.

1263

Там же. С. 12.

1264

Бюллетень оппозиции. 1931. № 25–26. С. 28.

1265

Там же. С. 29.

1266

Бюллетень оппозиции. 1931. № 25–26. С. 32.

1267

Большевик. 1930. № 7–8. С. 18–19. П. Бруэ допустил ошибку, сочтя статью принадлежащей В. М. Молотову (Broue P. Rako // Cahiers Leon Trotsky. № 18. P. 17).

1268

Большевик. 1930. № 7–8. С. 19.

1269

Бюллетень оппозиции. 1932. № 31. С. 7.

1270

Троцкий Л. Портреты революционеров. С. 335.

1271

Там же. С. 338.

1272

Бюллетень оппозиции. 1931. № 19. С. 17.

1273

Бюллетень оппозиции. 1931. № 21–22. С. 36.

1274

Там же. № 24. С. 19.

1275

Там же. 1932. № 27. С. 21.

1276

Троцкий Л. Портреты революционеров. С. 334.

1277

Сталин И. Сочинения. М., 1951. Т. 13. С. 84–102.

1278

The Case of Leon Trotsky: Report of Hearings on the Charges Made against Him in the Moscow Trials. New York, 1965. P. 255.

1279

Хотя в современной российской историографии судебные процессы над специалистами, обвиненными во вредительстве, детально еще не исследованы, имеются вполне объективные и достоверные доказательства преступного замысла этих процессов, устроителей которых интересовала не степень «вины» обвиняемых, а возможность создать обстановку страха, которая благоприятствовала бы проведению индустриализации в сталинском духе, дезавуировать группу Бухарина, выступавшую за сотрудничество со старой интеллигенцией, избавиться от критики со стороны специалистов, списать собственные просчеты и провалы в экономике на их «вредительство» (см., например: Режим личной власти Сталина. С. 68–76, 148; Лебедева Е. С. Политические процессы 1920–1930-х годов // Родина. 2007. № 12. С. 140–145; Ушакова С. Н. Шахтинский процесс: Проблемы изучения // Гуманитарные науки в Сибири. 2008. № 2. С. 73–76 и др.).

1280

Бюллетень оппозиции. 1931. № 24. С. 19.

1281

См., например: Геллер М., Некрич А. Утопия у власти. Т. 1. С. 260.

1282

Известия ЦК КПСС. 1990. № 8. С. 203.

1283

В связи со сказанным трудно согласиться с появляющимися подчас в литературе суждениями, что критические документы Х. Г. Раковского, в частности «Письмо тов. В.», являлись предшественниками документов группы М. Н. Рютина (см., например, интересную и ценную работу: Шитов А. П., Поликарпов В. Д. Юрий Трифонов и советская эпоха. М., 2006. С. 229).

1284

Троцкий Л. Портреты революционеров. С. 341–342.

1285

Бюллетень оппозиции. 1932. № 28. С. 6.

1286

Там же. 1933. № 34. С. 17.

1287

Там же. № 35. С. 10.

1288

Социалистический вестник. 1934. № 8. С. 15.

1289

The Case of Leon Trotsky. P. 120.

1290

Данные ЦА ФСБ РФ.

1291

Гевренова Л. Указ. съч. С. 92–93.

1292

Broue P. Rako // Cahiers Leon Trotsky. № 18. Р. 19.

1293

Broue P. Trotsky. P. 762. П. Бруэ допустил неточность, назвав Р. Кодряну зятем Раковского. Раду позже стал видным румынским ученым-биологом, академиком с 1974 г., автором многочисленных научных трудов. Он скончался в 1987 г.

1294

Hejenoort J v. Sept ans après de Trotsky. Paris, 1978. P. 68; Broue P. Trotsky. P. 762.

1295

Явно недостоверно заявление В. Мельниченко, не подтвержденное никакими ссылками, что «после победы фашизма в Германии в 1933 г.» Раковский якобы выступил против него через газету «Известия» (Мельниченко В. Нескорений. С. 181). Изолированный Х. Г. Раковский в 1933 г. просто не мог быть допущен в центральную советскую печать. Возможно, Мельниченко перепутал и принял заявление 1934 г., о котором будет сказано ниже, за документ, относившийся к 1933 г.

1296

Бюллетень оппозиции. 1933. № 34. С. 28.

1297

Это сообщение нам удалось обнаружить только в вырезке из русской эмигрантской газеты «Последние новости» от 19 августа 1933 г., сохраняемой в архивном фонде Л. Д. Троцкого (HU.HL. bMS Russ 13. T. 3491. Л. 48).

1298

Троцкий Л. Портреты революционеров. С. 342–343.

1299

Это предположение подтвердилось. Сергей Львович Седов (1908–1937) не занимался политикой. Талантливый инженер, он в молодом возрасте стал преподавателем технического вуза в Москве, несмотря на незавидную репутацию его отца в СССР. В 1935 г. он был арестован, затем сослан в Красноярск, где вновь был арестован и расстрелян по личному указанию Сталина.

1300

Троцкий Л. Дневники и письма. С. 96–97. Троцкий допустил здесь невольную неточность: связи Раковского с внешним миром были прерваны более чем за год до освобождения из ссылки.

1301

Правда. 1934. 20 февраля.

1302

Известия ЦК КПСС. 1991. № 6. С. 82, 86 и др.

1303

О так называемом «Всесоюзном троцкистском центре» // Известия ЦК КПСС. 1990. № 12. С. 87.

1304

Там же. С. 89.

1305

Fischer L. Men and Politics. P. 227, 231.

1306

Правда. 1934. 23 февраля.

1307

Известия. 1934. 29 марта.

1308

Правда. 1934. 10 апреля.

1309

Правда. 1934. 11 июля. Впрочем, тогда же в составе НКВД было образовано Главное управление государственной безопасности, вскоре ставшее орудием массового террора.

1310

Менталинский В. Улица Мандельштама // Огонек. 1991. № 1. С. 17–18.

1311

Струве Н. Осип Мандельштам. Лондон, 1988. С. 85.

1312

Правда. 1934. 9 февраля.

1313

Там же. 27 февраля.

1314

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Ед. хр. 1016. Л. 143.

1315

В некоторых западных изданиях встречаются сомнительные сведения, что на вокзале в Москве Раковского встречал «сам» Каганович, считавшийся вторым лицом после Сталина. Указывая на это, Р. Конквест замечает: «Сам воздух был пропитан духом всеобщего примирения» (Conquest R. Op. cit. P. 35).

1316

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 41. Ед. хр. 2833. Л. 1; Оп. 1. Ед. хр. 696. Л. 79.

1317

Там же. Ед. хр. 2833. Л. 2.

1318

Там же. Л. 3.

1319

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 1. Ед. хр. 2833. Л. 3.

1320

Судебный отчет… С. 262.

1321

Мы берем слово «фашизм» в кавычки, имея в виду, что этот термин возник не как научная категория, а как политическое ругательство, совершенно необоснованно и нелогично распространив итальянское явление на ряд правых и правоэкстремистских движений и режимов в различных странах. Возникнув как коммунистическое пропагандистское изобретение, расширительное понимание «фашизма» служило средством противопоставления правоэкстремистских тоталитарных режимов коммунистическому тоталитаризму. Несмотря на всю свою ненаучность и историческую необоснованность, термин-клише «фашизм» дожил до нашего времени именно в том качестве, в каком он возник – как политическое ругательство. См. об этом: Чернявский Г. Фашизм: Научная категория или политическое ругательство // Чернявский Г. Притчи о Правде и Лжи: Политические драмы двадцатого века. С. 158–165.

1322

The Case of Leon Trotsky. P. 87.

1323

Бюллетень оппозиции. 1934. № 40. С. 12–15.

1324

Там же. С. 14.

1325

Там же. С. 1–3.

1326

Социалистический вестник. 1934. № 8. С. 15.

1327

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Ед. хр. 944. Л. 17.

1328

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 1. Ед. хр. 719. Л. 8.

1329

Данные РГАСПИ (авторам была выдана архивная справка об этом решении).

1330

Правда. 1934. 26 июля; Известия. 1934. 26 июля; На фронте здравоохранения. 1934. № 7–8. С. 124–126.

1331

Димитров Г. Дневник (9 март 1933 – 6 февруари 1949). София, 1997. С. 106.

1332

Великов С. Георги Бакалов до Стоян Ноков // Известия на Института по история на БКП. София, 1989. Т. 65. С. 292.

1333

Известия. 1934. 24 июля.

1334

ЦДА на РБ. Ф. 186 Б. Оп. 1. Арх. ед. 109. Л. 1. Правда, есть и другое свидетельство. Филип Панайотов приводит слова С. Нокова: «Возвратившись из Москвы, Бакалов сказал мне, что он (Раковский. – Авт.) предатель» (Панайотов Ф. Доктор Кръстю Раковски. С. 201–202). Действительно, в воспоминаниях Нокова (1956) говорится: «Когда Бакалов возвратился из Москвы, он сказал мне, что Раковский занимался предательскими делами. Он посылал доклады через японских дипломатических агентов в Японию» (ЦДА на РБ. Спомени. № 1377. Л. 2). Совершенно очевидно, что Ноков просто перепутал: в 1936 г. Раковскому еще не предъявлялись обвинения в «предательстве», а приведенный документ говорит о дружеских взаимоотношениях обоих деятелей.

1335

Воспоминания Лиляны Гевреновой, записанные в личной беседе в Софии 26 октября 1990 г.

1336

Данчев Н. Г., Данчев И. Г. Българска енциклопедия. София, 1936. С. 1311.

1337

Авишай Ж. Къс от голямото: Кръстю Раковски в Париж // Народна култура. 1988. 6 май.

1338

По возвращении из ссылки Раковский жил с семьей в Москве в квартире 2 дома № 16 по Старо-Пименовскому переулку – в самом центре Москвы между улицами Тверской и Малой Дмитровкой.

1339

Fischer L. Men and Politics. P. 309–310; Ibid. Russia’s Road from Peace to War. P. 237.

1340

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 28. Ед. хр. 77. Л. 109.

1341

Воспоминания А. Ю. Щеглова, записанные в Твери в марте 1990 г.; Воспоминания Л. Гевреновой, записанные в Софии 26 октября 1990 г.

1342

Правда. 1934. 19 февраля; Известия. 1934. 18 февраля. См. также: Леонов И. Т. Г. Н. Каминский. М., 1967; Дожечко А. Б. Григорий Каминский. М., 1966.

1343

Жаворонков Г. И единожды не солгавший // Возвращенные имена. Кн. 2. С. 65, 68.

1344

Хрущев Н. С. О культе личности и его последствиях. Доклад ХХ съезду КПСС 25 февраля 1956 г. // Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 155. Ссылки на обвинение Берии Каминским в том, что тот был агентом мусаватистской разведки, являлись важным аргументом для Хрущева на заседании Президиума ЦК КПСС летом 1953 г., на котором Берия был снят со всех постов и арестован (Медведев Р. Н. С. Хрущев: Политическая биография // Дружба народов. 1989. № 7. С. 142).

1345

Загальский Л. Он восставал против Сталина // Литературная газета. 1989. 29 ноября.

1346

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 24. Ед. хр. 455. Л. 3.

1347

Там же. Оп. 25. Ед. хр. 902. Л. 4–5.

1348

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 41. Ед. хр. 2833. Л. 2.

1349

Там же. Оп. 24. Ед. хр. 226. Л. 238.

1350

Там же. Л. 241.

1351

Там же. Л. 243.

1352

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 24. Ед. хр. 226. Л. 246.

1353

Там же. Л. 248–249.

1354

Там же. Л. 240.

1355

Там же. Л. 249.

1356

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 24. Ед. хр. 226. Л. 62.

1357

Там же. Оп. 42. Ед. хр. 5045. Л. 2.

1358

Там же. Оп. 1. Ед. хр. 706. Л. 8, 20, 57, 234; Ед. хр. 732. Л. 40–43, 49, 73, 102; Ед. хр. 741. Л. 42–44 и мн. др.

1359

Там же. Оп. 1. Ед. хр. 697. Л. 317, 363.

1360

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 28. Ед. хр. 13. Л. 24.

1361

Там же. Ед. хр. 710. Л. 121.

1362

Там же. Ед. хр. 74. Л. 1.

1363

Там же. Л. 8–26.

1364

Там же. Л. 10.

1365

Там же. Л. 15.

1366

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 28. Ед. хр. 74. Л. 35, 37, 41, 47, 48.

1367

Известия. 1934. 14 января.

1368

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 28. Ед. хр. 727. Л. 164; Оп. 41. Ед. хр. 2833. Л. 8.

1369

Там же. Оп. 1. Ед. хр. 482. Л. 25–33, 115–116, 125; Ед. хр. 721. Л. 12–13, 18–19 и др.

1370

Наркомздрав РСФСР. Ученый медицинский совет. Сборник постановлений (далее: Сборник постановлений). 1937. № 1. С. 5–7.

1371

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 28. Ед. хр. 38. Л. 38.

1372

Там же. Оп. 25. Ед. хр. 1069. Л. 3–4; Оп. 28. Ед. хр. 77. Л. 89.

1373

Там же. Оп. 42. Ед. хр. 5045. Л. 14.

1374

Гевренова Л. Указ. съч. С. 93, 95.

1375

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 25. Ед. хр. 899. Л. 4.

1376

См., например: Там же. Оп. 1. Ед. хр. 482. Л. 47; Ед. хр. 706. Л. 348; Ед. хр. 709. Л. 118, 314; Ед. хр. 730. Л. 34.

1377

Там же. Оп. 28. Ед. хр. 30. Л. 7–13, 15–17, 19 и мн. др.

1378

Там же. Л. 88.

1379

Там же. Оп. 24. Ед. хр. 729. Л. 63.

1380

Там же. Оп. 28. Ед. хр. 15. Л. 18, 19, 23, 24, 33, 35, 41, 42, 46; Ед. хр. 67. Л. 1. 4, 8, 13.

1381

Впрочем, когда Раковский достаточно осторожно заявил: «Лина Соломоновна в некоторых случаях принадлежит к партии лизатчиков», Штерн возмущенно воскликнула: «Я?!» (ГАРФ. Ф. 482. Оп. 28. Ед. хр. 71. Л. 137).

1382

Там же. Ед. хр. 71. Л. 76–154.

1383

Там же. Л. 132.

1384

Там же. Л. 134, 137.

1385

Там же. Ед. хр. 38. Л. 7–8.

1386

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 28. Ед. хр. 38. Л. 71–82.

1387

Там же. Л. 71.

1388

Правда. 1935. 10 мая, 9, 15, 16 августа и др.

1389

Там же. 18 августа.

1390

Там же. 1936. 4, 5 сентября.

1391

Там же. 15 октября, 9 декабря.

1392

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 42. Ед. хр. 5045. Л. 6.

1393

Там же. Оп. 25. Ед. хр. 897. Л. 1, 3, 6, 9, 11, 16, 22.

1394

Там же. Оп. 24. Ед. хр. 1040. Л. 1–2.

1395

Там же. Ед. хр. 738. Л. 14.

1396

Известия. 1936. 26 мая. Соответствующее решение было принято через месяц, 27 июня (Известия. 1936. 28 июня).

1397

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 25. Ед. хр. 1036. Л. 11.

1398

Там же. Л. 40–41.

1399

Известия. 1936. 16 июня.

1400

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 25. Ед. хр. 896. Л. 13.

1401

Правда. 1936. 19 декабря.

1402

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 25. Ед. хр. 1034. Л. 1, 12, 70–81.

1403

Там же. Ед. хр. 896. Л. 4; Ед. хр. 897. Л. 97; Ед. хр. 907. Л. 1–4.

1404

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 25. Ед. хр. 897. Л. 66.

1405

Там же. Ед. хр. 1058. Л. 1–3.

1406

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 24. Ед. хр. 1844. Л. 5.

1407

Там же. Оп. 25. Ед. хр. 1041. Л. 3.

1408

Там же. Ед. хр. 1069. Л. 51.

1409

Там же. Ед. хр. 1040. Л. 2–3.

1410

Там же. Ед. хр. 1057. Л. 63.

1411

Там же. Оп. 28. Ед. хр. 74. Л. 16–17.

1412

Там же. Оп. 25. Ед. хр. 1066. Л. 57.

1413

Там же. Оп. 24. Ед. хр. 449. Л. 25.

1414

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 28. Ед. хр. 77. Л. 1.

1415

Там же. Ед. хр. 74. Л. 19.

1416

Там же. Ед. хр. 77. Л. 72.

1417

Там же. Л. 76.

1418

Там же. Л. 100.

1419

Правда. 1935. 17 января, 9 июля; 1946. 27 мая; Известия. 1935. 17 января, 9 июля; 1936. 29 апреля, 27 мая, 22 июля, 9 августа.

1420

Известия. 1936. 9 февраля; Правда. 1936. 9 февраля.

1421

Правда. 1935. 15 января.

1422

Там же. 24 января.

1423

Там же. 1 июня.

1424

Правда. 1935. 4 июля.

1425

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 24. Ед. хр. 643. Л. 1, 5, 6, 9, 11, 21, 39.

1426

Там же. Ед. хр. 626. Л. 14–19.

1427

Известия. 1936. 22 июля; Врачебное дело. 1936. № 8. С. 659–660.

1428

Троцкий Л. Дневники и письма. С. 75.

1429

Там же. С. 84.

1430

Правда. 1935. 27, 28, 29 июня.

1431

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 42. Ед. хр. 5045. Л. 5.

1432

Там же. Оп. 28. Ед. хр. 74. Л. 15.

1433

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 25. Ед. хр. 1050. Л. 48.

1434

Там же. Л. 42.

1435

Там же. Л. 48.

1436

Конт Ф. Указ. соч. С. 293, 375.

1437

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 28. Ед. хр. 77. Л. 109–111.

1438

Деятели СССР и революционного движения России: Энциклопедический словарь «Гранат». М.: Советская энциклопедия, 1989. С. 609; Известия ЦК КПСС. 1989. № 5. С. 89. Надо отметить, что в письме-ответе одному из авторов этой работы от 20 апреля 1990 г. редакция журнала признала свою ошибку, о чем было сказано и в самом журнале (1990. № 7. С. 155–156). Такого рода ошибка, однако, продолжала повторяться во многих трудах (Волковинський В. М., Кульчицький С. В. Указ. твір. С. 252–254; Мельниченко В. Суд історії // Наука і суспильство. 1989. № 6. С. 28; Он же. Нескорений. С. 174).

1439

За санитарную оборону. 1934. № 10. С. 1 обл., 8–9; № 11. С. 2 обл.

1440

Там же. 1935. № 10–11. С. 32.

1441

За санитарную оборону. 1937. № 7. С. 1.

1442

Там же. № 9. С. 10.

1443

Там же. № 10. С. 1.

1444

Там же. № 12. С. 5.

1445

Правда. 1934. 28 июля. О Мойровой уже упоминалось, В. А. Найда был начальником управления кадров Исполкома Красного Креста, остальные – его сотрудниками.

1446

Правда. 1935. 8 июля.

1447

The Case of Leon Trotsky. P. 339.

1448

Ibid.

1449

Судебный отчет… С. 15–16.

1450

Червоний хрест. 1935. № 7–8. С. 8.

1451

В материалах по докладу о работе Исполкома Союза обществ Красного Креста и Красного Полумесяца СССР за 1932–1936 гг. было сказано лишь следующее: «В октябре 1934 года советский Красный Крест принимал активное участие в международной конференции Красного Креста в Токио, где был инициатором вынесения конференцией резолюции по борьбе Красных Крестов за мир» (ГАРФ. Ф. 9501. Оп. 2. Ед. хр. 275. Л. 13; см. также: Л. 120, 125).

1452

На санитарном посту. 1934. 7 ноября.

1453

Правда. 1934. 22, 27 октября.

1454

Червоний хрест. 1934. № 7–8. С. 8.

1455

Известия. 1934. 22 октября.

1456

Известия. 1934. 24 октября.

1457

Там же. 26 октября.

1458

Там же. 28 октября; Червоний хрест. 1935. № 7–8. С. 8.

1459

Червоний хрест. 1935. № 7–8. С. 8.

1460

Известия. 1934. 26 октября.

1461

Там же. 27 октября.

1462

Там же. 28 октября.

1463

Правда. 1934. 23 декабря.

1464

Троцкий Л. Дневники и письма. С. 89.

1465

О так называемом «антисоветском объединенном троцкистско-зиновьевском центре» // Известия ЦК КПСС. 1989. № 7. С. 78–94.

1466

Правда. 1936. 21, 24 августа; Известия. 1936. 21, 24 августа.

1467

Известия. 1936. 21 августа.

1468

Правда. 1936. 26 августа.

1469

Там же. 22 августа.

1470

Правда. 1936. 14 июля.

1471

Сталин и Каганович: Переписка 1931–1936 гг. М., 2001. С. 642.

1472

ЦДА на РБ. Ф. 17. Оп. 7. Арх. ед. 205. Л. 2.

1473

Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 39; 1990. № 1. С. 47.

1474

Гевренова Л. Указ. съч. С. 90.

1475

Там же. С. 90, 95.

1476

Там же. С. 96. Слова «Революция, как Сатурн, пожирает своих детей» историческая традиция приписывает в одних случаях М. Робеспьеру, в других – Ж. Дантону, в-третьих – лидеру жирондистов П. Верньо. Точнее было бы сказать, что революция пожирает не своих детей, а своих отцов.

1477

См., например: Правда. 1937. 21, 22, 23 января и др.

1478

Там же. 24 января.

1479

Правда. 1937. 24, 26, 27, 28 января.

1480

Судебный отчет по делу антисоветского троцкистского центра. М., 1937. С. 91; Conquest R. Op. cit. P. 162.

1481

ЦА ФСБ РФ. ОФ. Ед. хр. Н-13614. Л. 8–11.

1482

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 28. Ед. хр. 67. Л. 1, 4, 8, 13.

1483

Там же. Л. 15–17.

1484

Там же. Ед. хр. 93. Л. 2.

1485

Там же. Ед. хр. 67. Л. 19.

1486

Данные ЦА ФСБ РФ.

1487

АВПР. Ф. 3. Оп. 24. Ед. хр. 276. Л. 15–23.

1488

Конспективная запись об этом была сделана видным советским разведчиком Игнатием Рейсом, который в июле 1937 г. отказался возвратиться в СССР и, оставшись на Западе, познакомил общественность с ужасами сталинского террора (Бюллетень оппозиции. 1937. № 60–61. С. 12–13). 4 сентября Рейс был убит агентами НКВД в окрестностях Лозанны.

1489

По сведениям Христиана Валерьяновича Раковского, проживающего в Харькове.

1490

Воспоминания Л. Гевреновой, записанные в личной беседе в Софии 26 октября 1990 г.

1491

ГАРФ. Ф. 482. Оп. 42. Ед. хр. 5045. Л. 13.

1492

Социалистический вестник. 1937. № 23–24. С. 22.

1493

ЦДА на РБ. Ф. 176. Оп. 7. Арх. ед. 443. Л. 176.

1494

Правда. 1937. 6 марта.

1495

Там же. 13 марта.

1496

Правда. 1937. 21 декабря.

1497

Там же. 21 июля.

1498

Димитров Г. Съчинения. София, 1954. Т. 10. С. 402.

1499

ЦА ФСБ РФ. ОФ. Ед. хр. Н-13614. Личное дело заключенного № 174. Л. 3–6.

1500

Анкета подшита в дело таким образом, что дальнейший текст невозможно прочитать.

1501

Архивная справка, предоставленная авторам бывшим Институтом марксизма-ленинизма при ЦК КПСС.

1502

ЦА ФСБ РФ. ОФ. Ед. хр. Н-13614. Л. 6.

1503

Там же. Л. 7.

1504

ЦА ФСБ РФ. ОФ. Ед. хр. Н-13614. Л. 6.

1505

Архив Военной коллегии Верховного суда СССР. Оп. 1. Ед. хр. 43. Л. 277.

1506

ЦА ФСБ РФ. ОФ. Ед. хр. Н-13614. Л. 65–67, 71–72.

1507

ЦА ФСБ РФ. ОФ. Ед. хр. Н-13614. Л. 159.

1508

Там же. Л. 162–173.

1509

Там же. Л. 174–178.

1510

Там же. Л. 230–262.

1511

ЦА ФСБ РФ. ОФ. Ед. хр. Н-13614. Л. 179.

1512

Гевренова Л. Указ. съч. С. 117.

1513

ЦА ФСБ РФ. ОФ. Ед. хр. Н-13614. Л. 15–17.

1514

Там же. Л. 20–37, 82–84, 91–92, 96–100, 113–114, 119–120, 124–129, 134–135, 140–148.

1515

Икрамов К. Дело моего отца // Знамя. 1989. № 6. С. 53. Британский дипломат Фицрой Маклин, присутствовавший на суде, рассказывал позже, что в какой-то момент свет неожиданно упал на отдельную ложу в конце зала и он увидел опущенные усы и желтоватое лицо Сталина (Эндрю К., Гордиевский О. КГБ: История внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева. Пер. с англ. NOTA BENE, 1992. С. 116).

1516

ЦА ФСБ РФ. ОФ. Ед. хр. Н-13614. Л. 329–360.

1517

Черняк Е. Б. Судебная петля: Секретная история политических процессов на Западе. М., 1991. С. 31.

1518

ЦА ФСБ РФ. ОФ. Ед. хр. Н-13614. Л. 293–328.

1519

ЦА ФСБ РФ. ОФ. Ед. хр. Р-13614. Л. 365; Ед. хр. Р-13614. Т. 53. Судебное производство. Л. 23.

1520

Ландовский И. Красная симфония // Молодая гвардия. 1992. № 3–4. С. 144–202. См. также: The National Union Catalogue. Mansel, 1974. Vol. 314. P. 217 (Landovskij I.M. Simfonia on rojo mayor. Madris: Editorial NOS, 1950. 589 p.); The National Union Catalogue 1973–1977. Totowa, New Jersey, 1978. Vol. 66. P. 444 (Ландовский И. М. Красная симфония. Буэнос-Айрес: Сеятель, 1968. 98 с.); The Library of Congress Catalogue. Ann Arbor: Edwards Publisher, Inc., 1973. Vol. 54 (Landovskij I. Red Symphony. London: Edwards Publisher Co, 1968. 56 p.). Названный текст многократно представлен в Интернете.

1521

Кон Н. Благословение на геноцид: Миф о всемирном заговоре евреев и «Протоколах сионских мудрецов». М., 1990.

1522

Поликарпов В. В. От Цусимы к Октябрю: Царизм и военная промышленность в начале ХХ в. М., 2008. С. 239.

1523

Правда. 1938. 28 февраля; Известия. 1938. 28 февраля.

1524

Известия. 1938. 4, 5, 6, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 16 марта.

1525

Правда. 1938. 3 марта.

1526

Там же. 5 марта.

1527

Известия. 1938. 11 марта.

1528

Правда. 1938. 4 марта.

1529

Литературная газета. 1938. 5, 12, 15, 20 марта.

1530

Правда. 1938. 5 марта.

1531

Социалистический вестник. 1938. № 5. С. 9.

1532

Там же. С. 10–11.

1533

Populaire. 1938. 3 mars.

1534

Зора (София). 1938. 3 март.

1535

La Temps. 1938. 2 mars.

1536

Антонов-Овсеенко А. В. Сталин и его время // Вопросы истории. 1989. № 6. С. 109.

1537

К. Икрамов сообщил, что Ш. Рашидов в свою бесславную бытность первым секретарем ЦК компартии Узбекистана несколько раз в разговорах с ним без его вопросов утверждал, что «процесса вообще не было», что Рашидов якобы даже видел документы, подтверждавшие это (Икрамов К. Дело моего отца // Знамя. 1989. № 6. С. 69). Это – явная ложь высокопоставленного в то время партократа, ставившая, видимо, цель продемонстрировать свою значительность и информированность и опровергаемая показаниями иностранных дипломатов и журналистов, присутствовавших на процессе.

1538

Белади Л., Краус Т. Указ. соч. С. 198.

1539

Имеются непроверенные данные, что на одного из них, Д. Д. Плетнева, Сталин затаил злобу в связи с тем, что тот отказался в свое время подписать фальшивый акт о естественной смерти его жены Н. С. Аллилуевой.

1540

Правда. 1937. 4 апреля.

1541

Le Temps. 1938. 4 mars.

1542

Судебный отчет… С. 16.

1543

Троцкий Л. Портреты. Benson, Vermont, 1984. С. 22.

1544

Икрамов К. Дело моего отца // Знамя. 1989. № 5. С. 61.

1545

Там же. С. 70.

1546

Davies J.E. Mission to Moscow. New York, 1941. P. 269, 272.

1547

Дюранти не совсем прав. Помимо иностранцев и переодетых чекистов, среди 300 человек, которые помещались в зале в качестве зрителей, были «представители трудящихся», в том числе приехавшие издалека, получавшие билеты только на одно заседание.

1548

Duranty W. The Kremlin and the People. London, 1942. P. 76–81.

1549

The Great Purge Trial / Ed. by R.C. Tucker and S.F. Kohen. New York, 1965. 725 p.

1550

Тот факт, что стенограмма подвергалась некоторым исправлениям, мы отмечали выше.

1551

Солженицын А. Архипелаг ГУЛАГ // Новый мир. 1989. № 9. С. 127.

1552

Fischer L. Men and Politics. P. 519.

1553

Е. А. Гнедин был сыном известного деятеля русского и германского рабочего движения А. Л. Гельфанда (Парвуса). Работая в середине 30-х годов в советском полпредстве в Германии, Гнедин активно общался с Крестинским, являвшимся полпредом, пользовался его покровительством и относился к нему с глубоким уважением. По поводу своей деятельности заведующего отделом печати НКИД в конце 30-х годов Гнедин много позже писал: «Я поступал в соответствии со своими обязанностями и ставил интересы государства, его внешнеполитический престиж выше истины. Нужно было бы винить себя за это, но как не вспомнить, что в эти самые дни в соседнем здании в НКВД следователи, в свою очередь, во имя интересов государства – как они их понимали – пренебрегали истиной и вымогали ложные показания от невинных людей» (Гнедин Е. Катастрофа и второе рождение. Амстердам, 1977. С. 104). При подготовке дела «правотроцкистского блока» намечалось, но по неизвестным причинам сорвалось включение Гнедина в число подсудимых (Там же. С. 178–179). Он был арестован в 1939 г. и много лет провел в заключении.

1554

Икрамов К. Дело моего отца // Знамя. 1989. № 6. С. 68.

1555

Е. А. Гнедин пишет: «Я сижу в зале, и прямо передо мною предстают призраки казненных деятелей Советского государства… Николай Николаевич Крестинский пронзительным голосом заявляет о своей невиновности, и снова Крестинский (он ли это?) на несвойственном ему канцелярском языке свидетельствует свою виновность» (Гнедин Е. Указ. соч. С. 281). Предположение Р. Конквеста, что Крестинский подменен не был, а стал давать показания после пыток (Conquest R. Op. cit. P. 378–380), не может быть принято, так как в зале находились достаточно опытные и зоркие иностранцы, чтобы заметить факт пыток, совершенных над Крестинским лишь за несколько часов до допроса, и довести это до ведома мировой общественности. Подмену осуществить было значительно легче.

1556

Судебный отчет… С. 141–144.

1557

Там же. С. 146.

1558

Зора. 1938. 6 март.

1559

Судебный отчет… С. 260–261.

1560

Там же. С. 261.

1561

Судебный отчет… С. 267.

1562

Там же. С. 269.

1563

Судебный отчет… С. 276.

1564

Там же. С. 277.

1565

Таковые действительно имели место, и о них будет сказано ниже.

1566

Судебный отчет… С. 280–281.

1567

Там же. С. 279.

1568

Там же. С. 269.

1569

Дж. Катков трактует многоточие в стенограмме как обрыв текста заявления Раковского, связанный с нежеланием редакторов издания включать в него часть этого заявления (Katkov G. Op. cit. P. 110). Авторы данной работы полагают, что высказывания Раковского были просто оборваны Вышинским, воспрепятствовавшим ему завершить свою мысль. Если бы Раковский ее продолжал, то у составителей стенографического отчета были бы другие способы, чтобы избежать включения в него столь крамольного текста.

1570

Судебный отчет… С. 269.

1571

ЦА ФСБ РФ. ОФ. Ед. хр. Р-13614. Л. 6.

1572

Стенографические отчеты судебных процессов 1936–1938 гг. отнюдь не подтверждают мнения А. Ваксберга о том, что Вышинский был «умный и образованный» (Ваксберг А. Страницы одной жизни: Штрихи к портрету Вышинского // Знамя. 1990. № 6. С. 152). Стенограммы свидетельствуют скорее о хитрости генерального прокурора, о способности создать о себе ложное впечатление эрудита.

1573

Напомним, что многочисленные источники свидетельствуют, что за счет дохода от сельскохозяйственного имения в районе города Мангалия Раковский оказывал финансовую помощь социалистическому движению в Румынии, русским революционерам и т. д. Вот лишь два свидетельства. В. И. Засулич ездила в Петербург в 1899–1900 гг. по паспорту Велики Кировой. Этот паспорт «организовал» и финансировал поездку Раковский, в связи с чем Л. О. Дан сообщала, что Засулич проявляла к Раковскому нежность (Из архива Л. О. Дан. Amsterdam, 1987. С. 40). Супруг Л. О. Дан известный русский социал-демократ, меньшевик Ф. И. Дан, писал П. Б. Аксельроду в декабре 1912 г. в связи с предстоявшей поездкой в Петербург: «Что же касается денег, то на этот счет я написал Доброджану и Раковскому. Думаю, что они помогут мне выбраться отсюда» (Федор Ильич Дан. Письма (1899–1946). Amsterdam, 1885. С. 282).

1574

Судебный отчет… С. 272–273.

1575

Судебный отчет… С. 282.

1576

Там же. С. 282–283.

1577

Коэн С. Бухарин: Политическая биография. С. 446.

1578

Там же. С. 444.

1579

Там же. С. 449.

1580

Дан Ф. Новая бойня в Москве // Социалистический вестник. 1938. № 5. С. 5.

1581

Небезынтересно отметить, что нашу оценку поведения Х. Г. Раковского на суде разделял, разумеется с прямо противоположных исходных позиций, ярый сталинист В. М. Молотов. Правда, он без каких-либо оснований приписывает такую же линию и тем, кто лишь повторял обвинения, – Розенгольцу, Ягоде. «Я думаю, – заявил Молотов писателю Феликсу Чуеву 4 декабря 1973 г., – что это был метод продолжения борьбы против партии на открытом процессе, настолько много на себя наговорить, чтобы сделать невероятными и другие обвинения. Я даже готов сказать, что там только десять процентов нелепости, может быть, и меньше, но я говорю, что они такие вещи нарочно себе приписали, чтобы показать, насколько нелепы будто бы все эти обвинения. Это борьба против партии» (Сто сорок бесед с Молотовым. С. 401).

1582

Известия. 1938. 10 марта.

1583

Судебный отчет… С. 583–584.

1584

Там же. С. 630.

1585

Там же. С. 669.

1586

Там же. С. 674.

1587

Название романа Darkness at Noon («Темнота в полдень») на русский язык переведено весьма неточно.

1588

Conquest R. Op. cit. P. 353. В другом месте у Конквеста говорится: «Сталинские показательные процессы имели такую логику, какой не встретишь больше нигде. Чтобы избежать смерти, обвиняемый должен был признать все, дать своим действиям наихудшее толкование. Это был его единственный шанс. Но даже полное признание своей вины могло спасти жизнь только в редких случаях. Иногда, правда, оно жизнь и спасало, правда, на некоторое время, как в случаях Радека, Сокольникова и Раковского» (Ibid. P. 148).

1589

Зора. 1938. 14 марта.

1590

Судебный отчет… С. 702–703, 708.

1591

Уголовный кодекс. М., 1940. С. 26, 28, 30, 31.

1592

Представляется весьма сомнительным мнение некоторых авторов, представляющих «мягкий» приговор Раковскому связанным с кампанией протеста за рубежом, с тем, что сталинская группа была озабочена судьбой Народного фронта во Франции (Katkov G. Op. cit. P. 122). Скорее всего, отказ от смертного приговора был обусловлен умелым поведением самого Раковского на суде. Попытки же зарубежного «вмешательства» могли только ожесточить сталинскую клику.

1593

Солженицын А. Архипелаг ГУЛАГ. С. 83–86.

1594

Дойчер И. Троцкий в изгнании. С. 446.

1595

Социалистический вестник. 1938. № 5. С. 6.

1596

Populaire. 1938. 7 mars.

1597

La Matin. 1938. 7 mars.

1598

Populaire. 1938. 7 mars.

1599

Paris Midi. 1938. 7 mars.

1600

Зора. 1938. 7 март. Через два года, когда Франция была оккупирована гитлеровцами, Э. Бюре эмигрировал и вместе с другими общественными деятелями, выступавшими против нацизма, был лишен режимом Виши французского гражданства (Киссельгоф И. С. История Франции в годы Второй мировой войны. М., 1975. С. 45).

1601

Evening Standard. 1938. March 5; The Sunday Dispatch. 1938. March 6.

1602

The Sunday Dispatch. 1938. March 6.

1603

The Times. 1938. March 4.

1604

Daily Herald. 1938. March 4, 14.

1605

Daily Telegraph. 1938. March 4.

1606

Kurier Warszawsky. 1938. 8 marca.

1607

ЦДИА. Ф. 176. Оп. 7. Ед. хр. 779. Л. 88.

1608

Там же. Л. 95–111, 132–135.

1609

Там же. Л. 101.

1610

Крумов Р. Первые вспышки террора: Как мы отражали в болгарской прессе процесс против Бухарина – Раковского // Болгария. 1990. № 10. С. 31.

1611

Дъга. 1938. 4, 6, 13 март.

1612

Там же. 4 март.

1613

Зора. 1938. 3 март.

1614

Зора. 1938. 5 март.

1615

Там же. 8 март.

1616

Днес. 1938. 17 март. См.: Михов М. Българският буржоазен печат за процеса срещу Кръстю Раковски и «деснотроцкисткия блок» в СССР. (Март 1938 г.) // Исторически преглед. 1991. № 8. С. 79–90.

1617

Сейерс М., Кан А. Тайная война против Советской России. М., 1947. С. 349, 351.

1618

Там же. С. 224–226, 273–274 и др.

1619

Чернявский Г. Нечестивый собиратель // Чернявский Г. Притчи о Правде и Лжи. С. 254–263.

1620

Седых В. «Приношу свои раны…» // Октябрь. 1989. № 5. С. 192.

1621

Зора. 1938. 8 март.

1622

Панайотов Ф. И мъртвите ще проговорят. С. 323.

1623

Слово. 1938. 5 март.

1624

Работническа просвета. 1938. 11 март.

1625

Там же. 1938. 18 март.

1626

Великов С. Писма на Георги Бакалов до Стоян Ноков // Известия на Института по история на БКП. София, 1989. Т. 65. С. 283.

1627

Ponomarev B. The Plot against the Soviet Union and World Peace. M., 1938.

1628

Шенталинский В. «Прошу меня выслушать…» // Огонек. 1989. № 39. С. 22.

1629

Там же. С. 7.

1630

Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917–1953 гг. М., 1999. С. 419–421.

1631

ЦА ФСБ РФ. Оф. Ед. хр. Р-13614. Личное дело заключенного № 174. Л. 5.

1632

ЦА ФСБ РФ. Оф. Ед. хр. Р-13614. Личное дело заключенного № 174. Л. 8–9.

1633

Там же. Л. 77.

1634

Там же. Л. 16.

1635

Там же. Л. 86.

1636

Там же. Л. 79, 81, 106, 110, 122, 155.

1637

Там же. Л. 115.

1638

ЦА ФСБ РФ. Оф. Ед. хр. Р-13614. Личное дело заключенного № 174. Л. 133–134.

1639

Там же. Л. 136.

1640

Там же. Л. 138–138а.

1641

Там же. Л. 140.

1642

Там же. Л. 181–185 и др.

1643

Воспоминания Л. Гевреновой, записанные в личной беседе в Софии 26 октября 1990 г.

1644

Данные ЦА ФСБ РФ.

1645

Известия ЦК КПСС. 1989. № 1. С. 119.

1646

ЦА ФСБ РФ. Оф. Ед. хр. Н-13614. Личное дело заключенного № 174. Л. 98.

1647

Там же. Л. 126.

1648

Там же. Л. 127–132.

1649

Архив Военной коллегии Верховного суда СССР. Оп. 1. Ед. хр. 43. Л. 275, 279–280.

1650

Архив Президента Российской Федерации. Ф. 4. Оп. 24. Ед. хр. 378. Л. 191.

1651

К казни были приговорены 161 человек, а не 170, так как предварительный список преступное ведомство готовило в спешке и в него были включены фамилии девяти лиц, которых в Орловской тюрьме уже не было (Известия ЦК КПСС. 1990. № 11. С. 129).

1652

Известия ЦК КПСС. 1990. № 11. С. 124–125.

1653

Данные ЦА ФСБ РФ; Известия ЦК КПСС. 1989. № 1. С. 115.

1654

Приведенная Л. Белади и Т. Краусом цифра 154 казненных неточна (Белади Л., Краус Т. Сталин: Исторический очерк // Новая и новейшая история. 1989. № 5. С. 165). Остальные четверо из приговоренных к казни были к этому времени переведены в другие места заключения и расстреляны в следующие дни (Известия ЦК КПСС. 1990. № 11. С. 128–129).

1655

Известия ЦК КПСС. 1990. № 1. С. 130.

1656

Авторы благодарят сотрудников Орловской организации Общества «Мемориал», в частности Э. С. Менделевича, за информацию о фамилиях расстрелянных 11 сентября 1941 г. еще до опубликования их списка в «Известиях ЦК КПСС» (1990. № 11. С. 126–128). Общественность г. Орла в течение ряда лет добивалась сооружения памятника в районе расстрела, не встречая, однако, отклика у местных властей. В Медведевском лесу установлен лишь памятный знак.

1657

Кроче Б. Теория и история историографии. М., 1998. С. 16.

1658

История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. М., 1938. С. 276, 331–332.

1659

Большая советская энциклопедия. М., 1941. Т. 48. С. 206.

1660

Возвращенные имена. Кн. 2. С. 190.

1661

Там же. С. 230. Представляется, что помещение статей такого рода в указанном сборнике следовало бы рассматривать как издевательство над самой идеей сборника, которое следует отнести на совесть руководства АПН.

1662

Васецкий Н. А. Возвращенный пророк // Дойчер И. Указ. соч. С. 546.

1663

Архив Военной коллегии Верховного суда СССР. Оп. 1. Ед. хр. 43. Л. 77–80, 152а, 152б, 153–159.

1664

Conqest R. Op. cit. P. 424.

1665

Воспоминания Е. Ю. Завадского, записанные в личной беседе в Москве 6 марта 1990 г. Под редакцией Е. Х. Ауэрбах вышла, например, книга Ю. А. Завадского «Об искусстве театра» (1965).

1666

Constantinescu-Jaşi P. Din viata framĕntata a unui vechi laptator socialist eīteva date inedited. – Anuarul Institutu lui de istorie çi archeologia “A.D. Xenopii”. Jaçi, 1972. T. IX. P. 503.

1667

Лебедева В. Їх чесні імена // Вечірній Харків. 1990. 26 вересня.

1668

Гевренова Л. Указ. съч. С. 111–117.

1669

Воспоминания Л. Гевреновой, записанные в личной беседе в Софии 26 октября 1990 г.

1670

Предателска шпионска и саботьорска група на Трайчо Костов пред съда на народа. София, 1949. С. 10, 159, 258, 598.

1671

Conquest R. Op. cit. P. 404.

1672

Предателска шпионска и саботьорска група на Трайчо Костов пред съда на народа. С. 78, 130, 159, 594.

1673

Архив Военной коллегии Верховного суда СССР. Оп. 1. Ед. хр. 43. Л. 277.

1674

Архив Военной коллегии Верховного суда СССР. Оп. 1. Ед. хр. 43. Л. 278.

1675

Там же. Л. 279.

1676

Там же. Л. 279б.

1677

Валентинов Н. Н. Наследники Ленина. М., 1991. С. 12.

Content

Георгий Чернявский, Михаил Станчев, Мария Тортика (Лобанова)
Жизненный путь Христиана Раковского. Европеизм и большевизм: неоконченная дуэль

Предисловие

Введение

Глава 1 Между прошлым и будущим: от К. Станчева до Х. Г. Раковского (1873–1917)

1. Детство и юность наследника болгарских бунтарей

2. В международном социалистическом движении

3. Объединительная кампания и газета «Напред»

4. Балканский центрист-циммервальдовец

Глава 2 Советский государственный деятель (1917–1923)

1. Политическая эволюция 1917 г

2. Формирование дипломата. Переговоры с Румынией

3. Дуэль с Шелухиным: перемирие с Украиной

4. Продолжение дуэли: переговоры о мире и их срыв

5. Глава правительства и нарком иностранных дел Украины

6. Генуя и Лозанна

7. Первые выступления против единоличной власти

Глава 3 Полпред в Лондоне и Париже (1923–1927)

1. Снятие – назначение

2. Первые контакты и признание де-юре

3. Британско-советская конференция. Общий и торговый договоры

4. «Письмо Зиновьева»

5. На пути к перемещению в Париж

6. Вступление в новую должность и переговоры о долгах и кредитах

7. Контакты и планы в Лондоне и Париже

8. Европейские и общемировые заботы

Глава 4 Деятель объединенной оппозиции и политический ссыльный (1927–1934)

1. Вступление в оппозиционную борьбу

2. Персона нон грата

3. Накануне партсъезда

4. На XV съезде ВКП(б)

5. Ссылка в Астрахань

6. Письмо Валентинову

7. Саратов и Барнаул

8. «На съезде и в стране»

Глава 5 Интермеццо на свободе и удары сталинского террора (1934–1941)

1. Отказ от оппозиционной деятельности

2. В Наркомздраве

3. На конференции в Токио

4. Накануне ареста

5. Арест и следствие

6. На судебном фарсе

7. Неправедная казнь

Заключение

Об авторах этой книги

Примечания