Анна Михалева

Мечты серой мыши

Я вытащила руку из-под простыни, откинула прядь со лба и… мать твою, где я?!! Не поверите, но первое, что зазвучало в моей голове, был голос дражайшей родительницы: «Амалия, ты ведешь жалкую, беспутную жизнь. Ты качаешься на волнах жизни, как комок вчерашней газеты. И я даже не знаю, в какую дыру тебя зашвырнет эта волна завтра!» Когда мама меня распекает, она переходит на патетику, как средневековый судья, выносящий приговор особо опасному преступнику. Но сейчас я не в состоянии была думать о маме, так как у меня ужасно болела голова и я не понимала, где нахожусь. Я не без труда скосила глаза вправо, а когда круги перед ними немного рассеялись, удивилась, как, пожалуй, удивлялась довольно редко.

Рядом со мной мирно спал весьма симпатичный субъект. Удивление же мое было вызвано отнюдь не тем, что я, убей меня, не помнила, как его зовут и при каких обстоятельствах судьба зашвырнула нас на одну кровать. На самом деле удивило меня другое: я не помню случая, чтобы ко мне приклеился столь шикарный брюнет (а то, что он приклеился, и весьма успешно, сомневаться не приходилось, поскольку, кроме простыни, на мне ничего не было). Словом, минут пять я ломала голову, что же это за тип и чем я так его околдовала. Ну а потом все испортила проза жизни. Так всегда бывает, один неосторожный взгляд, и сказки как не бывало.

Мой неосторожный взгляд скользнул по противоположной стене, наткнулся на довольно внушительный циферблат часов, и это заставило меня слететь с дивана, нацепить на себя все, что попалось под руку и показалось мне достаточно знакомым, дабы придать мне приличный вид, бросить взгляд сожаления на безмятежно спящего «как его зовут» и выскочить за дверь. Проделала я все это в столь сжатые сроки, что, если бы в «Формуле-1» вручали приз за подобные действия, я бы уже купалась в шампанском.

За дверью я оказалась в длинном, устланном ковром коридоре, сильно смахивающем на гостиничный. Раздумывать мне на эту тему было совершенно некогда, поскольку начальник в нашем агентстве, конечно, не печально известный своей строгостью древнегреческий Дракон, но тоже не подарок. Опоздания он не приветствует. Тут надо бы еще раз напомнить слова моей мамочки, ну… в общем, о волнах жизни, поскольку эти волны довольно часто прибивали меня к рабочему столу с большим опозданием, так раздражавшим моего босса. Так что еще одно мне было бы совсем не на руку.

Утро я провела вполне плодотворно. Я пыталась произвести глубокий анализ деятельности своей памяти. К обеду я сделала вывод, повергший меня в тоску, в коей я пребывала до самого вечера. Вывод вот какой: это до чего же нужно довести девушку, чтобы при отсутствии каких бы то ни было воспоминаний как о человеке, с которым она провела ночь, так и о самой ночи, она твердо помнит, что сегодня понедельник и ей непременно нужно быть на работе в восемь тридцать! Обидно было сознавать, что шикарный брюнет затерялся между извилинами моего мозга и мне уже не суждено познать, каким образом я его зацепила. В конце концов утеря столь полезных сведений — обстоятельство довольно печальное, поскольку в тот момент я надеялась, что живу не последний день и потрясающих брюнетов на мой век еще хватит. Словом, уходила я из агентства в растрепанных чувствах. Уже у вахты зазвонил мой мобильный.

— Ты только подумай! Кое-кто из великих актеров, может быть, всю жизнь мечтал прославиться, сыграв отъявленного злодея. А некоторым подобные роли достаются прямо от рождения. Ну? И что говорить после этого о справедливости.

— Добрый вечер, мама, — успела вякнуть я.

— Да какой там добрый! — фыркнула моя мать. — Этот подлец опять сорвал аплодисменты!

— Ты звонишь из театра?

— Если бы! Подлец Николаев! Ты только подумай, при такой приятной, я бы сказала, музыкально-телевизионной фамилии, какое же это мерзкое существо.

У меня свело скулы в предчувствии изнурительного монолога моей маман. Ее давняя борьба за территориальные права с председателем соседнего кооперативного дома была мне известна во всех деталях. Более коварного и неугомонного врага, чем этот Николаев, у мамы не было. Ну, разве что кое-какие члены отечественного правительства, абсолютно все думские депутаты, сенат США и еще почему-то попавшая в ее черный список ассоциация российских уфологов. Все они были в более выигрышном положении, нежели подлец Николаев, поскольку все территориальные претензии, которые она могла им выдвинуть (за исключением, разумеется, уфологов), — это, во-первых: «Почему до сих пор американцы не вернули России Аляску? Ведь занимали всего на двести лет и уже достаточно обустроили, чтобы отдать владельцу». Во-вторых: «Вместо того чтобы штаны просиживать, лучше бы Крым вернули». А в-третьих: «Что-то мне не нравятся все эти переговоры с Японией относительно Курильских островов».

Впрочем, всеми этими вопросами мамочка по большей части мучила телевизор во время вечерних новостей. Что же касается подлеца Николаева, то тут война велась давно, с переменным успехом, и уже с легкой руки какого-то дворового шутника получила название «сине-коричневой».

Ну, с названием совсем просто: мама была активисткой движения «За права жильцов дома по адресу Бестужевская, 23», облицованного голубой плиткой. Дом, председателем кооператива которого являлся Николаев, был облицован мерзкой, по маминому мнению, коричневой плиткой. Суть теперешнего конфликта сводилась к тому, что Николаев добился от жильцов разрешения огородить вверенный ему дом железным забором. При этом, как считала мама, он захватывал обширные владения двора при доме, за права которого она боролась не покладая рук.

— Ты не поверишь, я выглядела идиоткой в глазах этих тупоголовых коричневых! — громогласно возмутилась мама. — Меня в прямом смысле подняли на смех. И это после того, как я представила им неопровержимые доказательства своей правоты. Да что там план местности и прочие документы, я провела полуторачасовую лекцию, где на исторических примерах доказала, что оккупация еще никого до добра не довела! Помнишь историю Наполеона…

— Мама…

— А Гитлера?

— Мама! Это мобильный телефон…

— А Генриха VIII?

— Господи боже, мама!

— А Карл V из династии Габсбургов?!

— Амалия, ты еще в пятницу забыла. — Протянул мне конверт охранник.

Я сунула конверт в карман и, собравшись с духом, рявкнула в трубку:

— Да плевать мне на Карла V и уж тем более на Генриха VIII!

Скосив глаза на охранника, я поняла, что подобные заявления могут дестабилизировать некоторых современных мужчин. Охранник в прямом смысле слова остолбенел. Но моя родительница не относилась к впечатлительным особам.

— И это плохо, — с жаром заявила она. — Если бы ты хоть немного интересовалась жизнью Генриха VIII[1], знала бы, до чего может довести девушку твоих лет и твоих ветреных взглядов каждый второй мужик.

— Интересно, до чего же?

— До плахи! — с пафосом заключила моя родная мать.

— А… — без энтузиазма протянула я и отключила телефон.

Понедельник нельзя назвать приятным днем. Достаточно вспомнить то, что все несчастья сваливаются мне на голову именно в понедельник, и станет понятно, почему я так думаю. К примеру, прошлым летом мою только что отремонтированную квартиру залили именно в понедельник, а на прошлой неделе в этот же злосчастный день в мою «девятку» въехал «Мерседес». Так что этот понедельник прошел для меня без особенных потерь, если не считать выволочки от местного агентского Дракона за то, что я якобы по невнимательности упустила какого-то там важного клиента, да маминого телефонного разговора, что уж совсем ерунда в сравнении с катаклизмами мирового масштаба. Так я думала, поднимаясь по лестнице к своей квартире. То, что лифт отказался поднимать меня на родной третий этаж по причине неисправности, я тоже списала на понедельник.

На втором этаже дверь распахнулась, аккурат когда я с ней поравнялась, и в проеме показалась сияющая рождественскими огнями физиономия моего соседа и приятеля Лолы.

— Ну, ты и подцепила! — с некоторой завистью приветствовал он меня.

— Что? — я оглянулась в поисках бог весть чего, что могла подцепить на пуховик или сапоги.

— Парниша что надо!

Жаль, но парниши на моей одежде не было. Поэтому я перевела вопросительный взгляд на Лолу.

— Таких мужиков просто так не отпускают, милая, — заявил он тоном учителя начальных классов. — Нужно было крепче держать.

— Ты о ком? — решила уточнить я.

— Ты давно к зеркалу подходила?

Неожиданный вопрос заставил меня заволноваться.

— Ну… дойду до дома, непременно гляну. А что, уже стоит делать подтяжку?

— Знаешь… — он боком вылез на площадку, прислонился бедром к косяку и за две секунды изучил меня от корней волос до носков ботинок. После чего выдал экспертную оценку: — С твоими нынешними запросами я бы посоветовал тебе сделать радикальную пластическую операцию, включая наращивание длины ног и увеличение объема груди.

— Может, на сей раз я обойдусь парикмахерской? — без надежды на успех предположила я.

— Ха! Таких мужиков, как твой вчерашний, можно встретить разве что под ручку с Синди Кроуфорд. Я вообще не понимаю, как его угораздило прибиться к твоему причалу.

— Спасибо на добром слове.

— Зачем ты так, — тут же обиделся Лола. — Если бы я был лицемером, я бы сказал, что таких, как ты, еще поискать и парнише крупно повезло, раз ему удалось тебя обаять. Но я же твой друг, а потому я честен.

— Ты нас видел вместе? В этом подъезде? — я перевела разговор на более интересующую меня тему.

— А ты думаешь, что раз уж подцепила стоящего мужика, так об этом непременно сообщат в вечерних новостях? Разумеется, я вас встретил. Как раз шел домой, а ты с ним спускалась вниз.

— Я была нормальной?

— Обычной, — он пожал плечами. — Если ты всегда ненормальна, чего большего от тебя ждать в какой-то отдельный момент.

— Подожди! Я имею в виду, я была трезвой?

— Абсолютно. Во всяком случае, от тебя не пахло ничем, кроме твоих отвратительных духов. Понять не могу, как твоего кавалера не мутило от столь мерзкого запаха.

— Какие же духи ты мне посоветуешь?

— Я подарю их тебе на старый Новый год.

— А чем тебе новый Новый год не подходит?

— Не мой праздник, — он мгновенно скуксился, напомнив персик, пролежавший неделю на подоконнике.

— Ладно, извини. — Мне стало стыдно, поскольку я прекрасно знала печальную историю расставания Лолы с мужчиной его мечты, которая произошла три года назад. Да что там знала, я сама его пять раз из петли вытаскивала. Впрочем, вряд ли он тогда серьезно был настроен на повешение. Хотя… человеку редко приходит в голову обвязывать шею веревкой и мотаться с ней по квартире. — А я не называла его по имени?

— Кого? — Лола вздрогнул.

— Ну, того потрясающего мужика, которого я свела с лестницы.

— Вообще-то, это он тебя свел, потому что ты висела на его плече и только что слюни не пускала.

— Н-да…

— Потом он усадил тебя в шикарный белый «Линкольн» и повез к звездам.

— К звездам?

— Да. Он так и сказал водителю: «К звездам». Расскажешь, что потом было?

— Ну… считай, что я спустилась с небес на землю.

— Этого следовало ожидать.

— Наверное. Только жаль, что все так быстро закончилось и я абсолютно ничего не помню.

— В смысле?

— К сожалению, это не имеет смысла. Не помню, и все тут.

— Так, может, вместе что-нибудь вспомним?

— А ты можешь вспомнить?

Он взъерошил волосы и подытожил после некоторого раздумья:

— Печально…

— Еще бы, — кивнула я и пошла вверх по лестнице.

* * *

Как выяснилось, утро вторника может выдаться куда более мерзким, чем вечер понедельника. Во-первых, у меня сломался фен. А во-вторых, намереваясь сварганить на голове хоть что-то мало-мальски приличное, я схватилась за заколку, которая выпала из моих рук и закатилась под ванную. И в-третьих, пытаясь достать эту злосчастную заколку, я порвала единственные целые колготки, и теперь во всю правую голень нагло белела стрелка. Пришлось натянуть брюки, отчего настроение упало на отметку вечной мерзлоты. Объясняется мое состояние весьма просто: наш доморощенный Дракон установил порядок, по которому женщины в агентстве не имеют права носить юбки мини и брюки. На первое я, допустим, и не претендую. А вот по поводу брюк… У меня час дороги, и я успею сочинить стоящее оправдание. А на случай провала я додумалась захватить юбку, подходящую под стандарты Дракона. В конце концов, пока машина в ремонте, я езжу на метро, а это шикарная возможность купить колготки. Но мои сегодняшние неприятности не закончились. Открыв дверь квартиры, я буквально столкнулась с мужчиной, которого Лола назвал бы «моим типом». Ничего примечательного, кроме большого носа формы и вида картофелины, щедро удобренной пестицидами.

— А я хотел вам звонить, — прохрипел он и убрал палец с кнопки звонка.

— Вы подъездный душитель? — хмуро предположила я, вспомнив завет родительницы всегда быть готовой к самому худшему.

— С чего вы взяли? — он покраснел.

— Должна же я знать, кто наведался ко мне в гости.

— И часто к вам заглядывают подобные субъекты? — он потер руки, скорее от смущения.

— Вы первый.

— Да почему вам такое в голову пришло?! — возмутился он.

— Слушайте, кем бы вы ни были, вы явно ошиблись дверью. — Я бесцеремонно подвинула его и, шагнув за порог, захлопнула дверь.

— Вы Амалия Федоровна Кузякина?

— К сожалению, — я накинула капюшон на голову.

— Отчего же? — он попытался заглянуть мне в лицо.

— Странное дело, чем проще у людей фамилии, тем изощреннее они издеваются над своими детьми, давая им совершенно неподходящие имена. Вы не находите? — Я побежала вниз по лестнице. — Я, к примеру, знаю двоих Рональдов — Пыжикова и Севрюкова, Изабеллу Кадушкину и, самое удивительное, Вольфганга Иванова.

Человек с картошкой вместо носа затрусил рядом:

— И что в этом удивительного?

— Почему люди с простой фамилией Ивановы назвали своего сына Вольфгангом? Вас это не удивляет?

— А у вас богатая коллекция, — он, как мне показалось, неприятно хмыкнул. — Что вы можете сказать о Билле Боккаччо?

Я на ходу пожала плечами:

— Только то, что с родителями у него тоже не все в порядке. С какой стати давать младенцу явно американское имя, ведь, судя по фамилии, он чистый итальянец.

— Ну… с родителями у господина Боккаччо уже лет пять как не все в порядке, если можно так выразиться. Я опираюсь на официальные сведения, — выдавил из себя мой спутник. — Однако вчера господин Боккаччо разделил участь своих родителей.

— Что, тоже стал отцом?

— Нет, тоже умер.

Я замерла на последней ступеньке. Почему-то мне показалось, что, по мнению человека с синим в пупырышках носом, я должна знать этого самого нынче покойного господина Боккаччо.

— Странный юмор, — нараспев произнесла я, глядя на типа с носом так же пристально, как гляжу на клиента, когда он начинает лепетать мне о неуместности предоплаты.

— Это не юмор, а жизнь, — вздохнул он.

— А зачем вы мне все это рассказываете?

— Вы-то сами как думаете?

— Если вы хотите знать правду, проконсультируйтесь у психиатра. Я не имею права ставить диагноз, но у меня отнюдь не радужные предположения относительно вашей психики.

— Меня зовут майор Лунин. Василий Григорьевич.

— Странно, но ваши родители прыгнули выше моих, назвав вас Майором Луниным. Мои просто ограничились неподходящим именем.

Он снова смутился. Нос у него при этом побелел.

— Вы меня не поняли, — прохрипел он. — Я майор МВД Василий Григорьевич Лунин.

— Только не говорите, что за углом прячется придурок со скрытой камерой или что-то в этом роде. Терпеть не могу подобных передач! — вспылила я и пошла к двери. — Подлавливают человека тепленьким, дурят как хотят, а потом выставляют на потеху публике. Это низко и даже цинично. У вас грязная работа, и я в ваши игры не играю!

— Послушайте, — он подсуетился и открыл передо мной дверь. Жест достойный, и я посмотрела на майора благосклоннее. — Я должен показать вам удостоверение.

— Зачем?

— Чтобы вы не думали, что это розыгрыш, и поняли наконец, что дело весьма серьезное. Вчера в номере гостиницы «Балчуг-Кемпински» был задушен гражданин Италии господин Билл Боккаччо.

— Послушайте, — я снова остановилась и глянула на него в упор, — в Москве одиннадцать миллионов жителей, почему вы решили обратиться с этим делом ко мне? Я знать не знаю господина Боккаччо, я не принимала участия ни в его жизни, ни в его удушении. И честно говоря, совершенно не сожалею ни о первом, ни о втором, ни о третьем.

— Вот как? — Он склонил голову набок.

— А что, меня должно это сильно озаботить? — Я тоже склонила голову набок. И еще руки в карманы сунула.

— Я бы на вашем месте озаботился.

— Это еще почему?

— Сами посмотрите, — и он раскрыл кожаную папку, которая, оказывается, все время была у него в руках, и, достав лист стандартного формата, протянул его мне.

Снимок на листе меня действительно озаботил, потому что на нем была я, идущая по коридору гостиницы. Видите ли, вчера, выскочив на улицу, я даже не обратила внимания, где поймала такси. Встреча с Драконом волновала меня куда больше, нежели здание, в стенах которого я провела ночь. Оказывается, в понедельник я проснулась в «Балчуге». Наверное, я покраснела. Во всяком случае, мне стало нестерпимо жарко, но скинуть с головы капюшон я не решилась.

— Компания «Оксес» проводит рекламную акцию, целью которой является заинтересовать руководство крупных гостиниц в своем оборудовании. Они поставили камеры слежения в коридорах. Акция продолжается уже неделю. И если бы не она, мы бы вас, разумеется, никогда не вычислили.

— Знаете, что я думаю…

— Весьма интересно.

— Компания «Оксес» — большое дерьмо!

— Может быть, вы и правы, — пожал он плечами. — Вам нужно проехать со мной, — представитель власти наконец осознал свою значимость.

— Куда? — мой голос дрогнул.

Ситуация преломилась не в мою пользу.

— В отделение милиции.

Когда-то давно школьная подруга рассказала мне, как однажды ее чуть было не переехал грузовик. Она живописала, как у нее глаза из орбит полезли, когда эта громадина на всех парах вырулила из-за угла и устремилась прямо на нее. И вот теперь, спустя много лет, я наконец поняла, что она тогда чувствовала.

* * *

В здании милиции мне не понравилось. Кто бы мог подумать, что там столь маленькие и душные кабинеты, в которых сидят столь странные люди. Меня встретили трое. Не то чтобы они были на одно лицо, но некоторую схожесть в их облике я все-таки отметила. И все трое мне чем-то напомнили майора Лунина. Может быть, взгляды у них у всех были одинаковые — пристальные и все понимающие, словно они способны проникать внутрь человека. Мне под этими взглядами стало сразу же неудобно за свою стрелку на колготках, хотя, разрази меня гром, я и сейчас не понимаю, как они могли разглядеть ее под брюками. Однако я не зря затронула вопрос о странности работников милиции. Еще в служебной «Волге» майора Лунина разговор мне показался на редкость удивительным. Хотя начался он довольно обычно, учитывая обстоятельства.

— Не расскажете ли вы мне, как познакомились с господином Боккаччо? — спросил меня Лунин, когда «Волга» стартовала от моего дома.

— Хм… — пожала я плечами. Честно говоря, мне это тоже хотелось бы знать. Но память моя покрылась слоем пыли. И я ощущала жгучее желание пройтись мокрой тряпкой по своим мозгам.

— Но ведь в этом, наверно, нет ничего ужасного… — Лунин бросил равнодушный взгляд в окно и снова повернулся ко мне: — Миллионы девушек ежедневно знакомятся бог весть с кем. Вам ведь и раньше приходилось… как бы это выразиться… ну… встречаться с незнакомыми молодыми людьми, которые впоследствии становились вам весьма близки. — Он надавил на это «весьма» с такой силой, словно желал его раздавить в лепешку.

— Ну… наверное, — неуверенно отвечала я, не совсем понимая, что он имеет в виду и куда клонит.

— Лично я вполне понимаю современных девушек, — нараспев продолжил майор МВД. — Занятость, транспорт… жизни совсем ведь не видите. Дом — работа, работа — дом. И совершенно нет возможности познакомиться как положено. А что? Раньше девушек вывозили на балы, представляли кавалерам, и вообще… тогда было время и на ухаживание, и на жеманные отказы.

— Послушайте, — я поняла, что мое терпение иссякает с той же скоростью, что и горстка песка, скользящая сквозь пальцы. — Вы, случаем, с моей мамой не знакомы?

— А? Ну конечно, — понимающе улыбнулся он. — Видимо, она говорит вам то же самое.

— Она всегда так начинает, — хмуро поправила его я, — а заканчивает историей про Генриха VIII и его шестерых жен.

— В каком смысле? — несколько озадачился столь дикой связью майор.

— В смысле морали, — сочла своим долгом пояснить я. — Моя мама уверяет, что каждый мужик — в душе Генрих VIII, будь он хоть негром, пардон, афроамериканцем от рождения.

— Нет, — расстроился Лунин, — мне этого не понять.

— Ваше счастье, — вздохнула я, — а то я уж испугалась. Значит, вы незнакомы с моей мамой.

— Так вот я и говорю, — как ни в чем не бывало снова завел майор, — ведь может оказаться, что молодой человек и не то, чтобы очень… а как раз наоборот. В смысле, иногда выходит, что при первой встрече он кажется тем, кем на самом деле не является, если вы меня понимаете.

— Честно говоря, пока не совсем, — призналась я и зевнула.

— Или вот еще пример…

«Наверное, у Лунина не все в порядке с ушами. Или с мозгами. В общем, с чем-то у него явно большие проблемы», — пришло мне в голову.

— Не в каждой ситуации можно сразу понять, что за человек стоит перед тобой. Бывает, годы проходят, и только потом, после многих лет совместной жизни, ты вдруг понимаешь, что связал себя совсем не с тем, с кем хотелось.

— Сочувствую. — На меня опять напала зевота. Как будто я попала на совещание в кабинет Дракона. Ничего не могу с собой поделать, скулы словно изнутри что-то распирает.

— Это я к тому, что, как вам показался на первый взгляд господин Боккаччо?

От неожиданного поворота я икнула. Потом моргнула пару раз и ответила, несколько смутившись:

— Когда я кинула на него последний взгляд, он мне очень даже показался.

— Ну, это оно конечно… — промямлил майор так сконфуженно, словно никогда не видел вместе мужчину и женщину в одной комнате. И открытие, что представители двух противоположных полов могут находиться наедине в запертом пространстве, повергло его в глубокий шок.

— Да что вы в самом деле! — растеряв остатки терпения, возмутилась я. — Вы же сами сказали, что времени на длительные ухаживания у людей теперь нет. Хотя я, честно говоря, понятия не имею, сколько времени этот самый Боккаччо за мной ухаживал, потому что его образ стерт в моей памяти, словно по моим извилинам ластиком прошлись.

— Что вы говорите? — изумился Лунин. — Вы совсем ничего не помните?

— До вчерашнего утра — ничего, — подтвердила я.

— Как же это может быть?

— Вполне возможно, что общение столь серых особ, как я, с такими яркими мужиками, как этот ваш тире мой Боккаччо, способно встряхнуть сознание серых и воссоздать в этом сознании первобытный хаос.

Лунин не успел ответить на мою философскую фразу, так как мы приехали и вышли из машины на улицу.

Пока я шла по гулкому коридору, я поняла, что вляпалась в ситуацию более неприятную, чем могло показаться на первый взгляд. Шутка ли, по мнению людей из органов, я была последним человеком, кто видел этого самого Боккаччо живым. Из этого я сделала вывод, видимо, аналогичный, тому, который сделал и майор Лунин, — как правило, живым человека убитого последним наблюдает его убийца. Колени у меня подкосились. Лунин же только загадочно улыбался. Вот тут-то до меня наконец дошло, насколько серьезно мое положение. Трое в кабинете встретили меня дежурным сочувствием. Наверное, привыкли, что к ним заходят исключительно нуждающиеся в этом самом их чертовом дежурном сочувствии. Не помню, в каком уж журнале я прочла однажды полезные советы по поводу общения с милиционерами. Там среди всяких прочих напутствий, написанных для граждан доброй рукой журналиста, был и такой: мол, если вас остановит гаишник за какое-то нарушение, ни в коем случае не вздумайте отпираться. Признайтесь честно: мол, не заметила красный свет, а потому и промчала через перекресток на полной скорости. Ну, и тому подобное. Словом, главное, не ври в глаза. Гаишники этого не любят. Входя в кабинет, я решила, что, в сущности, следователи мало чем отличаются от гаишников. Во всяком случае, они тоже служат закону. Может, и не так рьяно, как вторые, но тем не менее врать им тоже не стоит. Вот поэтому я с порога заявила, что ничего не помню и понятия не имею, кто удавил гражданина Италии господина Боккаччо.

— И вообще, — я неожиданно почувствовала прилив возмущения, — с чего вы взяли, что по коридору гостиницы я шла именно из его номера?

— Гм… — все трое многозначительно хмыкнули и так же многозначительно улыбнулись.

— Вот вам, господа, Амалия Федоровна Кузякина, — представил меня выросший за моей спиной Лунин. — Весьма интересная особа.

Терпеть не могу подобных характеристик. Тем более что мне доподлинно известно, что никому я не интересна. Ну, может быть, тут и стоило сделать скидку на обстоятельства, вследствие которых моя персона выглядела весьма занимательно в глазах четырех служителей закона. Однако я этой скидки не сделала, а потому возмущенно взревела:

— На каком основании меня задержали и приволокли сюда, а? У вас есть доказательства, что я удавила этого вашего Боккаччо, а? И раз уж зашла об этом речь, откуда мне-то известно, что мужчина, с которым я провела ночь, и ваш удавленный Боккаччо одно и то же лицо?! Вы мне показали только снимок, на котором я иду по коридору гостиницы. Может быть, тот, с кем я провела ночь, жив-здоров и зовут его вовсе не господин Боккаччо, а какой-нибудь Иван Иваныч Иванов.

— Гм… — кашлянули они хором.

Я умолкла и воззрилась на них в немом бешенстве.

— Ну, вы это… — за всех ошарашенно произнес майор Лунин и, выбравшись из-за моей спины, возник в центре душной комнатенки, — успокойтесь для начала.

— Какого черта?! — Я вошла в роль стервы и завращала глазами, как злобная теща перед провинившимся зятем.

— Может быть, господин Боккаччо сам удавился? — оглядев меня с ног до головы, предположил один из кабинетных.

Лунин подвинул мне доисторический стул:

— Сядьте, пожалуйста.

Я с подозрением покосилась на него, потом на предложенный стул:

— Вы уверены, что он не развалится?

— Да что вы! — искренне возмутился тот. — Он таких рецидивистов выдерживал!

— Ну тогда, пожалуй… — Я рухнула на утлую мебель, и, тут же почувствовав дикую усталость, растеклась по ней, безвольно свесив руки.

— Что касается опознания личности господина Боккаччо, вглядитесь, пожалуйста, в эту фотографию, — один из приятелей Лунина протянул мне небольшой снимок.

— Он там, это… В смысле, уже того? — голос мой предательски дрогнул. Я даже в кино терпеть не могу, когда на экране возникает покойник. Ну не люблю, что ж поделать!

— Чего того? — не понял Лунин, потом сообразил и улыбнулся. — Нет, на фотографии он весьма живой. Смотрите, не бойтесь.

Я взяла снимок и, кинув на него взгляд, томно вздохнула:

— Если вы этого человека называете господином Боккаччо, то он и есть тот, кого я оставила вчера в номере. Да. Несомненно.

— При каких обстоятельствах вы его оставили?

— Ну… — Я пожала плечами и помолчала, закинув голову и воззрившись на пожелтевший потолок. Минуту спустя я выдала результат своих мучительных блужданий по путаным тропам собственной памяти. — В общем, он спал. А я опаздывала на работу. Ох! — тут я подскочила как ошпаренная. — Я и сейчас опаздываю! Вернее, уже опоздала.

— И все-таки присядьте, — тихо, но властно прошипел третий, который сидел в самом углу и до сей поры скромно молчал.

От предложения, высказанного в таком тоне, нормальный человек отказаться не может, потому что чувствует, что отказ влечет за собой более внушительные последствия, чем кажется на первый взгляд. Я, разумеется, тут же снова рухнула на стул и хлопнула глазами в его направлении.

— Вы не заметили ничего странного в поведении господина Боккаччо?

— Шутите? — пролепетала я. — Я же говорила, что ничего не помню.

— Вы отдаете себе отчет, что от ваших ответов зависит очень многое? — От тихого шелеста его голоса у меня мурашки по коже побежали. Честное слово! У нас в школе была химичка — Нина Игнатовна. Она говорила так же тихо и отстраненно аккурат перед тем, как с наслаждением вкатить вам пару. От ее голоса у меня в свое время тоже мурашки по коже бегали. Я и в школе-то после окончания ни разу не была, всегда за километр ее обхожу, потому что в памяти об ученических годах сохранился лишь голос этой чертовой Нины Игнатовны. Но я вам скажу, что мурашки, которые бегали по моему телу из-за тихого шелеста химички, были втрое меньше теперешних.

Я судорожно кивнула, дав понять, что осознаю всю тяжесть своих сумрачных перспектив. И это, можете поверить, не было наигранно. Перед моими глазами поплыли картины одна страшнее другой, и в них присутствовал призрак воспетого маменькой злосчастного Генриха VIII.

— Тогда продолжим, — с тихим достоинством подытожил тот, кто сидел в самом углу. — Допустим, вы действительно ничего не помните…

— Как это — допустим?! — собрав последние остатки воли и желания выжить, всхлипнула я. — Я на самом деле ничегошеньки не помню.

— С вами такое раньше бывало? — участливо осведомился майор Лунин.

— Только на первом курсе, когда я сдавала экзамен по философии. Всю ночь учила, а когда взяла билет, все из головы словно корова языком слизнула. Даже ярких представителей не помнила. Только одного Фрейда. Зигмунда…

— И что?

— Как — что? Отправили на пересдачу.

— Тьфу ты, господи! — всплеснул руками Лунин. — Я вас не спрашиваю о вашей студенческой юности. Что с вами случилось, когда вы, гм… проводили время с господином Боккаччо? С какого момента вы ничего не помните?

— Да я вообще ничего не помню. Ни то, как мы познакомились, ни то, каким образом попали в один номер гостиницы.

Лунин горестно вздохнул и вяло спросил:

— Вот эта вещь вам ничего не напоминает? Может быть, всплывет в сознании?

С этими словами он протянул мне еще один снимок. Я долго разглядывала нечто вроде тесемки, разложенной на столе. Тонкая лента с довольно занятным орнаментом, кажется, плетеная. С обоих концов скрепленная не то ниткой, не то тонкой леской. В общем, довольно странный предмет непонятного назначения. В конце концов я призналась:

— Разрази меня гром, но ничего подобного мне встречать не приходилось.

— Вам несказанно повезло. — Лунин снова вздохнул. — Это удавка, которой удушили господина Боккаччо.

— Господи святы! — Я швырнула снимок на стол. — Негоже такую гадость совать под нос приличным девушкам…

— Приличные девушки не шляются по ночам с известными всему миру аферистами! — неожиданно взревел тот, что сидел в самом углу.

Ха! Лучше бы он шелестел и нагонял на меня страх. Он думал, что своим резким, с позволения сказать, замечанием меня ошарашит. Он не имел дела с моей мамочкой! И потому не знал, что подобными обвинениями он моментально будит во мне свирепого зверя. Я тут же пришла в себя и бешено завращала глазами, как та самая теща… ну вы уже знаете.

— Во-первых, у него на лбу не написано, что он аферист с мировым именем! — взревела я. — А во-вторых, он мне трудовую книжку не показывал! Да и потом, с чего вы взяли, что имеете право выбирать, с кем шляться по ночам порядочным девушкам, а с кем не шляться? У вас, кстати, на лбу не написано, что вы следователь. Да и потом, среди следователей, сдается мне, тоже немало аферистов. Пусть и не мирового масштаба, но тоже будь здоров!

Если бы я только знала, что как в воду гляжу, может быть, и избежала бы всех своих будущих проблем. Но знать я ничего не могла.

В наступившей тишине прозвучал чей-то тихий шепот:

— Даже не знаю, последнее расценивать как оскорбление или как комплимент…

— Как вы думаете, почему господин Боккаччо увлекся вами? — так же тихо вопросил тот, что сидел в углу, когда пары моего гнева осели на стенах кабинета.

— Понятия не имею, — честно призналась я.

— Посудите сами. Ведь должен же быть у него хоть какой-нибудь интерес, кроме ваших… хм… прелестей.

— Я уже ответила, — хмуро подтвердила я, поняв, что перед словом «прелестей» он едва не вставил «сомнительных». Ну да, конечно, я не красотка. Но невежливо же об этом напоминать постоянно.

— Вы не обижайтесь, — с теплотой в голосе обратился ко мне некто, сидящий за столом и записывающий мой бессвязный треп, видимо, полагая, что составляет протокол допроса. — Но господин Боккаччо никогда не вступал в связь с посторонними девушками, если он не видел в этом выгоды. По молодости он, правда, обольщал богатых вдовушек. Но это было давно и происходило в основном в Европе. Да и вас нельзя назвать богатой вдовушкой. К вам его привлекло нечто другое. Подумайте хорошенько. Ведь от этого может зависеть и ваша судьба.

Он произнес это так проникновенно, что я вместо его слова «судьба» с большей уверенностью поставила бы «жизнь». Надо признать, меня затрясло. Я и подумать не могла, что они во мне видят не хладнокровного убийцу, а тупую жертву, на шее которой уже затянулось нечто вроде того, чем удавили самого Боккаччо.

— Но у меня ничего нет, — растерянно пролепетала я.

— Вот это-то и странно, — Лунин опять вздохнул. — С чего бы Боккаччо лететь сломя голову в Москву, тут же связываться с вами…

— Ну, может быть, это случайность. Может, он был тут по другим делам, — робко вякнула я.

— У него билет с открытой датой вылета. А прилетел он на прошлой неделе в четверг. Судя по всему, нашел он вас довольно легко. Наверное, знал, где искать.

— Знаете, все это кажется полным бредом, — наконец признала я. — В нашей семье даже родовых реликвий не имеется. Ну, я имею в виду, как у моей приятельницы — Вали Гринблат. У них в коридоре, сколько она себя помнила, висела какая-то жуткая картинка, которую Валиной маме завещала ее бабка. Если бы не любовь Валиной матери к своей усопшей родственнице, картинку эту уже давно бы выкинули. А так она три ремонта пережила и висела в коридоре жутким несуразным пятном. Портила интерьер. Пока к Вальке не пришел ее новый ухажер, который, попав в коридор, забыл и про Вальку, и вообще зачем его туда привели. Он как застыл возле этой картинки, как начал вздыхать и охать. Валька даже подумала, что он сейчас за прабабкой в царство мертвых отправится. А когда этот тип оклемался, то начал визжать, что они изверги и ранний рисунок Шагала держат без должного освещения. Оказывается, Валькин поклонник был искусствоведом, как раз специализирующимся на творчестве Шагала, и без лупы мог узнать его технику. А бабка Валькиной матери не то с самим Шагалом, не то с его родственниками имела знакомство. Словом, рисунок этот Шагал ей и вручил давным-давно, когда она еще в Витебске жила. Ну, это все уже потом выяснилось. Вот такая история. Все это я к тому рассказала, что у нас в доме ничего подобного нигде не залежалось. Ну, если не считать китайского календаря 1987 года, который у меня, извините, в туалете висит.

— Можно зайти посмотреть? — тут же оживился Лунин.

— Да, пожалуйста, — великодушно согласилась я. — На нем глянцевая китаянка в красном платье. Все никак не доберусь до нее, чтобы снять с двери.

— Ну, если и вы ничего предположить не можете, то мы и подавно… — развел руками тот, кто писал протокол.

— И что же мне делать?

— Как что? — возмутился Лунин. — Изо всех сил напрягать память! А если что вспомните, позвоните, — он протянул мне визитку.

Я встала, пошла к двери, чувствуя на спине сочувствующие взгляды, а на шее удавку. Ту самую, которую недавно видела на снимке.

— Слушайте, — я развернулась к ним. Почему-то мне очень захотелось остаться в отделении. Ну хотя бы в качестве подозреваемой. Уж очень жутко было на улицу выходить. — А почему вы не думаете, что этого Боккаччо я удушила?

— Хотите сделать признание? — Лунин понимающе кивнул. Сдалось мне его понимание!

— Не то чтобы… Просто интересно.

— А вы уверены, что это не вы убили? — вскинул брови тот, кто теперь уже не писал протокол, а отложил его в сторону. И сдается мне, намеревался выкинуть в корзину, как только за мной захлопнется дверь.

— Я же сказала, что помню: я ушла, когда он спал без всякой удавки. Даже похрапывал. Больше мне память не отказывала.

— Кровь на анализ сдайте. Для следствия. Сегодня, — отрывисто произнес тот, что сидел в углу. — А то, что вы не убивали, говорят показания других свидетелей, которые видели, как вы вошли с господином Боккаччо в отель и поднялись в его комнату. Кстати, по их словам, вы действительно были не в себе. А вышли до того, как в номер к Боккаччо проникли двое официантов из ресторана.

— Что значит «проникли»? Человек имеет право позавтракать в постели.

— Конечно. Только вызов из номера Боккаччо в ресторан не поступал. И к тому же эти официанты, в отличие от вас, превосходно знали, где в коридоре установлены камеры наблюдения, а потому вовремя прикрыли лица салфетками. Так что личности их установить не удалось.

— Это означает, что по Москве ходят как минимум двое непойманных убийц? — выдохнула я и решительно направилась к только что покинутому стулу. — В таком случае я из этого кабинета никуда не пойду!

— Помилуйте! — нервно воскликнул майор Лунин. — Знали бы вы, сколько по нашим улицам непойманных преступников ходит. А если учесть укрывательство от налогов…

— Черта с два! — я плюхнулась на древний стул.

Подо мной что-то жалостливо скрипнуло. В следующее мгновение я уже летела на пол, круша остатки казенной мебели.

* * *

На улице я долго стояла в глубоком раздумье. Сначала я задумалась, каким это образом Лунину и его товарищам удалось все-таки выпихнуть меня из здания. Ведь, казалось бы, мужички так себе, словом, не Шварценеггеры, а я упиралась всеми конечностями столь активно, что могла бы претендовать на первый приз в этом виде спорта. Ну, правда, я довольно долго жеманничала в кабинете, похожем на процедурный, где у меня брали кровь из вены. Тянула время изо всех сил, даже разрыдалась, позволив себя успокаивать следственному отделу в полном составе, причем по очереди. И все-таки теперь вот стою и мерзну на улице. Вытурили. Удивительно!

Дракон на пару с матушкой обрывали телефон. Но сейчас мне было не до них. Мои мысли были о моем будущем. Как отдаленном, так и ближайшем. Что касается отдаленного, то я, как все девушки, продолжала мечтать о принце на белом коне, который однажды распахнет дверь моей затхлой квартирки и избавит меня от всех проблем разом. Кстати, нужно бы не забыть сказать ему о тех двух официантах из «Балчуга», которые, как злые разбойники, теперь подкарауливали меня с удавкой. Пусть уж заодно и от них меня избавит, что ему стоит, в конце концов. О ближайших планах на жизнь думать было сложнее и неприятнее. Принца пока не было видно (и напрасно я вглядывалась в безучастные физиономии проходящих мимо особ мужского пола). Они на принцев не тянули, как раз наоборот.

Наблюдая за той поспешностью, с которой они стремились миновать здание окружного отделения милиции, я сделала вывод, что у них не все в порядке в отношениях с законом. А такие принцы мне не нужны. Сама уже по уши в… словом, ничего замечательного в моем положении нет. Ну а раз я в одночасье не встретила благородного принца, необходимо, как, впрочем, и всегда, выбираться из передряги самой.

Первым пунктом моего плана была дорога домой. Я прикинула, что такси, если учесть обстоятельства (а особенно тех рыскающих по Москве официантов-убийц) — транспорт весьма опасный. По этой причине я поплелась к ближайшей станции метро. Однако уже в вагоне я почувствовала себя довольно неуверенно. Особенно когда мужик, сидящий напротив, начал мне многозначительно подмигивать. Наверное, в других условиях я бы расценила его подмигивания как ничего не значащий флирт подвыпившего хулигана (чем, собственно, они и были). Но в тот момент моя спина покрылась холодным потом. Я представила себе этого типа в форме официанта, закрывающего лицо салфеткой. Голова моя закружилась. Не помня себя, я вылетела из вагона на перрон, оставив мужика, да и всех в вагоне, в сильном недоумении.

«Метро на сегодня с меня хватит! — решила я. — В конце концов, если за мной и была слежка, то я от нее оторвалась». Я с пристрастием оглядела перрон. После отхода поезда на нем одиноко стояли две старушки да студент в наушниках, выражавший всем своим видом, что он опоздал, куда только мог, но ему это по барабану. Гордо вскинув голову, я протопала к эскалатору. На улице направилась прямо к проезжей части и смело вскинула руку. «Плевать! — подумала я. — Семи смертям не бывать…» Остановившийся возле меня «жигуленок» неопределенного цвета показался мне абсолютно безопасным. Справедливо рассудив, что официанты, позволяющие себе душить иностранца в «Балчуге», вряд ли сядут за руль подобной развалюхи, я плюхнулась на сиденье. Правда, чтобы уж окончательно удостовериться в том, что мне ничто не угрожает, я потребовала у водителя показать его водительские права.

— Это еще зачем? — возмущенно удивился тот.

— Ох, если я вам расскажу все с начала, вы вряд ли захотите меня везти, — честно призналась я.

— Уж будьте любезны, — усмехнулся он и показательно заглушил мотор.

— Ну, сначала бог создал землю за шесть дней… — монотонно начала я.

— А нельзя немножко поближе к современности?

— Потом была инквизиция. Но самое интересное из всего, что я могу вам рассказать, — это жизнь Генриха VIII и его несчастных жен. Это у меня от зубов отскакивает, можете мне поверить.

— Та-ак, — протянул водитель и завел мотор. — Вам на Потешную?

— С чего вы взяли? — удивилась я.

— Там ближайший отсюда дурдом.

— Нет, но идея мне понравилась, — я успокоилась. Интуиция мне подсказывала, что официант-убийца, будь он хоть сто раз переодет в неопрятного водителя старого «жигуленка», непременно заинтересовался бы жизнеописанием Генриха VIII и его жен. А раз мой шофер отказался прослушать трехчасовую лекцию на эту тему, значит, никакой он не официант-убийца, а обыкновенный московский мужик, желающий подкалымить на бензин.

Он включил радио погромче и покатил прочь от тротуара.

…Остаться в живых, отчаянных сих,

Не свой, не чужой, последний герой… —

с хриплой бодростью неслось из колонок.

— Вы что, издеваетесь? — возмутилась я.

— Что опять не так? — в свою очередь, удивился водитель.

— Зачем эту музыку включили?!

— Это не я, это радиостанция, — пояснил он и, опасливо покосившись в мою сторону, пробурчал: — Слава богу, тут нет моего приятеля Стаса. Этот любитель психоанализа враз скрутил бы вас и все-таки отвез на Потешную, тем самым лишив меня законного заработка.

Я молчаливо разделила с ним радость по поводу отсутствия Стаса. Молчала я недолго. На следующем перекрестке я взвизгнула так, что у меня самой уши заложило:

— Стой!

— Н-да. — Водитель воспринял мое поведение с философским спокойствием, — не мой сегодня день…

Тем не менее он остановил автомобиль:

— Что, уже приехали?

— Ага! — Я открыла дверь и щедро сунула ему в руки пятидесятирублевку. — Удивительно!

— Удивительно, что вас так рано выпустили, — гаркнул он мне напоследок и покатил прочь.

Я согласилась с ним, что вела себя, мягко говоря, взбалмошно. Но, в сущности, какая разница. Ведь передо мной сияла огнями вывеска: «Звезды». А я еще в машине вдруг вспомнила слова Лолы, который убеждал меня, что Боккаччо посадил меня в белый «Линкольн» и крикнул водителю: «К звездам!»

Я оглянулась, не нашла на улице ничего подозрительного, никаких фигур, смахивающих на убийц, переодетых в официантов ресторана «Балчуг», а потому вошла в заведение под названием «Звезды».

Заведение оказалось довольно шумным. При первом беглом осмотре я определила, что это довольно дорогой клуб, в котором одновременно располагается ресторан, бар со стриптизом, бильярдная и боулинг. Еще я предположила, что в подвале должны быть сауна и номера. Ну или что-то в этом роде — для окончательного расслабления местных бандитов. Подобные заведения я с детства обходила стороной, отлично заучив мамин урок, что именно они являются рассадниками многих болезней и мужиков, которые как две капли воды похожи на злосчастного Генриха VIII. Меня удивило, что господину Боккаччо удалось затащить меня в подобный вертеп. Скорее всего, ему пришлось нокаутировать меня перед дверью. Сейчас все помещения клуба роились, как взбаламученный улей. Сначала меня здорово пихнули в правый бок, потом поддели под левую лопатку и поволокли в бар, где тонконогая девица в сверкающем купальнике ритмично обвивала стальной шест. Не знаю, чего она хотела посредством этого достичь, но публике ее действия явно нравились. Я с большим трудом высвободилась из толпы, нырнув в дверь туалета.

— Ты не представляешь! — прожурчала дамочка с голой спиной, стоящая у большого зеркала. — Он подал мне бокал.

Она сказала это так, словно подать бокал было сродни одному из подвигов Геракла. Впрочем, может быть, она сотрудница зоопарка и имеет в виду эксперимент с гориллой.

— Да ну?! — округлила глаза вторая дамочка в малиновом платье. — А ты что?

— А я чуть не уписалась!

— А он чего?

Та пожала плечами:

— Ничего… Улыбнулся.

— У тебя есть шанс. Определенно, — с некоторым сожалением молвила дамочка в малиновом.

— Не знаю… Что мне делать-то?

— А он уже намекал на что-нибудь?

— На что?

И та, что была с голой спиной, лукаво захихикала.

— Ну как? На что-то особенное.

— Пока нет.

— Тогда нужно что-нибудь предпринять.

— Вот и я говорю… Только что…

— Ну, попроси у него еще один бокал.

— Нет, это так банально… — дама с голой спиной томно закатила глаза.

— Тогда сделай, как та, что в воскресенье выделывалась у шеста. Уж она-то своего мужика точно удивила.

— Не без этого. Я помню, что все мужики удивились дальше некуда. Мой-то до сих пор отойти не может. Уже второй день повторяет, как помешанный: «Что за баба!»

— Не всем дано… — грустно рассудила та, что была в малиновом платье. — Вот мы с тобой так не смогли бы, хоть бы и после литра водки.

Она отвернулась от зеркала и уставилась на меня. Я прижалась спиной к двери и смущенно хмыкнула. Терпеть не могу, когда меня застают за подслушиванием чужих разговоров. Такое неприятное чувство! Тем более что подслушивала я не нарочно, а потому что деваться мне из этого дурацкого туалета было некуда. Гомон голосов в коридоре явственно свидетельствовал, что там все еще бушевала разгоряченная толпа. Тем временем глаза той, что была в малиновом платье, расширились до размера блюдец. Она схватилась рукой за пышную грудь и выдохнула в сторону подруги:

— Да вот же она!

— Кто? — повернулась та. И с ней в одно мгновение произошли те же метаморфозы. Только она еще совсем не по-женски добавила: — Мать твою!

— Хм… — Я тщетно пыталась проглотить тугой ком в горле.

— Чего это ты в таком виде? — спросила меня та, что была в малиновом.

— Хм… — Я все еще силилась понять, почему она говорит со мной как с приятельницей. И к своему ужасу, я многое сообразила.

— Ну, так ведь сегодня же карнавал. Чего ты пристала? — одернула ее «голая спина» и в доказательство нацепила на раскрасневшуюся от выпитого физиономию детскую маску Микки-Мауса.

— Не до такой же степени, — «малиновая» оглядела меня с ног до головы. Глаза ее постепенно приобрели обычные размеры и сверкнули холодком непонимания. — Впрочем, ты, наверное, себя еще покажешь.

— Точно! — «голая спина» схватила ее за руку и потащила к выходу. Меня она дружески хлопнула напоследок по плечу. — Ночь впереди длинная! — После этого она с восторгом пискнула подруге: — Пойдем расскажем мальчикам, что их ждет. Они обрадуются, как дети, что день не зря прошел!

Когда я осталась одна в чересчур светлом холле дамской уборной, единственное, чего мне хотелось, — это подойти к раковине и сунуть голову под струю холодной воды. Выходит, я звезда стриптиза в этом гадючнике. Каким образом я добилась столь сомнительной славы, вспомнить я не могла. Но факт оставался фактом, меня признали и запомнили. Первым порывом было выскользнуть в коридор, пробраться к выходу и выскочить на улицу. А там бежать, бежать… Но потом я подумала, что, кроме того, что я потрясающая стриптизерша, местные старожилы могут рассказать обо мне еще много интересного, что, даст бог, натолкнет меня на разгадку тайны: что я делала в «Балчуге» утром в понедельник и почему мной увлекся господин Боккаччо. Впрочем, последнее мне становилось более-менее ясно: раз я покорила сердца и все, что ниже, у остальных мужиков заведения, то чем хуже их господин Боккаччо. Будь он трижды международным аферистом. Единственное, что меня смущало, так это то, что он меня сюда привез, а значит, увлекся мной раньше, чем я успела выпендриться у шеста. Хотя как истинный ценитель женщин, может быть, он разглядел мой потенциал заранее?

С этими невеселыми думами я выбралась из уборной, забрела в самый темный уголок бара, села за пустой столик и погрузилась в дальнейшие размышления. Я понимала, что должна подсесть к кому-нибудь и начать расспрашивать, иначе ничего не добьюсь. Но заставить себя сделать это я никак не могла. Я ерзала на стуле, не в силах совладать с собственной строптивостью, и тут услыхала у самого уха:

— Добрый вечер.

Я подняла глаза, изо всех сил пытаясь удалить из них обреченность. Но обреченность улетучилась самопроизвольно. Видимо, мои глаза приобрели те же размеры, что давеча у дамочки в малиновом платье. Рядом со мной сидел потрясающий блондин. Он был так хорош собой, что меня свело судорогой от скул до пяток. Если бы у Джорджа Клуни и Брэда Питта мог родиться ребенок, он был бы вылитый мой сосед по столику. И этот великолепный мужик улыбался именно мне и смотрел именно на меня. В это я поверить не могла, а потому зажмурилась.

— Вам нехорошо? — приятным баритоном осведомилось заокеанское видение.

— С чего вы взяли?

Хотя откуда ему знать, что в данный момент я сижу на облаке и болтаю ногами, смутно ощущая, что во мне есть нечто такое, к чему липнет уже второй красавец за последние три дня. От подобных мыслей любая женщина готова впасть в экстаз. Даже красотка с обложки глянцевого журнала, не говоря уж о скромном менеджере рекламного агентства.

— Чего-нибудь выпить?

— Двойной джин, — прохрипела я.

— Ого! — изумился он. — Будет вам двойной джин.

Я открыла глаза и глянула на него с пристальным интересом:

— Скажите, только честно, вы подсели ко мне, потому что в воскресенье я извивалась у шеста как полоумная?

— Не только, — он даже не покраснел.

— Но вы же не надеетесь, что я исполню эту свистопляску еще раз…

— Я был бы только рад, но, судя по вашему тону, вы этого делать не собираетесь.

— Тогда в чем дело?

— А почему бы и нет?

Я пораскинула мозгами. Действительно, почему бы и нет?

— Как вас зовут?

— Илья. А вас Амалия Сверкающая.

— Да ну?! Неужели все так далеко зашло?

— Вот именно.

— Ох… — Я ощутила жар под кожей, словно внутри у меня заработала микроволновка. — А что я еще вытворяла?

— Если вы не помните, то это к лучшему.

— Но должна же я знать, на что способна.

— Резонно. — Он усмехнулся потрясающей усмешкой, способной сразить Синди Кроуфорд и еще сотню таких же, как она. Потом подал мне материализовавшийся из темноты стакан с крепким напитком. — Вы покорили всех в этом зале. Вы разделись у шеста, танцевали на стойке бара со змеей и с вашей ноги пили пиво.

— Как это?!

— Вам лучше знать. Я даже показать не могу.

— Вы сказали — со змеей?

— Именно это я и сказал.

— С настоящей?

— С пятнистым питоном, который обвивал вашу талию и терся о вашу щеку.

— О господи! — мне стало дурно. Помнится, когда мне было лет пять, мама пыталась сфотографировать меня с чем-то подобным на шее. С тех пор я обхожу всех змей за добрых сто метров. Даже если они в террариуме. И всегда при этом чувствую неприятный холодок на спине. Сейчас меня затрясло в прямом смысле этого слова. Спасла живительная влага, которую я влила в себя залпом. Горло обожгло, но внутри стало гораздо уютнее. Захотелось переодеться в халат и нацепить домашние тапочки.

— И как все это выглядело? — спросила я уже расслабленно.

— Да потрясающе! — воскликнул он. — Ничего подобного я никогда не видел.

— А тот, с которым я была, он что?

Собеседник мой ответить не успел, поскольку в этот момент к нам бесцеремонно подсел некто третий. Вы видели когда-нибудь лысых горилл? Нет? Ну, это не беда. Если вы когда-нибудь вообще видели гориллу, вы без труда можете представить это существо лысым. А когда вы это сделаете, вам станет понятно, какого типа господин, с грохотом и сопением, подобным умеренному ветру по шкале Бофорта, опустился на соседний со мной стул. Я инстинктивно подвинулась к потрясающему блондину. Не то чтобы я серьезно рассчитывала на его защиту. Скажем, он просто не сопел и уже потому был для меня гораздо предпочтительнее. Не люблю мужчин, которые сопят, как простуженные бегемоты.

— Нашел-таки… — «лысая горилла» дружески хлопнула блондина по плечу и прищурилась в мою сторону. — Эй, малышка, ты чего такая… — он пожевал пухлыми слюнявыми губищами, явно подбирая нужное слово, и наконец выдавил из себя: — Необыкновенная.

— Да? — Мне очень захотелось поверить, что «горилла» только что отвесил мне комплимент. Однако его хмурый тон не позволял мне даже надеяться.

— Встретил бы на улице, не поверил, что такая швабра всех мужиков в зале с полпинка завела, — разочарованно заявил он.

— А вы уверены, что это была я? — робкое сомнение шевельнулось во мне ростком надежды.

Он еще раз оглядел меня с ног до головы и причмокнул как-то растерянно:

— Не-е… ты. Зуб даю. Только никак в толк не возьму, чего это тебе вздумалось сегодня притащиться в таком виде. Така гарна девка и так… просто… — В его глазах мелькнула отеческая нежность, которую я замечала в глазах своей классной руководительницы перед тем, как та собиралась меня отчитать. Я инстинктивно сжалась, приготовившись пропустить все сказанное мимо ушей. — Портишь ты себя.

— Это спорный вопрос, — дипломатично предположила я.

— Черта с два!

«Горилла» определенно не был дипломатом. Он еще раз двусмысленно причмокнул:

— Если бы ты была такой, как сейчас, тот мужик, которому я хотел морду набить, вряд ли за тобой увязался.

— Какой мужик? — я почувствовала вкус к разговору. — Брюнет?

— Брюнет? — «горилла» сделал попытку изобразить на лице мыслительный процесс. — Я бы не назвал его брюнетом.

— Вот как? — честно сказать, я удивилась. История моих воскресных путешествий с каждой секундой становилась все запутанней.

— Скорее уж рыжий, а вот его приятель точно брюнет.

— Их что, двое было?!

— Нет. Морду я хотел набить одному, потому что, я зуб даю, он хотел оскорбить мою даму. А я хоть и терпеливый человек, но таких вольностей никакой образине не спущу.

На сей раз я с сомнением оглядела его с ног до головы. Я попыталась представить, какой должна быть дама у «гориллы», но фантазии моей на это не хватило.

— А почему вы сказали «его приятель»?

— Потому что он был с приятелем. Ты что, не помнишь, как эти типы к тебе кадрились? — И он сокрушенно покачал головой: — Женщины все такие. Ты им подметки лижешь, а они и не помнят тебя через день.

— Но у меня же был спутник, — попыталась оправдаться я.

— Точно, — «горилла» неприятно хмыкнул. — Наверно, не из смелого десятка. Ну скажи мне, — тут он хлопнул по плечу потрясающего блондина, — что делает порядочный мужик, когда к его даме вяжутся посторонние типы? Правильно, бьет этих типов по морде. А этот подхватил ее под ручку и уволок так быстренько, что только их и видели. Те типы даже расстроились: куда, мол, делись.

— А потом вы их видели? — тихо спросила я.

— Ну… видел пару раз. Они почти сразу за вами ушли. А если бы не слиняли, я бы одному рожу начистил. Он, как вы исчезли, так начал по инерции, наверное, ко всем подряд вязаться. И к моей тоже. Вот этого я не потерплю. Не такой я человек.

В этом я не сомневалась. У «гориллы» на мясистой морде было написано, что он только и ждет подходящего случая, чтобы настучать кому-нибудь по физиономии. Могу поспорить, что те несчастные парни просто мимо его дамы проходили, а он уже невесть что себе вообразил.

— А в другой день вы их не видели? — я все еще хотела направить разговор в нужное русло.

— Если бы увидел, уж можешь мне поверить, им бы не поздоровилось. Особенно тому, со шрамом на лице.

— А у него был шрам? — я изо всех сил постаралась изобразить из себя дуреху. Обычно мужчинам такие развязывают язык.

— Да. Во всю щеку. Вообще, очень неприятный тип. А дружок у него такой разболтанный. Я бы даже сказал — развязный. В общем, как вспомню о них, так кулаки зудят.

— Так вы их хорошо знаете?

— Ты чего?! — он, похоже, даже обиделся. — Первый раз тогда видел. И думаю, что не увижу больше. Я их здорово напугал, по-моему. Вряд ли они сюда еще раз заявятся.

— Это точно, — согласилась я.

Глупо было продолжать расспросы про тех двоих. И хотя мне страшно хотелось задать «горилле» еще парочку вопросов типа: «А они вам не представились?» или «Не сообщили ли они, что намерены делать после того, как задушат господина Боккаччо?», я воздержалась. Что-то подсказывало мне, что «горилле» о планах той парочки ничего не известно.

В сущности, картина вырисовывалась. Я по каким-то пока непонятным мне причинам устроила пьяную оргию в клубе «Звезды». Парочка парней, один из которых был со шрамом, тоже, видимо, нетрезвые, попытались за мной приударить. Боккаччо схватил меня в охапку и утянул в «Балчуг». А те двое на него разозлились, пошли за нами и пришили его из элементарной ревности. Как женщине средних внешних данных, мне была приятна подобная версия. Однако выглядела она шитой белыми нитками. Хотя чего в жизни не случается. Я порадовалась лишь одному, что вовремя убралась подальше от Боккаччо. Иначе…

Тут у меня перехватило дух, и я непроизвольно привстала.

— Уже уходите?

Я и забыла, что сижу рядом с потрясающим блондином. Он тоже поднялся:

— Можно мне вас проводить?

— Я не собираюсь танцевать у шеста и обниматься с пятнистым удавом, — я сочла своим долгом быть с ним честной.

— И слава богу! — Похоже, он даже обрадовался, что меня немало удивило.

— Вы меня не поняли. То, что здесь было… было, мягко говоря, моей большой ошибкой. Я вообще не такая. Я серьезная, и вряд ли вам захочется продолжать со мной разговор, если признаюсь, что я менеджер сетевого рекламного агентства.

— Это что, какой-то серьезный диагноз? — он усмехнулся.

— В какой-то степени. И вообще, мой образ жизни очень далек от всего этого, — я красноречиво обвела рукой зал, в центре которого у шеста извивалась полуголая девица.

— Вы всегда так представляетесь?

— Я не знакомлюсь в подобных заведениях.

Я кивнула несколько обалдевшему «горилле» и двинулась к выходу. Блондин почему-то потащился за мной.

— А где вы знакомитесь?

Я резко остановилась и глянула на него в упор:

— Вы что, серьезно хотите со мной познакомиться?

Он снова усмехнулся, почесал затылок и неожиданно покраснел:

— Ну да…

— Странно.

— Чего же тут странного?

Я пожала плечами. Не стану же я ему признаваться, что за всю мою жизнь со мной знакомились только двое красивых мужчин. И первый уже лежит в морге с биркой на ноге.

* * *

Довольно долго мы ехали молча. Илья включил музыку. Не банальный приемник, где больше рекламы, чем музыки. Вовсе нет. Мой новый знакомый оказался джентльменом: поставил диск с джазовыми композициями. Я слушала, глазела на проплывающие за окнами желтые огни и грустила. Сознание девушки со скромными внешними данными не давало мне покоя.

Попробую объяснить, в чем тут дело. Когда ты даже отдаленно не напоминаешь ни одну существующую в мире топ-модель, то, сидя в хорошей машине, рядом с красивым, воспитанным молодым человеком, ты всегда чувствуешь себя чужой на празднике жизни. Ведь ты понимаешь, что, как только интерес его к тебе погаснет, он умчится в далекие дали на своем лимузине и ты его больше не увидишь. Он не твой тип. Твои типы ездят на подержанных иномарках, курят «Мальборо» и плюют на свой хронически выпирающий живот. На них не засматриваются прохожие девицы, они не могут являться предметом твоей гордости, и подчас им больше лет, чем нужно для того, чтобы иметь с тобой общие интересы. Ну а если возраст их пока не перевалил за полвека, то отнимите все вышеперечисленное и добавьте пару-тройку комплексов, невостребованность на работе, творческие амбиции и общий неряшливый вид. Нередко к его недостаткам можно приплюсовать жену, детей или прошлую несчастную любовь, о которой он тебе все мозги прожужжит, искренне полагая, что тебе безумно интересно копаться в его затхлом и неудачном прошлом.

Наверное, мне стоило бы не грустить сейчас, а наслаждаться мигом удачи, ловить мимолетные радости и не думать о печальном будущем нашего с Ильей странного знакомства. Но я никак не могла отвязаться от мысли, что знакомство наше действительно странное. К гадалке не ходи, ясно, что одними моими прелестями дело не обошлось. Что-то во мне его зацепило. Но что? Не исполнение же стриптиза двухдневной давности. Я глянула на него исподтишка. Он заметил это и ухмыльнулся:

— Вы смотрите на меня, как на идиота.

— Придет же такое в голову. Я пытаюсь понять… Вы не похожи на тех прожигателей жизни, которые торчат с утра до утра в странном месте под названием «Звезды», пока их подчиненные разваливают их компании.

— Я довольно часто играю там в бильярд. Но не с утра до утра. У меня компания по производству обуви и несколько магазинов. Бизнес относительно доходный. Недавно получили заказ на производство обуви для московской милиции. В общем, не жалуюсь.

— И?

— Что «и»? — он неопределенно хмыкнул, потом, поняв суть вопроса, хохотнул. — Я вам все это рассказал, чтобы вы не думали, что я прожигатель жизни. Скорее наоборот. В то время как большинство только тем и занимаются, что перепродают друг другу все, что плохо лежит, я, как видите, произвожу. Думаете, это легко?

— Нет. Не думаю.

— Таким образом, выходит, что я человек серьезный, даже в какой-то степени основательный. И вам нечего стыдиться знакомства со мной.

— Стыдиться?! — я поперхнулась. Знал бы он, какую зависть вызовут в рядах моих подруг рассказы о нашем знакомстве. — Ну а во мне вас что привлекло? Потянулись к основательности?

— Гм… Почему бы просто не…

— Потому! — я тут же вспылила, заставив его проглотить банальные сказки о том, что «почему бы не познакомиться с симпатичной девушкой».

— Ну да, — послушно согласился он. — Хотите правду?

— Если бы я не хотела знать правду, я разрешила бы вам закончить фразу относительно любви с первого взгляда и оставшуюся часть дороги пускала слюни и хлопала ресницами, повысив вашу самооценку как соблазнителя еще на три пункта.

— Я в вас не ошибся, — он глянул на меня. И этот быстрый взгляд более походил на прицельный выстрел. Попал в самое сердце, не скрою. — Вы совершенно не похожи на девушку, готовую раздеться у шеста в любую минуту.

— Ну, еще я не похожа на укротительницу удавов, и можете не продолжать, на кого я еще не похожа, потому что мне и без того дурно.

— Это был акт раскрепощения?

— Называйте, как хотите. И вообще, я вам не верю.

— С чего бы? — удивился он.

— А вот что бы вы сказали, если бы второй раз за день сорвали крупный куш в лотерее?

— Я не играю в лотерею.

— И все-таки?

— Не знаю… сказал бы, что у меня выдался чертовски удачный день, — равнодушно предположил он. Из чего выходило, что он действительно не игрок.

— Но, исходя из теории вероятностей, вы не можете выиграть сумасшедшие деньги в лотерею два раза за один день.

— В чем проблема-то? Послал бы я эту теорию к такой-то матери, и все дела.

Может быть, у меня с головой что-то не так, но я не позволила ему блуждать в потемках. Вообще, в делах личных я предпочитаю быть честной. Во всяком случае, в начале романа. А потому я вкратце рассказала ему о своих приключениях, не опустила и историю господина Боккаччо. Разумеется, я не расписывала в деталях сцену своего пробуждения, но зато сделала акцент на своей беседе со следователями. Он слушал молча и ни разу меня не перебил. Потом еще какое-то время помолчал. Когда разомкнул губы, выглядел довольно серьезным. Собственно, такой реакции я и ожидала.

— Все-таки я не ошибся. Вы удивительная девушка.

— Теперь вы поняли, почему я вам не верю?

— Нет, — признался он.

— Посудите сами: до вчерашнего дня у меня были романы с мужчинами. Но эти мужчины похожи на вас, как я — на китайскую принцессу. Мы с вами разного круга. Мы живем в разных плоскостях. Вы где-то в том же измерении, что и покойный Боккаччо. У вас свои интересы и, простите, свои женщины. Я же до сегодняшнего вечера понятия не имела, что существует заведение под названием «Звезды». А танцевала там под гипнозом, наркозом или под чем-то еще в том же роде. Я думаю, что вас интересую вовсе не я, а то, что у меня есть, или вам кажется, что это у меня есть. И я вас прошу, скажите, что это. Ведь я же открыла вам свою тайну.

Он помолчал еще минуту и, затормозив машину, медленно повернулся ко мне:

— Я все-таки продолжу то предложение, на котором вы меня прервали час назад. Потому что я действительно собирался сказать вам правду… И какой бы банальностью это ни звучало, мне плевать. Почему бы не увлечься девушкой, которая с каждой минутой мне нравится все больше и больше? Я хочу за вами приударить. Вот.

— А призрак господина Боккаччо? — Тем не менее у меня перехватило дыхание. Ну, тут нет ничего удивительного. С каждой бы на моем месте случилось такое.

— Намекаете на опасность? Видите ли… я люблю приключения. Если бы не любил, не имел бы всего того, чего имею.

— Обычно так говорят люди со сломанным бедром, простреленной пяткой и ушибами средней тяжести. Кстати, большое спасибо, что довезли меня до дома. — Я открыла дверь и кинула ему, как кость, уже уходя: — Я не буду вас осуждать, если вы больше не мелькнете на моем горизонте. По правде сказать, именно этого я и жду от разумного человека.

* * *

— Я похожа на секс-бомбу?! — я с вызовом глянула на Лолу. Тот даже присел от неожиданности.

— Вообще-то я принимал ванну… — промямлил он и потуже завернулся в махровый халат. — У тебя совесть-то есть? Звонить в дверь так настойчиво в десять вечера. А вдруг я был бы не один?

С волос его показательно капала вода.

— Брось, — скривилась я и бесцеремонно перешагнула порог его квартиры, — ты сказал, что завязал с любовью.

На лице его появилось выражение мечтательной распущенности:

— Любовь такая штука, девочка… Как завяжешь, так и развяжешь…

— Ну, ну… Ты не ответил на мой вопрос. Я похожа на секс-бомбу?

— Нет.

— А если приглядеться?

— Слушай. В этом смысле к бабе и приглядываться не нужно, — вспылил он. — Тут либо есть, либо нет. У тебя нет, хоть под микроскопом разглядывай.

— Тогда все дело в фамильных драгоценностях, — мне стало совсем грустно. Признаться, до этого момента я все-таки питала некоторые надежды на свою привлекательность.

— В чем дело? — осторожно осведомился Лола и взял меня под локоток.

— Видишь ли… Не знаю как, но всем более-менее привлекательным мужикам планеты стало известно о том, что я выгодная невеста.

— Гм-м… А как они об этом узнали?

— Понятия не имею. Может, кто в Интернет пустил информацию, — я пожала плечами.

— Гм-м… и какие у тебя богатства?

— Видимо, несметные.

— Да?! — он округлил глаза. — У тебя объявился дядюшка Рокфеллер?

— Пока не знаю. Все может быть.

— Слушай, по-моему, у тебя просто крыша поехала. При чем тут богатство?

— А как объяснить тот факт, что ко мне уже второй раз за неделю клеится потрясающе красивый мужик.

Я поставила соседа в тупик. Размышлял он довольно долго, даже волосы начал поглаживать — признак крайней степени задумчивости. Наконец хмыкнул и признал свою несостоятельность, выдавив из себя тихое:

— Понятия не имею. Может, у них эпидемия?

— Ага. Золотая лихорадка. Я о таком читала.

— А что за мужик?

Я рассказала ему о своем знакомстве с потрясающим блондином по имени Илья, смакуя подробности. Потом я добавила к этому историю, поведанную мне следователями об аферисте Боккаччо. Лола то и дело цокал языком. Он был очень удивлен.

— И вот после всего того, что ты узнал, позволь мне повторить свой вопрос: я похожа на секс-бомбу.

— Нет, — упрямо заявил он, — ни капельки.

— Может, ты просто ни черта не понимаешь в секс-бомбах? — Я склонила голову набок и, прищурившись, оглядела его с ног до головы, оценивая вышесказанное.

Он тут же возмутился:

— Кто? Я?! Я ничего не понимаю в секс-бомбах? Да я на них собаку съел!

И он был прав, к сожалению. Кто, как не он, в докризисные времена промышлял малозаконным, но очень прибыльным делом — отправлял девиц на работу за границу. Уж в ком, в ком, а в секс-бомбах он прекрасно разбирался.

— Ладно, — я примирительно хлопнула его по плечу, — сейчас не в тебе дело, а в моих фамильных драгоценностях, которые хрен знает где пылятся, а я о них ничего не знаю.

— Это просто невероятно! — вспылил Лола. — Полмира знает, что ты богата до умопомрачения, а ты все еще в неведении. Ты дома давно делала капитальную уборку?

— Ну…

— Предлагаю устроить ее прямо сейчас. Давай выгребем все из твоих закромов на пол и хорошенько рассмотрим. Мало ли что? — он потянул меня за руку на лестничную площадку, приговаривая: — А то укокошат, как того Боккаччо, а ты и не поймешь за что.

Обыск результатов не дал. Вернее, не дал тех, которые ожидались. Зато я нашла коньки, потерянные лет пять назад, и еще массу интересных вещей, которые ждали своего часа отправиться на помойку лишних лет пятьдесят. Например, раритетный чугунный утюг, который, как посоветовал мне Лола, следует оставить, поскольку при нынешней жизни у каждого нормального человека в доме должно храниться какое-нибудь оружие.

Закончилось все картиной, достойной пера Ильфа и Петрова. Я вышла на кухню, теперь представляющую собой разоренное гнездо, дабы включить чайник. И тут до моих ушей донесся подозрительный скрежет. Я вернулась в комнату и, охнув, сползла по стене на пол. Сидя на полу, Лола пилил старую гантель.

— Может, тебе кажется, что мои мозги превратились в кисель, но мало ли что… — проворчал он, не отрываясь от своего занятия.

— Глядя на то, что ты делаешь… скажу, что нельзя превратить в мозги то, что было вместо них с самого рождения, — устало заключила я.

* * *

— Кузякина!

Меня передернуло. Согласитесь, жестоко называть человека по фамилии, если она у него такая! Ну, была бы я какая-нибудь Иванова или Петрова, да я бы и бровью не повела. Но неблагозвучное наследство рода Кузякиных бесило меня с младых ногтей. Терпеть не могу, когда кто-нибудь кричит на всю Питерскую: «Кузякина!» Хотя еще больше не терплю, когда кричат вместе имя и фамилию. Амалия Кузякина звучит еще гаже, чем просто Кузякина.

— Кузякина!

Дракона не волновало мое отношение к собственной фамилии. Он кричал: «Кузякина», потому что при мысли обо мне ему в голову ничего иного не приходило. И плевать ему, что я предпочитаю, чтобы меня звали Амалия Федоровна или, на худой конец, просто Амалия.

Я крякнула и послушно поплелась к его столу за перегородкой. Вы когда-нибудь видели пожилого бассета, вернувшегося с долгой изнурительной прогулки? Если да, то вы легко себе представите моего начальника, в просторечии именуемого Драконом за суровый нрав и любовь устанавливать дурацкие порядки, которые под силу выполнить разве что древнеримскому гладиатору, которому на все плевать, потому что он стоит на арене и знает, что мучиться ему осталось недолго и, что бы там дальше ни случилось, его все равно пришибут. Дракон имел такую поразительную схожесть со старым бассетом, что, несмотря на отсутствие толстых обвислых ушей, хвоста и ошейника, мне все равно иногда хотелось сказать ему «фу» или что-нибудь подобное.

— Кузякина!

— Фу!

— Что значит «фу»?

Повисла пауза, поскольку я понятия не имела, как внятно объяснить начальству, что он похож на усталого пса.

Не дождавшись ответа, он многозначительно вздохнул и продолжил:

— Кузякина, ты в Италию хочешь?

— Нет.

Если вы подумали, что я сошла с ума, то ошиблись. Когда мой начальник спрашивает: «Не хотела бы ты отправиться в Италию, на Кубу, в Англию или еще куда-нибудь?», он имеет в виду вовсе не романтический тур с посещением достопримечательностей означенной страны. Его вопрос предвещает визит к заказчику, основная задача которого сведется к тому, чтобы вытащить тебя из холодного номера двухзвездочной ночлежки в пять утра, проволочь по своим предприятиям и вернуть назад к полуночи. В лучшем случае после твоего недельного пребывания он устроит прощальный ужин в своем доме, где тебе придется глотать кулинарные изыски его жены, которая, может быть, впервые подошла к плите. Теперь вы понимаете, почему в данных обстоятельствах мне не хотелось в Италию.

— Ты уже два раза отказывалась, — Дракон глянул на меня из-под мохнатых бровей.

— Бог троицу любит, — я пожала плечами, выказывая полнейшее равнодушие к этому вопросу.

Дракон снова вздохнул. Так тяжело, словно это ему предстояло ехать в Италию.

— Почему ты всегда доводишь дело до скандала? Когда ты должна была лететь?

— Зачем мне куда-то лететь? Я прекрасно представляю, как изготовляют обувь в Болонье. Мне никуда не нужно лететь, чтобы посмотреть новые модели сезона. Достаточно зайти в ближайший обувной магазин!

Он знал, что с моей стороны это был жест отчаяния, а потому мерзко хихикнул.

— Плохо то, Кузякина, что заказчик может забыть, как ты выглядишь. И передать дела другому рекламному агентству. Понятно?

— Я ему фотографию пошлю.

— Этого мало, — он покачал головой. — Заказывай билет.

— Нет! Ну, пожалуйста. У меня полно дел!

— И не ной тут, ради всех святых. Как шляться по следственным отделам, так у тебя дел нет! А как к заказчику в гости смотаться, так тут же дела нашлись.

— Вы так говорите, словно я не по следственным отделам шлялась, а по Тверской! — возмутилась я.

— По мне, так без разницы.

— Я непременно об этом расскажу.

— Кому?

— Следователям.

— А то им неизвестно твое прошлое, настоящее и будущее.

— Что вы имеете в виду?

— А то, что если не прекратишь препираться и не закажешь билет, то на следующей неделе кормиться будешь уже на панели!

* * *

— Знаешь… — Лола наморщил лоб. По его мнению, со сморщенным лбом его лицо приобретало выражение глубокомысленной грусти, — хорошо там, где нас нет…

— Что ты имеешь в виду?!

Я только что рассказала ему про Италию и рассчитывала как минимум на сочувствие.

— Ну… — Его лоб стал походить на печеное яблоко. — Пока тебя нет на работе, тебе кажется, что там хорошо. Тебя нет в Италии, и там тоже хорошо. И где бы ты ни появилась, тебе все время плохо. Так уж устроен человек. Он стремится к совершенству. Но нет ничего совершенного в этом самом несовершенном из миров…

— Глупость какая-то, — отмахнулась я. — Ни к какому совершенству я не стремлюсь. Я только не хочу ехать в Италию. Вот и все.

— Посмотри на это с другой стороны.

— С какой бы стороны я ни смотрела, меня все рано мутит. Знаешь, чего я хочу на самом деле? Знаешь?

— Остаться дома. — Он сделал внушительный глоток красного вина и застыл с бокалом у губ, ожидая моего согласия.

— Точно, — я его не разочаровала. — Но это не все. Далеко не все. Я хочу уйти в декретный отпуск.

Лола кашлянул:

— Что, простите?

— Я хочу родить ребенка, сесть дома и не ездить ни в какую Италию! Я хочу забыть о работе.

— Посмотри на это с другой стороны…

— Где-то я уже это слышала, причем совсем недавно, — хмуро заметила я.

— Ну… тебе придется отказаться от вина, — он красноречиво повертел бокал в руке, — бросить курить и выкинуть из головы всех потрясающих мужиков мира.

— Женщина с ребенком — это еще не синий чулок.

— В общем, да. Но зачем такие жертвы из-за какой-то дурацкой поездки? Подумаешь, недельная встряска еще никому не помешала. И вообще, все наши неприятности — это всего лишь нить космической паутины. Или что-то в этом роде.

— А это ты к чему?

— Это не я, а Марк Аврелий. А к чему он это сказал, черт его знает. Но звучит впечатляюще. Даже как-то успокаивает.

— Иди ты со своим Марком Аврелием! Я никак не могу взять в толк, какого дьявола заказчик прицепился именно ко мне? Я отправила ему два довольно неблаговидных факса. Обычно подобные номера проходили, и в результате заказчик менял меня на кого-нибудь другого. Я не понимаю…

— И на старуху бывает проруха.

— Ты просто кладезь афоризмов!

— Ничего не могу поделать со своим умом. Так и прет из ушей.

— Вспомни про гантель, умник!

— Интересно, что бы ты сказала, окажись она золотой? — обиделся Лола.

— Но она не оказалась золотой. Она и не могла быть золотой. По определению. Потому что только идиоту придет в голову вылить гантель из чистого золота!

— Интересно, откуда она у тебя?

— Оттуда же, откуда и чугунный утюг. Из прошлого.

— Возвращаясь к нашему вчерашнему обсуждению… Ты, случаем, ничего не вспомнила из своего прошлого?

— Нет. Даже удивительно!

— Может, эта гантель принадлежала твоему отцу… — Лола мечтательно закатил глаза.

— Может быть, — я пожала плечами. — Хотя, с другой стороны, она так же могла принадлежать и моей матери…

— А почему бы тебе не выяснить происхождение гантели?

— Совсем спятил? — я округлила глаза. — Кому это нужно!

— А что ты знаешь про своего отца?

— Чего ты ко мне привязался? — Это уже была серьезная причина для удивления. Лола не имел привычки погружаться в прошлое так глубоко. Обычно его занимали истории трехдневной давности. Все остальное, по его же словам, относилось к событиям, поросшим чахлым мхом.

— Ты женщина, собирающаяся уйти в декрет! Разве ты не знаешь, что ребенок рано или поздно начинает проявлять интерес к тому, кто внес внушительный вклад в его появление на этот свет?

— И что с того?

— Что тебе мать рассказывала об отце?

— Что он был летчиком-испытателем, который погиб при исполнении служебного долга, когда мне было три года.

— Банальная байка, — он фыркнул для убедительности.

— Никогда об этом не задумывалась.

— Ты хоть знаешь, сколько людей живут с уверенностью, что они дети погибших летчиков-испытателей? У нас в стране никогда столько летчиков не гибло.

— Ну и что тут особенного? Конечно, я не думаю, что мой отец был летчиком. В какой-то момент я поняла, что это неправда, но не стану же я доставать мать расспросами, если она не хочет рассказывать. Ну, согрешила в молодости. Кому от этого плохо? Не мне же, в конце концов. Не хочет она говорить правду, и не нужно. И вообще, ты же ее знаешь. Все равно все сведется к рассказам о Генрихе VIII!

— А тебе не кажется, что за банальной историей о летчике-испытателе скрывается какая-то тайна? — Он опять сморщил лоб и уставился на меня пронзительным взглядом.

— Ну… — У меня перехватило дыхание, уж сама не знаю почему, — …я только что сказала, что кажется. Тайны бывают разные. Моя мать всегда пыталась быть пуританкой. Так что для нее нет ничего страшнее, чем признать, что когда-то она ею не была.

— Но ты все-таки спроси, — он поставил бокал и поднялся.

— Сам спроси, если хочешь…

Лола изменился. И в этой мысли я сегодня утвердилась. Никогда его не несло так далеко. Нельзя было назвать его дураком. В конце концов, он мой ближайший друг. Но при всем уважении к нему я ни разу не смогла назвать его умным, не кривя при этом душой. Обычно, размышляя о Лоле, я признавала его недалеким, но ужасно милым. Однако сегодня он не был ни тем, ни другим. Во-первых, его взгляд наполнился странным потаенным знанием. Словно ему доподлинно была известна тайна нашей семьи. И тайну эту он так прочно связал с чертовыми гантелью и утюгом, что теперь я косилась на эту валявшуюся в углу кухни рухлядь с опаской. Во-вторых, Лола никогда… подчеркиваю два раза, никогда, не заводил разговоры о моей семье. Ему было достаточно меня, какая уж я есть. Он готов был часами прохаживаться насчет моих прически, макияжа, гардероба, стиля поведения и тому подобного. Но я не помню, чтобы мы с ним ввязывались в разговор о моей матери и моем рождении. Скажете, все меняется? Черта с два! Лола не тот человек, который меняется. Если он был способен завести разговор о недостаточно респектабельном виде моих туфель, когда я собиралась на похороны любимой бабушки, то о чем тут говорить?! Лола всегда заводил только тот разговор, который был интересен ему. А это значит, что Лолу интересует мой неизвестный отец. И чтобы это понять, не надо ходить к гадалке.

* * *

Как-то так вдруг повелось, что утро в последнее время выдавалось ничем не лучше предшествовавшего ему вечера. В это утро меня разбудил телефонный звонок.

— Добрый день, — приветствовал меня незнакомый баритон.

— Не уверена, — я хмуро покосилась на будильник. Ха! День! Восемь пятнадцать! Я могла бы видеть сны еще полчаса!

— Вы, верно, удивлены столь раннему звонку? — прощелкало в трубке.

— Несказанно!

— Пожалуй, представлюсь.

— Будьте так любезны.

— Свиридов Николай Павлович. Старший следователь МВД.

— Вы, с Петровки, думаете, что вам все позволено?

— Нет. Я совсем так не думаю, Амалия Федоровна.

— Тогда, я надеюсь, вы не обидитесь, если я отправлю вас в долгое путешествие с эротическими ощущениями.

— Это куда же?

Тут я подумала, что грубо посылать старшего следователя на три буквы, а потому смягчила ответ:

— В задницу.

Его ответ я слышать не хотела, а потому повесила трубку. И телефон отключила. Потом погрузилась в тягостные раздумья. Вообще-то я редко посылаю следователей с Петровки. Собственно говоря, сегодня был мой первый опыт. С другой стороны, последствия представлялись мне не такими уж ужасными. Если меня привлекут за подобный акт, то вполне возможно (послав еще пару раз кого-нибудь из органов), я могу рассчитывать на подписку о невыезде. Я улыбнулась, послала прощальный поцелуй далекому итальянскому заказчику и снова погрузилась в волны сладостного Морфея.

Проснулась я с ощущением тревоги. Я не понимала, отчего у меня так муторно на душе. И решила позвонить матери. Только я включила аппарат, как раздался звонок.

— Если ты думаешь, что можно бросить трубку и забыть про мать, то сильно ошибаешься!

Ну, разумеется! Кто еще может вселить в меня бодрый дух, как ни моя дражайшая маман.

— Мама, мне нужно с тобой серьезно поговорить.

— Всякий раз, как я отпускаю тебя из-под надзора, с тобой случается нечто такое, о чем тебе потом нужно со мной серьезно поговорить. Ты с детства имела склонность влипать во всякие неприятности. И кто тебя надоумил жить одной!

«Ага! — подумала я. — Если я когда-нибудь решусь на самоубийство, я тут же перееду к моей родительнице».

— И во что ты опять вляпалась?

— Мам, это не телефонный разговор. Ты будешь сегодня вечером дома?

— Интересно знать, за кого ты меня принимаешь?! Где женщина моих лет может проводить вечера, кроме дома?

— Ну, в театре, например…

— Ха! У меня не жизнь, а сплошной театр. Мне только недостает платить деньги, чтобы поглазеть на чужие трагедии! Ты хоть знаешь, что задумал этот подлец?!

— Ну, откуда мне знать…

— Правильно! Это потому, что тебе и дела нет до того, что со мной происходит. Плевать тебе на родную мать!

— Ты же знаешь, что это не так, — я показательно вздохнула.

— Черта с два! Николаев нанес мне сокрушительный удар.

— Господи, как он посмел!

— Вот и я о том же! Знаешь, что придумал этот подлец? Теперь он ходит по квартирам нашего дома и собирает подписи в пользу своего мерзкого забора. И знаешь его аргументы? Говорит, что машины из его двора не будут заезжать на детскую площадку нашего двора, если только он поставит свой забор. Каково, а?

— Ну… я не знаю. Может, оно так и будет?

— И ты туда же! Как ты не понимаешь, что у нашего двора вообще никакой площадки не будет, потому что его мерзкий забор отберет у нас как раз участок под детскую площадку.

— Мам, ты так переживаешь за этот забор, будто бы именно твоим детям негде будет гулять.

— Ты мыслишь так же узко, как и жильцы нашего дома. У большинства нет маленьких детей, а те, у кого есть, предпочитают гулять с ними в соседнем парке.

— Тогда кому помешает забор Николаева?

— А, что с тобой говорить!

— Точно, — с готовностью согласилась я. — Можно зайти вечером?

— Тетя Агата будет счастлива.

— И на том спасибо.

— Она спрашивает, что тебе приготовить?

— Как всегда, омары в вине. Ты же знаешь мои вкусы.

— Дошутишься когда-нибудь.

Честно говоря, мне было не до шуток. Положив трубку, я задумалась над тем, что все-таки нехорошо посылать следователя с Петровки черт знает куда. Милиция в моей ситуации может еще пригодиться. Учитывая, что я чудом спаслась от убийц, которые придушили Боккаччо аккурат после моего ухода и вполне могут питать надежды придушить и меня, например.

Нарисовать в уме картину ужаса и испугаться мне не дал очередной телефонный звонок.

— Привет, это Илья.

Я поперхнулась собственным сердцем.

— Я все-таки не внял твоим предостережениям и решил позвонить.

— У-ух… — я все еще пыталась проглотить сердце, отчаянно бившееся у меня в горле.

— И даже пойду дальше, попробовав пригласить тебя на ужин.

— Ну…

— Это значит да?

— А-а…

— А это, верно, означает, что сегодня ты придешь в ресторан «Амадей» в восемь вечера? Я заказал столик.

— Нм-м…

— Весьма красноречиво, — похоже, он рассмеялся. — Так я жду.

Я еще долго пыталась выдавить из себя хоть что-нибудь членораздельное, несмотря на короткие гудки, зудящие у меня в ухе.

Положив трубку, я только успела вздохнуть, как телефон зазвонил снова. Я почувствовала себя тем дурацким абонентом из сказки Чуковского, которому звонили то газели, то крокодилы.

— Алло!

— Простите за назойливость, но это Свиридов. Николай Павлович.

— С Петровки?

— Так точно. Видите ли… мне передали ваше дело…

— Мое дело? Позвольте, неужели на меня завели дело?

— Простите, я не так выразился. Дело, по которому вы проходите свидетелем. Дело об убийстве гражданина Италии господина Боккаччо.

— А… Слава богу.

— В каком смысле?

До чего же эти следователи любят цепляться к словам. Хлебом не корми, дай акцентировать внимание на случайном междометии.

— В смысле, что свидетелем, а не жертвой.

— Ценю ваше чувство юмора. Думаю, мы с вами сработаемся.

— С чего это вы взяли, что я собираюсь с вами работать? — совершенно справедливо удивилась я.

— Как же?! Разве вы не заинтересованы в том, чтобы мы поймали убийц?

— А чем я могу вам помочь? В областном отделении мне рассказали больше, чем я сама помнила. Вам же, наверное, объяснили, что я ничего не помню.

— Да, у меня перед глазами результаты вашего анализа крови. Остаточные явления от сильной дозы морфина.

— То есть… вы хотите сказать, что меня накачали наркотиками?!

— Именно так.

— Господи святы! Так что же это получается… я стала наркоманкой?

— Нет, ну зачем так трагично!

— О боже! — мне стало не до шуток. Знаете, все эти статьи о том, что с наркотиками достаточно одного раза…

Я закрыла глаза, пытаясь понять, хочется ли мне допинга или пока еще нет. Придя к выводу, что сейчас мне хочется лишь одного — выпить кофе, я несколько успокоилась. Хотя… некоторые специалисты считают кофе наркотиком… Господи!

— Мы могли бы встретиться?

— Только не сегодня, не в восемь вечера, — машинально проговорила я.

— Тогда, может быть, днем? Вам не трудно подъехать на Петровку?

— Ну, что вы! Я ведь каждую субботу провожу время на Петровке.

— Не иронизируйте. Конечно, мы с вами можем дождаться понедельника, но кто знает, нужно ли нам так затягивать со встречей.

Фраза прозвучала довольно зловеще. Поэтому я не стала долго ломаться и согласилась прийти к нему в два часа дня. И, поверите ли, плевала я на то, что сегодня была суббота. Действительно, мало ли что? Лучше уж не пренебрегать предложением следователя.

Единственное, что я хотела сделать до рандеву со Свиридовым, так это проверить свои опасения насчет Лолы. А потому в полдень я вошла в двери отеля «Балчуг-Кемпински».

Портье и до моего появления сильно смахивал на окуня. От рождения ему достались нездорово-красный цвет кожи и выпученные глаза. Теперь же, когда я приблизилась к стойке, схожесть портье с жителем морских глубин стала очевидной. Он затрепыхался и, глотнув ртом воздух, вымученно улыбнулся. Из всего этого я сделала заключение, что он меня узнал. По всей видимости, он и хотел бы меня забыть, но бдительные работники с Петровки не позволяли ему это сделать, то и дело тыкая моей фотографией в его рыбью физиономию.

— Здравствуйте, — я не без доли садизма улыбнулась ему.

Он безмолвно кивнул, продолжая пучить круглые глаза.

— Неделю назад я была у вас в обществе… хм… — Я замялась. Спесь слетела с меня в один момент. Дело в том, что я понятия не имела, как объяснить этому типу, что он видел меня в обществе иностранца.

— Я понимаю, — он опять кивнул.

— Да ничего вы не понимаете! — вспылила я. Еще не хватало, чтобы он попросил меня больше не появляться с иностранцами в их респектабельной гостинице. — Меня интересует один вопрос. Может быть, это покажется вам странным, но вы не вспомните, на каком языке мы общались с моим партнером?

— Если несколько невнятных реплик вы называете общением… — Он еще раз растянул губы в вымученной улыбке. На носу у него выступил пот. — Видите ли, дело очень серьезное. Не каждый раз в гостинице такое… ох! Только вы не подумайте, что я что-либо знаю!

— Да бросьте! — отмахнулась я. — Я не убивала своего приятеля.

— Я знаю! — поспешно согласился он и икнул.

— Я вообще никакого отношения к его убийству не имею. Просто хочу знать, на каком языке мы с ним говорили.

— Вам это лучше знать.

— То-то и оно, что нет, если я вас об этом спрашиваю. Неужели так трудно ответить?

— Судя по некоторым отрывочным фразам, все-таки на итальянском, — он опять икнул. Мне захотелось сунуть этого окуня назад в аквариум. Из чувства сострадания, разумеется. — Правда, вы употребили несколько русских слов, которые я бы назвал нецензурными.

— А что ответил на это итальянец?

— Он поинтересовался, что вы сказали.

— На итальянском?

— Во всяком случае, не по-русски.

— Когда он остановился в вашей гостинице?

— В прошлый четверг.

— Не сложилось ли у вас ощущение, что он хорошо говорит по-русски?

— Он прекрасно говорил по-английски, по-немецки и, разумеется, по-итальянски. Но русских фраз я от него не слыхал, — отчеканил портье.

— Отвратительно.

— Ну что ж поделаешь. Большинство людей, живущих на земле, плохо знают русский язык. — По извиняющемуся тону и по тому, как он подался корпусом к стойке, я заключила, что он принимает меня как минимум за важную персону преступного мира. К гадалке не ходи, коленки у него тряслись так, что зубы стучали.

— Вы же наверняка не раз беседовали со следователем?

— Еще бы, преступления в нашей гостинице — редкость.

— А те двое официантов?

— Боже упаси! — Я думала, что еще больше выпучить глаза уже просто невозможно. Оказывается, я ошиблась. На мгновение я испугалась, что его очи сейчас выкатятся из орбит и запрыгают по стойке. — Не думаю, что я стоял бы здесь сейчас, если бы мне довелось с ними общаться, — он захлебнулся собственным шепотом, икнул, ойкнул и затараторил так, что я едва разобрала: — Я никого не видел. Это все камеры слежения. И я их не устанавливал. Я даже понятия не имел, что они существуют. Я всего лишь портье, мелкий служащий, понимаете?

— Разумеется. Спасибо. — Я пошла к выходу. На душе у меня моросил ноябрьский дождь.

И я понятия не имела, как мне начать разговор с Лолой. Он не знал итальянского. Боккаччо не знал русского. Рассуждая логически, нетрудно прийти к вопросу: «Каким образом в тот вечер, когда Лола нас видел вместе, до него дошел смысл сказанного Боккаччо, мол, он везет меня «к звездам»?»

* * *

Дежурный на вахте покосился на меня странным взглядом. Однажды я уже попала в двусмысленную ситуацию. Не подумайте дурного, просто мне пришлось втолковывать консьержке довольно респектабельного дома, зачем я поднимаюсь в квартиру мужчины, семья которого недавно уехала на курорт. И хотя я точно знала, что цель моего визита — всего лишь передать Дракону договор, который тот забыл на столе, а мне нужно было, чтобы он его подписал именно сегодня…

В общем, взгляд у той консьержки показался мне таким же неприятным, как и взгляд этого дежурного лейтенанта на Петровке. Протягивая мне пропуск, он так многозначительно сверкнул глазами, словно выписал мне направление не в кабинет, а в спальню к следователю Свиридову. И будто дело это было для него обычным. Будто он выписывал пропуска для почитательниц следователя Свиридова по десять раз на дню. Отвратительно, как один неприятный взгляд может испортить все будущие, пусть и деловые, отношения. Я этого следователя еще и в глаза-то не видела, но, топая по гулкому коридору, уже люто ненавидела.

Кабинет номер тридцать четыре находился на третьем этаже. Я подошла к двери, потянулась к ручке, задумалась на мгновение, собираясь все-таки проявить вежливость и постучать… но тут дверь приоткрылась, из нее в щелку просочился некий господин средних лет и средней внешности и оттеснил меня на середину коридора.

— Позвольте… — начала было я, но он не дал мне продолжить.

Он заискивающе улыбнулся, с робким дружелюбием заглянув мне в глаза. Если у вас когда-либо была собака, вы поймете, о чем я говорю.

— Так вы и есть Амалия Федоровна Кузякина? — ласково поинтересовался он.

— Ну… да, — я неуверенно кивнула. Уж сама не знаю почему.

— А я Николай Павлович Свиридов, — он осторожно пожал мою руку и слегка приосанился. — Как добрались?

Я пожала плечами и протянула ему пропуск. Он глянул на него мельком и вернул мне.

— Выглядите вы неважно.

— В каком смысле? — тут же обиделась я. Знаю, знаю, я не из тех особ, при виде которых мужики валятся штабелями, но нельзя же все время тыкать девушке в лицо, что она не Синди Кроуфорд.

— Вы бледны, — он улыбнулся.

У меня свело скулы. Я почувствовала себя пациенткой, которой стоматолог собирается сверлить зуб. Мерзкое, знаете ли, чувство. Я мотнула головой и спросила резким голосом, дабы он не думал, что я окончательно растаяла и забыла, где нахожусь:

— Вы собираетесь беседовать со мной в коридоре или мы все-таки пройдем в кабинет?

— Ну, ну, ну, — он определенно походил на врача. Похлопал меня по руке и вздохнул, явно рассчитывая на понимание с моей стороны: — Можно и в кабинете, только… видите ли… там еще пять моих коллег. Не думаю, что наш разговор покажется вам в их обществе приятным.

При намеке на пятерых коллег Свиридова я, разумеется, тут же вспомнила о своем первом опыте общения со следователями. Тот разговор вызывал у меня только отрицательные эмоции. Даже сейчас холодок по спине пробежал. Фу!

— Нет-нет, я не настаиваю! — поспешила я заверить его.

— Вот и замечательно! — он подхватил меня под руку и медленно повел назад по коридору. — У меня есть несколько предложений, вернее, два: мы можем поговорить в местном буфете, но там… как бы вам сказать… там не слишком приятные запахи, много народу и…

— Не продолжайте. Я три года отработала в НИИ Гидрометпром и прекрасно знаю, что такое буфет в государственном учреждении. А какое второе предложение?

— Через дорогу располагается вполне сносное кафе. Я угощу вас кофе, и мы обсудим наши планы.

— А у нас могут быть совместные планы? — искренне удивилась я.

— А как же иначе? — так же искренне удивился он. — Я надеюсь, в ваших интересах сохранить собственную безопасность.

— Разве мне что-нибудь угрожает?

— А вам-то как кажется?

— Видите ли… мне бы не хотелось, чтобы вы принимали меня за особу легкомысленную… — я картинно вздохнула. Точь-в-точь, как та самая легкомысленная особа. — Но мне кажется, что, если меня те двое и хотели бы придушить, как господина Боккаччо, они бы не стали дожидаться, пока я уйду из номера. А вы как считаете?

Мы спустились по ступенькам. Он остановился в вестибюле.

— Они могли просто опоздать. Кроме того, они могут выжидать…

— Выжидать чего?!

— Пока не знаю. Это нам с вами предстоит еще выяснить. Во всяком случае, есть опять же два варианта развития событий: либо вы им неинтересны, потому что не представляете для них никакой опасности. И это для вас, согласитесь, лучше, нежели второе. А вот второе… Может быть, вы им, наоборот, интересны, но живая. Однако тут стоит помнить, что преступнику, а тем более потенциальному убийце, любой человек интересен до поры до времени.

Хотите — верьте, хотите — нет, но у меня все тело от этих слов свело. Я вцепилась в рукав его пиджака с такой силой, что у меня пальцы побелели. А он оказался не таким уж тюфяком, каким выглядел на первый взгляд. Даже бровью не повел, хотя я на его руке наверняка в эту минуту печатала синяки.

— Ох, простите меня, ради бога! — он мягко отделил мои одеревеневшие пальцы от своего пиджака и как бы невзначай успокаивающе похлопал по плечу. — Совсем забыл про куртку. Вы идите на улицу, а я возьму куртку и догоню вас, хорошо?

Он засеменил вверх по лестнице.

Я вышла на улицу. Глянула на часы и улыбнулась. Осталось всего каких-то три часа до моей встречи с потрясающим блондином Ильей. От сознания этого сердце мое бешено заколотилось. Я и не подозревала, что, отшив Илью, буду надеяться на встречу с ним с такой силой. Мои мозги твердили мне, что ни о каком новом свидании и речи быть не может. А вот сердце трепыхалось и замирало, когда звонил телефон. И когда я услышала его голос в трубке, хрящи в моих коленях превратились в желе. Жуть, какое приятное и одновременно скверное чувство. А если честно, мне казалось, что, соглашаясь с ним на встречу, я что-то краду… Беру мне не принадлежащее. Отсюда и радость, и неуверенность.

В общем, я шла сейчас по Петровке, как та Ассоль, которая, завидев на горизонте алые паруса, поняла, что дождалась, но еще не совсем осознала, чего именно.

Глупо, конечно, все еще ожидать чуда, когда тебе уже стукнуло тридцать. Кому рассказать, так ведь засмеют. Но женщины, чьими мужчинами были особи, так сказать, второго эшелона, поймут мою радость от встречи с поклонником из «царского полка». Вот если бы за мной решил приударить следователь Свиридов, я бы вряд ли удивилась. Он был как раз моим типом: невысокий, коренастый, с робкой лысиной на затылке и удивительно живым взглядом. У всех моих любовников были потрясающие глаза. Довольно часто карие и всегда по-собачьи выразительные. Так что Свиридов влился бы в эту плеяду совершенно органично. А Илья был абсолютно другим. Другим…

В маленьком, довольно уютном и почему-то пустом кафе мы сели за столик в самом уголке. Свиридов, как и обещал, заказал два кофе.

— Значит, вы так ничего и не вспомнили? — безнадежным голосом поинтересовался он.

Я утвердительно кивнула. Похоже, он иного ответа и не ожидал.

— Вы не находите все происшедшее с вами довольно… хм… необычным?

Я выкатила на него глаза и, по всей видимости, стала похожа на сестру-близнеца окунеобразного портье из «Балчуга».

— Если вы думаете, что я каждую ночь провожу с будущим покойником, то почему вы меня до сих пор не арестовали?!

Он улыбнулся своей мягкой докторской улыбкой:

— Всему свое время. А есть ли у вас какие-либо предположения? Чем вы могли заинтересовать господина Боккаччо?

— Ну… — я закусила губу, — не знаю, что на меня нашло, но в тот вечер я вела себя довольно странно…

— Странно? — его карие глаза пронзили меня насквозь.

— Ну да. По рассказам очевидцев, в баре я танцевала стриптиз у шеста. А потом даже ругалась, как пьяный грузчик. Не знаю, поверите ли вы мне, но в трезвом уме и твердой памяти я себя подобным образом не веду.

— Почему же я не поверю? — он все-таки оглядел меня с головы до чашки с кофе.

Я расслабилась. Сейчас я не походила на доморощенную стриптизерку.

— Это морфин. Я уверен. А как вам удалось собрать мнения очевидцев?

Я поведала ему о своем визите в клуб «Звезды». А почему бы и нет? Конечно, я не рассказала ему ни об Илье, ни о своем повторном визите в «Балчуг-Кемпински».

— Что ж, — резюмировал следователь, когда я умолкла, — пока я ничего подозрительного или опасного для вас не нахожу. Но вам необходимо побыстрее выяснить причину интереса к вам Боккаччо.

— Может быть, и не стоит в этом копаться? — Я постаралась сморщить нос, чтобы это выглядело до забавного наивно. Я иногда так делаю, когда хочу добиться чего-нибудь от Дракона. Никогда не проходит. Сто раз уже выглядела дурой в его глазах, и все из чистого экспериментаторства: «А вдруг на этот раз прокатит?» Со следователем вышла та же история. Он лишь ухмыльнулся:

— Знание — сила. Слышали такое выражение? По-другому можно сказать: незнание — слабость. Чем больше вы знаете, тем увереннее себя чувствуете. И я за вас буду спокоен, если пойму, что ваше приключение — всего лишь стечение обстоятельств.

— А как, на ваш взгляд?

— Вам уже говорили, что у Боккаччо до встречи с вами не было случайных приключений. Все приключения приносили ему выгоду. И у него не было врагов, которые стремились его убить.

— Может быть, он перебежал дорогу мафии?

— А при чем тут вы?

Я растерянно повела плечами:

— Да ни при чем.

— Милая моя, вы же смотрите кино. С мафией так не бывает.

А что я могла на это ответить? К холодку между лопатками я уже начала привыкать.

— Теперь давайте поговорим о моем плане, — он положил свою теплую большую ладонь на мое запястье.

Я согласно кивнула, все еще пытаясь проглотить воздушную пробку, распирающую мои гланды.

— Во-первых, о нас с вами никто не должен знать. Совершенно никто. Вот, — он покопался в кармане и, выудив визитку, сунул ее мне в руку. — Звоните в любом случае. Даже если вам приснится страшный сон. Я буду всегда начеку. И всегда рядом. Если бы это было возможно, я бы поселился с вами в одной квартире.

Меня тронула его забота. Но на мой вопросительный взгляд он смущенно хмыкнул:

— Нет, до этого, я думаю, не дойдет. Все не так экстремально. Кроме того, для нашего плана выгоднее, чтобы я наблюдал за вами со стороны. Изнутри не вся картина ясна. Вполне возможно, что я замечу нечто, что ускользнет от вашего внимания.

— Например, человека со шрамом?

— Что-то вроде того… И вот еще… — Он снова покопался в кармане. На сей раз он протянул мне нечто маленькое, похожее на канцелярскую кнопку-переростка. — …не пугайтесь, это обыкновенный «жучок». Стандартное средство слежения. Держите его при себе, и я буду знать, где вы находитесь.

— То есть…

— Нет. Это не подслушивающее устройство. Эта вещичка укажет, где вы территориально. Вот и все.

— А… — У меня отлегло от сердца. Видите ли, иногда я размышляю вслух, и мне бы очень не хотелось, чтобы мои сокровенные мысли стали достоянием чьих-то ушей, кроме моих собственных. Достаточно и того, что мои уши краснеют от некоторых моих же рассуждений.

— И давайте установим график стандартной связи. Вы звоните мне каждое утро с восьми до девяти, днем с полудня до часу и вечером с десяти до одиннадцати. Если вы мне не звоните, то я звоню на ваш мобильный. Не отключайте его, пожалуйста. Иначе я начну волноваться.

— Мне приятна ваша забота.

— Ничего более того, нежели требуется, — он определенно решил держать дистанцию. И это меня вполне устроило. — У меня есть интерес сохранить вас как свидетеля и, разумеется, интерес ищейки. Я же следователь. Мне нужно раскрыть это преступление. Я уже не говорю о том, как на меня давят сверху. Все-таки убийство гражданина другого государства.

— А-а, — понимающе кивнула я.

На прощание он пожал мне руку и заглянул в глаза так, что я снова вспомнила о счастливых владельцах Мухтаров и Шариков.

— Помните, что вы участвуете в серьезном деле. В федеральном расследовании. А потому должны хранить секретность. Помните, это весьма важно.

И я с ним полностью согласилась.

* * *

Я решила, что на первом свидании должна выглядеть демократично. Ничего лишнего. Никакой вульгарной броскости, никаких дорогих шмоток. Корректность и вкус. Нельзя, чтобы мужик думал, будто бы ты с утра прыгала перед зеркалом в поисках подходящего наряда. Нужно внушить ему уверенность, что ты забежала к нему на встречу между делом и только потому, что уже пообещала и не нашла времени отказаться.

Хотя, может быть, я была и не права. Во всяком случае, в ресторан я вошла, все равно чувствуя себя неуверенно. Впрочем, в заведении не было ничего вычурного. Обычная кафешка типа ресторана. При входе старый патефон, призванный настроить посетителей на романтический лад. Как раз для первых свиданий. Я мысленно поблагодарила Илью за такт и, кинув взгляд в большое зеркало, нашла, что мой брючный костюм вполне уместен в данном интерьере. Я уже шла к гардеробу, попутно обозревая кусочек зала, открывающийся мне в арочном проходе. Помахала рукой Илье, который, завидев меня, улыбнулся и привстал за столиком. Я сунула руку в карман пуховика, дабы проверить, не кинула ли туда телефон, который потом будет звонить, сводя с ума гардеробщика.

И тут замерла. Я вспомнила одну вещь… Вернее, все было не так, если прослеживать точную хронологию событий. Сначала я сунула руку в карман и нащупала там нечто бумажное, как мне казалось, ранее в кармане не хранившееся. Пока я соображала, что бы это могло быть, мой взгляд скользнул за спину Илье, и я замерла. За соседним столиком сидели двое. Они о чем-то довольно оживленно беседовали, не обращая на меня внимания. Но у одного из них был уродливый шрам во всю щеку! Замерев соляным столбом и хлопая ртом и глазами одновременно, я вытащила из кармана то, что заставило меня удивиться, и медленно перевела взгляд на свою руку. Это был обыкновенный конверт с необыкновенным адресом и кучей марок. К гадалке не ходи, письмо пришло из-за границы. Адрес офиса и моя фамилия были отпечатаны на английском.

Я медленно вскрыла конверт, вытащила лист плотной бумаги и пробежала по нему глазами. Это был документ, к тому же адресованный мне, поскольку обращались именно ко мне. В переводе с английского это звучало так: «Уважаемая госпожа Кузякина, Амалия!» Содержание нижеследующего текста повергло меня в еще больший шок, нежели встреча с носителем шрама. Я охнула, схватилась за горло, чтобы мой сдавленный крик не испортил посетителям ресторана аппетит, хотя плевать мне было в тот момент на посетителей. Краем глаза я увидела, что Илья метнулся ко мне и на лице его читался испуг. А тот, что был со шрамом, покосился в мою сторону с заметным интересом. Однако все это не имело сейчас значения. Я резко развернулась на каблуках и бросилась на улицу. И единственным моим желанием было поскорее поймать такси.

* * *

— Ты врываешься как сумасшедшая и, забыв снять ботинки, не говоря о том, что, забыв даже представить, кого с собой притащила, накидываешься на меня с вопросами!

Я вас предупреждала, что мою дражайшую родительницу ничто не может выбить из колеи? Приведи я в ее дом легион древнеримских солдат в латах, она бы все равно не удивилась, пока не отчитала бы меня за то, что я заблаговременно не предупредила ее о гостях.

Илья, наверное, покраснел. Во всяком случае, он очень неуверенно хмыкнул у меня за спиной.

— Раздевайтесь, молодые люди, — высокомерным голосом предложила мама.

— Но…

Она простерла ладонь вперед и произнесла со строгим достоинством:

— Помолчи, Амалия. Объясняться будешь потом.

— Об… Объясняться?!

— Ты опоздала на полчаса, и я по глазам вижу, что, если бы не чрезвычайные обстоятельства, ты вообще бы не пришла. А тетя Агата испекла твои любимые пирожки.

— К черту пирожки!

— Не заставляй меня учить тебя вежливости в присутствии молодого человека.

— Ну, хорошо, — я сдалась, сунула пуховик Илье в руки и стремительно пошла в гостиную.

— Амалия! — крикнула моей спине мама, но, поняв, что меня не остановит, двинулась следом.

— Хм, — мой кавалер остался топтаться на пороге.

— А вы не смущайтесь, молодой человек! — Я обожаю тетю Агату. Она просто прелесть. Все, что было в моей жизни доброго, душевного и вкусного, исходило именно от нее. Тетя Агата — родная сестра моей мамы. И хотите — верьте, хотите — нет, но более непохожих друг на друга родных сестер мне видеть не доводилось. Я уж не говорю о характерах. Даже внешне они выглядели так, что их близкое родство было последним, с чем могла бы примириться ваша буйная фантазия.

Моя мама — рыжая бестия. Ее короткие волосы всегда торчат в разные стороны. Она небольшого росточка и весьма внушительных объемов. Тетя Агата высокая, стройная, с гладко зачесанными в аккуратный пучок черными с благородной проседью волосами. Моя мама умудряется смотреть сверху вниз на любого, будь он хоть двухметровый баскетболист. А голос у нее такой, что звук иерихонской трубы по сравнению с ним кажется легкими переливами флейты.

Тетя Агата редко поднимает глаза на собеседника. И голос у нее тонкий и тихий. Моя маменька частенько ругает ее за это, кричит, что она скорее блеет, чем говорит, и смысл ее речей понятен разве что отаре овец. Тетя Агата никогда не отвечает на подобные нападки. Как они уживаются, вернее, как моя тетя может выдержать более пяти минут рядом с моей мамой — для меня загадка. Но живут они вместе столько, сколько я себя помню. И даже когда тете Агате наконец выделили квартиру и подвернулась возможность разъехаться, обе дамы предпочли очистить территорию для меня и перебрались в новый дом. Как раз тот, за права которого теперь так самоотверженно борется моя дражайшая родительница.

— Раздевайтесь, проходите, пожалуйста, — тетя Агата аккуратно освободила руки Ильи от моего пуховика. — Мне кажется, что нам лучше пересидеть их диалог на кухне, — она метнула опасливый взгляд в сторону гостиной и душевно улыбнулась гостю. — У меня сегодня получились чудные пирожки. Чудные, да… Хотите?

— Конечно! — Илья благодарно закивал в ответ.

— Агата!

Наверное, тетя Агата подпрыгнула, потому что, когда мама волнуется, она кричит очень громко и резко.

Скорее всего, вместе с тетей Агатой подпрыгнули и все жители района. Ну, и Илья, разумеется. Судя по грохоту из прихожей, он еще и приземлился неудачно.

А все потому, что я вручила маме документ, который недавно извлекла из кармана своего пуховика. Мама пробежала по нему глазами, и тут из ее легких вырвался призыв к сестре, достойный быть занесенным в Книгу рекордов Гиннесса в раздел «Самые громкие звуки на Земле».

Через секунду в гостиную заглянули две перепуганные физиономии.

— Что?! Что случилось, Катюша? — тетя Агата перешла на шепот.

— Вот! — мать махнула документом перед моим носом и отвернулась к окну.

В наступившей тишине я почувствовала себя гораздо увереннее.

— Мам, отпираться бесполезно, — твердым голосом произнесла я. — Я повторю: значит, мой отец никогда не был летчиком-испытателем?

Мама молча пожала плечами.

— Детка, ты что, получила список всех летчиков-испытателей? — мягко удивилась тетя Агата.

Илья положил ей руку на плечо, предлагая не вмешиваться.

— Значит, мой отец все-таки умер… — Я не думала, что так расстроюсь по этому поводу.

— Умер, умер, — подтвердила моя дражайшая маман, внимательнейшим образом наблюдая что-то там за окном.

— Ага, умер! Через двадцать пять лет после того, как ты его похоронила!

— Тебе-то какая разница!

— И в самом деле, малышка, ты давно была к этому готова, — тетя Агата высвободилась из объятий Ильи и подошла ко мне. — Мама твоя тебя очень хорошо подготовила к этому печальному событию.

— Спасибо большое, — процедила я сквозь зубы.

— Дай-ка сюда, Катерина. — Агата взяла у мамы листок и углубилась в его содержание.

Мы с Ильей замерли.

Поцокав языком, она наконец вскинула брови и удивленно произнесла:

— Ну кто бы мог подумать?!

— О, и тебя проняло? — позлорадствовала я.

— Не то чтобы очень… Честно признаться, детка, я ожидала от твоего папаши неординарных поступков. Но чтобы такое… Мне почему-то казалось, что он снова женился.

— Да?! Это с чего бы тебе могло такое казаться?! — мама резко повернулась к нам и с вызовом уставилась на сестру.

— Ну как, — та тут же смутилась. — Не может же мужчина прожить всю жизнь без жены.

— Еще как может! — уверенно заявила моя мать.

Глянув на нее, я подумала, что она в чем-то права. Получив первый опыт в браке с ней, вряд ли решишься на второй. Во всяком случае, мужчину трудно заставить жениться, если он еще окончательно не излечился от глухоты, полученной вследствие общения с первой женой. И я еще не говорила о прочих недостатках маминого неуживчивого характера. Взять хотя бы проповеди о Генрихе VIII. Лично я свою маму очень люблю. Но ведь правду не утаишь. Я счастлива уже пять лет — те самые пять лет, которые живу на другом конце города, далеко от ее дома.

— Значит, ты теперь наследница крупного состояния? — улыбнулась мне тетя Агата.

— Или на ней висит огромный долг, — добавила моя родительница.

— Долги в банковские сейфы не кладут, — парировала тетушка.

— И все-таки я думаю, что стоит сжечь эту лягушачью грамоту, — мама потянулась к документу. — Ничего хорошего от ее папаши не жди.

— А я думаю…

— Ну вот что! — я выхватила листок из рук тети Агаты. — Я сама разберусь, что мне делать. Если хотите, можете повлиять на мое решение. И первое, чего я жду от вас, — это подробного рассказа о моем отце.

С этим я плюхнулась в кресло, всем своим видом показывая, что не собираюсь прекращать разговор.

— Детка… — тетя Агата замялась.

— Послушайте, — я постаралась вздохнуть так, чтобы не только меня, но и всех окружающих проняло до самых печенок, — наследство — серьезное дело. Нельзя относиться к последней воле покойного, как к бумажному пакету из-под молока. Пусть этот человек и не был достойным, по вашему мнению. Но я собираюсь хотя бы посмотреть на то, что он мне завещал. Тем более что, кроме меня, посмотреть на это никто не может. Мало ли что там хранится?

— Точно! — кивнула мама. — Может, он в сейф бомбу с часовым механизмом положил. Прошляпишь, и взлетит весь Рим к чертовой матери. А что? — она хмыкнула в ответ на неодобрительный взгляд тетушки. — С него станется!

— Перестань, мама! Лучше расскажи, каким образом отец оказался в Риме?

Она еще раз хмыкнула и пожала плечами:

— Да откуда же мне знать? Последнее, что я о нем слышала, — это то, что его похитили инопланетяне.

— Что?! — мы с Ильей разом округлили глаза.

— Я предупреждаю еще раз, от твоего отца можно было всего ожидать. Он ведро ходил выносить по четыре дня.

— Как это? — не поняла я.

— Как, как. Уйдет с ведром утром, в тапочках на босу ногу. Вернется через четыре дня в тех же тапочках. И хорошо еще, если ведро принесет, подлец.

— А как это случилось? — я наконец обрела дар речи.

— Он мне не рассказывал.

— Нет, я имею в виду, как он к инопланетянам-то попал?

Со скрещенными на груди руками и с плотно сомкнутыми губами мама напоминала банковский сейф новейшей конструкции.

— Катерина, золотце, скажи ей. Она ведь вся в тебя, все равно узнает, — жалобно проныла тетя Агата.

— Да что я ей скажу? Если хочешь, сама говори, — огрызнулась родительница. — А ты заруби себе на носу, — это она мне кинула, — это всего лишь версия. Причем не очень убедительная.

— Ладно, тетя, валяй!

— Да нечего особенно рассказывать. Отец твой, Федор Петрович, очередной раз отправился в тайгу с экспедицией…

— Он был геологом?

— Придурком он был, каких земля не знала! — вставила мамаша.

— Нет, деточка, он был инженером.

— Я так и знала! — я откинулась на спинку кресла.

— А что тебя так поразило? — возмутилась мама. — В то время каждый второй был инженером. Летчиков было значительно меньше.

— Вот-вот… — я состроила кислую физиономию. Думать, что твой отец летчик-испытатель, геройски погибший при исполнении долга перед Отечеством, оказывается, гораздо приятнее.

— Экспедиция отправилась на поиски снежного человека. Тогда это было модно. Ну, снежного человека они, конечно, не нашли, зато нашли золотой слиток. О тайге я тебе рассказывать не буду, там, знаешь, глушь сплошная. Решили, что слиток нужно сдать государству, когда подвернется такая возможность. А на третий день после этого Федор Петрович исчез. Ночью лег спать вместе со всеми, а утром проснулись — его и след простыл. Правда, кое-кто из тех уфологов уверял, что видел странное свечение. Разумеется, обыскали всю местность в радиусе… ну, в общем, облазили чуть ли не всю тайгу. Не нашли его. Так родилась версия, что твоего отца похитили инопланетяне.

— А при чем тут золото?

Мама ухмыльнулась:

— Странным образом твой папаша захватил с собой на другую планету именно тот рюкзак, в котором лежал золотой слиток. Помог ли он ему на другой планете, я не знаю. Но эти чертовы уфологи…

— Что?

— Деточка, уфологи не поверили собственной версии. Нашлись и такие, которые сообщили о своем недоверии куда следует. Уж очень они злы были на Федора Петровича.

— Я их понимаю…

— Мне лет десять спокойно жить не давали, — проворчала мама, — затаскали по всяким инстанциям. В Болгарию отдыхать не пустили и с кафедры чуть не выперли. Поди докажи, что я никакого отношения к золотому слитку не имею, будь он проклят. Спасибо ректору, не дал в обиду. Такую характеристику составил, что они все успокоились. Но были деятели, которые засады под окном устраивали, все ждали, что инопланетяне назад твоего папашу доставят. Лет пять только, как все затихло. И вот, пожалуйста! Завещание.

— А чего ты тогда боишься? — На душе у меня странным образом полегчало. Наверное, потому, что все стало ясно. — Отец никуда этот слиток пристроить не смог. Хранил его в банке. Ну а перед смертью подумал, что поступил с нами нечестно. Вот и решил исправить свою ошибку. Так что в сейфе этом, скорее всего, лежит то самое золото. Ну или что-то в этом роде.

— Знаешь, Амалия, я клянусь, что съем соломенную шляпку тети Агаты, если все так, как ты говоришь. Я твоего отца знаю очень хорошо, гораздо лучше, чем ты. А потому ни на секунду не поверила в твою версию. Так же точно, как не поверила и тому, что твой отец может хоть для чего-то сгодиться инопланетянам.

И мама была предельно серьезна в эту минуту.

* * *

— И что ты думаешь теперь делать? — Илья все еще был рядом, хотя лично я бы на его месте слиняла до того, как мы переступили порог маминой квартиры.

Хотя, как знать… может быть, именно теперь, когда я стала обладательницей огромного куска золота, он вообще не собирается меня покидать. В конце концов, не каждый день так везет: встретил девушку, а она, оказывается, жуть как богата и может составить выгодную партию даже какому-нибудь родственнику королевы-матери (ну очень дальнему, разумеется), что уж говорить о рядовом предпринимателе. Чтобы рассеять его мечты, я скупо заметила:

— Во всяком случае, я уже знаю, что сделаю с золотом. Я выполню отцовский долг — отдам его государству.

Он даже не вздрогнул. Спокойно продолжал вести машину. Только пожал плечами:

— Остановимся на том, что ты пока не знаешь: золото в сейфе или нет.

— А что тут думать? Что еще мог оставить мне отец?

Он опять пожал плечами и, не глядя на меня, ответил:

— Судя по рассказам, он был человеком больших способностей. Так что в сейфе ты можешь найти все что угодно.

— А чего бы тебе хотелось? — я глянула на него с вызовом.

Он и бровью не повел:

— А тебе?

Я крепко задумалась. Деньги уже начали меня портить. Определенно. Ну с чего я взяла, что он таскается за мной исключительно ради моего наследства? Тем более что он о нем узнал всего час назад. Или раньше?

— Ты связываешь убийство Боккаччо со своим завещанием?

Я вздрогнула. Я не думала над этим. Знал бы он, о чем я сейчас думала, так, наверное, высадил бы меня из своей машины.

— Ну так связываешь?

А он не из терпеливых. Сложно с ним будет. Странно, но я уже строила планы.

— Наверное, стоит связать… — медленно проговорила я.

— Я вот все думаю…

— Да ну?

— И почему ты все время пытаешься меня обидеть? Значит ли это, что я могу остаться у тебя на чашечку кофе? — его глаза сверкнули. Обычно такие взгляды бросают герои кассовых боевиков.

Я икнула и покраснела.

— Значит, договорились, — констатировал он и продолжил как ни в чем не бывало: — Не понимаю я этого убийства. Если одному человеку приходит извещение о завещании от второго, прости, уже покойного, то почему убивают третьего? Логичнее было бы ожидать, что убьют тебя.

— Огромное тебе спасибо за несокрушимую логику! — я покраснела еще больше. Теперь уже от злости. Ничего себе предположения! А где элементарное чувство такта?! И этот человек еще рассчитывает на чашку кофе из моей заботливой руки. Стрихнин он получит, а не кофе. Или пурген, на худой конец!

— Ну извини, — он улыбнулся одной из тех многозначительных улыбок, кои тоже встречаются в кассовых боевиках. — Однако предположим на мгновение, что завещание твоего отца может кого-нибудь заинтересовать. Кого? Только близких родственников твоего отца, о которых ты ничего не знаешь. Например, его других детей. Ну или кого-нибудь в этом роде. Другими словами, людей, претендующих на наследство. Если убрать тебя, то дорога к наследству расчистится. А если убрать Боккаччо, то… ничего не понимаю.

— Ты рассуждаешь, как заправский следователь, — проворчала я, потому что мне его рассуждения нравились все меньше и меньше. Так он скоро дойдет до мысли, что убийцы обознались и задушили Боккаччо вместо меня по чистому недоразумению.

— Я рассуждаю как здравый человек. Существует две версии убийства: либо убийцам жутко хочется, чтобы ты получила наследство, и, по их мнению, Боккаччо мог тебе помешать это сделать, либо ты и он действительно встретились случайно и его убили по независящим от тебя обстоятельствам.

— Но тогда получается, что мне ничего не грозит. Или убийцы — мои телохранители?

— Хм-м… Интересная версия. Однако мы не знаем истиной причины, почему убили Боккаччо, а потому вряд ли можем быть уверены в твоей безопасности.

— И в твоей! — злорадно добавила я, потому что его умозаключения, не оставляющие мне шанса на спокойную жизнь, меня жуть как раздражали.

— А при чем тут я? — он удивился.

— А Боккаччо при чем?

— Ну все-таки Боккаччо был известным аферистом.

— А ты нет?

— В общем-то у меня есть шансы им стать. Раз я с тобой связался, — он снова ухмыльнулся.

— Ерунда это все, — отмахнулась я. — Съезжу в Италию и открою сейф. Все-таки стоит признать, эти итальянские капиталисты все что угодно затягивают, даже миллионные деловые переговоры умудряются проспать, но что касается дела о наследстве, быстро подсуетились. Даже не ожидала. Ведь как быстро меня нашли.

— Наверное, твой отец не выпускал твою мать, ну и тебя, соответственно, из поля зрения. И в завещании указал, где тебя искать.

— Ха! Не в этом дело! Просто Амалия Федоровна Кузякина одна на миллион. Что сильно сужает круг поиска. Попробовали бы они найти Ирину Петровну Иванову или Анну Сергеевну Петрову. Лет десять бы потратили.

— Чувствую, ты уже не держишь обиды на родителей за столь вычурное имя. Амалия Сверкающая.

— Ну кто тебя просил напоминать о том чертовом клубе? Говорю же, я была под воздействием сильного наркотика.

* * *

И что вы думаете? Он преспокойно вышел из машины и пошел за мной в подъезд. Я поднималась по лестнице и думала, зачем… Но почему-то не могла найти вескую причину для его визита. Так что, кроме сакраментального «зачем?», у меня в голове вообще ничего нового не появилось. Ну, если быть до конца честной, то где-то на периферии моего сознания гнездились доводы вроде: «Он же мне нравится, так почему бы и нет?» или «В конце концов, он же не предлагает лечь в постель, а просит чашку кофе». Но я знала, что все эти мысли — чушь собачья. Раз он мне нравится и он идет ко мне домой в полдвенадцатого ночи, то добром это не кончится. Определенно. Что я, себя не знаю? Но я и понятия не имела, что выйдет все так скверно.

— А когда ты собираешь лететь в Рим? — спросил он.

— Черт, ну почему в моем подъезде лифт работает по такому графику, что мне никогда не удается на нем проехаться! Полечу? Скоро, наверное.

— То есть ты еще не решила?

— Ну, вообще-то у меня есть неотложные дела в Болонье. Клиент заартачился и призывает меня к себе. Я все думала, на кого бы его скинуть. А теперь видишь, как судьба распорядилась. Убью двух зайцев одним выстрелом. И сейф открою, и в Италию слетаю на халяву.

— Мне жаль твоего клиента.

— Он зануда.

— Не буду рекламировать свою продукцию через ваше агентство.

— А тебя туда никто и не приглашает, — сочла своим долгом огрызнуться я.

— Ты так со всеми потенциальными клиентами разговариваешь?

Нужно было как-то разрядить атмосферу. Я повернулась и улыбнулась ему:

— Нет, только с теми, кто напрашивается ко мне на кофе… И кому я не в силах отказать.

— Это говорит о широте твоей души, — он тоже улыбнулся и протянул мне руку.

— Или об узости мышления.

Когда мы слегка опомнились от пылкого поцелуя, то я поняла, что мы стоим на площадке прямо напротив двери Лолы. И дверь в его квартиру приоткрыта.

— Лола! — я открыла дверь пошире. — Ладно уж, я захожу.

Ответа не последовало. Это было странно. Вообще-то я ожидала, что, распахнув дверь, я ударю его в лоб, поскольку он за ней непременно должен был торчать. Но ничего подобного не случилось. В прихожей горел свет.

— Лола!

— Может, оставишь его в покое? — Илья все-таки шагнул за мной.

— Лола — мой лучший друг. Лола! Ну давай выходи. Смотри, кого я привела на кофе!

— Подожди, — Илья как-то нерешительно кашлянул. — Ты ведь не живешь с Лолой?

Я только сейчас сообразила, что он понятия не имеет, в какой квартире я живу, и расхохоталась:

— Лола — мой сосед! А я живу этажом выше.

— Тогда на кой черт мы пришли к нему пить кофе?

— Чтобы ты не думал, что я развратная дрянь.

— Это после того, как ты разделась у шеста? — он хихикнул.

— Не смей мне напоминать!

— Не смей касаться моих приятных воспоминаний!

— Ты невыносим.

— Кто бы говорил.

Мы медленно прошли прихожую, я сунула голову в ванную, там тоже горел свет. Но Лолы там не было.

— Лола! — теряя терпение, крикнула я. — Мы уходим.

— Давно пора, — одобрительно заметил мой спутник.

Я заглянула в гостиную и замерла. Лола сидел на стуле посреди комнаты, смотрел на меня и молчал. Рот у него был приоткрыт, глаза блестели мертвым холодом, а на шее болталось что-то веселенькое, похожее на плетеный шнурок.

— О-ох! — я схватилась за косяк.

Илья заглянул через мое плечо и, похоже, тоже замер.

Странное дело, но я не закричала, не упала в обморок, а как раз наоборот, голова моя вдруг заработала, как часовой механизм, произведенный в Швейцарии. Я уже точно знала, что Лолу задушили. Той самой тесьмой, что болталась у него на шее. Его смерть была весьма похожа на аналогичное происшествие с господином Боккаччо.

Илья дернулся было вперед, чтобы разобраться, что к чему, но я схватила его за руку.

— Ничего нельзя трогать, — ледяным голосом, как у заправского следователя, приказала я. — Оперативникам не нужны лишние следы.

— Но, может быть, он еще дышит, — осипшим голосом предположил Илья.

— Они не оставили бы его живого.

— Кто?!

— А черт их знает, — я пожала плечами и повела его вон из квартиры.

Я помню, что быстро потащила Илью к себе. И это было нелегко, потому что он все время упирался, порываясь вернуться и оказать первую помощь. Я набрала «02» и, обрисовав ситуацию, продиктовала адрес. Потом я повернулась к своему кавалеру, похоже, растерявшему от переизбытка чувств остатки самообладания. Его мелко колотило.

— Ты должен быстро уехать отсюда и забыть про то, что видел.

— Я тебя не оставлю! — не слишком уверенно пролепетал он.

— Еще как оставишь! Ты тут ни при чем. И нечего вмешиваться в то, во что вмешиваться тебя не просят. Потом проблем не оберешься. Уматывай и заруби себе на носу: ты меня подвез, мы попрощались у подъезда, и ты покатил домой.

— Но почему я не могу тебя поддержать в трудную минуту?

— Во-первых, потому что мне это не нужно, во-вторых, ты мне больше пригодишься, если не завязнешь в кабинетах на Петровке, где тебя изведут бесконечными допросами, а в-третьих, потому что все мужики, которые оказываются рядом со мной, в последнее время становятся мертвецами. Я уже начинаю подумывать, не поцеловаться ли мне с Драконом…

— А кто такой Дракон?

— Мой начальник. И мне он очень надоел.

— Так, значит, с Лолой ты все-таки целовалась?

— Господи! Мужики все одноклеточные существа, — я подтолкнула его к выходу. — Лола был гомосексуалистом. Но это тут ни при чем. Все, кто узнает о моем наследстве, попадают на небеса. Ты не Дракон, ты мне нравишься, а потому ступай с богом. И как можно быстрее.

— Я тебе позвоню.

Он попытался поцеловать меня, но я его резко отстранила:

— И не думай об этом.

Он улыбнулся. Совсем не так, как давеча в машине. В его глазах блестела слезная тоска:

— Ты даже не хочешь знать, выживу ли я?

— Хм-м… ладно, позвони.

Я услыхала его стремительные шаги вниз по лестнице, услыхала, как хлопнула дверь подъезда, и только после этого разрыдалась.

* * *

Все воскресенье я просидела на кухне, не вставая с табуретки. Сидела и тупо водила карандашом по тетрадному листу. Когда места на нем не оставалось, я переворачивала страницу и принималась заново черкать. Получалось все время одно и то же. Моя рука упрямо извлекала из памяти узор на тесьме, которую я видела на шее у Лолы, и переносила его на бумагу. Что-то странное было в этом узоре. К гадалке не ходи, именно в нем крылась загадка всех приключившихся несчастий. Я знала, что тесьма на шее Лолы была такая же, какой задушили Бокаччо. Долгая работа в рекламном бизнесе со всеми этими слоганами, плакатами, эмблемами и логотипами сделала мою зрительную память отменной. Но сколько бы раз я ни нарисовала эту чертову тесьму, я все равно не могла понять, что означают ее странные витиеватые узоры.

Некоторые завитушки походили на буквы, некоторые — на символы, как в древнеегипетском алфавите, словом, черт их разберет. Ну, если не черт, то какой-нибудь чокнутый крючкотвор, погрязший в мертвых языках. Я ни тем, ни другим не являлась, а потому сидела, тупо изводила бумагу и старалась не думать ни о чем больше, кроме как аккуратно вывести карандашом очередную закорючку.

Лола ушел, не успев раскрыть тайну, которая принадлежала не ему, а мне. Он зажал мой секрет. Он знал, что я должна думать об отце, наверняка знал про завещание, а может быть, даже знал, что мне завещано. Ведь не зря же он принялся расспрашивать меня о моем происхождении. Он узнал все раньше меня. Наверное, кто-то рассказал ему. Но кто и зачем? Боккаччо? А ведь он не говорил по-русски. Лола же не говорил ни по-итальянски, ни по-английски. Он вообще никаких языков, кроме русского, не знал. И все-таки он узнал, куда повез меня Боккаччо. Как?

Именно об этом я и собиралась расспросить Лолу после посещения «Балчуга». Но меня опередили. Хотя зачем я возвращаюсь к этому снова и снова? Я уже выложила свои соображения следователю Свиридову. Он зашел ко мне, когда оперативники осмотрели место преступления, допросили меня по всем статьям, и не по одному разу, и увезли тело Лолы. Свиридов просидел у меня до самого утра. Я почти не помню, о чем мы говорили. Он все успокаивал меня. Ну, как это бывает в таких случаях. Потом он меня заверил, что опасаться мне нечего. Мы с ним решили, что, если бы убийцы были серьезно настроены придушить меня, они бы это давно сделали, а не ходили бы вокруг да около.

Человек, по сути, существо эгоистичное. И мне, к стыду, после нашего разговора стало спокойнее. Единственное, что меня волновало: что от меня нужно тем, кого я не знаю и кто душит странной тесьмой всех близких мне мужчин? Чего им не хватает в этой жизни? Что заставляет их убивать ни в чем не повинных людей? Что за тайна кроется в моем то ли прошлом, то ли настоящем, то ли будущем? Что не дает им покоя? Дураку ясно, что и Боккаччо, и Лолу убили из-за меня. Но зачем? Чем эти двое абсолютно несхожих и даже незнакомых между собой мужчин могли мне навредить? Или навредить некоему плану, который диктует мне неизвестная сила и которому я пока исправно следую?

Свиридов предположил, что все дело в наследстве. Ведь больше не к чему придраться. Я тридцать лет топтала землю, и никого рядом со мной не убивали. А как появилась эта злосчастная бумажка из Рима, так все и началось. Бумага пришла в пятницу на адрес офиса. Уже странно, ведь обычно личные письма присылают домой, не так ли? Первая загадка этой истории. Я благополучно забыла письмо на работе и ударилась во все тяжкие с Боккаччо. Чего нужно было от меня этому типу? Чего он хотел: узнать что-то или предупредить о чем-то? Но в любом случае какого дьявола он накачал меня какой-то дрянью, от которой я полезла на шест в баре?

Совершенно нелогичный поступок: прибыть из другой страны к девушке по делу, а потом опоить ее и затащить в постель. И учтите, Боккаччо наверняка знал, что ему нужно спешить. Он хотел опередить тех, кто его задушил. Ему явно нужно было от меня что-то, связанное с этим завещанием. Иначе он мог бы связаться со мной за год до того, как адвокаты отца меня разыщут, или после того, как я открою сейф в римском отделении Интернационального банка, в котором, согласно соответствующему извещению, хранится то, что теперь принадлежит мне.

Вторая загадка: каким образом Боккаччо вообще обо мне узнал? В мире ежедневно кто-то что-то кому-то завещает. Почему он выбрал именно меня для своей одному ему известной авантюры? Да и вообще, что такого мне завещал отец, на что польстился этот Боккаччо? Неужели кусок золота привлек его драгоценное внимание?

Третья загадка: при каких обстоятельствах, а самое главное — каким образом произошло общение Лолы и афериста Боккаччо? Зачем он сказал Лоле, что едет в клуб «Звезды»? Лола не должен был болтать про «Звезды». Он случайно проговорился, к гадалке не ходи. С ним такое и раньше бывало. У него с языка многое слетало, только держи.

И, наконец, какую роль во всей этой истории играет Илья? Почему он подсел ко мне в баре? Соблазнился моей красотой? Черта с два! Что я, в зеркало не смотрюсь?! Исправно смотрюсь каждый день и вижу там довольно блеклое существо, которому суждено тащиться по жизни либо в одиночку, либо в компании такого же блеклого существа противоположного пола. Я реалистка. И это помогает мне в жизни. Во всяком случае, помогало до недавнего времени. Так зачем я понадобилась Илье? Кто он, еще один аферист на мою голову или он приставлен ко мне для охраны? Кем приставлен? Не теми ли, кто убивает всех вокруг меня?

Тут я поморщилась. Я вспомнила, как повел себя Илья, увидев труп Лолы. Его мелко затрясло, он растерялся, запаниковал. Нет, охранники так себя не ведут. Я ставлю машину на стоянку, так там охранники — спокойные, внушающие уверенность люди. А они только машины по ночам стерегут. Так неужели серьезные убийцы приставят ко мне телохранителя-неженку? Вряд ли…

Я понимала, что все больше и больше запутываюсь в клубке вопросов. А потому рисовала и рисовала на тетрадных листках странные закорючки запомнившегося мне орнамента. Я пыталась заставить себя думать, но мысли мои расползались. Единственное, что я знала точно, — я должна поскорее вылететь в Рим и все выяснить. Я должна открыть сейф в банке и извлечь на свет то, что уже убило двоих человек. Это что-то уже не казалось мне таким простым и понятным, как золотой слиток. А еще мне казалось, что завещанное мне принадлежит еще кому-то.

* * *

— Мам… — Я оперлась локтями о кафедру и принялась рассматривать задние ряды пустой аудитории. — Есть ли в университете специалист по всякого рода сектам, оккультизму, ну… ты меня понимаешь…

— Совершенно не понимаю, — моя мать перевела строгий взгляд с меня на неудачника, угодившего к ней на пересдачу.

Тот в свою очередь одарил меня тяжелым обвиняющим взглядом, говорившим о том, что жизнь — тоска и дурак тот, кто в этом сомневается. Я его прекрасно понимала, сама была студенткой, но сейчас его трудности казались мне сущим пустяком. Хотя, может быть, я была и несправедлива. Все-таки общаться с моей мамочкой в сессию — это испытание не для слабонервных. Я ему ободряюще улыбнулась.

— Ну как… ведь есть же у вас специалисты по всякому там шаманству, по обрядам…

— Деточка, хочу напомнить, что ты в университете, а не в цирке-шапито. У нас люди занимаются наукой, а не ерундой.

— А разве древние обряды не могут быть предметом научных изысканий, а? — Я обратилась за помощью к неудачнику.

— Гм-м… — тот покраснел и шмыгнул носом, — как бы это сказать…

— Да вся наука основана на древних предрассудках, на том, что кое-кто не мыслил по шаблону, и за это его сжигали на костре!

Моя пламенная речь натолкнулась на холод непонимания. Мама смерила меня взглядом преподавателя, собирающегося вкатить пару:

— Видишь ли, наука — это несколько иное понятие, чем ты себе представляешь. Амалия, не позорь меня перед студентами.

— Но ты ведь не будешь спорить, что в истории великих открытий полыхало немало костров!

— Хочешь узнать все о кострах — обратись к пиротехникам, — отрезала родительница и повернулась к ссутулившемуся неудачнику: — На чем мы с вами остановились?

— Екатерина Георгиевна, — тут же загнусавил тот, — я же сдал вам курсовую…

— Стыдитесь, Павел Сергеевич!

Дело принимало дурной оборот, и студента мне стало жалко без обиняков. Когда моя мать называла кого-то моложе пятидесяти по отчеству, это значило, что последнего ждали большие неприятности. К гадалке не ходи.

— Но ведь… — он бросил на меня молящий взгляд, ища защиты.

— Что — ведь?! — мама была неумолима. — Я знаю вашу курсовую дословно, до запятой. Угадайте почему?

— У? — он снова всхлипнул.

«А ведь симпатичный парень, — подумалось мне. — Весь семестр был счастливым человеком: пил пиво, кадрил девчонок на дискотеках — и вот на тебе, свалилась ему моя мамаша на голову аккурат в самую сессию. Ему ведь, бедолаге, социология эта так же нужна, как курице знание китайской орфографии». (Если таковая вообще существует, потому что, глядя на их иероглифы, невольно задумаешься, по каким правилам они пишут. Лично у меня от одного вида этих иероглифов язык в трубочку сворачивается.)

Хотите — верьте, хотите — нет, но я решила помочь несчастному. Я осторожно подступила к доске и взяла мел.

— Так вы догадываетесь, почему я знаю вашу курсовую слово в слово?

— У?

— Еще бы вам знать. Эта курсовая — мой доклад десятилетней давности, который я подготовила для семинара преподавателей социологии. Небось из Интернета скачали? То-то. Стыдно должно быть.

— Но я же не знал…

— И вы считаете это оправданием?

Его шмыганья носом начали действовать мне на нервы. Я быстро начеркала на доске и помахала ему, привлекая внимание.

Он посмотрел и покраснел. Потом глянул снова и пожал плечами. Я поверить не могла. Неужели моя мама ведет душеспасительные беседы только со мной?! Это просто возмутительно. Я надеялась, что она мучает этим все подрастающее поколение, попадающееся ей на глаза. Я упрямо ткнула пальцем в надпись, а потом, надеясь, что он хорошо усвоил материал, стерла ее с доски. И вовремя. Бдительная родительница заметила наш молчаливый диалог и повернулась ко мне:

— Ты все еще здесь?

— А куда ты мне прикажешь податься: в шапито или к пиротехникам?

— Амалия, ты вынуждаешь меня послать тебя…

Она замялась, вовремя вспомнив, что профессору не пристало поминать нечистого и его матушку в присутствии учеников.

— Ну мам… — заныла я, одновременно подмигивая студенту, чтобы он все-таки сообразил, какая тема разговора может уберечь его от очередной пересдачи.

— Ну хорошо. Если бы не толпа за дверью, я бы продолжила с тобой дискуссию. А так, сходи к Натану Яковлевичу. Он как раз специалист по средневековым кострам. Сейчас он в корпусе исторического факультета. Наверняка все еще торчит на кафедре.

— Натан Яковлевич? Это такой старичок с красным носом?

— Какой он тебе старичок! — рассердилась моя дражайшая. — Ему и семидесяти-то нет!

— Но он абсолютно ничего не слышит!

— Он с юных лет мало что слышал. Был человек на практике, сунул голову в колокол «Лебедь», что в Ярославском храме. Ну, чтобы изнутри его рассмотреть. Кто знал, что сокурсник возьмет да и вдарит по нему ломом?!

— Мама, у вас была бурная молодость! — я потерла руки. Приятно узнать, что и твоя мать когда-то шалила. Ну, или наблюдала хотя бы, как другие шалят от души.

— Иди, иди, не мешай, — отмахнулась она и снова повернулась к неудачнику: — Так-с, юный друг…

— А я… а я… — заблеяло у меня за спиной.

Я закатила глаза и пошла к двери.

— А я вот все думаю о Генрихе VIII…

Ну наконец-то! Хоть от отчаяния проняло!

— Да? — разумеется, мама проглотила наживку. Для нее Генрих VIII, как для алхимика магический оракул. — И что же вы думаете?

— Ну…

«Нет, — я вышла из аудитории и плотно прикрыла за собой дверь. — Этому парню не видать положительной оценки по социологии. В лучшем случае ему придется выучить учебник по предмету наизусть!»

* * *

Кафедра Средних веков исторического факультета МГУ напоминала собой каморку, заваленную кипами бумаг, толстыми томами книг и прочим научным хламом, который в общей своей массе был покрыт толстым слоем пыли — и отнюдь не пыли веков. Я осторожно протиснулась между столом и стеллажом, чихнула пару раз и подслеповато сощурилась, выискивая Натана Яковлевича. Источником света в помещении служило единственное небольшое окно, такое же запыленное, как и все остальное.

— Хто тут? — послышалось из дальнего угла.

— Простите, — я снова чихнула и протиснулась дальше на звук голоса, стараясь не испачкаться.

— Хто?

За маленьким столом, заваленным желтыми бумагами, скрючившись сидел Натан Яковлевич. Я узнала его, хоть и видела всего пару раз, да и то в детстве. Он не изменился: все тот же невысокий, худенький старикан, в старом сером костюме, со странной для Москвы феской на голове, с седой козлиной бородкой и красным носом. Когда мне было шесть лет, я думала, что он волшебник. Теперь я подумала, что он человек с большими странностями. Как мы все-таки меняемся с возрастом. И, наверное, не в лучшую сторону.

— Здравствуйте, Натан Яковлевич, — я лучезарно улыбнулась.

Он оглядел меня с ног до головы. Может быть, мне показалось, но в глазах его мелькнуло что-то чертовски молодое. Искорка какая-то.

Только бы он не решил за мной приударить. Я этого просто не вынесу!

— Я дочка Екатерины Георгиевны Кузякиной. Амалия. Может, помните?

— Ась? — он приставил ладонь к уху, а я напрягла связки:

— Амалия. Кузякина. Дочь Екатерины Георгиевны.

Он моргнул и раскраснелся:

— А… Малышка Амочка. Ну как же! Как поживает твоя тетя Агата? Еще замуж не вышла?

«Господи! Не свихнулся ли ты, старый дед!»

Конечно, вслух я этого не сказала. Сказала другое:

— Боже упаси! Она так часто вас вспоминает…

— Ась?

— Вас, говорю, вспоминает. Места себе не находит, — это я уже тихо буркнула.

— Неужели, — он хитро мне подмигнул. — А мне казалось, что она увлечена моим сыном, Юрием.

Ну вот. Вышла непростительная осечка. Я покраснела, пролепетав:

— Прошу прощения.

— Да ничего, — он жестом пригласил меня занять соседний стул, — откуда же тебе знать, что у них с Юрием произошло. Сын мой — ветреник. Укатил в Канаду, только его и видели.

— Мне очень жаль, — я не хотела садиться на предложенный стул, потому что сдуру напялила бархатные штаны. И мне даже страшно было представить, во что они превратятся, опустись я в эту пыль.

— Ну да ладно. Чего это ты решила почтить своим вниманием старика? Неужто учишься у нас?

— Нет, вы мне льстите. Я уже давно кончила учиться.

— Ась?

— Не в этом дело! — если так и дальше пойдет, я сорву голос.

— А где ты учишься?

— Да не учусь я!

— Бедная девочка. Как же в наши дни без образования? — Он сочувственно покачал головой. — Нынче ведь каждый обалдуй при дипломе. Неужели мама не наставила тебя на путь истинный?

«Господи боже!» — я рухнула на стул, забыв о штанах. Вести светскую беседу было невозможно, а потому я сразу перешла к цели своего визита. Вытащив из сумки тетрадный листок, положила его на стол:

— Вот, Натан Яковлевич, взгляните, пожалуйста.

— Что это? — он сощурился, разглядывая мои каракули.

— И мне бы хотелось знать.

— Как это к тебе попало?

— Ну… вообще-то это я нарисовала.

— Но ведь ты не просто так это нарисовала?

Удивительное дело, но глухота его прошла сама собой. Голос ожил и зазвучал. Он с интересом вгляделся в рисунок.

— А где оригинал?

— Видите ли…

— Ну вижу я, вижу! — неожиданно разозлился он и покраснел как рак. Золотая кисточка на его феске нервно затряслась. — Я гоняюсь за оригиналом уже много лет, а тут приходит девица без всякого образования с рисунком тесьмы. Не приснился же тебе этот ultima ratio, в самом деле?!

— Ultima ratio?

— Последний довод. Гм… Как же это… Наверное, ритуальная тесьма.

— Ритуальная тесьма? — у меня перехватило дыхание.

— Что ты все переспрашиваешь?

— Простите, я не совсем готова…

— Это ты нарисовала? — он прищурился.

— Я.

— Где видела?

— Господи, тут хуже, чем на Петровке.

Он схватил меня за локоть, да так сильно сжал свои на первый взгляд хиленькие пальцы, что я губу закусила от боли.

— Послушай, Амочка, скажи мне лучше, детка, где ты это увидела. Такого ни в одном музее нет. Ну?

— Ну, я… это…

Да я понятия не имела, как рассказать старику обо всем, что со мной приключилось. Или хотя бы как рассказать ему о том, где я видела этот чертов ultima ratio!

— Ну хорошо, — он вдруг вскочил, засуетился, полез на ближайшую полку и заработал руками, как ненормальный. На пол полетели книги вперемешку с листами бумаг. Парочка листов сделала плавные витки в воздухе и опустилась мне на колени.

Боже мой, сколько же пыли поднялось под потолок! Я чихнула.

— Вот! — он громыхнул о стол толстенным томом, раскрыл его, полистал и наконец с торжеством ткнул пальцем в цветной рисунок. — Смотри сюда!

Я ахнула. На рисунке была изображена та самая тесьма, которой задушили господина Боккаччо и Лолу и которую я все воскресенье рисовала на тетрадных листах.

— Что ты об этом скажешь?

— А вы что скажете?

Я ничего не понимала. Тем более что книга была явно старинная, разумеется, не на русском языке писанная.

— Впервые эта штука появилась задолго до того, как ее изображение смогли воспроизвести в печати. Вот этой тесьме более пятисот лет. Ее зарисовки и описание впервые встречаются в летописи некоего монаха Октавия, который озаботился этой штуковиной после того, как нашел ее на шее заезжего храмовника… Нет, не в том дело…

— Ну расскажите, — взмолилась я, понимая, что он готов перескакивать с темы на тему, поскольку все эти истории уже выучил наизусть и они ему неинтересны.

— Там было странное происшествие. 1210 год, рыцарь Креста остановился в бенедиктинском монастыре под Неаполем по пути из Турции на родину. Он не был ранен, как раз наоборот, силен и беззаботен, много пил и молол всякую ересь. Во всяком случае, именно так утверждает Октавий. Договорился до того, что якобы и бога нет вовсе, а есть нечто выше, чему и бог, коли он был бы, непременно поклонялся. Еще этот крестоносец принимался не один раз за вечер спьяну проповедовать странные вещи о силе, разуме, в общем, Октавий не особенно уделил этому внимание, поскольку за подобные летописи его запросто могли сжечь на костре в то время. Одним словом, тот крестоносец разгулялся на славу. А наутро его нашли задушенным вот этой самой тесьмой. И Октавий впервые назвал эту тесьму ultima ratio, что в переводе с латыни означает «последний довод». Наверное, он имел в виду последний довод в пользу существования бога. Мол, поди и сам убедись, кто там на небе.

Вы можете представить, что со мной случилось после такого рассказа?! У меня разноцветные круги перед глазами поплыли.

— А этот Октавий не был лишен чувства юмора, — выдавила я из себя.

— Это точно. Монаха так потрясло событие, что он принялся искать свидетельства появлений тесьмы. И собрал немалый архив. В одной только библиотеке его монастыря насчитывалось не менее десяти упоминаний о ней. Поначалу тесьму называли adversa fortuna, то есть «злой рок». Ею были задушены совершенно не связанные между собой люди: некий венецианский купец, в свое время бывавший в Турции, два храмовника из ордена тамплиеров, ростовщик во Флоренции. Все, разумеется, в разное время с промежутком в десятки, а то и в сотни лет. О «злом роке» упоминает папа Климент V. Есть и другие источники. Лет пятнадцать назад я заинтересовался этой тесьмой, поскольку однажды, узнав о ней вскользь, вдруг случайно натолкнулся на сообщение британской полиции о том, что пожилой адвокат и его супруга были найдены в своем особняке в Лондоне, задушенными странной тесьмой. Я подумал, что это жестокие шутки какого-нибудь маньяка, начитавшегося древних фолиантов. Но, бог мой, когда я вскрыл эту тему, то оказалось, что подобные преступления время от времени происходили и происходят по всему миру. Уж не знаю, с чем это связано, но так есть на самом деле.

— Намекаете на существование вечного убийцы? — я вздохнула. — Но это абсурд — предполагать, что несчастного крестоносца и современного адвоката задушил один и тот же человек.

Натан Яковлевич побледнел, оглянулся по сторонам, словно боялся, что его услышит кто-то еще, кроме меня, и прошептал:

— Или существо, которое бдительно следит за сохранностью своей тайны.

— Какой тайны? — я тоже перешла на шепот.

— Не знаю. А где ты видела эту тесьму?

— Ею задушили двух моих знакомых.

— Ну да? — совсем изумился историк. — Похоже, и до России добрались. До сего момента упоминание о ultima ratio у нас не встречалось.

— А чего вы хотели? Петр I прорубил окно в Европу. Горбачев обрушил «железный занавес». Немудрено, что к нам хлынуло все, что существует на Западе. И хорошее, и плохое. Взять хотя бы порнографию, инфляцию и этот ваш ultima ratio!

— По тебе не скажешь, что ты недоучка, — он одобрительно мне улыбнулся.

Я не стала его разубеждать.

— Но ты ведь расскажешь историю своих знакомых?

Я кивнула и вкратце пересказала ему основную нить событий. Разумеется, я опустила порнографические сценки. Когда я замолчала, Натан Яковлевич пожал плечами и тихо проговорил:

— Мне трудно судить о причинах убийств. Но, по всей видимости, все это связано с твоим наследством. Однако я бы не приближался к банку, в котором находится сейф, без армии жандармов и парочки священников. Никто не знает, что хранит в себе железный ящик, если его содержимое на расстоянии уже убило двух человек.

— Но послушайте, вы же не полагаете всерьез, что убийства совершила некая сила без участия человеческих рук. Я все-таки думаю, что действует какая-нибудь организация.

— Важна causa causarum — причина причин. И если рыцаря храма, английского адвоката и твоего соседа убили одинаково, то и причина должна быть одна.

— Но что общего между крестоносцем, жившим в XIII веке, и современным москвичом нетрадиционной ориентации?

— Я думаю, тебе следует это выяснить прежде, чем ты отправишься в Италию, — задумчиво ответил Натан Яковлевич.

* * *

Придя домой, я первым делом сварила себе крепкий кофе. Выпила его залпом и только после этого сняла пуховик. Шутка ли — узнать такое. Не каждый день человек попадает в доисторический переплет. Так всегда бывает, все мы смотрим фильмы про Индиану Джонса или про тех ненормальных, которые стали искать копи царя Соломона, и все мы как один полагаем, что подобное может случиться с кем угодно, только не с нами. А когда тебе на голову обрушивается завещание, за которым тянется вся хронология Крестовых походов, ты только руками разводишь, мол, не может быть. А вот на тебе, ешь как хочешь.

Стоит ли говорить, что к сему моменту я уже почти ненавидела своего папашу. Это ж надо — такую подлянку родной дочери подкинуть! Знать меня не желал всю мою сознательную жизнь, а вот гадость устроить, так это — пожалуйста, даже после смерти. С того света достал, можно сказать! И что я ему такого сделала?! Я замерла, вдруг поняв, что не просто рассуждаю вслух, я произношу гневную тираду на повышенных тонах. И при этом не обращаю внимания, что в дверь настойчиво звонят.

«Наверное, соседи… — подумалось мне, — пришли высказать мне свое «фи» за крики или посочувствовать…» Я щелкнула замком и только после этого испугалась. Ну надо же быть такой идиоткой! Кругом убивают, а я дверь нараспашку! Вот что значит глупость.

Пока я хватала ртом воздух, пытаясь навалиться всем телом на дверь и не дать проникнуть в квартиру врагу, сквозь щель просочился Илья и отпихнул меня подальше от порога в центр прихожей.

— Хоть бы «кто» спросила, — хмуро заметил он и вдруг улыбнулся. — Вот, пришел к тебе спасаться.

— В каком смысле? — у меня все еще дрожали коленки.

— Я тут подумал на досуге, — он быстро стянул с себя куртку и ловко повесил ее на крючок, тем самым обозначая завоеванные позиции, — всем твоим знакомым мужского пола, а в особенности новым знакомым, грозит страшная опасность, так?

— Ну, что-то в этом роде…

— Вот! — он кивнул и снял ботинки. — А потому я решил, что самое безопасное место — это рядом с тобой.

— Что-то у тебя с логикой не в порядке… — для наглядности я покрутила пальцем у виска.

— Как раз наоборот. При тебе же никого из твоих знакомых не задушили. Я и подумал, что рядом с тобой у меня шансов выжить гораздо больше, нежели вдали от тебя.

— Заметь, это пока при мне никого не душили.

— Мне почему-то кажется, что кто бы ни были эти загадочные убийцы, ты им нужна живой. А потому убийства они при тебе все равно совершать не станут. Ведь, если они раскроются, какие же они будут загадочные убийцы? Прав я?

Он потер руки и быстро прошел на кухню. Просто узурпатор какой-то! Каждую минуту отвоевывает солидную часть моего пространства. Вот уже и на кухне осмотрелся, хлопнул в ладоши и радостно заявил:

— Я страдаю страшным нервным расстройством. Даже спать спокойно не могу. И с аппетитом проблемы. Предлагаю снять стресс.

— Каким образом? — Я все еще стояла в прихожей, пока не понимая, радоваться мне или злиться. Честно сказать, мне жуть как не хотелось оставаться сегодня одной в доме. Я даже подумывала о поездке к маме, что, согласитесь, показатель крайней степени отчаяния. Но приход Ильи… Я на него совсем не рассчитывала.

— Каким? — он хохотнул, вернулся в прихожую и схватил с пола пакет, который принес с собой. С ним проследовал снова на кухню и стал выкладывать его содержимое на стол. Первой появилась бутылка бренди.

— Стыдись, я же дама! — фыркнула я.

— Если бы ты была внимательна, то заметила бы, как я произнес: «Нужно снять стресс». Полагаешь, стресс можно снять шампанским? Черта с два! Я два дня его пил. И все без толку.

— Думаешь, бренди поможет? — я прищурилась, разглядывая бутылку с недоверием. — Тоже мне микстура.

— Вот увидишь, — пообещал он.

Глядя, как на столе появляются закуски из китайского ресторана, я заметила:

— Сомневаюсь, что ты жалуешься на аппетит.

— Я же теперь в безопасности. Теперь я голоден, как волк в зимнем лесу. Вот еще, — он аккуратно выставил на стол последнее, пластиковую коробочку, — суши!

— Бедные японцы! — я покачала головой. — Знали бы они, что их суши будут запивать бренди, сбрендили бы от негодования.

— Они в жизни ничего не понимают, твои японцы. Все, садись, будем снимать стресс.

— Подожди, — я все-таки опустилась на табурет. — А почему тебе страшно? На тебя что, уже покушались?

— Пока нет. Но вероятность велика, — он хохотнул и откупорил бутылку. — Где у тебя стаканы?

— Симулянт! — проворчала я.

— Ну, ergo bibamus! — он наполнил стаканы и кивнул мне.

— Старичка-историка я еще могу понять, но ты-то чего на латынь перешел?

Щеки у него в момент покраснели. Это потрясающе, когда мужчина смущенно краснеет. Если не верите, отыщите такого с румянцем, сами убедитесь. Ужасно хочется погладить его по голове.

— Ты уже пила сегодня? Со стариком-историком?!

— Нет, — я улыбнулась, — до этого не дошло. Но он поведал мне много интересного. Тебе как знатоку латыни, наверное, понятны выражения ultima ratio и adversa fortuna?

— Шутишь? Я из всей латыни знаю только три выражения, — он глотнул бренди, поперхнулся и продолжил, уже фыркая и кашляя: — Ergo bibamus, что вроде бы созвучно нашему «ну, поехали», потом еще in vino veritas, ну, и как следствие из вышесказанного — memento mori. Кстати, о последнем. Твой историк поведал тебе о наших преступлениях или просто лекцию интересную прочел?

— А тебя это почему так волнует?

— Амалия! Я нахожусь на волосок от смерти. Смотри! — он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, выставив напоказ шею. — Не видишь на ней разноцветную тесьму? И это пока…

— Прекрати сейчас же! Нашел тему для шуток! — рассердилась я.

— А кто тут шутит? — он усмехнулся и чокнулся с моим стаканом. — Лично я снимаю стресс.

Через два часа обсуждения средневековой истории современной ритуальной тесьмы мы уговорили бутылку бренди. Я вспомнила (интересное слово для шатающейся от стены к стене барышни, которая и имя-то свое уже с трудом произносила), что у меня в загашнике припрятана бутылочка виски. Кстати говоря, суши под виски идет куда лучше, чем под бренди. Это мы с Ильей опытным путем установили. К двум часам ночи наше обсуждение вылилось в интересную версию.

— Слушай, — неожиданно вскричала я, — кажется, я догадалась, кто стоит за всем этим!

— Неужели? — удивился Илья и неэстетично икнул. — И кто же?

— Это не всемогущее существо, не тайная секта и не маньяк — любитель исторических казусов.

— Да?! А кто? — он снова икнул и разлил еще одну порцию виски по стаканам.

— Помнишь, как пропал мой папа?

— Помню, умыкнув нехилый кусман золота.

— Это само собой. Но ведь, по версии уфологов, его похитили инопланетяне.

— Да ну?! — удивился мой собутыльник. — И ты веришь в эту чушь?

— А ты веришь в теорию эволюции Дарвина?

Повисла пауза. Наконец Илья выдавил из себя:

— Повтори…

— По теории эволюции Дарвина, обезьяна взяла в руки палку и стала человеком. Так?

— Ну, в общих чертах…

— В общих чертах, — передразнила его я. — Несчастные рыбы миллионы лет выкидывались на берег, пока у них не отросли лапы и они не смогли отбежать подальше от моря, чтобы стать зверьми… А бегемоты, попавшие в морскую пучину, превратились в китов? Это же бред какой-то! Я только сейчас об этом подумала.

— Ты не уважаешь старика Дарвина? — он сдвинул брови. — И это после бутылки-то бренди? Да… чего стоит десятилетнее образование в наши дни…

— Нет, ты мне скажи, лично ты веришь, что произошел от обезьяны?

— Родителей не трогай!

— Да при чем тут твои родители! Человеку, по-твоему, больше не от кого было произойти, кроме как от волосатого существа с палкой в лапе?

— Что за ерунду ты говоришь? — он покачал головой.

— Это не я, это Дарвин сказал.

— Ну что за ерунду вы с Дарвином говорите. Кстати, а кто такой Дарвин? Что у вас с ним было?

— Кончай придуриваться!

— Хорошо, — послушно согласился он и вмиг посерьезнел. — К чему ты клонишь?

— Я клоню к версии уфологов. Сейчас она мне не кажется такой уж идиотской.

— Ну еще бы! — он многозначительно кивнул на ополовиненную к тому моменту бутылку виски.

— В самом деле. Уфологи считают, что это инопланетяне завезли жизнь на нашу планету. И что с тех пор они частые у нас гости. Тому есть множество свидетельств. Кто-то даже тарелки их заснял на видео. В общем, доказательств тьма. А что, если отец, будучи у них, спер там что-то так же, как кусок золота в тайге? И это что-то привез на Землю. И вообще, мало ли какой секрет инопланетяне хранят от людей уже миллионы лет. А вдруг это они устраняют тесьмой…

— То есть ты так считаешь… — Илья захихикал. — Ты считаешь, что тесьмой душат инопланетяне? И рыцаря того из тринадцатого века придушили тоже они?

— Помнишь, Натан Яковлевич рассказывал, что рыцарь спьяну проповедовал, что бога нет, что есть высшая сила. И Лола часто болтал про нечто подобное.

— Об этом все сейчас болтают. И никого за это не душат.

— Почем ты знаешь!

— У меня соседки — старухи. У них две темы для разговоров: инопланетяне и моя личная жизнь. Каждый день языками у подъезда чешут. И ни одну еще не придушили. Хотя лично у меня иногда руки чешутся!

— Но ведь все так складно получается. Подумай! Сквозная через века тайна, которую могут хранить только те, кто стоит над временем. Тайна до того страшная, что за нее убивают людей. И убивают не таясь, славно в назидание другим: мол, не лезь, куда не просят. Как на электрическом щите. Господи, неужели тебе непонятно, что мы имеем дело с высшей силой?!

— И что ты думаешь делать? — он нахмурился.

— Теперь, когда я раскрыла их… — помню, что я пожала плечами. — Я должна до них достучаться. Я должна им сказать, что я на их стороне. Мне совсем не хочется лезть в их тайны. Если им так нужно, пусть себе хранят тайну до второго пришествия. Мне-то что, правда?

— Точно! — согласился Илья. — Какое нам дело до их вселенских секретов? Вот я никогда не задавался вопросом, есть ли жизнь на Марсе. Я даже больше скажу, плевать мне на Марс! Мне бы второй завод запустить.

— Я думаю, что нужно установить с ними контакт! — я встала и подошла к двери на балкон. — Прямо сейчас. А то не ровен час…

— Ты права, — он тоже, шатаясь, поднялся с табурета. — Когда ты права — ты права! Где будем контактировать?

— Идем! — я решительно открыла балконную дверь и выскочила на холодный воздух.

Илья вышел следом за мной. Мы стояли на ветру. Он обнял меня и упал подбородком на мое плечо.

— Эй, вы! — кричали мы так, что стекла дрожали. — Эй, вы, там, наверху! Кто бы вы ни были, мы на вашей стороне! Нам ваши секреты не нужны. Хотите, чтобы мы достали ваше сокровище из сейфа, мы сделаем это. Не хотите, не станем. Только оставьте нас в покое! Мы не хотим знать, есть ли жизнь на Марсе! Мы вообще ничего про Марс знать не хотим…

— Какой к черту Марс! — раздалось сверху. — Совсем обалдели!

— Ты слышал?! — я повернула мокрое от слез восхищения лицо к Илье. — Ты слышал, мы установили контакт!

Он раскраснелся, кивнул и, улыбнувшись, чмокнул меня в щеку:

— Даешь контакт! Слышите нас?! Нам плевать на Марс!

— А уж как мне плевать! — злобно ответили сверху. — Сейчас в милицию позвоню!

— Зачем в милицию? — удивились мы. — Мы сами разберемся.

— Это точно! Марсиане хреновы!

После этого странного заявления сверху на нас обрушился каскад ледяной воды.

Вселенная нас определенно кинула. Мы стояли на балконе и мокли в недоумении.

— А чего ты хотела? — резюмировал Илья и икнул, теперь уже от холода. — Все-таки первый в истории контакт с инопланетянами. Не зря же люди говорят: «Первый блин комом».

* * *

Я встретила утро жуткой головной болью. С трудом разлепила глаза, ощущая себя на дне утлого суденышка, заброшенного бог весть в какой океан. Надо мной дрейфовал тошнотворно-белый потолок. А тишина давила на уши. Я с большим трудом подняла руку и ощупала пространство рядом с собой. Оно пустовало. Я удивилась. Конечно, я не помню, что между мной и Ильей случилось после того, как мы неудачно пообщались с инопланетянами. Но то, что Илья был вчера в моей квартире, — это я прекрасно помнила. И где же он, если не в моей постели? За всю мою половозрелую жизнь я точно усвоила несколько аксиом, которые просто не подлежат обсуждению. И первая из них: если девушка остается с парнем в одной квартире на ночь, то, к гадалке не ходи, они проснутся утром не далее чем в метре друг от друга.

— Хму-у… — это я попыталась позвать Илью.

Без толку. Он не ответил. Даже не зашуршал нигде. Странно.

Господи, ну почему женщинам всегда достается! Почему я, разбитая кляча, с тяжелым похмельным синдромом должна вставать с кровати и ползти на поиски мужика?!

— Хму-а-а! — предприняла я вторую, такую же безуспешную попытку.

Потом крепко задумалась. С точки зрения женской гордости (если таковая существует, особенно в предлагаемых обстоятельствах), конечно, пускаться на поиски мужика по всей квартире нехорошо. Но, с другой стороны, мне очень хотелось пить. В общем, я решила, что нет ничего в том постыдного, если я доберусь до кухни, а по пути загляну… в общем, что попадется на пути, туда и загляну.

Не знаю, как вчерашнее чертово бренди, но виски было хорошим. Мне его клиент подарил. А для них (для клиентов) дарить дрянь менеджеру, который ведет рекламу его компании, — это дурной тон. Так что ругать я стала все-таки бренди. Господи, знали бы вы, как мне было дурно! Вы когда-нибудь звали с балкона инопланетян? Ну хотя бы в новогоднюю ночь? Если такое с вами случалось, вы меня поймете.

Я брела по квартире, держась за стену. Охала и стонала изо всех сил, чтобы гад, который провел со мной ночь, все-таки сжалился и отозвался. Но он молчал. Какие же мужики сволочи! Я заглянула в ванную — никого, я заглянула в гостиную, и тут туман в моей голове рассеялся. Помню, что сначала я взвизгнула, суетливо схватилась за волосы и уж тогда завизжала по-настоящему. Илья сидел на стуле в какой-то дурацкой, неестественной позе: закинув голову назад, свесив руки и раскинув ноги в стороны. Так сидят либо сильно пьяные люди, либо мертвецы… Господи! На шее у него болталась тесьма! Я успела ее увидеть, прежде чем слезы размыли всю картину. Со мной случилась истерика. Я ударилась головой о косяк, чтобы хоть как-то привести себя в чувство. Было больно, но нервный спазм, сдавивший горло, отпустил. Я кинулась к Илье, схватила его за руки и затрясла их, причитая:

— Нет, ну, пожалуйста. Только не это, только не это…

Дышать опять стало тяжело, а косяк был уже далеко. Я рухнула на колени, уперлась лбом в его живот и завыла.

— Ну… — теплая ладонь легла мне на волосы. — Не думал, что ты станешь так убиваться…

Я замерла, не понимая, что происходит. Даже испугаться не успела. Я подняла голову и подавилась собственным криком. Илья, как ни в чем не бывало, смотрел на меня и сиял своей дурацкой голливудской улыбкой.

— Эта поза мне нравится, — он зацепил пальцем прядь моих волос.

Я закашлялась. Узрев на его шее все еще болтающуюся тесемку, кстати говоря, совсем непохожую на ту, которой задушили Лолу, я дернулась в сторону. Отлетев на добрый метр, я вскочила на ноги.

— Ты просто садист! — прошипела я.

— Зато похмелье прошло, — продолжая улыбаться, он поднялся. — А я, между прочим, кофе сварил.

Тут я почувствовала, что голова у меня действительно прояснилась, а в воздухе витает аромат кофе. Странно, но эти два вроде бы положительных обстоятельства подействовали на меня, как красная тряпка на быка. Я бешено завращала глазами и заорала, как тот самый бык перед атакой. И было бы у меня копыто, я бы непременно взрыхлила им паркет.

— Убирайся к чертовой матери из моей жизни!

— Ну что ты так разволновалась, я же пошутил… — он шагнул ко мне.

Но Амалия Кузякина в гневе — это вам не какой-то там бык у красной тряпки. Я схватила не помню уже что и замахнулась, сбив по ходу горшок с цветком:

— Иди ты к чертовой матери! Шуточки! Маркиз де Сад такого себе не позволял! Пошел отсюда! Быстро!

— Ого! — изумился он, глядя на то, что я сжимаю в руке. — Если позволишь, я оставлю тебя в этот сладостный миг познания истины.

— Вали! — я глянула на свою руку и усмехнулась. В руке у меня была та самая железная стойка, на которой до этого располагался ныне валявшийся на полу горшок с цветком. Н-да… Пустили бы меня на корриду, я бы показала хилым тореадорам с их тряпками. А если бы тореадором был Илья… Догадываетесь, чьи яйца подали бы в этот вечер в ресторане при театре? Ха! Можете не сомневаться.

Я еще долго бушевала. Даже когда за ним захлопнулась входная дверь. Даже спустя полчаса я все еще разгуливала по квартире с железной стойкой в руке. Я просто сроднилась со своим оружием.

В дверь позвонили. Думаете, я поставила стойку на место и как порядочная девушка поплелась открывать дверь? Черта с два! И не подумала. Я открыла дверь, держа железяку наготове.

— Ой! — следователь Николай Павлович Свиридов, похоже, обалдел. — Вы кого-нибудь ждете?

— Догадайтесь с трех раз, — проворчала я и наконец отшвырнула стойку в угол прихожей. Она брякнулась о пол, здорово поцарапав паркет. — Вокруг меня людей убивают.

— Я вас уверяю, вам совершенно не о чем беспокоиться.

— Почем вы знаете!

— Это, кажется, кофе? — он потянул носом воздух. — Волшебный запах. Особенно для утра.

Я поняла, что, если не предложу ему кофе, это будет выглядеть даже не бестактностью. Это будет выглядеть вопиющей грубостью. Я жестом показала ему направление, куда следует пройти, чтобы получить вожделенный напиток. Он снял пальто и быстро шмыгнул на кухню.

— По работе я, конечно, привык сталкиваться со всяким, но не сочтите за дерзость, вам было бы куда уютнее в пеньюаре.

Я всплеснула руками. Встретить следователя с Петровки в трусах и майке — это уж слишком. Даже на шок списать не удастся.

Облачившись в тяжелый махровый халат и кое-как собравшись с духом, я вошла на кухню, усиленно сохраняя на челе маску добродетели. Мне было стыдно.

— А вы не переживайте, — он уже разлил кофе по чашкам. — Присаживайтесь. Вам досталось за последнюю неделю, и кто знает, что вам еще предстоит пережить. На вашем месте свихнулся бы даже крутой парень. Поверьте, для хрупкой девушки это чересчур.

— Спасибо, — от всего сердца поблагодарила его я.

Я вдруг поняла, что всю неделю тянула на себе тяжеленный воз. Именно я, потому что все, кто оказывался рядом, в том числе и Илья, даже не пытались мне помочь. Они просто усаживались сверху моей поклажи и ехали. И никому не пришло в голову, как мне тяжело. Только следователь Свиридов оценил. На мои глаза тут же наползли слезы то ли жалости к себе, то ли благодарности за проявление заботы.

— Ну-ну, — он похлопал меня по запястью, — не переживайте. Когда-нибудь все закончится. Я не дам вас в обиду. Ну? Вот, возьмите.

Он вытащил из кармана белый платок и протянул мне. От платка приятно пахло дорогим парфюмом.

Я хлюпнула носом.

— А когда все закончится? — капризно спросила я.

Он отхлебнул из чашки и блаженно закрыл глаза:

— Кофе вам удается. Не поите им мужчин, а то не отобьетесь от поклонников.

— А вас? — я всхлипнула. Глаза снова затуманились. Еще бы, кофе-то варил Илья. Сволочь!

— Меня? — он мягко усмехнулся. — Я же следователь. Какой из меня кавалер? Меня можете смело поить чем угодно.

Я вытерла глаза с твердым намерением больше не реветь. Подумаешь, Илья! Чего душу рвать из-за идиота?!

— Вы не сказали, когда все закончится.

— Во многом это зависит от того, когда мы окажемся в Риме.

— Мы?!

— Амалия, — он укоризненно посмотрел на меня, — неужели вы полагаете, что федеральная служба бросит гражданку России в беде?

Ничего личного, но именно так я и думала.

— Зря, честное слово. Конечно, я поеду с вами.

— Но как я вас представлю?

— Как коллегу по работе. Я буду всегда рядом. Жить будем в соседних номерах.

— Да, но…

— О! — он понимающе кивнул. — Вы же сотрудничаете с Петровкой. У нас тоже бывают командировки. Не беспокойтесь, вашей компании не придется оплачивать второй билет. Только вот что: никто, повторяю, никто не должен знать меня иначе, как вашего коллегу. Ни клиент, ни адвокаты, к которым мы с вами отправимся. Никто. Помните об этом. Ведь у меня задача не только охранять вас, я должен найти преступника.

— У меня есть шенгенская виза. А билет я могу купить хоть сегодня. По мне, так чем скорее я открою сейф, тем лучше.

— Следствие тоже склоняется к этому мнению.

— Вот и славно. Не поделитесь, к чему еще склоняется следствие?

— Тут, видите ли, странная история. Похоже, это убийства мирового масштаба. Только не пугайтесь, — он положил ладонь мне на пальцы, заметив, что я собираюсь предпринять нечто вроде новой истерики. — Это для вас даже лучше. Скорее всего дело именно в Боккаччо. Видите ли, в прошлом году случились два аналогичных убийства: одно произошло в Париже, другое в Дели. В обоих случаях жертвами стали крупные фигуры преступного мира. Судя по всему, некий убийца чистит человечество от всякой дряни согласно своему кодексу чести и справедливости.

— А при чем же здесь мой сосед Лола?

Свиридов пожал плечами:

— Мне кажется, что Лола стал свидетелем того, о чем знать не должен. Может быть, он шантажировал убийцу. Лола же видел вас с Боккаччо. Вы ничего не помните, но Лола мог припомнить что угодно.

— А если вы не правы?

Он развел руками, показывая, что в этом случае у него нет аргументов в пользу своей версии.

— Я все-таки думаю, что Лола был замешан в чем-то. Иначе его не убили бы таким показательным способом. Наверное, для убийцы все нечестные люди, ну или те, которых он избирает для своего черного дела, — предатели рода человеческого. Поэтому ему очень важно душить их одинаково, понимаете? А Лола отказался стать участником этого крестового похода против зла. Вот и поплатился. Его записали в стан врага. Задушив его, как и остальных своих жертв, преступник дал понять, что Лола, фигурально выражаясь, играл на черном поле.

— Кстати, о крестоносцах. Вы ведь ничего не знаете.

И тут я ему выложила все о ultima ratio, adversa fortuna и causa causarum. Он слушал молча, ни разу меня не прервал, но и не удивился ни разу. Похоже, следователей ничто не удивляет. А я еще на что-то рассчитывала, открыв ему дверь в трусах. Ха!

— Занятно, — он усмехнулся. — Нужно проверить по сообщениям Интерпола. Я как-то не ожидал, что борьба со злом приняла такой поистине вселенский размах. Однако я думаю, что наш убийца ничего общего не имеет с тайными организациями, и уж тем более он далек от инопланетян. На мой взгляд, наиболее вероятна версия, в которую вы с вашим историком-романтиком не слишком-то верите, — наш убийца начитался про Крестовые походы, про древние способы удушения этой, как вы там сказали…

— Ultima ratio.

— Точно. Ей самой. Он начитался и решил сделать своей визитной карточкой, если такое подходит к тесьме, столь экзотическое орудие убийства. Чтобы его ни с кем не перепутали. Согласитесь, подделать эту вашу ultima ratio куда сложнее, нежели пулю или нож. Но одно в вашей исторической находке весьма полезно. Теперь мы знаем, что наш убийца не простой человек. Он, похоже, весьма начитан, раз знает такие тонкости истории Средних веков. Вполне возможно, что и сам он историк или вращался около этой науки. И это сужает круг подозреваемых.

— Намного?

— Людей на земле много?

— Несколько миллиардов.

— А историков? Или даже упростим — людей, хоть как-то связанных с историей Средних веков, много на земле?

— Ну… может быть, несколько тысяч…

— Вот видите? А иностранцев — знатоков истории Средних веков, недавно прибывших в Москву, или русских знатоков истории Средних веков, побывавших в прошлом году в Париже и в Дели в определенные промежутки времени, а также находящихся в Москве последние две недели?

— Не думаю, что более одного.

— Следствие само собой превращается в простой процесс. Стоит только найти нужную ниточку и потянуть за нее.

— Удивительно! — я хлопнула глазами, чувствуя, как по телу растекается обновленная, кипящая энергией горячая кровь.

Вы когда-нибудь кричали «Эврика» в ванне? А приходилось ли вам выказывать ум и смекалку в присутствии следователя с Петровки? Ну или удавалось ли вам сделать хоть какое-нибудь, пусть и небольшое, открытие в жизни, от которого все ваше естество распирало от гордости? Если да, то вы поймете, что я сейчас чувствовала.

* * *

В офисе меня встретили враждебным непониманием. Надо признать, что люди, а в особенности мои коллеги — странные существа. Они во всем находят повод для зависти.

— Хм, — моя соседка по закутку, пышная блондинка Наталья, поджала губы, — можно подумать, у нас каждый день люди летают в загранкомандировки! Я вообще не понимаю, чего это твоему клиенту взбрело в голову тащить тебя к себе. Когда такое вообще было? Последний раз Дракон летал на стажировку в Германию два года назад. Удивительный случай, можно сказать, а она, видите ли, не желает лететь в Италию. Все манерничаешь?

— На тебя бы посмотрела, окажись ты на моем месте, — огрызнулась я, с ужасом сознавая, что на эту смазливую рожу, возвышающуюся над противоположным столом, мне придется пялится до конца рабочего дня.

— Да брось ты, — отмахнулась Наташка и, томно закатив глаза, повела шикарной грудью в сторону кулисы, за которой обитал наш коллега Игорь. — Умотать бы от этой рутины… Я бы куда угодно слиняла.

— Как насчет моей дачи в Медведках? — тут же отреагировал из-за ширмы коллега.

«Что у них, передача образов на расстоянии?» — подумала я, глядя, как нервно вздымается Наташкина грудь. На моей груди обогатилась бы европейская силиконовая промышленность. Так что, в отличие от Наташки, я завидовала ей честно. А она явно переигрывала. Подумаешь, Италия! Ее вон любой мужик готов повезти к себе на дачу или еще куда подальше. А Игорь, Игорь совсем не урод. Симпатичный, веселый. С ним скучать Наташке не придется. Не то что мне в Италии. Отличная у меня перспектива: клиент-зануда — с одной стороны и добрый, но малопривлекательный следователь Свиридов — с другой.

Тут я усмехнулась. Вспомнила об Илье. Какой же он гад все-таки. И чувство юмора у него какое-то извращенное.

— Чего ты ухмыляешься, — тут же отреагировала Наташка и покраснела.

— Да так… — я делано углубилась в медиаплан какой-то малоинтересной мне компании. Скука смертная — рекламировать лекарственный препарат от несварения желудка. Да еще сомнительного качества, как и вся продукция, которая нуждается в рекламе.

— Нет, ты скажи! Игорек, пусть она скажет, чего она ухмыляется?

— Точно, пусть скажет, только погромче, а то мне совсем ничего не слышно!

— Ребят, вам что, делать нечего?!

— Ну не все же такие передовые сотрудники. Не всех же к клиентам в Италию приглашают.

— Не всех же на дачу ангажируют… — я тоже поджала губы.

Со мной происходило что-то странное. Определенно. Нельзя быть такой стервой.

Наташка опять залилась румянцем. Уже от злости:

— Завидно?

— А ты как думаешь?

— Я думаю, что тебе по утрам хотя бы умываться стоит. В Италии, конечно, мужики голодные до русских женщин, но не настолько же… Правда, Игорек?

— Дамы, я пас, — донеслось из-за ширмы. — Если женщины дерутся, лучше в драку не вступай…

— К твоему сведению, я даже накрасилась сегодня, — гордо заметила я.

Зря я оголила тылы. Наташка тут же вгрызлась в них, как голодная собака в мозговую кость:

— Ах, прости, это настолько незаметно… — она мягко мне улыбнулась и перешла на заговорщицкий шепот, который, впрочем, все должны были слышать. — Попробуй изменить что-то в себе. Поработай над имиджем. И, может статься, найдется такой человек, которому будет приятно пригласить тебя на дачу…

Она мерзко захихикала, а я заскрипела зубами. В этот момент от дверей офиса понеслось шушуканье. И это шушуканье приближалось по мере продвижения к нашему закутку потрясающего блондина с чарующей голливудской улыбкой. У Наташки по спине пробежала мелкая рябь. Она дернулась, приняв осанку воспитанной барышни. Я же, наоборот, ссутулилась, уставившись на Илью (а это был он) с нескрываемым недовольством.

— Привет, все дуешься? — он замер возле меня и подмигнул.

Вы когда-нибудь видели, как у молодой и привлекательной девушки падает на стол нижняя челюсть? Это зрелище не для слабонервных. Наташкина физиономия теперь напомнила мне открытый комод.

— Дуешься?!

Она округлила глаза, преобразившись из открытого комода в открытый комод с выпученными глазами. Но ее можно было понять. Она не знала подробностей нашей ссоры. К тому же и я до сегодняшнего утра находилась в армии дам, которые даже помыслить не смели, что на таких, как Илья, можно дуться.

— Уйди с глаз моих, — проворчала я.

— И не подумаю, — он присел на край стола.

— Это мой стол, — злобно заметила я.

— Я знаю, — он взъерошил волосы и подмигнул на сей раз Наташке.

Та, дуреха, опустила глаза долу и с придыханием произнесла:

— Если Амалия сердится, можете сесть на мой стол.

— Лучше на мой присядьте! — предложил из-за ширмы Игорек. — Я заодно погляжу на человека, всколыхнувшего наше болото.

— Благодарю покорно, — вежливо ответил им Илья, потом вытащил из-за пазухи конверт и протянул мне. — Что ты об этом думаешь?

Я взяла конверт и, бросив на него хмурый взгляд, вопросила:

— Как я сегодня выгляжу?

Он одарил меня белозубой улыбкой и радостно заверил:

— Как всегда, безупречно, моя богиня!

— Простите, — осторожно поинтересовалась Наташка. — Как у вас со зрением?

— Превосходно, а что?

— Тогда я ничего не понимаю, — она развела руками.

Я простила Илье дурацкую утреннюю выходку. Еще бы! Да я готова была расцеловать его на месте.

— Так что ты об этом думаешь? — он кивнул на конверт.

— Опять загадочные письма. Я их боюсь, — я раскрыла конверт и охнула, увидев его содержимое. — Два билета?!

— Два билета до Италии в первом классе. Я старался.

— Неплохо, — Игорек присвистнул и выглянул из-за ширмы. — Ваша фамилия случайно не Рокфеллер?

— Должен же я как-то искупить свою вину, — это Илья уже наклонясь ко мне прошептал.

— Полагаешь, что путешествие в твоей компании предел мечтаний для такой девушки, как я? — прошипела я в ответ.

— Что вы, мадам, — он придвинулся поближе. — Компания с вами — это большой приз для такого парня, как я. Правда. А кроме того, я очень хочу жить. Я продолжаю спасать свою шкуру. Уж не побрезгуйте обществом труса, миледи.

— Шут гороховый. Но как я тебя… гм… представлю?

— Кому?

— Во-первых, клиенту. Потом, адвокатам отца и вообще. Довольно странная командировка получается.

— Идем, — он взял меня под локоть, выволок из-за стола и, ласково улыбнувшись все еще шалеющей Наташке, потащил вон из офиса.

— Что тут странного, если девушка решила с оказией решить свои проблемы, связанные с завещанием. И что странного в том, что именно для решения этих проблем ее сопровождает жених… — это он уже горячо зашептал в коридоре.

— Да все странно… Подожди, — я замерла, — ты сказал «жених»?

Его щеки опять покрылись нежно-розовым румянцем.

— Сказал. А кто же я тебе?

Наверное, я тоже покраснела. Он взял меня за руку:

— Амалия, чтобы ты не думала, что я прицепился к тебе как банный лист… в общем, у меня тоже есть дела именно в Болонье, и мне все равно нужно было туда лететь. У меня же обувное предприятие, партнеры в Италии. Кроме того, без тебя мне тут действительно не только одиноко, но и страшно. Очень страшно. Я понятия не имею, какого черта убивают твоих гм… словом, мужчин, с которыми ты знакома. И потом, тебе ведь нужна поддержка там, на чужбине, — он улыбнулся, поцеловал мою руку и заговорил. Причем его губы щекотали мое запястье. — Кстати, будет лучше, если мы всем скажем, что встречаемся уже год. Так надежнее. Да и правдоподобнее. Люди встречаются год, у них много общего, так почему бы им не совместить приятное с полезным. Если, конечно, ты не против…

— Убедил, — выдохнула я, признав, что такие парни, как Илья, заставляют женщин трепетать, как последний лист на осенней осине.

Он распрямился, потер ладонью о ладонь и вдруг, издав боевой клич, подпрыгнул на полметра от пола.

— Правда, я не совсем уверена, что с таким сумасшедшим типом хоть на секунду буду в безопасности, — проворчала я.

— А я пистолет захвачу.

— Вот именно это я и имела в виду! Хочешь остаться на таможне вместе со своим пистолетом?

— Я захвачу пистолет, брошюру по самообороне я уже купил, — он похлопал себя по карману куртки. — И я полечу с тобой в Италию первым классом, и еще закажу самый шикарный номер в отеле. Жизнь прекрасна!

Он запечатлел на моем удивленном челе поцелуй и с прискоком удалился. А я осталась размышлять, каким образом мне сообщить ему о следователе Свиридове, который будет разыгрывать роль моего коллеги по работе. Еще мне нужно придумать, как сообщить Свиридову о том, что со мной полетит мой «жених». И главное, что мне оставалось решить в этот день, — на кой черт мне сдались эти сложности? Почему я должна скрывать от Ильи, что Свиридов — следователь с Петровки? Почему я не могу рассказать тому же Свиридову, что знаю Илью не больше недели, что он сумасброд и искатель приключений?

На этом интересном месте мои размышления прервал телефонный звонок.

— Мы с тетей Агатой посовещались и решили, что отправимся в Италию вместе с тобой, — тоном, не терпящим возражений, заявила моя родительница.

— Что?! — наверное, мое лицо сейчас тоже напоминало открытый комод с выпученными глазами, как давеча у Наташки.

— Что слышала, — отчеканила моя дражайшая маман. — Мы с тетей Агатой решили, что одну тебя нельзя отпускать. Во-первых, еще неизвестно, что запрятал в сейф твой папаша, во-вторых, эти ужасные убийства вокруг тебя… Амалия, я надеюсь, ты понимаешь, что в трудную минуту семья должна сплотиться.

— Мама, я ценю твою заботу, поверь мне, — у меня коленки подкосились, и я припала спиной к стене, чтобы не рухнуть на пол. — Но право же…

— Никаких «но»! — ее крик отозвался в центре моей головы. — Рассказывала ли я тебе печальную историю Анны Болейн, чья поездка во Францию обернулась для нее весьма плачевными последствиями?..

— Господи, мама. Я же в Италию еду.

— Один хрен, — непедагогично заметила родительница.

— Мама, нельзя под любую ситуацию подводить базу из легенд о жизни Генриха VIII и его несчастных жен.

— Эти, как ты выражаешься, легенды очень современны, несмотря на свою давность. Я — твоя мать и призвана оградить тебя от тех бед, которые случаются с молодыми девчонками, которые путешествуют по свету без родителей. Да еще с целью получить наследство своего непутевого отца. Милая моя, заруби себе на носу, одна ты не поедешь.

Она отключилась. А я еще долго пыталась представить себе удивление моего итальянского клиента, когда вместо менеджера по рекламе, прибывшего с деловым визитом, он получит парочку влюбленных, следователя с Петровки и двух ошалелых от родительской заботы дам преклонного возраста.

* * *

Люди, достигшие как минимум тридцатилетнего возраста, хорошо помнят, что такое давка в ГУМе за особо дефицитным товаром. Ну, к примеру, за финскими сапогами тридцать седьмого размера. Если вы сможете нарисовать себе эту картину, то получите представление, что такое очередь на паспортный контроль в аэропорту итальянского города Римини. И тогда вы поймете мою радость и благодарность, которой я прониклась к Илье, когда пассажиры первого класса проходили все таможенные формальности отдельно от общего потока. Я провела чудные три часа в воздухе и теперь, отдохнувшая и счастливая, наблюдала со странной смесью сочувствия и садизма сквозь стеклянную загородку за толпящимися пассажирами экономкласса.

Все складывалось как нельзя лучше. Следователь Свиридов, конечно, не одобрил участия Ильи в нашем предприятии. И Илья оказался прав, мне пришлось соврать, что он мой давнишний знакомый, что мы чуть ли не женаты, ну и тому подобное. Только после этих басен Свиридов немного расслабился. А то все бубнил о лишних людях. От родственной опеки я просто сбежала. Сказала, что лечу в следующую субботу, а вылетела на неделю раньше обещанного. Я, конечно, представляла, что мама мне скажет потом. Как-нибудь придется смириться с ежедневными часовыми нотациями, с непременным напоминанием о тяжелой доле всех жен этого чертова Генриха VIII, упокой господь его душу.

Но это уже мелочи. Это будет потом. А пока я наслаждалась своим привилегированным положением. Я — пассажирка первого класса, бодрая и свежая после расслабленного полусна в удобном кресле, стояла под руку с потрясающим блондином, который с самого начала нашего путешествия вел себя как истинный джентльмен, то есть таскал багаж, открывал передо мной дверь, старался устроить поудобнее, во время полета каждые пять минут осведомлялся, не нужно ли мне чего-нибудь, и вообще, пылинки с меня, можно сказать, сдувал.

Офицер на паспортном контроле покосился на нас с явным одобрением, даже языком поцокал, улыбнулся и проштамповал наши визы. Мы тоже ему синхронно улыбнулись и пошли за вещами. Где-то там, на выходе, мы должны были дождаться Свиридова, который переминался с ноги на ногу в самом конце очереди. Разумеется, мне придется объясниться с клиентом, но и это тоже пустяки. Я шагнула в общий зал, и тут все в одночасье переменилось.

— Да что же это в самом деле! — огласил окрестности Римини до боли знакомый голос. — Что это вам, молодой человек, в моей фотографии не нравится? Можно подумать, в Италии моментальное фото делают лучше. Посмотрела бы я на вашу физиономию, сфотографированную в автомате! Нет, Агата, ты-то чего молчишь? Ты-то можешь подтвердить, что я — это я? Кстати говоря, я была пять лет назад на конференции в Риме, и в ресторане меня обсчитали на триста лир. Так что не нужно мне тут говорить, что в Италии у вас все в полном порядке.

Моя дражайшая мама вещала на чистом итальянском языке. А офицер изумленно молчал. Наконец, когда разбушевавшаяся гостья страны сделала глубокий вдох, чтобы продолжить тираду, он робко вставил:

— Но, синьора, я всего лишь хотел удостовериться…

— Удостовериться?! — мама прищурилась. — На паспорте чье имя написано? Мое? Читайте, вы должны это понимать, молодой человек: «Екатерина Кузякина». Это означает, что паспорт мой. Значит, и фотография моя. Не станете же вы подозревать меня в том, что я в свой паспорт вклеила чужую фотографию. По-вашему, я что, сумасшедшая, а? Где вы видели, чтобы нормальный человек в собственный паспорт клеил чужую фотографию?

— Но могу я хотя бы взглянуть на эту фотографию? — на глазах у несчастного, похоже, появились слезы. Во всяком случае, они у него как-то нездорово заблестели.

— И нечего на нее пялиться! Я на ней действительно вышла неудачно. Терпеть не могу фотографироваться. Если хотите, я могу подарить вам ту, которая мне нравится. Там я еще молода и хороша собой. Хотя вы этого подарка и не заслуживаете.

— Да уж давайте там поскорее! — зароптали за ее спиной пассажиры.

Я застыла, подобно тем несчастным, которых какое-то там чудовище превращало в соляные столбы. Не помню, как там дело было, да это и значения не имеет. Результат тот же, с места двинуться я не могла. Не ожидала я от мамочки подобного вероломства. Надо же, она сделала вид, что мне поверила. Или Дракон меня все-таки продал. Боже, что за жизнь, что за нравы!

Илья тут же сориентировался (вот умница!) и взял инициативу в свои руки. Если быть точной до конца, он взял в руки не только инициативу, он схватил меня в охапку и поволок к выходу. По пути он как-то умудрился еще и наши вещи захватить. Я ничего не соображала. Позади я вдруг услыхала истеричные крики:

— Вон она! Вон! Амалия, стой! Подожди нас с тетей! Стой, я тебе говорю! Нет, она уходит. Амалия!

Я потеряла контроль над собой и завыла, понимая, что мама, как бы быстро мы с Ильей ни бежали, все равно нас настигнет. Иначе и быть не может, раз она поставила перед собой цель быть со мною рядом.

Пока мы неслись к выходу, я уже успела смириться с мыслью, что пополнение нашей спецгруппы неизбежно. Но тут судьба подкинула нам неожиданное освобождение в лице тщедушного мужичка в черном плаще. Раскинув руки в стороны, он смело преградил дорогу разогнавшейся родительнице. Оглянувшись, я успела увидеть, как та накатила на него девятым валом, но он устоял на месте, разбив, как риф, ее намерение смести все на своем пути.

«Оказывается, роль женщин, способных остановить коня на скаку и войти в горящую избу, в Италии выпала на долю мужчин. Хоть где-то есть справедливость», — подумалось мне.

— Добро пожаловать в Италию, госпожа Кузякина! Компания «Вест-тур» приветствует вас на сказочной древней земле! — радостно сообщил он, мужественно борясь с маминым сопротивлением. — Меня зовут Виктор, и я на ближайшую неделю стану вашим гидом.

— Мне не нужен гид, молодой человек, — мама еще не оставила попытки вырваться из его стальных объятий. — Мне необходимо догнать мою дочь.

Тетя Агата, скромно потупившись, побрела к транспортной ленте за чемоданами.

— Ничего не получится, — заверил родительницу гид. — Я отвечаю за вас головой и обязан показать вам все оговоренные в маршруте достопримечательности этой потрясающей страны.

— Я и без вас знаю тут все достопримечательности! — озверела моя дражайшая маман. — Сама вам покажу, что хотите…

— Вот и замечательно, госпожа Кузякина. Будем смотреть вместе. А вот идут ваши новые знакомые, господа Елена и Алексей Кувалдины. Здравствуйте, господа. Компания «Вест-тур» приветствует вас на солнечной земле Италии. Меня зовут Виктор, я буду вашим гидом…

— А меня вы когда отпустите? — поинтересовалась у него пунцовая от бешенства мама.

— Только когда мы с господином Кувалдиным доведем вас до автобуса.

— Оставьте меня в покое! — взревела родительница.

— Ни в коем случае! — ласково парировал гид. Он подмигнул господину Кувалдину, и, подхватив с обеих сторон мамочку под руки, они повели ее к выходу. — Вы не представляете, какая нас ждет насыщенная и интересная программа. Сегодня у нас ужин и прогулка по Римини, а завтра мы отбываем в Венецию. Подъем в шесть тридцать утра.

— С ума сойти! — моя мать впервые в жизни смирилась, безвольно повиснув на мужчинах.

— Бежим! — подтолкнул меня Илья. — Надо торопиться, а то она, не ровен час, освободится.

— Но как же Свиридов?

— Да черт с ним!

— Так нельзя.

— Что с ним станется?! Вас же должна встретить машина. Она довезет его до отеля в Болонье. Водителя мы предупредим, чтобы нас не ждали.

Встреча менеджера русского рекламного агентства, наверное, надолго запомнится итальянцу с табличкой «KUZYAKINA». Мимо него неожиданно пронесся ураган, из эпицентра которого он услыхал странную речевку:

— Кузякина — это я, но вы нас не ждите. Заберите коллегу Свиридова и отвезите его в отель. На месте объяснимся.

— Мама мия! — вскричал импульсивный итальянец. — Мы всего лишь производим ботинки. Мы не играем в шпионов!

— Куда мы? — крикнула я Илье.

— Моменто! — ответил он созвучно итальянскому диалекту.

— Надеюсь не mori!

— До этого еще далеко! — мы забежали на стоянку, он открыл белый «Фиат», сунул в него сначала чемодан, затем меня, сел за руль и завел мотор.

Я все это время удивленно хлопала глазами.

— A-а? — выдавила я из себя, когда мы тронулись с места.

— Хочешь знать, не угнал ли я машину?

— Естественно!

— Я ее заказал из Москвы. Если ты заметила, ключ был в «бардачке».

— То есть мы при собственных колесах? — выдохнула я.

Он кивнул и улыбнулся. Верите? Я готова была признаться ему в любви.

«Господи! — мысленно воззвала я. — Неужели ты смилостивился надо мной и послал мне счастье в лице такого потрясающего мужика! Господи! Скажи мне, где тебе поставить свечку на три кило?»

— Вот она! — донеслось с улицы. — Держите! Держите! Она уходит! Моя дочь от меня ускользает!

«Господи! — я сдвинула брови. — Не разочаровывай меня!»

— Что ты там бубнишь? — Илья сделал ловкий маневр, не дав маме кинуться на капот «Фиата».

Виктор вовремя поймал мою родительницу, чтобы та не вздумала предпринять вторую попытку, и поволок ее к огромному автобусу.

— Понять не могу, как мы не заметили ее в Шереметьеве?

— В Римини прилетают два самолета из Москвы, — пояснил мне мой обожаемый джентльмен, — с разницей в двадцать минут. Судя по тому, что к моменту нашего прибытия твоя мама стояла у стойки паспортного контроля, она прилетела на первом.

— Нам везет, — резюмировала я.

— Пока да. Немного логики, немного знания психологии…

— То есть ты с самого начала предвидел, что она окажется в Римини? — я охнула.

На что он усмехнулся:

— Амалия, у меня тоже есть мама.

* * *

Я поверить не могла, но я сидела на антикварного вида диване в обалденном по своим размерам и роскоши холле 5-звездочной гостиницы «Grand Baglioni», и это был не сон. Мимо меня прошествовал дежурный (или как их там называют в европейских отелях), в своей красной униформе и по выправке похожий на наследного принца, собирающегося почтить своим присутствием военный парад. От наследного принца его отличали разве что два чемодана в руках. Непринужденностью движений он искусно скрывал их тяжесть. Я проводила его взглядом до самых дубовых дверей лифта, хлопнула глазами и ущипнула себя на всякий случай за локоть. Последний раз я видела такое лет в пять. Но тогда я была сказочной феей, очутившейся во дворце, и к утру проснулась.

— Нравится? — ухмыльнулся Илья, который вел себя так, словно он вырос в этом отеле. Его абсолютно ничто не удивляло.

— Скажи мне… — мой голос дал осечку, я закашлялась, — скажи… чего ради ты решил поселиться именно в этом отеле?

— Ну… — он сморщил нос и усмехнулся, — конспирация должна быть полной, иначе все полетит к чертям, а меня прикончат, не дожидаясь завтрашнего утра.

— Просто мания какая-то! — я фыркнула для пущей убедительности.

— Не мания, а фобия, — скрупулезно поправил он. — Послушай, я, богатый жених, — владелец обувного предприятия — выехал с невестой в Италию. Так неужели мы станем проживать в какой-нибудь хибаре? У нас же романтическое путешествие! Кто мне поверит, если я не организую все по первому разряду?! А если мне не поверят, значит, заподозрят в моем присутствии здесь иные мотивы. Это грозит мне ужасной опасностью, — он легкомысленно хохотнул. — Словом, захочешь жить — и не в такие тяжкие пустишься.

— Будем надеяться, что наше романтическое путешествие не затянется, — буркнула я, — иначе ты разоришься.

— Тебя это расстроит? — он склонил голову и внимательно посмотрел на меня.

Странно, но в его взгляде не было недавней веселости.

Я несколько опешила. Вот уж не ожидала от него подобных вопросов.

— А какая мне разница? — я равнодушно пожала плечами. — Я-то знаю, что у нас с тобой не романтическое путешествие и что мы не собираемся пожениться. Пускай твои Синди не стонут от тоски.

— Какие Синди?

— Ну, те… что Кроуфорд. С такими вы — богатые женихи, — кажется, завязываете серьезные отношения.

— Интересно, поверишь ты мне когда-нибудь? — проворчал он и снова уткнулся в листы, которые заполнял до нашего разговора.

— Поверить, что такой, как ты, влюбился с первого взгляда в такую, как я?! — я скорчила презрительную гримасу.

— Скоро я начну верить в собственную неполноценность, — вздохнул он.

Я тоже вздохнула. Честно признаться, нервничала я куда больше, нежели показывала. Если уж быть откровенной до конца, внутри меня клокотал вулкан сжатых в комок нервов. И плевать мне сейчас было на наследство, опасность и вообще на все, что связано с делами. Я сразу поняла, что Илья заполняет карточку в один номер. В общем-то, иначе и быть не могло. Для всех мы были парой влюбленных голубков. Но мне-то каково! Между прочим, с того самого злосчастного утра, когда он подшутил надо мной, нацепив тесьму на шею, у нас с ним так ничего и не было. Ну вы понимаете, в каком смысле ничего.

С другой стороны, что могло быть, если мы улетели на следующий день. А в ту ночь… В общем, я не знаю, было ли у нас с ним что-то в ту ночь, когда мы, стоя на балконе, пытались установить контакт с инопланетянами. Иными словами, я ничего такого не припоминаю, а с ним мы об этом не говорили. Вернее, я пыталась пару раз, но он отшучивался. Короче, в третий раз подступать к нему с вопросом «Как там у нас насчет секса?» мне было почему-то неудобно. А до нашей поездки Илья хранил нейтралитет, то есть на ночь у меня не оставался. Днем тоже держался на расстоянии. Мы даже не целовались. Я с трудом понимала наши отношения. А что бы вы сказали, если бы парень изо всех сил пытался доказать, что вы ему безумно нравитесь, но при этом обходил вас за несколько метров, как мексиканец встревоженную гремучку? И вот теперь он заказывает нам совместный номер в самом шикарном отеле Болоньи. Как я должна была себя чувствовать?

— А почему ты решил столь тщательно конспирироваться? — я толкнула его в бок.

— Аккуратнее, — он вздрогнул, — я же имя твое пишу. Одно неточное движение, и превратишься из Амалии в черт знает кого.

— Я и так на многое не рассчитываю. Ты ответишь? Что тебя смущает? Мы сбежали из аэропорта, слежки за нами не было. Мы же постоянно оглядывались: ни один автомобиль не проехал за нами более десяти километров. Мой работодатель понятия не имеет, где мы поселились. Чего ты боишься?

— Разве ты не понимаешь, что мы под колпаком? Зачем им следить, если они и так знают конечный пункт твоего следования. Так или иначе, ты все равно подойдешь к парадному крыльцу римского отделения Интернационального банка.

— Ты явно не в себе, — я похлопала его по плечу. — Кто они?

— Кто их знает, — он хмыкнул. — С меня достаточно, что они существуют.

— Все, что ты тут нагородил, следует перевести в сослагательное наклонение, — язвительно заметила я. — То есть если они и существуют, то им, вероятно, известен конечный пункт моего следования.

— Ладно, — он поднялся и подал мне руку, — урок русского языка перенесем в номер.

* * *

Неприятности начались где-то между вторым и третьим этажами. Когда я входила в лифт, разрази меня гром, я и подумать не могла, что выйду из него другим человеком.

— Господи, как я устала… — проныла я и прислонилась спиной к прохладной стене.

— Н-да… При выборе между лифтом и лестницей я склоняюсь к лифту. — Илья хихикнул.

А вокруг меня сгустился туман. Смотрели в детстве мультфильм «Ежик в тумане»? Вот и я стояла, как тот самый чертов ежик, а вокруг меня было белым-бело. И где-то рядом темнел силуэт не то Ильи, не то… О черт!.. Я поперхнулась от страха, потому что мне показалось, что рядом стоит Боккаччо.

— Ты, наверное, удивишься, но я, кажется, схожу с ума… — пролепетала я.

— Что?! — уж теперь и не знаю, чья рука схватила меня за локоть. — Амалия!

— Ничего удивительного, синьора, тут все немножко сходят с ума. Италия такая страна.

Это мне ответил лифтер в форменной одежде, который нас сопровождал.

— Амалия!

Я закрыла глаза.

— Россия — странное место, у меня голова идет кругом. Я схожу с ума. — Указательным пальцем, на котором сверкнул большой рубин, Боккаччо тронул меня за подбородок. Его глаза оказались настолько близко, что я увидала свое отражение в его черных зрачках. Зрелище незабываемое. Я словно раздвоилась и пропала в двух черных дырах. Жуть! Мне стало не по себе. А он продолжал: — Хочется пуститься во все тяжкие. Хочется буянить, как русский Иван.

— Ты так не умеешь, — я вдруг неприлично расхохоталась. Мне вообще было как-то болезненно весело. У меня даже горло болело от постоянного гогота.

— А как буянит Иван?

— Ну… Дерется с соседом, гоняется с вилами за девками, дразнит приходского священника, косит липки, а под конец еще необходимо спалить баню. Это непременное условие.

— Где же я баню найду?

— Бревно! Я же тебе о классическом варианте рассказываю. В современной обработке все может быть проще, но дороже: ловишь тачку, едешь в кабак или другое питейно-увеселительное заведение…

— Амалия! Амалия!

Я вздрогнула и открыла глаза.

Если бы мы не торчали в лифте, я бы подумала, что Илья только что сошел с аттракциона «Американские горки».

— Что с тобой?! — у него еще и губы тряслись, как у засидевшейся в девках барышни, терзаемой душевными переживаниями.

— Со мной? — наверное, я и сама представляла собой плачевное зрелище.

— С тобой, с тобой! — он досадливо мотнул головой. — Что с тобой?

— А в чем дело?

— Ты только что разговаривала с лифтером.

— Это настолько дурной тон? Чего ты переполошился, я ведь и не утверждала, что я — принцесса крови.

— Черт! Амалия! Ты ни с того ни с сего заговорила на итальянском!

— Гм… — я и не помнила об этом.

— Что произошло? — он снова встряхнул меня.

Лифтер деликатно отвернулся.

— Но мы же в Италии. Тут все говорят на итальянском. Такая страна, — сонно промямлила я, чувствуя ужасную усталость.

— Ты падаешь! — по-опереточному вскрикнул он и подхватил меня за талию.

Я радостно рухнула на него и блаженно улыбнулась. Ощущение было такое, словно я выпила не меньше полбутылки коньяка.

* * *

В номере меня ждал еще один неприятный сюрприз. Я не распутница, но, когда молодой человек приглашает тебя в романтическое путешествие, покупает билет в первый класс, тащит в лучший отель, по дороге источая нежность и заботу, как береза свой сок по весне, разумеется, ты вправе ожидать номер с шикарной кроватью на полкомнаты. Каково же было мое удивление, когда глазам моим открылся номер-сьют: две смежные комнатки. Я охнула и припала спиной к стене.

— Вот, — он обвел руками пространство, — не хотел тебя смущать.

— А-а, — бесцветно протянула я, изо всех сил пытаясь справиться с шоком.

— Я не знал, как ты среагируешь, если я приведу тебя в стандартный номер…

— Ну, конечно… — так же невыразительно согласилась я.

— Мне было неприятно думать, что ты можешь заподозрить меня в дешевом домогательстве до… гм… в общем, в дешевом домогательстве, — он расплатился с портье, который доставил наши чемоданы, и, закрыв за ним дверь, взял меня за руку.

— Скажи мне откровенно, — я все-таки решила уточнить. — Зачем тебе это нужно?

— Ты опять про путешествие? — он скорчил кислую гримасу.

Было от чего. Этот разговор я начинала по меньшей мере раз сто за последние два дня.

— Именно. Надеешься заполучить в моем лице наследницу миллионного состояния?

— Не без этого, — он многообещающе потянул меня к дивану на гнутых ножках.

Я не сопротивлялась. Послушно опустилась рядом с ним на чудесным образом сохраненный раритет какой-то древней эпохи. Наверное, той, в которой обитали всякие высокородные Лоренцо Медичи, или как там звали итальянских правителей.

— Честно признаться, мне интересно с тобой, вот и все. Ведь что, в сущности, представляет собой жизнь любого современного человека? Череду обычных дней. У кого-то они насыщены событиями больше, у кого-то меньше, но в конечном итоге ко всему привыкаешь и…

— …summa summarum…[2]

— Что? — он внимательно посмотрел на меня.

Я и сама испугалась дальше некуда. Понятия не имею, из каких глубин моего подсознания вылезла эта фраза. Но именно я ее задумчиво пролепетала как само собой разумеющееся. Словно только тем на жизнь и зарабатывала, что тешила окружающих изречением подобных словосочетаний.

Обняв меня, Илья тихо, но твердо проговорил:

— Ты же говорила, что не знаешь латыни. Откуда тебе известна эта фраза?

Я хлопнула глазами и честно призналась:

— Понятия не имею.

— Да? — как-то совсем недобро ухмыльнулся он. Зрачки его сузились.

— Точно. — Не понимаю, отчего у меня зачесалось под коленками? Весьма неприятное ощущение, надо сказать. — Впервые слышу, что это выражение из латыни.

— Уж точно из латыни.

— А что оно означает? — голос мой неожиданно осип. — Господи! Илья!

Он встряхнул меня, потому что в этот момент я начала медленно сползать на пол.

— Опять?! Ты опять падаешь?

— Н-наверное, н-не знаю.

— Ничего себе романтическое путешествие!

— Сам напросился, — из последних сил проворчала я.

— Что с тобой произошло? — он сжал мое плечо. Я поняла, что отпираться бесполезно.

— Понимаешь… Кажется, я начинаю вспоминать какие-то детали той ночи.

— Вспоминать?

— Да. Вот в лифте как наяву увидела физиономию того… ну Боккаччо, в общем. А сейчас это: summa summarum. Я вспомнила, что Боккаччо сидел со мной вот так же, как ты сейчас. Но не помню где. И он прошептал очень испуганно: «Summa summarum». Как ты думаешь, я схожу с ума?

Вместо сочувствия, он деловито спросил:

— Это все, что ты вспомнила?

— Слава богу, да!

— Хм… Как сказать…

— Хочешь иметь романтическое приключение с чокнутой подружкой? — ощерилась я.

— Дурочка, — он вдруг мягко мне улыбнулся. — Если бы тебе удалось вспомнить побольше, может быть, мы смогли бы избежать многих опасностей.

— С чего такие выводы? Мало ли людей на земле время от времени щеголяют популярными латинскими выражениями. Боккаччо был франтом, к гадалке не ходи. Почему бы и ему не щегольнуть этим summa summarum, чтобы выглядеть приличным человеком.

— Странная логика.

— Omne ignotum pro magnifico est…[3]

— Святые угодники! — он снова схватил меня за руку. — Похоже на чревовещательство!

На сей раз он переполошился не на шутку. А мне каково? С вами такое происходило когда-нибудь? Ну, я имею в виду, когда вы открываете антресоль, а на вас вместо старого чемодана вываливается какая-нибудь незнакомая дрянь? А если речь идет не об антресоли, а о собственной памяти? То-то! Меня лично чуть не стошнило прямо на дорогущий ковер у дивана. Перед глазами моими плавал образ покойного Боккаччо, а собственные губы мололи какую-то ересь, доселе мне незнакомую.

— И это тоже говорил твой усопший приятель?

Я сглотнула ком в горле и кивнула.

— Да он у тебя был знатоком латинского! Скажи, а при каких обстоятельствах он тарабанил эту чушь?

Я пожала плечами, искренне надеясь, что не слышала это от него в постели.

— Тяжелый случай.

— Наверное, это от переутомления.

— Надо было пораньше тебя переутомить. Напрягись, что он еще говорил?

Наверное, я выпучила глаза, пытаясь вспомнить изо всех сил. Однако ничего не вышло. Только в ушах зазвенело. Я обессилела и откинулась на спинку дивана.

— Неужели ты ничего не можешь вспомнить, кроме латинских фраз? — разочарованно протянул он.

— Не-а.

— Никаких картинок или лиц?

— Только его физиономию.

— Удивительно! А перевод ты знаешь? Ты ведь сказала его в контексте…

— Контексте чего?

— Ну… — он поперхнулся. — Просто в контексте.

— Да брось! — скривилась я. — Нечего прикидываться веником. Я же не дура. Ты прекрасно знаешь смысл этой фразы. И первой тоже. Иначе ты не кричал бы, как малая ушастая сова.

— Я так кричал?

— Будь уверен, — я вздохнула и посмотрела на него с показательным укором. — Послушай, я тонкая, возбудимая натура. Мне сейчас как нечего делать закатить истерику. Так что ты меня не провоцируй.

— Ладно, — на удивление быстро сознался он. — Что странного в том, что взрослый мужик знает пару латинских фраз?

— Разумеется. В Москве куда ни плюнь — везде знатоки латыни. В Древнем Риме — и то столько не водилось.

— Не преувеличивай. Это из «Агриколы» Тацита: «Все неизведанное представляется величественным».

— Наверное, все-таки не в постели…

— В каком смысле?

— Это я так, о своем. Так ты Тацита на ночь читаешь?

— В детстве интересовался.

— Тяжелое у тебя было детство.

— Наверное, тебе стоит лечь спать, — он встал, — пойду гляну, что там, в соседней комнате.

Я закрыла глаза и изрекла:

— …Ангелы разделились… Одни захватили власть, другие не желают признать себя побежденными. Куда катится этот мир, если в святилище его началась война…

Я услыхала характерный звук рухнувшего на ковер тела. Конечно, я вздрогнула и, открыв глаза, узрела Илью на полу посреди комнаты. Вам приходилось видеть глубоководного краба? Ну, такое мерзкое существо с глазами на ножках. Так вот, глаза моего кавалера сейчас точь-в-точь напоминали перископы самого глубоководного краба. И этими глазами он пялился на меня.

— Что ты сейчас сказала? — прошелестел он.

— Я что-то сказала?

— Ты пролепетала по-итальянски про войну ангелов.

— Хм-м… Обычное дело, учитывая обстоятельства. Понимаешь, мой итальянский попал на родную почву и пустил корни, — попыталась я оправдаться, хотя сама прекрасно понимала, что все мои оправдания — чушь собачья.

— Не думаю, чтобы в Италии каждый второй задумывался о войне ангелов. Если бы ты вдруг принялась рассуждать, победит ли «Лацио» в матче с «Рома», я бы не удивился. Но ангелы — это уж извини!

— Согласна, — я вздохнула. — Хотя, с другой стороны, моя мать постоянно талдычит о несчастных женах Генриха VIII. Может, это у меня наследственное?

— Господи! Амалия! — он подскочил и, схватившись за голову, стремительно пошел в другую комнату. — Дело принимает скверный оборот. Ты ведешь себя, как недоделанный зомби. И я понятия не имею, к лучшему это или нет!

— Ну, от тебя никто и не требует понимания. Я сама ничего не понимаю… — попыталась успокоить его я.

— Думаю, что лучше всего тебе лечь спать.

— Еще чего! — тут я резко встала с дивана и ринулась к чемодану. — В десять у меня обед с владельцем компании. Уж лучше покончить с делами и поскорее отправиться в Рим. А то, не ровен час, я вспомню нечто такое, за что меня саму угрохают, как Боккаччо.

Илья выглянул из соседней комнаты и осторожно осведомился:

— Ты это зачем сейчас сказала?

Я открыла чемодан:

— Сама не знаю. Мне кажется, что информация, скрытая в моем подсознании, несет угрозу. Хочешь назвать это предчувствием — твоя воля. Не знаю, что мне надеть?

— Удивительно! — ухмыльнулся он. — В такой момент думать о шмотках может только женщина.

— Когда это я уверяла тебя, что я — мужчина?

— Знаешь… — он приблизился ко мне на манер крадущегося барса, — на часах только восемь. Ждать встречи в ресторане целых два часа — это просто неприлично.

— Да? — я вздрогнула, когда его пальцы коснулись моей шеи.

— Точно тебе говорю. Предлагаю перенести ожидание в наш номер.

Я хотела было ответить ему что-нибудь в духе Элмора Леонарда, но его поцелуй окончательно лишил меня возможности не только говорить, но и думать.

* * *

Господин Коксель — тот самый сумасбродный владелец обувной фирмы, который пригласил меня в Италию, — оказался вполне под стать своим дурацким идеям. Другими словами, когда он приблизился к нашему столику в ресторане, первое, что я подумала: «Какой странный тип!» И это еще до того, как он представился Мигелем Марией Кокселем. Единственное, что его сближало с Италией, — было второе имя — Мария, и уж от какого из предков он получил в довесок эту Марию, я так и не поняла.

Выглядел он как истинный мексиканец — маленький, черненький, пучеглазый, с кривыми ногами, словно он все детство ездил на осле. А кроме того, скажите, каким образом итальянцу, как две капли воды похожему на мексиканца, досталась истинно еврейская фамилия? Глядя на него, невольно утвердишься в истине — как тесен мир! А одет господин Коксель был почти как сицилийский мафиози — в черную тройку и белую рубашку. Единственное, что отличало его от представителя мафии, так это галстук и головной убор. Я думаю, любой сицилийский мафиози скорее согласился бы отрезать себе язык, чем напялить ярко-синий галстук на шею и такого же цвета бейсболку на голову.

Появился Мигель Мария стремительно, буквально налетел на нас с Ильей и затараторил о том, как он рад всех нас тут видеть (особенно если учесть, что все, кроме меня, притащились за свой счет). Еще он тут же выразил уверенность, что наше завтрашнее посещение его фабрик и главного офиса окажет положительное воздействие на меня и на всех моих спутников. Я, улыбаясь, кивала ему, от души радуясь, что он еще не познакомился с моей мамой и теткой, которые — слава тебе, господи! — сегодня осели в Римини, и если я помолюсь еще немного, то проследуют мимо Болоньи под бдительным надзором гида Виктора.

Что же касается следователя Свиридова, то, как оказалось, господин Коксель зашел к нему в номер за час до своего появления в ресторане. Поначалу он страшно переполошился, узрев вместо ожидаемой девушки, с которой уже полгода вел переписку, невысокого полноватого господина, с трудом выражающегося по-английски. (Итальянского Свиридов вообще не знал.) Вот так они и познакомились. Теперь Николай Павлович плелся за ним медленно и печально, словно репетировал участие в похоронной процессии.

Учитывая, что мне Мигель Коксель вместе со своими башмаками высокого качества и модного дизайна был до лампочки еще в Москве, надо ли говорить, что сейчас он и его производство меня еще меньше интересовали. Особенно после того, что произошло у нас с Ильей и воспоминания о чем бросали меня то в холод, то в жар. Перед глазами у меня плавали радужные круги, на губах застыла идиотская самодовольная улыбка, а единственное, что я могла отчетливо осознавать, — это то, что белые простыни на нашей кровати пахли лавандой.

Следователь Свиридов опасливо покосился на меня, но присел на краешек соседнего стула. Илья из нас из всех оказался самым вменяемым. Он быстро завязал непринужденный диалог с Кокселем, выявив прекрасное знание итальянского, в чем я его уже подозревала. Ну да и черт с ним, с его итальянским! Мало ли что еще умеет такой парень. Знали бы вы, как он целуется! В общем, до того, как подали горячее, мы с Николаем Павловичем имели возможность передохнуть, поручив нашего радушного хозяина заботам моего кавалера.

— Вы понимаете, что сильно рискуете, сбегая от меня? — обиженным тоном прошептал мне следователь. — Я должен вас оберегать. Но это невыполнимая миссия при вашем столь легкомысленном к ней отношении.

— Да полноте, Николай Павлович, — утешила его я. — Я и не думала сбегать от вас. Просто обстоятельства были таковы, что… в общем, в аэропорту я встретила свою маму и тетю.

— Да?! — его брови взметнулись вверх, как две испуганные чайки.

— Именно. Представляете наш теперешний ужин, если бы я вовремя не сбежала?

— С трудом.

— А я представляю, к сожалению. Поверьте мне на слово, господин Коксель уже давно бы поседел. Да и все мы тоже.

— И все-таки, Амалия, дорогая, — он положил свою ладонь на мою, — не стоит так стремительно покидать меня. Ради всего святого, помните, я тут для вашей безопасности. Молодой человек Илья — это замечательная партия. Но он не телохранитель.

Он всего лишь хороший парень. Не подвергайте его и себя ненужной опасности.

— Думаете, все так серьезно? — мне стало холодно, и я залпом осушила стакан вина.

— Уверен, — следователи могут быть безжалостными. — Меня вели от Римини до самого отеля. И заметьте, делали это настоящие профессионалы. Три машины меняли друг друга. Я с такими делами мало-мальски знаком, а потому все-таки их вычислил.

— Может ли быть, что и за нами следили? — не понимаю, почему в ресторанах вино подают в бокалах. Мне требовалось сейчас не меньше бутылки.

— Я думаю, что да. Просто вы их не заметили.

— Ну и как же быть?

— Не знаю… Может быть, нам держаться вместе? Во всяком случае, пока мы не поймем, к чему все это ведет.

— Да бросьте. — Я сделала над собой усилие и отмахнулась. — Что может случиться с нами в закрытом номере? Мы никого туда не впустим до утра.

— Амалия, я не навязывался бы к вам в соседи, не будь я так взволнован.

— И все-таки я думаю, что подобные меры — это уж чересчур. — Я представила себе ухмылочку Ильи, когда он узнает, что следующую ночь мы проведем в компании «моего коллеги по работе».

— Как знаете…

На секунду мне стало жаль Николая Павловича. Господи боже! Столько лет проработать на Петровке и не научиться скрывать своих чувств. Вот как теперь — пожал плечами, напустил на себя равнодушный вид, но ведь, к гадалке не ходи, расстроился, словно корову в покер проиграл. Сгорбился весь, губу нижнюю выпятил. Мне даже захотелось погладить его по лысеющей голове, но я вовремя сдержалась, поскольку сообразила, что сердечность моя некоторыми присутствующими за столом будет воспринята, прямо скажем, неадекватно. Илья и так уже косится на меня. И ноздри начал раздувать. Ну его к лешему, следователя этого. Пусть дуется себе на здоровье.

Чтобы избежать дальнейших объяснений со Свиридовым, который сопел рядом так надсадно, словно я только что отказалась идти с ним под венец, я решила ретироваться в туалет. Так что я преспокойно поднялась, намереваясь удалиться. Ох уж эта Италия! Даже наших мужиков заставляет быть галантными кавалерами. Что вы думаете произошло, когда я оторвалась от стула? Все трое подскочили! Да с такой суетливой поспешностью, что несчастный господин Коксель опрокинул на себя соусник.

— Ах, какая досада! — заявил он и одарил меня знаменитой сицилийской улыбочкой. Такой, что я сразу почувствовала себя неудачливой героиней американского боевика, из которой главарь мафии собирается вытрясти душу. Ноги у меня стали ватными.

А Коксель подхватил меня под руку и, промурлыкав: «Теперь нам, кажется, по пути», потащил в холл.

— Так вы работаете вместе с Амалией? — услыхала я за спиной бодрый баритон Ильи и обмерла, понимая, что сейчас у них произойдет первый в истории диалог, который будет проходить без моего руководства, и только бог знает, что они могут друг другу наговорить.

Пока я боролась с желанием бросить Кокселя и вернуться к столу, чтобы помешать и тому, и другому проколоться, я не заметила, как мы вышли в холл. Тут произошло совсем уж невероятное. Кок-сель пылко сжал мой локоть и зашептал, не переставая слащаво улыбаться:

— Амалия, мне нужно с вами серьезно поговорить.

— Да? — изумилась я.

— Именно! Речь идет о жизни и смерти!

Я видела предпринимателей и более чокнутых на своей предпринимательской деятельности. С одним я монтировала ролик его дурацких супов целый месяц. Он извел всех, даже нашего Дракона достал. Но и тот чокнутый суполюб не так бледнел, доказывая, что героиня ролика, съев дурацкий суп, «должна кричать «ку-ка-ре-ку» не как недорезанная курица, а как сексуальная несушка». Посмотрев на Кокселя, я испугалась. Губы его тряслись, от сицилийского мафиози остался только черный костюм-тройка.

— Я вся внимание, — прошептала я, решив не расстраивать его еще больше.

Я изначально была против этой поездки, подозревая нечто в таком роде. Только совершенно свихнувшийся человек станет настойчиво зазывать к себе в Италию менеджера из российского рекламного агентства. И вот, пожалуйста, господин сумасшедший производитель обуви — ешьте его с хлебом и соусом «Карри», если пожелаете.

— Omne ignotum pro magnifico est, — вдруг прошелестел он мне на ухо.

Я застыла на месте, так и не опустив занесенную ногу.

— Не нужно эмоций, — добавил Коксель.

Хорошенькое дело! Я закашлялась.

— Знакома ли вам эта фраза?

— Ну… Не то чтобы очень… — Я все никак не могла справиться с душившим меня кашлем. У меня такое случается иногда, от нервов. Я знаю, что если не успокоюсь или не выпью воды, то кашель перейдет в надрывное чихание. Последний раз это произошло со мной на госэкзамене в университете. В результате я с ног до головы обчихала профессора филологии, и мне поставили четверку в диплом. До сих пор не могу забыть того позора, знаете ли.

— Вам нехорошо? — забеспокоился бледный обувщик.

— Спасибо, что заметили.

— Нужно успокоиться.

— Это мне просто необходимо.

— Давайте пройдем в restroom.

Он потащил меня к двери в дамскую уборную.

— Помните, вам нужно бояться человека со шрамом на щеке. Ангелы разделились, и война уже началась! Вас хотят втянуть в ужасную историю. Не позволяйте им сделать этого. Если что-то случится… Спросите Исаака в кафе на площади Святого Марка. Первая скрипка. Он знает о вас. Он вам поможет. А больше не доверяйте никому.

Произнося этот бред, он впихнул меня в просторное помещение с зеркалами. Я по инерции налетела на пышногрудую даму в вечернем платье. Та ловко поймала меня и перекинула к спасительной раковине.

Только тут, прыснув водой в лицо, я начала приходить в себя.

«Похоже, итальянцев постигла страшная эпидемия, разрушающая кору головного мозга» — это было первое, что пришло мне на ум. Взять хотя бы Боккаччо, который, если верить моим сумрачным воспоминаниям, твердил мне о войне ангелов, или этого сбрендившего Кокселя. Какие ангелы в наш век?! Какая война? О чем речь?! И при чем тут я — простая русская девица, которая и в церкви-то была всего пару раз. Вот так всегда бывает: живет себе человек, ни о чем подобном и не помышляет, и вдруг на тебе — ему на голову сваливается архангел, или, как его там, словом, как святой Марии, и сообщает, что она должна убедить мужа в существовании непорочного зачатия. Тут я лихорадочно ощупала свой живот. Зачем — не знаю. Инстинктивно, наверное. Меня даже подташнивать начало. Ничего себе дела!

Не знаю, сколько времени я торчала в туалете, наверное, долго. Я все пыталась осмыслить, что со мной происходит и как мне жить дальше. Коксель, несмотря на свою явную невменяемость, умудрился меня запугать лучше всякого священника, грозящего Страшным судом. Пару раз я в ужасе оглядывалась по сторонам, и, затаив дыхание, прислушивалась, пытаясь вычислить поблизости человека со шрамом на щеке. Но, кроме мерно урчащих бачков, я ничего подозрительного не обнаружила.

В конце концов я справилась с собой, послала подальше ненормального Кокселя с его бреднями об ангелах и, гордо распрямив плечи, вышла из уборной. Зря я это сделала. Я чувствовала, что дамский туалет в ресторане — это единственное место на земле, где пока еще царит спокойствие прошлого. Буйное и неприятное настоящее ворвалось в мою жизнь, как только я переступила порог туалета. В просторном мраморно-зеркальном холле ресторана царила настоящая паника. Люди бежали в разные стороны и на десятки возбужденных голосов орали, по большей части «Мама миа!». Среди этого гула я вдруг отчетливо услыхала отчаянный вопль Ильи: «Амалия!» — и ринулась ему навстречу.

— Что случилось? — крикнула я, когда он схватил меня за плечи.

— Где ты была?! — взволнованно гаркнул он мне в лицо.

— Интересный вопрос, — наверное, я покраснела.

— В телефонной будке убили человека.

— Господи!

Он вовремя подхватил меня за талию, потому что я начала непроизвольно оседать под ноги снующих вокруг возбужденных итальянцев.

— Где твой коллега Свиридов?

— Но ведь это ты с ним остался!

— Как ты думаешь, сколько мы могли вас еще ждать? В какой-то момент мы даже решили, что вы с Кокселем отправились смотреть его фабрику прямо из ресторана, не дожидаясь утра.

— Так вы отправились на наши поиски?

— Ну, мы вышли в холл. Я заглянул в туалет, Кокселя там не было. А когда вышел, в холле уже кричали.

— Господи!

— Да что с тобой?! — он встряхнул меня. — Мы же не в церкви. Смени пластинку.

— Не могу, — взвыла я. — Господи! Война ангелов!

— Как хорошо, что я вас отыскал, — налетел на нас Николай Павлович. — Там уже полиция приехала. Из ресторана никого не выпускают.

— А где Коксель? Вы его нашли? — слабым голосом поинтересовалась я и добавила, чтобы скрыть волнение: — Только не говорите мне, что он лежит в телефонной будке с ритуальной тесемкой на шее.

— Гм-м… — Свиридов, к моему ужасу, замялся.

— Что?! — выдохнули мы с Ильей.

Он взял меня за руку и как-то не по-хорошему ласково проговорил:

— Амалия, опираясь на знания, полученные мною из популярных детективов, я бы не советовал вам говорить полицейским то, что вы сказали сейчас. Упаси вас господь! Иначе мы никогда не уедем из Болоньи.

— Что вы этим хотите сказать?

— То, что вы слишком явственно представляете себе картину преступления. А это в данных обстоятельствах не в вашу пользу. В будке действительно Коксель, и, извините, с тесьмой на шее. Его задушили.

— О-ох! — Холл поплыл у меня под ногами.

Свет стал нестерпимо ярким. Боккаччо взял меня за руку и потащил куда-то вверх, к огромной люстре. Он все время шептал какую-то абракадабру, все чаще и громче повторяя: «Твое спасение в истине. Твое спасение в истине. Найди отца и подари им истину. Истина — их слабое место. С истиной тебя не тронут. Это святыня. Примири ангелов, и тебя оставят в покое».

* * *

— Omne ignotum pro magnifico est!

— Кто это сказал?!

Я открыла глаза.

И наткнулась на внимательный и непроницаемый взгляд симпатичного, очень аккуратно причесанного брюнета.

«Итальянец, — подумала я. Потом непроизвольно поморщилась. — Полицейский».

— Воды, синьора? — вкрадчиво поинтересовался итальянский полицейский.

— Синьорита, — ворчливо поправила его я.

— О, простите! — Его смуглые щеки окрасились коричневым румянцем.

— Это вы сейчас сказали?

— Что именно?

Я повторила уже заученную фразу.

Он удивленно хлопнул глазами.

— А, — не слишком убедительно произнесла я, — не берите в голову. У меня, видите ли, был бред. Такое случается, когда падаешь в обморок.

— Да… — неуверенно согласился он и счел своим долгом представиться: — Лейтенант Ренальдо Палуни.

— Амалия Кузякина. Прилетела сегодня в Италию с рабочим визитом, по приглашению господина Кокселя. Гм… покойного?

Вышло как-то уж слишком официально. Попахивало сводками из светской хроники.

— Я в курсе, — он улыбнулся. — Как вы себя чувствуете?

— Лучше, чем господин Коксель. Определенно.

— Это хорошо. А то я испугался за вас.

— А где я? — я попыталась оглядеться, но перед глазами тут же поплыли зеленые стены, а к горлу подкатил комок.

— Прошу вас, — он взял меня за руку, — вы в кабинете главного менеджера ресторана. Мы уже вызвали врача. У вас есть страховка?

— Н-не знаю. Нужно посмотреть в документах. — Пожимание плечами вызвало тот же эффект. Я чуть было опять не провалилась в обморок.

— О, прошу вас! — испуганно выдохнул лейтенант, который уже начинал мне нравиться. — Не имеет значения! Врач окажет вам помощь в любом случае. Это в интересах следствия.

— А где мои спутники?

— Спутники? — искренне удивился он.

Тут я не на шутку разволновалась:

— Ну да! Меня же должны были держать на руках двое мужчин! Разве не так?

— Н-ну… — ему явно не хотелось меня разочаровывать. — Видите ли… Мы нашли вас на диване в холле. Совершенно одну.

— Та-ак! — мне расхотелось падать в обморок. Я почему-то представила, как двое моих чертовых кавалеров сидят перед телевизором и пьют пиво, весело обсуждая, как они здорово выкрутились, сунув в зубы закона истеричную дуреху.

— Синьора! — лейтенант рыпнулся было, чтобы уложить меня снова на подушки, но я решительно отстранила его рукой, не забыв дотошно поправить:

— Синьорина!

— О, простите! — опять покраснел он. — Я вижу, вам уже лучше.

— Определенно! — я гневно взглянула на него. — Будете меня допрашивать?

Он смутился:

— Может быть, не сегодня?

— Нет уж, давайте сейчас. Все-таки я последняя, кто видел господина Кокселя живым. Во всяком случае, я так думаю.

Лейтенант вздохнул, вытащил блокнот и застыл, изготовившись записывать показания.

Ну, я и рассказала ему все с момента нашего разговора с Драконом, когда полгода назад он передал в мои руки несчастного Кокселя. Разумеется, я опустила ближайшие детали исторической встречи, как то: московские убийства, латынь, мать ее, Петровку, ну и все, что с этим связано. Илью, я, скрипя зубами, представила как своего жениха, который путешествует со мной ради искусства, Свиридов в моем изложении стал моим московским приятелем, которого я неожиданно встретила в аэропорту Римини. Пусть потом сам разгребает. Негоже ему было бросать меня на произвол судьбы. Про маму с тетей я вообще сообщать не стала. Они, слава богу, были достаточно далеко от места преступления и Кокселя в глаза не видели.

— Значит, вы просто расстались перед дверью в уборную? — уточнил лейтенант.

— Ну да. Он проводил меня до туалета.

— Понятно, — кивнул страж закона. — Он не обмолвился, собирался ли он кому-либо звонить?

— Нет. На мой взгляд, его единственным желанием было добраться до мужской уборной и замыть соус на своем галстуке. Я вообще не понимаю, как он попал в телефонную будку.

— Может быть, у вас возникли какие-нибудь разногласия?

— Да какие разногласия! Мы и парой фраз еще обмолвиться не успели. Только поздоровались, и раз — пятно на галстуке.

— Хотите добавить что-то?

— Ни в коем случае, — я была предельно искренна.

— Ладно, — кажется, он даже обрадовался. — Я вас провожу до отеля. Если вы не возражаете.

— Пожалуйста. Буду вам признательна, — обожаю итальянских полицейских. Гораздо лучше наших с Петровки. Во-первых, моложе и симпатичнее, а во-вторых, они не бросают без помощи тех, кого должны защищать.

Я оперлась на предложенный локоть, встала и поплелась из кабинета.

— Вам точно не нужен врач?

— Уверена, что мне не нужен врач. Мне нужен крепкий сон.

Мы вышли все в тот же холл. Народа тут уже не было. Только одинокий швейцар со скорбной физиономией распахнул перед нами входную дверь. Болонья дохнула на нас свежим ночным ветром.

— Как долго вы намереваетесь оставаться в городе?

Я пожала плечами:

— Мне тут делать нечего. Самолет в Москву через неделю. Наверное, съезжу в Рим.

— Вы прекрасно говорите по-итальянски, — он усадил меня в полицейскую машину. Сам сел за руль.

— Работа, — объяснила я и улыбнулась, решив украсить скорбную действительность. — Но мне нравится говорить на вашем языке. Не речь, а музыка.

— О, прекрасно сказано, — восхитился он от имени всего населения Италии. Потом посерьезнел: — Видите ли, следствие не закончено, и нам может понадобиться, гм… поговорить с вами еще раз. Всякое, знаете ли, бывает. Не затруднит ли вас информировать меня о вашем местонахождении вот по этому телефону?

Он протянул мне визитку.

— Конечно, — согласилась я.

До сих пор не понимаю, что меня дернуло выгораживать моих нерадивых спутников и скрывать от симпатичного лейтенанта правду. Почему я пренебрегла помощью того, кто реально мог мне ее оказать? О чем я думала в тот момент?

* * *

Распрощавшись с милейшим итальянским полицейским, я первым делом направилась к стойке портье, чтобы убедиться в подлости своего кавалера. Сидит небось в номере, дожидается. Однако ключ от нашей комнаты был на месте, то есть в надлежащей ячейке. Пока я переминалась с ноги на ногу в лифте, в голову мне лезли неприятные воспоминания. Перед глазами стояла физиономия ныне покойного Кокселя. Уши щекотал его шепот.

Война ангелов… ну, это, допустим, бред. Спишем это на шок от созерцания испачканного соусом собственного галстука. Еще он говорил, что меня хотят втянуть в какую-то ужасную историю. Отлично. Учитывая события последних недель, я и так уже по уши завязла в ужасных историях. И что? Коксель просил не позволять каким-то «им» это делать? Каким образом мне не позволять втягивать меня в историю? Если бы я хоть знала, кто меня втягивает, разумеется, я бы не позволила. А так, людей одного за другим убивают чуть ли не на моих глазах. И те испускают душу с сообщением о войне ангелов на устах. Жуть! «Если что-нибудь случится…» В общем-то уже случилось. И именно с Кокселем. Что он в таком случае советовал? «Спросите Исаака в кафе на площади Святого Марка». Веселенькое дело! Площадей Святого Марка в Италии больше, чем улиц Ленина в России. Какую конкретно площадь он имел в виду? Первая скрипка в кафе на площади Святого Марка. Ха! Я представила, как некий пожилой еврей сидит за столиком и держит в руках скрипку, на которой белой краской намалевана римская цифра I.

— Площадь Святого Марка — это площадь Святого Марка, — неожиданно подал голос лифтер.

Я чуть не подскочила на месте. Удержало меня одно: как-то в детстве я провела эксперимент, подпрыгнув в лифте. Эксперимент удался. Ну, в том смысле, что лифт остановился и я просидела в замкнутом пространстве добрых три часа, потому что у аварийной службы был какой-то субботник по очистке парковых территорий. Так что с тех пор я в лифте не прыгаю, даже если на мои мысли мне ни с того ни сего отвечает лифтер по-итальянски.

Когда я отдышалась, то оглядела его с ног до головы. Парень как парень. Обычный низкорослый итальянец с глазами-маслинами. Он улыбнулся и пояснил:

— Площадь Святого Марка — это в Венеции. Только о ней говорят без уточнения города. О ней знают все.

Я решила, что, сама того не желая, размышляла вслух, и не стала акцентировать на этом внимание.

— Спасибо, — я улыбнулась ему. — И часто там бывает Исаак — первая скрипка?

Он поднял брови:

— Всегда.

— Неужели?!

— Большой оркестр в кафе «Флориан» просто не может существовать без первой скрипки.

— Ух ты! — сбившись на русский, выдохнула я и покраснела.

«Господи! Нельзя быть такой дремучей!»

Разумеется, всему миру известно кафе «Флориан», где чашечка кофе за столиком стоит порядка пяти долларов в пересчете с местных лир. Там играет огромный оркестр. Сама не слыхала, но в каждом путеводителе по Италии о нем текста — на целую страницу.

— Кроме того, на площади Святого Марка находится Дворец дожей, Колокольня, на которой Леонардо да Винчи установил свой первый телескоп, и, конечно же, целая армия голубей. Знаете, как появились голуби в Венеции?

Я почувствовала себя на экскурсии. Спасла меня техника. Двери лифта бесшумно разъехались, и я, облегченно вздохнув, вылетела на свободу.

— Это очень интересная история, связанная с Россией, — отчаянно затараторил лифтер, которому очень не хотелось терять слушателя, перед которым в кои-то веки ему удалось блеснуть своими познаниями.

— Ничего-ничего, я завтра вниз поеду, — заверила я его и понеслась к своему номеру, чтобы он не вздумал увязаться за мной со своими рассказами.

* * *

Вы когда-нибудь смотрели дешевый американский боевик? Не может быть, чтобы не смотрели. Каждый российский гражданин, у которого есть телевизор, непременно смотрел дешевый американский боевик. Без этого не прожить в нашей стране. Помните сцену, которая обязательно присутствует в произведениях подобного рода: когда героиня возвращается в свое жилище, открывает дверь и замирает на пороге в немом ужасе, потому что понимает, что ее жилище кто-то вывернул наизнанку и хорошенько встряхнул. Иными словами, в ее отсутствие произвели дотошный обыск, основной задачей которого было перемешать все вещи в помещении до состояния первобытного хаоса. Вспомнили?

Так вот, ничего подобного в комнатах нашего с Ильей номера не наблюдалось. Хотя именно этого я почему-то ожидала. Я даже специально застыла на пороге, открыв рот, чтобы крикнуть что-нибудь типа: «Мама миа!» И обломалась, потому что номер выглядел абсолютно нетронутым. Я испытала разочарование. Ну согласитесь, мне после шептаний про войну ангелов, трупа в телефонной будке, ритуальных шнурков, обморока и общения с полицией это простительно. В конце концов, перевернутый номер был бы превосходной финальной точкой трудного дня.

Немного справившись с чувствами, я шагнула в комнату. На меня вдруг накатила такая усталость, что я решила немедленно лечь в постель. Я поплелась в спальню, включила свет… И вот тут мне все-таки удалось крикнуть: «Мама миа!», да с такой искренней силой, что чуть люстра не обрушилась.

— Тише, прошу вас! — сидящий в кресле господин в коричневом костюме мне приветливо улыбнулся.

Я схватилась за косяк, чтобы не свалиться. У господина была неприятная внешность, а его лицо украшал уродливый шрам через всю правую щеку.

— Ап, ап, ап! — я хватала ртом воздух, сильно подозревая, что в скором времени встречусь с обувщиком Кокселем.

Господин поднялся и пошел на меня. Я дернулась было к выходу, но ноги мои подкосились, и я рухнула, больно ударившись лодыжкой.

Пока я стонала и корчилась на ковре, он приблизился. Увидав блестящие носки его ботинок у своего носа, я начала судорожно соображать, что скажу при встрече на небесах гаду Боккаччо, а заодно и своему папочке, которые втянули меня в столь неприятную передрягу.

Странно, но сожалений по поводу безвременно утраченной собственной жизни я в этот момент не испытала. Я чувствовала, как горло мое сжимает стальная рука смерти. В глазах моих потемнело, а потом я полетела с космической скоростью навстречу белому пятну. Пятно становилось все больше и больше, потом оно превратилось в сверкающую белизну. Я вдруг отчетливо поняла, что платье на невесте должно быть именно такое — чистое, как крыло ангела, и поклялась, что, если соберусь замуж, надену подобное…

— Эй!

Я открыла глаза и робко поинтересовалась:

— Тебя тоже задушили?

— Ну, знаешь ли! — возмутился Илья.

— Не понимаю, — я с трудом ворочала языком.

Он схватил меня за плечи и резко сдернул с кровати.

— Некогда расслабляться! — голос его мало было назвать взволнованным. Эмоции в его горле клокотали, как лава в вулкане. — Быстро собирайся. Мы уезжаем.

— Куда?

— В Рим, детка! В Интернациональный банк, дорогая!

Он распахнул створки шкафа, бухнул на пол чемодан и начал скидывать в него вещи без всякого должного к ним уважения.

— Поосторожнее! — тут уже я встрепенулась. — Это же Альберто Феретти.

— К черту! — он вдруг схватился за шею и закашлялся.

— Нет уж! — одним прыжком я подлетела к нему и, выхватив юбку, принялась складывать ее так, как того требовала цена, по которой я приобрела ее в магазине.

— Да перестань же! — Сухой кашель согнул его пополам. Он прислонился к дверце шкафа и закрыл глаза, пытаясь с ним справиться.

— Что, мороженого переел, пока я парилась на допросе? — ехидно поинтересовалась я, продолжая аккуратно укладывать юбку в чемодан.

— Не совсем, — выдавил он. — Пожалуйста, дай воды.

— И не подумаю. — Я решила быть жестокой и добавила: — Ты бросил меня на произвол судьбы в холле ресторана. А я была без сознания.

— Амалия! Черт тебя подери! Дай мне воды!

— Угу! И отказаться от удовольствия понаблюдать, как ты корчишься в судорогах?! Даже не проси.

Я глянула на него с укором. И тут второй раз за проклятущий вечер у меня из груди вырвался потрясающей силы крик: «Мама миа!» Шею Ильи пересекала розово-фиолетовая полоска. Не царапина, не синяк, а нечто среднее между ними.

— Что это? — я ткнула пальцем в интересующее меня место.

— Дай воды, умоляю! — прохрипел он, все еще кашляя.

Я бросила юбку и метнулась в ванную.

— Ну? — я не могла дождаться, когда он сможет заговорить.

— Собирайся, ради всего святого, — он все еще тяжело дышал, да и стоял на ногах как-то неуверенно. Его заметно шатало.

— Тебя что, пытались задушить?!

— Ты поразительно догадлива! — он закрыл глаза. — Нам нужно уматывать из этого бандитского города. Знаешь, я вдруг понял, что мне чертовски хочется прожить еще лет пятьдесят как минимум.

— Человек со шрамом на щеке? — я почувствовала, что у меня тоже начинает свербеть в горле, и схватилась за шею.

— Перестань молоть ерунду, — он усмехнулся. — Какой еще шрам?

— Разве не он тебя душил?

— Я в темноте не заметил, кто меня душил, но скажу тебе — это было крайне неприятно.

— В какой темноте? Он выключил свет?

— Амалия, детка, — он обнял меня и погладил по голове. Уезжать мне расхотелось, да и страх прошел. Я бы так всю жизнь простояла, млея оттого, что могу уткнуться лбом в его плечо.

— Скажи, ты его прогнал из номера? — промурлыкала я.

— Амалия, — он отодвинулся от меня. — В номере никого не было, кроме тебя.

— А тот, с ужасным шрамом на щеке?

— Его бы я заметил.

— Странно. Последнее, что я помню, — это носки его ботинок и ужасное чувство, будто он затягивает петлю на моей шее.

— Хорошо, по дороге расскажешь.

Илья снова засуетился, покидал оставшиеся вещи в чемодан, закрыл его, схватил меня за руку и поволок из номера. А жаль, мне номер понравился. Наверное, в нем можно было бы провести немало приятных ночей. Конечно, если за вами не охотятся целые толпы маньяков, которые спят и видят, как бы вас придушить ритуальной тесьмой.

* * *

Рассказ Ильи походил на фрагмент из фильма ужасов. Поняв, что его барышня (то есть я) опять бухнулась в обморок, он со свойственной всякому кавалеру прытью оттащил ее на ближайший диван и, оставив на руках верного товарища (то есть Свиридова), опрометью кинулся в обеденный зал ресторана, чтобы добыть воды или вина. Поскольку в холле и в дверях зала царила страшная неразбериха — люди сновали туда-сюда, — он потратил минут пятнадцать, чтобы добраться до нашего столика. Потом он еще минут десять пытался объяснить ополоумевшему от странных событий официанту, зачем ему стакан воды. Ну а когда он вернулся в холл, то там стало заметно спокойнее, толпа рассосалась, однако и диван пустовал. Ни меня, ни Свиридова на нем не было. Илья пожал плечами, попытался расспросить швейцара, не видел ли он симпатичную брюнетку (Ха! Приятно, что кто-то считает тебя симпатичной!) в компании с мужчиной средних лет. Швейцар ничего путного сказать не мог, только выдвинул предположение, что многих гостей ресторана, к сожалению, увезли в полицейский участок, чтобы снять с них показания. На этом месте Илья вздохнул.

— Два года назад я стал свидетелем драки в Палермо. До сих пор не могу забыть ту мерзкую скотину — местного полицейского, который превратил оставшуюся мне неделю отдыха в кошмар. Он допрашивал меня и допрашивал, словно я не наблюдал за дракой со стороны, а был ее зачинщиком. У меня даже возникло подозрение, что виновников происшествия отпустили по домам раньше, чем свидетелей. Оказывается, в итальянской полиции существует масса каких-то документов, формуляров и тому подобных штук, которые необходимо заполнить в таких случаях. Вот я и заполнял их, вместо того чтобы греть пузо на солнце. Теперь понимаешь, почему я ринулся в ближайший полицейский участок, чтобы узнать, куда они повезли тебя и твоего коллегу?

— Ну… — неуверенно протянула я.

— Амалия, мы же ужинали вместе с этим Кокселем! Я боялся, что они замучат тебя допросами до смерти!

Горячая благодарность растопила последние льдинки недоверия в моем сердце. Как я могла злиться на этого святого человека! Как я могла подумать, что он бросит меня на произвол судьбы!

— И что тебе сказали в полицейском участке? — я погладила его по плечу.

— Ничего. Они развели руками. Я уговорил их позвонить в муниципальный госпиталь. Но там тебя тоже не оказалось.

— А мой мобильный?

— Разве не ты отключила его еще в Римини, чтобы мать не смогла до тебя дозвониться.

— Точно. И что ты сделал дальше?

— Решил, что ты осталась в ресторане, а дурак швейцар все напутал. Я вернулся в ресторан. Там еще топтались полицейские, а посетителей уже не было. Я описал им тебя, но они о тебе ничего не знали.

— Очень странно, ведь один из полицейских меня допрашивал.

— Н-да… Я всегда говорил, что Италия — это царица бардака… Я подумал, что ты могла отправиться в гостиницу. И поехал туда. Представь себе, лифт не работал. Портье сказал, что какой-то важный клиент из пентхауза зашел в лифт с девицей и, судя по всему, не скоро оттуда выйдет.

— Ну и порядочки в этой Италии.

— Вот тут, веришь, я почувствовал нечто… не могу передать словами, но мне стало казаться, что происходит что-то нехорошее и я должен прямо сейчас оказаться в номере. Я бросился на лестницу, а когда миновал второй пролет, погас свет. Я не понял, как это произошло, только кто-то накинулся на меня сзади… Откуда он взялся? — Илья поморщился и потер шею. — Наверное, я его убил. Во всяком случае, когда я его оттолкнул, он покатился кубарем вниз и больше не появился.

— Дурачок, — усмехнулась я. — Мы же бежим по лестнице. И тут никого нет.

— В этой гостинице две лестницы. Мы спускаемся по второй. Я же не идиот — вести тебя в темноту, где, может быть, валяется субъект с переломанной шеей.

— Ты умница! — я подпрыгнула и чмокнула его в щеку. — Ты чертовски живучий умница!

— Не сглазь, — буркнул он.

— А ты точно не видел в номере жуткую морду со шрамом?

— Уверяю тебя. Номер был открыт. У меня ноги подкосились, но, когда я зашел, ты мирно спала на кровати.

— Странно это все. Куда же он делся?

— А он там точно был? Тебе не приснилось?

— Знаешь что! — вспылила я. — Если женщина падает в обморок, это еще не означает, что она сошла с ума. Кстати говоря, хочу напомнить тебе, что у меня были на это веские причины.

— Тогда я не понимаю. Наверное, я его спугнул.

— Угу! Он так торопился сбежать, что перетащил меня с пола на кровать. Нелогично.

— Абсолютно. А с чего ты взяла, что он хотел тебя задушить?

— Ты еще спрашиваешь?! Да последнее время вокруг меня только и делают, что душат людей! Кстати, а ты не видел Свиридова?

— Думаешь, это он на меня накинулся?

— Придет же такое в голову, — я фыркнула. — Но он не мог бросить меня на диване в холле без причины.

— Вообще-то он странный.

Мне хотелось рассказать Илье, что Николай Павлович вовсе не странный, а как раз наоборот. Что он прилетел в Италию защищать нас, но сдержалась. Не знаю почему. Может быть, потому, что Свиридов меня об этом просил. Вообще в последнее время я делала массу вещей, мне несвойственных.

Илья дернул на себя дверь, ведущую с лестницы в маленький предбанник. Дальше мы ничего увидеть не успели. Что-то ухнуло у меня над головой, раздался треск, Илья дернулся и отлетел в сторону. Я инстинктивно отшатнулась назад, и вовремя это сделала, потому что в следующую секунду перед моим носом просвистело что-то тяжелое, видимо, то, что повалило Илью на пол.

— Эй! — взревела я. — Поосторожнее!

Раздался новый треск. Что-то упало рядом с Ильей.

— Совсем рехнулся! — прохрипел мой кавалер и завозился в своем углу.

— Господи! — услыхала я сдавленный шепот Свиридова. — Ребята, простите меня. Я вас не узнал.

Место недавнего боя представляло собой жуткое зрелище. Илья валялся на лестнице в обломках стула, я сжалась у стены, а в проеме двери стоял следователь и виновато улыбался.

— Просто кошмар какой-то, — расстроенно проскрипел он. — Чувствую себя затравленным зверем. Как же хорошо, что вы без меня не слиняли. Я уж и не надеялся, что переживу эту ночь.

— Да что стряслось?! — Илья, кряхтя, поднялся и протянул мне руку.

Тут Свиридов блеснул глазами и, присев, съежился.

— Тсс!

— Н-да… — Илья снова сел на пол и потер ушибленный лоб. — Дело плохо. Антидепрессанты принимаешь?

— Нет.

— А пора. У вас мания преследования. Не хочу вас расстраивать, но вы в трех шагах от окончательного помешательства.

— Шуточки шутишь! Помешательство! — недобро передразнил его Николай Павлович. — Посмотрел бы я на вас, если бы в вас стреляли.

— Стреляли?! — выдохнула я и тоже села на пол.

— Именно.

— Это что-то новенькое, — Илья хмыкнул, — до этого всех только душили.

— Ага, — я кивнула, — Илью хотели задушить.

— Ну вот, а в меня стреляли. — Не слишком обеспокоившись судьбой моего друга, заявил Свиридов. — Я зашел в номер, включил свет, и вдруг щелк — стекло клацнуло и в стенку что-то — шмяк!

— Весьма образно, — ехидно заметил Илья.

— Я упал на пол, саданул по выключателю ногой, потом подполз к окну, рукой пощупал, а там дырка, — он шумно вздохнул.

— О предыдущем постояльце спрашивали? — деловито осведомился Илья.

— Амалия! — Свиридов шумно задышал. — Если он не заткнется, я ему по роже съезжу. Простите за моветон.

— Я только выдвинул идею. Может быть, до вас тут какой-нибудь мафиози обитал… — Илья пожал плечами. Обожаю его невинную физиономию!

— И без ваших идей тошно! — рявкнул Свиридов, которому, скорее всего, не полюбилась невинная физиономия моего возлюбленного.

— А как вы вообще очутились в номере? — От былой веселости в голосе Ильи и следа не осталось.

— Как? Как…

— Да-да, как?

— Ну… э… — похоже, вопрос застал Николая Павловича врасплох.

— Почему вы бросили Амалию в ресторане?

— Я бросил?

— Перестаньте юлить! Вы бросили, потому что я пошел за водой.

— Ха! — несколько истерично вдруг выдохнул Свиридов. — Я, значит, бросил! А на мой взгляд, это вы ее бросили! Вы исчезли на добрых полчаса. Что я должен был подумать?

— А зачем вам вообще думать? Вы же должны были сидеть при ней.

— Па-азвольте! — я решила, что пора вклиниться в диалог. — Я не умирающая, чтоб у постели день и ночь… учтиво поправлять подушки, и все такое.

— Речь не об этом, — резко оборвал меня Илья. — Он тебя бросил и потащился зачем-то в номер. Какого черта, хотелось бы знать?

— Да я пошел вас искать! Потому что вы исчезли.

— Даже странно как-то… С чего это вы решили искать меня в своем номере?!

Мне-то были ясны мотивы Свиридова. В конце концов, он старший следователь МВД, ему просто необходимо было осмотреть местность. Да и вообще, в последнее время убивали всех мужчин, кто имел несчастье познакомиться с Амалией Кузякиной, а потому вполне логично, что судьба оставшегося в живых последнего персонажа — то есть Ильи — беспокоила следователя, призванного нас защищать, куда больше, нежели сама Амалия Кузякина, мирно лежащая на диване без чувств. Однако Илье подобные доводы показались бы, наверное, смешными.

— Я вас не нашел. Вернулся, Амалия тоже исчезла. Я подумал, что вы вернулись в отель. Хотел добраться до своего, позвонить вам, собрать вещи и мотать из этого проклятущего города. Но не успел. Только зашел, как начали палить.

Что сказать? Во всяком случае, звучало это весьма правдоподобно. Хотя Илья так не считал.

— Ерунда какая-то, — недовольно процедил он.

— Не более, чем ваши объяснения. Вы ведь уже объяснили истинную причину своего отсутствия? — ехидно предположил Свиридов.

— Да, и не вам.

— А я вот тоже не прочь послушать.

— Хватит! — гаркнула я. — Сдается мне, что кто-то хочет нас вытурить из этого города как можно быстрее, а потому пугает изо всех сил.

— Пугает?! — в один голос прошипели мои спутники.

— Уж не думаете ли вы, что если бы нас действительно хотели убить, то не убили бы? Задушить тебя в темном коридоре было плевым делом, — я ткнула пальцем Илью в грудь, — или вам кажется, что трудно из соседнего здания застрелить человека, находящегося у окна освещенной комнаты? А уж обо мне вообще нечего говорить. Я столкнулась с убийцей в собственном номере один на один. И все мы живы!

— Плюнь три раза, — до сих пор я не знала, что мой любимый столь суеверен. Но, в конце концов, все мы не без недостатков.

— И что теперь? — удивленно спросил меня следователь.

— Я думаю, что в планы тех, кто за нами теперь охотится, не входило, чтобы я осела в Болонье. Они просто-таки насильно тащат меня в Рим. И, как мне кажется, дело тут не столько в наследстве, сколько в том, что они не хотят, чтобы я тут напоролась на какую-то тайну. А потому… предлагаю остаться тут и разобраться, что к чему.

У меня перехватило дыхание от собственной отчаянной смелости. Еще полчаса назад я готова была нестись на машине куда глаза глядят, лишь бы подальше от проклятущего города. И вот на тебе! Правильно, видимо, гласит истина: женщины — существа непредсказуемые и абсолютно нелогичные.

Примерно то же самое прошипел и Илья, а потом вдохновенно добавил:

— Черта с два я тут останусь! Я жить хочу.

— Хм-м… — Николай Павлович пожевал губами. — А вот мне кажется, мысль Амалии не лишена здравого смысла.

Браво, Петровка!

— Вполне возможно, но я здесь не останусь, — упрямо заявил мой дорогой искатель приключений. — Вы меня не сломаете. И Амалия поедет со мной в Рим. Мы найдем адвоката и всех тех, кто прислал ей приглашение, мы откроем тот сейф, а потом решим, нужно нам узнавать тайны, хранящиеся в Болонье, или нет. Вот так!

— И все-таки… — начали мы вместе со Свиридовым.

— Разговор окончен, — отрезал Илья, — Амалия едет со мной, а вас я и не приглашал.

— Нет уж, позвольте мне вас сопровождать, — отчаянно взвыл Свиридов.

— В самом деле, Илья! Не будем же мы так жестоки, что оставим человека под пулями.

— Я в эти пули вообще не верю, — хмуро отчеканил тот. — Довезем его до ближайшей гостиницы, а потом пускай катится ко всем чертям.

— Я не могу понять вашей предвзятости по отношению ко мне, — обиделся следователь.

— Я тоже. — Илья пожал плечами. — Но она почему-то существует.

* * *

Мы ехали в угнетающем напряжении. Я молчала. Свиридов сидел за нашими спинами и бубнил с разными интонациями: «Ничего не понимаю. Не понимаю ничего!» Илья кусал губы, наконец, не выдержав, рявкнул:

— Что вы имеете в виду?

— Ох, господи, — вздохнул Николай Павлович. — До чего же вы нервный тип!

— Что?! — Илья сдвинул брови.

— Господа! — я положила ладонь Илье на руку. — Будьте благоразумны, прошу вас.

— Жаль, что снайпер косой попался, — процедил сквозь зубы мой кавалер и надолго замолчал.

— Я есть хочу, — спустя полчаса подала я голос, удивившись при этом, как это человеческая речь может столь сильно напоминать мычание больной коровы.

— А ресторан? — в один голос удивились мои спутники.

— Смею напомнить, что в ресторане мне удалось только в уборную сходить, — хмуро ответила я.

— Где же я найду тебе ужин в такое время? — Илья пожал плечами.

— Я есть хочу. — Я еще раз скопировала больную корову, раздумывая по ходу, уж не замычать ли мне на самом деле для полной убедительности. Потом решила, что не стоит, чего доброго предложат сена. Эти кавалеры не белая кость — видно сразу. Разговоры у них — как у гангстеров. Да и взгляды соответствующие. Меняет все-таки мужиков обстановка! Стоит им оказаться в экстремальной ситуации, как о былом своем джентльменстве тут же забывают. При этом мне еще почему-то вспомнилась фраза «Загнанных лошадей пристреливают», но я постаралась побыстрей выкинуть ее из своего больного сознания.

— Мне кажется, на магистрали должны быть забегаловки, — неуверенно предположил Свиридов.

— Ну-ну, — Илья вздохнул. Странно, как меняется цвет его румянца в зависимости от настроения. Теперь он стал нежно-оранжевым. Несколько агрессивным, как и сам он сейчас, наверное. А может быть, мне показалось. Все-таки ночь.

— Вон огоньки! — Свиридов вытянул руку, чуть не свернув моему дорогому правое ухо.

Хорошо, что тот вовремя увернулся, иначе не миновать бы нам драки. Его и так уже, судя по всему, трясло от ненависти к моему «коллеге». Уж не знаю, почему он вдруг так на него взъелся. Не ревновал же, в конце концов!

При ближайшем рассмотрении огоньки оказались заправочной станцией, при которой работал небольшой дорожный магазин.

Говорят, что люди, пережившие большие потрясения, теряют аппетит. Это не про меня. Я опрометью ринулась в манящие желтым светом двери и метнулась к прилавку с печеньями, чипсами и прочей ерундой, коей можно худо-бедно наполнить пустой желудок.

Илья со Свиридовым остались возле машины. Мой практичный кавалер занялся заправкой бака. Узрев, что сонный кондитер может за пару лир одарить меня кофе с горячей булочкой, я легла грудью на прилавок и глянула на него с мольбой бродячей собаки. Он понимающе усмехнулся и нырнул в подсобку. Не знаю, какое время я провела в ожидании дорожного угощения, только едва в моей руке оказался пластиковый стаканчик с вожделенным напитком, как в магазин ворвался Илья и, схватив меня за локоть, зашептал:

— Твой Свиридов шпион!

— Смело, — оценила я и откусила кусочек булочки.

— Не веришь, сходи сама в мужской туалет!

Я перестала жевать, посмотрела на него круглыми глазами, потом отпила кофе:

— Что ты такого увидел в мужском туалете?

— Не увидел, а услышал!

— Ну, знаешь… расстройство желудка — это еще не признак шпионства.

— Тьфу ты, господи! Брось свои дурацкие шуточки!

— А ты перестань впадать в маразм, — я облизала пальцы и благодарно улыбнулась кондитеру. Тот, слегка смутившись, подал мне салфетку. — Что такого ты услышал в туалете?

— Твой Свиридов прекрасно шпарит по-итальянски! А заверял, между прочим, что не знает итальянского. Да он и пары фраз связать не мог с твоим Кокселем. И вот, пожалуйста, заперся в кабинке, думая, что я заправляю машину, и говорил с кем-то по мобильному. Я пошел за ним, как только он скрылся в дверях. Не знаю почему, но мне он сразу показался весьма подозрительным. Я решил за ним следить.

— Похвально, — я протянула ему пакет с чипсами, но он лишь рукой махнул. — А почему ты решил, что говорил именно Свиридов?

— Да там больше никого не было! Стоял в кабинке в своих штиблетах и болтал по телефону, как заправский итальянец. Амалия, мы с тобой серьезно влипли! Давай сбежим! Он ведь не зря за нами увязался. Не удивлюсь, если в кармане у него обнаружится ритуальная тесьма.

— Предлагаешь его обыскать?

— Предлагаю его тут оставить! Он же наверняка сообщникам докладывал, где мы.

Я пожала плечами:

— Что конкретно он говорил?

— Ну, я так быстро не понимаю. В его каше я разобрал только несколько слов: Болонья, Рим, Умберто и палач. И я тебе скажу, что последнее слово меня напугало.

Не буду утверждать, что я осталась равнодушна. Все-таки факт, что Свиридов намеренно скрыл от меня знание итальянского, несколько смущал. Но я ведь знала больше, чем Илья. Более странно было бы, если бы с Петровки направили в Италию человека, не знающего итальянского. Чем бы он мог мне тут помочь? И скрывал он свое знание, наверное, не просто так. А то, что слышал мой бдительный любитель приключений, было, скорее всего, переговорами с местными органами правопорядка. Вот как я рассудила. Согласитесь, вполне логично. И очень просто все расшифровывалось: выехали из Болоньи, следуем в Рим. Подготовьте прикрытие или что-то там в том же духе. Умберто мог быть кем угодно — от помощника на месте до прокурора области Лацио. Ну а «палач»… это тоже либо полицейский сленг, либо какая-нибудь версия об убийце. В конце концов, можно Свиридова расспросить о том, что он думает по поводу происшествия в ресторане и как связывает все это с московскими убийствами. Будет еще время.

— Не понимаю, отчего ты, как танк, спокойна! — раскипятился Илья, глядя, как я монотонно пережевываю третье печенье. — Ты давно его знаешь?

— Кугу?

— Да Свиридова этого!

— Укулу трух мыцыф… — не моргнув глазом, соврала я.

— И все это время он скрывал, что знает итальянский?!

Я проглотила печенье:

— Мы с ним только на русском общались. А Дракон просто так в Италию человека не направит. Кроме того, я не понимаю, чего ты так переполошился. Свиридов мог говорить по телефону с кем угодно, хоть со своим приятелем. Может, у него приятель — итальянец.

— Но при чем тут палач?!

— А как бы ты рассказал все, что с тобой приключилось? Едем из Рима в Болонью, дорогой Умберто, потому что какой-то палач меня чуть не пригрохал из ружья. Жди в гости, готовь пасту, привет жене.

— Хм-м…

Судя по всему, я внесла некоторую смуту в его обоснованную подозрительность.

— Так что выпей кофе, и поехали дальше.

— А если ты не права? — все-таки подозрительность в нем была очень сильно развита.

— Послушай, — я всунула в его холодные пальцы горячий стаканчик, — если тебе человек кажется странным, это еще ничего не значит. Пойдем и спросим у него, с кем он трепался в туалете. Думаю, он тут же даст нам достойное объяснение.

— Если это друг, то почему он не трепался с ним, когда мы ехали в машине? — Илья прищурился.

— А черт его знает! — мне надоело выкручиваться за следователя с Петровки. В конце концов, он мог бы и получше соблюдать конспирацию. — Ты его постоянно поддевал. Да и потом, в него все-таки стреляли. Может, он только теперь немного расслабился. Идем спросим.

— Ни в коем случае! — Илья перешел на испуганный шепот. — Ты что?! Я буду за ним следить. И тебе советую. Не упускай его из виду.

— Где-то я это уже слышала… Кажется, фильм такой был: сначала он прыгал с унитазом на ноге, потом горел в ванной, в общем, не сладкое у мужика выдалось путешествие. Насколько я помню, в комедии этой играл Пьер Ришар.

— Это ты к чему?

— Так… к слову.

— Намекаешь, что я идиот?! — обиделся он.

— Ни в коем случае. Просто в следующий раз, подслушивая Свиридова в туалете, не провались в унитаз. Знаешь, он очень некрасиво сидит на ноге.

— Глупости! Я тебе докажу, что ты не права.

Что он имел в виду? Я не стала разбираться. Пожала плечами, потом взяла его за руку и вывела на улицу, оставив удивляться сонного кондитера, что встречаются русские, более экспрессивные, чем итальянцы.

* * *

Не помню, в какой момент я отключилась. Снился мне серый кошмар с участием до боли знакомых лиц. Я спала и думала: «Господи! До чего же вы мне наяву-то надоели. И какого дьявола вы мне еще снитесь!» А снились мне Свиридов и Илья, которые ехали вместе со мной в машине по ночной Италии и постоянно выясняли отношения. Я то и дело пыталась их урезонить, журча, что, раз уж судьба закинула нас в одно замкнутое пространство — машину, имеет смысл хотя бы молчать. Но те все не унимались. Илья фыркал, что, мол, Свиридов — итальянский шпион и место ему на Соловках, а Свиридов шипел в ответ, что еще непонятно, кто из нас троих шпион и кого бы следовало для профилактики придушить ритуальной тесьмой. Под конец они сошлись на том, что шпион скорее всего я, поскольку веду себя слишком подозрительно. Ну, и каждый из них полез в карман, приговаривая, что пора совершить ритуальное действо. И тут, к своему облегчению, я больно ударилась лбом о стекло и проснулась. В окно стучал дождь. Небо серело.

Утро как-то не задалось. Удивительно, но, несмотря на то, что во всей Италии не сыщешь человека, не умеющего прекрасно готовить, в кафе, где мы решили позавтракать, еда была отвратительной: подгоревшие гренки, яичница, по вкусу больше напоминающая резиновую подметку, слегка вымазанную яичным порошком, холодные сосиски, одеревеневшая пицца, салат… брр!

И встретили нас как-то хмуро. Маленькое придорожное кафе являлось источником доходов довольно большой семьи. Зайдя в него, мы попали на семейный завтрак с кучей сопливых детей, бабушками, дедушками, тетками, свояченицами, которые, словно сговорившись, притащились сюда со всей Италии именно сегодня. Все они сидели за столами, чем-то чавкали, прерываясь лишь на то, чтобы вставить пару десятков громогласных реплик в общий гвалт. В воздухе витали дурные запахи подгоревшей муки, вареного лука, кислых овощей, сдобренные густым ароматом скандала. Я было попятилась к двери, но Илья настойчиво пропихнул меня к середине зала, заметив, что водителей принято кормить по утрам, иначе они обессилят и никуда больше не повезут. Нам со Свиридовым оставалось лишь покорно опуститься за единственный свободный стол в углу зала. Хозяйка заведения, меча молнии гнева, вышла из-за стойки и бухнула перед нами меню — небольшой пожелтевший листок, исписанный мелким почерком.

— Интересно, какие мы по счету посетители этого ресторана? — Илья покосился на плотных итальянцев, запихивающих в себя пасту.

— Сдается мне, что последние, — ухмыльнулся следователь.

А мне стало интересно. Баталия в скромном зале разворачивалась нешуточная. Кажется, мы уже пропустили самое интересное, то есть объявление причины скандала, а попали лишь на коду. Хозяйка, дама довольно пышная и растрепанная, очень похожая на престарелую ворону, крикливо нападала на скудного телом пучеглазого мужичка в белой майке и спортивных штанах с вытянутыми коленками:

— Кобель! Все гуляешь, чтоб тебя черти заживо съели, и в аду бы им ничего не досталось! Чтоб отсохло у тебя то, чем ты так гордишься! Чтоб моя дорогая Лаура пришла в себя и отрезала тебе твое потаскушное место обувными ножницами. А если моя дорогая Лаура не прекратит выть, как корова, я сама тебе все это отрежу вот этим ножом! — она красноречиво потрясла над головой огромным тесаком и показательно обрушила его на морковь, съежившуюся перед ней на разделочной доске.

Впечатлительный пучеглазый мужичок ойкнул и обмяк всем телом.

Лаура сидела за соседним столом и всхлипывала.

— Да что с ней разговаривать, — возмутился дед за соседним столом. — Сама его потащила!

— Молчите, папа! Тетя вчера промыла ваш слуховой аппарат настойкой Бруно. Так что вы все равно ничего не слышите. Толку-то от вас и от ваших советов…

— Какого дьявола поганишь мою настойку! — взревел толстый мужик в клетчатых шортах и шлепанцах, по всей видимости, хозяин заведения. — Я не для того ее готовил, чтобы взбалмошная дура переводила ее на ушной аппарат.

— А ты бы за собой следил, поганый недоросль! Даром, что женился и нарожал таких же тупоголовых детей, как сам! — тут же последовал ему ответ от противоположной стены. — Кто третьего дня стянул мой бюстгальтер?

— Бруно! На кой черт тебе понадобился ее бюстгальтер? — озадачилась еще одна дама, так же, как и хозяйка, сильно смахивающая на ворону.

— Да сдались мне ее мешки для картошки, — огрызнулся Бруно.

— Ты думал, я не замечу? — взвыла пострадавшая. — Думал, не пойму издевательства? Я тебя с детства знаю. В сарае, за бочкой, развесил мой бюстгальтер и сунул в него два арбуза. А я его в Милане всего десять лет назад купила, когда мы с моим покойным Марио… — тут послышались жалостливые всхлипы.

— Оставьте его, мама, — пискнула Лаура.

— Черта с два я спущу твоему кобелю его выходку. Не отрежешь сама, прокрадусь ночью и отрежу ему все начисто. Походишь у меня евнухом! — пригрозила хозяйка.

— А зачем ты запер меня в туалете прошлой весной? — сквозь всхлипы донеслось от противоположной стены. — Ты хотел, чтобы я больше не вышла. Ты хотел, чтобы я замолчала навсегда. Ну так я вышла и буду говорить, пока ты не сдохнешь!

— Честно говоря, я бы их всех запер в том туалете, чтобы дали поесть спокойно, — проворчал Илья, с удвоенной скоростью поглощая всю ту дрянь, которую хозяйка бухнула на наш стол, не забывая при этом поддерживать многолинейную перепалку.

— Тетя, Бруно, уймитесь! Альберто, не дергай брата за ухо, оставь это его учителю! Лаура, если ты с ним не разведешься, я тебя прокляну! Папа, не крутите свой слуховой аппарат, тетя и без того его уже промыла навсегда! Джузеппе, если не перестанешь плевать в тарелку Альберто, я тебя высеку дядиным ремнем, который ему прислал кузен Пабло из Техаса на прошлое Рождество, — мощным голосом рулила семейный завтрак хозяйка.

Свиридов размеренно жевал и непонимающе хлопал глазами. Я вспомнила о том, что Илья подслушал его телефонный разговор ночью.

— Интересно, — улыбнулась я следователю, — чтобы изменить дочери хозяйки, нужно обладать недюжинной смелостью.

— А кто кому изменил? — он прищурился и окинул ругающихся опытным взглядом разведчика.

— Ну, тот, в шлепанцах, вон той рыдающей девице в серой кофте, — нарочно спутала я, указав на дочь и отца.

— Н-да… Староват он для измен. Да и вообще, для такой молоденькой девочки. А вот же правильно говорят: седина в бороду, бес в ребро, — банально поддержал разговор Николай Павлович. Из чего стало ясно, что он ни слова не понял из итальянской перепалки.

Я задумалась. Если Свиридов не понимает по-итальянски, то Илья ошибся, спутав его в туалете с кем-то другим. Или не ошибся, а нарочно наговорил на него, чтобы меня запутать. Но зачем? Хотел от него сбежать. Как-то не укладывалась в образ моего дорогого галантного искателя приключений такая мерзкая черта, как непорядочность. Неужели он действительно пошел на обман, чтобы бросить беспомощного человека посреди ночной Италии? Даже если этот человек ему сильно не нравится. Нет, он скорее довез бы его до ближайшего населенного пункта и посадил в автобус до Рима. Хотя… Ведь это Илья первым заговорил про телефонный разговор Свиридова и сам предложил сбежать от него. Странно… Или сам следователь столь бережно скрывает тайну своего знания итальянского. Но зачем? Какие преимущества ему это дает? Кто же из них врет?

— Бруно, мой дорогой, не нажирайся как свинья. В фургон не влезешь! — гаркнула хозяйка и с нежностью глянула на мужа.

— Мама, мы поедем в город. Роберто опоздает на работу. — Лаура поднялась и, подойдя к пучеглазому, подхватила его под руку.

— Пусть только попробует состроить глазки потаскушке в мясной лавке, — пригрозила мать.

— Да что ты! — успокоила ее дочка и обратилась к сопливым братьям: — Вас вести в школу или сами доберетесь?

— Я им доберусь! — пресекла радостные возгласы детей от неожиданно свалившейся свободы хозяйка. — Если бы ты не доставляла этих балбесов каждый день прямо к дверям школы, они бы и расписываться до сих пор не умели. Лоботрясы, — она одарила обоих братьев странной смесью из ласк и подзатыльников.

— Пора сматывать удочки, — Илья поднялся из-за стола, — а то и нас припашут.

Мы со Свиридовым с готовностью прыгнули к дверям.

Я плелась к машине. После спертого помещения кафе утренний, влажный после дождя воздух казался прозрачным и свежим. Мне бы вдыхать его полной грудью да радоваться жизни. Однако на душе у меня было как-то муторно. Дурацкое чувство, как будто идешь по темной незнакомой комнате, каждую секунду боясь наткнуться на что-нибудь вроде средневековой пики, любезно поставленной таким образом, что она бьет наповал. Терпеть не могу загадки! Я же не Илья, который от них тащится. Для меня жизнь — не ребус. Я-то понимала, что иногда загадка, попадающаяся на твоем пути, лучше бы уж загадкой и оставалась. Ведь кто знает, принесет тебе раскрытие тайны радостное облегчение или нет…

* * *

Рим встретил нас московскими спальными районами. Я подумала тогда, что все окраины городов похожи. Как пластиковые пакеты — на парадных сторонах разные картинки, а с изнанки все белые, как молоко. Впрочем, вскоре я забыла о национальном грешке — жажде отыскать повсюду хоть какую-нибудь захудалую березку, чтобы облегченно вздохнуть, мол, и тут все напоминает о родине. За окнами простирался город, уходивший улицами в вечность. В прямом смысле — крыши одного квартала располагались на уровне третьего этажа домов другого, потому что его построили прямо на старых развалинах. Город, показавшийся мне родным, когда я впервые попала на его улицы. Город, скользнувший в мою жизнь со страниц учебника истории пятого класса. Я полюбила его тогда, любила в разлуке и сейчас любила до мурашек, наслаждаясь острым чувством радости от состоявшейся встречи.

Я улыбалась встречным малолитражкам, специально созданным, чтобы протискиваться по узким, кривым улочкам Рима. Таких маленьких машин вы нигде больше не увидите — чуть внушительнее детской коляски. Я их называла козявками. В их потоке наш «Фиат» казался исполином. Рим — странный город. Здесь мне всегда хочется знать больше, говорить правильнее, чувствовать сильнее. Я открыла окно, и машина наполнилась ароматом римских сумерек: смеси мокрой листвы, пыли и вермута. Господи! Как же мне хотелось выпрыгнуть из машины и побрести к площади Испании. Присесть на корточки у фонтана, закрыть глаза и навсегда выкинуть из головы причину, по которой я тут очутилась. Но мне не дали забыться.

— Нужно найти гостиницу у вокзала, — подал голос Илья, — оттуда ближе всего до Via Palestro.

— На кой нам Via Palestro? — разочарованно пробурчала я, поскольку тайно надеялась остановиться в своем любимом отельчике у площади Народа, которая, в свою очередь, совсем близка к вилле «Боргезе» и окружающим ее паркам.

— На Via Palestro находится адвокатская контора, которая прислала тебе уведомление и в которую мы завтра отправимся, едва рассветет. Кроме того, Интернациональный банк располагается на Via Nazionale, что тоже совсем рядом с вокзалом.

— А вы прекрасно знаете город, — как-то многозначительно заметил Свиридов.

— Что тут удивительного, — Илья пожал плечами. — Я бываю здесь каждый год на международном конгрессе обувщиков. А то и два раза в год, когда приезжаю на мартовскую выставку достижений в обувной промышленности в Милан. Я люблю Рим, поэтому стараюсь попадать сюда как можно чаще.

— А я тут впервые, — погрустнел Николай Павлович. — Просто мечтаю посмотреть Колизей.

— Банально, но никуда не денешься. Все начинают изучать Рим с Колизея, — мой путешественник превратился в заправского гида. — А влюбляются в него на какой-нибудь тихой улочке за площадью Испании.

— А вот и нет, — улыбнулась я. — У меня это случилось именно у Колизея. Я вышла на смотровую площадку Палатинского холма, а когда увидела купол Святого Петра, совсем маленький, как детский мячик, поняла, что пропала. Это произошло как раз в ноябре. Много лет назад…

— Сейчас расплачусь, — съязвил Илья.

— Просто я пытаюсь рассказать, что чувствую. Мне сейчас так хорошо, — я на него почему-то даже не обиделась. Наверное, потому, что истинную любовь насмешками унизить нельзя.

— Может, не стоит селиться у вокзала? — разбил наш романтический разговор следователь.

— Это еще почему? — удивились мы в один голос.

— Ну… — он пожевал губами, — вокзал все-таки. Рим, не Рим, а вокзал — он и в Африке вокзал.

— Дурацкое заблуждение, — отрезал Илья. — Нам нужно быть рядом с Via Palestro.

— Значит, на завтра у вас намечены планы… — грустно протянул Свиридов.

— Совершенно верно, — мой кавалер умел быть жестким. — Мы именно затем сюда и приехали.

— А я?

Мне стало жаль Николая Павловича. Я оглянулась и подмигнула ему: мол, давай скажи, кто ты на самом деле, прекратим эту глупую конспирацию, и ты без всяких ухищрений отправишься с нами в адвокатскую контору.

Но он лишь коротко мотнул головой, тем самым выразив желание и дальше играть моего коллегу по работе.

— А вы пойдете смотреть Колизей. Это недалеко, всего одна остановка на метро, — настоятельно порекомендовал Илья.

— Но я ведь не знаю итальянского! — Для пущей убедительности Николай Павлович горестно вздохнул.

На это Илья лишь усмехнулся. Усмешка у него вышла довольно зловещей, наподобие той, которая обычно появляется на физиономии киношного бандита перед тем, как он перережет кому-нибудь горло.

Я подумала, что если Илья не сочинил про телефонный разговор следователя, то все это выглядит довольно занятно. Как будто трое актеров разыгрывают между собой ради шутки до оскомины надоевшую им пьесу. Все всё знают, а все равно притворяются. Меня даже разобрало любопытство, как Свиридов выкрутится из сложного положения и навяжется к нам завтра в провожатые. Но он ничего подобного не сделал. Промычал только «ох-хо-хо» и затих на заднем сиденье.

«Наверное, решил оставить разборку на потом», — решила я.

Мы припарковали наш «Фиат» у маленькой гостиницы на Via Marsala, прямо напротив вокзала Termini. Портье любезно предложил нам два номера, а дальше произошло невероятное: когда мы вышли за чемоданами к машине, Илья глянул на почерневшее небо, широко улыбнулся и весело предложил:

— Да ну их к чертям — номера эти! Едем по ночному Риму. Красота необыкновенная!

— Но как же… — засомневался Свиридов, — с дороги ведь. Нужно душ принять, выспаться.

— Смотрите, второй раз не предложу, — нахмурился мой галантный гид. — Или вас уже ничего не привлекает в Риме?

Он нарочито надавил на «уже». И Николаю Павловичу, видимо, расхотелось упрямиться. Его губы вдруг тоже расплылись в улыбке, в глазах блеснула молодецкая искра, он подхватил меня под руку и потащил в машину со словами:

— Да что нам, в самом деле, не пятьдесят же лет! Вперед, друзья, вперед!

* * *

Илья не обманул, ночной Рим предстал перед нами настоящим франтом, приготовившимся покорять сердца падких на привлекательный фасад пастушек. Древние здания с вечерним неоновым макияжем казались сказочными дворцами, голубые колонны устремлялись в черное небо, фонтаны наполнились желто-зеленой волшебной водой, обещающей исцелить путников от физических и душевных недугов.

— Значит, так, — я села на парапет фонтана Треви, — если одну монетку кидаешь, то это на удачу, две — для финансового благополучия, три — чтобы выйти замуж.

Вокруг гудела жизнь ночного города. Туристы наполняли огромную чашу бассейна белыми монетками.

— А четыре? — озадачился Свиридов и присел рядом со мной.

— Эй, кидайте сразу шесть, не ошибетесь, — Илья наблюдал за нами, стоя на ступеньках.

— А вы? Вы не хотите кинуть хотя бы одну монетку? — Николай Павлович ему подмигнул. — Или строите из себя крутого? Не верите в приметы? Ну-ну… — он усмехнулся, всем своим видом показывая, что негоже потешаться над чистой верой человека в чудо, стоя у знаменитого на всю Европу фонтана.

— Между прочим, есть еще одна примета, — мой кавалер сунул руку в карман брюк. — Если искупаться в этой целительной воде, то помолодеешь на несколько десятков лет.

— Слава богу, мне это пока не нужно, — я порывисто вздохнула, ожидая как минимум заверения, что это так.

— Синьорина, вы так прекрасны!

Я подняла глаза. Мне протягивал розу симпатичный негр (ну, если по-европейски, то афроамериканец, а то они обижаются). Он был так мил, что я смутилась.

— Богиня, — он перешел на заговорщицкий шепот и подмигнул Свиридову, как будто тот принимал какое-либо участие в моем появлении на грешной земле.

— Ну вот и я к тому, что мне незачем купаться в фонтане, — я посмотрела на Илью, ожидая поддержки. Но наглец лишь усмехнулся.

— Что вы! — округлил глаза черный парень. — Это запрещено! Было только несколько случаев: самые памятные — это купание русской княгини, потом Аниты Экбер и в позапрошлом году каких-то русских. Дам не арестовали, а вот тех русских… Они были еще и пьяные…

— Н-да… — наконец подал голос Илья. — В римском обезьяннике так же противно, как и в московском. А когда на тебе мокрые джинсы…

— Только не говори, что это ты купался, — я покачала головой и покосилась на следователя. Тот сдвинул брови.

— Все! — он замахал на нас руками, предполагая долгие нотации. — Нельзя же так, — сокрушенно изрек Свиридов, который как представитель закона просто не мог не возмутиться.

— Синьорина, это вам! — Чернокожий парень оставил розу в моих пальцах.

Она была огромной, с бордовыми бархатными лепестками и длинным стеблем без шипов.

— Вы еще прекрасней, — он подмигнул мне.

Перевел взгляд на Свиридова, затем покосился на Илью. Определив верный вектор отношений, он шагнул назад и, нагнувшись к моему любимому, промурлыкал:

— Десять тысяч лир.

Я знала этот трюк и расхохоталась. Однажды у этого фонтана мне самой пришлось расплачиваться за цветы, потому что кавалеров рядом со мной не было. А сейчас мне стало вдруг очень хорошо.

Илья отдал ему деньги, прыгнул к парапету и, опустившись передо мной на колени, взял за руки:

— Мне нравится, когда тебе весело.

— Я люблю тебя… — я замерла, испугавшись собственного признания. Просто оно слетело с губ, я и не собиралась этого произносить. Мне стало холодно.

Илья медленно поднес мои руки к губам. В его глазах искрилась ярко-зеленая вода фонтана.

— У вас не будет лишней монетки? — совсем некстати проскрипел Свиридов.

Мы оба сморщились, как по команде. До чего же нам хотелось остаться наедине!

Я нагнулась к Илье и прошептала:

— Давай сбежим.

— Ну-у, как это нехорошо! — Я так и не поняла, шутил он или был серьезен.

Потом мы отправились на площадь Испании, сошли по известной лестнице, на которой каждый год устраивают дефиле самые модные дома Европы, а в остальное время толпы туристов пытаются повторить подвиг манекенщиц, спустившись так, чтобы это было красиво. Мне это сделать не удалось. Я поскользнулась и, если бы не мощные руки моего галантного принца, совершила бы кульбит, абсолютно лишенный грациозности.

Мне было хорошо до головокружения. Рим пьянил меня больше, чем всегда. Не знаю, может быть, дело было вовсе не в городе. Я подумала тогда, что, окажись я в деревне Стулпыково, то с такой же легкостью парила бы в лучах блаженства, только бы Илья был рядом. И пускай впереди у меня трудное испытание, плевать… Этой ночью я абсолютно счастлива. Я чувствовала себя любимой. Я любила сама, и для меня это разделенное чувство было внове.

Я присела у фонтана Баркачча, что в переводе означает «Лодочка», опустила руки в прохладную воду и закрыла глаза. Мир превратился в мерное журчание.

— Тсс, — моих губ коснулся край бокала. — Не вынимай рук.

Илья обнял меня и напоил холодным белым вином.

— Где ты его взял?

— Нужно уметь договариваться с продавцами, — усмехнулся он и выпил свой бокал.

— А сюда нужно кидать монетку? — поинтересовался Свиридов.

— В общем, попробуйте, — Илья пожал плечами. — Это не запрещено.

— А сколько?

— Да кидайте все.

— Вы же обещали экскурсию, — надулся следователь.

— Ну, раз мы обещали… — мой восхитительный красавец подскочил на ноги, рывком поднял меня и простер руку вперед. — Перед вами площадь Испании, место дорогое, престижное и помпезное. Ну, не такое помпезное, как площадь Венеции, потому что к нему не успел приложить руку архитектор… как бишь его там, который создал алтарь Отчизны.

— Мне больше нравится его псевдоготический храм на набережной… — я чмокнула моего гида в плечо.

— В любом случае площади страшно повезло, ее не тронули ни Муссолини, ни этот приятель-архитектор, которого так и не поняли в Италии.

— Но он же построил алтарь Отчизны, — следователь, видимо, решил выступить в роли адвоката.

— Вы это творение еще не видели. Церетели отдыхает.

— Да оставь ты его в покое, — я тоже простерла руку вперед. — Там темное здание, весьма скромное — это Дом моды маэстро Валентино.

— Женщины! — Илья расхохотался. — Справа от вас посольство Испании. Позади, как вы думаете, посольство какой страны? Правильно — Грузии. Страна маленькая, но гордая! Рядом с площадью Испании находится квартал антикварных лавок и художественных салонов. Это район богемы. Здесь же расположено знаменитое кафе Greco, где завтра вы можете выпить чашечку кофе, тем самым приобщившись к высокому кругу посетителей. Там побывали все: и Гете, и Гоголь, и Вагнер, и Софи Лорен. Только вас там еще не было.

— Ну я и не претендую, — Николай Павлович не понял издевки и смутился, как школьник. — Я не претендую.

— Да бросьте! — отмахнулся Илья. — Нужно себя ценить! Вперед!

Он потащил нас к машине.

Мы катались по Риму до часу ночи. На Via Trastevere остановились, завернули на одну из многочисленных улочек, чтобы выпить в кафе. Вокруг шумела ночная жизнь. Музыканты играли прямо на улице. Рядом с ними танцевали парочки. Мимы изображали прохожих. Гадалки в псевдоцыганских пестрых нарядах хватали каждого, кто зазевался, за руку, бросали быстрый взгляд на ладонь жертвы и тут же без предисловий выносили вердикт: «В этом году женишься», «Выиграешь кучу денег», «Получишь наследство». Мне досталось загадочное, но, учитывая обстоятельства, благоприятное пророчество: «Прозреешь». Свиридову — «Найдешь то, что ищешь». А с Ильей вышла странная история. Гадалка схватила его руку, глянула на нее и вдруг отскочила в сторону.

— Нет уж, позвольте! — возмутился он.

— Сам все знаешь! — Гадалка вроде бы испугалась, подойти к себе не разрешила, остановив его жестом, а потом демонически расхохоталась, закинув назад голову.

— Бешеная какая-то, — это Илья уже по-русски пробурчал.

— Да ну ее! Шутки у них такие, — я завела его в кафе, на том все и забылось.

Вернулись мы в отель возбужденные. Краски ночного города все еще мелькали перед глазами реками неонового света. Спать совсем не хотелось. А Илья у стойки портье погрустнел, вздохнул, пожал руку Свиридову так, словно они были старыми друзьями:

— Что ж, жаль, но время столь скоротечно! Завтра нам предстоит тяжелый день. А вы не спите до полудня. Поверьте, в Риме много интересного. Вам и жизни не хватит, чтобы все увидеть.

— Премного благодарен за совет, — Николай Павлович с теплотой ответил на рукопожатие.

Я даже порадовалась за них. Не зря говорят: Рим — город мира.

Мы поднялись на второй этаж и распрощались у лестницы.

Илья повернул ключ в двери нашего номера, прислушался. В другом конце коридора глухо хлопнуло. Дальше произошло невероятное. Мой искатель приключений присел, прижал палец к губам, пресекая мои попытки задать вопрос, взял меня за руку и тихо заскользил обратно к лестнице. В холле он обменялся кивком с портье, и тот кинул ему ключи.

— Что все это значит? — я все-таки разомкнула уста, оказавшись на улице.

— Тсс! Потом.

Он поволок меня за угол, там открыл желтую смешную малолитражку, запихнул меня внутрь, запрыгнул сам, завел мотор. Машина быстро поехала прочь от гостиницы.

— Опять сюрпризы?! — выдохнула я, оглядываясь на стремительно растворяющееся в огнях улицы маленькое здание нашего отеля.

— Не хочу рисковать, — Илья одной рукой держал руль, другой обнял меня. Благо пространство было настолько небольшим, что мы сидели локоть к локтю.

— Позволь узнать, куда мы едем?

— Секрет.

— Но зачем?

— Секрет.

— Весьма проясняет ситуацию.

— Тебе понравится.

— Сильно в этом сомневаюсь.

— Не хочу спать под одной крышей с твоим сыщиком.

— Что?! — я задохнулась.

— С сыщиком, говорю, не хочу кров делить, — Илья поморщился.

— Почему ты решил…

— Ты его глаза видела? У него же глаза человека, который ищет. И докапывается до всего.

— Фу… — честно признаюсь, сердце мое шмякнулось на диафрагму.

На мгновение мне показалось, что Илья догадался об истинной профессии Свиридова. Нет, слава небесам, только показалось! Он ему по-прежнему не нравился, только и всего.

— Но почему мы сбежали?

— Не хочу последовать за твоим приятелем Боккаччо.

— Но ты оставил Николая Павловича в гостинице одного. А вдруг его придушат?

— На кой черт он им сдался! — он мельком глянул на меня. — Послушай, ты не хочешь замечать очевидного. Он оставил тебя в ресторане, когда убили Кокселя, он ведет секретные переговоры из туалета на итальянском языке. А ты слышала, как он произносит слово «тефтели»?

— Ну?

— Помнишь, он рассказывал, что в самолете им подали на обед тефтели?

— Илья! — я постаралась, чтобы голос мой звучал строго. — Что ты придираешься к человеку?

— Амалия, он ударяет на первый слог.

— И что с того?

— Но это правильное произношение!

— Ты сошел с ума, — я глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. — Твое место рядом с Наполеоном в шестой палате.

— Как хочешь, — он пожал плечами. — Но мне он не нравится.

— И поэтому мы будем колесить по Риму до самого утра?

— Еще чего! Мы уже приехали, — он припарковал малолитражку у ярких дверей помпезного здания.

— Если не ошибаюсь, внизу… — я вылезла на улицу и огляделась.

— Да, внизу площадь Испании, — Илья разом повеселел, — а это отель «Eden».

— Ты спятил? Тут же останавливаются только шейхи и знаменитости! — я, как и полагалось, округлила глаза до размера блюдец. Воистину, эксцентричности моему дружку было не занимать. Да и щедрости тоже. Пятьсот евро за ночь! И это не самый шикарный номер.

— Слушай, если тебя это смущает, я предварительно выяснил: нет ни одного шейха. Честное слово. А Том Круз живет в другом крыле, — он обнял меня, повел к дверям, по пути небрежно кинул ключи от малолитражки парню в униформе.

Тот скосил глаза на убогую козявку, но остался абсолютно спокоен. Высший класс!

А вот уснуть я так и не смогла. Сначала мучилась нарастающим беспокойством. Наконец под утро мне стало по-настоящему страшно. Я прижалась к Илье, как ребенок в грозу. Он понимающе обнял меня и погладил по голове.

— Как думаешь, что там?

— Думаю, что вопреки заверениям твоей мамы, отец вряд ли подсунул тебе свинью, — его голос звучал успокаивающе.

— Но за нами уже охотятся. Может быть, там что-то опасное.

— Не для тебя. Тебя же никто не пытался убить. Скорее наоборот. Тебя оберегают, не подпускают к тебе кого попало.

— Тебя же подпустили…

Он легонько щелкнул меня по носу:

— Во-первых, я не кто попало, а уважаемый гражданин, владелец почти двух заводов, а во-вторых, я ведь тоже их к себе не подпускаю. Даже представить страшно, что бы было, если бы я сидел и ждал, пока они ко мне приблизятся. А так я всегда на шаг впереди.

— Интересно, почему они не хотят, чтобы со мной кто-то был? Особенно кто-то мужского пола?

— Ну, может быть, просто совпадение. А может быть, в сейфе хранится секрет особого любовного зелья, о котором мужикам знать не положено. Помнишь, как в рекламе, «Секрет» — это только для женщин. Хотя… ты этим секретом и без них овладела, — и его рука скользнула… впрочем, это уже слишком личное.

* * *

Адвокатская контора с тривиальным названием «Луиджи & Сыновья» находилась вовсе не на Via Palestro. Хитроумный Илья сочинил адрес для Свиридова, к которому, как мне начало казаться, питал какие-то садистские чувства. Почему ему так не хотелось, чтобы Николай Павлович отправился с нами к адвокатам, я понять не могла. Впрочем, я решила, что раз уж следователь позволил себя провести с ночевкой, то пусть сам теперь и выкручивается. Ему надо быть рядом со мной, вот пускай землю носом и роет. Какой же он сыскарь в конце концов, попался на удочку рядового искателя приключений. Ну… пусть не рядового, но ведь все равно дилетанта.

Офис наших адвокатов находился в уютном особнячке на небольшой улочке на другой стороне Тибра, ближе к Ватикану. Мы вошли в приемную ровно в девять утра. Оказывается, нас ждали. Мой компаньон развел руками: ну, конечно, как я не догадалась. Он позвонил и договорился о встрече.

Молодой человек, судя по всему, секретарь, провел нас в кабинет, обставленный, как, наверное, и положено в конторах такого типа, дорогой мебелью с высокими спинками и большими столешницами из настоящего дерева. До сей поры я никогда не посещала адвокатские конторы, но я смотрела сериал «Адвокат Нокс» — там все так и было.

— Синьорина Амалия Кузякина? — коверкая мое имя и еще больше фамилию, ко мне шагнул довольно приличный итальянец с респектабельными залысинами, удлиняющими его лоб до затылка. На нем был дорогой костюм, на запястье сверкнул золотой браслет часов. Видимо, его бизнес процветал.

— Синьор Луиджи? — попыталась догадаться я.

Итальянец расцвел в благодушной улыбке:

— Я Луиджи Мизини, как и мой прадед. Упокой господь его душу. Это он открыл наше семейное дело. И с тех пор старших сыновей в нашем роду называют Луиджи. До прадеда мои предки занимались всякими ремеслами. Прапрадед по женской линии держал ломбард, а Карло Мизини — второй мой прапрадед — был известным стеклодувом в Венеции. Он-то и смог послать сына в университет. Прадед Луиджи Мизини сначала попытал силы в Венеции, но впустую — гиблый город. Потом он женился на прекрасной Кристине Дорци — флорентийке, той самой, у которой отец держал ломбард во Флоренции. Дела пошли лучше, но Кристине досталось наследство в Риме и дом, вот так адвокатская контора «Луиджи & Сыновья» появилась в столице. Кстати, теперь я восстановил историческую справедливость, и филиалы нашей конторы находятся и во Флоренции, и в Венеции. Чудно?! Вы спросите, кто же заправляет делами в этих городах, если я здесь? Мадонна! Синьорина! У меня тоже есть сыновья!

Старший — Леонардо — во Флоренции, второй — Пьер — в Венеции. Да вот, посмотрите, — я не успела охнуть, как адвокат вытащил из внутреннего кармана пиджака альбом с фотографиями и принялся быстро его перелистывать, тыкая плотным пальцем в страницы. — Вот — это Леонардо с женой. Чудесная женщина. Недавно родила нам с матерью второго внука. Чудный парень. Назвали Рафаэль. Лючия — жена Леонардо — все надеется, что он станет художником. Глупая женщина! В нашей семье мальчики все вырастают адвокатами. А вот Пьер. И жена его Марта. Представляете, женился на датчанке. Подцепил ее в студенческом лагере. А это моя гордость — дочь Пиа. Красавица, да? Учится в актерской школе. Ну ничего, девушке можно. А это, — тут адвокат мне подмигнул, — это Дантитто. Узнаете? Здесь он в мантии выпускника. Летом окончил университет. Набирается у меня уму-разуму. Дантитто! — позвал он, обращаясь в полуоткрытую дверь. — Неужели не узнали? Он встретил вас в приемной.

Весь монолог длился всего пять минут, но мне показалось, что голова моя вспухла от набившейся в нее ненужной информации. Так всегда бывает, когда общаешься с итальянцами. Сольют тебе историю рода до пятого колена, потом подробно проинформируют о своей жизни, покажут фотографии, перемоют косточки соседям, которых ты знать не знаешь, и только после этого перейдут к делу. А прерывать их бесполезно, знаю по опыту. Все равно не остановятся. У них это на генном уровне запрограммировано.

Илья, видимо, тоже знал особенности итальянского общения, поэтому отступил на три шага к высокому стеллажу и принялся с интересом изучать запыленные корешки старых книг. Я заметила, как пару раз он подавил зевки.

В двери вошел стройный юноша, настолько непохожий на своего отца, насколько было разительным его сходство с красавицей-сестрой.

«Уж лучше бы он тоже подался в актеры, — с сожалением подумала я, оглядывая его. — Какого кумира потеряли полоумные подростки!»

Смотрели сериал «Горец»? Так вот, этот Дантитто — Дункан Маклауд, только в юности. И волосы коричневые так же в хвостик собраны. И глаза такие же, с поволокой (если такое можно говорить о мужской внешности). Ну, для особых критиков: с налетом романтичности во взоре. Пожалуйста!

Я встретилась с ним взглядом и, наверное, покраснела. Илья тут же не преминул скептически хмыкнуть. Что-то мимолетное коснулось моего сознания, но оформиться в мысль не успело. Адвокат жестом указал мне на кресло по другою сторону своего стола. Илья тут же сел в соседнее без всякого приглашения. Дантитто подошел к отцу и положил перед ним конверт. Лицо его было таким торжественно-печальным, что сразу стало понятно, внутри конверта завещание.

— Скажите, синьор Луиджи, какова процедура юридической констатации смерти? — поинтересовался Илья.

— О! — адвокат понимающе улыбнулся. — Необходимы личные документы, страховка (если она есть, конечно) и свидетель — родственник или близкий друг, который бы подтвердил личность умершего.

У меня упало сердце: «Сейчас меня потащат в морг, чтобы я как родственница засвидетельствовала личность отца».

— В вашем случае… — тут адвокат погрустнел, согласно протоколу оглашения столь прискорбного документа, — эту миссию пришлось взять на себя мне. Я был его близким другом.

Камень упал с моей души. Посещение морга отменялось.

— Могу рассказать, как он умер…

— Нет-нет, что вы, не стоит… — комкая слова, быстро проговорила я.

— Разумеется, расскажите, — неожиданно изрек Илья и приготовился слушать.

Я с мольбой глянула в его сторону, но он и бровью не повел.

Синьор Луиджи кивнул:

— Он погиб полгода назад. Заснул за рулем. Страшное недоразумение, никак не укладывается в моем сознании…

Ну и еще на десять минут причитаний, которые я лучше опущу, чтобы не нагонять тоску. В подобных случаях всегда говорят одно и то же.

Когда он утер слезу и высморкался, то продолжил:

— Он был тихим человеком, жил в пригороде Рима на съемной квартире. У него не было ни родных, ни друзей. Я, пожалуй, единственный его друг. Согласитесь, в Италии это редкость. Работал он в фирме, связанной с программными услугами. Вернее, в офис не ездил, сидел дома за компьютером. В общем, вел очень замкнутую жизнь. Когда он разбился, я пытался найти его знакомых, даже дал объявление в газету, но, кроме нескольких коллег по работе, на кладбище никто не пришел.

Адвокат все-таки добился своего. Мне стало очень грустно. Я представила себе одинокого, еще не слишком старого человека, зарабатывающего на жизнь составлением компьютерных программ. Без семьи, без друзей, все время дома. Что же за жизнь выбрал себе мой отец? И как не похож он на тот образ, который я рисовала себе с детства. Как ошибалась мама, предрекающая бомбу в сейфе.

В общем, я хлюпнула носом. Илья заботливо протянул мне платок.

— Я могу посетить его могилу?

— Конечно, — с мягкой приветливостью улыбнулся мне Луиджи. — Мы вместе туда сходим. Обязательно. Но вам, наверное, интересно, как я вас нашел?

— Да! — кивнул мой спутник, перебив мое «нет».

— Однажды, лет пять назад, мы сидели с вашим отцом вот в этом самом кабинете… Дело было совсем под вечер. Так что мы просто болтали. Я тогда, шутки ради, спросил, есть ли у него завещание. Он сказал, что умирать не собирается. Ну, слово за слово. Он вспомнил, что у него есть дочь в Москве и бывшая жена, и что если с ним что-то случится, то он бы отдал все дочери. Только, простите, не вашей матери. Что-то не очень он ее жаловал. Простите, это нетактично, но он так говорил. Я тут же и предложил ему составить завещание. Он это сделал. По всей форме. Мы посмеялись, выпили… Вот и все. Разумеется, ни он, ни я не могли знать, как скоро понадобится этот печальный документ. А год назад он принес мне выписку из Интернационального банка. Сказал, что теперь у него есть сейф. В конце концов, я был его адвокатом. Хотя… ума не приложу, зачем он сказал мне про сейф. Миллионы людей открывают счета в банках, содержат сейфы и не говорят об этом своим адвокатам. А ваш отец сказал.

— Да, это странно, — со знанием дела подтвердил Илья. — Он оставил только сейф?

— В сущности, да. У него были какие-то акции, но его агент на бирже показал мне расчет — ваш отец все продал. Сумма была небольшой, пошла на похороны. Банковских счетов он не имел. Только кредитный. Небольшой долг по нему я оплатил из суммы от продажи акций. Вот и все. Ну что же, — адвокат моментально перескочил с печального тона на деловой, — давайте уладим все формальности — и в банк. А то знаете, как у нас говорят: «Во время сиесты гуляют только собаки и французы».

Я глянула на часы. Удивительно, но стрелки подползали к одиннадцати. Как время летит.

— После того как откроете сейф, непременно вернитесь ко мне в офис. Я бы и сам с вами пошел, но дела… — и он виновато улыбнулся.

* * *

— Ты совершенно не проявляешь интереса к своему отцу! — отчитал меня Илья уже в машине. — Это, по меньшей мере, странно!

— Послушай, — к моменту прощания с адвокатом у меня уже кровь закипела от возмущения, — я хочу добраться до сейфа, открыть его и покончить с этим делом раз и навсегда. И чем быстрее я это сделаю, тем лучше.

— Но твой отец…

— О чем ты говоришь?! Он знать меня не знал до недавнего времени. И, наверное, это неплохо. С тех пор, как мы обрели друг друга, если так можно выразиться, моя жизнь изменилась далеко не в лучшую сторону. Знаешь, что бы я сейчас делала? Знаешь?! — Я показательно глянула на часы. — Я бы пила кофе в офисе, уговаривая очередного клиента залить постер синим цветом вместо красного, поскольку синий — это уверенность и стабильность. Понимаешь? А вечером я вернулась бы домой, поболтала бы с Лолой… Господи! Лола был бы жив! И знать бы я не знала об аферисте Боккаччо! За мной бы не гонялся человек со шрамом, а ты…

Тут я растерянно замолчала. В мою голову влетела шальная мысль: ведь и Ильи бы рядом со мной не было!

Почему я так подумала тогда? В сущности, мои предположения относительно искателя приключений можно списать на шок. Но наше знакомство действительно было весьма кстати. Аккурат под поездку в Италию за завещанными мне сокровищами. Совпадение?

— Я тебя напрягаю? — его голос звякнул стальными нотками.

— Я… я… — я судорожно сглотнула. — Я пришла в клуб «Звезды» только потому, что туда меня привел Боккаччо. И ты… ты…

— Я тебя напрягаю, — поставил он точку особенным тоном, после которого оправдания становятся бессмысленными.

И я не стала что-либо объяснять.

«Пройдет время…» — решила я.

Наша малолитражка затормозила прямо посреди улицы. Позади раздался дружный хор возмущенных гудков. Илья включил аварийку, открыл дверь и вышел.

— Что случилось? — я тоже выскочила под теплое ноябрьское солнце.

Он распрямился, встряхнул руки, словно разминался перед рекордным прыжком.

— Ухожу, — спокойно ответил он и захлопнул дверцу машины.

— В смысле? — ноги у меня подкосились.

— Знаешь, на свете много других приключений. Это мне надоело.

— Как это?!

Задние машины, потеряв терпение, принялись объезжать нас медленно и печально.

— Люди должны доверять друг другу. Иначе совместное предприятие невозможно.

— Даже в таких обстоятельствах? — я глубоко вздохнула, чтобы заставить себя уйти от спора и приступить к уговорам. Это тяжело, когда чувствуешь свою правоту. — Послушай, ты обиделся зря. Я вовсе не это имела в виду. Я тебе доверяю.

Он отрицательно мотнул головой и пошел к тротуару.

— Эй! Эй! Подожди! — разумеется, я кинулась следом, попутно сознавая, что это все сильно смахивает на сцену из итальянской комедии. — Да что с тобой?! Неужели одно слово может перечеркнуть все, что было…

Мне стало стыдно за этот текст. Это уже даже на итальянскую комедию не походило. Пришло время мексиканского сериала.

Илья повернулся, глянул на меня исподлобья и усмехнулся. Неприятно, цинично усмехнулся.

— Дорогая моя, мне тебя жаль. Ты живешь с оглядкой. Ты работаешь с оглядкой, ты любишь с оглядкой, ты спала со мной, постоянно терзаясь вопросом: что мне от тебя нужно. А сейчас? Посмотри на себя! Ты пытаешься меня остановить и думаешь, как это выглядит со стороны. Я тебе не нужен. Тебе нужна красивая картинка. Но картинка эта приносит тебе все больше и больше хлопот. Поверь мне, тебе станет легче дышать, когда я уйду. Сейчас для тебя самое главное — почувствовать, где ложь, а где истина. В таком ты сейчас положении. Может быть, самом серьезном и трудном за всю твою жизнь. Ты не сможешь сделать правильный выбор, если рядом с тобой будет человек, с которым тебе хорошо, но которому ты не можешь доверять, — он развел руками, потом повернулся и быстро зашагал прочь.

— Ты просто не умеешь держать удар! — пробормотала я, еле шевеля одеревеневшими губами.

Я постояла еще немного… примерно с час. Все надеялась, что Илья одумается и вернется. Потом побрела к машине. Итальянцы — святые люди, наша козявка осталась нетронутой и все так же натужно тарахтела моторчиком. Я села за руль.

«Удивительно, как непредсказуема жизнь. Еще утром у меня был потрясающий кавалер, заказывающий для меня номера в самых дорогих отелях Европы. Кавалер, который заботился обо мне, любил меня, позволял мне капризничать. На каком основании? Да черт его знает. А я? Я ведь действительно все время держала камень за пазухой. Я все время думала, искренен он в своих чувствах или ему что-то от меня нужно. Я не могла поверить ему. Не могла! А сейчас. Сейчас я сижу в малолитражке претенциозно желтого цвета посреди Рима. В сумочке моей четыреста евро — едва хватит на обратную дорогу до Москвы. Мой чемодан остался в «Фиате», значит, у меня есть лишь то, что на мне надето. Но главное — я одна. И совершенно никому нет до меня дела», — мысль достигла глаз и брызнула обильной слезой. Я упала на руль и принялась изливать ему свою израненную душу.

— Синьора?

Не прошло и пары минут, как в окно постучал карабинер.

«Только полиции мне еще и не хватало!»

— Вам плохо?

— Простите меня, — я шмыгнула носом как можно более жалостливо и подняла к нему зареванное лицо. — Сегодня огласили завещание моего отца.

— Соболезную, — его брови вздернулись, уголки губ опустились, изобразив жалостливую гримасу. — Вам не стоит садиться за руль в таком состоянии.

— Нет-нет, — я продолжала играть в хорошо воспитанную наследницу большого состояния. Прямо аристократка в малолитражке! — Мне уже гораздо лучше. Мне нужно успеть в банк. Интернациональный банк.

— Я вас провожу.

Вернулся он уже на мотороллере. И мы покатили по Via Del Corco важным эскортом: впереди полицейский на мотороллере, за ним важная дама на желтой козявке. Полицейский не знал, что «важную даму» ждет сокровище в сейфе Интернационального банка, но оно ей не нужно, потому что «важная дама» точно знала: в сейфе не может быть ничего дороже того, что она уже потеряла.

* * *

Судя по всему, дело было так: Луиджи Мизини распрощался с нами, вернулся за свой стол, позвал младшего сына.

— Хорошая девушка, — подмигнул он ему. — Правильная.

— Пап! Пиа просила не опаздывать! — Дантитто молитвенно сложил ладони. — Мне нужно спешить.

— Ладно, ладно, — отец махнул рукой, — поезжайте. Только не надейся, что я оплачу тебе два дня прогулов, бездельник.

— Пап, — Дантитто, чувствуя близость свободы, повеселел. — Я взял бумаги домой.

— Да когда ты дома-то появишься. О Мадонна! Не нравится тебе адвокатское дело, да?

— Пап! Только не сейчас. Пиа будет в ярости, если я опоздаю хотя бы на минуту. Ее дружок, Пабло, настоящий ипохондрик.

— Не ипохондрик, а истерик он. Чуть что — скандал. Да что с него взять — режиссер, одним словом. Фу! Не такую партию хотел я для своей дочери.

— Пап, Пабло не режиссер, а сценарист…

— Какая разница, — Луиджи горестно вздохнул. — Суть от того не меняется. Даром, что два сына у меня выросли приличными людьми. Большинство детей — просто кошмар. Луиджи… ох, лучше и не вспоминать о нем. Пиа выйдет замуж за истерика и будет страдать всю жизнь, а мой Дантитто — просто оболтус, которого прельщает жизнь театральных тунеядцев. Помни, Луиджи с того же начинал. Таскался за певичками.

— Пап! — Дантитто отступил на шаг к двери. — Пиа — твоя дочь. А Беатриче — прекрасная девушка. Близкая подруга сестры. Вот увидишь, ты ее полюбишь. Я тебя с ней познакомлю.

— Ну-ну, — безрадостно согласился отец.

— Все, я пошел, — Дантитто выскользнул из кабинета, сняв на ходу пиджак.

Отец проводил его грустным взглядом, задумался, почесал за ухом, вздохнул:

— Ах, Луиджи, Луиджи…

Мысли его были далеко от бежавшего из конторы Дантитто. Большие часы щелкнули, но ожидаемого боя не последовало. В семье отца никто не считал педантом. В доме ему было плевать на бытовую ерунду. Однако рабочее место — это совсем иное дело. Луиджи полагал, что в рабочем кабинете адвоката все должно говорить о респектабельности. И если есть большие часы с маятником и боем, они должны бить, а не щелкать. Кряхтя, он выполз из удобного кресла. Казалось, что тягостные раздумья состарили его лет на пятнадцать. Плечи опустились, походка из пружинящей превратилась в шаркающую.

Позади него скрипнула тяжелая дверь. Он обернулся и удивленно вскинул брови:

— Вы? Что-то забыли?

Потом он утвердительно кивнул и извинился:

— Сейчас, сейчас. Что-то часы пошаливают. Поправлю, и продолжим.

* * *

«Господи боже!» — Я оглядела хранилище банка: две стены представляли собой сплошную череду ящичков-сейфов, посередине стол, стулья — все для удобства клиентов. Я не успела удивиться легкости процедуры признания моего права залезть в отцовский сейф, как служитель уже привел меня сюда, усадил за стол, а спустя минуту принес железную коробочку.

— У меня нет ключа, — я изобразила робкую растерянность инженю.

— Uno momento, — итальянец ободряюще улыбнулся и сам открыл ящик.

Сердце мое глухо стукнуло и остановилось на долгие десять секунд. Я глядела в железную бездну и ничего не видела. Потом я успокоилась и разглядела белый лист, сложенный по правилам делового письма.

— Воды, синьорина? — итальянец подобострастно согнулся.

Я махнула рукой, мол, не мешайте, и он тактично вышел за дверь. «Что дальше?» Руки мои тряслись. Я дотронулась до листка, но отдернула руку, словно бумага была горячей. «Не могу!»

— Фу-у-у… — выдохнула я и, собравшись с силами, взяла лист.

Пальцы никак не хотели слушаться, у меня свело внутренности, словом, я чувствовала себя ведущей церемонии вручение «Оскара», которой сейчас предстоит объявить: «And Oscar going to…» Я зажмурилась, сказав себе: «Значит, так, на счет «три»… Господи, чего я так разволновалась? Что может быть в этой бумажке такого? Ну, письмо от блудного отца с извинениями, что не заботился, или что-нибудь в том же духе. Такое часто показывают в кино. Ты это сотни раз видела, ты готова принять тот факт, что отец твой не погиб, что он существовал все то время, пока ты ходила в школу, училась в институте, пыталась устроиться на работу, словом, пока ты карабкалась в этой жизни без его помощи. Миллионы девушек некому было защитить, когда их первые ухажеры слишком много себе позволяли на первом свидании. Ты всего лишь одна из них. Все! Хватит! Прочти и покончи с этим навсегда! Раз… два… три!»

Он смотрел на меня пристально до неприличия. Обалденно красивый брюнет с большими черными глазами, гладко зачесанными назад волосами. На нем был дорогой костюм, дорогие ботинки, дорогой галстук. Словом, он весь был слишком хорош, чтобы так пялиться на простую, ничем не привлекательную москвичку, забежавшую в кафе, чтобы перекусить после важной встречи с клиентом. Впереди еще полдня работы. Я судорожно проглотила кусок бифштекса и отвела взгляд.

— Вы торопитесь?

Я вздрогнула. Во-первых, фраза прозвучала на итальянском языке. А во-вторых, брюнет уже сидел напротив меня. Когда успел бесшумно переместиться за мой столик — непонятно!

Он понимающе улыбнулся, потом наклонил голову набок:

— Позвольте представиться: Билл Боккаччо.

— Вы из Америки? — прохладно поинтересовалась я, не желая показаться легкодоступной дурой, кидающейся на первого встречного красавца в дорогих шмотках.

— Я был везде. Но сейчас приехал из Италии, — он склонил голову в другую сторону.

— Экскурсионный тур?

— Ничего подобного.

— Тогда что?

— Мне нужна ты…

Я моргнула. Картинки мелькали перед моими глазами, словно я смотрела динамично смонтированный фильм. Теперь мы сидели в моей гостиной.

— Ты не врешь?! — во рту у меня пересохло.

— Нет, я действительно приехал к тебе от имени твоего отца, — Боккаччо взял меня за руку.

— Господи! Я всю жизнь думала, что он погиб.

— Обрести отца — это самая лучшая из всех неожиданностей, которые посылает нам судьба. Я сам прошел через это. Полгода назад мы примирились. И я познакомил твоего отца с моим.

— Слушай, нельзя же оставлять твою новость просто так. Нужно отметить! Идем! — я вскочила с дивана и ринулась в спальню переодеваться.

— Амалия, нам нужно очень серьезно поговорить, — Боккаччо встал и направился следом. Я предусмотрительно прикрыла за собой дверь. Он остался в коридоре.

— Поговорим, обязательно поговорим. Ты должен мне много чего рассказать. Ты давно знаешь моего отца?

— Амалия, это очень серьезно. Вполне возможно, что у нас не будет времени обсудить все.

— Перестань меня пугать! — я предстала перед ним в полной красе.

Ну, во всяком случае, я сделала все, что могла. Сердце мое лихорадочно запрыгало вверх-вниз, когда я заметила, что глаза его расширились, а брови взлетели на середину лба. Я его поразила. Чудно!

Теперь мы спускались по лестнице. У меня кружилась голова. Господи, почему я была так счастлива? Ну, да… кто бы мог подумать, что и у меня в жизни случится мелодрама: обрести отца после стольких лет разлуки. До чего же странно!

— О-о! — Лола выпорхнул из двери своей квартиры, как джинн из бутылки, и тут же, приняв томную позу, закатил глаза. — Куда это мы направились? Да еще с таким кавалером.

— Пока не знаю, но я на седьмом небе от счастья! — Я расхохоталась.

Лола окинул придирчивым взглядом моего спутника и процедил с показной завистью:

— Еще бы!

— Ну, знаток ночной Москвы, куда пойти девушке, которая на седьмом небе от счастья? — все еще смеясь, спросила я.

— Хм… — мой сосед отнесся к возложенной на него миссии советчика весьма серьезно, принялся размышлять вслух. — Значит, так… в респектабельный ресторан в таком состоянии — фи! Дурной тон. В дискотеку — банально да и скучно. Музыка гремит, вам же пообщаться нужно. Н-да… Я бы пошел в «Динамит», но вам там делать нечего, там только наши, — он показательно провел ладонью по фривольно изогнутому бедру и воодушевленно изрек: — О! Клуб «Звезды». Там вам будет в самый раз. Несколько залов, хорошая кухня — делайте, что хотите. А что за праздник?

— Мой отец не летчик!

— Это озарение?

— Потом расскажу…

Картинка снова сменилась. Вокруг гремела музыка. Чуть поодаль, играя тонкими бретельками белья, изгибалась у шеста стриптизерша.

Боккаччо сидел рядом. Его колено недвусмысленно касалось моего. Настроение мое испортилось. Я не желала его слушать. Но он все говорил и говорил.

— Послушай, Амалия — уверяю тебя, это чертовски хорошая мысль! — Он обнял меня за плечо и легонько встряхнул. — Поверь, не каждой девушке предлагают сто тысяч долларов за мелкую услугу.

— Не каждая соглашается, — упрямо заявила я.

— Все, что тебе нужно сделать, — это взять в сейфе банка дискету и передать ее моему отцу. И за это ты получишь сто тысяч.

— Не впутывайте меня в ваши авантюры!

— Да какие авантюры! Это твой святой долг — спасти своего отца!

— Твой отец, мой отец, — шоу отцов какое-то! Когда я болела воспалением легких, святым долгом моего отца было сидеть у моего изголовья. Так что теперь я вполне могу наплевать на все долги. Никому я ничего не должна!

Я разозлилась. Хорошенький папаша у меня отыскался. Вспомнил о дочурке лишь для того, чтобы запрячь ее в какое-то опасное предприятие. Сам рисковать не хочет, правильно, для чего еще людям дети нужны, как не подставлять их под пули вместо родителей. В том, что придется лезть под пули, я не сомневалась. Раз уж речь зашла о ста тысячах долларов, тут без пуль не обойтись. А вы не смотрели американские боевики? Там у них красной линией через весь фильм проходит: все, что дороже пяти долларов в час, обязательно связано с пальбой и жертвами.

— Но ты уже и так в деле. Тебе не выкрутиться!

— Что?! — я кинула на него презрительный взгляд, потом посмотрела на полураздетую красотку у шеста и неожиданно даже для себя вскочила на ноги. — Ты меня еще не знаешь!

Я рассказывала, что меня лучше не раздражать? Ну, про дремлющий вулкан и все такое… Словом, вы уже знаете, что в гневе Амалию Кузякину не остановить. Я пантерой кинулась на шест. Штатная стриптизерша ретировалась за кулисы. Я знала, что вытворяю на сцене такое, о чем даже думать стыдно. И все равно вытворяла. Назло отцу, этому Боккаччо, а главное — себе, потому что смутно подозревала, что, как бы я ни злилась, я уже согласна выполнить их просьбу.

Я стояла в той самой женской уборной, рядом со мной облокотился о столик Нико. Полупьяная красотка скосила на него недовольно-презрительный взгляд и гордо пошагала в кабинку.

— Боккаччо убил вашего отца. Разве вы не понимаете, что вас ждет та же участь?! — он потер шрам, разделивший его щеку на две неровные части.

— Я помогу вам… Он остановился в «Балчуге», я позвоню и скажу, в каком номере.

Потом мы очутились в номере Билла. Я полулежала на диване, чувствуя себя выжатым лимоном. Билл пристроился на полу, у моих ног, положил голову мне на колени. Первый, самый бурный порыв страсти уже схлынул. Боккаччо оказался потрясающим любовником. Рассказчик же он был никудышный.

— Есть организация, вернее, не организация… они называют себя Орденом, наверное, так и есть.

— Как крестоносцы?

— Точно. История у них уж точно с Крестовых походов тянется. На протяжении многих веков они хранили свои тайны, реликвии какие-то и прочую ерунду, несколько лет назад что-то у них не заладилось. Началась чистка рядов.

— А при чем тут мой отец?

— Он вляпался в эту организацию по самые уши. А поскольку там запахло жареным, головы летят, словно полевые цветы в сенокос, он, как человек разумный, хочет от них отколоться. Чтобы себя обезопасить, он спер самую дорогую реликвию.

— Хватит врать! С меня хватит. Я знаю, что мой отец мертв. И ничего я для тебя делать не буду.

— Послушай, ты же понимаешь, что я слишком многое тебе рассказал…

Билл пристально посмотрел в мои глаза. Эти минуты показались мне вечностью. Наконец он отвел взгляд и грустно изрек:

— Нет, мне не удалось тебя уговорить, — и вдруг повеселел, словно забыл о серьезном разговоре. — Ладно, может, ты и права. Негоже втягивать молоденькую девушку в такие передряги. Зачем это тебе. Давай лучше выпьем.

Он поднялся, подошел к бару, вернулся с двумя бокалами вина. Мы чокнулись.

— За встречу, — прошептал он, — пьем до дна.

Я помню, что голова у меня закружилась. Руки ослабли, и бокал упал мне на колени. Перед глазами поплыли серые круги, они становились все чернее и чернее и наконец превратились в две бездны.

— Запомни: 5991432. Ты увидишь 5991432 и проснешься, — загудело в ушах. — Это код…

* * *

Я тупо смотрела на крупные цифры — 5991432. Состояние у меня было мерзкое. Осознать, что ты два раза проходила один путь, противно. Я пошарила рукой в ящике, вытащила из него дискету и кредитную карточку и уставилась на эти предметы, как на явление божье. О карте мне ничего не говорили. Но все-таки мозги мои прояснялись с каждой минутой, словно я открыла форточку в собственной голове и теперь ее продувал свежий ветер. Поняв, что я добровольно не соглашусь участвовать в деле, Боккаччо перешел к насилию. Вот и все. А иного пути у него не было, потому что до того, как со мной встретиться, он вручил охраннику нашего офиса пакет для меня с извещением о смерти моего отца и о наследстве. Если бы я не забыла обо всем, я бы действовала по схеме: взяла дискету и отдала ее отцу Боккаччо. Но все пошло наперекосяк. Боккаччо убили, появились следователь Свиридов и Илья. Деловая поездка в Италию превратилась в романтический триллер, а в результате я сижу в банке и понятия не имею, куда мне теперь с этой дискетой податься. Стоп! Адвокат Луиджи Мизини напирал на то, что он близкий друг моего отца. До того близкий, что опознал его тело полгода назад.

Я решительно поднялась и вышла из комнаты. У меня не было плана действий. Во-первых, нужно потолковать с Луиджи. Пусть прояснит ситуацию. Во-вторых, нужно проверить сумму на кредитной карте. А в-третьих, нужно мотать из Италии в Москву и забыть обо всем этом, как о страшном сне. Надо признаться, что последний пункт плана мне нравился больше всего.

* * *

Припарковать козявку у особняка, в котором находился офис адвокатской конторы, мне не удалось. Улочку заняли два черных лимузина и огромный джип.

«Интересно, как они по Риму на таких махинах передвигаются?» — мелькнуло у меня в голове. Мне пришлось оставить машину за углом. В приемной никого не было. Итальянцы, в сущности, счастливая нация. Однажды постановили, что после обеда — четырехчасовая сиеста, и с тех пор никто не может их заставить работать в это время. Я безрезультатно потопталась у стола секретаря. В конце концов решилась зайти к адвокату без приглашения. Я открыла дверь и вошла, произнося по пути заготовленный текст:

— Что ж, синьор Мизини, теперь мы можем поговорить начистоту.

Я специально назвала его столь официально, чтобы он сразу почувствовал серьезность моих намерений и не вздумал снова юлить.

— Разумеется, синьорина.

Я застыла посреди кабинета. Мне ответил вовсе не синьор Мизини.

За столом сидел тот самый господин в коричневом, со шрамом во всю щеку — Нико. Знаете, я никогда не относилась серьезно к высказываниям типа: у меня похолодело в коленях или по спине у меня потекла капля холодного пота, считая подобные вещи надуманными. Я сотню раз оказывалась в непростых ситуациях, помните, я даже в аварию попадала. Да что там авария, я сдавала госэкзамен страшной тетке по прозвищу Гангрена. Так вот, никакого холода, скорее наоборот, от волнения человека бросает в жар, потому что кровь начинает циркулировать по организму с бешеной скоростью. Но, хотите — верьте, хотите — нет, сейчас со мной случилось все то, к чему я столь скептически относилась, — и колени, и холодок, и струйка пота. И все одномоментно. Помню, что я попятилась к двери. Но она скрипнула, я оглянулась и увидала в проеме двух высоких господ, одетых, как и тот, со шрамом, во все коричневое. Ловушка! Адвокат меня подставил! Теперь единственная гарантия моей жизни — дискета, хранившаяся в банке, откуда ее могла взять только я. Дискета со мной. Этим коричневым ребятам ничего не стоит придушить меня своей цветастой ultima ratio и забрать дискету.

Наверное, на ней не только банковский счет отца. Учитывая то, что Боккаччо мне многое недоговорил, а вернее, не сказал почти ничего толком, я вообще понятия не имею, что за секреты хранит лежащая в кармане моих джинсов дискета и в какую передрягу я с ней попала.

— Садитесь, синьорина Амалия. Нам действительно нужно поговорить, — то, что это был холодный приказ, сомневаться не приходилось.

Я пошла к столу, мелко перебирая ногами, словно родилась и выросла в Японии и, кроме кимоно и деревянных шлепанцев, отродясь ничего не носила.

— Вам не о чем беспокоиться, — произнес коричневый со шрамом таким суровым тоном, что стало понятно, беспокоиться мне действительно не о чем. Уже. Мертвые не беспокоятся.

Пока я плелась к столу, я судорожно вращала глазами, пытаясь найти лазейку в жизнь. Мне не хотелось умирать. Пускай я недавно потеряла Илью, да и вообще у меня жизнь не сахар, все равно я хотела ее продолжить. Мало ли что может случиться в следующие пятьдесят лет?! Может быть, я обречена на счастье в будущем. Глупо упускать его из-за какого-то хмыря со шрамом на роже.

Клянусь, такой прыти они от меня не ожидали, иначе подготовились бы. Я вдруг рванулась к полураскрытому окну, вскочила на довольно высокий подоконник и, не задумываясь, сиганула вниз. Уже в полете я испугалась, что слишком высоко. Но еще до того, как осознала степень своего безрассудства, я шмякнулась на мягкую цветочную клумбу. Обернувшись, я только ойкнула — третий этаж. Знала бы раньше, нипочем бы не решилась на полет. В окно высунулся один из «коричневых», крикнул, обращаясь к припаркованному джипу:

— Она в саду!

— Черт! — я вскочила на ноги как ошпаренная и понеслась, куда глаза глядели.

О том, чтобы вернуться к своей желтой козявке, и думать не приходилось — наверняка меня там ждали на случай побега.

Я углубилась в маленькие проходные дворики, изо всех сил молясь, чтобы не оказаться в тупике.

Не знаю, преследовали меня или нет. Наверное, преследовали, но не догнали. Я выскочила на улицу, подняла руку, сильно надеясь, что в Риме можно поймать такси так же легко, как в Москве. Сегодня фортуна решила мне улыбнуться. Я ее поблагодарила, когда спустя тридцать бесконечных секунд возле меня остановилось пустое такси.

— Поехали! — рявкнула я, еще не успев как следует забраться в автомобиль.

— Куда? — крикнул шофер, которому моментально передалось мое возбуждение.

Действительно, куда? Я задумалась. За мной следили, это факт. И теперь меня ждут везде: в отеле, в аэропорту, на вокзале, в общем, спешить мне некуда. Да и план мой разрушился полностью.

— Куда? — повторил вопрос таксист, не двигаясь с места.

Меня затрясло. Нужно было что-то придумать. Русское посольство? А что я им скажу? Я глубоко вздохнула. Обычно это помогало. Помогло и сейчас.

— На Via Nazionale.

И я закрыла глаза.

* * *

Удивительная штука жизнь. Еще полчаса назад я, трясясь от страха, ехала в центр города и понятия не имела, зачем я это делаю и что со мной будет дальше. А вот сейчас угадайте, где я находилась?

Нипочем не догадаетесь! В парикмахерской! «Женщины! — скажете вы. — Тут жизнь на волоске, а она думает только о прическе!» И будете не правы. Моя прическа была напрямую связана с желанием сохранить жизнь. Я так подумала: коричневые примутся искать кого? Девушку с темными волосами до плеч, в джинсах и красном свитере. Не слишком ухоженную в плане волос и макияжа: а вы попробуйте сохранить себя в приличном состоянии, если вас подняли ни свет ни заря, дали на утренний туалет всего пятнадцать минут, потом кинули посреди Рима, и вы еще прорыдали час, прежде чем все-таки добраться до места назначения. Я опускаю детали, как то: прыжок с третьего этажа на клумбу, побег через дворы, ну и тому подобное. Разумеется, когда я вошла в салон, на меня уставились со смесью интереса и презрения.

— Мне нужно кардинально изменить свою внешность! — выпалила я приятной даме, сидящей за столом в зеркальном холе.

— Насколько кардинально? — она мне одобрительно улыбнулась.

— Понимаете, я вчера рассталась с парнем… — начала врать я.

— О! Не нужно ничего объяснять! — видимо, метаморфозы в связи с разладом в личной жизни — явление обыкновенное. Странно, никогда этого за собой не замечала. — Вы хотите изменить стиль. Прошу!

Я сама так точно не смогла бы выразить собственное желание.

Мы прошли в рабочий зал. Дама подвела меня к мастеру: у меня сжалось сердце — он так походил на Лолу. Я даже всхлипнула. Мастер понимающе кивнул, и я отдала свою голову в умелые руки.

Пока он красил меня и стриг, я, между легким трепом о том о сем, без которого итальянцы просто не могут, пыталась думать, что мне делать дальше. Первым своим ходом я опередила своих противников — пока им придет в голову, что я изменилась (если вообще придет), я могу выбраться из Рима. На аэропорт и прочий общественный транспорт я пока не надеялась — слишком рискованно. Даже изменив цвет волос и стиль в одежде, я не могу рассчитывать на гарантированную безопасность. А ну как найдется среди «коричневых» какой-нибудь особенно глазастый с хорошим воображением и узнает меня?

Есть один выход — автомобиль. То есть нужно взять напрокат не слишком дорогую машину, каких полно на дорогах Италии. «Фиат», например. Тут я решительно отогнала от себя воспоминания, как мы с Ильей замечательно путешествовали в «Фиате», а то на глазах не преминули бы появиться слезы.

Кстати, о мужчинах. Во-первых, хорошо было бы найти Свиридова. Ничего себе защитничек! Где его носит, интересно. Его подопечную чуть не угрохали, а ему и дела нет. Странно, что он не пришел к Интернациональному банку. Понадеялся на Илью, потащился Колизей смотреть? Халтурщик он, а не следователь в таком случае. А Илья, как бы на него выйти? Одно дело — рассуждать о доверии, а совсем другое — спасать жизнь. Нужно обязать вытащить меня из этой заварухи, а потом уж пусть рассуждает и обижается сколько ему влезет. Но как найти моих спутников? Мобильный остался в вещах, которые лежат теперь в «Фиате», припаркованном у маленькой гостиницы рядом с вокзалом Термини. Нужно позвонить на мобильный Илье, и все дела.

Теперь деньги… Я нахмурила лоб, с деньгами все обстояло гораздо хуже. Нет, если я сумею связаться с Ильей и если он не пошлет меня на все четыре стороны, то тогда проблема решена. А если пошлет? Где-то между Римом и Венецией сейчас едет моя мама. Но как ее найти? Карточка. У меня же есть кредитная карточка! И хотя я пока не знаю, какой у нее лимит и не просрочена ли она, у меня на нее все равно была надежда. Ведь ее положили в сейф не ради смеха.

Ну хорошо. Допустим, со стилем, спутниками и даже с деньгами все уладится. Что дальше? Вернуться в Москву? Но ultima ratio уже появился в моем городе, а это значит, что мой дом перестал быть моей крепостью. Если «коричневым» понадобится меня отыскать, они это сделают, будь я в Москве или еще где. К гадалке не ходи. Господи! Почему я не отдала им дискету?! Или, может быть, лучше отнести ее обратно в банк, пусть полежит там залогом моего спасения. Хотя… скорее всего, у банка меня тоже караулят. Что же делать? Тут память подбросила мне подсказку. Я вспомнила покойного господина Кокселя. Вернее, не его самого, а его пламенную речь, перед тем как он впихнул меня в уборную: «Если что-то случится… Спросите Исаака в кафе на площади Святого Марка. Первая скрипка. Он знает о вас. Он вам поможет. А больше не доверяйте никому».

В том, что со мной уже случилось все, что только возможно, сомневаться не приходилось. Это означает только одно — пора вступать первой скрипке, то есть нужно ехать к Исааку в Венецию. Пускай он мне хотя бы разъяснит, в чем дело. Вот же странно. И Коксель, и адвокат Мизини, и еще куча тех «в коричневом», включая человека со шрамом, — все знают, что со мной происходит. Только я догадаться не могу. Может быть, я тупая?

* * *

Вечером из салона модной одежды «Sofi» вышла симпатичная блондинка в неброской сиреневой курточке. Из полурасстегнутого ворота выглядывал бежевый пушистый свитерок. На ногах у нее были сиреневые брючки и удобные закрытые туфли на низком каблуке. На плече болтался дамский рюкзачок. Она летела по густо освещенной Via Nazionale, то и дело с интересом разглядывая свое отражение в витринах.

Меня было не узнать. Впервые за всю свою жизнь я казалась себе хорошенькой. И я с удовольствием отмечала, что прохожие задерживают на мне взгляды, а некоторые особенно впечатлительные итальянцы даже прицокивают языком. Да! Красота — страшная сила. В салоне все сделали по высшему разряду. Не перегнули палку. Я никому не бросалась в глаза, а выглядела просто привлекательной девушкой. Не сногсшибательной, не умопомрачительно сексуальной, а обычной. Таких полно на улицах Рима и на улицах других городов.

В магазине одежды я закончила свое превращение, сменив джинсы на стильный молодежный костюм из новой коллекции.

Настроение у меня было превосходное. Я только что сунула карточку в банкомат и обнаружила, что, во-первых, знаю код доступа. Это оказались первые цифры из тех, которые были на бумажке в сейфе, а во-вторых, на карточке лежало десять тысяч евро. У меня такой суммы на руках отродясь не бывало. Я могла себе позволить что угодно. Я могла улететь в любой уголок земного шара. Или уехать, или уплыть. Я чувствовала, что спасена. С такими деньгами я непременно найду выход. Я была полна оптимизма. «Только бы выбраться из Рима, — твердила я себе, — а дальше — хоть трава не расти!» Кто бы мог подумать, что вечный город, столь любимый мною, превратится в моего врага.

Почти рядом с Колизеем я озадачилась — где взять автомобиль. Стрелки часов подбирались к восьми вечера, и, зная итальянцев, я подозревала, что мне нужно сильно постараться, чтобы найти гараж, готовый ссудить меня приличной машиной. В первом попавшемся агентстве по связям с туристами я выяснила, что в Риме всего одна контора, готовая круглосуточно выдавать нуждающимся транспортные средства. Но девушка-дежурная, дав мне адрес, горестно покачала головой, из чего я поняла, что качество тех колымаг оставляет желать лучшего, да и цена выше дневной раза в два. Я поблагодарила ее, вышла на улицу и поймала такси.

— Куда?

— Как можно дальше, — вздохнула я.

А что вы хотели, чтобы я потащилась на единственный ночной прокат автомобилей? Ведь наверняка там меня уже ждут. Я не идиотка, чтобы так рисковать.

— Не нужно шутить со мной, — буркнул водитель, по заведенной в этих местах дурацкой традиции не трогаясь с места.

— Я не шучу. Мне нужно в Неаполь.

— Это будет стоить триста евро, — угрожающе заявил таксист.

— Двести семьдесят, — я знала, что нужно торговаться, иначе он не поверит в серьезность моих намерений и вообще никуда не повезет.

— Двести девяносто, — он усмехнулся.

— Двести восемьдесят.

— Двести восемьдесят пять.

— Двести восемьдесят три.

— Выходите!

— О’кей, двести восемьдесять четыре, и поехали.

— Мадонна! — таксист закатил глаза, словно спасительница распласталась по потолку его автомобиля. — Защити нас от алчных иностранцев!

— Почему вы решили, что я не итальянка? — я расслабленно откинулась на спинку сиденья.

— Ха! Итальянка бы вышла.

* * *

Утром я добавила к своему наряду темные очки и, смело шагнув на территорию парка проката машин, потребовала для себя не слишком новый «Фиат». Молодой служащий осмотрел меня с ног до головы и понимающе кивнул, мол, что тут объяснять, после бурной ночи разругалась с приятелем, решила вернуться домой самостоятельно. И почему мужчины всегда думают об одном и том же? Или я всегда об этом думаю? Может быть, парень решил, что я туристка-одиночка, которой надоел Неаполь и она решила совершить тур по Италии. Кто его знает…

Так или иначе, но машина мне досталась неплохая. Зеленый «Фиат». И хорошо. Белый мы уже засветили. Видимо, заболев манией преследования, я заехала в магазин и приобрела три парика, платье, туфли на каблуках, джинсовую куртку, спортивный костюм и мобильный телефон — так, на всякий случай, мало ли что. Я бы купила и оружие, если бы его продавали. Но, потоптавшись у огромной витрины с различными кухонными ножами, я все-таки отказалась от мысли разжиться средствами защиты. Ну их. И так сойдет. Не той я квалификации, чтобы изображать из себя крутую подружку Джеймса Бонда. Буду менять машины и одежду и доберусь до Венеции без приключений.

Я ехала и восхищалась собственной сообразительностью. Надо же, как заработали мои мозги: ни за что эти «коричневые пиджаки» не догадаются, что их беглянка отправилась в Неаполь. Крюк-то полезный, учитывая обстоятельства. Во всяком случае, пока все складывалось удачно: из Рима я выбралась. Однако усталость брала свое. Не успела я еще как следует выехать из Неаполя, как перед глазами зарябило. Молодое, энергичное солнце слепило справа так, что я с трудом разбирала дорогу. Даром, что в темных очках. А тело налилось свинцом. Мысли потекли до того вяло, что уже спустя полчаса езды я с трудом понимала, куда я следую и зачем.

С тоской сознавая, что теряю драгоценное время, я остановилась у маленького мотеля в пригороде Неаполя. А что мне было делать? Обрекать себя на аварию? Я рухнула на кровать в номере и проспала до трех часов дня. Потом, решив перекусить перед дорогой, зашла в соседнее кафе. Праздные в эти часы итальянцы лениво попивали кофе. Большинство топталось у стойки, так дешевле.

— Нет, где это видано! — вскричал один, с газетой в руке. — Как они могли!

— Совсем обнаглели! — горячо поддержал его другой.

— Ноги бы им повыдергивать!

— Да что там ноги, — согласно закивала полная дама у кассы, — я бы им за такую игру кое-что еще повыдергала.

— Тебе, Фаби, только бы за это подержаться, распутная ты баба! — осек ее плотный лысеющий мужик, производящий какие-то расчеты с калькулятором. Наверное, муж.

— Так у тебя же маленький, за него и ухватиться невозможно! — она зычно расхохоталась. Остальные мужчины ее поддержали, забыв о солидарности, которой так кичится сильная половина человечества.

— Нет, ну до чего докатились: продуть туринцам! Позор! — только тот, что с газетой, продолжал негодовать. — Больше не пойду на их матчи. Все равно одно расстройство!

— И на завтрашний не пойдешь? Эй, Никола, ты спятил?! — удивился его приятель.

Болельщик задумался, почесал затылок, потом грозно изрек:

— Нет, завтра пойду. Посмотрим, на что они способны.

— То-то, — друг похлопал его по плечу.

На секунду мне показалось, что все вернулось в свою колею. Мир снова стал большим и теплым, таким, где хорошо и уютно всем. Люди обсуждали результаты футбольных матчей, в кафе варили хороший кофе… Я усмехнулась, и тут на меня напала нервная икота. Я застыла, неотрывно глядя на газету в руке футбольного болельщика. Мужчины все как один развернулись и уставились на меня.

— Эй, Фаби! Чем ты накормила эту девушку? — бледнеющими губами пролепетал приятель болельщика.

— Пастой «Таскони».

— Никогда не делай мне пасту «Таскони».

— Что ты там промямлил, дурень? На-ка, дай ей лучше воды!

Но я сама подскочила с места как ошпаренная, подлетела к стойке и, пользуясь общим сочувствием к себе, бесцеремонно выхватила газету. Пока я читала, приятель болельщика прошептал так, чтобы все слышали:

— Она кладет в пасту чеснок, потому что мясо у нее несвежее. Я и сам однажды…

— Ах ты тля! — взревела хозяйка. — Чтоб отсох твой поганый язык. У жены твоей мясо несвежее, недоносок!

— Да ладно тебе, Фаби, — миролюбиво прошелестел болельщик. — У него и жены-то теперь нет. Развелся.

— Конечно, развелся! — хозяйка раскраснелась. — Кто его такого… Как развелся? Когда?!

— Да ты чего, Фаби! Две недели об этом весь квартал судачил. Мария опять от него ушла. И детей забрала. На этот раз серьезно. Уехала к родителям на Сицилию.

— Ой, хватит вам, — отмахнулся его приятель, заглядывая мне через плечо. — У нее это как простуда — весной и осенью. Вернется, кто ее там кормить будет.

— Ну почему я обо всем узнаю последней! — всплеснула руками толстуха. — Что за люди! Ходят сюда, пьют, жрут и ничего не говорят…

Я положила газету, расплатилась и вышла на улицу. Там было тихо, светило солнце. Уже не так, как утром, а по-вечернему — мягко, с достоинством уставшего космического исполина. Адвокат Луиджи Мизини меня не подставил, его убили. Именно это я прочла в сегодняшней газете.

Итальянцы — неправильная нация. Они становятся тебе родней еще до того, как ты с ними как следует познакомишься. Зачем они так много рассказывают, зачем показывают фотографии детей и внуков? Господи, бедные Леонардо, Пьер, Пиа и Дантитто! Бедный Рафаэль, который уже никогда не узнает своего дедушку. Кто же сделает его настоящим адвокатом? Неужели «коричневые пиджаки» посмели принести горе стольким людям ради какой-то дурацкой реликвии? Что же это за реликвия такая и кому она нужна? Люди убивают друг друга изо всякой ерунды. Ради чего?

Я машинально вела «Фиат», понимая, что думаю не о том, но выкинуть из головы горестные мысли не могла. Я хотела всего сразу. Хотела выпутаться из этой передряги любой ценой, хотела домой, в тихую московскую квартиру, хотела, чтобы рядом оказался Илья — здесь и сейчас, потому что я мечтала уткнуться в его плечо и разрыдаться от души. А еще я хотела отыскать ту чертову реликвию, чтобы уничтожить ее, тем самым отомстив «коричневым пиджакам» и за отца, и за адвоката, и за Лолу, и за Боккаччо, и за Кокселя, и за себя.

* * *

Я гнала машину до самой Венецианской лагуны, верите? Останавливалась только на заправках. Зачем я так торопилась? А хотите знать правду? Да не зачем. Я ехала, чтобы ехать. Чтобы ни о чем не думать и как можно дольше себя обманывать, что у меня есть цель. Не было у меня цели. Я понятия не имела, что вообще может быть целью человека, находящегося в подобной ситуации. Сбежать? Но куда? Домой, в родную квартиру? Нет уж, боже упаси. Был, конечно, безумный план сесть на самолет в Венеции, долететь до Москвы, а там через подставных лиц продать квартиру и смотаться в неизвестном направлении, сменив паспорт… в общем, я совершенно справедливо признала план безумным еще на ранней стадии. Что еще мне оставалось? Отдать дискету «коричневым пиджакам»? А вы бы именно так поступили, окажись на моем месте? В самом деле, добровольно пошли бы к людям, которые готовы вам башку открутить? Вот и я о том же. Не хотелось мне что-то соваться в змеиное гнездо. Во всяком случае, пока.

Я кляла себя за то, что слишком расслабилась рядом с Ильей, что оставила в «Фиате» вещи. Все, даже спасительную визитку того самого полицейского, который меня допрашивал в Болонье. Как бы мне пригодился он сейчас. Думаете, я ненормальная, раз не обратилась к любому другому полицейскому с просьбой о защите? Ха! А что бы я ему сказала? Что за мной охотятся «коричневые пиджаки», которые душат людей цветастыми тесемками? Что рядом со мной уже погибло четыре человека? К гадалке не ходи, что первым делом он посадил бы меня под арест, потом меня признали бы невменяемой, потом маньячкой с раздвоенной личностью, одна половина которой душит приличных граждан. И это бы я еще просто отделалась. А вот если бы я начала рассказывать историю с самого начала, то есть с исчезновения моего дражайшего папочки, которого якобы похитили инопланетяне, не упуская подробностей о войне ангелов и кровавой летописи ultima ratio, тянущейся со времен Крестовых походов, уж не знаю, где бы я сейчас находилась. Нет, к полицейским я не сунулась. И мне моя логика казалась безупречной.

Я боялась. Я чувствовала себя загнанным зайцем. Я ждала погони, цепляясь за руль трясущимися руками. Благослави господь Италию — страну недремлющих автострад. По дорогам там ездят всегда, даже глубокой ночью ты не ощущаешь себя одинокой. А я чуть ли сознание не теряла от мысли, что буду ехать одна на темной дороге. Однажды мне даже показалось, что за мной уж слишком навязчиво едет синий «Опель». Слишком навязчиво. Почти два часа. На расстоянии пятидесяти метров. Нас то разделяли попутные машины, то оставляли один на один. Я тормозила, и он притормаживал, я давила на педаль газа, и он слегка приближался. Я не могла видеть, кто за рулем. И когда он все-таки меня обогнал, когда я заметила в салоне обычный итальянский квартет: семейную пару с двумя детьми, я единственный раз за весь путь съехала на обочину и заглушила мотор. Я упала лицом на руль и разрыдалась. От счастья. Вот как я добиралась до Венецианской лагуны.

Когда в шесть утра я подъехала к причалу, у которого дремал ветхий катерок, гордо именуемый морским трамваем, я приблизительно знала, что буду делать в следующие несколько часов. Я должна найти Исаака. И не думайте, что я окончательно спятила от усталости. Этот «Первая скрипка», о которой говорил Коксель, то есть Исаак из кафе «Флориан» на площади Святого Марка, может мне хоть что-нибудь объяснить. Он может мне подсказать, куда сунуться с дискетой и как спастись от преследователей.

Венеция встретила меня парадным фасадом. Однажды в сказку на воде влюбился Петр I, и с тех пор каждый уважающий себя русский мечтает в ней побывать. Спроси любую тетку, выходящую из продуктового магазина в любом городе, куда она хочет поехать, и та, не раздумывая, скажет: Париж, Венеция. Или Венеция, Париж. И меня бы спросили, и я бы так ответила. Мне нравится Венеция. Не могу сказать, что я знаю этот город, — была-то здесь всего однажды, и то с экскурсией. То есть один день: утром привезли, прогуляли по узким улочкам, прокатили на гондоле, показали Дворец дожей и увезли. Кажется, именно на площади Святого Марка и находится Дворец дожей. Ох, не помню я там кафе. Да и откуда мне помнить? Я тогда была влюбленной студенткой. Влюбленной безнадежно в однокурсника, который, в свою очередь, был влюблен в Лялечку и везде с ней таскался. И в Венеции с ней таскался. Они обнимались у меня на глазах, так что, сами понимаете, какое там кафе! Я закрыла глаза.

Тогда, кажется, светило солнце. Майское солнце. Она откинула голову, и ее светлыми волосами играл морской ветерок. Он любил ее. А я ненавидела ее и любовалась ею, потому что он ее любил. Она казалась мне ангельским созданием. А он, господи, как же его звали, Вася… Игорь… нет, все-таки Коля, по-моему… он был чем-то похож на Илью.

Я вздрогнула. Илья, Николай Павлович, где они сейчас? Ищут меня или, может быть, и их настигли «коричневые пиджаки»?! Я вцепилась в перила. Какая же я идиотка! Я ни разу не подумала о них! А ведь только они могли бы мне помочь. Я вытащила мобильный, набрала номер. Два гудка, сердце мое тарахтело загнанным мотором.

— Алло!

В горле моем пересохло.

— Алло! — голос Ильи показался мне хриплым.

Я не могла говорить. Я не знала, что сказать. Он жив, и это главное.

— Алло! Амалия? Это ты? Ради бога, не вешай трубку. Я с ума схожу! Где ты, детка?! Ну ответь мне, пожалуйста!

— В Венеции…

— Что?! Это на площади… на площади, господи, ну подскажи ты мне название этой площади… ну? Там арка огромная, там ты?

— Какая арка? Тут кругом вода, — я оглянулась.

— Вода? Подожди. Ты сказала, что ты в Венеции. Это кафе на площади… как ее… Господи!

— Да на какой площади? При чем тут кафе? Я в Венеции, — трубка нагрелась в руке, словно его волнение передалось мне посредством радиоволн.

— Не пугай меня. Скажи, что ты в Риме. В кафе «Венеция», — потребовал он дрожащим голосом.

— Ох, — я улыбнулась, — боюсь, тебе это не понравится. Я действительно в Венеции. На берегу Адриатического моря. И точно тебе скажу, я не в кафе. Во всяком случае, пока.

— Хорошо, хорошо, — похоже, он сам себя успокаивал. — Ты в Венеции, только не вешай трубку. Слышишь меня? С тобой все нормально? Я вылечу ближайшим самолетом. Где мне тебя искать?

— А ты… — я запнулась, — ты хочешь меня найти?

— Совсем спятила?! Амалия! Ты знаешь, сколько стоит номер в «Эдене»? Абсолютно ненужный номер. Я сижу здесь уже третьи сутки!

— Ты ждешь меня?

— Нет, второго пришествия! Кого еще мне ждать в этом треклятом номере?! Тут все уже решили, что я арабский шейх, скрывающийся от своих подданных под личиной русского идиота.

— Но ты же вышел из машины…

— И что мне теперь, нет прощения?! — гневно взревел он.

— Ну… вообще-то с твоей стороны это был не лучший поступок.

— Послушай, давай договоримся, где ты будешь меня ждать. Пожалуйста!

— Я прочла газету.

— Ты знаешь, сколько я газет прочел!

— Так ты знаешь об адвокате?

— Его убили.

— Ты найдешь Свиридова?

— Я ему позвоню. Хотя я уже звонил ему, но в номере никого не оказалось. Это было вчера вечером.

— О нет!

— Только не волнуйся. Позвони ему в Москву. Я уверен, что он уже дома. Все, я выбегаю. Площадь Святого Марка знаешь?

— Ну как не знать.

— Отлично. Кафе «Флориан». Сиди там и никуда не уходи.

— Именно туда я и направляюсь, — усмехнулась я.

Похоже, я единственная ничего не знаю о кафе «Флориан». Стыдно!

Я отключила телефон. Мысль о несчастном Свиридове свербела в голове, как электрод в башке несчастной подопытной мартышки. Давила прямо в самый центр отдела головного мозга, который управляет возбудимостью. Где этот несчастный горе-следователь? Как можно быть таким растяпой? Почему он не пришел к банку? Неужели не догадался, что я там буду? Но это же ежу понятно. Илья посоветовал позвонить в Москву. Конечно! Разбежалась! Куда звонить? Единственная визитка, которая нас связывала, — в записной книжке, которая теперь навсегда погребена в белом «Фиате», припаркованном у небольшой гостиницы напротив вокзала Термини. Сказать Илье, чтобы он заехал за ней? Это Илья полагает, что мне нет ничего проще, как позвонить своему коллеге по рекламному бизнесу. Как же! Звонить на Петровку? А я знаю телефон?

Я сошла на берег. Побрела за толпой в надежде, что все идут именно туда, куда мне нужно. И не ошиблась. Мы перевалили через пару мостиков, до отказа забитых туристами, и вынырнули в людском море. Вот она — площадь Святого Марка. Дворец дожей, колокольня, дворец еще чего-то и огромная толпа, бескрайнее людское море, над которым кружат знаменитые голуби.

Я вспомнила фильм Хичкока «Птицы». Эти бестии, как и в кино, кидались на прохожих, только не с целью выклевать им глаза, а с желанием полакомиться кукурузными зернами, которыми их пичкали изо дня в день. В жизни не видала таких разбалованных пернатых. Булку, которую я купила, пока тащилась к площади, они клевать не стали. Я плюнула на них, протиснулась поближе к знаменитой Колокольне, с которой Леонардо Да Винчи чего-то там делал. Может, плевал на прохожих. Ну не знаю я истории. Я уже покаялась в этом. Да, училась на филологическом. Да, изучала итальянский. А те, кто изучал английский, помнят, чем знаменит лондонский Тауэр? Почем вам знать, о чем я думала, когда нам читали лекции по истории Средних веков? Я и сама уже не помню. Помню только, что мысли эти занимали меня куда больше, чем все колокольни мира, вместе взятые.

Я глубоко вздохнула, все-таки жизнь потихоньку налаживалась. Черт с ними, с «коричневыми пиджаками». Илья снова со мной. Вдвоем нас не возьмешь голыми руками. Скоро он прилетит и что-нибудь придумает… Я застыла. Сквозь гомон я явственно услышала вальс. Именно вальс. Штрауса! Боже! Оркестр. Кафе «Флориан»! Вот оно, напротив меня. До него метров пятьдесят. Огромное количество аккуратных столиков, а за ними действительно настоящий оркестр. Как в музыкальном театре. Мне стало жарко. Я вскинула на плечо большую сумку. А что вы думаете, я второй раз наступлю на те же грабли? Черта с два! Теперь всю свою амуницию я решила таскать с собой. Я задумалась. Если за мной все-таки следят, было бы нелишним переодеться. Я круто повернула на девяносто градусов и устремилась на край площади к другому кафе, гораздо меньшему.

Думаете, в Италии все так просто: найдешь туалет и переоденешься. Нет. Это ужасно трудоемкий процесс. Нужно зайти в кафе, обязательно сделать заказ и только после этого спросить, где туалет. Когда я снова вышла в зал, барменша окинула меня недобрым взглядом. Наверное, подумала, что какая-то неграмотная или слишком наглая туристка просочилась в уборную, не затруднив себя подойти к ее стойке. Ну и пусть. Я выскочила на залитую проснувшимся южным солнцем улицу.

Теперь я была бестией с игривыми рыжими хвостиками. В зеркале я себе понравилась. Еще мне понравилась короткая юбка, слегка расклешенная книзу, отчего мои ноги не выглядели как два неотесанных бревна строительного леса. Грудь мою обтягивала красная майка, а плечи прикрывала джинсовая куртка. Завершали композицию изящные туфли на восьмисантиметровых каблуках красного цвета. Класс! Я чувствовала себя секс-бомбой. Туристы на меня пялились с таким же интересом, как и на Дворец дожей.

Усиленно виляя бедрами и разжигая ненужные страсти в праздно отдыхающих мужиках, я добралась до входа в кафе. С удовольствием отметив, что два представителя худшей половины человечества совершенно не моего типа, то есть вполне симпатичных парней, поперхнулись кофе, я прошествовала к свободному столику и села, медленно закинув ногу на ногу. Вот так! Видели бы они, как я изгибалась у шеста в московском клубе «Звезды», чашки бы проглотили. Один мне даже подмигнул, нахал! Я демонстративно отвернулась. Пускай только дождутся, пускай увидят, как ко мне на всех парах подлетит потрясающий красавец по имени Илья, как он кинется мне в ноги и будет умолять о прощении…

— Кофе, синьорина?

Я медленно подняла глаза. Официант. Пришлось кивнуть. Еще не хватало, чтобы такую красавицу выставили с позором.

Что делать дальше, я не знала. Мне нужен был Исаак. Думаете, я стала тратить время, томясь в ожидании? Ничего подобного. Рыжий парик располагал к действиям. Я чувствовала прилив рыжей энергии.

Официант согнулся в почтительном поклоне и поставил передо мной малюсенькую чашечку.

— Что-нибудь еще?

— Да, если вас не затруднит. Мне нужно встретиться с Исааком.

— ???

— Ну, не отцом Иисуса, разумеется, — я обворожительно ему улыбнулась. — Первая скрипка в вашем оркестре. Исаак. Понимаете?

Он склонил голову и глянул на меня с интересом.

— Понимаете, Исаак играет на скрипке. Он давний приятель моего отца. И отец просил меня с ним встретиться, до того… еще до того… — тут я жалобно всхлипнула. Господи, зачем я пошла на филологический? Во мне погибла вторая Грета Гарбо! — …В общем, перед смертью…

Официант скорчил гримасу, приличествующую случаю:

— Синьорина может подождать десять минут?

— А что? — я всхлипнула еще раз, для верности.

— У Исаака будет перерыв, он подойдет.

— А играть никто не будет? — изображать избалованную дуру, так уж до конца.

Наверное, я переиграла. Официант вздохнул:

— Синьорина желает слушать музыку или встретиться с другом покойного отца?

— Ну… я хотела бы встретиться с Исааком… Понимаете, — я снова всхлипнула, собираясь разрыдаться.

— Нет проблем! Минуточку.

Он отлетел от моего столика, проклиная в душе избалованных идиоток, которые с виду похожи на прелестных бабочек, а внутри гусеницы гусеницами. И очень хорошо. Во всяком случае, не будет ошиваться рядом, когда подойдет Исаак.

Я всхлипнула по инерции и отпила глоточек кофе. Жуткая гадость. Быть аристократкой просто ужасно! Как они пьют эту дрянь каждое утро? То ли дело наш любимый быстрорастворимый суррогат! Вообще-то я, наверное, не слишком походила на аристократку. Ну, может быть, на экстравагантную дочку богатого продавца подержанных машин из штата Колорадо. Одежду-то я покупала в довольно дорогом магазине, по совету стилиста. Но роль мне явно удалась. Я это чувствовала. Я представила, как заявлюсь в родной офис вот так и что по этому поводу скажут мои коллеги…

— Простите. Вы меня искали?

Я вздрогнула и оглянулась. Передо мной стоял приятный господин в концертном фраке. Стоял он недолго, ровно столько, чтобы я успела улыбнуться и кивнуть. Потом он опустился на соседний стул и с интересом оглядел меня. Я ответила ему тем же. Не знаю, какой он меня нашел, а мне он показался весьма симпатичным. Седовласый, высокий, с прямой, той самой аристократической спиной, которая отличает музыкантов, играющих классические произведения, от прыгающих на сцене чудиков с гитарами. Умные глаза, проникновенный взгляд, длинные руки, тонкие пальцы профессионального скрипача. Он больше походил на графа. Правда, графов по имени Исаак скорее всего не бывает.

— Меня зовут Амалия. Амалия Кузякина.

Он склонил голову набок.

— Вам о чем-нибудь говорит мое имя?

На губах его заиграла приятная улыбка.

— Говорит или нет? — я начала нервничать. — А Коксель? Мигель Мария Коксель? Владелец обувной фабрики в Болонье?

— Когда это господин Коксель успел стать владельцем обувной фабрики? — скрипач удивленно вскинул густые брови.

— Как это когда? Я его полгода знаю как владельца обувной фабрики. Вернее знала, потому что… потому что…

Он понимающе кивнул и накрыл мою ладонь своею:

— Не утруждайте себя, синьора. Я едва знал этого проходимца. Если он умер, то меня это расстроит не более, чем смерть любого посетителя этого кафе. Разумеется, вас я не имею в виду.

Тут уж я брови вскинула.

— Значит, вы ничем мне не можете помочь?

— Как знать? Давайте попробуем.

— Давайте, — с готовностью согласилась я. А у меня был выбор? — Кокселя задушили! Вам о чем-нибудь это говорит?

Он медленно кивнул.

Я залпом выпила кофе, глубоко вздохнула и выложила ему свою историю, начиная с моего не слишком пристойного приключения с Боккаччо. Разумеется, кое-что я недоговорила, а кое о чем вовсе умолчала. Нельзя же выдавать все тайны человеку, которого видишь впервые в жизни.

Он слушал меня молча. Лишь однажды перебил.

— То есть дискету вы оставили в сейфе? — кажется, он облегченно вздохнул.

Я кивнула и задала вопрос, который меня мучил:

— Кто эти люди в коричневых пиджаках и человек с именем Нико со шрамом на щеке?

Я ожидала, что его собственное лицо исказится испугом. Ничуть не бывало.

— Воины, — спокойно ответил он.

— Что?! — только сумасшедших мне не хватало в помощники. А с виду такой приличный господин!

— Воины Ордена, — подтвердил он, заставляя меня поверить в сказанное. — Орден Хранителей насчитывает тысячи лет, а ваши «коричневые пиджаки» — его воины. Если хотите, тайная полиция, ударная сила, в общем, отряд быстрого реагирования, как теперь принято называть подобные подразделения.

— Вы сказали — тысячи лет?! Я не ошиблась?

— Сколько лет, по-вашему, Святому Граалю? Золотому руну? Стрелам Амура, камням Шивы, молниям Зевса или ковру-самолету? Что такое настоящий Ветхий Завет? А как выглядят десять заповедей?

— Вы задаете странные вопросы, — я растерялась. — Я даже не понимаю, почему вы все валите в одну кучу? Во-первых, это из разных эпох, да и вообще, из сказок…

— Не утруждайтесь. Я не буду тратить время, чтобы доказать вам очевидность того, о чем говорю. Мифы не возникают на пустом месте. Есть вещи, о которых мы знаем из книг и легенд, есть такие, о которых мы не знаем, есть те, которые мы даже вообразить себе не можем. Но все они есть. Существуют и скрыты от нас, поскольку слишком опасны в этом мире. Их хранят, как бы лучше выразиться…

— До лучших времен?

— Что-то в этом роде, — на его щеках заиграли ямочки.

— И вы в это верите?!

Он вздохнул, Я поняла, что попала в руки явно нездорового человека. Как я могла довериться итальянцу по имени Мигель Мария Коксель, расхаживающему в вечернем костюме и ярко-синей бейсбольной кепке?! Идиотка!

— Допустим, — я аккуратно высвободила свою руку из-под его ладони и оглянулась, очень надеясь увидеть вдали Илью. Тщетно.

— Я вас не осуждаю. Для вас же лучше, если вы ни во что так и не поверите.

— Но что мне делать? За мной охотится целая армия в коричневых пиджаках. Этих ваших воинов. И я чувствую, что они меня собираются убить. Уж простите за откровенность.

— Хм… — он задумался, потом изрек: — Дело непростое.

— Вот и я о том же!

— Видите ли, в чем загвоздка… Несколько лет назад, а точнее — около двадцати, наш Орден раскололся. Что-то пошло не так. Я человек маленький: хожу на общие собрания, кое-что знаю, но далеко не все. Я наблюдатель. Могу лишь догадываться, что происходило среди посвященных. Там появился не слишком порядочный человек. Он направил деятельность Ордена в другое русло. Он продал несколько, так сказать, патентов.

— Только не напоминайте про микроволновку и мини-диски! — я усмехнулась. — Эти изобретения уже давно свалили на инопланетян.

— А СПИД?

— Болезнь?

— Да, появившаяся ниоткуда.

— Слушайте, а машина времени у вас есть? — я бросила робкий взгляд в сторону площади. Илья явно затягивал нашу встречу.

Исаак пожал плечами и повторил:

— Я наблюдатель.

Он сказал это таким спокойным тоном, словно представился: я — скрипач.

— Вам этого не понять, но случилась трагедия. Кто-то из посвященных привлек в наш Орден чужаков — богатых людей, готовых платить любые деньги за разного рода участие. Кто-то хотел просто приблизиться к тайнам, кто-то платил за технологии.

За последние двадцать лет Орден стал доступен каждому, у кого есть деньги. Как теперь полеты в космос. Понимаете?

— Не совсем.

— Из рода в род мы были наблюдателями. Мой отец был наблюдателем, мой дед был наблюдателем, мой прадед и все мои предки до первого колена — все были наблюдателями. Так же, как у человека со шрамом на щеке, все предки были воинами.

— Вы знаете всех своих предков? До первого колена?

— Да, — просто ответил мне Исаак, — не наизусть, разумеется. Двести пятьдесят томов — столько насчитывает история человечества.

— Господи! И вы можете их показать?

Он грустно улыбнулся:

— Нет. Они не хранятся в моем доме.

— Значит, двести пятьдесят томов. Так-так… — я потерла виски. — Таким образом, все члены Ордена Хранителей — потомственные. А какой-то выродок стал принимать в Хранители простых людей, ну тех, у которых нет многотомных изданий?

— Именно. Не нужно сарказма. Мы воспитаны по-другому. Мы относимся к тайнам по-другому, потому что долг хранить впитан нами с молоком матери. Понимаете? Для каждого из нас не стоит выбор между жизнью и сохранением тайны.

— Странно… Вы только что рассказали мне очень многое. С чего бы это?

— Как теперь принято говорить, вы ведь в деле?

— Ни в каком я не в деле! — горячо опротестовала я. — Я понятия не имела о ковре-самолете до того, как вы мне про него рассказали!

— Послушайте, — он снова накрыл своей ладонью мою. — Перестаньте сопротивляться. Рано или поздно вам придется что-то узнать. Ваш отец втянул вас в нехорошую историю…

— Изволите шутить?! Да я своего отца двадцать пять лет в глаза не видела!

— Разве в этом дело?

— Тогда объясните, в чем дело-то!

— Вам нужно поговорить с посвященным.

— Ну да. Если он захочет со мной говорить.

— Еще как захочет, — его пальцы обхватили мое запястье.

Мне стало не по себе. Я попыталась высвободить руку — куда там, стальные наручники не были так крепки. Эти Хранители умеют тренировать мускулы.

— Послушайте, — я глянула на него и подавилась собственными доводами в пользу свободы.

Его черные глаза сверкнули теми самыми искрами, по которым можно запросто отличить простого смертного от религиозного фанатика или маньяка-убийцы, готового положить очередную жертву на алтарь своей идеи.

— Нам нужно идти. Я должен вас доставить к посвященному.

— У вас концерт, между прочим, — пролепетала я.

— А вы и не заметили, что оркестр уже давно играет? — безумец механически усмехнулся.

— Я буду кричать!

— Вряд ли, если не хотите, чтобы я превратил вас в зомби. Вуду — тоже не миф, — прошелестел он.

Не знаю почему, но я ему поверила.

— Это недалеко, — сказал он вполне миролюбиво.

— Знала бы, не стала бы вас искать, — прошипела я, изо всех сил ругая себя за неосмотрительность.

Ну надо же было гнать от самого Неаполя, чтобы попасть в руки своих преследователей. Хорош план, нечего сказать!

Поверить Кокселю! Ну почему мне не пришло в голову, что он мог стоять на краю ловушки. Исаак вошел к нему в доверие и держал под колпаком на случай, если… Как же все запутано… Как мог Исаак знать, что Коксель пригласит меня в Италию? Как он мог узнать, что я приеду и доберусь до дискеты! Бред! Господи, убежать от своих телохранителей. Где теперь Свиридов, где Илья? Чего спрашивать, когда сама даже не удосужилась подождать своего спасителя и полезла в самое пекло в одиночку. Ну что меня дернуло?! Какая же я идиотка!

Исаак начал медленно подниматься, стягивая меня со стула.

— Простите, но этот танец дама обещала мне.

Я вздрогнула. Илья мне показался прекраснее всех принцев, когда-либо восседавших на белых конях. Щеки его покрылись густым румянцем, и он так тяжело дышал, словно не прилетел из Рима, а прибежал оттуда за то же время.

— Вы?! — И без того безумные глаза скрипача округлились. По-моему, он даже окосел от изумления. Или от испуга. Илья не дал ему выразить свои чувства. Просто рубанул по шее ребром ладони и все.

Исаак издал хлюпающий звук и рухнул на стол. Посетители за соседними столиками, все, как по команде, дернулись и уставились на нас.

— Опять бежать, — скривился мой спаситель и, обреченно вздохнув, схватил меня за руку.

— Он что, тебя знает? — я подцепила сумку.

Вместо ответа Илья быстро оглядел меня и поцокал языком:

— Лучшее — враг хорошего.

— Что ты имеешь в виду?! — наверное, я тоже разрумянилась. Во всяком случае, мне стало нестерпимо жарко. Я совсем забыла, что изменилась к лучшему и вправе ожидать комплиментов. Ну хотя бы одного, самого малюсенького.

А он только потянул меня к выходу. Молча.

— Нет, ты скажи! — крикнула я.

— Ой, ё! — он ткнул пальцем куда-то в центр площади.

Я с чувством повторила его возглас, как только увидела, что к нам пробираются «коричневые пиджаки». Человек десять, не меньше.

Илья дернул меня влево. Я едва удержалась на своих восьмисантиметровых каблуках, черт бы их побрал!

— Брось сумку! — крикнул он, лавируя между туристами.

— Ни за что!

Мы вылетели на открытое пространство. Перед тем самым кафе, где я переодевалась. Я оглянулась. Метрах в пятидесяти от нас в толпе показались быстро приближающиеся «пиджаки».

Черт! Черт, черт, черт!

— Сюда! — Илья поволок меня в переулок.

Я семенила следом на полусогнутых, изо всех сил надеясь, что не повалюсь на крутых поворотах:

— Мы куда?

— Искать домик Казановы. Тут все его ищут.

— Выбрал время.

— Что у тебя в сумке?

— Я же дама, — обиделась я.

— Давай понесу, — он протянул свободную руку.

Я отдала ему сумку, и он, не говоря худого слова, швырнул ее к стене дома.

— Эй!

Он не дал мне остановиться. Мы вылетели на набережную узкого канала и понеслись по ней, расталкивая удивленных туристов.

— Как ты мог! Ну как ты мог! — я всхлипнула.

— С большим трудом! — До меня донесся его хохот. — И я буду тебе очень признателен, если ты снимешь парик.

— Да черт с тобой, пожалуйста!

Я со злостью швырнула рыжие хвостики в воду. Он оглянулся и даже слегка замедлил бег:

— А других волос у тебя нет? Ну, я имел в виду… может быть, ты не все парики сняла?

— Все! — злорадно ответила я.

— Я же говорил, лучшее — враг хорошего, — повторил он и рванул меня вперед с удвоенной силой.

— Да что ты имеешь в виду? Считаешь, что мне такая стрижка не идет?!

— Слишком идет, дорогая! Слишком, — пробурчал он. — Настолько слишком, что лучше бы уж ты оставалась рыжей.

— Тебе не нравится, что я стала симпатичной?!

— Ты стала заметной!

— Ревнуешь, да? Все мужчины обращают на меня внимание! — еле дыша, похвасталась я.

— Ага, особенно те, что в коричневых пиджаках.

Улочка закончилась. Перед нами простиралась река, по размерам похожая на Волгу.

— Большой канал, — констатировал мой спаситель.

— И что дальше? — Я оглянулась и с ужасом отметила небольшие, но различимые фигурки в коричневом. Мало того что они бежали по одной стороне канала, часть из них смекнула и, перебежав по мостику, который мы бездумно проигнорировали, теперь неслась к нам и по другой стороне улицы. Мы оказались в ловушке. Мост, перекинутый через канал и завершающий его, был теперь бесполезен.

— Та-ак, — многозначительно протянул Илья и нахмурился.

— Вот уж действительно…

— Туфли сними.

— И не подумаю! Только если ты снимешь с себя всю одежду!

— Перестань капризничать.

Он схватил меня за плечи, резко подкинул в воздух и сильно тряхнул. Не знаю, как это у него получилось, но приземлилась я уже босой.

Я не успела выразить свой протест, как он поволок меня на мост.

— Что ты задумал?! Что? Будешь прыгать в воду?!

Он подсадил меня на высокий парапет.

— Совсем охренели?! — воскликнули за нашими спинами по-русски. — Эй, мужик! Эй!

Колени у меня подкосились.

— На счет «три». — Илья уже стоял рядом.

— Я не буду прыгать! Даже и не надейся! Я не бу…

— Раз!

— Извращенец!

— Два! Кто бы говорил! Не я покрасился в блондинку!

— Убийца! Посмотри вниз, идиот! Мы сейчас разобьемся!

— Три!

Он дернул меня вперед. Я завизжала, отравив всем в округе впечатление о романтическом городе на воде.

Замолкла я, когда подо мной что-то сухо хряпнуло, потом хрустнуло, потом накренилось. Я открыла глаза. На меня испуганно пялился парень с огромной палкой и еще весьма упитанная пара.

— Нелетная погода! — извинился за нас обоих Илья. Мы сидели на дне гондолы.

Все промолчали.

Илья помахал рукой «коричневым пиджакам», толпящимся на мостике, и обернулся к гондольеру:

— Простите, вы не могли бы грести немного быстрее?

Тот отчаянно заработал веслом. Никогда не думала, что итальянца можно заставить замолчать. Оказывается, можно.

— К причалу, будьте любезны! — скомандовал Илья и обратился к паре: — Не беспокойтесь, пожалуйста, очень скоро вы продолжите свое романтическое путешествие.

Те недоуменно переглянулись.

* * *

В полном молчании мы добрались до пристани. Илья спрыгнул на доски и подал мне руку. Я еле поднялась на ноги. Голова гудела, тело, в общем-то, тоже.

— Я, наверное, ребро из-за тебя сломала, скотина! — прокряхтела я, недобро покосившись на своего спутника.

— Простите, что это было? — тихо по-английски спросил плотный господин, трепетно прижимая к себе подругу.

— О! Сущие пустяки. Если окажетесь в кафе «Флориан», убедитесь, что оплатили счет, прежде чем уйти. Они за этим здорово следят.

— Нашел время шутить! — прошипела я, вылезая на берег.

— Ты можешь идти? — Он быстро ощупал меня.

Когда его пальцы коснулись моего правого бока, в глазах у меня потемнело. Я глухо застонала, чувствуя, что боль сейчас разорвет меня на части.

— Н-да… — он вздохнул. — Так нас быстро настигнут.

— А я не просила кидать меня с трехметрового моста без предупреждения!

— Просто ты не привыкла работать с напарником.

— Хочешь работать парой, научись объяснять свои действия. Я думала, мы сиганули в воду!

— Ну извини, — он молниеносно запечатлел на моей щеке дружеский поцелуй. — Я надеялся, что ты заметишь гондолу.

Он огляделся.

— Отлично.

— Мне не нравится твое «отлично».

— Поверь мне, это гораздо лучше, чем идти пешком.

— Нет, объясни. Я никуда больше прыгать не стану, — капризно запротестовала я.

Вместо объяснений он подхватил меня на руки и снова поволок к воде.

— Опусти! Опусти меня на землю!

— Успокойся, — процедил Илья. — Тут никто отродясь земли не видел. Вся Венеция построена на бревнах и воде.

— Тогда опусти меня на бревна!

— Я не обещал носить тебя на руках?

— Кажется, нет… — я задумалась.

— Вот видишь, как оно бывает. Некоторые обещают всю жизнь носить на руках, но дальше обещаний дело не идет. А некоторые ничего не обещают, а таскают как миленькие. Вот мы и пришли.

Он поставил меня на палубу небольшого катера и широко улыбнулся:

— Отличное средство передвижения по Венеции. Самое лучшее!

— Ты гений, — не могла не восхититься я.

Он рванул к рулю. Не прошло и минуты, как катер утробно заурчал.

— Лучше бы тебе сесть.

Я послушно опустилась на мягкое сиденье. За спиной заплескалась вода.

— Эй! Эй! Эй! Мадонна! Мой катер! — Это тоже послышалось за спиной.

Я склонила голову набок:

— Это ведь не твой катер?

— Дорогая, — он повернулся и подмигнул мне, — ну откуда у меня катер?!

— То есть ты его не выкупил, не взял в аренду, даже не попросил покататься?

— Не было времени. И вообще у меня руки были заняты.

— Ты вор, — печально констатировала я.

— Нет, я — гений. Ты сама сказала.

— Потому что я думала, что это твой катер.

— По-твоему, если у человека есть катер, то он уже и гений? — Илья рассмеялся. — Ты страдаешь вещизмом, дорогая!

— Куда мы плывем? — Спор зашел в тупик. Я решила сменить тему.

— Плавает знаешь что? Мы идем.

— Ладно, — быстро согласилась я. — Куда мы идем?

— Где ты припарковала машину?

Я огляделась:

— Где-то в той стороне… Нет, кажется, в той…

— Понятно. Значит, поедем на моей машине.

— На твоей машине?

Похоже, он не расслышал мой вопрос.

— Это должно быть у моста. Видишь длиннющий мост?

Я глянула вперед — действительно, мост выглядел тонкой ниткой, натянутой от одного берега бухты к другому. Венеция уплывала в прошлое. Мы обогнули какой-то остров или полуостров, я так и не поняла. Набережная, в свое время так поразившая Петра I, вросла в многопалубные громады современных лайнеров и коричневые исполины торговых судов.

— Как ты себя чувствуешь? — Илья повернулся ко мне и вдруг расхохотался.

— В чем дело?

— Прости, прости… Ты такая смешная.

Мне стало неуютно. Я попыталась обхватить плечи руками, но боль в боку тут же дала о себе знать. Я опустила голову, оглядела свои безнадежно порванные чулки, перепачканную юбку и вздохнула. Я могла только догадываться, что у меня с прической, да и вообще… наверное, тушь потекла. Одним словом, в зеркало мне смотреться совсем не хотелось.

— Женщина, попавшая в передрягу, — это не повод для насмешек, — проворчала я, стараясь не глядеть на своего кавалера.

Мотор моментально затих. Волны лизали борт катера в полной тишине. Илья одним прыжком переместился от руля ко мне на сиденье.

— Амалия, ты прекрасна.

— Угу, — угрюмо согласилась потрепанная чаровница.

— В самом деле! — он обхватил мое лицо ладонями и поцеловал. — Я чуть с ума не сошел, когда подумал, что этот длинный хрен снова уволочет тебя от меня. В Риме я действительно решил — все, улечу домой к чертовой матери. Буду в Москве кусать локти. Ты ведь знаешь, как это бывает, когда тебе наступают на горло.

— Смутно догадываюсь, — мне не хотелось выяснять отношения. Мне очень хотелось, чтобы он целовал меня еще и еще.

— Нет, правда. Я пешком дошел до гостиницы, сел на кровать, и вдруг мне стало так тоскливо. Я подумал: «Господи! Да что мне делать в Москве без нее. Шататься по квартире из угла в угол и думать о ней. Смешно. Когда еще можно подойти к ней, дотронуться до нее. Зачем мне улетать?»

— Чтобы додуматься до этого, тебе двое суток понадобилось?

— Нет, ну что ты. — Видели бы вы его в этот момент! С какой нежностью он смотрел на меня, как осторожно его ладонь гладила мои волосы. — Через пять минут я уже вылетел на улицу. Я был в банке, потом помчался к адвокату, но там… там была полиция. Меня чуть удар не хватил. Я узнал, что нашли тело адвоката. Тогда я метнулся к вокзалу, подумал, что ты могла поехать к Свиридову. Но там тебя тоже не было. Потом вернулся в «Эден». Я надеялся, что ты хотя бы позвонишь. Вот после этих двух суток я узнал, что самое тяжелое на свете. Ждать. Точно тебе говорю!

— Знал бы, что мне пришлось пережить, не рассуждал бы о своем ожидании, как о самом тяжелом испытании на свете, — проворчала я. — Прыгать с третьего этажа из окна адвокатской конторы, нестись по дворам, когда за тобой охотится дюжина убийц в коричневых пиджаках, — это тебе не Диснейленд.

— Ты прыгала с третьего этажа? — он улыбнулся и коснулся губами моего лба. — Ты?

— Нет, папу римского позвала для этой цели!

— В самом деле ты прыгала? — он сдвинул брови. — Тогда какого лешего ты стращала меня, что не можешь прыгать с моста?

— А я не чемпионка по прыжкам черт знает откуда. Один раз — это еще не образ жизни!

— Я тебя обожаю! — он прижал меня к себе. Как тогда в гостинице в Болонье, когда мне расхотелось бежать куда-либо и я готова была стоять с ним рядом всю жизнь, пока смерть не разлучит нас.

— Вот дьявол! — внезапно мне стало холодно. Это Илья отпустил меня и порывисто вскочил. Из-за огромного лайнера вылетел спортивный катер и устремился прямо на нас.

Ну почему преследователи взяли за правило разрушать нашу идиллию. Мало от них неприятностей на наши головы. Так нет! Не дадут людям и пяти минут побыть наедине! Свиньи!

Илья завел мотор. Наша посудина, не такая скоростная, как та, что летела на нас, затарахтела. За кормой вспенилась вода, и мы поплыли прочь. Не нужно быть потомственным моряком, чтобы понять — нам от преследователей не уйти.

— Мы не можем плыть побыстрее? — крикнула я, с ужасом глядя на стремительно растущий катер. Я уже могла разглядеть шрам на физиономии одного из тех, кто стоял на его борту.

— Скажу иначе, — донеслось до меня. — Мы пока можем плыть. Но это ненадолго.

Наш катер, издав отчаянный всхлип, взвился носом в небо и загудел, с трудом набирая скорость.

До берега было еще слишком далеко.

— Та-ак! — угрожающе протянул Илья. — Теперь мы им покажем влияние американских боевиков на сознание рассерженных российских граждан!

— Что?! — я не успела испугаться.

Илья направил катер прямо на черный сухогруз. Адский борт закрыл нас тенью.

— Ты хочешь, чтобы мы разбились?

— Закуси губу, дорогая! — с задором крикнул мой герой. — Это поможет тебе сохранить молчание.

— Молчание?! Я не собираюсь умирать молча!

Мы неслись в небольшую щель между двумя огромными морскими чудовищами. И мне показалось, что они вовсе не закреплены на воде. Они дрейфовали, чтобы их черти забрали! Они сближались!

— Они же нас раздавят!

— Будем надеяться, что не раздавят!

— Будем надеяться?! — у меня перехватило дыхание.

Я оглянулась назад. Катер несся за нами, сокращая расстояние с каждой секундой.

— Закуси губу! — крикнул Илья и вцепился в руль.

— Я не боюсь! Я не боюсь, — бормотала я, глядя на растущие громады. — Я не боюсь! Господи! Да я с ума схожу от страха!

Впереди борта двух кораблей, похожие на гигантский пресс, коснулись друг друга. Послышался страшный лязг. Мы летели прямо в адский угол. Я уже могла дотронуться рукой до сухогруза.

— Что они делают? Сумасшедшие! — донеслось с заднего катера. — Задний ход, Карло! Задний ход!

— Во всяком случае, теперь мы знаем, что одного из них зовут Карло! — сквозь зубы процедил Илья, упрямо не сбавляя скорости.

— Боюсь, что это нас не спасет! — Я взвизгнула, когда многоэтажная посудина накренилась в нашу сторону. — Может быть, это последнее, что мы узнали в жизни!

— Прорвемся! — весело крикнул потерявший рассудок искатель приключений. — Э-э-ей!

— Ой, мамочки! — Черный угол угрожающе двигался на нас. Вернее, мы летели в него.

— Они столкнулись. Сейчас разойдутся!

— Сбавь скорость, придурок! Сбавь скорость! А-а-а!

Я потеряла над собой контроль. Я закрыла глаза и визжала с такой силой, что по всем законам физики тела, даже настолько огромные, как эти корабли, должны были рассыпаться в труху.

— А-а-а! — Солнце брызнуло в сощуренные глаза. — А-а-а!

— Е-е-есть! — завопил Илья. — Мы сделали это! Всю жизнь об этом мечтал! Есть!!!

Я совсем открыла глаза, мы неслись к берегу. Солнце радостно приветствовало заново родившихся идиотов. Катер преследователей заметно отстал. Но они не сдавались. И все-таки теперь у нас было преимущество.

— «А волны и стонут, и плачут! И бьются о борт корабля!» — Илья пел, срываясь на хриплый крик.

— Больше не подойду с тобой к воде, — я всхлипнула. — Даже если предложишь покататься на резиновой лодке. Даже в ванную с тобой не войду. Даже посуду при тебе мыть не буду!

— Дорогая, у тебя истерика.

— Точно! — согласилась я и разрыдалась.

— Эй, милая! Это еще не конец. Не расслабляйся.

Я оглянулась. Сквозь слезы я видела растущую черную точку.

— Жми! — заорала я. — Ради всего святого, жми!

— Было бы на что! — Илья усмехнулся.

— Жми на что хочешь, только бы это корыто двигалось быстрее.

— Иди к штурвалу.

— Зачем?

— Потом объясню.

— У меня бок болит, — я попыталась встать, но в глазах моих тут же потемнело.

— К штурвалу! — он не обратил внимание на мои стенания.

Я с трудом поднялась, добралась до штурвала и повисла на нем.

— Нет! — он распрямил мои плечи. — Возьми его в руки! Так. И держи! Веди на берег. Не сбавляй скорость.

— Я мечтала научиться управлять катером, — проскрипела я, корчась от боли, — но сейчас не самое удачное время для начала занятий.

— А я и не собираюсь тебя учить, — с этими словами он оставил меня и прыгнул на корму.

— С ума сошел! — взвизгнула я, понимая, что осталась со штурвалом один на один, и теперь уже не человек управляет катером, а скорее он — человеком.

— Не заваливай! — крикнул мой капитан. — Прямо держи! Одну минуту.

Я сжимала штурвал, изо всех сил пытаясь убедить себя, что катер подчиняется моей воле. Странно, но мне показалось, что по манере передвижения посудина сильно смахивает на необъезженного коня. Мы скакали по волнам. За спиной я услыхала хлопок, потом еще и еще. Только на третий раз я поняла, что это за хлопки. Стреляли из пистолета. И, судя по близости звуков, стрелял Илья!

— Все! — Его руки легли на мои. — Они отстали!

— Ты всех убил? — тихо спросила я.

— Да ты что! — возмутился он. — Только напугал.

— У тебя был пистолет.

— Конечно. Я ведь узнал, что задушили адвоката Мизини.

— Ты чудовище!

— Еще бы. А они агнцы в коричневых пиджаках, — он хмыкнул. — Теперь, похоже, я должен тебя защищать. Так что оружие не помешает.

Я пожала плечами. В сущности, он был прав.

— Ну вот, дождались наконец-то! — Я не успела додумать мысль относительно оправданности оружия в кармане моего рыцаря. Он кивнул куда-то в сторону.

Вдалеке мигал желтым полицейский катер.

— Кидай пистолет в воду! — крикнула я.

— Еще чего! К берегу!

Мы завернули у моста и через минуту, уже сбавив скорость, аккуратно пристали у деревянных свай.

— Все, приехали, — Илья спрыгнул прямо в воду и подал мне руку.

Я оглянулась. Полицейские нас засекли и довольно стремительно приближались. Хотя они находились еще достаточно далеко, медлить было нельзя.

— Теперь придется купаться, — обреченно констатировала я. — Я ждала этого момента. Сегодня на воде у меня было все, кроме купания.

— Ох, господи! — вздохнул мой кавалер и подставил плечо. — Донесу я тебя до суши, сахарная ты моя.

На берегу мы сразу метнулись к пустынной дороге.

— Где машина? — я лихорадочно огляделась.

— Ну… — Илья взъерошил волосы. — По моим подсчетам, где-то километрах в десяти отсюда.

— Что?!

— Твоя еще дальше.

— И как нам быть?

Знаете, что он сделал? Он пожал плечами! На пятки нам наступает полиция, а он пожимает плечами.

— Это и есть твой план?! — я развела руками, показывая на пустую дорогу.

— Есть еще пистолет, — выглядел он растерянным.

— И что ты предлагаешь, отстреливаться от полицейских?

— Давай попытаемся с ними объясниться…

— После того как ты у них на глазах совершал проезды между кораблями и пристрелил парочку человек?!

— Никого я не пристрелил! Я даже не целился!

Я махнула рукой:

— Это уже не важно. Нас точно засадят — и надолго.

Он усмехнулся и, обняв меня, прижал к себе:

— Посмотри на это с другой стороны. Ведь в нашем случае тюрьма не самое худшее место укрытия. В конце концов, куда безопаснее многих других.

— Нет уж, увольте! — я попыталась высвободиться, но боль в боку тут же заставила сдаться.

— Милая, — он поцеловал меня в шею, — признай тот факт, что от полиции нам вряд ли удастся скрыться. Наверняка те, что на катере, уже вызвали подкрепление на суше, и сейчас сюда несутся десятки полицейских машин. Нужно просто смириться.

Вдали действительно показалась машина. Я вздохнула и расслабилась, повиснув у Ильи на плече.

«Может быть, он и прав, — подумала я. — И нам в самом деле следует пообщаться с полицией. Не вечно же бегать от «коричневых пиджаков». Да сразу нужно было бежать в полицию, а не сигать в чужую гондолу!»

Дальняя машина превратилась в синий «Фольксваген». Поравнявшись с нами, автомобиль затормозил. Мы удивленно уставились на него. Боковое стекло медленно поползло вниз.

— Ну что, так и будете пялиться или все-таки поедем? — хмуро поинтересовался следователь Свиридов.

* * *

Пришли в себя мы только в кафе в небольшом городке Местр. К тому моменту, как мы очутились за столиком, мы уже успели сменить синий «Фольксваген» на «Рено» неброского стального цвета, а нам с Ильей пришлось полностью обновить гардероб. Теперь мы напоминали респектабельное трио — не то молодая пара в обществе дяди невесты, не то компаньоны, не то еще бог весть кто. И все-таки водные гонки с препятствием давали о себе знать: несмотря на то что Илья мастерски зафиксировал мне ребро, безбожно стянув мою талию куском простыни, я дышала с трудом, меня бросало то в жар, то в холод, перед глазами плавали серые круги, а голова раскалывалась. Щеки моего кавалера тоже цвели нездоровым румянцем. Свиридов же, единственный из нашей компании, выглядел вполне здоровым и довольным жизнью.

— Вам нужно поесть, — он глянул на меня с отеческой заботой. — Давайте я закажу вам что-нибудь легкое, но сытное.

— Я сам ей все закажу! — Илья вырвал у него из рук меню, сверкнув глазами так, что я поняла — еще минута, и он вызовет соперника на дуэль. Ну или просто даст по морде. И, судя по тому, как он раздувал ноздри, скорее все-таки второе.

— Пожалуйста, — не стал спорить следователь.

— Итак, — зловеще процедил Илья, когда официант удалился от нашего столика на безопасное расстояние. — Что все это значит?

— Послушайте, чем вы недовольны? — тихо возмутился Николай Павлович. — Разве не я вас спас от полиции?

— В том-то и дело, что вы!

— Не понимаю…

— И я не понимаю. Как вы нас нашли?!

— Ох, — он кротко улыбнулся, — мне давно нужно было вам рассказать. Но вы должны меня понять, я сохранял секретность своей операции в интересах следствия. Однако следствию это совсем не помогло.

Я затаила дыхание, понимая, что сейчас грянет буря.

— Я следователь МВД Николай Павлович Свиридов.

Повисла тяжелая пауза. Я съежилась, изо всех сил напуская на себя вид больной и слабой женщины. Я надеялась, что мой галантный спутник не посмеет распекать даму в таком состоянии.

— Ага, — не то икнул, не то всхлипнул Илья и медленно повернул голову ко мне: — А ты что скажешь?

— Ну… я… хм… О! — А вы бы что ответили?

— И это все? — он недобро усмехнулся.

Я тупо уставилась на клетчатую салфетку.

— Давайте я все объясню, — пришел на помощь ангел-следователь.

— Ну давайте, — Илья заметно сник. — Раз уж никто больше не может. Я все-таки надеюсь, что потом мы дождемся более внятных речей и от второй участницы заговора.

— Да не было никакого заговора! — вскричал Николай Павлович. — О чем вы?! Я попросил Амалию никому не говорить об истинном назначении моей поездки. Я ведь приставлен к ней как охранник. Я охраняю ценного свидетеля.

— Тебе повезло, — злорадно процедил мой кавалер.

— Не уверен, — самокритично отрезал следователь. — Амалия сейчас вовсе не похожа на счастливую обладательницу лотерейного билета. И уж тем более не похожа на девушку, находящуюся под охраной работника Петровки.

— Амалия, тебе не повезло, — излишне поспешно согласился с ним Илья и, повернувшись к Свиридову, улыбнулся. — Простите, но, как всякий нормальный человек, я не люблю следователей.

— Принимается, — миролюбиво ответил тот. — Но от нас никуда не деться.

— Это верно.

Мы молча выпили по глинтвейну, почему-то числящемуся в меню итальянского кафе.

— Надеюсь, для вас не будет неожиданностью, что по факту убийств, свидетельницей которых является Амалия Кузякина, возбуждено уголовное дело и ведется следствие.

Я пыталась составить хотя бы приблизительную схему событий, которые привели меня прямо в руки Исаака. Коксель, Боккаччо, Исаак, адвокат Мизини — все они связаны между собой. И все они связаны с Храмом. Нет, не так: они словно крутятся возле Храма. Я нахмурилась и долго размышляла. Когда очнулась, Свиридов уже заканчивал свой протокольный монолог:

— В конце концов, о вашем существовании я узнал в аэропорту.

Тут он слукавил. Я говорила ему о том, что лечу с Ильей, за день до рейса.

— Хорошо, — мой искатель приключений согласно кивнул. Оказывается, рассказ следователя повлиял на него вполне благотворно. — Но как вы нас нашли? И почему спасали от своих итальянских коллег?

— Видите ли, Амалия помогла нам вскрыть преступную сеть, центр которой явно находится на юге Италии. Но многое еще непонятно. В интересах следствия необходимо дать преступникам иллюзорную надежду, что закону о них пока ничего не известно. Разумеется, это не так. В Риме знают, но на юге… — тут он выдержал загадочную паузу. — Что же касается того, как я вас нашел, то вы забываете, что я следователь с Петровки.

— Дедуктивный метод? — скривился Илья.

— Отчасти, — Николай Павлович отечески ему улыбнулся и обратился ко мне: — Амалия, не дадите ли мне свой паспорт?

— Паспорт?!

— Я предполагал, что вряд ли могу находиться с моей подопечной двадцать четыре часа в сутки. Тем более, когда увидел вас. Я даже предполагал, что вы постараетесь от меня отделаться.

— И что? — Я протянула ему свой документ, который ранее переложила из сумки в карман куртки.

— Видите ли… — он взял паспорт и показательно потряс им в воздухе. — Человек может менять гостиницы, машины, одежду и даже внешность. Но он не может чувствовать себя спокойно в чужой стране без документов. Меняя все, что я перечислил ранее, он сохранит единственную ценную для него вещь — документ.

С этими словами он залез пальцем под кожаную обложку моего паспорта и вытащил малюсенький диск, размером с половину копеечной монеты, который когда-то дал мне в Москве.

— Хитро! — неподдельно восхитился мой любитель острых ощущений.

Я только ахнула — совсем об этом забыла.

— Это маленький передатчик, подающий сигнал. Благодаря ему я всегда знал, где вы находитесь. Ну а когда я увидел гонки по лагуне, тут уж мне и передатчик не понадобился. Кроме вас, мои дорогие, последнюю сотню лет только агент 007 позволял себе подобные штуки у берегов Венеции.

— Что ж… раз начался час признаний, пожалуй, и мне следует открыть карты, — я вздохнула.

— Если ты признаешься, что тоже являешься сотрудником Петровки, я прямо здесь удавлюсь этой самой ultima ratio, — Илья округлил глаза.

— Нет, но вам же интересно, что со мной случилось, когда вы все меня бросили и я попала в банк?

— Без сомнений! — разом ответили они.

Ну, я им все и рассказала.

— Несомненно, мы имеем дело с опасной сектой, — подытожил Свиридов, когда я замолкла, — и нахрапом их не взять.

— Кому они вообще нужны! — возмутился Илья. — Мотать бы из этой Италии…

— Я тоже так думала, пока не вспомнила, что Боккаччо убили в Москве, а покойный Лола был моим соседом. Так что заявиться ко мне в дом для них, похоже, сущие пустяки. Равно, как и найти меня, где бы я ни спряталась.

— Что же им от тебя нужно?

Я с трудом пожала плечами:

— Вот и я думаю. Сначала мне казалось, что им нужно то, что я вытащила из сейфа. Но, кроме дискеты, там ничего не было. Потом я думала, что они ждут, что я найду своего отца, на которого они имеют больной зуб размером с гору Арарат. Но посудите сами, как я могу найти своего отца? Я о нем ничего не знаю.

— А ты дискету в компьютер вставляла? — спросил Илья.

Я отрицательно покачала головой.

— Ха! — он хлопнул ладонью по краю стола. — Женщины!

— Надеюсь, дискета при вас? — Свиридов вскинул бровь.

Я опять отрицательно покачала головой:

— Не хочу таскать с собой то, о чем понятия не имею. Если мне объяснят, что там, я ее выну из сейфа. А до той поры пусть себе лежит.

— Вполне логично, не находите? — следователь с профессиональной подозрительностью глянул на Илью.

Тот хмыкнул: мол, думайте, как хотите, и обратился ко мне:

— И что же, ты так и будешь ждать, пока к тебе нагрянет посвященный, чтобы объяснить, что к чему?

— А вот и нет! Завтра поеду к Исааку. Пусть отведет меня к нему.

— Ты с ума сошла! — взревели оба мои сотрапезника.

На нас заоборачивались посетители кафе.

— Это безумие!

— Ничуть не бывало. Сейчас, сидя в спокойной обстановке, я все взвесила. От его предложения не исходило угрозы. Он действительно хотел отвести меня к посвященному. Ведь кто, если не он, сможет мне все объяснить? Согласитесь, в моем положении лучше уж с ним встретиться.

— А «коричневые пиджаки»? — Илья округлил глаза.

— Надеюсь, они ему не друзья.

— Надеюсь! — передразнил он. — А если ты ошибаешься? Слушай, они нас чуть не прикончили. И если учесть историю с адвокатом…

— Рано или поздно они меня найдут. Я успела заметить и оценить их настойчивость. Это черта всех одержимых. Словом, они не отстанут. У меня нет идей, как выпутаться другим способом.

— Но ведь существует полиция… — как-то обреченно заметил Свиридов.

— Вы сами-то верите в то, что мне может помочь полиция?

— Ну…

— Вот и я о том говорю.

— Если бы ты достала дискету, — разозлился Илья, — возможно, ты бы не сидела здесь с переломанным ребром.

— Нельзя быть в этом уверенной, находясь рядом с тобой, — улыбнулась я ему со всем возможным очарованием. — Но я тебе очень благодарна, что не лежу на дне, разорванная на кусочки.

— Угу, — он смутился.

* * *

Утром мы двинулись в Венецию. Надо заметить, что предыдущая ночь, похоже, не только мне, но и остальным показалась сущим адом. Все мы откровенно боялись. Этого даже бравый Илья не скрывал. Не знаю, о чем думали мужчины, я лично — о «коричневых пиджаках». Но защитники мои все-таки уснули, а вот я не сомкнула глаз. Ночью в Местре царит мертвая тишина, от которой мурашки по коже бегают. Как только небо посерело, мужчины вскочили как по команде и ринулись вон из номера с криками: «Как мы могли проспать!» Я потянулась вслед за ними. А у меня был выбор? По дороге опять заехали в магазин одежды. На сей раз на конспирации настоял Илья.

— От греха подальше, — буркнул он, протягивая мне что-то серо-молодежное. — Вчера ты выступала в роли отбившейся от стаи ночной бабочки, сегодня, ради всего святого, попробуй исполнить роль серой мыши.

— Мне это тридцать лет с успехом удавалось, — недовольно ответила я, скептически рассматривая мешковатые штаны на веревках.

— Тем сильнее тяга к переменам, — он усмехнулся и нахлобучил мне на голову бейсболку.

— Господи! — я обернулась к зеркалу. — Я не хочу походить на перезрелую школьницу.

— Быстро в примерочную, — он легонько подтолкнул меня в спину. — Или тебе не терпится встретиться с «коричневыми пиджаками»?

Я пожала плечами.

— А я, пожалуй, возьму вот этот свитер. Холодновато, знаете ли, — не слишком уверенно провозгласил Свиридов.

— Это не ваш цвет, — Илья хмыкнул. — Вам идет все зеленое и с погонами.

— А вам все хлопчатобумажное в продольную полоску, — хмуро парировал следователь.

У меня заболели все зубы разом — после бессонной ночи женщине особенно неприятна бессмысленная перепалка двух взвинченных мужиков, которые ходят вокруг друг друга, как два петуха, готовые клюнуть соперника в любую минуту.

Я укрылась в примерочной, стараясь не слушать их шипения.

— Амалия, — через секунду жарко зашептал Свиридов, — Амалия, вы меня слышите?

Я отодвинула штору между примерочными кабинками и удивленно уставилась на следователя. Он сжимал в кулаке сиреневый свитер. Я отметила для себя, что цвет он выбрал действительно неудачно. Но развить мысль в этом направлении он мне не позволил, приложил палец к губам, призывая к молчанию, и продолжил так тихо, что я едва могла разобрать слова:

— Мне нужно с вами поговорить наедине.

Я округлила глаза и развела руками, показывая, что одна в кабинке и большего уединения вряд ли смогу добиться.

— Нет, — он резко мотнул головой. — Вы не понимаете, дело серьезное.

Я пожала плечами в доказательство, что действительно его не понимаю.

— Вы давно знаете Илью? Только честно.

— Хм-м… Полгода.

— Я просил честно.

— Три месяца.

— Честно, Амалия.

— Идите к черту. Мы собираемся пожениться.

— Не думаю.

— Это почему же?!

— Может быть, вы собираетесь выйти замуж, но не он женится на вас.

— Послушайте, — гневно зашептала я в ответ, — вам так и не удалось скрыть, что вы терпеть не можете моего жениха. Прошу вас больше не усердствовать.

— Как вы думаете, почему мне, в сущности, постороннему человеку, которого ваша личная жизнь волновать не должна, так не нравится ваш спутник?

— Я не психоаналитик, — проворчала я.

— Не нужно быть психоаналитиком, чтобы понять, что следователю не нравится преступник, который рядом с вами.

— Преступник?! — у меня перехватило дыхание.

— Вы думаете, я сидел в номере трехзвездочного римского отеля и плевал в потолок? Я наводил справки. Хотите знать, что я выяснил?

— Нет.

— Отчего же, боитесь узнать правду? Где был ваш Илья в момент убийства адвоката?

— Послушайте… — Наверное, у меня поднялась температура. Во всяком случае, мне стало и жарко и холодно одновременно. — На кой черт Илье убивать адвоката, которого он видел впервые в жизни?!

— Только если он знал его очень хорошо и не желал вашей с ним повторной встречи. Припомните, так ли уж серьезны были его обвинения, когда вы с ним расстались перед банком. Да и вообще, была ли ссора? Может, он просто пошел попить воды и пропал?

— Что за чушь вы городите!

— Амалия, я приехал сюда защищать вас. А вы никак не можете это понять. Прекратите ставить меня на одну ступень с человеком, с которым у вас недолгий, но страстный роман. Заметьте, у вас с ним, а не у него с вами.

— Но он меня спас от людей в коричневых пиджаках!

— Или сделал вид, что спас? Что он особенного сделал? Уволок вас от Исаака, который намеревался познакомить вас с посвященным? Ведь, здраво рассудив, вы пришли к выводу, что Исаак не желал вам зла. Да что я говорю, вы же сами к нему сегодня едете.

— Но люди в коричневых пиджаках…

— Итальянцы не смогли настигнуть вас в Венеции? Не смешите меня. Скорее, они не пожелали вас догнать. Они вас просто напугали.

— А Илье-то эти гонки зачем нужны? Что вы такого о нем узнали?

— Гонки? — он усмехнулся. — Вы так и не поняли? Он не хочет, чтобы вы встречались с посвященным, потому что он сам из их числа.

— Что?!

— Нет, не из числа посвященных, а из числа «коричневых пиджаков». Ему нужна дискета. И он не желает, чтобы она попала в руки посвященному.

— Но, во-первых, он везет меня к нему, а во-вторых, при мне нет дискеты.

Свиридов скорчил пренебрежительную гримасу:

— Прекратите. Во-первых, он вас еще никуда не привез, во-вторых, у него в кармане пистолет, а в-третьих, один бог знает, что произойдет дальше.

— Что вы узнали об Илье? — я сунула руки в карманы новых штанов, благо они к этому располагали.

— Начнем с того, что его зовут не Илья.

— А как же?

— Больше ему подходит имя Луиджи.

— Ну разумеется… — Я хотела скептически рассмеяться, но смешок застрял в горле. Я поперхнулась. — Лу-луиджи?

— Вы знаете его фамилию? Мизини!

— Но… Он же не мог убить своего отца!

— Я иного мнения.

— Перестаньте нести чушь! — Я хотела было задвинуть шторку, только теперь сообразив, что в пылу разговора успела переодеть штаны у него на глазах.

Свиридов схватил меня за руку:

— Амалия, не забывайте, что я следователь и веду дело о нескольких убийствах. Я никогда не горожу, как вы выражаетесь, чушь. Моя работа — раскрывать преступления. И уж можете мне поверить, у меня внушительный послужной список. Если я вам говорю, не нужно глупо хихикать мне в лицо, как вы сейчас пытаетесь. Не нужно шипеть и шикать, а нужно мне верить и меня слушаться, как бы неприятно вам это ни было. Понятно? Иначе вы станете соучастницей в убийствах и вернетесь домой в наручниках. Вы этого хотите?

— Я?! — мне показалось, что на шею мне накинули пресловутый ultimo ratio.

— Ну не я же!

— Я не понимаю, чего вы от меня хотите.

— Содействия, только и всего.

— В чем оно должно выражаться?

— Амалия, — позвал Илья, — что ты там делаешь?

Я нервно оглянулась. Он был слишком галантен, чтобы заглядывать в примерочную, где находилась женщина.

— Выполняйте то, что я вам скажу.

— Тогда говорите, черт бы вас побрал. — Можете поверить, на моих глазах навернулись горячие слезы. Я отказывалась ему верить. Я бы не поверила ему даже, если бы он пристегнул меня наручниками к вешалке в этой самой примерочной и тряс бы своим удостоверением битых два часа. Свиридов сделал неправильный вывод. Илья не мог быть убийцей. И уж тем более он не мог быть Луиджи Мизини, убившим собственного отца. Это просто бред. Посмотрите на него: высокий блондин с голубыми глазами и нежным розовым румянцем на белой коже. Предположить, что он итальянец, — это все равно что назвать афроамериканца чистокровным викингом. Свиридов просто увлечен своей версией до умопомрачения. А слезы мои были вызваны скорее упрямством. Ну с какой стати я должна подчиняться русскому следователю в Италии. Да еще при этом подставлять своего заведомо невиновного любимого! Держи карман шире!

— Пока мы едем до Венеции, подумайте хорошенько. Мне не хотелось бы заставлять вас что-то делать против воли. Просто подумайте.

— Подумать о чем? Как хорошо жить на воле?

Он похлопал меня по запястью и произнес фразу, за которую я буду ненавидеть всех следователей до конца своих дней:

— Об этом в первую очередь.

* * *

Удивительно, минувшей ночью не было дождя, а Венецию затопило. Уровень воды поднялся. Аккуратные тротуары теперь походили на бортики современного бассейна, где суша плавно переходит в воду. На площади Святого Марка искрились большие лужи. Толпы туристов схлынули, словно их унесло отливом. Но, возможно, было просто рано.

— Обычное дело, — Илья подал мне руку. — Осень.

— Откуда ты знаешь, — я оперлась на него и перепрыгнула на сухой островок.

— Дорогая, я же почти итальянец.

Меня передернуло.

По дороге в Венецию я послушно думала об Илье и его месте в моей истории. Ну, все бредни Свиридова о том, что мой искатель приключений — Луиджи Мизини, убивший своего отца, я списала на шок несчастного следователя и больше к этому не возвращалась. Однако меня не оставляла мысль о том, что Илья действительно не тот, за кого себя выдает. Ведь в самом деле, как мы познакомились? Совершенно случайно… Он подсел ко мне в клубе «Звезды»… Я припомнила собственное недоумение по этому поводу. Да, он видел, как я задавала жару у шеста. Но ведь это еще не повод увлечься незнакомой девицей, которая без шеста и в офисном костюме способна заинтересовать разве что клиента рекламного агентства, да и то исключительно своими деловыми качествами.

Что я собой представляла на тот момент — мышь серая. Ни капли женственности, ни искорки сексуальности. Во всяком случае, вся моя биография, сплошь состоящая из романов с толстыми и лысыми, тому подтверждение. Боккаччо — как теперь ясно, питавший ко мне деловой интерес, да Илья — это те два исключения — два красавца, оказавшиеся в моей постели. И если с Боккаччо все понятно, то с какой стати Илья воспылал ко мне сильным чувством, как он уверяет, почти с первого взгляда — неясно. Предположить, что его пленило во мне что-то, кроме папочкиного наследства, будь оно неладно, — это значит забыть, как я выгляжу в зеркале. Вот почему я никак не могла ему поверить. Вот почему мы разругались в Риме. Я ему не верила. Интуитивно не верила и ничего с этим поделать не могла.

А если предположить, что я не идиотка, если только на минуточку до конца поверить самой себе и представить, что Илья познакомился со мной ради содержимого сейфа в Интернациональном банке? Тогда выходит, что он знал о нем раньше меня. Ведь подсел он ко мне в клубе за несколько дней до того, как я узнала о завещании. И эта его подозрительная тяга к приключениям, которую он столь показательно выпячивает в главные свои достоинства. Согласитесь, любому нормальному человеку, будь он мужчиной или даже женщиной, и в голову не придет пуститься во все тяжкие с малознакомой девушкой. А ведь Илья, не задумываясь, ринулся во все мои приключения. Надо же, покатил со мной в Италию и так активно проник в мою историю, что стал одной из главных ее составляющих. А ведь речь шла не об увеселительной поездке и даже не об экстремальном путешествии.

Рядом со мной уже обнаружили четыре трупа, и все идет к тому, что и Илье угрожает опасность. Теперь скажите, нужно это простому среднестатистическому москвичу? Вот что я вам отвечу: покажите мне такого москвича! У современных мужиков на лбу написано: «Не тронь, не завоняет!» А я, выходит, должна поверить в то, что среди них уродился экземпляр, готовый рискнуть собственным спокойствием, а может, и жизнью ради какой-то не слишком привлекательной девицы, которая катится под откос, уволакивая за собой все новые жертвы. Не смешите меня! Скорее я поверю, что мой блондин — инопланетянин с альфы Центавра, прилетевший на нашу планету с целью познать жизнь российской гражданки изнутри.

А его знание итальянского и полное отсутствие информации о том, что происходит в обувной промышленности? Как он там заверял, он каждый год приезжает на конгресс обувщиков в Рим? Ха! Я почти полгода убила на разработку рекламной кампании продукции фабрики господина Кокселя и, уж поверьте мне на слово, прекрасно знаю, что никакого конгресса обувщиков в Риме отродясь не проводилось. А уж тем более ежегодного. А как он тщательно скрывает, что знает латынь? Еще в Москве я несколько раз ловила Илью на том, что с его губ слетали латинские фразочки, которые обыкновенному человеку знать по образованию не положено. То есть выходит, что Илья действительно каким-то образом связан с моим наследством помимо меня. Но кто он? Один из «коричневых пиджаков»? Вряд ли, хотя именно за ним эти самые «пиджаки» влетели вчера на площадь Святого Марка. Как они меня обнаружили, я ведь весьма удачно замаскировалась? И гонка эта… Правильно рассудил Свиридов — если коренные жители хотят тебя догнать в родном городе, они это сделают, будьте уверены. Да и сейчас из них нет никого.

Я оглядела пустую площадь. Ни одного мужика в коричневом пиджаке. Горстка разноцветных туристов у знаменитой колокольни — и все. Будь я одним из этих, из «пиджаков», уж я бы оставила в карауле парочку товарищей, к гадалке не ходи.

— Чего ты озираешься? — Илья взял меня за руку. — Думаю, Исаак твой уже пришел на рабочее место, скоро начнут играть, так что нам нужно его перехватить до того, как он возьмет в руки смычок.

— Да-да…

— Ты рассеянна. Бок болит?

— Я себя как-то неуютно чувствую. Не знаю… То ли штаны эти дурацкие, то ли предчувствие… — Я не кривила душой. Сегодня мне все не нравилось. Особенно мой наряд. Я была похожа на беременную школьницу. Однако истинную причину моего настроения я ведь не могла ему сказать. «Ах, дорогой, я думаю, что ты забыл свой коричневый пиджак на стуле. И вообще, я тебя боюсь» — это вы хотели бы услышать?

— Нам действительно стоит поторопиться, — Свиридов озабоченно глянул в сторону пустующих столиков кафе «Флориан». — А у меня почему-то раскалывается голова.

— Наверное, давление низкое. У меня, кстати, тоже, — буркнул Илья. — Хотя после вчерашних передряг вовсе неудивительно…

— Ах этот сильный пол! — съязвила я, но тут же поежилась. — Все-таки как-то неуютно…

— Не бойся, я с тобой, — шепнул мой телохранитель.

— Вот именно поэтому и неуютно, — я усмехнулась. И он, скорее всего, не догадался, насколько я была с ним искренна.

— Обещаю, никаких гондол и гонок на катерах.

— Можете не заглядывать ему за спину, я клянусь, что он пальцы скрестил, — недовольно буркнул следователь. — Предупреждаю, я в ваших, с позволения сказать, подвигах принимать участия не намерен.

— Позвольте! А как же охрана ценного свидетеля?! — Илья округлил глаза.

— Судя по ее выражению лица, она со мной полностью согласна.

— Амалия! Да что он понимает в выражении твоего лица!

— Так! Еще одно слово — и к Исааку я пойду в гордом одиночестве, — я опалила гневным взглядом каждого из своих сопровождающих. И, ускорив шаг, пошла по направлению к кафе.

За спиной моей раздавался приглушенный бубнеж относительно места женщины в деле сохранения мира на земле, а также о дурном влиянии феминизма и о прочей ерунде, о которой так любят рассуждать в мужских компаниях.

— Простите, могла бы я встретиться с Исааком? — обратилась я к скучающему оркестранту.

Тот сонно покосился на меня, вяло улыбнулся и пожал плечами:

— Мы все этого бы хотели.

— В каком смысле?

— Ну, не знаю, как вы, синьорита, а мы хотели бы с ним работать.

— Так он больше не работает здесь? — не знаю почему, но сердце мое ухнуло на диафрагму.

— Нет, что вы! — музыкант улыбнулся. — Вчера он позвонил и сказал, что приболел.

— Господи! — Я опустилась на соседний стул.

Зато мой собеседник подскочил, засуетился, требуя воды, платка и вообще повышенного внимания к моей персоне.

Илья тут же оказался рядом, схватил меня за руку. Свиридов навис надо мной, как наседка над цыпленком.

Меня все это развеселило. Даже бок перестал болеть.

— Чего вы всполошились? — я обвела собравшихся недоуменным взглядом.

— Я лишь однажды видел, чтобы человек столь быстро бледнел, синьорина, — взволнованно сообщил музыкант. — Это был мой дядя, и через минуту он испустил дух. Обширный инфаркт. О, простите! — он склонил голову.

— Ничего, ничего! — успокоила я его. — Спасибо за участие. Видите ли, я очень хотела с ним увидеться.

— С кем?

— Ну уж не с вашим же дядей. С Исааком, разумеется.

— А, — итальянец рассмеялся. Когда успокоился, сообщил: — Это довольно просто. Он живет недалеко от площади Святого Марка. Сейчас идите налево вдоль кафе, выйдете с площади, еще раз поверните налево. У входа в отель «Роза» перейдете канал по мостику, там сразу между домами по улочке и два раза направо, огибая дома. Только не перепутайте, направо, а то там тупики, заблудитесь. А вообще, все очень просто.

— В самом деле, чего сложного? — съязвил Илья. — Налево, налево, направо, направо. Только улочки не перепутать бы, а то умрем с голоду в каком-нибудь заплесневелом тупике.

— Я бы поостерегся идти черт знает к кому, — сухо заметил Свиридов, когда на горизонте замаячила вывеска отеля «Роза».

— Старина Исаак, кто ж его не знает, — усмехнулся Илья. — Я еще не извинился перед ним за вчерашнюю оплеуху.

— Действительно, как-то нехорошо получается. — Мне стало не по себе. Сама терпеть не могу наглецов, а тут выходит, что мы заявимся в гости к человеку, которого вчера так бесцеремонно кинули, и примемся объясняться ему в любви, ну и все такое прочее…

— А ты ему коробку конфет купи, — посоветовал мой добродушный кавалер. — Или бутылку водки. Посвященные пьют, как думаешь?

— Он не посвященный. Он наблюдатель.

— Один хрен.

— Исаак так не считает. Советую не ржать над его идеалами в его присутствии. Одно то, что существуют тома, в которых прописаны все его пращуры до первого колена, достойно уважения.

— Я тоже могу наврать с три короба.

— Это уж несомненно, — сухо заметил следователь.

— О, прошу вас, — я закатила глаза.

Таким образом мы добрались до дома Исаака. Илья пытался пару раз свернуть сгоряча не в ту сторону, но я упрямо водворяла его на правильный маршрут. Уж чем-чем, а пространственным идиотизмом я не страдаю, что бы там ни говорили некоторые мужчины об этом женском недуге. «Первая скрипка» жил на относительно сухой улице, если не считать склизкую, вонючую плесень, облепившую фасад дома со всех сторон.

— Фу, — мой кавалер сморщился, — такое впечатление, что жильцы ежедневно блюют под собственные окна.

— Ерунда, — пожала я плечами, — я думаю, этот дом стоит в довольно престижном районе.

— С чего это ты так решила?

— Ну… если кругом одна вода, жизнь на тихой улочке, полностью состоящей из камня, — чрезмерная роскошь.

— Я бы жил на барже. По-моему, очень удобно, когда кругом вода.

— А я бы вообще не хотел тут жить, — проворчал Свиридов. — Место какое-то гиблое. Депрессивное.

— Именно поэтому квартиры в Венеции стоят по пять миллионов долларов, — съязвила я.

— Обещают, что через тридцать лет Венеция уйдет под воду. Плохое вложение капитала. — Илья открыл дверь, ведущую в весьма уютный коридорчик с лестницей. — Так, кажется, Исаак забыл запереться.

— Не нравится мне это, — следователь запахнул пиджак, словно ему вдруг стало нестерпимо холодно.

— Мне тоже, — согласилась я с ним и громко позвала: — Синьор Исаак, вы дома?

Ответа не последовало. Никто наверху даже не завозился. Теперь мне и в самом деле стало не по себе.

— С другой стороны, он мог выйти за хлебом, пиццей или еще за какой-нибудь ерундой, — беззаботно отозвался Илья и направился вверх по лестнице.

— Нехорошо как-то, — подал голос Свиридов. — Может быть, его действительно нет дома или он душ принимает, а тут мы ворвемся.

— Ой, вам ли об этом переживать! — не оборачиваясь, усмехнулся мой любитель законности.

— Не хочу я туда идти, — неожиданно вырвалось у меня. Сама не зная чего, я испугалась и зажала рот рукой.

Илья прервал свое восхождение, вернулся ко мне и, обняв, прижал к себе, прошептав:

— Милая моя глупышка. Все будет хорошо. В любом случае у тебя все будет хорошо, я тебе обещаю.

— В каком смысле — в любом случае?

— Во всех. Идем посмотрим на твоего Исаака.

Он повел меня вверх по ступенькам. Дверь на втором этаже была прикрыта, но, поскольку между ней и косяком чернела щель, стало понятно, что она не заперта.

Илья толкнул ее.

— Ох! — я столкнулась с пустым, стеклянным взглядом Исаака. Он полулежал на стуле, совсем как мой покойный сосед Лола. На шее его пестрела ultima ratio.

Ненавижу свою жизнь! Ненавижу!!!

Это я сказала себе уже на улице. Я вывернулась из объятий Ильи и опрометью кинулась вниз.

Следующие минуты я вспоминаю с трудом. Сначала я неслась куда-то вверх по узкой темной улочке, которая больше походила на щель между домами. За спиной я слышала затихающий крик Ильи:

— Амалия! Амалия! Черт тебя подери, куда ты все время убегаешь?! Только попробуй снова спрятаться, я тебя из-под земли достану. Амалия! Я сейчас заблужусь! Амалия, я тут сдохну без тебя. Амалия, я вообще без тебя сдохну!

Знаете, что у меня стрельнуло в голове, когда я услышала эти отголоски? Я вдруг молниеносно приняла решение. Еще секунду назад мне хотелось бежать подальше от этого страшного человека, от того, кого я столь недолго, но так сильно любила. Я надеялась, что расстояние скрасит боль, которую он мне причинил. Дьявол! Я с самого начала ему не доверяла. Как я могла попасться на его удочку, позволить войти в мою жизнь, пустить в моей душе такие цепкие корни, что вырвать их совершенно невозможно.

Я не хотела верить Свиридову. Ха! Идиотка! Вообразите ситуацию: к вам приходить следователь и сообщает, что ваш новый приятель на самом деле вовсе не приятный человек, а маньяк-убийца, в данный момент открывший охоту именно на вас. Ваш первый шаг? Пошлете следователя куда подальше? Это в нашем-то напичканном опасностями мире? Нет? А вот я послала. Сегодня утром я подумала: да провались ты пропадом со своими дурацкими измышлениями. Илья — хладнокровный убийца из «коричневых пиджаков», стремящийся заманить меня в ловушку? Да разве он похож на убийцу? Он же милый, приятный во всех отношениях и вообще… ммм… душка!

Но видели бы вы глаза моего любимого путешественника, когда он перевел взгляд с мертвого скрипача на меня: в них был лед. Ничего, кроме холодного рассудка. Он заранее знал, что Исаак мертв, иначе он не допустил бы меня в его дом. Не знаю как, но не допустил бы. Он пасет меня, чтобы я именно ему передала дискету. А что будет потом… об этом один бог знает. Что, вы думаете, я сделала, подумав об этом? Я остановилась, оперлась о серую шершавую стену дома, закрыла глаза… А когда через секунду открыла, то глубоко вздохнула и, повернувшись, направилась назад.

Я подумала: фигня! Что толку бежать от себя самой? Я люблю его. Сильнее, чем кого-либо попадавшегося на моем пути. И если уж я такая никчемная, что нужна мужчине своей мечты только из корыстных побуждений, так тому и быть. Я счастлива с ним. А без него буду несчастна, какой бы живой и здоровой я ни осталась, сбежав отсюда. Я буду страдать. Каждый раз, ложась в постель с каким-нибудь лысым женатиком, все мое тело будут сводить судороги от воспоминаний о прикосновениях любимых ладоней. Каждое утро я буду просыпаться от мысли, что сделала ошибку, бросив его сейчас. И каждого мужика я буду заранее презирать только потому, что он не похож на Илью. А похожих на него я не встречу, потому что похожих на него просто нет.

Он загнал меня в ловушку своими романтическими вечерами, цветами и отелями класса люкс. Ни один мужчина в мире больше не подарит мне такую сказку. Вот поэтому я шла сейчас назад, к нему, гонимая дурацкой бабьей страстью. Все, решено. И неожиданно мне стало чертовски легко, словно я спаслась из страшной передряги, или, по-другому говоря, с души моей камень упал. Я все понимала и действовала так, как хочу. Не так, как надо, а именно так, как хочу. Раньше я и не задумывалась, насколько это важно. Это и есть настоящая свобода — жить так, как хочешь. Улочка изогнулась, осветив мое лицо бледным светом огромного пространства площади. Я улыбнулась… и провалилась в темноту.

* * *

Не могу понять, почему я вдруг очнулась. Может быть, от задумчивой тишины, царившей вокруг, как в царстве мертвых. А может быть, оттого, что и в самом деле умерла. Я представила свое тело, лежащее посреди маленькой улочки с пестрой тесьмой на шее, и слабо хихикнула. Мой сдавленный смешок рассыпался по невидимым стенам озорными нотами. Точно, скорее всего, я уже мертва.

Странное существование уготовано нам после смерти. Не скажу, что приятное. Хотя, с другой стороны, каждому свое. Кому-то в рай с птичками и вечнозелеными яблонями, с которых уже нет смысла рвать яблоки, — души ведь бестелесны. А другие топают прямиком в то местечко, где я сейчас. Интересно, чем я уж так не угодила небесным распорядителям, что они упекли меня в такой тухлый тупик? Стоп, я хочу есть… и пить… это странно для бестелесной субстанции. Может быть, я все-таки жива? Удивительно, как мне хочется в это поверить. Зачем? Вернуться к своим бесконечным гонкам по Италии? Или мне хочется очутиться в Москве и торчать в офисе нашего рекламного агентства, боясь встречи с Драконом, потому что какой-то там клиент-придурок не подтвердил свой заказ? Или я мечтаю послушать еще одну проповедь моей дражайшей родительницы относительно Генриха VIII?

Но какой теперь в ней толк! Сам этот Генрих уж наверняка ошивается где-нибудь поблизости, так что я смогу порасспросить о его семейных тяготах при личной встрече. Порасспросить! Ха! Да я ему такое расскажу о нем же самом, что его синяя борода вмиг поседеет. Так отчего мне так хочется быть живой? Вот удивительно. Вроде бы и нет причин для этого, а все равно до головокружения хочется глотка чистого, не этого пыльного, а свежего, даже морозного воздуха. И пиццы. Или нет, лучше чизбургера на хрустящей булочке, с огурчиком, с картошечкой, со слегка не прожаренной, сочной котлеткой. Ммм… Несчастная я покойница. Найти бы того урода, кто отправил меня сюда столь безвременно, и являться бы к нему во сне каждую ночь. Ох!

Сбоку скрипнуло, стену озарило желтым дрожащим светом. Господи, на дворе двадцать первый век! В то время как космические корабли бороздят просторы Вселенной, находятся люди, использующие керосиновую лампу. Позорище! Хотя, может быть, на небесах…

— Синьорина! Добрый вечер!

Значит, так… две новости, одна хорошая, другая отвратительная. Хорошая — это то, что я все еще жива. Отвратительная — передо мной стоит мужик в коричневом пиджаке со шрамом на щеке. Это значит, что мое теперешнее земное существование в скором времени прекратится. Есть захотелось еще больше. Даже под ложечкой засосало. Наверное, от сильного чувства голода я тихо заскулила.

— Успокойтесь, — в луче света хищно блеснули зубы. Этот негодяй улыбался! — Я давно пытался с вами поговорить.

— Только не думайте, что напугали меня до смерти! — заявила я, обхватив трясущимися руками плечи. — Мне просто холодно. И еще я хочу есть!

— У нас деловые переговоры, а не званый вечер, — он перестал улыбаться и сдвинул брови.

Наверное, я была убедительна.

— Расценивайте это, как хотите, — на сей раз я одарила его дерзкой и даже циничной ухмылкой. — Я к вам в гости не навязывалась. С удовольствием отсюда уйду и отправлюсь в ближайший ресторан.

— Не выйдет, — утробно изрек он и кашлянул. — Придется говорить.

— Пока не поем, ничего не скажу. Я есть хочу.

— Что ж, — он пожал плечами. — Значит, время еще не пришло. Посидите тут, подумайте. Я зайду завтра.

— Что?! — взревела я и одним махом вскочила на ноги.

Мужик со шрамом дернулся к двери, как по команде, у него за спиной выросли два таких же здоровенных типа в пиджаках.

— Синьорина, я о ваших способностях знаю. Можете не демонстрировать. Скажу лишь, что вы одна, а нас много. Я ухожу и советую вам хорошенько подумать. До завтра.

С этим он удалился, закрыл дверь, оставив меня в кромешной тьме. Подлец! Не дать человеку поесть. Воды не дать. Я уже молчу о том, что я девушка. Ох уж эти современные мужики, пусть и с томами предков на полках. Все равно мерзкие, поганые, отвратительные животные, которым недоступно сострадание. Хоть бы хлеба принес, идиот!

* * *

Я не могла понять, сколько просидела в этом склепе: может быть, пять часов, а может, и пять суток. Поначалу мне жутко хотелось всего сразу: пить, есть, в туалет, подышать свежим воздухом, увидеть солнечный свет, отоспаться в своей постели. Я сидела на чем-то сильно напоминающем ворох соломы и никак не могла решить, чего же я хочу больше. В конце концов я перестала чего-либо желать и больше не мучилась по этому поводу. Я пялилась в темноту широко раскрытыми глазами.

Смешно, но я признаю, что больше всего в эти ужасные часы ожидания я боялась вовсе не людей в коричневых пиджаках, которые могли теперь сделать со мной что угодно: заморить голодом, убить любым другим самым ужасным способом или просто оставить в этой затхлой темноте навсегда. Все мои внутренности, как по команде, сжимались от мысли, что я усну и по мне тут же начнут бегать крысы. Не знаю, с чего в мою голову втемяшилась эта абсурдная мысль, будто в этом гиблом склепе мог прижиться еще кто-то, кроме человеческого существа, помещенного сюда насильно.

В первые минуты одиночества я пыталась определить, что это за помещение. Тут было довольно прохладно и сыро, я могу поклясться, что где-то в углу с отвратительной настойчивостью капала вода. И самое ужасное, что, кроме звуков падающих в лужу капель, не раздавалось никаких других звуков. Там, где меня держали, висела гнетущая, безысходная тишина подземелья, куда не проникают отзвуки жизни. Тишина, от которой можно сойти с ума. Тишина, наводящая ужас. Я гнала от себя мысль, что под скользкими от воды стенами этой каменной камеры валяются скелеты забытых здесь узников, желтые кости которых навсегда остались безымянными.

Я пыталась придумать себе занятие, пыталась вспоминать какие-то истории, но ничего не помогало. В такой обстановке человек мгновенно тупеет. Голова становится ватной, а вся мозговая активность сводится к тому, чтобы побороть навязчивую сонливость. Почему мне казалось, что сон в такой ситуации — верная смерть? До сих пор понять не могу. Я пыталась заставить себя надеяться. На что угодно, хотя бы и на чудо. Но потом пришла к мнению, что тут даже молиться не стоит. Отсюда до бога вряд ли долетит мой голос. И вот тогда на меня посыпалась какая-то дрянь: сначала что-то сухое и легкое, как пыль, слежавшаяся за века. А потом повалилась труха — мокрая и противная. Я вскочила на ноги, подавилась собственным криком и закашлялась.

— Амалия!

У меня закружилась голова. Я готова была взлететь под потолок и расцеловать Свиридова.

— Амалия, ловите!

Я ухватилась за конец веревки и зажмурилась. Следующие полчаса я думала об одном — добраться доверху и ступить наконец на твердую землю. Я болталась в темноте, и сердце мое трепетало от счастья, потому что сверху доносилось живое человеческое пыхтение. Это натужное пыхтение моего спасителя казалось мне самой лучшей песней на свете. Я мечтала о том, как отблагодарю его. Чтобы он даже в глубокой старости, глядя на мой подарок, заливался бы счастливым румянцем от сознания того, как он был добр, когда спас молоденькую дурочку.

Я как раз перешла от размышлений об отдаленном острове в центре Тихого океана к золотой заколке для галстука, инкрустированной бриллиантами и украшенной небольшой памятной монограммой. И застопорилась на размерах этой заколки, которая, если начертать на ней хотя бы малую часть тех слов, коими я собиралась осыпать следователя, должна была получиться величиной с двухстворчатую дверь. Вот в этот интересный момент Свиридов довольно грубо ухватил меня под мышки и выволок наверх.

— Господи! Как вы меня нашли?! — Я обвила его шею руками и, едва сдерживая рыдания, упала ему на грудь. — Я чуть с ума не сошла. Вы не представляете, каково там, внизу. Это хуже… хуже, чем…

— Не нужно, — его ладонь гладила меня по волосам. — Там плохо — и все. А теперь уже намного лучше, не так ли?

Он поднял мою голову, заглянул в глаза. Я никогда не знала, что такое отец. И хотя следователя нельзя было заподозрить в причастности к моему появлению на свет, я вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, которая прибежала к папе спасаться от грозы. Никто из мужчин не смотрел на меня с таким родственным теплом, как Свиридов. И от неожиданности я разревелась. Как ребенок, всхлипывая, утирая нос тыльной стороной ладони.

— Будет, будет, — он легонько похлопал меня по спине. — Перестаньте. Нам нужно идти.

— Где меня держали? — Я икнула и огляделась.

Над нами нависал низкий сферический потолок времен раннего Средневековья. Маленькая комнатка, освещаемая лишь фонарем в руках следователя, походила на отсек бомбоубежища.

— Ну и местечко. Что это такое?

— Обычное подземелье, — мой спаситель равнодушно пожал плечами.

— А там? — Я посмотрела на грубо высеченную в полу дырку, возле которой валялась давным-давно сколоченная деревянная крышка.

— Там? — Николай Павлович хмыкнул. — А черт его знает, что там, если здесь подземелье. Я в этих делах плохо разбираюсь. Знаю одно, если мы сейчас же отсюда не уйдем, вас снова туда сунут. И меня вместе с вами. А мне, уж поверьте, совсем не хочется остаток жизни просидеть в том, что ниже подземелья.

— Боже ты мой! Скажите хотя бы, где мы территориально?

— Успокойтесь, все еще в Италии, — он улыбнулся, выключил фонарик, взял меня за руку и повел куда-то в темноту.

Как оказалось, комната сквозь узкий свод вливалась в такой же узкий каменный коридор.

— Почему вы лишили нас света? — прошептала я.

— Ну… видите ли… фонарь может сыграть с нами дурную шутку. Проще говоря, не хотелось бы, чтобы нас заметили.

— Такое впечатление, что мы очутились в прошлом. Причем не в самые лучшие его времена, — проворчала я, очередной раз задев плечом шершавую стену.

— Так и есть, — донеслось до меня. — Это старый-престарый монастырь. Он весь мхом порос. Если бы вы его видели снаружи, ох, опять головой задел — так и макушку раздолбать недолго, — вы бы, Амалия, не удивлялись, что здесь под подземельем еще есть помещения. Все-таки ваши стражи — удивительно гуманные люди. Могли бы запереть вас в камеру пыток, например. С ужасными проржавевшими наручниками, в которых все еще болтаются кости доисторических мучеников.

— Фу! — Я слишком живо представила себе эту картину. — Перестаньте. Как вы-то меня нашли?

— Догадайтесь.

— Понятия не имею.

— Ничего, скоро поймете, — с какой-то зловещей загадочностью пробурчал следователь. — Главное сейчас — не заблудиться в этом лабиринте.

— Не понимаю, как тут можно заблудиться. В коридоре-то!

— Мы уже прошли три разветвления. И если я не просчитался, то на следующем нам нужно повернуть направо.

— Да как же вы их видите? — Я прищурилась, пытаясь разглядеть в кромешной тьме очертания предполагаемых проходов. Тщетно.

— Я не вижу, я считаю шаги. Так меня научили.

— Кто?

— О, это долгий рассказ. Я видел, как вас погрузили в гондолу. Смысла их атаковать не имело, я решил следовать за ними, ну и все мы дружно добрались до этого глухого места. Ехали довольно долго. Самое сложное, конечно, было оставаться незамеченным, но тут мне помог, как бы выразился мой младший сын, ваш пофигизм.

— В каком смысле?

— В смысле «жучок». Я вынул из вашего паспорта лишь один, а если бы вы оказались более подозрительной, то сегодня я вряд ли смог бы прийти вам на помощь.

— Хвала моему тугодумию.

— Все, теперь осторожненько направо.

Я протянула руку в указанном направлении и действительно нащупала арочный проход.

Мы шли в кромешной темноте еще какое-то время, пока наконец впереди не забрезжил дневной свет.

— Уф… — не представляете, какое облегчение я ощутила. Даже дышать стало намного легче.

Крадучись, мы добрались до узкого прохода на волю.

— Хм-м… — в отличие от меня мой спаситель не выглядел обрадованным.

— Что такое?

— Тут все не так, как мне рассказывали. Наверное, я ошибся. Нужно повернуть назад.

— Назад?! Да ни за что! — я оттолкнула его и высунулась на улицу.

Первое, что бросилось мне в глаза, — это высокая синева неба. Господи, оказывается, как тяжело живому существу без такой простой и обыденной составляющей нашего существования, как небо. И еще далекое белесое солнце. И прохлада ветра.

Я зажмурилась и блаженно улыбнулась, не обращая внимания на тычки Свиридова, который ерзал у меня за спиной, словно его поставили на раскаленные угли.

«Боже мой! — думала я в те мгновения. — Никакие сокровища в мире не стоят того, чем мы обладаем с рождения. Нет цены воздуху, воде и солнцу. Им просто нет цены!»

Когда я свыклась с этой мыслью, я открыла глаза, глянула вниз… и резко отшатнулась в темноту, ударив затылком следователя.

— Что? — испуганно прошипел он, прижимая руку к разбитой губе. — Что там?

— Там эти, в коричневых пиджаках, и…

— И?..

— Ох…

Он отодвинул меня от проема и посмотрел вниз. Я изогнулась и заглянула через его плечо. Так и есть: мы находились, если судить по современным стандартам, этаже на третьем. Как мы взобрались сюда из подземелья? Ведь нигде по ступенькам не шли! Под нами располагался глухой со всех сторон квадратный двор, настолько старый, что плиты, коими он был вымощен, уже давно проросли высокой травой. Видимо, по двору редко кто ходил. Однако сегодня там были люди. Прямо под нами толпились с десяток мужиков в коричневых пиджаках. Каких-то я даже узнала, они заходили ко мне в подземелье. Странное дело, но на плечи некоторых были накинуты коричневые плащи с капюшонами. Они тихо говорили между собой на странном итальянском. Я поняла, что это смесь итальянского с латынью.

— Нужно связаться с Умберто. Без него мы ничего из нее не выудим, — довольно зло отчеканил один из моих визитеров.

— Умберто ничем не сможет нам помочь, — с философской грустью изрек тот, со шрамом на щеке. — Я допустил ошибку. Я не смог понять, кто она такая. Я не знаю, как ее убедить. Судя по всему — это невозможно.

— Если ее уничтожить, все останется по-прежнему…

У меня похолодело в области живота. Вот, значит, какую судьбу мне уготовили хранители тайн древности. Черт бы побрал этих собирателей рухляди с маниакальным синдромом.

Стоит ли говорить, что мне расхотелось слушать продолжение разговора.

— Нужно убираться, — я дернула за руку Свиридова.

Толпа двинулась к невидимой нам двери в стене.

— Думаю, стоит все-таки вызвать Умберто, — услыхала я под занавес.

— Кто, черт возьми, этот Умберто?

— О! — вместо ответа, довольно неосторожно для нашего положения изрек следователь.

Я метнулась к окну. Далее я увидела картинку из ночного кошмара. Последний из тех, кто был в плаще, задрал башку к небу и скинул с головы капюшон. И это был Илья!

Свиридов предусмотрительно зажал мне рот ладонью. Я успела лишь пискнуть, но этого оказалось достаточно. Илья вздрогнул, глянул в нашу сторону. Лицо его мгновенно осунулось, он испугался, по-моему, даже присел.

Я бы все отдала, чтобы проснуться на этом месте. Но, к сожалению, мое видение не было сном. Илья действительно стоял посреди каменного мешка и смотрел на меня. Потом он словно оттаял, махнул рукой, мол, скройся с глаз, и метнулся внутрь. Где-то под нашими ногами мгновенно загудело.

— Он сказал им! — шепнул Свиридов. — Нужно бежать!

— Я не верю! — колени мои подкосились. — Я просто не могу в это поверить!

— Что ж, тогда оставайтесь здесь, — прорычал следователь. — Оставайтесь. Дождитесь его, пускай он сам вам все объяснит.

— Но ведь это абсурд! Как он может быть одним из них! Я просто отказываюсь что-либо понимать!

— Разумеется, — его губы искривила усмешка. — Но подземелье-то выглядело достаточно убедительным?

— Это вне всяких сомнений.

— Я не хотел вам говорить, но именно он тащил вас в гондолу. У нас нет времени! — Он бесцеремонно схватил меня за руку и поволок назад, в темноту.

Поначалу я упиралась, потом подчинилась, позволив его волочь меня туда, куда он один знал дорогу. А может, и не знал, но верил, что способен вывести нас к безопасному выходу.

* * *

Пару раз я треснулась головой о низкие своды коридора. Пару раз довольно ощутимо ударилась плечом о стены, но все это было не важно. Я запретила себе думать об увиденном. Я запретила себе страдать. В конце концов, почему бы нет? Разве я не подозревала его в этом? Разве я не приняла решения быть с ним в любом случае? Тогда что? В том-то и дело, что там, на тихой улочке, пойдя ему навстречу, я была уверена, что наш роман продлится долго. А теперь я знала, что он окончен. Все. Илья — «коричневый пиджак», ему нужна дискета или моя смерть. А скорее — и то и другое. При чем здесь романтические отношения? Совершенно ни при чем!

Теперь в голове моей работал холодный секундомер. Сколько у нас есть времени, чтобы выбраться на свободу? Я не позволяла себе задержаться ни на мгновение. Даже на самых крутых поворотах, когда Свиридов со всего маху влетал куда-то влево или вправо, едва не вывертывая мне руку, я послушно прыгала за ним, позволяя волочить себя с той скоростью, с какой он способен это делать. Несколько раз мы утыкались носами в глухие стены тупиков. Но я не желала отчаиваться. Без веры в положительный исход бег от любой погони становится бессмысленным для жертвы. Наконец следователь замедлил шаг, потом остановился где-то посреди темного прохода и глухо изрек:

— Кажется, мы заблудились.

— Нет! — теперь я схватила его и понеслась вперед.

— Вы же понятия не имеете, куда мы бежим! — просипел он за спиной.

— А вы?

— Аналогично.

— Вот видите! Но единственное, о чем я имею понятие, так это то, что лучше помру где-нибудь в тупике, чем снова попаду в руки к этим монахам!

— Какая вам разница, как помирать?

— Поверьте, преогромная. Сейчас это мой выбор, а в застенках — их воля. А я терпеть не могу давления.

— Резонно…

— Ну так!

— Вы своевольная девушка.

— Еще бы!

Я рванулась в сторону, где, как мне показалось, мелькнула слабая полоска дневного света. Точно, щель! Еще одна щель в каменной стене, гордо именуемая окном. Я высунулась на воздух. У меня сразу же дух захватило: отвесная стена, внизу ров с водой. Господи! Прямо как в настоящем Средневековье. Только скрежета рыцарских лат не хватает. Хотя… за спиной у нас послышался приглушенный топот. По коридору к нам приближались люди. Я порывисто обернулась к Свиридову:

— Как хотите, а я прыгаю!

— Нет уж… — он испуганно схватил меня за руку. — Это же верная смерть! Там высоты метров двадцать. И может быть, совсем мелко.

— Может быть, там еще и крокодилы водятся, — я с ужасом глянула на мутную воду. — Но мне плевать!

— С ума вы сошли! Я не смогу.

— Вы что, под пулями не ходили? — я прищурилась, собираясь издеваться.

Свиридов вздохнул:

— Под пулями ходил, а в ров прыгать не приходилось.

— Нужно же когда-то начинать!

Я занесла ногу на, с позволения сказать, подоконник.

Николай Павлович вцепился в меня мертвой хваткой:

— Амалия! Вы же ценный свидетель. Имейте в виду, вы не имеете права погибнуть.

— Хотите сдать меня в руки «коричневых пиджаков»? — я поднатужилась и, преодолев его отчаянное сопротивление, вскарабкалась на окно.

— Амалия, не смейте!

В коридоре кто-то отчетливо крикнул:

— Я слышал, она здесь!

Этого оказалось достаточно, я рванулась в пустоту.

— Амалия! — крикнул мне вслед Свиридов испуганным голосом Ильи.

Думаете, падающий из окна человек не успевает испугаться? Еще как успевает! Я даже дышать не смела от страха. Я хотела зажмуриться, но не могла, а потому смотрела на приближающуюся серо-зеленую воду глазами, полными ужаса.

— Только чтоб не больно! Господи, пожалуйста, пусть смерть, только чтобы не больно! — успела прошептать я раз сто.

В следующее мгновение вода обожгла мне ноги. Затем в волосы забралась холодная тяжесть. Я нырнула с головой и еще долго неслась ко дну, пока наконец не замерла где-то на илистой земле. Что-то тяжелое ухнуло надо мной, толкнуло в сторону и пронеслось рядом черным болидом. Тело мое стало плавно подниматься к воздуху. В панике из-за нехватки кислорода я умудрилась сообразить, что нужно плыть, на тот случай, если моим преследователям придет в голову палить из ружья. Как мне показалось, я плыла под водой довольно долго, но, когда вынырнула на поверхность, оказалось, что нахожусь аккурат посередине рва.

— Амалия! Идиотка! Вернись сейчас же. Ты ни черта не понимаешь, вернись. Никто тебя не обидит! Пожалуйста, иди к дверям! Амалия, ну будь умницей! Детка! — Илья орал из того окна, с которого я только что сиганула.

— Уф! — крякнула голова Свиридова, вынырнувшая в метре от меня. — Что за помойка!

— Отличная водичка! — На душе моей вдруг стало так легко, что я рассмеялась.

Он тронул мою руку:

— Так, главное теперь — успокоиться. У вас истерика. Нужно быстрее плыть к берегу, Амалия!

— Нет у меня истерики, — все еще хихикая, я послушно погребла к камышам, бурно разросшимся по краю довольно широкого рва. — Просто я безумно рада, что жива!

— Скорее всего они не отстанут. Будет погоня!

Его слова меня отрезвили, и я что есть сил погребла к берегу. Свиридов плюхал руками и отфыркивался где-то поблизости.

Ступив на сушу, я охнула и присела, промычав:

— Господи святы! Я и не подозревала, что у меня болит каждая клеточка! Ох, кажется, я не смогу двигаться.

— Еще как сможете! — он развернул мою голову, и я узрела, что по большому мосту, перекинутому через ров, бегут мужиков десять в коричневых пиджаках.

— Вы правы! — я подскочила на ноги и ломанулась сквозь кусты к дороге. Выскочив на нее, я огляделась: серая полоска сиротливо уходила и вперед, и назад. С одной стороны ее находился ров, из которого мы только что выползли, с другой — поле с остатками стеблей кукурузы. Как назло, трудолюбивый фермер лишил нас необходимого укрытия.

— И что теперь?! — гаркнула я в лицо следователю, понимая, что мои метания по каменному лабиринту, героический прыжок в средневековый ров с водой и прочие страдания лишены всяческого смысла: минут пять — и нас изловят, как слепых котят в манеже.

— Черт! — ругнулся Николай Павлович, видимо, как и я, осознав неизбежное.

Издали послышался то ли рокот, то ли жужжание. Я вздрогнула и оглянулась. Так и есть, один из преследователей нагонял нас на допотопном мопеде. И вот она, усмешка судьбы, при ближайшем рассмотрении им оказался Илья. С каким бы удовольствием я выцарапала глаза этому парню.

Пока я ежилась от неумолимой опасности, одновременно сгорая от злости, он с невозмутимым видом заглушил мопед и улыбнулся:

— Добрый день!

— И ты еще смеешь называть этот день добрым?! — взревела я.

— Кому как, — он пожал плечами и снова улыбнулся. Издевательски на сей раз. — Так и будешь торчать недорезанным кукурузным стеблем или согласишься прокатиться? — Он кивнул на заднее сиденье.

— Всенепременно, — я тоже растянула губы в улыбке. — Пожалуй, я лучше дождусь твоих друзей. Очень хочется, чтобы меня опять треснули по башке и отволокли за волосы в подземелье. Только имейте в виду, дискеты у меня при себе нет.

— Я знаю, иначе ты уже давно бы не дышала, — он нехорошо покосился на Свиридова.

— Я не скажу тебе, куда спрятала дискету, можешь не стараться. А если и скажу, то никто, кроме меня, ее оттуда забрать не сможет.

— Послушай, наверное, ты все равно не поверишь, но сейчас отдать дискету выгоднее, чем ее прятать, — он склонил голову набок, словно изучал меня. — Она лежала в банке долгие месяцы, и всем от этого было очень хорошо. Понимаешь? Для тех людей, — он кивнул назад, подразумевая моих преследователей, — лучше, чтобы ее никто не нашел, понимаешь?

— То-то они устроили за мной настоящую охоту.

— А что им оставалось делать? Они ведь понятия не имели…

— Ты полагаешь, что я должна тебе верить? — не стала я слушать его доводы. Времени не было.

— А почему бы и нет? Когда я тебя обманывал?

— Хм… По-моему, всегда.

— Уж это точно, — усмехнулся неожиданно обнаружившийся поблизости Свиридов. — Вы нас не убедили. Что теперь будете делать? Стрелять? Хотите получить еще один орден Храма?

Илья вздохнул:

— Боже упаси. Кроме всего прочего, вы, кажется, следователь. А я не стреляю в полицию, даже на чужой территории.

— Прошу без оскорблений, я следователь МВД, — резко поправил его Свиридов.

— Как вам угодно, — Илья снова почему-то ухмыльнулся и тут совершил довольно странный поступок. Он слез с мопеда и отступил на шаг в сторону. — Прошу.

— Что? — Я едва не лишилась нижней челюсти. — Ты отдаешь нам мопед?

— Ты мне не веришь, а потому бессмысленно навязываться к тебе в провожатые. Но я хочу попытаться тебя спасти. Пожалуйста, езжай, забери дискету и отдай ее тем людям. Иначе они тебя убьют.

— Но ты же…

— Я не хочу, чтобы тебя убили. Это будет несправедливо. Тебе не дали шанса. У тебя не было времени осмыслить ситуацию. Теперь у тебя есть и время, и шанс спастись. Воспользуйся всем этим с пользой для себя.

— Но как ты объяснишь своим друзьям…

— Кто сказал, что они мне друзья?

— Отступи-ка еще на пять шагов, — деловито приказал следователь, видимо, решив, что времени на сантименты уже совсем нет.

Илья развел руки, изображая добрую волю, и послушно исполнил приказание.

— Амалия, если он рыпнется, бегите в поле! — прокряхтел Свиридов, осторожно приближаясь к транспортному средству и не сводя глаз с Ильи.

Тот только широко улыбнулся.

Оседлав мопед, Свиридов завел его:

— А теперь быстро прыгайте назад!

Я молча повиновалась.

Он надавил на педаль.

— Пожалуйста, будь осторожна, — услыхала я за спиной.

* * *

И началась настоящая погоня. Вы когда-нибудь видели боевик? Нет, не дешевенький боевичок, в котором одна машина преследует другую, увязая в грязи, переворачиваясь на ходу, и все такое. А настоящий многомиллионный блокбастер с динамикой преследования, горящими поездами, рушащимися мостами и тонной кукурузных хлопьев, рассыпанной на многие километры по магистрали. Вот в какую заварушку мне удалось влипнуть. Ну не совсем в такую, но все-таки… Рассказываю, как было дело.

Не успели мы протарахтеть на проржавевшем мопеде до конца поля, как позади нас послышалось нарастающее с каждой секундой нервное гудение. Я сразу поняла, что нас нагоняет машина. Хорошая машина с прекрасным движком. Свиридов, по всей видимости, тоже это понял, а потому с силой надавил на педальку газа, однако это совершенно не способствовало ускорению нашей колымаги. Я вцепилась в шею следователя с силой насмерть испуганной жертвы, которую вот-вот ухватит за холку хищник. Он взвыл и дернул за руль. В едином рывке мы выскочили на трассу и понеслись по дороге, скользя меж попутных машин. Их было не так уж много, так что рассчитывать на то, что нам удастся затеряться в потоке, мы не могли.

Я оглянулась, и меня затрясло. С поля на дорогу выезжал здоровенный джип, которых в Италии по пальцам можно пересчитать. В России-то их как грязи — квадратных, черных, мерседесовских, на них обычно бандиты раскатывают. А вот в Италии я такой впервые видела. Я поняла, что исход погони предрешен. Сейчас молодчик в коричневом пиджаке слегка прибавит газу и столкнет нас в кювет. А уж извлечь нас оттуда — дело техники.

— Амалия, прыгайте на машину! — донеслось до меня.

Я вздрогнула и повернула голову.

Наш мопед ехал так близко к огромному грузовику, что, казалось, сейчас коснется его колеса.

— Я?! — вырвалось у меня, когда я оглядела эту ревущую громадину.

— Вы, вы, лезьте, говорят вам! — заорал Свиридов. — И отставить дурацкие вопросы. Быстро.

Он изловчился и довольно грубо пихнул меня плечом. Мопед при этом покачнулся.

— Но я… я не смогу… — в ужасе пролепетала я.

— В ров смогли, а тут вообще плевое дело. Цепляйтесь, говорю вам!

В его голосе было столько стали, что я почувствовала себя соединенной армией, готовой исполнить любой приказ своего главнокомандующего. Тихо подвывая, я оторвала трясущуюся руку от шеи следователя и потянулась к железной балке, являющейся не то соединяющей железякой между кузовом и кабиной водителя, не то украшением, не то вообще черт-те чем. И поверьте, в эту минуту меня меньше всего занимала мысль, за какую часть машины я сейчас ухвачусь. Я молилась, чтобы эта труба не была горячей. Она оказалась теплой, только и всего. Теплой и вибрирующей под моими пальцами. Я вмиг ощутила огромную мощь этой машины, отчего мне стало дурно.

— Ну?! — прикрикнул на меня Свиридов.

Не знаю почему, но этот крик, как пинок, вынес меня из сиденья мопеда и переместил на грузовик.

Сердце мое застряло в горле, я не могла дышать. Я хватала ртом воздух, не в силах пропихнуть его в легкие. От грузовика исходил жар, и меня так трясло на этой трубе, что я чуть сознания не лишилась. Вдобавок ко всему сзади на мне повис тяжеленный следователь. Он вцепился в мои плечи, ноги его болтались в воздухе, едва не задевая асфальт.

— Теперь дайте мне встать рядом с вами, — удивительно спокойно, даже холодно отчеканил он. — Левую ногу на полступни вправо. Так, очень хорошо.

Его хватка слегка ослабла.

— И наверх.

— Можно, я тут постою… — проскулила я, изо всех сил вжавшись грудью в трубу.

— Быстро наверх! — жестким голосом скомандовал Свиридов.

Более всего в этот момент мне хотелось столкнуть его с грузовика. Но я сдержалась, закинула голову, пытаясь понять, каким образом можно пролезть в кузов. Задача выглядела довольно простой: с одной трубы на другую, потом по небольшой лесенке, созданной как будто в расчете на ситуации, подобные нашей. И если бы грузовик стоял на месте, я бы уже была в кузове. Но он, черт возьми, двигался! И не просто двигался, а несся с огромной скоростью.

— Я сказал — быстро! — рявкнул мне в ухо Свиридов, снабдив команду недвусмысленным толчком в бок.

— Надеюсь, у меня получится, — проскрипела я, пытаясь дотянуться трясущейся рукой до соседней трубы.

Очнулась я, больно ударившись спиной обо что-то мягкое и хрустящее. Я лежала на пластиковых мешках. Слева проплывали желтые поля. Как я сюда забралась, страх начисто стер из моей памяти. Господи, если бы я только знала, что это было моим всего лишь вторым испытанием в той долгой и утомительной погоне, я бы не радовалась так отчаянно. Сверху на меня свалился следователь, едва не переломав мне все кости. Он охнул, плюхнулся на соседний мешок и огляделся.

— Хорошо устроились.

— Первый класс, — съязвила я.

— Кстати, а куда мы направляемся?

— Конечный пункт — город Терни.

— Далековато…

— Ну, при таком комфорте — километр можно считать за три.

Он приказал мне слиться с грузом, сделав то же самое, чтобы наши тела не были видны через реечные бока грузовика.

— Они могли видеть мотороллер…

— Могли? Скорее всего он попал им под колеса!

— Тем более они начнут искать нас в машинах типа этой.

— И что дальше? — я хмыкнула.

— Нужно поскорее с него сойти.

— Стоило ли вообще сюда забираться…

— Поверьте мне, стоило.

Спорить было бессмысленно. Какая разница, стоило или нет сюда стремиться, раз уж мы здесь.

Я прижалась щекой к шуршащему мешку и попыталась поразмыслить, что же мне делать дальше. Положение мое было не из приятных: если я не отдам дискету ребятам в коричневых пиджаках, меня убьют. Определенно. Если я отдам им эту чертову дискету — меня скорее всего тоже убьют. А какой им резон оставлять мне жизнь, когда гораздо спокойнее жить, сознавая, что нет свидетелей существования Ордена Хранителей? Ежу понятно — никакого. В уверения Ильи я не верила. Есть ли у меня вообще возможность спастись? Хм… Может быть, если я сама разгадаю тайну дискеты, то пойму, что к чему, и тогда… Что тогда — я не знала.

Если бы на дискете была информация, связанная с тайнами, которые хранит Орден, я могла бы послать ее в ФСБ, ЦРУ и газету «Дейли ньюс» с требованием защиты. Но какой дурак будет записывать на дискету, из чего сделан ковер-самолет или что там еще они бдительно охраняют от человечества? Попробовать разгадать самой, что на дискете? А если это поможет мне уничтожить Орден?

Или лучше всего пойти в эту самую «Дейли ньюс», по пути заглянув на CNN, ВВС и еще с десяток телекомпаний, включая ОРТ, и представив доказательства в виде дискеты? Рассказать о существовании древних тайн? В этом случае «коричневым пиджакам» некогда будет гоняться за мной, потому что им придется сконцентрировать все свои усилия, скрываясь от вездесущих журналистов. Уж поверьте мне.

Я однажды стала свидетелем аварии на проспекте Мира. Там «мерс» какого-то высокопоставленного чиновника врезался в «пятерку» простой, но не совсем трезвой гражданки. Так чего мне стоило смотаться от мужика с камерой, вы бы знали. Я и не подозревала, что операторов на факультете ВГИКа в первую очередь учат бегу на марафонские дистанции. Если я привлеку журналистов, «коричневым» явно не поздоровится. Думала ли я о пользе или вреде для человечества, коему в руки попадет древняя рухлядь, спросите вы? С грустью признаюсь, что, лежа в кузове грузовика, я плевала на человечество. Я даже в голову не брала, что произойдет в мире, когда ученые начнут ковыряться в машине времени и плавить в высоких температурах философский камень. Я даже не подумала над тем, что непременно найдется умник, который пролезет в прошлое или продаст налево шапку-невидимку, в общем, натворит дел. Словом, в ту минуту я решила донести информацию до общественности и рассказать об этом самом Ордене. Ну их к лешему. Пускай побудут в роли преследуемых, тогда поймут, что негоже гоняться за слабой девушкой по всей Италии.

— У нас проблемы! — нервно выкрикнул следователь.

Я вздрогнула и оглянулась. Сзади к грузовику стремительно приближался джип «коричневых». Он шел на нас так уверенно, словно они знали, что мы в кузове именно этого грузовика. Я вжалась в мешок, жалея, что не сделана из того же синтетического материала.

То, что преследователи раскрыли нашу тайну, стало понятно после того, как одна из дверей летящего на нас джипа распахнулась и оттуда показалась фигура в омерзительном коричневом пиджаке. Человек не скрывал своего намерения перескочить с джипа в кузов.

— Боже! — пискнула я, понимая, что вряд ли успею добраться до средств массовой информации раньше, чем меня пристрелят.

— Черт! — гаркнул следователь.

Похоже, мы разошлись с ним в религиозных пристрастиях.

Он вскочил на ноги и кинулся к той части грузовика, которая была теперь наиболее близка к преследователям. Зачем он это сделал, я сообразила лишь минуту спустя, когда задний борт кузова отвалился назад, а на дорогу полетели мешки с неизвестным хрустящим содержимым. Джип суетливо завилял, на полном ходу объезжая неожиданно возникшие препятствия.

— Ату их! — взревела я, с энтузиазмом толкая мешки на дорогу. — Так вам!

Мужик в коричневом снова скрылся в машине. Однако мешки не остановили погоню. Джип слегка поотстал, но упрямо маячил у нас на хвосте.

— Подпустим его поближе, — Свиридов схватил меня за руку, предотвращая падение очередного мешка.

Я вытерла лицо ладонями и уставилась на него в полном непонимании:

— На фига!

Он не удостоил меня ответом, только придал лицу задумчиво философское выражение. Так всегда бывает с мужиками перед тем, как они сотворят очередную глупость. На сей раз его глупость могла стоить мне жизни. Я не желала с этим мириться.

— Да идите вы! — Я схватила мешок, но он с такой силой толкнул меня, что я отлетела в глубь кузова на добрых три метра.

Странно, но именно в этот момент я поняла последнюю фразу Ильи: «Будь осторожна!» Стараясь не выдавать своих опасений, я осторожно покосилась на своего спутника. Следователи не толкают женщин так грубо. Во всяком случае, ни в одном детективном романе о таком не написано. Следователи призваны защищать мирное население. А я — как раз единица этого мирного населения. Однако он меня толкнул, причем недвусмысленно грубо, не думая о том, насколько сильно может унизить меня эта выходка. Думаете, я сошла с ума, если задумалась о таком пустяке? А вот и нет. Представьте себя на моем месте, когда приходится доверять не только свое будущее, но и настоящее человеку, которого совершенно не знаешь и который пихает тебя в грудь пятерней, чтобы ты не путалась у него под ногами. Ничего себе пустяк. Сейчас показал свою силу, отпихнул, а завтра начнет истязать, только бы я открыла ему, где находится дискета? Ведь она ему нужна. Как пить дать нужна, иначе он не потащился бы выручать меня из подземелья.

Тем временем джип нагнал нас. Он был уже в двух метрах, а Свиридов, как зачарованный, не сводил с него глаз, не двигаясь с места. Дверь машины снова распахнулась, и оттуда высунулась отвратительная голова.

— Да чего же вы хотите добиться! — заорала я.

И тут следователь ожил. Он схватил мешок и швырнул его прямо на лобовое стекло джипа. Мешок с треском лопнул, и по черной глади капота рассыпались желтые кукурузные хлопья. Автомобиль дернулся в сторону, едва не врезавшись в какой-то неосторожно поравнявшийся с ним автобус.

Мужик с криком вывалился из джипа и покатился вниз по обочине дороги. Я схватила мешок, размахнулась, чтобы добить преследователя…

— Амалия!

Я замерла, согнувшись под тяжестью своего метательного снаряда. Или я схожу с ума от страха, или слышу голос матери. Третьего не дано. Я бросила мешок на дорогу и огляделась. Судя по превратившемуся в соляной столб Свиридову, я поняла, что голос моей матери слышала не только я, но и он. Да и вся округа, пожалуй, тоже. Она кричала очень громко, причем рядом:

— Амалия, ты что, с ума сошла! Что ты делаешь в этом грузовике? Что за человек рядом с тобой? Почему ты кидаешь продукты на дорогу?! Господи, не могла бы ты пересесть к нам, чтобы я с тобой поговорила?! Амалия, не смей делать вид, будто меня не существует!

Я посмотрела вправо, откуда доносился дикий ор моей дражайшей мамы.

Говорят, чудес не бывает так же, как не бывает случайных встреч. Но скажите тогда, что делала моя мамаша в том самом автобусе, в который едва не врезался джип? Почему ее голова торчала в открытом окне и оглашала все окрестности непревзойденным по силе криком?

— Амалия! Амалия! Я к тебе обращаюсь!

— Мама! — нервно рявкнула я. — Да откуда ты здесь взялась?!

Выяснить это странное обстоятельство мне не дали. Джип снова появился в двух метрах от нас, и на сей раз открылась его задняя дверь.

Свиридов с размаху кинул в машину мешок. Водитель слишком резко вывернул руль, взвизгнули тормоза, и машина покатилась в кювет.

— Амалия, прекрати сейчас же! Имей в виду, наш гид уже сообщил в полицию. Убирайся из этого грузовика, если не желаешь остаток дней провести за решеткой!

Знала бы она, что сейчас я именно этого хотела больше всего на свете. У меня запястья ныли от желания очутиться в стальных наручниках безопасного закона. Пускай в руках полицейских. В полиции меня, по крайней мере, не убьют.

— Она права, — неожиданно выдохнул Свиридов. — Нам нужно убираться из грузовика.

Я могла бы с ним поспорить, если бы водитель нашего транспортного средства, заинтересовавшийся событиями, происходившими за его спиной с его мешками и без его участия, не нажал на тормоз. Машина плавно замедляла ход. Вот тут произошло совсем неожиданное.

Свиридов соскочил на дорогу, и, не дав мне опомниться, сдернул меня вниз. Я рухнула ему под ноги, как один из мешков с кукурузными хлопьями. У меня ныло все тело, а он уже волок меня к остановившемуся автобусу.

Не помню, как мы влились в число русских туристов, путешествующих по Италии с ознакомительными экскурсиями.

Произошло это слишком стремительно для моего сознания. Водитель грузовика провожал нас бурными ругательствами, которые гид Виктор не решился перевести.

Очнулась я оттого, что Свиридов орал на весь автобус, что он следователь МВД и ему нужна локальная помощь. Что он подразумевал под этим, никто не понял, но разбушевавшиеся от бурной дорожной сцены туристы, как по команде, вжались в кресла.

Гид затих, повалившись на водителя. Мой спутник сбросил меня на его сиденье и взял в руки микрофон.

— А теперь, когда вы позволили мне объяснить причину нашего внезапного появления, я готов сказать вам, что нас преследуют преступники, от которых нам необходимо скрыться. Дело государственной важности, — довольно приветливо пробубнил он и кивнул на меня: — Амалия — свидетель следствия, которое поручено мне. Но поскольку следствие привело нас на территорию чужой страны, я прошу соблюдать спокойствие и позволить нам беспрепятственно добраться на вашем автобусе до ближайшего железнодорожного вокзала. В противном случае я буду вынужден применить силу, — он покосился на слившегося с водителем в единое целое гида и вытащил из кармана пистолет.

Я-то знала, что оружие недавно побывало во рве с вонючей водой и вряд ли в состоянии совершить хотя бы щелчок, но я была в меньшинстве. Остальные прониклись основной темой выступления и страшно перепугались.

Кстати говоря, я еще не слышала подобного бреда из уст следователя. Ради справедливости замечу, что не так уж часто и общалась с представителями этой профессии. Однако и в те недолгие минуты я не слышала от них такой околесицы. Следователь МВД убегает от преступников с ценным свидетелем на руках, не желая сообщать о себе местной полиции, дружественной, если уж на то пошло, нам страны. И единственным его желанием является добраться на туристическом автобусе до ближайшего вокзала. Несусветная чушь! Даже если не считать того, что он практически захватил в заложники пятьдесят сограждан и принудил автобус изменить маршрут. Ха! Да Джеймс Бонд по сравнению со Свиридовым — просто мальчик!

— Амалия! — резко прервала мои размышления родительница. — Может быть, ты прервешь этого имбецила и объяснишь людям все по-человечески.

— Заткнитесь, ради бога! — прикрикнул на нее Свиридов и потряс пистолетом над головой.

Но моя мама не привыкла сдаваться. Она провела долгую жизнь в кругу дерзких студентов, коих навострилась усмирять одним взглядом.

— Хочу напомнить, молодой человек, — прогрохотало над головами туристов, — что именно я настояла на том, чтобы водитель остановил автобус. И я это сделала ради своей дочери. А вас тут, собственно, никто не держит!

— Тсс… — Тетя Агата толкнула ее в бок и пояснила: — Человек из МВД. Они всегда являются туда, где их никто не ждет.

— Амалия, если ты скажешь мне, что записалась добровольцем в МВД, я тебя прокляну.

— Мама, — я почувствовала, как кровь стынет в моих жилах, — МВД и общество российских уфологов — это совершенно разные организации.

— Еще не хватало, чтобы ты скатилась на такое дно. Немедленно покинь этого человека, иди сюда, мне нужно с тобой серьезно поговорить!

Я вдруг оказалась на ногах, Свиридов прижал меня к себе одной рукой. А в висок мне уперлось холодное дуло пистолета.

— Еще одно слово или движение, и она вас покинет навсегда! Я не думаю шутить.

— А-ах! — прокатилось по автобусу.

— Ешкин кот! — пискнул у руля Виктор.

Я стояла и думала, что же произойдет, если моя мамаша не угомонится. Я могла бы принимать ставки на исход ситуации в пользу выстрела. Однако, когда у твоего виска дуло оружия, даже если ты знаешь, что оно не выстрелит, ставки принимать как-то не хочется.

— Вы спятили? — прошелестела я.

— Ничуть! — ответил мне Свиридов. — Я пытаюсь контролировать ситуацию.

— Захватить в заложники автобус путем угрозы жизни ценному свидетелю — это, конечно, превосходная попытка взять под контроль ситуацию. С моей точки зрения, ситуация уже давно лишилась всякого контроля.

— Амалия, сжальтесь. Неужели вы так же говорливы, как и ваша мать? — шепнул он.

— Яблоко от яблони, знаете ли… И если хотите знать, мне неприятно, что вы суете пистолет мне в голову.

— Прошу всех успокоиться! — взревел следователь голосом льва, доведенного до белого каления. — Иначе я не могу отвечать за последствия.

— Это и называется держать контроль над ситуацией? — съязвила я.

— Заткнитесь!

— Не верю, что мы с вами прыгали в один ров. У вас нет чувства локтя, — перешла я на обиженное ворчание.

Его руки дрогнули, но дуло осталось у моего виска.

— Амалия, детка! — пискнула тетя Агата. — Ты себя хорошо чувствуешь?

— Дурья башка, — цыкнула на нее мамаша. — Как она может себя хорошо чувствовать?! Этот кретин приставил к ее голове пистолет!

— Ах! А я и не заметила!

— Нет, ну какое нахальство, — громко возмущалась моя родительница, не обращая внимания на жидкие протесты окружающих ее туристов. — Забрался в чужой автобус, похитил чужую дочь. Послушайте, вы! Это я к вам обращаюсь. Вы хоть понимаете, что я это так не оставлю? По приезде в Москву обязательно пойду на Петровку. Я расскажу им, как ведут себя их сотрудники. Вы хоть знаете, что бывает с такими, как вы? Возьмем эпоху небезызвестного Генриха VIII…

— Послушайте, — на перекосившейся физиономии сидящего рядом с нами гражданина запечатлелось страдание, — а нельзя ли приставить пистолет к голове той дамы? Вы не представляете, с каким бы облегчением большинство из нас вздохнуло, если бы вы нажали на курок. Я, например, за последнюю неделю побывал в пяти городах Италии, включая Рим и Венецию. И знаете, что я запомнил? Только то, что у Генриха VIII было множество жен, коих он умерщвлял по собственному усмотрению. Особенно подробно я знаю о жизни и смерти этой заразы — Анны Болейн. Но каким образом Генрих VIII и его бабы связаны с Италией — ума не приложу. А все эта тетка! У нее такой пронзительный голос. Сжальтесь, товарищ!

Свиридов недобро покосился на него:

— Вы хоть понимаете, что говорите! Перед вами дочь этой женщины!

— О! О порядочности вспомнил, — прошипела я. — Хочу обратить внимание, что вы до сих пор держите пистолет у моей головы.

— Да что вам будет! У вас, как у кошки, девять жизней!

— Господин Кувалдин, сейчас не время для полемики, — неожиданно пискнул гид Виктор, обращаясь к жалобщику. — Давайте сидеть тихо, и все останутся живы.

— Совершенно верно, — согласился с ним Свиридов.

Однако мама моя с ними не согласилась:

— Это до какой же степени обнаглели силовики, что творят подобные бесчинства, да еще за пределами России! — вещала она, превращая неприятный инцидент с захватом заложников в митинг.

Я не знаю, чем бы все кончилось, но, к счастью, автобус затормозил на привокзальной площади небольшого городка.

— Отсюда идут поезда по всем направлениям, — радостно сообщил нам гид. — Куда хотите можете уехать. Хоть на север, хоть на юг, хоть в другую страну.

— Спасибо. — Свиридов поволок меня к выходу.

— Амалия, вернись! — взревела моя дражайшая маман, как будто от меня что-то зависело.

Я лишь развела руками и вывалилась на улицу.

Дверь за нашими спинами закрылась, и автобус быстро отъехал, увозя возмущенную до глубины души родительницу.

Наверное, любой матери неприятно смотреть, как ее дочь уводит незнакомый мужик, да еще тычет при этом ей в голову пистолетом. Я пожалела свою маму. Но что я могла поделать? Двинуть Свиридову и пуститься в бега, чтобы рано или поздно напороться на одного из людей в коричневых пиджаках? И все-таки на душе моей было погано.

— Может быть, уберете свой мерзкий пистолет! — стальным голосом поинтересовалась я, когда мы остались одни на пустынной площади.

— Ах да… — Свиридов улыбнулся и сунул оружие во внутренний карман куртки.

— Не смейте больше угрожать мне этой штукой.

— Простите, но, кажется, у меня не было выбора.

— А если с ней случится удар?

— С кем, с вашей матерью? Такие женщины брали Бастилию без оружия. Не переживайте понапрасну.

— Вы слишком легкомысленны для следователя МВД. Я хочу с вами серьезно поговорить. Сядем на скамеечку?

— Поговорим в машине, — он взял меня за руку и повел в противоположную сторону от здания вокзала.

— В машине?!

— А вы намерены путешествовать в поезде, когда, я уверен, водитель и гид уже передали по всем постам о нашем намерении воспользоваться услугами железной дороги?

— Вы просто маньяк. На дороге тоже есть полицейские!

— А смена имиджа? — он ухмыльнулся. — Вам-то не привыкать.

— А смена документов?

— Я думаю, до этого не дойдет.

* * *

Я глубоко вдохнула и, закрыв глаза, произнесла то, что давно собиралась произнести:

— Наблюдая за вами, Николай Павлович, я начинаю подозревать, что вы такой же следователь МВД, как я — китайская императрица.

— Хм… — он сдвинул брови, но взгляда от дороги не оторвал.

Наш серебристый «Renault-megan» летел по магистрали на юг со скоростью не меньше 120 км/ч и не сбавил обороты, когда прозвучал мой сакраментальный вопрос.

— Следователи МВД так себя не ведут.

— В самом деле? — его узкие губы растянулись в ниточку надменной улыбки. — Вам часто приходилось наблюдать за действиями следователей МВД?

— Не часто, — признала я, — но в логику поведения офицера ваши действия не укладываются.

— В общем-то, я с вами согласен, — кивнул он и, неожиданно резко съехав на обочину, затормозил.

Я чуть было лоб не расшибла о приборную доску.

— Я думал, вы раньше догадаетесь.

— Отлично, вы не из МВД, — мой голос совсем некстати дрогнул. Знаете, в подобные моменты хочется хотя бы походить на железную леди. Ну, видели Никиту? Вот на нее хотя бы. — Тогда откуда вы? Моссад, ЦРУ, Интерпол — принимаем ставки по любым тарифам.

— На вашем месте я бы возблагодарил небеса. Я не отношусь к перечисленным организациям, равно как и к не перечисленным из этой сферы, — он улыбнулся. — Я такой же успешный авантюрист, как и вы.

Я впервые заинтересованно посмотрела на него. Видите ли, воспитание обязывает нас — русских — не особенно рассматривать лица представителей закона. На генном уровне в нас заложено, что подобное любопытство весьма опасно, если не для жизни, то для биографии — это уж точно. Но теперь наследственное табу было снято, а потому я внимательно рассмотрела его небольшие, горящие зеленым огнем хищнического азарта глазки, его обвислые, как у бульдога, щеки, его трехдневную седоватую щетину, нос, носивший следы давнего перелома, видимо, от меткого кулака. Может быть, в молодости он был даже привлекательным. Сейчас Свиридов показался мне омерзительным, потому что являлся прямым воплощением моего типа мужчины — одного из тех, кто кладет на меня глаз на вечеринке, в то время как моя подруга во всю воркует с каким-нибудь молодым симпатягой. Не могу понять этого фатального невезения. Иногда я думаю: почему? Почему из всех присутствующих женщин толстопузые женатики выбирают именно меня? Что, у меня на лбу написано — «Модель для толстопузых женатиков»? В общем, сейчас, оказавшись наедине со Свиридовым в замкнутом пространстве машины, я ощутила знакомое омерзение. Я почти знала, что через пару минут его глазки станут маслеными и он положит свою ладонь мне на колено. Я инстинктивно съежилась.

— В чем проявляется ваша успешность как авантюриста? — кисло улыбнулась я.

— Разве не доказательство тому, что мы сидим в одной машине?

— Но как вы проникли на Петровку, да еще умудрились провести меня?!

Он надменно хмыкнул:

— Стандартный трюк, девочка. Следствие по вашему делу ведет капитан Свиридов Николай Павлович. Узнать это — пара пустяков, если охотишься за информацией. Потом все становится до смешного просто. Я напросился к нему на встречу, таким образом получил пропуск в здание. Прямо из проходной позвонил в отдел пропусков, представился оным Свиридовым и заказал пропуск на вас. Потом встретился со Свиридовым, нагородил ему всякой чуши, вышел и встал на вахту у кабинета под номером тридцать четыре, к которому настоящий Свиридов никакого отношения не имел. Когда я увидел вас в конце коридора, я постучался, вошел в кабинет и долгих две минуты объяснял местному хозяину, что попал не туда, куда нужно. А когда вышел, налетел прямо на вас. Вот и все.

— Но вы сами отметили мне пропуск на выход! И поставили печать!

Он легкомысленно отмахнулся:

— У каждого нормального афериста в кармане не менее пяти печатей. В том числе и бюро пропусков Белого дома. С МВД в этом вопросе лучше не рисковать на входе. Но на выходе можно. А подпись Свиридова я скопировал со своего пропуска. Так-то.

— С ума можно сойти! Но на кой черт вам понадобилось городить всю эту ерунду?

— Милая моя, — он протянул руку к моей коленке, но я так резко дернулась в сторону, что он воздержался от дружеского похлопывания по любой из частей моего тела. — Это очень большие деньги. Вы даже не представляете себе какие! Одного процента от суммы хватит на восстановление целой бывшей союзной республики. Ради таких деньжищ стоит изворачиваться.

— А вы что, — нервно усмехнулась я, полагая, что сейчас он затронет неприятную тему — дележа денег, — вы решили помочь восстановлению нашей страны.

— Отнюдь. Я помогаю только себе.

— Кстати, как вас зовут?

— Большинство называет меня Умберто, — на сей раз он улыбнулся мне вполне добродушно.

Однако у меня ноги вмиг похолодели.

— Ум-ум-мберто? — проворчала я одеревеневшим языком. — Тот, о котором…

Он утвердительно кивнул и еще раз улыбнулся. Он был тем самым Умберто, к чьей помощи собирались обратиться парни в коричневых пиджаках как к последнему средству, которое помогло бы им развязать мой язык. Умберто — скорее всего, он этот… как их называют у бандитов, ну палач, что ли. Господи, ведь именно о палаче предупреждал меня ныне покойный владелец обувной фабрики в Болонье — господин Мигель Мария Коксель.

— То есть… то есть… ох!

— Вы хотите знать, намереваюсь ли я причинить вам физический вред?

— Ну… — сердце мое колотилось в предынфарктном режиме, — что-то вроде…

— Отнюдь. Вы нужны мне живой и максимально здоровой. Можете выдохнуть.

— Но тогда что?

— А вы как думаете? — его глаза превратились в светящиеся щелочки.

— Деньги?

— Точно. Не просто деньги, а очень большие деньги.

— Но ведь вы — человек Храма.

Он скорчил недовольную гримасу:

— Послушайте, я всегда был половой тряпкой Храма — средством для влажной уборки. Вот и все. И однажды я сказал себе: друг мой Умберто, ты можешь наконец поработать и на себя. Ты много сделал для Храма, тебе это зачтется.

— Вы же идейный человек! — вырвалось у меня. Я вспомнила Исаака.

— Идейный! — он фыркнул. — Мои руки в крови по локоть. И все только за идею. Куда привела нас эта идея? В банк? Распродажа древних тайн, которая длится на протяжении веков с самых первых Крестовых походов — это, по-вашему, достойная идея, ради которой следует умирать, а тем более жить? Господи, тайна Святого Грааля. Вы хоть знаете, что держали в руках этот самый Грааль, то есть философский камень?

— На дискете формула? — Я почувствовала воодушевление. Боже мой, моих рук коснулась легенда.

— Точно. Из сотни банковских счетов соткана формула вечной жизни и процветания. То, что превращает в золото даже воду. Огромное количество денег, нетронутые сокровища Храма. Вот что на дискете. И это вы держали в руках. Большое счастье, что не потеряли.

Теперь меня постигло разочарование. Ну надо же! Я уже почти поверила во всякую несусветную чушь о существовании философского камня, шапки-невидимки и иже с ними. Это странное ощущение, словно ты вернулся в детство и тебя вновь окружает знакомое ежеминутное предвкушение чуда. И вдруг все разрушилось. Деньги — вот что нами движет, когда мы вырастаем. Философский камень взрослой жизни — обыкновенные деньги.

— Чего вы добиваетесь? — я отвернулась и посмотрела в окно.

— Интересный вопрос. Вы-то как сами думаете?

— Я ищу выход из своей непростой ситуации. Если поразмыслить, то получается, что меня по-любому убьют. Ну, остается рассчитывать только на слово. И раз мне дал слово один из «коричневых пиджаков», что меня не тронут, я хочу вернуть дискету Храму. А вдруг проканает?

— Вы в это верите?

— Не так чтоб очень…

— Я бы на вашем месте вообще не верил.

— Значит, вы хотите денег?

Он снова растянул губы в неприятной улыбке:

— Разумеется.

— Но какие гарантии, что после того, как у меня в руках окажется дискета, я останусь жива?

— Никаких.

— Не понимаю.

— Что толку мне давать слово, что я вас не убью. Вы же не поверите. Но у меня есть несколько доводов в мою пользу. Во-первых, мне не нужно вас убивать. Количество денег располагает к великодушию. Полной суммы мне не нужно, она слишком велика. Если мы поделим ее поровну, хватит и нам, и нашим далеким потомкам. Во-вторых, я могу помочь вам добраться до банка и скрыться, когда дискета будет у вас в руках. Нам необходимо добраться до безопасного места, где есть компьютер с подключением к Интернету, — разумеется, место должно быть максимально удалено от Италии. Без меня вам будет сделать это намного сложнее, я бы сказал, вы этого просто не сделаете. Я знаю храмовников как себя. Я знаю, как можно уйти от них, а вы — нет. Так что польза от меня очевидна. В-третьих, я не могу открыть счетов, потому что не знаю кода. А вы мне его не скажете, как бы я вас ни пытал, потому что код — это ваша единственная надежда на безопасность. Ну а когда мы доберемся до безопасного места, вы откроете дискету, и мы перераспределим деньги на наши счета, вступит в силу пункт первый.

Мне действительно не нужно так много денег. И вам столько не нужно. Кстати, следующей нашей заботой будет настолько измениться да так спрятаться, чтобы ни один храмовник нас не отыскал. Тут я тоже могу оказаться вам полезен, поскольку, как это странно ни звучит, изменить себя и сохранить это в полной тайне практически невозможно. Всегда найдется болтливый язык, который поможет раскрыть ваш секрет. Не сейчас, а лет через десять. Всю жизнь ходить под прессингом — это страшная участь. Я сам настигал человека, совершившего преступление против Храма еще до моего рождения. Когда он меня увидел, я понял, что он ждал этого момента многие годы. Поверьте, это ужасно.

— Послушайте, вы уже запугали меня до корней волос, чего вы добиваетесь? Хотите половины суммы? Склоняете меня пойти против Храма?

— Именно. Что вы теряете? Разве есть у храмовников хотя бы одна причина оставить в живых свидетеля своего существования?

— Да. Моя добрая воля.

— Я помню мужчину, который принес наблюдателю выкраденный (не им, кстати) средневековый документ. Какую-то ерунду, книгу с хроникой событий пятнадцатого столетия. По большей части выдуманной хроникой, к слову сказать. Через три дня мужчину нашли задушенным. Он принес книгу по доброй воле, и какова была благодарность Храма?

— Но может быть, у них были свои причины…

Свиридов, то есть Умберто хмыкнул:

— Конечно, были. Поймите, они живут по другим принципам. Они хранители, а потому главная цель их жизни — сохранить тайну. Это их религия. И в ней нет места ни милосердию, ни справедливости — они все зомбированы этой своей идеей сохранности тайн. У них же это передается из поколения в поколение. Они так воспитаны. Их и людьми-то назвать сложно, настолько все человеческое в них атрофировано. Думаете, они примут вас в свои ряды и вы сможете продолжить роман с вашим дорогим Ильей. Ничего подобного. Они никого не принимают в свои ряды.

— Но Исаак мне рассказывал о расколе, о том, что принимали в Храм за деньги.

— Принимали в послушники. Делали вид, что посвящают в тайны, выманивали деньги и убивали. То была преступная ветвь Храма. Теперь и такой нет. Теперь возрождается старая школа — маниакальное служение делу. Все. И делу служат только свои. Чужих — не допускают. Все как в Средние века.

— А вы? Почему вы не впитали с молоком матери устои Храма?

— Я… — Умберто поморщился. — …наверное, потому что я — полукровка. Моя мать — потомственная храмовница из касты воинов. Отец был принят в число послушников. Он был просто любопытным богачом, которому наскучили светские забавы, и его потянуло на приключения. Я был обречен с рождения. Отцу это не особенно нравилось, отсюда и неоконченное оксфордское образование. Но потом я хлебнул. Меня насильно забрали с третьего курса университета, поместили в школу воинов. Мне пришлось жить так, как предписывали правила Храма. Особенно после того, как отца нашли в его спальне… в общем, сейчас не стоит.

— Я не понимаю, зачем вам все это. Вы наверняка унаследовали от отца его богатство. Деньги вам не нужны.

— Мать не вела дела. Семья уже много лет как разорена. Меня содержал Храм. К тому же я больше не хочу продолжать то, чем занимался. У меня появился шанс спастись. Зачем им пренебрегать. И если вы не против, я бы хотел продолжить путешествие. У нас мало времени.

— Последний вопрос: откуда вам так хорошо известен русский язык?

— Вы плохо слушаете, меня загнали в школу воинов, — он закатил глаза и нажал на педаль газа.

* * *

Минут двадцать мы ехали молча. Не знаю, о чем думал Умберто, но, судя по выражению его лица, вряд ли его посещали грезы о пляжах Канарских островов. Я же судорожно пыталась принять решение. Несмотря на то что все говорило о бессмысленности моих попыток взять ситуацию под свой контроль. Трудно, знаете ли, представить себе заложника, размышляющего о том, как посадить в тюрьму бандита, ведущего его к стенке. Мое собственное положение мало чем отличалось от положения того заложника. Да, дискета все еще находится под моим контролем. В том смысле, что она лежит в сейфе банка, название которого знаю только я. Но вот, пожалуй, и все мои преимущества перед моими врагами.

Теперь о менее приятном: рядом со мной сидит Умберто — палач Храма, который, если ему чего не понравится, задушит меня и глазом не моргнет. По пятам за нами следуют ребята в коричневых пиджаках, последние действия которых склоняют к мысли, что единственным их желанием является отправить меня на тот свет любым возможным способом. Если я оставлю дискету и попытаюсь скрыться, меня прикончит Умберто. Если я возьму дискету из банка и переведу деньги на наши личные счета, Умберто меня тоже прикончит. И даже не из-за денег, а потому что ему совершенно не нужен лишний свидетель. Подобная логика мне была понятна. Если он собирается расправиться с пластическими хирургами, когда те сделают ему операцию по изменению внешности, зачем ему я — живое доказательство его волшебных перемен. Если рассмотреть вариант, что я каким-то чудом смогу отдать дискету храмовникам… Если я поверю Илье, который предложил мне единственный вариант спасения, а не Умберто… Господи, как же у меня разболелась голова!

Я повернулась к своему сосредоточенному спутнику:

— Скажите, а каким образом вы вообще ввязались в это дело?

Он вздрогнул, видимо, я действительно выдернула его из пучины размышлений:

— Обычным образом. Мне приказали им заняться.

— А поподробнее.

— Несмотря на то что вы меня уже порядком утомили своими вопросами, я понимаю, как некоторые мои ответы могут быть важны в принятии вами решения, на котором я весьма настаиваю. А потому я удовлетворю ваше любопытство…

Пока он все это говорил, я подумала, что с того времени, как Свиридов стал Умберто, его мыслеизлияния стали чересчур витиеваты.

— …все дело в былом расколе Храма и чистке рядов. Начну с последнего: если в Храме устраивают чистку рядов с целью оставить лишь потомственных храмовников, исключив абсолютно всех послушников, прибывших со стороны, Храм чистят без всякого суда и следствия. Не важно, какими заслугами тот или иной послушник отличился в деле сохранения Тайн, важно лишь, есть ли у него многотомная биография или нет. Храмовники — последователи простых решений. Сказали лишних убрать — да будь там хоть президенты, — уберут, и все.

— То есть убьют?

Умберто хмыкнул, что означало, по всей видимости, «совершенно верно».

— Так получилось, что решение чистить ряды стало достоянием широких масс храмовников и послушников. Ну, и последним ничего не оставалось, как попытаться сохранить себе жизнь. Я думаю, что знакомая нам дискета была чьей-то страховкой. Вполне допускаю мысль, что некий послушник из числа программистов, работавших на Храм, подсуетился и сотворил себе прекрасную страховку. Он скачал счета Храма в банках всего мира на дискету и спрятал ее в тайник. Также он заложил программу в компьютерную систему, которую можно запустить и которая приведет в действие сложный финансовый механизм, связанный с этими счетами, а также блокирует чужие вмешательства.

— Но ведь легче нанять другого программиста, чтобы удалить этот вирус и тем самым сделать дискету бесполезной, — я пожала плечами.

— Подпустить чужого человека к своей кормушке для Храма равносильно самосожжению. А свои, видимо, ничего не могут сделать и по сей день. Иначе люди в коричневых пиджаках, как вы их называете, или, проще говоря, воины, не гонялись бы за вами с таким рвением. Теперь о главном, ваш отец был приятелем нашего программиста. Думается мне, что наш чудо-послушник разработал блестящую схему: он копирует некоторые файлы дискеты, и, подробно описав последствия работы полной версии своей программы, засылает все это в главный офис Храма. Дискету же он прячет у вашего отца забавным образом. Они абонируют сейф на ваше имя, который вы можете открыть только в случае смерти вашего отца. Храм понятия не имеет не только о вашем существовании, но и о существовании вашего батюшки. Где искать дискету, храмовники не знают, а наш программист остается целым и невредимым.

И все было бы замечательно, если бы не жажда наживы, коей так страдают все смертные. Наши друзья разрабатывают великолепный план. Ваш отец должен сделать вид, что умер. Его немногочисленным друзьям демонстрируют тело, и они подтверждают факт смерти. В силу вступает завещание. Тут на сцене появляетесь вы, открываете сейф, и р-раз, словно по мановению волшебной палочки, перед вами предстает давно потерянный отец, коему вы на радостях отдаете дискету. Однако чудо-программист погибает. Судьба, знаете ли, не всегда благоволит к нашим начинаниям. Ваш папаша в панике. Он обращается за помощью к своему приятелю — некоему Боккаччо, о котором вы немало наслышаны. Он просит его завершить план, который был намечен, то есть якобы найти его тело и с помощью отца Боккаччо засвидетельствовать его смерть.

— Что?! — я подпрыгнула столь высоко, что едва не ударилась макушкой о потолок машины.

Умберто уставился на меня в полном недоумении:

— В каком смысле «что»?

К порядку его призвал лишь возмущенный гудок летящего на нас грузовика. Моему спутнику пришлось снова обратиться к безопасному вождению.

— Что — в смысле отец, — сочла нужным пояснить я, когда немного отдышалась. — Адвокат Луиджи Мизини — отец Боккаччо? Как это может быть?!

— Что же тут удивительного, — Умберто пожал плечами. — Билл Боккаччо — известный своими подвигами с богатыми вдовами урожденный Луиджи Мизини-младший. Просто поменял человек паспорт за океаном. Да у него этих паспортов столько же, сколько липовых биографий. О нем можно целый роман написать. Займетесь на досуге, если наше приключение закончится благополучно.

— Мне больше нравится слово «когда»…

— Ваше право, — не стал спорить Умберто. — Возвращаюсь к моему повествованию. Круг лиц, знающих о дискете, расширился. Боккаччо, в свою очередь, не удовольствовался путаными объяснениями вашего отца о том, что находится в сейфе банка. Он начал наводить справки. У него же профессиональное чутье на деньги. А такие деньги не могли не пахнуть. Таким образом информация попала ко мне.

— Да… значит, мой отец жив…

Я не успела ни обрадоваться, ни огорчиться такому повороту событий.

— К сожалению, нет. Он погиб весьма нелепо — разбился на собственной машине.

— Хм-м…

— И вас начали искать многие люди.

— Точно.

— Вот и вся история. Больше мне вам сказать нечего. К тому же мы приехали.

Я огляделась. Умберто припарковал машину на привокзальной площади какого-то малюсенького городка.

— Вы же сказали, что по железной дороге нам ехать опасно.

— По этой — нет, — он усмехнулся и жестом пригласил меня выметаться на улицу. — Доводилось ли вам путешествовать в товарных вагонах?

Я поняла, что меня ждет. Также я поняла, что могу говорить все что угодно о вреде экстремальных переездов, меня никто не услышит. Я находилась во власти человека, которого боялись храмовники, и если уж ему взбрело в голову поместить меня в товарный вагон, он это сделает, что бы я ни думала по этому поводу.

* * *

Я тащилась за Умберто по насыпной дорожке между товарными составами. Он шел уверенно, широкими шагами меряя мелкий хрустящий под толстой подошвой ботинок гравий. Я же семенила, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, чувствуя себя телкой, которую ведут на бойню.

«Господи! — думала я. — Этот человек меня убьет. Зачем ему сохранять жизнь какой-то девчонке? Его ничто не остановит. Он застрелит меня. Есть ли у меня выход? Могу ли я спастись? Господи, ну помоги же мне, господи!»

Знаете, порой удивляешься, насколько превратно могут понять тебя на небесах. Не прошло и пары минут с момента моей последней молитвы, как Умберто остановился, словно натолкнувшись на невидимый столб, присел и начал опасливо озираться. Я повторила его маневры. Где-то за вагонами шуршал гравий. Я закатила глаза, ругая своего спутника за маниакальную осторожность. И тут я не поверила тому, что увидела. В трех вагонах от нас мелькнула до омерзения знакомая голова одного из «коричневых». Как они нас нашли? Почему мы не видели погони — об этом уже никто не узнает. Умберто молниеносно выхватил пистолет и прицелился. Я лишь ухмыльнулась. Кого он вознамерился напугать оружием, недавно побывавшим в воде? Может быть, на ошалевших туристов этот трюк еще и произвел какое-то впечатление, но на храмовников… хм, сомневаюсь. Так и произошло. Парень в коричневом даже не подумал прятаться.

— Вот же нахал! — Умберто зло сплюнул под ноги и нажал на курок.

Прозвучал выстрел. Я охнула и инстинктивно бросилась под вагон.

Не помню, что произошло дальше. Я полезла по шпалам назад, желая только одного — спрятаться от всех: и от Умберто, и от ребят в коричневых пиджаках.

Не поверите, но в центре Италии, на вокзале, пусть и товарном, но тоже вполне обжитом месте, началась настоящая перестрелка.

Я запоздало испугалась того, что это самое оружие, вполне дееспособное, Умберто держал у моего виска и готов был пальнуть из него в любую минуту. А я-то еще потешалась в душе! Ну его ко всем чертям, компаньона. Кукиш ему с маслом после такого, а не половина денег Храма. К тому моменту, как мы остановились на вокзальной площади, я для себя уже твердо решила, что, если представится возможность, я сбегу от Умберто, доберусь до банка, возьму дискету, а потом передам ее Илье. И пусть будет то, что должно быть. Я не поверила палачу. Люди, занимающиеся столь благой миссией, как сохранение тайн древности для потомков, не могут быть безапелляционно жестокими. Они найдут решение нашей общей проблемы, оставив мне жизнь. Иначе и быть не может.

И если уж вышло так, что судьба не оставляет мне иного пути, то лучше выбрать более основательных храмовников, чем закоренелого убийцу Умберто. В конце концов, это справедливо с точки зрения истории. К тому же кто он такой, этот Умберто, чтобы я верила его россказням о Храме. Послушать, к примеру, меня или любого другого сотрудника нашего агентства, так наш начальник Дракон — самое кровожадное существо на свете. Но у него есть семья. А жена его даже любит. Как это у нее получается, ума не приложу. Но ведь факт остается фактом. Так что, может быть, мне повезет, я окажусь права, и храмовники лишь похвалят меня за сознательность.

С этими судорожными мыслями я ползла прочь от перестрелки.

В какой-то момент я сообразила, что продвигаюсь достаточно стремительно и, судя по отдалившимся звукам боя, нахожусь уже на приличном расстоянии от стреляющих. Кроме того, впереди закончились вагоны. Я застряла под последним. Сохраняя предельную осторожность, высунула голову и огляделась. Никого рядом не было. Где-то совсем далеко, средь гула населенного мира, раздались завывания полицейской сирены. Значит, скоро стрельбе придет конец. Какими бы ожесточенными друг против друга ни были противники, вряд ли им придет в голову палить из пистолетов в присутствии стражей порядка.

А вокруг меня царили почти первозданная тишина и пустошь. На соседних рельсах, поблескивая округлыми боками, покоились стальные цистерны. Круглое солнце медленно опускалось за горизонт. Сердце мое потихоньку поддавалось общему настроению природы и успокаивалось, все тише и тише ударяясь о ребра. Вскоре и дыхание пришло в норму. И тут за цистернами раздался страшный лязг, похожий на раскат грома. Пахнуло пылью, и неведомая сила привела в движение сотни колес. Состав двинулся. Меня словно пнули. Я вылетела из-под вагона, пролезла под цистерной и ринулась на движущийся деревянный бок. Куда направлялся поезд, я не знала, да это и не имело значения. Он являлся моим единственным шансом на спасение. И я не могла им не воспользоваться. Я прицелилась и прыгнула на подножку вагона. Что делать дальше, я не понимала. Я чувствовала себя букашкой на грохочущей махине. Скажи мне кто-нибудь в тот момент, что висеть на несущемся по дороге грузовике страшно, я плюнула бы ему в лицо. Да несущийся грузовик по сравнению с этой громадиной — детский аттракцион!

Несмотря на свои страхи, я с удовлетворением отметила, что поезд направляется в противоположную сторону от перестрелки, а это означало, что как у Умберто, так и у «коричневых пиджаков» шансы увидеть меня невелики.

Тем временем поезд миновал станцию и вторгся в привокзальную местность, застроенную зданиями непонятного назначения. Все они, похоже, пустовали. Я даже удивилась такому безлюдью. Смахивало это место на зачарованный мир, в котором поезда ездят без машиниста, а из живых существ есть только я, мой палач да парочка ребят в коричневых одеждах. Я почти успокоилась. Единственное, что заставляло трепетать мои нервы, так это то, что я по-прежнему висела на подножке товарного вагона, не имея ни малейшего представления, что делать дальше. А поезд уже прилично разогнался. И чем дальше мы катились по железной дороге, тем отчетливее я понимала, что, если не приму какие-нибудь меры по смене своего местоположения, вскоре окажусь на насыпи. Это в лучшем случае. В худшем — под колесами. О том, чтобы спрыгнуть на землю самостоятельно, не могло быть и речи. Я где-то слышала, что нужно спрыгивать с едущего поезда не то по ходу движения, не то против него. А поскольку я так и не вспомнила как, то правильность того или иного направления проверять на практике не решилась. Знаете, когда исходом неправильных расчетов может стать конец собственной жизни, как-то переоцениваешь «метод научного тыка».

Я изо всех сил прижалась грудью к деревянному боку вагона и оглядела видимое пространство с целью найти спасительную лазейку внутрь. Лазейки не было. Зато на расстоянии вытянутой руки торчали обнадеживающие скобы, лестницей поднимающиеся к крыше вагона. Не знаю почему, но в тот момент я решила, что ехать на крыше поезда много безопаснее, чем сбоку. И я полезла по скобам. Никогда не догадывалась, что очень хорошо знаю всевозможные нецензурные ругательства и способна составлять из них различные изощренные сочетания. Пользуясь ненормативной лексикой, я охарактеризовала прочность железных скоб, руки умельца, столь неграмотно приладившие их к обшивке вагона, итальянское разгильдяйство, отвратительных парней в коричневых пиджаках, загнавших меня на этот состав, Умберто, немало поспособствовавшего моему нелегкому путешествию, Илью, отца… когда я дошла до своей воспитательницы в детском саду, вменив ей в вину, что она слишком мало уделяла внимания такому важному делу, как обучение детей осторожности на улице, пальцы моей правой руки нащупали шершавую крышу вагона. Я ухватилась за последнюю скобу и водрузила свое тело на плоскую поверхность.

Спрашивается зачем! Едва я смогла, успокоившись, осмотреться, как тут же мой взгляд наткнулся на знакомую фигуру, расположившуюся на крыше соседнего вагона. Умберто смотрел на меня и ухмылялся.

— Понимаю, что мое появление вас не радует! — крикнул он и учтиво склонил голову. — Но когда состав тронулся, я понял, что вы не упустите возможности воспользоваться этим передвижным средством, а потому поспешил вслед за вами. Я едва успел. Практически прыгнул в последний вагон. Видели бы вы физиономию храмовника, когда он понял, что не может за нами угнаться.

— Он не успел? — для вежливости я поддержала разговор. А в душе ругала себя на чем свет стоит. Ну какого дьявола меня понесло на этот поезд. Останься я на вокзале, Умберто бы здорово обломался!

— Успел бы, если бы я ему ногу не прострелил, — громогласно похвастался мой компаньон. — А второму уже никуда спешить не нужно.

— Избавьте меня от кровавых подробностей, — сердце мое сжалось. Не от жалости к парням в коричневом, а от страха, что этот ужасный человек снова рядом со мной. И нас разделяет всего один узкий проем между вагонами.

Узкий проем… Я на мгновение задумалась. Ветер бил в лицо и трепал мои волосы. О том, чтобы встать на ноги, и речи быть не могло. Но как-то нужно увеличить расстояние между нами. Я не могла больше выносить соседства с убийцей. Присутствие его сводило меня с ума. Я настолько боялась его, что не могла мыслить рационально. Может быть, поэтому я, тихо заскулив, поползла к противоположному концу вагона. Не знаю, что со мной произошло в тот момент и чего я хотела достичь. Я не могу объяснить своих действий. Наверное, со стороны все это выглядело довольно странно. Но тогда мне просто не хотелось его видеть. Я всей душой желала, чтобы он исчез. Как-нибудь, но исчез. Пускай даже мне придется спрыгнуть с поезда и, расставшись с ним, расстаться с собственной жизнью. Кажется, такое состояние называется аффектом. Или нервным шоком. Не мне об этом судить, а врачам. Я же просто ползла, желая скрыться от него, хотя это и было абсурдным.

— Эй-эй-эй! — взволнованно вскричал он. — Амалия! Что это с вами!

— Уйдите, вы! — прошипела я, зная, что он не слышит. — Видеть вас не могу!

Я разрыдалась. Да что там разрыдалась! У меня началась настоящая истерика. Еще бы! Все мои надежды разрушились в одночасье. Такое близкое спасение вновь ускользнуло от меня. Умберто не отвяжется. Рано или поздно он приволочет меня в банк города Терни, заставит вскрыть арендованный недавно сейф и воплотит свою мечту о богатстве в жизнь. Я же буду находиться при нем, пока мое присутствие будет ему необходимо. А дальше все. Господи, как беспутно закончится моя жизнь! Зачем я родилась, боже?! Неужели только затем, чтобы такой прыщ, как Умберто, обрел счастливое существование. Боже, разве можно после этого говорить о справедливости?

Я вздрогнула, когда его ботинки коснулись крыши моего вагона. В три прыжка он оказался надо мной, и, схватив меня за плечи, повернул к себе лицом.

— Нет, милочка! — его красное лицо нависло над моим и было так близко, что я чувствовала жар, исходивший от его кожи. — Сбежать захотела? Ты еще не поняла, с кем связала тебя судьба?

Я судорожно всхлипывала, ловя ртом воздух. Легкие мои были пусты.

— Я никому не позволяю уходить от меня! Ты должна знать, что это невозможно, — зашептал он, прислонив губы к моему уху. — Ты ведь обещаешь быть хорошей девочкой? Ну-ка скажи «да».

В ответ я завыла, как вдова, похоронившая мужа сразу после свадьбы.

Он разозлился. Встряхнул меня так сильно, что у меня зубы застучали. От ужаса я немного пришла в себя.

— Не смей мне перечить, дрянь! — его пальцы сжали мои плечи с такой силой, что я задохнулась от боли. — Никогда!

Его губы впились в мои. Он обрушился на меня всей мощью своего тела, прижал к крыше, упершись пятерней в грудь. Вторая его рука расстегивала пуговицы моего целомудренно-безобразного джинсового комбинезона. Я вяло трепыхалась, не в силах высвободиться. Он клевал меня мокрыми поцелуями. Меня охватила паника. Душили рыдания. Мне было не столько страшно, что этот человек изнасилует меня, мне было просто страшно рядом с ним. Не делай он ничего, я бы точно так же обезумела. Может, поэтому я не думала, насколько сильны бывают профессиональные убийцы. Сейчас я чувствовала, что не могу находиться рядом с ним. Я выла и икала, в отчаянии рубя руками воздух. Я вовеки буду славить извращенного в своих вкусах дизайнера молодежной одежды, придумавшего модель моего комбинезона, потому что пальцы Умберто застряли между двумя пуговицами.

Все произошло в краткий миг и на уровне подсознания. Каким-то шестым чувством я вдруг ощутила его замешательство. А может быть, мимолетная неуверенность скользнула в его взгляде, но этого мне было достаточно для решающего рывка. Я с такой силой толкнула его от себя, что он потерял равновесие и упал в сторону. Бешеные рывки поезда довершили дело, он откатился на добрый метр. Я вскочила на карачки и направила свое тело подальше от него. Следующий толчок сбил меня с ног. Поезду было все равно, на чей стороне правда в нашей борьбе. Небо улетело в сторону, усталое солнце упало за противоположный край вагона. Легкий ветер поднял меня и понес к обрыву. Наверное, я закричала. В этот момент мою руку вывернуло и растянуло. Я пришла в себя от дикой боли. Открыла глаза. Умберто раскачивался, едва держась на ногах. Его пальцы впились в мое запястье. Ноги мои болтались в пустоте.

— Код! — прохрипел он. — Код!

Я не сразу поняла, что он имеет в виду.

— Код, мать твою! Скажи код, и я тебе помогу.

Гравий насыпи подо мной превратился в пеструю ленту.

Второй рукой я бесполезно цеплялась за выступ крыши вагона. Я знала, что, если он меня отпустит, я не удержусь. Он был монолитом. Его лишь слегка покачивало, и моя жизнь сейчас целиком зависела от его доброй воли.

— Цифры, — требовал он. — Скажи!

Передние вагоны поезда загрохотали по железному мосту.

— Ну же! — крикнул Умберто.

Моя правая нога коснулась скобы. У меня почти не было шансов. Но сотая часть надежды — это все-таки лучше, чем ничего.

— Код! Код доступа к системе, говори! — загремел он и принялся опускаться на колени, дабы обрести большую устойчивость. Еще секунда, и он станет неуязвим. Я с силой дернула руку на себя.

— Код? — изумленно заорал он и рухнул. Его пальцы разжались, наверное, от неожиданности.

Наш вагон громыхал по мосту.

Я вжалась в дерево, изо всех сил пытаясь превратиться в одно целое с обшивкой вагона. Моя правая нога, единственная часть моего тела, имеющая хоть какую-то опору, ныла от натуги. Тело Умберто пронеслось мимо меня, ударилось о толстую стальную перекладину стального моста и рухнуло в пропасть. Его крик замер вместе с этим страшным ударом. Поезд, словно по волшебству, начал замедлять ход. Непонятно, каким чудом я все еще держалась, когда колеса вагонов перестали вращаться. И только тогда я отвалилась от обшивки, словно засохший нарост от болячки. Падая, я подумала, что разобьюсь насмерть. Однако удар не был сокрушительным. Фортуна по странной своей прихоти вдруг отнеслась ко мне милостиво.

Я смогла сгруппироваться и приземлилась на обе ноги почти без ущерба для себя. Может быть, я рассадила локоть и колено, но подсчитывать раны у меня не было времени. Помощник машиниста уже вылезал из локомотива, дабы осмотреть состав, с которого только что слетел человек. Я не желала, чтобы он меня заметил, а потому сделала то, что пришло в голову в этот момент, — забравшись под колеса, поползла назад.

Спустя полчаса, сидя в кустах рядом с мостом, я все еще удивлялась своей живучести. Возможно, Умберто был прав и у меня действительно девять жизней, как у кошки. Если рассудить, всегда так случается — одним не везет, а с других — как с гуся вода. И для Умберто, по все видимости, настали черные времена, потому что помощник машиниста весьма кратко констатировал его смерть, крикнув своему боссу: «Все!» Зубы мои все еще стучали. Тело болело, но я радовалась, что все еще дышу. Я не знала, зачем судьба подарила мне еще один шанс. Как я могу его использовать? Вы думаете, это неадекватные мысли для девушки, только что чудом избежавшей падения с движущегося поезда? Я вам отвечу: «Наверное». Но в те минуты я думала именно об этом.

* * *

На следующее утро я зашла в тихое Интернет-кафе на небольшой улочке города Терни в слишком ранний час для посетителей. Молодой менеджер, по всей видимости, подрабатывавший тут студент, глянул на меня поверх увлекательного романа в пестрой глянцевой обложке и погрузился в чтение сразу после того, как я купила у него карточку. Я опустилась за компьютер и вошла в сеть. Потратив сорок минут на открытие пяти счетов в разных банках, я вставила дискету. Код я помнила наизусть. Спустя минуту перед моими глазами появились строгие линии цифр, потом выскочила плашка с предложением указать счета, на которые я хочу перевести деньги. Я действовала четко по инструкции давно канувшего в небытие программиста, которого никогда не имела счастья знать. Последняя плашка предлагала нажать кнопку «Ввод», дабы привести финансовый механизм в действие. Я помедлила. Перекачать деньги — это был единственный шанс на мое спасение от храмовников, которые ищут меня по всей стране.

Будь я вместе с Умберто, наверное, он помог бы мне выехать из страны и затаиться, правда, мог и убить. Но его не было. А убраться из Италии в одиночку не представлялось возможным. Скорее всего ребята в коричневых пиджаках уже дежурят в каждом аэропорту и на каждом вокзале. А если учесть, что у Храма полно наблюдателей, которые живут в мире под видом простых граждан: таксистов, заправщиков на автостанциях, водителей автобусов… то идея выбраться за пределы страны или хотя бы осесть тут тоже довольно утопична. Кроме того, у меня почти закончились деньги. По карманам рассовано в общей сложности долларов сто. Даже на авиабилет не хватит. Что мне делать? Решение пришло неожиданно — я подстрахуюсь. Что такое дискета? Вещь, которую всегда можно отобрать. А вот счет в банке на мое имя — это дело. Никто, кроме меня, не сможет снять с него ни цента. Я объявлю храмовникам, что верну им все до лиры, только пусть гарантируют мне жизнь. Так-то! Я тряхнула головой и нажала на кнопку «Ввод».

— Ты забыла про код.

Я вздрогнула и обернулась. За моей спиной стоял Илья. Выглядел он усталым, был небрит и помят. По всей видимости, он не спал в эту ночь так же, как и я. Но, несмотря ни на что, я рада была его видеть. Я ему даже улыбнулась.

— Как же забыла? Не забыла. Я набрала код.

Он остался равнодушно-спокоен. Он мне не улыбнулся, в его глазах не зажглись искры. Они были тусклыми от грустной усталости.

— Ты набрала код лишь один раз.

Я почувствовала легкое волнение. Не похоже на то, что он меня по-приятельски разыгрывает.

— Как же так! Я следовала инструкции. Там ничего не говорилось о втором разе!

— А в инструкции этого и нет. Это передают на словах…

В моей голове возник голос Боккаччо: «Даже если ты сможешь завладеть дискетой, у тебя все равно ничего не получится. Там есть секрет. И я тебе его не скажу».

Я опустила голову.

— Элвис вышел из здания, — тихо изрек Илья.

— Что? — не поняла я.

— Посмотри на экран.

Я послушно повернула голову. На экране мелькали цифры, строчки исчезали, появлялись новые.

— Что это? Значит, все-таки заработало?

— Да. Система перекачивает финансы на резервные счета. Секрет программы.

— Господи! Но ведь что-то еще можно исправить! — Я судорожно жала на все кнопки подряд.

Илья подошел, сел на соседний стул и положил руку на мою ладонь:

— Ничего уже не исправишь. Система сама себя заблокировала. Пока не закончит операцию, останется недоступной.

— А потом? — во мне вспыхнула надежда.

— Потом можно все начать сначала. Но ты этого не сделаешь.

— Да? А почему? — я попыталась унять дрожь в руках и снова ему улыбнулась. Правда, неестественно.

— Потому что ты не можешь допустить глобального кризиса финансовой системы. Ты просто не можешь этого сделать. Представь, что в данный момент из одних банков, разбросанных по всему миру, в другие перекачиваются колоссальные средства. Подобная акция не может не отразиться на экономике, особенно на экономике тех стран, в коих эти финансы являлись важной подпоркой их экономической платформы. Чья-то экономика в данный момент рушится. И уже завтра в одной или нескольких странах произойдет кризис. Тысячи людей потеряют работу, цены взлетят до небес, начнутся беспорядки, а может быть, и гражданские войны.

— Перестань парить мне мозги! — Я скривилась, мгновенно почувствовав себя на сеансе школьной политинформации.

— Дождись завтрашних газет. И тебе не придется принимать мои слова на веру.

— У меня нет времени, — я усмехнулась. — Твои дружки в коричневом прикиде разорвут меня в клочья.

— Ты этого не сделаешь, — он слегка сжал мои пальцы.

От его прикосновения сердце мое защемило. Я в одну секунду вспомнила сотни моментов, когда он был рядом. Не знаю почему, но вдруг лицо его смазалось, в глазах моих стало горячо, в горле — больно, и я всхлипнула.

— Почему все так, почему? — сдавленно прошептала я. — Почему мы оказались по разные стороны баррикад? Почему, Илья?

— Умберто…

Я могла бы завоевать первенство в чемпионате мира по подскакиванию на стуле в высоту. Я взлетела вверх не менее чем на метр. А когда опустилась, воззрилась на него с немым ужасом.

— Мадам, подберите челюсть, — он хохотнул так же, как мой прежний Илья.

— Т-ты?! Т-ты… А он, этот Свиридов, он кто?!

Илья выразительно пожал плечами.

— Но он тоже назвался Умберто!

— Он услыхал это имя в монастыре. Скорее всего, видел твой испуг и решил на этом сыграть. Кстати, ты поэтому его убила?

— Убила? Я?

— Его тело в полицейском морге города Термы.

— Он упал с поезда. А ты как меня нашел?

— Я же назвал тебе свое имя. Не думаю, что стоит рассказывать тебе о моих способностях.

— Еще как стоит. Система будет перекачивать деньги не меньше часа. Так что мне спешить некуда. И если ты тоже не торопишься, я вся внимание.

Он откинулся на спинку стула, оглядел меня внимательно, словно оценивая, стоит ли доверять мне свои тайны, потом ухмыльнулся:

— Хорошо. Делать нечего, задавай вопросы.

— Как ты меня нашел?

— Я следовал за вами, а потом, после того, как погиб Свиридов…

— Нет, как ты вообще меня нашел?

— Ты действительно хочешь услышать?

Я бросила взгляд на монитор, потом опустила голову и прошептала:

— Видишь ли, в чем дело… Я вряд ли хотела услышать это от кого-нибудь другого, но от тебя мне важно узнать. Ведь то, что нас связывает…

Я замолчала, сжавшись, ожидая резкое: «Нас ничто не связывает!» Но он промолчал.

— Я должен был найти дискету. Странно, как жажда наживы меняет людей. Я думаю, Джека убил бывший беспечный многоженец Боккаччо. Джека — разработчика программы, которая сейчас крушит финансовую систему. Он же убил и твоего отца. Потом добрался до тебя. С самого начала я знал, что в осуществлении плана участвует несколько человек: Боккаччо, который умудрился завоевать доверие твоего отца, Коксель…

Скорее всего, Коксель был сразу же замешан в деле и шел рука об руку с Боккаччо. Они составили замечательную схему, чтобы ты, ни о чем не подозревая, вытащила дискету из сейфа банка. Коксель вызывает тебя на переговоры в Италию. Боккаччо тебя сопровождает. А когда наступает нужный момент, они уговаривают или заставляют тебя войти в их синдикат. Но все пошло не так почти сразу. Боккаччо погиб, не успев предупредить своего подельника. Каково же было изумление Кокселя, когда вместо Боккаччо он увидел меня. Бедняга чуть ли не всего себя соусом залил.

— А Свиридов?

— Свиридов — частное лицо. Понятия не имею, откуда он взялся. Но последние несколько дней поисков информации принесли свои плоды — я выяснил, что Свиридов более известен под кличкой Клаус. У него русские корни. Попал во Францию где-то в начале 90-х. Что делал в России — не знаю. В Европе тоже слабо засветился. В основном по мелким подлогам и прочей ерунде. Единственное, что его связывает с твоей историей, так это то, что он неплохо знал Кокселя. Вполне может быть, что Коксель не слишком-то доверял своему компаньону Боккаччо, а потому решил подстраховаться. Что из этого вышло, ты знаешь. Коксель вообще был трусоват. На него ничего не стоило надавить.

— Исаак?

Умберто утвердительно кивнул.

— Значит, наша встреча в клубе «Звезды» была не случайной?

— Увы, — он грустно улыбнулся. — Но я почти ничего о тебе не знал. Моей целью было защитить тебя от преступников, которым ты была нужна только до тех пор, пока дискета находится в банке.

— И еще забрать у меня дискету.

— Послушай, если бы мне удалось забрать у тебя дискету и не раскрыть тебе ее тайны, ты бы сейчас тут не сидела. Ты бы спокойно вернулась в Москву и… ну, во всяком случае, я так думал на тот момент. Я ведь не знал, как оно все обернется.

— Это уж точно, — кивнула я.

— Я никак не мог понять, как это у них все получилось. Как получилось положить дискету в банк на твое имя? Как им удалось провернуть аферу с поддельной смертью твоего отца? Это же очень сложно. При итальянском бюрократизме эта процедура практически невозможна. Но когда я увидел адвоката Мизини, я все понял. Вот кто, подумал я, их мозг. Это он все организовал и придумал. Правда, потом мои догадки оказались всего лишь догадками. Мизини постигла та же участь, что и остальных.

— Свиридов отвратительный человек.

— Это точно. Когда мы от него сбежали, я возблагодарил небеса. Но я знал, что он будет ждать тебя у банка. Иначе и быть не могло. После нашей ссоры в машине я помчался туда. Потом я следовал за тобой до самой Венеции.

— То есть ты не ждал меня в отеле… Хотя зачем я задаю этот вопрос, могла бы уже и догадаться.

— У меня все равно никак не складывалось в голове, зачем Свиридову понадобилось убивать стольких людей. Ну, насчет Боккаччо и Кокселя я еще могу понять. Он не желал конкуренции. Но Мизини… Он мог его преспокойно обойти. Когда дискета попала к тебе, я старался не выпускать тебя из виду. Я не нашел Свиридова, но я чувствовал его присутствие. Может быть, из-за «жучка» в твоем паспорте. Я ломал себе голову, не мог разрешить загадку Свиридова. Пока не натолкнулся на мертвого Исаака. И тогда я понял… Свиридов никого не убивал.

Он посмотрел на меня так, что в душе у меня похолодело. Я вздохнула.

— Я проснулся в Местре с жуткой головной болью. И Свиридов тоже. Я вообще не мог понять, почему мы с ним заснули. Ведь мы же подозревали друг друга в самых ужасных преступлениях. Как я мог заснуть в одном номере с предполагаемым убийцей? Ты умудрилась нам подсыпать снотворное. И пока мы спали, ты убила Исаака. Потому что он знал, как ты выглядишь, а ты боялась, что воины Храма найдут тебя раньше, чем тебе удастся активизировать дискету. Не знаю, как это началось. Могу предположить, что Боккаччо ты убила по двум причинам — ты знала, что он убил твоего отца, а также тебе стало ясно, что он не намерен оставлять в живых и тебя. Видишь, я стараюсь быть справедливым.

В горле моем стало сухо и жарко, как в Сахаре.

— Он был отвратителен, — прохрипела я. — Он смеялся, когда рассказывал, как раскручивал тормозной блок в машине моего отца. Я знала, что он не отцепится от меня, даже если я скажу твердое «нет» на его предложение участвовать в операции. Потому что я — единственный человек, который может достать дискету. И он так красноречиво меня уговаривал, так расписывал все прелести моей будущей богатой жизни, что мне стало понятно, он убьет меня, как только получит эту чертову дискету.

— Но Лола? Он же был твоим другом.

— Я рассказала Лоле обо всем. Когда он встретил нас с Боккаччо в подъезде, я оговорилась об отце. С этого все и потянулось. Он здорово подпоил меня и раскрутил. А потом… Потом мой друг начал меня шантажировать. Он выдвинул условия. Он хотел войти в долю. Господи, я подумала, что Свиридов — это его рук дело. Я ведь не догадывалась, что он не настоящий следователь. И еще я поняла, что рано или поздно Лола развяжет язык. Или состыкуется с Кокселем против меня. Или свяжется с храмовниками и выдаст меня за вознаграждение. Я испугалась.

— И начала устранять конкурентов. Как Кокселя.

— А у меня был выбор? Я оказалась на войне: либо ты, либо тебя.

— Так же, как с Мизини. Он был последним из шайки. Он знал о тебе и искал бы тебя до тех пор, пока не нашел бы. Интересно… пока мы со Свиридовым валили все убийства друг на друга, ты преспокойно устраняла всех неугодных. Но почему этой странной лентой? И как ты справилась с мужчинами, такая хрупкая.

Я пожала плечами.

— Я знала точку на шее, если на нее сильно нажать, человек на время теряет сознание. Боккаччо спал, Лола был пьян, Мизини, Исаак и Коксель — люди старые, и, кроме того, сыграл роль эффект неожиданности. От хрупкой девушки такого не ждали.

— А как насчет ленты?

— У мамы есть университетский приятель-историк, который иногда приходил к нам на праздники. Все мои детские воспоминания о нем связаны с рассказами о таинственной организации, существующей со времен Средневековья. Их члены душили своих врагов этой самой тесьмой: ultimo ratio. И я решила, что тесьма — хорошее алиби для меня. Ну кто подумает, что вполне приличная девушка, ничем подобным ранее себя не зарекомендовавшая, примется душить людей таким странным способом.

— Именно поэтому ты наведалась к историку и еще раз расспросила его о ленте, чтобы сложилось впечатление, будто ты в полном неведении.

— Ну раз ты знаешь об этом, значит, мне удалось всех обмануть?

— Эта тесьма никоим образом не связана с нашим Орденом.

— Но ведь подобные преступления случались и в наши дни. Именно это вдохновляло моего знакомого историка на параллели со Средневековьем.

— Мало ли кретинов, начитавшихся рыцарских романов. «Крест и Плющ», например. Я сам читал в детстве. Как раз про этот шнурок. Но тебе действительно удалось сбить всех с толку. Знаешь, что ты до сих пор проходишь лишь свидетелем по делу об убийстве Боккаччо? А что случилось со Свиридовым?

Я в общих чертах рассказала ему свою историю.

Однако Умберто лишь покачал головой и вздохнул:

— Боюсь, ты опять говоришь неправду. На одной ноге удержаться во время остановки поезда просто невозможно.

— Но… это же произошло. Чудеса случаются!

— Не в этом случае. Я видел лицо Свиридова в морге. Он не предполагал, что в следующую секунду умрет. Скорее всего, ты просто столкнула его с крыши. А сделала ты это потому, что думала, будто он Умберто.

— Не будешь же ты отрицать, что Свиридов убил одного из храмовников!

— Не буду. А второго серьезно ранил. Да и если исходить из справедливости, убив всех этих людей, ты не нанесла ущерба обществу. Мир ничего не потерял от того, что лишился убийцы, двух аферистов и сутенера. Только Исаак. Он был хорошим человеком. Но ты нанесла вред себе. Однако все еще впереди.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Для начала я должен выяснить, почему ты решила убивать. Чем ты руководствовалась?

— У меня не было выбора.

Его глаза сверкнули холодом.

— Ничего подобного. Выбор у тебя был. Во-первых, в клубе «Звезды» к тебе подошел Нико. Он говорил с тобой довольно долго. Он разъяснил тебе все, и именно ты предложила ему прийти в номер Боккаччо под видом официанта в пять утра. Именно ты оставила дверь в номер незапертой. И Нико пришел. Но тебя там уже не было. А Боккаччо лежал задушенным. Тогда ты очень убедительно рассказала мне о том, что ничего не помнила, что убежала из гостиницы, потому что проснулась рядом с незнакомцем. Странно, но я поверил тебе. Так же, как поверили ваши следователи. Какую дрянь ты влила себе в кровь, чтобы результаты экспертизы были убедительными?

— Обычный морфий, — я хмыкнула, — легко предположить, что малые остатки его в крови могут быть следствием распада более сложного наркотика.

— Ты здорово подставила Нико и Антония. Им пришлось заметать следы. И со Свиридовым тебе просто повезло: если бы не его появление, я бы в первую очередь заподозрил тебя… Господи! — он хлопнул себя по лбу. — А ведь Свиридов появился не случайно! Как ты его нашла?

— Я его не находила. Это действительно случайность. Я общалась только с Кокселем, и он написал, что пришлет человека, которому можно доверять. Я понятия не имела, что он имел в виду Свиридова. Я думала, что этот человек — Боккаччо. Думала до тех пор, пока сейчас ты мне не рассказал о Клаусе. А Клаус-Свиридов решил разыграть свою партию. Думаю, если бы не я убила Кокселя, это сделал бы он. Он был трусом, но ведь у него хватило духу попытаться задушить тебя в Болонье.

— А зачем ты в него стреляла?

— Я?! И не думала. Он попытался соорудить себе алиби. И попытка удалась. Ведь мы оба ему поверили. Кстати, а почему ты позволил гоняться за мной целой армии воинов, раз ты сам великий и ужасный Умберто?

— Сначала для конспирации. Да и потом тоже. Ну, за исключением последних суток. Каждый должен выполнять свою работу. Воины делали то, чему их учили всю жизнь. Я не мог препятствовать им. — Умберто покачал головой: — Неужели ты все это устроила только ради денег?

— А ради чего еще можно подобное устроить? — Наверное, в этот момент мои глаза сверкнули холодом. — Ты сказал, что у меня был выбор. А что ты знаешь о моей жизни? Сотрудник престижного рекламного агентства, девушка с бедным прошлым и вполне обеспеченным настоящим: при квартире, машине и нормальном доходе. И что дальше? Что я могла себе позволить? О чем мне было мечтать? Многие мои знакомые живут как королевы, потому что они красивы. У них есть любящие мужья или симпатичные кавалеры. А мой удел, — толстопузые женатики. Хочешь знать истинную причину? Пожалуйста — женская невостребованность. Я хотела большего, чем дала мне природа. Я хотела любви самых красивых и влиятельных мужчин планеты. А с такими деньгами я могла себе это позволить. Я бы стала дамой европейского света. Нереально богатая женщина, пусть и не красавица, всегда кажется чертовски восхитительной.

— Глупость какая-то, — он не смог сдержаться. Его откровенно перекосило.

— Может быть, — ухмыльнулась я, — но каждый человек имеет право на свою цель в жизни. Однако наш разговор зашел в тупик. Смотри, на экране уже все устаканилось.

На мониторе компьютера действительно прекратилось мельтешение цифр, и вылезла плашка, приглашающая повторить операцию.

— И я близка к этой цели.

— Да, — он положил свою ладонь на мою. — Но тебе придется убить еще одного человека. Меня.

Я покосилась на него и пробурчала:

— Шутка не прошла. К тому же у меня тесемки закончились.

— Амалия, я не могу позволить, чтобы еще несколько стран оказались ввергнутыми в финансовую катастрофу. Тебя же убить я не могу. Так что выбирать тебе. Пока я жив, ты не нажмешь на кнопку.

С этим он выложил передо мной внушительных размеров пистолет с глушителем.

Ему следовало бы еще раз попросить меня подобрать челюсть. Клянусь, я даже слышала, как она, падая, с треском ударилась о мое колено.

Когда я сумела собраться, а для этого понадобилось минут пять, я выдавила из себя:

— Но почему… ты-то не можешь пристрелить такую тварь, как я?

Он осунулся еще больше.

— Я защищал тебя. Я привык защищать тебя от всех невидимых врагов. И… я любил тебя. Конечно, я не принц, не голливудский актер и даже не молодой преуспевающий адвокат. Поэтому…

— Только не нужно пошлой лирики, — я скривилась. — Такие, как ты, таких, как я, не любят. Это противоестественно. Ты еще скажи, что влюбился в меня с первого взгляда.

— Отнюдь. Только когда я познакомился с тобой. Ты притягиваешь к себе, как магнит. Даже сейчас, когда я понимаю, что уже ничего не возможно, я пытаюсь тебя оправдать. Может быть, затем, чтобы память о тебе вызывала во мне приятные чувства.

— Господи! — Знаете, что такое боль? Всепоглощающая боль раскаяния. Я ненавидела и его, и себя. В ту минуту я впервые увидела жизнь в черном свете. Я понимала, что сама виновата. И уже ничего не могу изменить. Отчаяние мое было настолько глубоко, а ситуация настолько безысходной, что я протянула руку к пистолету. Пальцы сжали холодную рукоятку. Я в последний раз посмотрела на Умберто и в последний раз усмехнулась ему: — В ваших загашниках тайн нет машины времени?

Он мягко мне улыбнулся:

— Не делай этого.

— Бог есть? Ты знаешь.

— У нас нет религии.

— Но чьи же тайны хранит Храм?

— Не делай этого. Ты будешь жалеть. Но тогда уже действительно ничего нельзя будет исправить.

— Я попаду в ад?

— Я ничего не могу тебе сказать, — он откинулся на спинку стула. — Об этом могут знать только Посвященные. Я же говорю тебе, что выстрел в собственную голову — это действительно та ошибка, которую нельзя исправить.

Я ткнула себя в висок глушителем.

— Ты правда любишь меня?

— Я любил свою Амалию. Запутавшуюся девушку, за которой гонялись сотни недоброжелателей. Я не могу любить тебя.

— Это жестоко.

— Это твоя жизнь.

Я услышала, как пистолет плюнул выстрелом. А потом мир разлетелся на осколки.

— Эй-эй-эй! — неожиданно обозначился менеджер, о котором все забыли.

— Ну вот, — грустно прошептала я, глядя на черную дыру в потухшем мониторе. — Теперь к моим преступлениям еще причислилась и сознательная порча частного имущества. Во всяком случае, ночлег мне теперь обеспечен. А там, может быть, и бесплатный переезд на родину. В карманах-то у меня теперь только мечты о богатстве.

Позади послышался шум, издаваемый не менее чем десятком ног. Я оглянулась. В дверь ворвались ребята в коричневых пиджаках. Увидев Умберто, они застыли как вкопанные и мгновенно потупили взоры.

— Ну, началось. Зачем ты меня остановил, если знал, что за порогом толпятся парни, от всей души желающие меня прикончить? Похоже, именно это они сейчас и замышляют.

Умберто аккуратно вытащил пистолет из моих пальцев.

— Они тебя не тронут.

Он поднялся и жестом заставил заткнуться верещавшего в углу менеджера, который забыл о своем детективе и всю энергию переключил на обещание сообщить в полицию о моей выходке. Когда он заткнулся, в зале воцарилась академическая тишина. Я глянула на Умберто снизу вверх. Он показался мне чертовски внушительным и таким потрясающе красивым, что на глазах моих выступили слезы, а горло свело судорогой.

— Перед Храмом я говорю, — со странной повелительной интонацией вещал он, и его взгляд устремился на меня. — От зачатия до рождения проходит девять месяцев. Тебя зачали заново, и какой ты родишься в положенный срок, теперь зависит только от тебя. Если по прошествии положенного срока ты родишь на свет свое повторение, Храм будет вправе уничтожить тебя, как зло. До сей поры все твои проступки и преступления я буду считать своими и страдать за них, как человек, зачавший тебя и несущий за тебя ответственность.

Он окинул суровым взглядом храмовников, потом вздохнул и улыбнулся мне:

— Иными словами, ты должна кардинально измениться, иначе тебя убьют.

— Каким образом? — ошарашенно выдохнула я.

Улыбка сошла с его губ, словно ее ластиком стерли Больше он на меня не глядел. Он повернулся и прошествовал вон из зала.

Гурьба в коричневом двинулась за ним.

Опомнившись спустя минуту, я тоже вылетела на улицу. От здания Интернет-кафе отчалил потрясающий черный лимузин, которого в Италии просто быть не могло. Он был слишком внушительных размеров. Я подлетела к рассаживающимся по джипам храмовникам, дернула одного за рукав:

— Эй, вы что, все меня оставляете?!

— Так сказал Первый Посвященный.

— Какой еще Первый? В смысле главный?

Мой коричневый на секунду переполошился, поняв, что в трансе ляпнул лишнее. Потом поджал губы и, вырвав локоть из моих пальцев, юркнул в машину. Засим и распрощались.

— Эй, дамочка! — робко заблеял за моей спиной менеджер, когда джипы скрылись из виду. — А кто будет платить за компьютер?

Я повернулась к нему на негнущихся ногах и развела руками:

— Кажется, мне нужно позвонить маме… Благо, что она еще в Италии. Вы когда-нибудь слышали о Генрихе VIII?

— Хотите меня запугать своими головорезами? — он прищурился.

— Ну что вы! Просто предлагаю сделать выбор: простить мне паршивый долг, или познакомитесь с историей Генриха VIII из уст моей мамы.

То ли по глупости, то ли по неведению он предпочел последнее. Я шутила, наверное, по инерции. Я оборонялась от надвигающегося на меня прозрения. Но оно нахлынуло на меня, как только вопрос с родительской помощью был решен, и я забилась в угол красочно разрисованного рекламными брендами зала, ожидая прибытия моей дражайшей.

Все мое существо бунтовало против вердикта, вынесенного Умберто. Но именно таковым должно быть справедливое возмездие за преступление. Я завидовала тем, кого уже поймали и кому вынесли приговор. Гораздо проще склонить голову и наблюдать, как тебя пытаются исправить за решеткой. Скажете, что никому из нормальных людей не хочется в тюрьму? Ошибетесь. А что бы вы выбрали между большим сроком, пусть и со всеми его ужасами, и девятимесячным перерождением? Что мне делать, чтобы исправиться? Как мне понять, на правильном ли я пути или нет? Чем я должна заниматься, чтобы встать на этот чертов правильный путь? Каким образом мне искупить то, что я сделала? Или мне опустить руки и ждать, когда Храм все-таки приговорит меня к смерти?

Я должна переродиться. Я должна стать другой. И я должна смириться с тем, что уже навсегда потеряла. Смешно, сколько я себя помню, я всегда мечтала о блестящей жизни, в которой все будут меня любить. Наверное, подобные надежды в тридцать лет — это хронический инфантилизм, шизофрения, а может быть, просто сны несчастной женщины, которой приходится влачить довольно жалкое существование.

Я убивала ради будущего блеска, скорее всего не сознавая, что вряд ли смогу им насладиться, неся на плечах груз стольких преступлений. И к чему я пришла? Груз остался, а блеска нет. Есть черная пустота одиночества. Одиночества, на которое я пожизненно обречена. Я обречена просыпаться и думать об Илье и засыпать с мыслями о нем. Не с надеждами на встречу или хотя бы на мимолетный взгляд. А именно с мыслями, что между нами пропасть. Умберто, мой Илья, никогда ко мне не вернется, какой бы перерожденной я ни вступила в жизнь спустя девять месяцев. Но пока между нами есть нить, эта нить через пропасть, я еще могу дышать. А что потом? Что мне делать? Я буду видеть блеск ежесекундно удаляющегося от меня мира и нищету будущего. Я проживу в аду следующие девять месяцев. А потом меня убьют. Что я успею за это время? Заключить несколько контрактов на рекламную кампанию… Господи, какие же глупые мысли лезут в голову. Зачем я все это вам рассказываю? Вам же хочется хорошего конца. По себе знаю, когда читаешь детектив, всегда ждешь, что добро победит. Но добро же победило. И мне искренне жаль, что я была не на его стороне.

Анна Михалева

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Генрих VIII — английский король. Развод Генриха VIII с Екатериной Арагонской и женитьба на Анне Болейн (1533), не признанные папой, послужили поводом для разрыва с папой и проведения Реформации. Болейн казнена по обвинению в супружеской измене в 1536 г.

2

Окончательный итог.

3

Все неизвестное представляется величественным.

Content

Анна Михалева
Мечты серой мыши

Примечания