Дубровина Татьяна, Ласкарева Елена

Наваждение

Ее любви хватает на всех: на окружающих людей, птиц, рыб, деревья и цветы. У нее переизбыток любви.

Ради этого высокого чувства она готова на все. Сострадание и самопожертвование для нее не пустые слова. Она нежна и чувствительна, но от этого очень ранима.

Не обижайте Рыбку, она так страдает из-за того, что вам может показаться пустяками! Тогда она убегает от грубой реальности в мир своих фантазий.

Мир музыки и гармонии, изысканные стихи, девственная природа дают ее душе отдых и покой. У нее тонкая интуиция и богатое воображение.

Но все свои достоинства она бросает к ногам избранника. Потому что смысл ее жизни — любовь!

Созвездие Рыб

Сердце, сердце! Грозным строем встали беды пред тобой.

Ободрись и встреть их грудью, и ударим на врагов!

Пусть везде кругом засады — твердо стой, не трепещи.

Победишь — своей победы напоказ не выставляй,

Победят — не огорчайся, запершись в дому, не плачь.

В меру радуйся удаче, в меру в бедствиях горюй.

Познавай тот ритм, что в жизни человеческой сокрыт.

Архилох

Пролог

ЧИСТОТА КРИСТАЛЛА

Я никогда не любил живых цветов.

Они неправильные, в них нет симметрии. Кроме того, они так быстро вянут, превращаясь в неприятные, блеклые ошметки!

Другое дело — кристаллы. Они прочны. Их структура закономерна и упорядоченна. А их яркие цвета никогда не тускнеют. Они — само совершенство.

И еще, я никогда не понимал, почему людям нравится любоваться морем. Это ведь всего лишь вода, простейшее химическое соединение! Жидкость. Переменчивая, ненадежная, бесформенная. Да еще не всегда чистая, с примесью всякой дряни.

Зато лед — вот настоящее чудо!

Каждая из десяти его кристаллических модификаций прекрасна, любая из них может служить моделью для художника-ювелира.

Вряд ли кто-то станет спорить, что кристаллы инея или бесконечно разнообразные кристаллики снежинок безупречны. Греческое слово krystallos первоначально и переводилось как лед.

Но еще лучше — алмаз, с ним вообще ничто в мире не сравнится.

Я не стяжатель, а ученый и имею в виду не только драгоценные многокаратные бриллианты. Я бы даже сказал, что из-за вмешательства человека они много теряют. Недаром самые удачные из обработанных камушков сравнивают с той же заурядной аш-два-о: говорят, что они — чистой воды. А золотые оправы, на мой взгляд, только отвлекают внимание от живой игры самого камня.

Лично я предпочитаю простые, природные, естественные полиморфные разновидности углерода — лучистый баллас, тонкозернистый пористый темный карбонадо и даже вовсе не пригодный для огранки борт.

Порой мне кажется: алмазы для того и созданы, чтобы человек мог поучиться у них твердости, надежности, непобедимости. И вообще кристальной чистоте души.

Вот я и учусь: именно с такой целью посвятил свою жизнь исследованию кристаллов. И, как говорят, преуспел в этом. Во всяком случае, мои труды по структурной кристаллографии уже не первый год печатаются в научных изданиях Европы, Соединенных Штатов, Японии и страны алмазов ЮАР. Имя Федора Пименова уже известно в кругу специалистов.

Не хочу хвастать, но согласитесь, что для человека двадцати шести лет от роду это не так уж мало.

Наверное, моя карьера складывается столь успешно оттого, что я фанатик. Фанатик камня.

Камень — и основа, и вершина мироздания, высшее творение Господа. Недаром в Библии говорится о краеугольном камне, «избранном, драгоценном», на котором зиждется и духовность, и сама жизнь человеческая.

Но в наши дни это, пожалуй, понимают разве что японцы: не случайно они могут часами сидеть неподвижно и наслаждаться зрелищем еще более неподвижного, но такого живого сада камней…

И вот все мои устоявшиеся представления о прекрасном рухнули. В один миг.

От них не осталось камня на камне… и это не каламбур, а простая констатация факта.

Я внезапно увидел ту девочку: такую хрупкую, такую нежную и такую… неправильную. Похожую на робкий подснежник своей ранимостью. Напоминающую весеннюю капель своей искристой переменчивостью.

Тогда я впервые понял прелесть и недолговечных цветов, и воды, не имеющей собственной жесткой формы…

Ей было лет семнадцать, а может, и меньше.

Выражение ее лица не оставалось неизменным ни секунды: любая эмоция, любая мысль тут же отражалась в мимике.

Даже прическа то и дело менялась: легкие волнистые волосы каждый раз ложились по-иному под дуновением сквознячка, гулявшего по вагону.

Цвет волос казался то светлее, то темнее в зависимости от того, мчался ли наш поезд по открытому пространству, погружался ли в тень лесополосы или нырял в туннель.

А когда мы проезжали мимо водохранилища, незнакомка и вовсе стала похожа на сказочную Русалочку, у которой вместо кудрей — чистые, играющие солнечными бликами, голубовато-прозрачные водяные струйки…

Однако вначале я обратил внимание вовсе не на нее, а на свой любимый лед. Правда, в тот раз он был искусственным.

Она несла его по коридору вагона, положив на несколько слоев газетной бумаги. От него шел дымок, а среди крупных белых кусков были заботливо пристроены два вафельных рожка с шоколадным мороженым. Видимо, она успела купить это лакомство на полустанке, где мы стояли всего три минуты.

Вдруг чей-то ребенок выскочил из купе ей наперерез, да вдобавок поезд дернулся неожиданно резко. И девушка, охнув, уронила свою ношу.

Она присела на корточки и как-то жалобно, обреченно, будто в ее жизни произошло что-то действительно страшное, проговорила, сама себя укоряя:

— Ну вот… А я так хотела его порадовать…

Голос у нее был высокий, вибрирующий, музыкальный, он показался мне похожим на пение весеннего ручья.

А ручьи просыпаются, когда тают, погибая, снега и льды, которые я так люблю… вернее, любил до этого дня.

Но в тот момент я, разумеется, не размышлял ни о чем подобном. Просто был очарован странным тембром и необычной мелодикой ее речи.

Кроме того, элементарная вежливость требовала прийти даме на помощь.

— Осторожней! — крикнул я, заметив, что она уже протянула к куску сухого льда тоненькую руку с просвечивающими сквозь полупрозрачную кожу жилочками. — Обожжетесь!

Она вскинула на меня свои круглые голубые глаза, и вот тут-то… Тут что-то во мне и переломилось.

Я почувствовал себя ныряльщиком, опустившимся слишком глубоко под воду, так глубоко, что уже не хватит сил выплыть. Но, как ни странно, мне вовсе и не хотелось выбираться на поверхность. Мне нравилось тонуть в этой неземной синеве. Вода, прежде мною презираемая, теперь показалась мне хоть и несущей погибель, но такой ласковой, такой благодатной…

— Обожгусь?! — изумилась Русалочка, и мне волей-неволей пришлось вернуться на землю. — Но ведь лед холодный!

— Это же двуокись углерода, минус семьдесят восемь с половиной градусов, — нудно забубнил я, совершенно растерявшись от ее женской логики… нет, скорее, от ее женского обаяния. — Потрогать это вещество — все равно что на лютом морозе прикоснуться к металлу. Обморожение и ожог — явления одного порядка.

— Порядка… да… с порядком у меня всегда туго. И по химии в аттестате тройка, — словно оправдываясь, произнесла девушка.

— А это не химия, это физика. Охлаждение оксида при обычном давлении…

Боже, что за глупости я нес! Нет бы представиться, завязать знакомство, сказать комплимент, пофлиртовать наконец! Но я всегда был лишен той легкости, с какой многие мужчины вступают в контакт с хорошенькими девушками… К тому же Русалочка была не просто хорошенькой. Вернее, она вовсе не была хорошенькой.

Она была — само чудо.

— А у меня и по физике троечка. — Это было сказано со вздохом, и даже вздох оказался музыкальным. — Я ничего не понимаю во всяких умных законах. Я серенькая.

«Нет, нет!» — хотелось крикнуть мне, но она уже обернула руку полой халатика. Я поспешно натянул манжету спортивной куртки до самых кончиков пальцев, и мы вместе, присев на корточки, начали собирать на газету злополучную двуокись углерода, охлажденного при нормальном давлении.

Того самого углерода, из которого при определенных условиях рождаются бриллианты…

Отодвинулась вагонная дверь, и из тамбура в наш коридор шагнул высокий молодой брюнет, похожий на супермена из голливудских боевичков.

— Бляха-муха, Тюха-Катюха! — воскликнул он и сердито, и весело одновременно. Надо сказать, весьма артистично это у него получилось. — Обыскался тебя, думал — отстала от поезда. Что это у вас тут за горы айсбергов? Гибель «Титаника» в миниатюре?

Девушка виновато подняла узенькие плечи, и ее голубые глаза сразу как-то потускнели:

— Вот… купила пломбир… уронила… не сердись…

— Не сержусь. Даже не удивляюсь, — хохотнул парень. — У Тюхи-Катюхи и руки-крюки.

— Мы сейчас все подберем, оно не растаяло еще!

— Ты что, сбрендила? — оскорбился супермен. — Думаешь, я буду с полу есть, как голодающий Поволжья? Пусть мы и с Поволжья, но мы не нищие, запомни, Катенька! И у нас есть своя поволжская гордость! Хм, во всяком случае — у меня. А вообще-то я шоколадное терпеть не могу, ты разве забыла?

— Другого не было, извини, — залепетала моя Русалочка, которую, как я понял из этого диалога, звали Катей. — Все равно, надо прибрать тут. Ты иди, я сейчас…

Парень глянул сверху вниз на меня, все еще сидевшего на корточках. Или, точнее, сквозь меня:

— Джентльмен приберет. Все равно уже взялся. Пошли.

Я видел, что бедняжка не смеет его ослушаться, но и передо мной испытывает неловкость. Мне стало ее жалко, и я кивнул, вместо того чтобы ответить этому самоуверенному красавчику резкостью.

— Конечно, приберу. Все равно уже взялся. Не беспокойтесь. Идите.

— Спасибо! — Улыбка расцвела на ее лице, как вешний бутон, а я, наверное, к этому моменту уже любил цветы.

— Не за что. Все равно заняться нечем.

Я глядел ей в спину — узенькую, с проступающими сквозь тонкую ткань халатика позвонками. Позвонками… звонки… серебряные колокольчики… музыка…

И вдруг дикая мысль мелькнула у меня. Я, всегда такой чопорный, даже для одинокого холостяцкого завтрака сервирующий стол по всем правилам — с двумя тарелками, нож справа, вилка слева, — короче, я решил подобрать с затоптанного вагонного пола и по крайней мере лизнуть этот шоколадный пломбир. Как голодающий Поволжья.

Но, наверное, пребывал я в полной прострации, потому что по ошибке взял да и лизнул кусочек сухого льда. Обжег кончик языка.

Минус семьдесят восемь с половиной градусов Цельсия — не шутка. Да уж, мне было не до шуток…

За всю дорогу до Москвы мне удалось урывками видеть ее еще несколько раз. И даже однажды перекинуться с ней парой слов.

Она спросила, нет ли у меня знакомых в каком-нибудь театральном институте. Но таковых не имелось, среди людей искусства я никогда не вращался, и Катя потеряла ко мне всякий интерес.

В последний раз я поглядел на мою Русалочку, выйдя из поезда в Москве, на перроне Ярославского вокзала.

Она семенила за своим спутником, с трудом волоча тяжеленный чемодан. У спуска в метро толпа сомкнулась за ней, и я потерял ее из виду.

Как мне тогда казалось — навсегда.

…А моя жизнь с того дня потекла совсем по-иному. Конечно, я не забросил свои камушки и не сменил профессию. Зато стал замечать и ценить многое из того, чего прежде для меня попросту не существовало.

Оказывается, так здорово, когда после холодов начинают лопаться почки на деревьях и из них выглядывают влажные зеленые клювики, которые потом превращаются в сочные листья!

Но есть своя трогательная, щемящая красота и в том, что листва по осени желтеет или краснеет, готовясь проститься с земным существованием.

Оказывается, можно пожалеть и приютить тощего помоечного котенка. И даже привязаться к нему.

Оказывается, слабые люди не всегда никчемные…

Оказывается, воспоминания и мечты могут быть куда реальнее, чем все предметы материального мира, вместе взятые…

Но вот главное открытие: оказалось, есть на свете вещь гораздо более загадочная и непостижимая, гораздо более заманчивая, чем структура самого сложного кристалла.

Это — любовь.

Часть первая

Ее глаза на звезды не похожи,

Нельзя уста кораллами назвать,

Не белоснежна плеч открытых кожа,

И черной проволокой вьется прядь.

С дамасской розой, алой или белой,

Нельзя сравнить оттенок этих щек.

А тело пахнет так, как пахнет тело,

Не как фиалки нежный лепесток.

Ты не найдешь в ней совершенных

линий,

Особенного света на челе.

Не знаю я, как шествуют богини,

Но милая ступает по земле.

И все ж она уступит тем едва ли,

Кого в сравненьях пышных оболгали.

Уильям Шекспир

Глава 1

ДЕМОН

В конце того давно минувшего, но незабываемого мая, когда Екатерина Криницына заканчивала восьмой класс, ночи в Рыбинске уже стояли такие теплые, что можно было гулять хоть до самого рассвета.

…Услышав тихий свист под окном, Катя выскользнула из-под одеяла, под которым лежала прямо в платье.

Убедившись, что девятилетний братишка Игорек уже мирно посапывает, она босиком прокралась к раскрытому окну и первым делом передала наружу растоптанные туфельки, а уж потом сама перешагнула через подоконник.

Какая удача, что они живут на первом этаже! Повезло и с тем, что семья Криницыных небогата и воров опасаться нечего, а потому незачем ставить на окна защитные решетки, как у многих соседей. А значит — можно тайком от родителей встречаться ночью с Димой.

Катина мать была женщиной строгих правил и, узнай она о поздних отлучках дочери, непременно обвинила бы ее Бог знает в каких грехах.

А грехов-то и не было. Было только чистое, пронзительное счастье…

Сильные заботливые Димкины руки подхватили Катюшу и так аккуратно опустили ее, что ступни сами скользнули прямо в туфли.

Не сговариваясь, двое влюбленных сразу направились к «своему» местечку — детской площадке в соседнем дворе, которая в это позднее время всегда пустовала.

Сиденье у висячих качелей было только одно, да и то узенькое. Но разве это помеха, когда двое любят друг друга? Совсем наоборот.

Дмитрий усаживался на шаткую дощечку, Катюша устраивалась у него на коленях. Она обхватывала его за шею, чтобы не упасть, а он сцеплял руки на ее талии.

Когда сладкая истома, накатывавшая на них во время этих целомудренных юношеских объятий, становилась нестерпимой и пугающей, они пересаживались на тяжелую наземную качалку, сваренную из гнутых водопроводных труб, — по разные стороны, на расстоянии друг от друга.

И, поочередно отталкиваясь от земли ногами, говорили, говорили, говорили…

… — Приятно слышать. А что еще тебе во мне нравится?

— Все!

— Катюха, глупая, так ведь неинтересно. Найди какой-нибудь недостаток.

— Но их у тебя нет…

— Хоть один!

— Ну… может, имя.

— Вот еще, придумала! Дмитрий — чем плохо? Был Дмитрий Донской, к примеру. По-моему, звучит.

— Да нет же, Дмитрий — это чудесно. И Дима, и Митя хорошо. Но ребята ведь зовут тебя Димон, а это вроде собачьей клички, мне всегда становится неприятно.

— Гм… Ты, пожалуй, права. Димон, ко мне! Димон, апорт! Димон, фу! Действительно, фу. Знаешь что, давай переиначим Димона — на Демона. Это будет романтично, похоже на сценический псевдоним.

— Демон? Здорово. Как у Лермонтова. Жаль, что родители меня не назвали Тамарой.

— Эх ты, троечница моя. Тамару ведь Демон погубил. Не читала, что ли?

— Почему не читала? Даже наизусть какие-то кусочки помню.

— И я помню. «Я тот, которому внимала ты в полночной тишине…»

Катя просияла от того, что им запало в память одно и то же место. Сейчас она совсем забыла, что именно этот отрывок учительница литературы задавала им выучить наизусть.

Она с готовностью подхватила, и дальше они читали дуэтом:

…Чья мысль душе твоей шептала,

Чью грусть ты смутно отгадала,

Чей образ видела во сне.

Я тот, чей взор надежду губит;

Я тот, кого никто не любит;

Я бич рабов моих земных,

Я царь познанья и свободы,

Я враг небес, я зло природы,

И, видишь, — я у ног твоих.

Тут Дима запнулся: он закончил школу год назад, и теперь, достигнув совершеннолетия, ждал призыва в армию. Предметы школьной программы были для него, естественно, уже так далеки!

Но восьмиклассница Катя помнила и дальше:

Тебе принес я в умиленье,

Молитву тихую любви,

Земное первое мученье

И слезы первые мои.

— Вот видишь, Демон же нечаянно! — с горячностью воскликнула она. — Он любил Тамару. Как умел, так и любил. Просто такой уж он был, что от его поцелуев умирали. «Он сеял зло без наслажденья»!

— Все равно. — Дмитрий был непреклонен. — Я бы не хотел так поступить с тобой, даже нечаянно. Чтобы ты от моих поцелуев умерла? Нет уж!

— А я от них умираю, — прошептала Катя, прикрыв глаза. — Каждый раз. И если вдруг тебе потребуется — готова умереть по-настоящему.

Это прозвучало так искренне, с такой любовью, с таким безграничным доверием, что у парня перехватило горло, и он даже закашлялся.

— Ах, помирать нам рановато, есть у нас еще дома дела! — наконец пропел он, переводя разговор в иное русло. — Мы же еще не старики, Катюха! Мне восемнадцать, а ты и вовсе ребенок. Маленькая глупышка.

— Почему глупышка… Конечно, я не такая умная, как ты, но…

— Не спорь со старшими. Ты у меня — пока несмышленыш. Вот отслужу, а ты к тому времени постарайся поумнеть, и тогда мы с тобой…

— А мы и тогда будем с тобой, правда ведь? Мы ведь не расстанемся, как ты считаешь?

— Что за вопрос! Или ты себе кого-то другого присмотрела?

— Я?!

«Не расстанемся с ним никогда, никогда, никогда! И раз мой Демон тоже так считает — значит, это и есть истина.

Я слышала выражение: Бог есть любовь.

В Бога я не верю, но… до чего же это правильно! И так красиво, даже дрожь пробирает… Не знаю, правда, кто это сказал…

А все-таки мне немножко не по себе становится от этого нового имени, которое Дима себе придумал, — Демон. Наверное, я просто трусиха.

Одно слово: Тюха…».

— …Криницына, опять в облаках витаешь? — раздраженно повысила голос учительница. — Экзамены на носу! Чует мое сердце, не перейти тебе в девятый класс.

— А? — Катя встрепенулась и перевела взгляд с окна на школьную доску.

Пытаясь сообразить, что за чертеж изображен мелом на черном фоне и о чем соответственно ее спрашивают, она принялась нервно теребить пушистый кончик длинной пепельной косы.

— Треугольники называются подобными, если… если… они похожи. Только один большой, другой поменьше, вроде как мама с ребеночком.

Восьмой «А» грохнул.

Катя растерянно уточнила:

— Или папа.

Одноклассники едва не падали с парт. Слышались выкрики:

— Все ясно: Криницына надумала ребенка завести!

— Только подходящего отца никак не выберет!

— Был один кандидат, да вчера в армию забрали!

— Не горюй, Катька, мы тебе другого, с высшим образованием подыщем!

— Нет, лучше с большими деньгами!

— Нет, лучше с большим-пребольшим… сами понимаете чем!

— Давайте смотр-конкурс устроим! С обмером! Создадим отборочную комиссию, чтоб все объективно, никакого блата! Какой у нас будет проходной балл?

Они так увлеклись, что даже не заметили, как математичка, чуть не до потери голоса тщетно пытавшаяся остановить безобразие, выскользнула в коридор. И вернулась уже не одна, а вместе с молодым, по сравнению с ней, плечистым директором Андреем Андреевичем.

Педагоги застали следующую картину: весь класс беснуется, а Екатерина Криницына стоит неподвижно, все в той же позе, и затравленно молчит. И только по щекам ее катятся тихие слезы.

Директор прищурился, быстро оценил ситуацию и рявкнул:

— Молчать! Всем!

У него были свои педагогические приемы: в свое время Андрей Андреевич лейтенантом прошел Афганистан и вернулся из пекла невредимым.

Пединститут, который он закончил после этого, лишь отшлифовал его умение усмирять непокорных.

Вмиг наступила мертвая тишина, ребята застыли кто где находился, как в игре «замри-отомри». А директор добавил с нескрываемой яростью, но уже почти шепотом, и это было пострашнее крика:

— Скоты. Все против одной, слабенькой.

Катя подняла на него свои круглые заплаканные глазищи и еле слышно вступилась за одноклассников:

— Они пошутили, Андрей Андреич. Я… я ничего.

Директор прищурился:

— Ну-ну. Вечно ты вот так, Криницына: я ничего, я никто! Из ничего — ничего и не получится. Чтобы выжить в этом мире, надо быть чем-то и кем-то. Личностью пора становиться, Екатерина. Уметь заявить о себе и постоять за себя.

Математичка вклинилась:

— И не мечтать на уроках о посторонних предметах.

Директор недовольно покорился в сторону коллеги и вновь уперся взглядом в Катю:

— Посторонних, хм. Письма-то будешь «предмету» писать? В армии, Катюша, весточки от любимой девушки как воздух нужны.

— Буду, — почти беззвучно выдохнула она. — Каждый день.

— Ты уж смотри, — строго добавил Андрей Андреевич, — дождись Дмитрия. Ведь небось обещала?

Екатерина кивнула.

— Дождешься? Не дрогнешь за два года? Нелегко будет, тебе ведь всего пятнадцать, а это возраст соблазнов.

И тут Катин голос впервые прозвучал четко, звонко, отчетливо:

— Дождусь. Не дрогну.

— Вот и молодец! — заключил директор. — А говоришь — «я ничего». Ты очень даже чего, девочка.

Глава 2

ХВОСТ КОМЕТЫ

В школе дети делятся на «звезд» и «прочих».

Катеньку Криницыну всегда относили к числу «прочих»: она считалась самой обыкновенной девочкой, средненькой ученицей, не слыла ни красавицей, ни дурнушкой, никакими яркими талантами вроде бы не блистала.

А если и крылась в ней одаренность, то именно — «крылась». Катя никогда не выставляла своих способностей напоказ: не то чтобы намеренно скрывала их, но просто не придавала им значения. Может быть, поэтому и окружающие не замечали их.

У Катюши был, к примеру, абсолютный слух. Но и в музыкальной школе, которую она заканчивала параллельно с обычной, девочка ходила в середнячках.

В начальных классах «музыкалки» ее еще выдвигали для сольных выступлений на концертах и смотрах, затем перестали.

Во время занятий, в тиши школьных кабинетов, наедине с преподавателем она могла безупречно, даже вдохновенно исполнять сложные для ее возраста скрипичные и фортепьянные партии, да и вокальные данные были у нее незаурядные: могла бы стать оригинальной певицей.

Однако на публике Катенька тушевалась, стеснялась, путала ноты и в результате комкала весь номер, из-за чего учителя в конце концов махнули на нее рукой.

Даже в собственной семье Катюшу вечно отодвигали на второй план. Она была у родителей средним ребенком — по старшинству. Но и достоинства ее оценивались как средние.

Старшая сестра Лидия, сразу после школы удачно вышедшая замуж за директора продмага, считалась умной. Младший братишка Игорек был любимчиком.

Катя же — ни то ни се, ни рыба ни мясо. Хотя она была как раз по зодиаку Рыбкой. Ну а «мяса» при ее худобе в ней действительно в отличие от пышной Лиды явно не хватало.

Катю пренебрежительное отношение окружающих ничуть не задевало. Она и не считала, что достойна находиться в центре внимания.

Зато твердо верила: таким центром предназначено стать Дмитрию. И не только в их родном Рыбинске. Диму Полякова со временем узнает весь мир!

Во всяком случае, для нее, Катюши, он был центром Вселенной уже давным-давно, С раннего детства. Сколько она себя помнила. Всегда.

А Дима, или Димон, или Демон, учившийся на три класса старше, как раз сызмальства значился в школьных «звездах».

Девчонки увивались за ним, и недаром: он был красавцем, разносторонним спортсменом, обладал даром красноречия, проникновенно пел под гитару романсы и даже песни собственного сочинения, которые казались всем превосходными.

Дмитрия трудно было не заметить, и его несколько раз показали по местному телевидению, после чего не только в их школе, но и среди всего девичьего населения Рыбинска начался настоящий «бум Полякова».

Телефон у него в квартире раскалялся от звонков, почтовый ящик ломился от писем с любовными признаниями, а во дворе дома постоянно дежурила стайка расфуфыренных и накрашенных поклонниц, от тринадцати до двадцати с хвостиком лет. И даже школьная учительница физкультуры явно была к Дмитрию неравнодушна.

Казалось непостижимым, почему Дима при таком богатстве выбора остановил свое внимание на скромной, ничем не примечательной Катюше Криницыной.

Посиживая вечерами в баре или до седьмого пота отплясывая на городской танцплощадке, каждый божий день с разными восторженными обожательницами, он все-таки большую часть свободного времени проводил именно с ней.

Точно рыцарски настроенный первоклассник, после уроков таскал за ней до дома потрепанную школьную сумку.

Читал ей свои и чужие стихи.

Если Катя позволяла, собственноручно заплетал ее волнистые, мягкие волосы в длинную косу.

На школьном дворе он объявил во всеуслышание, словно провозглашая некий общезначимый манифест:

— Кто Катюху обидит — будет иметь дело со мной. Всем понятно, надеюсь?

Однажды кто-то подсмотрел — и слух об этом происшествии, разумеется, тут же распространился по Рыбинску, точно круги по воде, — как Поляков, не пожалев своих щегольских белых джинсов и утопая по щиколотку в глинистом месиве, на руках переносил Катю через непролазную грязь, оставшуюся в прибрежных переулках после весеннего разлива Волги.

Дмитрию, который был всеобщим кумиром, эту «маленькую слабость» поклонницы великодушно прощали, как всегда прощают чудачества знаменитостям.

Кате — нет. Кате завидовали по-черному.

И, надо сказать, поводом для зависти служила не только «необъяснимая» симпатия неотразимого Полякова, но и одно качество самой Екатерины, благодаря которому эта симпатия получала хоть какое-то объяснение.

Катины знакомые подсознательно чувствовали: никто из них не сумел бы любить так преданно, безоглядно и самоотверженно, как эта неяркая, невзрачная скромница.

Волны любви так и исходили от нее при Димином приближении, хотя она не кидалась ему на шею и не строила глазки, а, напротив, трепетно опускала ресницы.

Всякому, кто в этот момент находился поблизости, становилось даже немного неловко: будто, подглядывая в замочную скважину, увидел слишком откровенную сцену, хотя, если судить объективно, все было более чем пристойно.

Попроси Дмитрий, и Катюша отдала бы ему все на свете. Да, собственно говоря, и отдала уже и сердце, и мысли, и душу. Словом, все, что имела, кроме… кроме того, что ее мать, строго поджав губы, называла короткими и емкими, веками устоявшимися в России словами: «девичья честь».

Нельзя сказать, чтобы Дима так уж рвался послужить Отечеству в армейских шеренгах. Но и пойти по пути многих сверстников, поступавших в первый попавшийся институт, где конкурс поменьше, только ради того, чтобы получить отсрочку, ему претило.

Прозябать, зубря какой-нибудь сопромат или бухучет! Корпеть над этими унизительными гармошками-шпаргалками по предметам, которые ему до лампочки! Да ведь это потерянные пять лет, почти треть прожитой им жизни! Не рациональнее ли отмучиться, пусть и в строю, но зато за два года? А там уж… О, а там…

Там будут молочные реки с кисельными берегами, там его ждут завоевания уже не военные, но поистине наполеоновского масштаба. Ведь он хотел стать великим артистом.

В прошлом году Дима опоздал на прослушивания в московские театральные вузы. Были, конечно, свои институты искусств и в Поволжье. Например, в Ярославле, при театре имени Волкова, или в Казани. И репутация у этих учебных заведений была, по оценкам специалистов, высокой.

Но Диме все же казалось, что сдавать экзамены туда — это значит занизить для себя планку. Он верил, что способен сразу покорить столицу, и не желал размениваться на меньшее. Его не привлекал штампованный ярлык «актер из провинции», даже если к нему будет — а ведь в его случае непременно будет — добавлен эпитет «талантливый».

К тому же в Москве его могут заметить не только театральные, но и кинорежиссеры, а экран дает возможность сразу прославиться на весь мир!

Пусть он поступит учиться на два года позже, зато — сразу по программе максимум.

Был, конечно, способ сэкономить даже эти два года, который с успехом использовал кое-кто из его друзей: просто-напросто «откосить». То есть притвориться больным.

Димин одноклассник Тимоха, к примеру, симулировал ночной энурез. Писает, дескать, до сих пор под себя, как младенец.

Выглядел Тимофей здоровяком и крепышом, и медкомиссия ему не поверила. Положили в больницу на обследование. На ночь заставляли в присутствии врача или сестры выпить сильное снотворное, чтобы не мог проснуться и нарочно «организовать» себе недержание мочи, безжалостно портя и без того далеко не новые больничные простыни.

Тут, однако, в игру вступили Тимкины родители. Небольшой «подогрев» дежурным медсестрам — и те стали в условленное время будить пациента. Обычно это происходило поближе к утру, чтобы недолго приходилось бедному Тимофею мучиться на мокром белье.

В результате парень получил желанное медицинское заключение и драгоценный вердикт из двух слов: «Не годен». Живет теперь себе и в ус не дует.

Да только вот просыпаться стал по ночам и нервно ощупывать под собою постель: сухая ли? Но и это, видимо, пройдет со временем…

На подобные унижения Дмитрий не мог заставить себя пойти. Гордость не позволяла. А вдруг кто-то узнает о позорном, пусть даже и придуманном диагнозе?

Вмиг испарится его «звездный» ореол. «Ха-ха, — скажут люди, которым всегда нравится развенчивать своих былых кумиров и потом жестоко вытирать о них ноги. — Вы слышали? Поляков-то — зассыха! Подгузничками запасся, знаменитость долбаная? А дезодорантами? А то что-то мочой попахивает!»

Да и вообще его передергивало от этой оскорбительной формулировки: «Не годен».

Как! Он! — и вдруг куда-то не годится, все равно куда? Да что же он, завалящий какой-нибудь? Его отвергнут как второсортного?

Шиш вам. Никто и никогда Дмитрия Полякова не отвергнет, его повсюду должны встречать с распростертыми объятиями. В том числе и в армии.

Годен! Еще как годен!

Восемнадцать лет ему исполнилось как раз к весеннему призыву, и он отправился в военкомат по первой же повестке. А потом кинулся на полную катушку догуливать последние деньки вольной жизни.

На Катю у него времени в ту весну оставалось мало, но все же — оставалось. Выкраивал.

А она не роптала. Всегда терпеливо ждала, а когда наконец дождалась — была благодарна и Диме, и самой судьбе за эти минуты счастья.

Разлука для нее не существовала. Ведь даже будучи вдали от своего любимого, она всегда оставалась с ним. Только с ним.

Он был звездой. Возможно, этой звезде была уготована судьба кометы — ведь Дима планировал в будущем покинуть родное гнездо и самому выбирать траекторию своей жизни.

В таком случае Катюша была бы рада превратиться в хвост этой кометы. Даже если бы для этого пришлось рассыпаться на мельчайшие частички космической пыли.

«Я на все готова. Лишь бы следовать за ним.

Повсюду. В испытаниях, в беде и в радости… Да хоть в вечном холоде безвоздушного пространства!»

Глава 3

ПИР НА ВЕСЬ МИР

Проводы призывников — всегда мероприятие шумное: с песнями, танцами, выпивкой, битой посудой и битыми физиономиями, истериками и так далее. А Димин уход в армию обещал быть и вовсе взрывным: он был обставлен как массовое, общегородское мероприятие.

Молодежная редакция местного телевидения, в которую до сих пор во множестве приходили залитые девичьими слезами письма с просьбой почаще показывать выступления полюбившегося им Полякова, решила потрафить постоянным зрительницам, а заодно повысить рейтинг своих передач.

И журналисты превратили весенний призыв того года в настоящее народное гулянье. Они оказались хорошими организаторами: обзвонили семьи призывников и уговорили и самих ребят, и их родню перенести прощальные застолья на городскую площадь и устроить там огромный пир — в складчину.

У остальных мальчиков, отправлявшихся в тот год служить, тоже, конечно, планировали брать интервью, но больше для атмосферы, антуража.

Настоящим же героем передачи задумано было сделать Дмитрия.

Пусть у юных жительниц Рыбинска сожмется сердце от предстоящей двухгодичной разлуки с их черноволосым синеглазым кумиром!

А позже можно будет побаловать девушек «весточками» из армии. К примеру, командировать корреспондента для репортажа о том, как Поляков принимает воинскую присягу. Или состряпать телеочерк о его нелегких и наверняка довольно героических армейских буднях.

Военкомат помог в организации празднества.

В те годы на телеэкраны полезла «чернуха», тогда и недели не обходилось без обличительного материала по поводу дедовщины и прочего беспредела, которому подвергаются молодые солдатики. А ведь это с точки зрения Минобороны бессовестное расшатывание устоев: с каждым годом растет процент молодых людей, уклоняющихся от исполнения своего священного долга.

И тут вдруг — такое оригинальное, такое идеологически правильное шоу, в котором уход в армию преподносится как событие романтическое!

И будущий рядовой срочной службы, вчерашний школьник Дима Поляков — тоже явно герой романтический!

Военное начальство радовалось: наконец-то в эту смутную эпоху перестройки средства массовой информации одумались и начали проводить настоящую, благородную, общественно полезную идейно-воспитательную работу!

Как же тут не подсобить? И военное ведомство выделило целевые средства. Небольшие, правда, но ведь важен сам факт…

Радовался и коллектив небольшой приватизированной парикмахерской «Златовласка», в которой днем, до начала основных мероприятий, Полякова «забривали».

Эпоха частного предпринимательства как раз набирала силу, и, конечно, реклама, да еще в популярной передаче, была для цирюльни нелишней.

…Вот уже оператор нацелил объектив на темные, плотные, блестящие завитки Диминых волос.

Герой будущей передачи горделиво глянул в идеально отмытые зеркала и напоследок тряхнул своей роскошной гривой. Взмахнул длинными, как у девушки, ресницами, расправил широкие плечи, стараясь ничем не выдать своего сожаления.

— Под ноль! — театрально скомандовал он, и это прозвучало так же значительно, как знаменитое историческое гагаринское «Поехали!».

Зажужжала парикмахерская машинка, оставляя за собою ровные дорожки беззащитной, голенькой, незагорелой кожи посреди пышной шевелюры.

— Крупный план бери! — прошептала на ухо оператору уже немолодая, но старательно молодящаяся журналистка, автор передачи, выполнявшая по совместительству и функции режиссера.

Оператор так и сделал. А потом, уже по собственной инициативе, повел камеру книзу, следя, как один за другим падают на специально расстеленный по такому случаю зеленый ковер остриженные завитки. Ох и трудно же потом будет пылесосить толстый ворс!

Зато кадр получился красивым: точно лепестки увядших черных роз осыпаются на траву.

Так и просится озвучить его какой-нибудь сентиментальной мелодией. Возможно, грустным старинным романсом под гитару в исполнении самого Димы Полякова — подходящая запись в фондах студии уже имелась.

Однако не бывает творческого процесса без помех извне.

Всю красоту этой трогательной сцены испортила невзрачная девочка в простой белой блузке с короткими рукавчиками, которая без спросу влезла на «съемочную площадку», перекрыв плечом объектив.

Она опустилась на колени и принялась бережно подбирать с ковра пряди волос, одну за другой. Собранный «урожай» тщательно укладывала в целлофановый пакетик.

— Стоп! — рассерженно выкрикнула журналистка. — Кто вас сюда пустил? Мы работаем!

Оператор, которому сбили весь настрой, брезгливо сморщился и процедил сквозь зубы:

— Фанатичка… Хорошо хоть в единственном числе прорвалась, а то там на улице их целая толпа.

— Психопатки, — поддержала его журналистка. — Кинь им Дмитрий поношенные носки — они бы и их на сувениры разорвали, как драгоценную святыню. Потом бы носили обрывки в бюстгальтерах, у сердца.

Незваная девушка посмотрела на эту деловую даму ничуть не обиженно. Она терпеливо, точно непонятливому карапузу, объяснила ей:

— При чем тут носки? Разве вы не знаете, что через волосы можно наслать на человека порчу? Вот я и хочу Диму уберечь. Ведь в армии опасно, там стреляют. Мало ли что может стрястись… вроде как случайно. Волосы нельзя оставлять посторонним.

— Бред! — отрезала дама. — И даже, я бы сказала, мракобесие. Не мешайте нам работать, дорогуша.

И тут герой передачи повернул к ней наполовину остриженную голову. Бесспорно, он и в таком виде был красив: под оставшимися редкими взъерошенными лохмами угадывалась безупречно правильная, античная форма черепа.

— Если вам Екатерина мешает, — холодно произнес он, — можете катиться ко всем чертям… дорогуша. Катюша имеет право в последний день находиться возле меня. Она… моя невеста.

Присутствующие оторопели. Катя — сильнее всех.

А Дмитрий добавил:

— Вы, что ли, уважаемая, будете ждать меня два года? Нет, она! Так что помалкивайте в тряпочку.

У журналистки рушилась вся концепция. Одно дело, когда холостяк уходит на два года, — тогда зрительницам вроде как дается некоторая надежда. Каждой. Вот, мол, отслужит, вернется и тогда, возможно, обратит на меня внимание.

И совсем иное — рассказ о человеке, которого будет ждать его нареченная. Тогда все повествование обретает абстрактный смысл: зрительницы лишаются некоей эмоциональной подпитки, так как уже не связывают с героем никаких личных упований.

А изъять из кадра Катю, похоже, никак не удастся. Она всюду неотступно следует за Дмитрием послушной тенью. Серой тенью, ибо эта девчонка, в довершение всех бед, совсем неяркая. Эффектная-то, может, еще и сгодилась бы в качестве зрительно выгодного фона, как некая декорация…

Придется как-то исхитряться при монтаже: кое-что подрезать, кое-где смикшировать, чтобы эта невеста стала на экране еще незаметнее, чем в жизни. Не отменять же из-за нее съемки, на подготовку которых затрачено столько усилий!

А впрочем, греет надежда, что она и сама затеряется среди толпы девиц, прослышавших о проводах их общего ненаглядного…

Корреспонденты торопились: материал надо было успеть отснять до того, как хорошо организованный, торжественный, трогательный и яркий праздник превратится в безобразную всеобщую пьянку. А это непременно случится еще задолго до наступления темноты.

Но, как ни торопились, вышло осложнение: Димина мама, похоже, крепко поддавала еще с утра. Этого журналисты не предвидели: привыкли, что так называемые простые люди считают приглашение на съемки большой честью и готовятся к этому событию со всем тщанием. Увы, Антонина Матвеевна Полякова этой честью пренебрегла.

Надо было поскорее взять у нее интервью, пока еще держится на ногах. Не слишком связную речь можно будет списать на счет естественного материнского волнения.

— Митька вырос без отца, — хлюпала покрасневшим носом Антонина Полякова. — Муженек мой драгоценный, этот…

Тут следовала длинная характеристика, которая в эфир пойти никак не могла по причине излишней цветистости.

— …ушел к своей шалаве, тварь, прям когда я была в роддоме… — Дальше снова следовала ненормативная лексика, явно не сочетавшаяся с приподнятым духом задуманной передачи.

Однако журналистка была крепким профессионалом. Она сообразила, как исправить положение.

— Но, несмотря на все трудности, вы вырастили прекрасного сына! Низкий вам поклон! Спасибо вам от всех нас! — с придыханием сказала она в микрофон, сделав оператору знак взять в кадр ее, а не пьяненькую собеседницу.

— Спасибом вашим гребаным сыт не будешь, — резонно возразила Антонина и прямо пальцами подцепила с общего блюда селедочные молоки. — Вы б нам лучше какое-никакое пособие выбили. Митька-то, оглоед, слава те Господи, на два года с плеч долой. Зато отчим его остается, лоботряс, на моем горбу. Супружник, урод, сбежал, я, дурища, другого балбеса пригрела, заместо него.

Молоки свисали из уголков рта, селедочный маринад стекал на подбородок.

Кое-как оторвавшись от группки поклонниц, подошел лысый Дмитрий, фыркнул на журналистку, сердито и непочтительно дернул Антонину за руку:

— Кру-гом, шагом марш! Домой, мать. Тебе уже хватит, напровожалась.

— Ага, сыночка, ага, — безропотно согласилась матушка и, развернувшись, нетвердой походкой побрела прочь, в момент забыв про съемочную группу. Правда, по дороге как бы невзначай подхватила с общего стола початую бутылку беленькой.

— Вы что, совсем уже, дорогуша? — Дмитрий повертел пальцем у виска, обращаясь к корреспондентке. — Не вздумайте мамашку в таком виде в эфир пустить, на весь город ославить. Ей же потом соседи проходу не дадут, пальцами будут тыкать. А я — оттуда — заступиться не смогу, сами понимаете.

— Прости, прости, — смутилась интервьюерша. — Но мы ведь твою маму предупредили, что собираемся снимать.

— Ах, предупредили? — Он закипал. — Ах, у вас работа? А у нее — единственный сын на два года уходит. И она, между прочим, вам ничего не должна. Как, собственно, и я. И мы имеем полное право послать вас подальше.

— Дмитрий! — тоже еле сдерживаясь, проговорила журналистка. — Не забывай, что наша редакция тебе сделала реноме!

— Ах, реноме! Ну да. Красивое слово. Только еще вопрос, кто кому сделал: вы мне или, может, наоборот?

А серенькая девушка стояла рядом, вцепившись пальчиками в рукав его рубашки.

— Димочка, не переживай, — тихо попросила она. — Все обойдется, вот увидишь…

* * *

Неизвестно, в какой скандал это могло бы вылиться, но, к счастью, к ним уже гурьбой бежали Димины одноклассники и многочисленные девицы, знакомые и незнакомые.

Плечистый Тимофей держал над головой за гриф гитару, точно знамя за древко:

— Демон! Даешь песню! Демоническую!

— Ладно, — тут же оттаял Поляков, принимаясь настраивать побывавший в чужих руках инструмент. — Песню так песню. Демонической, правда, не обещаю. Будет лирическая.

Он, смилостивившись, кивнул телевизионщикам:

— Если хотите, можете снимать.

Те приготовились.

Димон-Демон вспрыгнул на дощатый, наскоро выстроенный помост, с которого в начале празднества должностные лица произносили напутствия призывникам, и взял несколько аккордов.

Дождавшись, пока все внимание обратится на него, объявил, с вызовом глядя прямо в камеру, словно угадав давешние опасения журналистки:

— Посвящается одной девушке. Екатерине Криницыной.

— Песня твоя собственная? — уже довольно робко, растеряв весь свой напор, спросила журналистка снизу.

— Не перебивайте, пожалуйста, — сухо и вежливо попросил он. — Не моя, но очень подходящая. И любимая.

Еще и еще подтягивался народ, по толпе прошуршало:

— Тише, тише, Демон петь будет.

Катя стояла напрягшись, сама похожая на гитарную струночку.

Глаза ее светились, и в этот миг она уже не казалась серенькой. Оператор даже, потихоньку от журналистки, заснял ее. На всякий случай, вдруг пригодится.

Димка начал песню, которая была в те годы на слуху у всех. Но, как ни странно, слушателям казалось, что и слова, и мелодия рождаются прямо теперь, у них на глазах.

Может быть, получалось так оттого, что не отрываясь смотрели друг на друга исполнитель и та, кому посвящал он эти строчки, написанные другим человеком.

Дмитрий и Катя словно были одним целым, даже находясь на расстоянии друг от друга.

И никто больше не существовал для них сейчас, не было ни телекамеры, ни друзей, ни родных, ни Диминых обожательниц, ни просто досужих зрителей.

Пустынной улицей вдвоем

С тобою рядом мы идем,

И я курю, а ты конфетки ешь.

И светят фонари давно,

Ты говоришь: «Пойдем в кино».

А я тебя веду в кабак, конечно.

Тимофей вдруг не выдержал и подхватил снизу хриплым баском, не в лад:

— У-у-у, восьмиклассница-а-а-а!

Кто-то зажал ему рот, а Поляков продолжал, как будто и не заметив постороннего вмешательства:

Ты говоришь, что у тебя

По географии трояк,

Но мне на это как-то наплевать.

Ты говоришь, из-за тебя

Там кто-то получил синяк.

Многозначительно молчу,

И дальше мы идем гулять.

Та же самая строчка припева, которая только что так топорно и невпопад прозвучала в исполнении Тимофея, у него вышла нежной и проникновенной, как трепетное любовное признание:

— У-у-у, восьмиклассница…

И он, точно исправляя огрехи Тимохи, еще раз повторил ее, слегка изменив:

— Пой со мной, восьмиклассница-а-а.

Восьмиклассница Катя вздрогнула, но возражать не стала. Конечно, она тоже знала эту песенку Виктора Цоя. Да и кто же ее тогда не знал?

Высокий вибрирующий голос ее зазвенел серебряным колокольчиком, гармонично вторя Диминому, бархатистому:

Мамина помада, сапоги старшей сестры,

Мне легко с тобой, а ты гордишься мной.

Ты любишь своих кукол и воздушные шары,

Но ровно в десять мама ждет тебя домой.

У-у-у, восьмиклассница…

Димка резко оборвал гитарный перебор, соскочил со сцены, сунул инструмент оторопевшему Тимофею и крепко схватил Катю за руку:

— Бежим отсюда, Катюха. Ну их всех!

И они, даже не дожидаясь аплодисментов, вдвоем рванули за угол, оставив с носом ничего не понимающую, не привыкшую к такому отношению съемочную группу.

Журналистка от досады изрекла нечто многоэтажное, почище Антонины Поляковой, что ни в коем случае не могло быть пропущено в эфир.

Схватив с ближайшего стола бутылку «Столичной», эта элегантная деловая дама стала взахлеб, большими глотками, пить прямо из горлышка, как колодезную воду. А потом закусила селедочными молоками, подцепив их с блюда длинными наманикюренными ногтями.

Глава 4

ДЕВИЧЬЯ ЧЕСТЬ

В первой же подворотне, едва шум проводов остался позади, Дмитрий рывком прижал Катю к себе и начал целовать ее жадно, яростно, раня губы зубами, чего никогда не позволял себе прежде.

Она испуганно вскрикивала, не в силах решить, нужно ли ей отстраняться или следует подчиниться.

Ей хотелось спросить, что с ним, отчего в нем вдруг случилась такая перемена, но парень не давал ей возможности произнести ни словечка.

Мгновенным движением выдернул он кверху, к самым Катиным подмышкам, край белой блузки, заправленной в строгую школьную юбочку.

Сильно, больно, бесцеремонно и бесстыдно сжал сильными пальцами маленькие и нежные девичьи грудки.

Потом неожиданно сделал Кате подсечку, точно они были борцами и сражались на татами, и стал, едва поддерживая под спину, валить ее прямо на пыльный асфальт.

Девушка, чтобы хоть как-то смягчить падение, выставила назад острые локотки и содрала с них кожу.

Свободную руку он сунул под ее узкую юбочку, сдавил бедро, высоко, возле самых трусиков. Потом его пальцы двинулись еще выше, в самую запретную область…

Но тут совсем рядом раздалось веселое тявканье, и два резвых пуделька, черный и белый, вынырнув из-за кустов жасмина, с любопытством, наперегонки, подбежали к ним.

Черный ткнулся мокрым носом в оголенный Катин бок, белый принялся дружелюбно облизывать Димин выбритый висок.

— Дуся! Пуся! Где вас черти носят? — послышался зычный женский голос из глубины двора. — Ко мне, поганки! Вот я вас, на строгий поводок! Будете знать, как удирать!

Оба пуделька радостно взвизгнули, уверенные, что никакой «строгач» на самом деле им не грозит, и стремглав понеслись обратно, к хозяйке, напролом через кусты.

Все это Дмитрия отрезвило.

Он ослабил хватку, оттолкнул девчонку и, скрючившись, уселся на край тротуара, тяжело и хрипло дыша. Потом схватился за голову и, спрятав лицо, простонал:

— Извини, Катюха. Ммм, какой я подлец. Ты… заправься. И… это… подальше отойди.

Но она не отошла, а, наоборот, подсела к нему почти вплотную. Едва ли не впервые в жизни ослушалась.

— Ты никакой не подлец, Димочка, — прошептала она, быстро оправившись от испуга и проникшись к нему состраданием. Ей уже хотелось утешить и оправдать его, ведь ее любимый не мог, ну просто никак не мог желать ей зла. — Ты лучше всех на свете.

— Ч-черт! Тогда я сам отодвинусь, — произнес он почти злобно и отсел на полметра.

Но она вновь придвинулась.

— Ты что, совсем дура, не понимаешь? — прошипел парень. — Ведь я хочу тебя, хочу! Дико! И всегда хотел. Эти наши посиделки на качелях… ежедневная пытка. Ты меня лучше не дразни.

— Я разве дразню? Я…

— Смотри, — пригрозил он, — второй раз мне не сдержаться. Я не железный. Возьму тебя силой, прямо здесь.

«Бедный… Если б я знала раньше! Но он молчал, всегда молчал, мой благородный Демон…»

Катя выдохнула:

— Если хочешь — возьми. Только… лучше не силой. И лучше не здесь. Тут люди ходят.

— Что?! — Теперь уже Дмитрий перепугался, вскочил на ноги, в панике глядя на девушку сверху вниз. — Ты что городишь? Ты сама себя послушай!

— Но ты же хочешь…

— Даже не думай! Ты несовершеннолетняя!

— Какая разница? — абсолютно искренне и по-детски невинно спросила она.

— Ничего себе, какая разница! У тебя даже паспорта еще нет!

И вдруг Катя рассмеялась — беззаботно, легко:

— А тебе что, для этого разве нужен паспорт? Свидетельство о рождении никак не годится?

Тут уж и парень засмеялся в ответ. Екатерина интуитивно, сама того не желая, сумела разрядить обстановку. Напряжение растаяло, и вновь им стало легко вдвоем.

— Пошли на Волгу, погуляем, восьмиклассница моя, — предложил Дима уже своим обычным тоном. — Проветрим у реки мою глупую лысую башку. А то у меня совсем мозга за мозгу зашла, соображать перестал.

Он подал ей руку, помогая подняться:

— Давай косичку переплету, а то я тебя растрепал совсем, придурок.

— Нет, не нужно, — твердо возразила она. — Наоборот: лучше сделаем вот так.

Катя сдернула с конца косы красную эластичную резиночку и в несколько легких движений расплела волосы.

Они рассыпались по плечам, по груди, по спине, заслоняя неряшливо болтающуюся, помятую блузку. Они струились водяной рябью и в свете заката казались розоватыми.

И щеки у Кати зарделись, словно она пользовалась румянами. И губы, слегка припухшие после Димкиной атаки, были алыми-алыми. Вызывающе яркими.

И на него опять накатила волна недозволенного желания.

— Катюха, у меня голова кружится от тебя, — с трудом выдавил Дмитрий. — Ты что, нарочно меня… соблазняешь?

Она ответила вопросом на вопрос:

— Так куда мы пойдем?

И он сдался:

— Ко мне.

— А мать?

— Они с отчимом наверняка дрыхнут. После бурных возлияний.

— Не надо так про свою маму, — жалобно попросила она. — Не дрыхнут, а спят. Ну, выпили. Сегодня день особенный, можно… Это ведь твои родные люди…

— Все. Хватит нотаций. Или идем быстрей, или скройся с глаз моих, не мучай.

— Нет, я не хочу от тебя скрываться. Никогда. Пошли.

Квартира у Поляковых была однокомнатная. Зимой Дима, чтобы не наблюдать личной жизни матери и отчима, спал в кухне. Летом — на остекленном балконе, занавешенном со всех сторон пожелтевшим от времени тюлем.

Антонина Матвеевна уже несколько лет копила деньги, но, к Диминому неудовольствию, не на обмен с доплатой, а на дачу: матери хотелось быть летом «поближе к земле», да еще иметь «прикормки» от собственного огородика.

Так что друзей Дмитрий к себе в дом практически никогда не приглашал: стеснялся. Ему казалось, что их более чем скромное жилище, в котором к тому же у него нет даже собственного угла и негде уединиться, не соответствует блеску и размаху его «звездной» личности.

Исключение составлял Тимоха, который обитал на той же лестничной клетке, в такой же тесной, хоть и двухкомнатной квартирке. Тут уж никуда было не деться: все равно родители общались. То за солью или луковицей друг к другу заглянут, то просто так, поболтать по-соседски.

Но и с Тимофеем Дима всегда старался переговорить по-быстрому прямо в прихожей, прикрыв дверь в «зал» — дурацкое мамино выражение! — и поскорее выпроводить приятеля или отправиться куда-нибудь вместе с ним.

А о том, чтобы пригласить к себе девушку, не могло быть и речи. Ну как можно признаться, что он спит на раскладушке! Такой конфуз! Такой компромат!

Даже Катюша, хоть и знала Дмитрия с детства, не бывала тут никогда. Она не приставала к нему с вопросами, не напрашивалась. Чутьем угадывала, что ему это будет неприятно, хотя и не понимала почему.

И вот Дима, впервые в жизни, отпер перед нею обшарпанную дверь и впустил девушку в узкий темный коридор, заставленный старыми вещами.

Он никогда не брался ничего отремонтировать в доме, не видел в этом смысла. Как ни подновляй — все равно убожество. Дима не терпел полумер, его принципом было «все — или ничего!».

Вот когда-нибудь… когда-нибудь у него будут и роскошная квартира, и вилла, и собственный автомобиль — причем, разумеется, не какая-нибудь там презренная «Ока», а престижная сверкающая иномарка.

— Входи, Катюха, — сказал он сдавленно. — Только осторожно, не ударься. И по сторонам старайся не смотреть, тут кругом бардак.

— Я даже глаза закрою! — с готовностью отозвалась она и, конечно же, сразу ударилась о ножную швейную машинку.

— Эх, Тюха несклепистая! — Сквозь иронию в его голосе пробивалась нежность. — Давай руку.

Не зажигая света, он повел ее к дверям «зала», откуда раздавался двухголосый храп старших.

Комната была освещена пурпурными лучами заката, и Катя прошептала:

— Как у вас хорошо! Красиво так…

— Ты ж обещала глаза закрыть! — сердито буркнул Дмитрий, понимая, однако, что она не кривит душой. Ей не могло не понравиться его жилище. — И вообще, тсс! Мы не на экскурсии. Тут дрых… тут люди спят.

Они вышли на балкон, словно охваченный пожаром. Закат полыхал бешено, неистово. Казалось, все небо тлеет, как огромная головня в догорающем костре. Протяни руку за поручни балкона — и обожжешься.

Но они протянули руки не туда, а друг дружке навстречу. И все равно обожглись. Отпрянули в противоположные стороны. А потом начали сходиться вновь — медленно, осторожно, точно противники на дуэли.

И вот уже Катя уткнулась носом в Димину грудь.

И вот он уже положил ладони на ее острые, выступающие лопатки, на сей раз — осторожно и даже слегка боязливо.

— Кать, ты… правда разрешаешь?

— Да. Чтоб ты забрал с собой туда в часть, на память, мою… мою…

— Девичью честь? — подсказал он.

— Да нет…

— Ну… как это… девственность…

— Ох, да нет же! Мою любовь!

Дима попытался пошутить:

— А ты как же тут останешься, пока я буду служить? Без любви? Если я заберу ее с собой?

Катя не сказала ни слова, просто подняла лицо, и ответ он прочел в ее голубых глазищах, которые казались в тот миг бездонными. И в них были глубины такого огромного бесконечного чувства, которого хватило бы им на двоих на всю жизнь, а может быть, и дольше, чем на жизнь. И на детей бы хватило, и на внуков… и даже на много-много поколений вперед.

— Подожди минутку, Катюш, — шепнул он.

Хотел было разложить прислоненную к стенке раскладушку, но потом махнул рукой и просто бросил на кафельный пол старый полосатый матрас.

Катя присела на это полинявшее ложе и попросила:

— Все-таки отвернись пока.

Он, чувствуя странную слабость в ногах, облокотился о створку балконной рамы и закурил, выдыхая дым наружу. Глядел на горящее небо, которое, как ему казалось, теперь от его сигареты начало еще и дымиться.

С замиранием сердца прислушался к тихим шорохам у себя за спиной, пытаясь распознать их значение.

Вот еле слышное: стук-стук. Это Катя поставила на кафель возле матраса туфли.

Сегодня она была не в тех, растоптанных, так хорошо ему знакомых, а в новеньких и изящных, наверняка позаимствованных у Лидии. Вспомнилось: «Мамина помада, сапоги старшей сестры»… В чужой непривычной обуви Катюша слегка прихрамывала…

Вот легонькое «щелк-щелк-щелк». Это она расстегнула кнопки на юбке…

Сама расстегнула, по собственной воле, и это после того, как он, точно грубый бесчестный насильник, так жутко распускал руки. Расстегнула, вместо того чтобы отхлестать его по щекам, чтобы презрительно плюнуть хаму в лицо, ведь он заслужил именно это…

Лучше бы она испугалась и ушла…

Боже, что он делает! Что они делают!

Нет, что делает она! Она сама…

— Уже можно, мой Демон…

Катя не была для Димы первой женщиной. У него к восемнадцати годам уже имелся довольно богатый и разнообразный сексуальный опыт.

«В мужчины» его посвятила вполне зрелая замужняя дама, цинично заявлявшая:

— С девственником переспать — все равно что молодой картошечки первый раз в году покушать: можно загадывать желание, и оно сбудется.

Димка тогда, хоть и «на новенького», неожиданно для самого себя оказался вполне на высоте.

Одеваясь в чужой спальне после того первого в жизни урока секса, он поинтересовался:

— Ну, загадала желание?

Истомленная, разнеженная дама протяжно, капризным тоном ответила, обвив его шею полными руками:

— Загадала: хочу еще молодой картошечки, добавку. Так что останься со мной еще, Димулечка. Мужа еще долго не будет, у него переговоры, а после — банкет.

Он отстранился, хмыкнув:

— Это уже не по адресу. Я больше не девственник, а значит — и не картошечка. Приятно было познакомиться, пока!

…После этого случая, вполне уверенный в себе, Дмитрий Поляков менял партнерш легко и часто.

Был у него, однако, свой кодекс чести, и победами он не хвастал. Во всяком случае, имен вслух не называл.

Но, собственно говоря, и называть-то было особенно нечего: нередко он даже не спрашивал имени у девушки, жаждущей с ним контакта, еще чаще — спрашивал лишь для того, чтобы тут же забыть.

Иветта, Жоржетта… Маша, Даша, Глаша…

Блондинка ли, брюнетка, худая или полная, темпераментная или холодная — это не имело большого значения!

Овладеть очередной женщиной стало для него почти таким же легким развлечением, как, к примеру, прокатиться на новом аттракционе в Луна-парке или отведать новое блюдо. Похождения по чужим спальням никак не затрагивали его души.

Катя, разумеется, ни о чем не догадывалась. А если б ей кто-то рассказал — наверное, не поверила бы, приняла бы за грязную, злую клевету. Ведь Димочка сам заверил ее, что они никогда не расстанутся! Значит — он любит ее, а все домыслы о его донжуанстве — от лукавого!

Так оно по большому счету и было. Дима любил ее. А с теми, другими, только развлекался, ведь его любимая оставалась еще подростком, с которой нельзя было позволить себе ничего лишнего… до сегодняшнего дня.

Дмитрий медленно раздевался, все еще не оборачиваясь, глядя на багровое небо с лиловыми росчерками вечерних облаков. Сейчас он вовсе не чувствовал себя уверенным, как обычно.

С Катей все иначе, чем с другими. Это не аттракцион и не ресторанное блюдо. И не проходной эпизод.

Катя делает ему прощальный подарок: отдает самое себя, всю, целиком. Для нее это священнодействие, для него тоже. Жертвоприношение на алтарь любви и верности.

Она — первая и единственная девушка, которую он привел к себе домой.

А потом, ведь она… Дмитрий сморщился, вспомнив выражение «молодая картошечка».

У нее-то все — в первый раз, и это накладывает на него какую-то особую ответственность, не так ли?

Очень хочется, чтобы для Катюши этот первый опыт оказался памятным на всю жизнь и запомнился бы как что-то самое, самое счастливое.

Сумеет ли он? Надо постараться быть и сильным, и нежным одновременно…

— Можно, можно, мой Демон. И нужно!

— Да… сейчас…

— Не бойся, ведь ты давно хотел. Значит, и я хочу. Я хочу этого, правда, поверь, иди ко мне! Иди.

— Иду.

Он медленно повернулся и почти со страхом посмотрел на хрупкое тельце, лежащее внизу, у его ног. Задохнулся от наплыва чувств, будто никогда прежде не видел обнаженной женщины.

Но ведь сейчас ему отдавалась не женщина — девочка, почти ребенок. И это в самом деле было впервые.

…Ее тело светилось!

Не то последние блики заходящего солнца так причудливо преломлялись на бледной полупрозрачной девичьей коже, не то сияние чудесным, неправдоподобным образом шло изнутри, из самой Катиной души, из ее сердца!

Длинные волосы рассыпались по всей поверхности вылинявшего матраса, превращая его в волшебное, царское, сверкающее драгоценным гофрированным атласом ложе.

Дмитрий опустился перед ней на колени. Еще совсем недавно он, в приступе внезапно накатившего безумия, едва не изнасиловал ее, теперь же едва осмеливался прикоснуться.

Кончиками пальцев осторожно поглаживал он угловатые плечи, выступающие ключицы, впалый животик с прозрачным, мягким и серебристым пушком внизу.

Но даже эти едва ощутимые касания казались ему слишком грубыми: ведь подушечки пальцев затвердели от постоянной игры на гитаре. Он боялся причинить боль.

И вот он почувствовал под руками страстную дрожь, которая незамедлительно передалась и ему.

Дмитрий тихо прилег на самый краешек их нехитрой постели — и ощутил воздушную, возбуждающую щекотку шелковистых расплетенных прядок.

Он с силой закусил губу и сжал кулаки. Предчувствовал, что рассудок вот-вот снова покинет его.

Рядом с его ухом прошелестело:

— Скажи, что мне делать дальше. Я не знаю.

Он глухо ответил:

— И я не знаю.

Никогда еще, ни разу, ни с одной женщиной не доводилось ему испытывать такого трепета.

— У тебя руки холодные. Мерзнешь? — спросила Катюша и прижалась к нему, чтобы согреть.

И тут его кинуло в жар. Голова выключилась совсем, и только тело — само по себе — откуда-то ведало, какое движение следует сделать. Не резкое, аккуратное, чтобы не спугнуть миг чуда.

Он приподнялся на руках, и эта волшебная девушка, эта фея, совершенно бесплотная, но так возбуждающая плоть, скользнула — тоже интуитивно — ему под грудь. Она сама уложила его, почти безвольного, на себя сверху.

Дмитрий почувствовал, как ее живот и бедра колышутся ритмично, и он словно качается на морских волнах.

Она поступала, как самая искушенная женщина. Наверное, древний навык самой природы проснулся в ней в тот миг. Бессмертной природы и вечной гармонии.

Глаза ее были закрыты, а лицо вдохновенно.

Она как будто то ли слушала, то ли исполняла самую прекрасную на свете музыку. Или, скорее, танцевала под нее. Танцевала лежа… какие странные и какие прекрасные па…

И Дмитрий подчинился и ее ритму, и ее мелодии. Он больше не боялся, красота вытеснила страх.

Пусть он потерял рассудок, пусть он не думал и не размышлял, однако и буйства в нем не было более. Он ощущал лишь собственную силу и собственную правоту.

Как вспышка, пришло внезапное озарение: происходит именно то, что должно произойти, что неизбежно, что суждено. То, на чем стоит мир и без чего он рухнул бы…

Кулаки его разжались, повлажневшими ладонями он слегка приблизил к себе маленькие Катины ягодицы, и девушка послушно подалась навстречу, выпростав коленки из-под его ног и шире раздвигая их.

Лишь секундная задержка, лишь крошечное едва ощутимое препятствие — и он к ней вошел.

Свершилось.

Восторженным, благодарным стоном отозвалась на это событие его любимая, его кудесница. Она издала стон не боли, а высочайшего наслаждения.

И тут же вдруг затрепетала вся, забилась, точно пойманная рыбка, крепко оплела его тело и руками, и ногами, приподнялась под ним, будто хотела взлететь, и — вновь распласталась. Обессиленная и счастливая.

Такой улыбки у нее Дмитрий никогда еще не видел: казалось, на Катю снизошла благодать.

В тот же момент что-то зажглось, взорвалось и внутри него. Огненные волны разошлись по всему телу — нет, привычного человеческого тела у него уже не было, был бешено извергающийся вулкан, заливающий пламенем и раскаленной лавой все кругом, захлестывающий всю Вселенную от края до края, в том числе и его самого.

Наверное, он кричал или рычал — не запомнил, не осознал.

Вулканическая магма слилась с заревом заката, свет и жар на мгновение стали непереносимыми, и после этого упоительного мирового катаклизма все сущее поглотила тьма.

Глава 5

ПЛАТЬЕ НЕВЕСТЫ

А потом мир для них обоих стал возникать вновь медленно и постепенно, как фотография в проявителе.

— А правда, все вокруг какое-то другое? — изумленно спросила Катя. — Или мне мерещится?

— Правда. Вечер наступает. Интересно, сколько времени прошло…

— Да нет, вечер — что! Вечер наступает каждый вечер, тут нет ничего особенного. Я — про нас с тобой. Мы изменились?

— Конечно. Ты теперь — моя.

— Я всегда была твоя.

— Теперь — совсем.

— Всегда была совсем.

— Ну, тогда значит… значит, я теперь твой.

— Совсем?

Он улыбнулся:

— Глупый вопрос. Знаешь что? Пойдем опять к ребятам, на площадь.

— Да, пойдем! — радостно отозвалась Катя. — Представляешь, как интересно: все — такие же, как раньше, а мы вдвоем — другие. Новые.

Она подняла с полу испачканную блузку.

— Погоди, — остановил Дмитрий. — Не натягивай это.

Он быстро оделся и нырнул в «зал».

Из темноты, уже поглотившей комнату, раздался сонный голос Антонины:

— Митька, ты, что ль, явился?

— Спи, мать. Я на минутку.

— A-а… Ладно, погуляй напоследок. Выпить нет?

— Нет. Спи.

— Мог бы и прине… сти… Сплю… — И слова плавно вновь перешли в храп с присвистом.

…Катя сидела на балконе обнаженная и разнеженная. Она ничуть не встревожилась, что кто-то может войти и «застукать» ее в таком виде.

Сейчас ей было совершенно все равно, кто и что о ней подумает или скажет.

Дима вернулся к ней, неся что-то жесткое, шуршащее, прямоугольное и длинное, в человеческий рост.

Это был старый, затвердевший от времени клеенчатый мешок на молнии для сохранения от моли верхней одежды с вделанной в него вешалкой-плечиками.

— Помогай, — сказал он, и они вдвоем принялись сдвигать заржавевшую, непослушную застежку.

Сумели опустить ее лишь до половины, но этого оказалось достаточно. Дима извлек изнутри светлое чесучовое платье с коротким рукавчиком покроя «кимоно», украшенное на груди двумя рядами маленьких перламутровых пуговок.

Платье выглядело хоть и немного старомодным, однако опрятным и даже нарядным.

— По-моему, как раз твой размер, — прикинул он на глазок. — Ну-ка, примерь.

— Откуда это у тебя? — удивилась Катя.

Она не решилась спросить: «Неужели для меня купил?» И правильно не решилась.

— Материно, свадебное, — ответил Дима. — Она у меня не всегда была такой квашней, как теперь.

— Ой… как же… Я не могу, ведь это, наверное, святыня! Она же его хранит как память!

— Мать день своей свадьбы прокляла. А хранит этот наряд только из-за жадности. Говорит: надумаешь жениться, сыночка, я твоей невесте его подарю. Не надо будет на другой подарок тратиться.

— Я не могу без спросу, — колебалась Катюша. — Твоя мама может обидеться.

— Глупенькая, — Дима нагнулся и поцеловал ее в самый кончик носа. — Ведь сейчас тот самый случай. Фактически мы с тобой поженились.

— Да… правда…

— А что нет штампа в паспорте — так потому только, что тебе еще паспорт не выдали.

— А знаешь, Дим… мне бы хотелось венчаться, а не просто расписаться в загсе…

— Здрасте! Ты же никогда в церковь не ходила. Небось и креститься не умеешь.

— Ну и что, научусь. Лида говорит, я крещеная: нас обеих, маленькими, бабуля в церковь носила. И еще мне нравится, когда называют не «церковь», а «храм». Там так чудесно, свечки, и хор поет, и над головами у жениха и невесты короны держат…

— Да, обряд неплохой. Как театральный спектакль.

— Это называется не обряд.

— А как же?

Откинув голову, она мечтательно прошептала:

— Таинство!

Дмитрий начинал проявлять признаки нетерпения:

— Без паспорта и без штампика все равно не положено. Так что уж потерпи. А то сразу — венчаться!

— Да нет, не сейчас… Вообще… когда-нибудь.

— Ладно, одевайся, а то там все разойдутся.

Платье оказалось все-таки великовато, и Кате пришлось потуже перетянуть его пояском. От этого оно стало выглядеть даже праздничнее, чем прежде: многочисленные колышущиеся мягкие сборки создавали объем, благодаря которому тоненькая девушка выглядела совсем воздушной и невесомой. Поблескивали пуговки, и таким же перламутром переливались струящиеся распушенные волосы…

Закат угасал, и только, словно последний его отблеск, на матрасе алело небольшое пятнышко крови.

Телевидение давно уже свернуло свои пожитки: рабочий день кончился.

Журналистку, которая еще засветло наклюкалась до бессознательного состояния, коллеги-мужчины погрузили в автобус вместе с аппаратурой и осветительными приборами и увезли, как предмет реквизита.

А проводы призывников продолжались: события развивались согласно привычному для таких случаев сценарию и подходили к своему закономерному завершению.

На площади пьяный, с перекошенной побагровевшей физиономией Тимоха дрался с тремя «береговыми» — так называли ребят, обитавших возле самого водохранилища.

— Ты, трус! Баба ты, дырка между ног! — кричали ему. — Нам — воевать, а он дома отсидеться решил!

— Не ваше собачье дело! — орал в ответ Тимофей, отвешивая кому-то крепкую зуботычину и получая такую же сдачи.

Заметил Полякова, обрадовался:

— Демон, ты куда пропал? На меня тут наезжают!

Дима выпустил Катину руку и бросился к приятелю на подмогу:

— А ну разойдись, хорьки вонючие!

— Сами вы суслики!

— Размазать вас мало!

— Попробуй! Разбежался, ха!

— Таких, как вы, топить надо прям при рождении!

— А вас — давить!

Слишком много было выпито в этот день, чтобы все прошло чинно и мирно, однако недостаточно, чтобы просто по-тихому отключиться.

Неизрасходованная юношеская агрессия требовала выхода, и драка стала очень быстро из локальной перерастать во всеобщую.

В считанные минуты откуда ни возьмись объявились сторонники обоих враждующих лагерей и завязалась обширная потасовка.

Кому-то случайно поранили лицо, и вид крови еще больше подогрел страсти. Бились теперь не на шутку, а зверски, в полную силу, начисто забыв о том, что послужило поводом к побоищу.

Димка вдруг вскрикнул:

— Моя гитара!

Но было поздно: один из береговых уже опускал инструмент на Тимохину голову с ржанием:

— А испанский воротник не хочешь?

Раздался всхлип рвущихся струн. Гитара проломилась насквозь и теперь висела у Тимофея на шее действительно в виде фасонного деревянного воротника.

Дмитрий схватил одну из многочисленных пустых бутылок, стукнул о край стола, отбивая горлышко, и с этим грозным оружием двинулся на обидчика.

Кто-то из взрослых, остававшихся на празднике, кинулся разнимать дерущихся, кто-то побежал к телефону-автомату, чтобы вызвать милицию.

Но дежурные милиционеры, усиленные наряды которых и без того были присланы сюда по случаю чреватого беспорядками «пира на весь мир», и так уже рысцой направлялись к тесно переплетенному клубку вояк. Не слишком, правда, ретиво: получить по морде ни за что ни про что, только потому что каких-то юнцов провожают в армию, — не самое большое удовольствие.

Милиционеры переговаривались с начальством по рациям и лениво дули в свои свистки, слабеньких трелей которых никто из бузотеров в пылу «махаловки» не слышал.

Но приказ был, видимо, отдан вполне определенный, потому что блюстители порядка хоть и с явной неохотой, но все же одновременно схватились за резиновые дубинки.

И вдруг над площадью разнесся звонкий, куда звонче милицейских свистков, дрожащий голосок, усиленный микрофоном.

Кто-то произнес неожиданную, загадочную фразу, которая словно заставила каждого споткнуться и глянуть себе под ноги: куда же это я иду?

Нет, неправда, не под ноги — наоборот, захотелось поднять взгляд к небесам.

— Бог есть любовь!

Это сказала Катя Криницына в микрофон с той самой наспех сколоченной сцены, откуда не так давно звучали официальные, заученные речи. И откуда чуть позже лилась песня, посвященная ей.

Все замерли и обернулись к помосту. Забыли о драке, о вражде, вообще обо всем дурном.

Уже почти стемнело, и лишь горящие окна да стоящие в отдалении фонари неярко высвечивали тонкую девушку в белом платье не то невесты, не то весталки.

А девушка, приподнявшись на цыпочки, так как микрофон был закреплен слишком высоко для нее, запела вдруг «Ave, Maria» Шуберта. Без аккомпанемента, «а капелла».

Вначале ее голосок звучал старательно, ученически и немного напряженно, как на уроке сольфеджио. Потом — окреп, набрал силу. И — захватил, подчинил себе всех.

Никто не смел вымолвить и слова. Площадь погрузилась в такую тишину, какая бывает только в наглухо запертом помещении. Казалось, даже машины не проезжали в это время по окрестным улицам. Даже деревья не шумели молодой листвой.

Битая бутылка выпала из Диминых рук на асфальт, но и звон стекла не разрушил музыки: Катя не вздрогнула, не прервала строфу.

Впервые в жизни она не боялась выступать публично, оказаться в центре всеобщего внимания. Наверное, потому, что не думала о себе.

Она пела о любви, но не о земной, о высшей. Она призывала к ней — великой и светлой — всех, всех.

Она имела на это право, потому что сама умела любить. В латинские слова она вкладывала свой собственный, душою прочувствованный смысл.

Аве, Мария… Славься, Пресвятая Дева! Славься вовеки и молись, Светлая, за нас, грешных.

Аве, Мария… тихая Дева, которая прядет пурпурную пряжу для храмовой завесы… когда край завесы приподнимется, все мы окажемся посвященными в Таинство.

Аве, Мария… Любовь и страдание приходят вместе, но одна лишь любовь дает силы пережить беду и выйти из нее несломленными, сильными и чистыми. Полюбив, мы расправляем плечи, и взоры наши становятся открытыми…

Молись же, Царица Небесная, благословенная, за наших мальчиков, которые уходят туда, где опасно, и за девушек, которые остаются их ждать.

Молись за всех, всех людей на Земле, потому что люди, по природе своей, добры, и только слабость заставляет их подчас совершать зло. Молись, чтобы прощены им были их ошибки…

Я верю Тебе. Я верю в счастье. Я счастлива. Пусть же будут счастливы и все, кого я люблю. Пусть будет счастлив мой любимый, мой единственный!

Аве, Мария…

Глава 6

НО ЕСТЬ ОДНА ПРИСЯГА…

— Я, гражданин России, вступая в ряды Вооруженных Сил, принимаю присягу и торжественно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным воином, строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы командиров и начальников…

«Здравствуй, мой Димочка!

Это ничего, что ты пишешь мне реже, чем я тебе. У тебя ведь совсем нет времени, а у меня его полным-полно. Особенно ночью.

Игоряшка засыпает, а я так рано ложиться не привыкла. Но мне, пока ты далеко, больше не к кому вылезать в окно. Вот и пишу. И кажется, что мы снова сидим с тобой на наших качелях. Может быть, для тебя это и было пыткой, а для меня… даже не знаю, как сказать… Ну, в общем, ты сам понимаешь!»

— Я клянусь добросовестно изучать военное дело, всемерно беречь военное и народное имущество и до последнего дыхания быть преданным своему Народу, своей Родине…

…«И еще я вспоминаю твой балкон. Какое небо тогда было!

Лидия говорит, что кровавый закат — это не к добру. Какие глупости! А ее еще считают умной…

Ведь правда, нас ждет все только самое хорошее?»

— …я клянусь защищать ее мужественно, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами. Если же я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара российского закона, всеобщая ненависть и презрение…

«Я бы тоже приняла присягу — тебе. Но это не нужно. Я и так никогда тебя не предам.

Веришь?

У нас дома есть большой настенный календарь, с фотографией красивого белого храма. Зачеркиваю дни до твоего дембеля. А как их много еще остается! Возвращайся скорее.

В каникулы целый месяц работала — продавала мороженое в парке. Не писала тебе об этом раньше, так как не знала, хватит ли моей зарплаты на новую гитару. Вчера выдали наконец, и чуть-чуть не хватило, но Тимоха добавил. Так что не горюй, у тебя теперь опять есть инструмент. Приедешь — снова будешь играть и петь. Только я уже больше не восьмиклассница.

P.S. Я написала в Москву, в Щукинское и Щепкинское училища и во ВГИК, на актерский факультет. Мне прислали правила приема, вкладываю их в свое письмо. Пусть до твоего приезда еще долго, но готовиться ты можешь заранее. Есть ли у вас там библиотека? Если есть — подбери для себя стихотворение, басню и отрывок прозы. Я тут у нас тоже поищу что-нибудь подходящее.

Твоя, твоя, твоя К.».

— Катька, лентяйка! Картошки начистила?

— Уже сварила, мам.

— А постируха?

— Все развесила, мамочка. Вечером, попозже, поглажу.

— Ну так чего без дела болтаешься? С Игорьком бы позанималась, что ли. Уроки бы с ним поделала. Хотя — в уроках какой от тебя толк!

— Почему, по литературе я могу.

— Да уж хотя бы по литературе. — Мать недовольно закатила глаза. — С паршивой овцы хоть шерсти клок. Игоречек, ягодка моя, неси книжку, что там вам задали?

— Внеклассное чтение. Мы Андерсена проходим. Только пусть Катька сама мне вслух почитает, — нахально заявил братишка.

— Почитай ребенку, Катерина, — распорядилась мать. — А я пошла, мне в вечернюю нынче. Да смотри не халтурь: чтоб с выражением!

— Хорошо, — не обижаясь, улыбнулась Катя. — Мы будем с выражением. Да, Игоряшка?

— Угу, — кивнул мальчик, забираясь с ногами на тахту.

Катя прокашлялась.

— Ганс Христиан Андерсен. «Русалочка», — объявила она строго и суховато, как конферансье, а потом перешла на другой тон — взволнованный, немного загадочный.

Ведь перед ее младшим братишкой открывалась трогательная и печальная история, которую и она, малышкой, читала, да успела подзабыть.

— В открытом море вода такая синяя, как васильки, и прозрачная, как чистое стекло, — но зато и глубоко там! Так глубоко, что ни одной цепи не хватит, чтобы якорь достал до дна, а чтобы измерить эту глубину, пришлось бы громоздить друг на друга невесть сколько колоколен. Вот там-то и живут русалки.

Игорек недовольно прервал ее.

— Вранье! — решительно заявил он. — Так не бывает!

— Ты не веришь в русалок, Игоряшка?

— При чем тут русалки! Я про много колоколен.

— Чем же они тебя не устраивают?

— Ну вот скажи, наше Рыбинское море глубокое? Нырять мне туда запрещаете?

— Очень глубокое. Потому и запрещаем.

— А из нашего моря колокольня торчит?

— Что, сам не видел?

— Ну вот! И то верхушка виднеется! А там — друг на друга много колоколен. Ясно, вранье!

— Так это же сказка. В ней не обязательно как в жизни…

Катя примолкла, вспомнив знакомый с малолетства пейзаж, который всегда навевал ей грусть и грезы.

Сиротливо высится над голубой гладью нашего рукотворного моря верхушка затопленной звонницы.

Мне, как всегда, чудится, что там рядом, у подножия колокольни, под толщей водохранилища, скрывается самый прекрасный в мире храм. Я даже не знаю, с чем сравнить его…

Он лучше знаменитого разноцветного московского, носящего имя Василия Блаженного, который стоит на Красной площади. Тот — слишком веселый.

И — несомненно лучше того огромного и торжественного храма Христа Спасителя, который когда-то взорвали, устроили на его месте бассейн, а теперь решили восстановить. Тот — чересчур пышный.

К несчастью, наше Рыбинское водохранилище — не плавательный бассейн, его так просто не осушить. Да и конечно, не собирается никто этого делать. Столько сил было положено когда-то, чтобы его создать!

А мне кажется, что это просто надругались над Волгой. Текла она себе всегда и утоляла жажду, и на всех ее щедрости хватало. Зачем понадобилось волжскую воду еще и хранить? Хранилище… хоронилище… кладбище…

Видно, так и оставаться навеки моему храму под водой. Только стайки юрких серебряных плотвичек будут вплывать и выплывать через его окошки.

А мне бы хотелось венчаться именно в нем…

Жаль, что свечи не смогут гореть под водой…

— Игоряшка, поросенок, ты куда это крадешься? — очнулась Катя, заметив, что братишка воспользовался ее задумчивостью и по-пластунски ползет к выходу. — А внеклассное чтение?

— Да ну его! — Застигнутый врасплох, Игорь поднялся на ноги и отряхнулся. — Мамка ушла, никто ругаться не будет. Пойду в футбол погоняю.

— Вот хитрый! А если я нажалуюсь?

Маленький дипломат тут же обнял сестру и льстиво чмокнул ее в одну щеку, потом в другую. Затем, для верности, еще и руку ей крепко пожал:

— А вот и нет! Ты не ябеда, ты свой парень. Я бы с тобой, Катька, даже в разведку пошел! Ты уж сама эту фигню прочти, потом мне перескажешь, угу? А то, если я пару схвачу, влетит-то от мамки не мне — тебе!

— Ишь ты, все рассчитал! — упрекнула Катя беззлобно, только для порядка.

А потом все-таки безропотно стала читать сама, тем более что под окошком, через которое она ночами уходила к Диме, уже толпились, перебрасываясь мячом, Игоревы сверстники.

Сестра понимала: когда тебя ждут — невозможно усидеть дома. Пусть бежит! Для него постоять на воротах так же жизненно важно, как для нее — посидеть на тех памятных качелях.

Люди, явившиеся на свет ранней весной, под знаком Рыб, умеют войти в чужое положение. Наделенные врожденным даром сочувствия и сострадания, они всегда готовы прийти на помощь.

А сказка-то оказалась вовсе не фигней. История, как выяснилось, была совсем не детской и тем более — не для пересказа на уроке внеклассного чтения: это было бы даже кощунственно.

Чтобы малыши, ни разу еще не влюблявшиеся, говорили о таком вслух у доски? Чтобы им за это ставили оценки? Неправильно. Немыслимо. Ведь Андерсен рассказывает о большой любви, о преданности, о великой жертве…

«Русалочка» захватила ее, даже описания природы казались ей особенными.

«Солнце только что село, — читала Катя, — но облака еще сияли пурпуром и золотом, тогда как в красноватом небе уже зажигались ясные вечерние звезды…»

«Совсем как тогда, в наш прощальный вечер… Прощальный, но первый… Первый — но вечный! Вечный вечер… это почти строчка для песни. Может, Диме понравится, и он когда-нибудь использует… Только откуда мог о нем узнать Ганс Христиан Андерсен? Как будто подглядел…»

Повинуясь фантазии великого сказочника, которая вдруг оказалась столь созвучна ее собственным мыслям, чувствам и даже воспоминаниям, она словно перенеслась со своей тахты в пучину моря, но уже не их пресного, искусственного, а холодного и бурного, северного, соленого.

То море было населено молодыми и старыми русалками и водяными ведьмами, в его глубинах переливались жемчужные ракушки и норовили обвить и задушить тебя устрашающие полипы, по его поверхности плавали гордые парусные суда, а на берегах высились королевские дворцы с лестницами, сбегающими прямо к воде.

Она почувствовала себя той самой Русалочкой, которая впервые поцеловала своего принца, когда ей исполнилось пятнадцать лет…

Боже, опять совпадение, вот чудо-то! Русалочка была бы восьмиклассницей, если б училась в школе…

Все люди, рожденные под созвездием Рыб, наделены живым воображением и склонны больше жить мечтами, чем реальностью. А тут еще вымысел оказался таким правдоподобным! Как же не подпасть под его чары?

«Каждый раз, как ноги ее касались земли, ей было так больно, будто она ступала по острым ножам…»

Катя тут же припомнила, как стерла ноги до крови в тот вечный вечер непривычными, неудобными Лидиными туфлями. Как будто и она тогда только что рассталась с рыбьим хвостом и впервые ступила из воды на сушу…

— Зато у меня остался мой голос! — радовалась девушка, читая, что ее двойник Русалочка согласилась стать немой ради того, чтобы оставаться с любимым рядом. — Но если б потребовалось, я бы тоже отдала для моего принца все…

«Здравствуй, мой Демон! Вот уже и зима. С наступающим тебя Новым годом!

Удастся ли тебе отпраздновать или придется быть в наряде — или как там называются ваши дежурства? Как это странно звучит: «быть в наряде». Как будто карнавал, а ты в маскарадном костюме.

Мы купили новый настенный календарь. Это значит, что старый скоро закончится, все дни в нем будут зачеркнуты! Остается все меньше и меньше нам быть врозь… Твоя, твоя, твоя К.».

* * *

— Эх, Катька, Катька, — вздохнул отец, — была бы ты пацаном — выпорол бы тебя за такие оценки в полугодии. Что из тебя выйдет — ума не приложу. Одна надежда: замуж выдать.

— Да кто ж на нее глянет! — безнадежно махнула рукой мама. — Ты бы хоть краситься начала, что ли, Катерина! А то ходит как монашка.

— Ой, мам, ты же сама говорила: скромность девушку украшает.

— А ты к словам не цепляйся. Вот останешься старой девой — и будешь в одиночку по гроб жизни куковать.

«Девой уже не осталась, давно стала женщиной», — подумала Катя, но вслух, конечно, матери не возразила.

Она хранила свою тайну не только во избежание семейного скандала, хотя и это было немаловажно. Родившиеся под тихим и нежным знаком Рыб не любят открытых конфликтов и столкновений. Однако еще важнее было то, что таинство вечного вечера принадлежало только двоим, и в него нельзя было посвящать даже самых близких.

«И одинокой не буду. Я и сейчас не одна: он всегда со мною, мой любимый…»

«Поздравляю с твоим праздником — 23 февраля!

Я с тобой вчера увиделась. Нет, не думай, не во сне.

Ко Дню защитника Отечества по телевизору повторяли передачу о ваших проводах, которая снималась — помнишь? — в тот наш вечер. Ты был такой смешной, лысый, как коленка, и пел «Восьмиклассницу». Наверное, теперь уже давно оброс…

Я снова пережила все, что было тогда. Они только вырезали то место, где ты посвящаешь свое выступление мне. Там теперь за кадром женский голос говорит:

— Дмитрий Поляков исполняет песню для всех девушек нашего родного Рыбинска.

А ведь это было не для всех, правда?

Но это не страшно, я даже не расстроилась. Я-то помню все до мелочей… И то, как ты сказал потом, на балконе:

— Я теперь твой.

Ну а уж я — по-прежнему всегда твоя, твоя, твоя…»

«Получила сразу две твои открытки — ко дню рождения и к Восьмому марта. Я буду их всегда хранить, всегда!..»

— Рядовой Поляков, запе-вай!

— Расцветали яблони и груши, поплыли туманы над рекой!

Имя той девушки, которая выходила на высокий берег, на крутой, Дмитрий предоставлял выкрикнуть нараспев уже всем вместе, хором. А сам в это время замолкал.

Он никогда не хвастал своими победами у женщин, таков был его кодекс чести…

«Лето у нас выдалось такое жаркое, что были даже лесные пожары. Вода в нашем море — как будто подогретая, даже купаться не очень приятно…»

«Опять посмотрела фильм «Волга-Волга». Все смеялись, а я плакала, как дурочка. Хотела бы я быть такой же красивой, как Любовь Орлова, тогда ты бы мог мною гордиться, а так…

А может, это просто осень на меня плохо действует. Дожди не перестают, все дороги раскисли, и тебя уже так долго нет. Так долго, что, когда я об этом думаю, меня начинает знобить…»

«Ну вот, у нас появился еще один новый календарь. Значит, уже скоро, скоро, скоро!

Дим, извини, что не сообщила раньше: я еще в начале зимы устроилась подрабатывать в районную библиотеку. Но это не из-за денег, зарплату всю отдала родителям, мне она пока ни к чему.

Зато я там покопалась и подобрала для тебя весь репертуар к поступлению в институт. Очень боюсь: одобришь ли мой вкус? Я ведь не такая умная, как ты, могла и ошибиться.

Только ожиданием и живу, мой Демон, мой принц…»

Глава 7

ВТОРОЕ ПЛАТЬЕ НЕВЕСТЫ

Вот и отзвенел серебряный колокольчик последнего звонка. Надо было хоть как-то одолеть экзамены на аттестат зрелости и — шагнуть во взрослую жизнь.

У большинства девчонок на уме были, конечно, не билеты и зубрежка, а гораздо более важная вещь: выпускной наряд. Понятно же, что заключительный школьный бал — это непременно конкурс: кто кого перещеголяет. Так было испокон веков, и так всегда будет впредь.

Под предлогом подготовки к экзаменам устраивались долгие посиделки с тщательным, страстным изучением каталогов и модных журналов.

До хрипоты спорили, что эффектнее: длинное романтическое вечернее платье с глубоким вырезом или символический, почти ничего не прикрывающий прозрачный мини-сарафанчик? А может, вообще резоннее было бы остановиться на брючном костюме?

И, наверное, совсем не обязательно прощаться со школой в белом, розовом или светло-голубом одеянии? Золотое, к примеру, тоже смотрится отлично.

Многие родители срочно были командированы дочерями в Москву: кто на вещевые рынки, а кто и в дорогие престижные бутики. Рыбинские ателье по пошиву легкой одежды не справлялись с заказами.

И, конечно, всеобщую зависть — а заодно и почтительное уважение — завоевали счастливицы, чьи родственники имели возможность побывать за границей. «Маленькое французское платье» из самого Парижа — это звучит серьезно!

И только Катю Криницыну эти заботы обошли стороной. Во-первых, она никогда не считалась своей в девчоночьих компаниях, да и не стремилась освоиться в них: всегда казалась немного отрешенной, жила своей собственной жизнью, большей частью — внутренней, пребывая в нереалистичных и непрактичных своих «рыбьих» мечтах.

Во-вторых, ей бы и в голову не пришло потребовать или даже попросить у родителей купить для нее что-то особенное. Финансовое положение семьи не позволяло шиковать, так не лучше ли купить Игоряшке настоящий взрослый велосипед, о котором он так мечтает, чем тратиться на «одноразовую» одежду, в которой потом нигде и не появишься?

Она знала и ценила: в этом году на нее и так потратились изрядно. Весной, к семнадцатилетию, родители подарили ей шубку. Натуральную, из седовато-серой нутрии!

Именинница так растерялась, обнаружив утром возле своей подушки этот царский, по ее понятиям, подарок, что мать не удержалась от признания:

— Ты не комплексуй, Катюш. Мы не слишком-то разорились: сюда приплюсованы твои денежки, которые ты в библиотеке заработала. К тому же это не норка, так что носи, не стесняйся!

А светлое платье к выпускному балу у нее уже имелось: то самое, чесучовое, принадлежавшее некогда Антонине Матвеевне Поляковой.

Катя со дня Диминых проводов в армию ни разу его не надевала: берегла. Только иногда, оставшись в квартире одна, открывала шкаф и перебирала, гладила, ласкала маленькие перламутровые пуговки.

За этим занятием и застала ее однажды не ко времени явившаяся Лидия.

— Это еще что за нищенский балахон? — строго спросила старшая умная сестра.

— Это… это… — заикалась застигнутая врасплох средненькая. — Это у меня к выпускному.

— Что-о? Я не ослышалась?

— Н-нет…

— И где же ты его откопала? В «секонд-хэнде»? Может, вообще на свалке?

— П-подарили…

— Кто?

Катя, естественно, промолчала.

— Какая-нибудь старушонка? — предположила сестра. — За ненадобностью? Да она, милая моя, просто поленилась его на помойку вынести.

У Кати глаза уже были на мокром месте. Она не знала, как, не выдав своей тайны, защитить эту драгоценность, полученную в дар в тот вечер в залог того, что они с Димой отныне — муж и жена.

— А мне такое нравится, — оправдывалась она. — В стиле ретро. И пуговки…

— В стиле «старье»! — безапелляционно заявила Лидия. — А такие пуговки раньше нашивались на наволочки. Нет, Катерина, в таком дранье на люди выйти — только через мой труп. Чтоб все говорили: «Криницына — бомжиха»? Уволь, дорогая.

— Но… у меня ничего другого и нет. Только юбка, черная. И джинсы. Но они потертые.

— Помолчи, слушать противно. А что родители? Ты с ними на эту тему говорила?

— Нет, Лид. Я не могу. Совесть-то…

— Не совесть это, милая моя, а дурь. А хотя — правильно. Они бы все равно пожмотились… Ты иди пока чайку поставь, — Лида уселась на тахту и подперла рукой голову с видом роденовского мыслителя, — а Чапай думать будет…

Немного погодя, уже из кухни, Катя услышала ликующий вопль сестрицы:

— Есть контакт!

Лида решительным шагом покидала квартиру:

— Жди меня, и я вернусь, только очень жди!

— А чай…

— Чаем не отделаешься, пузырь с тебя, дорогая! — воскликнула Лидия, захлопывая за собой дверь.

Второй раз в жизни Кате предстояло облачиться в свадебное платье с чужого плеча. На этот раз свою реликвию пожертвовала ей сестра.

Лида выходила замуж «удачно», и ее брачная церемония была обставлена пышно, с шумом, блеском и всей полагавшейся по традиции мишурой: черной машиной, кольцами и куклами на капоте, морем цветов, миллионом подарков, в том числе и конвертиков с деньгами, ресторанным застольем, внесением новобрачной на руках в квартиру супруга и так далее.

И платье жених ей тоже приобрел «какое положено», чтобы никто не посмел вякнуть, что Лидка Криницына в чем-то прокололась.

А именно: это был сверхпышный наряд на кринолине, на лифе и юбке которого многочисленные атласные оборки чередовались с парчовыми и нейлоновыми. По всей поверхности сего громоздкого сооружения были к тому же разбросаны огромные, аляповатые шелковые розы.

В свадебный автомобиль невесту пришлось прямо-таки заталкивать усилиями нескольких человек, ведь она, в полном облачении, стала почти такой же неуклюжей, как Винни-Пух, когда объелся медом и сгущенкой и застрял в дверях кроличьей норы.

Зато всякий кинувший на нее взгляд не мог удержаться от почтительного возгласа:

— Как богато!

И Лиде это льстило куда больше, чем если бы люди говорили: «Какая очаровательная невеста!»

Теперь она от щедрот душевных уступала свое платье-латы Екатерине.

— Школу все же заканчивают один раз в жизни! — изрекла она. — Это замуж можно по второму разу…

— Замуж лучше бы тоже навсегда, — робко заметила Катюша.

— Не боись, дорогая! — Лида хлопнула сестренку по плечу. — Я, если по второму кругу надумаю, так ведь тоже не за первого встречного! Я тогда такого подыщу, что мне наряд еще шикарнее купит! Так что пользуйся моей добротой. А то ты у нас вечно как замухрышка. Ну, давай сюда, к зеркалу!

Платье могло послужить образчиком скорее помпезной архитектуры, нежели портновского искусства.

Надев его, Катя почувствовала себя чуть ли не средневековым рыцарем в таких тяжелых доспехах, что и могучий конь присел бы под ним до самой земли.

А уж если бы речь зашла, скажем, о битве на льду Чудского озера, то поражение было бы просто неминуемо: тут не то что лед, тут пол мог не выдержать. Хорошо, что Криницыны проживали на первом этаже…

— Эхма, тру-ля-ля, — скептически протянула Лидия, оценивающе оглядев сестричку. — Даже самые добротные вещи тебе не впрок. Ни кожи у тебя, милая моя, ни рожи. Про таких говорят: «Вошел хорошо одетый позвоночник».

Катя посмотрелась в дверцу зеркального шкафа и ужаснулась. Отражение представляло собой даже не гадкого утенка, а существо еще более жалкое.

Тонкая длинная шейка торчала на фоне высокого гофрированного воротника, как прошлогодняя сухая былинка из-под снега.

Глубокое декольте, призванное подчеркивать пышность бюста, создавало ощущение полного отсутствия такового. Выпирали лишь острые подростковые ключицы.

Тоненькие ручки свисали из пышных рукавов-фонариков, как электрические провода из-под абажура, как будто проводка была неисправна, а монтер прервал работу, не доделав ее до конца.

Поскольку платье было широко в талии, то и кринолин перекосился и походил теперь скорее на покрытый тряпками хула-хуп.

А уж эти крупные матерчатые розы! При хрупкой Катюшиной комплекции они напоминали не цветы, а скорее капустные кочаны.

— Ну можно ли быть такой глистой в корсете, — укоризненно заметила Лидия. — Ела бы побольше, что ли… Ладно, не хандри, сейчас сообразим что-нибудь.

Поза мыслителя явно была для Лиды плодотворной, потому что, посидев в ней от силы минуту, умная старшая сестра азартно вскрикнула:

— Ага, доперла! Тащи ножницы.

— Что, Лид… Неужели резать?

— Не боись! Я уже семь раз отмерила. В уме. Потому что у меня в отличие от некоторых ум есть. Поняла?

…Полчаса спустя Лида уже вся обливалась потом, а на полу комнаты высились целые холмы белых лоскутов разных форм и размеров.

Кринолин тоже беспощадно выстригли из подола, и теперь Игорек с приятелями под окошком действительно учились вертеть его вместо хула-хупа.

Все толстые, плотные, топорщившиеся участки платья были отстрижены беспощадно. На Кате остался фактически лишь чехол, у пышной Лиды игравший роль нижнего белья, да несколько прозрачных капроновых воланов поверх него.

И девушка преобразилась. Она стала похожа на нежный цветок вишни с воздушными лепестками, готовыми от порыва ветра осыпаться на землю легким душистым ворохом.

— Ой, Лидочка! — обомлела она, глянув на себя в зеркало в таком виде. — Неужели это я! Видел бы Де…

И осеклась. Чуть было не проболталась.

— Видел бы дедушка — из дома выгнал бы, — по-своему трактовала ее реплику не слишком довольная Лида. — Сказал бы, что это натуральная ночнушка и в ней если куда и идти — то разве на панель. Всю красоту мы с тобой отстригли, дорогая моя.

— Но ведь так лучше!

— Лучше не лучше, а деваться некуда. В этом и пойдешь. Только, чур, причешу я тебя сама. Если у некоторых в голове пусто — так пусть хоть снаружи будет прилично.

— Прилично — это как? Косы короной?

— Косы? Деревенщина. С косой, дорогая моя, только смерть ходит. Она, правда, тоже костлявая, тебе под стать.

— А если распустить?

— Ха-ха-ха, чтоб говорили: «Криницына распустилась»? Нет уж. Мы из твоих волосенок тако-о-ое соорудим, что любая японка позавидует.

Лида с сожалением кивнула на обрезанные куски шелка:

— Эх… а какая вещь богатая была… Ладно, что было, то сплыло. Давай, выкидывай эти ошметки.

— Нет, — покачала головой Катя. — Такую красотищу выбрасывать… Смотри, они переливаются, как живые. Я после экзаменов из них одеяло сошью, лоскутное. Знаешь, какая прелесть получится!

— Все-таки ты старьевщица по натуре. Плюшкин в юбке.

— В бальном платье.

— И спорит, и спорит со старшими… Ладно, поступай как знаешь…

Глава 8

АТТЕСТАТ ЗРЕЛОСТИ

Прическа сооружалась с вечера.

Лидия пришла, притащив с собой целый чемодан лаков, гелей для волос слабой и жесткой фиксации, фенов, щипцов, бигуди, папильоток и еще всевозможных парикмахерских принадлежностей, которым и названия-то сложно было подыскать.

Первое, что она сделала, — это создала для себя творческую атмосферу: приструнила родителей, с утра пиливших Катю за итоговые тройки.

— Какая вам разница? — набросилась она на отца и мать. — Никто в этот аттестат в жизни не заглянет! В Средней Азии, между прочим, необразованные девушки ценятся выше всего. Кому нужна шибко умная жена? Мужики этого терпеть не могут.

— Но ведь ты у нас, Лидочка, умная? — присмирев, возразила мама. — А муж тебя на руках носит.

— А потому и носит, что веду себя по уму: притворяюсь, что глупее его.

На эту житейскую мудрость мать не нашлась что возразить, зато Катя радостно подумала: «А мне и притворяться не надо будет. Я и так… Значит, нас с Димочкой ждет счастливая семейная жизнь! Вот хорошо-то…»

— Садись, позвоночник! — скомандовала Лидия, выставив стул на освещенный центр комнаты. — Будем колдовать. Вот отрастила патлы, кикимора, — не расчешешь!

Колдовство длилось почти до полуночи, и в результате, когда Катя почти уже теряла сознание от неподвижности и густых парфюмерных испарений, Лида вполне удовлетворила свою неутоленную страсть к архитектуре. Не получилось с платьем — отвела душу, возводя монументальную прическу.

В итоге на голове у Кати возник не то орбитальный комплекс из нескольких состыкованных между собою космических станций, не то целый фантастический город будущего с круглыми жилыми зданиями, транспортными магистралями, а возможно, еще и театрами, стадионами и аэропортами.

Надо лбом и на висках лежали толстые валики наподобие диванных, на макушке топорщились букли в виде спиральных антенн.

Любая японка, увидев сие творение, действительно крепко призадумалась бы…

Все это было тщательно замазано фиксирующими гелями, да еще и залакировано. По прическе можно было постукивать пальцами, как по африканскому барабану.

— Отпад! Вот что значит талант! — с гордостью похвалила сама себя Лидия и нанесла последний штрих: приколола к Катиным волосам — вернее, к тому, что прежде было волосами, — крупную шелковую розу, срезанную с платья.

— Прямо вот так и идти? — несмело спросила Катя, у которой уже заплетался язык и все плыло перед глазами. — А не подумают, что я… того?

— А тебя, милая моя, и так считают малость чокнутой, так что какая разница! Не боись. Я плохого не посоветую.

В довершение всего Лидия велела родителям забрать у Екатерины подушку и припрятать ее подальше, от соблазна.

— Сегодня наша выпускница будет спать на бревнышке, чтоб не разрушить мое произведение, — сказала она тоном доктора, прописывающего процедуры. — А что, японские аристократки всегда так поступают.

Возразить Катя не решилась. Ведь умная и щедрая Лида так много для нее сделала, зачем же ее огорчать! Тем более что старшая сестра, по всеобщему признанию, «умеет жить», а значит — и правда плохого не посоветует.

* * *

«Говорят, что киты — не рыбы, а млекопитающие. А мне снится, что я — чудо-юдо Рыба Кит.

И на мне держится весь мир.

Вернее, вначале мир покоился на трех китах, но два других уплыли. Я их не удерживала.

Ведь это были самец и самка, влюбленные друг в друга. Я понимаю: им необходимо было уединиться.

А я осталась одна, приняв на себя всю тяжесть нашей планеты. Ведь если я тоже покину свой пост, то Земля погрузится в пучины океана и погибнет.

Погибнет, как тот прекрасный храм, от которого над водой осталась только верхушка колокольни…»

Наутро, после бревнышка, голова была тяжелой, точно свинец. А может, это торжественная прическа так много весила.

К вечеру, к началу школьного бала, мигрень стала совершенно невыносимой, и Лида заставила выпускницу наглотаться но-шпы и спазмалгона, авторитетно объяснив причину Катиного недомогания по-своему:

— Волнуешься, дорогая моя. А зря. Надо быть всегда спокойной, как танк, и тебя станут уважать.

— А разве танки спокойные?

— Не язви.

Родители не сочли нужным пойти на Катин выпускной, зато Лида решила сопровождать сестричку, над которой в эти дни вообще взяла шефство. Она ведь закончила эту же самую школу, и теперь ей было интересно «людей посмотреть и себя показать».

Лидия, однако, проявила не только энтузиазм, но и недюжинную деликатность, даже самопожертвование: надела не самый дорогостоящий и умопомрачительный наряд, чтобы не затмить своим блеском Катюшу.

Зато она распорядилась, чтобы личный шофер мужа подвез их обеих прямо на школьный двор и там услужливо распахнул перед ними дверцы, как перед самыми важными персонами…

Лидины предсказания вполне оправдались: Катино появление в новом обличье, да еще из «мерседеса», произвело настоящий фурор. Одноклассники оторопели и замолкли.

Непонятно только, от восторга или от другой какой-нибудь эмоции…

Андрей Андреевич не любил произносить длинных речей, а потому открыть торжественный выпускной вечер было поручено завучу, словеснице Нине Яковлевне.

Впрочем, она и без того по справедливости имела право первенства, так как была тут старейшей учительницей. Давно уже выйдя на пенсию, работать Нина Яковлевна все еще продолжала: ни школа не могла без нее обойтись, ни она без школы.

Маленькая, сморщенная и сгорбленная, с тихим дрожащим голоском, завуч умела, однако, заставить слушать себя. И выступила она так, что многие из сидящих в зале, особенно родители выпускников, прослезились.

Нарядные девчонки, которые сегодня все без исключения казались красавицами, тоже наверняка разревелись бы, если б не густой, яркий, вечерний макияж.

— Ну а теперь, — объявила Нина Яковлевна, — приступим к самому главному. Сейчас каждый из вас получит документ, который свидетельствует о том, что отныне вы больше не дети. Да-да, дорогие мои, вы вступаете во взрослую, самостоятельную жизнь… хотя для нас вы всегда будете детьми… маленькими вертлявыми непоседами… Ах!

Новые всхлипы в зале.

— Передаю слово нашему замечательному директору, Андрею Андреевичу. — Нина Яковлевна кивнула своему молодому — конечно, по сравнению с ней — коллеге: — Я думаю, по традиции он начнет с золотых медалистов. Этот год у нас урожайный: сразу три круглых отличника! И среди них даже, — тут она изумленно, как бы недоумевая, воздела сухонькие ручки к потолку, — есть один молодой человек! А это уж и вовсе редкость.

На этот раз по актовому залу прокатился смех. Все знали, что Нина Яковлевна была старой девой и к мужскому полу относилась более чем скептически. Мальчик — и вдруг удостоен золотой медали? По мнению завуча, это могло быть только чистой случайностью, причудливым стечением обстоятельств.

Назначение мужчины на пост директора Нина Яковлевна переживала очень болезненно, считая, что «мужлан» не способен понять детскую душу, и далеко не сразу между нею и новым начальником установились добрые отношения.

На уроках же она мальчикам делала поблажки, оценки за сочинения им завышала, но не потому, что симпатизировала им больше, чем девчонкам, а по принципу: «Что с них взять-то? Давно доказано, что в мужском мозгу извилин меньше».

Исключение за многие годы ее учительства составил лишь один ученик, хоть и не получивший ни золотой, ни даже серебряной медали: это был Дима Поляков.

У него, по мнению пожилой словесницы, склад ума был отчасти женским: Дмитрий родился, как она выражалась, стопроцентным гуманитарием, интуитивно одаренным, артистичным и тонким, как девушка.

А ребята потихоньку хихикали: «Ниночка просто к Димкиным длинным ресницам неравнодушна, они у него как у девушки. Эх, ей бы скинуть годков пятьдесят-шестьдесят!»

…Итак, три золотых медалиста — две девушки и «даже» один парень — уже нетерпеливо ерзали на стульях, готовясь, едва назовут их фамилии, выйти на сцену. Туда, где на столе президиума скромно белели три маленькие картонные коробочки с заветными кружочками желтого металла.

Но Андрей Андреевич почему-то медлил. Он сосредоточенно перебирал стопку аттестатов и наконец вытянул один из них, лежавший в серединке.

Бережно держа его в огромных, совсем не учительских ручищах, вышел на край сцены, отодвинул в сторону не нужный ему микрофон и пророкотал:

— Прошу уважаемых медалистов…

Отличники привстали с мест…

— …меня простить. Но сегодня я нарушу традицию. Первым я хочу вызвать на эту сцену человека, который, по моему глубокому убеждению, достоин получить не просто документ о среднем образовании… не так уж важно, какие в нем оценки по физике, химии или даже физкультуре…

«О ком он, о чем он?» — прошелестело по рядам актового зала. Слушатели были заинтригованы. Может, кто-то из ребят отличился на пожаре? Или спас утопающего?

— Сейчас будет вручен не бланк с водяными знаками и круглой печатью, — продолжал директор. — Но — по самому высокому счету — аттестат зрелости. Так как этот человек, по-моему, на «отлично» сдал свой первый, но такой сложный и такой значимый экзамен — на зрелость. Сдал, не сдавшись! Извините, Нина Яковлевна, за неуклюжую игру слов.

— Очень даже удачно сказано, — благосклонно кивнула заинтригованная словесница. — Теперь хотелось бы получить расшифровку этого загадочного образного текста.

— Это не десятая глава «Онегина», все куда проще, — усмехнулся Андрей Андреевич. — На сцену вызывается Екатерина Степановна Криницына!

Кто-то по инерции захлопал — и тут же вновь воцарилась тишина. Школьники и родители недоуменно переглядывались. Катька — и вдруг чем-то отличилась? Быть того не может, ошибка какая-то! Никогда и ни в чем не была она «в первых рядах».

Да и самой Кате показалось, что она ослышалась: в голове по-прежнему гудело, немудрено было вообразить невесть что.

Только Лида ни в чем не усомнилась. Не вникая в подробности, она просто сочла справедливым, что член их семейства наконец-то публично отмечен. Она ткнула сестру локтем в бок и скомандовала:

— Иди!

И Катя стала пробираться по ряду, с непривычки путаясь в длинном шелковом подоле, цепляясь нейлоновыми воланами за деревянные, не новые, занозистые спинки стульев.

Она была смущена, ей хотелось спрятаться или по крайней мере опустить голову, однако страшно было, что из-за неосторожного движения может разрушиться прическа, и приходилось держать шею неестественно вытянутой.

Директор терпеливо ждал, пока вызванная, спотыкаясь, боязливо озираясь по сторонам, поднималась к нему по трем невысоким ступенькам.

— Твой экзамен, Катюша, длился долго, целых два года! — произнес он наконец. — И сегодня он сдан.

Катя таращилась на него, ничего не понимая. Потянулась было за аттестатом, но Андрей Андреевич, вместо того чтобы передать документ, неожиданно взял ее руку и — нет, даже не пожал, а почтительно поцеловал.

Нина Яковлевна приподняла брови и нахмурилась, однако никакого замечания не отпустила.

— А аттестат тебе вручу не я, — улыбнулся директор. — Мы доверим эту честь кое-кому другому. Одному очень счастливому товарищу, которому крупно повезло в жизни.

Погрустнев, он добавил непривычно тихо и задумчиво, как никогда прежде не говорил:

— Мне в свое время такой удачи не выпало. Меня не дождались. — И закончил снова по-офицерски, в полный голос: — Аплодисменты, пожалуйста!

Зал послушно, однако не слишком ретиво зааплодировал.

Катя готова была провалиться сквозь землю вместе со своим новым платьем, замысловатой прической и, быть может, с аттестатом зрелости в придачу.

В ней росло и укреплялось подозрение, что ее выставили на посмешище. Причем сделал это Андрей Андреич, который всегда был ее защитником и которого она всегда так уважала!

А потом, вдруг, все перестало иметь значение. И вообще все перестало существовать.

Потому что из-за сатиновой кулисы на сцену шагнул Дмитрий Поляков.

Словно сквозь толщу воды наблюдала Катя, как Дима берет из директорских рук аттестат и протягивает ей. Как будто приглушенная звукоизоляцией, до нее доносилась овация из зала, адресованная вовсе не ей:

— Де-мон! Де-мон!

Зато совершенно отчетливо она расслышала слова, сказанные тихим шепотом, почти одними губами — такими знакомыми губами, за легкое прикосновение которых она готова была бы отдать все на свете:

— Здравствуй, Катюха. Я к тебе вернулся.

— Влюбленный Кит… уплывает… — невнятно пробормотала Катя какую-то ерунду, и глаза ее закатились.

Она начала медленно оседать. Андрей Андреевич вовремя успел поддержать ее.

— Переборщила я с лаками, — виновато крякнула в зале Лидия. — Нанюхалась сестренка аэрозолей. Ну ничего: красота требует жертв…

Глава 9

РУСАЛОЧЬИ ЖЕРТВЫ

С Диминым возвращением вся Катина жизнь погрузилась в какой-то розовый туман. Соображать стало совсем трудно. Да и зачем? Ведь рядом с ней находился теперь ее любимый мужчина, умный и надежный, который принимал все важные решения и за себя, и за нее.

Дмитрий здорово изменился, окреп и возмужал, еще больше раздался в плечах, а все его стройное тело было теперь в выпуклых квадратиках и треугольничках накачанных мышц, прямо как у культуриста. Только все эти Шварценеггеры и иже с ними, как правило, приземистые и массивные, а длинноногий Дима остался легким и быстрым.

Перемены в нем были не только внешними. Он и вел себя теперь иначе.

К Катиному счастливому изумлению, Дмитрий с первого же дня отсек от себя всех прежних поклонниц, которые вновь попытались его атаковать. Он не посещал больше ни баров, ни танцплощадок и все свободное время проводил только с нею.

Правда, им было не до нежностей. В московских институтах уже шли прослушивания будущих актеров, надо было торопиться и напряженно готовиться, чтобы не потерять впустую целый год.

И Дима учил отобранные для него Катей отрывки, декламировал стихи, репетировал басни. Она была его постоянным восторженным слушателем, но это Диму не устраивало. Ему гораздо нужнее был строгий арбитр и объективный критик — ведь речь шла об огромных конкурсах, чуть ли не по сотне человек на место.

Дмитрий, разумеется, не считал Катю авторитетом в области драматического искусства, зато, хорошо ее зная, полагался на ее безошибочную интуицию.

— Ну что ты молчишь, как рыба! — в сердцах кричал он, прервав монолог Сальери из пушкинских «Маленьких трагедий». — Я же видел, ты поморщилась! Я в чем-то сфальшивил, да?

— Нет-нет, что ты! Просто я представила себе вкус яда…

— Тьфу!

— Вот-вот! — от восторга подпрыгивала она. — Именно с таким выражением и говори весь текст.

— Гм. Точно. «Нет! не могу противиться я доле судьбе моей: я избран, чтоб его остановить. Не то мы все погибли»… Кстати, почему ты для меня выбрала Сальери, а не Моцарта?

Катя смешалась. Она не могла внятно сформулировать своих мотивов, да и не задавалась никогда такими вопросами:

— Ой… сама не знаю. Просто показалось, что…

— Ну и правильно показалось, глупышка ты моя. Всем известно, что отрицательных персонажей играть проще и интереснее, в них больше живых черточек. Продолжим!

А ночи все-таки оставались в их распоряжении. Димина квартира теперь пустовала: Антонина Матвеевна с мужем все-таки купили участок за городом и с наступлением тепла, поставив там сарайчик-времянку, перебрались «на дачу», чтобы с упоением копаться в долгожданной собственной земле.

Катина же мама перестала бдительно следить за нравственным обликом дочери.

— До конца учебы мы тебя выкормили, — заявила она. — Теперь живи как знаешь. Институт тебе не светит, захочешь к нам на рыбозавод — милости просим, возьму в свою бригаду.

— Нет, мам, — застенчиво ответила дочка. — Спасибо, пока не нужно. Я поеду в Москву.

— Вот тебя там заждались-то!

— Может, попробую в Гнесинку или еще в какое-нибудь музыкальное. — О настоящей причине предстоящего отъезда Катя, боясь взрыва негодования, предпочла умолчать.

— Безнадега! — протянула мать. — Однако попытка не пытка. Тогда готовься, чтоб не слишком там позориться.

Вот Катя и готовилась. Истово, прилежно. Только не к своим экзаменам, а к чужим. Правда, с наступлением темноты учебные занятия сами собой перерастали в совсем иные…

Правда, первая их ночь, сразу после треволнений выпускного вечера, была отмечена курьезом.

Катю быстро привели в чувство после обморока. Однако на бал, открывшийся после церемонии вручения аттестатов, она не осталась. К чему ей вся эта толчея, суета и многолюдье, когда, отныне и навсегда, рядом с ней тот, кто заменит ей весь мир?

— Лид, — умоляюще сложила ладошки Катя, — побудешь тут моим заместителем, а? Мне позарез нужно исчезнуть.

— Ишь ты, начальница выискалась, в замы меня записала! — проворчала Лидия, однако согласилась: чувствовала свою вину за отравление сестренки лаком. — Ладно уж, иди. Отведи душеньку. И я отведу: Андреича нашего на белый танец приглашу. А то с моим законным не попляшешь: одышка у него от лишнего веса.

— Только чтоб маме…

— Не боись. Не продам.

Обнявшись, Катя с Димой побежали к Волге.

На том месте, где когда-то по весне чавкала непролазная грязь, теперь положили новый асфальт. И все равно Дмитрий перенес ее по старой памяти через этот участок пути на руках.

У судостроительного завода на стапеле стоял почти готовый к спуску на воду речной теплоход. Не сговариваясь, двое влюбленных на цыпочках проскочили мимо пропускного бюро, где дежурили вооруженные охранники.

Завернув за угол бетонной ограды, они нырнули в знакомую им с детства щель между глухими плитами, которую почему-то никто и никогда не думал загородить.

Зачем, спрашивается, выставлять охранные посты, если совсем рядом с ними все желающие — если они, конечно, не слишком упитанные — могут просочиться через этот зазор?

Ох, спасибо тем строителям-халтурщикам! Благодаря им можно проскользнуть по наклоненной к воде бетонной площадке, вскарабкаться на кильблоки, служащие для неподвижного судна опорой, и — особенно если ты обладаешь молодостью, силой и ловкостью — оказаться на борту пустого корабля.

А там уже в твоем распоряжении комфортабельные каюты, в которых судостроителям осталось провести лишь последние, косметические, отделочные работы!

Двуспальных постелей, правда, на теплоходиках такого типа не предусмотрено, но так ли уж они необходимы, когда Ей — всего семнадцать, Ему — двадцать и они не виделись целых два года? И когда, два долгих года назад, они были близки всего один-единственный раз…

Закрыв за собой дверь каюты, будто кто-то мог за ними подсматривать, они стали раздеваться торопливо, лихорадочно, сбрасывая одежду куда попало.

Нагие, кинулись друг к другу без раздумий и стеснения. Прохладная клеенчатая обивка корабельной койки ничуть не охладила их разгоряченных тел, которые тут же сплелись в причудливый морской узел.

— Долгожданный мой… ненаглядный… — лепетала Катя, задыхаясь. — Вернулся… насовсем…

— Девочка моя… моя верная Сольвейг, — отозвался Дмитрий, погружая пальцы в затейливые извивы ее праздничной прически. — Дождалась, ни на кого не променяла…

И вдруг совсем другим, оторопевшим, рассерженным и даже брезгливым тоном ругнулся:

— Ч-черт!

— Что-то не так?

— Да, бляха-муха, все не так! — Он дернул рукой, и Катя почувствовала такую острую боль на макушке и затылке, как будто с нее снимали скальп. — Ты чем башку намазала? Столярным клеем, что ли? Твои, бл… локоны ко мне приклеились намертво!

— Ой, как это — приклеились? Ну, Лидка! Сейчас, Димочка, миленький, там просто лак.

— Паркетный, что ли?

— Да нет вроде, не знаю… может, она много разных намешала, а они, наверно, несовместимые!

— Не совместимые со здравым смыслом. Помоги же!

Катя в темноте принялась отдирать волосы от Димкиной кожи и с ужасом поняла, что внутри валиков надо лбом и на висках лаки и гели остались незасохшими. Несмотря на то что прошли уже сутки с момента сооружения прически!

Волосы противно липли к подушечкам пальцев, запутывались, и любая попытка высвободить руки только усугубляла это трагикомичное положение.

Катя и Дима оказались склеенными воедино, да еще в каком дурацком положении! Сиамским близнецам, сросшимся спинами, было куда легче…

Короче говоря, ночь любви обернулась нелепым приключением. Пришлось раздетыми, с задранными к Катиной макушке руками, выбираться с теплохода и почти ползком продвигаться к воде.

Потом Дима окунал Катю с головой в теплые волжские волны и стирал ее, как простыню или полотенце, пока не отмыл окончательно от коварной вязкой парфюмерии.

— Я что тебе, прачка?

— Пфф… да! — отплевывалась Катя. — А я — тряпочка. Мне… пф… даже нравится. Можешь вытереть об меня ноги.

— Глупости! Лучше я буду енот-полоскун, — уже остыв, тихо смеялся он. — А теперь… теперь давай я буду по-лас-кун. Теперь я хочу наконец тебя поласкать, можно?

И потом они долго играли и ласкались в воде, забыв про оставленную в каюте одежду и про охранников, которые могли их заметить на территории, куда посторонним вход воспрещен…

А Волга уносила, как трофей, пышную белую матерчатую розу. Шелковый цветок тоже насквозь пропитался лаками, а потому не намокал и не тонул, а уплывал далеко-далеко, возможно — к самому Каспийскому морю…

«Мы как два влюбленных кита… Мы бросили свою тяжкую ношу, чтобы побыть наедине.

Но мир не рухнул.

Наверное, на посту остался кто-то третий, чтобы поддержать нашу планету и спасти от гибели…»

Тех денег, что сумела выделить Кате мама, хватало только на дорогу, да и то впритык: нечем было заплатить за постель в поезде, даже если ехать в плацкартном вагоне.

Чуть-чуть подкинула Лидия. Как назло, у ее муженька именно в это время сорвалась какая-то сделка, на которую он возлагал большие надежды. А впрочем, он никогда не проявлял особой щедрости по отношению к родственникам жены.

Так что Лида могла пожертвовать сестричке лишь ту небольшую сумму, которая ей выделялась на карманные расходы.

Дмитрий из армии пришел, естественно, гол как сокол, а в семейном бюджете Поляковых первым пунктом значилось: «дача, стройматериалы, саженцы».

Дима попытался занять у Тимофея, но у того на носу была свадьба, а это такие траты!

Тогда Дмитрий обратился было к своим прежним подружкам, в том числе к пышнотелой любительнице молодой картошечки, но разве отвергнутые женщины станут помогать бывшему любовнику? Они только смеялись — презрительно и мстительно.

Катя не переставала корить себя за то, что не предусмотрела финансовых сложностей. Ведь работала же, зарплату получала, могла бы и отложить хоть немножко! Нет, никогда не научится она быть практичной. В жизни, как и в школе, останется вечной троечницей…

И тут подвернулся неожиданный случай, дававший ей шанс внести свою лепту в предстоящее путешествие. О том, что это, в сущности, обязанность мужчины, она не задумывалась.

Проходя мимо памятной парикмахерской «Златовласка», в которой перед уходом в армию Дима перед объективом телекамеры лишился своей шевелюры, она увидела в витрине объявление: «Покупаем длинные волосы на шиньоны».

Зашла. Поинтересовалась:

— Дорого покупаете?

Владелица заведения долго ощупывала ее косу, потом расплела, прикинула длину. Наконец вздохнула:

— Ваши — дорого. Только я вам не советую, пожалеете потом. Таких вам никогда уже не отрастить.

Катя вспомнила случай на строящемся теплоходе, и это помогло ей ответить так, чтобы прозвучало убедительно:

— Они мне надоели. Я их ненавижу. Намучилась с ними, хватит!

Она села в парикмахерское кресло и закрыла глаза, чтобы не видеть, как хищно блестят ножницы. К сожалению, уши заткнуть она не могла и каждый раз вздрагивала от зловещего лязганья лезвий. Чтобы отвлечься, стала вспоминать свою любимую сказку, и вновь обнаружила у Андерсена перекличку с собственной судьбой.

«Русалочка оперлась своими белыми руками о борт и, повернувшись лицом к востоку, стала ждать первого луча солнца, который, как она знала, должен был убить ее, и вдруг она увидела, как из моря поднялись ее сестры; они были бледны, как и она, но их длинные роскошные волосы не развевались больше по ветру — они были обрезаны.

— Мы отдали наши волосы ведьме, чтобы она помогла нам избавить тебя от смерти…»

— Совсем свихнулась! — Дима кричал и чуть ли не топал ногами. — Ты погляди на себя! Ведьма! Вылитая! Была девушка — стал Фантомас какой-то! Хоть бы стрижку человеческую сделала, а то обкорналась под горшок, как деревенщина!

В ответ Екатерина безмолвно положила перед ним на стол внушительную пачку купюр. Дмитрий запнулся на полуслове, присмирел и отвел глаза.

Трудно ему было укротить свою гордость и принять девичью жертву, но и не принять ее он не мог. Он поставил перед собой великую цель, а она, как известно, оправдывает средства. И денежные средства в том числе.

Москва — город дорогой, в нем на три копейки не проживешь. «Дорогая моя столица…»

Глава 10

ТЕЛЕГА ВПЕРЕДИ ЛОШАДИ

Долгие проводы — лишние слезы. Уехали из Рыбинска, можно сказать, «по-английски», не делая из своего отъезда события и ни с кем особенно не прощаясь. Договорились отправиться налегке, вещи взять только самые необходимые, в число которых, конечно, входила Димина гитара. Ну, и как довесок к ней — Катина скрипочка.

Однако женщина есть женщина. Как бы скромны ни были ее запросы, она, наверное, не в состоянии уехать из дома без лишнего багажа. Это для нее так же естественно, как, к примеру, бояться мышей.

Катя не смогла расстаться со своей нутриевой шубкой, которая заняла целую отдельную сумку.

— Куда? Лето же! — простонал Дима.

— Пригодится, — ответила она решительно. — У меня интуиция, сам же говорил!

— Ладно, чем бы дитя ни тешилось…

В дороге ничего особенного не произошло, если не считать досадного инцидента с шоколадным пломбиром, который Катя, рискуя отстать от поезда, успела купить на маленькой станции, а потом уронила на грязный пол в вагонном проходе. Хорошо, что какой то незнакомый пассажир из купейного вагона любезно помог все убрать…

Зато в Москве начались неожиданности, причем далеко не из приятных.

Оказалось, что прослушивания в «Щуке», «ГИТИСе» и «Щепке» уже закончились. Оставался ВГИК, где предварительный творческий конкурс продлили на несколько дней.

Что ж, огорчаться не стоило: кино так кино. Тем более что в этом году мастерскую набирал не кто-нибудь, а сам заведующий кафедрой актерского мастерства. А заведующим был профессор Алексей Баталов!

Дима к баталовскому таланту был в общем-то равнодушен, считая его манерным, слегка старомодным. Зато Катюша… о, сколько слез она, втайне от всех, пролила над старым черно-белым фильмом «Летят журавли»! А «Москва слезам не верит», где Алексей Владимирович сыграл безупречного рыцаря Гошу? И еще она с детства помнила романтического Тибула из «Трех толстяков», ведь сказки вообще были ее слабостью…

Словом, Катя считала: Димочке невероятно повезло, что учиться он будет именно здесь, а не в каких-то шипящих вузах на букву «Щ». А в том, что учиться он будет непременно, она ничуть не сомневалась.

Во вгиковских коридорах двое волжан, однако, совсем потерялись в толпе. Наплыв желающих показать себя был огромен. Гораздо больше тут томилось девушек, но и парней хватало, причем многие из них не уступали Дмитрию по стати и эффектной внешности.

Впрочем, и артистические навыки у них кое-какие были. Некоторые из абитуриентов так и рвались их продемонстрировать, как будто хотели напугать соперников.

Один мальчик с маниакальным упорством влезал на подоконник и делал оттуда двойное сальто, словно заявлял таким образом: я буду в приключенческих фильмах сниматься, в самых рискованных сценах без дублера!

Другой, заставляя и без того взвинченных претендентов нервно вздрагивать, то и дело извлекал резкие звуки из короткой, с широким раструбом, дудки-жалейки. Так продолжалось до тех пор, пока из экзаменационной аудитории не выглянула невысокая женщина с черными восточными глазами и не произнесла строго:

— Педагоги ведь тоже люди. Пожалейте нас, пожалуйста.

Лишь тогда жалейка, жалея людей, смолкла.

Дмитрий Поляков был, однако, парень не промах, и у него имелось в запасе кое-что, чтобы выделиться из толпы и удивить комиссию. Когда выкрикнули его фамилию, он, зайдя в аудиторию и чинно поздоровавшись, заявил:

— Я с ассистенткой. Разрешите?

Утомленный Баталов, повидавший на своем педагогическом веку много всякой всячины, меланхолично поинтересовался:

— Вы выступаете в оригинальном жанре, сударь? Режете женщин на куски? Тогда, может, вам лучше в цирковое училище?

— Я никого не режу, — ответил Дмитрий дрогнувшим голосом. Он никак не рассчитывал на скептическое к себе отношение. — Но надеюсь, мое выступление все-таки будет оригинальным…

— Поволжье, — безошибочно определила женщина с восточными глазами. — Примерно район Ярославля. С техникой речи возможны проблемы.

— Ну как, Фатима Николаевна, впустим ассистентку? — утомленно улыбнулся профессор Баталов, и в его взгляде читалась просьба: пусть делают что хотят, а? Нет сил пререкаться…

И вошла Катя со скрипкой, скромно села в уголке. Когда Дима начал монолог Сальери, она потихонечку, чтобы не заглушить, заиграла пассаж из «Реквиема» Моцарта. Партитуры они в Рыбинске не нашли, и она сняла канву произведения со старой пластинки, на слух.

Играя, она наблюдала за экзаменаторами: они явно встрепенулись, и глаза у них заблестели. Утомление разом покинуло их, точно по чашке крепкого кофе выпили. Они переглядывались удивленно и радостно.

«Так держать, мой Демон!» — подумала Катя и заиграла еще более вдохновенно.

— Что пользы, если Моцарт будет жив и новой высоты еще достигнет? — Тут Катин смычок взволнованно задрожал, и музыка взвилась в высоту, точно повторяя вопрос. — Подымет ли он тем искусство? Нет, оно падет опять, как он исчезнет: наследника нам не оставит он…

И «Офферторий», та часть реквиема, что означает «жертвенник, жертвоприношение», оборвался на жалобной, безнадежной ноте.

Дима был сосредоточен на тексте, Катя же не упускала ни единого нюанса в поведении экзаменаторов. Кажется, даже слух у нее обострился, потому что она явственно услышала шепот Фатимы Николаевны — а может, это случилось потому, что у преподавателя техники речи была безупречная дикция:

— Как чувствует драматургию!

— Да, прелюбопытный феномен, — кивнул Баталов, и его слова Катя тоже прекрасно различала. — А лицо-то, лицо как играет!

— Да уж. Прямо по Станиславскому, хотя наверняка не знает его. Самородок!

— Может стать украшением мастерской. И станет!

— Это не по правилам, — почему-то возразила Фатима Николаевна.

— Поговорю с проректором, — сказал профессор. — Она у нас женщина тонкая, поймет.

— Вы ставите телегу впереди лошади, Алексей Владимирович.

— С лошадью сейчас разберемся.

После этого малопонятного, но явно положительно окрашенного диалога Баталов мягко прервал выступление Дмитрия:

— Достаточно. Большое спасибо. — И неожиданно повернулся в Катину сторону. — Ну а вы, сударыня ассистентка, не могли бы нам прочитать что-нибудь?

— Я? Зачем?

— Да просто так, знаете ли. Для развлечения. Раз уж пришли сюда — почему бы не попробовать?

— Мне выйти? — насупился Дима.

— Нет, зачем же, — пожала плечами Фатима Николаевна. — Я видела у вас гитару. Вы можете… ассистировать.

— Дим, я что-то не понимаю, — беспомощно моргала Катя.

— Нечего тут понимать, — сухо отозвался парень. — Просят читать — читай! Нечего ломаться, как кисейная барышня. Может, это твой шанс.

«А твой? Мне ничего не надо, лишь бы ты…»

— Вот видите, сударыня, — усмехнулся мастер. — Господин Поляков разрешает и даже одобряет.

— Хорошо, раз вы просите — попробую. Это будет детская сказка, ничего?

«И ведьма захохотала так громко и гадко, что и жаба и ужи попадали с нее и растянулись на песке:

— Ты сохранишь свою плавную, скользящую походку — ни одна танцовщица не сравнится с тобой; но помни, что ты будешь ступать как по лезвию ножа и изранишь свои ножки в кровь. Вытерпишь все это? Тогда я помогу тебе.

— Да! — сказала Русалочка дрожащим голосом и подумала о принце и о бессмертной душе…»

— Так-так-так, сударыня, — сказал Баталов. — Выходит, вы и героиню можете сыграть, и характерную старуху?

Тут подал голос молчавший до сих пор элегантный мужчина с бородой и длинными, собранными в хвост волосами:

— К тому же девушка еще и танцует.

— Я разве танцевала? — удивилась Катя.

— Скажем так: это был намек на танец, — сказал бородатый. — Со сцендвижением, Алексей Владимирович, в данном случае проблем не предвидится. Гарантирую.

— Вот что, сударыня! — решительно заявил Баталов. — Подавайте документы. Вы допущены к первому туру.

— А Дима… то есть Поляков?

— Понятно. Мы с Тамарой ходим парой. И вы. Поляков, подавайте, вместе со своей… гм… ассистенткой.

Оценки за экзамены по специальности выставлялись по десятибалльной системе. Катя шла первым номером: у нее были три «десятки» — случай во ВГИКе, где мастера обычно осторожны и строги, неслыханный.

В довершение всего она неожиданно для себя самой написала на «отлично» сочинение по литературе. Тема попалась уж больно удачная: «Демон» Лермонтова.

С Рыбками так иногда бывает: не только они сами интуитивно предчувствуют грядущие события, но и наоборот: нужные события сами притягиваются к ним.

А кроме того, Катюша за два года здорово набила руку: не проходило и дня, чтобы она не писала письма в армию…

Дмитрия же преподаватели «провели» через испытания со средними отметками: за нижнюю черту его не выбрасывали, но и к лидирующей группе не подпускали. Все время оставляли ему — а по сути, Екатерине Криницыной, которую Баталов задался целью заполучить на свой курс, — надежду на удачный исход.

Рассуждали экзаменаторы, видимо, примерно так: у девочки призвание, только она пока этого не осознает. Привыкла быть тенью своего самоуверенного кавалера.

Пусть увидит себя в списках поступивших, отведает вкус своей личной победы — и поймет, что хватит ей уже в ассистентках ходить, пора с эпизодических ролей переходить в жизни на главные. Тогда она плюнет на своего ненаглядного Полякова, будет учиться и без него. Не бывало еще случая, чтобы девушки, зачисленные «в актрисы», добровольно отказывались от такой удачи.

Но педагоги просчитались.

Убедившись, что Дмитрий недобрал баллов и по конкурсу не проходит, Екатерина Криницына на мандатную комиссию не явилась.

«Прелюбопытный феномен»?

Но телега не может ехать впереди лошади. Катя не умела и не желала быть лидером. Она могла лишь преданно следовать за тем, кого считала своим господином, своим повелителем. Обогнать его в чем-то — значило нанести любимому удар. На такое она была не способна.

…В день зачисления пьяный в доску абитуриент-неудачник Дмитрий Поляков пластом лежал на кровати в общежитии, откуда его назавтра должны были выселить.

А «фаворитка» нынешнего набора Екатерина Криницына вместо колыбельной наигрывала ему на скрипке «Реквием» Моцарта, словно оплакивая умершие надежды. Она вновь выбрала ту его часть, что носит имя «Офферторий», то есть жертвоприношение.

На сей раз Катя отдала на заклание талант. Но если такой жертвы требует любовь, то что в этом ужасного?

Любовь превыше всего.

Бог есть любовь…

Глава 11

БОЛВАНЫ И БОЛВАНЧИКИ

Вернуться в родной Рыбинск с поражением Дима не мог. Кроме того, столичная жизнь затягивает, как наркотик.

И он решил остаться в Москве. Катя, разумеется, тоже: куда она без него?

На первое время они сняли комнатушку у разбитной бабки Фроси: каждое лето во время вступительных экзаменов эта кругленькая предприимчивая старушонка курсировала у дверей вузов. Знала по опыту, что там непременно удастся подцепить себе молодых неопытных постояльцев из провинции.

А если повезет и на постой к ней попросится нерасписанная парочка — так можно будет еще и запросить с них подороже.

«За нарушение паспортного режима и за моральный ущерб моим строгим женским нравственным устоям! Короче, надбавка за вредность» — эту витиеватую формулировку бабка Фрося заучила наизусть и произносила без запинки.

Действовало безотказно.

…Денег, вырученных за Катины волосы, хватило ровно на то, чтобы заплатить Ефросинье за месяц и кое-как, впроголодь, продержаться этот месяц на хлебе и воде.

А дальше? Дальше надо было что-то придумывать.

Но на Диму словно накатил какой-то психический паралич.

Он оказался в состоянии думать лишь об одном: анализировал причины своего провала. Естественно, те, кто прошел во ВГИК, сплошь «блатные»: эту мысль он муссировал день и ночь, растравляя свои душевные раны.

Как там фамилия того парня-акробата, которому прямой путь не на сцену или экран, а в спортзал? А, Новиков! Так ведь и ректор ВГИКа — Новиков. Может, поступивший — сын его?

А тот, другой, который читал беспомощные стихи собственного сочинения? А, Степанов! Так этажом выше, на сценарном факультете, тоже преподает некий Степанов. Наверняка доморощенный поэт ему родственник, вряд ли это случайное совпадение фамилий…

Или, быть может, тут кроются большие деньги? Ходил, помнится, по Рыбинску слушок, что в Москве без взятки — никуда. Эх, если б мать не потратилась на эту проклятую дачу!

Однако во все Димины сложные построения не укладывался один простенький фактик: Катин успех. Ни родственников она в институте не имела, ни золотых россыпей. Уж кому-кому было это знать доподлинно, как не ему!

Но именно эта очевидность больше всего и злила. Не могло же быть такого, что серенькая Тюха-Катюха оказалась в самом деле талантливее, чем он, всегда слывший звездой!

И Дима «вычислил» скрытые причины происшедшего: «Ба! Да как же я раньше не додумался! Этот хваленый-перехваленый мэтр Баталов просто на Катьку глаз положил! Не в смысле профессии, а в смысле постели. Ишь ты, дедуля, седина в бороду — бес в ребро! Развратник!»

А в конечном итоге он винил во всем Катю. Зачем она поддалась на уговоры и пошла на экзамены?

Уж, наверное, имела какой-то тайный умысел. Может, думала выскочить замуж за пожилого москвича, да еще знаменитого, получить прописку и зацепиться тут, оставив его, Дмитрия, с носом? Его, который ее сюда и вытащил, не оставил одну прозябать в родном захолустном городишке!

А потом эта хитрая лисичка узнала, что профессор Баталов женат, поняла, что просчиталась, и решила не идти на зачисление.

Вот ведь как! А теперь хлопочет, предательница, притворяется заботливой.

— Димочка, ты плохо себя чувствуешь? Бледный что-то.

— Не трогай меня, пожалуйста.

— Они все просто дураки. Не оценили тебя. Но — им же хуже! Ты бы их мог прославить. «У такого-то учился сам Поляков!»

— Черт… все-таки репертуар ты мне подобрала дерьмовый. Может, надо было не Сальери, а Моцарта… Или Бориса Годунова, к примеру… Или какого-нибудь Раскольникова…

— Ну прости, я хотела как лучше. Значит, что-то не учла, ведь я в этом совсем не разбираюсь! К будущему году подберем вместе… или ты сам, если мне не доверяешь.

— Ха, к будущему году! До него еще дожить надо. А на какие шиши, спрашивается?

— Я что-нибудь подыщу…

— «Я, я!» Только и слышу. Эгоистка.

— Мы! Мы что-нибудь подыщем.

Дмитрий вместо ответа откусил заусенец. В последнее время он начал грызть ногти.

Мы подыщем. «Мы пахали».

Пока у Димы продолжалась хандра, Катюша бегала по Москве и срывала с фонарных столбов объявления со словом «Требуются».

Рабочие руки нужны были повсюду, но везде в придачу к ним требовалась еще московская прописка, квалификация и опыт работы. И плюс к этому, желательно, знание иностранного языка и умение обращаться с компьютером.

Однако — кто ищет, тот всегда найдет. В одной фирме с заковыристым иностранным названием ей предложили должность менеджера. Звучало это весьма солидно и красиво.

На деле же — выдали огромную хозяйственную сумку, в которой умещались четыре крупных и очень тяжелых керамических китайских болванчика. Это были не просто статуэтки, а сосуды с целебным женьшеневым экстрактом.

Менеджер должен был выучить текст и, разгуливая по людным местам, приставать с ним к прохожим:

— Добрый день (утро, вечер)! Наша фирма в рекламных целях приготовила для вас сюрприз!

Тут надо было извлечь болванчика и с выражением предельного умиления разглядывать его:

— Мы продлим вашу жизнь (для дам — ваша красота расцветет, как бутон розы, для дам «за 30» — вы станете вечно юной, для мужиков — мы повысим вашу потенцию), и это — совсем даром! Наш чудодейственный напиток стоит всего шестьдесят тысяч, а этот изысканный кувшинчик ручной работы вы получите бесплатно!

От каждого проданного болвана менеджер получает пятнадцать процентов, а это — целых девять тысяч рублей. Екатерине условия показались очень выгодными, и она с энтузиазмом взялась за дело, хоть и претило ей обещать мужчинам повышение потенции.

Но в тот же день выяснилось, что выгода весьма иллюзорна. Москвичи, уже привыкшие к таким «рекламным» распродажам, которые на самом деле осуществлялись по завышенным ценам и не гарантировали качества товара, попросту отмахивались:

— Я ничего не покупаю… Времени нет… — Или даже гораздо короче и выразительнее: — Отстань! Пошла вон!

Приезжие же выслушивали внимательно всю ее тираду, а потом, молча помявшись, все-таки недоверчиво и боязливо отходили в сторонку.

К вечеру первого дня у нее не было заработано ни рубля. Товар в целости и сохранности был принесен домой. И тут им заинтересовался Дима:

— Ну-ка я попробую, чем ты людей травишь. — И он без зазрения совести вытащил залитую сургучом керамическую затычку.

— Что ты делаешь! — испугалась Катя. — Это же шестьдесят тысяч! Мы потом не расплатимся!

— Врешь! — сказал он с нехорошей ухмылкой, какой прежде на его лице она не видела. — Не шестьдесят, а пятьдесят одна. Пятнадцать процентов от этого пойла — твои, кровные. Я на них не претендую, можешь ими подавиться. И своим женьшенем в придачу!

Он сел на стул и с видом самоуничижения обхватил руками голову:

— Мне, никчемному, ни на что не годному, такие дорогие напитки пить не положено!

Кате стало неловко: получилось, будто она его попрекнула. И в самом деле, ведь так и есть: пожалела для него целебного бальзама, а ему сейчас так нужно укрепить здоровье и расшатанные нервы! Стерва она после этого, последняя жмотина.

— Да пей, Димочка, пей! Ничего, я как-нибудь рассчитаюсь. Ну пожалуйста, глотни хоть немножко!

— Ха-ха, намекаешь, что мне пора повышать потенцию? Бесполезные усилия, милая. Ты на себя погляди: на такую селедку, как ты, ни у одного нормального мужика не встанет. Хоть ведро женьшеня выглуши!

Катя помертвела.

А он как будто наслаждался ее шоковым состоянием. Медленно-медленно, пристально наблюдая за ее реакцией, поднял болванчика и с силой швырнул об пол. «Изысканный кувшинчик» разлетелся на мелкие осколки.

Резкий запах спирта расползался по квартире и вскоре выманил из соседней комнаты падкую до выпивки квартирную хозяйку, бабку Фросю.

— Чую — пахнет чегой-то у вас, — хитро повела она носом. — Пойду, думаю, проверю: не горит ли чего?

— Горит! — сказал Дмитрий. — Душа! Заходите, бабушка, составьте мне компанию, будем заливать пожар вместе.

С этими словами он извлек из Катиной сумки второго болвана и резким движением отвернул ему голову-пробку.

Екатерина в панике схватила уцелевший товар и кинулась за дверь. Дважды по пятьдесят одной тысяче — это уже целых сто две. Надо постараться во что бы то ни стало продать оставшееся, хоть уже близится ночь.

Но ведь это все равно не покроет долга. Может, пойти на жульничество и завысить цену? Нехорошо как-то…

А впрочем, какая разница, хорошо или плохо. Главное — в ее жизни все так плохо, что хуже и не бывает… Дима ее не любит больше!

На маленьких улочках уже было довольно безлюдно, покупателей искать бесполезно, и Катя наугад двинулась туда, где чаще слышался звук проезжающих машин, а значит, движение еще оставалось оживленным.

Вышла со своей громоздкой сумкой на Тверскую. Да, здесь еще гуляло много народу. В основном — такие же молоденькие девушки, как она, только гораздо более нарядные. Они, похоже, никуда не торопились: держась стайками, курили, ели мороженое или просто весело болтали.

«Сразу видно — москвички, — подумала она. — У нас в Рыбинске выходят вечерами погулять к Волге, а здесь, значит, на Тверскую. Да-да, я слышала: это центральная магистраль Москвы, и раньше она называлась улицей Горького».

Время от времени к щебечущим красавицам подъезжал автомобиль, и одна или две девушки исчезали за его дверцами.

Катя смотрела на своих сверстниц не без зависти: везет же некоторым, у них с личной жизнью все в порядке, вот приезжают их любимые мужчины и заботливо отвозят домой…

Внезапно и рядом с ней остановилась такая же роскошная иномарка.

— Ага, новенькая! — раздались мужские голоса из салона. — Да забавная какая! Видать, у нее специализация особая. Эй, красавица! Что у тебя в сумке?

Катя вспомнила о своих обязанностях менеджера.

— У нашей фирмы для вас сюрприз! — бойко произнесла она затверженный текст. И, боясь, что ее монолог в полном объеме, как обычно, не дослушают, выпалила самую суть, учитывая, что перед нею мужчины: — Это повысит вашу потенцию!

— Ого! Кайф! Мы обожаем сюрпризы, правда? Особенно такого сорта.

Из окошка машины высунулось лицо, наполовину прикрытое, несмотря на ночь, темными очками:

— Эй! Нам вот эту, с сюрпризом!.. Да где ж этого сутенеришку черти носят?

Откуда ни возьмись, к Кате подбежал худой и вертлявый молодой человек:

— Ты кто такая? Решила, значит, сниматься сепаратно, в обход меня? Ловкачка.

— Сниматься? — недоумевающе переспросила Катя. — В кино? Извините, я не знала, что тут съемки идут, думала — так просто, гуляют все.

— Ты откуда взялась, целка безголовая? С Луны свалилась?

— С Волги я. Из Рыбинска.

Из иномарки поторопили:

— Ну! Чего там телитесь? Она что, дороже других? Обученная? Так называй таксу, не тяни, за нами не заржавеет.

Вертлявый прошипел над Катиным ухом:

— Руки в ноги — и мотай отсюда, поняла? А то и тебе не поздоровится, и мне заодно.

А из автомобиля уже лениво вылезли двое.

— Есть маза, нам тут яйца морочат, — растягивая слова, угрожающе проговорил первый, снял черные очки и аккуратно положил на крышу автомобиля.

— Прикинь! — Второй пожал мощными татуированными плечами, выступающими из надетой на голое тело джинсовой жилетки.

— Когда нам что-то не дают, мы берем сами, — философски изрек первый.

— Когда нам что-то не продают, мы берем даром, — поддержал второй.

Вертлявый пропищал:

— Предупредил же тебя, дебилка! — и боязливо отскочил в сторону, а те двое вплотную подступили к Кате, беря ее с обеих сторон под локти и подталкивая к машине, пока еще довольно деликатно.

— Что, зачем? — с запозданием перепугалась она. — Куда вы меня хотите везти?

— Повышать нашу потенцию, — сладким тоном, не предвещавшим тем не менее ничего хорошего, ответил ей первый. — Ты нам сама пообещала!

— Тебя ждет субботник, — облизнулся второй. — Коммунистический! Ударный труд, стахановские нормы.

Он замычал с вожделением и ткнул волосатую ручищу прямо ей в пах:

— Как обстоят дела с шахтой? Глубина забоя нормальная?

Катя зажала рот ладонью, чтобы ее не вырвало. До нее только сейчас начало доходить, что ее приняли за проститутку и что ночная Тверская — вовсе не место для невинных гуляний на свежем воздухе.

— Я не собираюсь никуда с вами ехать, — с трудом преодолев рвотный спазм, громко выкрикнула она, пытаясь вырваться.

Но «клиенты» уже с силой пригнули ей голову и ухватили под коленки, чтобы пихнуть на заднее сиденье.

— Пустите, гады!

В ответ ее больно пнули под зад. От толчка она разжала руку, и сумка с двумя оставшимися болванчиками звякнула об асфальт.

Катина карьера менеджера закончилась бесславно, теперь надо было позаботиться уже не о заработке, а о спасении собственной жизни. Исход «коммунистического субботника» мог оказаться самым плачевным.

— Кто-нибудь! Помогите! Похищают! — отчаянно взывала она к окружающим. — Люди! Люди вы или нет!

Лишь раскатистый хохот был ей ответом. И ему вторили тоненькие смешки нарядных симпатичных девушек, с любопытством наблюдавших этот спектакль.

И тут кто-то большой и быстрый, вынырнув из переулка, налетел на ее недругов. Катя не видела, кто это, она почувствовала только, как затрясся автомобиль, а клиенты выпустили ее ноги.

— Ошибаетесь, они не люди! — произнес голос, показавшийся ей смутно знакомым. — Они животные!

Дальше раздавались лишь короткие возгласы «съемщиков» и междометия:

— Эй ты, шиза, потише! Машина денег стоит… О, блин, очки…

Короткий звук удара, хруст стекла.

— Мы тебя из-под земли, хмырь, доста… У! Мои жубы!.. Ш-шорт, ствола не взял… Попадись мне в другой раж…

Катин неведомый защитник отвечал спокойно и холодно, будто не в драке участвовал, а подсчитывал доходы и расходы на калькуляторе:

— В другой раз умнее будешь. Обойдешь меня сторонкой. А эту девушку — тем более.

Потом Екатерину схватили за талию, крепко, грубо и довольно бесцеремонно. Но она уже чувствовала: это не насильник, а спаситель. А потому не сопротивлялась.

Незнакомый рыцарь вытащил ее из иномарки и, подхватив, как мешок, поперек туловища, побежал: он тащил ее в сторону от Тверской, на Миусы, в тихий задумчивый сквер со старыми деревьями и одуряющим ароматом цветущего жасмина.

Там он осторожно опустил спасенную девушку на скамью с гнутой спинкой. Поинтересовался:

— Вы целы?

— Кажется, да. Не знаю, как вас благодарить.

— Лучше познакомимся. А то в прошлый раз не успели.

— В прошлый раз? — Она подумала, что незнакомец имеет в виду место недавнего происшествия на Тверской. — Да, конечно. Там не до знакомства было. Меня зовут Катя.

— Это я знаю. А я — Федор. Пименов.

— Откуда — знаете? Мне тоже почему-то кажется… Голос ваш… Мы уже когда-то встречались, да?

— Просто незначительный эпизод. Поезд. Шоколадный пломбир.

— Искусственный лед, который обжигает, — подхватила Катя. — Так это были вы.

— Да. Это был я.

В густой тени ночного сквера она видела только его силуэт: мужчина был крупным, ширококостным, однако при этом сухопарым. Он двигался несколько замедленно, будто что-то его изнутри притормаживало, и казалось странным, что всего несколько минут назад он сумел совершить такой молниеносный рывок.

Не имея возможности получше разглядеть своего избавителя, она пыталась восстановить в памяти его черты, хотя при первой встрече, в том вагонном коридоре, не остановила на нем внимания: была поглощена мыслями о своем Димочке.

Глаза у Федора, кажется, серые… подбородок такой решительный, упрямый, одним словом — мужской. Да, еще у него была эта привычка — играть желваками на скулах…

И Катя благодарно повторила, словно хотела запомнить его имя навсегда:

— Федор. Пименов.

Глава 12

СМЫСЛ ЖИЗНИ

До сих пор я верил лишь в незыблемые, поддающиеся строгому научному анализу закономерности. Теперь — уверовал в счастливые случайности.

Однако вторая случайная встреча подряд — не многовато ли? Быть может, тут тоже действует некий железный закон, который просто пока еще не открыт учеными? Ведь какая-то неведомая сила заставила меня в тот вечер свернуть к Тверской, хотя обычно я хожу другим маршрутом…

Вот я и увидел ее вновь, мою Русалочку.

Мою призрачную любовь. Призрачную — но прочную, как алмазный кристалл. Первую в моей жизни и, уверен, последнюю. Может быть, я перенял от моих кристаллов это свойство — постоянство.

Но про мою любовь я, разумеется, ничего Кате не сказал. Я вообще не мастер говорить на такие тонкие темы. Тем более с женщиной, которая, как я знаю, принадлежит другому.

В ту ночь я провожал ее до дому. Пешком.

Я принципиально не приобретаю автомобиль: считаю, что постоянное сидение за рулем расслабляет, вместе с мышцами атрофируются и воля, и характер. А такси мы взять не могли: после всего происшедшего Катюша шарахалась от каждой легковой машины.

Бедная моя, нежная, как ее напугали эти подонки!

Мы разговорились. Хоть Катюша и не жаловалась, я догадался, что она находится в бедственном положении. Я как бы невзначай, словно это просто к слову пришлось, предложил ей место в нашем институте, в лаборатории нейтронографии.

— Ой! — испугалась она. — Разве я что-нибудь пойму в таких заумных вещах?

— Вы будете просто лаборанткой, тут понимать нечего. Протереть приборы, помыть пробирки. Может, иногда еще перепечатать начисто какой-нибудь отчет. Вы умеете печатать?

— Да, да! В школе учили. Называлось «профориентация», — обрадовалась она. — И вы знаете, вот это у меня в самом деле хорошо выходило! С первого же дня — десятью пальцами! Наверное, благодаря фортепьяно…

— Я сразу понял, что вы как-то связаны с музыкой.

— Ерунда. Просто музыкалку окончила. Говорят, правда, что у меня абсолютный слух.

— Поэтому, наверное, вы и запомнили мой голос.

— Может, и поэтому.

Господи, как бы мне хотелось, чтобы тому была другая причина! Чтобы она запомнила мой голос… просто из-за того, что не смогла забыть его! Чтобы мой голос стал ей родным…

— Мы пришли. Вот тут я и живу. — Катюша остановилась возле старого, обшарпанного дома. Подумала и сказала иначе: — Вот тут мы и живем.

Мне показалось, что она мнется у своего подъезда и заходить не очень-то торопится. Как будто боится чего-то, внутри ее может ждать что-то нехорошее.

Всякий здравомыслящий мужчина в подобной ситуации, конечно, предложил бы девушке отправиться прямиком к нему на квартиру, со всеми вытекающими из этого последствиями. Но я рядом с ней не был здравомыслящим. У меня от нее кружилась голова. И я стушевался.

Отпустил ее. К ее ненаглядному.

Работала Катюша замечательно. Я бы даже сказал, самоотверженно. Оставалась, если надо, вечерами, а когда требовалось — приходила пораньше.

Но, как ни выкладывайся, зарплата у лаборанток мизерная. Даже, я бы сказал, символическая. И я начал подбрасывать ей дополнительные заработки — просил перепечатывать мои научные статьи. За отдельную плату, разумеется.

Вначале она категорически отказалась брать с меня деньги:

— Я и так ваша должница. На всю жизнь.

Пришлось солгать:

— У нас, ученых, есть такая примета: если работа не оплачена — твой труд не опубликуют. И вообще, Катюша, говорите мне «ты», пожалуйста.

— Но вы такой… взрослый! — возразила она.

— Что, кажусь стариком?

— Нет, нет! Просто… образованный и вообще… Ох, ну ладно, попробую: ты, Федя. — Она засмеялась, как младенец, который сделал свой первый шажок и не упал. — Получилось, надо же!

— Ты, Катя. — Мне новая форма обращения тоже далась не без усилия. — И у меня получилось!

…Она была совершенно непрактична и средних расценок за машинопись не знала. Мне было нетрудно убедить ее брать денег гораздо больше, чем я платил бы другой машинистке.

Все-таки опасаясь, что Катя заподозрит меня в жалости и благотворительности, я заверил ее, что у моих текстов повышенный коэффициент сложности. Впрочем, это недалеко от истины: там сплошные формулы. Они требуют особой сосредоточенности, так как для человека непосвященного выглядят полной абракадаброй.

…В один прекрасный день я предложил Катюше стать моим личным секретарем и работать у меня на дому.

В этом случае я имел бы возможность назначить ей зарплату по своему усмотрению, и ей бы стало полегче. А помощницей в моих исследованиях она была бы просто незаменимой!

Ну и кроме того, мы могли бы общаться гораздо больше… наедине… Нет-нет, не подумайте, просто общаться, ни на что другое я не претендовал!

Тем не менее это было моей ошибкой. Роковой.

Потому что уже на следующее утро после того, как предложение было сделано, ко мне заявился этот красавчик, мнящий себя суперменом. Ее обожаемый Димочка.

Он прорвался в нашу лабораторию с таким видом, точно собирался покрушить всю аппаратуру. Он двинулся на меня, размахивая кулаками. Петушился, не понимая, что выглядит со стороны просто смешным. Что-что, а кулаки сжимать я умею не хуже, да и покрупнее они у меня.

— Ты! Москвич! — выкрикивал он. — Умненький, да? Сообразительный?

— В общем, неглупый, надеюсь. — Мне оставалось только насмешливо усмехнуться.

— Все просчитал! Решил купить мою девушку!

— Остыньте, молодой человек. К сожалению или к счастью — только не всё на свете продается. И не все продаются.

— Остряк-самоучка! Предупреждаю: оставь Катюху в покое.

— Разве я чем-то нарушил ее покой? Если так — то это очень лестно.

— Что ты ей пообещал? Прописку небось?

Сознаюсь, мелькала у меня мысль прописать Катю к себе. Нет, не поселить, упаси Боже, на это она бы никогда не согласилась! Просто оформить ее юридически как москвичку: я слышал, что в виде исключения для личных секретарей писателей и ученых мэрия предоставляет такую льготу. Руководство нашего института могло бы походатайствовать.

Этот смазливый и крикливый Димочка, ее спутник жизни, почему-то казался мне ненадежным, было в нем что-то женственное, слабинка какая-то.

Сейчас они вместе снимают квартиру, но… мало ли что может произойти. Не дай Бог, конечно, я ведь вовсе не желаю зла моей Русалочке. Однако хотелось бы, чтобы у Катюши на всякий непредвиденный случай были обеспечены тылы.

А этот черноволосый красавчик докатился до того, что орал теперь уже не на меня, а на нее:

— Ты на кого меня решила променять? Ты хоть знаешь, что входит в обязанности личной секретарши? Думаешь, корреспонденцию сортировать? Как бы не так!

И вдруг я заметил, что моя любовь, мое сокровище от этих истеричных воплей расцветает на глазах!

Боже мой, как я раньше не догадался, что она усвоила этот расхожий житейский предрассудок: «Ревнует — значит, любит»! Ведь она такая податливая, такая внушаемая… Услышала где-то и приняла близко к сердцу то, что помогает ей оправдать дикие выходки своего любимого.

И почему на его месте — не я! Уж я бы постарался не совершать поступков, которые требуют оправдания…

— Димочка, милый, ну что ты, успокойся, — раздался ее ангельский, музыкальный голосок. — Ты все это напридумывал, ничего подобного нет и быть не может.

— Докажи! — потребовал он, даже не предоставив ей презумпции невиновности. Как будто он имел право ее судить!

— И докажу. — Катя даже не подумала возмутиться. — Хочешь, уволюсь прямо сейчас?

— Уволится она! Как же! — Он издевательски засмеялся.

Катя обратилась ко мне сухо и официально, будто между нами, кроме служебных отношений, никогда ничего не было:

— Федор Сергеевич, дайте, пожалуйста, лист бумаги. Я напишу заявление «по собственному».

Я понял, насколько это для нее важно, и скрепя сердце решил подыграть.

— Вот, прошу вас, Екатерина Степановна. Надеюсь, вы отработаете оговоренные в контракте две недели, чтобы мы могли подыскать замену?

Казалось, и жить мне оставалось всего две недели. Потому что без моей любимой, пусть даже и влюбленной в другого, — это не жизнь.

Ровно через четырнадцать дней она снова исчезла, сказав на прощание:

— Вы очень хороший, Федор Сергеевич.

Сжалилась и добавила:

— Спасибо тебе за все… Федя.

Я был уверен: на этот раз — уж точно — теряю ее навсегда. И вместе с нею — смысл и цель моего существования. Потому что смысл не может заключаться в кристаллах, пусть даже и самых совершенных.

Однако я, Федор Пименов, не из слабых.

Я выжил.

Часть вторая

Океан, мой древний прародитель,

Ты хранишь тысячелетний сон.

Светлый сумрак, жизнедатель, мститель,

Водный, вглубь ушедший небосклон!

Зеркало предвечных начинаний,

Видевшее первую зарю,

Знающее больше наших знаний,

Я с тобой, с бессмертным, говорю!

Ты никем не скованная цельность.

Мир земли для сердца мертв и пуст, —

Ты же вечно дышишь в беспредельность

Тысячами юно-жадных уст!

Тихий, бурный, нежный, стройно-важный,

Ты — как жизнь: и правда и обман.

Дай мне быть твоей пылинкой влажной,

Каплей в вечном… Вечность! Океан!

К. Бальмонт

Глава 1

НЕПРИЗНАННЫЙ ГЕНИЙ

— Димка, неужели трудно было помыть посуду?

— Я был занят, — отозвался он, не вставая с дивана.

— Это чем же?

— Работал.

Катя вздохнула и повязала фартук. В раковине громоздилась гора грязных тарелок, прижатая сверху чугунной сковородой с пригоревшими остатками яичницы.

— Дим, а почему ты суп не ел?

— Ты же знаешь, я терпеть не могу первое, — раздраженно отозвался он.

Катя заглянула в холодильник: так и есть, он слопал всю колбасу, а от сыра остался только заветренный краешек.

— Дим… — опять было начала она.

— Ну что?! Дим… Дим… — Он чувствовал свою вину и потому переходил в нападение.

А может, не чувствовал… Он привык жить только для себя, и поделиться с кем-то ему и в голову не приходило.

Катя напрягла память, но так и не смогла припомнить, когда в последний раз Димочка сделал что-то для нее… Ну хотя бы спросил, устала ли она… не заболела ли… чего ей хотелось бы…

Тьфу, день какой-то дурацкий! Все одно к одному, все наперекосяк. Слезы вдруг сами собой брызнули из глаз. И не в этой проклятой колбасе дело, пусть ест на здоровье, сколько хочет… Просто так всегда…

Прошел всего год с тех пор, как они приехали в Москву. Сколько было радужных надежд, как счастливы они были вдвоем, начиная настоящую самостоятельную жизнь… И куда подевалось вдруг счастье? Утекло, как вода между пальцами…

Вода текла из крана тоненькой струйкой, совсем не было напора. Осточертело мыть жирные тарелки в холодной воде, а горячей нет уже две недели.

И помыться проблема. Надо греть на газовой плите ведро, тащить его в ванную и обливаться из ковшика. Не купание, а издевательство.

Катюша любила понежиться в ванне подольше, взбивая пахучую пену и меланхолично слушая ровный шум воды. А ковшиком даже голову толком промыть невозможно. Так противно… ощущение, словно она уже очень грязная… Может, поэтому Диме не хочется обнимать ее?

Дима вошел в кухню, достал из холодильника банку пива и с громким щелчком откупорил ее. Катя поспешно отвернулась, чтобы он не заметил ее слез, но поневоле всхлипнула, и Дима тут же с досадой бросил через плечо:

— Давай теперь будем рыдать из-за каждого куска колбасы! Эгоистка!

Катя всхлипнула еще раз, вытерла лицо мокрой ладонью, но Дима поспешно ретировался в комнату. Было слышно, как скрипнули пружины дивана, как бренькнула гитарная струна.

Он бездумно перебирал пальцами, извлекая совершенно негармоничные звуки. Катю это всегда коробило: словно железом по стеклу скребет.

Наконец стало получаться что-то похожее на мелодию, простенькую, примитивную. Трень-брень, не больше трех-четырех аккордов. Дима разукрашивал их несложными переборами, но пальцы плохо слушались, и он все время сбивался.

Катя домыла посуду, смела со стола крошки и поставила на газ кастрюлю с супом. Есть хотелось ужасно, аж под ложечкой сосало. Она с утра выпила чашку кофе, а потом закрутилась на работе…

Он думает, легко весь день простоять на ногах за прилавком? Он думает, что раз Катя торгует на оптовом рынке ветчиной, так и сыта? Забывает, что все это стоит денег…

Проклятые деньги! Хозяин дает ей каждый день полтинник. И куда он девается? Хлеба купить, яиц… А Димка словно прочел ее мысли и капризно крикнул из комнаты:

— Катюха! А ты пива принесла? У меня последняя банка!

— Нет…

— Что? Ты можешь говорить громче? Что за манера бормотать себе под нос?!

Катя молча надела босоножки и взяла кошелек. Обидно… сама виновата. Придется теперь покупать в ларьке втридорога, хотя могла взять на оптовом подешевке. Забыла.

От этой проклятой жары просто мозги плавятся. Стоит закрыть глаза, как перед ней возникает благодатное видение — синяя прохлада моря…

Окунуться бы сейчас в его голубоватые волны, нырнуть с головой, поплыть, чувствуя, как омывает тело упругая вода, покалывает мелкими холодными иголочками…

В этой идиотской Москве такая жара, что потом обливаешься. Люди бродят, как снулые рыбы, жадно хватая ртами раскаленный воздух. А в выходные толпами собираются вокруг грязных лужиц, громко именуемых прудами.

Катя с содроганием и брезгливостью наблюдала, как они плещутся в бурой, взбаламученной десятками тел тине. В такую воду даже войти противно…

Она никогда не думала, что будет так скучать по морю. Пусть даже оно было не настоящим, а всего лишь водохранилищем, пусть в нем была не подлинная горько-соленая вода, а всего-навсего волжская — для Кати оно было морем.

Оно всегда воспринималось ею как нечто само собой разумеющееся, вечное. Оно всегда было рядом, оно пахло свежестью, и солнцем, и еще рыбой в районе рыбзавода… Такой неповторимый, острый, будоражащий запах…

И вот уже второе лето нет возможности всласть накупаться, наплескаться, загореть до черноты. Здесь, на рынке, она только обгорает. Руки до половины красные, словно сваренные в кипятке, а половина, прикрытая рукавами маечки, бледная, белая…

Любимый Димочкин темный «Холстен» оказался только в самом последнем ларьке.

— Тебе похолоднее, красавица? — спросил Катю разомлевший от жары молодой азербайджанец. — Хороший вкус у тебя. Может, сюда зайдешь, посидишь, отдохнешь, а?

Он открыл холодильник, демонстрируя ей батарею бутылок с пивом, водкой и газировкой.

— Нет, спасибо, меня ждут…

— Кто? — прищурился азербайджанец. — Друг? Муж? — Он махнул рукой и засмеялся: — Нет, не шути так! Какой муж?! Ты еще школу не закончила, да?

— Закончила, — обиделась Катя.

Поправить продавца насчет мужа она не решилась. Язык не поворачивался так назвать Диму. И другом его нельзя считать… Какая же это дружба? Любовником?.. Нет… Вот сейчас в газетах в хронике происшествий пишут: «Сожитель гражданки такой-то…» Вот именно: сожитель…

Интересно, как изменится лицо азербайджанца, если она скажет: «Я несу пиво сожителю…»?

…За тот час, что Катя таскалась по жаре за пивом, Димочку словно подменили. Он с порога закружил ее по комнате в объятиях, пылко расцеловал в щеки.

— Катька! Катюш! Садись быстрее. Послушай. Вот!

Он схватил гитару и с воодушевлением пропел:

Все бывает, все бывает…

Все проходит, все проходит…

Убегаем, улетаем

И друг друга не находим…

Стынет солнце, тают льдины,

И смешались все сезоны…

То, что нам необходимо,

И искать-то нет резона…

Мелодия была простенькой, почти примитивной, но вполне миленькой.

И конечно же, Кате нравилось все, что делал ее Димочка, любое его сочинение казалось ей шедевром. Вот только… тема какая-то странная… Даже обидно.

Что значит: нет резона искать? Кто кого не находит? Ведь она-то здесь, рядом… Или он ищет кого-то другого?

— Ну, что молчишь? Тебе не понравилось? — В Димкином голосе прозвучала не то обида, не то угроза. — Конечно, тебе не понять! Не дано…

Катя подняла глаза и хотела было возразить, сказать ему, о чем она думала, но тут красивые губы Димы изогнулись в пренебрежительной усмешке. Он резко ударил по струнам, так что струна не выдержала и оборвалась с высоким противным плямканьем.

— Все! — выпалил он и отбросил гитару в угол. — К черту!

Катя вздрогнула. Какая же она дура! Димочка старался, писал, сочинял… Ей не понять, что значат муки творчества, она никогда не испытывала их, почему же не уважает то, что делает ее любимый?

Бедный Димочка… Милый, родной… Она так обидела его… Он доверил ей, вынес на ее непрофессиональный суд свое творение, а она…

Катя вскочила и порывисто обняла любимого.

— Димочка, — забормотала она, стараясь заглянуть ему в глаза, — Димка… Прости… Я не нарочно… Я просто задумалась… Знаешь о чем? Знаешь? О твоей песне… правда…

Он отворачивался, хмурил брови, но Катя чувствовала, что ему приятно слушать ее лепет, что он понемногу оттаивает. Вот он вздохнул полной грудью, шумно выдохнул и милостиво подставил щеку для поцелуя. Катюша с трепетом коснулась ее губами.

— Ну ладно, ладно… — Он отстранил ее от себя. — Что ты там надумала умного?

— Ничего… — шепнула Катя, вдруг испугавшись, что он опять ее неправильно поймет. — Просто… Надеюсь, это… не обо мне?

— Вовсе нет, — фыркнул Димка. — С какой радости я буду писать о тебе?

— А… о ком? — с трудом выдавила Катя.

— Вообще… Абстрактно. Тебя же не надо искать, ты рядом.

Катя поспешно кивнула:

— Ну да… правильно… Как я сразу не подумала…

Он усмехнулся и легонько шлепнул ее ладонью по лбу.

— Балда моя, Тюха-Катюха! Ну ладно, а вообще, если серьезно, как тебе?

Катя обрадовалась и зачастила преувеличенно громко:

— Здорово! Очень трогательно… И грустно… как-то безысходно…

— Несколько в стиле Артура Рембо, да? — вальяжно уточнил Дима.

— М-м… — замялась Катя. К своему стыду, она не читала Рембо, трудно сравнивать, когда не знаешь оригинала. Но раз Димочка говорит, то так оно и есть. — Похоже…

— Да точно! — перебил ее Дима. — По настроению, по мироощущению…

— Только, я слышала, что Рембо был гомосексуалистом, — сказала Катя.

— Какая чушь! — фыркнул Дима. — Ты на что намекаешь?

— Ни на что…

— И где это ты слышала? В Рыбинске? — презрительно усмехнулся он. — Продавщицы говорили или бабки на лавочке? Можно подумать, что там кто-нибудь интересуется поэзией!

— Ну почему? — слабо возразила Катя. — В нашей газете печатались совсем неплохие стихи…

— Неплохие для провинции, — жестко отрезал Дима. — А в Москве совсем другие мерки.

Катя поспешно кивнула, чтобы не расстраивать Димочку еще раз. Он так нервничает из-за того, что уже второй раз терпит фиаско на вступительных. Не принимает его Москва… не ценит…

В этом году он ходил на подготовительные курсы и во МХАТ, и во ВГИК, и даже в институт культуры. Они с трудом скопили деньги, чтобы оплачивать эти курсы. А что это дало? Ровным счетом ничего. Никаких преимуществ.

В других институтах хотя бы есть предварительные экзамены. Правда, тоже платные, но зато можно определиться наверняка до наступления летней горячки. Но Димочка выбирал исключительно творческие вузы.

И вот итог: в Литинститут и на режиссерский ВГИКа он не прошел по предварительному творческому конкурсу, во МХАТ и Щукинское срезался на первом прослушивании, в Щепкинское — на втором.

И даже институт культуры, который Димочка презрительно называл «Кулек», оказался ему не по зубам. Из трех творческих экзаменов Дима сдал два на троечки, а на третий решил не идти вообще, трезво оценив свои шансы.

А ведь он талантлив! Это бесспорно, как аксиома. Ведь это знает весь их Рыбинск! Недаром Димку еще в нежном мальчишеском возрасте снимало местное телевидение.

Он уже познал вкус славы, толпы визжащих поклонниц, привык к тому, что его узнают на улицах…

А теперь ему так тяжело, бедненькому, влачить серую, обыденную жизнь. Никому он в этой столице не нужен, никто им не восторгается, никого он не интересует…

Да всем вообще наплевать, что есть на свете такой Дима Поляков. Они считают, что таких Димочек — миллионы…

Как они ошибаются, глупцы!

А он держится стойко. Катя давно бы просто с ума сошла от такой невезухи. А Димка еще умудряется готовиться к прослушиванию в молодежный театр-студию, там нужны юноши с хорошими вокальными данными, владеющие любым музыкальным инструментом.

Так написано в объявлении. Но там даже не надеются, что у обладателя вокальных данных окажется к тому же такая симпатичная внешность, такие яркие синие глаза, такая высокая стройная фигура…

И они даже не подозревают, что к тому же он еще и сам пишет песни! Когда они обо всем этом узнают, когда они увидят Димочку — то поймут, что им без него не обойтись, тут же зачислят в штат и доверят ему самые главные роли.

— Милый мой… бедненький… — Катя ласково погладила его по плечу и хотела обнять, но он отшатнулся.

— Бедненький? — передразнил он. — С чего ты взяла?! Ты что, меня жалеешь?

— Нет, что ты!

— Ну вот. И не вздумай. У меня еще не все потеряно. Знаешь, сколько знаменитостей с первого раза не могли поступить?

Катя мотнула головой.

— Уйма! Только не помню фамилий. По три раза пытались, пока наконец в них разглядели искру Божию. А представляешь, как кусали себе локти те, кто их заваливал, когда потом, через годы, они стали народными и заслуженными?!

— Представляю! — хихикнула Катя.

— Я бы на их месте всю жизнь не здоровался с теми, кто меня так нагло засыпал.

— Ну, может, они их простили… — предположила Катя. — А те педагоги, наверное, потом сами жалели, что ошиблись…

— Жалели! — скривился Дима. — А что мне их жалость?! До лампочки! Целый год псу под хвост!

Он, по своему обыкновению, привык, что речь может идти только о нем, и с легкостью переключил разговор с неведомых «великих» на себя любимого.

— Ничего, — примирительно сказала Катя. — Через неделю ты им всем докажешь! Тебя обязательно возьмут, вот увидишь! Кого же брать, если не тебя?!

— Действительно, кого?! — воскликнул Дима и покосился в зеркало старого покосившегося шифоньера. — Знаешь, Катюха, если опять облом, то я в Рыбинск в этом году не поеду…

— Как же так? — растерялась Катя. — Ты же обещал родителям… Твоя мама писала, что она соскучилась…

Дима помрачнел.

— Я тоже… Но только, сама подумай… Что я там скажу? Все ведь думают, что меня тут с распростертыми объятиями ждали. Как же! Сам Поляков приехал! Его сразу, без конкурса, везде с руками оторвут! Одну неудачу можно объяснить случайностью… А вторую? Нет уж! Или на коне, или…

— Или на щите, или со щитом… — робко поправила его Катя.

И в награду получила убийственно презрительный взгляд.

— Ты пиво принесла? Я тут от жажды умираю, а она только языком трещать умеет. Или я не заслужил, не заработал?

Катя поспешно достала из пакета пиво, радуясь, что приглянулась азербайджанцу и он дал ей холодненького, потому что Дима тронул банку ладонью и хотел уже продолжить свою тираду, но, найдя вожделенное пивко холодным, сменил гнев на милость.

— Все-таки люблю я тебя, Катюха… Вот сам не знаю за что, а люблю…

И Катино сердечко екнуло от счастья. Димочка не так щедр на слова и признания, как ей хотелось бы…

— И я тебя… — шепнула она, обвивая руками его шею. — Сильно-сильно… крепко-крепко… на всю жизнь…

— Осторожнее, дурашка, — размягченно бормотнул Дима. — Пиво разольешь… Ну-ну… хватит… Одной любовью сыт не будешь…

Глава 2

ПОЛНОЕ ФИАСКО

Катя видела, что Дима волнуется. Просто он тщательно старался это скрыть, но ее не проведешь.

Любящий взгляд сразу различит суетливое подергивание рук, излишне тщательно зачесанные волосы, едва уловимые нотки беспокойства в голосе…

Целый вечер накануне прослушивания он пел ей весь свой репертуар, поминутно спрашивая:

— Ну как? Это пойдет? Или лучше все-таки это?

Когда прежде Димочку интересовало ее мнение? Да никогда!

И Катя поняла, что просто обязана быть рядом с ним в такой ответственный момент. Ведь если с молодежным театром не получится, то еще один год пропадет впустую… И у него, и у нее…

Грешно так думать… упаси Боже… она вовсе не приносит себя в жертву своей неземной любви! Только когда Димка наконец определится, станет студентом или начнет работать в театре, тогда и Кате можно будет уйти с опостылевшего оптового рынка и тоже попробовать поступить еще разок. Пусть не сейчас, пусть через год…

Она быстро все вспомнит и наверстает упущенное. Ей ведь легче, чем ему. Для того чтобы вызубрить правописание гласных в корне и четыре сна Веры Павловны, большого ума не надо. А вот играть перед серьезной придирчивой комиссией она больше не сможет никогда.

Катя вспомнила, как получала в музыкальной школе на экзаменах незаслуженно низкие отметки только потому, что терялась, робела одна на сцене, увидев в пустом зале за столом суровые лица педагогов во главе с завучем и директрисой…

Они внушали ей животный, панический страх, и Катя путала ноты, забывала текст, пальцы дрожали, и вместо вибрации получалось скрипучее взвизгивание… и скрипка в ее руках оправдывала свое название…

Нет, Катин удел не сцена и не театральные подмостки. Ей нужно что-нибудь тихое, вроде Фединой лаборатории…

И ей, как никому другому, было понятно Димкино душевное состояние, его мандраж. Хоть он и хорохорится из последних сил, но ведь сам осознает всю ответственность момента. И от этого осознания становится еще хуже.

Поэтому Катя заранее отпросилась у хозяина на сегодняшний день, только Димке не стала говорить об этом. Пусть будет маленький сюрприз.

Она встала пораньше и пожарила его любимую цыганскую яичницу, накрошив в сковороду все, что оставалось в холодильнике: хлеб, помидор, колбасу, лук, зелень, а сверху залила яйцами и потерла остатки сыра.

Димку она разбудила поцелуем, когда готовый завтрак уже томился под крышкой.

— Вставайте, граф, вас ждут великие дела!

— Что? — подскочил он. — Проспали? Трудно было завести будильник?!

Катя пропустила мимо ушей его выпад и засмеялась:

— Будильник звонил, милый… Ты не слышал? Не беда… Времени у нас вагон! Ты лучше понюхай, чем пахнет?

Димка с шумом втянул ноздрями воздух и уточнил:

— Цыганская?

— А то!

И тогда он быстро вскочил с кровати и помчался на кухню. Приподнял крышку, изучил содержимое сковороды и удовлетворенно кивнул:

— Молодец, одобряю… Давай накладывай, а я пока умоюсь.

— Димочка, тебе кофе с сахаром? — крикнула вслед Катя.

— Конечно! Для мозгов полезно!

Странно, что его даже не заинтересовало, почему это Катя задержалась дома. Ведь обычно она уходит ни свет ни заря… Но он так погружен в свои переживания, что вряд ли способен замечать что-нибудь вокруг.

Он уселся за яичницу и даже не отреагировал, когда Катя надела свое самое нарядное летнее платье — белое, в крупных голубых подсолнухах. Оно так шло к ее голубым глазам и светлым волосам… В прошлом году Димочка то и дело восторгался им, а теперь и головы не повернул.

Катя демонстративно покрутилась перед ним.

— Перестань, — скривился он. — И так в глазах круги… Наверное, у меня давление поднялось.

— Это нервное, — сказала Катя.

— И как ты догадалась? — усмехнулся он.

Нервы нервами, а завтрак он уплел весь, подчистую. Даже не спросил, ела ли Катя…

Впрочем, она от волнения и крошки не могла проглотить, словно не Димке, а ей самой вновь надо было предстать перед взыскательной комиссией.

И совсем как в детстве, у нее томительно ныло под ложечкой и в голове проносились панические мысли о том, что она совершенно ничего не помнит…

— А ты куда? — спросил Дима, когда они уже вошли в метро.

— С тобой.

Он вскинул брови и хотел было возразить, но передумал и махнул рукой:

— Ладно, Катюха, поехали. Будешь за меня кулачки держать.

А Катя обрадованно кивнула и покосилась на окружающих. Ей так нравилось ехать рядом с Димкой. Они уже столько времени никуда вместе не выходили… Катя уставала на рынке, работать приходилось каждый день, так что к вечеру уже не до прогулок.

Ой, девушка напротив заинтересованно посматривает на Димку. А он поймал ее взгляд, приосанился, мужественно сдвинул брови…

Но Катя покрепче взяла его за локоть и тоже посмотрела на девушку. Та скользнула по ней взглядом и отвернулась.

Ага! Потеряла интерес, когда поняла, что объект занят!

Димочка едва уловимо высвободил локоть, провел освободившейся рукой по волосам, обтер шею и отодвинулся от Кати.

— Жарко, — буркнул он. — Не липни, я уже весь мокрый.

Девица чуть заметно усмехнулась и вновь стрельнула глазками в его сторону.

— «Новокузнецкая»! — вдруг спохватилась Катя. — Нам выходить! — И она крепко ухватила Димку за руку и потащила к выходу.

— Ты что? Люди же смотрят! — напустился на нее Димка, когда они выбрались на перрон. — Тащишь меня, как маленького! Так паникуют только провинциалы, которые боятся в метро заблудиться.

— Так мы и есть провинциалы, — пожала плечами Катя. — Что тут стыдного?

Димка смерил ее уничтожающим взглядом, повернулся и быстро зашагал к эскалатору. Катя не успевала за ним и только семенила следом, стараясь не потерять из виду его высокую стройную фигуру.

…У затерянного в проходных дворах Замоскворечья подвальчика, гордо именуемого Молодежным театром-студией, толпились претенденты на вакансию. Среди них почему-то было много манерных, жеманных мальчиков Катиного возраста и чуть постарше, которые тонкими ломкими голосками интересовались друг у друга:

— Скажите, а обязательно иметь актерское образование?

— А возраст имеет значение?

— А рост?

— Говорят, главный не любит смазливеньких…

— Ах, какой ужас!

Кате было смешно слушать их манерный, акающий говор, ее забавляло неестественное позерство. Она незаметно толкнула Димку локтем и шепнула:

— Смотри… они что, голубые?

— Ну и что из того?! — неожиданно взвился он. — Что они, не люди?! Или не могут быть талантливы?

— Могут, Димочка, успокойся… — взмолилась Катя, стараясь, чтобы их не услышали окружающие.

На них уже стали оглядываться, но тут, к счастью, из подвальчика вышел всклокоченный мужчина в измятых брюках. Он обвел собравшихся мутным усталым взглядом и ткнул пальцем в нескольких человек:

— Ты, ты и ты, зайдите. Остальные свободны.

— Совсем? — тоненько ахнул рядом с Катей высокий кудрявый юноша, похожий на Есенина.

— Совсем, — отрезал мужчина.

Катя заметила, как Дима резко побледнел и закусил губу.

— Подождите! — Она метнулась к мужчине и ухватила его за полу пиджака. — Постойте! Вы же не слышали Полякова! Он и поет, и сочиняет…

— Полякова? — Мужчина напряг мозги, пытаясь вспомнить, не просил ли его кто-нибудь из знакомых составить протекцию некоему Полякову.

Вполне возможно, ведь во время отборочной горячки столько просьб, что легко что-то забыть, упустить, перепутать…

— Да! — подхватила Катя. — Вы не пожалеете! Димка! Иди сюда! — И она подтолкнула его вперед.

Мужчина мельком взглянул на него и буркнул:

— Ничего, фактуристый… Ладно, и ты тоже…

И Димка в числе избранных счастливчиков скрылся за дверью.

Он вошел последним, а вышел первым всего лишь через несколько минут. Отвергнутые неудачники еще не успели разойтись, гудели, кучковались в тесном дворике.

— Ну как? — разом бросились к Диме несколько человек, оттеснив Катю. — Что они требовали? Петь? Читать?

— Плясать, — буркнул Дима.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

Он кривил губы и изо всех сил сдерживал слезы.

— И что? Взяли?

— Взяли, — кивнул он, — за хвост. Раскрутили и подальше зашвырнули.

Катя наконец сумела протиснуться к нему и осторожно тронула за плечо:

— Димочка, ты бы спел им, они бы сразу…

Он посмотрел на нее абсолютно больными глазами, сорвал с плеча бесполезную теперь гитару и с размаху швырнул ее под ноги. Крепко припечатал каблуком. Потом молча раздвинул окружающих и пошел к подворотне.

— Димочка! — рванулась следом Катя. — Подожди! Ты куда?!

Он остановился, повернулся и глухо сказал ей чужим голосом:

— Не ходи за мной.

«Сама не пойму, как я попала в самый эпицентр урагана. Вокруг меня стремительно закручиваются темно-серые спирали, в ушах звучит пронзительный свист.

Тонкий, надсадный звук… И спирали вертятся все быстрее и быстрее, их центростремительная сила отрывает меня от земли…

Я лечу… Нет, я падаю… Я улетаю в мутную липкую пелену…

То вниз, то вверх… Как на качелях… Я болтаюсь между небом и землей, и ни земля, ни небо не желают меня принять…

Как страшно… Хочется крикнуть, но слова словно прилипли к горлу. Вместо них изо рта вырывается странное шипение.

Но верчение-кручение прекращается так же внезапно, как началось. Теперь я плыву параллельно земле, и подо мной сквозь клочья видна панорама города.

Это не Москва, и не Рыбинск… Я не знаю, где я… Только вижу сверху золоченые луковки церковных куполов. Кресты на них такие высокие, что почти что касаются меня заостренными макушками…

И вдруг новый порыв ветра подхватывает меня, точно пушинку, и подкидывает вверх. Дыхание перехватило… нет воздуха… Я только раскрываю рот беззвучно, как рыба, стараясь поймать пересохшим горлом хоть глоток…

И с ужасом вижу, что золоченые купола подо мной закачались, кресты согнулись… и рухнули вниз, сорванные с церквей…

Мне так страшно… Это плохая примета: видеть, как падают кресты… Это значит, что Бог отвернулся от меня…

Я никогда не верила в Бога, но сейчас поднимаю лицо к небу, покрытому клочковатыми облаками, и пытаюсь разглядеть там Его лик…

Тщетно… А губы шепчут сами собой: «Господи ты мой Боже… Спаси и сохрани…»

Но нет ответа…

И я плыву в небе, стараясь доплыть до Него, разгребаю руками густые, точно смородиновый кисель, тучи… Я едва продвигаюсь в этом вязком месиве… я захлебываюсь в нем…

А потом чья-то рука вдруг отпускает меня, и я опять лечу вниз, кувыркаясь и беззвучно вопя от ужаса…

Я не плыву… я не лечу… я па…»

Катя вздрогнула и открыла глаза. Сердце бешено колотилось в груди. За окном совсем темно, значит, часа три ночи… Сейчас темнеет поздно…

А Димочки нет рядом. И диван не расстелен, Катя лежит в одежде…

Она перевела дыхание, вытерла слезы, которые начали катиться по щекам еще во сне, и вспомнила…

После провала на показе Димка сбежал от нее, а она бегала по городу, искала, гадала, куда он мог деться… Потом вернулась домой, ждала, плакала и сама не заметила, как заснула…

Но где же он?!

Катя вскочила и посмотрела на часы. Полчетвертого. Где можно быть до такого времени?! Может быть, с ним что-нибудь случилось?! Он был сам не свой… гитару разбил…

Надо бежать, искать его… Но куда?

Нет, надо справиться в бюро несчастных случаев… Вот только отыскать бы хоть один жетон для таксофона… Ведь на этот раз они снимают квартиру без телефона, и, чтобы позвонить, надо топать к метро…

Катя заглянула в кошелек, пошарила по карманам — пусто. Но все равно, дома сидеть невозможно.

Она накинула кофточку и спустилась во двор, принялась бесцельно расхаживать рядом с домом, вглядываясь в одинокие силуэты на проспекте.

Дима? Не Дима…

Ночная прохлада забиралась под тонкую кофточку, холодила плечи и голые ноги. Они скоро покрылись мелкими мурашками, а губы побледнели.

Но Катино ожидание не было напрасным — стало светать, открылось метро, появились на улице первые прохожие… Они пробегали мимо Кати деловитой трусцой, поглядывали удивленно: не время для одиноких прогулок…

Потом, видимо, на их станцию пришел первый поезд, потому что люди пошли не только по направлению к метро, но и от него… И среди них Катя сразу увидела Диму.

Он еле брел, пошатываясь на ходу, а Катя со всех ног понеслась навстречу, обняла его, прижала к себе.

— Димочка… Слава Богу… Где ты был? Я видела такой плохой сон…

— Не важно, — еле шевеля губами, отозвался Дима.

— Не важно, что плохой?

— Не важно, где был… Ты совсем не умеешь формулировать вопросы…

И оттого, что он опять сделал ей замечание, Катя неожиданно обрадовалась: подсознание подсказало, что, раз Димка в своем репертуаре, значит, все обойдется…

Отпоенный горячим чаем, обцелованный и обласканный, он лежал под одеялом, а Катя гладила его по лбу, по щекам, утешала…

— Я полное ничтожество… — мрачно говорил Димка. — Я переоценил свои силы…

— Чепуха, милый… — шептала Катя. — Ты же прекрасно знаешь, что это не так… Все это знают…

— Но тогда меня взяли бы хоть в один институт…

— Знаешь, бывает такая полоса невезения… Но если все сразу плохо, то потом станет все хорошо…

— Глупая философия. Что-то ничего не улучшается…

— Значит, надо подождать… — ворковала Катя, покрывая его лицо мелкими поцелуями.

— Сколько можно ждать?! Я столько сил на это потратил!

— Бедный мой… любимый… хороший… Потерпи немного… Для меня ты самый талантливый, самый лучший…

— Для тебя! — усмехнулся Дима. — Не велика честь.

— Разве этого мало?

— Мало!

— Конечно… Но тебя примут, обязательно… У тебя будут толпы поклонниц… Помнишь, как за тобой девчонки бегали у нас в Рыбинске?

— А ты до сих пор ревнуешь?

— Вот и нет…

— Вот и да, — передразнил Дима.

— Ты мне не даешь повода…

— Это только потому, что сейчас я никому, кроме тебя, не интересен, — заявил Димка.

Катя отстранилась и посмотрела ему в глаза.

— Ты так шутишь? — печально спросила она. — Не надо. Мне больно это слышать.

— А мне больно сознавать, что я дерьмо! — взорвался он. — Ты хоть сама-то понимаешь, что это значит?

— Ничего страшного… — пробормотала Катя. — Будешь готовиться еще год…

— Еще год… А ты будешь надрываться на рынке…

Она обняла его.

— Не думай об этом. Это не имеет значения. Мне не трудно…

— Но это стыдно…

— Глупости! — горячо оборвала его Катя. — Мы же любим друг друга… Если бы мне была нужна помощь, ты бы помог?

— Ну конечно…

— Вот видишь! И я хочу тебе помочь. И знаешь, я подумала… может, тебе надо позаниматься с кем-то из профессионалов? Ну… найти какого-нибудь режиссера или актера… и он с тобой порепетирует…

Дима саркастически усмехнулся:

— А деньги? Это дорого стоит, малышка.

— Я заработаю, — торопливо заверила Катя.

— Перестань, — грустно сказал Дима. — Ты никогда столько не заработаешь. Давай лучше спать. Я так устал…

— Я тоже, — вздохнула Катя.

Она только устроилась поудобнее на его груди, прижалась ухом, слушая биение его сердца, смежила веки… как будто пружина подтолкнула ее изнутри. И в ту же секунду будильник захрипел, пытаясь выжать из себя трель.

Катя схватила его и нажала кнопку, чтобы он не разбудил Диму. А ей пора.

Она осторожно выбралась из постели, поправила сползшее одеяло и принялась одеваться.

Солнце уже стояло высоко, даже сквозь плотно задвинутые шторы в комнату пробивался нетерпеливый, будоражащий свет. Горячие лучи падали Димке на лицо, а он отворачивался во сне, натягивал одеяло на голову.

Милый… он так устал… А Катя даже не спросила, где он был, с кем пил… Ведь от него явно пахло перегаром…

Но это не главное. Важно, что он вернулся, что он здесь…

Пусть спит…

Глава 3

БЕЗДОМНЫЕ

Василий Маркович удобно расположился в единственном кресле и потягивал из банки Димкино пиво. Он посмотрел на вошедшую в дверь Катю и протянул:

— Так-так, милая девушка… Долго мне еще ждать? Или вы будете от меня бегать?

— Я была на работе.

— Похвально… Значит, я смею надеяться, что у вас есть деньги?

Катя помертвела… Господи, с этими волнениями она совсем позабыла, что сегодня первое и хозяин явится за квартплатой. А у нее ни гроша за душой…

Она совсем ничего не смогла отложить в этом месяце… Да еще и за прошлый они должны…

А Василий Маркович уже, видно, успел принять с утра или со вчерашнего похмелья маялся. Поэтому он был явно не в духе.

— Ну, — требовательно поинтересовался он. — Платить будем или как?

Катя заискивающе улыбнулась:

— Василий Маркович, может, подождете немного? Я подкоплю и…

— И что? — нахмурился он. — Сколько копить будешь? Сколько еще ждать?

Катя с ужасом подумала, что попала в замкнутый круг. За два месяца они должны четыреста долларов, а она в месяц зарабатывает едва-едва двести пятьдесят, и то если работать без выходных и не тратить ни копейки… А на что им жить? Что есть?

— Так сколько ждать? — повторил хозяин. — Вы обещали, когда въезжали, что платить будете исправно, даже за месяц вперед. И что? Обманули?

Катя посмотрела на Диму. Он молчал, словно разговор его не касался. Получается, что раз зарабатывает Катя, то она и несет полную ответственность за свои обязательства. Он даже позволил себе пожать плечами и спросить у нее:

— Действительно, Катюха, мы же обещали… Ну отдай, сколько у нас есть, а остальное позже…

Он наивный или притворяется?

Катя молча достала кошелек и вытряхнула на стол содержимое. После сегодняшней получки и покупки продуктов оттуда выпала скомканная десятка и со звоном посыпалась мелочь.

— Ты издеваешься?

— Не юродствуйте, милая! — почти хором воскликнули мужчины.

— Это все, что у нас есть.

Василий Маркович поднялся. Вид его не предвещал ничего хорошего.

— Ну вот что, — сказал он. — Собирайте вещички да выметайтесь, гости дорогие. Больше никогда без прописки не пущу. Пожадничал фирме процент отстегнуть и получил…

— Как? — растерялась Катя. — Куда выметаться? Нам ведь негде жить…

— А меня не касается. Освобождайте жилплощадь. Не то завтра с сыном и дружками его приду. Они вам живо собраться помогут.

— Но… куда же нам идти?

— А куда хотите. На вокзале можно заночевать или в сквере… Сейчас тепло, — отозвался хозяин.

Дима достал из-под кровати чемоданы и раскатал большую полосатую сумку.

— Делать нечего, Катюха. Давай укладываться.

Катя непонимающе смотрела на него. Почему он так легко сдается? Не просит, не умоляет, не клянчит отсрочку? Он гордый? А она нет? Она в ноги готова упасть этому вечно пьяненькому Василию Марковичу, лишь бы не лишал их жилья…

А Димка бросал в чемодан без разбора вещи, даже не утруждая себя складыванием, как попало: свои рубашки вперемешку с Катиными трусиками, носки со свитерами…

Хозяин прохаживался по комнате, надзирая за сборами. Взгляд его упал на пушистую Катину шубку, которую Димка как раз вынул из шкафа и бросил на диван.

Он подошел, пощупал мех, встряхнул и оценивающе прищурился:

— Вот это могу взять за половину долга. Так и быть.

— Да вы что?! — возразила было Катя. — Вы знаете, сколько она стоит?

Но Димка кивнул ей и подмигнул:

— Соглашайся… Фиг с ней…

— А со второй половиной подожду еще месячишко, — милостиво изрек хозяин, прижимая к груди Катину шубку. — Надо же, размер как раз Ирочке впору придется…

— Какой Ирочке?

— Внучке. Вы бы мне пакет дали или сумку, чтоб до дому донести…

Катя подняла полосатый баул и протянула Василию Марковичу. Ей вдруг стало легко, словно гора с плеч свалилась.

Подумаешь, какая-то шуба! Подумаешь, родительский подарок на семнадцатилетие!

Во-первых, сейчас жарко, и она ей совсем не нужна, а во-вторых, до зимы далеко, что-нибудь придумают… Может, выкупят ее у хозяина обратно… В любом случае, предки ничего не узнают…

Хозяин тщательно упаковал шубку, вывернул наизнанку, свернул в тугой рулон, да еще перевязал бечевкой для надежности.

Перед уходом повернулся и погрозил пальцем:

— Смотрите, молодежь, через месяц без глупостей.

Раскаяние пришло позже, ночью.

— Ну что ты ревешь? — с досадой спросил Дима и включил свет. — Ведь все обошлось.

— Шубку жалко… — протянула Катя. — Что я скажу маме? Они на нее столько копили… Хотели мне… приданое…

— Вот дура! — разозлился Дима. — Какое приданое? Мы же и так вместе живем.

— Надо позвонить ему и забрать обратно…

— И идти на улицу? — жестко поинтересовался Дима. — Не знаю, как ты, а я не привык спать на лавочке. Да и милиция нас тут же заметет, мы в Москве на птичьих правах.

— Ой, Димка, что же нам делать?

— Напиши предкам, — посоветовал он.

— О чем? Что мы отдали шубу? — Катя опять всхлипнула.

— Чтоб денег прислали.

— Так ведь, чтоб денег просить, надо объяснить, что я тут в Москве делаю… Они же думают, что я учусь…

— Вот и пусть думают. К чему объяснять? — недоумевающе пожал плечами Дима. — Ты как маленькая, ей-богу! Не надо болтать лишнего. Просто черкни пару слов. А лучше телеграмму: мол, люблю, целую, помогите материально.

— И ты тоже напиши…

— Само собой. Только мои вряд ли смогут выслать приличную сумму. Они же как раз дачу достраивают.

— А мои? Я слышала, что сейчас всем зарплаты задерживают…

— Ой, ради любимой дочери…

— Так я же не одна у них…

— Ну и что? Твоя сеструха одна может всю семью содержать и тебе отстегивать. Ее муж знаешь сколько имеет?

— Никогда не интересовалась, — обиженно отозвалась Катя.

По Димкиным словам выходило, что она из семьи каких-то хапуг или ворюг, которые денег не считают, а они всегда жили более чем скромно… А замуж сестра вышла совсем недавно…

— А ты прямо ей напиши, — посоветовал Димка. — Она не откажет. И может даже предкам ничего не говорить.

Катя держала в руках корешок перевода на пятьсот тысяч и читала коротенькие строчки письменного сообщения.

«Милая сестричка, — писала Лидия, — извини, больше послать не могу. Через три месяца ты станешь тетей, так что сейчас Аркадий делает в нашей квартире ремонт. И мебель в детскую надо купить. В общем, все летит, как в трубу. Приезжай в октябре. Будем ждать».

Как хочется домой… У Лиды родится ребенок… С ума сойти! Это же такое событие! Но… вряд ли получится… Может, к следующему лету? Тогда племянник уже подрастет…

Дима заглянул через ее плечо и присвистнул:

— Всего пятьсот? Мои и то на «лимон» раскошелились!

— Вот и хорошо! — обрадовалась Катя. — Можем сразу хозяину долг отдать. Давай позвоним и сегодня же поедем к нему.

— Нет, — решил Дима. — Лучше завтра. Не стоит на ночь глядя. Вечером деньги отдавать — плохая примета.

«Две огромные жирные крысы мчатся наперегонки. Обе они белые — альбиносы. А за ними ковыляет, едва поспевая, черная, с рыжими пятнами, пушистая на боках, с длинным голым хвостом. Хвост волочится по зеленой траве, как веревка.

Ну, быстрее! Быстрее!

Это я кричу, подгоняю черную прутиком. Мне так важно, чтобы она обошла, оставила позади противных альбиносов.

Странно, я терпеть не могу крыс, а к этой испытываю прямо-таки симпатию.

— Не надо было ставить на нее столько денег, — укоризненно говорит мне кто-то. — Миранда никогда не приходит первой.

И тут зеленая яркая трава тускнеет, становится желто-коричневой, словно выгоревшей. И моя крыса падает на эту траву, беспомощно сучит в воздухе лапками и смотрит на меня таким мудрым, понимающим взглядом, что у меня мороз пробегает по коже.

Она глядит мне прямо в глаза. И я понимаю, о чем она думает.

Ей меня очень жаль…

Меня жалеет старая крыса…»

Катя не умела разгадывать свои сны. Они оставляли смутное ощущение, предчувствие чего-то либо радостного, либо печального.

Сейчас ей было почему-то тоскливо и страшно. Что-то должно было случиться. Она это чувствовала необъяснимым шестым чувством.

— Ой, Катька, что за глупости! — сказала ей соседка по торговой палатке, разбитная хохлушка Муся. — На жаре сморило, вот и снится всякая дурь. Я как на ночь ужастиков насмотрюсь, так мне такие вампиры мерещатся! Жуть!

Действительно… Это, наверное, от жары… Да Катя и спала-то всего минут десять. Сама не заметила, как задремала средь бела дня. Хорошо еще, что покупателей не было.

Муся подумала, покурила сигаретку и опять повернулась к Кате.

— Вообще-то, слышь, Кать, ты выручку пересчитай. Я слышала, что крысы к потере…

— А зеленый цвет — к деньгам, — вступила в разговор чернявая Любка, у которой Катя всегда покупала пиво.

Катя расстегнула булавку на кармане фартука и пересчитала деньги.

— Все на месте. Ой, девочки… Наверное, с Димкой что-то случилось… К потере…

— Фу, дуреха! Типун тебе на язык! — фыркнула Муся.

Но Катя до самого конца дня не находила себе места. И домой неслась бегом, словно призовая лошадь в финальном забеге… И успокоилась она, лишь когда увидела Димку дома, целого и невредимого.

— Фу… — с облегчением выдохнула Катя. — Ты здесь… Собирайся, поедем к хозяину. Кстати, ты ему звонил?

— Нет. — Димка как-то глуповато улыбался.

— Почему?

— А зачем? — ответил он вопросом на вопрос.

— Ну как же? — растерялась Катя. — Мы же должны отдать…

— Ничего мы не должны… И отдавать нечего, — заявил он.

— То есть как? — не поверила Катя.

— А вот так! Я все проиграл. На скачках. Я хотел увеличить наш капитал, и… — Он виновато развел руками и мило улыбнулся: — Не повезло.

— Ты все поставил на одну лошадь? — спросила Катя.

Она почему-то даже не удивилась этому известию. Подумаешь, деньги! Она боялась худшего.

— Да. — Димка удивился ее спокойствию.

— И она не дошла до конца забега?

— Жокей, сука! — скривился Димка. — Загнал! Козел вонючий!

— Ее звали Миранда? — уточнила Катя.

— А ты откуда знаешь? — Он с подозрением посмотрел на нее. — Ты там была? Ты за мной шпионишь?

— Дурак, — спокойно сказала Катя. — Если б я там была, шиш бы ты на кого-то поставил.

— Но с другой стороны, ничего ведь не случилось? — старался утешить себя Димка. — Мы ведь могли не писать письма, не просить денег, могли не получить их… Так что считай, что ничего и не было…

— Считай… кивнула Катя. — Только Василий Маркович явится уже через неделю.

— Уже? — ужаснулся Димка. — Как быстро летит время…

— И нам придется выметаться, — добавила Катя.

Но Дима беспечно махнул рукой:

— А! Что-нибудь придумаем!

Глава 4

СПАСИТЕЛЬНИЦА В БЕЛЫХ ОДЕЖДАХ

«Глаза смотрят на меня. Я не знаю, чьи это глаза… я боюсь их.

В них такая укоризна, словно я совершила что-то дурное… Но я ни в чем не виновата…

Не надо так смотреть!»

Симпатичная девушка в модном сарафанчике смотрела на Катю в упор. Она стояла перед ней, держась за поручень, и Катя хотела было встать, чтоб уступить ей место. Может, девушка инвалид или после операции? Что она так уставилась?

— Не надо, — улыбнулась та, заметив Катино движение. — Сидите, сидите… Просто я увидела в вас родственную душу. Вы удивлены?

— Да нет, — пожала плечами Катя. — Извините, я просто устала, задумалась…

— Да, я вижу, — подхватила девушка. — У вас очень печальный взгляд. Вам нужна помощь. Ваша душа нуждается в поддержке.

Катя смутилась. Девушка говорила громко, на них стали поглядывать остальные пассажиры вагона метро, причем с явным неодобрением. К тому же Катя не привыкла рассказывать первым встречным о своих проблемах, тем более просить у них помощи.

— Вы напрасно краснеете, — сказала девушка. — Господь велел людям быть внимательнее друг к другу, помогать во всех нуждах, так что я всего лишь исполняю заповедь Христову. Вы верите в Бога?

— Н-нет… — с запинкой выдавила Катя.

— Понимаю, — кивнула девушка. — Вы просто никогда не задумывались над этим. Вопрос веры — очень сложный вопрос, и глубоко личный. Так ведь?

— Да, — подтвердила Катя.

— А все просто, — вновь приветливо улыбнулась девушка. — Надо только верить… Когда просишь с верой, то обязательно получаешь…

— Но я не могу…

— Ну и что?! Хотите, я попрошу за вас? Я для себя ничего никогда не прошу. Мне лично ничего не надо, я счастлива тем, что есть… — зачастила она, словно выученный на «отлично» урок.

— Ну… стоит ли мне вас утруждать?

Катя поднялась и протиснулась к выходу. Девушка ей теперь казалась уже не приветливой, а странной. Взгляд у нее стал каким-то стеклянным, как у робота…

Но девушка последовала за ней. Она вышла вслед за Катей на платформу и огляделась.

— Ой, какая удача! Вы живете совсем рядом с нашим Центром! Вам будет удобно посещать семинары…

— Какие семинары? — удивилась Катя. — Вы студентка?

Девушка засмеялась:

— Я послушница. Но можно это назвать и студенткой. Я изучаю Евангелие и учусь толковать откровения Пресвятой Девы. Если она будет милостива, то ниспошлет мне Благодать стать осиянной ее Учением…

— А… — Катя огляделась по сторонам, куда бы ей скрыться от навязчивой проповедницы, но, как назло, на платформе, кроме них, никого не было. — Так вы баптистка…

Девушка опять засмеялась.

— Глупости и предрассудки! Разве я похожа на баптистку? Мы толкуем каноническую Библию и житие Пресвятой Богородицы… — Она вдруг крепко ухватила Катю за руку и зашептала, гипнотизирующе глядя в глаза: — Я вижу… Ты сестра наша… Я тебе послана в час трудных испытаний как Светлый ангел… Это Ее воля! Не отрекайся от нее… Не бери на душу грех…

Цепкие пальчики впились в запястье, зрачки приближались, расширяясь, к Катиным глазам, а голосок журчал ручейком, лился в уши… и слова ее впивались в подсознание, впечатывались в память…

Катя не могла уже сопротивляться. Она смотрела на юную проповедницу, как кролик на удава, и слушала, слушала…

— Пойдем со мной, сестра… Я приведу тебя к счастью… Дева Мария даст тебе то, что ты пожелаешь…

«Чьи глаза смотрят на меня? За что упрекают?

На золотистом холсте в полный рост нарисована женщина в белых одеждах. У нее огромные, светло-голубые глаза… Но это не ее взгляд преследует меня…

На меня сейчас устремлена добрая сотня глаз. Все восторженные, широко распахнутые в экстазе…

Но среди них нет Тех самых…»

Нет, это не сон. Это явь. Только, хоть убей, Катя не помнила, как оказалась на сцене маленького окраинного кинотеатра, в котором собралось человек пятьдесят — шестьдесят.

Девушка-проповедница по-прежнему держала ее за руку. А рядом с Катей на сцене сидел за низким столиком красивый моложавый мужчина с благообразной бородкой, похожий на лектора или преподавателя.

— Приветствуем тебя, сестра, — сказал он Кате. — Вижу, Дева позвала тебя, ввела в транс, указала нам твою избранность…

Катя покосилась на стоящую тут же, на сцене, картину, изображавшую женщину в белом. Похоже, она служила собравшимся иконой.

— Брат Кирилл, — сказала «преподавателю» девушка, приведшая Катю, — у сестры проблемы с деньгами. Я думаю, надо ей помочь…

Катя ужаснулась в душе: неужели она все разболтала невесть кому? Да еще при таком скоплении народа?! Загипнотизировали ее, что ли?

— Отринь материальное, откупись от суеты, чтобы целиком посвятить себя духовному, — сказал Кате отец Кирилл. Он поднялся, подошел к ней и положил ладонь ей на лоб. — Сколько тебе нужно для счастья, сестра моя?

— Четыреста долларов, — словно зомби, ответила Катя. — И еще двести каждый месяц.

Брат Кирилл усмехнулся.

— А для чего они тебе?

— Платить за квартиру…

— А вкусно есть и пить, наряжаться, развлекаться разве не хочется тебе?

— Нет, — честно ответила Катя. — Мне как-то все равно.

Брат Кирилл опустил свою руку и торжественно провозгласил:

— Убедились, братья и сестры?! Ей все равно! Верно было знамение Богородицы! Правильно рассчитал я дату нашего собрания!

— Славься, Богородица, Дева Пречистая… — тут же грянул в ответ нестройный хор голосов.

А брат Кирилл, который явно был тут самым главным, наклонился к Кате, приподнял за подбородок ее лицо и нежно тронул губами ее губы.

— Открой нам свое имя, сестра.

— Екатерина… — пролепетала Катя. — Криницына.

— Криницына?! — воскликнул он, словно она его чем-то обрадовала. — Что я говорил, братья и сестры?! Чистая, святая криница… Разве это не символично?!

Все закивали, с благоговением глядя на Катю.

— Славься, Дева Пречистая… — сказал ей брат Кирилл.

Катя залилась краской и смущенно шепнула ему:

— Вы ошиблись… Я не дева… уже давно… Вы, наверное, меня с кем-то перепутали…

— Телесное, физическое не имеет никакой связи с духовным, — терпеливо объяснил ей он. — Душой ты чиста. Именно такую искал я триста дней и ночей… — Он взял Катю за руку и повел к кулисам, велев своей пастве: — Молитесь Деве, славьте ее Благодать, благодарите за сей ценный Дар…

Катя поняла, что Даром является она, вот только почему? Что она такого сделала? И почему они так радуются тому, что ей нужны деньги? Разве могут одолжить?

За сценой оказалась маленькая комнатка, в которой был накрыт скромный стол: бутылка джина, тоник, бутерброды с икрой, тарелка с ломтиками лососины, пиалушка с маслинками и широкая миска с водой, в которой плавали ароматные Лепестки роз.

— Садись со мной, — сказал Кате брат Кирилл и первым опустился в кресло. — Омоем руки, как помыслы наши, и приступим к трапезе. Как видишь, все здесь постное, все по канону…

Катя окунула вслед за ним пальцы в чашу с водой, встряхнула их, отряхивая капли, так же, как и брат Кирилл, и посмотрела на замерших вдоль стен женщин и девушек в белых платьях.

Они стояли не шелохнувшись и смотрели на них с почтением.

— А они? — спросила Катя. — Я могу подвинуться…

Она села на самый краешек кожаного дивана, освобождая рядом с собой место. Ей было неловко есть в присутствии молчаливых наблюдателей.

— Им не положено, — сухо оборвал ее брат Кирилл. — Они еще не прошли послушание.

— А я?

— Ты другое дело. Ты Светлая сестра моя, — пояснил он, но понятнее от этого не стало.

Впрочем, голод брал свое, и вид деликатесов будил зверский, просто неприличный аппетит. Катя не удержалась и отправила в рот сначала маслинку, потом один бутербродик, потом другой…

А тут брат Кирилл протянул ей высокий бокал, до краев наполненный пузырящимся напитком. От него пахло можжевельником и лимоном, и Катя с наслаждением осушила его до дна…

Непонятно, что это за Братство такое и почему оно славит не Христа, а Богородицу, но у них очень здорово и приятно… И пожалуй, ей здесь нравится…

«Я никогда не пью много. Я еще ни разу не была очень пьяной. И я не сумасшедшая, чтобы думать, что опьянела от одного бокала терпкого, похожего на газировку, напитка…

Но я перестала быть собой…

Я больше не я… Я вижу себя словно со стороны, а тела совершенно не чувствую. Оно больше не принадлежит мне…

Оно принадлежит… брату Кириллу…

Оно, это тщедушное, жалкое, голое тело, лежит поперек широкой кровати, неловко запрокинув за голову тонкие руки, до половины загорелые, до половины молочно-белые… И декольте на груди загорелое — а дальше просто неприличная, синеватая белизна…

Мне видна каждая прожилка, каждая просвечивающая сквозь тонкую кожу вена…

Моя вена, с моей кровью…

Но ведь я больше не я…

По голубой простыне разметались пепельные волосы… А глаза широко открыты. Они смотрят на меня…

Нет… это я смотрю на себя…

А брат Кирилл обращается с моим телом совсем не по-братски. Он с вожделением покрывает его поцелуями, покусывает сосок, крепко сжимает руками бедра, разводит в стороны ноги…

У брата Кирилла на лбу выступила испарина, лицо покраснело. Он тяжело дышит, ритмично вдавливая мое тело в свою кровать.

Но я не знаю, где эта кровать находится и как на ней очутилось мое тело… Наверное, в этом вкусном джине с тоником было подмешано еще что-то, парализующее волю и отключающее чувства…

Но это я знаю сейчас, когда смотрю со стороны на мое распростертое тело. Когда я очнусь в нем, я об этом даже не вспомню…»

— Димка, который час? Я проспала?

Катя зажмурилась от яркого солнца и села на постели.

Но рядом был не Димка. Рядом лежал, завернувшись в белый махровый халат, красивый бородатый мужчина. Он ел спелый виноград со стоящего прямо на кровати серебряного блюда.

Это брат Кирилл…

И в памяти тут же всплыли странные картины — не то сон, не то видения…

Катя покраснела и потянула на себя шелковое покрывало. Под ним она лежала абсолютно голая.

— Не смущайся, — сказал брат Кирилл. — Теперь уже все равно поздно… Кстати, а кто этот Димка? Твой возлюбленный?

— Он ведь ждал меня всю ночь! — ужаснулась Катя. — Что же я ему скажу?!

— Лучше правду, — улыбнулся брат Кирилл. — А куда ты так спешишь, что боишься опоздать?

— На работу.

Он поморщился:

— Фу, какие глупости… Работать надо только на благо Пречистой, а не на людей. А чем ты занимаешься?

— Торгую на оптовом рынке.

— Тем более! — воскликнул он. — Христос ведь прогнал торговцев из храма.

— Но я зарабатываю на жизнь, — возразила Катя.

— А тебе больше не надо этого делать, — сказал он и поднес к ее губам спелую виноградинку. — Ам… Помнишь, как в «Песне Песней» Соломон сравнивает лоно Суламифи со спелым виноградом? Твое лоно тоже освежает и пьянит, как этот сок…

Катю смутили его слова, а особенно то, что вслед за словами он приступил к делу — стянул с нее покрывало и запустил пальцы в курчавые волоски на лобке.

— Это спелые колосья пшеницы… нива… жатва… — бормотал он.

От резких, нетерпеливых движений ей было больно, но она боялась крикнуть, понимая, что в этом странном, незнакомом месте никто не придет ей на помощь.

— Ты русалка… — Грудь и живот Кати обжигали его горячие губы. — В такую жару у тебя прохладная кожа… Ты холодная… холодная…

Голос его становился все требовательнее, в нем сквозили нотки недовольства. Катя поняла, что панически боится его, заставляя себя послушно следовать его воле.

— Ты холодная! — крикнул брат Кирилл. — Ледышка! Больше страсти! Разве не прекрасен возлюбленный твой? Разве ноги его не столбы, а живот не сноп пшеницы?

Она зажмурилась, уже ничего не соображая от страха.

Этот Кирилл просто сумасшедший… Сейчас он убьет ее, и никто даже не узнает, куда делась девушка Катя… Была и нету…

Она обвила руками его шею, подалась вперед, изогнулась призывно, лепеча что-то нечленораздельное, что вполне можно было бы принять за любовную страсть.

С ее музыкальным слухом было несложно вторить его вздохам и стонам, то поднимаясь на два тона вверх, то опускаясь на полтона ниже…

И она больше не была прохладной — все тело пылало, точно сваренное в кипятке, опаленное его ласками. От чересчур крепких поцелуев оставались багровые кровоподтеки, а от неистовых объятий — фиолетовые синяки.

Наконец брат Кирилл насытился и отвалился в сторону, довольно урча. Он потянулся к висящему у постели шелковому витому шнуру и дернул его. В глубине квартиры раздался звонок.

Катя и охнуть не успела, как в спальню вошли три молчаливые девушки в белых одеждах. Одна подала ей такой же, как у Кирилла, халат, другая протянула им поднос с двумя стаканами красного, как кровь, напитка, а третья открыла расположенную в углу спальни дверь, прошла в ванную и отвернула краны, наполняя ванну водой.

Катя чувствовала себя растерзанным куском добычи, доставшимся сумасшедшему хищнику. Она невольно вздрогнула, когда брат Кирилл прикоснулся к ней, подавая стакан с напитком.

Он улыбнулся, и улыбка была вновь мягкой и интеллигентной.

— Не бойся, — сказал он ласково. — Мы отдали должное телесному и отринули его от себя. А теперь без ненужных греховных помыслов устремим свои души ввысь.

Катя пригубила напиток не без страха, но он оказался обычным гранатовым соком, правда не консервированным, а свежим.

Видно, его выдавили в соковыжималке эти молчаливые служанки, а может, другие… Кто знает, сколько их там еще скрывается в глубине квартиры?

— И прежде, чем мы отдадимся во власть вечных истин, давай покончим с земными проблемами, — изрек брат Кирилл.

Он протянул Кате ладонь, на которой лежали невесть откуда возникшие стодолларовые бумажки.

— Шестьсот, — сказал он. — Через месяц дам еще двести. Тебе этого не хватало для счастья?

— Вы меня… покупаете? — ужаснулась Катя. — Но я не проститутка! Не надо!

Она попыталась отодвинуть протянутую ладонь, но брат Кирилл нахмурился:

— В Писании сказано: не отталкивай руку дающего. Это такая мелочь, сестренка… Я могу дать тебе несравнимо больше…

— Но за что?

— За то, что ты есть.

Катя несмело улыбнулась ему и взяла деньги. Ее сумочка лежала рядом, на тумбочке, и она сразу же сунула доллары туда.

Как странно… Никогда и никто ей ничего не давал просто так…

А этот красивый моложавый мужчина почему-то воспылал к ней страстью, но при этом толкует о душе и хочет ее озолотить…

Странно и непонятно…

Но надо ли противиться тому, что кажется вовсе не так уж плохо?

Вот только что сказать Димке?

Глава 5

СОДЕРЖАНКА

— Ты где шлялась? — крикнул Дима, едва Катя переступила порог. — Я все морги обзвонил! Я уже на оптовый смотался… А тебя нигде нет…

Вид у него был жалкий, растерянный и взъерошенный, а взгляд злой. Он переживал, искал ее, а она — нате-пожалте — является в дом через двое суток, да еще в сопровождении элегантного холеного мужчины.

— Не кричите так, молодой человек, — поморщился гость. — К Светлой сестре не подобает обращаться в таком тоне.

Димка опешил и удивленно уставился на Катю.

Что мелет этот тип? Какая она ему сестра? У Кати есть братишка, Игорек, но он благополучно живет в родном Рыбинске и ходит в школу. Или Катя выдала себя за Димкину сестру? Но зачем? Какой от этого толк?

Однако он замолчал. А незваный гость прошелся по их квартирке, осмотрел поблекшие, покрытые пятнами обои, допотопную, покосившуюся мебель, вытертый до серого цвета палас на полу… Он даже заглянул в туалет и брезгливо скривился.

— Нет… Это плохая квартира, — наконец изрек он. — Тебе она не подходит.

— Простите… А почему, собственно, вы решаете, где нам жить? — спросил Дима. — Вы кто?

— Брат Кирилл, — вежливо ответил тот, глядя куда-то сквозь Диму. — А решаю я, поскольку я плачу. Я только что покрыл ваш долг Василию Марковичу и думаю, что дольше Кате здесь оставаться не имеет смысла. — Он поразмыслил, прикинул что-то и велел: — Ждите. Я буду к вечеру.

— Что за хрен с бугра? — почему-то шепотом спросил Димка, когда за Кириллом закрылась дверь. — Чего он тут распоряжается?

— Не знаю… — так же шепотом ответила Катя. — Он руководит какой-то сектой… Они молятся Богородице… Ему видение было, и он принял меня за какую-то Деву…

— Дурак! — хмыкнул Димка. — А он правда наш долг отдал?

— Правда… И еще вот… — Катя раскрыла сумочку и протянула Димке шестьсот долларов. — Он сперва дал мне на квартиру, а потом забыл, что ли, и сам с Василием Марковичем расплатился.

— Точно дурак! — радостно решил Димка, забирая деньги. — Теперь гуляем, Катюха!

Катя секунду поколебалась: говорить ему или нет, каким путем она заработала эти деньги?

Нет, не стоит… Димка считает Кирилла полным лопухом, стоит ли его разочаровывать?

— И теперь я не буду работать, — добавила она. — Вернее, буду, но не на рынке, а в Братстве.

— А много платить будут? — поинтересовался Дима.

— Не знаю…

— Наверное, много, — решил он. — У этого чувака, кажется, переизбыток «зеленых». Такого индюка не грех и пощипать…

В Димкином голосе проскользнули такие до боли знакомые интонации — он стал на секунду похож на свою мамашу.

И после того как «зеленые» перекочевали в его портмоне, его почему-то перестало интересовать, где же провела все-таки Катя ночь и чем занималась…

Вечером вместе с братом Кириллом пришли два юнца в белых рубашках и светлых брюках и три пожилые женщины в белом.

— Собирайте вещи, — велел Кирилл. — Вы переезжаете.

Собираться самим Кате с Димкой не пришлось — за них это делали послушники. А они лишь руководили, что брать да куда упаковывать…

С окраины они перебрались в самый центр.

Щедрый брат Кирилл снял для них трехкомнатную квартиру на Тверской, с высоченными потолками и шикарной мебелью под старину.

— Вот эта, большая, для Кати, — распорядился он. — Ее вещи переносите сюда. А молодому человеку будет удобнее здесь. — И Кирилл указал на самую маленькую комнатку, с окнами во двор. — Живите спокойно, оплачено за год вперед.

— А для чего нам третья комната? — спросила Катя.

— Я оставляю вам Агриппину, — милостиво решил брат Кирилл, указывая на сухонькую старушку в белом платочке. — Она приготовит и уберет, если надо. Это ее послушание.

— Не волнуйтесь, братья и сестры, — закивала Агриппина. — Все будет справно…

«Июля 29 дня, в лето 1521, крымские татары, под предводительством хана Гирея, соединившись с ногайскими и казанскими, осадили Москву неисчислимым войском.

Среди облаков дыма, под зарево пылающих деревень перепуганные жители искали спасения в Кремле.

Поперек улиц стояли брошенные повозки со скарбом, а в воротах теснились толпы людей. Слышались стоны, плач и крики младенцев.

Митрополит молился истово, но даже он в душе не верил в спасение…

И только юродивый старец Василий, молясь среди ночи в соборной церкви Успения Богоматери, вдруг узрел, как распахнулись церковные врата, как поднялась с места икона Владимирской Богоматери, и послышался от нее голос: «Выйду из града с российскими святителями»…

Не медля собрали крестный ход и пошли вкруг Кремля, неся впереди Заступницу Володимирскую…

А в ту же ночь крымскому хану сон приснился. Явилась к нему с горы Дева, вся в белом, а сияние от нее шло золотое… А за нею шло войско многотысячное…

Испугался хан, поняв, что Святая Заступница христиан сама возглавила их войско. А со страху да спросонья померещилось ему, что крестный ход с иконой и хоругвями и есть то самое войско…

В спешке, в панике бежали татары от стен Москвы, не решившись на битву…

Я видела это как наяву, видела перекошенные страхом узкоглазые лица, слышала ржание и хрипы коней, шум и мольбы, нестройный хор поющих «Осанну» голосов, чуяла запах пота и дыма…

И я видела впереди длинной людской процессии молодую красивую женщину в белом платье с голубым пояском. Длинные золотистые волосы были распущены вдоль спины…

Я спросила ее:

— Кто ты?

И она рекла мне:

— Мария…»

Брат Кирилл закрыл самиздатовскую книгу в дешевенькой бумажной обложке и посмотрел на Катю.

Она сидела на стуле неестественно прямо, прикрыв глаза и подняв лицо вверх.

Руки лежали на коленях ладонями вверх, а пальцы слегка шевелились, словно она перебирала ими некие невидимые, опущенные с высоты нити…

Собрание проходило в помещении детского сада и было немногочисленным. Странно и неуклюже смотрелись великовозрастные дядьки и тетки, расположившиеся на низеньких детских стульчиках, в окружении стеллажей с игрушками, к которым был прислонен все тот же портрет Девы в белом.

— Она в трансе, — тихо сказал собравшимся брат Кирилл. — Просите мысленно Заступницу сейчас о самом сокровенном, Катя донесет через себя к Ней ваши мольбы.

Его паства послушно опустилась на колени и согнулась в земном поклоне, упираясь лбами в пол.

«…Я здесь, в двадцатом веке, я вернулась. Я прошла сквозь толщу времен.

Я вижу молящихся людей, слышу их мысли, обращенные ко мне. Вернее, через меня к Ней. К той, что смотрит с золотистого холста…

И сейчас я верю, что Она может исполнить все просьбы.

Моим ладоням горячо, словно на них светит мощная лампа-солюкс. От них по всему телу разливается тепло…

На мне тоже длинное белое платье, как у Нее… Я мысленно вторю десяткам отдающихся во мне молитв, присоединяя к ним свою:

— Аве, Мария…

И мне кажется, что это уже было со мной раньше…

Да… Я надевала длинное белое платье… потому что Димка испортил мою блузку. Свадебное платье его матушки…

И неимоверно пышное свадебное платье моей сестры Лиды, переделанное для выпускного бала…

Как часто я, оказывается, носила белое…

— Аве, Мария! — пела я тоненьким голоском со сцены, а на меня, так же как сейчас, смотрели десятки глаз…

Все повторяется… Просто теперь понятно, что все, что с нами происходит, не случайно…

— …Это такое странное чувство… Как будто родство со всем миром, и с космосом… со всей Вселенной…»

Брат Кирилл ласково погладил Катину руку:

— Тебе страшно, девочка? Ничего, ты привыкнешь…

— Мне не страшно, а странно, — поправила она. — Кажется, что кто-то смотрит на меня и знает наперед все, что я скажу или сделаю…

— Это Божья Матерь.

— Но я ведь не верила в Бога.

— Ты сама не сознавала, что верила, — поправил брат Кирилл.

Они вели душевную, неспешную беседу, удобно расположившись в мягких креслах у горящего камина.

А за окном моросил холодный нудный дождь — это вступала в свои права осень.

Остаток лета промелькнул незаметно. Да и вообще жизнь протекала как бы помимо Кати, словно она не принимала в ней участия…

Ее все больше затягивали философские беседы с братом Кириллом и совместные радения, когда молящиеся сливались в общем экстазе, а сама она впадала в некое подобие транса.

Это было незабываемое ощущение.

Нет, она не перестала любить Диму. Наоборот, любовь ее стала более светлой и зрелой, потому что вместе с ним Катя любила теперь весь мир. И этому счастливому чувству научил ее брат Кирилл.

Катино сердце переполняла благодарность. Кирилл так изменил ее жизнь!

Вот если бы они всегда только беседовали на возвышенные темы и не надо было периодически ложиться с ним в постель, терпеть его ласки…

Катя больше не боялась его, ей даже казалось порой, что она отдает ему кусочек той любви, что по праву принадлежала Диме.

Рядом с Кириллом она словно распрямилась и осмелела, стала раскованнее в поступках и смелее в суждениях. Впервые в жизни Катя была не в «серединочке», а в центре внимания.

Только немного смущали его слова…

— Ты моя богиня, — говорил ей Кирилл. — Ты центр мироздания. Ты камертон небесных сфер…

Удивительно, что он в ней нашел? Она ведь такая обычная, заурядная, никакими талантами не блещет…

— У тебя высший талант, — поправлял ее Кирилл. — Ты чувствуешь вибрацию иного мира, у тебя богатая интуиция.

— Скажи, а ты сам видел Деву?

Брат Кирилл напустил на себя таинственный вид и важно изрек:

— Она является мне и напутствует в моих начинаниях, дает разъяснения и открывает будущее. И кстати, я сумел истолковать небесные знаки, которые Дева Мария начертала в небе над Соловецким монастырем. Только это большая тайна, Катенька…

— Я никому не скажу, — благоговейно шепнула она. — Я буду нема как рыба…

Брат Кирилл оглянулся по сторонам и понизил голос:

— 19 июля 1999 года наступит конец света…

Катя ахнула.

— Не бойся, — успокоил он. — Избранные спасутся, Дева обещала мне…

— А кто станет избранным?

— Наше Братство… Но при условии, что все будут исполнять мою волю, как Ее.

— Выходит, ты решаешь, кто спасется? — уточнила Катя.

Кирилл усмехнулся:

— Выходит, я… Но только потому, что Пречистая избрала меня для этой миссии, — торопливо добавил он, заметив, что тень недоумения легла на Катино лицо.

Робкая, совсем юная девчонка лет пятнадцати неслышно вошла в каминный зал и опустилась на колени.

— Я помыла веранду, брат Кирилл, — едва слышно сказала она. — Надо ли мыть коридор и порожек?

— Конечно, Аглая, — недовольно сказал он. — Когда я велю убирать, это значит, что следует вымыть весь дом, а не бегать с вопросами после каждой комнаты. Иди!

Девчонка вскочила, поклонилась и попятилась назад. Катя заметила, что длинная белая юбка ее была высоко подоткнута, так что открывала стройные голые ножки.

— Нет, постой! — велел Кирилл. — Чтобы ты лучше это усвоила, принеси плетку и ложись на диван.

— Лицом вниз? — побледнела девчонка.

— Естественно, — процедил Кирилл.

Катя смотрела, как Аглая принесла из соседней комнаты кожаную плеть с лаковой рукояткой и протянула ее Кириллу. А потом подошла к дивану, задрала юбку, спустила трусики и легла ничком, обнажив худенькие ягодицы.

Брат Кирилл вздохнул, перекрестился и трижды со всей силы ударил ее плетью, смачно, с оттяжкой, так что на девичьей попке моментально вздулись три огненно-красных рубца.

Девчонка вытерпела порку молча, закусив губу, а потом встала, натянула трусики, поморщившись, когда они коснулись ранок, оправила юбку и смиренно сказала:

— Благодарю вас за науку, брат Кирилл.

Катя даже не задумывалась о том, что фактически является содержанкой Кирилла. Она просто жила, радуясь наступившей в ее жизни светлой полосе.

Брат Кирилл часто оставлял ее у себя в Барвихе, в огромном трехэтажном доме, из окон которого открывался чудный вид на лес и лужайку.

Дом стоял в самом удачном месте, потому что остальные виллы богатеев теснились на узких клочочках земли, словно скворечники, вытягивали этажи вверх, и из их окон можно было увидеть не красоты природы, а лишь высоченные соседские заборы да будки с охраной.

У Кирилла охраны не было, хотя поверх бетонного забора проходила проволока с пропущенным по ней током. Все функции по обслуживанию «усадьбы» выполняли многочисленные послушники.

Некоторые из них жили во флигеле и сторожке рядом с домом, некоторые приезжали из Москвы, чтобы поработать днем, а ночевать возвращались к семьям.

Как поняла Катя, никто из них не ходил на работу — она заключалась в обслуживании их пастыря. А он гордо говорил, что всех их содержит и кормит.

И ее он содержал. И Диму.

Впрочем, Димке перепадало лишь то, что брат Кирилл выделял Кате на карманные расходы. А эти суммы порой перекрывали се прежний месячный заработок. Их Катя всегда отдавала Димке, чувствуя себя виноватой, что не может проводить с ним все свободное время… и что тайно изменяет ему…

Несколько месяцев Кирилл занимался ее воспитанием и образованием. Они читали Евангелие и все тексты, где упоминается Дева Мария. Катя изучала самиздатовские свидетельства очевидцев явления Девы народу, училась различать на иконах лики Богородицы.

Прежде для нее было совершенно все равно, слева нарисован младенец или справа или же вовсе отсутствует. А теперь она могла сразу отличить Казанскую от Владимирской, Троеручицу от Семистрельной, а Умиление от Утоли Моя Печали…

Раз в неделю Кирилл выезжал с Катей за покупками и сам выбирал для нее наряды. Конечно, все они были белыми, начиная от летних платьев и сарафанов и кончая свитерами, пуловерами, шерстяными юбками. Он даже сам покупал ей нижнее белье лучших фирм и колготки самого светлого оттенка.

Через день одна из послушниц, профессиональная массажистка, делала Кате массаж с ароматическими маслами, разминая не только мышцы, но и некие энергетические точки, через которые она лечила и подпитывала организм.

Каждая точка отвечала за определенный орган: под коленками — за придатки, на плечах — за легкие, на предплечьях — за сердце…

Катя действительно поздоровела и стала чувствовать себя гораздо лучше. Но может, дело было не в целебном массаже, а в отдыхе и хорошем питании?

Кожа Катина теперь была нежного розового цвета, а не напоминала больше серый пергамент. Пепельные волосы, вымытые дорогим японским шампунем и ухоженные бальзамами и кондиционерами, блестели и вились пышными волнами.

В фирменном американском салоне Кате подобрали на компьютере прическу, а потом точно исполнили выбранную стрижку на ее голове.

Незаметно для себя самой и окружающих Катя постепенно превратилась из милой застенчивой девушки в молодую светскую даму. Девочка из аристократической детской, холеная и нарядная, ничем не напоминала скромную труженицу оптовых рядов.

И она больше не стеснялась высказывать свое мнение. Ей хотелось поделиться с окружающими полученными знаниями.

Глава 6

ВЫХОД В СВЕТ

В это морозное утро Катя проснулась рядом с Кириллом. Она уже привыкла к тому, что остаться на ночь в квартире на Тверской и юркнуть к Димке под бочок ей удается все реже — от силы пару раз в неделю.

Видимо, брат Кирилл не хотел лишать ее возлюбленного мужских радостей, ограничив их среднестатистической медицинской нормой.

А Дима не роптал, когда Катя вечером звонила домой и говорила, что ей придется остаться, — он знал, как щедро оплачивается ее «сверхурочная работа».

Итак, Катя проснулась… Она потянулась под пуховым одеялом, посмотрела в окно, в котором был виден кусочек ярко-голубого неба, и сразу поняла шестым чувством, что день сегодня совершенно необычный.

— Кирилл, — позвала она, — скажи, сегодня что-то случится? У меня какое-то волнение…

Он улыбнулся:

— Ты почувствовала? — и бросил на постель длинную шубу, собранную из белых пушистых хвостиков с темными кончиками. — Прими, царица. Это настоящий горностай.

Катя зарылась лицом в мягкий невесомый мех… Нет… не то… Сердце ждет еще какой-то радости…

— Мало?

— Ну что ты… — слабо возразила Катя.

— Не лги… Я же вижу, что ты уже знаешь…

— Не знаю… честно…

— Мы едем на бал, — торжественно объявил брат Кирилл.

И Кате на секунду показалось, что время повернуло вспять, мгновенно открутило свое колесо на век назад… и она не современная девушка, а девица на выданье, которую впервые вывозят в свет на сезонные зимние балы…

…Весь день был посвящен подготовке: ванна, маникюр, массаж, прическа, макияж… И когда Катя подошла к большому зеркалу, на нее глянула оттуда незнакомая величественная дама.

Высокая прическа, открывающая тонкую шейку, смотрелась как старинный парик, густо накрашенные ресницы казались неимоверно тяжелыми и норовили опуститься вниз, полуприкрыть сияющие голубые глаза, чтобы пригасить немного, спрятать их неприлично восторженный блеск.

А вечернее платье из тонкой белоснежной шерсти элегантно облегало фигуру. Покрой казался совсем простым, без лишних деталей, но именно эта простота и стоила баснословных денег. Единственным украшением была длинная нить прозрачных индийских аметистов.

Кирилл объяснил Кате, что этот камень — талисман рожденных под знаком Рыб, он защищает от пьянства, сглаза и порчи. А ее надо беречь от дурных глаз, потому что ее тонкая натура легко поддается чужому воздействию.

«Разве? — удивилась Катя. — А ведь он прав… Я всегда кому-то подчиняюсь, словно не имею права голоса. Сначала родителям, потом Димке, а теперь вот Кириллу. Такой затянувшийся инфантилизм… Все мне указывают, как жить и что делать, словно я совсем несмышленыш… Но что поделаешь, если мне приятно подчиняться тем, кого я люблю и уважаю. Ведь настоящая любовь — когда растворяешься в любимом до конца, без остатка, становишься с ним одним целым… А значит, теряешь себя…»

Парадный подъезд недавно отреставрированного особняка был украшен разноцветными мигающими лампочками, а над дубовой массивной дверью крест-накрест были закреплены пушистые еловые лапы. От них исходил тонкий запах хвои.

— Праздником пахнет, — сказала Катя. — Но ведь до Нового года еще целая неделя…

— Это прием в честь католического Рождества, — пояснил Кирилл. — Мы приглашены в качестве одной из ветвей христианства, хотя я лично считаю, что нас нельзя причислять к верующим в Христа, ведь мы чтим Богиней лишь мать его…

Катя отвернулась, не дослушав Кирилла. Это было впервые за несколько месяцев…

Но оправданием служило то, что уже два года Катя не была ни на каких празднествах. Ни средств для этого, ни знакомой компании у нее не было. Она знала лишь работу и дом… а теперь лишь Кирилла и совместные молитвы с паствой…

А ей, оказывается, так хотелось оказаться в нарядной толпе, ей хотелось праздника, она устала от однообразных будней, от затворничества…

А здесь столько нарядных дам… играет музыка, блестят украшения… по паркетному залу кружатся пары…

Кирилл двумя пальцами повернул ее лицо к себе, цепко ухватив за подбородок, посмотрел в глаза и строго сказал:

— Слушай меня. Запомни: твоя задача — молчать, смотреть и слушать. Запоминай все, что тебе скажут, все, о чем тебя спросят. Потом расскажешь мне, кто и что говорил. Ты поняла?

Катя кивнула. Он подал ей руку, поправил свисающий на щеку локон, отряхнул горностаевую шубу… Похоже, он волновался, как примет Катю это высокочтимое собрание…

— Иди спокойно, не суетись, — напутствовал он. — Не верти головой по сторонам. Ты не должна их замечать, они должны заметить тебя.

Брат Кирилл выждал, когда оркестр окончил играть одну мелодию и еще не начал другую. Танцующие пары в это время разошлись с середины зала, и Кирилл с достоинством вывел в центр Катю.

Она сразу оказалась на перекрестье сотен глаз. И одновременно с ее появлением стоящий спиной к собравшимся дирижер взмахнул палочкой, и оркестр послушно заиграл вальс Штрауса, словно мелодия была специально посвящена Катиному появлению.

Кирилл легонько сжал ей пальцы, напоминая о своем предупреждении, и Катя постаралась не глазеть по сторонам со вполне понятным любопытством, а смотреть перед собой строго и неприступно.

А ей очень хотелось оглядеться и хорошенько рассмотреть диковинно украшенный зал, в котором вместо колонн были расставлены пушистые елочки, наряженные золотыми звездами и серебряными ангелочками.

Среди собравшихся было много знаменитостей, звезд эстрады и телеэкрана. И они смотрели на Катю как на равную…

Кирилл все тонко рассчитал, и горностаевую шубку он снял с Катиных плеч только посреди зала, а не в гардеробе, как полагалось, дав всем возможность оценить красоту и дороговизну царственного меха.

— Благодарю, — едва кивнула ему Катя, расправляя низко опущенный с плеч широкий воротник.

К ним тут же подбежал лакей в ливрее, принял из рук Кирилла шубу, а Кирилл обнял Катю за талию и закружил по залу в вальсе.

Они были единственной парой — никто не рискнул присоединиться к ним.

Зато потом, когда танец закончился, их разом обступила толпа. Женщины придирчиво оглядывали Катю, словно старались отыскать в ней изъяны, а мужчины касались губами тонкого запястья и старались подольше задержать в своих руках ее руку.

— Светлая сестра благодарит вас за радушный прием, — сказал собравшимся Кирилл, почему-то говоря о Кате в третьем лице, точно она сама не могла слова молвить.

— Это одна из вашей паствы? — ехидно спросил худой мужчина с желчным взором.

Кирилл посмотрел на него так, словно тот допустил непозволительную оплошность:

— Земной ангел, посланный Ею, чтобы служить проводником молитвам нашим, не должен чтить пастыря. Она не подчиняется мне, это я служу ей…

— Ах, как это романтично! — воскликнула одна из дам. — Прямо средневековый рыцарь, поклоняющийся своей Прекрасной Даме!

— Бесспорно, сестра моя прекрасна, — сухо отозвался брат Кирилл, — но я не смею назвать ее дамой сердца. Только чистота тела и помыслов может приблизить нас к Заступнице.

«Какой врун… — подумала Катя. — Если бы знали они, какие «чистые» помыслы возникают у него ночами, когда он наслаждается моим телом…»

— А я думала, это ваша супруга, — протянула спутница желчного мужчины. — Вам ваша религия жениться не позволяет?

Кирилл скромно потупил взор:

— По вере нам воздается.

Тут к ним протиснулась сквозь толпу решительного вида дама в широком балахоне, смутно знакомая Кате по политическим передачам. Она схватила ее под руку и поволокла прочь:

— Нам надо побеседовать, милочка. Что вы думаете о разногласиях между католичеством и православием в вопросе чествования Рождества Христова? Ваша… гм… Богородица должна бы сама внести ясность, чтоб положить конец разночтениям. Какая же дата верна? Кому же знать наверняка, как не ей?

Катя оглянулась, но Кирилла удерживали расспросами, и он не мог прийти ей на выручку.

— Неужели вы не интересовались во время ваших… гм… трансов? — не унималась дама. — Вам самой это неинтересно?

— Интересно, — едва слышно отозвалась Катя.

— Ну?!

— С нами у Нее нет разногласий, — обтекаемо ответила она.

— Следовательно, православная дата является верной? — настойчиво донимала ее дама. — Почему же вы пришли на этот прием?

От ее приставаний Катю освободила модная эстрадная певица. Она оттерла от Кати политическую тетку и жеманно поинтересовалась:

— А будущее вам открыто? Богородица может решить мою проблему?

«Она считает меня медиумом? Или чревовещательницей?» — удивилась Катя.

— А в чем проблема? — осторожно спросила она.

— Секрет, — хитро прищурилась «звездулька». — Давайте я буду думать о ней, а вы свяжетесь с Богородицей, — предложила она.

«Прям как беспроволочный телеграф… Бесплатные советы от Девы Марии», — усмехнулась Катя.

Певица схватила ее за руку, повернула ладонью вверх и положила сверху свою ладонь.

— Давайте сосредоточимся… — Она закрыла глаза. — Что вам нужно, чтобы связаться с Девой?

— Одиночество, — ответила Катя.

Певица фыркнула, убрала ладонь и с обиженным видом скрылась в толпе.

Наконец-то Кирилл освободился и подошел к Кате. Он провел ее еще в одном туре вальса и усадил на высокий стул в углу зала. Отлучился на секунду и подвел к Кате полного лысоватого человека.

— Светлая сестра молилась за вас, господин Подольский. Дева назвала вас в числе избранных Ею.

— Спасибо, — буркнул Подольский.

— И банку вашему прибудет в середине весны. Несчетны блага материальные для тех, кто печется о духовности народа…

— Пекусь, это да… — крякнул Подольский. — Сколько вам надо?

— Сущие пустяки, — потупил взор брат Кирилл. — На Пречистенке есть старый особнячок… Вот если бы выкупить его у правительства Москвы для нашего Центра… Ну и ремонт… реставрация…

— Памятник архитектуры? — уточнил Подольский.

— Конечно! Разве можно духовное место переносить в новострой?! — воскликнул Кирилл. — Корни к корням тянутся…

Господин Подольский хмыкнул, покосился на Катю и протянул руку:

— Ладно, давай адрес. Я поговорю с Музыкантским. Попробую откупить.

— И ремонт… — напомнил Кирилл. — Нам бы въехать поскорее…

— Когда там мне материальные блага пророчишь? В середине весны? Вот тогда и ремонт будет, — решил Подольский.

Кате хотелось танцевать, веселиться, но вместо этого она вынуждена была чинно сидеть в уголке, приветствуя улыбкой тех, кого подводил к ней брат Кирилл.

И это называется бал?! Никто из мужчин не рискнул бы пригласить ее на танец, никто не обменивался с ней больше чем парой фраз.

А ведь остальным прием доставлял удовольствие. Лица светились улыбками, то и дело слышался смех…

На разносимых официантами подносах искрилось в бокалах шампанское, вдоль стены на столах стояли закуски. Атмосфера становилась все более непринужденной, И лишь Катя понимала, что ее привезли сюда не развлекаться, а работать.

А брат Кирилл неутомимо представлял Катю сильным мира сего, и от каждого добивался обещания поспособствовать, посодействовать, помочь, оплатить, подарить, перечислить…

— Устала, малышка? — улучив минутку, шепнул он ей. — Потерпи, скоро пойдем… Не улыбайся! Серьезнее!

— Торт! Торт! — захлопала рядом с ними уже изрядно подвыпившая девушка. — Везут!

В противоположном конце зала показалась тележка, на которой официанты неспешно вкатили в зал белокремовое трехъярусное чудо кондитерского искусства, увенчанное тщательно раскрашенной сахарной фигуркой мадонны с младенцем.

— Какой кич, — поморщился Кирилл. — Приготовься, милая… сейчас… Встань!

Он выкрикнул это Кате в ухо, потому что вокруг стало очень шумно, все бурно приветствовали торт, словно три дня ничего не ели.

Седовласый мужчина во фраке зажег воткнутые в торт витые высокие свечи и махнул рукой.

Свет погас… И тут же все, как по команде, отвернулись от торта и уставились на Катю.

— Осанна… — испуганно прошептала полная дама и перекрестилась на нее, как на икону.

— Нимб… у нее нимб…

— Она святая… — проносился по залу возбужденный шепоток.

Катя стояла, совершенно не понимая, что происходит.

Кирилл подал ей руку и повел к выходу, строго глядя прямо перед собой. Он больше не был заискивающим просителем, он был спутником живой Богини…

Горностаевая шубка вновь обняла плечи, шофер распахнул дверцу машины…

— Быстрее, — велел ему брат Кирилл, с опаской оглядываясь на вывалившую вслед за ними из особняка толпу экзальтированных дамочек.

— Такие растерзают, — хмыкнул шофер, прибавляя газ.

Брат Кирилл оценил в заднее окошко увеличивающееся расстояние, облегченно перевел дух и протянул Кате платок:

— Вытри голову.

— Зачем?

— Это все-таки вредно…

Катя послушно провела платком по прическе и испуганно бросила его на пол.

Ей показалось, что он вспыхнул у нее в руках голубоватым пламенем.

— Не бойся, — засмеялся Кирилл. — Это фосфор… Тебя нынче им обрызгали вместо лака. Прекрасный эффект, правда?!

Он откинулся на спинку сиденья и довольно захохотал.

А Катя вдруг расплакалась обиженно… Как будто в детстве, когда сначала обещают игрушку, а потом говорят, что не заслужила…

Когда-то волшебную ночь испортил Лидкин лак, которым она щедро опылила голову сестры-выпускницы… Теперь — фосфор…

Почему как только ей предстоит бал, так непременно что-то случается?

Глава 7

ТРИНАДЦАТЫЙ АРКАН

«Женщина есть посредница по трансформации плана жизни. Ведь женщина осуществляет для своего плода переход от утробной жизни к жизни в земной атмосфере.

Итак, женщина дарует жизнь… Но картинка тринадцатого аркана Таро рисует нам фигуру Смерти.

И именно Смерть преобразует Единую Жизнь, она сносит с плеч коронованные и некоронованные головы в равной мере, а из земли вырастают новые руки и ноги…

Тринадцатый аркан Таро многие дилетанты ошибочно трактуют как физическую смерть, но это есть лишь переход к иной жизни.

Тело отдельного человека в силу целого ряда причин может стать непригодно к выполнению жизненных функций физического плана.

Астросом, или то, что называют душой, борется с неисправностями этих функций, цепляется за малейшие предлоги к продолжению жизни тела как целого в физическом плане, но в конце концов вынужден покинуть тело как непригодный механизм и начать новую двуплановую деятельность, именуемую промежутком между инкарнациями…

Тринадцатый аркан приоткрывает нам завесу тайны над тем, что выходит за двенадцатеричный круг зодиака.

Двенадцатый символ — крест. Фигурка повешенного вниз головой с заломленной ногой. Страдание…

Конечно, ведь знак Рыб последний, двенадцатый в зодиакальном круге. И рожденным под ним на роду написано страдать… Все их существование становится с ног на голову…

Но ради чего суждено терпеть эти муки? Ради новой инкарнации, перехода через смерть к новой жизни…

Смерть — это очищение, катарсис, после которого начнется новый животворящий круг…

Эти глобальные философские истины пока недоступны моему пониманию, я осознаю их интуитивно, не в состоянии осмыслить до конца…

Смерть — это конец, но в то же время и начало…

Время сворачивается в причудливую спираль, наподобие листа Мебиуса, у которого только одна сторона.

Но что означает выпавшая мне карта тринадцатого аркана Таро?

Смерть или новую жизнь?

Знак Рыб последний в круге… И мне кажется, что в нем сконцентрировались и самые светлые, лучшие качества, и самые темные свойства натуры…

Недаром на символическом изображении две рыбки. Одна плывет вверх, одна вниз. Одна — к свету, одна — во тьму.

И меня разрывает пополам, словно одна часть меня стремится к духовности и совершенству, а другая…»

Брат Кирилл наклонился над журнальным столиком, на котором Катя разложила крупные необычные карты — колоду Таро.

— Ну, что тут у тебя? О, смерть?! Выход за круг бытия… Это интересно…

— Не понимаю, что это означает, — вздохнула Катя.

— Я ведь тебе объяснял.

— Но я не виновата, что не понимаю…

— Виновата, — нахмурился Кирилл. — Знания надо впитывать как губка, не подвергая сомнениям, и принимать сердцем, а не разумом.

— Я так и делаю… Я стараюсь…

Катя смешала карты и машинально перетасовала колоду.

Чего он от нее хочет? Ведь трудно найти более послушную ученицу…

Она и так совершенно подчинилась ему. Читает только то, что он ей дает, учит то, что он считает нужным, надевает то, что он покупает…

Да кто он для нее, в конце концов?! Бог или злой гений?

Руки дрогнули, и одна карта выпала из колоды и спланировала на пол. Катя нагнулась, чтобы поднять ее.

Первый аркан. «Маг». Перевернутый символ.

Маг. Учитель. Воля… Но если перевернут, значит, надо трактовать наоборот?

Лжеучитель? Шарлатан-фокусник? Безволие?

— Ты поедешь сегодня домой? — спросил ее Кирилл.

— А можно?

Он усмехнулся:

— Послушай, милая, надо иногда проявлять хоть маленькую самостоятельность. Если я скажу тебе утопиться, ты разве выполнишь беспрекословно? Не поинтересуешься зачем, для чего?

— Тебе лучше знать… — прошептала Катя, засовывая выпавшую карту в колоду вверх «рубашкой».

Когда Кирилл находился с ней рядом, он словно парализовывал ее волю, отнимал разум. Он ликвидировал ее как личность.

Это для паствы она была Светлой сестрой, доносящей молитвы до Пречистой. А для Кирилла стала глупой, нудной размазней, которая не может сказать ни слова, не имеет собственного мнения и на все спрашивает позволения, точно малое дитя.

— Одевайся, — велел Кирилл.

Послушница Аглая принесла Кате простое длинное пальто с белым искусственным воротником. Горностаевая шуба была убрана в большой шкаф Кирилловой гардеробной до нового торжественного случая.

— Петя отвезет тебя. И оставь его ночевать в комнате Агриппины. С утра приедете прямо в молельный дом, — распорядился Кирилл.

Катя кивнула.

— Кстати, как поживает твой мальчик? Чем он занят? Не воет со скуки? Или уже завел себе новую подружку? — усмехнулся Кирилл.

Катя возмущенно вскинула на него глаза. Щеки вспыхнули.

— Мы любим друг друга! Как ты можешь так говорить?! Ты все умеешь опошлить!

— Ах… Это любовь… Ну извини, сестра… — насмешливо протянул Кирилл. — Это неземная любовь… Такая возвышенная, что мне просто не постичь… — Он рывком сдернул с Кати пальто и швырнул его Аглае. — Унеси. Я передумал. Ты остаешься.

Ему нравилось терзать ее, мучить, целовать до синяков, кусать до боли. И Катя терпеливо сносила это, привычно прикусив губы, чтобы не крикнуть.

— А это любовь земная, — бурчал Кирилл, переворачивая ее на живот. — Это низменная страсть, это животная похоть… Ты презираешь это, Светлая моя сестра? Но тогда почему ты здесь, со мной, а не со своим возлюбленным? Отвечай!

Катя всхлипнула и покачала головой.

— Не знаешь? А я знаю! Потому что тебе хочется этого! Да! Я доставляю тебе такое удовольствие, какое твой молокосос не в состоянии тебе доставить.

Господи, какое удовольствие? Она едва терпит эту боль…

А Кирилл продолжал, распаляя сам себя. Ее покорное молчание только подстегивало его.

— Я знаю тебя всю! Каждый сантиметр тела, каждое движение души. Я читаю тебя, как книгу. Ты мазохистка, моя дорогая. Вот так тебе станет совсем хорошо! Ну!

Катя застонала.

— Ага! — обрадовался Кирилл. — Что я говорил?! А теперь опусти руки на пол. Упрись. Сделай стойку. Сейчас от наслаждения ты позабудешь, где земля, а где небо…

Он самодовольно усмехнулся и крепко схватил Катю за щиколотки, поднимая вверх ногами. Она дернулась и уткнулась лицом в его ступни.

— Целуй… — прохрипел он. — Больше страсти… Не забывай, неблагодарная, кто сделал тебя Светлой сестрой, кто тебя кормит, поит и платит за все… Ну, кто?

— Ты… брат мой… — сквозь слезы выдавила Катя и коснулась губами его ноги.

«Одна рыбка плывет вниз, а вторая вверх…

Одна плывет вниз… Вот так… вниз головой… в омут… в темную, засасывающую трясину…

И он прав… Мне это нравится… Мне приятно… И я кричу уже не от боли, не от страха, а от острого, ни на что не похожего наслаждения…

Наслаждение… Наваждение…

Мое тело болтается в воздухе, он крутит его, как хочет… Оно стало совсем невесомым… Ну да ведь в воде вес совсем не ощущается…

Спальня заполнена мутной тяжелой водой, и я захлебываюсь в ней, барахтаюсь, но все равно стремлюсь все ниже и ниже. Вопреки всем законам самосохранения не вверх, к свету, а на самое дно…

Еще… еще… еще…

Я теряю контроль, мысли путаются и исчезают, остается только этот телесный восторг…

Глубже… ниже… Этот вечный искус — окончательнее пасть…

Брат мой… Мой наставник… Мой любовник…»

— Тебе понравилось, — хрипло сказал Кирилл, зашвырнув безвольное тело Кати на кровать.

Она упала ничком, не в силах даже перевернуться. Все силы ушли на это утомительно-упоительное священнодействие…

Мысли путались в смятении: если это грязь и порок, то почему от этого так хорошо не только телу, но и душе? Если это низменная страсть, то почему усталость принесла восторг?

Раньше она знала только Димочку и только с ним испытывала телесные удовольствия.

Да даже телесное не было главным — ей было просто упоительно хорошо оттого, что любимый с ней рядом, что они занимаются любовью… От одной мысли об этом душа воспаряла к облакам…

А Кирилл показал ей, на что способно ее тело…

О! Катя со стыдом подумала, что оно еще на очень многое способно… Что сегодня она узнала о себе далеко не все…

Кирилл отвел в сторону ее закинутую на него руку и с довольной усмешкой сказал:

— Нет, продолжения не будет… Ты меня вымотала… Надо восстановить силы.

Он перекатился на спину и захрапел утомленно, по-хозяйски положив ладонь на Катину ягодицу.

И от этого прикосновения внутри нее вновь начал разливаться уже знакомый жар… Кожа в том месте, где лежала его рука, зазудела…

И Катя поймала себя на мысли, что хотела бы сейчас, как Аглая, получить хороший удар плеткой по нежной розовой коже, чтобы острая боль смешалась с неземным наслаждением…

Или с земным?

А наутро она стояла в скромном белом наряде в центре круга, подняв лицо вверх, а молящиеся на коленях ползали вокруг, повторяя нараспев:

— Светлая Дева, Богородица… Возьми наши мысли, возьми наши чувства, дома возьми, деньги возьми… Освободи нас от материальных уз… Даруй нам жизнь вечную… жизнь в Духе… Молим о великом благе просветления, чтим и почитаем твой Светлый образ и посланцев твоих, как саму тебя…

Брат Кирилл стоял позади Кати, положив руки ей на плечи. Его дыхание касалось ее волос, щекотало шею, и от этого вдоль спины пробегал неприлично-сладкий ток…

Ее дрожь передалась ему. Ладони сжали плечи крепче, а низ живота прижался к ее ягодицам.

Кирилл повернул Катю за плечи и вывел из круга.

— Продолжайте молитву, братья и сестры, — елейным голосом сказал он. — Мы сейчас вернемся…

Они скрылись в задней комнате, расположенной за сценой Дома культуры, в котором проходило очередное собрание. Там суетились, накрывая к трапезе стол, несколько послушниц.

— Брысь отсюда! — рявкнул на них брат Кирилл и, не дожидаясь, пока его повеление будет исполнено, повалил Катю прямо на стол.

Белое платье испачкалось в брусничном желе, приготовленном для приправы молочного поросенка. А его покрытая золотистой корочкой морда оказалась совсем рядом с Катиным лицом. Бумажная розочка торчала у поросенка изо рта.

Кирилл вынул розочку и с усмешкой вложил Кате в зубы. А потом задрал белые одежды и велел:

— Хрюкай…

Сухопарая послушница лет сорока не успела выйти и теперь с ужасом взирала на эту картину…

Светлая посланница Девы и их уважаемый пастырь вытворяли такое…

Брат Кирилл застонал от наслаждения, поднял голову и заметил ее взгляд.

— Вот так следует избавляться от свинства в себе, — назидательно сказал он. — Надо вывернуть душу наизнанку и изгнать все темное и смрадное…

Он рывком поднял Катю со стола, оправил испачканное платье и вновь вывел к пастве.

— Славься, Дева Пречистая… — продолжали тянуть они хором, а Катя чувствовала, как стекает по ноге пролитое в нее Кириллом семя…

Тринадцатый аркан… Смерть… То, что за кругом Бытия, за гранью понимания…

Все правильно… Нет больше прежней Кати, родилась новая, и она радуется собственному бесстыдству и смеется над теми, кто не видит в происходящем чудовищного фарса…

Глава 8

ЕДИНСТВЕННЫЙ МОЙ

Она прижималась к Димке, и душу ее терзало раскаяние…

— Ты мой любимый, — шептала Катя, наматывая на палец прядку его темных вьющихся волос. — Ты мой единственный… Я люблю только тебя… Ты знаешь это? Знаешь?

— Естественно, — покровительственно ответил Димка.

— А ты любишь меня?

— Спрашиваешь! — хмыкнул он и прижал ее к себе. — Теперь я вижу, как тебя эти богоискатели допекли! Ты от их нытья еще не одурела?

— Немного… — пожала плечами Катя.

— Изголодалась… — довольно шепнул он. — Ты сегодня какая-то другая, словно с цепи сорвалась.

— Тебе не нравится? — испугалась Катя.

— Наоборот, — заверил он. — Я балдею. — Он поцеловал Катю, а потом включил ночник. — Принеси гитару. Я сейчас тебе новую песню спою.

— Димка! Ты у меня гений! — восторженно сказала Катя.

Она накинула халатик и осторожно приоткрыла дверь.

Агриппина спала чутко, а Кате предстояло пробежать по коридору мимо ее комнаты к Димкиной, чтобы взять гитару.

— Черт те что! — фыркнул Димка, заметив ее манипуляции. — Чего мы боимся эту старуху? Какое ей дело? Или тебе тоже нельзя? Они и тебя уже сагитировали?

— Тише… — попросила Катя и на цыпочках метнулась к Димкиной комнате.

Старый паркет в коридоре предательски заскрипел. И тут же приоткрылась дверь Агриппины.

Старуха возникла в дверном проеме, словно белое привидение. Она посмотрела на замершую Катю, на выглядывающего из ее спальни Димку и укоризненно сказала:

— В чистоте держите мысли и тело. Отриньте земное, оборвите связи. Любить надо только Деву небесную… — Она зевнула и перекрестила рот. — А ты, Посредница, Сестра светлая, лучше бы молилась за душу его непутевую, — обратилась она к Кате с укором. — Не спасет его, грешника, Заступница в судный час. Ну да сам виноват. — И удалилась спать.

А Димка с Катей переглянулись и расхохотались.

Она принесла гитару, и Димка, не приглушая голос, назло Агриппине, запел:

Можно падать и тонуть на берегу,

Можно больно ударяться на бегу,

И в пустых словах метаться, как в сети,

Чтобы просто помолчать в конце пути…

Катя вдруг обвила руками его шею и крепко прижалась, мешая играть. Димка отложил гитару и тоже обнял ее.

— Что, соскучилась?

— Димочка… — всхлипнула она. — Ты у меня самый лучший, самый дорогой… Ты мне веришь?

— Конечно.

— У меня никого нет дороже…

— Я знаю.

— Я просто запуталась в этих пустых словах… Как ты это понял? Надо помолчать и подумать…

— Ты просто устала. — Он ласково погладил Катю по вздрагивающей спине. — Они на тебя много работы навалили?

— Нет… не очень… — уклончиво отозвалась Катя. — Зато мы стали жить нормально… Кстати, ты нашел репетитора?

— И самого лучшего! — с гордостью ответил Димка, называя фамилию известного народного артиста. — За такие деньги хоть сам Господь Бог согласится со мной репетировать… — Он поцеловал Катю в щеку. — Труженица моя… Добытчица…

Катя прижималась к нему, а перед закрытыми глазами прокручивались недавние сцены ее оргий с братом Кириллом.

— Я хочу быть только с тобой, Димочка… Мне нужен только ты…

— И ты мне нужна, — безмятежно отозвался он.

— Ты прости меня за все… Любимый, единственный, прости…

— За что? — удивился он. — Ты чего это ревешь, Катюха?

Сердце Катино разрывалось от жалости к себе, несчастной, и от бесконечной любви к Диме.

Нельзя так любить, на надрыве, словно у последней черты… Это чувство сумасшедшее, всепоглощающее… Это святое чувство… А она разменивает золотой на пригоршню пятаков.

Неверная! Презренная! Слабая! Жалкая! Подлая!

Она предает в чужой спальне их чистую любовь. Ведь их чувство зрело годами, ведь она верно ждала его из армии и потом ни разу не изменила даже в помыслах…

Почему же все так переменилось с появлением Кирилла?

Нет, Катя до сих пор и в мыслях не допускает того, что может принадлежать не Димке, а кому-то другому…

А на самом деле — принадлежит.

Как разобраться в этом? Как разорвать порочный круг? Как исправить эту непоправимую ошибку?

Вот если бы можно было вырвать из жизни страничку, словно из тетрадки, и переписать испорченное заново, набело, по-другому…

Как хорошо, что Димка не понимает, отчего она разревелась, почему так крепко держит его, словно боится отпустить, а отпустив — потерять…

…Агриппина с утра напекла к их пробуждению пышную стопку блинов. Пропитанные маслом и смазанные медом, они сами проскальзывали в рот.

Димка предпочитал не медок, а нежные кусочки малосольной семги, которые он заворачивал в горячий блин, облизывая масленые пальцы.

Старуха наблюдала за ними молча, поджав губы, стоя в углу кухни, словно изваяние.

— А у него давеча гости были, — наябедничала она Кате, с неодобрением кивнув на Диму. — Водку пили, на гитаре играли, и девки с ними приходили.

— Вот как? — удивилась Катя и посмотрела на Димку. — А почему ты мне не сказал? Кто это был?

Он смутился и даже покраснел от досады:

— Ты все равно не знаешь. Эта дура болтает невесть что! Можно подумать, что я здесь оргии устраиваю! С ней устроишь!

Катю почему-то неприятно кольнуло то, что у Димки появились друзья-приятели, но она тут же пристыдила себя: «Хочешь, чтоб он сидел один в четырех стенах и скучал по тебе? Чтоб только занимался, как какой-то ботаник? А ты в это время… с Кириллом…»

— Разве я против? — спросила она. — Что ты оправдываешься? Мне просто интересно, кто твои знакомые. Это с курсов? Они на актерский готовятся или на режиссерский?

— Они свободные художники, — отозвался Дима.

— От чего свободные?

— От всего! От условностей! — непонятно почему завелся он. — Ты не представляешь, насколько мы ограниченны в понимании многих вещей! Просто стыдно!

— Еще б не стыдно! — встряла Агриппина. — Один в ванной наблевал, а второй на кухне сразу с двумя… Тьфу! Содом! — в сердцах сплюнула она. — И девки голыми на столе плясали. А меня загоняли: то то подай, то это прибери, как служанку какую…

— А кто же ты, если не служанка? — фыркнул Димка.

— Послушница, — гордо отозвалась Агриппина.

— Ну вот и слушайся. Неси свой крест смиренно. Так ведь в Писании сказано? — прищурился Дима. — А ты ропщешь. Да еще ябедничаешь.

— Димка, это правда? — тихо спросила Катя.

— Конечно нет! — возмутился он. — Просто пришли ребята, попили винца, поплясали, песни попели.

Она тебе еще не такое расскажет! Больше слушай!

Агриппина вскинула вверх руку с вытянутым указательным пальцем и торжественно заявила Димке:

— Дева Богородица все сестре расскажет о твоих выкрутасах! Все подчистую поведает! Коли мне сестра не доверяет, то уж Ей-то поверит!

Странно, что раньше Катя не испытывала такого жгучего чувства стыда и раскаяния, как сейчас. Раньше ей казалось, что она жертва, она отбывала повинность и получала за это материальные блага для себя и Димки. Ей говорили служить — и она служила, и душой, и телом…

А раскаяние пришло лишь теперь, когда она открыла в себе способность получать наслаждение от унижения и боли.

Раньше она думала, что идет на это лишь ради Димки — чтобы ему было хорошо, удобно, сытно, чтобы он мог спокойно готовиться к поступлению, имел возможность оплатить репетиторов. А оказалось, что ради себя…

Это она променяла их трудную, но чистую и верную жизнь на сомнительное удовольствие от того, что ей поклонялись какие-то фанатики, что ею манипулировал умный красивый мужчина, променяла на наряды, философские разговоры, комфорт и удобство.

А Димка верит ей…

Надо обнять его покрепче, надо сказать ему, как он ей дорог…

Почему мы все так редко об этом говорим? Считаем, что это и так ясно: раз я с тобой, значит, люблю…

— Димочка, ты меня никогда не разлюбишь?

— Никогда, — умиротворенно мурлычет он, развалившись на диване.

— А если бы я заболела оспой и стала безобразной?

— Сейчас от оспы делают прививки.

— Нет, к примеру… Или обожгла бы лицо… Тебе было бы все равно, как я выгляжу?

— Конечно. Ведь ты все равно осталась бы собой.

— А если бы у меня не было ноги или руки? Или я ослепла?

— Катюха, ну что за глупости тебе вечно лезут в голову? — поморщился он. — Давай отдохнем спокойно, меня после такого завтрака опять в сон потянуло.

— Нет, ты скажи, — не унималась Катя.

— Ну я же ответил… — почти простонал Дима. — Я люблю тебя, и никогда не брошу, и ни за что не разлюблю. До самой гробовой доски. Все? Довольна?

— Солнышко мое! — Катя в порыве страсти изо всех сил обняла его.

— Осторожно! Задушишь! — вырвался Димка. — Все-таки надо себя хоть немного контролировать…

Глава 9

МЕХАНИЗМ ВОЗДАЯНИЯ

— Кирилл, мне нужны деньги, — сказала Катя после того, как он вышел из душа и улегся с ней рядом.

— На что? — удивился он. — У тебя все есть, ты ни в чем не нуждаешься. За квартиру заплачено, одежду и еду покупаю я. Зачем тебе деньги?

— Ну… — растерялась Катя. — Ты раньше всегда давал…

— Ты считаешь, что я платил тебе за постель? — усмехнулся он. — Но то, что ты делаешь, столько не стоит…

Катя мучительно покраснела.

— Ты объясни, на что ты их собираешься тратить, — издевался Кирилл.

— Димке надо платить за репетитора, — выдавила Катя.

— Вот пусть он и заплатит, — невозмутимо заметил Кирилл.

— Но он же не работает…

— А почему? Такой крепкий, здоровый парень… Ты скажи ему, что мне пригодится сторож-охранник…

— Нет! — испугалась Катя. — Он не пойдет!.. Он пишет, творит… ему надо готовиться… И потом, если он нас увидит…

— То что?

— Он поймет…

Кирилл расхохотался:

— А он разве до сих пор не догадался? Ах, мальчик-одуванчик! Устроился альфонсом на шее у моей содержанки… Паразитирует на паразитке!

Катя замерла, словно от пощечины.

— Значит, — тихо уточнила она, — ты считаешь меня паразиткой?

— Пожалуй, нет… — ухмыльнулся Кирилл. — Ты стараешься отработать траты… В отличие от него…

Катя встала и принялась одеваться.

— Ты куда? — Голос у Кирилла стал жестким. — Я тебя не отпускал.

— А я не могу больше оставаться.

Руки у нее тряслись, она с трудом попала ногой в штанину белых лайковых брючек, а свитер в темноте надела наизнанку.

Вот теперь все встало на свои места. Все прояснилось. Кирилл просто лицемер.

Катя и раньше недоумевала, как это он умудряется заставить работать на себя всю паству, а теперь ей стало окончательно понятно, что людей он просто использует, а все разговоры о духовном и высоком — просто блеф.

Этот духовный Центр нужен ему лишь для того, чтобы выкачивать деньги из спонсоров. А деньги эти он тратит на себя…

Это других он призывает отказаться от материальных уз, а сам повязан ими по рукам и ногам… Живет, как наместник Бога на земле…

Но ведь то, на что он так шикует, получено им не без Катиного участия! Это она изображала живую Богиню на торжественном приеме, это ради нее открывали кошельки толстосумы…

И она недолго думая выпалила все это в лицо Кириллу.

Он схватил ее за руку и резко дернул на себя так, что Катя вновь упала на постель.

— Ты хочешь свою долю? — тоном, не предвещающим ничего хорошего, поинтересовался он. — Я правильно понял?

Ее духовный наставник, ее пастырь вдруг стал похож на заурядного уголовника, и даже интонации стали напоминать типичных «братков».

— Н-нет… — сдавленно шепнула Катя. — Какую долю? Просто… я ведь тоже… тебе помогала…

— И это надо вознаградить? Ну, если ты сейчас постараешься, то я подумаю…

Катя рванулась из его рук.

— Нет! Я ухожу! Я не обязана с тобой спать, потому что я и так делаю очень много…

Кирилл расхохотался:

— Вот как? И что же, интересно, ты делаешь? Стоишь столбом, пока другие молятся? Но я могу опять ставить вместо тебя картинку с Девой… Нет, моя дорогая сестрица, единственная твоя ценность в том, что ты возбуждаешь меня. И если ты отказываешься это делать, то невелика потеря. Незаменимых нет.

Он отпустил ее и откинулся на подушки.

— Ты просто вампир! — крикнула сквозь слезы Катя. — Это ты паразит, а не я!

— Ну, значит все гораздо сложнее, — спокойно заметил Кирилл. — Я паразитирую на пастве, ты на мне, а твой альфонс на тебе. Осталось твоему Димочке стать моим последователем, и круг замкнется. Вот тебе и тема для философских размышлений на досуге…

До кольцевой дороги Кате пришлось идти пешком, а там она с трудом остановила машину и уговорила довезти до ближайшего метро.

Ей повезло, она успела на последний поезд в сторону центра.

…Димка еще не спал. Он открыл Кате дверь и помог снять пальто.

— А почему у тебя свитер наизнанку? — удивленно спросил он.

— Я спешила…

Димка вскинул брови домиком, но промолчал.

Катя мельком глянула в висящее в прихожей зеркало и ужаснулась. Глаза покраснели, нос распух от слез…

Это такой красоткой она ехала в машине и метро! Понятно, почему на нее люди оглядывались…

А Димка словно не замечал ее заплаканного вида. Он закурил и хмуро сказал:

— Если завтра я не отдам деньги, уроков больше не будет. Ты в курсе, что уже три занятия я учусь в долг?

Катя тяжело вздохнула:

— Я в курсе, Димочка…

— Ты принесла?

— Нет.

Он несказанно изумился:

— То есть как — нет? Тебе наплевать на мою подготовку? Ты хочешь, чтобы я опять провалился?

Сейчас Катя пожалела, что не согласилась на наглое предложение Кирилла. Надо было «отработать» хоть какую-то сумму, выклянчить, выпросить…

Что ей, трудно было унизиться лишний раз? Ведь не ради себя же, ради Димочки…

А он так расстроился… Теперь из-за ее глупых амбиций ему придется отказаться от репетитора, которого остальные абитуриенты за счастье почитают заполучить…

Но нет… При одной мысли о том, что последует за ее согласием, к горлу подступил тошнотный комок.

Кирилл не упустит случая подвергнуть ее новой порции изощренных истязаний, он опять заставит ее чувствовать себя мерзкой, грязной дрянью…

— А… он не согласится подождать? — спросила она, мучительно соображая, что можно придумать.

Дима посмотрел на нее, как на недоумка:

— Ты не понимаешь, что к нему очередь стоит таких, как я?

Катя закрыла лицо руками. Слезы сами собой вновь потекли по щекам. Замкнутый круг… порочный круг…

— Я не могу больше, — всхлипнула она. — Но ты не переживай… я куда-нибудь устроюсь… Ох! А квартира?!

Дима нетерпеливо потряс ее за плечи, пытаясь остановить поток неудержимых рыданий.

— Постой! При чем здесь квартира? Куда устроишься? Тебя уволили?

— Я ушла…

— Ну так вернись! — вспылил он.

Катя горько затрясла головой:

— Ты не понимаешь, о чем просишь…

— А о чем я таком невыполнимом прошу? — разозлился Дима. Теперь он кричал, нимало не стесняясь того, что их могла услышать Агриппина. — Всего лишь вернуться в это чертово Братство… Я что, подкладываю тебя под этого Иисусика?

— Димочка… — Катя подняла заплаканные глаза и поймала его руку. — Ты пойми…

И вдруг в Димином лице что-то неуловимо изменилось. Оно стало жестким и суровым.

— Так… — процедил он. — Я, кажется, уже понял… Значит, ты с ним спала? Он за это тебе платил?

Катя обреченно кивнула. Ей и в голову не пришло отрицать. Зачем, раз уж он догадался?

— Димочка… Все не так просто…

— Да уж куда сложнее, — процедил он. — Значит, ты так зарабатывала эти проклятые деньги?

Голос его сорвался на неприятный визг. Он вырвал свою руку из Катиных ладоней и принялся отряхивать, точно испачкался от одного прикосновения.

— Значит, ты мне платила за то, чтоб я закрыл глаза на твои похождения?!

— Димочка… я же ради тебя…

Что он говорит? Губы не слушались Катю, она сама не узнавала своего голоса — жалкий, дрожащий лепет…

— Вот только не надо валить с больной головы на здоровую! Ради меня! Ха! — Дима гневно бросал ей в лицо слова. — Не знал, что ты просто мерзкая шлюха! Ты продажная тварь, вот ты кто!

— Я же люблю тебя…

Катя попыталась приблизиться к нему, но он оттолкнул ее.

— Прочь! Не прикасайся! Мне противно!

Неужели это на самом деле происходит с ней? Это не сон?

Привычный мир рушился, словно построенный из песка домик… Осыпались стены, исчезали затейливые башенки… А Катя никак не могла удержать его от разрушения…

— Димочка… Прости…

Лицо его исказила гримаса:

— Простить?! Ты с ума сошла? Ты хоть бы попыталась оправдаться ради приличия…

— Мне нет оправдания… Ты прав… Но я не хотела…

Дима выволок из ниши Катин чемодан и принялся бросать туда без разбора ее вещи.

— Хотела… — сквозь зубы бормотал он. — Хотела… Иначе не расставляла бы ноги… не продавалась, как последняя сука… — Он с трудом закрыл крышку, надавив на нее коленом, защелкнул замок и пинком швырнул чемодан Кате. — Вот и катись к нему. Я не подбираю объедки!

Катя упала на колени и подползла к Диме, обхватила ноги, прижалась, дрожа всем телом…

— Любимый… Ты что?.. Ты гонишь меня? Я не смогу без тебя…

— Уходи!!! — истерически завизжал Дима, отдирая от себя ее руки.

«Все наказуемо… За все приходит час расплаты… Скоро настанет Судный день, и каждому воздастся по делам его…

А я грешница. И должна смиренно принимать то, что заслужила. Так мне и надо…

Вот только сердце саднит, словно от него оторвали кусок… Часть живой плоти, частицу моей души… Моего любимого…

Он больше не мой… вернее, я не его больше. Он не хочет меня знать. Он не может простить…

Но мне нет прощения. Кара тяжела, но я должна ее принять. Я обязана ее вынести…

Это возмездие. Оно всегда настигает таких, как я… Оно обрушивается на головы слабых, грешных, запутавшихся…

Кто ты, Тот, Кто Карает меня?

Послушай, я только хочу повторить, что готова умереть ради моей любви… Я искуплю свою вину, я все исправлю…

Но меня не хотят слушать. Хлесткие слова впиваются в душу больнее, чем плетка…

Я хватаю ноги, я целую пыль его шагов… но меня отшвыривают, и оглушительная пощечина обжигает лицо. Удар такой силы, что я отлетаю к стене, с размаху стукаюсь бровью о косяк… Но боли не чувствую. Разве может сравниться боль телесная с той, что разрывает мне сердце?

Не гони меня, любимый, единственный… Не гони… Не отшвыривай от себя, не кори… Пойми меня…

Нет, твой гнев праведен, ругай меня, бей, ты имеешь право убить меня. Зачем мне жизнь без тебя?

Мир стал серым и зыбким, все туманится… Предметы стекают вниз, точно отлиты из киселя… Мир умывается моими слезами…

Говорят, слезы облегчают душу. Врут. Ничуть не легче, хоть ведро пролей этой соленой влаги.

Он не верит моим слезам.

Я так боялась, что все раскроется… И вот это случилось. И почему-то вместе с болью приходит облегчение…

Лучше, когда есть ясность. Я виновата — меня следует наказать.

Это справедливо. Это механизм воздаяния.

Значит, надо покорно понурить голову, взять свои пожитки и пойти по миру куда глаза глядят…

Так всегда в сказках герои уходят замаливать свои грехи. Они бредут по свету, семь железных посохов стирают, семь каменных хлебов сгрызают, глядишь, и находят за тридевять земель в тридесятом царстве искомое прощение…

Какой тяжелый чемодан… но еще тяжелее камень у меня в груди. Мне так трудно идти, что я склоняюсь к земле, горблюсь, точно старушка. Правду люди говорят: мол, грехи наши тяжкие…

Я ухожу… Шаг… еще один… вот уже дверь распахнута предо мной…

Когда же он позовет меня? Когда окликнет, обнимет, утрет мои слезы?

Неужели он даст мне уйти?

Конечно, ведь он сам меня выгоняет… Глупо надеяться на чудо.

Как жесток ты, возлюбленный мой!!!»

Глава 10

КУДА ГЛАЗА ГЛЯДЯТ

— Благословляю вас на все четыре стороны…

Благословляю вас… на все четыре…

Благословляю…

Губы сами шепчут слова… Они вертятся в голове, точно заезженная пластинка.

На вокзале хорошо, никто не обращает внимания на съежившуюся на скамье девушку с чемоданом. Здесь все с чемоданами, все устали, все стараются найти на лавках местечко, чтоб прикорнуть в ожидании поезда.

Катя случайно забрела на Казанский вокзал. Она просто шла по ночной Москве куда глаза глядят, совершенно не понимая, где находится, и вышла к Комсомольской площади.

Надо постараться заснуть. Тогда эта сумасшедшая ночь быстрее кончится, и мысли утихомирятся, и боль отступит на несколько часов.

Катя расстегнула пальто, подложила под щеку вязаную шапочку, примостила чемодан под локоть и закрыла глаза.

— Подвинься! — бесцеремонно пнула ее растрепанная тетка. — Ишь, расположилась, как дома на диване.

Она тоже претендовала на часть скамейки, и Кате пришлось опустить чемодан на пол и откинуться назад.

Так спать было неудобно, шея затекла, а спина тут же онемела от неестественной позы. К тому же в зале ожидания было нестерпимо душно, но Катя еще не успела согреться после долгого блуждания по морозу. Пальцы ног покалывали мелкие иголочки… Белые фасонные сапожки, подаренные Кириллом, были слишком тонкими для таких прогулок.

Кирилл сейчас, наверное, видит уже десятый сон. Он спит безмятежно, не мучаясь угрызениями совести.

Он думает, что с утра шофер Петя вновь привезет к нему Катю, и она опять будет притворяться иконой, и опять станет служить ему подстилкой. Он не понял еще, что этого больше никогда не будет…

А Дима? Неужели он тоже спит, даже не пытаясь узнать, где сейчас Катя?

Или он курит одну сигарету за другой, нервно грызет ногти и всматривается в ночную тьму: не возвращается ли обратно хрупкая фигурка в светлых одеждах?

Кирилл объяснял ей, что белые одежды символизируют невинность, ведь на белом сразу видно любое пятно…

Ну так, значит, она вся в пятнах, вся в грязи, и впору ей носить отныне только черное…

Кто-то больно пихнул ее в бок острым локтем, кто-то прошелся прямо по вытянутым ногам…

Катя терпеливо сносила это, даже не возражая. К чему роптать? Отныне все, что происходит с ней, заслужено…

Ближе к утру ей удалось наконец задремать, но тут же над ухом раздался оглушительный металлический голос с противной хрипотцой:

— Внимание отъезжающих. Электричка на Голутвин отправится с восьмого пути… Повторяю…

Толстая тетка подхватила тюки и поспешила к выходу, еще раз пройдясь по Катиным ногам. А на освободившееся место ринулись сразу две претендентки и заспорили, заскандалили, стараясь перекричать общий вокзальный гам.

Катя грустно наблюдала за ними, съежившись в углу скамейки.

Удивительно, как много в Москве народу — и все незнакомые… совсем не то, что в Рыбинске, где на каждом шагу здороваться приходится… Девять миллионов… Даже представить себе трудно такое количество…

И из всех этих миллионов нет ни одного, к кому Катя могла бы обратиться за помощью…

Стоп! Как это — нет? А Федор?!

Катя увидела его издали. Широкоплечая высокая фигура в сером пальто нараспашку пробиралась между спящими, вглядываясь в каждое женское лицо.

Она хотела окликнуть его, но поняла, что в таком гаме Федор все равно ее не услышит, и потому просто покорно стала ждать, когда он закончит методично обходить ряды зала ожидания и приблизится к ней.

Увидев Катю, Федор ускорил шаг.

— Заждалась? Я приехал сразу, как ты позвонила…

Он задержал взгляд на ее рассеченной брови с засохшей капелькой крови, но ничего не спросил. Взял чемодан так, словно Катя только что приехала издалека, а он встречает ее… Чуть приобнял за плечи, ведя к выходу, словно не многие месяцы прошли с их последней встречи, а считанные часы…

— Не волнуйся, ты можешь пожить у меня. Я возьму у соседей раскладушку, — сказал он.

Катя кивнула. Хорошо, что ему все понятно без слов, хорошо, что не приходится ничего объяснять. Она просто не смогла бы рассказать кому-либо о том, что случилось…

А в душе Федора боролись два чувства: болезненная жалость к Кате и неукротимая радость…

Ему было ясно, что у них с Димой произошла серьезная размолвка. Они расстались окончательно, иначе Катя не сидела бы тут с чемоданом и заплаканным лицом, такая маленькая и несчастная, что Федор был готов лично, своими сильными большими руками задушить ее обидчика.

Но если бы Дима ее не обидел, она не обратилась бы к нему…

И Федор тщательно скрывал радость, прятал ползущую на лицо улыбку… Нехорошо демонстрировать, как он счастлив, когда Кате так плохо…

А он счастлив, что они поругались, давно пора было им расстаться… Ведь с первого взгляда видно, что они совсем не пара…

И что только она нашла в этом наглом, самоуверенном хлыще? Где ее глаза? Разве ее тонкая, чуткая душа не подсказывает ей, что рядом с таким человеком она узнает лишь горе?

Федор терпеть не мог подобных красавчиков, да еще мнящих себя непризнанными гениями.

Красоту Бог должен даровать женщинам, а мужику нужна сила. А если происходит наоборот, то это ошибка природы.

— Метро еще закрыто, — сказал он Кате, свернувшей было к турникетам. — Нас ждет такси.

Они вышли на площадь, и сильный порыв ветра чуть было не сбил их с ног, швырнул в лицо колючую крупку, замел по мерзлому асфальту поземку…

Федор за плечи отвернул Катю от ветра и повел за собой, прикрывая широкой спиной.

Она молчала, и это тяготило Федора, поэтому он говорил первое, что приходило в голову, хотя болтовня была ему совершенна несвойственна.

— Таких морозов не было всю зиму… Даже не верится, что через неделю весна… Правда?

Он оглянулся, и Катя безучастно кивнула.

— Но говорят, что чем холоднее конец зимы, тем жарче будет лето… Значит, скоро потеплеет… Знаешь, самая темная ночь бывает перед рассветом…

Катя подняла голову и посмотрела в небо. От сияния фонарей на площади его чернота казалась еще более густой…

Нет, Федор ошибается… Он не знает, что рассвет теперь никогда не наступит…

— Вот здесь я живу… Довольно скромно… но мне ведь немного надо одному, — словно оправдываясь перед Катей, сказал Федор, пропуская се в комнату.

Она была не просто скромной, а скорее, аскетичной: гладкие белые стены, серый диван-кровать, серый палас на полу, люстра с прозрачными стеклянными плафонами да черный письменный стол, заваленный бумагами и книгами. Остальное пространство в комнате занимали высящиеся до потолка книжные стеллажи.

Половина из них была занята действительно книгами, а на половине расположились в стеклянных ящичках диковинные кристаллические сплетения. Свет люстры преломлялся на их гранях и отражался, точно тысяча крошечных солнц.

Некоторые из кристаллов почетно покоились на черных листах бархатной бумаги, от этого соседства их чистота и четкость линий становились еще более очевидными.

Катя скользнула по ним взглядом, и Федор тут же подвел ее к своей коллекции, стараясь вызвать интерес хоть к чему-нибудь…

— Смотри, вот этот красавец — просто чудо. В нем триста семнадцать граней. И без огранки, заметь. От природы…

— Да, — скучно ответила Катя и зевнула. — Я видела много кристаллов… В твоей лаборатории…

— Но таких ты не видела.

— А разве они другие?

— Конечно! Те выращены искусственно, для опытов, а эти настоящие. Вот этот алмаз чистейшей воды… Если бы не крохотная трещинка, из него мог бы выйти самый крупный бриллиант в мире…

— Но ведь не вышел… — Катя была совершенно равнодушна к блеску драгоценных камней. — Трещинка все испортила… Так что толку думать о том, что могло бы быть?

Она отошла от стеллажей и села на диван.

— Ты есть хочешь? — спросил Федор.

— Нет.

— Может, чаю горячего?

— Спасибо…

— Спасибо да или спасибо нет? — с улыбкой уточнил он.

— Не знаю, — пожала плечами Катя. — Мне все равно, — и опять зевнула.

— Тебе надо лечь, — спохватился Федор. — Сейчас я постелю…

Он достал из шкафа чистые простыни, принялся менять пододеяльник и наволочку.

Катя встала и отошла к окну, чтоб не мешать. Прислонилась лбом к стеклу.

Небо стало светлее… похоже, что утро все же настанет…

И от этого почему-то стало обидно…

С ней такое стряслось, что мир должен был бы содрогнуться и перестать существовать… Ан нет. Земля по-прежнему вертится, и солнце готовится встать на востоке, и под толстой снежной пеленой, в глубине промороженной почвы, готовятся ко всходам семена…

Почему ничего не изменилось?!

— Все готово, — сказал Федор. — Ложись. Ты можешь раздеться, я посижу на кухне.

Он помог ей снять пальто, отнес его в прихожую и плотно прикрыл за собой дверь кухни.

Катя легла ничком поверх одеяла и прикрыла глаза. Она даже не поинтересовалась, где будет спать Федор. Он ведь тоже полночи провел в беготне по ее милости, а просить у соседей раскладушку в пять утра не совсем прилично. Пожалуй, вместо раскладушки можно и по шее получить…

А Федор уснул прямо сидя на стуле, не успев притронуться к свежезаваренному крепкому чаю. Тот так и остывал в высоком бокале на столе рядом с его головой…

* * *

«Весь мир стал хрустальным, прозрачным… И острые грани царапают кожу, а я пытаюсь протиснуться между ними, найти выход… Но все вокруг дробится на мелкие грани и повторяется бессчетное количество раз, и невозможно понять, где настоящее, а где отражение…

Мне страшно. Я вижу себя… И еще раз себя… и еще… Много-много маленьких Катек Криницыных… Они похожи как две капли воды, но в то же время чем-то неуловимо отличаются…

Одна идет вправо, а другая влево… Одна наклоняется вниз, а другая смотрит вверх… А я стою неподвижно. Я понимаю, что они живут своей, отдельной от меня жизнью.

Одни из Катек исчезают, коснувшись граней кристаллического мира, словно проходят сквозь стены в иные измерения, другие появляются ниоткуда, прямо из хрустальных призм…

Пространство моего мира не хаотичное, оно подчинено каким-то непонятным мне, строго упорядоченным законам. Если в одном месте убыло — в другом прибыло.

Призмы с острыми гранями чередуются с пугающей закономерностью. Одна светлая, другая темная… словно шахматная доска…

Странно, я никогда раньше не видела черного хрусталя… И только сейчас заметила, что мой хрустальный граненый мир отнюдь не так прозрачен, как мне сначала показалось…

Напротив, черных граней становится все больше… пространство сужается… стены точно сдвигаются, приближаясь ко мне…

Все мои маленькие двойники куда-то исчезли, словно испугались. Так люди спешат покинуть улицу, завидев тяжелую грозовую тучу…

Я совсем одна в этом черном мире… В крошечном мирке размером с небольшой чуланчик… Такой есть у нас дома, в Рыбинске, в нем мама хранит на зиму варенья и соленья…

Господи, о чем это я?! Нет на свете никакого Рыбинска. И Москвы нет. Ничего нет… Только я и сужающиеся вокруг меня угольно-черные стены…

Черная шахта уходит глубоко вниз, словно бездонная труба. И я лечу по этой трубе, и сердце замирает в груди, а потом лопается с оглушительным хлопком, точно взорвалась петарда…»

— Катя, Катюша, проснись, ты кричала…

Она открыла глаза, и свет лампы ослепил ее на мгновение.

Пугающая чернота кончилась разом, словно провалилась в тартарары, и мир снова засверкал дробящимися искрами света…

Свет… Какая это радость! Какой яркий вокруг мир, он замер в ожидании счастья…

А счастье заключается только в одном — ее позвал знакомый мужской голос, и она просыпается с улыбкой, распахивает глаза ему навстречу, тянет руки…

— Димочка… Я видела такой страшный сон… Обними меня…

Он склонился над ней, осторожно провел ладонью по ее волосам…

Его лицо близко-близко… Но это не Дима. Это Федор…

Руки опустились и упали на постель. Катя отвернулась и опять закрыла глаза.

Свет — обман. Счастье — обман… Ей лучше вернуться обратно — во тьму…

Часть третья

Все мы бражники здесь, блудницы,

Как невесело вместе нам!

На стенах цветы и птицы

Томятся по облакам.

Ты куришь черную трубку,

Так странен дымок над ней.

Я надела узкую юбку,

Чтоб казаться еще стройней.

Навсегда забиты окошки:

Что там, изморозь или гроза?

На глаза осторожной кошки

Похожи твои глаза.

О, как сердце мое тоскует!

Не смертного ль часа жду?

А та, что сейчас танцует,

Непременно будет в аду.

А. Ахматова

Глава 1

ПРЕСНАЯ ЛЕПЕШКА

Март выдался на удивление солнечным. Прав был Федор — тепло настало сразу, резко, и люди, сняв шубы, сразу надели легкие курточки.

В марте у Кати был день рождения. Но она ничего не сказала об этом Федору. Все равно праздновать не было настроения. Да и с кем праздновать?

В день рождения обычно хочется видеть родных, друзей, хочется, чтобы о тебе вспомнили те, кто тебе дорог и кому, как хочется надеяться, ты дорога тоже…

А у Кати теперь никого не было. Родители и братишка с сестрой в Рыбинске… Да, там еще новый член семьи: племянник или племяшка, на которого Катя никак не соберется приехать посмотреть…

А здесь Дима… Но он не захочет ее поздравить.

Несколько раз она набирала номер квартиры на Тверской, но трубку всегда брала Агриппина, и Катя тут же опускала свою на рычаг.

Интересно, там еще Димка или Кирилл заставил его съехать с квартиры, раз уж Катя перестала быть Светлой сестрой?

Если так, то в многомиллионном городе найти его вновь практически нет шансов… Разве что подойти во время занятий подготовительного отделения в ГИТИС или во ВГИК… За них заплачено вперед, до экзаменов…

Но Катя пересиливала себя, опасаясь, что Дима может опозорить ее при всех, сказать то, что говорил при расставании… И тогда назад возврата не будет уже окончательно…

В день рождения Катя даже домой не стала звонить, со стыдом думая, что мама, наверное, испереживалась, не зная, куда послать своей средненькой поздравительную телеграмму.

А может, они думали, что Катя устроит им сюрприз и явится без предупреждения…

Вот уж пирогов мама напекла! Катин любимый, с капустой и яйцами, и фирменный «сенаторский» торт с пышной прослойкой безе между бисквитами, и кулебяку с рыбой, и крошечные, на один укус, пирожки с картошкой…

Катя представила, как хлопочет сейчас мама, поглядывая на часы, чтобы успеть к приходу московского поезда.

Лида, наверное, тоже пришла с ребенком к ним и помогает маме резать салаты, а Игоряшку гоняют в магазин то за маслом, то за сахаром, потому что всегда забывают купить самое необходимое, а потом спохватываются в последний момент.

А ведь Катя даже не знает, кто родился у сестры: мальчик или девочка…

От мысли о доме Кате стало невыносимо грустно. Все соберутся вечером за столом, поднимут тост за именинницу, а именинницы-то и нет…

А может, никто и не готовится… Может, мама позабыла, какой сегодня день? Лидочке за хлопотами о ребенке некогда помнить о таких пустяках, а Игоряшке вообще все трын-трава, «по барабану», как он говорит.

Только вечером, ложась спать, мама спохватится и скажет отцу:

— Ой, сегодня ведь у Катюшки день рождения! А мы и забыли! Нехорошо… Надо было бы хоть телеграмму дать…

А отец ответит:

— А куда давать? Она нам адрес оставила, вертихвостка? «Главпочтамт, до востребования»? И то когда деньги понадобились…

Днем Кате заняться было совершенно нечем. Федор на работе, а она, перемыв после завтрака посуду, обычно делала уборку, потом варила обед и стирала.

Но поскольку занималась она этим каждый день, то в доме уже не было ни соринки, так все сверкало, в корзине не задерживалось ни одной грязной рубашки, а приготовление еды для двоих не слишком склонных к обжорству людей занимало совсем мало времени.

День рождения тянулся утомительно долго.

Катя подумала, что могла бы сходить в кино, немного побыть на людях, но решила, что в толпе незнакомых людей почувствует себя еще более одиноко. К тому же по телевизору один за другим шли мексиканские телесериалы, и Катя подсела к экрану.

Возможно, кто-то не смотрит такое «мыло» вообще, презрительно переключая канал… Возможно, кто-то скептически усмехается, вполглаза следя за событиями на телеэкране.

Но рожденные под знаком Рыб непременно будут сопереживать всем обездоленным героям, знать по именам всех, даже второстепенных, персонажей и бурно радоваться свалившемуся на героиню наследству, словно это их самих озолотили…

Просто таким образом выплескивается нерастраченная любовь, а сочувствие, которое некому отдать в реальной жизни, переносится на персонажей вымышленных.

Впрочем, для Рыбок они реальнее живых соседей за стеной… И когда Федор забежал домой пообедать, он застал Екатерину в слезах.

— Что случилось? — испугался он.

— Исабель все-таки умерла… — рыдала Катя, размазывая по щекам слезы.

— Какая Исабель? Твоя тетя? Бабушка? Подруга? — волнуясь, допытывался Федор.

— Какая подруга?! Ей же уже за сорок! Это тетя Энрике… — всхлипывала Катя.

— А Энрике… он кто? Племянник? Кузен?

— Он жених…

— Постой, чей жених?

— Адель…

— Что-то я не пойму, тебе-то эта Исабель кем приходится?

— Да при чем здесь я?! — воскликнула Катя. — Ведь теперь Энрике останется без наследства, и Карлос ни за что не отдаст за него свою дочь! Ты понимаешь, какое это горе?!

Федор взял газету с телепрограммой и едва сдержался, чтобы не расхохотаться. Просто не хотелось обижать Катю. А она утерла слезы, наскоро налила ему суп, а сама ушла с тарелкой обратно к телевизору.

— Очень вкусно! — громко похвалил Федор, зачерпывая ложкой грибной суп.

— Угу, — безразлично отозвалась Катя.

— Кажется, соли чуть-чуть не хватает…

— Да-да…

— Или ты пересолила? Что-то не разберу…

— Да, конечно…

Федор усмехнулся и заглянул в комнату. Катя застыла перед экраном с открытым ртом и полной ложкой в руке. Суп медленно стекал из ложки обратно в тарелку, и когда ложка опустела, Катя наконец отправила ее в рот и принялась машинально жевать.

— Катюша, я побежал. Постараюсь прийти пораньше.

— Да, — кивнула Катя, не заметив его ухода, потому что в этот момент Энрике навеки прощался со своей Адель…

Ах, если бы можно было перенестись за океан в теплую страну, где все пьют кофе и носят широкополые шляпы…

Все-таки Катя в свои девятнадцать была еще совсем ребенком, и ей очень хотелось быть счастливой и беззаботной. Ей хотелось смеяться, танцевать, носить красивые наряды… Хотелось, чтобы поклонники толпами склонялись пред нею ниц, а самое главное, чтобы прекрасный принц в образе Димочки умчал ее с собой за тридевять земель…

В конце серии Энрике преподнес Адель огромный букет роз, и они нежно поцеловались…

И Кате вдруг до слез захотелось такой же букет. И такую же шляпу. И чтобы рядом был Дима. И чтобы стол ломился от яств, и был полный дом гостей и много подарков…

Раньше в день рождения она всегда просыпалась чуть свет, зная, что родители поутру подсунут ей под подушку подарок. Катя долго караулила, чтоб не прозевать этот момент, а потом все-таки засыпала…

Ее будил уже громкий мамин голос:

— А где тут наша новорожденная?

И Катя, не раскрывая глаз, засовывала руку под подушку и находила там именно то, о чем в тот момент мечтала…

В предпоследний раз это был сверток с шубкой. Он лежал рядом с подушкой… А в последний на ее подушке крепко спал Димка — и это было самым лучшим подарком.

День уже клонился к вечеру, стало смеркаться, когда Катя вдруг решила, что все-таки следует устроить праздник.

Надо нарядиться, купить торт, приготовить что-нибудь особенное… Ведь это ее день, вот и надо сделать себе приятное.

Она раскрыла шкаф и принялась придирчиво перебирать вещи.

Старые школьные платьица стали уже тесноваты, да и особо нарядными никогда не были. Джинсы и свитер она носила постоянно — это не праздничный наряд… Оставались лишь те вещи, что дарил ей Кирилл.

Белоснежные блузы… Белые юбки… длинные белые платья… Катя тронула их и отдернула руку, словно ошпарилась.

Сразу вспомнилось, как она стояла в этом платье вместо иконы, а потом Кирилл отвел ее в заднюю комнату и уложил на стол рядом с жареным поросенком…

Бр-р… Пятно от брусничного желе давно вывели послушницы, а до сих пор кажется, что оно здесь…

И вся эта одежда словно покрыта пятнами… как струпьями проказы…

Нет, она никогда в жизни, ни за что больше не наденет белое!

Катя принялась срывать белые одежды с плечиков и швырять на диван. Ого! Скоро выросла внушительная гора… Ну что ж, она знает, что надо с ней делать…

…Внизу был магазинчик бытовой химии. Катя сбегала туда и купила несколько пакетов черной краски для тканей.

В хозяйстве у Федора нашелся большой бак. Катя загрузила в него все белое и высыпала краску. Поставив бак на огонь, она методично помешивала в нем вместо палки поварешкой, словно варила черное колдовское зелье…

Тонкая белоснежная ткань съежилась, покрылась неровными подтеками. Красивые дорогие вещи стали выглядеть жалкими и убогими. Но Катя продолжала кипятить их, заталкивая обратно пузырящиеся, выползающие из бака подолы, словно безжалостно пресекала их попытку к бегству.

Потом с натугой отнесла бак в ванную, промыла белье холодной водой, крепко отжала и развесила на натянутых над ванной лесках.

Вот теперь хорошо… так им и надо! Получили, беленькие?!

Ткань потеряла фактуру от долгого кипячения, свитера вытянулись, юбки перекосились, у тонкой блузки оплавился воротничок…

Ничего! Так даже лучше! Теперь вещи походили на старушечьи, которые долго носило не одно поколение донельзя неряшливых людей.

Катя отступила на шаг и с мстительным удовольствием полюбовалась на дело рук своих.

Ха! Платья свешивали вниз рукава, напоминая огромных ворон. Много-много черных зловещих птиц расселось на натянутых лесках, целая стая. Они хищно всплескивали крыльями и высматривали добычу…

Пока Катя возилась с покраской, совсем стемнело. С минуты на минуту должен вернуться Федор, а она еще даже не начинала готовить ужин… А ведь хотелось чего-то необычного…

Катя открыла шкаф и посмотрела, что имеется в наличии. Да почти ничего… Ни масла, ни дрожжей, ни сгущенки… Правда, есть мука и одно яйцо, но что можно испечь из такого скудного ассортимента?

Но размышлять было уже некогда. Она на скорую руку замесила пресное тесто, раскатала лепешку и сунула в духовку.

Где-то у Федора был спирт… Она точно помнит, что он приносил из лаборатории… Слава Богу, мензурка нашлась на верхней полке подвесного шкафчика. Надо разбавить спирт водой и развести с вареньем, получится сладкий крепкий ликер…

Ох! Уже и звонок! А переодеться не успела… И волосы разлохматились, пока полоскала белье… Ну и видок… Ужас! Пожалуй, не стоит говорить ему, что у нее нынче день рождения…

Пресная лепешка уже зарумянилась в духовке, но снизу, как назло, оказалась пригоревшей. Катя второпях забыла смазать противень маслом.

— У нас на ужин пироги? — обрадовался Федор.

— Почти… — потупилась Катя. — Ничего другого я не успела… — и разломила лепешку напополам: себе и ему.

— Мы что-то празднуем? — поинтересовался Федор, заметив на столе графинчик с подкрашенным спиртом.

— Да нет… просто захотелось выпить… — пробормотала Катя. — А что, нельзя? Ты против?

— Нет, что ты! Я с удовольствием… — Он плеснул понемногу в рюмки. — За тебя.

— Не надо! — вдруг запротестовала Катя. — Нет! Просто давай выпьем молча. Ни за что.

Ей показалось, что если начнут произноситься тосты, то это убожество станет настоящим днем рождения, и получится, что лучшей участи она не заслужила…

И тогда весь год станет похож на эту полупропеченную лепешку и суррогатный ликер.

Глава 2

ВСЕЛЕНСКИЙ ТРАУР

Вот и настоящее лето пришло. Жара. Духота. А Катя даже не заметила, как это произошло. Просто с некоторых пор на улицах появились девушки в ярких летящих сарафанах, в диковинных босоножках на высоких платформах, от которых ноги казались неимоверно длинными…

А Катя носила черное. Она с мстительным удовольствием натягивала полинявшие бесформенные вещи, испорченные покраской, и так выходила на летнюю улицу. Вдобавок она даже в летний зной постоянно зябла и не расставалась с шерстяной кофточкой.

Прохожие оглядывались ей вслед, некоторые выразительно крутили пальцем у виска — чокнутая!

В своем нелепом наряде Катя напоминала старушку. Пепельные волосы теперь стали казаться тронутыми сединой, а плечи горбились, точно на них давил груз прожитых лет…

Но без особой нужды Катя и на улицу старалась не выходить — только если необходимо купить что-то, а Федора утруждать неловко.

Большую часть времени она проводила в четырех стенах его квартиры, словно обрекла себя на добровольное затворничество.

Кругом бушевало красками лето, а в Катиной душе продолжалась зима…

Что бы она ни делала, мысли все время возвращались к Диме.

Как он там? Чем сейчас занят? А вдруг он начал с кем-нибудь встречаться? Вдруг ему понравилась какая-нибудь девушка? Вот их сейчас ходит сколько — красивых и откровенно полуобнаженных! Ведь теплое время года самой природой назначено для брачного периода…

Нет, судьба не может быть к ней так жестока… В сказках так не бывает. В сказках всегда виноватый ходит-бродит, вину свою искупает, любовь возвращает, а его ждут, чтобы в конце концов даровать прощение…

Вот Димочка соскучится, поймет, как ему все же плохо без Кати, и простит ее. И станут они вновь жить-поживать да добра наживать…

Но скоро только сказки сказываются, а в жизни один день тянется до бесконечности, цепляется за другой, и длинная цепь однообразно похожих будней кажется нескончаемой.

— Катюша, давай пойдем погуляем, — предлагал Федор.

— Иди один, мне не хочется, — скучно отказывалась она.

— Жара-то какая! Поехали в Серебряный Бор, искупаемся!

— Ну что ты! — пугалась она. — Мне холодно! — и куталась в свою жуткую кофту.

Интересно, поверит ли Дима в то, что, проведя несколько месяцев один на один с мужчиной в одной комнате, Катя ни разу не согрешила?

Не поверит. После того, как она так обманула его доверие…

Катя обтерла раскладушку тряпочкой и поставила в угол. Нехорошо, что хозяин спит на этом шатком сооружении, а она заняла весь диван.

Под тяжелым телом Федора хилые алюминиевые дужки скрипели, а брезентовое полотнище потрескивало. Кате каждый раз казалось, что оно оторвется от пружинок, и Федор рухнет на пол.

Первое время, заслышав посреди ночи скрип раскладушки, Катя испуганно замирала и съеживалась под одеялом, сдерживая дыхание, чтоб лишний раз не привлекать к себе внимание.

Она боялась, что Федор сейчас присядет к ней на диван, недвусмысленно обнимет, потребует ласки в благодарность за приют… А ей будет неудобно ему отказать… Ведь стыдно обижать хорошего человека… А Катя очень не хотела его обидеть.

Но Федор не делал никаких поползновений, и Катя понемногу расслабилась. А теперь, глядя на себя в зеркало, подумала, что такая невзрачная старушонка вряд ли может вызвать у мужчины желание…

Вот и хорошо! Теперь, увидев ее, Дима точно убедится в том, что Катя хранила ему верность и блюла чистоту, что она искупала свой грех…

Стоп! А Дима что, перестал быть мужчиной? Ему-то тоже будет противна мерзкая старушонка в черных лохмотьях…

А это ее лягушачья кожа! Как только принц расколдует ее, противная лягушка тут же станет прекрасной царевной… Ведь так положено в сказках…

Катя не подозревала, что на роль Ивана-царевича претендует Федор. Это он едва сдерживал себя, чтобы не сжечь, не отправить в помойку Катины убогие одеяния.

Что она себя заживо хоронит? Можно подумать, у нее кто-то умер!

Его выводил из себя этот затянувшийся траур по неземной любви.

Всего два года назад он встретил ее в поезде — такую юную, лучащуюся счастьем, хрупкую…

А теперь кажется, что эту девушку подменили или ее заколдовала злая ведьма. И Федор должен ее расколдовать, а не знает как… Некому подсказать ему волшебные слова, никто не подскажет, что надо сделать, чтобы снять заклятие…

Затянулась панихида по несбывшимся мечтам. Катю больше ничто в жизни не интересовало. Она словно угасла изнутри и теперь лишь ждала, когда прекратит существование ее физическая оболочка. Она не высказывала никаких желаний, не проявляла никакой инициативы…

Единственное, что ее еще интересовало, — это дурацкие сериалы. Катя жила чужой жизнью, начисто отказавшись от своей. Едва покончив с завтраком, она подсаживалась к экрану телевизора и уходила из мира реальности в мир грез.

А когда не было очередной серии, Федор часто замечал, что Катя сидит на месте, уставившись в одну точку или прикрыв глаза.

Выражение лица у нее тогда было то блаженно-счастливым, то печальным. Она хмурилась и радовалась своим, недоступным Федору мыслям, и он злился, что не может понять, о чем же она думает…

А впрочем, разве ему и так не было ясно? О Диме…

* * *

«Звонок в дверь… Я бегу открывать, а сердце уже заранее волнуется и трепещет… Я словно чувствую на расстоянии знакомые флюиды…

Димочка стоит на пороге и протягивает ко мне руки:

— Любимая моя, единственная… Как я по тебе истосковался…

— И я… — шепчу я в ответ…

Он нагибается, обнимает меня и целует в губы…

Поцелуй сладкий, точно конфета… Как говорится в сказках: уста у него сахарные…

Я непроизвольно облизываюсь. Я хочу целоваться до самозабвения…

И тут совсем некстати голос Федора спрашивает:

— Хочешь еще конфетку?

И волшебная греза рушится…

…А вот я медленно поднимаюсь по ступенькам к лифту… подхожу к знакомой двери… Со страхом надавливаю пальцем на звонок…

Открывает Дима. Он смотрит на меня, словно не узнает, и я понимаю, что он действительно принимает меня за незнакомую старушонку…

— Пошла прочь, — говорит он по. — Милостыни не подаем.

И захлопывает дверь прямо перед моим носом».

Федор ходил по комнате на цыпочках. Катя, кажется, задремала… И ей снился кошмар. Носик морщился, губы горько кривились, лоб прорезала морщинка.

Разбудить? Или не стоит? Катя так плохо спала ночью…

Федор слышал, как она беспокойно ворочалась, ходила на кухню попить, потом стояла у окна… А утром глаза у нее были красные и припухшие.

Федор мучился оттого, что не знал, что ему предпринять, чтобы вернуть на Катино лицо улыбку.

Вот взять бы ее за плечи и потрясти хорошенько, чтоб вытрясти из головы ненужные мысли, а из сердца — чувства…

Но Катю страшно даже пальцем тронуть. Болезненная хрупкость создает впечатление, что стоит коснуться ее, как она рассыпется…

Сейчас Федор впервые пожалел, что у него нет машины. Раньше он не покупал ее по принципиальным соображениям, поскольку ходить пешком крайне полезно для здоровья, а до его лаборатории всего полчаса ходьбы по свежему воздуху. К тому же, кроме работы и дома, он нигде и не бывал. Шумные компании его не интересовали, а отдых Федор предпочитал активный, тоже пеший, с рюкзаком за спиной.

А вот Катю стоило бы свозить куда-нибудь. Что-то подсказывало Федору, что на природе она очнется от своего сомнамбулического состояния, может быть, даже ненадолго станет прежней Катей…

А то ведь как нехорошо получается — вроде он ее в домработницах держит.

Но раз не получается с машиной, то Федору пришлось напрячь память и вспомнить максимально безлюдное и не слишком отдаленное местечко в Подмосковье, непременно с озером и желательно с соснами на берегу…

Трудновыполнимая задача — в летний уик-энд отыскать такое уединенное место… Но Федор методично перебирал в памяти маршруты всех своих пеших походов и таки вспомнил, что есть подходящее озерцо с песчаным пляжиком и романтичным названием Русалочье.

Катя покорно сидела рядом с ним в электричке, даже не спрашивая, куда они едут. Ей было абсолютно все равно.

Федор сам собрал необходимые припасы, сунул в рюкзак Катин купальник и объявил ей, что им надо уехать.

Надо так надо… Катя смотрела в пыльное окно на убегающие назад пригородные платформы и терпеливо сносила душную толкотню.

За полтора часа дороги она не проронила ни слова.

— Сейчас выходим.

— Хорошо…

Вот и весь разговор.

Федор начинал нервничать. Кажется, из его затеи ничего не выйдет. Катя шла следом за ним по тропинке и совсем не обращала внимания на красоты природы.

Русалочье озеро открылось перед ними внезапно, сразу, как только они вышли на крутой обрыв. Оно лежало внизу, словно огромное голубое блюдце. А над ним перевернутой кверху донышком чашкой виднелся купол неба…

Верхушки сосен, растущих на берегу озера, очерчивали идеально ровный круг, в центре которого, словно пенки в густых сливках, плыли облака.

У Федора самого аж дыхание перехватило от восторга, хотя он и не считал себя тонкой натурой, балдеющей от красот природы.

Он покосился на Катю. Она замерла на краю обрыва, глядя перед собой широко распахнутыми глазами…

Они были одного цвета с водой в озере — такой же глубокой голубизны — и Федору показались двумя каплями озера Русалочье…

Он взял Катю за руку и бегом спустился по крутому склону. Песчаная почва осыпалась под ногами, подошвы кроссовок скользили… и последние метры оба путешественника проделали на пятой точке.

Федор шлепнулся на спину, запрокинул голову и шумно перевел дыхание.

— Хорошо, Катюша! Правда?

— Очень… — тихо ответила она.

— А теперь купаться! Быстро! — скомандовал он и стянул с себя футболку и джинсы.

Не дожидаясь Кати, Федор помчался в воду, расплескивая вокруг себя брызги. Он преувеличенно громко ахал и фыркал, слишком шумно всплескивал руками, стараясь показать Кате, как здорово вести активный образ жизни, как приятно плюхнуть разгоряченное, потное тело, измятое в электричке такой же потной ошалевшей толпой, в прохладную голубизну вод…

— Ух ты! Ах! Бр-р!!! — выкрикивал он, нарушая устоявшуюся тишину.

Он не понимал, что его крики и шумное купание — словно фальшивая нота в гармоничной неспешной мелодии… Точно в лирическое скерцо ворвался вопль тамбурина…

Катя поморщилась и зажала руками уши, чтобы не слышать его восторженных ахов и охов.

Вот только настроилась она на эту прекрасную, нетронутую тишину, только зазвучали в унисон струны ее души, как на тебе!

Она поплотнее запахнула теплую кофту и отодвинулась подальше от воды — на мягкую шелковистую травку…

По ней так приятно проводить рукой, она легонько щекочет пальцы, словно живое существо — мохнатенькое и прохладное…

— Иди сюда! Скорее! — крикнул Федор.

Он только что проплыл крупными саженками из одного конца озера в другой и теперь отряхивался, словно крупный породистый пес, рассыпая вокруг себя мельчайшую водную пыль.

Катя отрицательно помотала головой и поджала под себя ноги, на которые попали брызги.

— Ну ведь здорово!

— Не хочу.

— Твой купальник в рюкзаке. Ты можешь переодеться в роще.

— Я так посижу. Не надо меня трогать.

Федор помрачнел.

— Хорошо. Я тебя не трогаю, — буркнул он и вновь поплыл прочь, мерно взмахивая длинными жилистыми руками.

Из конца в конец озера: раз, другой… десятый… Он словно нарочно изматывал себя, чтобы вместе с потом вышли из него злость и разочарование.

Обида понемногу утихла, Федор устал и подплыл к берегу.

Катя лежала на траве, раскинув руки, и смотрела в небо.

«Облака похожи на кусочки ваты… Нет, скорее на пух из маминой подушки… Странно думать, что там, куда я сейчас смотрю, нет конца… Трудно представить себе, что значит бесконечность.

Если я сейчас поднимусь в небо и полечу вперед, то буду лететь долго-долго, пока не умру от старости, а никуда так и не прилечу… И возможно, весь мой путь, длиною в жизнь, окажется лишь тысячной долей одного микрона…

Непонятно, почему меня так притягивает к себе небо? Казалось бы, рожденную под знаком Рыб должно тянуть к воде… А мне противно даже дотронуться до нее… Может, причиной тому название озера? Русалочье… Как будто в нем утонула Русалка… Оборвала свою жизнь, отчаявшись добиться взаимной любви…

Но она не в пену морскую превратилась, а в эти летящие облака…»

— … Ух, я проголодался! Сейчас бы съел целого вола! — бодренько сказал Федор, крепко растираясь полотенцем.

Катя оглянулась и развела руками, будто поискала этого самого вола и не обнаружила…

Федор расстелил на траве плед, выложил на него бутерброды с ветчиной, зелень, помидоры и маленькие крепенькие малосольные огурчики. Он захватил несколько баночек «Кока-колы» и пару банок пива.

— Ты что будешь? — спросил он у Кати. — Есть «Холстен», еще холодненький…

— «Холстен»? — переспросила она с каким-то страхом. — Нет-нет, я его не пью…

И в сознании сразу промелькнула мысль о том, что пиво лучше оставить Диме… Он его так любит…

— Как хочешь, — буркнул Федор.

Он быстро насытился, не обращая больше внимания на Катю, и растянулся во весь рост на пледе.

Пусть она делает что хочет! Надоело быть нянькой! Что он ей, массовик-затейник? Или клоун — весь вечер на манеже?

Катя откусила кусочек бутерброда и посмотрела на Федора.

— Федя, ты обиделся?

— Нет. С чего ты взяла? — нехотя отозвался он.

— Но я же вижу…

— Какая проницательность!

Катя подсела ближе и осторожно провела рукой по его груди…

«Я плохая… Я гадкая, черствая, бессердечная… С чего я взяла, что достойна любви? Меня не за что любить…

Федор так старается ради меня, не знает, как угодить… Устроил этот пикник…

Он такой хороший… Он лучше всех на свете… У меня никогда больше не будет такого друга…

В последнее время я прихожу к выводу, что дружба лучше, чем любовь…

От любви одни беспокойства и страдания… А дружба надежна. Друг не предаст, не бросит, не выгонит в ночь. Напротив — подберет, приютит, отогреет…

Но я понимаю, что еще немного — и я потеряю Федину дружбу… Я же не дура, я же вижу, что ему нужна… любовь.

Мне неприятно прижиматься к нему… Но разве дело во мне? Главное, чтобы он получил то, что хочет, что заслуживает… Это только ради него… А мне самой ничего не надо…

Я стараюсь, чтобы ему было хорошо.

Феденька, милый, верный мой, добрый мой друг… Я не могу дать тебе ничего, кроме этого… Да и ты не хочешь ничего другого…

Я это чувствую. Мне не нужны слова, чтобы понять, что на душе у того, кто рядом…

Мне приходится пересиливать себя, но это необходимая жертва.

Во имя нашей дружбы…»

Катя осторожно прилегла с ним рядом, ласково скользнула ладонью по его мокрым волосам и прижалась носом к нагретому солнцем плечу.

Федор напрягся, словно окаменел, под кожей застыли твердые бицепсы.

Вены на его загорелых руках выступали словно голубые канаты и опутывали их переплетениями до самых кистей.

Кате было непривычно прижиматься к такому телу…

Димочка такой стройный, подтянутый, с красивой спортивной фигурой… Но если тронуть его, то кожа мягкая, нежная, словно у девушки…

А Федор словно выточен из булыжника. И глаза у него серые, какого-то каменного оттенка…

Катя наклонилась и тронула губами его губы…

Они тоже твердые. Плотно сжаты. Даже не дрогнули в ответ на ее ласку…

Может, она ошиблась? Может, ей показалось, и его совсем ни к чему «одаривать» собой?

Но как еще может она отблагодарить его за все?

— Федя… — шепнула она и поцеловала его еще раз. — Ты хочешь меня?

— Хочу, — сквозь зубы процедил он и… легко отодвинул ее в сторону, пружинисто вскочив на ноги.

Катя растерянно уставилась на него. Непонятно… За таким признанием следуют обычно пылкие объятия, а он как будто убегать приготовился…

— Мне не нужно милостыни, — глухо буркнул Федор.

И Катя замерла, пытаясь вспомнить, понять, где уже она слышала эту фразу… Ведь это уже было… Такую минуту она уже проживала…

Только, кажется, милостыню отказывались не принять, а подать…

Глава 3

КТО НА НОВЕНЬКОГО?

Она только посмотрит… Одним глазочком. Лишь на одну секундочку…

Просто надо иметь мужество пройти наконец тот путь, который она все время проделывает мысленно.

А Катя такая трусиха… Она только в своем воображении способна на храбрые, отчаянные поступки, а как доходит до дела…

Ну вот, совсем не страшно. Это всего лишь лифт. Обычная кабина в доме на Тверской. Надо нажать кнопку. Она уже сто раз это делала наяву и тысячу раз в мечтах…

А вот и дверь. Совсем ничего не изменилось, даже запах тот же — фаршированных овощами перцев и маленьких голубчиков с морковкой и рисом.

Агриппина очень любит готовить эти постные блюда, полагая их полезными для здоровья. Когда-то она просто замучила ими Катю и Диму — каждый день подавала на ужин…

А теперь знакомый запах даже приятен… И Катя обрадовалась ему, как старому знакомому. Значит, здесь все по-прежнему… Агриппина стряпает, а Димочка…

Она перевела дыхание и нажала звонок.

Подсознательно Катя ожидала, что, как и в ее грезах, откроет ей Дима… Но отворила Агриппина.

Она оставила дверь на длинной цепочке, высунула на лестничную площадку острый носик и внимательно оглядела Катю.

Кажется, она не узнала ее в черном старушечьем наряде.

— Ты к кому, милая? — прошамкала Агриппина. — Тебя брат Кирилл прислал?

Она сняла цепочку и пропустила Катю в прихожую, решив, что безобидная чернавка опасности не представляет.

— На кухню проходи, — остановила она свернувшую к комнате Катю. — У меня голубцы поспели, накормлю тебя. Голодная, поди?

Катя молча покачала головой, боясь, что голос ее выдаст.

Но Агриппина все равно оттеснила ее от «парадной» половины, а сама стукнула в дверь большой, некогда Катиной комнаты.

— Кушать подано, — подобострастно сообщила она.

— Кушать? Отлично! — раздался из-за соседней двери Димкин голос.

Катя помертвела от волнения. Ей даже пришлось ухватиться за притолоку и сгорбиться, чтобы скрыть вспыхнувшее румянцем лицо.

— А тебя кормить не велено, дармоед! — властно прикрикнула Агриппина. — Выметайся подобру-поздорову, не то братья тебе помогут!

Катя никогда не слышала в ее елейном голосочке таких нот. Видно, Агриппина умела не только угождать, но и наказывать неугодных Братству.

Димка пинком ноги распахнул дверь своей комнаты и угрожающе шагнул к Агриппине.

— Не зли меня, бабка! Достала! Сказал же: сейчас машина придет, и съеду. Горите вы все синим пламенем, припадочные!

Катя тенью метнулась в кухню, прижалась спиной к двери.

Надо выйти… Ведь за этим шла… И как только успела в последнюю минуту?! Это интуиция подсказала… Приди она чуть позже — и не застала бы уже Димку…

— Не кричите так, Агриппина, — капризно сказал вдруг девичий голосок. — Я всю ночь не спала, голова болит…

О Господи! Сбылись самые страшные Катины предположения. Дима завел себе другую…

Провалиться бы сейчас на месте или выскользнуть за дверь невидимкой… Иначе она умрет от позора… Пришла — а место занято…

Понятно теперь, почему Агриппина так сурова. Мало того, что сам живет приживалом, так и девку притащил…

А девушка в длинном белом платье легким шагом прошла мимо Кати, даже не повернув головы в ее сторону, и подсела к столу.

Агриппина, позабыв про Димку, тут же метнулась за ней следом и засуетилась у плиты:

— Кушайте, Светлая сестрица, сил набирайтесь… Вам силы-то нужны для радений тяжких, чтоб донести до Девы Богородицы мольбы наши грешные…

Фу ты! Даже от сердца отлегло…

Катя чуть не расхохоталась от облегчения и комичности ситуации: вот так встреча! Светлая сестра встречает экс-Светлую… Да им будет о чем побеседовать и обменяться впечатлениями…

Молодец Кирилл! Зря времени не терял! Сестренку подобрал на этот раз что надо! Высокую, стройную, с длинной золотистой косой…

У новой сестры были круглые голубые глаза и пухлые капризные губки. Она казалась значительно моложе Кати — от силы лет семнадцать. Ей бы моделью в модном агентстве работать, украшать своей мордашкой страницы глянцевых журналов, а она…

Братство… Сестрица… Неужели верит в Богородицу? Или пока не знает, чем для нее обернется эта вера?

— Агриппина, ты положила слишком много чеснока! — заявила новообращенная сестрица. — А ко мне люди подходят, многих я должна поцеловать…

— Ох! Не подумала! — спохватилась старуха. — Вы только брату Кириллу не говорите!

— А думаешь, он сам не заметит? — с усмешкой прищурилась девушка. Она утерла губки салфеткой и повернулась к Кате: — Ты ко мне?

Катя думала, что девица не заметила ее, а та просто отложила разговор на потом, решив, что завтрак важнее посетительницы. Та может и подождать, а еда остынет…

— Нет, — откашлявшись, сказала Катя. — Я к Диме.

— А это кто? — сморщила носик Светлая сестра.

— Парень… тот, что съедет нынче, — торопливо пояснила Агриппина, удивленно уставившись на Катю. — Так это ты, Катерина? Что ж, из огня да в полымя? Из белого — вон во что! — Она критически поджала губки. — И куда ты только пропала? Мне из-за тебя так влетело! Век помнить буду! Доныне рубцы на спине не зажили. А Кирилл-то как переживал! Рвал и метал. Думала, в живых не останусь… Да вот, слава тебе, Пречистая, утешился наконец… — Она ласково кивнула на девушку. — Смилостивилась над страданиями нашими Дева и послала ему видение. А в видении ее светлый лик указала…

— А Дима? — осипшим голосом поинтересовалась Катя. — Он тоже… переживал?

— Он-то? — пренебрежительно хмыкнула Агриппина. — А мне до него никакого дела нет. Я не ему служу. Кирилл до поры не велел его трогать, ждал, что ты вернешься на Насиженный шесток… А теперь уж ни к чему… — Она с любовью бросила взгляд на девушку.

Дима выволок в коридор чемодан и большую картонную коробку.

— Все, ведьма! Радуйся! Ухожу.

— Ага, скатертью дорожка, — ехидно прищурилась Агриппина.

— Тебе… помочь? — каким-то чужим, деревянным, скрипучим голосом спросила Катя.

Он поднял голову и даже не удивился:

— Тюха-Катюха! Опоздала малость, видишь, местечко-то занято!

Он даже не спросил, где Катя была все это время. Ушла зимой — пришла летом, а словно пять минут назад расстались.

Катя взялась за веревку, которой была опоясана коробка, и потянула ее за собой. Дима понес чемодан.

— И где ты будешь жить?

— У друзей. У них коммуна, в общем, лишний человек не в тягость.

— А ты поступил?

— Поступил. И очень умно, — ухмыльнулся Дима. — Послал все к чертям собачьим. Что я на книжки да песенки жизнь гроблю, когда вокруг столько интересного, только успевай узнавать!

— А… мне можно с тобой? — робко спросила Катя.

— А тебе тоже жить негде? — Дима пожал плечами. — Ну… давай, валяй тогда…

Руки у Кати подрагивали от волнения, а в голове вертелся невысказанный вопрос: «Любит он меня или нет? Почему не поцелует, не обнимет? Смотрит, как на чужую… Или словно я просто случайная знакомая… Неужели он все забыл? Неужели ему все равно? Или он просто до сих пор на меня злится?»

— Ну, наконец-то! — воскликнул Дима, завидев старенький «Запорожец», который завернул в арку и остановился у подъезда.

«Моя голова лежит на его плече… А его рука обнимает мою талию… И все так, словно мы никогда не расставались…

Интересно, почему я пришла не раньше, не позже, а именно в ту минуту, когда Дима мог потеряться уже навсегда?

У меня есть ответ. Я знаю: меня привело Провидение.

Да, не удивляйтесь, я не сумасшедшая, просто у меня бывают такие дни, когда меня словно ведет невидимая рука.

Тогда я теряю свою волю, и все, что планирую, идет наперекосяк, а незапланированное, случайное оказывается жизненно необходимым…

Думаете, я сегодня специально пришла? Ничуть! Я вообще собиралась поехать подать документы в приемную комиссию…

Мы с Федором посоветовались, и он решил, что я обязана продолжить учебу. Да мне и самой этого хотелось… Тогда я не буду сидеть у него на шее…

Я надеялась, что мне удастся восстановиться, но — увы! Можно только заново сдать все экзамены.

Федя говорил, что мне неплохо было бы выучиться на ветеринара… Я ведь люблю животных, мне жаль их… Но в ветакадемии сдают химию и биологию… А я их никогда хорошо не знала, да еще и основательно подзабыла…

В общем, голова была забита, я расстроилась и проехала станцию пересадки. Выскочила на следующей, перешла через платформу и поехала обратно…

А оказалась не на своей линии, а на другой… Там побежала по переходу… И тут толпа подхватила меня и буквально втиснула в вагон.

Я не успела понять, куда еду, как двери уже раскрылись, и меня вытолкнули на платформу.

И тут мне стало душно. Я принялась хватать ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, и кто-то закричал, что девушку надо вывести на воздух…

И меня вывели. Я отдышалась, присев на гранитный парапет спуска в метро, и увидела красный пряничный домик Исторического музея, бурлящую народом Тверскую, а чуть вдали знакомый дом…

И я поняла, что это судьба.

Больше я уже не раздумывала и не сопротивлялась.

Я поднялась с парапета, и ноги сами принесли меня к заветной двери…

А теперь мы едем в машине его друга. Мы мчимся навстречу новой жизни, оставляя за спиной все старое, ненужное, несущественное.

Ведь важно лишь то, что я его люблю… Остальное — суета и чепуха.

И теперь никакая сила в мире не оторвет меня от Димочкиного плеча. Даже смерч, даже торнадо не сумеют разжать наши объятия…»

Глава 4

ГЕРЛА С ХАЗЫ

Новый приятель Димочки Кате с первого взгляда не очень-то понравился. Он как-то неприветливо буркнул ей:

— Слава… — И даже руки не подал.

И только по Димкиному ответу: «Катя» — она поняла, что парень не славит кого-то неведомого, а знакомится с ней.

Он был неопрятен, грязные джинсы засалены на карманах, а рубаха выбилась из-под ремня… Длинные, давно немытые волосы были собраны сзади в неряшливый хвостик.

Впрочем, Катя спохватилась, что сама выглядит не лучшим образом, и потому не вызвала у Славы никакого интереса.

В его глазах читался немой, адресованный Диме вопрос: «И где ты такую мымру откопал?»

И «Запорожец» у Славы был запущен донельзя. Сиденья покрыты грязными серыми чехлами, а в кабине запах застоявшегося перегара и сигарет…

Не спасало даже приоткрытое окно. Раскрыть же окна полностью было невозможно — ручки сломаны.

Катя уже прикидывала, какой же должна быть квартира у такого неряхи, должно быть, месяцами не мыта, не чищена…

Но то, что она увидела, превзошло все ее ожидания.

Потому что из двери им навстречу вышла целая толпа таких же странных молодых людей.

— Это Дима, — кивнул им Слава. — Это Катя.

— Привет, чувачок, — покачиваясь, сказал болезненно худой парнишка. — Твоя герла?

— Моя, — ответил Дима.

— Жаль…

Слава растолкал их и, не обращая ни на кого внимания, провел Диму с Катей в комнату.

— Здесь сплю я. — Он указал на доисторический диван. — Это моя хаза, без нужды прошу не входить и не стучать. А вы себе выбирайте любой угол. Их тут зашибись.

— Пойдем, посмотрим? — сказал Дима.

Кажется, он чувствовал себя не совсем уютно. Видимо, не представлял себе отчетливо, куда переезжает. Впрочем, ему не из чего было выбирать.

Катя осматривалась, ужасаясь, как люди могут жить в таком свинарнике…

Комнат в квартире было много, но все обшарпанные, с ободранными, свисающими клочьями обоями, на которых виднелись кровавые подтеки от раздавленных клопов.

Вместо кроватей на полу несвежие матрасы без простыней. На кухне черная, залитая многократно и от этого постоянно пригорающая плита, разболтанная раковина, в которой отмокал ковшик с припекшимся зельем… А в туалет войти было просто нельзя — такой запах шибал в нос, что Катя пулей вылетела оттуда, сдерживая тошноту.

— М-да… — вынес свой вердикт Дима. — Ну что ж, мы займем крайнюю комнату. Там поспокойнее.

«Мы!» — обрадовалась Катя. Господи, да с ним она готова ночевать хоть на помойке, хоть на погосте, лишь бы рядышком!

В крайней комнате спала на полу абсолютно голая девица. Она раскинула ноги и тяжело похрапывала.

Дима бесцеремонно потряс ее за ногу.

— Эй, подруга, освободи жилплощадь!

Девица подняла всклокоченную голову и посмотрела на них мутными, ничего не соображающими глазами.

— Пошел… — невнятно бормотнула она и рухнула обратно.

Дима ухватил ее ногу и волоком потащил девицу к двери.

Она опять вскинула бессмысленный взор и, с трудом ворочая языком, спросила:

— А ты кто? Че раскомандовался?

— Я здесь живу, — ответил Дима.

— А… Так бы и сказал…

Девица поднялась на четвереньки, постояла, раскачиваясь, опять упала и героическими усилиями вновь утвердилась на четырех конечностях.

Она попыталась выпрямиться, упираясь руками в стену, но попытки успехом не увенчались, и она двинулась к двери на локтях и коленях, приволакивая левую ногу.

— А где мои трусы? — с обидой поинтересовалась она у Димы.

— Не знаю, я не брал, — усмехнулся он, откровенно веселясь над бесплатным спектаклем.

— А кто брал?

Девица выползла в коридор и продолжила поиски там.

— Шваль! — прокомментировал Дима.

— Не смейся, — сказала Катя. — Ей ведь плохо…

— Меньше жрать надо было. Свинья! И все свиньи! Смотри, замок с мясом выдрали!

Дима осмотрел дверь и, к счастью, обнаружил защелку.

А Катя с брезгливостью оглядывала матрас, с которого только что сползла девица. И здесь им предстоит спать?!

Он весь был в каких-то подозрительных пятнах, и пахло от него чужим грязным телом и каким-то лекарством…

Помнится, мама давала ей с собой постельное белье и верблюжье одеяло с коричневым узором, напоминающим восточный ковер…

Дима перехватил ее взгляд и указал на картонную коробку.

— Все здесь.

— Умничка! — просияла Катя.

— Простите, у вас не найдется немного хлорки?

— Хлорки? А «Комет» подойдет? Или «Санитарный»?

Соседка из квартиры напротив смотрела на Катю с недоверием и подозрением.

— А зачем тебе хлорка?

— Полы хочу вымыть…

— Полы? — Соседка чуть не лишилась дара речи.

— Да… И если можно, какую-нибудь тряпку… Спасибо…

— Т-тряпку?

У соседки руки тряслись, когда она вынесла Кате тряпку и банку хлорированного порошка. Подумать только! В этом притоне кто-то собирался делать уборку! Уму непостижимо!

Через пару часов их новое жилище было преображено до неузнаваемости. Свежевымытые полы пахли хлоркой и лимонной отдушкой, стекла блестели, подоконники сияли чистотой.

Убогий матрас был накрыт чистой накрахмаленной простыней, а поверх пушистым верблюжьим одеялом.

Вторая простыня висела на гвоздиках поперек окна, выполняя функцию шторы. А к подоконнику была прикреплена настольная лампа-прищепка.

На самом же подоконнике Катя расставила вынутые из коробки лосьоны, косметичку, помаду — все то, что Димка позабыл второпях кинуть ей в чемодан…

Она радовалась своим сохранившимся вещам, как родным, которых не видела много лет. Она соскучилась по ним — каждый флакончик напоминал ей о кусочке времени, прожитого с Димой…

Счастливое тогда оно у них было… По сравнению с нынешним — так просто беззаботное.

И еще одна находка обрадовала ее чуть ли не до слез…

На самом дне картонной коробки обнаружился футляр со скрипкой!

Катя осторожно достала ее, развернула фланелевую пеленку, погладила ладонью темный, кое-где поцарапанный лак…

Сколько она уже не играла? Два года…

Она думала, что все уже позабыла, но руки сами привычно вскинули скрипку к плечу, щека коснулась подбородника, а пальцы прижали струны…

Смычок легко взлетел над ними и едва заметным касанием извлек гирлянду протяжных, певучих звуков…

Катя узнала их. Это было начало фуги Баха…

Дима посмотрел на нее и поморщился. Он достал свою гитару, настроил ее и улегся поверх одеяла.

— Спеть? — спросил он и, не дожидаясь ответа, начал играть:

Вот стою на камне…

Дай-ка брошусь в море…

Что судьба несет мне,

Радость или горе?

Может, озадачит?

Может, не обидит?

Ведь кузнечик скачет,

А куда — не видит!

— А почему не видит? — спросила Катя.

Она вновь бережно завернула скрипочку и уложила в футляр. По Диминому пению она соскучилась больше, чем по инструменту.

— Глаза на коленках, — усмехнулся Дима. — А скачет он коленками назад…

Она подошла и легла рядом с ним. Прижалась всем телом, мешая играть.

А Дима словно не замечал ее недвусмысленного порыва — продолжал бренчать по струнам, а потом затянул во всю глотку дурашливое:

Ах, дайте мне револьвер!

Я немедля застрелюсь!

Вечером в их комнату деликатно постучали.

— Дим, присоединишься? — спросил Слава.

— Естественно!

— Может, лучше побудем вдвоем? — робко спросила Катя.

Они так и не поцеловались, не помиловались… Димка играл и пел, словно выступал на сцене, а Катя была не возлюбленной, а просто зрительницей.

— С какой стати? Еще набудемся! — хмыкнул он. — Надо же познакомиться с компашкой! А тебя я наизусть знаю.

…Сколько жильцов было в этой квартире и все ли собрались на кухне, не знали даже сами жильцы.

За неимением мебели все расселись прямо вдоль стен, на полу.

Стаканы тоже отсутствовали, поэтому бутылки передавали по кругу, отхлебывали прямо из горлышка.

Посреди кухни на газете лежала разломленная буханка черного хлеба. Это была единственная закуска.

Катя опустилась на корточки рядом с Димой. А он уселся по-хозяйски, вытянув длинные ноги, и тут же отобрал у соседа бутылку:

— Хватит, присосался. Передай другому.

Он смачно отпил изрядную порцию и сунул бутылку Кате.

Она не хотела выделяться и отказываться — ей нужно было стать здесь своей, поскольку здесь она собиралась жить с Димой… И она тоже сделала большой глоток.

Вино оказалось дешевой крепленой бормотухой. Однако в нем было много сахара, и оно отчетливо отдавало привкусом неспелых яблок и сухофруктов.

«Ничего страшного… — подумала Катя и сделала еще один глоток. — Все ведь пьют, и ничего… В конце концов, можно представить, что это просто компот…»

От «компота» в голове закружилось, стало отчего-то очень весело, и Катя принялась хихикать, слушая бессмысленные разговоры вокруг.

Как смешно они все говорят! Переиначивают английский на русский лад: дринькнем, герла, френды…

А Димочка пользуется успехом — ведь у него гитара…

Конечно, он в каждой незнакомой большой компании может привлечь к себе внимание. Такого парня трудно не заметить. А уж как запоет — так все девочки его.

Но здесь, к Катиному счастью, девушек не было. Не считая ту, что спала голой на матрасе, еще двое. Но все они демонстрировали миру такие помятые, опухшие физиономии, что их нельзя было всерьез считать соперницами.

Голая успела одеться. Юбка наизнанку и кофтенка еще похлеще Катиной. А две другие следовали одним лишь им понятной моде — грубые армейские ботинки на высокой шнуровке и коротенькие крепдешиновые сарафанчики.

Постепенно из общих бессвязных разговоров Катя поняла, что голую зовут Маруха, а двух других Юлька и Ирка. Болезненно худой парнишка оказался Владиком, а заправлял всем чернявый парень с огромными, обведенными кругами глазами — Чика.

Остальные были безликой массой. К ним никто не обращался по именам, они не лезли в разговор — просто сидели и пили или курили странные самодельные папироски.

Они сначала вытряхивали из нормальных папирос весь табак, потом сдвигали прозрачную бумагу, образовывая длинную трубочку, а затем набивали ее смесью табака с какой-то травкой, от которой по кухне расходился сладкий густой запах.

Курили эти самоделки своеобразно — соединяли ладони домиком и втягивали дым через них, с усилием.

Это называлось пустить «козла».

Сидевший рядом с Катей Владик затянулся и передал папироску ей.

Катя посмотрела на Диму. Он всегда говорил, что ему не нравится, когда девушки курят…

Но, похоже, он считал, что ничего страшного не происходит, что так и надо, и Катя сложила ладошки домиком и тоже вдохнула сладковатый дым.

«Какие все хорошие… Как здорово сидеть вот так…

Тело легкое, словно невесомое… Вокруг клубы желтоватого дыма, и я парю в них…

Нет… воспаряю… в испарениях…

Мне так весело, так легко… Хочется смеяться. Непонятная радость распирает грудь и рвется наружу.

Мир такой чудесный!

И все люди — братья!

Ха-ха! Братья и сестры…

Но совсем не так, как это подразумевает брат Кирилл, а по-настоящему. Не пошло, а в высоком смысле… Духовное братство…

На лицах моих новых друзей улыбки. Как они красивы! Как одухотворены!

И нам так хорошо вместе!

Какое счастье, что мы с Димочкой будем жить рядом с такими замечательными людьми!

Люди!!! Я люблю вас всех!!!

Я обожаю этот мир!!!»

Дима подхватил Катю на руки и, пошатываясь, побрел в комнату.

За ним увязалась было совершенно пьяная Маруха, но Дима брезгливо прищурился и бросил через плечо:

— Брысь!

Тогда она принялась хохотать и указывать на него пальцем.

И Катя тоже смеялась тоненько, со всхлипами, цеплялась руками за Димину шею и лепетала нечленораздельно:

— Люблю… люблю…

Глава 5

ПРОСТИ… ПРОЩАЙ…

Катя открыла глаза и не сразу поняла, где она.

Прямо перед ней по стене полз клоп. Омерзительное, раздувшееся существо перебирало тонкими лапками-ниточками…

Катя могла почему-то разглядеть его в подробностях, точно под микроскопом.

А на груди, на месте укуса, набухало красное пятно. Оно невыносимо зудело, и Катя принялась ожесточенно чесать его, раздирая ногтями кожу.

В голове был туман, а тело точно свинцом налилось. Так плохо Катя себя никогда не чувствовала. Болел каждый сустав, каждый мускул… Любое движение причиняло боль. Даже почесывание отдавалось обжигающей болью… Словно кости ее попали в гигантскую мясорубку, и там их перемалывают в костную муку.

Она со стоном протянула руку и хотела раздавить клопа, но расстояние до него оказалось неожиданно большим, клоп был гораздо дальше, чем ей показалось, и рука повисла в воздухе, не коснувшись стены.

Катя безвольно уронила ее на что-то мягкое и теплое.

Надо посмотреть, что это? Но каждое движение дается с трудом. Больно даже глаза повернуть, не то что голову…

Она осторожно покосилась на то, что лежало с ней рядом, и в сознании медленно, словно проявляясь из тумана, возникла мысль: «Это Дима…»

Чистая крахмальная простыня под ними сбилась в комок, и Катя с брезгливостью обнаружила, что лежит прямо на грязном матрасе…

На таком же, как когда-то на Димкином балконе в их вечный вечер…

А может, этот вечер еще длится? И ей все еще пятнадцать? И они никуда не уезжали, и Димка не уходил в армию? Ничего еще не было… Все впереди…

Она с облегчением улыбнулась и вновь закрыла глаза.

Через некоторое время ее разбудил Димка. Он бесцеремонно пихнул Катю в бок, так что она скатилась с матраса на пол.

— Фу, черт! Кто здесь? — ошалело спросил он.

— Я… — тихо ответила Катя.

— Кто «я»? — недовольно поинтересовался он. — Пиво есть?

— Я… не знаю… Наверное, нет… — предположила Катя. — Дим, ты что, не узнал меня?

Он повернул голову и уставился на нее мутным взглядом.

— Тюха? Слава Богу, это ты! Я уж думал… Фу, черт! Ну и дрянь мы вчера шмалили!

— Что это было? Почему так плохо?

— А вчера тебе хорошо было, — усмехнулся Дима. — Хохотала, как ненормальная. Ко всем мужикам на шею вешалась, кричала: «Люблю! Люблю!»

— Ой! Какой ужас…

— Ничего, — утешил Дима. — Ты и меня полюбила на пять баллов. За всех сразу.

Катя непонимающе посмотрела на него. Значит, они занимались любовью? А она и не помнит!

Какой кошмар! Она мечтала об этой минуте целых полгода, а теперь даже не знает, как это было… И даже не почувствовала ничего…

— Димочка… — растерянно пролепетала она.

— Что, память отшибло? — усмехнулся Дима. — Ну ты даешь, Катюха! В беспамятстве, значит, отдалась?

— А от чего это? От папирос? Я ведь раньше не курила…

— От анаши! — ухмыльнулся Дима. — Помнишь: «Идет скелет, за ним другой, несет пакетик с анашой… Анаша! Анаша! До чего ж ты хороша!» — дурашливо пропел он.

Катя мысленно ужаснулась. Она впервые попробовала наркотик… Все говорят, что это плохо, а ей, кажется, понравилось…

И это пугало Катю больше всего. Она помнила, как легко и радостно ей было вчера… Правда, сегодня все тело налито свинцом и голова чугунная…

— Это было незабываемо, — поддразнивал ее Дима, намекая на прошедшую ночь. — Ты никогда не была так откровенна…

— Дим, не надо… — смутилась Катя. — Ты не обманываешь? Не может быть, чтоб я не почувствовала…

— Вот! — воскликнул он. — А если бы на моем месте оказался другой?

— Димочка…

Он зевнул и вдруг потерял к разговору всякий интерес.

— Что-то я устал… — сказал он. — Похмелиться бы… Ты пойди там на кухне пошарь. Может, что осталось?

Катя наспех оделась и побрела по длинному коридору, придерживаясь рукой за стену.

На кухне еще не выветрилась вонь от сигарет и пролитой бормотухи.

Катя зажала ладонью рот и нос и быстро огляделась по сторонам.

Под ногами валялись пустые бутылки, пол был усеян окурками. Да при всем желании невозможно больше прикоснуться к этой грязи! Разве Димка сможет допивать остатки из этой валяющейся в луже блевотины бутылки?

Катя вспомнила, что у нее остались в сумочке деньги, которые она брала на расходы у Федора. Она добрела обратно до комнаты и нашла сумочку.

Дима опять заснул, не дождавшись ее. Ничего, пусть спит. Так легче. А Катя сейчас принесет ему свежего пива, и похмелье как рукой снимет…

…В ближайшем ларьке она купила банку «Холстена», но, вместо того чтобы нести его Димке, вдруг неожиданно для себя откупорила и жадно выпила в один присест, прямо у ларька.

Ей так захотелось пить, что даже руки задрожали, а внутри все обожгло огнем.

Катя тут же сунула в окошечко деньги и жестом показала: еще.

Говорить она не могла — горло сковал спазм.

— Что, шланги горят? — усмехнулся киоскер.

Вторую банку Катя пила уже медленнее, наслаждаясь каждым глотком прохладной влаги.

Пожар внутри нее утихал, заливаемый струйкой прохладного пенистого пива…

Все правильно… ведь пожарные тушат огонь тоже пеной…

Переведя дыхание, Катя заглянула в кошелек. Димке на пиво уже не хватало. Сиротливо дребезжала мелочь — как раз на метро.

Ну что ж, все равно ей надо ехать к Федору за вещами. И хорошо, что он сейчас на работе, можно избежать ненужных объяснений.

Она нашла Диму! Они опять вместе! Ему не понять этого…

Катя осмотрелась по сторонам, чтобы запомнить место. Она не догадалась узнать адрес и номер квартиры, в которой их приютили. От дома она уже отошла, пропетляв проходными дворами к ларьку.

— Скажите, как добраться до метро? — обратилась она к проходящей мимо женщине.

Та испуганно шарахнулась в сторону и не ответила.

Катя адресовала тот же вопрос мужчине. Он окинул ее оценивающим взглядом и понимающе усмехнулся:

— До какого метро?

— Не знаю, — растерялась Катя. — Какое ближе?

— А все равно. Туда — Речной вокзал. Туда — Медведково. А ты садись на автобус, какой быстрей придет, — посоветовал он.

Только бы Федора не было дома! Только бы не столкнуться с ним лицом к лицу!

Катя не то чтобы боялась, просто ей было неловко объяснять Федору, что она опять вернулась к Диме… Ведь Федя знал, что из-за Димки она оказалась одна на улице ночью, среди зимы, с чемоданом и без копейки денег…

Он никогда не спрашивал, что произошло тогда, но это было так очевидно…

А Катя предпочитала не распространяться о причинах скандала. Зачем Феде знать о ее измене Димке? Его ведь это никак не касается…

А не зная причины, Федя думал, что виноват в случившемся только Димка. А Катя — страдающая сторона…

И хотя это было неправдой, Кате очень не хотелось его разочаровывать.

Она открыла дверь ключом и позвала с порога:

— Федя! Это я!

На всякий случай Катя заранее придумала, что сказать, если Федя поинтересуется, где она была всю ночь. Ведь он волновался…

Самой правдоподобной показалась версия о встреченных знакомых, с которыми Катя два года назад сдавала экзамены. Дескать, встретились, выпили немного в общаге… Тем более что от нее несет перегаром.

Но Федора не было. Он дисциплинированный, что бы ни случилось, будет на службе от звонка до звонка.

Стоило подумать о звонке, как он тут же раздался. Телефонный. Наверное, Федор хотел проверить, не вернулась ли Катя.

Нет. Не вернулась. Не стоит брать трубку.

Катя быстро собрала свои вещи. Без них в квартире Федора стало сразу как-то неуютно… Она словно опустела.

Исчезли с полочки в ванной разноцветные тюбики, с плечиков в шкафу — платья, из прихожей — мягкие тапочки.

Исчез аромат женщины, ее незримое присутствие. Квартира вновь стала скучной холостяцкой берлогой.

Катя огляделась и вдруг поняла, что ей даже записку писать не надо. Федор и так поймет, что она ушла, едва переступит порог.

Но она все же взяла с его письменного стола чистый листок и крупными буквами написала:

«Я вернулась к нему. Прости. Прощай».

А перед уходом она выдвинула ящик письменного стола, в котором Федор оставлял деньги, и, не глядя, взяла несколько бумажек.

На обратном пути Катя поняла, что не помнит, на какой остановке ей выходить.

Она всматривалась в окно, стараясь узнать нужную улицу. Но все улицы в этом районе были похожи друг на друга.

Автобус петлял между одинаковых старых кирпичных домов, окруженных одинаковыми ветвистыми тополями.

Вот, кажется, та самая палатка, в которой Катя покупала пиво… Или не она?

На всякий случай Катя подхватила чемодан и выскочила из автобуса на ближайшей остановке.

Она пошла было назад, к той палатке, но тут впереди увидела точно такую же.

— Простите, я у вас покупала утром пиво? — спросила она, нагнувшись к окошку.

Толстая красномордая тетка тут же вызверилась:

— А я что, всех упомнить должна? Ничего не знаю! Сразу надо деньги считать!

— Нет… — пробормотала Катя. — Я ошиблась. Утром был мужчина.

Она повернулась и побрела обратно.

В следующей палатке торговала приветливая девушка. Она сообщила Кате, что сидит с семи утра, когда сменила на посту мужа. А еще такой же ларек есть чуть дальше, на параллельной улице, вот так, через двор, ближе…

Катя прошла через двор и оказалась в совершенно незнакомом месте. Здесь кирпичные дома кончались, и тянулись ровные рядки пятиэтажек…

Она поставила чемодан на тротуар, села на него и заплакала.

Как глупо! Такое могло случиться только с ней!

Только нашла Димку и сразу же потеряла…

Вернее, сама потерялась, как дите малое… В трех соснах заблукала…

А ведь он совсем рядом… И он ждет ее…

А она не может найти этот дом.

— Прощай, Димочка… — обреченно прошептала она сквозь слезы. — Я такая Тюха несклепистая… Прости…

Глава 6

ДЕНЬ ЛЮБВИ

Она вошла в эту коммуну, точно в родной дом. После целого дня блуждания по одинаковым дворам, после отчаяния и потери надежды то, что она все же нашла Димку, казалось чудом.

А помогли ей, как ни странно, «коммунары». Тощий Владик окликнул Катю, когда она брела через очередной двор:

— Эй, герла! Ты что, сваливаешь от нас?

Катя оглянулась. Владик и еще один юноша несли в сетках пустые бутылки. Они очень удивились, когда Катя с плачем бросилась к ним и повисла на шее.

— Куда мне идти? Куда?

— Да куда хочешь, — пожал плечами Владик.

— Тогда я с вами…

— Ну валяй. А деньги есть?

Катя кивнула.

Они вместе сходили в магазин, сдали бутылки, взяли вина и хлеба с колбасой. Катя боялась отстать от них хоть на шаг. Так и таскалась с тяжелым чемоданом.

На радостях она потратила все, что взяла у Федора, приобретая все, на что указывали почуявшие «халяву» «коммунары».

Для Димки она купила его любимый «Холстен» и чипсы. Он ведь, бедненький, с утра пива ждет…

«…Меня потеряли. Словно вещь. Но я опять нашлась.

Как все радуются моему появлению! Кричат, что я клевая чувиха, обнимают, наливают водку… Для меня нашли стакан и даже помыли его…

А я вижу, как счастлив Дима… Он думал, что я уже не вернусь… Он признался, что считал мое появление сном… Дивным сном…

Он так и сказал: дивным…

И водка совсем не горькая. Надо только проглотить залпом и сразу понюхать краюшку хлеба.

Здесь все так делают, и это весело.

Надо жить проще. Мы сами создаем себе кучу условностей. Почему-то непременно нужна постель, и посуда, и много одежды… А зачем?

Спать можно и на земле, укрываясь небом. Есть можно руками, прямо из котелка, а больше одной тряпки не наденешь.

И одежда нужна совсем не для того, чтоб прикрыть наготу. Кого стыдиться, если все вокруг свои? Одежда просто защищает от холода.

А если за окном лето? Если мне жарко?

Долой условности!

Я срываю с себя эти вериги! Я рву в лохмотья ветхую одежонку!

Мне надоело черное! Долой траур!!!

А все смеются и пытаются последовать моему примеру. Владик скинул майку и выползает из брюк. Он упал, бедненький, запутался в полуспущенных штанинах.

Я хочу ему помочь, но меня не пускает Дима. Он пытается поднять с пола и снова напялить на меня порванную кофту.

Глупый! Зачем? Лучше снимай с себя все! Будем голы, как соколы, и чисты, как голуби!

Я вырываюсь из Диминых рук и пускаюсь в пляс. Стены тесной кухни словно раздвинулись, стало удивительно много места… И я кружусь, подчиняясь какой-то незнакомой мелодии, которая звучит внутри меня…

Жаль, что ее никто не слышит. Я напеваю ее вслух…

И вдруг — озарение!

Мой танец — это шаманский ритуал, такой же древний, как сама природа. А я покорительница стихий.

Дух огня, выйди к нам!

Дух воды, выйди к нам!

Дух любви, выйди к нам!

Все, что нам нужно, — это только любовь!!!»

— Хватит ей подливать, — сказал Дима, останавливая руку Чики.

— Но ей же хочется, — усмехнулся тот.

— Да, Димка! Мне хорошо! Я хочу! — крикнула Катя.

— Кого ты хочешь? — нагнулся к ней Чика.

— Всех!

— О! — воскликнул он. — Лично я не откажусь.

Маруха резко развернула его к себе и прошипела:

— А я? Я тоже могу раздеться! — и принялась срывать с себя одежду. — Смотри! У меня жопа круглая, а у нее одни кости!

— У меня кости, — кивнула Катя и потянулась губами к Димкиному уху. — Дим, пойдем спать… — громким шепотом протянула она и забавно подмигнула ему с намеком.

Она думала, что никто, кроме Димки, этого не заметит.

— Пойди! — захохотал Слава. — Или я пойду, если ты не хочешь. Если женщина просит… надо…

Дима покрылся пунцовыми пятнами и рывком поднял Катю с пола.

— Мы идем? — прильнула к нему она.

— Идем.

— Как я тебя люблю!!!

— Сейчас покажешь! — заржала им вслед коммуна.

* * *

«Димка… Димочка… Димон… Демон…

У него и взгляд, как у Демона, и смех…

Хохочут стены, хохочут окна, полы под ногами — и те хохочут.

А мой виноградник истосковался по пахарю… Как лоно мифической Суламифи… Виноградник… Вино…

Пить хочу! Долго, жадно, до последней капли… Вина мне! Вина!

Но в чем моя вина?

Ты не кричи. Ты целуй. Ты люби…

Губы к губам. Руки к рукам. Тело к телу.

Теперь я запомню все… Я специально замедлила время, чтоб ничего не упустить.

Теперь каждая минута тянется, словно час. А часы эти сплетаются в вечность.

Именно столько будет длиться наша любовь.

Не торопись, милый… У нас впереди уйма времени… Давай застынем так — губы к губам, тело к телу…»

Дима никогда прежде не видел Катю такой. Такой Кати он не знал. Она стала чужой, незнакомой, какой-то пугающей…

Но в то же время — такой желанной…

В ее бесстыдстве, в ее откровенности была какая-то чистота. Это странно звучит… Но так чисты дети, когда снимают друг перед другом трусики и с любопытством изучают то, что там сокрыто.

Катя вместе со своим старушечьим одеянием словно сорвала какой-то стоп-кран внутри себя.

И из нее хлынула такая лавина эмоций, желаний, такая жажда чувств, что именно их необузданность и испугала Диму.

Но в этой неукротимости была дикая прелесть.

Никогда еще Катя не обнимала его так жадно, не требовала так определенно исполнить то, чего ей хотелось, никогда не рычала, словно раненая волчица, не кусалась, не содрогалась в экстазе, едва не сбрасывая с себя Диму…

Он просто ошалел от такого напора страсти…

А притворялась тихоней… Строила скромницу…

Ведь он был у нее первым, он воспитал в ней женщину, он знал каждый изгиб ее тела. Он знал, на что она способна в постели.

Но этому учил ее не он. Кто-то другой преподал ей эти уроки.

И как каждый ревнивый мужчина, уязвленный тем, что соперник мог оказаться состоятельнее, чем он, Дима задавался мучительным вопросом: кто?!!

«Не уходи… побудь со мной еще мгновение…

Я тяну руки, но он уходит… А я еще не насытилась… я голодна… Я хочу еще любви…

О! Да! Еще! Я вижу, что ты неутомим… И я тоже. Я ни капли не устала. Я готова бесконечно принимать тебя в себя и умирать от этого блаженства.

Наша любовь подобна волнам. То сильнее волна, то слабее. И я взмываю то выше, то ниже… То острый всплеск удовольствия, то ровное колебание…

Еще, родной! Еще, мой единственный!

Видишь, мы ведь созданы друг для друга!!!

Видишь? Ты смотришь? А почему у тебя такое лицо? Почему ты стоишь? Мы ведь оба лежим на старом матрасе в нашей комнате…

Как это: ты лежишь на мне, ты сливаешься со мной, я чувствую тебя внутри… О! Как я тебя чувствую!!! — и ты стоишь рядом?

И ты сам отдираешь себя от меня…

А я не пускаю тебя. Я цепляюсь, накрепко прилепляюсь к твоим плечам, переплетаю ноги за твоей спиной. Не вырвешься!

Я еще не насытилась! Спелые гроздья винограда изнемогают от сока… Сок должен перебродить в вино…

Но ты бьешь сам себя… И обратно — тоже себя…

А! Я догадалась… я знаю, как это называется, мне Кирилл объяснял: мазохизм… Когда сам себя… и балдеешь от боли…

Но ты повернулся ко мне… Ты что, хочешь меня ударить?! Вы оба хотите? Димочки!!!»

— Озверел? — Чика сплюнул сквозь зубы и дал Димке сдачи.

Он был зол, что новый постоялец приперся в самый неподходящий момент. Его самочка так активно подмахивала, так орала от наслаждения, а этот собственник…

Димка отлетел от удара к стене и пощупал разбитый нос. Из него на грудь стекала тонкая струйка крови.

— У нас тут все общее, — пояснил ему Чика. — И шмаль, и бабы. Не нравится — вали кулем!

— Сука… — прохрипел Дима, поднимаясь с пола. Он размахнулся, но ударил не Чику, а Катю. — Потаскуха!

А она смотрела на него бессмысленным взглядом и недвусмысленно постанывала, гладя себя ладонью по животу.

Хозяин Слава заглянул в комнату и моментально оценил ситуацию.

— Пойдем со мной, — склонился он к Кате. — Пусть мужики сами разберутся. А то и тебе попадет.

— Да… попадет… — всхлипнула она.

Когда избитый Дима брел в ванную, чтобы остановить текущую из носа кровь, из-за Славкиной двери доносились Катины блаженные стоны.

— Демон! — взвизгивала она. — Мой Демон!

— Демон, Демон… — довольно сопел Славка. — Ух, и ненасытная же ты! Третьего мужика укатала…

Дима захлопнул дверь ванной, чтоб не слышать этого, и включил воду. Сунул под холодную струю разгоряченное потное лицо и принялся жадно хватать ее пересохшими губами.

Проститутка… Со всеми, без разбора…

Нет… Она не виновата… Она же ничего не соображает. Думает, что это он ее ублажает…

Теперь ничего не поделаешь…

Дима сел на край ванны и закрыл лицо руками.

Они пришли в чужую стаю, где живут по своим законам. И чужак должен или принять их, или уйти. Иначе его убьют.

В дверях, покачиваясь, возникла помятая Юлька. Она была в одних лишь армейских ботинках, из которых тянулись вверх тонкие, словно спички, ноги.

Дима невольно провел по ним взглядом, скользнул по курчавому треугольнику, выпирающим косточкам худых бедер и крошечным, обвисшим грудкам.

Надо же! Эта халда еще полагала себя привлекательной! Она облизнула бледные губы и состроила Димке гримаску. А потом качнулась вперед и обвила руками его шею.

— Я тоже хочу любить… Сегодня день любви…

Откуда ни возьмись, к ней присоединилась Ирка, такая же голая и нескладная. Она тоже повисла у Димки на шее, и общими усилиями девицы уволокли его к себе в конурку.

— …Иди, иди… Я спать буду, — выпроваживал Катю Славка. — Хватит с тебя. Достала!

А она хихикала и упиралась пятками в пол, не желая уходить.

— Дай еще потянуть!

— Ну на, на. — Славка недовольно ткнул ей в губы окурок.

Катя затянулась жадно, до одури, так что голова разом закружилась. Она вернула бычок Славке и вдруг пристально посмотрела на него:

— Ты Дима?

— Дима, Дима, — буркнул он, подталкивая ее к двери комнаты. — Вон твой матрас. Туда планируй.

Катя нахмурилась и погрозила ему пальцем.

— Нет, ты не Дима… Врешь… А где Дима? Дим!!! — истошно крикнула она и заколотила сжатыми кулачками по Славке, попадая без разбора то в скулу, то в плечо…

Услышав ее крик, Димка наконец вырвался от вцепившихся в него девиц и подбежал к Кате. Славка спихнул ее к нему на руки.

— Забери свою мартышку! Ей совсем пить нельзя — дуреет!

— А ты зачем наливал? — выкрикнул Дима. — Перестань, Тюха… Ну, успокойся…

Она так жалобно рыдала, так отчаянно вцепилась в него, словно боялась, что ее опять утащит и обманет кто-то злой, что у Димки разом прошла вся злость. Осталась только жалость.

— Идем, Катюха, я тебя уложу…

— Я не могу… — Она покачала головой. — Лежать не могу… Мне плохо… Все кружится, как вертолет…

«Ты моя единственная защита. Ты моя опора…

Без тебя я падаю…

Держи меня крепче, не то я сорвусь с места и улечу, подхваченная этим жутким вихрем, провалюсь в черную бездну…

Мир сошел с ума. Земля слетела с орбиты и теперь несется в пространстве, неистово кувыркаясь и сдувая с себя последние остатки атмосферы.

Вот и настала катастрофа, о которой предупреждала Дева. Настал конец света…

Но это для нас — конец всему. А во Вселенной ничего не изменилось. Подумаешь, какая-то планетка отправилась в свободный полет по пространству! Скоро она попадет в сферу притяжения какого-либо светила и опять смирно закружится по новой орбите.

Только жизни на ней уже больше никогда не будет.

Жизнь пылинками рассеялась по черному космосу. И одна из этих пылинок — я.

Я падаю в гигантскую, бешено вертящуюся воронку, которая становится все уже и уже, пока не превращается в черную точку.

«В конце каждой строчки поставьте точку…»

И я ставлю точку. Это конец».

Глава 7

ТО, ЧТО ДОКТОР ПРОПИСАЛ

Славка и Чика колдовали на кухне. Они что-то варили в ковшике, какое-то мутное, остро пахнувшее зелье, потом процеживали его через обернутый марлей кусок ваты в широкую миску.

На дне ковшика оставался черный, припекшийся осадок, а само зелье получалось мутным и желтоватым. В нем, несмотря на ватный фильтр, плавали какие-то крупинки.

— Надо бросить активированный уголь, он всю взвесь оттянет, — сказал Славка.

— Это тебе что, самогон? — хмыкнул Чика.

— Но мы на Арбате всегда уголь клали.

— Это считай, что полдозы псу под хвост. Давай скорее!

— А что вы здесь делаете? — заглянула в кухню Катя. — Кому-то плохо?

Она увидела, что Чика дрожащими руками наполняет из миски шприц.

— Мне…

— Тебе уколы прописали?

— Иди отсюда! — рявкнул Чика. — Слав, убери эту ДУРУ!

Он закатал рукав, и Катя увидела расплывшиеся от кисти до локтя кровоподтеки.

— У тебя диабет?

— Диабет, диабет, — буркнул Чика.

— Катька, иди сюда! — позвала ее толстая Маруха. — Мы уже разложили.

Катя вернулась в комнату.

Девчонки сидели прямо на полу, раскинув шестиконечным крестом самодельные карты.

Их рисовала по памяти Катя на кусочках картона от Димкиной коробки.

Первый аркан — Маг…

Тринадцатый — Смерть…

Может быть, внутри она что-то и перепутала, переставила номера арканов, но ведь какое значение карте дашь — это она и предскажет.

Девчонки иногда жили в коммуне неделями, а иногда пропадали… Отъедались и отсыпались под родительским надзором. Возвращались тогда они чистенькие, отмытые, с ясным взором и свежими личиками…

Вот такие, как сейчас. И пили не водку, а пивко, посасывая кусочки вяленой воблы.

Когда они были такими примерными девочками, с ними можно было нормально общаться. Катя даже не злилась, что Юлька и Ирка домогались Диму, она сама тогда вела себя не лучше…

С того памятного дня Дима следил, чтоб она не пила много. Да Катя и не хотела, помня о том, как страшно раскалывалась голова и как она едва не умерла, превратившись в черную точку.

От нечего делать она смастерила себе карты Таро. Узнав, что Катя умеет гадать, девчонки тут же пристали с просьбами открыть будущее.

Катя смотрела на разложенные мальтийским крестом карты.

Прошлое и будущее Марухи собрали все худшие арканы, и Катя не знала, как трактовать их, чтоб не обидеть толстуху.

— А под сердцем у тебя — дитя… — сказала наконец она.

Юлька захохотала:

— Беременная, что ль? То-то я гляжу, у нее брюхо аж свисает!

— Нет… Это не в физическом смысле, — пояснила Катя. — Это в душе. Как самая страшная тайна…

Маруха помрачнела:

— Дальше давай.

— Нет, что там с дитем? Нам интересно! — пискнула Ирка.

— Ну у бабки в деревне она, — нехотя буркнула Маруха. — Что пристали? Дочка у меня.

— Ух ты! — Юлька восторженно уставилась на Катю. — Ты это по картам вызнала? А мне кинь, что матуха моя задумала? Грозится из квартиры выписать…

— Не лезь поперед батьки в пекло, — ткнула ее в бок Маруха. — Мне еще не закончили.

— Горе и позор из-за молодых мужчин, — вздохнула Катя.

— А! — небрежно отмахнулась толстуха. — Это ерунда!

— А на будущее — юродивый. Ну… сумасшедший…

— Это точно, — подтвердила Юлька. — Столько квасить, вообще с ума сбрендишь. Теперь мне, Кать!

Но Катя собрала карты и вскочила, потому что из коридора послышался Димкин голос.

Он пришел с гитарой и громко ударил по струнам:

— Катька! Тюха! Я с работы!

— Ну как, Димочка? — выбежала она ему навстречу.

— Очень даже вполне, — довольно объявил он. — Сотня. В два раза больше, чем ты на своем оптовом получала. Да к тому же не унижение, а удовольствие.

— Ой, какой ты молодец! — засмеялась Катя. — А тебя хорошо слушали? Им понравилось?

— А ты как думала? — хмыкнул он. — Хотя, знаешь, ансамбли там большим успехом пользуются… Может, завтра вместе пойдем?

Катя запрыгала и захлопала в ладоши:

— С удовольствием! Вот только… я столько времени не занималась… Мы порепетируем немного?

— Сейчас. Только перекушу, — благосклонно согласился Дима.

Катя чуть не плакала от досады. Пальцы не слушались, словно стали деревянными, ноты из головы вылетели. Под недовольным Димкиным взглядом она чувствовала себя хуже, чем на экзамене.

Он то и дело обрывал мелодию, чтобы сделать ей замечание.

— Руки-крюки! И медведь все уши оттоптал! — безжалостно припечатывал он.

— Я сейчас, сейчас… — лепетала Катя. — Здесь фа-диез?

— Бе-бе-бе… — передразнил он, скорчив презрительную рожицу.

— Давай еще раз, Димочка… Я соберусь… — пообещала Катя.

Вокруг них уже собралась толпа зевак. Но они остановились не концерт послушать, а перепалку между музыкантами.

Уличных музыкантов на Арбате — хоть лопатой греби, каждый что-то пиликает. А здесь представление оригинального жанра. Вроде как Саша с Лолитой из «Академии» — немного попоют, немного подерутся…

Между Катей и Димой на асфальте лежала перевернутая шапка, а в ней несколько смятых бумажек.

— Мы еще даже на метро не заработали, — шипел на Катю Димка.

— Сейчас, Димочка…

Скрипка подрагивала в ее руках, а щека мелко колотила по подбороднику.

Кате было стыдно стоять перед людьми, словно нищая, точно милостыню просить… У ступенек театра Вахтангова они как будто на паперти…

Глаза ее невольно следили за руками прохожих: остановится кто? достанет из кармана кошелек? бросит им подачку?

И к стыду от того, что она ждет подаяния, примешивалось чувство досады, если не бросали…

— Улыбнись хоть! — простонал Дима. — Что ты как каменная?

— Да… — Катя выжала кривую улыбочку. — Ты немного помедленнее… я сейчас в ритм войду…

Многоголосый шум воскресного Арбата сбивал Катю с внутреннего настроя. Она не могла услышать ту музыку, которую собиралась сыграть… К тому же за углом громко играла другая группа, в стиле кантри, и у них даже был микрофон с усилителем.

Развеселый парень фермер Джон.

Может день и ночь плясать под банджо…

Катя мельком видела их солистку, когда они проходили мимо.

Та была кругленькой, рыжеволосой и уже далеко не молоденькой… Теперь она надрывалась, выводя хрипловатым голосом высокие ноты. Ей приходилось еще и приплясывать, виляя бедрами и ударяя в бубен с колокольчиками.

Надрывно развеселая мелодия звучала диссонансом протяжному русскому романсу. Не то они играют… не так надо…

Ведь это Арбат, здесь неподалеку стена памяти Виктора Цоя, и сейчас август… Каждый фэн знает, что это значит…

— Дим, давай «Восьмиклассницу», — робко предложила Катя.

Он удивленно посмотрел на нее и просиял:

— Ты смотри! И как ты сама додумалась?

Он ударил по струнам гитары, Катя провела по скрипочке смычком, и начальные ноты мелодии прозвучали пронзительно и печально.

Услышав первую фразу, рядом с ними остановилось несколько человек, потом подошли еще, и еще…

Потом замолкло банджо за углом и перестала терзать микрофон рыжеволосая солистка.

— У-у-у… восьмиклассница… — подхватили припев собравшиеся.

Теперь дуэт гитары со скрипкой играл слаженно и вдохновенно.

…Это Димочка посвящает ей эту песню, глядя на нее с импровизированной сцены… А вокруг подпевают все, кто пришел на проводы в армию…

…Это Катя смотрит на него снизу вверх, старательно вторя тоненьким девчачьим голоском…

Нет, теперь Катя стоит не под сценой, а рядом с Димкой. Они оба поют и играют, и эти шквалом обрушивающиеся аплодисменты адресованы им обоим.

Неужели? Им правда понравилось?

Старая шапка наполнилась доверху. Дима поднял ее и высыпал содержимое в целлофановый пакет.

Катя раскраснелась, глаза засияли. Теперь она уже бегло перебирала пальчиками, а скрипочка послушно отзывалась всхлипами на каждое прикосновение смычка.

Вслед за песнями Цоя последовали цыганские романсы, потом русские. Весь репертуар скрипично-гитарного дуэта воспринимался на ура.

— Смотри, как модно стало сочетать гитару со скрипкой, — громко заметила одна дама другой. — Точно такая же пара играет в ресторане Дома кино…

Димка услышал, улыбнулся и подмигнул:

— Жми, Катюха! Жарь! Врежь!

Настроение у него сразу повысилось — все-таки за несколько лет это был его первый публичный успех.

Но уже перед самым уходом, когда толпы гуляющих поредели и Димка с Катей уже собрались восвояси, к ним подошел вразвалочку бритый паренек, который очень долго простоял рядом, слушая их пение.

— Двести готовь, пацан, понял, ну? — лениво пережевывая жвачку, велел он.

— За что? — пожал плечами Дима.

— За место… Ты тут второй раз ошиваешься. — Вчера мало сшиб — не тронули, а нынче за два дня…

Парень протянул руку и выжидательно уставился на Диму. Неподалеку его поджидали еще трое — таких же крепких и бритых.

Дима глянул на Катю и напустил на себя деловой вид, словно справлялся в универмаге о цене товара:

— Значит, сотня в день? Так?

— Пока так, — кивнул парень. — А если хорошо пойдет — то и мы повысим.

— Кать, — срывающимся голосом сказал он, — ты отсчитай там, сколько надо…

— Ага… — Катя широко раскрытыми глазами смотрела на парня. — Скажите, пожалуйста, вы рэкетир?

Он усмехнулся и пожал плечами.

— А что, ни разу не видела?

— Н-нет…

— Ну смотри, — буркнул он и пересчитал протянутые деньги. — Фу, а что такими мелкими? Завтра перед уходом сбегай в Смоленский гастроном, сменяй покрупней. Прямо к кассе подходи, они знают…

Димка пил коньяк и зло играл желваками на скулах. У Кати тоже настроение было — хуже некуда…

Сперва стыда набирались, словно побирушки, потом их еще и ограбили… От этого инцидента исчезла вся радость от удачного выступления…

Никакие они не артисты. Обычные попрошайки…

Никогда больше не выйдет она на такой позор! Стыдно!

Катя налила коньяка и себе, выпила залпом, зажмурилась, чувствуя, как обожгло желудок теплом, и от этого тепла начал постепенно таять застывший внутри кусок льда.

Дима не возражал. Они принесли с собой три бутылки — ровно на столько им хватило после арбатского рэкета.

Девчонки сочувственно присоединились к ним. А Славка с Чикой где-то бродили, несмотря на то что давно стемнело.

Вернулись они веселые, с лихорадочным блеском в глазах, плеснули по чуть-чуть коньяка и загадочно поинтересовались:

— Ну, как улов, Дим? Полны карманы?

— Под ноль, — буркнул Димка.

Юлька с Иркой, перебивая друг друга, поведали парням о наглом арбатском грабеже.

— Ничего, завтра больше накапустишь, верно? — подмигнул Димке Чика. — Дадим ему в долг, Славка? Надо же другану настроение поднять.

— А что не дать? — хмыкнул тот. — Раз — и никаких проблем! Средство верное!

— И мне, Славочка, и мне… — заверещали девчонки, мгновенно догадавшись, о чем речь.

— Дорого выйдет, да и самим мало, — строго оборвал их Чика.

Славка набрал в стакан воды, прикинул на глаз, сколько в нем, и высыпал туда белый порошок.

— А что это? — спросила Катя. — Опять инсулин?

— Гораздо лучше! — хохотнул Чика. — Лекарство против страха, порошок от депрессии… Действует примерно как «Сникерс». Съел — и порядок!

— Вернее, ширнулся, — уточнил Славка, набирая в шприц два кубика. — Ну, кто первый?

— А! Давай! — закатал рукав Дима. — Сколько я буду должен?

— Завтра на свежую голову потолкуем, — ответил Чика.

Катя смотрела, как игла проткнула кожу на загорелой руке Димки и вошла в вену…

— А шприц одноразовый? — спросила она. — А то грязным можно и СПИД подцепить…

Все расхохотались.

— Одноразовый, — успокоил ее Славка. — Он у нас один такой… на все разы…

Димка растянулся на матрасе и закрыл глаза.

Он лежал, словно прислушиваясь к каким-то новым ощущениям внутри себя, а потом лицо его постепенно стало смягчаться. Насупленные брови распрямились, губы обмякли, рот приоткрылся…

И такое блаженно-счастливое было у него выражение лица, что Катя тоже закатала рукав.

— И мне… Можно?

Глава 8

ВАКХАНАЛИИ

«Бело-розовый зефир… Я сейчас его съем… Ам!

Почему все смешно? Это стены? Какие вкусные!

А что за чудо-цветы расцвели вокруг меня! Я таких никогда не видела. Это анемоны? Или магнолии?

Странно, я ведь ни разу не видела ни магнолий, ни рододендронов, ни глициний, а их названия сразу всплывают в мозгу, и я уже знаю, как выглядят эти роскошные цветы…

А какой аромат исходит от них!

А какие бабочки порхают вокруг! Крупные, больше воробья… Они задевают разноцветными крыльями мое лицо…

Не надо! Щекотно!

Надо жить мирно в таком мире… И мне так спокойно на душе…

Какие дураки мои бывшие братья и сестры! Разве может наступить конец света в таком мире?!

Ведь здесь все пронизано счастьем, все дышит негой, все радует глаз!

Ах, и я была глупой, когда стремилась поделиться своим счастьем с другими, раздарить свою любовь.

Нет! Этот мир только мой!

Я хочу владеть им одна!

И ни с кем его не разделю, даже с Димой!

Это мои цветы! Мои птицы! Мой запах!

А какая замечательная музыка играет для меня…

Или это я ее играю?

Я даже не помню, как взяла в руки скрипку…»

Игла медленно входит в вену…

Но боль начинается чуть раньше, когда она протыкает сплошной багрово-фиолетовый синяк, растекшийся вокруг локтевого сгиба…

Прошлый раз кто-то целился дрожащими руками и проткнул Кате вену…

А! Не впервой! Сколько раз уж их протыкали… Не счесть!

Вот черт! Опять!

Катя резко согнула локоть, чтоб остановить кровь, и быстро задрала юбку. Толстые колготки неудобно было спускать одной рукой, и она крикнула:

— Юлька, помоги!

Юлька рывком дернула их вниз, обнажив Катины синюшные исколотые ноги.

Катя давно умеет сама отыскивать вену и втыкать шприц, но руки у нее так дрожат, что она всегда просит сделать это того, кто потрезвее.

Обычно помогают Чика или Славка. Они почти не колются, однако исправно приносят товар «коммунарам». Когда есть деньги — дорогой героин, когда нет — варят самодельное зелье из маковой соломки.

Игла вошла слишком глубоко, и Катя застонала.

— Быстрее… Ну… быстрей… — шептали обметанные, воспаленные губы. — Я не могу больше…

«Надо немного подождать… Я же знаю… Но нет уже сил терпеть.

Мои косточки кто-то безжалостно расплющивает клещами, мои суставы выкручивают, как на средневековой дыбе…

Эту пытку невозможно вынести даже сильному мужчине…

Я видела недавно, как плакал один широкоплечий амбал, пришедший к Славке в гости. Он перебрал от жадности, а наутро Чика отказался давать в долг.

Этот амбал выл и катался вдоль коридора и рыдал, размазывая сопли, пока Чика не выторговал у него что-то важное для себя, а потом сжалился и вколол полкубика.

О-о-о… Как мне больно… Меня точно поджаривают на медленном огне. По сравнению с этим укол — тьфу!

Я уколов не боюсь!

Если надо — уколюсь!

Песня юных наркоманов. Да, я теперь наркоманка…

Я это прекрасно понимаю. Иногда. Когда способна что-то понимать…

Но это бывает все реже и реже… Потому что все в моей жизни подчинено жуткому распорядку: укол — кайф — боль — новый укол…

А ногу я не чувствую. Она будто деревянная. Чужая синяя нога лежит на полу, а Чика зачем-то вводит драгоценные кубики в нее, а не в меня…

Ну, быстрее! Я сейчас умру…

Вот… наконец-то… отпускает…

Как легко становится…

А Чика велит мне вставать. Пора идти. Димка ждет. Мы должны работать.

Да, я все понимаю, я тороплюсь…

Не работать нельзя — никто не станет давать в долг дорогой препарат. И мне надо успеть заработать на новый укол, потому что я уже по опыту знаю, что после этой легкости наступит провал, пустота, боль…»

От мороза пальцы распухают и не хотят подчиняться.

В такие холода на Арбате совсем мало людей. Только торопливо пробегают стайки ошалелых туристов, скупая матрешек и фотографируясь на фоне фонарей.

Но Катя не чувствует, что замерзла. Это Дима топчется рядом, поминутно дуя на руки в обрезанных на пальцах шерстяных перчатках.

Смешные такие перчатки: как у кота Базилио… Как у нищего…

Дима каждые полчаса бегает греться в кафешку напротив. Он выпивает стакан горячего чаю, долго оглаживая его озябшими ладонями, и смотрит на Катю через стекло витрины.

А Катя играет.

Она не устает. Она не замечает ничего вокруг.

Эта скрипка уже кажется продолжением ее плеча, она точно срослась с ней.

«Музыка переполняет меня. Она клокочет внутри, как шипучее шампанское в бутылке. Она рвется наружу…

Я не успеваю сыграть и десятой доли тех мелодий, которые звучат во мне…

Та-та-ти-та… вот… Девятая симфония…

И тут же Моцарт: па-ба-рам, па-ба-рам, па-ба-рам-пам…

А эту я не узнаю… Она рождается прямо сейчас, здесь, под моими пальцами…

Это моя мелодия.

И я окунаюсь в нее с головой и плыву, покачиваюсь на ее волнах… Она ведет меня за собой.

Гитара то вторит мне, то замолкает. Ну и пусть! Она только мешает мне, не попадает в такт, не угадывает следующий аккорд.

Я должна одна владеть этой музыкой.

Это мое пространство.

И в нем звуки обретают форму, вес и объем…

Одни тоненькие, легкие, заостренные, белые и голубые… Другие низкие, темно-красные, плотные, круглые. Третьи — густо-синие и коричневые, похожие на тяжелые кубики…

Из этих звуков-фигурок вырастает сказочное строение, как из конструктора «Лего».

Они цепляются один за другой, падая сверху, точно в игре «Тетрис». Только построенный ряд не исчезает, а застывает, служа фундаментом для новых мягких, подвижных фигурок…

Звуки-фигурки тянутся друг к другу или отталкиваются…

У них тоже есть между собой и любовь, и ненависть…

А как же иначе? Они ведь живые!

Я творю сейчас живую музыку. Такого никогда и никто еще не делал.

Просто никто не сумел разглядеть, какие они на самом деле — звуки… Ведь вовсе не невидимки…

Дима сунул Кате пирожок прямо в рот. Она откусила и механически прожевала, даже не заметив, что ест.

Диме теперь было неловко и стыдно стоять рядом с ней на Арбате. Потому и филонил в кафешке, отогреваясь, пока Катя отстаивала все от звонка до звонка.

Она стала похожа на сумасшедшую старуху — глаза огромные, из орбит вылазят. В них болезненный лихорадочный блеск. Под глазами круги, губы совсем бескровные, а пепельные волосы почему-то больше не вьются волной, а торчат абсолютно прямые, как пакля, выбиваясь из-под надвинутой на самые брови шапки.

Светлое пальто, которое купил ей Кирилл, давно потеряло былой лоск и теперь смотрелось будто с чужого плеча. Его густо покрывали пятна — Катя могла сесть где угодно или даже лечь, не заботясь о сохранности одежды.

Впрочем, играла она блестяще. Так одухотворенно, так неистово, что, несмотря на трескучий мороз, рядом с ней всегда кто-то стоял.

И много бумажек летело к ее ногам в подставленный фанерный ящик от посылки.

Это Дима усовершенствовал процесс собирания мзды, потому что в осенние дожди шапка размокала в луже, и деньги тоже мокли.

У него душа кровью обливалась, видя, как портится заработок, но порой неудобно было выгрести улов, потому что зрители стояли плотной толпой, и не хотелось прерывать концерт, чтоб не спугнуть потенциальных благодетелей.

Теперь в благодарность уличным музыкантам люди опускали деньги в прорезь фанерной крышки. Это было еще удобно тем, что никто не видел, сколько там, внутри…

А внутри иногда скапливалось вполне прилично. И это все кидали Кате. Она своей скрипочкой умела разжалобить сердца…

И хотя Дима, исполняя лишь роль провожатого, мало отношения имел к этим деньгам, львиную долю он забирал себе и откладывал, оправдывая себя тем, что и так тратит уйму денег на наркотики.

Нет, он не впал в зависимость. Сильный организм не торопился привыкать к зелью. Димка лишь иногда позволял себе ширнуться для расслабухи и кайфа…

А вот Катя…

Она стала похожа на собственную тень. Она и дня не могла прожить без укола. И если Димка уговаривал Чику снизить ей дозу, то посреди ночи она начинала плакать и метаться, и отрубить ее мог лишь стакан водки.

Трудно было решить, какое из зол меньше: героин или алкоголь.

От наркотика Катя хотя бы становилась одухотворенной, просветленной, тихо играла свои фантастические мелодии, словно не чувствовала усталости. Этакий Божий одуванчик…

А от водки вся мерзость лезла наружу. Она хохотала, раздевалась догола, орала непристойности, потом ее обычно жутко рвало, и Диме приходилось полоскать ее под краном, нагнув над ванной.

После водки у Кати дрожали руки, она с трудом могла связать несколько нот, и рабочий день шел насмарку…

Нет уж, лучше героин… Для дела полезнее…

Дима уже отчаялся удержать свою подругу, оттащить от края бездны, в которую она так отчаянно рвалась.

Вот хотя бы сегодня… Она достала летний сарафан и собралась надевать его, не понимая, что за окном минус двадцать пять.

А когда Дима пытался натянуть на нее теплые сапоги, стала капризничать и брыкаться на потеху всей коммуне.

А ведь неделю назад спрашивала у Димы тоскливо и удивленно:

— Разве уже зима?

Тогда она остановилась посреди двора, зачерпнула рукой снег и зачем-то лизнула.

— Да, — вздохнула разочарованно, — снег… А я думала: мороженое…

Времена года для нее менялись, словно часы в сутках. Она жила, не замечая, какой нынче сезон… какой год… какой век.

Может быть, в своем сознании Катя прожила за это время целую вечность… А может — всего секунду…

«Как прекрасен этот мир! Какие пышные белые розы расцвели у меня под ногами! Разве по ним можно ходить? Это кощунство — топтать такую красоту!

А Дима меня обманывает. Он говорит: это снег…

Какой же снег летом?!

Они все считают, что я дурочка… Я же вижу… Переглядываются, шепчутся, что-то всегда от меня прячут…

Никому до меня нет дела! Никто меня не любит!

Только Чика… Он сам наполняет шприц, когда я уже готова ползать у него в ногах…

А Дима — нет. Он не любит. Он не дает Чике сделать мне укол или просит уменьшить количество кубиков.

Я же не глухая. И не слепая.

А они ведут себя так, словно меня нет рядом, точно я бесчувственное бревно. Обсуждают, дать мне «чистый» или самодельный отвар. Или лучше заменить все водкой…

А мое мнение учитывается?! Эй, вы!!!

Нет? Тогда извините… Это я просто так… Просто спросила…

Конечно, я хочу, чтобы мне стало хорошо… Очень хочу…

Все, все… Я уже паинька… Я умница-девочка…

Все, я сижу спокойно… Молчу, молчу… как рыбонька…

Чика хочет, чтоб я сыграла?

Э, нет! Меня не проведешь! Сначала — дозу!!!

Вот так… Сейчас горячие волны пройдут по телу, грязные стены превратятся в бело-розовый зефир, и зацветут рододендроны и анемоны…

Хляби небесные разверзнутся, и из них посыплются мягкие, податливые фигурки — звуки…

Только успевай ловить их, нанизывать ряд за рядом, плести из них, точно кружево, затейливую мелодию…

Все! Она уже готова родиться!!!

Скорей! Где моя скрипка?!»

Глава 9

МНЕ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ

Как ни далеко шагнула вперед наука, а человеческое сознание и особенно подсознание остаются загадкой.

Никто не мог понять, почему Катя вдруг будто резко очнулась от беспробудной спячки, посмотрела на карманный календарик и сказала:

— Завтра у меня день рождения.

— Ой, точно! — подхватил Дима, которому стало неудобно, что он совершенно позабыл об этой дате. — Тебе ведь двадцать! Круглая дата. Надо отметить.

— Конечно, надо, — поддержали Чика и Славка. — Устроим по высшему разряду.

— Ты только не напивайся сегодня, — поморщившись, попросил Дима. — А то завтра самой противно будет. Весь праздник насмарку.

— Нет, что ты! — испуганно покачала головой Катя. — Мне совсем и не хочется…

— А укол? — подмигнул Чика.

— Нет, спасибо, — отказалась Катя. — В другой раз.

— Естественно!

— Я бы съела чего-нибудь, — вновь огорошила она всех, потому что в последнее время жевала лишь то, что ей, как птенцу, вкладывал в рот Дима.

— Колбаса есть. Бутерброд?

— А горячего? Я бы сейчас борща… маминого… — мечтательно потянула Катя.

— Отходняк! — пихнул Чику локтем Славка. — Всегда на горяченькое тянет…

— Надолго ли?

— Посмотрим…

— Слушай, на двадцатилетие надо бы подарить что-то… Все же дата… — сказал тощий Владик.

— И я даже знаю что! — усмехнулся Чика.

Ради Катиного праздника они не ходили работать на Арбат. А Катя с утра пораньше принялась отскребать и отмывать всю квартиру, отчистила плиту, смела паутину. Старый потрескавшийся кафель в ванной обнаружил свой первоначальный цвет — нежно-салатовый.

Всем входящим в квартиру Катя бросала под ноги мокрую тряпку, ведь им все равно не придет в голову разуться.

Вместо надоевших бутербродов она написала Димке длинный список, что следует купить из продуктов, а Владика отправила на оптовый рынок за одноразовой посудой.

— Катюха, ну у тебя и трудовой энтузиазм! — проворчал Дима. — К чему такие церемонии? Посидели бы скромненько…

— Ты что?! — обиженно вскинула на него глаза Катя. — Мне ведь двадцать, понимаешь?

— Нет, я, конечно, понимаю, — пожал плечами Дима. — Но мне тоже было двадцать… В армии. Как раз перед дембелем.

— Ну?

— Ну выпили, — хмыкнул Дима. — А что еще надо?

Катя отмахнулась от него, как от несмышленыша, и принялась резать салаты.

На этот раз будет не так, как в прошлом году! Надо сделать все, чтобы этот день запомнился. Пусть Катя не умеет печь пироги с капустой и «сенаторский» торт, зато с обычными закусками она вполне справится.

И оливье, и винегрет, и сырок с чесноком, и свекла с майонезом, а на горячее каждому по большому куриному окорочку, запеченному в духовке вместе с крупно порезанной картошкой.

Сунув в духовку горячее, Катя поспешила в ванную.

Все такое чистое, даже лечь приятно, вытянуться почти в полный рост, откупорить новый шампунь, промыть волосы, ставшие какими-то липкими и спутанными, отдраить мочалкой все тело… А потом пустить на макушку тугую струю душа. Сперва нестерпимо горячую, потом ледяную, и снова горячую…

От этого все тело наполнилось бодростью, а голова прояснилась, точно Катя понюхала нашатырного спирта.

«Этот день мой. И я знаю, что должна быть чистой, как новорожденная. Ведь сегодня повторяется миг моего появления на земле…

Пусть через двадцать лет, но земля возвращается в ту самую точку своей орбиты, где она была, когда я огласила истошным криком палату рыбинского роддома.

Мне кажется, что сегодня — особенный день. И он переменит всю мою жизнь.

А мои предчувствия всегда сбываются. Правда-правда, я это уже заметила. И сны исполняются, и нечаянные мысли оказываются верными, и карта выпадает тютелька в тютельку…

Но сегодня я боюсь пытать судьбу. Я не хочу знать, что именно будет со мной.

Просто знаю — нечто очень важное. Что-то случится, и все вокруг переменится волшебным образом.

Откуда я знаю?

Только не смейтесь… У меня немного щекочет под ложечкой, под коленками какая-то странная дрожь, а сердце иногда останавливается, словно забывает сделать следующий удар.

Так всегда бывает. Я уже запомнила это состояние и узнаю его.

Точно так же я себя чувствовала, когда Димка уходил в армию. Знала: ЭТО произойдет… По неопытности я тогда не понимала что…

И когда он вернулся, прямо к моему выпускному, — у меня так же сосало под ложечкой. И коленки дрожали, я едва сумела подняться на сцену… Но Димка еще не успел эффектно появиться из-за кулис, а я уже поняла, что он там.

И в тот проклятый вечер, когда мы расстались, и в благословенный день, когда он простил меня, — ощущения были точно такими же…

Вот и пойми, к радости меня так колотит или к горю?

Хочу надеяться, что ничего плохого не случится. Почему? По простому закону природы — ведь хуже уже некуда…

А я вовсе не хочу жить в грязи, не помня, день сейчас или ночь. Я нормальная женщина. Я хочу иметь свой уютный дом. И Диму. И чтоб мы были счастливы, а любовь и радость не надо было поддерживать очередным уколом…

Я так мало хочу… Неужели мне не дадут?»

— Ой, кто это?! — воскликнула Маруха. — Кать, неужто ты?

Девчонки ввалились в квартиру и остолбенели. Полы надраены, ноздри щекочет запах домашней еды, а уж Катя…

Катюша довольно повертелась перед ними. Всего человек и сделал что отмылся, расчесался да надел нарядное платьице… А какой эффект!

— Катюха! Да ты у нас красавица! — восхищенно протянула Юлька.

Она обрадовалась, что догадалась купить у метро веточку мимозы. А подружки ведь отговаривали, смеялись: дескать, зачем козе баян, а Катьке цветы? Ей бы новый шприц — вот лучший подарок.

Удивительно, как каждый, даже опустившийся донельзя, чувствует свое превосходство перед еще более слабым и потерянным!

Девицы, которые «зависали» в коммуне неделями, лыка не вязали и ползали на четвереньках, протрезвев и оклемавшись, презирали Катю. Ведь они выходили из запоев и становились, пусть ненадолго, нормальными, а она — нет.

И вот такой сюрприз!

Юлька гордо покосилась на подруг и протянула Кате мимозу.

— Поздравляю.

Катя зарделась, сделала реверанс и взяла хрупкую веточку. Она с наслаждением понюхала ее… и девчонки дружно расхохотались.

— Ой, Кать, у тебя теперь нос желтый!

— Прошу к столу, — широким жестом пригласила Катя.

Столом назвать это можно было с большой натяжкой, потому что снятую с петель дверь положили на пару кирпичей и накрыли простыней. Зато сервирован он был по всем правилам, а одноразовые прессованные салатницы смотрелись почти как хрустальные.

К запаху еды примешивался еще один, будоражащий, дразнящий…

Маруха потянула носом и изумилась:

— Духи?

Катя виновато потупилась:

— У меня оставалось немного… Я даже забыла, что есть… Вот… А то лежат без дела…

Все расселись вокруг стола и отдавали должное Катиной стряпне. И никто не замечал, что скатерть-простыня слегка отдает дихлофосом, потому что Дима в последний момент решил поморить прыснувших в разные стороны тараканов.

Как ни странно, каждый приготовил маленький подарок. Правда, до цветов додумалась только Юлька, никто из мужчин не сообразил преподнести имениннице букет.

Дима еще с утра подарил ей маленькую стеклянную рыбку с ушком, точно у елочной игрушки. Ее Катя тут же повесила на шею вместо кулона.

Маруха с Иркой, не сговариваясь, обе презентовали по пачке колготок. Владик — флакон дезодоранта, а Чика и Славка объявили, что у них подарок общий.

Катя радовалась всему, как ребенок. Дима давно уже не видел ее такой веселой, в таком приподнято-суматошном настроении…

Она даже не пьянела, выпивая вместе со всеми водку за каждый тост… А может, дело в том, что она впервые нормально закусывала?

Да и все держались на удивление. Не забывали сказать пару слов в честь именинницы, разливая по картонным стаканчикам очередную порцию.

И вот Славка извлек из-за спины красивую блестящую коробочку, напоминающую портсигар. Внутри она была разделена на семь узких ячеек.

— Внимание! — объявил он. — Персональный набор «Неделька».

— Цени нашу щедрость! — заявил Чика и вложил в каждую ячейку по крохотному свертку, типа аптечного порошка. — Недельная доза. И вечный кайф — покой нам только снится!

Девчонки восторженно завыли и захлопали в ладоши. Чика гордо раскланялся.

— Может, попробуем? — пискнула Ирка. — Такой праздник!

Катя взяла из Славкиных рук открытую коробочку и щедро протянула девчонкам так, словно это был и в самом деле портсигар.

— Угощайтесь.

Они не заставили себя долго упрашивать и тут же схватили по пакетику.

— Здесь только семь, а нас восемь… — заметил Владик.

— Я не буду, — быстро сказал Дима.

«Мне было хорошо, а стало еще лучше. Значит, чего-то все-таки недоставало? Этого?

Какие у моих друзей красивые лица… И как тонко они понимают меня, даже лучше, чем я сама…

Ведь мое тело, моя душа так ждали этой дозы, а я хотела лишить их такого удовольствия…

Вот теперь праздник засиял всеми красками!»

…Теперь за столом в здравом сознании остался один лишь Дима.

Впрочем, теперь не было никакого стола — доска перевернута, простыня сдернута, а на полу — раздавленные пластиковые салатницы. Под ногами размазана дикая смесь из оливье и моркови с чесноком.

Виновата в этом толстая Маруха, которая с глупой улыбкой побрела куда-то «ловить кайф», покачнулась и всем своим весом сбила хрупкое сооружение.

Но она этого даже не заметила, и никто не обратил внимания…

Владик прислонился спиной к стене и жадно обгладывал куриную ляжку, вытирая жирные пальцы о джинсы лежащей рядом Юльки.

А та обняла Ирку и закрыла глаза, нежно касаясь губами лица подруги… Славка и Чика смотрели вполне осмысленно, только несли всякую чушь.

А Катя обвила руками Димкину шею, так что ему теперь было трудно сдвинуться с места, и счастливо смеялась.

Интересно, что она сейчас видит своим искаженным зрением, какие картины рисует ей воспаленное воображение?

Брызги винегрета на обоях кажутся праздничным фейерверком? А едва слышный запах веточки мимозы — цветением райских кущ?

Дима осторожно протянул руку, взял бутылку и глотнул водку прямо из горлышка.

Говорят, с волками жить — по-волчьи выть. А со свиньями?

Никто из них, и Катя тоже, не умеет жить по-человечески. Хотели посидеть, как люди… Ха! Можно было заранее предположить, чем это закончится.

Постепенно все затихли, словно заснули. Наркотик парализовал мозг и отключил работу рук и ног.

Не люди — а безвольные тряпки.

Теперь остается только ждать, когда через пару часов они начнут опять приходить в себя.

Уроды! Козлы! Как они все ему уже осточертели!!!

Но он связан по рукам и ногам. И вериги эти — Катя.

Без наркотиков, которые поставляет Чика, ему просто не справиться с ней.

Первым очнулся Чика. За ним Славка. Девчонки еще валялись в отрубе, глядя на мир бессмысленными глазами.

— Кто это сделал? — морщась, спросил Чика. — Маруха? Поднимите эту корову, пусть уберет.

— Да какая теперь разница? — махнул рукой Славка. — Ты жрать хочешь?

— Нет.

— Ну и я — нет.

Постепенно все зашевелились, поднялись с пола… Маруха жадно тянула недокуренный чинарик, Юлька пила из бутылки пиво, словно месяц в пустыне провела…

И разговор постепенно оживился… Теперь было что вспомнить и что рассказать… Хоть языки и ворочались едва-едва, зато понимание было — с первого звука…

И Катя подняла голову. Глаза еще туманились, но на ногах она стояла вполне твердо. Она взяла подаренный «портсигар», с сожалением посмотрела на опустевшие отделения и опустила его в свою сумочку.

— Дим… — пролепетала она, едва шевеля губами. — Ты меня поцелуешь?

— Да… — бормотнул он. — Потом… позже…

Только недавно она напоминала ему прежнюю Катю, а теперь вновь превратилась в неприятную, неопрятную размазню.

Вот и Ирка побрела по комнате, зацепилась ногой за разбросанные кирпичи и рухнула на пол, растянувшись во весь рост…

…Жуткий грохот сотряс квартиру. Два сильных удара — и хлипкая входная дверь влетела внутрь вместе с выбитой коробкой. А вслед за ней — крепкие парни в пятнистой форме.

Никто сразу не понял, в чем дело… Ирка загремела… А эти-то откуда?

— Встать! К стене!!! — рявкнул крепыш со злым лицом. — Руки за голову!

— Ой, мама! — пискнула Ирка, увидев перед своими глазами тяжелые шнурованные ботинки.

Чьи-то руки подхватили ее под мышки и ткнули носом в стенку.

— Что? Кто? — залепетал Владик, непонимающе моргая, когда его подняли за шкирку и сильно встряхнули.

Рыжий парень быстро ощупал Маруху сверху вниз и запустил пальцы в задний карман джинсов.

— Ой, щекотно! Не балуй! — заржала Маруха, раздвигая ноги.

И только Чике пришло в голову спросить помертвевшим голосом:

— Кто..? По какому праву..? Кто вам дал..?

В ответ он получил крепкий удар в зубы.

— Кто хозяин?

— Я, — сказал Славка.

— А это кто? Зачем собрались?

— День рождения… — промямлил он. — Вот у нее. — И указал на Катю.

«— Наркотики! — кричит верзила в пятнистой форме. — Где героин? Синцов, собаку!

А я не могу понять, что происходит… Наверное, здесь снимают кино…

Движения у всех замедленные, словно при съемке рапидом, жесты летящие…

Крепкие парни в кованых ботинках исполняют сложные балетные па. Надо же, такие плотные, а летают, точно пушинки, легко преодолевая земное притяжение…

Вот один из них скользит ладонями по телу Марухи, а она плавно извивается и приседает. Я видела такой танец в эротическом фильме…

А еще один медленно вскидывает руку, подносит ее к носу Славки, едва касается, и из-под его пальцев разлетаются в стороны красные капли… А Славка замирает над полом в воздухе, откинувшись назад, а потом планирует к стене…

У Чики смешно искажается лицо — верхняя губа дрожит, а глаза смотрят в разные стороны… Кажется, он боится? Но чего?

А мне ничто не страшно. Меня крепко держит Дима. Я чувствую сзади тепло его объятий. Мы оба рядышком смотрим этот странный фильм…

Вон как забавно поплыл по воздуху Владик, смешно суча болтающимися ногами… Его легко поднял за шиворот рыжий амбал…

А девчонок обнюхивает огромная черная собака. У нее длинный красный язык и грустные глаза.

Девчонки визжат, но тоже странно — их визг доносится до меня, словно сквозь толщу воды, он вибрирует и делится на звуковые составляющие:

— И…и…е…й…а…й…

Чика приближает свое лицо к нам, вернее, к Диме, потому что смотрит он поверх моей головы. Его губы на уровне моих глаз.

Они медленно приоткрываются и цедят глухо, едва слышно, звук за звуком:

— Е-с-т-ь?

— Да…

— С-б-р-о-с-ь…

— Куда? Собака…

— В-с-е-м х-а-н-а…

Голос у Чики вибрирует, словно проходит через трубу. А у Димы — мелкая дрожь колокольчика.

Я потом попробую сыграть эти фразы. Они так музыкальны…

До-си-фа-до…

Димины руки шарят за моей спиной. Он что-то ищет. Передвигает меня за плечи, прикрываясь мной от «пятнистых».

Я хочу повернуться, спросить, что он потерял, но его пальцы цепко впиваются мне в руку, так что пошевелиться невозможно…

Да… я тоже прижмусь к тебе, милый… Крепче…

У меня на локте болтается открытая сумочка, а в нее из Димкиных пальцев медленно летит белый бумажный пакетик… такой маленький, как аптечный порошок…»

…Собака заскулила и сделала стойку на Катю.

— Хорошая собачка… — прошепелявила Катя заплетающимся языком и протянула руку. — Я люблю собачек…

Собака угрожающе зарычала и предупреждающе щелкнула зубами рядом с Катиной рукой.

— А еще друг человека… — укоризненно вздохнула девушка.

— Синцов, обыщи! — велел злой крепыш.

Один из «пятнистых» рванул у Кати сумочку, вытряхнул на пол содержимое и двумя пальцами поднял бумажный пакетик.

Собака с рычанием бросилась к пакетику и громко завыла, виляя хвостом.

— Молодец, справился… — неожиданно ласково сказал крепыш псу.

«Зачем вы меня толкаете? Куда ведете?

Не нужно мне пальто, я еще никуда не собираюсь уходить!

Куда мне идти? Это мой дом. Мы здесь живем с Димой… и со всеми…

Дима! Ну что ты молчишь?! Скажи им! Пусть они меня оставят!

Да не трогайте вы меня! Не надо тащить волоком!.. Ну вот… теперь сапог с ноги соскочил…

Эй, там холодно без сапог!

Почему все остаются, а я ухожу? Разве я гость?

Постойте… Ну да! Это у меня день рождения! Мне двадцать лет! Поздравляете?

Спасибо, я тронута… Но именинницу нельзя уводить, пока гости не разошлись! Так не принято…

И нечестно! Почему они останутся праздновать, а меня — на улицу… И в эту вонючую машину… Здесь холодное железо…

Эй, откройте! Выпустите меня!!!

Вы ошиблись!!! Вы с кем-то меня перепутали!

Ведь у меня сегодня день рождения!»

Глава 10

БЕКАР — ЗНАК ОТКАЗА

— Криницына Екатерина Степановна?

— Да… я.

— Проживаете в Москве без прописки. Нарушаете паспортный режим.

— Понимаете… я поступала в институт…

— Понимаю.

Следователь бросал слова сухо и скупо и, кажется, ничего не хотел понимать, кроме одного.

— Это принадлежит вам?

— Нет.

Катя говорила правду. Этот героин в пакетике не ее. Такого никогда не было, чтобы ей давали порошок, — только укол уже разведенного препарата. А тем, что подарил ей Чика, она сразу угостила всех.

— Не морочь голову, — взорвался следователь. — Это твой портсигар?

— Да.

— Вот акт экспертизы. Внутренний смыв показал наличие крупиц героина. Кто принес порошок? Кто тебе его дал? Отвечай!

— Извините… — пролепетала Катя. — Я себя плохо чувствую… Я, наверное, простудилась…

— Простудилась! — насмешливо скривил рот следователь. — Это у тебя ломка, детка. Обычное дело. И ты будешь утверждать, что никогда героина в глаза не видела?

— Да…

— А это что? — Он перегнулся через стол и двумя пальцами приподнял ее рукав. — Синяки. Может, ударилась?

Катя опустила голову и тихо заплакала:

— Мне плохо… голова болит… правда.

— Охотно верю. Дать анальгинчик?

— Да!

— Ответь, где брала наркотики? Кто поставщик? Кому сбывала?

— Никому… честно…

— Никому?

— Никому…

— Только себе?

— Только себе, — кивнула Катя. — Ой!

— Отвечай, где брала?! — заорал следователь. — На ваш притон не одна уже наводка есть!

— Я… не знаю… там много людей приходит… — пролепетала Катя первое, что пришло в голову.

— Хватит дуру корчить! — Он стукнул ладонью по столу так, что Катя вздрогнула. — Ты хоть понимаешь, что тебе светит? Или совсем идиотка?

— Понимаю… — обреченно вздохнула она. — Я больше не буду…

— Ты думаешь, что дашь мне честное пионерское и мы тебя отпустим? — саркастически хохотнул следователь. — Тебе, Криницына, статья светит. А по статье вполне определенный срок.

— Срок? — недоуменно переспросила Катя. — Это что?

— Тюрьма, крошка.

— А за что?

— А за это… — Следователь ткнул пальцем в вещдок. — Статья двести двадцать восьмая, часть вторая гласит: за незаконное приобретение и хранение наркотиков с целью последующего сбыта до семи лет с конфискацией имущества.

— Семь лет? С конфискацией? — ошарашенно переспросила Катя. — А если нет имущества?

— Что-то всегда есть, — резонно заметил следователь.

— У меня только скрипка…

— Страдивари? — хохотнул он.

— Не смейтесь так, пожалуйста, голова болит, — поморщилась Катя. — За что семь лет? Я же ничего никому не сбывала…

— Один черт, детка. Тогда статья та же, часть первая: незаконное приобретение или хранение наркотиков без цели сбыта. Три года.

Катя застонала и сжала виски ладонями.

— Но я ведь не знала… Разве я кому-то сделала плохо? Только себе…

— Конечно, только себе, — подтвердил следователь. — Поздно до тебя это дошло. А незнание законов не освобождает от ответственности.

Катя отвернулась и разревелась от беспомощности и безысходности.

Следователь полюбовался произведенным эффектом, подождал, пока Катя перестанет всхлипывать, и проникновенно поинтересовался:

— Ну, а может, действительно, не твое?

— Не мое! — вскинула на него глаза Катя.

— Может, кто-нибудь тебе подкинул?

— Н-не знаю…

— А ты подумай… Кто мог?

…Димины пальцы медленно разжались, и пакетик полетел в открытую Катину сумочку…

— Никто! — быстро ответила она.

— Кто принес?

— Никто. Я на улице нашла.

— На улице? — присвистнул следователь.

— Ну да. Валялось в подземном переходе…

— И ты все бумажки с земли поднимаешь?

— А эта на сторублевку похожа…

Следователь повертел в руке пакетик и фыркнул:

— Ничего общего!

— А я с бодуна была… — пояснила Катя.

— Тогда похоже, — согласился он. — Значит, все берешь на себя?

— В смысле?

— Никого тянуть не хочешь?

— Но я правда ничего не знаю! Отпустите меня, мне плохо… У меня температура…

Следователь вздохнул и нажал кнопку на столе.

— Можешь идти.

— Домой? — обрадовалась Катя.

— В камеру.

«Злые люди! Злые! Жестокие!

Этот мир проклят! Из него исчезли краски. Значит, исчезла музыка…

А без музыки и без красок он — ничто. Просто пространство, расчерченное ровными линиями — продольными и поперечными.

Мир номер ноль.

Черно-серое чудовище, которое проглотило солнце…

«Горе, горе, крокодил наше солнце проглотил!»

Я отбила все кулаки о железную дверь. Они уже распухли и саднят. От грохота железа звенит в ушах, голова раскалывается.

Но меня все забыли. Никто не подходит.

А мне плохо! Почему никто не верит?!

Вот приоткрылось крошечное окошко в двери, кто-то заглянул и сказал:

— Ломает. Может, тазепам дать или седуксен?

— Перебьется, — ответил ему другой невидимка. — Перебесится.

И окошко опять захлопнулось.

— Спасите! — кричу я. — Помогите!!!

Но всем на меня наплевать.

Мне по-настоящему холодно в одном платье в этом каменном мешке. Стены тут словно пропитаны влагой.

На улице льет дождь вперемежку со снегом — сплошная серая пелена. Но и ее мне видно лишь в крошечное окошко под потолком, заплетенное прутьями решетки.

Почему меня сюда посадили? Разве я преступница?

Никому меня не жалко… Никому я не нужна…

Я умру здесь, прижавшись к стене, свернувшись клубочком, как одинокая собака, а никто даже не узнает…

Сделайте мне укол!!! Помогите!!! Укол!!!

Дверь открывается, и входят две здоровенные тетки. Одна наотмашь бьет по лицу, а вторая набрасывает мне на голову какой-то балахон.

Теперь я похожа на кокон. Не могу двинуть ни рукой, ни ногой. Не могу подняться. Ничего не могу. Только кататься по полу и орать.

Руки неудобно прижаты к груди, ноги спеленуты…

Злые люди! Злые! Жестокие!»

— Как самочувствие, Криницына?

— Спасибо… лучше…

— Скажите, вы знакомы с Чикиным Владимиром Леонидовичем?

— Нет. Впервые слышу.

— Ну как же! Он ведь был на вашем… дне рождения…

— Я не знаю фамилий и имен…

— М-да… Только клички? Так и запишем… А с Антоновым Вячеславом Ивановичем?

— Нет…

— Так ведь это хозяин квартиры.

— Он Антонов?

— Представьте себе. И долго вы там прожили?

— С лета.

— И за столько времени не удосужились познакомиться?

— А что, я ему в паспорт смотрела? — огрызнулась Катя.

— А кто вам Поляков Дмитрий Владимирович?

— Никто.

— Совсем никто? А он, представьте, тоже из Рыбинска…

У Кати внутри все похолодело. Они знают, что Димка был с ними, они всех переписали по паспортам… Надо постараться убедить их, что Димочка оказался с ними случайно…

— Значит, совпадение. — Она безразлично пожала плечами.

— А вот все эти незнакомцы прекрасно знают вас, Екатерина Степановна, — торжествующе сказал следователь. — И все они, как один, заявили, что вы проживали совместно с ними в квартире и регулярно употребляли наркотики. А вот где вы их брали — вопрос!

— Подождите, подождите, — остановила его Катя. — Я не поняла. Это кто сказал, что я… употребляла?

— Все, — развел руками следователь.

— Когда?

— Да вчера утром. Мы всех допросили, и показания совпадают. Полное единодушие.

— Нет, — шепнула Катя, покачала головой и добавила громче: — Нет! Неправда!

— Да вот у меня протоколы. Подписаны собственноручно. Показать?

— Да.

Он положил перед ней несколько листов бумаги. На одном из них был действительно Димкин почерк: «С моих слов записано верно» и красивая роспись с элегантной загогулинкой.

Катя лихорадочно пробежала по нему глазами сверху вниз.

— Значит… я приносила… — пролепетала она. — И кололась… и больше никто…

— У Чикина множественные следы уколов, — сказал следователь. — Но он стоит в поликлинике на учете как больной диабетом, официально получает инсулин со скидкой. Мы проверяли.

— Инсулин? — упавшим голосом переспросила Катя. — Ну да… он говорил…

Вот хитрый Чика! Даже справкой запасся на всякий случай, Как ему удалось? Катя-то знала, что за инсулин он выпаривал в ковшике…

Выходит, все вокруг умные, одна она дура?

Даже Димка, и тот испугался, написал, что дружки подсказали.

Ну и правильно, так дуракам и надо! Умные пакостят, а всегда дураки отдуваются.

— Ну как? Теперь вы признаете, Екатерина Степановна, что незаконно приобретали и хранили героин?

— Ну, раз все так говорят… — ответила Катя.

— А где? И кому, кроме себя, передавали? Антонову и Полякову?

— Нет!

— А Антонов утверждал, что в тот вечер вы ему дали дозу.

— Но мне тоже дали…

— Кто?

— Дед Пехто! — буркнула Катя.

— Ладно, — зловеще пообещал следователь. — Подумай еще. У меня времени много. Я всю твою подноготную выужу. Знаю, голубушка, что ты посредница у арбатской братвы… Через них большой поток наркоты идет…

— Какой братвы? — опешила Катя.

— Такой… За идиотов нас тут не держи… Ты свои мозги все уже пропила да проширяла, так что расколем в два счета.

«Час от часу не легче… Наверное, это у него мозги опухли от наркоты, а не у меня.

Какие еще арбатские братки? Можно подумать, я курьер наркобарона! Итальянских фильмов чувак насмотрелся? Комиссара Катанья из себя строит? Насочинял тут целого спрута…

Если бы это были шуточки, то я бы тоже посмеялась. Но эта игра не по правилам…

Три года! Прошло только три дня, а я уже задыхаюсь в этом каменном мешке. А три года?

Димочку я ждала из армии два года, и время тянулось так медленно… День за днем зачеркивала на настенном календаре, а срок все не сокращался…

Срок… Теперь мне мотать срок…

А Димочка? Он меня дождется?

Должен! Обязан! Иначе не может быть! Ведь я же ждала его! И наш директор сказал, что это подвиг… потому что… его самого не дождались…

Значит, не всех дожидаются?

И почему он сказал, что приносила наркотики я?

Фу, глупая, ведь иначе его тоже начали бы таскать… А разве лучше, если б и Димку засадили в такую же камеру?

Нет! Только не это!

Кажется, у преступников принято валить все на одного, на того, кто попался… И правильно — ему ведь все равно отвечать. Один за всех..

И все на одного?

Но ведь я помню… я видела… Это Димка кинул мне в сумку этот пакетик… А откуда у него героин? Он где его брал? Он ведь даже кололся редко…

Ох… мозги перегрелись. Вредно с непривычки столько думать. Я устала… Надо отдохнуть и как следует выспаться…

А Димочка мне потом сам все объяснит. Он всегда все умеет объяснить…

Вот придет ко мне на свидание…

Смешно как! В тюрьме тоже свидания…

Вот если бы моя камера была на первом этаже, Димка подхватил бы меня с подоконника, как в детстве, и унес на руках подальше он этого ужаса.

— Это сон, любимый?

— Конечно, сон. Это Морфей сморил тебя и заморочил голову…

— Mop-фей… Мор-фий…

— Нет, героин, моя героиня…

Он несет меня по серым полям, и туман колышется вокруг ног его, словно облака.

Серый туман похож на обман…

— Любимый, милый, я всегда буду ждать тебя, сколько надо… А ты?

— Ты… ты… ты… — доносит ответ эхо. — Жди… жди…

…Что судьба несет мне, радость или горе?

…Ведь кузнечик скачет, а куда — не видит…»

Часть четвертая

Это мы — два потерянных ангела падших.

Двое изгнанных

из туманной, почти позабытой Галактики.

Двое одиноких, беспомощных и безголосых —

Это Я и Моя душа…

Мы, избитые яростным Марсом,

Потрясенные громом и молниями Урана,

Сбитые с толку

Меркурием, быстрым и ловким,

Куда мы бежали,

Если вдруг оказались в запутанной сети Нептуна, —

Я и Моя Душа?..

…Мы другими вернемся в Эдем.

Мы с собой принесем золотое сиянье Венеры,

Обретая любовь,

С которой все началось…

Мы —

Моя Душа и Я.

Линда Гудмен

Глава 1

КЛАД

— Федор Сергеевич! Вас к директору!

«Вздыхаю. Сейчас попросят принять какую-нибудь делегацию или составить какой-нибудь факс. Словом, оторвут от нормальной научной работы.

Но зачем я сам перед собой лицемерю? Разве я способен сейчас на что-нибудь дельное?

Уже много месяцев я не могу сосредоточиться на своих кристаллах. Допускаю грубые ошибки в расчетах, не замечаю очевидных вещей, на которые даже лаборанты мне указывают. Деликатно, правда.

Хорошие мальчики, воспитанные и старательные. Оба заканчивают МГУ, и оба надеются, что наш НИИ запросит для них целевые места в аспирантуре. Кажется, у обоих намечаются дипломы с отличием.

А все-таки они вдвоем едва осиливают ту работу, с которой Катюша справлялась в одиночку. И это не только без красного, но вообще без всякого диплома. И даже в аттестате зрелости у нее по физике стояла троечка…

А ведь она еще успевала и печатать мои труды… тогда они еще имели какую-то научную ценность.

А теперь у меня в жизни ценность одна, да и та утерянная: моя Русалочка. Ничего у меня от нее не осталось, кроме той коротенькой записки, оставленной год назад.

Я вложил этот клочок бумаги в толстый справочник по рентгенографии кристалла, чтобы он не мялся. Сам знаю, что это глупо и смешно: сентиментальные барышни так хранят засушенные цветы, полученные от поклонников. Раньше я всегда боялся быть смешным, а теперь мне все равно.

Время от времени я достаю эту записку — аккуратно, чтобы не затереть буковок. И вглядываюсь, и стараюсь прочитать больше, чем там написано. Как будто и без того не помню все наизусть. Да и что там запоминать-то?

Прости-прощай…

Мне нечего тебе прощать, любимая. Наоборот, я всегда буду тебе благодарен за то, что ты осветила мою жизнь своим, пусть и коротким, присутствием.

Осветила — и освятила. Да, представь себе, у меня, рационального материалиста, появилась святыня.

Это ты прости меня, Катюша, что сумел сделать для тебя так мало. Я твой должник.

Прощай? Ну, уж на это, извини, я никогда не соглашусь. Я всегда буду тебя любить. И всегда буду тебя искать. Хотя до сих пор мои поиски плодов не принесли.

Нет, не прощай! До свидания, моя Русалочка!»

— Федор Сергеевич, вы не забыли? Директор ждет.

— Что за спешка! Уже иду.

Директор мялся:

— Понимаешь ли, Федя… У меня к тебе несколько необычная просьба… Но настоятельная! Нет, это даже не просьба, а ответственное задание. Ты уж, пожалуйста, не откажи.

— Да я, кажется, никогда от заданий не отказывался.

— Только звучит оно, понимаешь ли, несколько глупо.

Я поморщился:

— Написать для бездарного сыночка какой-нибудь шишки диплом? Или диссертацию? Знаю, знаю, это практикуется. Но тут я, извините, пас. Негром работать не буду. Ни за какие коврижки.

— Неплохой монолог, Федор Сергеевич. Вы пьесы писать не пробовали? — Директор вскочил и отпил воды прямо из горлышка графина. — Скажи, Федя, мы так давно вместе работаем: за кого ты меня принимаешь?

Я понял, что зря обидел человека. Ужасно. Вот что значит — нервы на пределе! Но они у меня на пределе уже целый год. Нет, даже три года, с той первой встречи с Катюшей, в поезде.

Куда подевалась моя внутренняя сила, моя каменная твердость? Неужели любовь их растворяет?

— Простите, пожалуйста. Сболтнул лишнее. Так что это за ответственное задание?

— Понимаешь, тут такое дело… Только не смейся! В Звенигороде нашли клад.

— Замечательно. Кому-то повезло. Пусть сдадут государству и получат двадцать пять процентов стоимости.

— В том-то и загвоздка! Стоимость не могут определить.

— А я при чем? Разве я оценщик?

— В кладе триста двадцать пять серебряных монет семнадцатого века. И еще — двадцать девять камней. Крупных. Похоже на специально подобранную коллекцию.

— Неужели алмазы?!

— Минералы кристаллической природы. Но понимаешь, Федя, они не могут их опознать. Вот и обратились к нам за помощью. Кого я пошлю, кроме тебя? Не мальчишек же твоих? Там серьезные взрослые люди в тупик зашли.

— Понял. Любопытно. Когда ехать?

— Так, посмотрим. — Директор пролистал настольный календарь. — С шестого по десятое у нас конференция, тебе желательно быть. Двенадцатое июня — День независимости, это теперь выходной. Ну так сразу после праздника и отправляйся. Нет, сперва еще отчет о работе своего отдела напиши.

— Хорошо.

— Да, кстати… можешь задержаться там подольше. Оформим как командировку.

— Весьма тонкий намек. Понятно: я выработался, пора отдохнуть, а для очередного отпуска еще не время.

Я брал отпуск зимой. Но не уезжал отдыхать, а ходил по разным инстанциям: пытался разузнать хоть что-то о Екатерине Степановне Криницыной. Тщетно.

— Это не намек, — сказал директор, — а отеческая забота о ценных научных кадрах. — И добавил уже совсем другим тоном, от которого у меня неожиданно потеплело на душе: — Там очень красиво, Федя. Москва-река чистая, не то что тут у нас. И холмы. А на холмах — монастыри. Кстати, у подножия одного из них и откопали этот сундучок. И там можно увидеть работы Андрея Рублева… Езжай, Федя, продышись воздухом. А то, боюсь, сломаешься.

Ну, положим, сломаться не сломаюсь…

Однако поеду, конечно. А вдруг и правда редкие камушки окажутся в этом кладе?

Звенигород. Красивое название, звенящее. Как Катин голосок. Почему кто-то находит свои клады, а я свой единственный никак не найду?..

Глава 2

ГНИДЫ И АНТИЧНАЯ ПОЭЗИЯ

«Да, я действительно вошь… я окончательно вошь… я, может быть, сквернее и гаже, чем убитая вошь… Да разве с этаким ужасом что-нибудь может сравниться! О пошлость! о подлость!» Нет, это не мои слова, я их где-то слышала раньше.

Что это, откуда? Ах да, Достоевский. В школе проходили «Преступление и наказание». Раскольников, старушка процентщица, Сонечка Мармеладова…

Нина Яковлевна меня еще к доске вызывала, а я плохо ответила, потому что не могла представить себе вошь. Таракана могла, а ее — нет.

Теперь знаю, что это такое… И знаю, сколько их бывает…

Я совершила преступление. Я отбываю наказание. Я все это заслужила…

Хорошо, что хоть в камере у нас люди подобрались приличные…»

Рыжая, грудастая сокамерница Ираида ластилась к Кате, пристроившись рядом с ней на нарах и щекоча ей подмышку пальцем босой ноги:

— Ты опять грустишь, мой птенчик. Ну почему, почему ты не хочешь, чтоб я тебя утешила? Я расскажу тебе красивую сказку, малыш, каких не знают мужчины…

Ираида сидела в Бутырке гораздо дольше Кати, но и у нее дата суда еще не определилась. Ей было предъявлено обвинение по той же двести двадцать восьмой, что и Кате, только у нее была часть третья — неоднократное незаконное приобретение, хранение и перевозка наркотиков в крупных размерах с целью сбыта.

Ей грозило от пяти до десяти лет с конфискацией имущества — а конфисковывать, судя по всему, было что.

Тем не менее рыжая наркодилерша в уныние не впадала. Кажется, она умела повсюду чувствовать себя комфортно.

Даже здесь, в камере, Ираида была обеспечена и самой лучшей французской косметикой, и дорогими продуктами «Нью Эйдж» — экологически чистыми, а не из какого-нибудь заурядного супермаркета.

Она щедро делилась ими с подругами по несчастью, но лучшее приберегала для Кати, к которой была неравнодушна. Ведь Катюше никто передач не приносил…

В этой душной, вопреки санитарным нормам переполненной людьми камере, на жестких нарах, Ираида умудрялась мурлыкать так сладко, точно нежилась в кресле-качалке перед уютно пылающим камином, а в комнате с зеркальным паркетом пахло восковыми свечами… а не тем, чем воняет в сырых помещениях старой Бутырской тюрьмы.

Сегодня, правда, провели так называемую общую дезинфекцию, и пахло еще терпимо: хлоркой, а значит — чистотой. Но это был только запах чистоты, только призрак ее, а не она сама.

«…Ишь ты, о чем я размечталась!

О ванне с душистой пеной, о запахе лаванды и хвои, о радужной струйке густого шампуня!

А когда это у меня было-то? Последний раз, кажется, в Богородичном Центре. Но и там чистота оказалась лишь призраком, сам воздух был пропитан грязью, ложью…

Нет, вру: я принимала ванну в доме Федора. Правда, без всякой пены: у него все так аскетично!

Добрый, добрый Федя… Федор Сергеевич. Теперь бы он и знаться со мной не захотел. И правильно, кто я такая? Наркоманка, арестантка…

Ох, как зудит все тело! Окунуться бы сейчас в Волгу. С головой. Однажды меня так окунал мой любимый, мой енот-полоскун. По-лас-кун. Только сейчас мне не до ласк.

Вымыться по-настоящему… какое скромное желание… и какое жгучее…

Но не я ли сама отказалась от всего хорошего и чистого — в прямом и переносном смысле?

Да разве в Славкиной коммуне было чище, чем тут? Ерунда, гораздо грязнее.

И разве не по своей собственной воле я пала так низко? Никто меня не принуждал.

Боже мой, здесь хоть дают мыло, а там я, кажется, и не вспоминала о нем неделями…

Это из-за меня, из-за моего слабоволия Дима тоже вынужден был жить такой низменной, животной жизнью. Я, я довела его до этого.

Женщина должна быть хранительницей домашнего очага, добрым ангелом, вдохновительницей, а я…

Все. Финиш. Клянусь, я выкарабкаюсь из зловония.

Финиш — и старт. Слышишь, любимый? Я беру новый старт».

Абстинентный синдром прекратился внезапно. Будто сдался хищный зверь, перестал терзать свою жертву и, поджав хвост, заскулил и убрался восвояси.

Мучительные ломки оставили Екатерину в покое, тело и голова приходили в норму, и ей больше не хотелось кольнуться и «уплыть».

Медики сказали бы, что с ее хрупким и податливым организмом произошло чудо: куда более сильные люди пытаются «завязать» годами, иные всю жизнь не могут справиться с губительным пороком, вплоть до трагического финала. Криницына же за три месяца, проведенные в тюрьме, начисто избавилась от наркотической зависимости.

Знак Рыб — это две рыбы. Та, что стремилась на дно, не выдержала давления многотонной толщи воды в темных глубинах и погибла. Осталась та, что плыла вверх. И перед ней уже забрезжил солнечный свет, свет разума: Катя, похоже, обрела способность трезво и связно мыслить.

Связно — да, но трезво ли? Она по-прежнему не винила Дмитрия ни в чем. Наоборот, сурово казнила себя.

Она раскаивалась — но только в том, что поломала его судьбу, не смогла стать для гения настоящей музой. «Взялся за гуж — не говори, что не дюж», а вот она — не сдюжила.

Как ни странно, арест и заключение под стражу послужили некоей передышкой для нее. Прежде наслушалась о тюрьмах столько ужасов, а вышло, что именно здесь она постепенно пришла в себя — после слишком вольной воли.

Там не существовало никаких запретов, а потому и тормоза не работали. Здесь отсутствовала всякая свобода действий, зато и не обступали хороводом соблазны.

Быть может оттого, что Екатерина склонна была всегда кому-то подчиняться, она легко приняла и нынешний режим постоянного подчинения. Гордым женщинам, привыкшим повелевать и властвовать, тут было гораздо труднее.

Сокамерницы Катю не обижали. Напротив, точно по какому-то бессловесному сговору, взяли ее под общее покровительство и опекали как могли. К примеру, в первые же дни одна из них отдала вечно мерзнущей девушке свои теплые брюки, другая — длинный и широкий свитер. Они как будто подобрали подкидыша или бездомного щенка пригрели. Выходило, что и люди здесь гуманнее, чем там, на свободе?

Быть может, в несчастье мы становимся чувствительнее к добру и злу, а в Катюше злобы не было ни капли, и другие заключенные это ощущали?

А может, она казалась юродивой, а ведь по древней российской традиции юродивый — святой, и пригреть его — к счастью. Какие-то цикличные повторы все время происходили в Катиной жизни: ее уже однажды почитали как святую, только в Богородичном Центре на этом строилась гигантская афера, а тут чувства шли от души, из глубины изболевшихся сердец…

Вполне возможно, что в этих женщинах, оторванных от семей, проснулся по отношению к ней материнский инстинкт, ведь в ней и в двадцать один год было так много детского…

Кто знает?

* * *

Вот так и случилось, что в жуткой тюремной обстановке Екатерина получила возможность отдышаться, успокоиться и даже уже строила планы на будущее. Рыбка есть Рыбка, она не может не мечтать…

Ах, если бы только не приходилось отвлекаться! Она бы продумала до мелочей, как, выйдя из заключения, спасет своего любимого, вытянет его из трясины. Только когда это будет? Хоть бы суда поскорее дождаться, нет сил месяцами томиться в полной неопределенности.

Было бы, наверное, легче, если бы уже вынесли приговор и дали срок. Можно было бы начать отсчитывать дни. Как в школе, в последних классах, когда Катя зачеркивала числа в настенном календаре, дожидаясь Диминого возвращения из армии…

А впрочем, в неизвестности всегда есть и доля надежды. И можно перебирать разные варианты будущей жизни — правильной и светлой.

А почему бы и не перебирать? Даже карты Таро предсказывают не один, а несколько исходов из любой ситуации.

Погадать бы! Но нет: Катя и без того была уверена, что все закончится благополучно. Главное — сосредоточиться на самом, самом хорошем!

Однако ее все-таки отвлекали. То вызовы к следователю — теперь, правда, совсем редкие, будто в прокуратуре о ней и о ее деле начали забывать. То беседы с адвокатом, утомительные из-за своей ненужности и бесполезности: какой смысл ему что-то предпринимать для бесплатной подзащитной, когда есть выгодные клиенты, которых можно доить, как коров?

То, наконец, Ираида со своими страстными вздохами, и это — самое обременительное.

Правда, надо отдать рыжей «розовой» справедливость: никакого насилия Катина воздыхательница не применяла. Наоборот, она была предупредительна, нежна и ласкова и вела себя вполне по-рыцарски, если можно так сказать о женщине. Разве что серенад не пела для своей дамы сердца.

— Я обещала тебе сказку, моя рыбочка, но лучше расскажу историческую быль… Давным-давно, в древней Элладе, на плодородном острове Лесбос, жила трепетная женщина и великая поэтесса по имени Сапфо. Она собрала вокруг себя кружок знатных девушек и обучала их музыке, стихосложению и танцам. И еще она учила их искусству любви…

— Ир, — который раз со вздохом попросила Катя, — ты подыщи себе кого-нибудь другого, ну прошу тебя. Я не могу быть с тобой, я люблю мужчину, понимаешь?

— Одно другому не мешает, — вкрадчиво говорила Ираида, пропуская мягкие Катины протесты мимо ушей. — Например, те греческие девушки, подруги Сапфо, тоже со временем выходили замуж, и Сапфо даже делала им щедрые свадебные подарки.

— А женихи что, не знали о их прежней… ориентации?

— Еще как знали! И даже приветствовали. Их невесты к первой брачной ночи уже познали все тонкости любви так, что мужья просто сходили с ума от восторга. Мужики бы сами никогда не додумались до таких ласк, каким может научить женщину только ей подобная…

— Знаешь, я недавно вспоминала свою старенькую учительницу, Нину Яковлевну. Она тоже считала мужчин людьми второго сорта. Так смешно: ты — и она!

— Вот бедняжка! Ее юность пришлась на времена пуританства и сексуального невежества, иначе она завела бы себе любимую и была бы счастлива.

— А что, если ей просто не встретился достойный мужчина?

— А достойных не бывает. Твой обожаемый поступил с тобой достойно, как ты считаешь?

Катя замкнулась. Не хотела разговаривать на эту тему.

Она не осуждала Ираиду за ее сексуальную ориентацию, ей вообще было не свойственно кого-то осуждать, но и делиться с соседкой по нарам своими сокровенными переживаниями считала кощунством.

— Я была знакома с одним действительно достойным человеком, — сказала она, переключая внимание собеседницы на другой объект. — Федором звали. Федор Сергеевич Пименов. Он меня однажды спас от самых-самых недостойных, и потом еще спасал. И ничего за это не просил.

— Но ведь влюбилась ты не в него? — резонно возразила Ираида. — Значит, в нем чего-то не хватало.

— Скорее, это во мне не хватало, — подумала Катя вслух и отвернулась к стене.

Но долго лежать не двигаясь было невозможно: нестерпимо чесалась голова, хотелось до крови разодрать свербящий лобок, чесались и подмышки, которые все норовила пощекотать грудастая лесбиянка. И даже брови с ресницами были ужасно раздражены, приходилось все время моргать и гримасничать.

Катя запустила руку в волосы и своим чувствительным музыкальным пальчиком нащупала над виском крошечную выпуклость.

Она ковырнула ногтем кожу и извлекла маленькое темное насекомое. Положив на ладонь, долго и внимательно рассматривала его, словно хотела познакомиться с врагом поближе.

Вот он, паразит, который пьет ее кровь. Такой крошечный и такой безобидный с виду, неуклюжий, даже ползать по-настоящему не в состоянии. Кажется, у Достоевского про вошь говорилось что-то типа «тварь дрожащая», а эта темная точечка и дрожать-то не умеет. Лежит себе, беспомощная, безголосая.

Но если вглядеться…

— Люсь, — попросила Катя рыхлую, плохо видящую женщину лет тридцати, низко склонившуюся над присланной из дома книжкой, — ты мне не дашь свои очки ненадолго?

Та молча протянула толстые выпуклые линзы в громоздкой роговой оправе. Катя использовала их вместо лупы, наведя на вошь.

И перед ее взором предстало чудовище, при виде которого нельзя было не содрогнуться.

Уплощенное тело было все разделено на неправильные сегменты, на треугольной голове торчали не то усы, не то рога, не то целых два кровососущих жала. Три пары волосатых растопыренных ног заканчивались клешнями. И еще какие-то отростки, вроде культей, растопырились позади и были покрыты жесткой редкой щетиной.

«А морду я разглядеть так и не смогла, и это почему-то вызывает у меня тревогу.

Кажется, будто я обязана запомнить черты, чтобы потом, при встрече, опознать.

Боже, кажется, я опять брежу… При какой встрече? Ведь у меня на ладони — просто насекомое. Отвратительное, зловредное, но — не слишком опасное. А я думаю о нем как о человеке.

Может быть, это оттого, что иных людей тоже считают паразитами? Брат Кирилл когда-то так назвал меня. И еще… кого?

А кого я сама могла бы отнести к числу паразитов?

Нет, нет, не знаю, об этом даже подумать страшно.

Я не могу разглядеть лица. Принадлежащего… кому?»

— Головная или площица? — бесстрастно поинтересовалась Люся. — Чтоб знать, как в жалобе написать. Если уж суд никак не назначают, пусть хоть с педикулезом борются.

— Не знаю. Мерзкая.

Катя так и держала насекомое на вытянутой руке. Ираида взяла вошь и, не поморщившись, раздавила ее ногтями. При этом отчетливо раздался короткий щелчок, который почему-то показался Кате выстрелом и заставил зажмуриться.

— Ты уж прости, — засмеялась рыжая, — я без спросу укокошила твое домашнее животное. Не переживай, у него остались братья и сестры.

— У тебя, Екатерина, небось, и гнидок полно, — спокойно констатировала Люся, забирая очки. — Я смотрю, никто так не чешется, как ты. Облюбовали они тебя. Вкусная.

— Вку-усненькая, — многозначительно протянула Ираида, опять принявшаяся за свое. Плевала она на дискомфорт, антисанитарию, решетки на окнах! У нее была «одна, но пламенная страсть». — Ты не дослушала мою историю… Или нет, лучше я тебе стихи почитаю. Судя по утонченному психофизическому типу, ты должна любить поэзию.

— Да погоди! — отмахнулась Катя. — Какие стихи, когда тут… Гниды… какое слово гнусное, гнилостное. Брр! Люсенька, скажи, а как их обнаружить, этих гнид?

— Как-как, все так же: глазками. Гниды — это ведь, Катенька, яйца вшей. Их самка к человеческим волосам такой густой гадостью приклеивает, вроде слюней.

Катя повернулась к небольшому зарешеченному окну и стала на просвет проглядывать свои плохо растущие, тусклые, посеченные космы неопределенного цвета.

От постоянного отравления алкоголем и наркотиками, от грязи и недоедания они давно уже почти перестали виться и походили на безобразную паклю, которой сантехники обматывают стыки труб.

Она отделяла от пряди волосинку за волосинкой и замечала на них крошечные белые наросты. Это и были гниды, личинки вшей. Катя попробовала счищать их пальцами, но разве все волосы, пусть даже и поредевшие, переберешь?

И странным, нелепым звуковым фоном для этого совсем неэстетичного занятия звучал грудной голос Ираиды, вдохновенно декламировавшей белые стихи про любовь:

Я негу люблю,

Юность люблю.

Радость люблю

И солнце.

Жребий мой — быть

В солнечный свет

И в красоту

Влюбленной.

Шокирующий, странный контрапункт. Возвышенное и низкое, прекрасное и безобразное соединились и дополняют друг друга.

Как было бы хорошо, если бы в жизни осталось только возвышенное, только прекрасное и поэтичное! Если бы все Рыбки устремлялись только вверх!

— Ну как, Катеночек-котеночек, незабудочка моя вшивенькая, впечатляет стихотворение? Весьма современный ритм, да? Ага, вижу, вижу, ты расчувствовалась.

— Чьи это? — вежливо поинтересовалась Катюша, не отрываясь от лицезрения личинок.

— Сапфо, конечно. Сочинены больше двух с половиной тысячелетий тому назад.

— Откуда ты все это знаешь? — Катя спрашивала механически.

Ей казалось, что гниды увеличиваются в размерах, становятся ростом с человека и всю ее, с головы до ног, обволакивают липкой слизью. Теперь голос Ираиды слышался как будто издалека, сквозь слой — нет, не воды — густой слюны насекомого.

— Филфак плюс три курса литературного института. Выйду отсюда — получу второй диплом. — И вновь об одном и том же, назойливо, неустанно: — Ну как, не надумала передать мне своих лобковых зверушек… половым путем?

Катя усилием воли вышла из состояния отвратительной медитации:

— Послушай, Ираидочка, миленькая, не будь занудой. Скажи лучше, парикмахер в тюрьме есть?

— А как же! Классный мастер, хоть и молодой. Я у него и до посадки стриглась. Он в Бутырке только по выходным пашет, а в будни во французском салоне «Жак Дессанж» работает — кстати, тут неподалеку, на этой же улице, что и наш «санаторий». Когда-нибудь я тебя туда свожу, ты в таких шикарных заведениях еще не бывала…

— Бывала. Не впечатляет.

Катя вспомнила, как под чутким руководством брата Кирилла ее «приводили в божеский вид», как с помощью компьютера подбирали ей прическу, соответствующую типу лица… чтобы потом пропитать ее ядовитым фосфором.

— Мне бы сейчас к этому мастеру попасть. Срочно.

— Нет проблем. Ну, иди же ко мне, моя ласточка… Не хочешь, жестокая? Ну и не надо, я все равно тебя люблю. А может, все-таки передумаешь, сделаешь мне такой подарок — на прощание?

— Почему — на прощание?

— Как — почему? Ты что, не знаешь? День независимости на носу! Двенадцатое июня!

Глава 3

ВОЛЬНОМУ ВОЛЯ…

«В ознаменование Дня независимости России Государственная Дума Федерального Собрания Российской Федерации объявляет…»

Под амнистию подпадала только часть первая двести двадцать восьмой статьи Уголовного Кодекса. Ираида оставалась в следственном изоляторе, тогда как Катя…

Но существо в бесформенном, безразмерном свитере и вытертых, вытянутых на коленях брючках, которое в то знойное лето выходило на свободу, имело лишь отдаленное сходство с прежней Екатериной Степановной Криницыной, хотя и носило то же имя.

Тюремный парикмахер, он же мастер французского салона «Жак Дессанж», перед самым Катиным освобождением поработал от души: гладко-гладко он выбрил Кате не только череп, но начисто свел и брови, и ресницы. Как будто она была пациенткой офтальмологического центра и ей предстояла операция по пересадке хрусталика.

По настоятельной просьбе красавицы Ираиды, которая ластилась к цирюльнику, тщательно скрывая свою нетрадиционную ориентацию, он обработал принесенным из салона безболезненным лазерным эпилятором все Катино тело, не оставив на нем ни единой волосинки. Чтобы негде было больше завестись кровососущей нечисти…

— Ну, ты неотразима! — хихикнул парикмахер, оглядев результат своих манипуляций и тщательно проспиртовывая руки, чтобы не подхватить заразу. — Приходи к нам в салон в качестве модели — это рядышком, через дорогу. Станешь законодательницей новой моды — инопланетный межгалактический стиль! Мадемуазель со звезды Орион!

Ираида, получившая разрешение от щедро «подмазанного» начальства, присутствовала при всех процедурах.

Под конец, когда настала пора прощаться, эта вечно благодушная женщина вдруг горько расплакалась.

— Кать… Катенька… Можно, я возьму на память твой локон?

— Ты что, Ир. Он же педикулезный…

— Наплевать. Я положу его в медицинский бикс и простерилизую. Я пропитаю его ароматическим маслом, сандаловым. Я… я…

Она подняла с тюремного пола кусок серой лохматой пакли, который называла локоном, и, поднеся его к своему яркому, выразительному лицу, утерла им слезы. Словно это был надушенный кружевной платочек.

«Рыбинск. Парикмахерская «Златовласка». День проводов призывников, Димку забривают…

Кругом снуют люди с телевидения, снимают репортаж, а я бросаюсь им под ноги с целлофановым пакетиком. Состриженные волосы нельзя оставлять кому попало, через них на человека могут наслать порчу!

Страх сжимает мое сердце: где теперь тот пакетик?! Так и лежит в уголке кладовки у нас в Рыбинске, спрятанный в большую картонную коробку среди моих и Игоряшкиных детских вещичек, или…

Вот именно — или! Ведь Лида родила ребенка, и наверняка мама передала ей те старенькие ползунки и распашонки, которые много лет хранились в ожидании нового владельца. А Димочкины блестящие черные завитки, за ненужностью, отправились прямиком на помойку…

Господи, из-за моей неосторожности вся его жизнь в помойку и превратилась! Что я наделала…»

…Катю выпустили на волю через маленькую дверцу, выходящую во двор: красное кирпичное здание Бутырки стыдливо отгорожено от оживленной Новослободской улицы промтоварным магазином с оптимистическим названием «Молодость». Люди покупают себе там дезодоранты и босоножки, и большинство из них ведать не ведает, что рядом томятся заключенные…

А с тыльной стороны этого веселенького универмага расположены жилые подъезды. К ним-то Катя и вышла.

И сразу же на нее, среди жаркого лета, налетели снежные вихри. Ох уж эти тополя! От их обильного вездесущего пуха некуда было скрыться.

И без того воспаленные, лишенные ресниц глаза сразу заслезились, под веками и на радужке появилась такая болезненная резь, что Катя чуть было не повернула вспять, в проходную следственного изолятора.

— Куда?! — сурово рявкнул кто-то прямо над ее ухом, и сильные пальцы больно вцепились сзади в ее тонкую шею, мешая повернуть голову.

Катя вздрогнула, обомлев: над ней навис мужчина в форме майора МВД.

Неужели новый арест? Вот так, сразу?

— Вот, могу справку предъявить, — залепетала она. — У меня амнистия.

— Ясно, что не Нобелевская премия, — усмехнулся майор. — Только я решил было, что ты пацан. А ты просто хиппушка. Не вздумай головой вертеть, это опасно.

— Почему?

— Примета такая: выходя из тюрьмы — не оглядывайся, не то непременно в нее вернешься.

— Да? Спасибо, дяденька.

— На здоровье, тетенька. Тебе туда. — Толстым красным пальцем он ткнул в сторону арки. — И смотри не попадайся больше!

От испуга ноги сделались как деревянные. Катя сделала несколько несмелых шагов в указанном направлении. И тут, выступив из тополиного белого марева, путь ей преградили две высокие мужские фигуры.

Это были молодые парни, однако — тоже в серой милицейской форме:

— Постой-ка!

Катя, растерявшись, повторила:

— Я могу справку…

— От венеролога? — рассмеялись ей в ответ. — Это не лишнее. Мы как раз хотели тебя пригласить. Праздник, а женского общества нам не хватает. Ты что пьешь?

— Я не пью! — твердо ответила Катя. — И вообще меня ждут. Извините.

— А жаль. Ты ничего, своеобразная, — мирно посетовали они и расступились.

Но в ту же минуту еще один милиционер выступил ей навстречу из круговерти тополиного пуха. Теперь это была женщина, затянутая в облегающий парадный форменный китель с капитанскими погонами.

— Справка у меня! На грудь ее, что ли, приколоть? — отчаянно выкрикнула Катя. — Откуда вас тут столько?

— Что? — удивилась женщина-капитан. — А, амнистированная! Понятно. Я у вас просто огоньку хотела попросить.

— Я не курю.

— Я тоже. Хотела маленький фейерверк устроить, пух на земле поджечь. А то у моей собаки аллергия, чихает бедная. А не выгуливать — нельзя, она у меня чистюля, воспитанная, дома облегчаться не привыкла.

— Дома? Вы что, прямо тут и живете?

— Не в тюрьме, конечно. Просто здесь, — она кивнула на подъезды, — ведомственные квартиры сотрудников МВД.

— Уф! — Катя перевела дух.

— Ты давай к маме беги, несмышленыш, — по-доброму напутствовала женщина-капитан. Похоже, что она работала в детской комнате, с несовершеннолетними. — И не надо нас, милицейских, так бояться! Мы не монстры.

«Все хорошо, что хорошо кончается. А плохое и страшное теперь кончилось. Навсегда!

Самые страшные монстры сидели во мне самой, глубоко внутри, но я справилась с ними. Собственными силами и по собственной воле.

Вольному — воля, спасенному — рай.

Попробуем же построить рай на земле! Может, получится?»

Что это — топографический идиотизм? Или на трезвую голову, не замутненную алкоголем и наркотиками, все выглядит по-другому? Ну, что тогда она плутала в поисках собственного жилища — это не мудрено: почти все время была напичкана «дрянью», а потому в невменяемом состоянии. Но теперь?

Ах да! Просто без нее тут наступило лето, и проходные дворы превратились в тенистые парки. А вместо длинного ряда палаток теперь стоят симпатичные стеклянные павильончики с лесенками и башенками. Дома, правда, так и остались одинаковыми и безликими, но это уже не такая большая проблема.

И Славка, отворивший ей дверь, был все таким же, небритым и нетрезвым.

— Ты к кому, бритый ежик? К Чике, что ль? — Вгляделся повнимательнее. — Никак Катюха? Ты что, под радиацию попала, растительности лишилась! Не узнать тебя, богатая будешь.

Он кивнул, ухмыляясь, крикнул в глубину квартиры:

— Чика! Тут такие гости!

— Гости? — переспросила Катя. — А я думала, домой иду.

— Могу снова сдать комнатенку, я не против. Места у меня, сама знаешь…

— Погоди, Славка… Ты пьян?

— Спрашиваешь! Естественно. А ты?

— Что значит «снова сдать»? Ведь мы с Димкой снимем вместе, одну на двоих.

— Димка? — Хозяин почесал в затылке. — А, Демон твой! Так он давно уж слинял. Опротивела ему, видите ли, наша тусовка. Что ж, скатертью дорожка.

— Слинял? Куда?

— На Кудыкину гору. Хотя, погоди, валялась где-то бумажка с адресом. Нет, я на сигаретной пачке, кажись, записал.

— Славочка, умоляю, поищи!

— Найди то, не знаю что. Заходи, ищи сама. Только давно уж это было.

— Насколько давно?

— Исчезал-то он еще с весны. Но возвращался. А последний раз был… черт, склероз… вроде недели две назад.

«Димочка тоже одумался! Какое счастье! Вот что значит любовь — между нами настоящий телепатический контакт. Он тоже, как я, решил начать новую жизнь!

Он переехал куда-то из этой дыры в хорошее место, он готовился к моему возвращению. И ничего об этом не сообщил, чтоб получился сюрприз. Милый, милый!»

Катя шарахалась из комнаты в комнату и видела незнакомые лица — все сплошь с мутными взглядами. Текучесть постояльцев в Славкиной коммуне была велика.

— Ты чо, Славец, домработницу нанял? — вяло сострил кто-то. — А портки обосранные стирать она тоже будет?

Катя и вправду ходила с веником. Выметала из-под расшатанных столов, из-под разломанных комодов, из-под чьих-то немытых ног сигаретные пачки, пачки, пачки… Каждую разглядывала, нет ли на ней пометок.

Она не сомневалась, что найдет адрес. Во-первых, за последние две недели тут наверняка никто не прибирался и мусор не выкидывал. Значит, весь ненужный хлам оставался на месте. Во-вторых, такой уж сегодня день, счастливый, все должно удаваться.

— Есть! — крикнула она наконец.

— И пить, — добавил кто-то.

Из кухни донесся звук, терзающий ее музыкальный слух. Как будто резали маленького поросенка или, скорее, пилили его тупой пилой, долго и неумело.

Сунув заветную пачку от «Честерфилда» в карман брюк, пошла туда — выручать несчастное живое существо.

На полу, прислонясь спиной к газовой плите, сидел чернявый Чика — единственный из прежних Славкиных жильцов. Перед ним, извиваясь и крутя глянцевыми темными бедрами, танцевала голая мулатка.

Чика пытался аккомпанировать ей… на Катиной скрипке!

Он терзал ее, заставляя издавать немыслимые те самые стоны и визги, которые Екатерина приняла было за поросячьи. Вот самодеятельный музыкант, с досадой плюнув на пол, отбросил смычок и взял скрипку по-балалаечному.

— Не смей! — вмешалась Катя. — Отдай, не твое. Испортишь.

— Тю! Явилась не запылилась! — присвистнул Чика. — Вот кто нам сейчас слабает! Просим, маэстро! Можем даже подмазать для вдохновения, мы сегодня разжились. Ну-ка, высунь язычок.

Он протянул ей таблеточку «экстази» с выдавленным на ней знаком $, как католический священник протягивает прихожанам облатку.

— Футляр где? — сухо спросила Катя, отстраняя от себя наркотик и бережно беря инструмент.

— Мы в нем тару сдавать таскаем, когда похмелиться не на что. — Чика кивнул в захламленный угол. — Вон он, уже почти наполнился.

Катя молча прошла туда, стала выставлять пустые бутылки на пол. Обитое фланелью нутро футляра было в засохших коркой винных и пивных подтеках.

Мулатка под ее беглым взглядом почему-то попятилась к стене и прикрылась грязной тряпкой. Екатерина узнала в этом куске ткани пеленку, в которую, как младенца, заботливо закутывала свою скрипочку.

— Вы гниды, — медленно проговорила она. — Сюда бы — дезинфекцию. И дезинсекцию.

— Строга-а, — насмешливо протянул Чика. — Димон щедрее был. Сказал: это вам, на добрую и долгую. Пользуйтесь, друганы, мне не жалко, это не Страдивари и не Гварнери. А вот гитарку зажал, забрал с собой.

— Мели, Емеля, твоя неделя! — бросила Катя через плечо и вышла.

Ей было все равно, какую чушь еще придумает этот человек. Она уже знала адрес, по которому ее ждет счастье.

Глава 4

СЧАСТЛИВЫЙ НОМЕР

Это тоже было на окраине Москвы и тоже надо было ехать от Речного вокзала — только в другую сторону.

Зайцем, перескакивая с одного автобуса на другой, чтобы не попасться контролерам, Катя мало-помалу пробиралась к конечной точке своего пути. Туда, где ее ждал «конец бедствиям» — есть в колоде Таро такая карта.

Она проехала по Левобережной, миновала институт культуры.

Обрадовалась: значит, Дима оставил свои непомерные амбиции и решил еще раз попытаться поступить в «Кулек»! Для этого и перебрался сюда, поближе.

Скоро, уже недельки через две, начнутся вступительные экзамены. Как вовремя объявлена эта амнистия! Катя опять пойдет работать, чтобы Демон не отвлекался, а с вечера будет готовить ему еду на целый день.

Кончились унылые пятиэтажки, по сторонам от дороги зазеленели частные садики с маленькими домишками в глубине. Водитель объявил конечную остановку, и дальше Катя зашагала на своих двоих.

Здесь росли фруктовые деревья, а тополей никогда не сажали, а потому глаза не разъедал противный пух. Вот ведь, стоило Димке остаться одному, без нее, как он взялся за ум: самостоятельно выбрал место жительства, да еще какое замечательное! И добираться до вуза недалеко, и воздух совершенно деревенский.

Она прикинула: наверное, и комнаты здесь, за Окружной, сдаются подешевле. Значит, ей будет полегче.

А когда в саду созреют яблоки и сливы, быть может, хозяева позволят лакомиться ими бесплатно. Или Катя взамен предложит свою помощь в садовых работах. Ей нравится ухаживать за всем живым — деревьями, цветами, кустарниками.

«Какой там номер дома? Ага, пятый.

Счастливая цифра! В колоде Таро пятая карта называется «Первосвященник». Она может означать счастливый брак. А может — вдохновение.

То и другое замечательно, но лучше брак! Сердце как колотится, о таком я и не мечтала. Димка как-то сказал, что мы не должны заводить семью, пока не встанем на ноги. Может, передумал?

А может быть, мы как раз в скором времени встанем на ноги? Ведь оба, одновременно и независимо друг от дружки, решили начать новую жизнь!

Главное — принять решение, а там… да, я уже готова произнести: «Бог поможет». Мне кажется, с некоторых пор я верю в Бога».

Она выбросила в канавку ставшую уже ненужной сигаретную пачку и побежала к пятому дому. Остановилась перед калиткой, чтобы унять сердцебиение. Жадно заглядывала за живую изгородь из цветущего садового шиповника.

Да, Диму вкус не подвел. Это был самый лучший сад и самый лучший дом.

От калитки к крыльцу, обрамляя вымощенную кирпичом дорожку, тянулись ряды оранжевых лилий. Под окнами, как легкая воздушная пена, цвели белые флоксы, среди которых то тут, то там нежно синел дельфиниум.

Стволы старых яблонь были любовно выбелены до середины, а на малиновых кустах уже кое-где розовели ранние ягоды. У заднего забора она заметила ровные грядки с завязавшимися среди крупных листьев кабачками, подпертые оструганными палочками плети огурцов, целые гроздья грунтовых помидоров.

И все растения выглядели такими ухоженными! Планировка сада была такой продуманной! Хозяева дома номер пять заранее нравились Екатерине.

А само строение и вовсе вызывало восторг. Стены были увиты лианами с розовыми «граммофончиками», мансарда окружена небольшим балкончиком.

А к коньку крыши, по симпатичной прихоти хозяев, привязана целая гроздь разноцветных воздушных шаров — не круглых, а в виде сверкающих сердечек. Под ветерком шары трепетали и казались переливчатыми мыльными пузырями, выпущенными из трубочки сказочным великаном.

По всему было видно: веселые и добрые люди дали приют Диме, а следовательно, и ей, Кате.

А вот и они, обитатели, а точнее, обитательницы дома. Да уж, ни в какое сравнение они не идут со Славиком и его опустившейся компанией.

По лесенке терраски скатились, как колобки, две кругленькие румяные пожилые женщины, очень похожие друг на друга. Наверное, сестры.

На каждой был цветастый ситцевый фартук, и каждая несла поднос с огромным, румяным, дымящимся пирогом. Свои кулинарные произведения они водрузили на дощатый стол под вишнями, вдоль которого стояли скамьи без спинок.

Катя невольно сглотнула слюну: лишь теперь она заметила там еще немало разносолов в мисочках и салатничках.

В тюрьме она, благодаря Ираидиным передачам, не голодала, зато сегодня с утра и крошки во рту не имела. Кроме того, у этих добродушных хозяюшек все было домашним, приготовленным своими руками. Вареньица, соленьица, плюшечки-пампушечки…

Но нельзя же было вот так войти с улицы и попросить покушать! Это совсем не лучший способ знакомиться с людьми, с которыми предстоит жить бок о бок.

— Здравствуйте! — Она толкнула калитку. — Вы не скажете, а Дмитрий Поляков здесь живет?

— Вы к Димочке? — Радушно замахали пухленькими ручками хозяйки. — Да-да, сюда-сюда. Только вам придется подождать. Но уже недолго.

Катя шла меж оранжевых лилий и улыбалась. Она где-то слышала, что оранжевый — это цвет счастья.

Сестры отерли руки о фартуки и одновременно протянули их Кате, церемонно представляясь:

— Я Полина.

— А я Галина.

— Екатерина. — Получилось, что она ответила в рифму.

— Ой, да вы с музыкой. — Полина с Галиной заметили скрипичный футляр у нее в руках. — Какая прелесть! А Димочка и не предупредил.

— Он не знал, я ведь была…

Она осеклась. Проникшись доверием к этим жизнерадостным созданиям, едва не брякнула про тюрьму. А ведь Дима мог и скрыть ее местонахождение: вряд ли кто-то согласился бы сдать квартиру арестантке, да еще наркоманке.

— Ну вы пройдите, Катенька, покушайте, а то худенькая такая. К столу, к столу. Не стесняйтесь, у нас на всех хватит, — уже наперебой щебетали сестры, словно две хлопотливые птички. — А что это вы лысенькая и ресничек нет? Это у музыкантов мода такая, да? Мы видели по телевизору, две девчонки выступали, тоже вроде не ведьмы, и голосочки сильные, а головы — как коленки.

— Угу, мода, — кивнула Катя, с удовольствием накладывая себе селедочной «шубы». — Инопланетный галактический стиль.

— A-а! — с уважением протянули Полина да Галина. — Так вы еще и холодца возьмите!

— А Дима, он скоро?..

— С минуты на минуту! Да вон! Уже! — Сестры бегом бросились к калитке, точно встречали самого близкого и любимого человека.

«Сыночком, наверное, Димку считают, — с удовольствием подметила Катя. — Ну еще бы! Как же его не любить!»

Она не двинулась следом. Не могла подняться со скамьи. Руки похолодели и стали влажными.

«Надо было хоть косыночку повязать, — запоздало подумала она. — Ведь напугаю! В инопланетном облике он меня никогда не видел».

За густой живой оградой раздался оживленный многоголосый гомон. Значит, Дима шел не один, а с компанией.

Что ж, опять в ее жизни все циклично повторяется. Только на этот раз повторение зеркальное. Когда Димка вернулся из армии, вокруг них тоже было много народу: целый школьный актовый зал, заполненный до отказа.

Незабываемый миг. Прокручивается в памяти, как самый яркий кадр из любимого фильма. Дима тогда сказал тихо-тихо, одними губами:

— Здравствуй, Катюха. Я к тебе вернулся.

И Екатерина теперь про себя проговаривала такие же фразы, как будто репетируя: «Здравствуй, мой Демон. Я к тебе вер…»

Но даже мысленно она не смогла закончить реплику. Происходило что-то непонятное.

«К Полине и Галине присоединилась третья женщина, откуда-то очень хорошо мне знакомая.

Откуда? Не могу сразу сообразить.

Она пришла из какой-то другой жизни, из другого мира, забытого, утерянного. Знаю только: что-то очень важное нас с ней тесно связывало…

Бьется, стучится догадка, но никак не оформится… Ее имя, как и мое, рифмуется с именами хозяек… Марина? Нет… Фаина? Тоже не то…

Вот оно! Антонина!

Антонина Матвеевна. Димина мама. Приехала, выходит, погостить.

Надо же, я ее еле-еле вспомнила. А вот ее свадебное чесучовое платье врезалось в память на всю жизнь. На нем были маленькие перламутровые пуговки…

…Антонина Матвеевна была, как всегда, в изрядном подпитии. Но Полину с Галиной это ничуть не смущало: они звонко нацеловывали ее в обе щеки, приговаривая:

— Поздравляем, Тонечка, поздравляем, голубка ты наша!

Вдруг обе разом спохватились:

— Ой, мамочки! А решето куда запропастилось?

Вместе нырнули за ряды лилий, оставив Антонину стоять в одиночестве, покачиваясь. И сразу же показались вновь: Полина прижимала к животу большое сито с лыковыми боковинами, Галина запустила в него пятерню.

И вот в проеме калитки показался Дмитрий. У Кати от восторга перехватило дыхание.

Он был прекрасен. Он больше ни капельки не походил на того одутловатого наркомана с дрожащими руками, сальными немытыми волосами и отсутствующим взглядом, каким Катя видела его в последний раз.

Дима держался прямо и улыбался открыто и уверенно, как когда-то в Рыбинске, в юности, в свою «звездную» пору.

Он был одет в прекрасно сшитый темный костюм и белую сорочку, при галстуке, на котором поблескивала золотистая булавка. И стрижка у него была модельная, и волосы уложены волнами, словно он побывал в салоне «Жак Дессанж».

— Здравствуй, мой Демон, — прошептала Катя, все-таки заставив себя встать со скамейки. — Я к тебе вернулась.

Но она находилась слишком далеко, и никто не услышал ее. А может, ей вообще только показалось, что она произнесла эти слова вслух?

Она видела отчетливо: в Димином взгляде светилась любовь.

Только — адресованная не ей.

Он протянул руку, и из-за цветущего шиповника доверчиво потянулась навстречу другая рука, женская, усеянная перстнями и почти такая же пухленькая, как у Полины с Галиной.

А потом показалась и обладательница этой мягкой ручки. Она была в белом свадебном платье. И не в старомодном чесучовом, а в богатом, с кринолином, воланами, оборками и громоздкими матерчатыми розами вокруг декольте и по подолу. Почти в таком же выходила замуж Лидия.

— Совет вам да любовь! — заголосили Полина с Галиной и принялись осыпать Дмитрия и его спутницу золотистым зерном из решета. — Дай Бог вам за ночку сынка или дочку!

А Антонина заплетающимся языком добавила:

— Ну, чего встали? Горько, что ли?

Из-за калитки, с улицы, тоже подхватили на разные голоса:

— Горько! Горько!

И Дмитрий послушно поцеловался со своей невестой. Нет, судя по всему, уже со своей молодой женой.

Но ею была не Катя…

Она схватила скрипку и отступила в глубину сада, теперь уже не желая, боясь быть замеченной. Гости рассаживались на скамьи, а во главе стола поставили два высоких кресла для молодоженов.

Про Катю никто и не вспомнил бы, если бы не ее тарелка с недоеденным холодцом на самом уголке, рядом с невестиным прибором.

— А тут кто насвинячил? — капризно спросила новобрачная. — Тетя Поля, тетя Галя, неужели нельзя было убрать?

И тут тетушки принялись озираться:

— Куда же она делась, музыкантша эта? Эй! Екатерина, ты где? Сыграла бы молодым, самое время!

Дмитрий не насторожился, даже услышав знакомое имя. Он и предположить не мог, что отвергнутая подруга вдруг свалится ему на голову.

— Да она там, в малиннике! — подсказал кто-то из гостей. — Ау! Присоединяйтесь к нам! Тут шампанское!

Все головы повернулись к Катиному укрытию, и ей пришлось, сгорбившись и понурясь, выйти.

Дима вначале даже не узнал ее, улыбнулся благосклонно, как посторонней заезжей артистке, и, небрежно закинув в рот маслинку, похлопал в ладоши: призывал поскорее начать развлекать публику музыкой.

И тут Катя подняла глаза и поглядела на него в упор. Вопросительно. Требовательно. Совсем не жалобно.

Вот тогда-то он и поперхнулся. И начал нервно, лихорадочно, по-звериному обкусывать ноготь большого пальца.

Наконец Катя отвела взгляд, избавив его от этой пытки. Она положила скрипичный футляр на траву, щелкнула замочками. Аккуратно, не торопясь, достала инструмент. Тщательно, долго натирала волос смычка канифолью. И почему-то ее никто не торопил.

Над садом повисла напряженная тишина. Все терпеливо ждали, как будто должно было произойти нечто особенное, из ряда вон выходящее. Атмосфера казалась наэлектризованной, как перед грозой.

И только у жениха подергивалась левая бровь.

Но гроза не грянула: Катя просто выпрямилась и заиграла. И музыка была божественна.

Выражение игривого веселья на лицах гостей сменилось изумлением, потом — серьезностью. И каждый задумался о чем-то своем, глубоком и важном.

Катя играла «Реквием», ту его часть, которая называется «Офферторий». Что в переводе означает «жертва».

Но никто из сидящих за длинным свадебным столом не был знаком с Моцартом, а потому не мог знать, что это — траурная заупокойная месса.

Музыка прощания и смерти. Прощания и — прощения.

Никто этого не знал, кроме Дмитрия.

Для остальных — просто неземным голосом пела скрипка. Так, наверное, могли бы петь в небесах ангелы.

Глава 5

ВАКУУМ

«Русалочка приподняла пурпуровую занавесь шатра и увидела, что головка прелестной новобрачной покоится на груди принца. Русалочка наклонилась и поцеловала его в прекрасный лоб, посмотрела на небо, где разгоралась утренняя заря, потом посмотрела на острый нож и опять устремила взор на принца, который во сне произнес имя своей жены — она одна была у него в голове! — нож дрогнул в руках у Русалочки. Еще минута — и она бросила его в волны, которые покраснели, точно окрасились кровью, в том месте, где он упал. В последний раз посмотрела она на принца полуугасшим взором, бросилась с корабля в море и почувствовала, как тело ее расплывается пеной».

Откуда ты мог все это почерпнуть, мудрый провидец Ганс Христиан! Ведь ты не познал любовь. Ты до самой смерти оставался девственником…

А я испытала, на себе испытала все, что ты когда-то предугадал.

И теперь я, без всякого наркотика, расплываюсь пеной…

О этот счастливый номер дома — пять! В колоде Таро пятый аркан означает брак. И не какой-нибудь, а счастливый.

О эти воздушные шарики на коньке крыши счастливого дома номер пять… в виде сердечек, не разбитых, а целеньких… эти гигантские мыльные пузыри…

Вся моя жизнь — это огромный мыльный пузырь. И вот он лопается, и от радужной иллюзии, от моей великой счастливой иллюзии не остается и следа…

Пузыри… пена… небытие…»

Несколько дней и несколько ночей в разных местах Москвы замечали существо неопределенного пола с огромными голубыми глазами без ресниц.

— Мутантка? — обсуждали школьники. — А может, гостья из будущего?

О оптимистические детские фантазии. Никакого будущего не было у Екатерины Криницыной.

И прошлого не было. Она перечеркнула его.

Но и сейчас она даже про себя не произносила слово «предательство». Не могла.

Дмитрий поступил так, потому что его вынудили обстоятельства.

В самом деле, ему давно необходима была эта проклятая прописка, московская или на худой конец подмосковная. Нельзя же всю жизнь мотаться по чужим углам!

И он нуждался в налаженном быте, который Катя не в состоянии была обеспечить. А эта пухленькая девушка — сможет. Теперь у него будет свой дом. И сад. И большой стол, уставленный домашними разносолами.

Теперь он сможет не думать о хлебе насущном и свободно творить. И наконец добьется успеха.

Кто придумал такую глупость: «Художник должен быть голодным»? Эту поговорку придумали зажравшиеся, сытые, которые голодных не разумеют. Когда у тебя сосет под ложечкой, все твое вдохновение там, в пустом желудке, и рассасывается. И разъедает его стенки, и вызывает язву…

В придачу к жене и дому он получил двух добрейших хозяйственных тетушек с рифмующимися именами. Тетя Полина и тетя Галина своими умелыми хлопотами восполнят то, что не сумеет сделать жена…

Как бишь ее зовут? А, Карина. Тоже в рифму.

Дмитрий называл ее Кара. Не то по-испански, не то по-итальянски это, кажется, означает «дорогая».

А по-русски…

Кара небесная. Молния, которая пронзает и испепеляет тебя. Механизм воздаяния.

Каждый получает то, что заслужил.

Значит, Катя заслужила только пустоту. Вакуум. А в вакууме не может быть жизни.

Следовательно, остается смерть.

Бродя как тень по улочкам и переулкам, она обдумывала разные способы самоубийства.

Огнестрельное оружие достать, естественно, негде. Хотя это было бы самым лучшим.

Холодное? Нужна физическая сила, чтобы вонзить себе в сердце нож. А сил нет. Получится как с тем поросенком, которого долго и неумело пилят тупой пилой… Ах да, не было никакого поросенка, это мучили ее скрипку…

Перерезать себе вены можно и простым осколком стекла. Но чтобы потеря крови действительно была смертельной, нужно какое-то время терпеливо ждать. У нее ведь нет горячей ванны, в которую можно лечь, чтобы усилить кровотечение. Да и в такой ванне хорошо бы в придачу выпить снотворное, что ли, чтобы не видеть, как окрашивается вокруг тебя вода…

Но снотворное отпадает. И вообще отравление отпадает. Хотя это было бы просто: наведайся в Славкину коммуналку — там наверняка раздобудешь какую-нибудь гадость.

Один угостит, другой угостит — так и наберется доза, достаточная для того, чтобы уйти насовсем. Преподнесли же ей такой подарочек на день рождения…

Но она не хочет больше идти туда, в грязь и гнусность. И она дала себе слово никогда больше не употреблять ничего одурманивающего. Правда, это обещание дано еще до того, как она была ввергнута в вакуум. И поэтому, наверное, оно теряет силу?

Но где гарантия, что умрешь? А вдруг просто снова превратишься в липкую, не имеющую формы гниду? Такое уже было, и повторения Катя не хочет.

Утопиться? Смешно. С ее-то умением плавать? Для нее, волжанки, вода даже надежнее, чем суша.

Броситься с высоты? Плохо. На похороны вызовут родных из Рыбинска, а что хоронить-то… Если только сигануть без документов, чтоб не опознали? Но почему-то так хочется, чтоб на твоей могилке кто-то хоть рябинку посадил…

Есть еще повешение. Крепкой бечевкой обзавестись несложно.

Катя даже наведалась на оптовый рынок, где торговала когда-то. Ну конечно, тут все осталось по-прежнему, и с задней стороны палаток, тентов и лотков всегда валяется множество прочных белых синтетических веревок, которыми обвязывают ящики. Это даже надежнее, чем обычная бечева.

Да, но ведь повешенную кто-то обнаружит! И Кате почему-то представилось, как ее, в каком-нибудь заброшенном сарайчике, найдет ребенок. Быть может, маленькая девочка. Она увидит распухшее посиневшее лицо и высунутый язык… может быть, малышка не сразу поймет, что происходит, и дотронется до болтающегося трупа… И как же ей предстоит после этого жить?! О нет, нет!

— Девушка, вы не поглядите за колясочкой? — обратились к ней. — Мне нужно в магазин заскочить.

Катя вздрогнула, непонимающе взглянула на молодую мамашу:

— А почему вы решили, что мне можно доверить ребенка?

Женщина засмеялась:

— Ребенка? Еще чего! Ребенка я с собой возьму, на ручки. Я только про коляску. А то в магазине толчея…

Катя обходилась совсем без еды, даже не вспоминала о ней. Только пила. То из фонтана на Пушкинской площади, то из Москвы-реки у Киевского, то из выброшенной кем-то, не допитой пластмассовой бутыли «Святого источника».

Когда жажду нечем было утолить, а зной становился нестерпимым, она заходила в церковь и глотала из кружечки святую воду с привкусом серебра.

Ей не делали замечания по поводу непокрытой головы: наверное, принимали за мальчика.

Почему-то ее часто заносило в район Новослободской улицы. К Бутырке снова притягивало, что ли? Может, покинутая Ираида оттуда, из-за красных глухих кирпичных стен тюрьмы, так страстно призывала ее?

Как бы то ни было, Катя бродила по этому району. И тут тоже, если перейти через Новослободскую, было рукой подать до храма, в котором можно напиться вволю.

А у храма — нищие, они просят подаяния.

— У меня ничего нет, — говорит Катя. — Кроме скрипки.

Но одна нищенка все-таки ковыляет к ней. Наверное, не услышала? Вот она тянет к Кате трясущуюся руку. А на ладони — копеечка:

— Вот, возьми, убогонькая.

— Да вы что, бабушка? Неужели я такая убогая, что вы — мне! — подаете милостыню?

— А ты шибко не хорохорься, ишь гордыня в тебе играет! Убогая — значит «у Бога». У Бога любимая.

— Любимая… не похоже что-то.

— Усумнилась! — сказала нищенка. — Ясно, гордыня. Поговорила бы с отцом Лександром, что ли…

И старушонка, переваливаясь, отковыляла назад, к паперти, на свое место.

А из храма вышел сам отец Александр, высокий, статный, красивый старец, от которого трудно было оторвать взгляд. Он был мрачен, и нищие, кинувшиеся было целовать ему руку с тяжелым перстнем, как мышки, разбежались обратно и притихли на церковной завалинке.

Рядом с отцом Александром семенила женщина в черном платке. Она хватала священника за край фелони и что-то торопливо говорила, будто умоляя об одолжении. Но он только качал отрицательно головой и мягко отстранял просительницу. Наконец та убежала, закусив губу и заливаясь слезами.

Отец Александр остался стоять. Он был неподвижен, густые седые брови сошлись на переносице, на щеках обозначились скорбные складки. Он думал о чем-то тягостном.

Катя подошла поближе. По непонятной причине ее тянуло к этому человеку, словно магнитом. Нищенка, что говорила о гордыне, заметила ее движение и одобрительно, подбадривающе закивала.

Странно, но сейчас Екатерине захотелось не получить от священнослужителя помощь, а, наоборот, поддержать его, разделить его печаль. Если, конечно, такие сильные люди вообще когда-нибудь нуждаются в поддержке.

Отец Александр заметил ее, стряхнул с себя оцепенение, перекрестился на вход.

— Помилуй, Господи, — сказал он, обращаясь не то к Кате, не то к убежавшей женщине, не то еще к кому-то, у кого хотел попросить прощения. — Ты ко мне, дочь моя?

— Я… вообще-то нет… или да. Не знаю.

— Идем, сейчас вечерняя служба начнется. Я тебя уже видел, ты к нам попить приходишь. Только не крестишься никогда.

— Как-то… неудобно, я не привыкла.

— И в брюках. Как мужчина.

Катя покраснела: она даже не справилась, остались ли ее вещи у Славки, или Дима прихватил их с собой. Да нет, конечно, оставил. Даже будь одежда не поношенной, а шикарной, на его Карину она не налезла бы.

— У меня больше нет ничего.

Священник пристально посмотрел на нее и полез за свои поручи. Вытянул из рукава стихаря носовой платок. Обычный, мужской, в клеточку. Платок был чистый, отглаженный и пах прачечной.

— Покрой голову, — сказал отец Александр. — Он большой.

Во время службы Катя пошла вдоль стен.

Все изображения Богородицы обходила боязливо: не было сил ворошить в памяти тот период жизни, когда общалась с братом Кириллом.

Зато у всякой иконы, где видела лик Христа, останавливалась и мысленно спрашивала:

— Любимая?.. Убогая?.. Любимая?.. — а перекреститься все-таки не могла.

А после литургии, когда умолк хор, батюшка начал читать проповедь. И Катя, которая уже двинулась было к выходу, остановилась, будто уперлась в незримую стену.

Проповедь была о самоубийцах.

Оказалось, что та женщина в черном платке просила батюшку об отпевании ее родственника, который покончил с собой, и отец Александр, соболезнуя ей, все-таки вынужден был отказать.

— Лишение себя жизни — грех великий, — говорил он, и его низкий голос дрожал от скорби. — Самоубийца возмущается против творческого и промыслительного порядка божественного и своего назначения. Он произвольно прекращает свою жизнь, которая принадлежит не ему только, но и Богу, а также и ближним. Он отрекается от всех лежащих на нем обязанностей и является в загробный мир непризванным.

«…Является в загробный мир непризванным?

Значит, если я уйду туда, то и там я буду никому не нужна? И там от меня откажутся, и я вновь останусь в вакууме?

Но это если там что-то есть.

А вдруг — есть? Вдруг чувства не угаснут, и я опять буду мучиться от пустоты, как теперь? Тогда какой смысл что-то предпринимать…»

— Вы можете возразить, — уже страстно и гневно продолжал отец Александр, — что для самоубийства требуется мужество? Не каждый, мол, решится на такой смелый поступок? И на этом основании у язычников и атеистов самоубийство даже восхваляется как героизм!

«Какой уж тут героизм. Убежать, спрятаться, спастись — вот задача.

Хотя от чего спасаться? Ведь самое страшное уже произошло».

И отец Александр говорил о том же:

— Но с христианской точки зрения самоубийца не герой! Он трус, так как не в состоянии снести посланных ему неприятностей и несчастий — например, потери любимого человека или имущества, неизлечимой болезни, заслуженного или незаслуженного стыда…

«Трус? Ну и что ж! Не всем же быть смелыми…»

— Вообще, именно самоубийцы обнаруживают самую сильную привязанность к земным благам и земному счастию, коль скоро в несчастии отказываются жить.

* * *

«Привязанность к земным благам? Какая странная мысль. Ведь, казалось бы, наоборот, — мне ничего больше тут, на земле, не нужно.

Но если ничего не нужно — то почему же, зачем же я жалею о чем-то? Надо же… «привязанность»!»

— А еще большее неразумие проявляет он, коль скоро во избежание временного бедствия подвергает себя бедствию вечному…

— Страшно-то как, Господи! — непроизвольно пробормотала Катя и с изумлением заметила, что крестится.

Глава 6

УРАГАН

И опять эта Новослободская улица! Кажется, куда ни повернешь — непременно на нее выйдешь. Напасть какая-то.

Нет, нужно в сторону. Хотя бы в этот подземный переход и дальше, по переулочкам. Ну вот, наконец-то становится все тише и тише. Машины почти не ездят, и прохожих меньше.

Впереди деревья — толстые, старые. Спокойные. А еще дальше слышится равномерное постукивание теннисного мячика.

Жаль, что никогда не пробовала играть в теннис. Красивая игра, и у ракетки — струны, совсем как у скрипки. Или… у Диминой гитары. Нет, не нужно никакого тенниса!

А отдохнуть — нужно. У католиков во время мессы сидят, а православную службу слушаешь стоя.

Ноги в последнее время стали слабеть.

Какой хороший скверик! Прямо оазис посреди раскаленной столицы. Говорят, такой жарищи, как в этом году, не было уже семьдесят лет. А тут, под деревьями, влажно. Вон, даже грибы растут. Шляпки у них белые — это не то поганки, не то шампиньоны. Но наклониться и посмотреть нет сил…

Замечательно, что тут много скамеек. И старичкам, и влюбленным, и мамочкам с детишками есть где посидеть. Ага, вот и свободная. Можно занять, никому не помешаешь.

Скамейка удобная, как диванчик, со спинкой. Положить скрипочку рядом — и тогда никто не примет за бомжа. Подумают, к примеру, что это студентка консерватории устала после трудных экзаменов.

Ну и напрасно. Бомжиха и есть. Убогая.

Богом любимая?

Но об этом можно подумать потом… после сна.

Когда Катя проснулась, уже почти стемнело. Она резко села на скамейке. Мучило какое-то необъяснимое ощущение: происходит — или уже произошло — что-то необычное. И непонятно — плохое или хорошее.

Проверила: скрипка на месте. Осмотрелась: никого вблизи не видно. И не слышно.

Только запах… одуряющий запах цветущего жасмина… когда-то он так же накатывал на нее.

И этот пейзаж…

При свете дня она ничего необычного в нем не заметила, а теперь, в полутьме, он приобрел знакомые очертания.

Никаких сомнений быть не может: Катя однажды уже побывала на этом самом месте. И даже сидела на этой самой скамейке. Даже позвоночник как будто помнит прикосновение ее изогнутой спинки…

Да, тогда было так же темно. Но кто-то — ну же, память, подскажи! — кто-то находился рядом, Катя была не одна.

Этот кто-то был безымянным незнакомцем. Нет, потом он назвал свое имя:

— Федор. Пименов.

Кто знает, возможно, кружила она в этих местах не из-за Бутырки вовсе, и уж тем более не из-за Ираиды, а ради того, чтобы вновь оказаться в этом старом сквере на Миусах?

Тогда, через Федора, к ней пришло спасение. А теперь?

Теперь это вряд ли возможно. Пусть в Катиной жизни многие события и повторяются циклично, однако иногда — «с точностью до наоборот».

Тогда, наверное, Бог еще считал ее своей любимицей. Теперь она просто убогая.

Сразу раздалось множество сокрушительных взрывов.

Что это? Началась война?

Вспышки, слепящие вспышки повсюду — справа, слева, сверху. И непрекращающийся грохот, грохот, грохот.

С ним слились жуткие завывания сирен вперемежку с разноголосым бибиканьем и присвистами. Это включилась сигнализация у припаркованных поблизости автомобилей.

Бежать! Но куда?

Катя вскочила на ноги, но ее тут же сбила на землю, почти контузив, лавина невиданного ливня.

Поток дождя несся не с неба, а горизонтально, параллельно земле. Катя получила удар в живот и в лицо. Как-то раз в детстве она так же больно стукнулась о воду, когда училась прыгать с вышки в Волгу. Нет, сейчас было гораздо больнее, до тошноты…

Изо всех сил инстинктивно заставляя себя остаться в сознании, она с трудом заползла под скамью. Но этим убежищем оказалось возможно пользоваться лишь считанные минуты.

Сквер превращался в море. Вода поднималась и скоро подошла к нижней поверхности скамейки, не оставляя зазора для дыхания. Пришлось выбираться на открытое пространство.

Футляр со скрипкой остался на скамейке, но Катю уже отбросило далеко в сторону.

Вспышки молний, как будто резонансом, провоцировали такие же вспышки памяти.

Наше Рыбинское водохранилище… верхушка затопленной колокольни возле города Кашина…

Урок истории. Учительница рассказывает, как фашисты планировали затопить Москву и превратить в гигантское рукотворное море… Даже гранит завезли для облицовки набережных, теперь этими плитами отделаны дома на Тверской…

Тверская… проститутки, сутенеры и клиенты. Федя.

Федя!!!

Уже по колено в воде, пригибаясь, падая и захлебываясь, она побрела туда, где еще угадывался верхний краешек невысокой ограды сквера.

Зачем? Непонятно. Лишь бы куда идти. Казалось, что бездействие более губительно, чем любое движение.

С душераздирающим треском, который тотчас же был заглушен громовыми раскатами, прямо перед ней рухнуло старое, мощное дерево. Ветви даже царапнули ее по лицу. Еще бы капельку, какой-то метр, и…

«Постой, но ведь ты же сама желала смерти!»

А деревья падали кругом одно за другим. Кажется, старый сквер на Миусах погибал.

«Вот и ответ! Только подумала о том, что в прошлый раз именно здесь ко мне пришло спасение…

Я не заслужила милости Божией. Я достойна только кары. Вот оно, воздаяние!

Но зачем же губить вместе со мной эти ясени и липы?

Что-то Ираида рассказывала про эти места…

А! Вспоминаю! На Миусской площади прежде тоже стоял храм, кажется, посвященный памяти Александра Невского, который причислен к лику святых. И в советские годы эту церковь взорвали, как храм Христа Спасителя.

Только тот, что на Миусах, — сопротивлялся. Будто бы поднимался на воздух целиком, а потом снова вставал на то же место, невредимый.

И все-таки его в конце концов уничтожили. И построили на его месте в этом сквере Дворец пионеров. Наверное, оттуда я и слышала удары теннисного мяча.

Неужели скверу воздается за это разрушение? Ведь виноваты были люди.

Мы, люди, затапливаем храмы, мы их взрываем.

Мы, люди, виноваты!

Я человек, и я тоже виновата… я тоже не уберегла храм любви…»

Поблизости с высокого дома сорвало фрагмент железной крыши. Этот огромный плоский квадрат металла, как зеркало отражая свет молний, медленно парил в воздухе среди летучих водных потоков, точно листок папиросной бумаги.

Вот он подлетел к массивному фонарному столбу и срезал его так же легко, как лезвие косы — травинку. И столб тоже рухнул, снеся ограждение чьего-то балкона.

В некоторых домах окна еще светились, в других — разом погасли: там перерубило провода.

Оконные стекла разбивались вдребезги и осыпались вниз, но звона не было слышно.

Две легковые машины перевернуло вверх колесами, и они стали похожи на беспомощных жучков.

Вдалеке, как фантастические бумажные змеи, пролетели три рекламных щита.

Катя наблюдала все эти ужасы, присев в воде на корточки и до крови вцепившись в металлический заборчик, которым был окружен сквер. Забор был низким и сваренным точно из таких же звеньев, какие используются для могильных оградок, но зато здесь, внизу, на границе земли и воды, ураганные порывы были менее разрушительны.

«…А прямо на меня, словно в насмешку, движется по воздуху гигантский букет невесты. Белый, пышный, роскошный, только в отличие от обычного метра три в диаметре…

Неужели у меня опять галлюцинации? Брачный бред… След от чужой свадьбы…

Нет, это реальность: за букет я приняла вырванный с корнями цветущий куст жасмина. На долю секунды меня обдало одуряющим запахом, таким знакомым…»

Она чудом успела увернуться от этого чудовищного подарка, преподнесенного демонической стихией.

И внезапно осознала: да, это правда, любовь к демонам может быть смертельной.

А человек не должен искать смерти! Это великий грех.

Если гора не идет к Магомету — Магомет идет к горе. Если человек искал смерти и не нашел — костлявая сама может пуститься на встречные поиски.

Катя не одна оказалась застигнутой тем страшным московским ураганом. Он разразился около полуночи, а в это время суток в столице многие еще находятся на ногах и вне дома. Москва — не маленькая деревенька, где ложатся спать с наступлением темноты и поднимаются с петухами.

Водителей, сидевших в этот час за рулем, охватила паника. Их заносило на поворотах, борта автомобилей ударялись о стены домов с такой силой, что дверцы сплющивались и оказывались как бы запаянными наглухо.

Случилось так, что на Миусы как раз в этот час свернул «Москвич», за рулем которого сидела женщина. Вспышка, грохот — и мотор заглох.

Наверное, автомобилистке показалось, что в ее машину ударила молния. Она дико закричала и попыталась выйти…

А Катя со своего места видела, что прямо на крышу «Москвича» улегся, как змея, конец оборванного троллейбусного провода — здесь их было натянуто множество: рядом находился троллейбусный парк.

— Погодите! Оставайтесь там! — закричала Катя. Но, естественно, это был глас вопиющего в пустыне.

Женщине удалось выбраться, но она коснулась корпуса автомобиля, а провод, как Катя и опасалась, оказался под током. Искры посыпались из-под женской ладони, сотрясаясь всем телом, женщина сползла по дверце вниз. И больше не подавала признаков жизни.

Катя забыла про все: про постигшие ее несчастья, про ураганные порывы, про подстерегающие за каждым углом опасности. Ведь на ее глазах погибал человек!

А может быть, еще не поздно? А вдруг можно спасти?

Откуда только в ее тщедушном тельце нашлось столько сил! Она перебралась через ограду и двинулась к женщине — где шагом, где ползком, а где почти вплавь.

Вот уже совсем рядом, рукой подать… рукой…

Да, она схватила автомобилистку рукой, чтобы оттащить, отсоединить ее от провода и от корпуса машины. Она не подумала о том, что на руки для этого должны быть надеты резиновые перчатки или что-то еще, изолирующее. И о том, что человеческое тело — очень сильный проводник тока.

У нее в аттестате зрелости по физике была троечка…

Глава 7

БАТЮШКА И МАТУШКА

«Так вот ты какая, смерть! Совсем не страшная.

И ты — совсем не вакуум. По крайней мере звучать ты можешь приятно и даже, пожалуй, музыкально. У тебя низкий голос, похожий на бас Шаляпина со старой маминой пластинки. Только ты не поешь, а говоришь.

Я различаю твои слова, но они не совсем понятны, мне удается уловить лишь общий смысл:

— «Никтоже нас себе живет и никтоже себе умирает. Аще бо живем, аще умираем, Господни есмы». Так говорил апостол Павел о принадлежности нашей жизни Богу. Помолимся же, чтобы Господь сохранил жизнь отроковице. Как ее имя?

— Екатерина.

— Раба Божья Екатерина, — говоришь ты, смерть моя, шаляпинским голосом и добавляешь совсем по-человечески: — Хорошая девочка Екатерина. Самоотверженная. Выживет.

Выходит, я тебе понравилась? И ты, смерть, не считаешь, что я явилась к тебе «непризванной»? Хоть ты-то не отречешься от меня?

Я только никак не пойму, что — в твоих устах — может означать слово «выживет»…»

Мощным электрическим разрядом Катю отбросило далеко в сторону, и это спасло ей жизнь.

И ее, и погибшую автомобилистку подобрали пожарные, работавшие в эти дни в качестве спасателей: их вызвали жильцы ближайшего дома, видевшие в окна трагическую сцену.

Пострадавшую доставили в ближайшую больницу, находившуюся на площади Борьбы. Она не приходила в сознание целые сутки.

А когда Катя очнулась, то первое, что возникло перед ней, был большой серебряный православный крест, покачивавшийся на черном фоне…

В результате шока глазные яблоки двигались с трудом. А когда ей удалось перевести взгляд выше, она увидела окладистую бороду с проседью. И еще выше — красивое лицо отца Александра, облаченного в черную рясу, с тяжелым серебряным крестом на груди. На этот раз он казался не мрачным, а ласковым.

Батюшка знал, что в эту больницу привезены жертвы стихийного бедствия, а площадь Борьбы он считал сферой своего прихода. Ведь она тоже находится совсем рядом с Новослободской улицей.

И вдруг он увидел на больничной подушке знакомое лицо — девушку, которая лишь накануне подходила к нему и которой он отдал свой клетчатый платок. Он успел заметить, что вчера, в конце проповеди, она все-таки перекрестилась.

В больнице ему рассказали, что она пострадала, пытаясь спасти человека. Безуспешно, правда, но на то, значит, воля Божья.

И отец Александр решил, что их с Катей встреча — знак высшего Промысла и что ему отныне вручается судьба этой маленькой героической грешницы.

— Очнулась, дочь моя? Вот и прекрасно, — сказал он шаляпинским басом. — Теперь, с Божьей помощью, быстро пойдешь на поправку. Правда? — Он обернулся к врачам, собравшимся тут же: — Я же говорил — выживет. Ей еще многое предстоит в нашем, земном, мире. У этой девочки душа светлая.

«Вот чей это голос, а вовсе не смерти! А я-то нафантазировала! Значит, на тот свет я еще не призвана, — подумала Катя. — Так, может быть, меня призывает жизнь?»

И она стала поправляться.

Отец Александр навещал ее. Они беседовали, но Катя больше молчала и слушала.

Она не все понимала из его речей, но не оттого, что батюшка произносил слишком мудреные слова: просто музыкальную девушку пленял тембр голоса, отодвигая на задний план смысл.

С Рыбками такое часто случается: красота и гармония для них критерий истины в большей степени, чем всякие разумные доводы. Мелодия убедит их скорее, чем самый веский аргумент.

Священник говорил о вере — и Катя ему верила. Только спросила как-то о том, что мучило ее давным-давно:

— А правда, что Бог есть любовь?

— Бесконечная правда, — ответил он. — Только любви мы должны еще учиться.

— Как это — мы? И вы тоже?

— И я.

— Отец Александр, а вы женаты?

— Конечно. И дети у меня есть, и внуки.

— Разве вы их не любите? И жену свою?

Он засмеялся от души, раскатисто:

— Подловила! Конечно, люблю. Всей душою!

— А других людей? Не просто близких, а вообще «ближнего»?

— И ближнего. Тебя, например, как не любить?

— Ну хорошо, а врагов своих возлюбили?

Отец Александр задумался, нахмурился:

— Было дело и с врагами.

— А говорите — вам учиться любить надо.

— А вот у тебя я видел скрипку. Ты играть умеешь?

— Немного. Можно лучше.

— Вот так и любить: всегда можно лучше. Тут предела нет.

— Да, — согласилась Катя. — Я любила плохо. За это меня и карают. И любовь моя погибла, и скрипочка тоже.

— А почему ты решила, что карают? — Отец Александр понял, что своими наивными полудетскими вопросами Катя втянула его в настоящий богословский спор. — Быть может, через испытания Господь ведет тебя к лучшему.

— К лучшему?! — Тут ее прорвало, и она стала ему рассказывать взахлеб все-все, всю свою жизнь, не по порядку, а как придется, как сердце подскажет.

Это не было таинством покаяния в строгом церковном смысле, это был скорее сбивчивый рассказ дочери — отцу, который может простить, защитить, посоветовать…

Родной Катин отец никогда ее проблемами особенно не интересовался, да и в любом случае мало что понял бы в них. Но теперь она обрела отца духовного.

Нет, батюшка не утешал ее и не отпускал ей грехов: он понял, что сейчас надо человека просто выслушать. Они поменялись местами: она говорила без умолку, он молчал. Ведь Екатерине в жизни почти никогда не выпадала такая роскошь — выговориться.

И она выплеснула все, что накопилось. Обессиленная, откинулась на подушки.

— Молись, дочь моя, и все с Божьей помощью образуется, — только и сказал он. — И я помолюсь за тебя. И Он укажет тебе путь.

Она посмотрела на него испытующе: все ли этот человек сможет понять? До конца ли? И правильно ли поймет?

И сказала себе: да, верю, что правильно.

И Катя решилась высказать то, что созрело в ней за последние несколько дней, в результате полученных от судьбы ударов, после соприкосновения со смертью и возвращения к жизни, и притом не без помощи самого отца Александра:

— Я бы хотела уйти в монастырь. Чтобы навсегда избавиться от демонов.

Повисла пауза. Кате показалось, что священника немного напугало ее заявление, хоть он и старается не показать виду. Это ее и удивило, и обидело немного: она надеялась получить его одобрение!

— Сейчас рано об этом думать, ты еще слаба, дочь моя, — произнес наконец ее наставник. — Давай вернемся к нынешнему разговору, когда тебя выпишут домой.

— А у меня нет дома…

После выписки Катя три дня жила в доме отца Александра, а жена священника, которую все ласково и уважительно называли матушкой, чуть ли не насильно заставляла девушку есть, накладывая огромные порции геркулесовой каши с медом и ласково укоряя:

— Хоть не снеговик ты, а вот-вот растаешь. А мне потом что, лужи талые на полу подтирать?

На четвертый день в доме встречали гостью, мать Евдокию. Это была высокая, статная женщина лет сорока в монашеском одеянии и тонких золотых очках.

— А ну, показывайте вашего найденыша! — задиристым и веселым голосом с едва уловимыми командирскими нотками потребовала она.

Обошла Катю кругом, оглядывая в подробностях, как редкостный музейный экспонат. Провела пальцем по лысине с едва пробившейся щетинкой, потребовала согнуть руку в локте. Катя подумала, что гостья интересуется, нет ли свежих следов от шприца на венах, не балуется ли девушка снова наркотиками, но у матери Евдокии другое было на уме:

— А ну, боец, покажи бицепсы! Ай, ай, помилуй Господи, Божий одуванчик! А ну, дуну на тебя! — И действительно, дунула, раздувая щеки как трубач. — Смотри-ка, устояла! Удивительно.

Эти ее постоянные «а ну» немного смешили Катю, и она с удовольствием подчинялась распоряжениям гостьи, хотя и не понимала, с какой целью ей устраивают эту инспекцию.

— А ну, признавайся, не боишься меня? — Женщина-командир сверкнула золотыми очками. — Советую не бояться, я не кусаюсь. Поедешь со мной?

— Поеду, — с готовностью отозвалась Катя. — А куда?

— То есть как это — куда? Ты ж, говорят, в монастырь просилась? Вот туда и поедем.

Отец Александр объяснил:

— Евдокия Петровна — игуменья Борисоглебского женского монастыря, что под Звенигородом.

Катя благодарно посмотрела на него: все-таки понял, значит, и не забыл. Она бы кинулась к нему на шею, если б не сомневалась, прилично ли так вести себя со служителем церкви.

— Поеду! Конечно, поеду! Спасибо!

— Распрыгалась, как кузнечик, — усмехнулась Евдокия. — А чем, ты думаешь, в монастыре занимаются?

— Молятся. — Катя замялась. — Я молитв пока не знаю, но я выучу, честное слово.

— Это само собой. А как насчет работы? Ты у нас не белоручка ли? А ну, говори, что ты умеешь делать.

— Я… даже не знаю, я на рынке работала, потом в лаборатории, потом еще в разных местах… Лучше вы скажите, что надо, я это и буду. Знаете, Евдокия Петровна, я в общем-то ничего особенного не умею… но я все могу! Могу огород вскопать…

— С огородом погодим, — оборвала мать Евдокия. — В землекопы ты пока не годишься. Вот поздоровеешь у нас на свежем воздухе да на парном молочке прямо из-под коровки, тогда поглядим. На рынке, говоришь, работала? В церковном киоске торговать сможешь? Свечками, образочками?

— Еще бы!

Отец Александр вмешался:

— А вот и неправда, дочь моя. Для этого у тебя пока знаний не хватит. Ты же Василия Великого от Николая Чудотворца не отличишь.

Катя покраснела так, что даже лысинка ее приняла розовый оттенок:

— Зато я отличу Божью Матерь Казанскую от Владимирской, а Одигитрию от Утоли Моя Печали!

— Ладно, ладно, — утихомирил ее батюшка, после Катиной исповеди знавший о ее грехопадении в так называемом Богородичном Центре. — Евдокия Петровна, я у Екатерины скрипку видел. Так, может…

— Ага! — многозначительно протянула игуменья. — Это уже теплее! Мы музыкальные, значит?

Катя виновато сказала:

— Ее унесло ураганом.

— Так у нас, в православных храмах, на скрипках ведь и не играют. Наша музыка только вокальная. Петь-то можешь, что ли?

— Могла.

— Что это за прошедшее время, как у старушки? А ну, давай! Что-нибудь такое-растакое! Чтоб душа развернулась, а потом опять свернулась!

И Катя, прикрыв глаза, запела «Ave, Maria!» Шуберта. Как когда-то, на площади родного города Рыбинска.

«Аве, Мария! Тогда я прощалась с Демоном на два армейских года. Теперь я прощалась с ним навсегда.

Аве… Ты видишь, Пресвятая Дева, я отрезала окончательно от себя эту горькую любовь.

Славься же, славься! Теперь я навечно отказывалась от всех демонов, искушающих человека. Ведь я собираюсь постричься в монахини и полностью посвятить себя Христу, сыну Твоему.

Аве, Мария!»

Когда она закончила петь, глаза у Евдокии Петровны под золотыми очочками блестели от слез.

Тем не менее игуменья сказала строго, стараясь не показать, что расчувствовалась и что душа ее от Катиного пения разворачивалась и сворачивалась, как она и просила:

— Господи, помилуй, это пение красивое, но католическое. А отныне будешь наше осваивать, родное, православное. Крюки видела когда-нибудь?

— Рыболовные?

— Эх! — Игуменья, осенив себя крестным знамением, еле удержалась от того, чтоб не ругнуться. — А о знаменах слышала, надеюсь?

— О флагах?

— О Господи! Какие флаги? Какие рыболовные снасти? Крюковое нотное письмо и знаменный распев!

— Не слышала никогда. Извините.

— Тебе знаешь какая икона нужна? Божья Матерь Прибавление ума!

Катя сникла. Она чувствовала себя абитуриенткой, провалившейся на вступительных экзаменах. Ей казалось, что Евдокия Петровна, задав дополнительные вопросы, поставила ей «неуд» и забраковала.

Но та подала ей маленький саквояжик:

— А ну, держи это и иди переоденься. Нечего меня своими мужскими портками в дороге позорить.

— Мне… не во что.

— Вот бестолковая, прости Господи! А это что, в руках у тебя?

В саквояжике оказался набор из семи хлопчатобумажных трусиков «неделька», два платья, с коротким рукавом и с длинным, и шерстяная кофточка. А еще — тонкий голубой вискозный платок с цветочками, для посещения церкви: не вечно же покрывать голову мужским носовым?

Похоже, игуменья получила от отца Александра, а скорее, от матушки подробную и точную информацию о Катиной комплекции, потому вся одежда пришлась ей по размеру, будто шили на заказ. Был учтен даже такой деликатный нюанс, как отсутствие бюстгальтера — для Катиной полудетской груди этот предмет туалета был лишним.

Оба платья были неброской расцветки, но все-таки отнюдь не монашеские. На более легком были даже нашиты кокетливые «крылышки». Это Катю слегка разочаровало: она уже рассчитывала навек скрыть себя под длинным, наглухо закрытым черным одеянием.

После урагана в Москве похолодало, и Катя выбрала платье потеплее. Погляделась в зеркало громоздкого матушкиного славянского шкафа и увидела там уже не арестантку и не хиппи, а, скорее, сельскую девочку-школьницу лет четырнадцати, опрятную и аккуратную, только по-подростковому слишком худенькую и угловатую.

Но ничего в ней не было сейчас и взрослого женского, ничего сексуального. Однако именно это ощущение целомудрия и придавало ей какую-то особую, своеобразную привлекательность.

В общем, эта новая Катя себе, пожалуй, понравилась.

А есть такой неписаный закон: если женщина — независимо от возраста и внешности — себе нравится, значит, в се биографии непременно произойдет что-то хорошее.

И совсем уж непреложна эта истина для тех, кто родился под созвездием Рыб. Ведь они наделены даром предчувствия.

Глава 8

ЦАРИЦЫН ЛАРЕЦ

Собственно говоря, хорошее в Катиной жизни уже случилось. Добрые, светлые люди бескорыстно взялись о ней заботиться. Быть может, наконец сработал в ее пользу тот самый механизм воздаяния…

Отец Александр схитрил, взял на себя такой грех. Попросил Евдокию, давнего своего друга, как можно более облегчить послушание будущей монахини. Он пересказал игуменье, чутью которой очень доверял, всю Катину жизнь — ведь сбивчивый рассказ на больничной койке не подпадал под понятие тайны исповеди. И они вместе решили:

— Грешница? Еще какая! Но ведь и страдала много, и любила! А чтобы искупить грехи, ей еще силенок нужно набраться. Только пусть не догадывается, что ей делают поблажки. Это, впрочем, несложно: девушка доверчива, как дитя малое. А Христос говорил: будьте как дети — и войдете в Царствие небесное…

И когда послушница Екатерина прибыла в Борисоглебский женский монастырь, в первую очередь ей в обязанность строго вменили… гулять.

— Звенигород — один из древнейших центров православной культуры, — назидательно сказала мать Евдокия. — Так изволь, Катенька, изучить тут все, что только возможно. И не вздумай увиливать! Халтуры я не потерплю.

— Что вы! — испуганно воскликнула Катя.

— Не «что вы», а Господи, помилуй, — сухо поправила игуменья. Она умела не только смеяться, но и, если нужно, скрыть улыбку.

И Катя начала свою жизнь в монастыре с обязательных поездок в город на экскурсии.

— …Вот, пожалуйста, Федор Сергеевич. — И передо мной на стол ставят кованый сундучок.

Красивый, конечно. Древность, экзотика. Только за кого они меня принимают? За старушку процентщицу какую-то, чтобы в сундучках рыться?

Меня интересует только коллекция из двадцати девяти загадочных камней. И интерес мой к ним — чисто научный. Я их буду исследовать как минералы, а не как чье-то сокровище.

«…Мое сокровище, моя любовь, где же ты?»

Опять я отвлекся.

* * *

Древний комплекс Саввино-Сторожевского монастыря стоит на высоком холме и виден отовсюду. С его изучения и начала Катя свое послушание. И в первый же день выбилась из намеченной программы.

Остановилась перед одной-единственной иконой и допоздна не могла отойти от нее. Едва успела на автобус, чтобы добраться домой.

Экскурсовод что-то объяснял за ее спиной, но она не слышала. Увиденное ее и захватило, и потрясло.

Это было редкое для православия изображение Бога-Отца. Весь в сиянии, стоял в полный рост величественный старец, а у его ног — малютка Христос. Но самым удивительным показалось Кате то, что Бог-Отец был… беременным!

Чрево у старца как бы просвечивало насквозь, и в нем, внутри, парил белый голубь — Дух Святой!

Получалось, что все это вместе — святая Троица, но в каком непостижимом сочетании!

Разумом понять и объяснить это было никак невозможно, а вот сердцем… сердце почему-то забилось гулко, тревожно. Катя стояла на месте, а пульс у нее был таким, будто она марафон бежала.

Она знала уже, что этот белый голубь потом, за пределами иконы, в других библейских сюжетах, будет прилетать в самые важные моменты, которые повернут историю человеческую в новое русло.

«Благовещение Божьей Матери, когда архангел Гавриил возвестит Деве Марии, что она безгрешно зачала сына… Крещение Иисуса в водах реки Иордан… везде появлялся белый голубок.

А тут, на звенигородской иконе, он только еще должен родиться, и родит его Отец… а Сын в это время уже рожден Девой, уже присутствует…

Как согласуются события во времени? И существует ли оно вообще, время? Или по нему, если отрешиться от мирской суеты, можно скользить в разных направлениях, возвращаться вспять или забегать в будущее?

Мне почему-то кажется, что в будущем я наяву увижу такое же сияние…»

— …Есть какой-то результат, Федор Сергеевич?

Я оторвался от окуляра микроскопа. Кажется, совсем потерял представление о времени, как будто его и не существует вовсе.

— Результат? Пока только предварительный. Мне кажется, подобные кристаллы я встречал среди горных пород Гималаев.

— Вполне возможно, — кивнул молодой сотрудник Звенигородского краеведческого музея. — Наши купцы к семнадцатому веку уже вовсю торговали с Индией.

— Почему именно к семнадцатому?

— Да из-за монет. — Кажется, я его насмешил. — Ведь они — времени царствования Алексея Михайловича, то есть век именно семнадцатый. Этот сундучок «упаковали» не раньше того, как были отчеканены монеты, не правда ли?

— Да, конечно.

У меня явно сбои в восприятии времени. И логика, кажется, мне изменяет…

Вторая Катина экскурсия тоже едва не закончилась опозданием на автобус. А все из-за царицыной кровати…

Как войдешь за стены Саввино-Сторожевского монастыря — перед тобой большой храм. А по правую и по левую руку, вдоль крепостных стен, — царевы и царицыны палаты. Здесь в семнадцатом веке жили Алексей Михайлович и его царственная супруга.

Катя в первую очередь свернула к покоям царицы — все-таки женское было ей интереснее.

Она прошла через цепочку комнат, которые язык не поворачивался назвать анфиладой, потому что потолки были уж больно низкими, а окна слишком маленькими. Эти помещения, идущие одно за другим, почему-то напомнили ей комнаты Славкиной коммуналки.

Удивительно: отчего государыня не могла или не захотела обзавестись красивым, праздничным теремом? Может, характер у нее был мрачноватым?

Наконец после долгих и нудных рассуждений экскурсовода, которые Катя, по обыкновению, не слушала, посетители добрались до царицыной спальни. И возле царского ложа Екатерина вновь простояла до темноты.

«Кровать довольно широкая, но простая, деревянная. Как скамья. Похожа на наши теперешние ортопедические доски.

А изголовье — покатое, приподнимается. Тоже похоже на медицинскую кушетку.

Конечно, на эту кровать или, скорее, лавку клали пуховики и перины, а все-таки… Тут клади не клади, доски остаются досками. Нет, не могу я ее понять, эту царицу.

Помню, Лидия меня как-то причесала и заставила спать на бревнышке. Так я измучилась вся! А государыня такие мучения принимала добровольно и каждую ночь.

Краем уха слышу разъяснения. Оказывается, покатое изголовье — это крышка ларца. Да, верно, кровать заканчивается сундуком. В нем хранились царицыны драгоценности.

Так вот оно что! Государыня спала на золоте и самоцветах! Воров боялась, что ли? Или…

У меня, кажется, снова начинаются видения. Мне кажется, что взгляд мой проникает сквозь стенки ларца, как рентгеновский луч. И я вижу там, внутри, прекрасные украшения.

Но среди них есть какие-то странные камушки, совсем не обработанные. Как будто коллекция минералов. Я даже могу сосчитать: один, два… Двадцать девять штук!

И я чувствую, я уверена, что государыне преподнес их вовсе не Алексей Михайлович, а другой человек. И преподнес с любовью! Да, да! Он тайно любил царицу, которая принадлежала не ему.

А она?

И она тоже питала к нему чувства. Только не решалась в этом признаться. Даже самой себе».

— …А сейчас этот ларец пустой? — спросила Катя, прервав экскурсовода на полуслове.

— Разумеется. — Он удивленно посмотрел на эту странную девочку в платочке, явно приехавшую из какого-то глухого захолустья. — Все сохранившиеся сокровища династии Романовых давно переданы в крупные музеи, в основном в Грановитую палату, отчасти — в Оружейную и в Эрмитаж.

— Да-да, понимаю, спасибо.

Конечно, там теперь пусто, иначе бы тут стояла вооруженная охрана. Но если скользнуть назад во времени…

Глава 9

КРАЕУГОЛЬНЫЙ КАМЕНЬ

В Борисоглебском монастыре поднимались рано, на рассвете. День начался с того, что Катя, взглянув на восходящее солнце, вдруг заплакала.

— А ну, что это за новости? — нахмурилась игуменья. — Уж не грех ли уныния?

— Нет, нет, что вы! То есть Господи, помилуй. Не уныние, наоборот. Знаете, Евдокия Петровна, мне у вас живется… прямо как в сказке! Как я вам благодарна!

— Не меня благодари, неразумная. Господа! — Мать Евдокия, как обычно, не хотела показать, что растрогана. — А ну собирайся на утреннюю молитву и потом сразу опять… на работу. Ишь ты, поэтесса! «Как в сказке»!

В сказках обычно все повторяется троекратно.

И опять, в третий раз, Катя оказалась не в ладах со временем. Только теперь уж действительно опоздала на автобус.

— Закончили, Федор Сергеевич?

— Да, — сказал я. — Вот полное описание всех двадцати девяти камней, тут названия — индийские и по-латыни, происхождение, свойства и так далее. Все подтвердилось, это и правда привезено с Гималаев. Только, к сожалению, должен вас огорчить: минералы хоть и редкие, а к группе драгоценных камней не относятся.

— Какое счастье! — воскликнул сотрудник музея.

Я был удивлен:

— Но я считал, вы рассчитывали на двадцать пять процентов стоимости, а стоимость ничтожна. Разве что монеты ценные…

— Стоимость? Да о чем вы! Если б камни оказались дорогими, у нас бы их тут же забрали в Грановитую палату. А так — они останутся в Звенигороде. — Он понизил голос и, смущаясь, запинаясь, доверил мне свой секрет: — Признаюсь вам, Федор Сергеевич: обожаю кристаллы. Я, можно сказать, фанатик камня. Камень — и основа, и вершина мироздания. Недаром в Библии говорится о краеугольном…

Я поступил невежливо и нетактично, я его прервал:

— Скажите, сколько вам лет?

— Двадцать шесть. А что?

— В двадцать шесть я думал точно так же. А в двадцать семь — уже иначе.

Он посмотрел на меня уважительно, как на умудренного опытом старика:

— А теперь вам сколько?

— Двадцать девять.

— И камней столько же! — воскликнул он. — Вы не находите, что это символично? Я же говорю: камушки — вещь непростая!

Сегодня в Катиной программе был подъем на колокольню. Туда непременно считали своим долгом слазить все туристы, за исключением пожилых людей, которым такое восхождение было не под силу.

Катя не чувствовала себя туристкой, она проходила послушание, готовясь к постригу. И к заданию игуменьи подошла вполне серьезно. Приехала заранее.

А потому пока она стояла внизу: на колокольне еще звонили, и общий доступ туда был закрыт.

— Федор Сергеевич, дорогой, уважаемый, вы так меня порадовали, просите что хотите!

Этот молодой фанатик камня поставил меня в тупик: просить-то я как раз и не умею. Однако надо. По себе знаю: если он хоть что-то для меня не сделает — будет чувствовать себя должником. А это очень неприятно.

— Да, есть одна просьба, — сказал я. — Хотелось бы посмотреть то место, где обнаружен ваш клад.

Сам не понимаю, почему я брякнул именно это!

Он просиял:

— О! Я вам столько всего покажу и расскажу! Это ведь случилось как раз у подножия холма, где стоит наш Саввино-Сторожевский монастырь! Вы знаете, кто такой был святой Савва Звенигородский? Ученик самого Сергия Радонежского, который в тысяча триста восьмидесятом году…

— Пойдемте? Вы по дороге расскажете.

Но вот и смолкли колокола, и покинули свое рабочее место звонари. И Катя, вместе с безумно толкающейся толпой экскурсантов, ринулась к ступенькам звонницы.

Древние зодчие позаботились о том, чтобы подъем на звонницу был не слишком тяжелым. Легкая лесенка довольно круто вилась вверх, но прерывалась несколькими площадками, на которых можно было отдохнуть.

И с каждой открывался вид, от которого дух захватывало. Уже на первой Катя не могла не задержаться: отсюда видно было все, что заключено внутри крепостных стен Саввино-Сторожевского комплекса.

Маковки монастырского храма со сверкающими крестами были совсем рядом, и казалось, что до них можно дотянуться кончиками пальцев. Иллюзия, конечно, но какая прекрасная!

Толпа туристов давно обогнала Катю, по-скоростному промчавшись вверх, а она все стояла. Созерцала. Только наглядевшись вволю, медленно двинулась дальше.

Со второй площадки обзор был еще шире, пейзаж еще величественнее. Теперь открылся вид на сам город Звенигород — монастырь стоит немного в стороне.

Кате казалось, оттуда посылал свой светлый привет городской кафедральный собор — Успенский, тоже выстроенный на холме, только не на таком высоком.

А внизу на зеленый травяной ковер была обронена синяя шелковая лента Москвы-реки. За нею разбросаны были разноцветные прямоугольники полей, а дальше темнел лес, погруженный в дрему…

Толпа туристов с шумом прокатилась обратно вниз. Кате даже страшновато стало: разве можно так бежать по крутым ступенькам? Не ровен час, оступишься невзначай и покатишься кубарем, ломая руки и ноги!

Зато на самом верху ей никто не мешал.

«Глядя отсюда, я воочию убедилась: земля и в самом деле круглая! Да, да, края нашей планеты вдоль горизонта мягко загибаются.

Только географы ошиблись насчет земных полюсов. Они находятся вовсе не там, где среди льдов бродят пингвины и белые медведи. Один из них — точно здесь!

Я нахожусь на самом полюсе, только не знаю, на Северном или Южном. Но это не важно. Главное — что это вершина того мира, в котором все мы живем.

Я никогда в жизни не была лидером, а сейчас почему-то ощущаю себя капитаном на капитанском мостике. Или по крайней мере впередсмотрящим.

Нет, скорее — вокругсмотрящим.

Я должна, я просто обязана замечать все, что происходит на нашей земле. Это — мое послушание. И я стараюсь не упустить ни одной детали.

Что это за две точки у подножия холма? А, люди.

Внизу много людей, но почему-то мое внимание притягивается именно к этим. Особенно к одному из них.

Конечно, черт лица невозможно разглядеть отсюда. Но я почему-то не могу оторвать от него взгляда.

Но меня отвлекает какой-то странный шелест. О, это шум крыльев. Неужели ангелы где-то поблизости?

Нет, это с золотого креста храма поднялся белый голубь и летит прямо ко мне.

Стараюсь не шелохнуться: пусть бы сел рядом, на ограждение площадки.

Но птица приземляется прямо мне на плечо!

Это знак! Я должна что-то сделать! Я должна… запеть!

Но «Аве, Мария» нельзя. Это католическое. А православных песнопений я еще не разучила. Ну что ж, пусть тогда будет просто песня:

Под небом голубым есть город золотой

С прозрачными воротами и яркою звездой.

А в городе том сад: все травы да цветы,

Гуляют там животные невиданной красы…»

…Мы пришли на место находки клада. Теперь здесь просто росли клевер и лебеда, ничего особенного.

Мой молодой спутник с увлечением рассказывал мне о явлении мощей святого Саввы, потом о разорении монастыря французами в двенадцатом году, потом еще о каких-то исторических событиях.

А я не мог оторвать взгляда от колокольни, которая высилась над крепостными стенами.

Она напомнила мне другую, тоже прекрасную, но затопленную Рыбинским водохранилищем. Я видел ее из окна того поезда, стук колес которого давно сросся с биением моего сердца.

Сначала с колокольни, как и положено, звонили. Потом верхняя площадка заполнилась людьми. Я понял: это любопытствующие туристы.

А затем там осталась только одна человеческая фигурка. Из-за слепящего солнца трудно было разобрать, мужская или женская. Я сам не понимал, зачем, почему я так пристально туда смотрю. Какая, в сущности, разница, кто там маячит?

Не знаю, искры ли вспыхнули у меня в глазах от долгого взгляда против света или в самом деле туда вспорхнул белый голубь? Только воздух почему-то зазвенел и запел.

И мне представился золотой город с прозрачными воротами, а в нем сад с цветами и травами… И яркая звезда — прямо среди бела дня!

— Вы слышите? — спросил мой спутник. — Поют!

— А вам что, тоже послышалось?

— Так ведь на самом деле поют. Да как! Прекрасное сопрано.

А в небе голубом горит одна звезда.

Она твоя, о ангел мой, она твоя всегда.

— Этого не может быть, — прошептал я, узнавая этот тембр, который не узнать не мог.

— Да вы скептик, — улыбнулся мой спутник. — Поживите у нас подольше — уверуете.

Но я уже невежливо покинул его. Я вбежал в монастырские ворота и кинулся вверх по ступенькам, на колокольню.

Не понимаю, почему я так торопился. Ведь лесенка была узкой, и, если б моя Русалочка надумала спуститься, мы все равно ни за что бы не разминулись…

Эпилог

Кате повезло: она попала в сказку. А сказки всегда заканчиваются свадьбой.

Да, свадьбой, а не монашеским постригом.

У Екатерины Криницыной оставалось еще много-много сил для земной любви, еще много чувства глубокого, самоотверженного, но на этот раз счастливого. Ей еще рано было отрекаться от мирского.

Демоны и без того отступили от нее, и она поняла: тот человек, которого она увидела с самой вершины мира, тот человек, что всегда спасал ее, тот единственный человек и есть ее настоящая любовь и судьба. И он ей послан самим Богом. Федор. Или, иначе, Теодор. Тео по-гречески и означает: Бог.

А все, что было прежде, рассеялось как морок, как наваждение. Отступило перед большой любовью.

Вот они идут по Новослободской улице, жених и невеста, такая красивая пара! Они идут венчаться пешком — Катя на этом настояла, потому что знала: не нравятся Федору автомобили.

Катя отказалась от фаты — ведь это украшение невесты символизирует девственность, а Катя не хотела лгать.

И вокруг ее головы, словно нимб, искрится венок сияющих, еще не сильно отросших волос. Но они уже начали виться и под солнцем то и дело меняют цвет, становясь то золотыми, то серебристыми.

На Катюше белое платье — наконец-то не с чужого плеча, а сшитое специально для нее. Оно свободное, легкое и колышется, развевается при каждом шаге, точно морская пена или легкие летние облака.

Отец Александр, который через несколько минут обвенчает их, встречает молодых у ворот церкви. Он предупрежден, что невеста будет с непокрытой головой, и, улыбаясь, протягивает ей свой носовой платок — большой, мужской, в клеточку.

Кто любит, тот любим.

Кто светел, тот и свят.

Пускай ведет звезда тебя

Дорогой в дивный сад…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Дубровина Татьяна, Ласкарева Елена
Наваждение

Пролог ЧИСТОТА КРИСТАЛЛА

Часть первая

Глава 1 ДЕМОН

Глава 2 ХВОСТ КОМЕТЫ

Глава 3 ПИР НА ВЕСЬ МИР

Глава 4 ДЕВИЧЬЯ ЧЕСТЬ

Глава 5 ПЛАТЬЕ НЕВЕСТЫ

Глава 6 НО ЕСТЬ ОДНА ПРИСЯГА…

Глава 7 ВТОРОЕ ПЛАТЬЕ НЕВЕСТЫ

Глава 8 АТТЕСТАТ ЗРЕЛОСТИ

Глава 9 РУСАЛОЧЬИ ЖЕРТВЫ

Глава 10 ТЕЛЕГА ВПЕРЕДИ ЛОШАДИ

Глава 11 БОЛВАНЫ И БОЛВАНЧИКИ

Глава 12 СМЫСЛ ЖИЗНИ

Часть вторая

Глава 1 НЕПРИЗНАННЫЙ ГЕНИЙ

Глава 2 ПОЛНОЕ ФИАСКО

Глава 3 БЕЗДОМНЫЕ

Глава 4 СПАСИТЕЛЬНИЦА В БЕЛЫХ ОДЕЖДАХ

Глава 5 СОДЕРЖАНКА

Глава 6 ВЫХОД В СВЕТ

Глава 7 ТРИНАДЦАТЫЙ АРКАН

Глава 8 ЕДИНСТВЕННЫЙ МОЙ

Глава 9 МЕХАНИЗМ ВОЗДАЯНИЯ

Глава 10 КУДА ГЛАЗА ГЛЯДЯТ

Часть третья

Глава 1 ПРЕСНАЯ ЛЕПЕШКА

Глава 2 ВСЕЛЕНСКИЙ ТРАУР

Глава 3 КТО НА НОВЕНЬКОГО?

Глава 4 ГЕРЛА С ХАЗЫ

Глава 5 ПРОСТИ… ПРОЩАЙ…

Глава 6 ДЕНЬ ЛЮБВИ

Глава 7 ТО, ЧТО ДОКТОР ПРОПИСАЛ

Глава 8 ВАКХАНАЛИИ

Глава 9 МНЕ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ

Глава 10 БЕКАР — ЗНАК ОТКАЗА

Часть четвертая

Глава 1 КЛАД

Глава 2 ГНИДЫ И АНТИЧНАЯ ПОЭЗИЯ

Глава 3 ВОЛЬНОМУ ВОЛЯ…

Глава 4 СЧАСТЛИВЫЙ НОМЕР

Глава 5 ВАКУУМ

Глава 6 УРАГАН

Глава 7 БАТЮШКА И МАТУШКА

Глава 8 ЦАРИЦЫН ЛАРЕЦ

Глава 9 КРАЕУГОЛЬНЫЙ КАМЕНЬ

Эпилог