Ольга Лукас

Бульон терзаний

Глава первая

Сцена у фонтана дружбы народов

Владимир проснулся до звонка будильника. Во что его жизнь превратилась за эти два дня? А ведь теперь предстоит притворяться кем-то другим, приукрашивать свои заслуги перед отечественной киноиндустрией и, возможно, даже ходить на задних лапках перед теми, кто заказывает музыку. Последнее, конечно, неприятнее всего. Но он большой мальчик, знал, на что соглашается.

Для начала нужно войти в образ и загримироваться. Как бизнесмен средней руки, волосатой такой, не упускающей самой малой прибыли руки, представляет себе знаменитого в узких кругах режиссера? А как «знаменитый в узких кругах» представляет себе бизнесмена? Вот эти джинсы, пожалуй, знаменитому подойдут.

Знаменитый, в узких джинсах. Хорошее название для французской комедии. Может быть, кеды надеть? Или – строгая классика? Или чуть-чуть безуминки, вроде трехметрового шелкового шарфа в мелкий горошек? Не вырисовывается образ. И почему, почему он не подготовился с вечера? Как говорила бывшая жена, «Не знаешь, что надеть, – начни с прически».

Размышляя об основных составляющих образа «знаменитого режиссера», Владимир направил свои стопы к парикмахерской, получившей у местных жителей прозвание «Фонтан дружбы народов». Она располагалась в первом этаже жилого дома, во дворах, и найти ее мог только посвященный. На завалинке и двух скамейках около подъезда сидели, курили, пили чай, ели пироги свободные цирюльники.

– Владимир, привет! – бросился навстречу Рошад. Улыбка до ушей – как всегда. Но вдруг улыбку сменил оскал тигра. – Сидеть! Это ко мне!

Молодая неопытная коллега, пытавшаяся перехватить постоянного клиента, в испуге осела на завалинку.

Владимир заходил сюда два раза в месяц – подровнять усы и бороду, освежить прическу. Рошад с закрытыми глазами мог выполнить эту операцию.

– Давай, Владимир, давай решай менять имидж! Сделаем бороду «Капитан Джек»! – начал канючить Рошад еще на улице. – Я в журнале читал, хочу попробовать сделать. Но никто не заказывает, все тут трусы. Но ты, Владимир, ты в театре играешь! Делаем на подбородке косичку, вплетаем бусинки. Можно просто косичку. Тебе дадут роль пирата! Станешь миллионером, придешь ко мне и скажешь: «Вот, Рошад! Я миллионером стал! Все благодаря тебе, Рошад!»

Они вошли в просторное помещение парикмахерской. В центре стояла эмалированная раковина для мытья клиентских голов – тот самый «фонтан», на стенах висели зеркала, подле них располагались стулья. На стульях сидели клиенты, а «дружные народы» – работники парикмахерской – вертелись вокруг них, подстригали, красили, развлекали разговорами на разных языках.

– Бусинки в бороду выбирай. Мой подарок, – сказал Рошад и жестом фокусника достал практически из воздуха коробочку с разноцветными шариками.

– Нет-нет, подожди с косичкой, – остановил его Владимир. – Вот если меня не возьмут, то можно уже и косичку. А сегодня сделай мне, пожалуйста, солидный офисный вид.

– На работу устроился? – заулыбался Рошад. – Молодец, молодец. Театр – хорошо, но мужчина должен работать. Мой брат тоже в офис устроился – продавать. Голову мыть, пожалуйста.

Они переместились к раковине.

– «Вот и фонтан; она сюда придет», – задумчиво продекламировал Владимир, снимая очки и отправляя их в нагрудный карман.

– Не придет никто! – заверил Рошад. – Ты – любимый клиент, пока тебя моют, никто не придет.

– Это из «Бориса Годунова», – пояснил Владимир. И продолжал, неожиданно в размер поэмы: – Скажи-ка мне, любезный брадобрей, какие бороды предпочитает средний бизнес?

– Я тебя буду огорчать, – намыливая ему голову, скорбно сказал Рошад, – по исследованиям, бородатым работникам меньше доверяют. Мой брат шел устраиваться в офис, никто его не брал. Тогда я прочитал в журнале, что борода – признак ленивого человека. Брат побрился, и его взяли продавать.

– Тогда долой бороду, – вздохнул Владимир, – и усы тоже.

Режим нарушен, жизнь пошла под откос – тут уж не до бороды, любовно взлелеянной и аккуратно подстригаемой, как английский газон. Что борода? Новая вырастет. С косицами и бусинками.

– Волосы тоже коротко? – спросил Рошад, хищно занося над головой клиента ножницы.

– Нет, погоди, это уж слишком круто. Волосы давай как обычно.

– Вот тут седина. И тут тоже, – ворковал Рошад. – Помнишь, ты спрашивал, чем голову подкрасить? Я нашел хорошую краску. Будем заказывать? Надо заказывать, у тебя редкий оттенок. Тысячу рублей даешь – потому что оптом. Зато потом целый год буду только тебя красить. Я брата красил, он теперь не черный, ему продавать в офисе доверяют. Ну. Готово, принимай.

– Пока достаточно. Краситься после будем, – сказал Владимир, открыл глаза и надел очки. Потом осторожно заглянул в зеркало. На него смотрел кто-то знакомый и беззащитный. Правильно он сделал, что не вставил с утра контактные линзы. Очки подчеркивают серьезность. Даже некоторую строгость придают. Режиссер должен носить очки. И курить трубку… Может, заехать по дороге, купить трубку? Необязательно ее курить, скажет, что бросил, а привычка осталась. Нет, нет, это уже излишние детали. Очки, прическа – вполне достаточно. Вдруг откажут? Потом будешь винить во всем эту злосчастную трубку.

Владимир расплатился, попрощался с Рошадом, получил от него десяток советов и наставлений относительно того, как понравиться бизнесменам (эти советы почему-то противоречили тому, что говорил вчера Стакан), и поспешил домой переодеваться. Новая прическа, мытье головы в фонтане дружбы народов, воркование Рошада, а может быть, все это вместе натолкнуло его на мысль одеться как обычно: просто, скромно, заурядно. Он будет знаменитым режиссером, который хочет быть ближе к народу.

Встреча бизнесмена и режиссера была назначена в офисном здании, недалеко от Белорусского вокзала. Адрес поначалу смутил Владимира: «улица Верхняя». «Не бывает в городе таких улиц. Это мне в какой-то поселок ехать придется?» – расстроился Владимир, но встречу не отменил.

Оказалось, что такие улицы бывают и в городе. Рядом с Верхней, для симметрии – Нижняя. На карте они выглядели вполне обычно. Но Владимир уже представил Верхнюю в виде трамплина, с которого вверх, в космос, стартуют автомобили, автобусы, троллейбусы. Раскрывают крылья, как птицы, и летят, летят, летят…

Он разогнался до максимально разрешенной скорости, он сам уже почти летел – и тут путь ему преградила пробка.

До встречи оставался почти час, так что Владимир не стал дергаться и спешно искать объездные маршруты, а попробовал в деталях представить разговор с заказчиком. Мебельный директор Петр Светозарович, наверное, бреет голову, носит темные очки и строгие черные костюмы. У дальней стены в его просторном кабинете непременно стоит массивный стол красного дерева. Как выглядит мебель из красного дерева, Владимир забыл, и ему представлялся то деревянный стол, выкрашенный красной краской, то столешница, обитая красным бархатом, то красная скатерть с кистями до пола. На столе должна быть пишущая машинка «Ундервуд» и массивная настольная лампа под стеклянным зеленым абажуром, дающая скудный свет. По стенам – несколько стульев и кожаный диван. Сами стены выкрашены синей или зеленой масляной краской, как в больничных коридорах. Владимир входит. За ним захлопывается дверь, опять-таки массивная и, возможно, тоже из красного дерева. Загорается под высоким потолком хрустальная люстра о пятидесяти энергосберегающих лампочках. И будущий режиссер попадает как бы на допрос.

В этих мрачных фантазиях также появлялись утюг, паяльник, чемодан, набитый долларами, начиненный взрывчаткой автомобиль, который надо отвезти в условленное место и там оставить, и прочие ужасы, вычитанные в сценариях.

Когда пробка рассеялась, и бордовый «жигуленок» Владимира резво покатил в сторону мебельного офиса, впечатлительный артист был уже почти уверен в том, что никакого спектакля не будет, все это выдумка, ловушка. Хотелось дать деру. Но ведь он уже позвонил, договорился о встрече, он дал слово, и, следовательно, его так просто теперь не отпустят. Можно перезвонить, сказаться больным, отменить встречу. Выиграть сутки-другие. За это время удастся улететь куда-нибудь в Сибирь, там поселиться в маленьком городке, устроиться учителем в школе. Владимир был уверен, что учителей в маленьких сибирских городах не хватает, и он прямо-таки сделает всем подарок, явившись в середине учебного года прямо из столицы.

«Жигуленок» уже свернул на улицу Нижнюю, когда из неприметного проулка вылетел ярко-красный «ягуар» и чуть не снес ему переднее крыло. Владимир вырулил на встречную – к счастью, пустую – и благодаря этому избежал столкновения. «Ягуар», не останавливаясь, умчался прочь. Как будто спешил убраться с места преступления. Владимир сверился с картой и определил, что ему нужно свернуть именно в тот проулок, из которого вырвался красный. Потому что этот проулок и есть искомая Верхняя улица. Куда как подозрительное совпадение! Перед мысленным взором снова возник красный стол – на этот раз эмалированный, блестящий, футуристический. В его эргономичную поверхность были вделаны две яркие лампы, напоминающие автомобильные фары. Вот Владимир входит, и загораются эти фары, и бронированная дверь захлопывается за его спиной.

Возможно, наркотики. Или надо будет сыграть перед кем-то роль убитого мебельным злодеем конкурента, чтобы сбить с толку следствие. Или стать двойником мебельного, а по совместительству и мафиозного дона, чтобы дать ему возможность преспокойно удрать в Южную Америку.

Скорей бы все разъяснилось! Владимир Виленин, честный артист Среднего Камерного театра, ни в чем не повинный человек, уже готов был принять на себя все грехи мира, искупить их любыми страданиями – только бы закончилась эта мука неизвестностью. Поскорее бы все решилось. Отступать он не станет. Откроет дверь из красного дерева, и загорятся под потолком пятьдесят энергосберегающих лампочек, и будь что будет.

Тут он некстати вспомнил слова главного режиссера: «Без моего позволения никому не бриться и не менять прическу!» Забылись лампочки, забылся и красный деревянный стол. Гнев Капитана будет пострашнее любой мебельной угрозы. Ладно, что уж теперь. Обольянинову без бороды даже лучше. Тригорину найдем какие-нибудь усы. А Петрушке все равно, лишь бы он с обновкой вечно был.

Владимир медленно ехал по Верхней улице, выискивая глазами ориентир. Вскоре справа возникло приземистое здание, у входа в которое, на невысоких постаментах, стояли два новеньких разномастных трактора. Владимир проехал чуть вперед и остановился около шлагбаума. Выглянул наружу.

– Вам что? – нелюбезно спросил охранник.

– Я в «Мир элитной мебели»! – веско сказал Владимир.

Шлагбаум открылся. Владимир нашел свободное место и припарковался. Охранник не подбежал, не распахнул перед режиссером дверцу, не указал дорогу. Владимир вышел из автомобиля и вернулся к главному входу, отмеченному двумя тракторами. Двери из тонированного стекла с надсадным скрипом разъехались в стороны, потом, пропустив посетителя, съехались – уже совсем бесшумно.

Ленивый вахтер, не глядя, выписал пропуск и указал дорогу. Владимир вышел на улицу – уже на территории тракторного царства – и стал отыскивать нужный корпус. Этим корпусом оказалась узкая панельная пятиэтажка. Вот так логово мебельного дона! Владимир вошел внутрь, показал охраннику пропуск и направился к лифтам. Осторожно дотронулся до светящейся красной стрелки, указывающей вверх, – вероятно, это была кнопка вызова. Теперь уж точно некуда отступать. Его засекла камера видеонаблюдения – там, под потолком. Дожидаясь лифта, Владимир успел представить, что идет в логово заговорщиков, где его тут же окропят невинной кровью и втянут в общее дело. Лифт все не шел: сначала он мучительно долго спускался, застревал на каждом этаже, потом вдруг поехал вверх. Прибежал откуда-то румяный высокий юноша в расстегнутой куртке, от которой пахло морозом и солнцем.

– Лифт не идет, – растерянно сообщил ему Владимир.

– Так вы не нажали! – весело сказал юноша и ткнул пальцем в металлическую шайбу, которая показалась Владимиру деталью оформления. Шайба вдавилась в стену, и вскоре двери лифта бесшумно открылись.

– Мне на четвертый, – твердо сказал Владимир, стараясь сохранить остатки спокойствия.

– И мне тоже.

Это показалось подозрительным вдвойне – нет, втройне, – но стоило только лифту остановиться на четвертом этаже, как юноша выпрыгнул из него и умчался куда-то. Владимир потоптался на месте, сделал несколько шагов в сторону, завернул за угол – и уткнулся взглядом в вывеску, похожую на щит с дворянским гербом. На щите был схематически изображен земной шар, который поддерживали не слоны и черепаха, а стол и три стула, причем спинки стульев были изогнуты изящно и плавно, наподобие слоновьих хоботов, а стол был приземистым, как черепаха, с узорной составной столешницей-панцирем. Вокруг изображения вилось написанное затейливой вязью название фирмы: «Мир Элитной Мебели». Под щитом, за широким длинным пластиковым столом ослепительно-белого цвета сидела миловидная барышня весьма смышленого вида.

Стены были выкрашены в легкомысленно-оранжевый цвет. Играла успокаивающая музыка – нечто среднее между джазовой импровизацией и журчанием ручейка. Ничто не предвещало беды.

– Вы – режиссер? – дав Владимиру осмотреться, спросила девушка, сидевшая под мебельным гербом. – Петр Светозарович ждет вас в своем кабинете. Све-то-за-ро-вич. Запомните.

– Я заучил, – почтительно склонив голову, ответил Владимир.

Глава вторая

В мире элитной мебели

Перенесемся теперь в кабинет генерального директора компании «Мир элитной мебели». Там уже собрались самые высокопоставленные обитатели этого мира: сам Петр Светозарович, его старший (успешный) сын Паша, по совместительству – исполнительный директор, директор дирекции производства Борис Станиславович Бокин по прозванию Компетентный Борис и его заместитель, молчаливый и печальный человек по фамилии Горюнин. Давайте еще раз всех пересчитаем: Светозарович, он же босс и папа, Паша, он же исполнительный и успешный сын, Борис, он же Компетентный, и Горюнин, он же печальный.

– А этот режиссер, он понимает вообще, что мы – не профессиональные артисты? – спросил Компетентный Борис. Видимо, он уже не в первый раз это спрашивал, потому что исполнительный директор Паша и молчаливый заместитель Горюнин, не сговариваясь, закатили глаза к потолку.

– Понимает, – отрезал босс. – А если не понимает, мы ему так заплатим, что все поймет. Есть информация, что это очень элитный режиссер. С ним Михалков всегда советуется, когда фильмы ставит.

– Да? А почему тогда Михалкова все знают, а этого… – Старший сын заглянул в шпаргалку: – Этого Виленина – никто?

– Я же говорю – очень элитный. Не для средних умов. Его где надо – там знают.

– Позвали бы кого попроще. Для средних. Если мы его не знаем, то и наши партнеры его не знают, – упрямился Компетентный Борис.

– Все. Ша, – прервал дебаты Петр Светозарович. – Будет тот, которого позвали! Что там у нас еще было по плану?

– По плану – этот, – заглянув в записную книжку, сказал Горюнин и боднул головой воображаемый футбольный мяч, – ну, который…

– А, да, – нахмурился Петр Светозарович, – завтра мы с ним встречаемся. В сауне на Расковой. На нейтральной территории. Буду париться за честь фирмы. Паша, а ты, сынок, проследи пока, чтоб у нас в бухгалтерской отчетности комар носу не подточил. И с юристами посоветуйся. Дальше давайте.

– Садовая мебельная линия не пошла, – отрапортовал сынок Паша. – Сезон кончился, а у нас не распродано две трети. Магазины возвращают на склад все, что мы им отгрузили. Наверное, продажники опять накосячили.

– Значит, убытки вычитаем из продажников и закрываем тему. Учить тебя, что ли? – бросил Петр Светозарович.

– Разрешите доложить? – пророкотал Компетентный Борис. Босс кивнул.

– Предыстория вопроса. Серию делали специально для Египта. По индивидуальному заказу. Где Египет, а где – мы? Я сразу сказал, что у нас это не пойдет. Было такое? Ты помнишь, Петр Светозарович?

– Да, было, – признал директор. – Лады. Продажников не трогаем, они еще за «Зимнюю вишню в шоколаде» не расплатились. Тогда надо чтоб Жукова этим занялась. Распиши ей, Паша, пусть придумает, где у нас ближайший Египет, и толканет остатки туда. А эту ботву снимаем с производства и на освободившихся мощностях начинаем гнать «Престиж классик». Далее.

– Далее – режиссер, – почтительно напомнил печальный Горюнин.

– Чтоб не выражаться при нем, поняли меня? И не орать всем хором. Только по очереди и по моей отмашке. Знаете, работник культуры. Они там все немного… – директор покрутил рукой у виска. – Может хрупкое равновесие нарушиться. А я уже на него бюджет подписал.

Большая стрелка на круглых часах, висевших на стене, звучно шагнула на одно деление. Раздался звонок телефона. Петр Светозарович снял трубку.

– Да, слушаю. Веди, – коротко сказал он.

– Режиссер приехал? – озвучил свою догадку Горюнин и вытянулся в струнку. Директор кивнул и откинулся на спинку кожаного кресла.

Миловидная девушка (та самая, что сидела под гербом компании) провела Владимира по коридору, распахнула перед ним самую обычную – не бронированную и не красного дерева – дверь и отступила в сторону. Будущий режиссер стоял на пороге кабинета, заставленного шкафами, стеллажами и этажерками. Под потолком размещались обычные лампы дневного света. На стене висели непримечательные часы. За столом в центре кабинета сидел лысеющий крепыш в дорогом сером костюме. Полированная столешница из светлой древесины, на которой покоились крупные локти крепыша, смутно напоминала какой-то предмет.

По обе стороны от стола устроились советники или помощники. Девушка-секретарь придвинула к столу легкое кресло с резными ручками и указала на него Владимиру. Сама же примостилась на скамеечке у окна.

Петр Светозарович сделал знак печальному Горюнину. Тот поднялся на ноги и по очереди представил всех друг другу. Девушку, которая проводила Владимира в кабинет начальства, звали совсем не секретарским именем Нина.

– Заседание, посвященное проведению корпоративного спектакля в честь празднования грядущего Нового года, объявляется открытым, – провозгласил Горюнин. – Слово предоставляется генеральному директору Пригодину Петру Светозаровичу.

И сел на свое место. Владимир приуныл. Нет, это не бандиты, не мошенники и не заговорщики. Это самые обычные бюрократы. Смерть его не будет быстрой, яркой и запоминающейся. Не будет и ужасной. Он тихо угаснет от скуки в стенах этого заведения.

– Ладно, давайте без протокола, – сжалился Петр Светозарович, – времени мало. Вот вы – режиссер, значит, должны понимать, за что беретесь. Артистов тут у нас нет. Но если я отдам распоряжение, любой станет артистом. Вот вы скажите мне, что для нас главное?

– Главное – всем получить удовольствие от спектакля, – сказал Владимир. – Чтоб было что вспомнить.

– Э… Ну, допустим. Если я отдам распоряжение – они у меня получат удовольствие. Но это для нас не главное. Главное – пьеса. Позитивная, креативная и без всяких современных извращений. Я этого не понимаю. Короче, что-то массовое и популярное. Из классики. Русской. Что сразу на слуху.

– «Ревизор», – тут же предложил Владимир.

– Как ревизор? – встрепенулась секретарь Нина.

– Как ревизор? – вторил ей печальный Горюнин.

– Ревизоров не надо! – отрезал директор. – Но ход мыслей верный. Еще варианты.

– «На дне». Горький, – продолжал Владимир.

– На каком дне? – не выдержал Компетентный Борис. – При чем тут дно? Мы должны показать клиентам, что мы на коне, а не на дне.

– Вы, товарищ режиссер, не знаете наших реалий, – вмешался директор. – Мы ведь не для собственного удовольствия это затеваем. Нам что надо? Нам надо показать клиентам, какие мы креативные. Это сейчас очень ценится. Вот «Мебельный Рай в Зюзино» подарил всем на прошлый Новый год «Стул-антистресс». Маленький такой стулик, с пол-литру всего ростом. Совсем как настоящий, с набором булавок. Вот предстоит у тебя встреча с проблемным клиентом, а ты не должен подавать виду, что он проблемный. Берешь, втыкаешь в стульчик булавки, и стразу такое спокойствие наступает. Смотрите, – директор держал на ладони небольшой изящный стульчик, утыканный булавками, – я как раз перед встречей с вами сегодня… Нет, не берите на свой счет. Тут у нас свои есть…

– Словом, – сгладил неловкость сын Паша, – нужна пьеса, где говорится, что мы – на коне!

– Да! – подтвердил директор и убрал вуду-стульчик в ящик стола.

– «Медный всадник»… – тихо сказал печальный Горюнин. – Он как раз на коне… Вроде бы…

– «Медный всадник» – поэма, – поправил Владимир. – Еще из классики можно, конечно, взять Чехова. «Вишневый сад».

– Это нельзя! – рубанул рукой воздух Петр Светозарович. – Мы как раз запускаем на рынок стулья из вишневого дерева. Нехороший получается контекст: вырубили, мол, сад, сделали стулья. Не надо. Нам уже один раз написали народные умельцы. Из Гринписа. Прямо на стене краской. Видели у входа трактора? Так они рядом с левым трактором всю стену испохабили. Что у нас там про дубы было, кто-нибудь помнит?

Секретарша вспорхнула со скамеечки, подошла к этажерке, выудила оттуда скоросшиватель, полистала и положила на директорский стол цветную фотографию 10 на 15.

– Вот, наглядное доказательство акта вандализма прямо поверх свежеокрашенной стены, – Петр Светозарович передал фотографию Владимиру.

– «Выходили из избы здоровенные жлобы, порубили все дубы на гробы!» – прочитал он. – Это же из Высоцкого!

– Вот авторитетами только не надо давить. Кто автор, мне отлично известно, небось охламоны эти не сами сочинили. Только Высоцкий не затем песни писал, чтоб ими потом стены портить. Он небось для людей старался, а не против.

– А почему они это написали? – спросил Владимир. – Без всякой причины?

– Такие причину найдут. А если не найдут – выдумают. У нас, дело в том, была задумана ограниченная партия дубовых столов для респектабельных руководителей из регионов. Древесину, конечно, если покупать – она золотая будет. И мне один помог… Его бригада должна была пилить деревья около Долгопрудненского кладбища. Расширение территории, чтоб было куда свежих покойников закапывать. Но ребята как бы по ошибке спилили в другом месте, где дубы еще есть. Мы заявились субподрядчиками, стволы вывезли и как бы утилизировали. Пока спохватились, пока разобрались – деревьев нет. За вырубку – штраф. Но не очень большой. Потому что кладбище все равно рано или поздно туда доберется, а работа по расчистке территории уже проведена.

– А в чем смыл этой аферы? – удивился Владимир.

– Да в том, что штраф в четыре раза меньше реальной стоимости материала! Даже с учетом доли пильщиков. Но эти, из Гринписа, они как-то пронюхали, собаки. Запороли всю работу, наврали журналистам, что мы из кладбищенских дубов столы делаем, никто наши гробы… тьфу, столы не захотел покупать. Два месяца, как вонь улеглась. А вы хотите своим «Вишневым садом» снова все взбаламутить. – Директор с досадой хлопнул ладонью по столешнице. И тут только Владимир понял, что с самого начала она напоминала ему крышку гроба.

– Пушкин, «Борис Годунов». Народ безмолвствует. Можно задействовать весь коллектив, – быстро подкинул он следующую версию.

– Не надо. У нас с Польшей есть совместные интересы, ребята гордые, обидятся, – проявил познания Компетентный Борис. – Давайте что-нибудь русское, но без опасных контекстов!

– Островский. «Бесприданница». По одноименному фильму Рязанова «Жестокий романс».

– Я во второй раз женился. По любви, – как будто извиняясь за то, что ему так повезло, сказал босс, – за ней никакого бизнеса. Только красота. Нехороший намек получится. Неужели в русской классике нет чего-нибудь… классического… но без оскорбительных намеков?

– В классике много чего есть, – немного растерялся Владимир, – вы задайте направление.

– Направление? Пожалуйста! Пусть в отрасли полный кризис – но мы сохраняем позитивный дух, потому что молоды и полны сил. Вот в таком ключе есть что-нибудь?

– Пушкин. «Пир во время чумы», – не удержался Владимир.

– Надо что-нибудь классическое, из школьной программы, – ввернул сын Паша, – чтоб у всех на слуху. Выбирайте давайте пьесу и перейдем уже к делам!

– «Горе от ума»! – сказал Владимир.

– В каком смысле? – строго переспросил Компетентный Борис.

– В смысле – Грибоедов. Программнее некуда. Помните? «Карету мне, карету!»

– Карету – это хорошо, – одобрил директор, – карета – это роскошь. Сделаем карету, золотом инкрустируем.

– Это, знаете, как в одном областном театре было: «Карету мне, карету» – и на сцене появляется карета скорой помощи, – невпопад вспомнил Владимир.

– Скорой помощи нам не надо, – спокойно сказал Петр Светозарович, – скорая помощь – это болезнь, смерть и пир во время чумы. А у нас должна быть жизнь, здоровье и шведский стол во время антракта. Значит, инкрустируем золотом карету. Нина, запиши.

– Я записываю.

– Да. Пусть все видят, что мы можем себе золоченую карету позволить. Но название мне не нравится. Гражданин режиссер, слово «Горе» можно каким-то другим заменить?

– Чем же его заменишь? – растерялся Владимир. – Так ведь у автора.

– А мы переименуем. А? – хитро подмигнул босс. – Другими словами, и чтоб без «Горя». Это же комедия. Зачем тогда горе? Там есть любовная линия? Сделаем на нее акцент. Как зовут влюбленных? Допустим, Маня и Ваня.

– Софья и Молчалин, – подсказал Владимир.

– Отлично. «Софья и Молчалин». Хорошее название, а? И свадьба молодых в конце!

– У них там сложные отношения, – осторожно возразил Владимир, – насчет свадьбы есть сомнения. Может быть, назовем «Возвращение Чацкого»? Чацкий – главный герой. Он вернулся в Москву после трех лет отсутствия. А слово «возвращение» – если это не «Возвращение зловещих мертвецов» – обычно несет в себе положительный заряд.

– Да, возвращение. Добро, – согласился директор. – На этом и остановимся. Без всяких мертвецов.

Запиши, Нина. Теперь дальше. Кто там главный? Не герой, а по должности?

– Павел Афанасьевич Фамусов, управляющий в казенном месте, – сказал Владимир.

– Фамусов. Это сыграю я, вопросов, думаю, нет. И знаете еще… там есть роль какой-нибудь бойкой прислуги? Меня жена в прошлом году водила на «Тартюфа», там такая девочка бегала…

– Дорина.

– Точно, Марина. Здесь такая Марина есть?

– Есть. Лиза, горничная Софьи.

– Вот отлично. У нас тоже есть такая Марина… такая Лиза… Елена такая. Такая Жукова. Мой зам по продажам. И надо, чтоб все зрители видели: она здесь только Марина и мой зам. А то она такая… больно активная… Для бизнеса это хорошо, но чтоб люди не думали, что она главная. А то кое-кто уже так думает. Это наносит ущерб моей репутации. Так что нам надо всем показать ее место. Но чтоб она не поняла, а то будет скандал. Нина, это не надо записывать. А то будет скандал. Ну вот. Все, кажется?

– Мы должны показать на сцене образцы нашей мебели, – подал голос Горюнин. – Такие как стойки барные, столы обеденные, стулья банкетные…

– Да-да, это важно. Нина, покажи режиссеру, – распорядился директор.

На столе появились цветные каталоги мебельной продукции, отпечатанные на толстой мелованной бумаге. Паша и Компетентный Борис, перебивая друг друга, начали расхваливать товар. Печальный Горюнин стоял поодаль, дожидаясь подходящего момента, когда можно будет ввернуть реплику.

Но тут дверь в кабинет распахнулась настежь, как будто подул сильный ветер – и в помещение влетел великолепный вихрь. Закружил людей, завертел бумаги, сбил всех с мысли.

– Ну? – строго спросил директор. – Как успехи? Вихрь приостановился, замер, принял человеческий облик и оказался невысокой полноватой блондинкой из тех, которые не считают себя невысокими и полноватыми. Одета она была не по офисной моде: вместо строгого костюма – ярко-синее платье выше колена, вместо аккуратных лодочек на небольшом каблуке – сапожки на высокой платформе.

– Подписали, куда бы они делись, – отрапортовала блондинка. – Я, значит, им говорю – просто непрактично, согласитесь, взять одну барную стойку и не заменить столы. Рядом с вашими столами, говорю я, извините за такую откровенность, наша шикарная стойка будет как Наоми Кэмпбелл на дискотеке «Для тех, кому уже поздно». Они согласились. А там уже я их на стулья продавила. Заодно они полки взяли и потом еще по мелочи – три обеденных раздвижных стола и два компьютерных. Это просто сотрудники себе домой решили заказать, со скидкой чтобы.

– На высоте, – похвалил блондинку директор. – Запиши себе, сегодня у нас в пять совещание по египетской линии. Надо с ней что-то делать.

– Садовая мебель? Я как раз о ней по дороге думала. Не продается она ни разу, Петр Светозарович! Надо ее не как садовую продавать. А как обычную, городскую. Для тех, кто часто переезжает с квартиры на квартиру. Она же легкая и быстро собирается-разбирается. Взял, собрал, перевез.

– Так и сделаем: перепозиционируем, заново упакуем, Эдуард другое название сочинит, – попытался приписать себе идею сынок Павел.

– Ты, Лена, обдумай это не спеша и на совещании скажешь, – одобрительно кивнул босс. – Все у тебя?

– Не все. На моем месте какой-то посторонний урод припарковал бордовый тазик. Это, наверное, к издателям с третьего этажа автор прикатил! Я въезжаю такая – а на парковке ноль свободных мест! Надо сказать охраннику, чтоб не пускал чужих. Мы же платим за это!

– Бордовый тазик? – переспросил Владимир. – Это мой, наверное. Извините. Охранник не виноват, я сказал, что я к вам.

Блондинка в синем платье внимательно рассмотрела его и радостно сообщила:

– А вас я точно где-то видела!

– Ну… может быть, – уклончиво ответил Владимир.

– Это наш режиссер, – запоздало представил его шеф, – Владимир Игоревич. Будет делать новогодний огонек. А это Елена Жукова, мой заместитель по продажам.

– А! – обворожительно улыбнулась заместитель по продажам. – Вспомнила, где я вас видела! Это я вас сегодня чуть не подрезала, когда выезжала на Нижнюю. Простите, простите, тысячу извинений. Я же не знала, что вы наш режиссер. Но вы не обижаетесь, правда?

– Да что вы, какие пустяки, – великодушно сказал Владимир.

– И где ты в итоге припарковалась? – заинтересованно спросил Паша.

– Как обычно. Заехала в соседний двор.

– Там же шлагбаум.

– Дала сотку таджику – он шлагбаум открыл.

– Значит, я вам сто рублей должен за то, что занял ваше место… – пробормотал Владимир и полез в карман за бумажником.

– Ой, не надо, пожалуйста, этого крохоборства. Мне и так мелочь девать некуда. Ладно, не буду мешать. Петр Светозарович, я у себя – только забегу в дамскую комнату, как бы припудрить носик. В пять буду на совещании как штык. Пока-пока.

Вихрь умчался. Каталоги с товаром, забытые, лежали на столе.

– Это вы ее на роль Лизы хотите? – осторожно спросил Владимир, когда за Еленой закрылась дверь. – Интересный типаж. Такая непосредственность.

– А то! – с гордостью подтвердил директор. – Посредственностей не держим. Так, Нина, давай краткое резюме по совещанию.

– «Горе от ума»! Грибоедов! – по-пионерски отрапортовала секретарша. – Сделать позитивное название! С уклоном в любовную линию! Золоченая карета! Образцы мебели! Вы – главный Фамусов.

– А! Вот еще! – вспомнил директор. – Танцы. Обязательно танцы.

– И танцы, – записала Нина.

Петр Светозарович поднялся с места, переместился к мягкому кожаному диванчику в небольшой стенной нише и поманил пальцем Владимира.

Они сели рядом. Нина подошла к стеллажу, на котором стоял музыкальный центр, и нажала на кнопку. Зазвучала легкая расслабляющая музыка. Но танцевать никто не спешил.

– Моя жена – преподаватель танцев. Бывший, – тихо, обращаясь к одному только Владимиру, сказал директор, – раньше увлекалась. А теперь забросила. И тоскует.

– Вы ей запретили? – спросил Владимир.

– Господь с тобой! Я ей ничего не запрещаю, она сама. Мне и не придумать такого, чего она себе может запретить. Не в смысле всякого нехорошего… Она у меня образцовая. Но – как пружина. Как будто сжалась, а однажды разожмется… Поэтому у нас должны быть танцы. Там, в пьесе нашей, есть куда танец впендюрить?

– Есть. Бал у Фамусовых.

– Все, берем. Я ее очень попрошу, пусть сделает нам бал. Тут она не откажет. Может, и сама потанцует. Записывай – она должна танцевать.

Владимир огляделся: Нина сидела на своей скамеечке, прикрыв глаза, слушала музыку, но ничего не записывала.

– Нет, – перехватил его взгляд директор, – это между нами. За это отдельная оплата будет. Пятьдесят – по договору. И столько же – за танец. Не считая аванса.

Он хлопнул режиссера по нагрудному карману и вернулся к своему столу-гробику. Прием был окончен. Выходя из кабинета мебельного босса, Владимир взглянул на часы. Два дня назад, в это самое время, настал конец разумному расписанию, которому еще совсем недавно подчинялась его жизнь. Но некоторые перемены радовали: в кармане, по которому похлопал Петр Светозарович, обнаружились три пятитысячных бумажки. «Это как три раза сняться в популярном сериале в роли откопанного трупа», – быстро подсчитал режиссер, нажимая на металлическую шайбу около лифта.

Глава третья

Скромный режим гения

Да, два дня назад ничто не предвещало мебельной подработки. Правда, под утро что-то несусветное снилось: как будто всю труппу собрали в театре, раздали артистам одинаковые чемоданы на колесиках, и каждый пытается своему чемодану найти какое-то остроумное применение, а Капитан-главреж на капитанском мостике стоит, посмеиваясь, потом исчезает, и все исчезают тоже, один Владимир пыхтит над своим чемоданным этюдом… Затемнение. Пробуждение.

Подъем по будильнику и зарядка. Пятьдесят приседаний. Раз, два, десять… Начинать лучше с самого неприятного. Размять плечи, сделать наклоны во все стороны. Переходим в положение лежа – только не спать! Леха Змеиный как-то научил такому интересному упражнению индийских йогов: Владимир называет его «Ванька-встанька». Вроде помогает от радикулита. У Владимира нет радикулита, потому что он каждое утро делает «Ваньку-встаньку». А может – просто отсутствует предрасположенность.

Интересно, а Стакан вообще хоть иногда делает зарядку? Вряд ли. Владимир на днях случайно включил телевизор, там как раз этот сериал был, где Стакан в главной роли. Пузо – ну во весь же экран! Эх, Степа. Вот зачем, зачем он ввязывается в любое сомнительное предприятие: играет в бездарных фильмах, участвует в позорных ток-шоу, дает интервью бульварным газетам?

А в театре последние десять лет только числится. Живет на две семьи, ни одну толком не видит. Преподает каким-то бандитам сценическую речь. Вот к чему, скажите, сценическая речь – бандитам? Они же вообще не разговаривают, а сразу стреляют. Что уж там Стакан им преподает, неизвестно, но у них он научился многому. Его персонаж Батяня – тот самый, который еле в экран вмещается, – образец современной массовой антикультуры. При этом Стакан, кажется, очень гордится своим образом жизни. Ну это ведь его жизнь.

Вот у Лехи Змеиного дома – целый спортзал с тренажерами. Да у него не квартира, а дворец. Он вообще молодчина, этот Змеиный. Фильмы снимает, передачу свою ведет на «Культуре», пишет книги. Сам еще успевает у кого-то играть и никогда не опускается до пошлости. Жена – дочь прославленного кинорежиссера, королева красоты. Сын – умница, знаменитый адвокат, сам учился, без всякого дедушкиного блата. Дочка замужем за продюсером с Первого канала. Сама, правда, не работает, но, когда у тебя такие отец, дед, муж и брат, можно ведь и не работать. Так, ладно. Следующий пункт – жим лежа. Владимир поднялся на ноги, встряхнулся, как собака после купания. Еще раз встряхнулся. Ну же, ну, последний рывок. Нет. Не сегодня. Завтра – отжимания. Завтра он с них начнет, ими и закончит.

А Леха не меньше часа каждое утро на своих тренажерах занимается. Впрочем, когда это было? Надо бы позвонить, повидаться.

Владимир вышел на кухню, раздвинул занавески. Поставил на огонь сковородку, зажарил яичницу. Вскипятил чайник. Позавтракал. Без двух минут десять. Все по плану. Полтора месяца – никаких сбоев. Подъем, зарядка, яичница, чай. А сейчас – за стол, работа не ждет.

Владимир вернулся в комнату, застелил постель. Даже не стал смотреть на часы.

Каждое утро, примерно в десять, этажом выше начинали звучать гаммы. К полудню гаммы сменялись простенькими пьесками, которые после обеда превращались в полноценные музыкальные произведения, а вечером над головой царили джазовые импровизации. Это повторялось изо дня день, будто там, наверху, жил гениальный музыкант, имеющий редкие проблемы с памятью. Каждый день он просыпается утром и учится играть заново. Вот он садится за инструмент, робко, словно в первый раз, прикасается к клавишам. Но почему у него все получается так легко? А что, если открыть сборник этюдов и сыграть что-нибудь? Надо же, выходит! А если взять пьесу посложнее? И это получилось! Под вечер он парит под облаками, в окружении нот. Но вот наступает ночь, приносит забвение, и утром он снова – беспомощный ученик.

На самом деле – и Владимиру это прекрасно известно – наверху живет пожилая дама-концертмейстер, дающая уроки музыки на дому. По утрам к ней приводят дошкольников, после школы – более взрослых деток, потом заходят студенты. А вечером, разделавшись с учениками, она играет для себя.

Только в выходные обязательная музыкальная программа меняется. В субботу весь день тихо – преподавательница музыки встречается с подругами. А в воскресенье джаз начинается с самого утра.

Владимир сел за письменный стол, достал из верхнего ящика скоросшиватель, на котором было от руки аккуратно написано: «Владимир Виленин. Пьеса „Мир пустой“. Черновики и наброски». Раскрыл, перечитал вчерашнее. Что-то перечеркнул. Что-то скомкал и выкинул в урну.

Над столом, как панорама Бородинского сражения, висела схема будущего шедевра. Владимир пишет пьесу уже три года. А до этого пять лет вынашивал идею. Вот напишет – и всем покажет. Будет величайшее явление культуры! Даже Лехе подобного не сделать. Чтоб такую пьесу написать, надо всего себя ей отдать, все силы, все мысли, всю энергию. И время, конечно.

Владимир поправил очки, внимательно посмотрел на схему. На ней стрелками были отмечены перемещения персонажей из сцены в сцену, нарисованы эскизы декораций. Где-то были подклеены чистые листки, что-то было замазано или стерто. План менялся, он жил своей жизнью. Дочка Аня предлагала купить пластиковую доску, на которой можно писать фломастерами. Написал, не понравилось – стер. И оно без следа исчезло.

Но Владимир не хочет, чтоб его труды исчезли без следа. Он будет наклеивать и наклеивать листки поверх схемы. Чтобы исследователи будущего, которые напишут множество научных работ о пьесе «Мир пустой», – чтобы они смогли понять, из чего все это появилось и в каких муках рождалось.

Владимир достал чистый листок. Явление первое. Очень важно с самого начала показать масштабность задумки: чтобы и девять кругов ада, и современное искусство, и мысли о вечном. Наверное, тут должен выйти хор и спеть – что? Нужен очень простой и короткий пролог. И каждый в этом хоре, помимо того, что голосом он ведет общую линию, своей игрой должен показать дополнительный смысл, принадлежащий только его персонажу.

Владимир достал исчирканный листок со списком действующих лиц. Кое-где в скобках он уже вписал фамилии исполнителей: мировых знаменитостей и своих коллег из театра.

Нет, Герольда придется вычеркнуть, а заодно и Купидона. Это все штампы, стереотипы. Обвинят в подражании…

Владимир представил, какие отклики он получит на пьесу, если вовремя не удалит из нее Герольда с Купидоном. Особенно язвительную отповедь ему даст театральный обозреватель «Независимой». Владимир вообразил газетный лист и несправедливые слова, сбившиеся в злые строчки.

«Нет, нет, нет. Вы все поняли не так! Я вам сейчас объясню!» – подумал Владимир. И вернулся в реальный мир. Никаких злых откликов нет. Ни одного отклика на пьесу! Ни единого. Потому что и пьеса еще не написана.

Гаммы над головой. Прежде чем играть пьесы, играют гаммы.

Прежде чем писать пьесу, Владимир сочинял стихи и песни. Одну свою песню он даже исполнил в фильме, который, к сожалению, так и не оценили по достоинству.

Нет, первое действие сегодня явно не идет.

Владимир достал черновик пятой картины, перечитал внимательно. Аккуратно удалил Герольда – стало легче, лучше. Вписал удачную реплику. Достал ластик, стер линии Герольда и Купидона на общей схеме. Снова присел, набросал общую идею пролога.

Гаммы над головой стихли. Значит, скоро двенадцать. Что ж, Владимир продуктивно поработал над пьесой. Но на сегодня у него не осталось творческих сил. Он сложил черновики и наброски в скоросшиватель, убрал все в ящик стола и достал ноутбук.

Вообще-то он компьютерно грамотный. Но пьесу пишет от руки. Потому что это – вечное. А еще потому, что в мире однажды может пропасть все электричество – и вместе с ним пропадет и пьеса.

Ноутбук нужен для того, чтобы заказывать продукты и платить за квартиру. А еще – для того, чтобы проверять почту. Иными словами, позволяет ограничить общение с людьми до минимума.

Владимир не то чтобы любит сидеть дома – напротив, он легок на подъем и готов играть без отдыха и за смешные деньги. Но только, пожалуйста, предлагайте нормальные роли. Не предлагают. Вообще уже никаких не предлагают.

Нормальные роли остались в театре – их всего три, да и спектакли ставят в афишу не каждый месяц, но зато хоть играешь и уважаешь себя.

А домоседство – это такая разновидность подвижничества. Режим, подъем по будильнику, трезвый и высокоморальный образ жизни – все во имя пьесы. Вот он напишет ее и уже не будет сидеть дома. О нем сразу вспомнят и заговорят. У него будут брать интервью умные, понимающие журналисты – как у Лехи. Его пьесу везде поставят и экранизируют, и она будет популярнее сериала, в котором бедняга Стакан уже три года играет этого своего Батяню.

Так будет. Или не так, но скоро что-то произойдет – и все изменится. Иначе Владимир сорвется – и уйдет в запой. И пусть всем будет хуже!

Глава четвертая

Кое-что о Среднекаменном театре

Стоило только подумать про срыв и запой – и вот вам, пожалуйста. Звонок телефона. Номер знакомый. Прямо до боли знакомый. Стакан Петрович, собственной персоной; как чувствовал, что Владимир его все утро вспоминал.

– Здорово, Виленыч, – весело прокричал он в трубку, – ты сегодня вечером в Средневекаменном или вольно фармазонишь? А то есть идея повидаться.

– А кому принадлежит идея? Кто еще будет?

– Мне принадлежит идея. Будешь ты и буду я. Потом, если хочешь, поедем к цыганам.

– Нет, знаешь, я сейчас не пью. Стараюсь. Работаю тут. Повидаться – да, к цыганам – нет.

– Вычеркиваю, значит, цыган.

– Я думал – меня.

– Тебя – никогда. Значит, так. Встречаемся на «Чеховской» и пьем там кофе, как студентки филфака.

– Только кофе?

– Да, кофе, только кофе и ничего, кроме кофе.

– Значит, кофе на Чеховской?

– На Чеховской. Кофе. Через два часа. Адрес я тебе скину сейчас.

Выпить со старым другом – ха! – по чашечке кофе. Что может быть приятнее и невиннее? Владимир сверился с расписанием: по плану значится «приготовление обеда» и «обед». Ладно. Пообедать, в порядке исключения, можно и в кафе.

Но Стакан все же нечуткий человек. И он туда же: «Средневекаменный!»

Московский Средний Камерный театр, в котором работали Владимир, Стакан и их третий друг, Леха Змеиный, в 1994 году переехал из старого особняка в Трехпрудном переулке в новое здание, расположенное во дворах между улицами Большие и Малые Каменщики. И тут же получил неофициальное название Средний Каменный Театр. Артисты стали звать себя Невольные Каменщики (потому что переехали они не по собственной воле). Постепенно название театра сократилось до Среднекаменного. А злые языки величали его «Средневекаменный», намекая на несколько старомодную режиссуру и предсказуемый выбор постановок. Даже Леха не позволяет себе назвать родной театр «Средневекаменным» – хотя имеет право. Он-то еще в начале двухтысячных поставил два весьма современных спектакля, которые были очень тепло приняты критикой. А Стакан? Он сам, вообще, хоть что-нибудь в состоянии создать или так и будет на протяжении двадцати тысяч серий играть своего Батяню? Да если Капитан захочет восстановить что-нибудь из старого репертуара, да позовет Стакана – тот прибежит, прилетит – и наплевать, что это уже не в моде.

«Средневекаменный»… А ведь когда-то считался прогрессивным. Так ведь и Стакан не сразу Стаканом родился. Был он сперва Степа, потом – Степан Токарев, затем – Степан Петрович. А Стаканом Петровичем он стал уже в Среднем. На театральном капустнике кто-то – вроде бы даже Леха – посвятил ему частушку. Как же это там было? Владимир попытался припомнить и спеть, отстукивая ритм ладонью по стене, и вот что у него вышло:

Тра-та-та-та, чего-то там назвали

Хорошим русским именем Степан

Опять не помню, и опять не помню

Талант твой, многогранный, как стакан.

Так с тех пор и повелось – Стакан Петрович, или просто – Стакан. Всем тогда давали прозвища. Владимир был сначала Ильич с припевом – из-за фамилии с инициалами: В. И. Виленин. Затем – Вивиленин. Позднее – Вивилен. А теперь он сделался просто Вилен. Третий их друг, Алексей Полозов, получил прозвание Змеиная Фамилия, а потом стал просто Леха Змеиный. Хотя ничего змеиного – кроме разве что некоторой холодности, отстраненности – в нем не было. Он словно нес какой-то неудобный груз, нес в одиночку и не хотел никого утруждать.

Стакану очень нравилось придумывать ему все новые и новые прозвания. Ужиков, Гадюкин, Удавичюс, Питонян, Гюрзенко, Анакондыч, Кобринсон, Горыныч-Змеевских – все это Леха. Ну, это давно было. Пора возвращаться в сегодняшний день.

На встречу с другом Владимир оделся так, как одевался обыкновенно для выхода в магазин: старые джинсы, обтрепавшиеся по краям, но прочные и удобные, серый трикотажный джемпер с растянутым воротом, кеды. В последний момент вместо привычной куртки снял с вешалки английское пальто, которое Леха по его заказу привез из Лондона двенадцать лет назад. «Пальто с кедиками носят только хипстеры голимые», – как-то раз заметила дочь. Владимир посмотрел в Интернете значение слова «хипстер», убедился, что это не оскорбление и не синоним к слову «гомосексуалист», и продолжал носить пальто с кедами. Потому что удобно. Хипстеры эти – тоже ведь не дураки, наверное.

Перед самым выходом Владимир почти принудил себя сменить очки на контактные линзы. Нельзя, чтобы глаза отвыкали. Хотя бы два раза в неделю изволь ходить в линзах. А тут как бы и повод. Не по дому же, в самом деле, в них рассекать.

Линзы были новые, какие-то сверхтонкие, Владимир очень скоро о них забыл – и по привычке поправил несколько раз воображаемые очки.

Новые линзы достались ему в качестве компенсации за перенесенные муки. Уже в самом конце прошлого сезона Капитану-главрежу зачем-то понадобилось восстановить «Чайку», которая в Среднем Каменном не шла уже лет восемь, да и прежде не пользовалась успехом у публики, отчего и была снята с репертуара общим решением совета труппы. «Тогда не поняли, тогда был другой момент, а вот сейчас они поймут!» – сверкая глазами, кричал Капитан. Позже выяснилось, что он таким образом хотел проникнуть на некий международный чеховский фестиваль, но ответственное лицо, присутствовавшее в зале от имени фестивальной комиссии, назвало спектакль «не слишком смелым прочтением классики». В качестве примера смелого прочтения был приведен немецкий «Вишневый сад» – там на сцене стояли макеты деревьев, и все персонажи, которых было сложно отличить одного от другого, потому что они были замотаны с головы до ног в одинаковые белые простыни, сидели на ветках, ели вишни и произносили свои реплики в совершенном беспорядке. В особенно драматических моментах артисты плевались косточками в зрителей.

«Несмелое прочтение» восстанавливали впопыхах, срочно вводили молодых артистов на ключевые роли. Владимир, восемь лет назад игравший Тригорина, свою роль вспомнил на удивление быстро (обычно он накрепко забывал о том, что выходило из оборота) и теперь помогал коллегам.

На роль Аркадиной в последний момент назначили довольно молодую нервическую особу с большим сериальным будущим. Сын ее, Треплев, был старше матушки на три года. А Нина Заречная из первого состава годилась ей в матери. Но режиссер сказал – я так вижу, и с ним не спорили.

На премьере, полностью вжившись в роль и дойдя до последней стадии отчаяния от перспективы потерять своего возлюбленного, Аркадина неожиданно отвесила Тригорину полноценную и совсем не сценическую оплеуху, да так, что у Владимира в буквальном смысле зазвенело в ушах, а из левого глаза вылетела линза. До конца спектакля Тригорин был как будто немного не в себе: разница между зрячим и подслеповатым глазом была велика, от этого кружилась голова и все вокруг двоилось. То и дело Владимир зажмуривал ослепший глаз, чтобы сориентироваться в пространстве, от чего казалось, что Тригорин подмигивает публике.

Постоянные зрители отметили этот факт на театральном форуме. «А меня уже артисты узнают. Виленин мне подмигивал все второе действие!» – хвасталась Звездочка98. Менее восторженный завсегдатай, скрывающийся под псевдонимом Каменный Архивариус, отметил: «За прошедшие восемь лет Виленин сделал огромный шаг в понимании своего персонажа: после пощечины, которую дала ему Аркадина, он как будто по-новому посмотрел на мир». В точку попал Архивариус!

Надо отдать справедливость молодой несдержанной артистке: не выходя из образа и побросав букеты прямо за кулисами, она побежала к Владимиру в гримерку – просить прощения. Дважды порывалась упасть на колени (он не позволил), пыталась целовать ему руки (он отстранился), наконец вымолила позволение купить новые линзы взамен загубленных. На том и порешили. Потом Владимир напоил ее горячим сладким чаем, рассказал пару трагикомических историй из театральной практики и отправил домой на такси.

Но была из этого случая извлечена некая польза: Владимир решил, что его Тригорин и впредь будет смотреть на мир по-новому. Только бы Аркадина больше не дралась, а то ведь такая может и зуб выбить. Интересно, что тогда напишут на форуме завсегдатаи театра? «Виленин узнал меня и плевал в мою сторону кровью, что бы это значило?» или «Виленину удалось показать вампирскую сущность своего персонажа с помощью весьма интересной находки».

У Владимира была маленькая слабость. Он любил ввести свою фамилию в окошко поисковика и читать в Интернете все упоминания о своей персоне. Стакан этого не делал – он с трудом освоил электронную почту. Леха тоже не делал – был выше подобных вещей. Да, да, это мелко, очень глупо, но никто же не узнает. Владимир не регистрируется на каждом сайте и не кидается объяснять неразумным зрителям, что они ничего не поняли, и роль была совсем не про это. Просто читает, расширяет кругозор и словарный запас.

Глава пятая

Три брата и Кощей

Вообще-то Владимир не собирался связывать свою жизнь с театром, а уж тем более – с кино. Он мечтал стать геологоразведчиком. Это была романтическая профессия. Нет, он не будет сидеть в скучном городе и изо дня в день повторять одни и те же действия. Он уедет далеко-далеко и в лишениях станет находить под землей полезные ископаемые, которые так нужны людям. Владимир был хилым подростком, не слишком популярным в школе и во дворе. Геологоразведчик должен быть сильным, сказал он себе и начал тренироваться. Посреди недели, посреди месяца – внезапно, без какого-то особого повода – стал делать зарядку. Решил стать сильнее и взялся за дело: приседал, отжимался, стоял на голове. Последнее очень сердило бабушку. «Кто-нибудь напугает, и у тебя мозги вывернутся шиворот-навыворот, будет все не как у людей!» – обещала она. Но у внука, наверное, с самого рождения были какие-то особенные мозги. Вскоре Владимир поставил перед собой новую цель: выучиться играть на гитаре. Настоящие геологи, по его представлениям, каждый вечер садились у костра, передавали по кругу гитару и пели. Он без спросу переделал дедушкину семиструнную гитару, пылившуюся на антресолях много лет, в модную шестиструнку и бренчал на ней, вернувшись из школы.

На кинопробы попал случайно: позвонила подруга матери, попросила, чтобы Володя сопровождал на прослушивание ее дочь Дину. Владимир из любопытства согласился.

Был конец мая, уже начали цвести тополя. Дина кривлялась всю дорогу – она была уверена, что главная роль у нее в кармане. Владимир даже взял ее за руку, чтобы самоуверенная девчонка ненароком не выскочила на мостовую. «Ты ведешь за руку будущую знаменитость!» – важно сказала Дина. Забегая вперед, следует сказать, что знаменитостью она так и не стала. Зато очень удачно устроила свою жизнь.

Владимир и Дина вошли в прохладное помещение киностудии и с любопытством стали оглядываться по сторонам. Дети и родители сидели, стояли, о чем-то перешептывались, кто-то уже рыдал и бился на полу в конвульсиях. Дина побежала записываться на прослушивание, а Владимир нашел в углу свободное место, прислонился к стене, достал из сумки книгу и стал читать. Высокая девушка в джинсах, помощник режиссера, пробегая мимо, остановилась, посмотрела на него внимательно и спросила, умеет ли он играть на гитаре. «Умею!» – хмуро ответил Владимир. «А ну-ка, пошли, сыграешь». «Сейчас, погодите, у меня тут дела», – сказал он.

Нашел Дину, усадил на жесткий стул, выкрашенный в серый цвет, и велел ждать его здесь и никуда не отлучаться, кроме как на прослушивание. Девушка в джинсах торопила, но он пошел за ней только тогда, когда убедился, что Дина все поняла. Очень ему нужны проблемы с ее мамашей.

Владимира отвели в полупустую светлую комнату, где сидели какие-то веселые взрослые. Он не думал, что в этот момент решается его судьба, вообще был занят какими-то своими мыслями. Еще тревожился о Дине: если с ней что-то случится, приедет визгливая мамина подруга и начнет орать на повышенных тонах. От этого ора хочется навсегда спрятаться под бабушкину кровать.

– Как тебя зовут? – спросил кто-то из взрослых.

– Виленин Владимир.

– Какое идеологически правильное имя.

– Да и фамилия.

Киношники засмеялись – но без злобы и как над равным.

Девушка в джинсах принесла гитару.

Все еще думая о крикливой Дининой мамаше, Владимир взял инструмент, неторопливо подстроил. Сыграл весь нехитрый свой репертуар.

Потом его попросили пройтись по комнате и что-то сказать. Он сказал – хмуро и неохотно. Взрослые засмеялись.

– Как с него писали.

После этого девушка в джинсах отвела его в маленькую каморку, где Владимира несколько раз сфотографировали в разных ракурсах. Затем записала его телефон, имя-отчество мамы и папы и наконец-то отпустила к Дине. Дину тем временем уже прослушали, телефон тоже взяли, но фотографировать не стали.

На следующий день была контрольная по физике, к которой Владимир не подготовился, без предупреждения отключили воду во всем доме, бабушка подвернула ногу, возвращаясь из сберкассы. Телефонного звонка в доме не ждали, и, когда он раздался, никто не хотел снимать трубку, опасаясь плохих новостей. Послали к телефону Владимира. Он вышел в темный коридор, храбро сказал «Алло!», как взрослый. И узнал, что его взяли на главную роль в фильме «Разные».

Это была картина из жизни старшеклассников. Главных героев было четверо: Дима, лидер самодеятельного ансамбля (Владимир), его друг Тарас, простоватый, но добрый парень (Стакан), Зина, девочка из очень обеспеченной семьи, и Коля – комсомольский лидер, оказавшийся не очень-то хорошим человеком. Сейчас бы сказали, что фильм стал лидером проката. Все девочки, от восьми до восемнадцати, разделились на два лагеря. Одни любили «темненького», то есть Владимира, другие – «светленького», исполнителя роли комсомольского лидера. Парни все поголовно любили красавицу Зину, похожую на заграничную принцессу. Добродушного увальня Тараса любили только бабушки.

На съемках Владимир и Стакан сдружились – они были ровесниками, и оба попали в кино случайно. Стакан вообще сам никуда не ходил, к ним пришли в школу и выбрали его, хоть директриса и намекала, что Токарев – второгодник и двоечник, чудом избежавший ПТУ, и в кино надо снимать других ребят, более способных. «Другие у нас уже есть!» – весело сказали киношники, и судьба Стакана решилась.

Фильм «Разные» показывал правду дня сегодняшнего без морализаторства, поэтому школьники конца семидесятых – начала восьмидесятых пересматривали его по десять, двадцать раз. Но реалии изменились: современные ровесники Димы, Тараса, Зины и Коли слыхом не слыхивали об этом фильме, а если случайно им доводилось его увидеть, то они не находили в нем ничего близкого.

После выхода картины на все экраны страны Владимира, Стакана и других героев начали узнавать на улицах. Конечно, вскоре появились новые кумиры, и «Разных» постепенно забыли. Да ребята и сами не хотели всю жизнь быть «тем самым школьным ансамблем», были уверены – впереди ждут новые вершины.

Стакан не строил особенных планов на будущее, думал после школы послужить в армии, а потом уж разобраться, к чему лежит душа, но невероятный триумф «Разных» все изменил, и он понял, что быть актером – его призвание, а армия подождет. Владимир, на которого обрушилось основное бремя славы, жил в последний школьный год как пьяный: ему казалось, что он вот-вот проснется, и все будет по-старому. Излишнее внимание тяготило его, интриги девчонок свели бы его с ума, если бы строгая одноклассница, с которой они в младших классах сидели за одной партой, не взяла над ним шефство. После выпускного она призналась ему в любви, и они убежали от всех и целовались в чужих дворах, но дальше этого дело не зашло. Родители строгой одноклассницы нашли для нее выгодную партию.

Владимир все еще мечтал о геологоразведке, но Стакан подговорил его поступать в театральное училище. Оба попали на курс, который вел их будущий главный режиссер – Капитан.

Они остались друзьями, несмотря на то что работали бок о бок: слишком были разные типажи, и никогда между ними не было конкуренции за ту или иную роль. Нередко, когда Владимир и Стакан вдвоем выходили на сцену, у них случались гениальные озарения и импровизации: будто проскакивала между ними искра, а удачные реплики словно приходили свыше.

Через два года после сценического дебюта Владимира (его уже прозвали тогда «Ильич с припевом») и Степана (который еще не стал Стаканом) в труппе появился третьекурсник Алеша Полозов. Капитан пригласил его в труппу – спасать сказку.

Для более-менее спокойного творческого существования очень было желательно иметь в репертуаре идеологический спектакль и спектакль для детей. Незадолго до появления Полозова скоропостижно скончался главный (без припева) Ильич театра, бессменно игравший в Среднем Камерном вождя мировой революции с 1970-го – года столетия Ленина. Он же играл старика в детской музыкальной сказке по мотивам «Золотой рыбки». Сказка заканчивалась тем, что старик и старуха волшебством Золотой рыбки переносились в СССР, где у них вместо разбитого корыта появлялось новое, хорошее, и своим честным трудом они могли жить-поживать и добра наживать.

Запасного артиста на роль Ленина в Среднем камерном не было – все наперечет. Ленинский спектакль сняли. Сняли и «Золотую рыбку». От идеологии удалось отделаться очень революционным прочтением пьесы «На дне». Владимир играл там Ваську Пепла, Стакан – Сатина. Обласкала их тогда критика. А для детей своими силами написали пьесу «Три брата и Кощей». Делали постановку в свободное от основных репетиций время, особенно не старались, но получилось легко и весело. Этот спектакль идет до сих пор, только название поменялось – «Витязи Лукоморья, или Трое против зла». Трех братьев играли Стакан, Владимир и Леха. Стакан был братом смелым, но ленивым. Владимир – трудолюбивым, но осторожным. А Леха – ну, понятно, он был младшим и оказался лучшим. Его и пригласили-то только потому, что вид у него был очень положительный и немного блаженный, как и подобает младшему брату в русских сказках. «В своих рядах таких орлов не вырастили, – сетовал Капитан. – А потому что пьете как свиньи. А орлы не пьют как свиньи. Они как орлы пьют. Разгоню вас. Уйду от вас в ТЮЗ!»

Роль Кощея предложили заслуженному старцу. Думали – он откажется. Нет, согласился. И до сих пор играет этого Кощея. Состав братьев сменился раз пять, двое уже умерли. А Кощей словно законсервировался. Его не спрашивают про возраст – неудобно. Девяносто точно есть. Приходит Кощей, как тень Кощеева, просачивается в гримерку – все боятся, что он тяжести картонной короны не выдержит, и стоят у дверей, готовые ринуться на помощь. Но Кощей выходит – и посохом об пол стучит, и бровями седыми грозно поводит. Страх, да и только. А после спектакля снова – тихой тенью – на улицу. Там поджидает его на автомобиле кто-нибудь из внуков или правнуков. Владимир как-то разговорился с одной симпатичной правнучкой, студенткой и спортсменкой. У них там в семействе Кощеевом целый список дежурств, кому и в какой день дедушку везти в театр или в больницу на капельницу.

– В чем секрет твоего долголетия, а? – пытала Кощея Баба-яга еще в прошлом веке.

– Яиц не ем. Иголку в руки не беру, сам никогда ничего не зашиваю, – прошелестел в ответ долгожитель, и было непонятно – шутит он, всерьез говорит или еще не вышел из образа.

Впервые увидев Алешу Полозова, заслуженный старец осмотрел его внимательно со всех сторон, как статую, и молвил: «Средний был и так и сяк, младший вовсе был дурак».

Парень замер на месте – от обиды, но больше от удивления: впервые так близко увидел живую легенду, с которой скоро выйдет на одну сцену, – и вот какой получил диагноз. «Средний – это я, – легонько пихнул его локтем Владимир и, указывая на Стакана, добавил: – А это наш старший. А дедушка впал в маразм еще до нашего рождения». «Вы же „Разные“, – узнал Алеша, – вы в жизни совсем как в фильме». «Мы – разные. Но сейчас станем одинаковыми. Третьим будешь?» – спросил Стакан и выразительно хлопнул себя по внутреннему карману. Парень согласился быть третьим. И очень скоро стал в их тройке первым. А потом и в театре. Поначалу-то Леху всерьез не воспринимали, думали: дитя, совсем дитя, третий курс. Но потом выяснилось, что перед тем, как поступить в театральное училище, дитя два года отучилось на физмате, играло в студенческом театре, где его случайно увидел Капитан и позвал к себе.

Леха выдвинулся вперед, его стали приглашать в кино (это очень сердило Капитана: ведущий актер должен всего себя отдавать театру, а не разбазаривать талант по киношкам), потом – удачная женитьба на дочери известного кинорежиссера. Этот брак ввел Змеиного в такие круги, о которых никто в театре и не мечтал. Ведущий актер постепенно отказался от всех ролей, кроме двух, самых любимых, и полностью отдал себя важнейшему из искусств. С Виленом и Стаканом он сохранял прежние дружеские отношения, даже один раз пригласил сниматься в своем фильме, но что-то сорвалось, и фильм остался на уровне идеи.

Когда времена изменились, и у консервативного Среднего камерного театра начались финансовые трудности, Леха полностью ушел в свободное творческое плавание. С тех пор снимает фильмы, снимается сам, ведет собственную передачу, книги пишет, все время что-то делает, где-то мелькает, бывает за границей, дает интервью. С друзьями давно не встречался. Да они и не навязываются – как-то постепенно научились удерживать дистанцию.

Глава шестая

Принесите «Айс-пик»!

Когда Владимир, озираясь по сторонам, словно выпущенный из подземелья узник, вышел из такси, Стакан уже нетерпеливо приплясывал на пороге кафе, больше напоминающего конфетно-леденцовую лавку из старых советских мультфильмов. Он подпрыгивал, приседал и выписывал ногами какие-то немыслимые кренделя. Проходившие мимо люди сначала видели этот странный балет, потом узнавали киноактера, перешептывались, толкали друг друга локтями, некоторые – самые смелые – здоровались. Стакан со всеми раскланивался и продолжал свои упражнения. Увидев Владимира, подпрыгнул особенно высоко и взбрыкнул ногами. Друзья обнялись и стали хлопать друг друга по плечам. Прохожие оглядывались в поисках видеокамеры – были уверены, что тут, совсем рядом, снимают кино. Может быть, и они попадут в кадр и таким образом обретут бессмертие. Некоторые достали телефоны и стали фотографироваться на фоне знаменитости.

– Спасибо за внимание, наш концерт окончен, – повернувшись к публике, сказал Стакан. Потом открыл дверь кафе и втолкнул Владимира внутрь. Тот едва успел притормозить перед полкой с фарфоровыми медвежатами; мог бы запросто в нее врезаться и перебить эти симпатичные хрупкие безделушки.

Мишки, куколки, шкатулочки и прочие бирюльки были тут повсюду. Владимир даже пригнулся – показалось, что он попал в кукольный домик и вот-вот прошибет головой потолок. Но потолок был высоко. На нем были нарисованы звезды, полная луна, узкий серп полумесяца, солнце, радуга, тучки и молнии. На любой вкус.

– Давай садись, заказывай, чего по сторонам зеваешь, – отвлек от созерцания Стакан. – Ты же хотел кофе. А у них его тридцать восемь сортов, не считая какао. У меня здесь старшая дочка просаживает всю стипендию.

– У тебя же сын старший.

– Ты не путай. Сын – у Риты. А дочка – у Милы. Они сели за столик в углу – так, чтобы не привлекать к себе внимание. Владимир отметил, что Стакан почти не располнел с последней встречи – вовсе он не такой толстый, каким кажется на экране.

Сделали заказ, наобум ткнув пальцем в меню.

– Так ты в туалет не пойдешь? – спросил Владимир. – Когда я увидел, как ты на крыльце прыгаешь, решил, либо тебе приспичило, либо ты готовишься сдавать сценическое движение.

– Готовлюсь. Завтра мой Батяня идет с молодежью на дискотеку. И по задумке сценаристов он должен – я цитирую: «посрамить всех на танцполе». В том смысле, что он – то есть я – лихо спляшет. А ты помнишь, когда я последний раз лихо плясал, – на свадьбе у твоей Дашки, кажется. Не знаю, останусь ли жив я после завтрашних съемок.

– Отказался бы.

– Не могу. Там на этом танце вся серия держится. И вообще, я должен посрамить на танцполе наших новых сценаристов. У нас, понимаешь, на сериале поменялись сценаристы – работа нервная, то-се. И эти новые то ли не смотрели, что было до них, то ли еще не врубились толком. Короче, понаписали мне такого в шестьсот двадцать какой-то серии – я лично ходил и ругался.

Тогда режиссер наш, а он нормальный вообще парень, говорит: вы играйте, говорит, Степан Петрович, близко к тексту, но своими словами, как вам подсказывают ощущения. Ну уж я на ощущениях им сыграл. Рейтинг прямо так и подскочил! Я потом говорю – слышь, может, я себе сам буду писать роль, только вы мне за это платите дополнительно? Но, конечно, тут сценаристы взбунтовались, истерика у них. Они все Львы Толстые у нас. Их великий замысел порушил этот хрен Токарев. Крики, обмороки, труппа за меня, помреж бегает с валерьянкой и белым флагом.

– Чем кончилось?

– Кончилось чем? Сценаристов заставили сдавать экзамен на знание предыдущих серий.

– Кому?

– Нам, артистам. Которые на главных ролях. Очень мы повеселились. Ну и они потом повеселились. Всем, кто их особо валил, от души насочиняли приключений. Я, например, с балкона второго этажа в соседнее окно лез без дублера. Но у других было чего и похуже. А теперь вот плясать буду. Уж я их посрамлю! – И без какого-либо перехода: – А ты по какому поводу в завязке? По болезни или для здоровья?

– Я не в завязке. Я так просто не пью.

– Так и я не в завязке. А на фига тогда мы кофе заказали? Эй, дайте-ка нам еще раз меню.

Когда подоспела закуска, друзья уже выпили по первой и слегка размякли.

– Ну, что в театре, рассказывай уже, не томи! – потребовал Стакан. – Новости какие?

– Да никаких. В конце августа открыли сезон.

– «Зойкиной квартирой» небось, как всегда?

– Как всегда. У нас уже лет десять все – как всегда. После спектакля подходит ко мне дама. Такая зрелая. Солидная даже. И говорит: «Впервые я увидела вас на этой сцене в пятнадцать лет и сразу влюбилась в ваш голос!» Я ей в ответ: «Это какая-то ошибка. В пятнадцать лет я еще не выступал на этой сцене. И вообще этой сцены тогда не было. Вы, может быть, фильм имеете в виду, там да, там я как раз пел». «Нет, – говорит, – не фильм. И не в ваши пятнадцать лет. А в мои! Еще на той, старой сцене. И вот я специально привела дочку. Чтобы она тоже посмотрела на вас и влюбилась». И показывает на великовозрастную дылду, которая стоит в стороне с таким примерно видом: «Мамаша, завязывайте крутить шашни, пойдемте чай с баранками пить!» Понимаешь, весь ужас в чем: когда этой перезрелой мамаше было пятнадцать, мне было как минимум двадцать два.

– А мне вообще двадцать три. Слушай, слушай, а «Горе от ума» сняли наконец?

– Играем еще. Когда его величество народный артист Чацкий прилетает из Ниццы, чтоб провести очередной творческий вечер, а на сдачу из милости выйти на сцену нашего захудалого среднего и каменного.

– Ты-то, надеюсь, больше не Петрушка?

– Куда там. Мне сказали так: откажешься от Петрушки – вылетишь из «Зойкиной квартиры». А мне кажется, я только сейчас в полной мере понял Обольянинова. Видишь ли, он вовсе не слабый. Не такой слабый, каким кажется. Поэтому так важны эти фразы про дуэль, секундантов – он абсолютно серьезен в такие моменты. В нем есть…

– Нудный ты все-таки, если долго не пьешь. Ты его каждый год заново понимаешь в полной мере. Фамусов-то у вас кто?

– Ты его не знаешь, он потом уже пришел. Молодой такой мальчик, старательный. Справляется на четверку с плюсом, до тебя ему далеко. Ты бы вернулся, может, а?

– Куда? В театр? Да я ж не уходил! Я у вас по сей день числюсь в труппе! Только в неоплачиваемом отпуске.

– Так возвращайся из отпуска. Тоска в театре.

– Да не могу я вернуться, не имею права. Понимаешь, когда у меня с сериалами поперло, Капитан сразу насторожился – и на ковер отщепенца. Говорит: «Или ты по мыльным операм будешь светиться, или на сцене театра гореть!» Я отвечаю: «Могу светить и гореть всегда, светить и гореть везде, до дней последних донца! И там и сям. Без ущерба и тому и сему».

– Правильно сказал. А он?

– А он: «Тебе кажется. Выбирай что-то одно!» А что тут выбирать? У меня семья. Две. Я ему честно: «Сериалы бросить не могу. В театре играть хочу!»

– А Капитан?

– Сощурился, как монгол: «Буду иметь в виду». И снял со всех ролей.

– А почему ты не сказал никому? Мы ведь думали, ты сам ушел.

– Да смысл какой? Сам ушел, не сам ушел. Главное – ушел. Нет меня.

– Не понимаю. Почему он так с тобой, своим верным учеником? При этом других привечает! Вот Бурцев – сериальная же рожа! А ставит и ставит на главные роли.

– Бурцев-то пришел из сериалов в театр. А не наоборот, как я. Капитан его в нашу веру хочет обратить и постепенно спасти от тлетворного влияния больших бабок. Я так думаю. Да и хрен бы с ним. Лучше про наших расскажи. Колян там как?

– А, Колян… Так он ведь женился, завязал, ушел из театра. Работает в чайном клубе.

– Вот как жизнь-то поворачивается. А ведь мечтал человек о собственной пивной. Кстати, как насчет того, чтобы закончить все эти реверансы и честно вдарить по пиву? Эй, барышня! Счет нам и таксомотор, плиз.

Таксист оказался большим поклонником Батяни. Узнав, что любимый артист едет в пивную, он объявил, что не желает ничего об этом слышать и отвезет его «В такое место, такое, где тебя накормят, как дома, напоят, как в гостях, и денег возьмут, как в студенческой столовой».

Сказочное сие «место» помещалось в подвальном помещении, в жилом доме. Низкий потолок нависал над пластмассовыми столиками. На грязноватых стенах, выкрашенных синей краской, болтались приклеенные скотчем фотографии знаменитостей, когда-либо посещавших это безымянное кафе – вероятно, по милости того же ушлого таксиста. Пока артисты рассматривали меню, откуда-то из темноты возникла веселая барышня с фотоаппаратом, велела улыбнуться, щелкнула вспышкой – и словно испарилась.

– Вот и нас теперь на стенку повесят, – сказал Стакан: – Мне кажется, за это нам должны налить в счет заведения!

– За счет заведения, – барышня уже стояла за барной стойкой и разливала по бокалам пиво, – для нашего любимого Батяни и его друга.

– Друг любимого Батяни – Владимир Виленин, крутой театральный артист! – рявкнул Стакан.

– Арти-ист? – с сомнением протянула барышня. – А в кино вы почему не снимаетесь?

– Вот кстати! – повернувшись к Владимиру, строго спросил Стакан. – Почему ты, Вилен, в кино не снимаешься? Тебе же предлагали роли, я знаю!

– Не надо, не начинай, – попросил Владимир. – Девушка, не слушайте его.

Девушка и не слушала – она уже принимала заказ у следующих посетителей.

Но Стакан оседлал любимого конька:

– Ты, Вилен, хочешь, чтоб к тебе пришел самый крутой современный Феллини и сказал: «Вот вам сценарий, мистер Виленин. Прочитайте и скажите мне свое мнение про главную роль. На нее мы хотим взять вас, и никого кроме вас. И готовы выполнить любые ваши условия». Но так же не бывает. А жизнь при этом не кончается. Надо постоянно работать, что-то делать – вот как я. Тогда не скопытишься раньше времени. Поэтому я ни от каких предложений не отказываюсь. Помнят, зовут – вот и отлично.

– А я и так постоянно работаю. У меня в Среднекаменном «Чайка», «Зойкина квартира» и «Горе от ума». Я пьесу пишу.

– Я тебе о деле, а ты мне о пьесе. Ну что за человек? Вот ты почему в антрепризу эту не пошел, ну которая «Сцены из Бориса Годунова»? Они сейчас по стране разъезжают, зашибают тысячи. А ты же типичный этот, как его, летописца-то, сволочь старую, звали? Нестор… Нет, Пимен. А? Ну-ка отвечай! Почему ты не Пимен? Не отворачиваться!

– Не ори, люди смотрят.

– На то мы и артисты, чтоб на нас людям смотреть. Ну-ка отвечай перед людьми! – совсем разошелся Стакан.

– Сходил я на прослушивание, сходил. Уймись. Меня условно взяли. А потом нашелся претендент получше.

– Лучше тебя? – с сомнением переспросил Стакан.

– По их логике. Он на экране часто мелькает. А вот на сцене совсем теряется. Играет на камеру, которая, как ему воображается, стоит где-то в первом ряду. Я сидел в третьем, до меня доносились только заученные реплики. Игры там не было.

– Зато – медийная рожа! Для антрепризы это важно. Чтоб человек в провинции оторвался от телевизора и пошел в театр, в котором он тыщу лет не был, надо, чтоб ему в театр привезли людей из телевизора.

– Не надо этого снобизма. И в провинции есть нормальные, умные, чувствующие люди.

– Есть-то они есть. Но заплатить за билет штуку или поболее не каждый сможет. А на медийную рожу пойдут. Побегут даже. Это только бизнес, детка. Содвинем бокалы!

Содвинули.

– Тебе, Вилен, надо чаще мелькать на экране, – продолжал Стакан. – Ради святого искусства! Чтоб и в провинции смогли наслаждаться твоей игрой. Ну-ка вспомни, когда ты в последний раз мелькал на экране? А?

– Забыл? Сам ведь заманил. Помнишь – ссылку прислал? Я позвонил.

– Не помню. – Стакан хмыкнул и придвинул к себе тарелку с картошкой фри. – Ну-ну…

– Там было написано так: «Требуется мужчина после сорока пяти интеллигентной внешности…»

– О, это как раз про тебя!

– …на роль трупа. Два съемочных дня. Оплата – три тысячи рублей».

– И чего, снялся в роли трупа? Показали тебя?

– Показали.

– Все. Это – прайм-тайм. Теперь ты – медийное лицо. Хоть и с трупными пятнами. Жди приглашений в антрепризу.

– Труп был очень обезображенный. Даже чересчур. Гример – молодая женщина, ее муж бросил. Она как-то задумалась, увлеклась и давай меня раскрашивать. На следующий день только отмыли, уже у нее дома. У нее, по счастью, все нужные средства есть…

– Все средства дома, значит. Видишь, не зря на съемку попал.

– Она хорошая. Ее муж бросил.

– Нормально, нормально. Это нормально, особенно для тебя. Дальше-то что?

– Все. Я взял ее телефон, но как-то не знаю… Она в театре последний раз была в школе, с классом. О чем с ней говорить? О средствах для нанесения макияжа?

– Да плевал я на нее. Что с тобой было дальше? Загримировали – и?

– И все. Сняли, заплатили. Не понимаю, зачем им была нужна интеллигентная внешность? Под слоем крови и грязи ничего не различить.

– Внешность – чтоб не торговался. Если бы поторговался, дали бы пятихатку.

– Мне предложили пять тысяч. Но с условием, что откопают прямо в кадре. То есть – предварительно закопают. Я отказался и получил три.

– Ну, видишь, видишь. Значит, можешь сниматься в сериалах. А еще корчил из себя лорда Байрона. Труп – это только начало. Дебют, так сказать. Я попробую тебя к нам вытащить на постоянку…

Выпили молча, не чокаясь, – в память о трупе, обезображенном гримом.

– Значит, сегодня ты – труп. Завтра – киллер. А послезавтра – следователь, главный герой, на котором весь сериал держится. Таков закон этого бизнеса. Надо только не отказываться от шансов и пахать, как подорванный.

– Я от шансов не отказываюсь, – теряя терпение, сказал Владимир, – это они от меня, похоже, отказались. Последний фильм, в который меня звали, не вышел в прокат, потому что в середине съемок подруга продюсера сбежала с исполнителем главной роли и всей кассой.

– Вот! А если бы ты был исполнителем главной роли, сбежала бы с тобой. Или ты вразумил бы ее, и она не убежала. Я же говорю – не отказывайся от своих шансов.

– Каких шансов? Каких? Может быть, я слепой, – Владимир машинально поправил воображаемые очки. – Тогда укажи мне верный путь. Только спасибо скажу.

– Ой, старичок, ой-ой-ой! – закатил глаза Стакан. – Я же тебе самое главное-то не сказал. Ты при памяти? Ты готов воспринимать самое главное?

Владимир кивнул и попросил официанта принести кофе.

Стакан отодвинул тарелку, оперся локтями о стол и начал рассказ о Самом Главном.

– Я тебе говорил уже, как удачно сложилась моя карьера преподавателя. Говорил?

Владимир кивнул.

– Что за один частный урок сценречи мне платят как за целый съемочный день? – уточнил Стакан.

– Да, директор мебельного магазина. Я помню.

– Не магазина! Не магазина, а фирмы, которая делает мебель. Столы-стулья элитные, на заказ и небольшими партиями. И вот владелец этого всего – мой ученик.

– Зачем ему сценречь, если он – владелец фирмы?

– Для форсу. Знаешь, как этим бизнес-воротилам нравится друг другу нос утирать по всякому поводу? Вот они в бане, допустим, собираются, мечут понты на стол. А мебельщик этот такой подождет-подождет и говорит: «Как сказал мой преподаватель сценической речи, ну, пацаны, вы его видели, это Батяня…» И уже всем по фигу, что я сказал – а я ничего путного ему не говорю, потому что все равно не поймет, не под то башка заточена. Но сам факт. Батяня – мой личный преподаватель сценречи. Можно и приплатить.

– У него есть друг, которому тоже захотелось завести преподавателя, я угадал? – поинтересовался Владимир.

– Не совсем. Но мыслишь в правильном направлении. На последнем уроке я дал своему безнадежному ученику дельный совет. Вместо трех тупых корпоративных тренингов и не менее тупого корпоративного Нового года сделать какой-нибудь спектакль силами коллектива. Это экономия денег – и всем удовольствие. В театр-то поиграть всяко приятнее, чем на тренинге пыхтеть.

– И что, он тебя послушал?

– Очень послушал, очень! Весь загорелся. Думал, я и буду ему этот спектакль ставить, но я не могу. Я и так на сценречь время нахожу только потому, что занятия у нас почти ночью бывают, когда он все свои дневные делишки уже обтяпал. Короче, я обещал ему подогнать режиссера-постановщика. Тебе, Вилен, вот такой вот шанс выпадает. – Стакан сел ровно и развел руки в стороны, чтобы обозначить размеры шанса. Со стороны казалось, что он хвастается пойманной в Москва-реке средних размеров акулой.

– Ты мне, что ли, предлагаешь это? – сообразил Владимир. – Давай так. Я сейчас кофе выпью, и мы просто забудем, что был такой разговор.

– Но почему, Виленыч, почему? Хоть объясни, что тебе не так?

– Как говорит граф Обольянинов: «Не могу же я драться на дуэли с каждым, кто предложит мне двугривенный!»

– А своими словами – слабо сказать?

– Хорошо. Своими словами. Я не собираюсь унижаться пред нынешними хозяевами жизни, играть в театр с людьми, которые не имеют о нем ни малейшего представления, ради жалких тридцати или там сорока тысяч рублей.

– Во-первых, не жалких. Кто-то зажрался, по-моему. А во-вторых, можно и побольше выторговать, даже с твоей интеллигентной внешностью.

Тут подошел официант и принес на подносе кофе. К кофе прилагалось целое блюдо печенья, молочник со сливками, сахарница, причем щипчики лежали на отдельной, чуть надтреснутой тарелке. Посмотрев на это великолепие, Стакан объявил, что гулять так гулять, и надобно непременно заехать в «одно местечко», чтоб Владимир своими глазами увидел, чего он себя лишает, отказываясь от шанса заработать.

В «одном местечке» стены были обиты атласом, сверкали хрусталем люстры. Метрдотель, похожий на английского лорда, проводил чуть оробевших от такой роскоши артистов к столику, застеленному белой накрахмаленной скатертью. Принесли меню.

– Ой, завез я тебя, брат, разорю и по миру пущу, моя, моя вина, – полушепотом запричитал Стакан. – Здесь я был, мед-пиво пил на встрече с одним продюсером. Дельце не выгорело, так хоть закусил как следует за его денежки. Я даже в счет не посмотрел, пень корявый! Давай через кухню сбежим? Окно разобьем, а там дворами – и в дружественный Волоколамск?

Но было поздно. Официантка, строгая, как школьный завуч старой закалки, уже стояла рядом и бесстрастно ждала заказа.

– Пива. Вот этого, темного, по ноль пять, – храбро сказал Владимир.

Стакан пихнул его локтем и прошептал:

– Молоток, Володька, не теряешься в высшем обществе. Значит, не упускай свой шанс! Ставь у мебельщиков спектакль!

– Смени тему. Пожалуйста. На любую другую, желательно – интересную нам обоим, – сквозь зубы прошипел Владимир.

Стакан выпрямился, как-то весь подтянулся и протрезвел, отбросил «батяньские» замашки и тихо спросил:

– Ты, кстати, когда в последний раз с Полозовым созванивался?

– С Лехой? – переспросил Владимир и задумался. – Пожалуй, весной. Да, точно, жену его хотел поздравить. Ее дома не оказалось, а он тоже был занят.

Сказал: «Вот, приближаюсь к финалу самого интересного дела своей жизни». И без подробностей. А я тоже спрашивать не стал. Не знаешь, что за дело? Фильм какой-то новый? Может, нам там место найдется?

– Со временем там всем найдется место. Это не фильм. Это жизнь его к финалу близится. Ехал грека через реку. Рак за руку греку цап.

Погасли разом все хрустальные люстры, миг – темнота, следующий – снова свет, и словно никто этого не заметил.

– Давно? – тупо спросил Владимир.

– Давно. Но он скрывает. И ты тоже смотри не проболтайся нигде! Желтая пресса – она, знаешь, не дремлет.

– Как они до сих пор не пронюхали.

– Потому что Гадючевский шифроваться умеет. Вот ты догадывался, откуда у него старший сын?

– В каком смысле? Из тех ворот, откуда весь народ.

– Не поспоришь. Только вот не он старшенького срежиссировал. До него постарались. Наш Змейбергсон, как бы это сказать…

– Женился на чужих грехах, – подсказал Владимир.

– Красиво излагаешь. Вот именно – на чужих. Ну и заодно вошел в нужную семью и стал своим в киношных кругах.

– А ты давно об этом знаешь? – ревниво спросил Владимир. Всегда дружили втроем, а он, значит, опять не в курсе.

– Да не. Я тут у него был. Хотел ему предложить спектакль для мебельщиков сделать. Даже предлагать постеснялся. Плохой совсем наш Докудзя-сан. Желтый лицом и почти погас.

– Как ты его назвал?

– Докудзя. Это «змея» по-японски. У меня младшая дочка увлекается всякими мультиками. Все карманные деньги на наклейки спустила.

Принесли пиво. Стакан говорил что-то еще, про своих детей и их увлечения, Владимир не слышал. Как же так, Леха? Как же так? Ты куда так рано собрался?

Расплатились, куда-то пошли. Вроде бы, ловить машину. Но сбились с пути и снова оказались в баре.

– Ты не спи, Виленыч. Я заказал еще по пиву и велел вызвать такси, – словно сквозь туман, послышался голос друга. Владимир открыл глаза. Под потолком болталась отвратительная люстра: тележное колесо на ржавой толстой цепочке, по краям – оплывшие свечи. Все, конечно, стеклянное, алюминиевое, электрическое, поддельное. Стакан живчиком скакал около стола, видимо репетируя завтрашний танец. В одной руке он держал фотографию известного артиста Хабенского, в другой – авторучку.

– Ничего, что это не я на портрете? – спросил он у восторженной девушки, отиравшейся рядом со столиком.

– Ах, Константин Юрьевич, – произнесла она, – вы так много значите для меня. Напишите просто: «Для Софи, в день, когда она многое поняла об этой жизни и теперь знает, что неважно, как ты выглядишь, если в душе у тебя…»

– Действительно, проще некуда. Давай так, подруга, – я напишу «Для Софи», а ты там сама уже додумаешь.

– А на салфетках вы расписываетесь? – спросили две подгулявшие дамочки. – У нас с собой ничего бумажного нет, только паспорта и салфетки.

– Давайте ваши салфетки, – кивнул Стакан. – А в паспорте не могу. Уже расписан.

Оставив пару росчерков на салфетках, он присел за стол.

– Виленыч, очнись и поговори со мной о чем-нибудь. Рука бойца писать устала! Нет-нет, девушка, и не просите – я уже расписался за Хабенского. Безруков пусть сам за себя отдувается. Пока ты спал, меня тут со всех сторон осадили. Видят рожу из телеящика и лезут за автографом с чужими фотоснимками. Надо было оставаться в буржуйском притоне и пить их дорогущее пиво, зато без помех.

– «Айс-пик»! – встряхнув волосами и поправив воображаемые очки, провозгласил вдруг Владимир. – Пусть принесут мне мой верный «Айс-пик»!

– Успокойся, ша, охолони. Такси уже едет! – попробовал остановить его Стакан. Если Владимир требует «Айс-пик» – значит, на сегодня хватит.

Но друг уже рассматривал меню. Коктейля с названием «Айс-пик» там, ожидаемо, не обнаружилось. И тогда интеллигентный затворник, будущий автор великой пьесы о добром и вечном, Владимир Игоревич Виленин вскочил на ноги и, подобно разъяренному мифическому чудовищу, зарычал на все заведение:

– Рюмку водки, стакан холодного чая, лимон и лед! Быстро! Я научу вас, суки, делать правильный «Айс-пик»!

Стакан повис у него на плечах и кое-как усадил на место. Если Владимир начинает учить окружающих делать «правильный Айс-пик», надо срочно принимать меры.

Уже в такси, осторожно расположив обмякшего Виленина на сиденье, Стакан тихо спросил у него:

– Виленыч, можешь ты объяснить мне хоть раз, зачем тебе вечно нужен этот «пик»?

– Это хороший коктейль, – грустно ответил Владимир, – он один меня понимает. В то одуряющее лето, когда меня бросала твоя будущая жена, наша брильянтовая теща поила меня «Айс-пиком» и гладила по голове. Она говорила: «Володя, Володя, как тебе повезло. Лучше пожалей Степана, Володя. Он твой друг».

Глава седьмая

Переходящие жена и теща

Утро выдалось неласковым: Владимир проснулся по будильнику и сразу же вспомнил все. Была у него такая скверная особенность: не забывать своих пьяных выходок. Вот наступает стадия «Айс-пик». Вот он скачет по бару с шашкой наголо. Вместо шашки – чей-то складной зонтик. Вот зонтик раскрывается и сметает посуду с одного столика. Ух! Хорошо! А теперь – уже нарочно – с другого! Здорово! Где-то в тылу окопался Стакан и пытается помешать смелой атаке. И ему тоже зонтиком! Ах, это не Стакан? Тогда получи еще раз, гад! А теперь долой эту поддельную рыцарскую романтику, сорвать к чертям люстру и топтать, топтать, топтать… Тут Чапая и остановили. Ущерб, который он успел нанести, на глаз оценили в двадцать тысяч рублей. Да достаточно было вырванной с проводами и разбитой на тысячу осколков люстры «Айвенго», гордости заведения. Вдобавок зонтик, которым, как шашкой, размахивал дебошир, оказался авторской работы, с ручной росписью. Хозяйка первый раз вынесла его в свет, похвастаться – и вот так не повезло. От непочтительного отношения авторская роспись потеряла первозданный шик, пришлось Стакану на месте улаживать этот вопрос. Он приобнял за плечо визжащую хозяйку, сунул ей пять тысяч и оставил автограф на руинах зонта. Потом о чем-то пошептался с управляющим, так что скандала удалось избежать. Но долг надо вернуть как можно скорее. Долг чести. К тому же Владимир оставил в залог права, а без автомобиля неуютно жить в большом городе. Вдруг завтра объявят всеобщую эвакуацию, а он без колес?

Вчера он прокутил достаточно – спустил все деньги, которых ему должно было хватить до следующей зарплаты. Придется идти в бар, ползти на коленях, просить отсрочки долга. И чего он так разошелся? Можно подумать, Стакан в первый раз требует «не упускать шанс» и предлагает ему, Владимиру, шансы, которые сработали бы только для самого Стакана? Вот Леха никогда… Господи, Леха… Позвонить! Но не сегодня. Он не хочет предстать перед старым другом нищим, задолжавшим, живущим милостью бывшей тещи дебоширом.

Над головой зазвучала гамма, и что-то щелкнуло у Владимира в усталой больной голове. Если уж суждено ему ходить в должниках, так лучше он будет должен кому-то из своих. Музыкальная дама уже несколько раз выручала его до зарплаты и лишних вопросов не задавала. «Денег у меня скоплено немного, – говорила она, – банкам я не доверяю. Вы будете филиалом моей тумбочки». Вот и сейчас добрая леди ссудила соседу тридцать тысяч до конца года. Из которых шестьсот рублей пришлось потратить на такси туда и обратно.

Поездка в бар оказалась затратной не столько в финансовом, сколько в эмоциональном плане. На коленях скандалист, конечно, не полз, но столь витиевато извинялся и каялся, что послушать его монолог сбежался весь персонал.

– Вы не расстраивайтесь так, с кем не бывает, – сказал на прощание управляющий, возвращая права. – А в следующий раз, когда припрет, заходите, не стесняйтесь. Я распорядился внести в меню этот ваш «Айсберг». Желаете продегустировать?

– Коктейль называется «Айс-пик»! – поправил Владимир. – Дегустировать не желаю.

И откланялся.

Теперь оставались сущие пустяки – дотянуть как-то до зарплаты и выплатить долг добрейшей музыкантше.

Приехав домой, Владимир засел за телефон и стал обзванивать всех, кто в последние три года предлагал ему хоть какую-то работу. И вот какие ответы получил: «Ничего для тебя нет» (6 раз), «За деньги – ничего, а если хочешь выступить даром, всегда пожалуйста, добровольцы во как нужны» (8 раз, с вариациями), «Как только что-то будет – позвоним» (2 раза), «Я о тебе все время думаю, но пока что по нулям» (1 раз), «Я бы на твоем месте, Виленин, вычеркнула мой номер из записной книжки!» (1 раз), «К Новому году будут елки, могу устроить Дедом Морозом» (1 раз), «Владимир Виленин? Именно вы нам и нужны! Скорее бросайте все и бегите сниматься в главной роли за бешеные деньги!» (ни разу).

– Ты видишь, я старался изо всех сил, – сказал Владимир грустному плюшевому попугаю, которого подарили ему поклонницы 10 лет назад. Владимир любил поговорить с этой молчаливой и внимательной птицей. – Я старался, но, кроме елок – ничего. А до елок еще надо дожить. И этот Стакан еще будет мне говорить про какие-то упущенные шансы! Что он там вчера нес?

Попугай ничего не ответил.

– Твое счастье, что ты его не слышал. Какие-то мебельные бандиты хотят поставить какой-то, с позволения сказать, спектакль…

Он осекся и замолчал. А потом без промедления набрал городской номер Стакана.

Долго трубку никто не брал, а потом Владимир услышал детский голосок, звонко пропевший:

– Конничива!

– Ой, извините. Я не туда попал, наверное. Мне бы Степана Токарева.

– Сейчас позову. А конничива – это по-японски значит «здравствуйте», – вежливо пояснила трубка.

Послышался топот, хлопнула дверь, наступила тишина. Владимир закрыл глаза и представил проходную комнату в квартире бывшей жены, комнату, в которой стоял телефон. Сейчас вечер, там темно, занавески не задернуты, за окном – огни Москвы.

Он мысленно вернулся на тридцать лет назад. В те времена, когда среди верных поклонников Среднего камерного театра появилась чудесная начитанная девушка Рита, студентка первого курса филфака. Рита была отчаянно влюблена в Степана Токарева. Так отчаянно, что боялась даже подойти к нему и что-то сказать. И вообще стыдилась признаться в этом хоть кому-то. Такой смешной увалень, совсем не романтического вида – а она взяла и влюбилась. Но сколько в нем было жизни, сколько света! Подруги были влюблены в Виленина, и Рита подумала, что к нему подойти не так стыдно. А Виленин – друг Токарева.

Рита подошла раз, другой, для отвлечения внимания попросила автограф, но ничего о своем любимце выяснить не смогла – какая-то сила удерживала ее от расспросов. Случайно или нет, она попала на шумный и многолюдный день рождения, где обнаружился и Виленин, как всегда окруженный восхищенными девушками. Видно, чтобы отдохнуть от них, он пригласил на танец Риту. А потом предложил проводить ее до дома. Она согласилась, в надежде, что по дороге хоть что-нибудь узнает про Токарева. Но самой расспрашивать было страшно – чтоб не выдать свои чувства, а Владимир думал о чем-то, и даже как будто совсем о ней забыл. Думал-думал, а уже около самого дома внезапно сделал предложение. Как потом объяснял, решил осчастливить хотя бы одну поклонницу, а заодно избавиться от остальных. От остальных ему избавиться, конечно же, не удалось. Да и Риту он не особенно осчастливил. Но когда тебе делает предложение мужчина, в которого влюблены все твои подруги, искушение согласиться слишком велико. Рита не устояла – и согласилась.

Семья Риты наследовала многочисленным родственникам, уехавшим из Советского Союза или покинувшим этот мир навсегда. В ее распоряжении была просторная четырехкомнатная квартира. Одно время там жили Владимир, Рита и мать Риты, бриллиантовая теща Мирра Яковлевна. Потом Мирра Яковлевна съехала, чтобы не смущать молодых. В четырехкомнатную тут же заселился Стакан – и жил как у себя дома. Было весело, шумно и пьяно. В проходной комнате всегда ночевали друзья, не нашедшие сил добраться до дома. Через полгода существования этой веселой коммуны Рита набралась храбрости и открыла Стакану свои чувства. Вскоре она развелась с Владимиром и вышла замуж за мужчину своей мечты. После этого жили так: в двух смежных комнатах – Рита и Стакан, в дальней – официально прописанный на этой жилплощади Владимир, в проходной – кто-нибудь из друзей. Коммуна распалась, когда у Риты и Стакана родился первый ребенок. Мирра Яковлевна разогнала компанию и вновь воцарилась в четырехкомнатной. Владимир же переселился в ее «однушку». Бриллиантовая теща очень была недовольна вторым браком дочери, жалела бывшего зятя и часто называла его «сынок» и «горемыка».

«Горемыка-сынок» так и живет по сей день в квартире Мирры Яковлевны: безбедно и бесплатно.

Чуткая трубка уловила сначала шорох, потом – шаги. Владимир вернулся в день сегодняшний.

– Але, тут кто-то есть, или трубка просто так лежит? – спросил Витюша, средний сын Стакана.

– Это дядя Володя Виленин. Папа дома?

– Угу. Сейчас позову.

Топ-топ-топ. Дверь – хлоп. Тишина. За окном – огни Москвы. Вечер…

– Э… А трубка тут почему валяется? Бардак в доме! – рявкнул в ухо знакомый голос.

– Мне Стакана Петровича Токарева позовут сегодня к телефону? – начал терять терпение Владимир.

– Вилен! Ты, что ли? А я вот задремал…

Паша Пыж, осветитель, частый обитатель проходной комнаты. Кажется, что он тридцать лет назад прилег на диване после особо зажигательной дружеской попойки и так с тех пор там и лежит.

– Позови мне Стакана, срочно!

– Сейчас сделаю. Не шуми только, и так голова раскалывается.

Грохот – бабах. Шаги – шарк-шарк. Дверь – хлобысь. Тишина. Отдаленно-приглушенно: «уи-уи-уи». Там, под окном, проносится автомобиль с сиреной.

– Слушаю. – Голос бывшей жены ни с каким другим не спутать.

– Риточка, это Вовочка. Мне бы Степочку.

– Ты еще звонишь сюда после всего?! Ты его в гроб чуть не вогнал и звонишь! Что ж ты за человек-то такой? Не человек, а сто рублей убытка. Как же меня угораздило-то замуж за тебя выйти?

Бывшая жена всегда на взводе. И всегда найдет, в чем обвинить Владимира. Потому что ей до сих пор перед ним стыдно.

Бум-бум-бум – новые шаги. Рита: «Мама, это Виленин звонит, сам! Ни стыда ни совести!» «Иди к мужу, я сама поговорю».

– Добрый вечер. – Телефонную трубку, и всю проходную комнату, и Москву, и вечер, и мир наполняет ласковый, уверенный и спокойный голос бриллиантовой тещи.

– Здравствуйте, Мирра Яковлевна. Что у вас случилось?

– Да вот Степаша перенапрягся на съемках своего сериала. Плясал-плясал, чтоб молодых заткнуть за пояс. Заткнул. Теперь лежит, стонет, не может пошевелиться. Ритка тебя во всем обвиняет.

– Меня? Я с ним не танцевал, клянусь! И к сценарию не имею никакого отношения.

– Это я понимаю. Но ты же знаешь Ритку. Говорит, нарочно ты его напоил, хотел сорвать съемки. Из зависти к его успехам. Ну, он скоро очухается, я уж постараюсь. И будет завтра скакать на коне. И опять без дублера. Если свалится – ты опять будешь виноват. Позвонил, сбил, сглазил… Передать-то ему что?

– Передайте, чтоб поправлялся. Ну и… я не знаю, будет в силах – пусть перезвонит мне.

– Передам, Володя. А ты вот что. На самом деле хорошо, что ты позвонил. Ты мне на пятое число достанешь три билета на «Чайку»? В третий ряд, центр. Ну, ты знаешь. Отложишь, да, на мое имя? Спасибо, милый. Пойду спасать нашего танцора.

Гу-гу-гу – это гудки. Мир и покой. Вечная женственность, мать-природа, бриллиантовая теща.

Стакан перезвонил довольно скоро, минут через десять. Владимир едва успел достать из стиральной машинки и развесить на сушилке белье.

– Со мной все в порядке, – объявил героический танцор. – Развели бабы панику! Ой, что ж так больно-то… Нет, это я так. А ты согласен, да, согласен? Правильно. Ты же умный. Ты среди нас всегда был самый умный. А умный такой шанс не упускает. Значит, слушай сюда. Ну, ты понял, что за посредничество мне тоже кой-чего причитается. Так что я тебе скажу, как отвечать на вопросы, чтоб потом мне не пришлось отвечать – откуда ты, что за хрен с горы и чем знаменит.

– То есть мне еще и врать придется там?

– Не врать! А играть. Значит, записывай. Это надо записать, ты не запомнишь. Во-первых, генеральный директор фирмы. Он же – главный совладелец. Пиши: Пригодин Петр Светозарович. Све-то-за-ро-вич. Записал? Зазубри. Теперь адрес…

Стакан довольно бойко, как по писаному, диктовал Владимиру, что тому следует делать, а чего – нет. А за окном сияла огнями Москва.

Глава восьмая

Кастинг

Пятнадцать мебельных тысяч, полученных в качестве аванса, Владимир хотел на следующее же утро отнести музыкальной добродетельнице, но сломался и понял, что две недели на перловой каше не выдержит. И на общественном транспорте ездить не сможет. Особенно если придется ставить любительский спектакль и открывать офисные таланты.

Он сбегал с утра в магазин и запасся необходимыми продуктами. Потом позавтракал, попутно скачивая в Интернете полный текст «Горя от ума». Достал с антресолей принтер, подключил к ноутбуку. Ноутбук немного подумал и потребовал установки каких-то несуществующих драйверов. Владимир безропотно отыскал в Интернете необходимые драйверы, установил их, распечатал в двух экземплярах пьесу и еще отдельно – список действующих лиц. Взял авторучку и вписал Петра Светозаровича исполнителем роли Фамусова. Оделся, специальной салфеткой протер очки, а заодно и зеркало в коридоре. Зря: отражение от этого лучше не стало. По дороге заехал в хозяйственный магазин, купил с пятидесятипроцентной скидкой стиральный порошок, энергосберегающие лампочки и зубную пасту, а потом спокойно отправился на Верхнюю улицу.

На этот раз свободных мест на офисной стоянке было предостаточно, и он оставил машину, не опасаясь снова перебежать дорогу фурии в синем платье. Лизаньку ей играть, как же. Хлестова натуральная. Каблуки повыше – и можно без грима выпускать.

Владимир поднялся на четвертый этаж как к себе домой. Нина проводила его в просторную светлую комнату, похожую на школьный кабинет. Только вместо одинаковых парт там стояли столы и стулья (самые разные, от современных – стекло и металл, до старинных, как будто сделанных по спецзаказу, для костюмной драмы из эпохи Марии Антуанетты).

– Скоро начнем, да? – взглянув на часы, спросил Владимир.

– Начнем, да… Только мы вас так рано не ждали, – призналась секретарша. – Думали, что творческие люди всегда опаздывают. Вы посидите здесь. Петр Светозарович скоро будет. А мне еще надо список сотрудников в отделе кадров взять. Это чтоб никто не отлынивал. Там, в углу, – видите – такой шкафчик рядом с кулером? Сделайте себе чай, кофе, если хотите. Коньяк, виски в нижнем ящике. Располагайтесь, короче.

Офисные чай и кофе доверия не вызывали, коньяк и виски Владимир решительно отверг, нацедил вместо этого холодной воды в стакан и стал разглядывать столы и стулья, мысленно подставляя их в качестве декораций в разные спектакли.

Оставалось придумать применение еще трем столам, когда явился Петр Светозарович в сопровождении молодого человека, одетого в соответствии с предписаниями журнала «Афиша».

– Добрый день. Здорово тут у вас, – искренне сказал Владимир, – красивые вещи делаете.

– Да это так, – махнул рукой директор, – комната для больших совещаний. Тут и образцы, и брак. Видите вон ту бандуру в углу? Говорят, пропорции у него не соответствуют каким-то стандартам. Э… Да, а это мой младший сын, Эдуард.

Молодой человек вежливо, с достоинством наклонил голову.

– Ну-ка присядем, скоро уже народ подтянется, – скомандовал Петр Светозарович. И указал рукой на «непропорциональную бандуру». Стол, похожий на надгробную плиту с могилы тролля знатного рода, кое-как удалось выдвинуть в центр помещения так, что было сразу понятно: здесь сидят экзаменаторы. Пока режиссер и директор тянули и толкали стол и выбирали себе стулья поудобнее и попредставительнее, Эдуард стоял поодаль, сложив на груди руки.

Следует сказать кое-что об этом модном молодом человеке. Если его старший брат, Павел, работал у отца с шестнадцати лет – начинал курьером, трудился на складе, разгружал товар по ночам, изучал предприятие изнутри и только спустя пять лет стал исполнительным директором, то младший работать не хотел, а хотел учиться. Он учился в Лондоне, где последовательно пытался освоить римское право, теорию античного театра, проблему вымирания гигантских папоротников эпохи мезозоя, а также предпосылки возникновения феминистского движения в среде афроамериканского населения южных штатов. На середине каждого курса Эдуард понимал, что выбрал не свою стезю, и прекращал посещать занятия. После каждой неудачной попытки войти в научный мир он возвращался в Москву, где отец и старший брат пытались пристроить его к семейному бизнесу. К моменту встречи с режиссером Эдуард Петрович числился на должности креативного координатора, его обязанности были размыты, присутствие на рабочем месте не требовалось.

Владимир сел за стол рядом с Петром Светозаровичем, разложил распечатки текста, список действующих лиц. Достал ручку и чистый блокнот, чтобы делать по ходу прослушивания пометки.

– Это так стильно – в наш век айфонов и айпэдов пользоваться для записи бумагой и авторучкой! – произнес Эдуард. – Заметьте, я не иронизирую, а говорю от всего сердца.

– Вы, Владимир, обратите внимание на Эдика, – перебил сына Петр Светозарович, – он изучал театр в Англии. Он, в отличие от всех тут у нас, кое-что в этом понимает!

– Теорию, папа. Теорию античного театра, – напомнил Эдуард. – Но я готов что-нибудь сделать для вашего спектакля.

– Главную роль ему дать надо, понятно? – распорядился отец. – Для вида прослушайте вместе со всеми – и…

– Не надо для вида. Прослушивайте меня на общих основаниях! – встряхнул волосами Эдуард и независимой походкой направился к шкафчику, в котором хранились напитки.

– Короче, на общих основаниях его прослушайте, – сказал директор и, понизив голос, добавил: – И дайте главную роль.

Эдуард открыл нижний ящик, с тоской посмотрел на виски и коньяки, потом открыл верхний, достал из коробки чайный пакетик, взял чистую чашку и налил в нее кипятка.

– Не время пить чай, – взглянув на часы, проронил он, – но я все же выпью.

Эта фраза как будто стала сигналом к общему сбору. Дверь открылась, и в кабинет по одному и группами начали просачиваться работники «Мира элитной мебели». У входа стояла секретарь Нина и отмечала в списке прибывших.

Исполнительный директор Павел, на правах сына Петра Светозаровича, единственный получил освобождение от кастинга по собственному желанию. Прочие сотрудники вынуждены были явиться на прослушивание в обязательном порядке. Так гласили объявления, вывешенные в офисе около лифта, а на складе – возле туалетов.

Объявления сработали: люди все прибывали. Вскоре закончились свободные места – никогда еще в этой комнате не собирались все сотрудники компании. Многие видели друг друга впервые и разглядывали чужаков с подозрением. Поднялся ропот: «Уступите место, у меня стаж работы больше, чем у вас!», «Зад у вас больше, а не стаж – сядьте на тумбочку!», «Я на весь отдел занимала! На весь отдел!», «В своем отделе визжать будете. Когда мы пришли, вас тут еще не было!» – и так далее. Чтобы пресечь народные волнения, Нина организовала доставку стульев из соседних кабинетов. В доставке принимали активное участие молодой человек, который вчера помог Владимиру разобраться с лифтом (он оказался курьером), старший сын директора Павел (он сам принес все стулья из своего кабинета в обмен на то, чтобы впредь при нем никто даже не обмолвился о грядущем спектакле) и печальный Горюнин, который больше путался под ногами, чем помогал. Под конец появился еще один работник – высокий худой человек с длинным носом, похожий на усталого Пьеро. Пьеро ловко расставил стулья, подмигнул двум-трем особо миловидным девушкам, усадил их поудобнее, сам в результате оказался без места, окинул взглядом помещение, сдвинул жалюзи в сторону и устроился на подоконнике.

Владимир внимательно рассматривал сотрудников «Мира элитной мебели». Честно говоря, он не ожидал, что их будет так много. На задних рядах шушукались «зрители» – эти уж точно пришли только для того, чтоб посмеяться над другими. Кто-то скучал, кто-то тыкал в кнопки телефона. Эдуард элегантно пил чай, горделиво расправив плечи. За столиком Марии Антуанетты, подавшись вперед, сидела шатенка в белой (должно быть, новой и самой лучшей) блузке и во все глаза смотрела на режиссера. Было и еще несколько пар внимательных глаз – видимо, нашлись люди, которым в самом деле хотелось принять участие в спектакле. Строгая Нина уже было собиралась закрыть дверь и присесть на свою скамеечку у входа, но тут в «экзаменационную комнату» влетел опоздавший: невысокий юноша, почти мальчик, в очках, с дредами и брекетами.

– Извините, – бросил он в пространство, – процесс нельзя было останавливать.

– Федя. Наш компьютерный гений, – представил его Петр Светозарович.

– Молодой человек, а вы с такой прической на какую роль претендуете? – весело спросил Владимир. – Чацкого? Молчалина? Или, может быть, Софьи?

В зале захихикали.

– Я просто посижу. Что, нельзя? – вскинулся компьютерный гений.

– А, благородная роль. Роль зрителя, – примирительно сказал режиссер. – Ради зрителей спектакли и существуют.

Федя хмуро огляделся и, не обнаружив свободных мест, сделал было шаг назад, но Нина поманила его пальцем, подвинулась и усадила на скамеечку рядом с собой. От такого соседства компьютерный гений слегка оттаял и улыбнулся во все брекеты.

Петр Светозарович поднял руку вверх и призвал коллектив к тишине.

– Мы тут с вами собрались, – сказал он, – сами знаете для чего. Ударим Грибоедовым по тим-билдингу и посрамим «Мебельный рай в Зюзино!» Вот режиссер с мировым именем. Зовите его Владимир Игоревич. Если узнаю, что кто-то сегодня не явился без справки из поликлиники, – лишу премиальных.

Публика трепетала. Пышные дамы из бухгалтерии обмахивали друг друга носовыми платками. Когда слово предоставили режиссеру, он объяснил, что ничего страшного не будет. Сейчас всем по очереди предложат прочитать несколько строк из бессмертной комедии «Горе от ума». И если кто-то боится, не верит в себя или пришел только потому, что опасается санкций со стороны начальства, он может прямо сейчас встать и уйти. Любительский театр – дело добровольное. Сотрудники огляделись. Печальный Горюнин поднялся с места, но, поймав строгий взгляд директора, тут же сел обратно. Других желающих дезертировать не было.

– Если все пришли сюда по доброй воле, – иронически выделив последние два слова, сказал Владимир, – тогда начинаем. Вот вы, пожалуйста, – он указал на Нину, – представьтесь, скажите пару слов о себе – а я пока найду, что вам читать.

Девушка довольно бойко вышла к столу «экзаменаторов», представилась, раскланялась – Владимир уже мысленно назначил ее на роль Софьи, – но когда дошло до главного, то оказалось, что читает Нина задорно, весело, как пионерка, не понимая ни слова. Ему даже стыдно за нее стало: как можно настолько не чувствовать текст? Но мебельной публике, похоже, понравилось: Нину наградили аплодисментами.

Владимир раскрыл блокнот и записал в нем: «Секретарша. Графиня-внучка (знак вопроса)».

Увидев, что режиссер делает пометки, прочие сотрудники решили, что Нина показала высокий класс, и постарались подладиться под ее манеру. Владимир почувствовал себя словно на отрядном смотре самодеятельности, но сохранял бесстрастное выражение лица. Если так пойдет дальше, то выбирать будет не из кого. Офисные работники безобразно кривлялись. Петр Светозарович улыбался, хлопал, подбадривал их, отпускал комплименты.

«Позвонить Стакану и изругать его, как собаку!» – в отчаянии написал в блокноте Владимир. Потом устыдился такого порыва и тщательно зачирикал написанное, потому что, ну изругает он старого друга, а что это изменит? Деньги нужны, и спектакль ставить все равно придется.

Все слилось в один сплошной оглушающий поток. Сотрудник выходил к столу, представлялся, что-нибудь говорил о себе. Например: «Я менеджер отдела реализации». Или: «Я увлекаюсь плаванием и автомобилями». Или: «Последний раз я была в театре в далеком детстве, но, как только узнала об этом прослушивании, сразу поняла – вот оно, то, чего мне так не хватало в жизни!»

Представившись, претендент читал предложенный отрывок. Либо неряшливо, нарочито небрежно, как бы давая понять: оставьте меня, я не умею играть, отпустите лучше на рабочее место. Либо чересчур старательно, фальшивя и переигрывая, чтобы показать – посмотрите, как я умею, ну возьмите, возьмите же меня! Первых Владимир отпускал на волю – к их огромной радости. Вторых просил остаться – опять-таки к их радости. Надежды на то, что в этой породе блеснет золотая жила, у него не осталось, так лучше, рассудил он, работать с теми, кому по крайней мере интересно. До Нового года почти три с половиной месяца: уж как-нибудь зазубрят они слова и движения, которые он для них придумает?

Но даже из тех, кто проявлял интерес, выбрать было особо некого. Разве что веселая пышная дама-бухгалтер могла бы создать интересный образ княгини Тугоуховской. «Веселая бухгалтерша – интересная княгиня», – записал Владимир.

Домучил свой чай и вышел к столу Эдуард. Представился. Вплетая в рассказ английские фразы, витиевато рассказал о театральном курсе, который ему довелось прослушать в Лондоне. Прочитал монолог Чацкого «И точно, начал свет глупеть». В этом было слишком много позерства, и все же на фоне прочих он смотрелся вполне выигрышно: хорошо поставленный голос, четкая артикуляция, не зажат. Может, в самом деле – пусть играет Чацкого? «Чацкий – очень возможно Эдуард», – отметил Владимир.

– Хорошо, очень хорошо. Следующий, – сказал он.

– Можно я прочитаю и уйду? – воздвигся Компетентный Борис. И, не дожидаясь приглашения, двинулся к столу. – Я, в целом, все понял. У меня там работа стоит. Меня вам вчера представили. Хотите что-то еще узнать? Спрашивайте. Если нет – скажите, где читать, и я вернусь к делам.

И звякнул несуществующими шпорами.

– Вот, – непроизвольно вытянувшись по стойке «смирно», протянул ему листок Владимир, – явление пятое. Вы – за Скалозуба, я – за Фамусова и Чацкого.

Компетентный Борис взял в руки распечатку, приосанился. Подкрутил воображаемые усы. И, дождавшись своей очереди, густым басом вывел:

Зачем же лазить, например,

Самим!.. Мне совестно, как честный офицер.

Затихли шорохи в задних рядах. Когда же, совсем разойдясь, Борис Станиславович, стукнув кулаком по столу, объявил:

В тринадцатом году мы отличались с братом

В тридцатом егерском, а после в сорок пятом,

– слушатели разразились аплодисментами.

Директор по производству раскланялся, положил распечатку на стол и добавил грозно:

– Так я пойду теперь к себе! И снова сорвал аплодисменты.

Когда дверь за ним закрылась, Владимир сказал с восхищением:

– Просто готовый Скалозуб!

– Суровый человек, армейской закалки. Мог бы генералом стать, – шепотом пояснил Петр Светозарович, – но не поладил с кем-то из верховного командования. Мой свояк по линии первой жены.

Владимир взял со стола листок со списком действующих лиц и уверенно вывел напротив Скалозуба фамилию и инициалы несостоявшегося генерала.

После великолепного выступления армейского человека никто не желал читать: каждый боялся опозориться. Тогда, чтобы разрядить обстановку, Владимир пригласил к столу компьютерного гения Федю.

– А как же моя прическа? Ничего? Не смущает? – с вызовом спросил тот.

– На-ко вот, прочитай за графиню-бабушку, – велел Владимир. – Явление 19. Я – Загорецкий.

Федя хмыкнул. Просмотрел текст. Ссутулился, прищурился и прочитал, шамкая и периодически хватаясь за поясницу. Бабушка из него вышла не глуховатая, а просто вредная, но обаятельная.

В задних рядах захохотали, передние грохнули было, но осеклись, пытаясь уловить настроение босса.

– Клоунада какая-то! – фыркнул Петр Светозарович и, ожидая поддержки, взглянул на Владимира.

– Это все-таки комедия, – примирительно сказал тот и напрямик спросил у Феди: – Хочешь бабушку сыграть?

– Это смотря кто моя внучка.

– Вот она скорее всего, – Владимир указал на Нину.

– Хочу! – кивнул Федя и сделал шаг к столу. – Согласен, короче. А что с прической-то, а?

– Оставим как есть. Будет бабушка-хулиган. Она приехала на бал с фляжечкой и то и дело к ней прикладывается.

– Отличная роль! – оживился компьютерный гений. – А реквизит с собой нести или дадут на месте?

– Фляжку я лично принесу! И лично налью в нее воды из этой штуковины. – Владимир указал на кулер.

– А как же: «Мы – артисты, наше место – в буфете?» – начал торговаться Федя.

– Вы артисты? – с интересом переспросил Владимир. – Правда? А мне сказали, что вы мебель делаете. И предупреждаю всех. Перед репетициями, не говоря уже о спектакле, – чтоб никакого алкоголя. Лично всех обнюхаю! Каждого! Бабушку – в первую очередь!

Федя сделал вид, что ему очень страшно, и, мелко семеня, вернулся на свое место.

«Мальчик с дредами», – вписал Владимир в список персонажей.

Прошел час. Народу в кабинете поубавилось. Снова появился курьер, чтобы унести лишние стулья и вернуть их в кабинеты. Тут Нина припомнила, что он еще не прослушивался, и парень нехотя вышел к столу.

– Представьтесь и пару слов о себе, – повторил Владимир заученную фразу.

– Меня зовут Дмитрий. Можно Дима. Я работаю курьером. Работаю уже год. Мне нравится. Еще я учусь. В физкультурном. Занимаюсь легкой атлетикой. Имею юношеский разряд по прыжкам через коня. Все вроде.

– Через коня? – повторил Владимир. – Это может быть… А сможете на сцене художественно прыгнуть через коня, а потом художественно с него свалиться?

– Э… – сказал курьер и посмотрел на Петра Светозаровича.

– Вы уверены, что на балу у Фамусова должен быть еще и атлет? – насмешливо спросила какая-то женщина. – Думаете, танцев недостаточно?

– Нет-нет. Тут другое, – стараясь не упустить пришедшую ему в голову мысль, сказал Владимир. – Помните, у Грибоедова Молчалин падает с коня, и Софья обнаруживает свою любовь к нему. Там же не сказано, с какого он упал коня. А? Вот послушайте: «Молчалин на лошадь садился, ногу в стремя…» Так, тут лошадь. Сделаем вот что:

Молчалин на коня садился, ногу в стремя,

А лошадь на дыбы,

Он об землю и прямо в темя.

Сможешь это изобразить?

– Это чего, для спектакля? – спросил Дима у Петра Светозаровича. С такими интонациями плохой парень спрашивает у менее плохого: «Я тебе лох, что ли?» Директор на мгновение утратил дар речи.

– Ты же хочешь в следующем году из курьера вырасти в менеджера по продажам и получать отпуск на время сессии? – вкрадчиво спросил печальный Горюнин.

– Ну. Хочу, – кивнул Дима.

– Это для спектакля, – улыбнулся Горюнин.

– А. Да, я могу через коня. Только можно я ничего себе ломать не буду?

– Не-не-не! Никаких увечий, – быстро сказал Владимир.

– А, тогда ладно. Но коня у меня нет. Сами ищите.

– Нина, запиши! – распорядился директор.

«Найти коня!» – записала секретарша. Потом сделала примечание: «спортивного, чтоб Молчалин прыгнул, упал, но ничего себе не сломал».

– Теперь почитаем. Вот здесь. Явление 3. Вы – за Молчалина, я – Чацкий. Значит, Дима, слушай внимательно. Представь, что я такой человек, который хочет тебя сбить с пути. Ты мечтаешь стать этим… менеджером.

– Ну да, по продажам.

– Вот. А я, то есть Чацкий, сам не знаю, чего хочу, никакой должности не имею и… как бы это сказать… наезжаю на тебя не по делу.

– В рыло, – сказал Дима.

– Нельзя в рыло. Я – неплохой парень. Не лох какой-нибудь. Просто… лузер такой вечный.

– Ага, понятно. Я понял, – вдруг закивал Дима, – я такого знаю одного. Давайте.

Дали.

То ли Владимир хорошо объяснил, то ли у Димы были скрытые до поры таланты, то ли ему очень хотелось благодаря участию в спектакле стать менеджером по продажам, – но только Молчалин у него получился отменный. Может быть, слегка нагловатый, но на репетициях это легко удастся исправить.

«Молчалин – курьер (зачеркнуто) Дмитрий», – пометил Владимир в списке персонажей.

Тем временем длинноносый Пьеро слез, наконец, с подоконника и сел на освободившийся стул за столик Марии Антуанетты, аккурат между двумя молодыми девушками. Что-то шепнул шатенке в белой блузке и даже слегка подтолкнул ее. Потом повернулся к соседке слева и приобнял ее за плечо.

Шатенка нерешительно встала. Владимир ободряюще улыбнулся ей и сделал знак выйти к столу. Она повиновалась. Руки у нее тряслись, лицо было бледным, она кусала губы, казалось, еще чуть-чуть – и упадет в обморок или в страхе убежит прочь.

– Представьтесь и пару слов о себе, – сказал Владимир и стал перебирать страницы пьесы в поисках чего-нибудь попроще.

– Здравствуйте. Меня зовут Тольяна. Я из города Ульятти, – громко объявила шатенка. И закрыла лицо руками.

Публика грохнула.

– Ну-ка тихо! – прикрикнул Владимир. «Ихо-ихо-ихо!» – грозно прибавило эхо. Мебельщики примолкли.

– Когда долго готовишься, так часто бывает, – прибавил режиссер, чуть смягчившись. – У меня, например, на первом курсе была очень показательная ситуация. Наш мастер, его все звали Капитан, дал задание – сделать этюд на тему какой-нибудь строки из Есенина.

Все, конечно, взяли «Черного человека», «Пугачева» или даже «Белую березу». А я решил выделиться. Нашел стихотворение, оно называется «Октоих». Там есть строки такие: «Несу, как сноп овсяный, я солнце на руках». Красиво и образно, и никто больше не возьмет это, подумал я. Подготовился. Посмотрел на себя в зеркало. А Капитан, он, знаете, любит подкалывать. Чтоб не зазнавались. Я стал мысленно прокручивать возможные реплики. Вот я иду, прижимаю солнце к себе двумя руками, как сноп. А он что скажет? «Володя, у тебя живот скрутило?» А я ему: «Нет, это я сноп несу овсяный». И так мне понравилось! Я про себя этот воображаемый диалог всю дорогу повторял и хохотал. Настала моя очередь показывать этюд. Я прошелся, покрасовался. Жду. «Володя, это ты сноп овсяный несешь, что ли?» – спросил Капитан. «Нет, – ответил я, – это у меня живот скрутило!»

Перепуганные зрители молчали.

– Можно уже смеяться, – великодушно разрешил Владимир. Раздались робкие смешки. – А вы еще раз начните, – попросил он шатенку.

– Меня зовут Ульяна. Я из города Тольятти, – неуверенно начала она, – работаю младшим м-м-менеджером отдела реализазациии.

– То есть на той должности, о которой только мечтает наш будущий Молчалин? – уточнил Владимир.

– Нас там много. Большой отдел. А еще я очень хочу играть в этом спектакле. Пожалуйста, не смотрите, что я все путаю. Просто я очень нервничаю. Но вы мне дайте любую роль. Я выучу и справлюсь.

– Она справится, – подтвердил Петр Светозарович. – Старательный сотрудник.

«Ульяне дать какую-нибудь роль обязательно», – чиркнул в блокноте Владимир и велел ей прочитать за Лизаньку. Потом – за графиню-внучку. Потом – за всех княжон по очереди. Ульяна запиналась, начинала снова, опять запиналась. Да, бывает и так, что человек очень хочет, но не годится, нет у него совсем дарования никакого. «Роль бессловесную», – дополнил последнюю запись Владимир. Поблагодарил девушку и отправил ее на место. После чего объявил перерыв и перекур на пятнадцать минут.

Да-а, задача. Кажется, теперь Владимир понимает, что имеют в виду женщины, когда говорят: «Платьев много, а надеть нечего!»

Глава девятая

Продолжение кастинга

Перерыв затянулся; оставшиеся сотрудники не торопились: кто-то пошел в туалет, кто-то захотел попить чаю и отправился за личной кружкой, кто-то решил ненадолго вернуться на рабочее место, чтобы оценить, как без него идет работа, и застрял. Наконец Петр Светозарович не выдержал и рявкнул: «Что они о себе возомнили? Генеральный директор и знаменитый режиссер должны их тут ждать?» – и велел Нине пройтись по списку. Вызывать пофамильно, в алфавитном порядке тех, кто еще не прослушивался. Отсутствующим – неважно по какой причине – объявить выговор и оштрафовать на тысячу рублей каждого.

– Что ж так круто, за опоздание – на тысячу? – шепнул Владимир.

– Думаете, на три надо? – так же шепотом переспросил директор.

Тем временем Нина выкрикнула первую в списке фамилию:

– Алиев!

Длинноносый Пьеро, переместившийся в дальний конец кабинета и сидевший там в компании трех симпатичных барышень, покорился судьбе, медленно встал и вышел к столу.

– Ну какой же из меня артист? – с мягким южным акцентом спросил он. – Хорошо, я представлюсь, как положено. Меня зовут Таир. Я из Баку. Водитель со склада. Нужен вам такой в спектакль? Я, вообще, жду, когда тут все закончится, чтоб мне на завтра задание дали. У меня нет времени на то, чтобы играть. Вот ни на столько лишнего времени. Нет, если вам очень хочется, чтоб именно я у вас играл, то давайте главного злодея.

– Вы не очень похожи на злодея, – устало сказал Владимир, – да тут и злодеев особых нет. Главный злодей – московское высшее общество… Ну да, впрочем, сейчас это не имеет значения. Вот возьмите, читайте. Вы – Загорецкий, я – Софья, графиня-внучка и кто там еще… Все я…

Владимир пропищал первую женскую реплику нарочито высоким голосом. В последнем ряду раздались смешки. Загорецкий ответил, чуть склонившись в полупоклоне. Он был и льстивый, и проворный. Следующую реплику режиссер прочитал уже нормально. Таир отвечал, согнувшись чуть не до пола.

– Очень хорошо, – сказал Владимир, – будете главным злодеем, как и хотели.

И сделал соответствующую пометку в блокноте.

– Да я как раз не хотел… – робко возразил будущий главный злодей. – Я наоборот, у меня времени нет совсем. А, понятно, вы уже меня записали. Все, я в петле.

Таир махнул рукой и вернулся на подоконник. Так и сидел там до самого окончания кастинга, как обиженный и никем не понятый подросток.

«Выяснить отдельно, лично, если Таир действительно не может играть – найти другого Загорецкого», – записал Владимир.

Вернулись опоздавшие, которые топтались за дверью, опасаясь входить по одному. Петр Светозарович отчитал их для порядка. Нина продолжала выкрикивать фамилии.

Быстро прослушали трех безответственных особ, которые на протяжении всего кастинга перешептывались и хихикали, сидя у дальней стеночки. Особы читали без выражения, блекло, через губу – лишь бы только самим не стать жертвами насмешек. Вышел печальный Горюнин, постарался быть убедительным, за что был вознагражден ролью Репетилова.

– Жукова! – выкрикнула Нина следующую фамилию. – Елена Жукова есть здесь?

– Да нет ее, нет, что, сама не видишь? – перебил Петр Светозарович. – А вот это уже наглость. Это уже всякие границы приличия переходит. Могла отпроситься, предупредить – виделись же сегодня. Штраф ей вкатим пять тысяч! И пусть пишет объяснительную. Так, а тебе чего? Ты должна быть на своем месте, работать! Тебя уже прослушали и отсеяли!

Ульяна из Тольятти робко тянула руку. Нашла самое подходящее время.

– Можно попробовать еще раз? – твердо спросила она.

– Давайте. Представляться и рассказывать о себе необязательно, – кивнул Владимир.

Он понял: этот кошмар никогда не закончится. И как только он прослушает последнего претендента, появится еще с десяток новых участников марафона. Во главе с перешедшей всякие границы приличия Жуковой. А потом… а потом ему придется из тех талантов, что тут обнаружились, как-то сотворить в меру пристойный спектакль.

Он сунул Ульяне в руки листок с текстом Софьи, но не успел дать указания, как распахнулась дверь, и уже знакомый вихрь влетел в помещение. На этот раз на вихре было свободное платье оттенка кофе с молоком.

Ульяна отшатнулась.

– Петр Светозарович! – радостно воскликнул вихрь. – Так и знала, что вас здесь найду. Египетскую мебель я загнала всю! Повторяю – всю египетскую мебель! Не слышу аплодисментов.

– У нас вообще-то кастинг, – холодно напомнил директор, – и ты была об этом предупреждена. Нина, отбой. Жукову не штрафуем, раз уж она все-таки соизволила нас посетить.

– Что кастинг? – красуясь, вопросила Елена. – Нам важнее сбагрить неликвиды или чтоб я на сцене пела и плясала? Ладно, поняла. Неликивды сбагрила, теперь пой и пляши. Давайте распоряжайтесь. Щас спою.

Ульяна сделала пару шагов назад, потом нерешительно посмотрела на Владимира.

– Стоять! – скомандовал он. – В смысле, идите сюда. Сейчас вдвоем прочитаете.

– Только быстро и по делу, – приказала Елена.

– Надолго не задержу, – заверил Владимир, протягивая ей свой экземпляр сценария, – берите и читайте. Вы – Фамусов, я – Лиза. Тьфу, вы – Лиза, я – горничная… Зарапортовался я уже. Вы – Лиза, горничная. Я – режиссер спектакля. Так, а вы у меня кто?

Этот вопрос был адресован совершенно потерянной Ульяне.

– Я должна была читать за Софью, а потом вы сказали, чтоб я стояла, потому что мы вдвоем прочитаем! – храбро напомнила она. И все тут же встало на свои места.

– Превосходно! Настоящий актер помнит распоряжения, данные ему режиссером, что бы ни случилось! – сразу сориентировался Владимир. – Конечно! Ульяна – Софья, Елена – Лиза, у каждой в руках по экземпляру сценария. Итак, вы, Ульяночка, всю ночь любезничали с молодым кавалером…

– Я?!

– Ну не вы, конечно, а Софья, ваша героиня. У вас было свидание с Молчалиным. А вы, Елена – Лиза, ее горничная.

– Горничная – это типа домработницы? – переспросила Елена.

– Так, ты чего с режиссером препираешься? – вдруг рассвирепел Петр Светозарович. – Сказали – будешь горничной, значит, будешь! А то опаздывает, условия тут ставит!

– Кто препирается? Кто ставит условия? – со спокойным удивлением воззрилась на него Елена. – Я уточняю параметры заказа. Значит, Лиза, домработница. Она приходящая или с проживанием?

– С проживанием, – серьезно ответил Владимир. – Там все с проживанием. Действие разворачивается в доме богатого чиновника Фамусова. Его дочь Софья – вот она – провела ночь с папиным заместителем. Этого ей делать нельзя, но хочется. Вы стерегли у дверей, потому что до утра влюбленным было не расстаться. И вдруг пришел этот самый Фамусов, отец Софьи, хозяин дома. Ваш главный работодатель. Пришел и едва всех не застукал. Вам удалось его обдурить. Теперь вы в бешенстве, пытаетесь образумить Софью – а ей хоть бы что, у нее одна любовь на уме. Ну-ка попробуем. Начали.

Ульяна довольно резво прочитала первую строчку. Елена приняла вызов и ответила не хуже. Ульяна ответила еще бойчее. Елена прочитала целую строфу, гневно жестикулируя. Ульяна жеманно прикрыла глаза тыльной стороной кисти. Елена… Ульяна… Залюбовавшись ими, Владимир не сразу сообразил, что текст закончился.

– Тут дальше написано: «Явление 4, Фамусов», – напомнила Елена, – это кому читать? Мне, что ли, опять?

– Это не надо читать. Давайте еще один фрагмент. – Владимир нашел нужные страницы. – Это вам, а это – вам, держите. Мне придется, Ульяночка, встать у вас за плечом, чтобы видеть текст. Так, разрешите. Вы по-прежнему Софья, я – Чацкий. Вы снова – Лиза. Так. Я – Фамусов… Вы… Я… Все. Молодцы. Вот это было на уверенную четверку с плюсом.

Владимир выбился из сил, сел на место. Его ослабевшая рука написала в блокноте: «Софья – Ульяна. Лиза – Елена». Он запоздало подумал о том, что надо было распечатать больше экземпляров пьесы и вызывать людей по двое, по трое. Так им самим было бы не слишком страшно и закончилось бы все гораздо раньше.

– Слушайте, а мне нравится, – призналась Елена. – Как эта поэма называется?

– Грибоедов. «Горе от ума», – подсказала Нина, сверившись со своими записями.

– Мы в школе проходили. Но было скучно. А тут ничего. Я даже поржала в некоторых местах. Ладно, я у себя.

Она положила на стол распечатку и умчалась. Следом ушла Ульяна. Сославшись на важный телефонный разговор, улизнул и Петр Светозарович.

– Ну, – Владимир поднялся на ноги, потянулся и обратился к оставшимся: – Последний рывок, друзья мои, и все свободны. Может быть, у кого-то из вас есть идеи или пожелания? Может быть, кто-то пришел показать свои умения, но стесняется?

Из последнего ряда, где сидела группа девушек, которых еще не успели прослушать, послышались возгласы:

– Я умею петь! Можно я спою?

– А у меня с выпускного осталось красивое платье, я хочу в нем играть!

– А я в младших классах занималась акробатикой!

– Мы с мужем ходим на ирландские танцы, я могу станцевать. Могу и без мужа!

– Похоже, на балу у Фамусова намечается сбор самодеятельности, – усмехнулась дама, которая прежде интересовалась, зачем на балу атлет.

– Кстати, – повернулся к ней Владимир, – а попробуйте почитать за… Хлестову?

– Вы меня с кем-то путаете, – с достоинством ответила дама, – я не буду играть. Я – жена Петра Светозаровича. Меня зовут Ядвига. И я буду ставить танец, раз уж вам так этого хочется.

Владимир рухнул за стол. Попарно вызвал оставшихся сотрудников. Прослушал их. Пока они читали, рисовал в своем блокноте страшные рожи. Очень хотелось пить. Или есть. Или умереть.

Последним читал какой-то совсем уж замшелый старичок.

«Если доживет до премьеры, взять деда на роль Тугоуховского», – записал Владимир, а вслух сказал:

– Замечательно, большое вам спасибо. А теперь – все свободны! И я – тоже. Результаты вам сообщат. На днях.

– Вообще-то не все свободны, – поправила директорская жена. – Перерыв полчаса и здесь же – пробы на бал. Всем девушкам, вне зависимости от умения танцевать, очень рекомендую остаться. И позовите тех, кто ушел.

Зал опустел так же быстро, как заполнился. Вернулся Петр Светозарович, и они вместе с Ядвигой, Владимиром и Ниной – назначенной помощником режиссера по материальному обеспечению – остались обсудить результаты.

Директор был доволен: он обнаружил у своих подчиненных массу талантов. Нина кивала и записывала за ним. Ядвига молчала и скептически улыбалась.

Режиссер обещал немного подумать дома и завтра утром по электронной почте скинуть Нине список действующих лиц и исполнителей. Он также посетовал, что не видит подходящей кандидатуры на роль Хлестовой. На это директор сказал, что отчаиваться не стоит, поскольку через неделю с заграничного мебельного салона вернутся три сотрудницы подходящего возраста и боевого нрава. К тому же кое-кто сейчас в отпуске. И если в целом труппа набрана, то можно приниматься за работу. Назначить репетиционные дни – например, вторник и четверг, после семи. И вперед.

– Как-то неправильно начинать, полностью не утвердив состав, – покачал головой Владимир. – Ну, посмотрим. Может быть, какая-то княжна проявит талант. Смогла же эта Ульяна со второго раза выйти на правильный настрой. Ну а княжон… их я полностью доверяю вам, – он почтительно кивнул в сторону Ядвиги. – Заранее согласен на всех, кого вы отберете.

– Вы потому так говорите, что вам ни одна из девушек не показалась талантливой, – ответила эта проницательная женщина. – Таким образом вы хотите разделить со мной ответственность за княжон. Но я отвечаю только за танец. Если они будут вяло произносить свои реплики – тут уж извините.

Владимир стушевался и сказал, что извиняет. Потом поспешно собрался, раскланялся с Петром Светозаровичем, обещал свериться со своим расписанием в театре и договориться с Ниной относительно следующей встречи – после чего выбежал из кабинета и опрометью бросился на лестницу. Достал сигареты, закурил, расслабился. Вообще-то он давно бросил, но всегда имеет при себе портсигар и зажигалку – для таких вот случаев. Стакан уверял, что лучше валерьянки в таблеточках ничего на свете нет, но Владимир как-то проглотил шесть штук и ничего не почувствовал. Решил не привыкать к таблеткам. Начинают все с чего-нибудь безобидного, а там, глядишь, наркодилер, долги, бездыханное тело в ванне.

– Вы поднесете мне зажигалку? – раздался за спиной голос Ядвиги.

Владимир вытянулся в струнку, чуть не выронил сигарету. Склонился в поклоне, поднес огонек директорской жене.

Несколько мгновений они курили молча. Владимир – мечтая о том, чтобы поскорее отсюда убраться, Ядвига – наслаждаясь его замешательством.

– А ведь мы с вами вместе играли в фильме «Разные», – наконец сжалилась она.

– Не может быть… Вы…

– Помните – девочка, которая говорила: «Да все одинаковые»?

– Да-да-да… быть не может… Вы очень хорошо… Даже лучше, чем тогда.

– Неужели вы помните, как я тогда выглядела?

– Да, да… – совсем заврался Владимир. – Такая… девочка… И она говорила…

– А ведь моя реплика не вошла в фильм, – безжалостно перебила его Ядвига, – поэтому вы меня помнить не можете. Я затерялась в массовке, а вы – вы были главным героем. Таким прекрасным и недоступным.

– Неужели вы были влюблены в моего персонажа? – недоверчиво спросил Владимир.

– Нет, конечно. Ровесники меня не интересовали. Я тогда состояла в труппе Театра-студии на Красной Пресне. Если не была занята в спектакле, бежала в Ленком. Чтобы хоть мельком увидеть Александра Абдулова, пока он идет к проходной. До сих пор мурашки по коже, когда произношу его имя и фамилию. А тогда вообще было немыслимо вслух сказать! Казалось, что молнией убьет.

– Значит, мы снимались вместе… Поверить не могу. Неужели мы с вами ровесники?

– Ужели, ужели.

– Я даже подумать не мог бы…

– Однако подумали. Когда предложили мне роль Хлестовой. Кажется, она постарше нас? А? Ей ведь за пятьдесят? Я правильно помню?

– Неважно, сколько лет ей по тексту. Важно, как я увидел ее вдруг. Хлестова – современная, жесткая, властная.

Спортивная, деловая. Ну, то есть – как вы. Может быть, попробуете? Ядвига… как вас по отчеству?

– По случаю того, что мы в детстве снимались в одном фильме, предлагаю перейти на «ты». Нет возражений?

– Да-да.

– Ядвига, – она протянула руку, держа кисть чуть на отлете, как бы позволяя ему самому решить – пожать эту руку или поцеловать.

– Владимир. – Он легко дотронулся до кончиков ее наманикюренных пальцев.

– «Владимир» значит – владеет миром. Почему ты до сих пор не владеешь миром?

– Не хочу. Мне гораздо важнее владеть собой. А что значит «Ядвига»?

– Я – двига. Значит, я постоянно в движении. Все, хватит курить. Девочки заждались.

Она затушила сигарету и вернулась в коридор. Владимир поспешил за ней, как верный оруженосец.

– А твое присутствие на кастинге необязательно, – повернулась к нему Ядвига. – При мужчине они будут стесняться, а мне важно, чтобы каждая почувствовала себя свободной. Если я берусь за танец – у нас будет танец. Ну, не хмурься. Улыбнись мне на прощание и иди отдыхать. Вот так. До встречи, знаменитый режиссер. Может, принесешь при случае парочку своих фильмов? Я бы с удовольствием посмотрела.

Отпустив Владимира, Ядвига без промедления вернулась к будущим княжнам.

Девушек, желающих танцевать на балу, осталось совсем немного. Гордо восседала на стуле та, что вместе с мужем ходит на ирландские танцы. Рядом делала растяжку другая, которая в школе занималась акробатикой. В уголок забились две подружки со склада, у которых не было денег на занятия спортом, зато имелось огромное желание заняться своей фигурой. Возле кулера стояли и обсуждали моду три совсем юных сотрудницы «Мира Элитной Мебели»: им вся эта история со спектаклем показалась не нудной обязаловкой, а увлекательным приключением. Несколько зрительниц слонялись по комнате и никак не могли решить, чего им больше хочется: домой или танцевать. Перечитывала свои записи бедная Нина, которой велели записать все, что потребуется для бала. Рядом на скамейке устроилась ее пухленькая подруга из бухгалтерии. Она осталась просто так, за компанию. Всего набралось тринадцать человек.

– Здравствуйте, меня зовут Ядвига. Пожалуйста, на «ты» и без отчества. С вами я познакомлюсь во время занятий. У меня плохая память на лица, поэтому не обижайтесь, если поначалу я буду обращаться к вам «ты» или «эй». Договорились?

«Княжны» кивнули.

– Уже вечер, мы все устали, – продолжала жена директора, – поэтому давайте отдохнем.

Она подошла к музыкальному центру, который курьер Дима по ее просьбе перенес из кабинета Петра Светозаровича, включила радио «Релакс».

– Все сейчас встали и медленно вышли на свободное место. Начинаем двигаться, – распорядилась она. – Все, все встали. Зрителей нам не надо, зрители – вон.

Пухленькая подруга Нины направилась к выходу.

– Что такое? Срочно надо выйти?

– Я зритель. Я – вон, – ответила та.

– Неужели совсем не хочешь танцевать?

– Я же толстая!

– Никогда не говори о себе «я толстая» – сразу махнешь на себя рукой. Полненькая княжна обязательно должна быть. У нее хороший аппетит, добрый характер, у нее кавалер есть, молодой гусар, и они скоро поженятся. У нас – бал, а не показ моделей. Мы все разные. Помните группу Spice Girls? Каждая – индивидуальность. Каждая – каждая из вас – должна иметь свой характер. Танец будет общий, но в нем каждая будет солировать – хотя бы несколько секунд. Давайте не останавливайтесь, продолжайте двигаться.

– Хоть кто-нибудь подходит? – осторожно спросила Нина, подтанцовывая к Ядвиге.

– Все подходят, – коротко ответила та. – Для того чтобы попасть на этот бал, достаточно просто изъявить желание.

– Не многовато их?

– Не «их», а «нас». Ты, голубушка, тоже участвуешь. Ты же графиня-внучка, насколько я поняла.

– О нет! Еще и танцы! – Нина схватилась за голову и осела на стул.

– Не останавливайся, танцуй. И не бойся, тебя я не стану вплетать в общий хоровод. Но небольшое соло тебе придумаю. Продолжаем двигаться. Очень хорошо. Вообще-то княжон Тугоуховских по книге всего шесть, но у нас будет двенадцать. У них же должны быть подружки, другие княжны. Это ведь бал в честь дня рождения Софьи, а не тихий семейный ужин.

Когда музыка закончилась, будущие княжны остановились не сразу.

– А когда будет смотр? Когда мы покажем, на что способны? – спросила любительница ирландских танцев, мечтавшая похвастаться своими умениями.

– Вы уже показали. И меня все устроило, – ответила Ядвига, выключая музыку. – А теперь – домашнее задание. Каждой придумать характер для своей княжны. От этого и будем плясать. Ну, собственно, я все сказала. Теперь вы свободны.

– И я тоже? – не поверила Нина.

– Конечно, детка, конечно. Только распорядись, чтобы к нашей следующей встрече кто-нибудь сдвинул к стенкам все эти столы и стулья. Нам нужен простор.

Глава десятая

Проклятие рода Алиевых

Владимир как-то удивительно легко свыкся с мыслью, что отныне ему два раза в неделю придется посещать мебельный офис. На время репетиций он решил освободить себя от работы над пьесой «Мир пустой» – и ему сразу стало легче дышать. Несмотря на то что он не нашел подходящей исполнительницы на роль Хлестовой, что княжны мямлили и сюсюкали, а лакей Петрушка, если верить личному донесению Нины, был не слишком надежным и крепко поддающим дядькой, состав исполнителей утвердили, всех участников оповестили и назначили первую читку на вторник.

Опасаясь пробок, Владимир выехал из дома пораньше – и приехал на Верхнюю улицу за час до назначенного времени. Нина разговаривала по телефону и одновременно подписывала кому-то пропуск. Она улыбнулась режиссеру, кивнула на трубку, скорчила страшную физиономию – мол, звонит тут один противный Бармалей, не могу отвлечься на вас, простите – и выложила на стол ключ от комнаты для совещаний.

Владимир принял его с видом полководца, которому принесли ключи от покоренного города. Он шел по коридору, отвечал на приветствия встречных, смутно припоминая их лица. «Скажите, – спросил какой-то мужчина, – нового кастинга не планируется? А то я рассказал жене, она так хочет поучаствовать». «Это вам лучше спросить у начальства», – уклончиво ответил Владимир, мысленно вознося молитву небесам о том, чтобы одним спектаклем дело и ограничилось.

Наконец он дошел до комнаты совещаний. Чуть поодаль, прислонившись спиной к оранжевой стене, на корточках, согнувшись в три погибели и кое-как устроив на коленях крошечный нетбук, сидел Таир.

– Здравствуйте. Заходите, – сказал ему Владимир, открывая дверь. – За столом удобнее.

– Здравствуйте-здравствуйте. Спасибо, да.

Они вошли в помещение. Жалюзи на двух окнах, обращенных на солнечную сторону, были сдвинуты в сторону. За день комната основательно нагрелась. Внутри было душно и жарко. Чуть приоткрытая форточка никак не спасала ситуацию. Таир тут же начал распоряжаться, как у себя дома: закрыл форточку, плотно задвинул жалюзи, включил кондиционер и верхний свет. Загудели, разгораясь, лампы. Таир присел за стол, на который чуть раньше поставил свой нетбук, и сделал режиссеру знак присаживаться напротив.

– Уже скоро начинаем, да? – спросил он. – А я за временем не слежу совсем. Диплом пишу.

– Вы студент? – изумился Владимир. Собеседник выглядел не многим младше его.

– Я за всех студентов студент. Работа такая, дополнительная. Сейчас пишу по иранской филологии.

– Так вы филолог?

– Какой там! Вчера дописал о воспитании по методу Монтессори. А через неделю обещают заказать диссертацию, сам еще не понял какую. Если из области химии – откажусь, сколько бы ни заплатили. Даже с полной предоплатой не соглашусь. У меня с химией всегда были нелады.

– Как же можно писать диплом, ничего не понимая в предмете? Вам не стыдно?

– Кто не понимает? Я не понимаю? Я же сначала в библиотеку хожу, в Ленинку, готовлюсь. А, меня там все знают.

– Неужели это такое выгодное дело – писать дипломы? – уже с практическим интересом спросил Владимир. Достал блокнот, чтобы записать расценки. Ему представилось, как он проводит изыскания в области истории театра, совершает открытие, получает признание, выпускает трехтомник (в кожаном переплете), ну конечно, портрет его печатают на первых страницах газет, он дает интервью Первому каналу, становится медийным лицом и снимается в главных ролях в хороших вечных фильмах. А начнется все с дипломов… Но Таир безжалостно разрушил его мечты.

– Какое там выгодное! – горько воскликнул он. – Я и выгодное дело – несовместимые понятия. Чаю давай попьем, в горле пересохло. И вообще, тут нормальный чай. Не то что у нас, на складе. Кошачья моча, а не чай.

Таир выключил нетбук, закрыл его и положил во внутренний карман жилета. Потом подошел к шкафчику у стены, достал два чайных пакетика, два прозрачных пластиковых стакана и коробку с рафинадом.

– Тебе три куска или сколько? – спросил он.

– Мне один, – ответил Владимир и отметил с удивлением, что его не коробит столь быстрый переход на «ты».

Они пересели за столик Марии Антуанетты, отхлебнули по глотку. Помолчали.

– Ну вот, – сказал Таир, – я тебе сейчас расскажу, почему я в этот спектакль угодил.

Он сделал еще глоток, закатил глаза к потолку, как сказитель – Владимир мысленно поместил ему в руки восточный народный трехструнный инструмент, – глубоко вздохнул и начал рассказ.

Давным-давно, а когда точно – никто уже не помнит, дальний пращур Таира совершил какое-то нехорошее дело. Назовем его «финансовая махинация». За давностью лет все уже позабыли, что же это было: взял в долг и не вернул, утащил что-то у соседа или обманул простодушного. Точно известно: никого он не убивал, с ножом к горлу не подступал, чужих домов не поджигал, чужих жен не уводил. Просто увидел свою выгоду и воспользовался ситуацией. Даже, наверное, не особенно при этом задумался.

Он-то не задумался, а его потомки до сих пор расхлебывают последствия. В семье бедняги, потерпевшего от «финансовой махинации», жила то ли зловещая старуха, то ли мудрая дева, то ли слепой вещий старец, то ли чудесный ребенок. Назовем его «родственник жертвы, наделенный сверхъестественной силой». И вот этот родственник, узнав о случившемся, вознегодовал и проклял дальнего предка Таира страшным проклятием, которое уже нельзя было отменить. И тут же упал замертво, чем скрепил свои слова.

В переводе на русский язык проклятие звучало примерно так: «Чтоб тебе, и твоим сыновьям, и внукам, и их сыновьям, и их внукам, и их сыновьям, и их внукам – и так много-много раз, сколько точно, никто не догадался сосчитать, – так вот, чтоб им работать, не покладая рук, в поте лица, а зарабатывать совсем чуть-чуть, ровно столько, чтобы хватило не умереть с голоду!»

«И что ты думаешь? – это Таир у Владимира спросил. – Так все и случилось!»

Сколько бы ни работали его предки, денег у них не прибавлялось. Только к старости удавалось главе семейства кое-что скопить, жениться на какой-нибудь доброй бедной девушке, продолжить свой род – и умереть, оставив детям в наследство одни долги да семейное проклятие. Кому-то из прадедов Таирова отца удалось встретиться с мудрым старцем, который пошептал пошептал и чуть облегчил беду: с тех пор в роду Алиевых рождались в основном девочки, на которых проклятие не распространяется. Стало ли это облегчением – вопрос спорный. Девочки ведь вырастают, становятся девушками. Их надо выдавать замуж. А для этого нужно приданое. А над братьями висит семейное проклятие. А братьев мало.

Таир – единственный брат трех своих сестер. Двух он уже замуж выдал, осталась последняя, и тогда он свободен. Забросит дипломы и прочие подработки. Оставит только «Мир элитной мебели». Это ж мечта, а не работа: знай развози по адресам заказы, с людьми общайся, в пробках медитируй. Или скачай в Сети лекции по разным наукам и слушай, образовывайся. В свободное время можно встречаться с девушками, гулять или пить чай с шоколадными конфетами. А семью заводить он не станет. Не передаст проклятие Алиевых дальше, оставит его у себя.

Но пока до свободы еще далеко – сестре на приданое надо собирать. И Таир берется за любую работу: дипломы пишет, массаж делает, ремонтирует все, что попросят. Но семейное проклятие неумолимо: за работу ему платят очень мало, часто обманывают, случается, что он за свой труд вовсе ни копейки не получает. А работает он всегда на совесть. Это тоже семейное. Но не проклятие, а так, издержки воспитания.

– И какое отношение к семейному проклятию имеет участие в спектакле? – с интересом спросил Владимир.

– Отношение такое, что мне в спектакле работать придется. Само собой ничего не сделается. А платить за это никто не будет. Говорят, руководство для нас развлечение придумало и культурно развивает. Может, так оно и есть. Может, кому-то это на пользу. А лично я потрачу на спектакль силы и время, а денег не будет.

– Тогда зачем ты попросил роль главного злодея? Взял бы второстепенную. Меньше работы.

– Это отдельная история. Насчет проклятия ты понял уже, да? Никуда от него не деться, никому. Когда я был маленький, то услышал один разговор бабушки с моим отцом. Отец работал в НИИ, изучал свойства тканей. Сейчас его разработки используют на Западе, деньги получает кто-то другой, ну не суть. А тогда он только-только начинал, но его открытиями уже пользовался начальник. А отцу все время давали грамоты и дипломы. Он их в туалете вешал на стену. В тот день он вернулся с работы, повесил в туалете новую грамоту и прошел в общую комнату. И тут подошла бабушка и сказала то, что я навсегда запомнил. Она сказала отцу: «Ты не понимаешь сути людей, которые тебя обманывают. Поэтому они тебя все время обманывают. А надо понимать. Надо даже самому немного быть таким – и тогда тебя не будут обманывать. А когда будут, ты это увидишь сразу».

– Какая мудрая бабушка. И при чем тут роль Загорецкого?

– Он же мошенник. Я буду играть его и стану немножко как он. Научусь понимать таких людей. И тогда меня меньше будут обманывать.

– Очень уж затейливо, – заметил Владимир. – Может, я тебя просто освобожу от этого спектакля? Скажу, я еще раз прослушал Таира и понял, что он не годится. Мне поверят. А на Загорецкого возьмем этого, как его, – он сверился со своим списком, – Горюнина. Интересный получится образ. А то его роль я все равно до одной фразы сократил, отдадим кому-нибудь из гостей.

– Не надо меня освобождать. Я сегодня заметил: если выехать со склада пораньше, сославшись на пробки, то можно без пробок очень быстро сюда доехать. И заниматься своим делом. А на складе диплом особо не попишешь, там у нас быстро к делу пристроят.

Они допили чай. Владимир посмотрел на часы и сказал:

– Извини, но сейчас я тебя тоже к делу пристрою. Вот эти столики – раз, два, три, четыре… и хватит, пожалуй, – надо сдвинуть в один длинный стол и поставить в центре. Чтоб мы все за ним смогли сесть и вместе почитать. Давай вдвоем это сделаем, чтоб время потом не терять?

Стоило им только сдвинуть столы и отойти в сторону полюбоваться своей работой, как вбежала Нина.

– Народ уже идет по коридору, скоро будут здесь. А мне еще надо распечатать роли! Без меня не начинайте, – и умчалась.

Народ явился следом.

Первым, чеканя шаг, вошел Компетентный Борис. Поздоровался. Оглядел комнату, убавил свет, выключил кондиционер, приоткрыл форточку. Сел. Следом впорхнули стайкой княжны. За ними явилась их матушка-княгиня из бухгалтерии. Прикрыла форточку. Включила кондиционер. Налила себе воды, выпила мелкими глотками. Села и стала обмахиваться платком. Прискакал компьютерный гений Федя, раздвинул жалюзи. За ним вошел Эдуард, прибавил верхний свет. Вплыла Елена, сдвинула жалюзи и княжон, чтобы сесть во главе стола. Появился Петр Светозарович. Выключил кондиционер. Завладел стулом печального Горюнина, вынудив того пересесть поближе к княжнам. Владимир следил за манипуляциями сотрудников с большим интересом. Когда все были в сборе, он встал с места, снова включил кондиционер и слегка убавил свет по краям помещения. Тем временем артисты разглядывали друг друга. Список участников обнародовать не стали, Нина каждому лично прислала на рабочую почту стандартное письмо: «Поздравляю, вы приняты на такую-то роль в спектакле „Возвращение Чацкого“ (по пьесе Грибоедова „Горе от ума“). Первая встреча состоится в 18.00 такого-то числа в таком-то кабинете».

Наконец и она сама вбежала с пачкой еще горячих листов.

– Я буду сортировать роли, а вы начинайте, – кивнула она Владимиру.

«Королева разрешила», мысленно усмехнулся тот, а вслух сказал:

– Поздравляю вас, дорогие коллеги. Ибо с этого мгновения мы с вами – коллеги. То есть актеры. И пусть для вас это только хобби, а для меня – призвание, пусть вы еще ничего не знаете об этом ремесле, а я, признаться, знаю о нем слишком много, и все-таки мы…

– Прошу прощения, – подал голос Компетентный Борис, – но мне в девять надо быть на встрече с нашим партнером. Давайте сразу к делу.

Владимир растерялся, разозлился и тут же забыл, что хотел сказать. На помощь пришла Нина.

– Вот, коллеги, я распечатала для каждого его роль! – быстро заговорила она. – Сейчас всем раздам согласно утвержденному списку. Продолжайте, Владимир Игоревич.

Как ни странно, ее вмешательство помогло сосредоточиться.

– Итак, мы все – артисты. Это… ну, вы сами понимаете. Переходим к пьесе. Да. «Горе от ума» ставили до нас и будут ставить после. В этом спектакле играли величайшие артисты, и будущие звезды, и любители, и… – заложив руки за спину, заговорил Владимир. Но его прервал звонок телефона. Елена достала трубку, погрозила ей пальцем и нажала отбой. Телефон положила на стол. Владимир взглянул на нее укоризненно и повторил свою мысль: – Не мы первые и не мы последние ставим «Горе от ума».

Снова раздался звонок. Елена взглянула на телефон, сделала страшные глаза, преувеличенно любезно пропела: «Здравствуйте, дорогая Марина Константиновна, только сейчас про вас вспоминала» – и выбежала в коридор.

– Но каждый спектакль, даже поставленный по одной пьесе, неповторим, – как ни в чем не бывало, продолжал Владимир. – И нам с вами предстоит создать новый спектакль. Пьеса – это только рецепт. Которого мы будем придерживаться, чтобы приготовить деликатес.

– А мы – продукты? – спросил Федя.

– Пока что – да, – с важностью кивнул Владимир, – я бы даже сказал, полуфабрикаты. Но после соответствующей обработки…

– Лобзиком! – подсказала княгиня из бухгалтерии.

– Напильником! – авторитетно поправил исполнитель роли Петрушки, краснодеревщик со склада. Никто в дальнейшем так и не потрудился запомнить его имя и фамилию, и прозвание «Петрушка» крепко к нему приклеилось.

– Чего мелочиться – сразу топором! – провозгласил Петр Светозарович. Будущие артисты подобострастно захихикали.

Владимир дождался тишины.

– Все высказали свои невероятно остроумные версии? – холодно спросил он. – Или есть еще неоцененные юмористы?

Офисные работники примолкли, как школьники.

– Каждого, кто будет подавать реплики не по делу, с этого момента буду обрабатывать скотчем. То есть заклеивать рот.

Режиссер сделал паузу, давая шутникам последнюю возможность высказаться. Но все молчали.

– Я хочу, – продолжал он уже значительно мягче, – чтобы вы поняли: мы приближаемся к неведомым землям. Каждому из вас предстоит сделать открытие. Все вместе мы создадим на сцене мир, какого не было раньше и уже не будет после нас. Поймите! Это очень важно, и хотя бы ради этого есть смысл участвовать в нашей театральной затее. Если вы хотите тупо покрасоваться в костюмах, бросая в зал заученные реплики, не отдавая роли ничего, – то можете встать прямо сейчас, сделать всем ручкой и выйти вон через ту дверь. Если вы думаете, что роль – это тяжкая повинность, я освобождаю вас от этой повинности. Мы ставим комедию. И поэтому должны подходить к делу особенно серьезно.

Гробовое молчание. Робкая рука.

– Говорите, – разрешил Владимир.

Поднялась со своего места Ульяна; надо же, он и не заметил, как она прошмыгнула мимо. Наверное, затерялась в толпе княжон.

– Я поняла так, – сказала она. – У нас получается двойной театр. Мы играем профессиональных артистов. Которые играют «Горе от ума». Правильно?

– Именно! – подхватил Владимир. – Именно игра! И главное правило в нашей игре – режиссер всегда прав. Даже если вам кажется, что этот упрямый осел, то есть я, городит чушь несусветную, сыграйте уважение к его словам. У корабля может быть только один капитан. И этот капитан – я. Точка.

Ульяна села на место. Все молчали. В наступившей тишине слышно было, как гудят лампы дневного света. Скрипнула дверь – это вернулась Елена.

– Блестящая речь! Все правильно сказали, уважаемый режиссер! – прочувствованно произнесла она.

– Вы же говорили по телефону, – растерялся Владимир, – разве вы что-то слышали?

– Фрагментарно. Не полностью. Воспроизвести не смогу. Но чувствую, это были великие слова. И они достойны овации. – Елена зааплодировала. И, уже обращаясь к коллегам, добавила: – Ну, хлопайте тоже! Мне одной отдуваться?

Петр Светозарович изобразил несколько ленивых хлопков. Остальные подхватили. Владимир нерешительно поклонился. Аплодисменты усилились. Он поклонился уже уверенно. К аплодисментам прибавились крики: «Ура! Браво! Россия, вперед!» Капитана приняли в команду.

Вдоволь накричавшись и с непривычки отбив себе ладони, артисты успокоились и выжидающе посмотрели на режиссера – а дальше-то что? Владимир достал свой экземпляр пьесы и заговорил:

– Каждый из вас получил свою роль. Каждый получил? Отлично. Мне бы хотелось, чтобы вы уже сейчас начинали учить текст. Особенно это касается тех, у кого большая роль. Только кажется, что оно само выучится во время репетиции. Не выучится. Если не прилагать к этому усилий. Так, а где ваш экземпляр? – спросил он у Елены.

– Я не стала брать, – ответила она, – мне не надо. Я вчера заехала в книжный. Купила там «Горе от ума» и еще детектив, который на кассе лежал. Начала читать и то и то. Пока ничего не поняла.

– Очень похвально. Но мы будем ставить не всю пьесу дословно. Кое-где я уже сократил, кое-где мы сократим или добавим вместе. В распечатку удобнее будет вносить исправления. Нина, передайте ей, пожалуйста, роль Лизы.

– Цензура? У нас? – возвысил голос Эдуард. – Было бы интересно узнать ваши мотивы.

– Это не цензура. Понимаете… Я постарался адаптировать пьесу к нашей труппе. К особенностям некоторых актеров.

– А может, мы вообще не будем играть, раз у нас нет способностей? – грозно спросил Компетентный Борис. – На кой черт все это затевать, тратить денег кучу?

– Я не сказал «способности», – мягко уточнил Владимир, – я сказал – «особенности». Что именно вам непонятно?

– Нам все непонятно, – строго сказал Компетентный Борис, – объясните на примерах.

– На примерах? Хорошо, на примерах. Возьмем… – Владимир перелистнул страницы своего экземпляра, – вот, действие второе, явление 14. Тут я позволил себе убрать две строчки из реплики Лизы: «А я… одна лишь я любви до смерти трушу. – А как не полюбить буфетчика Петрушу!»

– А что такого в этой строчке? – набычилась Елена. – Почему это мне нельзя любить Петрушу?

– Во-первых, непохоже, чтобы такая женщина, как вы, боялась любви, – польстил Владимир, – а во-вторых, позволю напомнить, что буфетчика Петрушу играет… не самый юный сотрудник этого коллектива. Покажитесь нам!

Краснодеревщик со склада встал, раскланялся, сел. Княжны хихикнули.

– Ну, это мелочи, – заметил Компетентный Борис, – еще что?

– Еще. Вот, – перелистнув несколько страниц, продолжал Владимир. – Сплетню о том, что Чацкий сошел с ума, в оригинальном тексте распространяют два господина, которые появляются только для того, чтобы распространить сплетню. Я подумал – у нас целый отряд княжон. Да и женщинам как-то сподручнее сплетничать. Так что два действующих лица долой, а княжнам добавится текста. С вами, девушки, мы потом отдельно разберемся, кто что говорит. Пока решайте сами. По-крупному я ссамовольничал только один раз. Вырезал весь фрагмент с Репетиловым. У Репетилова остается всего несколько фраз – при разъезде.

– И так всегда! – воздел руки к потолку печальный Горюнин. На самом деле он был рад тому, что не придется учить большую роль.

– Разъезд я тоже сократил, – не обращая на него внимания, продолжал Владимир. – Важно, что Чацкий слышит, как о нем все судачат. А то, как отбывает каждый из персонажей, в данном случае не столь существенно. Упразднены и лакеи. Я также убрал некоторые приметы времени, оставил то, что не изменилось со времен Грибоедова до наших дней.

– Так что же осталось от пьесы? Хоть что-то осталось? – удивился Петр Светозарович.

– Вы не поверите. Почти все.

– Разве можно вот так взять и выбросить целые куски? – спросила княжна, которая увлекалась ирландскими танцами.

– Можно, если это необходимо по режиссерской задумке, – заверил ее Владимир. – Работа режиссера – всегда соавторство. Можно полностью изменить смысл, если по-своему расставить акценты и поменять интонации. Но мы ничего принципиально менять не будем. И уже сейчас – да, Борис Станиславович, я помню, что у вас встреча, – сейчас мы приступим к первой читке. Начнем с самого начала… Лиза просыпается в кресле, она караулила свою госпожу и ее возлюбленного и уснула. Елена, Лиза – это вы. Приготовиться Петру Светозаровичу, потом Ульяне и Дмитрию… Где Дмитрий? Почему нет Молчалина?

– Его Павел Петрович после обеда с бумагами послал в налоговую, – наябедничал Горюнин. – Сказал: «Из-за ваших спектаклей я не намерен второго курьера нанимать!» Я мог бы, если надо, подменить отсутствующего товарища.

– Не надо подменять, – мысленно досчитав до пяти, сказал Владимир. – Сегодня за Молчалина я. Елена, начинайте.

Зашелестели бумаги. Заскрипели стулья. Зашуршали извилины. И тут у Елены снова зазвонил телефон.

– «Светает!.. Ах! Как скоро ночь минула!» – машинально продекламировала она в трубку. – Нет, я не в Нью-Йорке. С чего вы взяли? Что-что? Перезвонить, когда полностью рассветет? Ладно, перезвоню. – Она отложила телефон и сказала в сторону: – Больной какой-то. При чем тут Нью-Йорк? Так с какого, говорите, места мне читать?

– С начала, – бесцветным голосом повторил Владимир. – Рекомендую всем перевести мобильные телефоны в бесшумный режим, иначе Борис Станиславович не успеет на встречу и очень рассердится.

Офисные работники в испуге потянулись за телефонами. Раздались мелодичные трели и переливы. Даже Елена приглушила свою трубку и с чувством повторила:

– Светает!.. Первая читка началась.

Глава одиннадцатая

Долг чести или родительский долг?

В Среднем Камерном все реже давали «Горе от ума», подстраивая расписание под гастрольный график проживающего в Ницце Чацкого. Но вот Капитана посетила свежая мысль – обзавестись вторым Чацким, а публике не сообщать, какой из двух выйдет нынче на сцену. Люди, конечно, шли, чтобы увидеть живьем народного артиста, который в последние десять лет слишком редко появляется перед народом. Обнаружив же, что вместо знаменитости вышел какой-то юноша, зрители скрипели зубами, но зал обычно не покидали – раз уж выбрались в театр, придется смотреть, деньги ведь «у плочены».

На одном из таких «обедов без главного блюда», по меткому выражению заслуженного Кощея, и состоялся дебют безбородого Владимира. Капитан перед началом спектакля как всегда отсмотрел самые сложные сцены, что-то поправил, дал несколько советов новому Чацкому и направился к себе. Потом вдруг остановился очень эффектно и, не глядя в сторону нарушителя, заметил, что дисциплина нынче не та и люди не те: ради сериальной наживы некоторые артисты готовы уже не только прическу, но и пол сменить. И исчез. Владимир пожал плечами, решив, что Петрушка и без бороды обойдется. На этом все и кончилось – даже штрафа не выписали.

Капитан очень любил поговорить о сериалах и об артистах Среднего Камерного, которые в них снимаются.

Обычно это были такие же обезличенные реплики, хотя все догадывались, кого главный режиссер имеет в виду. «Одна такая мамзель звезд с неба не хватает, десять лет в массовке бегает, но с репетиций регулярно отпрашивается, чтобы заработать денежку в мыльной опере». Или: «В сериалах вечный клоун, народ его едва увидит – и сразу в хохот. А тут у него драматический монолог. А публика ржет. Выработался условный рефлекс!»

Капитан прилагал все усилия, чтобы не отпускать артистов с репетиций, не давать им замену в спектакле ради «этих ваших мыльных делишек». Но если кто-то поднимал речь о зарплате – очень скромной по московским театральным меркам, – то начиналась иная песня. «Бабки будете на мыле заколачивать, а тут о деньгах забудьте, это искусство! Артист вообще не должен думать о еде! Если надо, он сыграет сытого так, что сам в это поверит. А не поверит – к черту такого артиста!»

Владимиру, как вы помните, с сериалами не слишком везло. Но на скромную жизнь, подчиненную режиму, хватало. Вот на загулы с «Айс-пиком» – уже нет. Однако с учетом мебельных вливаний ему, кажется, удастся не только расплатиться с долгами еще до конца года, но и выйти в небольшой плюс.

Так думал он, складывая и вычитая в уме цифры. На сковородке скворчали куриные котлеты. Миска наполнялась свежими мелко порубленными овощами и пряными травами десяти разновидностей. Владимир ждал в гости дочь Аню, которая очень скоро закончит снимать репортаж совсем неподалеку от его дома и заедет навестить старика.

Как время летит – эта кроха, которую он учил лазать по деревьям и вырывать молочные зубы с помощью нитки, уже сама снимает репортажи для программы новостей на кабельном телевидении! А ведь всего каких-то сколько-то там лет назад…

После того как вероломная Рита выбрала Стакана, Владимир пообещал себе больше никогда не жениться. Даже если нет особой любви, расставаться и больно, и мучительно. А каково было бы развестись с любимой женщиной? Зарок, конечно, не мешал ему заводить отношения разной степени близости.

С Дашей он познакомился, когда ему было двадцать семь, а ей – восемнадцать. На семейном торжестве у каких-то общих, далеких от искусства знакомых. Владимира посадили с ней рядом и сказали: развлекай девушку, ты же артист! «Ах! Артист!» – сказала девушка. Владимир использовал стандартную схему: рассказал про театр, пригласил на спектакль, взял телефон, исчез. Даша в театре скучала и ходила туда только потому, что Владимир бесплатно доставал билеты. Зато рядом с ним она всегда веселела. Он передаривал ей цветы, которые получал от поклонниц, называл «мой сердечный друг», пел под гитару песни и рассказывал театральные анекдоты. Когда же выяснилось, что цветы, песни и сердечная дружба принесли, то есть вот-вот принесут плоды, Владимир внезапно заболел и слег дома с какой-то неизвестной науке нервной болезнью. Он не притворялся. Он не играл эту болезнь, он ею жил, и начали уже опасаться за его здоровье, и даже задействовали связи бриллиантовой тещи. И тогда мудрая Даша сказала, что появление общего младенца сердечной дружбе не помешает, что она не станет требовать ничего, и Владимиру нужно только немедленно поправиться, ведь ей теперь понадобится помощь друга. Быть другом, который помогает молодой одинокой матери, и почетнее, и проще, чем быть мужем. Рита все-таки оставила неизгладимый след. Владимир поправился на следующее утро, так что теще пришлось приостановить сложный процесс задействования связей, но в убытке она не осталась: пристроила к специалисту по нервным заболеваниям сестру одного полезного человека.

Как настоящий друг, Владимир ежедневно подменял Дашу возле колыбельки с младенцем, стирал пеленки, приносил продукты, позже устроил дочь в элитный детский садик, бассейн и на занятия английским – не без помощи бриллиантовой тещи. Обнаружив, что взрослеющее чадо требует все больше и больше финансовых вложений, стал искать подработки и приносил в конверте деньги, о которых они с Дашей не договаривались. Принесет, положит на сервант – застенчиво, как взятку, – а потом как ни в чем не бывало идет пить чай или играть в куклы. Когда финансовые дела театра пошатнулись, Владимир даже сыграл счастливого вкладчика в рекламном ролике популярного банка. «Исключительно ради ребенка!» – как он всем говорил. Благодаря рекламе Владимир на какое-то время вновь стал востребованным артистом и за два года снялся в четырех фильмах, но ни один так и не стал всенародно любимым. А потом в моду вошли иные типажи – и тут уже на коне был Стакан.

В кино Владимира звать перестали. Да вдобавок здание театра приглянулось какому-то банку, и труппа чуть не оказалась на улице. Капитан задействовал газеты, радио, телевидение, для пользы дела Стакан и Владимир под запись (якобы скрытой камерой) сыграли и спели в подземном переходе заглавную песню из фильма «Разные», передача вышла под названием: «Кто гонит на улицу наших любимых артистов?» Женщины и дети плакали и писали письма в адрес телепрограммы и в правительство Москвы. Здание у Среднего Камерного все равно отобрали, но театр получил взамен новое помещение – холодный, заброшенный Дом культуры какого-то треста.

Пока решалась судьба театра, коллектив находился в неоплачиваемом отпуске и люди пробавлялись кто чем. Леха снимал российско-французско-болгарское кино.

Стакан озвучивал немецкие эротические фильмы. Владимир стал подрабатывать по ночам частным извозом: для этой роли его внешность годилась вполне. Один раз он подвозил после модной вечеринки молодого, но уже очень популярного радиоведущего и впервые в жизни решил завести выгодное знакомство – в конце концов, чем работа на радио хуже его нынешнего положения? Тем более что радийщик первый узнал его и очень смутился: как, такой замечательный артист – и вдруг «бомбит»? «Это я материал для роли собираю», – соврал Владимир, но пассажир ему не поверил. На прощание он взял у замечательного артиста автограф для своей мамы, его большой поклонницы. А взамен оставил номер пейджера.

Через неделю выгодный знакомый был приглашен в гости. Даша, как настоящий друг, навела в холостяцкой квартире Владимира уют, приготовила ужин и осталась помочь за столом, для чего дочке Ане было разрешено в этот день заночевать у школьной подруги. Радийщик привез джин и какой-то импортный тоник. Повесил в коридоре бельгийскую замшевую куртку, снял английские штиблеты, небрежно уронил на тумбочку в прихожей борсетку. Он остроумно шутил, размахивал огромными белыми ручищами, от него пахло дорогим шампунем и одеколоном. К середине ужина Владимир почувствовал себя лишним. И еще до того, как пришла пора переходить к сладкому, он осторожно вышел из квартиры, тихо закрыл за собой дверь, спустился вниз, к машине, и отправился на извозный промысел.

Выгодный знакомый никак не помог с трудоустройством, зато у них с Дашей (а она, между прочим, была на пять с половиной лет его старше) завязался роман.

Через пару лет, решив, что их чувства достаточно серьезны, молодые расписались. На свадьбе у Даши и радийщика гуляло человек триста со стороны жениха и двое – со стороны невесты: бывший сердечный, а теперь просто близкий друг и дочка Аня. Там, на свадьбе, в чаду и угаре, Владимир нашел нового сердечного друга по имени Зина. Именно она оказалась по-настоящему выгодным знакомством, потому что вскоре отвела его за руку к директору солидной радиостанции и сказала: «Возьмите этого человека, и пусть он ведет у вас передачу о театре! А я больше не могу быть его единственным слушателем. Во-первых, это огромное расточительство. Во-вторых, мне осточертело уже». Через полгода передача о театре осточертела всей радиостанции – и контракт с Владимиром продлевать не стали.

Еще через несколько лет Зина тоже вышла замуж, и тоже – за молодого. На ее свадьбе Владимир познакомился с Наташей. Но длительной сердечной дружбы на этот раз не вышло: Наташа была в ссоре с мужем, а помирившись с ним, дала Владимиру отставку. Так нарушилась традиция.

Раздался звонок в дверь, Владимир вынырнул из омута воспоминаний, заправил салат и поспешил впустить Аню.

Дочь все больше и больше напоминала ему отца: те же глаза, те же нахмуренные брови, кажется – еще чуть-чуть, и время повернется вспять, и прозвучит знакомый страшный вопрос: «Ну, как у тебя дела в школе?»

– Ну, как у тебя дела в театре? – с дедовскими интонациями спросила Аня.

– Давай… поужинаем сначала… – промямлил Владимир. Отказываться дочка не стала. – Ну, как у тебя дела в телеящике? Сняла сюжет? – перехватил инициативу отец. Сработало! Аня замерла и перестала накладывать салат в тарелку.

– Сегодня только часть сделать смогла. Завтра утром – основное. Интервью, стэндап и прочее. Надеюсь, успею смонтироваться, пока никакая собака не перехватила тему. А то у меня уже две недели сюжеты в эфир не ставят.

– Тебя же начальство раньше хвалило?

– Да, и продолжает хвалить. Кого не хвалят, те ушли давно, там вообще без вариантов. И все равно народу много, эфирного времени мало. Биг босс считает, что мы должны, как волки, друг у друга новости вырывать. Кто успел, тот и съел, типа. И платят только за то, что вышло в эфир.

– Я бы на вашем месте взбунтовался! – вскочил с места Владимир.

– Омм, папочка, релакс, – Аня сложила указательные и большие пальцы колечком, как медитирующий йог. – Бунтуйся не бунтуйся… Не нравится – вали. Не умеешь работать – вали. Не веришь в себя – вали. А на рынке предложение сильно превышает спрос, так что нет смысла особо выделываться. Зато сегодня на летучке объявили тендер. На самый позитивный сюжет к Новому году. Типа, люди устают за год от негатива, надо их порадовать. Хотят тридцать первого сделать все новостные выпуски сладенькими. Если Земля не налетит на небесную ось. Назначили три премии. Первое место и два вторых. Вот получу первую премию, и все они укакаются… Слушай, а в театре вашем нет никаких позитивных новостей? Ну вдруг?

Владимир оживился: вообще-то дочка очень скептически относилась к его работе. Однажды, еще в младших классах, когда он вел ее на день рождения к подруге, остановилась на полдороге и сказала строго: «Папа, я всем говорю, что ты снимаешься в рекламе. Смотри не проболтайся, что в театре играешь!»

– Вот малую сцену наконец открываем! – радостно начал Владимир. – Помнишь, я говорил? Капитан отдал своим студентам подвал, и они там сами все обустроили. В начале декабря будет первая экспериментальная постановка – «Майская ночь, или Утопленница». Если хочешь, можешь об этом сделать репортаж. Я для тебя выясню все, что надо.

– Очень актуально! – фыркнула Аня. – Майская ночь в декабре. И позитива выше крыши! Утопленница! Она утопилась! Радость и веселье! Рейтинг канала растет, все танцуют вокруг елочки.

– Но это же классика. Это Гоголь… – растерянно произнес Владимир.

– Да от вас ничего, кроме замшелой классики, и не дождешься.

– Ты не поняла – постановка экспериментальная. Студенты взяли самые страшные рассказы из «Диканьки» и делают чуть ли не комнату страха: там уже при входе какие-то мертвецы из гробов будут вставать, голоса звучать. В подвале места изначально было мало, но они решили задействовать все пространство, а не только сцену.

– А раньше что в этом подвале было?

– Да ничего не было. Архивы заплесневелые. Нам же в девяносто четвертом это здание от какого-то треста досталось, они почти двадцать лет не могли вывезти свои бумаги, так все и кисло. А потом выяснилось, что бумаги эти давно никому не нужны. Распечатали двери. Зрелище было не для слабонервных, я в тот день как раз заходил по каким-то делам, меня отвели, показали. Капитан тоже посмотрел, походил там среди гнилья и решил – денег у театра на благоустройство этой помойки нет, подвал нам не нужен – и отдал его студентам. И они своими силами там все разгребли. Может, все же расскажешь о них?

– Может, и расскажу. Но надо, чтоб они хотя бы год просуществовали, а то знаю я. Разгребли они вам все, отчистили, отдраили – а вы их потом пинком под зад, а помещение сдадите какому-нибудь ресторану. Ладно-ладно, не пыхти, я подумаю про ваш подвал. Но это по-любому не новогодний вариант. Местечковость какая-то. Ай, давайте умилимся – у Среднего камерного театра, про который мало кто помнит, появилась учебная сцена. А мне, менеджеру среднего звена из Южного Бутова, какое до этого дело?

– Почему учебная? Нормальный молодежный театр. Будет со временем. Называется – «Трюм». «Театр радостный, юный и модный»

– И название у них какое-то кондовое. Вашего Капитана нельзя к студентам подпускать, он из них раньше времени старперов сделает. Неужели нет современных пьес? Да наверняка тысячи их! Нет, надо поставить Гоголя. А чего не Фонвизина сразу? Или этого, Еврипида?

– Действительно, у Гоголя нет никаких шансов, когда в мире есть очаровашка доктор Хаус!

– Отец, ты чего? Хаус – это каменный век уже. Он себя изжил еще в третьем сезоне.

– Это многое объясняет. У нас со стариной Гоголем тогда вообще никаких перспектив в этом мире. А как поживает твой невероятно смелый и современный жених? Не покрасил ли волосы в скучный естественный цвет? Не вставил ли в нос кость какого-нибудь зазевавшегося искусствоведа?

Владимир весьма скептически относился к парню своей дочери, по профессии – отрисовщику фонов на мультипликационной студии, а по призванию – художнику-комиксисту.

– Умпалумп вынул из лица все железяки и побрился налысо. По моей просьбе, если хочешь знать. Кстати, а у вас в фойе театра по-прежнему голые страшные стены? Не пришла ли пора соскрести с них мох, обновиться и повесить что-то по-настоящему современное?

– Например, пару жуткообразных комиксов твоего жениха.

– Например! – подхватила Аня. – Представляешь, Умпалумпу и его группе в последний момент отказали в помещении! А они уже все подготовили для выставки.

Все сделали, понимаешь, деньги свои вложили. Вот я подумала – ты бы поговорил с вашим Капитаном, чтоб он разрешил ребятам повесить у вас в театре современные комиксы? Это привлечет к вам внимание молодежи. Мы будем неистово везде рекламироваться, это и для вас реклама. Вам же нужны новые зрители, верно?

– Я, наверное, не очень правильно понял. Ты ведь не о том, чтобы повесить в фойе театра, имеющего определенные традиции и историю, какие-то ученические каляки-маляки?

– А если в подвал? Ну который «Трюм», студенческий театр? Тем более что я о них репортаж сделаю.

– С «Трюмом» договаривайтесь сами, я там вообще никого не знаю. Но предупреждаю – у них очень тесно. И я бы на их месте сказал вам вот что: «Дорогие братья художники. Найдите себе какой-нибудь подвал, сами приведите его в порядок – и делайте выставку». Без обид.

– Да без обид, конечно. А могло бы получиться интересно. Все-все, я тебя не уговариваю. Слушай, а можно у тебя тогда пару стендов дома пока спрятать? Просто все готово к выставке, распечатано и наклеено. Мы сейчас по квартирам разбираем, а когда найдем место, увезем. Осталось еще три стенда пристроить, но это мелочь. А то прикинь – тридцать две таких доски здоровенных, два на три метра. Они у нас в спальне стояли и на кухне, мы с Умпой в коридоре на матрасике спали.

– У меня нет места, ты же видишь. А Дарья что сказала?

– Мама первая выбрала два стенда – в коридоре, по обе стороны повесила. С Умпалумповым программным комиксом «Волшебник из Умрудного города». Слушай, ну не надо делать такое лицо, как будто я тебе чудо-пылесос пытаюсь продать, набери в гугле хотя бы это название. Мама вот прочитала и попросила после выставки отдать ей всего «Волшебника».

– Даже так? – задумался Владимир. – Хорошо, наберу в гугле. Ладно-ладно, возьму два щита, за шкаф спрячу.

– Спасибо, папочка! Ты мой герой.

– Как тебя только в телевизоре держат? Совершенно не умеешь играть. Смотри, как это можно было сказать. «Спасибо, – хлоп-хлоп глазами, – папочка! Ты, – улыбка, – мой герой». Или вот так: «Спасибо, папочка! – Вдох, еще вдох, срывающимся голосом: – Ты мой герой!» Или…

– Это уже даже не каменный век, – перебила его Аня, – это палеозой. Или мезозой. Короче – парк юрского периода. Неужели в театре сейчас так по-старперски играют? Лучше уж совсем не уметь.

– По-разному играют, – заметил уязвленный Владимир. – К примеру, я сейчас ставлю один очень современный спектакль. По классике, по Грибоедову. Но пусть тебя это не смущает. У нас там мобильные телефоны на репетиции вовсю звонят, и прочие достижения техники имеются. Это мне Стакан Петрович такую работку сосватал. Помнишь Стакана Петровича, детка?

– Как не помнить. Противный, самовлюбленный толстяк.

– Я попросил бы о моем друге…

– Да ладно, мне можно. Во-первых, этот паршивый сериал про Батяню идет в одно время с нашим выпуском новостей и сбивает нам рейтинги. А во-вторых, твой друг нанес моей детской психике непоправимую травму!

– Я этого не знал. Ну-ка рассказывай, – нахмурился Владимир.

– Пожалуйста. В «Трех братьях и Кощее» он так умирал на сцене, что я поверила и зарыдала, как дура! Как же! Папин друг умирает! Мама даже вывела меня в фойе, чтобы успокоить. Сказала: «Больше никогда тебя в театр не возьму! Вечно ты меня позоришь!» А потом, когда все закончилось, мы с ней пошли за кулисы. И там сидел твой Стакан, живой, довольный, в костюме старшего брата и с граненым стаканом в руке. Ржал, водку лакал и продавал кому-то дубленку!

– А ты хотела, чтоб он по-настоящему умер?

– Он мог бы хоть разгримироваться… С тех пор я не верю в театр. Только в документальное кино! Слушай, а платят-то тебе нормально за современный спектакль с телефонами?

– Представь себе. Даже очень хорошо.

– Правда? Правда? Тогда одолжи мне, пожалуйста, десятку.

– Десятку чего?

– Тысяч рублей. До конца года. Как получу премию за лучший сюжет, сразу верну! Понимаешь, я тут записалась на парикмахерские курсы. Тихо, только не перебивай. Вот смотри, если я захочу уехать – мне нужна будет профессия. Я хотела на медсестру поучиться, но меня тошнит от человеческого говна. А парикмахеры ведь тоже везде нужны. Диплом дают международного образца. На русском и английском.

– Гримером можешь стать. Все лучше, чем рвать новости из глотки у других волков. Я могу устроить.

– Не хочу я быть гримером! Мне нужна запасная профессия, понимаешь? Умпа – он художник, язык рисунка понятен всем. А что я буду делать в Европе со своим журналистским образованием?

– А что ты вообще забыла в Европе?

– Это я так. На всякий случай. Погуглила и записалась на курсы. Но это незапланированная трата, и я никому не хочу про это говорить. Кроме Умпы. Но он думает, что мне хватает денег, а мне нет. Я вчера скалькулировала наши финансы – нет, не вписываюсь.

– А мать твоя что об этом думает?

– Ты что! Я ей ни-ни. И ты, пожалуйста, молчи.

Не говоря больше ни слова, Владимир сходил в комнату и вернулся с двумя пятитысячными купюрами. Только он кое-как разобрался со своим бюджетом и приготовился выплачивать музыкантше долг в два приема, как пришлось снова все перекраивать. Но Аня попросила денег у него, и именно у него! Значит – он должен! Не так часто его взрослая, самостоятельная дочь просит о помощи.

«А в старости она меня не забудет. В крайнем случае заберет в Европу и сдаст в комфортабельный дом престарелых для бывших работников культуры», – пришла утешительная мысль, когда после ужина он отмывал жир от сковородки.

Глава двенадцатая

Следствие ведет завкадрами

С горем пополам, за три встречи, отвлекаясь на телефонные звонки, вопросы Компетентного Бориса, шуточки княгини из бухгалтерии, комментарии Феди и так далее, и так далее, пьесу прочитали. Договорились о порядке репетиций: чтоб не отрывать от работы сразу всех, собираться будут по очереди. По вторникам и четвергам. За исключением тех дней, когда у Владимира спектакли. Такие случаи будут оговариваться особо, а репетиции – переноситься на удобные для всех дни.

Княжны танцевали отдельно, за закрытыми дверями и по собственному графику. Один раз Владимир дружески спросил у Ядвиги, не нужна ли ей какая-то помощь, на что она холодно ответила: «Как только понадобится, я вас об этом оповещу», – и больше он не высовывался.

Итак, закончился общий разбор пьесы, каждый персонаж уразумел свое место в спектакле. Прошел вторник, наступила среда. Перед отходом ко сну Владимир проверил почту – и обнаружил письмо от Нины.

«Владимир Игоревич, не смогла до вас дозвониться, надеюсь, вы это прочитаете. Вас срочно вызывает к себе заведующая отделом кадров, Евлампия Феликсовна Железных. Она только что прилетела из отпуска – и сразу на работу. Ей про вас рассказали. Приходите завтра с утра, так рано, как только сможете. Вас нужно оформить. Нина».

– Что значит – оформить? – строго спросил Владимир у плюшевого попугая. – Какого черта не сделать это в четверг, когда я там буду? Нашли холопа крепостного. А не буду я приходить завтра с утра. Так-то вот. У Виленина собственная гордость. Да или нет?

Он вскочил на ноги. Попугай вздрогнул, как будто кивнул.

– Вот! Ты меня понимаешь! Не поеду! – решил Владимир. – А не дозвонилась она потому, что телефон просто разрядился. Имеет право артист раз в полгода забыть напитать электричеством этого маленького карманного монстра? Да или нет?

Попугай не шелохнулся.

– Ладно, так и быть, подзаряжу крикуна, – сжалился над телефоном Владимир. И тот в благодарность разбудил его рано утром!

– Владимир Игоревич, здравствуйте, – сказала Нина, – надеюсь, что не разбудила вас. Соединяю с Петром Светозаровичем.

– Да, але. Который час? – только и смог произнести запутавшийся в пододеяльнике режиссер. Но трубка уже наигрывала мелодию ожидания, а Нина его не слышала. Оставалась надежда, что ситуацию прояснит директор.

– Владимир Игоревич, – официальным тоном произнес Петр Светозарович, – мы вас очень просим сегодня, в порядке исключения, приехать к нам в офис, чтобы встретиться с заведующей отделом кадров. Это необходимо для того, чтобы мы с вами смогли продолжать сотрудничество. Евлампия Феликсовна была в отпуске, вернулась и, так сказать, хочет, чтобы все было по форме. Если, говорит, он у нас будет получать деньги, то я должна убедиться, достоин ли он этого… Приезжайте, словом. С нетерпением ждем.

Владимир ничего не успел вставить – только поздоровался и попрощался.

Вот это новости. Какая-то Евлампия Феликсовна, какой-то отдел кадров. А что, если он ей не понравится? Тогда получается – прощай, Вова? Ведь с ним никакого контракта не подписали, все на честном слове. А он уже швыряется деньгами: туда десятку тысяч, сюда пятисотку, пива на днях выпил совершенно безрассудно! А долг чести висит над головой и каждое утро долбит в темечко гаммами и пьесами!

Снова в душе проснулись самые черные подозрения. Эти бизнесмены, видимо, решили воспользоваться им на начальном этапе. А теперь, когда он нашел подходящую пьесу, сократил ее, отобрал артистов – сынок директора, Эдик, сам все будет ставить.

– Кинули! Как лоха кинули! – закричал Владимир и легонечко ударился лбом о стену. Невинные вопросы директорского сына, заданные по ходу читок, сразу стали уликами в его адрес. Теперь, значит, наступает последний акт трагедии. Некая Евлампия Феликсовна, которая, может быть, вовсе и не начальник отдела кадров, а просто чья-то родственница, например первая жена директора, или сестрица ее, супруга Бориса Станиславовича Компетентного, поговорит с режиссером, найдет его недостаточно известным или еще какой повод выдумает – и конец. Естественно. До этого момента все было слишком гладко.

Владимир приехал на Верхнюю и нахально припарковался на офисной стоянке, на единственном свободном месте. Терять нечего. На входе показал охраннику пропуск, выписанный на полгода. Пропуск, конечно, отберут. Зачем было только его делать?

Нина уже ждала возле лифта.

– Скорее, скорее, скорее, – торопила она, – Евлампия Феликсовна два раза спрашивала о вас. Сейчас у нее Павел Петрович, потом – ваша очередь.

Нина провела Владимира через оранжевый коридор, который сменился серым. Потом, открыв скрипучую дверь с треснувшим в двух местах мутным стек лом, они вышли на узкую (очень подозрительную!) лестницу, поднялись этажом выше. И оказались в крашенном охрой предбаннике, в который выходило три двери. На первой было написано «Архив», на второй «Не входить», на третьей «Заведующая». Пахнуло канцелярией начала 80-х.

«Налево пойдешь – в архив попадешь. Направо пойдешь – совсем не войдешь. Прямо пойдешь – пропадешь», – тоскливо подумал Владимир. Распахнулась дверь с надписью «Заведующая». В предбанник вышел хмурый Павел Петрович. Пот лил с него ручьем, он утирался бумажной салфеткой с монограммой сети японских закусочных.

– Заходите, – подтолкнула Владимира Нина, – и ничего не бойтесь.

Владимир храбро открыл дверь, за которой пропадешь, и шагнул внутрь.

Евлампия Феликсовна Железных, миниатюрная ухоженная дама лет шестидесяти с небольшим, сидела за массивным письменным столом. Его широкая столешница покоилась на двух внушительных тумбах, украшенных резной дубовой листвой. На стене висел портрет незнакомого хмурого мужчины в черном костюме. В остальном же обстановка была более чем аскетическая: никаких кожаных диванов, этажерок, музыкальных центров, украшений или других излишеств. На столе – компьютер. Над компьютером – длинная узкая лампа на шарнире. Наверное, этой лампой светят в глаза допрашиваемым.

– Здравствуйте. Я – Виленин.

– Здравствуйте. Вы садитесь, садитесь. Разговор предстоит долгий.

Напротив стола появился (а может, Владимир его со страху просто не сразу заметил) тяжелый деревянный табурет. Режиссер присел.

В это время раздался звонок стационарного телефона, висящего на стене, за спиной у заведующей. Та привычным жестом сняла трубку, поднесла к уху, сказала, что слушает.

Трубка пробулькала что-то гневное.

– Позовите его, – приказала Евлампия Феликсовна. Владимир вцепился в табурет: сейчас кого-то позовут, и крышка ему. Ну, если удастся выбраться…

– Так, ты почему грубишь Марье Петровне? – тем временем грозно вопрошала заведующая. – Что значит – тупая? Не смей так отзываться о старших. Она – неэрудированная. Значит, расскажи ей про фараонов, а не груби. А вот так. Извинись и расскажи. Ты завтрак весь съел? А если подумать? А если еще подумать? А почему? Ты хочешь летом в турпоход? А ты хочешь, чтоб тебя со скалы ветром сдуло? Тогда – ешь. Через «не хочу». Компьютер выключи и уберись в своей комнате. Я так сказала. Все, позови Марью Петровну. Да, Марья Петровна. Он сейчас все сделает. Конечно. Звоните мне в любое время.

Она повесила трубку и пояснила:

– Внук, понимаете. Пока я была в отпуске, от рук отбился. Няню не слушается. Но вернемся к вам. Расскажите-ка мне про этот спектакль поподробнее. Все произошло у меня за спиной. Я приезжаю, и выясняется, что тут готовится какое-то выступление. Когда я уезжала, был разговор о тим-билдинге.

– Тут я вам мало помогу, – сыграл смущение Владимир, – это все в компетенции начальства. Могу рассказать то, что знаю я.

– Да-да, это я и хочу услышать.

Владимир положил руки на колени, как пай-мальчик, и, ничего не утаив, рассказал о пьесе, о кастинге, об артистах. Евлампия Феликсовна внимательно слушала и делала пометки в конторской книге. Казалось, что мужчина на портрете тоже слушает. И тут раздался новый звонок.

Заведующая прервала Владимира и сняла трубку.

– Слушаю тебя. Да. Ты позавтракал? А если по думать? Опять вывалил кашу в миску Франц-Фердинанду? А ты хочешь летом отправиться в морское путешествие? Хочешь? А если тебя ветром сдует с палубы? Тогда ешь! С собакой погулял? Выключи телевизор и пропылесось палас в гостиной. И перед Василисой извинись. Она не обязана интересоваться политикой. Я все сказала. Целую.

– Еще один внук, да? – заискивающе улыбнулся Владимир.

– Муж, – коротко ответила Евлампия Феликсовна и кивнула на портрет строгого мужчины. – Пока я была в отпуске, отбился от рук. Требует, чтобы медсестра, которая делает ему уколы, разговаривала с ним о международной обстановке. Ну, продолжайте.

Владимир продолжал.

– Значит, спектакль, – подытожила заведующая, когда он закончил. – Мне, по правде, эта идея нравится больше, чем какой-то сомнительный билдинг. Я навела справки об этих тренингах… И о вас тоже. Как я понимаю, ваши заслуги перед отечественным кинематографом изрядно преувеличены? Не тушуйтесь, это останется между нами. Я все понимаю, без саморекламы сейчас никуда. Объясните лучше, что вы сами хотите для себя извлечь из этой истории – кроме денег, конечно?

Владимир задумался. Что он хочет получить от спектакля? Опыт? Впечатления? Надо еще умудриться ответить так, чтобы понравиться этой женщине. И вдруг его понесло:

– Сначала я ничего не ожидал. Думал, вообще не получится. Потом посмотрел на людей, и мне показалось… что мне есть чему их научить, но им тоже есть чему меня научить. И через это взаимодействие мы все вместе… мы создадим… – Он растерялся.

Евлампия Феликсовна сидела напротив, и на лице ее не отражалось никаких эмоций.

– Ладно, создавайте, – вдруг разрешила она. – Да, в этом есть какая-то идея. Я, знаете, очень не люблю имитацию деятельности. Но тут чувствуется здравое зерно. Я распоряжусь, чтобы с вами заключили договор на эти три месяца. Вы приняты.

Она сняла трубку, не оборачиваясь, нажала несколько кнопок и коротко сказала: «Договор с Вилениным надо подготовить. До конца недели».

– Так, – вернувшись к Владимиру, продолжала она, – завтра принесите все необходимые для оформления документы. Я вам сейчас напишу перечень.

– А вы, кстати, не хотите поучаствовать в нашей самодеятельности? – решил схулиганить Владимир, – есть отличная роль. Такая, как бы вам сказать… Словом, Хлестова, свояченица Фамусова.

– Та, что ехала с Покровки и вся растряслась? С арапкой и собачонкой? – уточнила заведующая, не отвлекаясь от списка документов.

– Та самая, – кивнул приятно пораженный Владимир.

– Почему бы и нет? Что ж, могу сыграть. А то у меня за спиной спектакль затеяли, а со мной не посоветовались. Даже не спросили, хочу ли я в нем участвовать!

– Вы украсите! Вы его украсите! – прижимая к груди перечень необходимых документов, кланялся Владимир, отступая к двери.

Он выскочил в предбанник. Там уже переминался с ноги на ногу печальный Горюнин. Обменялись приветствиями.

– Вы не знаете, – тихо спросил Горюнин, – муж ей не звонил еще?

– Звонил.

– Ну, хорошо. После разговора с мужем она всегда на несколько часов добреет, – доверительно сообщил Горюнин. И исчез в кабинете с надписью «Заведующая».

Владимир спустился вниз, изучил список документов, который составила для него Евлампия Феликсовна. Ничего особенного. Все это у него есть, лежит дома, в отдельном конверте.

– Ну вот, Ниночка, я и отстрелялся, – лихо объявил он, подходя к столу секретаря.

Нина разговаривала по телефону. Она прикрыла рукой трубку и сказала:

– Теперь к Петру Светозаровичу зайдите, пожалуйста. Владимир снова встревожился. Что теперь от него потребуется? Укротить саблезубого тигра?

В кабинете директора было полутемно и прохладно.

– Ну, как вам Евлампия Феликсовна показалась? – спросил он Владимира.

– Вопиющая… я хотел сказать, выдающаяся женщина.

– Нет, она у нас не вопиющая. Никогда не повышает голос. Иногда думаешь: ну крикни на меня, ты ведь женщина! Крикни! Сразу легче станет. Не кричит. Сидит и смотрит. Эфа. Такая змея есть ядовитая. Мы ее так меж собой зовем – Эфа. По инициалам. Е-Фэ. Так чем дело у вас кончилось?

– Сказала кому-то, чтоб договор со мной заключили. И согласилась на роль Хлестовой, – коротко отчитался Владимир.

Петр Светозарович подошел к окну и медленно перекрестился на видневшиеся вдали купола церкви.

– Ну, теперь будет спектакль, – выдохнул он, – теперь без проблем. Вы, Владимир, у нас – миротворец.

Мы эту всю историю закрутили у нее за спиной, я очень боялся, что Эфа не одобрит. Подумал: вы человек посторонний…

– …вас не так жалко, – докончил за него Владимир.

– Вот-вот, – покивал директор, потом резко тряхнул головой: – Да нет, вы не так поняли.

Но глаза его говорили другое: да, Владимир, вы все правильно поняли. И только что избежали почти смертельной опасности.

Глава тринадцатая

Я бросил кровать!

Младший сын генерального директора расстался с очередной девушкой. Об этом стало известно благодаря Нине, которая утром проходила мимо распахнутого настежь кабинета креативного координатора. Эдуард явился на работу рано – небывалое дело, к тому же он выкрикивал очень злые и несправедливые вещи, каких от него отродясь не слышали. Нина замедлила шаг, подкралась поближе к источнику интригующего шума и заглянула внутрь. Эдуард сидел спиной к входной двери, водрузив ноги на стол, и громко говорил по телефону. Так что любопытная секретарша узнала все подробности трагедии – и щедро делилась ими с княжнами и другими заинтересованными лицами.

Когда Владимир подошел к столику секретаря, Нина с подругой как раз обсуждали возможные последствия происшествия. Вообще-то младший сын Петра Светозаровича довольно часто менял возлюбленных. Но на сей раз он поступил чересчур поспешно даже по своим меркам: прошло всего два месяца с момента первого свидания – и все, в утиль?

– Скоро он будет подходить к девушке, знакомиться с нею – и тут же бросать, – предположила пухленькая княжна. – Привет, крошка, как тебя зовут? А меня – Эдуард. А теперь – прощай, лживая мегера, я тебя бросил!

– А потом он усовершенствует свой метод! – развила идею Нина. – Войдет в помещение, пересчитает девушек по головам, крикнет: «Кого увидел – всех бросаю!»

– И запишет в свой твиттер: «Сегодня бросил пятнадцать штук. Отстаю, отстаю! Вчера к этому времени бросил уже больше двадцати».

– Но так будет недолго продолжаться, – подытожила Нина, – его увезут в психиатричку. Он там будет лежать, привязанный к кровати, и вопить: «Я бросил медсестру! Почему ее до сих пор не сменили?»

– Я бросил кровать! – вторила ей подруга. – Я бросил подушку! И простыню!

– Привет, – поздоровался Владимир, – в меня только ничего не бросайте, пожалуйста.

– Ой, у нас тут такое! – вытаращив глаза, прошептала Нина. И начала заново пересказывать историю, которая за день обросла невероятными деталями.

– Да, неприятно, – отстранился от подробностей Владимир, – но все бывает. Главное, чтобы он вовремя был на репетиции. Сегодня у нас первые сцены – ты помнишь? Лиза, Софья, Фамусов, Чацкий. Молчалина пока не будем дергать. И Петрушка со склада. Так?

– Так, – сверившись со списком, подтвердила Нина. – Все уже оповещены, все будут.

Все – да не все. Эдуард Петрович, должно быть, сильно переживал разрыв с любимой. Поэтому он заперся у себя в кабинете, телефоны отключил, на стук не откликался. Врубил громкую музыку и страдал в одиночестве, а может – творил.

– Я думаю, работает он, – сказал Петр Светозарович. – Он у нас сочиняет названия моделям продукции. Там накопилось порядочно. Должно быть, у него вдохновение. Когда вдохновение – он про все забывает.

Нина выразительно подмигнула подруге. Подруга – княжнам со склада. Те – своим соседкам. И так далее. Несмотря на то что танцы были назначены после основной репетиции, девушки пришли пораньше, чтобы посидеть в зрительном зале. Ну и выяснить подробности личного несчастья Эдуарда, если получится. Владимир решил никого не прогонять: хоть вопрос с Хлестовой и разрешился наилучшим образом, но от непрофессиональных артистов можно ждать всякого. Вдруг что сорвется – тут какая-нибудь княжна-статистка и сможет всех спасти.

Жаль, нельзя Чацкого барышней заменить. Это, конечно, интересный поворот – но слишком смелый. Чацкий – девушка, Скалозуб – девушка. Фамусов, Петрушка – тоже дамы. Один Молчалин – мужчина, причем – старомодный джентльмен. И потому старается быть вежливым и услужливым со всеми героинями… Для экспериментальной студенческой труппы при Среднем камерном театре такая постановка была бы в самый раз. Но не для обыкновенного консервативного трудового коллектива.

Прошли первую сцену – с Лизой и Фамусовым. Елена, как примерная ученица, выучила свою роль назубок и тараторила на одном дыхании. Петр Светозарович читал по бумажке, с каким-то удивлением: словно впервые видел этот текст. Отыграли свое Софья и Лиза – тут нареканий не было, они еще на прослушивании уловили верный тон. Снова вышел Фамусов, кое-как втиснулся в образ. Следовало бы тут же запускать Чацкого – но Эдуард Петрович по-прежнему не подавал признаков жизни. Нина звонила ему каждые пять минут, несколько раз бегала подслушивать под дверью. Все то же самое: музыка гремит, никто не отзывается. Еще раз прогнали с начала. Владимир заметил, что Петр Светозарович невольно подлаживается под партнеров по сцене. Ульяна-Софья, хоть и читала по бумажке, но двигалась легко, с полуслова понимала указания режиссера. И Фамусов рядом с нею был настоящий московский барин, строгий папенька. Елена-Лиза слишком частила, стараясь, видно, показать, что знает текст назубок, – и с нею Фамусов тоже мельчал, делался суетлив.

Явился Петрушка. Этот человек еще на прослушивании, когда Владимир просил каждого рассказать немного о себе, признался, что любит выпить, но пьет строго в соответствии с поводом. Так, например, первая репетиция – это повод. Но выпить можно и после нее. Петрушка поставил на пол авоську, в которой предательски звякнули пивные бутылки.

– Ну вот, – ласково улыбнулся он и посмотрел на режиссера своими ясными голубыми глазами.

Нина сделала два контрольных звонка Эдуарду и покачала головой – мол, не отвечает. Рабочий телефон выключен, мобильный – тоже, хоть ты обзвонись. Одна из княжон предложила написать ему письмо на электронную почту и сама вызвалась это сделать.

– Мазохистка, – шепотом сказала Нина. – Хочет, наверное, чтобы и ее бросили.

– Знаешь, – рассудительно заметила пухленькая княжна, – я бы не отказалась, чтоб меня так бросили. Девчонки говорят, он своей последней купил «пежо». Два месяца терпеть Эдичку ради личного «пежо» я, например, согласна.

– Так беги скорее, пиши ему письмо, пока не опередили! – засмеялась Нина.

Тут Владимир попросил тишины в зрительном зале и вызвал на ковер Петрушку и Фамусова.

Было немного странно наблюдать эту сцену со стороны: он столько лет сам выходил Петрушкой и вот теперь учит другого.

Вернулась княжна, вызвавшаяся отправить письмо. Нина сделала пару дежурных звонков пропавшему Чацкому. А два старца – Фамусов и Петрушка – все еще переминались с ноги на ногу и никак не могли уразуметь, чего от них добивается режиссер. Версия Владимира подтвердилась: Петр Светозарович подлаживается под партнера. А Петрушка играл отвратительно. К тому же ему мешали собственные руки. Поскольку текста никакого ему не полагалось, то не было у него и распечатки с ролью, которую можно было бы мусолить и перелистывать. Он спрятал руки в карманы. Сложил их на груди. Потом почесал в затылке. Поковырял в носу.

– Петрушка-вечно-ты-с-обновкой, – монотонно начал Фамусов.

Петрушка, глядя в потолок, почесал за ухом. С таким же успехом Фамусов мог разговаривать со столиком Марии Антуанетты.

– Так не пойдет! – остановил Владимир. – Нина или кто-нибудь, дайте Петрушке любой сценарий.

Нина подбежала с распечаткой.

– Это что, другая роль? – подслеповато сощурился Петрушка. – Договаривались, что я без слов.

– Вы – без слов, – подтвердил Владимир. – Это реквизит. Фамусов говорит: «достань-ка календарь» – вот вы достали. Это – календарь. Условный.

– Календарь, – кивнул Петрушка. – Ну?

– Я найду отрывной календарь, у меня где-то на антресолях должны быть. Идея такая. Барин тут распинается: запиши то, отметь се, а Петрушка – то есть вы – ничего не записывает. А отрывает по листку от календаря и швыряет. Как ромашка: «Любит – не любит». Понятно?

– Ну. Мне сейчас рвать? – с готовностью спросил Петрушка.

– Нет, сейчас изобразите, что отрываете листки. А вы, Петр Светозарович, поживее, поэмоциональнее. Лихо так: «Петрушка! Вечно ты обновкой!» Это – ваш секретарь. Ну, как бы Нина.

Нина хихикнула.

– Да, такие раньше были секретари. До отмены крепостного права. И вы секретарю даете указания, что записать. Ну представьте, что вы составляете план работы на неделю.

– А, понял, – сказал Фамусов, – календарь – это ежедневник. А я ещё думаю, зачем в календаре писать?

– А вы – рвете календарь, и наплевать, что барин говорит. Понятно? – продолжал Владимир, обращаясь уже к Петрушке.

– Ну! – ответил тот.

Это «ну» могло означать все что угодно. В данном случае оно означало, кажется, «нет, не понимаю». Попробовали еще раз. И еще. Из-за бестолкового Петрушки Фамусов быстро скис. Владимир объявил пятиминутный перерыв. Ульяна отвела Владимира в сторону и шепотом сказала, что в пьесе секретарь Фамусова – не Петрушка, а Молчалин, вот и в списке действующих лиц это указано. Владимир отделался от нее, сказав, что у такого важного господина должно быть два секретаря: один дома, другой на работе. Снова послали за Чацким. Безрезультатно. Княжна-мазохистка сбегала на свое рабочее место, проверила почту – нет ответа.

– Вы знаете, кто такой пономарь? – устало спросил Владимир у Петра Светозаровича, когда тот в десятый раз монотонно поприветствовал Петрушку.

– Примерно, – с достоинством ответил босс.

– Слышали, как он читает?

– Не довелось.

– Он читает точно так, как вы сейчас.

– А как надо?

Владимир показывал как. Фамусов продолжал бубнить по бумажке. Петрушка стоял столбом, не зная куда деть руки. Распечатку сценария, изображавшую календарь, он где-то оставил, когда выходил перекурить. Две княжны, которым наскучило сидеть просто так, отправились ее искать.

Вдобавок ко всему Елена собрала вокруг себя кружок вольнодумцев. Она сидела в «зрительном зале», читала детективный роман и делилась с окружающими особо жуткими подробностями. Княжны, чувствуя поддержку заместителя по продажам, перешептывались, обсуждая то книгу, то беднягу Эдуарда. Они не то чтобы сильно шумели, но вели себя слишком вольно, от чего артисты расслаблялись, тупели и не желали понимать, что от них требуется. По-хорошему, следовало бы всех посторонних отчитать и выгнать в коридор, но так не хочется скандала. Начинать с ругани, кричать на девушек – значит уронить свой престиж в глазах труппы.

Владимир остановил почтенных старичков, попросил каждого из них представить всю сцену целиком, проиграть ее в голове и направился к смутьянкам.

– Свидетеля убили, арестовали повара, который ни при чем, – лениво сообщила Елена, переворачивая страницу.

– А что горничная? – спросила княжна, увлекавшаяся ирландскими танцами.

– Беременная вернулась к мужу, он вокруг нее скачет. Но мужа, я думаю, тоже убьют… Владимир Игоревич, а я нужна вам еще сегодня? Потому что у меня дела как бы есть.

«Если бы я знал! – мысленно заломил руки Владимир. – Ведь будет как всегда. Только я ее отпущу, явится этот дефективный Чацкий! А не отпущу – не явится, и она на меня озлится!»

Не дождавшись ответа, Елена снова уткнулась в книжку.

– О, повара уже отпустили за отсутствием улик! – сказала она.

Княжны воспряли духом.

– Вы не радуйтесь, его сейчас замочат… – предупредила Елена.

– Гражданин режиссер, я уже мысленно все представил! – крикнул Фамусов. – Дальше-то что будем делать?

«Как Капитан с нами справлялся, когда нас было двадцать с лишним молодых, наглых, самоуверенных?» – с тоской подумал Владимир.

Елена читала. Княжны были готовы поддержать любую ее выходку. Старики стояли на «сцене» и ждали указаний.

Владимир встряхнул волосами. Поправил очки. И вдруг встал на колени перед Еленой. Она растерялась. Воспользовавшись замешательством, режиссер деликатно изъял у нее роман, заложил визиткой, заменявшей закладку, передал ближайшей княжне, жестом указав, что книгу следует положить на подоконник. Княжна повиновалась.

– Что вы? Зачем? Быстро встаньте, пол грязный! – чуть растерянно, но в то же время строго сказала Елена.

– А теперь тем же тоном повторите: «Вы баловник, к лицу ль вам эти лица?» – распорядился Владимир. Елена повторила. – Отлично, запомните эту интонацию! – поднимаясь на ноги, громко сказал режиссер. – Все сначала. Лиза и Фамусов – приготовиться. Петрушка на сегодня свободен. А если я еще услышу в зрительном зале шепот и шорох, удалю всех наблюдателей.

Княжны притихли. Фамусов и Лиза заняли исходную позицию: она спит в кресле, он готовится внезапно выйти из воображаемой двери. Петрушка подхватил авоську, звякнул на прощание пивными бутылками, потоптался на пороге и исчез.

Бесшумно вошла Ядвига и присела на скамеечку у двери.

– Ну, как я тебе? – с тревогой спросил у нее Петр Светозарович, когда они с Лизой отыграли свой эпизод.

– Никуда не годится, – безжалостно ответила жена.

– Да, я и сам чувствую, – приуныл директор.

– Перерыв, – скомандовал Владимир. – Через пять минут – все вместе и сначала.

– Ну, видишь, что у нас получается? – подойдя к Ядвиге, сказал Владимир. – Ничего не получается. Может быть, попробуешь с ним дома позаниматься, отдельно? Он меня как будто не слышит.

– Даже не пытайся разделить со мной ответственность за провал, – улыбнулась Ядвига. – На мне танцы, этого более чем достаточно. В моих девочках я уверена. А актеры – твоя личная головная боль.

Закончился перерыв. Вернулись две княжны, ходившие на поиски потерянной распечатки. Распечатку они не нашли, зато привели Эдуарда. Как и предполагал отец, мальчик работал и обо всем забыл. Выбежал в туалет – и тут был схвачен бдительными девушками.

– I`m so sorry! – прижимая руки к груди, покаялся Эдуард. – Я так извиняюсь. Личные обстоятельства, понимаете…

– Понимаем! – хором ответили княжны. Эдуард с изумлением взглянул в их сторону и продолжал:

– Мне кажется, я поработал плодотворно. За пять часов придумал два неплохих названия.

– Целых два? Невероятная трудоспособность! – поразилась Ядвига.

– Всего придумал несколько сотен. Но они мне не понравились. А эти два кажутся дельными.

– Ну-ка, – распорядился отец, – озвучь их нам.

– Э… Начнем с комплекта в классическом стиле для состоятельных адвокатов – стол, стул, стеллаж. Назовем его Ульпиан. В честь одноименного римского юриста.

– Ульпиан, нормально. Звучит, – одобрил директор. Даже Ядвига не нашла к чему придраться.

– И второе. Книжный шкаф застекленный. Грибоедов пусть будет.

– Грибоедов? Почему Грибоедов? Не улавливаю логики… – произнес Петр Светозарович.

– Логики? – заюлил Эдуард и перешел в наступление: – Во-первых, у нас нет еще ни одного шкафа по фамилии Грибоедов. Во-вторых, Грибоедов, как всем нам известно, писатель, а в книжных шкафах хранят именно что книги. А в-третьих, у меня из-за вашего спектакля в голове один этот Грибоедов проклятый!

Ядвига презрительно фыркнула и вышла из переговорной, неслышно прикрыв за собой дверь.

– У шкафов фамилий не бывает, это ты заработался, сынок, – спокойно отбил атаку Петр Светозарович. – Отдохни, а потом покажешь мне то, что придумал и забраковал. Ну, уважаемый, мы свободны?

Владимир посмотрел на часы. До репетиции бала оставалось еще двадцать минут, но княжны все в сборе, и Ядвига, наверное, курит на лестнице и скоро вернется.

– Да, на сегодня – все. Постарайтесь, пожалуйста, не растерять то, что мы с вами создали. Елена – интонации и помедленнее. Ульяна – замечательная пластика, но говорить надо громче. Петр Светозарович. Соберитесь, пожалуйста. А с вами, Эдуард, нам, наверное, придется встретиться отдельно. У вас главная роль, много больших монологов.

– Я готов, – ответил тот, – жду ваших указаний.

– Хорошо. Нина сообщит каждому, когда будет следующая репетиция.

Владимир распрощался со всеми и вышел на лестницу. Ядвига действительно была тут; она уже докурила сигарету и смотрела, как крупные капли дождя падают на оконное стекло и стекают вниз.

Всякий раз, когда Владимир видел ее, ему подсознательно хотелось как-то выслужиться. Не потому, что она жена директора. И не потому, что она женщина. Даже не потому, что она – красивая, элегантная женщина. Просто какая-то сила толкала его к ней, и он заводил разговор. После каждой такой беседы чувствовал себя дураком, клялся, что без серьезного повода больше никогда с Ядвигой не заговорит, но клятвы мгновенно забывались. А иногда она первая обращалась к нему.

– Вот не знаю, как провести завтрашний вечер, – задумчиво сказала Ядвига. – У мужа деловая встреча, а мне так хотелось выйти в свет.

– А у нас в театре завтра как раз «Зойкина квартира». Я там играю. Хотите… хочешь посмотреть? Я оставлю билет.

– Положим, купить билет я пока еще в состоянии.

– Но я пригласить просто…

– К тому же «Зойкину» я смотрела летом, у Серебренникова. Ты, кстати, видел?

– Да, но это другое…

– Неужели у вас лучше?

– При чем тут «лучше», «хуже»? Бабочка лучше воздушного шара или хуже?

– Смотря какая бабочка. Смотря какой шар. Значит, ваш спектакль хуже. Был бы лучше – ты бы так прямо и сказал, а не придумывал сравнения с бабочками.

– Если тебе так хочется думать – да, у нас отвратительная постановка, жуткие декорации, гнусный свет, про игру актеров вообще промолчу! Особенно омерзителен тип, который играет графа Обольянинова.

– Зачем эти обиды? Не надо. Может быть, у вас и в самом деле неплохой спектакль. Просто мне хочется чего-то другого… А ты Обольянинова, значит, играешь?

– Играю, – буркнул Владимир.

– Того самого, который «не называйте меня маэстро»? Похож. А какой шикарный Обольянинов у Серебренникова!

– Обалденный, – коротко ответил Владимир, щелкнул зажигалкой и отошел в сторону.

Вот почему она с ним так? С этой минуты – больше никаких разговоров об отвлеченном!

Ядвига удалилась. Через десять минут, проходя мимо репетиционного зала, Владимир услышал ее энергичный голос:

– Что ж вы все такие зажатые? Плеткой вас, что ли, стегать? Вы пришли на бал, танцевать. Не стены подпирать! Не мужиков клеить! Не платья показывать! А танцевать. Это маменьке надо всех выдать замуж. А вы – молодые, здоровые девушки, вам скучно сидеть дома, вы там сидите и слушаетесь старших. А тут – бал, где вы можете показать себя. И старшие вас не перетанцуют. Но вам наплевать, смотрят они сейчас на вас или в свои карты. Вы – главные, ради вас устраивался бал, ради вас вертится мир. Почувствуйте это и тогда сможете расслабиться.

«А это идея, – подумал Владимир, – внушить каждому, что он – главный. Больше будет ответственности».

Вечером он не удержался и позвонил Стакану. На этот раз старый друг сам подошел к телефону.

– Как здоровье? – поинтересовался Владимир.

– Лучше, чем у многих, – самодовольно сообщил Стакан. – Наша бриллиантовая теща позвонила продюсеру канала и велела повлиять на сценаристов. Чтоб они поаккуратнее писали роли. В соответствии с возрастом артистов. Теперь лафа. Вчера в джакузи валялся, а потом мне массаж делали. Пять дублей. Такие девочки! А сам-то как?

– Нормально. Ты мне скажи, преподаватель сценической речи. Ты что преподаешь Петру Светозаровичу?

Чему ты его учишь? Он по бумажке прочитать – и то не может.

– Да ничему я его не учу. Что ты, Виленыч, как маленький, ей-богу.

– Что значит – не учу? Он же тебе платит за это!

– Платит за это. А на самом деле ему просто не с кем выпить, поговорить по-человечески.

– Так он тебе платит, да к тому же еще наливает?

– Да. Тяжела участь преподавателя сценической речи. Приходится за жалких двадцать тысяч в месяц пить с ним по два часа в неделю и выслушивать такую муть! Такую!

– Какую? – насторожился Владимир.

– Не скажу. За что-то же он мне все-таки платит. Будем считать, что за молчание.

Владимир вздрогнул. Вернулись его давнишние подозрения о криминальном характере мебельного бизнеса.

– Расслабься, Виленыч, – сказал Стакан, – ты какой-то пугливый стал. Все в рамках Уголовного кодекса. Но такая несусветная чушь и скука смертная!

Глава четырнадцатая

Первая замена

«Все же странно, – думал Владимир, доедая яичницу, – если каждое утро я ем примерно одно и то же, в одно и то же время, сидя на одном и том же месте, над головой в это время звучат одни и те же гаммы, и ничего не меняется, кроме времен года за окном, то почему каждый мой день не похож на предыдущий? Я совершаю привычные, одинаковые движения, допиваю кофе, встаю из-за стола, иду мыть посуду. Это как хорошо выученная роль, которую я играю ежедневно. Но в какой-то момент происходит сбой, и дальше я уже вынужден импровизировать». Владимир решил, что сегодня он поймает этот момент и полностью его осмыслит. Вот он помыл посуду, идет в спальню, где на столе лежит распорядок дня. Пока что все происходит в соответствии со сценарием. Смолкли гаммы над головой – значит, время к двенадцати. Точно, часы показывают 11:43. Он всегда в это время сверяется с хронометром. И тут Владимир вспомнил про отрывной календарь для Петрушки, который он обещал найти. Вовремя вспомнил – сегодня как раз очередная репетиция. Он отвезет календарь в офис, сдаст Нине под расписку и сбросит с себя этот груз.

Календарь лежал на антресолях – пришлось лезть за стремянкой. Стремянка стояла за шкафом в спальне, в самой глубине. Вдобавок там обнаружился давно утерянный пыльный носок и «картина» – подарок Аниного возлюбленного художника. Картину он нарисовал специально, за одну ночь – в благодарность за то, что Владимир Игоревич приютил у себя дома два стенда с комиксами. По мнению Владимира Игоревича, комиксов было более чем достаточно, и не стоило утруждаться, рисовать до самого утра. Тем более что особенного старания в исполнении «картины» он не обнаружил. В центре холста помещалась птица, нарисованная как-то по-детски наивно. Чтобы зритель понял, что это за птица, у нее над головой было написано «чайка». Чтобы понял даже самый недогадливый зритель, от слова «чайка» к голове птицы вела кривая стрелка. На спине у птицы стоял кукольный столик с самоваром, за ним сидели люди, тоже довольно безыскусно нарисованные, и пили чай с баранками. Один человек висел в малярной люльке и выводил на крыле бедной птицы какие-то неразборчивые каракули. Другой человек стоял, как на ходулях, держась руками за чаячьи ноги и корчил рожи. Третий большой сапожной щеткой начищал птице перепончатую лапку. В пустом левом углу, в кресле-качалке, укрывшись газетой, спал старичок. Владимир подумал, что надо найти вместительный полиэтиленовый пакет и убрать туда картину. И вешать ее на стену перед приходом Ани.

«Пакет для чайки» – записал он в распорядок дня, убрал картину обратно за шкаф, заглянул в ванную, кинул носок в корзину для белья, протер зеркало, вспомнил про календарь, вернулся в спальню, взял стремянку и забрался на антресоли.

Над головой гремело «Полюшко-поле» – и обрывалось, и начиналось сначала. Видно, какому-то ученику никак не давался сложный проигрыш.

«Полюшко-поле…» Владимир поднялся на две ступеньки и замер: вот оно в чем дело! Вот где разгадка-то! Каждое утро над головой звучат гаммы – «до-ре-мифа» – ну и так далее. Гаммы и упражнения. Одни и те же.

И хоть играют их разные дети, но выходит у них одинаково: старательно и неумело. «Бум-бум-бум» – по клавишам. И Владимир в это время совершает одни и те же действия: зарядку делает, жарит яичницу, варит кофе, завтракает, моет посуду. Это ведь тоже не требует особой сноровки. И пока не закончатся гаммы – вплоть до без четверти двенадцать – он и сам играет гамму, разминается. Но стоит только там, в квартире на третьем этаже, более взрослому ученику сесть за инструмент и заиграть что-нибудь пусть простое, но осмысленное, как и сам Владимир меняется. Например, садится за стол писать пьесу. И пишет ее как тот, кто сейчас наверху пытается одолеть «Полюшко-поле»: три строки удачно – и тупик. «Так вот в чем дело!» – снова осенило Владимира. Писать надо вечером, когда над головой играет профессиональный музыкант, то есть сама преподавательница! Тогда и пьеса польется, как песня. Надо попробовать. Нет, в самом деле.

Обрадованный, он взлетел на верхнюю ступеньку стремянки, распахнул дверцы антресолей. Календари лежали в картонной коробке из-под мандаринов, в самом низу, под чистыми тетрадками и конвертами с фотографиями, которые не поместились в альбом. Владимир спустил коробку вниз, стал перебирать свое добро. Тетради – это хорошо. Это всегда кстати. Вот как закончится это «Горе от ума» с мебельщиками, как вернется он к своей пьесе, так тетради и понадобятся. Будет он по вечерам слушать джазовые импровизации – и тоже импровизировать. Не удержался, достал из конверта фотокарточки. Это еще Рита фотографировала. Ранняя осень, на земле лежат черно-белые листья. Владимир, Стакан и Леха идут по бульварам. Вот они окружили скамейку и изображают пародию на акробатическую композицию. Вот – подпрыгнули по команде. Рита долго мучилась с этим кадром: половину пленки извела, пока не удалось поймать всех троих, не смазав изображение. Хорошо получилось. Леха парит над землей выше всех, Стакан смешно барахтается в воздухе, да еще и рожу скорчил такую, будто его с третьего этажа сбросили, а Владимиру надоели бесконечные дубли, он не очень высоко подпрыгнул и почти опустился на землю. Вот еще смешной кадр: Рита засыпала их листьями и велела лежать неподвижно. Они лежали – но гримасничать-то им никто не запрещал! А это они уже серьезные, около служебного входа в театр. Кадр называется «фото для истории». «Потом, через тридцать лет, я вас точно так же здесь сфотографирую. Вы уже будете все великими артистами, но уж, пожалуйста, не зазнавайтесь», – со смехом сказала Рита.

– Нет, – сказал вслух Владимир, – не сфотографируешь. И служебного входа того уже нет, там теперь парковка банковская. И великими артистами стали не все.

Если совсем честно, великим стал только Леха. Видимо, потому, что он единственный из троих не был женат на Рите.

А вот известный кадр: Леха сидит на крыльце, подперев кулаком щеку. Где только не перепечатывали эту фотографию! Даже плакат с нее в девяностых сделали и продавали в подземных переходах. Рита, конечно, ни копейки с этого не получила, даже вмешательство Мирры Яковлевны не принесло результатов. И до сих пор всем нравится это фото. А ведь Рита просто так тогда щелкнула, чтобы последний кадр добить и поскорее сдать пленку в проявку. Вернее, на самом последнем кадре, наполовину засвеченном, были Стакан и Владимир… Впрочем, это неважно. Надо обязательно позвонить Лехе. Вот только не сейчас, сейчас надо искать календарь, потом ехать к мебельщикам. Назначить день, собраться – и позвонить.

«Полюшко-поле» над головой наконец-то сменилось другой пьеской. А вот и реквизит для Петрушки. Владимир достал из коробки прозрачный полиэтиленовый пакет с отрывными календарями. Такие календари дарила всей труппе заведующая литературной частью Светлана. Первого января Владимир торжественно объявлял сам себе, что с сегодняшнего дня он начинает новую жизнь, вешал подарок на стену, отрывал первый листок, второй, третий… Потом забывал. Потом отрывал срезу несколько листков… Потом обнаруживал, что на улице – август, а на календаре – март. Убирал календарь на антресоли, ждал следующего года, и все повторялось.

Владимир выбрал два календаря – за 1985 и за 1988 год. Пусть Петрушка рвет их, дождались они своего часа.

Он бережно убрал оставшееся в коробку, поставил коробку обратно на антресоли, отнес стремянку в спальню, вспомнил о пакете для картины, отправился на поиски – и тут зазвонил мобильный телефон. Нина очень, очень, очень извинялась, но просила режиссера сегодня подъехать чуточку пораньше, для конфиденциального разговора с Петром Светозаровичем.

Владимир собирался перед выходом кофе попить, сосредоточиться: сегодня будет первый общий сбор гостей Фамусова, каждому надо указать его место – но какой уж тут кофе. Оделся, спустился вниз, сел за руль. Дорогой слушал какое-то радио, ничего не услышал, не запомнил.

Всю дорогу убеждал себя: «Я просто напутал с документами для кадровички, перепишу анкету – и никаких проблем». Но уже паркуясь на офисной стоянке, где ему выделили отдельное место, подумал: «А вдруг спектакль – это прикрытие? А на самом деле затевается что-то противозаконное, и я уже тем, что сдал все свои документы, подписал себе приговор? Сейчас сядем за стол, и Светозарович скажет – ну вот, Володя, теперь ты фиктивный директор фирмы, на которую мы спишем все свои долги и налоговые прегрешения. Тебя, конечно, посадят. А ты не будь лопухом!»

Ведь сплошь и рядом происходит такое! Берут чужой паспорт и регистрируют на него что-нибудь незаконное. Хорошо, что квартира принадлежит бриллиантовой теще – не отнимут…

– Здравствуйте, Владимир Игоревич! – поприветствовала его Нина и достала из какого-то неприметного ящика бутафорский лорнет с большим сизым носом, – а я уже подготовилась к репетиции. «Ах, гран маман! Ну кто так рано приезжает?»

– Привет. Молодец, – улыбнулся в ответ Владимир и положил на стол свой сверток. – Я тоже подготовился. Вот календари для Петрушки.

– Так, записываю в реквизит, – сказала Нина, убрала сверток и что-то чиркнула на отдельном листке. – А Петр Светозарович как раз у себя, один. Сейчас я спрошу, может ли он вас принять.

Позвонила, спросила. Убедилась, что может.

На негнущихся ногах Владимир вошел к директору.

Кабинет встретил его тишиной и полной иллюминацией: горели и лампы дневного света под потолком, и торшер в углу, и настольная лампа, и даже светильники, встроенные в сервант с дорогими безделушками, подарками от партнеров по бизнесу.

– Ну, здравствуй, великий режиссер! – весело воскликнул Петр Светозарович.

Владимир вежливо кивнул и подумал о том, что Евлампия Феликсовна обнародовала результаты своих изысканий, и вся фирма теперь знает, что никакой он не советник Михалкова по самым важным вопросам киноискусства. Самозванца, скорее всего, решили выгнать или уменьшить сумму его гонорара. По сравнению с теми ужасами, которые он придумал и пережил по дороге, это было сущей ерундой. А свет везде горит, потому что директор будет проводить допрос с пристрастием.

– Что же ты, режиссер, не следишь за своими артистами? – продолжал веселиться мебельный босс. Он предложил Владимиру присесть, сам же вышел из-за стола и, прохаживаясь туда-сюда по кабинету, сообщил причину поспешного вызова.

Оказалось, что княгиня из бухгалтерии не оправдала оказанного ей доверия и преждевременно ушла в декретный отпуск. Вроде бы опытная мать двоих детей, все рассчитала, но что-то пошло не так, и со вчерашнего дня она дома, соблюдает режим и наслаждается покоем и тишиной. Настолько, насколько можно наслаждаться ими в обществе двух здоровых активных дошколят. Тут же выяснилось, что все дамы в офисе чуть не с первого дня догадались об интересном положении коллеги и одобрительно перешептывались по этому поводу. Женщины такое сразу замечают. Но ни Петр Светозарович, ни Владимир даже и не подумали о подобном варианте развития событий. Княгиня была особой дородной, носила свободную одежду так, что у мужчин не возникло никаких подозрений.

Утром, узнав от Нины последние известия, Петр Светозарович вбежал в кабинет главного бухгалтера, плюхнулся на стул для посетителей, стал гневно вращать очами и пыхтеть. Отпыхтевшись, веско спросил:

– Что ж она не предупредила никого?

– Наверное, боялась сглазить.

– Что ж она на сцену полезла? Если знала?

– Не рассчитала.

– А что же вы?..

– Вы на меня сейчас так кричите, как будто это я повинна в положении, в котором она оказалась, – усмехнулась главный бухгалтер.

Директор понял, что погорячился, извинился и быстро ушел. Но вопрос с княгиней оставался открытым.

– Короче, Владимир, я на тебя надеюсь, – сказал Петр Светозарович таким тоном, каким строевые сержанты в голливудском кино говорят: «Это приказ, рядовой, и он не обсуждается!» – Пройдись по кабинетам, найди нам новую княгиню. Официально разрешаю отвлекать людей от работы. А у меня ведь каждый день новое «здрасьте». Вот опять комиссия по авторскому праву за жопу взяла.

– Вас? За что?

– За жопу!

– Я имею виду – по какой причине?

– А людям если надо, они найдут причину. Видел стол у Эфы в кабинете?

– Видел. Солидный стол.

– У нас у всех сотрудников такие. А знаешь ли ты, что в тысяча девятьсот… короче, каком-то году художник… у меня где-то записано его имя… нарисовал Ленина вот точно за таким столом. Ленина он срисовал с натуры, а стол якобы придумал.

– По-моему, самый обычный стол. Что там можно придумать?

– Вот и мне так кажется. Модель и называется – «Стол люкс обыкновен». Обыкновенный люкс, значит. Ленина еще приплели.

– А что художник говорит?

– Художник? Помер давно тот художник. И дети его. А внучка, зараза, живехонька. Тьфу-тьфу-тьфу. Дай ей Бог здоровья, змеюке. Привлекла комиссию по авторским правам. Было целое расследование с правозащитниками и иностранной прессой.

– Денег хочет? – догадался Владимир.

– Я сперва тоже так подумал! И предложил ей денег. Но тут хуже все. Ее муж оказался нашим прямым конкурентом. Делом он с нами не сладит, слабоват, – так вот баба его выдумала такой подлючий фокус. Мы эти столы сняли с производства, все, что было на складе, поставили сотрудникам в кабинеты – вопрос снят. Но ей мало. Она нашла в Интернете фотографии, завладела нашими старыми каталогами. Утверждает, что мы тайно продолжаем изготавливать и продавать контрафактный товар. Так посмотришь на нее: кажется, умом баба тронулась. Но ничего подобного. У нее в голове – компьютер. Она хочет нас разорить, все на карту поставила, случая ждет удобного. Мы, конечно, тоже не дети, подготовились. Все лето тихо было. Я сказал, что мы все столы уничтожили, больше не производим, не продаем – какие претензии? Так она нашла на каком-то строительном рынке еще старый завоз – не знаю, зачем им там этот стол был нужен, маленькая лавка, торгуют копеечным барахлом из ДСП. Может, она нарочно им приплатила. Совсем вот такусенький павильон, мы и забыли про них. Ну и по новой: «Контрафакт, память художника, то-се, пятое-десятое. Сейчас все опечатаем – и в суд!» С владельцем лавки мы уже беседу провели, Павлик лично ездил. Платила она ему или нет, уже не разберешь, но мы все равно предложили больше. Сейчас сын вернется, будем думать, как от этой мегеры откупиться. Сделать она с нами, теоретически, ничего не может, но крови выпила изрядно.

– Как-то непорядочно с ее стороны. Она же знает, что вы у ее деда ничего не украли.

– Это жизнь. Главный закон жизни какой? Либо тебя, либо они. В смысле либо ты их, либо они тебя, – сказал Петр Светозарович и повернул незаметный рычажок на стене, рядом со своим рабочим столом. Погасли лампы дневного света, и светильники в серванте с сувенирами, и торшер в углу. Осталась только настольная лампа.

Владимир на цыпочках вышел из кабинета директора. Ощущение было такое, будто главный закон жизни, который только что открыл ему Петр Светозарович, выбит на каменной плите, и эту плиту режиссер тащит на загривке. Эх, княгиня-княгиня…

Проходя мимо репетиционной комнаты, он заметил, что дверь открыта. Ожидая увидеть Таира, Владимир прямиком направился туда. Таир наверняка подскажет, кого можно пригласить на освободившуюся роль.

Но Таира в переговорной-репетиционной не было. На скамеечке у входа сидела Ядвига и листала журнал. Владимира она не заметила, и он хотел уже осторожно выйти в коридор и бесшумно удалиться. Ведь клялся, что никогда не будет разговаривать с ней без дела! Но что, если… Он просто спросит – и уйдет. Спасение репетиции – это не просто так, это такое дело, ради которого стоит начать разговор.

Владимир деликатно пошаркал ногами. Ядвига оторвалась от чтения и приветливо кивнула ему. Он ответил робким «Здравствуй».

– Что так рано? Мне вот массаж перенесли на час раньше, я освободилась, а домой ехать уже бессмысленно. Решила посидеть здесь, в тишине.

– Я эту тишину немножко нарушу. А потом уйду, – пообещал Владимир. – У нас тут княгиня в декрет отправилась…

– Я слышала.

– А мы сегодня, понимаешь, репетируем сцены на балу. Там княгиня должна быть, а я не знаю, успею я сегодня замену найти или нет. Ты не могла бы почитать за нее? И, может быть, порекомендуешь на эту роль кого-то из девочек?

– Подумаю.

– Но тебя не затруднит моя просьба? Я имею в виду – почитать?

– Абсолютно. Я ведь два с половиной года отработала помощником режиссера в одном провинциальном театре. Имею опыт: на репетициях подменяла по очереди всех артистов. А иногда и на спектаклях. Один раз играла Гамлета. Нас таких всего две в истории мирового театра: Сара Бернар и я.

– Интересно. А кого еще ты играла?

– Больше похвастаться нечем. Играла курицу. Безмолвную голову Змей Горыныча. Третьего с конца красноармейца. Потом поняла, что ни черта с этим театром не выходит, вернулась в Москву и стала преподавать шейпинг на дому.

– Это какой-то эвфемизм – шейпинг на дому?

– Никакого интима, если ты об этом. Я действительно преподавала шейпинг. Сначала одной сильно загруженной бизнес-леди. Приезжала в удобное для нее время, и мы работали. Она достигла больших успехов. Потом была дочка очень богатых родителей, пышка такая. С ней в самом начале забавно получилось. На первом занятии она говорит мне: «Ядвига, – я велела всем звать меня по имени, без всяких отчеств, – Ядвига, а как скоро будет результат?» «А как скоро ты хочешь? И каким видишь результат?» – спросила я. «Мне надо через неделю влезть в платье на два размера меньше!» – выпалила она.

– Влезла?

– Влезла, конечно. Через полгода. А в тот раз я посоветовала ей купить другое платье. Главное – знать, какой результат тебе нужен. Иногда люди не знают. Например, мой муж, когда нанимал меня, думал, что хочет научиться свободно и плавно двигаться. А оказалось, что он хочет, чтобы рядом с ним была женщина, которая двигается плавно и свободно.

– А сейчас как с преподаванием?

– Никак. С тех пор как вышла замуж, ничего. Муж обмолвился как-то: «Мне будет неприятно, если ты будешь учить пластике других мужчин».

– А танцы? Групповые занятия? Для женщин?

– Нет-нет. Я – жена. Это тяжелый труд – быть женой. Стать женой в таком возрасте. Я же не спешила, за мной пол-Москвы ухаживало. И вдруг – все кончилось. А тут – он. Я его уважаю и себя уважаю. Он гордится мною и должен гордиться еще больше. Куда тут других учить? Надо самой постоянно учиться. Он возвращается с работы – вымотанный, уставший. У нас час. Максимум – два. До сна. И надо сделать так, чтобы в эти два часа и ему, и мне было хорошо.

– Это его требование?

– Требование? Я похожа на человека, который будет выполнять чужие требования? Нет, я сама задала планку. Ведь он меня любит – здесь и сейчас. Меня. Он мне доверился, я не должна его подвести… – И вдруг она словно спохватилась, что слишком много рассказала постороннему человеку, снова укрылась за журналом и сказала насмешливо: – Ты обещал нарушить тишину ненадолго. Я согласна сегодня почитать за княгиню, а потом найду среди девочек замену. Иди, распорядись, чтобы Нина подготовила мне текст.

Владимир пулей вылетел из репетиционной комнаты. Сходил к Нине, попросил распечатать роль для Ядвиги. Поднялся в кабинет к Евлампии Феликсовне – поинтересовался, не готов ли еще договор. «Когда будет готов, вам сообщат!» – строго ответила она. Владимир покурил, снова подошел к столику Нины, попросил в порядке исключения сварить ему кофе – он столько пережил сегодня! И пусть переживания эти были всего лишь плодом его воображения, но они оставили более сильное впечатление, чем то, что происходило наяву.

Выпив кофе и немного успокоившись, режиссер вернулся в репетиционную комнату. Ядвиги почему-то не было, зато собрались многие другие артисты. Супруги Горичи, которых играли муж и жена Сапелкины, сидели за столиком Марии Антуанетты и листали каталог ИКЕИ. Явился Эдуард, еще не пришедший в себя после расставания с возлюбленной, строго спросил: «Что здесь делает рекламная продукция конкурирующей фирмы?» «Мы выбираем крючок для кухни, – невинно ответил супруг Сапелкин. – Когда наша компания будет выпускать такие крючки, я обязуюсь забыть дорогу в ИКЕЮ, а пока – извините, надо же нам на что-то повесить дуршлаг!» Нина в стороне что-то втолковывала компьютерному гению Феде, а тот не соглашался и отрицательно качал дредами. На мягком стуле, поставив ноги на невысокую скамеечку, сидел старейший сотрудник компании, которому выпала честь сыграть князя Тугоуховского, и твердил свою роль: «И-хм, о-хм, э-хм».

К назначенному времени собрались все. Кабинет снова был полон, артисты расселись на сдвинутых к стене стульях, Владимир вышел в центр помещения и произнес заранее заготовленную речь. Бесшумно проскользнула Ядвига, села рядом с Эдуардом.

– Да, кстати, – вспомнил Владимир, – как многим уже известно, мы лишились княгини Тугоуховской.

– Э-хм? – встревоженно произнес старичок-князь.

– Эта достойная дама готовится подарить своему супругу еще одну княжну. Или княжонка. Через некоторое время. Поскольку это обнаружилось внезапно, то сегодня ее временно заменяет Ядвига, наш замечательный постановщик танцев.

Все зааплодировали. Не мешкая, Владимир объявил начало бала и позвал на импровизированную сцену Чацкого и супругов Горичей. У четы Сапелкиных был один сценарий на двоих, и они читали, заглядывая друг другу через плечо, как два голубка. Владимир расставил акценты, посоветовал мужу быть чуть печальней, а жене – бойчее, затем вызвал княжеское семейство и попросил подготовиться бабушку и внучку.

– Сначала я говорю, потом ты, а это тебе, а это она, почему не я, ты не сможешь, сама не сможешь, нет, давай я «Ах, прелесть», а ты – «Ах, как мил!» – затрещали княжны. Владимир вспомнил, что так и не пронумеровал их, и теперь не знал, как подступиться к этой щебечущей группе. Спас ситуацию Федя.

– Давайте все реплики нарежем на отдельные бумажки, и каждая вытащит из шляпы, делов-то, – сказал он.

За ножницами сбегала Нина, вместо шляпы использовали свернутый в кулек сценарий. Нарезали реплики, добавили несколько пустых бумажек: княжон было больше, чем слов. Вытянули. Попрепирались еще минут пять. Обменялись репликами. И, наконец, можно было начинать.

– Главное, значит, сначала «о-хм», а потом «и-хм»… – сказал сам себе Тугоуховский, – или наоборот?

Он еще раз заглянул в сценарий, покачал головой, сложил листок вчетверо и спрятал в нагрудный карман – чтобы сверяться.

– Тут у нас будет танец, – сказал Владимир, – его мы пока пропускаем. На время танца Чацкий и супруги Горичи должны будут покинуть сцену. А только танец закончится, Наталья Дмитриевна и Чацкий вновь появятся, из разных кулис. Он выходит и садится на заранее подготовленный стул, где-нибудь в уголке. А она, наоборот, бросается навстречу княжескому семейству и смешивает ряды. Тут все должно происходить очень быстро, как при ускоренной перемотке. Как только она поравнялась с княгиней – все начинают обниматься друг с другом, целоваться и одновременно произносить свои реплики. Шум, гам, неразбериха. И вдруг княгиня делает всем знак молчать и говорит: «Сс! Кто это в углу, взошли мы, поклонился?» – И все княжны замолкают и замирают на месте. Двигается и говорит одна Наталья Дмитриевна. Потом она замирает и по команде княгини оживает князь. Должен быть такой эффект, как будто Тугоуховская – фея, которая всех оживляет или замораживает взмахом волшебной палочки. Ну мы это еще не раз отрепетируем, а пока… Ядвига, а где твоя роль? Нина, я же велел распечатать!

– Она распечатала, – спокойно ответила Ядвига, – просто, пока вы тут делили реплики княжон и совершали прочие ценные приготовления, я успела все выучить.

– Да, там-то у вас слова, а у меня – все «и-хм», да «э-хм»… Или «о-хм»? – пробормотал Тугоуховский и полез в карман за шпаргалкой.

– Ну, начали! – скомандовал Владимир.

Выбегала Наталья Дмитриевна. Начиналась болтовня и неразбериха. Княгиня делала знак. Все замолкали. Владимиру не нравилось: не то, не то, не то! Княжны галдели невпопад, каждая старалась выкрикнуть свой текст громче других и при этом вылезти на первый план. Казалось, еще чуть-чуть – и они передерутся. Князь Тугоуховский слишком был занят своими «э-хм» и «у-хм» – и все время забывал, что ему надо по команде княгини идти на поклон к холостому Чацкому, чтобы зазвать его в гости. Одна Ядвига была безупречна – с первого раза поняла, что от нее требует режиссер, и не спорила с ним.

Приоткрылась дверь. Заглянул Петр Светозарович.

– Князь, назад, – в очередной раз скомандовала княгиня.

– Опять что-то перепутал? – испуганно спросил старичок.

– Нет, это моя реплика.

– А так натурально получилось, – восхищенно произнес Тугоуховский.

– Да, здорово у тебя выходит, – вмешался Петр Светозарович. – Такая княгиня!

Ядвига самодовольно улыбнулась и ответила:

– Спасибо, господа. Но я ведь просто заменяю будущую исполнительницу этой роли. Так что с меня спрос невелик.

– А что, если… – набравшись храбрости, спросил Владимир, – что, если ты сама ее сыграешь? Княгиню, в смысле. Все равно ставишь танец…

– Да! Да! Ядвига, ну пожалуйста, ну сыграй, ну будь другом, у тебя хорошо получается! – хором заныли княжны.

– Сс! – сказала Ядвига и сделала знак молчать. Княжны наконец-то синхронно замерли на месте, чего так долго добивался от них Владимир.

– Попробуй, а? – раздался в тишине голос Петра Светозаровича. – Ну а, если что – вызовем Люську из ее декрета.

Ядвига выдержала паузу. Постояла как бы в нерешительности. И наконец вымолвила:

– Хорошо, я согласна. Тогда можно будет в танец добавить еще выход маменьки. Я как раз на днях думала об этом.

Словно по команде «отомри», княжны начали лепетать что-то восторженно-бессмысленное, подпрыгивать и хлопать в ладоши.

– Вы особо-то не радуйтесь, – искоса взглянув на них, предупредила Ядвига, – выход маменьки не освобождает каждую из вас от соло!

Глава пятнадцатая

Высокопоставленные прогульщики

Поначалу, пока «игра в театр» была всем в новинку, мебельщики с удовольствием бежали на очередную встречу с режиссером, учили текст, стараясь произвести впечатление друг на друга. Но оказалось, что репетиции сильно отличаются от того, что каждый себе вообразил. До бури оваций, криков «Браво, третья княжна!» и охапок цветов было еще очень далеко. Приходилось либо тихо сидеть у стеночки, ожидая своего выхода, либо работать, раз за разом выполняя указания Владимира.

Только-только режиссер поверил в то, что из этой массы удастся вылепить нечто пристойное, как начался разброд. Второстепенные, а за ними и главные герои отпрашивались перед самой репетицией, сославшись на важную работу, – а чаще даже не отпрашивались, а просто ставили Нину в известность о том, что сегодня их не будет. За отсутствующих выходил и читал Владимир, что еще больше расслабляло труппу. «Ну, если я один раз не приду, ничего страшного не случится, – думали артисты, – за меня сыграет режиссер». Теперь Владимир понимал Капитана, который никого не отпускает с репетиций на съемки. «У вас на первом месте– сериалы! Вас интересуют только деньги! Зачем вы вообще пошли в театр, когда вокруг так много возможностей заработать?» – совсем недавно выговаривал он одному герою мыльных опер, глядя, как всегда, куда-то в сторону. Но то Капитан. А что скажешь этим людям? «У вас на первом месте работа!» Да, это так. Работа для мебельщиков – как репетиции для артистов. Нелепо упрекать их в том, что они так преданы своему делу. Даже если в действительности дело для них лишь отговорка. За руку-то он ни одного прогульщика не поймал.

Из всех главных действующих лиц только Ульяна не пропустила ни одной репетиции. Неизменно сидела на скамейке у входа Нина, вела протокол. Евлампия Феликсовна была очень пунктуальна. Да еще князь Тугоуховский, одинокий старик, приходил всегда, даже когда его не звали. Сидел в углу, посасывал конфеты «Барбарис», которых всегда у него были полные карманы, крутил головой, повторял свою «очень ответственную роль». Проходя мимо него, Владимир всякий раз слышал, как тот тихонько шелестит себе под нос: «„О-хм!“ Потом —„И-хм!“ А дальше „У-хм“. И „Э-хм“ – в вопросительном смысле. Главное – не перепутать!»

Наступил очередной репетиционный вторник. С самого утра шел дождь. Влажные следы вели от входной двери к лифтам. В коридорах стояли мокрые зонты. Кутаясь в шерстяной платок, Нина зевнула в ответ на приветствие Владимира и доложила, что сегодня еще никто не отпрашивался.

В репетиционной комнате столы и стулья уже стояли у стены – а может быть, их никто не передвигал с прошлой репетиции. Клевал в углу носом – клевал, но не забывал твердить свою роль – князь Тугоуховский. Компьютерный гений Федя допивал чай из пластикового стаканчика и вился вокруг старика. Заметив вошедших режиссера и Нину, он разрезвился еще пуще и драматическим шепотом произнес:

– А вы знаете, вы знаете, что в пьесе – полной, конечно, а не в нашем кастрированном варианте для корпоратива – пятьдесят четыре раза встречается восклицание «Ах!» И шесть раз – восклицание «Ох!».

– О-хм! – отмахнулся распечаткой Тугоуховский. – Это вот зачем мне знать? Не путай меня чужими восклицаниями. Опять забыл, что идет сначала, что потом!

– Федя, а ты почему здесь? – строго спросил Владимир и, уже поворачиваясь к Нине, добавил: – Вот что за люди? Одних не докричишься, зато другие приходят, когда их не звали.

– Минуточку! – подскочил к нему Федя. – Меня звали, меня очень даже звали. Сейчас дословно процитирую. – Он небрежно поставил на стол недопитый чай, достал из кармана айфон, поводил пальцем по экрану и торжественно объявил: – Письмо от Нины. Рабочего характера. Других она мне, к сожалению, не пишет.

– С какой, вообще, стати я буду тебе личные писать! Дурак, что ли? – замахнулась на него Нина, но Федя ловко отскочил в сторону и продолжал:

– Поэтому, не стесняясь, зачитываю вслух. Заголовок – «репетиция». Текст: «Будет время, приходи на репетицию во вторник. Если опять никто не явится, прогоним сцену Тугоуховского и графини-бабушки». Как мы видим, никто не явился. Зато бабушка – вот она я. И Тугоуховский – перед нами.

– Что тебе опять надо, балабол? – спросил из своего угла старик.

– Я только сказал, – вежливо раскланялся Федя, вновь завладевая уже остывшим чаем, – какие мы с вами дисциплинированные артисты. Всем бы так!

Владимир посмотрел на часы.

– Подождем до семи ровно и, если больше никто не придет, начнем с вашей сцены, – распорядился он.

Бесшумно впорхнула Ульяна. Села у стеночки с распечаткой, шевеля губами, стала повторять свой текст. Заглянули две княжны. Спросили хором: «А где танцы?»

– Ну завтра же танцы, – тяжело вздохнула Нина, – читайте внимательно письма!

– На танцы тоже ходят как попало? – злорадно спросил Владимир, когда за недовольными княжнами закрылась дверь.

– Хорошо ходят. Никто не отпрашивается.

Владимир с досады закусил губу: у Ядвиги не забалуешь. С другой стороны, на княжон у нее есть управа. Они – младшие сотрудники, подневольный народ. А попробуй-ка покомандовать всеми этими замами или даже самим генеральным директором!

Ровно в семь – едва только минутная стрелка на стенных часах с легким шорохом коснулась цифры «12» – открылась дверь, и вошла Евлампия Феликсовна с игрушечной собачкой в руках.

– Доброго вечера всем, – кивнула она, окидывая взглядом помещение, – вот знакомьтесь – мой шпиц, прелестный шпиц. По-моему, неплох. Соседка сдает квартиру, так вот предыдущие жильцы игрушку оставили. Она моему внуку принесла, но у него один компьютер на уме. Я подумала, что для спектакля пригодится. Это, конечно, не шпиц, а скорее болонка…

– Прелестный шпиц! – воскликнул Владимир. – Нина, запиши в реквизит. И давайте, не откладывая, приступим. Действие третье, явление десятое, появление Хлестовой. Хлестова, Софья, – ваш выход. Чацкого и Горича я освободил, тут их совсем чуть-чуть, я за них прочитаю. Надеюсь, Фамусов, Скалозуб и Молчалин вскоре подтянутся.

Трижды прогнали сцену появления Хлестовой – с правильными движениями и интонациями. Надо было лететь дальше, но лететь было некуда. Нина начала обзванивать отсутствующих, графиню-бабушку отправили на разведку. Еще раз повторили сцену, довели ее до блеска. Вбежал запыхавшийся Федя.

– Докладываю, – объявил он, – у босса дверь закрыта, идет какое-то совещание.

– А телефон у него, по-видимому, отключен, – добавила Нина. – И у Бориса Станиславовича – тоже.

– А Молчалина срочно отправили с накладными на склад, – продолжал Федя. – Что-то там Таир перепутал, а с утра ему развозить заказы.

Владимир снова закусил губу. Потом поблагодарил и отпустил Ульяну и Евлампию Феликсовну, объявил перерыв – чтобы князь Тугоуховский смог подготовиться к ответственной сцене, в которой ему предстояло дважды вопросить «Э-хм?», один раз «И-хм?» и еще «У-хм?».

– Нина! Мы так ничего не успеем! – возопил Владимир, когда они вышли в коридор. – У меня нет на них управы. И я даже не могу пожаловаться Петру Светозаровичу, потому что он сам пропускает репетиции, даже не предупредив никого из нас.

– Может быть, попробовать встречаться с каждым главным героем индивидуально? Когда им будет удобно? – предложила Нина. – Петр Светозарович уже больше года занимается художественной речью. И ни разу не пропустил занятий, потому что сам назначает время.

«Еще бы он пропустил», – мрачно подумал Владимир, вспомнив рассказ Стакана о том, чем они в действительности занимаются на этих уроках.

Но предложение Нины принял. По одному, наверное, собирать главных героев будет проще.

В самом деле, к «частным урокам» артисты отнеслись ответственно: тут уж не успокоишь себя тем, что, в случае чего, за меня почитает режиссер. Потому что нет режиссеру никакого смысла сидеть и читать что-то самому себе. Время, конечно, назначали – кто во что горазд. Ради Молчалина Владимиру пришлось дважды приезжать в мебельный офис к восьми утра. Петр Светозарович предпочитал поздний вечер. Эдуард-Чацкий всегда опаздывал на час, почему-то ссылаясь на гринвичский меридиан.

Компетентный Борис назначил время после обеда. Когда Владимир пришел к двум часам, оказалось, что директор по производству обедает в четыре, и режиссеру пришлось три часа сидеть в пустой репетиционной, за столиком Марии Антуанетты, читая биографию Щепкина, написанную каким-то модным современным литератором. В биографии было больше самого литератора, чем прославленного артиста, но некоторые мысли Владимир все-таки для себя выписал.

Елена, исполнявшая роль горничной Лизы, выбрала среду, семь часов вечера. Когда подъехал Владимир, она уже сидела в репетиционной, коротая время за пересказом детективного романа. Ее слушателями были Нина, поджидавшая режиссера, чтобы получить от него дальнейшие указания, и старик Тугоуховский, который, как всегда, явился просто так, из любопытства.

– …а потом Ливермор приходит в беседку и видит труп Инджерсолла, – не замечая Владимира, продолжала Елена. – Он же застрелился, но оставил записку, что искать надо Уорбертона. А его в это время уже убил сообщник, Чанселлор. С которым они не поделили награбленное.

– Как ты всех помнишь и не запутаешься?

– Это не сложнее, чем держать в голове придуманные Эдуардом названия мебели. О, а вот и наш Карабас-Барабас! – Елена наконец-то обратила внимание на режиссера. – Я, между прочим, вчера перед сном читала свою роль и многое запомнила. Но все равно буду подглядывать в бумажку!

– Подглядывайте, – разрешил Владимир. – Нина, спасибо за идею с отдельными репетициями. Но теперь снова придется всех собирать. Запиши меня на прием к Петру Светозаровичу, чем раньше – тем лучше.

Он сам не заметил, как встроился в офисный режим существования.

Нина пообещала сделать все возможное и удалилась. Тугоуховский продолжал сидеть, сосать конфеты и блаженно улыбаться.

– Вы тоже можете идти, – сказал ему Владимир. Старикан сидел.

– Сегодня ваше присутствие необязательно, – уже громче повторил режиссер, – вы свободны.

Дед не двигался с места.

– Але, гараж, – гаркнула Елена, – хватит тупого уже включать. Сегодня я репетирую одна. Я стесняюсь при вас, понятно, нет?

Тугоуховский заморгал, выронил из рук фантик, который скатывал в шарик, подобрал и резво двинулся к выходу.

– И-хм, – сказал он, обращаясь к Владимиру. Потом махнул рукой и ушел, тихо прикрыв за собою дверь.

– Ну! Руководите! – приказала Елена. – Говорите, что мне делать, а то времени в обрез.

– Постараемся не тратить время зря, – пообещал Владимир и заглянул в свой блокнот. – Начало вы с Фамусовым и Софьей довольно бойко репетировали, его касаться не будем. Возьмем, пожалуй… А, вот – седьмое явление, второе действие, где Молчалин падает с коня. Я за Софью, я за Скалозуба и я за Чацкого. И за Молчалина. Постараемся без остановок пройти до конца действия. Только не частите. Есть какие-то вопросы или можем начинать?

– Есть вопрос. Почему горничная ночью выслеживает доктора?

– Какого доктора? – растерялся Владимир.

– Вудворда. По-вашему, он не доктор?

– Где вы такого доктора взяли, покажите?

Елена углубилась в распечатку. Отложила ее в сторону. Задумчиво посмотрела в потолок. Потом улыбнулась:

– Ох, это же я перепутала. Читаю параллельно. Тут, понимаете, такой сюжет: доктор Вудворд гуляет в саду, а горничная крадется за кустами… И тут входит Чацкий… Нет, это уже «Горе от ума».

– Давайте на нем и сосредоточимся, – попросил Владимир. – Три-четыре, начинаем. Я – Скалозуб. Кхе-кхе. «Уж не старик ли наш дал маху?»

Репетиция началась бойко. Но в нее то и дело врывались телефонные звонки. Елена останавливалась, доставала телефон, говорила, что она сейчас занята и перезвонит потом, и, как ни в чем не бывало, продолжала читать с той строчки, на которой остановилась.

– Послушайте, – мягко сказал Владимир, – давайте не будем отвлекаться от работы.

– Вы не представляете, с какой бы я радостью! – воскликнула Елена. – Но Светозарыч сказал – всем играть в этом спектакле! Чтоб конкуренты обос… очень удивились – вот как надо играть.

– Видите. А вы отвлекаетесь от работы на телефонные звонки.

– Так звонят-то мне – по работе. А я отвлекаюсь на репетицию.

Владимир вспомнил, как объяснял пятилетней Ане, почему ей не следует облизывать зимой железные прутья ограды детского садика, даже если остальные ребята так поступают.

– Представьте, – сказал он, – что наша репетиция – это тоже работа. Важная работа, от которой зависит, насколько густо удивятся ваши конкуренты. Неужели вы не выключаете телефон, когда приходите в театр?

– Я? В театр? Смеетесь? Мне когда по театрам ходить?

– На сцену вы тоже с телефоном выйдете? – начал терять терпение Владимир.

– А можно, да? Я как раз хотела спросить.

Очередной звонок прервал эту увлекательную беседу.

– Да. Жукова на проводе. Тринадцатого была поставка. Проверьте по базе, была тринадцатого. Сентября, конечно.

Она нажала отбой и в сердцах произнесла:

– Тупой и еще тупее. Да-да, давайте репетировать. Что у нас там дальше? «Сидят они у батюшки теперь…» А? Ну мы на этом остановились, я помню. Что вы так смотрите?

– Телефон отключите, пожалуйста.

– Да не могу, сказала же! Мне в любой момент могут позвонить! Я даже в душ с собой телефоны беру.

– И сексом под эти трели занимаетесь? – не удержался Владимир.

– Я им вообще не занимаюсь. Очень надо, спасибо. Дети у меня уже есть. Мужа я выгнала. Так просто, ради галочки – тоска. А на не просто так у меня времени нет… Я вас не очень шокировала?

– Нормально, нормально. Я ведь в театре работаю. Всякого насмотрелся. Но, пожалуйста, отключите телефон, иначе мы не сможем репетировать. Больше времени потратим. Так бы вы уже освободились и вели свои переговоры. Неужели вы всегда-всегда на связи? И в самолете тоже по телефону разговариваете?

Елена призналась, что в самолете она подчиняется общим правилам, и нехотя отключила звук. Репетиция продолжалась. Наступил момент, когда коварный Молчалин полез с объятиями к горничной своей возлюбленной, но не на таковскую напал.

С особым удовольствием Елена проговаривала: «Прошу подальше руки» – и колотила Владимира, хотя он даже и не думал к ней прикасаться.

– Хорошо я вас отделала? – спросила она в конце.

– Неплохо. Только бить в полную силу необязательно, и, когда вы локтем под ребра меня пихнули, я на секунду дышать перестал от боли. Все-таки давайте без насилия.

– Я думала, так будет натуральнее выглядеть!

– Когда будем репетировать с настоящим Молчалиным, я вам покажу, как будет выглядеть натуральнее, а пока давайте без рукоприкладства. И надо еще поработать над этой фразой:

Вы знаете, что я не льщусь на интересы;

Скажите лучше, почему

Вы с барышней скромны, а с горнишной повесы?

Вы пытаетесь произнести ее на одном дыхании и захлебываетесь в середине. Так не надо. Давайте разобьем на три предложения, по строчкам. И дышите, пожалуйста, полной грудью!

– Какая есть, такой и дышу! – огрызнулась Елена.

– Нет, она у вас очень хорошая… Ну я не в этом смысле. И в этом тоже. Все, зарапортовался. Давайте еще раз повторим эту сцену.

Он совсем смутился, и тут раздался телефонный звонок.

– Але? – немедленно отозвалась Елена. – Да, я не могу сейчас говорить. Не могу говорить, да. На работе. Я перезвоню. Где-то через часик.

– Я же просил выключить телефон… – с мукой в голосе произнес Владимир. – Неужели так сложно элементарные правила приличия соблюдать?

– Так я рабочий выключила. А это так, личный. Мама звонит, ну, мы с ней потом поговорим.

– Пожалуйста, я вас очень прошу, отключите все телефоны.

– Вообще все? – переспросила Елена. – Так бы и сказали.

На свет было извлечено в общей сложности четыре трубки разного цвета и размера.

– Ну вот, – вздохнул Владимир, – надеюсь, нам больше никто не помешает. А теперь отталкивайте меня как человека, который заставил вас выключить все телефоны. И пожалуйста, запомните и повторите это на сцене.

Не останавливаясь, повторили сегодняшний фрагмент еще раз. Без телефонных звонков получалось куда быстрее, а главное – Елена с первого раза запоминала все замечания и советы режиссера. И больше его не била.

– Видите, – указывая на часы, сказал Владимир, – как скоро мы управились, не отвлекаясь на звонки. Тогда на сегодня все, спасибо.

Елена присела на стул и стала по очереди оживлять телефоны. Владимир сделал в своем экземпляре сценария несколько пометок относительно роли Лизы.

И тут дверь приоткрылась, и в репетиционную заглянула Нина. Убедившись, что не помешает творческому процессу, она постучала согнутым пальцем по дверному косяку, чтобы привлечь к себе внимание, и сказала:

– Елена Борисовна! Вас там все потеряли! Что у вас с телефоном?

– Отключила, – ответила Елена, – кто звонил-то? Нина подошла к ней поближе и передала листок, на котором в столбик были записаны три слова – фамилии звонивших или названия фирм, которые они представляли.

– Вот. Сказали, чтобы вы срочно им перезвонили.

– Так, – Елена мельком взглянула на список, – это завтра, это тоже завтра. Этих козлов вообще со мной не соединяй, они никому не платят.

– Как же их не засудили до сих пор? – удивился Владимир.

– А у них такая стратегия, – пояснила Елена, – называется: «Магазин всего». Берут у каждого производителя один-два предмета, продают и не платят. Кто из-за двух стульев в суд пойдет? Так и живут.

Собрали вещи, выключили свет и кондиционер, закрыли дверь, вышли в коридор. Нина убрала ключи от репетиционной в специальный шкафчик и заторопилась домой.

– Ну что, много важных звонков из-за меня пропустили? – виновато спросил Владимир у Елены.

– Все подождут до завтра. Не маленькие.

– Разбаловали вы их, – резюмировала Нина, натягивая пальто. – Компетентный, уходя с работы, оставляет рабочий мобильник в ящике стола. Когда он заболел прошлой зимой, Димке-курьеру пришлось вскрыть стол, чтоб отвезти ему трубку в больницу. Павел Петрович после семи просто не отвечает на звонки. Другие тоже. А вы – круглые сутки на связи. Ладно, до свиданья, я побегу. Уже опоздала и на силовую тренировку, и на йогу, хоть в бассейне поплаваю.

– Может, и разбаловала, – удивленно повторила Елена. – Я об этом как-то не задумывалась. А вы что скажете? Не могу же я совсем перестать отвечать на звонки после семи. А вдруг что-то важное? Вдруг там заказ, которого мы ждали всю жизнь?

Владимир искоса взглянул на нее: неужели существуют такие заказы, которых стоит ждать всю жизнь? И что это за жизнь такая – от заказа до заказа? А вслух сказал:

– Для начала попробуйте не брать телефон с собой в душ. И всегда выключайте его на репетициях. А когда это перестанет вас тяготить… например, сходите в театр. Там вам придется целых два действия обходиться без важных переговоров. И если вы с этим справитесь, можно будет подумать о том, чтобы выключать телефон после семи. Хотя бы один из четырех.

– А чего, можно попробовать, – сказала Елена. – Все было очень познавательно. Пойду теперь к себе в кабинет, отвечу на рабочую почту.

И удалилась, оставив режиссера в одиночестве перед лифтом.

Глава шестнадцатая

Тост за сердечную приязнь

Владимиру наконец-то воздалось за то, что он самоотверженно играл обезображенный труп, и его пригласили в сериал. Сыграть роль простого живого человека, офисного работника. Показать себя! Он уже подготовился, настроился, освободил целый день – и тут Петр Светозарович перенес индивидуальную репетицию на вечер именно этого, судьбоносного, дня. Который должен был решить сериальную участь артиста Виленина. Быть ему звездой экранов или прозябать, как и прежде, в безвестности.

«Ладно, – решил с утра артист Виленин, – если буду опаздывать, позвоню и скажу: „Пока вы там подписываете приказы и назначения, я задерживаюсь на съемках! " И переназначу его репетицию!»

Он выпил двойную порцию кофе и совсем раздухарился. Вышел на улицу в расстегнутом пальто. Всю ночь шел дождь, и во дворе пахло свежестью и прелой листвой. На двери гаража какая-то мелкая дрянь вывела надпись «КРУТОЙ МАЛОЙ». Было не очень понятно, что хотел сказать автор. То ли что некоторый дворовый авторитет по прозвищу Малой такой крутой, что может безнаказанно расписывать чужие гаражи (поймаю – убью гада!). То ли – что другой какой-то авторитет, по кличке Крутой, – на самом деле еще Малой и авторитетом быть не может (все равно убью, если поймаю!). Вечером надо замазать эти художества, хорошо, что немного краски осталась.

Владимир сел за руль и медленно поехал на студию, прокручивая в голове несколько вариантов развития образа офисного работника. Ведь можно через этот образ показать всю страну, весь мир. Всю человеческую цивилизацию от начала времен!

Распечатку своей роли он получил уже на месте съемок. Начал читать – позвали гримироваться. Старой знакомой, некогда обезобразившей его до неузнаваемости для роли трупа, поблизости не наблюдалось. Это хорошо, наверное. Зато рядом гримировали очень милую и крайне смело декольтированную особу. Владимир снял очки, но взгляды ее чувствовал кожей. «Это знакомство может стать приятным бонусом», – размечтался он.

– Готово. Кого следующего? – ворвался в его фантазии голос гримера.

Владимир надел очки. Из зеркала на него смотрела совершенно не обезображенная, разве только излишне загорелая физиономия.

Пришло время отключить телефон, ненадолго отвлечься от себя, ознакомиться со сценарием и подготовиться. Не тут-то было! Декольтированная особа тоже покинула гримерную и маячила неподалеку. Невозможно сосредоточиться в таких условиях!

– Вы, наверное, первый раз снимаетесь? – спросил у нее Владимир, чтобы поскорее расставить все точки над «i». Сейчас они быстренько договорятся о следующей встрече вне этих стен и углубятся каждый в свой сценарий.

– Не первый. Я уже два года снимаюсь. Начинала на подтанцовке в клипах, потом меня позвали в рекламу. А сейчас я перешла в сериалы. Меня зовут Майя Ласковая. Это сценический псевдоним такой.

– А я – Владимир Виленин. Без всякого псевдонима.

– Я вас сразу узнала. Как увидела, что мы вместе снимаемся, захотела подойти, но застеснялась. Хорошо, что вы первый заговорили. Вам, наверное, надоели уже такие, как я. Но я все равно скажу. Вот знаете, вы – мое самое светлое воспоминание раннего детства. Может быть, самое первое. Я помню себя сидящей на голом полу в темной комнате. Окна занавешены, хотя на улице – белый день. Просто тетка, которая со мной сидела, пока мама была на работе, боялась света. Но телевизора она не боялась. И вот я сидела на полу, играла с деревянными кубиками и смотрела вместе с ней телевизор. А она вязала. И иногда засыпала над своим вязанием. И вот однажды мы так сидели – я играла, она спала – и я увидела фильм «Разные». И вас. Как вы на гитаре играли и пели. Это было так… как глоток свежего воздуха, правда, честное слово. Даже сейчас, когда мне совсем грустно делается, я пересматриваю этот фильм. Он такой жизнерадостный. Хотя наивный, конечно. Но это не ваша вина, просто ведь время такое было, правда? Короче говоря – спасибо вам большое.

– Пожалуйста, Майя. Пересматривайте на здоровье.

Ну что ж. Светлым воспоминанием детства он для нее и останется. Зато теперь можно спокойно погрузиться в сценарий.

Героям второго плана велели дожидаться своей очереди в просторной проходной комнате. Туда-сюда сновали люди. Владимир не обращал на них внимания, а пытался по нескольким фразам и действиям понять – кто его герой, зачем появился в этом сериале, каково его прошлое. Ситуация вырисовывалась такая: он сидит за рабочим столом в своем кабинете и читает газету. Приходит бывшая жена, начинает требовать денег, а заканчивает тем, что она всю жизнь любила только его, и просит поскорее вернуться в дом, в семью. И тут с подносом, на котором стоит бутылка виски и два стакана, входит его молодая секретарша. Жена все понимает, вытирает слезы и гордо уходит, хлопнув дверью.

В перерыве между съемками к Владимиру подошел режиссер.

– Все понятно? – быстро спросил он. – А волосы лучше распустить.

– Но дело ведь происходит в офисе. Это как-то… неаккуратно, – попробовал возразить Владимир.

– Распустить. Так вашему герою будет меньше доверия. Владимир попробовал уцепиться за эту ниточку.

– А почему надо меньше доверия? Давайте я сыграю, чтоб было меньше доверия. Он на самом деле какой-нибудь преступник? Убийца? Женщина, бывшая жена, рыдает, а он вот так посмеивается, да? – Владимир ухмыльнулся, как Ганнибал Лектор.

– Он закрутил с секретаршей и жену с ребенком бросил. Посмеиваться – да, так нормально, – кивнул режиссер и сделал попытку уйти. Но Владимир проворно поднялся на ноги и преградил ему путь.

– Про секретаршу понял. А других грехов за моим героем не числится?

– Нет. Распускайте волосы.

– Последний вопрос. Мой герой – директор фирмы?

– Нет. Обычный сотрудник.

– Тогда почему у него секретарша и отдельный кабинет? И почему в рабочее время он читает газету?

– Слушайте, вы очень много вопросов задаете. К делу это не относится. Сами придумайте почему. Тут школьник справится. Выйти, сыграть, уйти, – отрезал режиссер, сдвинул в сторону въедливого артиста и удалился.

Через мгновение в глубине коридора послышался его крик: «Где ребенок? У нас эпизод в офисе, потом – разговор матери с сыном. Почему сына до сих пор нет? Он у вас уже в гриме должен сидеть!»

Владимир для себя решил, что его герой – какой-нибудь близкий родственник руководителя фирмы. Вроде Эдуарда Петровича. Он подошел к зеркалу, распустил и взбил волосы. Произнес, обращаясь в пустоту: «Вот когда я изучал античный театр в Лондоне… Не время пить чай, но я выпью…» Да, так лучше. Понятно, какой линии придерживаться. Он такой избалованный мажор, не привыкший к ответственности, у него – новое увлечение, а тут бывшая явилась и начала что-то требовать. А он год назад уже давал ей пять тысяч. Что, все прожила?

Перед съемкой Владимира быстро представили его жене и секретарше. Секретаршей – сюрприз-сюрприз – оказалась смело декольтированная Майя Ласковая. Владимир вспомнил строгие костюмы Нины, но промолчал.

Сама съемка прошла без осложнений. Правда, жена слегка перепутала текст, зато компенсировала это громким криком и очень натуральными рыданиями. Майя Ласковая импровизировала, как могла, так что в итоге оттерла на второй план Владимира и его рыдающую супругу.

Все закончилось очень быстро. Через минуту гримеры уже пудрили безутешную мать перед следующим эпизодом. Рядом с ней на стуле сидел мальчишка лет девяти – видимо, это и был ребенок, которого искал режиссер.

– Когда намечен следующий выход моего вероломного мерзавца? – немного рисуясь, спросил Владимир у помощника режиссера, чем-то похожего на компьютерного гения Федю.

– Все снято, можете ехать домой, – сверившись со сценарием, ответил помощник.

– Я имею в виду, когда планируются съемки следующей серии с моим участием?

– А, вы не знакомы с конечным продуктом? – прищурился Федя-2.– Повезло. У нас каждая серия – это отдельная история. Вы показали, что вы – мерзавец. Ну и досвидос. Потом жена встретила хорошего человека. В конце серии скажут, что секретарша вас бросила, и вы остались один, никому не нужный. И со временем сдохли в канаве, потому что не надо верными женами бросаться, да еще если дети есть. Как-то так.

– Спасибо, – откланялся Владимир, – я не буду бросаться.

Перехватив по дороге два пирожка с картошкой и слойку с лимоном, режиссер явился в мебельный офис за полчаса до индивидуальной репетиции директора. Нина сказала, что он правильно поспешил, и провела его прямиком к шефу.

В кабинете Петра Светозаровича было полутемно: верхний свет не горел, только торшер и декоративные лампочки над полками с бизнес-сувенирами кое-как разгоняли сумрак. Напротив стола генерального директора сидели мрачные Павел Петрович и Компетентный Борис.

Коротко поздоровались.

– Вот, давайте у него самого спросим, – сказал босс. – Владимир, мы тут обсуждаем наш спектакль. В смысле отменять его или нет. Хотели бы узнать ваше мнение.

– Как отменять? Почему отменять? Не надо. Все так хорошо идет!

– Вот и я говорю, не надо отменять, – бодро поддержал его Петр Светозарович. – Мы с режиссером считаем, что все хорошо.

– И у вас что, нет никаких замечаний? – с сомнением спросил Компетентный Борис.

– Почему же, есть. Посещаемость репетиций оставляет желать лучшего, – отчеканил Владимир. – Я даже хотел просить Петра Светозаровича повлиять на дисциплину. Потому что моего авторитета не хватает. Его, собственно, и нет пока – моего авторитета.

– Как раз о чем я и говорил, – как бы не замечая Виленина и обращаясь к отцу, сказал Павел Петрович, – авторитета у него нет. Нашим до лампочки, что он известный режиссер, все обнаглели, делают что хотят. Одни говорят – у нас репетиция, а сами домой, к семье. Другие не репетируют и сачкуют. Отменяем спектакль – вот и деньги. Причина – плохая дисциплина.

– Я сказал – не будем отменять! – нахмурился Петр Светозарович. – И денег этих все равно не хватит.

– Это хоть что-то. Хоть заплаточка! – подал голос Компетентный Борис.

Значит, их двое – тех, кто против. Но присутствие режиссера придало мебельному боссу уверенности в светлом будущем спектакля.

– Я сказал – нет. Я уже слишком многим пообещал билеты! – хлопнул по столу ладонью Петр Светозарович. Сама собой загорелась настольная лампа. – Нуте-с, скажите нам, кто пропускает репетиции. Поименно. Начните с самых злостных.

Владимир молча посмотрел на Компетентного Бориса, потом перевел взгляд на самого генерального директора.

– Понял, – кивнул босс. – Какова основная отговорка отсутствующих?

– Работа, – потупившись, произнес Владимир, как будто это он был самым злостным прогульщиком.

– Разберемся! – пообещал Петр Светозарович и выключил настольную лампу. – Все, свободны, через час соберемся снова. А у меня репетиция.

Павел Петрович и Компетентный Борис молча вышли из кабинета директора. Возможно, чтобы и впредь интриговать против спектакля.

– Ничего они нашему «Возвращению Чацкого» не сделают, если я не дам добро, – успокоил Владимира Петр Светозарович. – Поехали. Только у меня тут вопрос назрел. По тексту. Можно прямо сейчас?

– Конечно-конечно, очень важно обсудить такие вопросы перед репетицией. Это поможет вам лучше понять роль.

– Да, понять бы хотелось. Почему это мой секретарь Петрушка вечно с обновками? Это намек? Что он мои деньги присваивает и одевается лучше меня?

– Как вы глубоко копаете. Вижу, что вы готовились, работали над ролью. Но здесь под «обновкой» имеется в виду разорванный локоть. Петрушка не следит за своим внешним видом. А барин ему за это выговаривает. А теперь давайте пройдем именно эту сцену.

Когда время, выделенное на индивидуальную репетицию, истекло, Петр Светозарович набрал номер Нины и продиктовал ей приказ по офису: «Приказываю всем артистам, занятым в спектакле, быть в это воскресенье на складе в Росинках начиная с пяти часов вечера. За опоздание – штраф. За отсутствие – лишение премии».

Владимир подошел к секретарше слегка ошарашенный. Приказ уже был распечатан, оставалось только улучить момент и подписать его у босса.

– Нина, объясни мне, почему репетиция будет на складе? И как туда добраться? И почему у меня даже для вида не спросили, не занят ли я в это воскресенье, например, в сериале.

– Но вы ведь не заняты, правда? – с надеждой спросила Нина.

– По стечению обстоятельств – я свободен. Но это вам просто повезло.

– Вот и здорово. Я вам адрес склада и схему проезда сейчас в почту скину. Мы там будем репетировать, потому что офис – режимный объект. Чтобы попасть сюда в выходной, надо подписать уйму бумажек на каждого человека. А склад – наш личный, можем делать что хотим.

– Тогда распорядись, чтобы на складе был весь готовый на сегодня реквизит. Особенно – конь для бездельника Молчалина. Пусть покажет, как умеет прыгать.

– Будет исполнено. Извините, а можно личный вопрос?

Владимир с интересом посмотрел на Нину. А что, почему бы и нет? Майя Ласковая и в подметки ей не годится – даже в своем смелом декольтированном наряде.

– Валяй, – он махнул рукой и по-кошачьи зажмурился.

– Скажите, каким тональным кремом вы пользуетесь?

– Кремом? Я? – Владимир легонько похлопал себя по щекам. – А, это меня загримировали. Я сюда прямо со съемок. Попробую выяснить.

– Пожалуйста, а? Если не трудно. У нас с вами одинаковый тип кожи. Вы так хорошо сегодня выглядите по сравнению с тем, что обычно. А я вам могу подсказать классное средство от морщин вокруг глаз!

– Нина, я, знаешь, не очень в этом разбираюсь, да и не хочу. Детское мыло и детский крем – предел моих косметических изысков. И то если кожа клочьями облезает.

– Тогда не забудьте узнать про тональник. А вот вам, кстати, конверт от Евлампии Феликсовны. Там документы и договор.

– Спасибо за доброту.

Владимир откланялся и почувствовал сильную жажду: кроме двойной порции кофе, с утра он сегодня ничего не пил. Дверь в переговорную-репетиционную была приоткрыта, и он решил, что не будет большой беды, если режиссер выпьет стаканчик-другой холодной воды.

В комнате за столиком Марии-Антуанетты сидела Ядвига и читала. Услышав шаги, она тут же захлопнула книгу и положила ее на столик обложкой вниз.

– Привет, я только поздороваться. Мне уже пора, – скороговоркой сказал Владимир, делая шаг назад.

– Очень торопишься, да? – спросила Ядвига. – Ты за рулем?

– Ага. Подвезти? – тут же вытянулся в струнку Владимир. И опять мысленно обругал себя за эту пионерскую преданность. Сейчас она его умоет, и поделом!

– Нет, подвозить не надо. Просто у Петра сейчас долгие переговоры по важным вопросам. Мы хотели вместе поужинать, но, видно, уже не получится. Я все равно его дождусь, но зачем просто так сидеть? Наверное, надо выпить чего-нибудь… Но одной как-то некрасиво, что ли.

– Ну… Я могу… Пару глотков.

– Нет, зачем же. Потом у тебя будут из-за меня неприятности. У тебя вид человека, которому не следует нарушать закон даже в мелочах. Особенно в мелочах. Непременно попадешься. Поэтому давай так поступим: я налью себе тут какого-нибудь бурбона… Не очень в этом разбираюсь, конечно, надеюсь на твой совет. А ты просто посидишь рядом. Или, может быть, чаю?

– Может быть, – кивнул Владимир. – Вот, наверное, немножко этого коньяку будет в самый раз.

– Разумеется, немножко. Не собираюсь же я всю бутылку выпивать.

Ядвига нашла в одном из ящиков вполне чистый стеклянный стакан, Владимир довольствовался пластиковым. В репетиционной комнате было полутемно. Они сидели друг напротив друга за простым прямоугольным столом из ДСП. Сидели тихо. Дверь, ведущая в коридор, была плотно прикрыта.

– Ну… – Ядвига отвела в сторону руку, в которой держала стакан, и внимательно посмотрела на Владимира. Тот потянулся вперед, потом отпрянул, чуть не перекувырнувшись назад вместе со стулом.

– Нет, погоди. Я просто хотела предложить тост за возникшую между нами сердечную приязнь.

Владимир приободрился и снова ринулся на приступ. И опять был отброшен на исходные позиции одним только взглядом собеседницы.

– Сейчас же как принято? – задумчиво произнесла Ядвига и поставила стакан на стол. – Чуть только два человека испытывают друг к другу сердечную приязнь, как непременно надо закончить дело постелью.

– Что ж в этом такого? Разве плохо это – спать с тем, кто вызывает симпатию? Хочешь запретить?

– Ничего я, конечно, запрещать не собираюсь. Просто это очень упрощает все. Я знаю, о чем говорю, поверь. Существует множество нюансов в отношениях между людьми. Тонких, как аромат цветка. А современный человек все сводит к наличию или отсутствию секса между двумя. Был секс – стали близки, даже если разбежались тут же и больше никогда друг друга не видели. Не было секса – не стали близки, даже если поверяли друг другу все тайны.

– Бывает, конечно, дружба. Очень даже бывает. Но не между мужчиной и женщиной. Тут природа…

– Не называй природой – привычку. У тебя привычка, как у старого холостяка: привычка к завершению цикла. А мы не будем завершать цикл. Это совсем другой цикл, он еще только начался. Мы с тобой соратники, единомышленники. Мы уже в чем-то близки с самого рождения: у нас сходные взгляды на жизнь, просто я женщина, я все поняла раньше, а ты – мужчина, ты еще поймешь.

– Да я уже давно понял. Извини, если…

– Не то ты понял, не то! Не вздумай на меня обижаться – у нас общее дело. Я это все сказала не для того, чтобы тебя оттолкнуть. А чтобы ты вышел за рамки своих представлений об отношениях между людьми. Понимаешь, когда каждую можно заменить каждой, выбор сделать невозможно. Все время будешь менять, менять, менять, искать несуществующий идеал. А ты подумай – может быть, ты упустил идеал, не разглядел, потому что, обнимая идеал, уже смотрел куда-то вдаль, искал новую цель?

– Ты как-то преувеличиваешь мои победы на этом поприще, – делано смутился Владимир.

– Это не победы. В отношениях между двумя победа – это когда побеждают двое, находят друг друга, зацепляются невидимыми ворсинками и остаются вместе, перестают бежать и искать. Пока бежишь и ищешь, ты не победил.

– Не знаю, как с тобой говорить. Уже боюсь слово сказать – будут новые придирки.

– Разве это придирки? Я просто пытаюсь объяснить то, что поняла сама. Мне захотелось поделиться этими мыслями с тем, кто их оценит. Ну ладно, я больше не буду, обещаю. Если только сам не попросишь. Давай, наконец, выпьем за приязнь, которая возникла между нами, – и так завершим этот вечер.

Они символически содвинули стаканы – стеклянный с дорогим коньяком и пластиковый с чаем, заваренным из пакетика. Вскоре освободился Петр Светозарович и прислал за Ядвигой Нину. А Владимир поехал домой один.

Глава семнадцатая

Репетиция на складе

Когда человек слышит поэтическое название «деревня Росинки», ему представляется раннее летнее утро. Заливной луг, трава по пояс. Туман в низинах. Капли росы на еще не раскрывшихся цветах. Рай земной, как он есть.

На самом деле все совсем не так. Деревни той давно уже нет, а роса если и выпадает на крыши мегамаркетов, то какая-нибудь особо ядовитая, пропитанная бензином.

«Деревня Росинки» – рай потребления, огромный светящийся остров, мираж, возникший среди пустырей, заросших травой и невысоким кустарником. Рядом проходит шоссе. По выходным сюда приезжают экономные городские жители, чтобы закупить продуктов на ближайшую неделю. В «Росинках» есть все: то, что пригодится в хозяйстве, то, что никогда не пригодится, и многое сверх того. Продуктовые, мебельные, хозяйственные супермаркеты. Бытовая химия, компьютеры, книги. Сезонные товары. Счастливые часы.

За светящимися громадами гипермаркетов сиротливо жмутся длинные двухэтажные постройки из красного кирпича. В одной из таких построек и располагается склад, принадлежащий «Миру Элитной Мебели». Второй этаж и часть первого занимает магазин. Здесь можно купить не только мебель по цене производителя, но и кое-какие строительные материалы. Свободные от торговли площади первого этажа отданы под мастерские и офисные помещения. Непосредственно склад, давший название всему зданию, находится в подвале.

Владимир прибыл на час раньше назначенного времени. Оставил автомобиль около магазина, обошел здание по периметру, нашел вход на склад, спустился на шесть ступеней вниз, на всякий случай дернул на себя тяжелую дверь, обитую жестью, – и она поддалась. Он очутился в каморке, стены которой были обшиты вагонкой. Под потолком висела голая электрическая лампочка на длинном шнуре. На крепком деревянном табурете напротив входа очень прямо сидел старичок в валенках, ватных штанах и лыжном свитере – должно быть, сторож.

– Куда? К кому? – строго спросил он.

– Да я режиссер. У нас тут репетиция назна…

– Знаю. Мне тебя описали. Шагай вон до стены, там свернешь, – распорядился старичок.

Пройдя немного вперед и завернув за угол, Владимир оказался в узком коридоре, с одной стороны ограниченном кирпичной стеной, с другой – рядами уходящих вдаль стеллажей. Пахло деревом, стружкой и цементом. Ранние пташки, опередившие даже своего сверхпунктуального режиссера, столпились у входа, как бы ожидая команды.

Нина, ответственная за все и вся, сверялась со списком и расставляла в нем галочки. Увидев Владимира, она нашла его фамилию и тоже отметила галочкой. За Ниной маячила мрачная тень Таира, которого она приспособила к доставке спортивного снаряда типа «конь» и другого, менее громоздкого реквизита. Супруги Сапелкины спешно придумывали занятие для двух своих дочерей-близняшек лет пяти. Судя по хитроватым выражениям детских физиономий, девочки уже договорились, как они поразвлекутся. Две княжны, приехавшие заранее, чтобы побродить по распродажам одежды, хвастались друг перед другом обновками, разместив между стеллажами многочисленные пакеты.

– Реквизит по списку прибыл. Сейчас Таир принесет коня, – отрапортовала Нина. Печальная тень за ее спиной испустила глубокий вздох.

– Хорошо. Теперь бы найти плацдарм для маневров, – кивнул Владимир и отправился в увлекательное путешествие среди стеллажей.

Металлические и деревянные, они стояли вплотную друг к другу так, что иногда между ними приходилось протискиваться боком. В самых узких местах Владимир натыкался на одну из Сапелкиных-младших. Через десять минут ему показалось, что склад буквально наводнен маленькими хулиганками.

Над головой гудели редкие лампы дневного света, не особенно разгонявшие полумрак. Владимир увидел вдали яркий луч и пошел на него. Вскоре он услышал, как бедняга Таир проклинает свою злосчастную судьбу – а заодно тяжелого, неудобного коня и того, кто придумал его сюда притащить. Владимиру стало стыдно, и он поспешил на помощь. Опоздал: конь уже стоял посреди довольно просторной и абсолютно свободной от стеллажей площадки, расположенной перед окном погрузки.

Владимир огляделся и понял, что лучшего места для репетиций просто не найти. Цементный пол на этом участке склада был покрыт исцарапанным, протертым во многих местах линолеумом непонятно-зеленого цвета. Под потолком висели три лампы в алюминиевых абажурах, в которых угадывались очертания двух кастрюль и одного чайника. В дальней стене виднелось углубление, облицованное белым щербатым кафелем. В центре углубления сияла новенькая фарфоровая раковина цвета слоновой кости. Из стены над ней торчал проржавевший водопроводный кран.

– Слушай, Таир, а стулья тут есть какие-нибудь? – осторожно спросил Владимир. – Надо бы поставить, чтоб народу было где сесть…

– Стулья есть. Только пусть каждый сам себе принесет, идет?

– Да я сам могу. Ты только скажи, где они. И пусть это… надо кого-то поставить у входа, чтоб народ не разбредался по складу, а сюда подтягивался.

– Дедушка-сторож всех направит, – заверила Нина, появляясь из-за стеллажей, – я сейчас сбегаю предупрежу его.

Пока Владимир таскал стулья с первого этажа в подвал, стали прибывать остальные актеры. Приехала Елена Жукова в скромных темно-синих джинсах и розовой футболке с надписью «Королева и богиня – это я». Прикатил на велосипеде курьер Дмитрий. Увидев, с каким трудом дядя втаскивает свой транспорт в подвал через окно погрузки, ужасные близнецы поспешили на помощь.

– Хочу такой велосипед! – тут же сказала одна из девочек.

– И шины ему проколоть! – добавила вторая.

К счастью, у родителей, хорошо знающих милых своих ребятишек, были заранее заготовлены отвлекающие игрушки.

– А вот кто со мной дротики в стену кидать? А? – тоном искусителя спросил Сапелкин-отец. – Дротиков на всех не хватит! Сейчас я их дяде отдам.

Малютки купились на этот дешевый трюк и с грозным рычанием кинулись на папу.

Дмитрий хмыкнул и на всякий случай закинул велосипед на верхнюю полку широкого стеллажа, на котором лежали готовые столешницы.

– Ну, где мой конь? – деловито спросил он. Владимир и Нина схватили его за руки и потащили к снаряду. Молодой человек скептически осмотрел коня, проверил на прочность, даже постучал по ножкам.

– Подходит? – с волнением спросила Нина.

– По технике безопасности – вполне. Но вообще-то это не конь.

– Как? – схватилась за сердце Нина. – А что же это?

– Козел.

– Кто козел? – строго поинтересовался Владимир.

– Снаряд.

– И какая разница? – всполошилась Нина.

– Другие размеры и назначение. Потому называется – «козел».

– Ты прыгать через него можешь? – спросил Владимир.

– Могу. Даже проще.

– Значит – это конь, – распорядился режиссер. – Пойми, дружок, у нас – театр. Здесь все не то, чем кажется.

– А почему не сказать, – робко спросила Нина, заглядывая в сценарий, – почему бы вместо «Молчалин на коня садился» не сказать «Молчалин на козла садился»?

– А Грибоедов во гробу крутился, – устало закончил Владимир. – Это будет конь. Под мою ответственность. Сивка-Бурка. Бывший козел.

Дмитрий сказал, что ему все равно, как зовут снаряд. Он уже придумал небольшую гимнастическую композицию и специально тренировался прыгать и падать. Сейчас разомнется – и будет готов продемонстрировать свои умения.

Явилась Евлампия Феликсовна в ярко-желтом спортивном костюме, в сопровождении мальчика лет шести – вероятно, внука.

Через минуту Владимир уже слышал где-то в зарослях стеллажей ее властный голос:

– Девочки, вы же хотите быть не только сильными, но и умными? Тогда прекратите ломать эту штуку, она сделана из авиационного сплава. Лучше поиграйте с мальчиком в настольную игру. Он вам расскажет, что это такое. Ты же расскажешь? Вот так, и чтоб тишина была. Сядьте все трое сюда, чтобы я вас видела.

Приехала Ядвига с супругом. Княжны тут же окружили ее, отталкивая друг друга, так что Петр Светозарович не выдержал и с обидой произнес:

– Не очень уж меня локтями пихайте, все-таки я здесь главный.

В последний момент, сверяя списки персонажей и реквизита, Нина обнаружила, что вписала «петрушку» не туда. То-то она еще удивилась, зачем Таир купил пучок зелени. По невероятному стечению обстоятельств, Петрушка-артист обнаружился в мастерской. Он преспокойно сидел в углу и что-то собирал из мелких деталей. Владимир сам видел его, когда таскал стулья в подвал. Он думал, так надо, работает человек сверхурочно. Оказалось – так не надо. Все работают в рабочее время, а в выходные – отдыхают или, например, репетируют.

Компетентный Борис отправился выяснить подробности происшествия.

– С разрешения начальства! – вскакивая с места, гаркнул Петрушка. – Стул для кормления младенца. Из отходов производства. Все равно же их на свалку, а так – вот, вещь.

Директор по производству внимательно осмотрел почти готовую «вещь». Принюхался.

– Я не пил! – прижав к груди руки, воскликнул Петрушка. – Повода не было. Вот сделаю – выпью.

– На репетицию – шагом марш! – приказал Компетентный Борис. – Вниз, на склад.

– О! – сказал Петрушка сам себе, потирая руки. – Двойной повод.

Пока выяснялся вопрос с Петрушкой, Владимир экзаменовал княжон: нужно было подобрать группу сплетниц, которые произнесут реплики господ N. и D., выведенных из числа персонажей за отсутствием подходящих кандидатур.

– Смотрите, девушки, такая картина: Софья расстроена разговором с Чацким, бросает ничего не значащую фразу, которую вы передаете друг другу, превращая в нелепый слух. Вот текст, я его слегка сократил и отредактировал. Начинайте вы, потом вы и так далее. Я пока что за Софью.

Княжны вошли во вкус: каждой хотелось заграбастать побольше реплик и затмить прочих. Чтобы коллеги потом говорили: «Среди безликой подтанцовки выделялась Анечка (Машенька, Светочка), сказавшая великую фразу „С ума сошел!.. Ей кажется!.. вот на!“»

Но Анечки, Машеньки и Светочки, стараясь превзойти одна другую, переигрывали ужасно, и выпускать их было нельзя. Общей суеты сторонилась только пухленькая княжна, занятая своими мыслями.

– А вот вы. Ну-ка, прочитайте, – приказал ей Владимир.

– С ума сошел!.. Ей кажется!.. вот на! – монотонно пробубнила та. И встрепенулась: – Кто сошел с ума? А? Я что-то пропустила?

– Так-так, – обрадовался Владимир, – теперь с таким же неподдельным интересом прочтите весь фрагмент.

Пухленькая княжна была главной сплетницей «Мира Элитной Мебели» – бесценный опыт! Поразмыслив не больше минуты, Владимир отдал весь разговор с Софьей ей одной, вычеркнув еще несколько реплик. Остальные девушки, надувшись, отошли в сторону.

Вернулся Компетентный Борис с Петрушкой, артисты наконец поделили места и расселись чинно, как школьники. Владимир вспомнил свое обещание и незаметно, как ему показалось, передал Нине записку с названием тонального крема, которым его так чудесно и щедро обмазали гримеры. Нина кивнула и спрятала записку в карман. Но пара внимательных глаз заметила эту манипуляцию.

– Итак, начинаем! – объявил режиссер, выходя на середину помещения. – Спасибо, что в свой выходной вы все приехали сюда. Очень важно…

Раздался первый телефонный звонок. Владимир укоризненно посмотрел на Елену.

– Привет, я не могу говорить, – ужасно смутившись, сказала в трубку Ульяна. – Извините меня, пожалуйста.

– Нет, я не понимаю, – как бы в пространство сказала Елена, – вот прямо сижу и не понимаю. Неужели так трудно – взять и выключить телефоны? Я ведь выключаю. Мне звонят по работе, а я выключаю. Потому что это – театр. А не базар-вокзал.

Послышался шорох: артисты потянулись к сумкам. Потом – мелодичные переливы: телефоны отключались, послушные воле хозяев. Даже Петр Светозарович последовал общему примеру.

Когда все вернулись на исходные позиции и замерли, Владимир продолжал:

– Раз мы все здесь собрались и даже установили тишину, то прогоним спектакль целиком как есть. Не обращая внимания на ошибки. Я их всем потом укажу лично, но мы не станем останавливаться. Каждый должен увидеть место своего героя в общем замысле. И для начала я предлагаю вам – на время репетиций – думать о своем персонаже не «он» или «она», а «я». Найдите с ним что-то общее. Подумайте, кто он, чем живет. Что хочет получить. Что ему мешает. Как ему добиться цели. Помните, что действие разворачивается не здесь и не сегодня. А в начале 19 века в богатом московском доме… Итак, раннее утро. Гости, которые к вечеру съедутся на бал, еще спят. Чацкий мчится на перекладных, чтобы поскорее засвидетельствовать свое почтение.

Скалозуб в манеже гарцует на коне. Фамусов просыпается и идет проведать дочь. А что же она? Всю ночь сидела в своей комнате с Молчалиным. Горничная Лиза караулила их, но под утро уснула. Лиза, Фамусов – на сцену. Софья, Молчалин – приготовиться. Всем следить за сценарием, выходить вовремя, не зевать.

Репетиция началась. Уже с первых, некогда прекрасно отрепетированных, сцен Владимир схватился за голову: они что, совсем умственно недоразвитые? Как эти люди так быстро забыли все, что он им говорил? Он без устали записывал в блокнот замечания каждому артисту. На лбу им это вытатуировать!

Хорошо постоял на руках, отжался, прыгнул и упал Молчалин – так, что за него и вправду переволновались. Но текст он не помнил и запинался на каждой строчке, читая по бумажке. Замечательно слаженно вышло княжеское семейство под предводительством великолепной Ядвиги. Танец целиком еще не был готов, его показали схематически, но и это впечатляло. Забавно разыграли свою мизансцену супруги Сапелкины (Горичи). Вот только под конец жена, игравшая Наталью Дмитриевну, слегка перестаралась. И в ответ на комплименты Чацкого не просто ответила с гордостью: «Я замужем», – но и продемонстрировала украшенный обручальным кольцом безымянный палец. Со стороны это было похоже на неприличный жест из брутального американского кино, но Наталья Дмитриевна вцепилась в свою идею клещами. «Попросить Чацкого загораживать ее в этот момент от зрителей», – нацарапал в своем блокноте Владимир.

Неплохо справился с ролью бабушки Федя – разве что совсем не по-родственному приобнимал за талию свою внучку Нину. Таир припас для Загорецкого нелепый поклон и пару гримас, явно позаимствованных из арсенала мистера Бина. Княжны прыскали в кулачок, его это еще больше вдохновляло, так что в конце засмеялась даже Евлампия Феликсовна. Значительных успехов достигла Ульяна-Софья – не зря не пропустила ни одной репетиции. Но остальных главных действующих лиц хотелось избить палкой и заменить немедленно. Даже Эдуард-Чацкий был невнимателен, словно занят какими-то своими мыслями, и разыгрался только к третьему действию. Компетентный Борис выдерживал тон и интонацию, но путал слова.

У Владимира опустились руки. Ему показалось, что перед ним стоит огромная – не охватить глазом – бадья с сырым тестом. Которое надо месить, месить и месить без устали, день и ночь. Перед глазами плывут красные круги, он месит, выбивается из сил и падает в эту бадью, и сырое тесто, как болото, поглощает его. Все. Нет режиссера.

«Буду репетировать с главными отдельно, до посинения. В крайнем случае сокращу текст и сделаю ставку на Софью», – подумал он.

В девять часов вечера начали расходиться. Те, кто был на своих авто, предлагали подвезти безлошадных. Собирались группы, разъезжались, как гости с бала.

Владимир остановил Дмитрия, чтобы указать ему на необходимость учить текст, и тут где-то в недрах склада послышался грохот и нечленораздельный вой.

– Что еще там? – вздрогнул режиссер и поискал глазами близняшек-Сапелкиных. Девочки чинно прощались со своим новым другом и его строгой бабушкой.

– А, это Петрушка. Старый конь. Уже выпил и бегает за девчонками, – махнул рукой Дмитрий.

– Старый конь борозды не испортит, – машинально сказал Владимир.

– Это он в театральном смысле конь, – пояснил Дмитрий. – У вас же все не то, чем кажется. Козлов конями называют.

Владимир не нашелся с ответом, и даже забыл, что хотел сказать Молчалину. Сапелкин-муж и печальный Горюнин отправились на помощь княжнам и кое-как успокоили буяна.

Компетентный Борис поманил пальцем генерального директора, и они удалились наверх.

Помахивая честно заработанным пучком петрушки, проследовал к выходу освобожденный Таир.

Пухленькая княжна подошла к Нине и хитро улыбнулась:

– А я видела, как тебе Виленин записочку передал.

– И что? – устало спросила Нина.

– А мне тоже кое-кто сегодня записочку подбросил. Давай меняться?

– Зачем?

– Интересно же. Ты покажи мне, что у тебя, а я покажу, что у меня. А?

– Ну если тебе так надо, – чтобы поскорее отделаться от назойливой подруги, сказала Нина. Она хотела домой, а Владимир обещал подбросить их с Ульяной до метро.

Пухленькая княжна, победно улыбаясь, вытащила из кармана смятый листок и протянула его собеседнице.

– «Дорогая Лариса. Приглашаю тебя после репетиции на концерт в клуб „Геликон“. Надеюсь, что дудук тебе нравится так же, как и мне. Буду ждать за углом, около „Меги“. Эдуард», – прочитала Нина. – С ума он сошел – после репетиции еще куда-то тащиться в клуб!

– «С ума сошел!.. Ей кажется!.. вот на!» – тут же процитировала из своей новой роли Лариса. – А мне чего делать теперь? Он же всех бросает. И меня бросит.

– Пока что он просто пригласил тебя на концерт. Тебе нравится дудук?

– Вообще-то я никогда такое не ела. Не знаю.

– Это дудка такая, на ней играют. Сходишь на концерт, послушаешь дудук, потом Эдуард подвезет тебя домой. Чем плохо-то?

– Ну… Нет, неплохо. Еще бы поужинать там.

– Уж, наверное, и ужином угостит.

– Во, это здорово. А то мне так лень что-то готовить. Теперь покажи скорее, что тебе написал наш режиссер.

Нина показала.

«Балет-2000» – было написано на листочке.

– Какой романтик! – воскликнула княжна Лариса. – Зовет на балет! Какой мужчина сейчас пригласит девушку на балет? Только тут написано двадцать ноль-ноль, вы уже опоздали.

– Он меня никуда не зовет. Это название тонального крема, который он мне посоветовал.

– Он что, это самое? – оживилась пухленькая княжна. Какая сплетня, ах, какая сплетня. – Я сразу заподозрила его. Слишком воспитанный для нормального мужика. Надо мне тоже насчет косметики с ним посоветоваться.

– Тебя ведь Эдуард ждет, – напомнила Нина. Давно закрылся мебельный магазин. Разъехались с бала гости. Погасли тусклые лампы. Опустел склад. И только в мастерской, положив голову на недоделанный детский стульчик, спал Петрушка. Ему снилось раннее летнее утро. Заливной луг, трава по пояс. Туман в низинах. Капли росы на еще не раскрывшихся цветах. Первая жена, совсем молодая, бежит к нему через этот луг, по влажной траве, бежит, раскинув руки в стороны, и он тоже бежит, и они вот-вот встретятся.

Глава восемнадцатая

Бремя медийного лица

Очередную репетицию, по воле Петра Светозаровича, внезапно перенесли на склад.

– В нашей репетиционной сегодня намечаются секретные переговоры, – доложила по телефону Нина. – Нам назначил встречу крупнейший поставщик ДСП.

– Нам – это кому? – окончательно запутался Владимир.

– Нам – это генеральному директору! – с материнской нежностью ответила Нина. – По этой уважительной причине на репетицию он не приедет.

– Понятно… А разве элитную мебель делают из ДСП? – удивился Владимир.

– Это элитное ДСП! – объяснила Нина и нажала отбой.

Звонок застал режиссера в продуктовом магазине, где он по списку приобретал еду на ближайшие две недели. Нелепо изогнувшись, он замер посреди торгового зала, одной рукой придерживая тележку, а локтем другой прижимая к бедру барсетку с ключами, паспортом и бумажником. При этом телефон он положил на плечо, а спиной как бы невзначай загораживал витрину с охлажденным мясом. Там, на витрине, лежала идеальная, но, к сожалению, последняя в этом магазине курица, которую он уже мысленно поместил в кастрюлю. Предвкушая аромат свежего бульона, Владимир убрал телефон в барсетку, крутанулся на пятке – и увидел, как вожделенная птица улетает у него из-под носа. Какое оскудение нравов! Артист, художник, творческая личность – лишен теперь возможности съесть тарелку-другую питательного супа!

Мадам, перехватившая курицу, обернулась и пристально на него посмотрела. Словно услышала этот тоскливый внутренний монолог. Потом вдруг расплылась в улыбке и дружески произнесла:

– А я вас вчера видела по телевизору! Точно? Вас ведь?

– В каком фильме?

– Да в сериале моем любимом. Здорово вы ее!

– Кого?

– Эту кикимору, жену свою бывшую. Правильно от нее ушли! Так и надо. Я хоть и женщина – но полностью на вашей стороне.

– Спасибо, – раскланялся Владимир. – Тогда в знак признательности уступите мне эту курицу. Я давно ее заприметил, но мне позвонила… мой продюсер.

– Да, конечно, берите. А я тогда на обед котлеты сварганю. Правильно? А то я иду ведь и думаю всю дорогу: котлеты или цыпленок табака? Что скажете?

– Конечно, котлеты!

– И то верно. Цыпленок у нас уже на прошлой неделе был. Передавайте привет своей хорошенькой секретарше!

Курица перекочевала в тележку Владимира, а благодарная зрительница отправилась выбирать мясо для котлет.

Ну вот он и стал медийным лицом. Остается только надеяться, что мебельщики не смотрят этот сериал, и позора удастся избежать. Как же! Великий режиссер, тайный советник Михалкова – и вдруг в какой-то эпизодической, ничтожной роли.

Добираться до деревни Росинки в конце рабочего дня было сущим мучением. Экономные и хитрые офисные работники, решившие не тратить на посещение мегамаркетов целый выходной, стремились в потребительский рай после работы. Жители окрестных поселков возвращались домой. Полоса гудела, перегревалась, выкипала и пенилась. Кто-то яростно просигналил совсем рядом. Владимир выглянул в окно. Женщина, сидевшая за рулем, с помощью мимики и жестов дала понять, что герой Владимира очень плохо поступил со своей женой во вчерашней серии, и она надеется больше никогда его там не увидеть. «Больше и не увидите», – тоже с помощью жестов заверил ее Владимир. Наконец, автомобили тронулись с места. Проехав около двухсот метров, Владимир увидел, что виновником пробки стал мотоциклист, врезавшийся в фуру. Фура лишилась колеса и накренилась на бок. Мотоциклист отделался легким недоумением. Сотрудники ДПС, посмеиваясь, оценивали ситуацию.

Тем временем артисты уже собрались на складе и по очереди пожимали руки Петрушке, грозе беззащитных княжон. Оказалось, что специальная комиссия во главе с Компетентным Борисом внимательно изучила сделанный им детский стульчик, и модель вот-вот будет запущена в производство. Эдуард Петрович получил задание сочинить для стульчика простое и понятное название. И не подвел! Продолжая думать о чем-то своем, он предложил назвать новую модель «Лариса».

Артисты только и говорили о триумфе Петрушки, когда приехал режиссер и попросил всех перестроиться на грибоедовский лад. Но перестроились не все и не разом.

– Это ведь я придумал, – грустно сказал Владимиру Таир.

– Что придумал?

– Стульчик такой. Средней сестре, для ребенка. Прикинул и сделал. А он решил повторить.

– Ну. В подарок соседке. Она мне всегда денег одалживает! – ввинтился в разговор герой дня.

– Я, значит, придумал стул. А он – попался, – закончил Таир.

– Что ж ты не сказал, кто на самом деле придумал? – строго спросил у Петрушки Владимир.

– Мы своих не закладываем! – гордо отвечал тот.

– Правда. Он прав, – тяжело вздохнул Таир. – Ему – премию. А меня бы оштрафовали за это. Такое проклятие рода.

Княжны, повторявшие перед началом репетиции какие-то сложные движения, вдруг оттеснили его и, галдя, окружили Владимира.

– А мы вчера видели! Мы смотрели! В сериале! – вразнобой кричали они.

– Я сейчас объясню, – прикрываясь от возможных гнилых помидоров распечаткой пьесы, промямлил Владимир, – там был такой сценарий…

Но ему не дали договорить. Елена поднялась со своего места, взмахнула руками, как дирижер, и все артисты хором прокричали троекратное «Ура!».

Потом начались объятия. Две княжны попросили автограф. Старик Тугоуховский отечески прижал Владимира к груди и всхлипнул.

– Я была к вам несправедлива, – дождавшись, когда схлынет толпа, сказала Евлампия Феликсовна. – Я не верила тому, что наше руководство говорит о ваших заслугах. Но теперь я своими глазами увидела, что вы настоящий артист.

Федя, который сериалов, конечно, не смотрел, еще днем уловил общее настроение, живо нашел в Сети нужную серию и был готов поддержать разговор. «Да, да, – там и тут слышался его хрипловатый тенор, – такая жена! Такая секретарша! Да, да! Великий артист наш Владимир Игоревич!»

«Великий артист» понял, что людей он не переубедит – да и глупо как-то. На чем бы ни строился твой авторитет, лишь бы у него был хоть какой-то фундамент.

– Тогда начнем, – распорядился он. – За отсутствующего как всегда Петра Светозаровича будет выступать ваш покорный.

Он искоса глянул на Компетентного Бориса: не перегнул ли с «как всегда отсутствующим»? Но тот, уткнувшись в распечатку, восстанавливал в памяти свои реплики. Удивительно была устроена голова этого человека: никакой текст не задерживался там, даже зарифмованные строчки. Зато все движения и мизансцены он запоминал с первого раза. «Наверное, армейское, – подумал Владимир, – шагом марш, левой-правой». Маршировал Скалозуб и вправду великолепно, горделиво. Даже когда он путал слова, хотелось воскликнуть: «Все равно – верю!»

Довольно посредственно отыграли свой диалог Елена и Ульяна. Чацкий кидался из крайности в крайность: он все никак не мог сродниться со своим героем. Молчалин читал по бумажке, но хотя бы не запинался, а потом показал усовершенствованный прыжок через коня и падение с двойным переворотом.

Наконец начался бал. Пришло время выпускать на сцену княжеское семейство с премьерой танца. Ядвига достала из сумочки телефон – это еще что за новости? Она сосредоточенно водила пальцем по экрану: ну да, самое время кому-нибудь позвонить: мужу например. «Алло, милый. А мы тут репетируем. Ужин в холодильнике!» Но из телефонной трубки зазвучала кадриль, и тут только Владимир сообразил, что музыкального центра на складе нет, а позаботиться об этом должен был он, потому что именно он снабжает Нину списками реквизита. Ядвига остановила музыку, включила ее с начала, положила телефон на свой стул – и на площадку, назначенную сценой, выбежали княжны, по три в ряд.

Двенадцать княжон, четыре тройки. Каждая тройка словно пыталась перетанцевать другую. Потом все разбежались в стороны и образовали разомкнутый круг, в центр которого по очереди выходили все девушки, показывая свои умения. Владимир, да и все остальные, моментально забыли о том, что это самодеятельный танец, который будет частью самодеятельного спектакля. Откуда только такая четкость и слаженность, такая гибкость и плавность? Про выход княгини нечего и говорить: Ядвига, конечно, не кувыркалась через голову и не прыгала через козла-коня, но показала пару таких па, какие не всякой гимнастке по силам.

– Ну прямо Джейн Фонда, – тихо прокомментировала Евлампия Феликсовна.

В финале к танцу присоединилась Нина, и даже старику Тугоуховскому нашлось место в общем рисунке: он как бы растаскивал разрезвившихся княжон в стороны, чтобы освободить место для дальнейшего действия.

Княжеское семейство наградили аплодисментами. Прогнали еще несколько общих сцен. Оказалось, что шпиц Евлампии Феликсовны остался в офисе, поэтому вместо игрушки она держала под мышкой пакет с собачьим кормом, на котором был изображен довольно-таки мрачный бульдог.

– Прелестный шпиц, – не преминул заметить после репетиции компьютерный гений Федя и храбро ткнул указательным пальцем в морду чудовища.

– Эй, гранд-маман! – крикнула ему Нина. – Сюда, ко мне.

– Слушаюсь, моя королева.

– Назначаю тебя ответственным за шпица. Будешь обеспечивать его явку.

– А что мне за это будет? – осклабилась «гранд-маман».

– Я подумаю, – пообещала Нина. – Мне, если честно, давно хочется тебя по лбу треснуть. Может быть, пока погожу.

– Вот какую внучку вырастила, да-с, вот оно, нонешнее поколение, – прошамкал Федя, на всякий случай отпрыгивая в сторону. – Растила ее, ночей не спала…

– Так, тебе, кажется, тоже на «Юго-Западную»? – резко перебила его Елена. – Тогда быстро в машину. Мы уезжаем.

Федя примолк и испарился. Елена подошла к Владимиру и серьезно сказала:

– Я теперь отключаю телефоны даже перед сном. Стала высыпаться. И больше успеваю по работе, хотя куда больше, да? Сегодня пошла обедать и оставила все трубки в кабинете. Звонков пропущенных было – в три года не обскачешь. Ничего, всех обскакала. Теперь нужен более жесткий эксперимент. Что вы там говорили про театр?

– Посоветовать вам какой-нибудь театр? Я подумаю, хорошо? Или это срочно?

– Срочно. Прям завтра надо. А то телефоны меня опять подчинят.

– Знаете, вот так чтобы сразу завтра… Вообще-то билеты в театр покупают заранее, за месяц. Конечно, в наш театр я мог бы провести вас в любой день, но в следующий раз я играю, извините, в детской пьесе, подменяю среднего брата. А ждать более подходящего спектакля вы не готовы.

– Не готова. И чего делать теперь? Я уже платье купила и сумочку.

– Может быть, кинотеатр? Там тоже можно выключить телефоны.

– Заметано. Тогда завтра идем в кинотеатр. Встречаемся в семь на «Курской». Билеты я закажу через Интернет.

– Мы вдвоем идем, да? – уточнил Владимир.

– Вдвоем. Телефоны ведь не в счет, я их выключу. Запишите мой основной номер, а мне дайте ваш, чтоб не потеряться.

Владимир выполнил ее указания, а потом присел на ближайший стул и стал смотреть перед собой невидящим взглядом. Платье, сумочка, кинотеатр. Виленин идет в кино. Виленина пригласили на свидание.

Постепенно разъехались все артисты. За Ядвигой Петр Светозарович прислал личного шофера, но она почему-то медлила.

– Ну вот… – произнесла она, проходя мимо Владимира.

– До следующей репетиции, – раскланялся тот, – всего наилучшего.

– Как тебе?

– Неплохо, неплохо. Только меня тревожит твой муж.

– Пусть он тебя не тревожит.

– Если он так и будет пропускать репетиции…

– Он не будет. Я с ним поговорю. Знаешь… – Она замолчала, как бы собираясь с мыслями: – А я ведь соврала.

– Что?

– Я была влюблена в тебя.

– Что-что?

– Тогда, на съемках фильма. В детстве.

– А, – Владимир улыбнулся через силу. Что было, то прошло.

– Мне было стыдно, что я, как и все в классе, влюбилась в тебя. Как будто я самая обыкновенная. Я никому об этом не говорила, никогда – ты первый. По прошествии стольких лет, наверное, не стыдно?

– Нет… не стыдно. – Владимир поднялся со стула – неудобно сидеть, когда перед тобой стоит дама.

– Это было очень давно, – строго сказала Ядвига, легонько оттолкнула его, словно он мешал ей пройти, и быстро зашагала в сторону выхода.

Владимир стоял посреди импровизированной сцены и комкал в руках воздух. Потом подпрыгнул на месте, изо всей силы топнул ногами об пол и выкрикнул в темноту склада:

– Чего она добивается? Зачем вот это все? Весь этот Альмадовар???

Из темноты тихо шагнула Ульяна. Почему-то с полотенцем через плечо и с зубной щеткой в руке.

– Ей нужно внимание, – сказала она. – Вы сегодня делали замечания абсолютно всем – кроме нее.

– А с какой стати я буду делать ей замечания? Она все правильно понимает с первого раза. В отличие от вас, обалдуев. А танец – вообще вне критики.

– Вы бы похвалили ее за танец. Она ведь для этого подходила. А лучше сказали бы при всех – язык бы не отсох.

– Не знаю. У нас в театре так: если хорошо, то надо молчать, чтоб не сглазить. И чтоб другие не пытались повторить чужую удачу – всегда выходит плохо. Ругать – да, нужно и необходимо.

– Но мы же не в вашем театре. Мы ведь на самом деле не артисты, а просто люди. Разве даже вам не было приятно, когда вас сегодня хвалили?

– Вообще, было, да. Мне еще курицу в магазине уступили. Да, наверное, ты права. В следующий раз – похвалю. Ну давай, поехали, я тебя подброшу. Нину у нас кто-то отбил, пока я тут думал… обдумывал, как усовершенствовать одну сцену.

– Спасибо, не надо.

– Что – не надо? Ночь на дворе, до остановки автобуса пилить через тьму, и, ходят ли они еще, большой вопрос. Поехали. Пока я добрый. Добрый режиссер – большая редкость. Давай в темпе, хотя бы до метро.

– Да не волнуйтесь, езжайте себе.

– Мне уйти, да? А у тебя тут секретное дело? И я потом буду давать показания как последний, кто тебя видел?

– Ничего секретного. Просто я тут заночую.

– Здесь? На складе?

– Ну да, на диване, на втором этаже. Петр Светозарович разрешает сотрудникам здесь спать. Таир почти год тут жил. А у меня с собой белье постельное, пижама, зубная щетка.

– А дома спать – не судьба? Или Петр Светозарович вам дома спать не разрешает?

– Я не могу сегодня домой идти.

– Проблемы какие-то? Поссорилась с мужем?

– Нет… То есть да… Но давно, еще до свадьбы… Понимаете, мы снимаем комнату вдвоем с подругой. И к ней сегодня зайдет… уже, то есть, зашел – один человек… Я хочу, чтобы он остался на ночь. Поэтому соврала, что заночую в гостях.

– На складе, то есть.

– Про склад ей нельзя знать! Иначе она рассердится, что я за нее все решила. А он ей подходит. Они очень хорошо смотрятся вдвоем.

– Слушай, ну нельзя так собой жертвовать. Кухня у вас в квартире есть?

– Она общая. И там сейчас временно живет продавщица из магазина напротив. Ей было некуда пойти…

– Сколько же вас там всего?

– Да немного. Мы вдвоем в большой гостиной, Танька в проходной, но она редко ночует. Две ее однокурсницы – в комнате с камином. Алевтина в угловой.

– Да у вас там как в фильме «Девчата»! – не удержался Владимир.

– Ну да, – неуверенно улыбнулась Ульяна, – еще две девочки в столовой и одна – в бывшей кладовой, там нет окон, но зато тихо. Ну и тетя Назгуль на кухне, но она временно. Зато квартира в центре. И до работы недалеко.

– Если в центре, тогда действительно немного. Вот что. Я не могу тебя тут оставить. Ты хорошо играешь, выучила свою роль. На тебе все держится. Нельзя тобой рисковать. Придется взять с собой.

– К вам домой?

– Ну да. Поехали. Я хочу перед сном еще куриного бульона навернуть. С вашим спектаклем похудел уже до невозможности.

Ульяна послушно собрала вещи, скатала полотенце. Села на заднее сиденье и молчала всю дорогу. Обратный путь занял гораздо меньше времени, а вот на встречной полосе по-прежнему был затор. «Наверное, – подумал Владимир, – большая часть людей прибывает в Росинки и уже не возвращается назад. Кто-то на складе ночует. А кто-то и похуже. Ведь мы еще так мало знаем о ночной жизни мегамаркетов!»

Около гаража обнаружился шкет лет семи, вооруженный баллончиком с краской. Зажмурив левый глаз, он прицеливался, как бы так половчее нагадить. Он даже не обернулся, услышав шум подъезжающего автомобиля.

– Крутой Малой? – рявкнул Владимир, хватая злоумышленника за плечо.

– А я вас по телевизору вчера видел! – парировал пацан.

– Вот иди домой и смотри телевизор. А на гаражах больше не пиши.

– А на чем писать? – строптиво поинтересовался Крутой Малой.

– На заборах! Все нормальные люди пишут на заборах!

– И где здесь заборы?

– Слушай, а ты наглый. Сам ищи. А теперь – брысь отсюда.

Он отпустил парня, и тот убежал в темноту.

Ульяна стояла рядом и смеялась.

Дома Владимир первым делом разогрел суп, сославшись на то, что на голодный желудок он ни на что не годен. Его гостью эти слова несколько встревожили, и от супа она отказалась.

Пока режиссер усердно работал ложкой, представляя, как завтра он пойдет в кино с грозной Еленой Жуковой, Ульяна бродила по квартире, не находя себе места. Наконец вошла в кухню и твердо сказала:

– Вы только не подумайте, что я с вами…

– Что с нами? С кем – с нами? – с набитым ртом спросил Владимир. «У нее как с головой? Она в кино с нами третьей собралась, что ли? Может, ее еще удочерить и в завещание вписать?» – зло подумал он.

– Я не могу… как в кино.

– Так и не надо. Мы без тебя отлично сходим.

Тут Ульяна задумалась и высказала свои опасения прямым текстом: она видит, что в квартире режиссера только одна кровать. Да, современные девушки, наверное, спокойно к этому относятся. И в кино все так делают. Но она – другая. Пусть ее сочтут провинциальной дурой, но она лучше сейчас же вызовет такси и вернется обратно на склад, где ей и следовало остаться.

– Знаешь, так, на будущее, – подобные опасения высказывают сразу. В начале пути. Я бы тебя точно к себе не взял. Потому что это обидно звучит. Ты меня обидела. Я хотел быть хорошим. А ты всю дорогу думала, что я плохой.

– Извините… Не всю дорогу, а только когда мы приехали.

– И на том спасибо. Все, я поел, подобрел, набрался сил. И теперь мы с тобой вместе разберем вон то кресло. Видишь у окна? Там моя дочка спит, когда у меня ночует. А сегодня будешь спать ты.

Молча раздвинули кресло-кровать. Владимир отправился в комнату за чистым бельем. Ульяна понуро брела следом. Владимир вытащил из-за шкафа картину с чайкой, стремянку. Залез на стремянку, достал белье. Гостья рассматривала картину.

– Красиво, – сказала она, – это вы рисуете?

– Нет. Это жених моей дочери. Подарил и говорит: «Как художник художнику». Каково? Если я такой же артист, как он – художник, гнать меня надо.

– А по-моему, здорово. Необычно так. У вас есть еще его рисунки?

– Да, комиксы какие-то. За шкафом. А теперь бери белье, иди стелись. Если боишься, что я буду приставать, можешь изнутри подпереть дверь кухни шваброй. Нет, швабру я выбросил. Тогда – пылесосом.

– Простите меня, пожалуйста! Я теперь всю жизнь себя буду за это ругать!

– Всю жизнь – не надо, – смилостивился Владимир, – я тебя еще немного помучаю и прощу.

– Так хорошо, что вы оказались не таким, как показывают в кино. А то вы мне симпатичны, но не как мужчина. А как учитель.

– Вот и ты мне симпатична как ученик. Понимаешь ли, дружок, на свете существуют разные виды сердечной привязанности…

Получилось так, что он слегка присвоил себе идеи Ядвиги. Но идеи-то хорошие. Грех не донести их до того, кто еще не в курсе.

Глава девятнадцатая

«Реальные игры со смертью»

Владимир давно не был в кинотеатре, поэтому сначала даже засомневался, туда ли он попал? Перед ним высилась четырехэтажная громада торгового комплекса. Сигналили за спиной автомобили, которым он загораживал путь на подземную парковку. Какой-то несдержанный водитель уже открыл окно и выкрикивал ругательства. Владимир отъехал чуть в сторону, позвонил Елене. Да, все правильно. Она едет-едет, скоро будет. Пусть он ждет ее у главного входа.

Владимир оставил машину на парковке, поместив ее между изрядно замызганным «ауди» и маленьким японским автомобильчиком ярко-зеленого цвета. «Вот, – сказал он своему верному другу, похлопав его по бамперу, – так ты не будешь испытывать комплекса неполноценности. Смотри, какой у тебя сосед грязный! А ты – чистый. А этот, зелененький, – совсем кроха. Присматривай за ним, чтоб его большие машины не обижали».

Поговорив с автомобилем и чуточку успокоившись, он вышел на улицу. Дважды обойдя здание торгового центра, он определил, какой вход считает себя самым главным: об этом свидетельствовали более широкие двери, по обе стороны от которых стояли массивные металлические пепельницы. Владимир вошел внутрь: и как будто попал на торговую улицу. Вот магазин, вот косметический салон, следом другой магазин, а кино-то где показывают? На потолке, что ли? Владимир задрал голову вверх. Потолок как потолок. Люди с пакетами и сумками напирали со всех сторон. Владимир растерялся: куда бы приткнуться, чтобы не стоять на дороге? Как бы так спрятаться от толпы, но не потерять при этом Елену? А вдруг она уже тут, ищет его? Он еще раз набрал ее номер.

– Паркуюсь, – был ответ, – там слева кофейня, постойте у стеночки, я мигом.

Слева действительно была кофейня, стена которой чуть вдавалась внутрь, так что получилось небольшое углубление, в котором уже стояли трое ожидающих. Владимир присоединился к ним: ему как раз хватило места. Они были словно альпинисты, застигнутые лавиной и спрятавшиеся в пещере. А лавина не останавливалась, проносилась мимо, грохоча тележками.

Напротив висел поэтажный список магазинов и прочих заведений, расположенных в торговом центре. От нечего делать Владимир изучил его вдоль и поперек. Кинотеатр действительно был тут, на последнем этаже. Говорят, театры вскоре тоже ждет такая участь: они станут приложением к шопингу.

Представим обычный выходной обычного семейства, который решено провести в каких-нибудь «Росинках». Утром вся семья приезжает за покупками, ходит по гипермаркетам, набивает машину разными товарами. Потом – обедает, не выходя за пределы торгового комплекса. Потом детей отправляют к игровым автоматам, а родители наскоро приобщаются к культуре. «Что у вас сегодня дают? На сцене № 1 – „Гамлет“, на сцене № 2 – „Чайка“, на сцене № 3 – „Семья на троих и четвертый в шкафу“? О, это интересно, давай сходим, посмотрим. Сколько-сколько? А „Гамлет“ почем? Ладно, давайте вашего „Гамлета“».

Появилась Елена, выдернула Владимира из спасительной ниши и увлекла в людской поток. Она удивительно ловко ориентировалась среди всех этих прозрачных лифтов, хитро закрученных эскалаторов, проходов и коридоров. Вела его за собой, как ребенка, и при этом говорила, говорила, говорила:

– Я хотела на новую романтическую комедию, про которую все сейчас говорят. Но, пока решала текущие вопросы, билеты раскупили. Я выбрала боевик, говорят, тоже хороший. Сейчас мы возьмем билеты, я их уже оплатила, осталось только получить на кассе, потом купим какого-нибудь попкорна, а там уже и зал откроют. А после кино я бы с удовольствием поужинала – если аппетит не отобьют. Вы как, не против скромного ужина прямо здесь, в какой-нибудь забегаловке?

– Ничуть не против, – ввернул Владимир.

– О, это хорошо. Потому что, когда я голодная, мне почти все равно, где есть. А вы артист. Везде пишут, что у артистов особый вкус.

– Я бедный артист. Обычно я вообще дома ужинаю.

– Я обычно тоже. Люблю готовить, это так успокаивает! Ну вот. Мы пришли.

– Без вас бы я точно заблудился в этом Вавилоне, – признался Владимир, когда билеты были у них на руках. – Теперь пойдемте скорее в гардероб. А то уже жарко.

– Какой гардероб? В зале все сидят в верхней одежде. Но я буду сверкать своим театральным платьем, раз уж я его купила и даже не забыла переодеться перед выходом с работы. Представляете, захожу в туалет в строгом костюме для охмурения особо занудных клиентов, выхожу – в платье. Там какие-то княжны рядом ошивались, будет им о чем поговорить, бедным девочкам.

Когда Елена сняла пальто, расшитое блестками платье в самом деле засверкало. Владимир порадовался, что она не в театр в таком виде пришла. Он решил ничему не удивляться, не возмущаться и воспринимать поход в кино как путешествие в другой мир.

Кресла в кинозале были удобные и мягкие – не то что в театре. «Зритель должен сидеть на жестком! Он не выспаться после работы пришел! Он пришел молча и незримо участвовать в происходящем!» – любил говорить Капитан. Но это не театр. Это – кино. И хватит уже сравнивать одно с другим.

– Я три телефона выключу, а личный переведу в бесшумный режим, – как бы извиняясь, сказала Елена. Зал постепенно заполнился, люди затихли. Слышен был только хруст попкорна да приглушенный шепот. Экран осветился изнутри. Возникли небоскребы, огромная чешуйчатая лапа размером со статую Свободы, волна, переворачивающая корабли. Закадровый голос пугал: «От создателей „Страшилища“, „Страшилища-2“, „Страшилища-3“ и „Мести детей Страшилища“ – фильм-катастрофа „Внучка Стра-шилища“! Ужасный монстр вновь выходит из недр океана, чтобы уничтожить человечество. Кто встанет на его пути? Смотрите в ноябре во всех кинотеатрах».

– Мы на это пришли? – тихо спросил у Елены Владимир.

– Да что вы, это реклама. Сейчас всю лабуду покажут, а потом уже будет наш фильм.

Владимир насладился нарезкой из новинок киноиндустрии этого и грядущего сезонов: от американской комедии положений до британского рождественского мультфильма, от отечественного боевика до японского ужастика. После такой арт-подготовки он, в принципе, был уже готов ко всему.

Наконец, реклама закончилась, и на экране проступили кроваво-красные буквы: «Реальные игры со смертью». Ничего так название, оптимистичное.

Сюжет фильма заключался в том, что некий молодой человек по имени Михаил поступает на работу в нелегальную фирму, которая устраивает всем желающим «Компьютерные битвы в реальности». Игроки, вооруженные автоматами, бегают по лабиринтам, натыкаются на «монстров» и стреляют в них шариками с краской. Монстров изображают наемные работники, вооруженные такими же точно автоматами с красящими шариками. Пока ничего противозаконного. Но для того, чтобы приблизить игру к реальности и добавить адреналина в кровь участникам, организаторы заявляют, что один из монстров вооружен настоящим оружием.

Новичок Михаил и становится этим монстром: ему вручают бензопилу и выдают инструкции: стоять в тупике, охранять сундук с «аптечкой». Если приближаются игроки – рычать, кричать, включать бензопилу. Из тупика не выходить, на людей не бросаться. Позволять особо настойчивым бойцам «пристрелить» себя.

Прошло несколько игр. Михаил привык к работе – монстр так монстр. Он занят только по вечерам, а днем спокойно учится. Но однажды ему вручают фанерную бензопилу. «Это твое оружие на завтра», – говорит распорядитель игры. «А как же правило – один из монстров вооружен настоящим оружием?» – «Правило никуда не делось».

Михаил быстро вспоминает своих коллег-монстров. Все остальные выходят на игру с автоматами, огнеметами и пистолетами. А это значит, что завтра здесь произойдет убийство. Он отгоняет эти мысли, но на следующий день на площадке происходит несчастный случай: крупный бизнесмен застрелен в упор. Как и все игроки, он знал о том, что на площадке будет настоящее оружие, и заранее подписал отказ от всех претензий.

Михаил, которому вдруг становится больше всех надо, начинает расследование. Первым делом он вызывает на разговор монстра-убийцу. Да, тот не впервые выполняет задание руководства. И если ему приказывают, убивает даже коллег. Например, предыдущий парень с бензопилой тоже был слишком любопытным. Есть еще вопросы? Вопросов нет.

Михаил тайком пробирается в резиденцию хозяина нелегального полигона. Он уже видел его – но только мельком, со спины, в окружении охранников. Теперь, стоя за бархатной портьерой, он слышит разговор своего босса с заказчиком убийства. Заказчик доволен. Впредь он будет обращаться только к специалистам из фирмы «Компьютерные битвы в реальности».

Владимир даже не сразу признал в роли босса друга Леху. Черный парик, темные очки вполлица. Черный костюм. Тихий, вкрадчивый, змеиный, голос. Слишком много грима. Лицо – как восковое.

Дождавшись, когда заказчик уйдет, главный герой храбро предстает перед организатором смертельной игры. Босс, как всякий опытный злодей, не вызывает охрану, не убивает наглеца голыми руками, а предлагает сесть и поговорить. Они садятся за стол. И тут Леха снимает темные очки. Восковое лицо, а на нем – совершенно больные, отчаянные глаза.

– Раньше, в древние времена, человека на каждом шагу подстерегала опасность, и он ценил жизнь, – говорит тем временем босс. – Теперь человека на каждом шагу подстерегает скука, и жизнь ему кажется пресной. Я дарю людям возможность встретиться с опасностью. Да, кто-то платит за это жизнью – иначе нам перестанут верить. Но ведь несправедливо, если свою жизнь на игре положит невиновный? Нет, никогда у нас такого не было. Все жертвы заслужили свою участь. И каждый раз намечены заранее.

– Кем намечены? – кричит Михаил.

– Тем, кто готов за это платить.

Разговор перетекает в обмен колкостями, положительного героя Михаила сценаристы снабдили куда более хлесткими репликами, но умудренный жизнью злодей произносит фразы так, что симпатии остаются на его стороне. Наконец босс не выдерживает, сбрасывает пиджак и хватает самурайский меч, который очень удачно висит на стене рядом с его креслом. Но главный герой – не будь промах – находит другой такой же меч, и начинается битва.

Лучше бы Леха дрался в пиджаке: рубашка не скрывает, а скорее даже подчеркивает болезненную худобу. Да надо же ему позвонить, наконец! Вот теперь есть повод – фильм посмотрел. А раньше для того, чтобы поговорить по телефону с другом, поводов не требовалось.

Владимир отвлекся от действия, а когда вновь посмотрел на экран, Лехи там уже не было. Зато главный герой в сопровождении прекрасной амазонки полз куда-то по вентиляционным трубам.

Мгновение – и оба уже дерутся с превосходящим по силам противником. Опять бегут. Кто-то стреляет, Михаил ранен, но не серьезно. Амазонка делает ему перевязку. Перевязка еще не закончена, но уже началась любовная сцена.

В конце концов справедливость восторжествовала. Полигон сделали легальным, монстров и игроков вооружили пейнтбольными ружьями, убийц арестовали. Хотели арестовать босса, но оказалось, что он бросился грудью на самурайский меч.

После окончания фильма в зале раздались жидкие аплодисменты.

– Не очень веселое кино, – признался Владимир, когда они вышли из зала.

– Зато движуха, стрельба, погони. Я и не знала, что Полозов тут снимался. Он мне когда-то очень нравился. А сейчас такой старенький стал. Но все равно крутой, правда?

– Он меня на два года младше, – не удержался Владимир.

– Да ладно? – Елена внимательно посмотрела на своего спутника. – Ему под шестьдесят уже.

– Еще пятидесяти нет.

– Правда? Значит, его так загримировали. А вам как?

– Очень похудел.

– Кто?

– Леха… Полозов.

– А, так я читала – они там все сейчас сидят на специальной диете, разработанной ЦРУ.

– Кто – они? Где – там?

– Ну в нашем шоу-бизнесе все.

Владимир сделал глубокий вдох, потом – выдох. Мысленно досчитал до десяти.

– Да нет, хорошее кино, – сказал он. – Давайте, что у нас там дальше по программе.

Дальше был ужин. Спустились этажом ниже, на просторную площадку, в центре которой стояли столы и стулья – жесткие, как любит Капитан. Вокруг располагались закусочные, предлагавшие посетителям торгового центра наскоро утолить голод гамбургерами, пиццей, суши, пастой, блинами, печеной картошкой, салатами, сэндвичами, мороженым…

День подходил к концу, народу было немного. Первым делом, еще не приступив к еде, Елена включила все свои телефоны. Проверила пропущенные вызовы.

– Я позвоню быстренько? – как бы извиняясь, спросила она.

Владимир кивнул. В голове у этой женщины, наверное, был компьютер. Ее собеседник что-то перепутал: дату поставки, или сумму оплаты, или и то и другое вместе. И не нашел ничего лучше, чем сообщить об этом уже по окончании рабочего дня. Но вместо того, чтобы отчитать бездельника, она спокойно назвала все нужные цифры и даже восстановила в памяти номер договора.

– Нанимают дураков за копейки, а потом удивляются, почему они плохо работают! – беззлобно сказала Елена, откладывая трубку и накидываясь на еду.

Во время ужина ее отвлекли еще дважды. И всякий раз она отвечала четко, словно все данные были записаны на отдельном листке, который она держала перед глазами.

– Надо очень любить свою работу, чтобы ради нее отрываться от такой вкусной еды, – заметил Владимир.

– Так я особо не отрываюсь же. Иногда можно и жевать, и говорить. А вообще, да. Люблю. У меня самая лучшая работа. Если бы еще главный не мешал.

– Кто это вам мешает? Елена отложила вилку:

– Светозарыч. Он никому не доверяет. И при этом требует наращивать обороты. Понимаете, Владимир, каждый день, каждый ясный, светлый божий день я начинаю с плясок в кабинете этой старой коряги! Нужно всегда быть в веселом, бодром расположении духа, как аниматор на детском празднике. Чтобы смотреть в глаза этой сволочи и радостно говорить: «А давайте вот так сделаем, а? Давайте попробуем, ну что нам стоит? Смотрите, как будет чудненько и распрекрасненько?» Типа я такая девочка-припевочка, ля-ля-ля, ничего серьезного. А он в ответ, через губу: «А вы уверены, Лена, что мы извлечем из этого большую выгоду?» А ты должна продолжать приплясывать и петь: «Мы обязательно извлечем из этого выгоду. А если не попробуем – то не извлечем». Я не знаю, какой упырь научил его этой фишке, что выгода бывает либо большой, либо никакой. Любая выгода – выгода! Да, ешкина жизнь, когда мне летом дали карт-бланш на два месяца, наш отдел по мелочи поднял столько, сколько бы мы никогда не заработали на «больших выгодах». А как он любит обламывать сделки! Такой слушает, слушает, кажется, что уснул уже. И вдруг просыпается и говорит: «Если они готовы заплатить такую сумму, значит, им нужен этот товар. Попробуйте накинуть сверху 15 %». Да блин-компот, они готовы заплатить именно такую сумму – потому что она у них есть! Пятнадцать процентов – это все, сделка, до свиданья. И кто виноват? Лена виновата. Плохо мотивировала покупателя.

– А нельзя делать – и не докладываться главному? Пусть потом увидит результат и поймет, что это выгодно.

– Невозможно! Он никому, никому не доверяет. Ни вот столько ответственности не делегирует. Ответственность – это власть. Старик очень боится, что за его спиной что-то провернут. Даже не из-за денег. А из-за престижа. Он главный, он должен все знать, все решать, все подписывать, ни одна мышь мимо не пробежит без печати и подписи генерального под хвостом. И он постоянно требует отчета. «Лена, хотелось бы услышать ваше мнение по этому вопросу». «Лена, вы давно не посвящали меня в свои задумки». «Лена, мне нужен план работы вашего отдела на ближайший месяц». Не представляю, сколько бы я успевала сделать, если бы так не выкладывалась в разговорах с этим лысым боровом.

– Вы все воспринимаете очень лично. Попробуйте представить, что Лена Жукова, красивая, умная энергичная женщина, только играет роль Лены Жуковой, работника мебельной фирмы. Между вами и той Леной есть некий зазор. Это просто маска. Да, выкладываться приходится полностью, потому что этого требует роль. Но вот маска снята, проходит полчаса, час, настоящая Лена Жукова идет в кино с другом, потом сидит с ним в кафе – и то, что происходило с ее персонажем на сцене, остается там, на сцене. Ведь вы же сейчас не переживаете за Лизу, которую Фамусов пообещал сослать в деревню за то, что она помогала Софье тайно встречаться с мужчиной?

– А он может?

– Крепостное право. Он все может. Как раз в то время помещикам дали право без суда и следствия отправлять своих крестьян на поселение в Сибирь. Хотя до Сибири дело не дойдет, но даже угодить из горничных в птичницы – это так себе карьера. Комедия комедией, а закончиться все может довольно печально.

– Совсем как в жизни.

– Ну вот, теперь, кажется, вы переживаете за Лизу!

– Наверное. Я же, как вы велели, искала в ней что-то общее с собой. И теперь мне ее по-настоящему жалко.

– Да не переживайте вы так. Никуда нашу Лизу не сошлют. Она выкрутится. Софья без нее в Саратов к тетке не поедет.

– Да как же! После того как узнала, что Молчалин любит не ее, а Лизу?

– Именно после этого! Теперь Молчалин для нее потерян, но нельзя сделать так, чтоб ему досталась Лиза. Держать ее при себе и глаз не спускать! А в деревню-то ведь он сможет к ней наведываться, и там она будет сговорчивее – в надежде вернуться обратно в город.

– Она не такая!

– Не такая. Но Софья не слишком хорошо разбирается в людях. А может быть, они обе еще и останутся в Москве, – не совсем уверенно сказал Владимир, – Фамусов одумается, выдаст дочку замуж за какого-нибудь Скалозуба и Лизу при ней оставит. А у Скалозуба будет молодой красивый денщик.

– Ладно, убедили. Не буду волноваться за Лизу. А насчет работы – не убедили. Если снимать маску от звонка до звонка, так и проскачешь всю жизнь княжной на подтанцовках. А я деньги люблю. Зарабатывать – ну и тратить, конечно, тоже.

Снова раздался звонок телефона – на этот раз личного.

– Привет, мамуля. Да, в кино была…

Владимир из деликатности отошел к прилавку и взял еще один сэндвич с мясом и овощами – уж больно вкусно оказалось. Когда он вернулся, Елена успела поговорить и расправиться с ужином.

– Сегодня крошки ничего не порушили и никого не напугали до смерти, – весело сказала она.

– Какие крошки?

– Мои. Ярослав и Константин. Восемь и десять. Владимир представил двух маленьких головорезов: старший с пистолетом, младший с ножом. Ходят по улицам, отбирают у людей кошельки, окна бьют.

– А что, они обычно очень хулиганят?

– Не то чтобы очень. Но без меня иногда выдают кренделя.

– А они сейчас что… где-то… не на свободе?

– Владимир, ну вам все-таки нельзя смотреть такие фильмы, как сегодня. Дети, маленькие. Какая еще несвобода? С бабушкой они живут, в Мурманске. Там квартира своя, четырехкомнатная, лес, озера, все знают всех, во дворе можно гулять, летом – хоть всю ночь.

– Скучаете?

– А вы угадайте. Но мы не даем друг другу скучать. Болтаем по скайпу, ездим туда-сюда. В отпуск – всегда вместе. Не знаю пока, куда их на новогодние каникулы отвезти. Вена им не понравилась, а от Финляндии мне уже тошно. Вот ведь жизнь – раньше, когда не было ни виз, ни денег, хотелось везде и сразу. А теперь – и шенген многоразовый у всей семьи, и поехать есть на что, а как-то получается так, что я приезжаю домой, в Мурманск, и зависаю там до конца новогодних праздников, на диване, с мамиными пирогами. Вы думаете, это очень неправильно?

– Да нет, почему. Пироги – это здорово. Моя бабушка пекла очень вкусные.

– Я про то, что мы с детьми живем врозь. Я сама знаю, что неправильно. Но дети в Москве – это совсем другой уровень расходов. Большая квартира, няня, кружки всякие, или как это сейчас называется. Природы ведь нет никакой, даже во дворе на великах не погоняешь, кругом машины. Когда я только приехала, элементарно не было денег на все это. Зато можно было снять комнату и содержать семью, а дома вообще голяк. Я все равно хотела увезти их, но мама сказала – вот найдешь приличную работу и заберешь, а пока зачем детям по съемным хатам мотаться? И я согласилась. Теперь-то я могу перевезти сюда мальчиков вместе с мамой. Но она у меня, знаете, такая старорежимная очень. Думает, что моя нынешняя зарплата – дело случая. Говорит: «Вот тебя со дня на день уволят, и мы опять на бобах останемся. Заведешь мужа, тогда забирай в свою Москву хоть всю родню! А я не поеду – здесь родилась, здесь меня и похоронишь».

– Гм…

– Да я прекрасно все понимаю. Я уже большая девочка, могу водить машину, и не ночевать дома, и разрешения ни у кого не спрашивать. Но я где-то тоже старорежимная. Мальчишкам ведь нужен отец, правильно? А он у них там, дома. Встречается раз в год на «отвяжись», но все же. Не понимаю таких отцов, до свадьбы вроде человек, а после приглядишься – и как только угораздило связаться?

– А как там у вас со школами дела? – Владимир поспешил перевести разговор на менее острую тему. Все-таки он и сам был не слишком заботливым папашей, хоть и встречался с дочерью чаще, чем раз в год.

– Школа в пяти минутах от дома.

– Нет, но чему их там научат?

– Тому же, чему в московской школе. За пределами Москвы есть жизнь. А с московскими деньгами это может быть очень хорошая жизнь.

Елена приводила примеры, рассказывала что-то о своем детстве, о школе, а Владимир слушал – но мысли куда-то уносились, оставался голос, который обволакивал, успокаивал, баюкал.

Владимир с детства представлял мир так: серые небоскребы на фоне серого неба, с которого непрерывно капает дождь, – это капиталистические страны. Рисовые поля, чайные плантации, а среди них – маленькие уютные хижины – это развивающиеся страны, освободившиеся от ига капитала. Москва, вся какая она ни есть – центр мира. А дальше, куда ни глянь – деревянные одноэтажные домики, утопающие в садах, как в дачном поселке, и вся страна – такой огромный дачный поселок, а еще есть Сибирь и Урал, где природа сурова, поселков мало и где отважные геологоразведчики ищут полезные ископаемые.

Несмотря на то что жизнь дала ему возможность убедиться в ложности детских представлений о мире, Владимир, задумавшись о чем-то, начинал мыслить прежними категориями. И Елена, конечно, привирает, когда рассказывает о том, что в детстве их всем классом водили в театр. Какой театр может быть в дачном поселке? Разве что только деревянная эстрада под открытым небом, на которой местная самодеятельность из числа дачников показывает разные номера и трюки.

– Вы засыпаете уже? – спросила Елена.

– Я? Нет, я не засыпаю. Я наоборот – заслушался. Вы так интересно рассказываете.

– Ну, значит, мне показалось. Но нам пора – вон закрывается все, скоро и нас прогонят. Здорово мы в кино сходили, правда? Ведь было не хуже, чем в театре?

– Не хуже! – не моргнув глазом, соврал Владимир. – Но следующая очередь приглашать – моя!

– Да почему обязательно очередь? Кто первый найдет что-нибудь интересное, тот и пригласит.

– А я уже нашел. Приглашаю вас, Елена, в Средний камерный театр на спектакль «Зойкина квартира». В следующую среду. Я там, между прочим, играю непоследнюю роль.

– Правда? А я вот хотела увидеть вас на сцене, но стеснялась спросить. Вдруг это не принято?

– Очень даже принято. Тогда – договорились?

– Договорились.

Они уже спустились к парковке. Владимир проводил Елену до автомобиля.

– До встречи, – сказал он. – Завтра у нас репетиция, но вы там, кажется, не задействованы.

– А может, я все равно загляну, задействуюсь! – уже высовываясь из окна, ответила Елена. – До встречи!

А Владимир пошел вызволять своего друга. Соседи его давно уехали, и бордовый «жигуленок» печально стоял в одиночестве.

– Привет тебе от красного «ягуара», – сказал Владимир, садясь за руль. – Надеюсь, джипы тебя не обижали?

По пути домой он пытался вспомнить – что же еще надо сделать? Как-то это связано с сегодняшним фильмом. Уже перед сном вспомнил – Лехе позвонить. Ну только не среди ночи. Завтра уже. Встать и вписать в распорядок дня. Встать и вписать. Сейчас, вот сейчас. Я уже почти встал. Я встаю. Я… Он уснул.

Глава двадцатая

И все уходят, хлопнув дверью

Год назад, посетив сертифицированный тренинг по управлению персоналом, Павел Петрович изобрел «Индекс эффективности сотрудника». Сокращенно– «Иэс!». Но «Yes!» по поводу этого нововведения воскликнули только сам изобретатель и его отец. Сотрудники «Мира Элитной Мебели», от тузов до рядовых менеджеров, взвыли. Раз в месяц Павел Петрович проверял всех на соответствие «Иэс» и всякому, кто не дотягивал до указанного минимума, выписывал штраф. Индекс был так хитро придуман, что штрафовать можно было кого угодно за что угодно – жертва никогда не докажет, что это несправедливо.

На очередную репетицию, совпавшую с днем подведения итогов «Иэс», Владимир приехал заранее: хотел перекинуться парой слов с Еленой. Но попал на разбор полетов. Прямо в коридоре, никого не стесняясь, Павел Петрович уличал трех княжон и курьера Молчалина в несоответствии заданным индексом показателям.

– Можно по часу в день балду пинать, и будет тот же результат, что у вас. Час в день – пять часов в неделю. Сколько это будет в месяц? А мы с отцом вам платим за эти часы из своего кармана!

– Они по часу в день на репетициях проводят. Это как минимум, – вмешался Владимир.

Павел Петрович поджал губы и сухо заметил, что говорит сейчас об эффективности персонала, а не каких-то необязательных песнях-плясках.

– Спектакль задуман на пользу общей эффективности! – воскликнул Владимир. – Сам Петр Светозарович так сказал. Поэтому попрошу не нервировать артистов лишними аттестациями, когда они и так несут двойной груз: работают и репетируют. Между прочим, репетируют за тех, кто от участия в спектакле ускользнул. По разным причинам.

Павел Петрович приготовился испепелить наглеца одним лишь взглядом, но тут из бухгалтерии очень некстати вырулил Эдуард Петрович. Который, видимо, слышал весь разговор от начала до конца.

– Да, Пауль, маэстро прав. Хватит уже людей кошмарить. Знаешь, в Европе давно мотивируют персонал не штрафами, а премиями.

Эдуард был самым злостным нарушителем «Иэс» и страдал наравне с простыми сотрудниками.

– Обсудим вопросы мотивации наедине, – сквозь зубы прошипел Павел Петрович, выпустил из когтей княжон и Молчалина и потащил непутевого братца в кабинет отца. Какие аргументы приводил Эдуард, неведомо, может быть, повторил слова Владимира, но только к началу репетиции сарафанное радио разнесло по коллективу радостную весть: «Иэс» для всех отменяется до конца года, а может быть, и навсегда!

Владимира, которому так и не удалось увидеть Елену, встречали аплодисментами и объятиями. Таир комично, словно заранее войдя в образ Загорецкого, кланялся режиссеру в ноги и твердил, что теперь он может отказаться от одной подработки, потому что штрафы по «Иэс» съедали половину его жалованья. Даже Молчалин, вращавший теннисные мячики для тренировки кистей рук, в знак уважения на секунду прервал свои упражнения и аплодировал вместе с остальными. Владимир принял благодарности, но попросил всех временно забыть о том, что они – сотрудники мебельной фирмы, избавившиеся от кабалы, и превратиться в гостей на балу. Репетировали конец третьего действия: две сцены, в которых гости Фамусова передают один другому новость о том, что Чацкий сошел с ума, при этом каждый прибавляет от себя фантастических подробностей. Отсутствовали только не занятые в этом эпизоде слуги – Елена и Петрушка.

– Сегодняшняя новость об отмене аттестации нам очень кстати, – расставив всех по местам, сказал режиссер. – Вы удивительно быстро распространили по офису эту информацию. Точно так же вам теперь нужно распространить слух о сумасшествии Чацкого.

Артисты кивнули и взялись за дело.

– Стоп. Остановились! – хлопнул в ладоши Владимир. – Все послушайте меня, и внимательно. Подумайте, к кому обращается ваш персонаж. Вот вы, Евлампия Феликсовна, уважаемая, говорите: «Ты, Софья, слышала?» Эта фраза кому адресована?

– Ей, Софье.

– А почему вы смотрите куда-то в верхний угол комнаты?

– Потому что мне кажется, что кондиционер сегодня слишком шумно работает.

– Вам тоже? – ввернул Петр Светозарович. – Вот и мне показалось.

– Давайте выключим кондиционер и сосредоточимся на спектакле. У Фамусова в доме нет кондиционера! – резко сказал Владимир.

– У Фамусова нет, – согласился Компетентный Борис, – ему проще. А у нас – есть. Может и до пожара дойти.

Остановили репетицию. Пододвинули к стенке стол, на него поставили стул, на стул залез Таир, осмотрел кондиционер и объявил, что с ним все в порядке. Прибор работает беззвучно, а гудит, скорее всего, лампа дневного света.

Удовлетворившись таким ответом, сняли Таира со стула, стул – со стола и начали заново.

– Евлампия Феликсовна, – вновь остановил действие Владимир, – а сейчас вы к кому обращаетесь?

– Да к Софье, к кому же?

– А почему смотрите на меня? Я тоже слишком шумно работаю?

– А на кого мне смотреть, как не на режиссера?

– На Софью! – хором подсказали гости.

– Так пусть она в уголке не прячется! Пусть стоит рядом! – начала закипать Евлампия Феликсовна. – Что я, головой буду вертеть там, на сцене?

Ульяна кинулась было к ней.

– На место! Команды «вольно» не было! – остановил ее Владимир, и Ульяна послушно побежала назад. – Софья и должна стоять в уголке. Она не участвует в беседе, она заварила всю эту кашу и наблюдает со стороны. Давайте добавим жизни. Пусть каждый смотрит на того, к кому он обращается. Вот прямо сейчас находим того, с кем говорим, и все хором – свою первую реплику. Три-четыре.

– С ума-уа-уа… хохотать-ать-ать… архивах-ивах-ивах… деревне-евне… модисткою-исткою… – заглушая друг друга, разом выпалили гости. Только Скалозуб опоздал – слишком долго искал в распечатке свои слова. Но Владимир решил не заострять на этом внимание.

– Поняли, да? И на сцене – где бы ни стоял ваш собеседник – вы обращаетесь к нему, глядите на него. При этом не поворачиваясь спиной к залу. И вот еще что… Дмитрий, ты позволишь? – Владимир взял из рук курьера один из теннисных мячиков. – Вот это – сплетня. Сейчас, для наглядности, каждый перебрасывает ее следующему по цепочке. Понятно? Реплика – бросок. Реплика – бросок. Войдите в ситуацию, она универсальна для любого времени. Представьте: в вашем обществе, где каждый готов уязвить каждого, но – соблюдая светские приличия, есть человек, который рубит правду на каждом углу. И не грубо по-армейски, как Скалозуб, а тонко, умно и всегда попадая в самую точку. И вот кто-то пустил слух, что этот человек – просто свихнулся. Понимаете? «Ты слыхал – у Чацкого, говорят, крыша поехала!» – «Кто говорит?» – «Да все говорят!» – «Ну, если все – значит, точно поехала. У нас зря говорить не будут». Никто, конечно, не верит в то, что он – сумасшедший. Но все с удовольствием повторяют эту сплетню, потому что Чацкий каждому из вас сказал что-то язвительное, на что вы не нашли ответа сразу. Тогда не нашли – а сейчас в отместку выставляете его дураком.

Но не надо воспринимать это как травлю. Это – светское развлечение. Как танцы и карты. Вы не сговаривались, среди гостей на балу нет единомышленников. Каждый из вас одинок и воюет против всех. Общественное мнение завтра может обернуться против любого точно так, как сегодня оно обернулось против Чацкого. А против кого вы будете дружить завтра? Против Софьи? Молчалина? Фамусова? Графини-внучки? Горичей? Тугоуховского? Даже сама Хлестова может попасть под общие насмешки. Но сегодня гонят Чацкого. У вас – общая жертва. Пока под ударом – он, каждый из вас спасся. Но если завтра раздосадованный Чацкий расскажет о Софье и ее отношениях с Молчалиным, о его сумасшествии тут же забудут и станут гнать уже ее. Вот такие светские пятнашки. Понимаете?

Артисты кивнули. «Да», «ага», «угу» – послышалось вразнобой.

– Тогда еще раз – сначала! Третье действие, явление 21!

Летал мячик. Звучали реплики. Герои обращались друг к другу, а не просто проговаривали текст. Но, когда очередь дошла до Компетентного Бориса, оказалось, что тот опять не помнит своих слов. Вдобавок он уронил распечатку, не поймал мячик и стоял посреди комнаты, хлопая глазами.

– Есть такая примета, – сказал Владимир, подбирая «сплетню», – если до премьеры роль упала на пол или на землю – да неважно куда, – надо на нее сначала сесть и только потом поднять.

Компетентный Борис исподлобья поглядел на режиссера, ожидая подвоха.

– В каком смысле – сесть? – спросил он.

– В прямом. Пятой точкой.

– Действительно есть такая примета, – неожиданно пришла на помощь Ядвига, – самая действенная. В одном городе был театр, я там работала помощником режиссера. Вот какая там история случилась. Наш ведущий актер стоял на остановке автобуса и учил роль. И вдруг налетел ветер и вырвал у него из рук несколько листков. Была оттепель, март месяц. Листки упали – какой в лужу, какой на проезжую часть попал. А актер был немолодой, заслуженный, известный всему городу. И вот он, кряхтя и чертыхаясь, на глазах у всей остановки присаживался на каждый листок по очереди.

– И в лужу? – ахнула Ульяна.

– И в лужу. Зато, когда спектакль возили на фестиваль в Москву, старик получил главную премию.

– Посмотрим, сработает ли у нас эта примета, – сказал Петр Светозарович. – Ну-ка, Борис, давай присаживайся.

Компетентный Борис, скрипнув зубами, сел на распечатку, поднял ее, выпрямился и внимательно оглядел гостей бала: не смеется ли кто над ним? Но все смотрели на режиссера и ждали его указаний.

– Все сначала, – сказал Владимир, передавая мячик Феде. – Ты произносишь последнюю реплику из предыдущей сцены, отходишь вон туда, дальше появляются Хлестова и остальные.

Мячик летал. Персонажи оживали на глазах. Бессловесные герои подпирали стены и шушукались. Снова дошли до Скалозуба, и он опять потерял свой текст. Ядвига даже не стала кидать ему мячик.

– Да подчеркните уже карандашом свои слова! – не выдержала она.

– Да. Карандашом, пожалуй, – согласился Компетентный Борис. – Ну давайте дальше, как будто я все сказал. Чтоб не задерживаться. Я сейчас подчеркну и в следующий раз не упущу.

– Нет, давайте не дальше, – забирая у Ядвиги мячик и перебрасывая его Дмитрию, сказал Владимир. – Мы не можем идти дальше. Потому что некоторые артисты до сих пор еще нетвердо знают роль. Я понимаю, когда Чацкий подглядывает в шпаргалку, – у него огромные монологи. Хотя Софья и Лиза, например, уже все выучили. Хотя Ядвига с первого же выхода знала свои реплики и ни разу не путалась. Но вы не профессионалы, я не требовал знания текста с первых репетиций. Я дал вам время. А вы его упустили. В результате – пора выстраивать мизансцены, а мы уткнулись каждый в свою бумажку и топчемся на месте. Так, а там, у стенки, что за тусовка? Что обсуждаем? Новую диету, на которой сидит весь шоу-бизнес? Вы сейчас не участвуете в репетиции. Что вы есть здесь, что вас нет. А ведь каждый в этот момент должен продумывать свою реакцию на то, что он слышит. Участвуйте, живите, не стойте столбом. Видимо, с сегодняшнего дня придется вводить штрафы.

– Одни отменяем, другие вводим! – воздел к небесам руки Эдуард. – А куда пойдут деньги?

– Не волнуйтесь, не в мой карман. Труппе нужна мотивация – я предлагаю привычную для этих людей мотивацию. Потому что либо мы работаем, либо артистов можно распускать. С этого момента – по рублю за каждое забытое слово. По два рубля – за опоздание. По десятке – за отсутствие на репетиции. А если без уважительной причины… ну, это будет решаться в каждом случае отдельно. Деньги собирает… Нина.

– Снова Нина, – послышался недовольный шепот, – все Нина и Нина, а жить когда?

– На вырученную сумму будем покупать для всей труппы… печенье к чаю, например.

– Карамельки тоже можно! – подал голос Тугоуховский и закинул в рот очередную «барбариску».

– Можно и карамельки, – согласился режиссер. – Словом, вот так. Всем понятно? Начинаем сначала, снова действие третье…

Чеканя шаг, к нему подошел Борис Станиславович. Медленно достал из внутреннего кармана бумажник. Вытащил оттуда пять тысяч рублей. И, свернув в трубочку, опустил Владимиру в карман рубашки.

– Это – на печенье, – сказал он. – Я не знаю, сколько у меня слов. Допустим – две тысячи. Остальное – вам на чай. Но впредь не превышайте полномочия. И знайте свое место.

Все с интересом наблюдали за этой сценой.

Владимир так же медленно вытащил купюру из кармана, расправил. Положил на ближайший столик. Натянул свитер. Молча собрал вещи.

– Когда изменятся времена, я вам пришлю моих секундантов, – бросил он на прощание и вышел, хлопнув дверью.

Все замерли.

– Немая сцена, финал «Ревизора», – прокомментировала Ядвига. Артисты начали приходить в себя.

– Борис, только я его на место могу ставить, я ему плачу, – покачал головой Петр Светозарович. – Учил бы слова уже.

– Это распоряжение генерального директора?

– Да. Учи слова, Борис.

– Выучу. А этому… Кто он, вообще, такой? Какая у него должность? Что он себе позволяет? Почему разговаривает со мной как старший по званию?

– Он режиссер, – напомнила Евлампия Феликсовна. – Пока мы репетируем, он – главный.

– После меня, разумеется, – уточнил Петр Светозарович, – а сейчас главный пошел к себе. Нина, когда режиссер вернется, позовешь меня. Понятно?

– Понятно, – кивнула секретарша. – Может, я сбегаю его поищу?

– И я с тобой! – тут же вызвался Федя.

И все трое вышли в коридор. За ними тихой тенью выскользнул Таир.

Компетентный Борис быстро взял со стола пятитысячную бумажку и убрал обратно в бумажник. Потом спросил с тревогой в голосе:

– А что за секундантов он мне пришлет?

– Господи, да это же цитата из «Зойкиной квартиры»! – воскликнула Ядвига. – Неучи.

И вышла, хлопнув дверью.

– Я не обязан знать наизусть все водевили! – рявкнул Компетентный Борис и вышел, хлопнув дверью.

– Репетиция, похоже, отменяется, – констатировала Евлампия Феликсовна, взглянув на часы. – Теперь мне полчаса надо как-то занять, прежде чем ехать за внуком. Непунктуальность хуже воровства!

И вышла, хлопнув дверью.

– Раз пошла такая пьянка, – сказал Дмитрий, – мне тоже есть что делать. Чем тут тупо торчать!

И вышел, хлопнув дверью.

– Поехали, дорогой, и мы. Отпустим няню, если она еще не лежит на антресолях, связанная скакалками, – сказала г-жа Сапелкина своему супругу. И они вышли, хлопнув дверью.

– Давай не будем обезьянничать и выйдем тихо, по-английски? – предложил Ларисе Эдуард. И они вышли тихо, по-английски.

Когда вернулись Нина и Федя, оставшиеся гости с надеждой посмотрели на них.

– Он улетел. Но обещал вернуться, – объявил компьютерный гений, – только не сегодня.

– Вы его догнали? – спросила Ульяна. – Вы перед ним извинились?

– Не успели, – призналась Нина. – Когда мы спустились вниз, охранник с парковки сказал, что он уже уехал.

– Да разве можно так с человеком? – воскликнула Ульяна. – Он ради нас… А мы!!

Она выбежала, хлопнув дверью.

– Э-хм! – ни к кому не обращаясь, хмыкнул старик Тугоуховский, уронил на пол фантик от карамели и ушел, хлопнув дверью.

– Больные тут все, что ли? – покачала головой Нина. – Федя, подбери мусор и расставь столы по местам. Дверь не закрывай, ключ у Павла Петровича. У него здесь в восемь утра какая-то встреча. Напоминаю присутствующим княжнам, что танцы будут завтра здесь, в шесть часов, по расписанию.

И тихо вышла. За ней упорхнули остальные. Один только Федя остался выполнять возложенное на него поручение.

– «Федя, подбери!», «Федя, принеси!», «Федя, уйди, надоел!» А что, Федя не человек? – бормотал он себе под нос. – Нет, Федя – не человек. Федя – сверхчеловек. Нужно иметь сверхчеловеческое терпение, чтобы все это переносить! Кто бы мне пять тысяч на чай дал – я бы нашел им применение.

Бесшумно распахнулась дверь. Вошли четыре вооруженных человека из службы охраны здания.

«А вот и секунданты», – подумал Федя и непроизвольно вытянулся в струнку.

– Что за стрельба? – резко спросил начальник группы захвата.

– Никакой стрельбы. Мы тут репетируем спектакль, – ответил тот.

– А кто стрелял? – продолжал допытываться начальник.

– Да никто не стрелял. Говорю же, мы репетировали. Охранники меж тем уже прочесывали помещение.

– Люди этажом ниже ясно расслышали пальбу, – настаивал начальник. – Поступил звонок: наверху стреляют из пистолета.

– Знаете, что они слышали? – догадался Федя. – Сейчас покажу. Только в меня не стреляйте, я вообще графиня-бабушка. В смысле уборщица.

Он подобрал с пола фантик. С сожалением взглянул на стол, где еще недавно лежала пятитысячная купюра. Медленно подошел к выходу. И выскочил в коридор, хлопнув дверью.

– Да, похоже на выстрел, – согласился один из охранников.

– Сказали, что из пистолета, а это как из охотничьего ружья, – возразил другой.

Для проверки еще несколько раз хлопнули дверью.

– Точно, ружье, – согласился начальник, – но тут все тихо. Прогуляемся этажом выше?

Несколько минут многострадальная дверь отдыхала. Потом приоткрылась. В репетиционную заглянула Елена.

– Эй, але, есть тут кто? – позвала она. – Люди! Вылезайте! Я пришла!

Никто не откликнулся.

Елена зашла внутрь, заглянула во все углы и даже отодвинула жалюзи. Нет, никого нет.

– Никого в комнате, а свет горит и кондиционер работает, – покачав головой, сказала она. Навела порядок. И тихо вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Владимир кое-как доехал до дома. Вроде бы никаких правил не нарушил – по крайней мере его не останавливали. На автомате поставил машину в гараж, вошел в квартиру и прямо в одежде рухнул на неразобранную кровать. Пролежал так с час. Доковылял до кухни, достал из аптечки градусник, измерил температуру. Потом принял двойную дозу жаропонижающего, переоделся в теплую пижаму, разобрал кровать и уснул.

Сон накатывал волнами и вращался вокруг одной темы. Кто-то оставлял сообщение на форуме Среднего Камерного, или вешал объявление в подъезде дома, или краской писал на стене гаража, или даже печатал в газете – что-то очень обидное и несправедливое про актера Владимира Виленина. Он пытался дать опровержение, но пальцы по самые костяшки утопали в клавиатуре ноутбука, объявление обматывало его, как простыня, гараж начинал лягаться, а газета вырывалась из рук, улетала, рассыпалась на сотни страниц новой роли. На каждую страницу надо было присесть, но некоторые листки оказывались в таких недоступных местах, что в итоге он обнаруживал себя то на крыше дома, то на отвесной скале, то на маленьком островке среди прибывающей воды, и все начиналось сначала: очередная клевета, которую никак не опровергнуть…

Глава двадцать первая

Владимир принимает гостей

«Мир элитной мебели» пал жертвой ремонта внутренних коммуникаций. В коридоре шумели, сверлили, разбирали навесной потолок, вытягивали из него какие-то провода. Жутковато выглядели раскуроченные потолочные недра: раньше там жил гигантский удав, заключенный в белый ребристый шланг. Он, наверное, спал, но рабочие разбудили его, и вот он недовольно ворочается у них в руках. Длинный такой удав. Как теперь загнать его обратно? Похоже, рабочие и сами не знают. А может быть, им дали задание вытащить удава, а вместо него в подпотолочном пространстве поселится какой-нибудь приятный зверь: енот, или белка-летяга.

Пока в коридоре воевали с непослушным шлангом, все норовившим вырваться из рук, княжны под управлением Ядвиги репетировали общий выход. Но шум работ заглушал музыку, и девушки танцевали невпопад.

– Учитесь сохранять ритм при любых обстоятельствах, – командовала Ядвига. – Три, раз, три, раз – Нина, ты сейчас о чем думаешь?

– Три-раз! – ответила та.

– Хорошо. В любых обстоятельствах мы танцуем. Вокруг стены рушатся, а мы играем. В зале пожар – а у нас танец. Три, раз, три, раз. Лариса, о чем ты сейчас думаешь?

– Девятнадцать тридцать, – брякнула та.

– Свидание, да? Когда мы танцуем, мы думаем о танце, мы и есть танец. Сейчас все остановились, отошли к стенке – но не садиться. Танцует одна Лариса.

Открылась дверь, в нее просунулась голова Таира.

– Извините, если помешал… – начал он.

– Помешал, – кивнула Ядвига. – Что?

– Нам бы здесь тоже кое-что посмотреть. Только в одном углу. Не больше десяти минут это займет.

– Десять минут – перерыв, – скомандовала Ядвига. – Мы выйдем, чтоб вас не смущать. А когда вернемся – выйдете вы.

Княжны гордо удалились вслед за ней.

– А что, этот парень, который играет Загорецкого, – он разве не шофер? – поинтересовалась Ядвига.

– Шофер, со склада. Но он все умеет и вечно оказывается там, где есть для него работа! И совсем не умеет отмазаться! – загалдели княжны.

– Понятно. О, кстати, я опять чуть не забыла. Хотела еще вчера спросить, но наша репетиция внезапно закончилась. Так и не довели до конца третье действие, а ведь там по сценарию Чацкий произносит очередной проникновенный монолог. А когда оборачивается, видит лишь танцующие пары. Никто его и не думает слушать. Значит, нужен еще один танец? А он у нас даже не запланирован.

– Давайте позвоним Владимиру Игоревичу, – предложила Нина, – и прямо сейчас у него спросим, надо там танец или нет. Пойдемте ко мне. Я и сама хотела ему позвонить.

Вся компания сгрудилась вокруг ее рабочего стола, инстинктивно стараясь держаться подальше от свернутого в бухту удава. Нина достала номер режиссера, поставила телефон на громкую связь, так, чтобы всем было слышно. Долгие гудки. Слишком долгие.

– Занят человек, – сказала княжна – любительница ирландских танцев. На нее шикнули. И тут Владимир снял трубку.

– Да? – послышался его глухой голос.

– О, Владимир Игоревич, добрый вечер! Это Нина из «Мира Элитной Мебели». А мы тут думаем, нужен нам танец в третьем действии или нет?

– Из какого вы мира? – спросил Владимир. Ядвига оттеснила Нину и взяла управление на себя:

– Владимир, это Ядвига. Ты где? Можешь говорить?

– Дома я.

– Хорошо. Тогда ответь мне на один вопрос по спектаклю.

– Не могу.

– Почему это?

– Ядвига, извини, я очень плохо себя чувствую. И еще хуже соображаю. Давай не сегодня.

Длинные гудки. Немая сцена. Сама Ядвига потеряла дар речи: кто-то посмел повесить трубку, не попрощавшись с ней, не ответив на ее вопрос? И не просто абстрактный «кто-то», хам и червь, а Виленин, который у нее уже по струнке ходил!

– Я сразу поняла, что он заболел, едва он ответил! – заявила одна из княжон. – Вот когда такой голос у человека – то это сразу ясно.

– Кто заболел? – спросила пробегавшая мимо Ульяна.

– Да режиссер наш! Лежит дома, говорить не может! – был ответ.

– Вы извинились перед ним?

– Не успели. Он вообще совсем никакой!

– Надо было все равно извиниться! – всплеснула руками Ульяна.

– Перед кем надо было извиниться? – выглянул из своего кабинета печальный Горюнин.

– Перед ним! Он из-за нас заболел! Наш режиссер, Владимир Игоревич! – крикнула Ульяна.

Открылось еще несколько дверей.

– Заболел? Кто? – спросили друг у друга Эдуард Петрович, компьютерный гений Федя и Сапелкина-жена.

– Режиссер заболел! – отвечал Горюнин. – Лежит дома, рукой-ногой пошевелить не может!

– Да вы что? Прямо вот ни рукой, ни ногой? – воскликнула Сапелкина – а сама уже тянулась к мобильному телефону.

– Десять минут прошло, – абсолютно невозмутимым тоном сказала Ядвига. – Вернемся к нашим занятиям.

Княжны шумною гурьбой поспешили за ней. Рабочих в репетиционной уже не было: теперь они что-то сверлили за стенкой.

Едва только Ядвига включила музыку, как дверь распахнулась. На пороге стояла Евлампия Феликсовна.

– Значит, заболел? – спросила она. – Интересно чем?

– Мы ничего не знаем, он повесил трубку! – за всех ответила Нина.

Чуть не сбив завкадрами с ног, в репетиционную влетела Елена.

– Это правда, что ли? – гаркнула она. – Всем здрась-те, кого я не видела, извините, Евлампия Феликсовна. Так что там с нашим режиссером???

– Говорит, что заболел, подробностей не знаю, – повторила Нина.

– Я слышал, что Владимира Игоревича увезли в бо ль-ницу? – отодвигая женщин, ввалился в помещение Компетентный Борис.

Через пять минут в сборе была почти что вся труппа.

– Мы вам не мешаем тем, что у нас тут репетиция танца? – поинтересовалась Ядвига.

– Да мы сейчас уйдем, – заверил ее Эдуард Петрович, ища глазами Ларису. – Просто надо же знать, что там с нашим режиссером. В какой он больнице, например. Не нужна ли помощь.

– Да дома он лежит, а не в больнице. Плохо человеку. Может быть, выпил лишнего, – сказала Ядвига. Да, пожалуй, он был очень пьян. Только этим можно объяснить его поведение.

– Это мы его вчера довели, мы виноваты! – заявила Ульяна. – Разве так можно было?

– Мы – это я, что ли? – глядя на нее сверху вниз, уточнил Борис Станиславович. – Так прикажешь понимать?

Ульяна струхнула и поспешила затеряться в толпе.

– А ты считаешь, что нормально с ним разговаривал? – ответила вместо нее Евлампия Феликсовна. – Тебе понравится, если я тебе чаевые начну совать?

– Он первый про штрафы начал, – заюлил директор по производству.

– А давайте вот что, – вышла на середину Елена, – давайте не будем выяснять, кто в чем виноват, а просто сейчас к нему все поедем. Поможем, если помощь нужна. Ну и вообще, поддержим.

– Извинимся! – вторила Ульяна.

– Извиниться – это правильная мысль, – ввернула Сапелкина-жена. Муж ее согласно кивнул.

– Вот вы тогда за меня извинитесь, – нашел выход Борис Станиславович. – Скажите, что я текст уже записал на диктофон. Слушаю в пробках. Кое-что запомнил. Ну и так… объясните, как вы умеете, что я не со зла.

И потихоньку улизнул.

– Если танцы на сегодня закончены, то я еду домой, – объявила Ядвига.

– Вам разве не жалко Владимира? – удивилась Нина.

– А ему разве станет лучше от того, что я к нему заявлюсь во главе вашей делегации? Вы бы хоть позвонили, предупредили. Может быть, человек там лежит в пижаме, грязный, небритый.

– Голодный, холодный, в нетопленой лачуге! – дорисовала картину Елена. – И не может даже сходить за лекарствами или чаю себе заварить. А тут приедем мы и все устроим.

– А с чего вы, вообще, все взяли, что он болен? – спросила Ядвига.

– Так он же сам… И голос такой был… – начали было княжны.

– Не верьте голосу артиста. А вдруг болезнь его – мнимая, и это такой трюк? Такой способ привести вас в чувство, чтоб не смели больше хамить режиссеру?

– Вы, вообще, на чьей стороне? – тихо спросила Ул ья на.

– Я, котик, на стороне здравого смысла. И я тут одна.

– Если это такой способ – то мы тем более должны поехать, – сказала Елена. – Чтоб он увидел, как мы привелись в чувство.

– Воля ваша, господа, – презрительно улыбнулась Ядвига, – а я – домой.

– А можно мы поедем к режиссеру? – робко спросила одна княжна.

– Наша репетиция окончена. После окончания танцкласса я за вас не отвечаю. Или вы думаете, что я вас всех удочерила? Езжайте куда хотите.

За Ядвигой закрылась дверь. Горюнин выскользнул следом – не очень-то на него и рассчитывали.

– И как мы к нему поедем? – вдруг спросила Евлампия Феликсовна. – Кто-то был у него уже?

Все промолчали. И Ульяна – тоже. Если честно, она в тот раз не запомнила даже название улицы.

– А вы нам скажете, – нашлась Елена. – В отделе кадров должен быть адрес.

– Я не разглашаю личную информацию о сотрудниках! – строго отвечала Евлампия Феликсовна.

– Даже для пользы сотрудников? – удивился Эдуард Петрович.

– Ни под каким видом!

– Я разглашаю! – сказала Нина. – Когда у меня лежал виленинский договор, я на всякий случай переписала его адрес. Мало ли – послать курьера. Ну что, едем?

Договорились быстро собрать вещи, запереть кабинеты и встретиться внизу, на стоянке. По пути княжны захватили в плен Таира, и он, хочешь не хочешь, присоединился к спасательной экспедиции.

Охранник мебельной парковки поднял шлагбаум и выпустил на улицу целую кавалькаду. Впереди ехала Елена. На штурманском месте устроилась Нина, вооруженная картой и адресом, сзади сидели Ульяна и Федя. Следом двигался экипаж Эдуарда Петровича, в который, на зависть прочим княжнам, была допущена только Лариса. Под номером три стартовала Евлампия Феликсовна с супругами Сапелкиными. Замыкал процессию складской фургончик. За рулем сидел Таир, а в грузовом отсеке тряслись княжны, которым нигде больше не хватило места.

Елена мчалась вперед, и все светофоры тут же переключались на зеленый, и другие автомобили сторонились, чтоб дать ей дорогу. «Налево. Теперь направо, – командовала Нина. – Нужный дом должен быть вот тут… Вот, угловой».

– Справа въезд во двор, – указала Ульяна. – Теперь сюда. Мимо помойки, вон к тому зеленому гаражу. Вот. Около этого подъезда.

Елена лихо припарковалась.

– Ну, ребята, ждите остальных, а я пойду предупрежу его, – сказала она.

– Тут так холодно! – жалобно сказала Ульяна.

– Ладно, идем. Нина, пошли тоже. Мальчик справится сам.

И они удалились.

– Мальчик справится, – передразнил ее Федя. – Куда он денется!

Сверившись со своими записями, Нина набрала на домофоне код квартиры. Послышалось противное пиликанье. Потом Владимир тихо спросил:

– Кто там?

– Это мы, артисты! – весело крикнула Елена. – Приползли на коленях просить прощения!

На домофоне вспыхнула надпись: «Открыто».

Поднявшись на второй этаж, девушки обнаружили, что дверь в квартиру Владимира не заперта. Тихо, на цыпочках, вошли внутрь.

– Я в ванной! – крикнул режиссер. – Я скоро выйду. Проходите пока в комнату. Сколько вас?

– Много! – отвечала Елена. – Почти вся труппа.

Когда Владимир – чисто выбритый, одетый по-домашнему, но опрятно и чисто, – вышел из ванной комнаты, почти все были в сборе, не хватало только Таира с княжнами и Феди-регулировщика.

Гости толпились у стены, кто-то присел за стол, кто-то принес с кухни табуретки.

– Присаживайтесь сюда тоже, – хозяин указал рукой на кровать, прикрытую клетчатым покрывалом.

– А вам разве не надо соблюдать постельный режим? – удивилась Ульяна.

– Врач был? – тут же спросила Елена. – Что сказал?

– Врач не поможет. Это… – Владимир неопределенно покрутил рукой в области виска и осел на кровать. Все неловко замолчали.

– Мы ненадолго, – заговорил Эдуард Петрович. – То есть это я за себя, конечно, говорю. Не знаю, как другие. На самом деле мы все очень переживаем за вас.

– Переживаем! – хором подтвердили гости.

– И хотим извиниться за свое поведение.

– Да! Это было так отвратительно, так несправедливо! – воскликнула Ульяна.

– Если вы нас прощаете, – возвысил голос Эдуард Петрович, – то моя миссия на этом завершается. Мы отбываем, чтобы уступить место остальным.

– Остальным? – тихо повторил Владимир. – Будут какие-то «остальные»?

– Сейчас еще княжны подгребут, – доложила Лариса, как будто сама она была, как минимум, принцессой, – куда деваться от княжон!

– Как же они… Там же целый кордебалет, – опешил Владимир.

– Таир их в «газель» загрузил и везет, – пояснила Елена и мельком глянула в окно – не покинул ли Федя свой пост? Федя стоял там, где его поставили, и уже размахивал руками, указывая, где лучше припарковать складской фургончик. – Вот, привез. Сейчас выгружать будет.

За окном послышались смех и визг: видимо, разгрузка началась.

– Ну так что – достойны мы прощения? – напомнил Эдуард Петрович.

– Да, конечно, о чем разговор, – ответил Владимир, – вы меня простите… Сесть некуда, к чаю ничего нет. Я больной и не особенно гостеприимный хозяин.

– Сядем мы и на пол, – сказала Елена, восседавшая в ногах у больного, – а за «к чаю» Федька сгоняет. Он у нас парень толковый.

– А я пока пойду вскипячу чайник? – вызвалась Ульяна. И отправилась на кухню. Как у себя дома.

Ввалились княжны, Таир и замерзший Федя. Оказалось, что к чаю ничего покупать не надо – опоздавшие опоздали не просто так, а потому, что заехали в магазин за печеньем трех сортов и шоколадными конфетами.

– А у нас уже чай почти готов! – крикнула из кухни Ульяна. – Владимир, а куда вы дели ту синюю кружку со слоном? Что-то я не могу найти.

Евлампия Феликсовна метнула в ее сторону удивленный взгляд. Остальные, кажется, ничего не заметили.

– Ну мы пойдем. Приятного аппетита. Поправляйтесь. До скорой встречи, – раскланялся Эдуард. Вместе с ним, тоже кланяясь и бормоча какие-то вежливые фразы, отступала к выходу Лариса.

– Спасибо вам еще раз за спасение от «Иэс»! – щебетали тем временем княжны. – Сегодня официально объявили, что он отменяется!

– Не стоит благодарности, – картинно откинулся на подушки Владимир, – я просто проходил мимо и что-то ляпнул. Видимо, попал в болевую точку.

– Это у нас у всех была болевая точка, – сказала Елена, – даже Эдуардику доставалось. Вот он и рванул доносить вашу мысль до папы.

– А у папы наш спектакль – любимая игрушка, – добавила Сапелкина-жена. – Видимо, Павел Петрович об этой игрушке непочтительно отозвался. А Эдуард встал на сторону искусства.

– А я еще так полагаю, – задумчиво произнесла Евлампия Феликсовна, – что ПэЭс сам давно искал повод отменить этот идиотский индекс. Я несколько раз доносила до него мысль, что люди работают хуже, когда находятся в постоянном страхе. Боятся экспериментировать и упускают возможности в ущерб всему делу. Но он хотел услышать еще какие-нибудь доводы, а от кого? Все его боятся, кроме Павла, Бориса и Эдуарда. Павел эту кашу заварил, Борис привык выполнять приказы, не рассуждая. Спасибо, надоумили вы Эдуарда, а Павел полез на рожон – вот и настал конец этому безобразию.

Таир и Сапелкин-муж аккуратно перенесли в комнату кухонный стол. Все уместились вокруг; на кровати стало несколько тесно, но это же не беда. Не хватило места только Ульяне, но галантный Таир уступил ей тумбочку, на которой примостился, а сам достал из-за шкафа стремянку и устроился со своей чашкой под самым потолком. Нина обещала передавать ему со стола все самое вкусное.

– Ну, говорите, что с вами, – снова насела на Владимира Елена, – какие симптомы?

– Голова. И температура, – ответил тот и рухнул на подушки. Только что он был почти здоров – и вдруг болезнь снова напомнила о себе.

Евлампия Феликсовна с укором взглянула на Елену, потом два раза постучала себя указательным пальцем по лбу, кивнула в сторону режиссера и провела перед лицом сложенными в щепотку пальцами, как бы закрывая рот на «молнию». Это, вероятно, означало: «Молчите про болезнь, у него это от головы».

Все послушно замолчали. Повисла пауза. Владимир лежал на подушках, смотрел в потолок, выискивал тему для разговора. Но температура еще не вполне спала, и мысли двигались медленно, вяло, складывались в причудливые композиции. Например, такую: останется ли что-нибудь после чаепития? И сколько дней можно питаться печеньем и конфетами?

Наконец обстановку разрядила Сапелкина-жена.

– Я хочу воспользоваться случаем и решительно заявить! – решительно заявила она. – Мне категорически не нравится один момент в нашем спектакле!

– Повезло вам, – поднимаясь с подушек, улыбнулся Владимир, – мне пока что очень многое не нравится.

– Давайте начнем с моего. Смотрите, там Чацкий мне говорит – то есть моей Наталье Дмитриевне: «Полнее прежнего, похорошели страх». В одной фразе – два оскорбления! Растолстела и страшная стала! Можно я его веером по голове за это?

– А потом выйду я – и под зад коленом? Можно? – добавил Сапелкин-муж.

– Без рукоприкладства на сцене! – возвысил голос Владимир. – Во времена Грибоедова были иные представления о женской красоте. Он восхищается вами – ведь дальнейшие его слова говорят об этом.

– Я не хочу, чтобы при всех мне говорили, что я располнела! – гнула свое Сапелкина-жена. – Не знаю, как во времена Грибоедова. Может, у них продукты были другие. А в наши времена попробуй родить двоих и не располнеть! Давайте заменим каким-нибудь другим словом?

– Может быть – «стройнее прежнего»? – подсказал Таир.

– Если я сейчас стройнее прежнего, то раньше вообще была корова? – совсем рассвирепела Сапелкина.

– Давайте так, – примирительно сказал Владимир, – Чацкий скажет: «Красивей прежнего, похорошели, ах!» Устраивает вас такая формулировка?

– Ой, да, так гораздо лучше!

– Прекрасно. А вы в свою очередь окажите любезность – не показывайте ему в ответ третий палец. Ну откажитесь от этого жеста с демонстрацией обручального кольца.

– Ладно. Если он меня жирной не будет называть – откажусь! – смилостивилась Сапелкина.

– Вот как славно все складывается. На следующей репетиции только напомните мне наш разговор, чтоб я Чацкому сделал внушение. Ну что, у кого еще какие сомнения?

– Раз уж зашла об этом речь, – взял слово Сапелкин-муж, – то мне тоже кое-что не нравится. Вот смотрите, действие третье, явление пятое. Жена моя говорит: «Мой муж – прелестный муж». И тут же очень скоро Молчалин: «Ваш шпиц – прелестный шпиц». Это двенадцатое явление. Так нельзя ли обо мне как-то… Другими словами? Не как о собаке?

– Да ведь так и задумано! – воскликнул Владимир. – У Натальи Дмитриевны муж – навроде шпица. Поглядите, как она им помыкает.

– Не хочу быть вроде шпица! Давайте заменим фразу! Например – «Мой муж – красивый муж». Чем плохо? Жена красивей прежнего и муж у нее красивый.

– Давайте я скажу: «Мой муж – любимый муж», – и он будет доволен? – предложила Сапелкина.

– Ваш муж – капризный муж! – рассердился Владимир. – Говорите ему о любви дома, на работе, на прогулке в парке. Где угодно. А на сцене он будет прелестный – и точка!

– Предлагаю за это выпить! Чаю! – миролюбиво подытожил Федя.

Княжны дважды бегали на кухню ставить чайник. Таир заприметил на шкафу корзиночку, привязал к ней веревку, указывал сверху, какого ему хочется печенья, и подтягивал лакомство к себе. Евлампия Феликсовна расслабилась и вдруг начала рассказывать о преимуществах и недостатках разных типов садовых газонокосилок, да с таким жаром, что остальные и слова вставить не могли.

– Владимир Игоревич! – по-ученически подняла руку Ульяна, улучив момент, когда завкадрами отвлечется, чтобы глотнуть чаю. – А где «Чайка»? Помните, картина, которую вы мне показывали? Давайте спросим у всех, хорошая она или плохая?

– Она там, за шкафом, – оживился Владимир, – пусть достанет кто ближе сидит.

Доставать «Чайку» кинулись чуть не все гости – газонокосилки порядком их утомили, но спорить с грозной Эфой никто не решался. Когда картина была извлечена из целлофанового пакета, предохранявшего ее от пыли, голоса разделились: кому-то изображение показалась безобразной мазней, кому-то – веселой шуткой, кому-то оригинальной мыслью, кому-то…

В обсуждении не принимала участия только Елена.

Как-то вдруг одно с другим сложилось, совпало: Ульяна указала нужный поворот во двор и тот самый подъезд, хотя адрес был у Нины. Она что-то насчет «той кружки со слоном» вякнула. А теперь еще картина эта. «Карету мне, карету!»

Елена вышла в прихожую. Из комнаты доносились крики – решили устроить шуточный аукцион, каждый называл цену, за которую лично он готов купить несчастную «Чайку». «Она бесценна, бесценна!» – твердила Ульяна.

Он же артист. Он же со всеми играет, для каждого – отдельная роль. С кем-то индивидуально репетирует, расточая комплименты. Кому-то показывает картины с чайкой. Ядвига еще очень странно себя вела, как будто знает что-то, вдобавок с ним она почему-то на «ты». А он – с ней. У Нины нашелся адрес – тоже подозрительно. Нина хитрая, могла придумать историю про договор для отвода глаз.

Но они же так хорошо, искренне поговорили тогда, после фильма. Они поговорили? Это она поговорила! Слишком много о себе рассказала, пойди теперь узнай, что было лишним.

– Если вы хотите услышать мое мнение о «Чайке», то я бы прежде выяснил, сколько стоит холст и краски, – объявил Владимир, – то есть материал, израсходованный на картину. Столько бы и заплатил. И ни копейки за работу.

Едва слышно хлопнула входная дверь, но этого никто не заметил.

– А что это у вас за карта на стене? – набравшись храбрости, спросила одна из княжон, указывая на схему будущей гениальной пьесы.

– Это не карта. Это рабочий материал. Мы в театре разбирали одну пьесу, это не очень интересно, – быстро соврал Владимир. Никому нельзя знать про «Мир пустой» – не то сглазят! Как же он не догадался снять или хотя бы завесить схему? Сейчас пойдут смотреть, пальцами тыкать, выискивать и вынюхивать.

Владимир поспешно поднялся на ноги, откашлялся, привлекая к себе внимание – а вернее будет сказать, отвлекая его от схемы на стене. Все взоры обратились к нему. Он огляделся по сторонам и спросил первое, что пришло в голову, – но очень серьезным тоном, так, чтобы гости задумались и забыли про несчастный «Мир пустой».

– Господа, а где же у нас Елена Жукова?

Никто не знал ответа на этот вопрос. А в самом деле, где? Владимир вышел на кухню. Никого. В прихожей обувь стояла штабелями, одежда висела как попало, кто ушел, кто остался – не поймешь. Дверь уборной была приоткрыта, свет выключен. Хозяин подошел к входной двери – не заперто. Вышел на лестницу, но и там Елены не было.

Она уже далеко успела уехать, хотя на этот раз светофоры были не на ее стороне: только разгонишься – и уже снова красный. И стоишь, и стоишь, и думаешь, и думаешь. Пожалуй, следовало спокойно разобраться на месте, а не убегать, как укушенный Чацкий. В конце концов, Ульяна наверняка была давно, еще до того, как Владимир с Еленой сходили в кино. И потом – что такое один поход в кино? Да, они хорошо провели время и решили, что надо повторить. Елена уже мысленно распланировала свидания на полгода вперед, ведь не просто же так она приняла решение тратить на этого человека свое бесценное время. Но человек-то пока не в курсе! Надо ему объяснить! Вот прямо сейчас, зачем откладывать?

Елена набрала номер Владимира. Он в этот момент как раз вышел на улицу – чтобы проверить, на месте ли красный «ягуар». Мало ли, вдруг Елене понадобилось срочно достать из багажника какой-нибудь ящик шампанского? А тут джентльмен такой подходит и помогает этот ящик нести. Красиво? Не то слово! Элегантно? До жути!

Его телефон лежал на кухне, и Ульяна, которая снова вызвалась поставить чайник, машинально взяла трубку. У них в отделе было так заведено: чтобы не упустить заказ, отвечать на звонки, если коллега оставил телефон на столе и ушел. «Извините, я не туда попала» – сказала Елена, услышав на том конце женский голос. Но злополучная Ульяна узнала начальство и решила выслужиться: «Елена Борисовна, это я, Ульяна. Владимир занят. Что-то ему передать?» «Передай, что я срочно уехала по важному делу!» – ответила Елена и нажала отбой.

Она уже и телефоном его завладела! «Елена Борисовна, Владимир занят!» – подумать только. Хорошо хоть не «Вовусик в душике!».

Ни о чем не подозревающий режиссер вернулся с улицы и озабоченно спросил у гостей, не знает ли кто, почему Елена уехала, никого не предупредив. «А она только что вам звонила! – сообщила Ульяна. – Сказала, что уехала по важному делу!» Какой нужной она чувствовала себя в этот момент! Владимир успокоился: в самом деле, Елена Жукова – очень занятой человек, спасибо ей за то, что она вообще нашла время посетить его скромное обиталище.

Последних гостей он выпроводил уже около одиннадцати вечера. Отнес на кухню стол, табуретки, посуду. Чашки мыть – завтра! Нашел на подоконнике телефон, решил все-таки позвонить Елене, не соображая, что уже поздно.

Она ответила сразу:

– Хорошо провели время?

– Очень хорошо. Это ведь твоя… ваша идея – привезти их ко мне? Правда?

– Это общая идея.

– Да? Ну все равно приятно было. Я уже совершенно поправился.

Звякнула в мойке чашка, устраиваясь поудобнее.

– Еще не все ушли? – живо спросила Елена.

– Все, по счастью.

«Ну да, конечно. А посуду моет робот».

– Было интересно, но под конец – несколько утомительно для недавнего больного, – продолжал Владимир. – А я навожу порядок. Нашел телефон, решил лично сказать, как мне жаль, что вы так рано уехали. Ничего ведь не случилось?

– У меня? Абсолютно ничего. Я просто вспомнила, что не смогу пойти на ваш спектакль в следующую среду.

– Ну… ну мы придумаем что-то еще, правда?

– Спокойной ночи.

Глава двадцать вторая

Встреча с Капитаном

Утро началось так, что Владимиру захотелось лечь спать и перепроснуться заново или хотя бы проспать до завтра. В холодильнике кончилась вся съедобная еда – гости съели не только принесенное с собой печенье, но и все, что удалось наскрести по сусекам. И хозяин побрел в ближайший магазин. Зарекался уже много раз от этого сомнительного заведения, но тащиться в супермаркет за десятком яиц было лень. Да к тому же – время поджимало. В очереди толкнули, обхамили, в кассе обсчитали, на выходе из магазина облаял клокастый бобик, злой невыспавшийся студент метнул под ноги пустую пивную банку.

Владимир направился к дому, размышляя о воспитании. О том, что хорошие родители учат ребенка разным бытовым добродетелям: быть вежливым и предупредительным, думать о ближнем, а не только о самом себе и так далее. И полагают, что поступают правильно. Он сам пытался так Аню воспитывать, но педагогическое вдохновение настигало его нечасто, и из дочки выросло то, что выросло. Плохие же родители не учат ребенка ничему, только бьют его и ругают почем зря. И ребенок идет учиться на улицу. А там ему объясняют, что либо он всех, либо все – его. И кто побеждает в итоге? Тот, чьих родителей нельзя назвать хорошими. Разве справедливо это?

Еще по пути в магазин Владимир заметил, что с гаражом его опять что-то не так. Подошел поближе: ну точно.

Очередная творческая личность самовыразилась черным маркером по зеленой краске: «Извените, я на вашем гараже написал». Это бы еще ладно. Но какой-то борец за грамотность ключом или какой-то другой острой штуковиной исправил ошибку. Зачеркнул «е» в слове «извените», сверху нацарапал «и». Вот молодец-то, а! Так бы можно было оттереть надпись каким-нибудь домашним средством, а теперь снова придется доставать краски, кисточку. Спасибо тебе, культурный незнакомец! Интересно, родители тебя как воспитывали?

Позавтракав и приведя себя в порядок, Владимир снова спустился вниз. За сорок минут какая-то прыткая гнида успела приклеить к гаражу объявление: «Сниму квартиру в этом районе, дорого». Владимир рванул бумажку за край, потянул на себя – ничего не вышло: хороший клей у квартирных агентов.

Ладно, все вечером, потом все. Сейчас – встреча с Капитаном. Еще в понедельник позвонили из театра, предупредили: «Владимир Игоревич, вас желает видеть главный режиссер».

Чего же он хочет? Может быть, сделать артиста Виленина заслуженным артистом Вилениным? Или дать ему новую роль, хорошую, интересную, большую роль? Или он каким-то образом прознал о спектакле у мебельщиков и хочет поставить что-нибудь на пару с талантливым учеником?

Владимир еще потому был такой храбрый – и с Павлом Петровичем, когда требовал отстать от его артистов, и позже, когда сам решил установить систему штрафов за незнание роли, – что надеялся вскоре заняться настоящим хорошим делом в родном театре. Рисковал, зная, что у него вот-вот появится запасной аэродром. И все же по дороге в Средний Камерный, предвкушая заманчивое предложение от Капитана, Владимир порадовался тому, что ему не придется отказываться от мебельного спектакля ради сохранения чувства собственного достоинства. Эдуард официально принес извинения от имени всех высокопоставленных лиц. Значит, можно пока не думать, у кого перезанять, чтобы расплатиться с долгами. Ведь неизвестно, когда начнется новый грандиозный проект, к которому его хочет привлечь Капитан, и будет ли он достаточно прибыльным?

Он свернул во двор, оставил машину на условно-театральной парковке, рядом с капитанской иномаркой, обошел здание Среднего Камерного. Около служебного входа курили рабочие сцены. Поздоровались, посторонились. Вахтер пропустил не проверяя документы – знает всех, кого надо, в лицо. А кого не знает – не пропустит, будь у того хоть трижды выправленные бумаги.

На лестнице пахло сыростью, хотя подвал давно уже был осушен и освоен экспериментальной студенческой труппой «Трюм». Владимир поднялся на второй этаж, взглянул на часы – да, он вовремя – и постучал в кабинет главного.

– Можно, – крикнул Капитан. Он всегда говорил либо «можно» либо «потом». Не выясняя, кто к нему просится и зачем.

Поздоровались, обменялись дежурными фразами. Владимир сел на стул у окна. Огляделся.

За окном уже шелестел дождь. В открытую форточку врывался прохладный свежий ветер. Морской ветер.

Капитан перебирал на столе бумажки, как бы собираясь с мыслями. Наконец коротко объявил, что в спектакле «Зойкина квартира» уже в ближайшую среду вый дут на сцену два новых артиста. Курильщик опиума, ну эту роль всегда дают молодежи, на пробу, и Обольянинов.

– А я? – глупо переспросил Владимир.

– Тебя переводим пока во второй состав. Извини, что так внезапно, – но так уж. Мы с середины августа репетируем, и вот – парень полностью готов, нельзя его больше держать, пора выпускать.

– Какой парень?

– Наш парень. Хороший. Бурцев.

– Бурцев? Но он же… У него типаж… – Владимир насупил брови, выдвинул вперед нижнюю челюсть. «Не графский типаж», – хотел он сказать, но Капитан его перебил:

– Бурцев много снимается. На него идет публика.

– Я тоже снимаюсь! – попробовал бороться Владимир. – Я снимался в этом сезоне уже дважды: в роли обезображенного трупа и в роли офисного работника. Последнюю роль оценили даже настоящие офисные работники. Меня узнавали в магазине! Мне уступили последнюю курицу…

– Ну видишь, у тебя сериалы теперь есть, курятину кушаешь. Не пропадешь. Не могу же я заменять Гуся, у него, кроме театра, вообще ничего нет!

Он такой мудрый и справедливый, наш Капитан. Только почему-то от этого не легче.

– Да ты не расстраивайся. Я веду переговоры с одним молодым дарованием. Попробуем сделать что-то с ним вместе. Несколько, может быть, постановок. Дадим тебе новую роль. Ты мелькай в сериалах, мелькай, лишним это не будет.

А ведь еще месяц назад распекал кого-то – да того же Бурцева – за то, что тот отпросился, сказавшись больным, а сам побежал сниматься. Распекать распекал, но в это же самое время за спиной у Владимира репетировал с ним Обольянинова!

Он взглянул в окно. Никакого дождя – просто ветер перебирает ленты вертикальных жалюзи, они соприкасаются друг с другом и издают шорох, похожий на стук дождевых капель по подоконнику. Все не то, чем кажется. Все – спецэффекты.

Зазвонил на столе телефон. Капитан и Владимир попрощались, улыбаясь друг другу, как два борца, один из которых только что здорово приложил другого об пол.

Владимир прошел по коридору, свернул в боковое ответвление и оказался за кулисами. В темноте споткнулся о какую-то деревянную подпорку. Бесшумно выругался и похромал вперед. На сцене репетировали «Зойкину» – помреж прогоняла самое первое появление Обольянинова. Должно быть, оно никак не давалось новоявленному графу.

Видно, не далось опять. Помреж подошла к Бурцеву, что-то прошептала. Тот взорвался:

– Закат, да, закат! Голый закат! Над всей этой вашей Садовой! Гнусен он! Что я еще забыл?

– Вы – граф.

– А что, у графьёв ломка какая-то особенная? Помреж снова что-то прошептала.

– Ладно, понял, понял. Поехали сначала. Владимиру было странно и страшно смотреть на нового исполнителя роли, которую он создавал сам. Как будто ты умер, а никто не заметил: на твоем месте тут же появился другой, которого принимают за тебя. Он запомнил все твои манеры и жесты, он старается, он играет тебя, но он – не ты! А этим, окружающим, словно и дела нет. И ты, мертвый, бессильный, ничего не можешь сделать. Не можешь подбежать к ним, живым, дернуть за руки, закричать: «Смотрите, вот же я, а он – самозванец!»

А может, и правда – им все равно? Лишь бы человек исполнял свои функции, произносил свои реплики, вел себя так, как написано в сценарии, а что у него внутри, что он чувствует, кто он – всем до лампочки.

Проскочили «закат над Садовой» – Бурцев вроде как понял, что от него требуется. Не останавливаясь, двинулись дальше.

Владимир вернулся в коридор, спустился на первый этаж, выбежал на улицу, добрался до угла, остановился. Тут можно отдышаться, постоять, осознать случившееся – без помех. Никого видеть не хочется – коллег в особенности. Предатели! Какие же все предатели! Репетировали с новеньким, и хоть бы одна сволочь позвонила, предупредила. Он бы не выглядел так глупо во время разговора с Капитаном. А, впрочем, видал его Капитан и в более глупых ситуациях.

Но, батюшки, как роль-то жалко! «Зойкина» – главный спектакль Среднего Камерного, на который толпами продолжают идти зрители. И вот именно из него Владимира и вышибли! Ну не вышибли еще, а пока только перевели во второй состав: и то утешение. Когда у Бурцева будут неотложные съемки, вспомнят Виленина, позвонят ему – и он прибежит. Прибежит ведь? Без сомнения. Одно хорошо: Елена не сможет быть на спектакле в среду. Невозможно сказать ей правду, пришлось бы выкручиваться, врать, приукрашивать действительность.

Все, хватит себя жалеть. Пора идти отсюда. Шаг за шагом – к машине. Домой – на тихой скорости. Там – привести в порядок гараж.

Вот шаг, вот еще шаг, и еще. Поворот за угол. А за углом ржавая дверь, обычно закрытая, – отдельный вход в «Трюм». На этот раз она распахнута: заходите, гости. Владимир, сам не зная зачем, решил зайти. Спустился вниз на пять ступенек. Ни вахтера, никого. Вверх, в темноту, уходит шаткая винтовая лестница. Туда идти не надо, лучше – вперед, на свет. Вот тут, видно, будет гардероб. Пока же стоят ничем не огороженные вешалки, на них висит одежда, какие-то сумки, шапки.

Под потолком гудела одинокая лампа дневного света, остальные были потушены. Владимир двигался вперед, как разведчик. Останавливался, прислушивался. Где-то совсем рядом шла репетиция: голоса, обрывки музыки, снова голоса. Надо же, какой огромный подвал под зданием театра – и сколько лет простаивал! Прислушиваясь к голосам и музыке, Владимир прошел еще немного вперед почти в полной темноте, до поворота, освещенного голой электрической лампочкой, торчащей из стены. Поднялся на три ступени вверх, миновал узкий тамбур – и без подготовки очутился в зрительном зале. Два, четыре, шесть… всего шестнадцать рядов. Внизу, прямо на полу – сцена. Не сцена даже – открытое пространство. Репетируют сразу три группы молодых актеров: слева, справа и в центре. Эти уже твердо знают, что играть, те переписывают на ходу, спорят, а тут кто-то засмеялся вдруг, уперев ладони в колени, созвал остальных в кружок, что-то говорит, захлебываясь смехом, те добавляют от себя, слышен высокий девичий голос: «Записывай, записывай давай!» Такая знакомая обстановка. И эти вот, молодые, они тоже думают, что до них театра толком не было. То есть был, конечно, – что-то там лектор в институте бухтел о великих артистах прошлого, но те старики давно умерли, отыграли свои главные роли, превратились в портреты, в мемуары. Пыльные, скучные старцы. Они играли, а надо было – жить на сцене. И вот эти, новые, воображают, что первыми совершили грандиозное открытие.

Все пока еще вместе, нет разделения на гениев и середняков, каждый, даже если роль его состоит только в том, чтобы сказать пару слов или просто пройти через сцену, каждый – прима.

Никто еще не застыл в одном каком-нибудь амплуа, никто не пытается соответствовать ожиданиям, они играют – играючи.

В первом ряду Владимир заприметил Варвару из основной труппы. Она не задействована в «Зойкиной», ее вообще давно не было видно в театре, значит, лично она Владимира не предавала.

Он хотел тихонько спуститься к ней, но она обернулась, почувствовав его взгляд, заулыбалась, легко поднялась с места и сама к нему подошла.

«Выйдем», – одними губами сказала Варвара и уверенно повела его за собой. Вверх, к выходу из зрительного зала, сквозь узенький тамбур, вниз по ступенькам, под свет одинокой электрической лампы, в темноту, все вперед – и так до гардероба.

– Вот, тут хоть можно нормально говорить. Ненавижу шептать! – сказала Варвара, и эхо вторило ее словам. – Рада тебя видеть, Виленчик. Без бороды лучше выглядишь.

– Я тоже тебе рад. Что, помогаешь молодым ставить спектакль? – поинтересовался Владимир.

– Сами ставят. У них одних режиссеров три штуки: одна девчонка делает «Вия», парнишка – «Утопленницу», а самый главный, тот, который постарше немного, – «Сорочинскую ярмарку».

Владимир припомнил три группы репетирующих.

– Значит, ставят – тоже студенты? Я думал, кто-то из старших за ними приглядывает. А ты, выходит, советы даешь?

– Мои советы! Очень им нужны мои советы! Я у них Хиврю играю в «Сорочинской ярмарке». Они так придумали, что это – главный сюжет, к нему остальные прилепляются.

– А кто из наших еще задействован? – ревниво поинтересовался Владимир.

– Да никто больше.

– Тебя одну выбрали?

– Не выбирал никто. Я сама навязалась. В конце сезона наш дорогой Капитан – да продлят небеса его дни и часы – призвал меня на ковер и говорит: так и так, Варвара, я тебя очень люблю, ты мой верный и преданный друг, ты так много раз нас всех выручала – ну это правда, ты же знаешь, мне больше всех всегда надо, – заслуги твои, говорит, перед театром невозможно переоценить… Когда начинается такое словоблудие – жди, что вот-вот тебя кинут. И точно. Внезапно вечер сладких воспоминаний прерывается, и Капиташа вываливает: ты, Варвара, уже не так молода, как тридцать лет назад, былую свою грацию посеяла у кого-то из любовников, публика возмущается, требует заменить бабушку молодкой. Потом – когда-нибудь, когда рак на горе свистнет, – придет второй режиссер в помощь Капитану, и они вместе поставят новые спектакли, и старая кочерга Варвара будет в них блистать… Ты знаешь, обещать проще, чем делать. Я когда от него вышла – думала, сдохну. Нет, ничего. Неделю прорыдала, а потом решила еще до начала сезона поискать себе место под солнцем. Тут и ребята подвернулись. Я к ним пришла и говорю: «Дети, примите бездомную бабушку в дружную семью народов!» Они пошушукались – и приняли.

Владимир слушал ее монолог, примериваясь, как бы попросить старого товарища похлопотать и о нем тоже. Но тут в гардероб выбежал разгоряченный юноша с огромным накладным носом; нос был бледно-розовым, а лицо юноши – почти пунцовым, и градом пот катился по вискам.

– Ну вот же вы где! – воскликнул он, увидев Варвару, и протянул ей навстречу руки, словно для объятий, но обнимать не стал. – А там они Хиврю потеряли! Такое придумали – вы упадете!

– Я с воза уже два раза падала. Третий, боюсь, не переживу, – ответила Варвара и, повернувшись к Владимиру, резюмировала: – Вот, дорогой, под старость лет акробаткой заделалась. Так что держись там за свои роли, зубами за них цепляйся. А мне пора, надо дальше кувыркаться.

Чмокнула его на прощание в щеку и пошла обратно в зал.

«Я бы держался. Да не поможет. С зубами вырвут», – подумал Владимир.

– У вас между тем не будет сигаретки? – спросил юноша с накладным носом. – Чисто случайно?

– Нет, дружок. Чисто случайно – не будет, – в тон ему ответил Владимир.

– Жаль, жаль. А вы ведь Виленин, из старшей труппы, – сказал ложноносый, доставая откуда-то из-за пазухи измятую пачку с последней сигаретой. – Ну как вам тут у нас?

– Молодцы. Все правильно делаете. На роль Вия подобрали уже кого?

– А то! Вий трудоустроен с самого начала, это еще наш старый этюд. Его пять человек играют. Трое – тело и по одному на каждое веко.

– Если вдруг третий глаз ему открывать надумаете, я согласен быть тоже веком, – сказал Владимир.

Юноша хихикнул, решив, что это такая шутка мэтра.

Вышли на улицу. Обладатель накладного носа и не подумал накинуть куртку или там пальто – так и остывал на холоде, холода словно не замечая.

– Я лично вас уважаю! – вдруг сказал он Владимиру. – Знаете, если я буду ставить «Затворника и Шестипалого» – это по Пелевину, короче, у меня вот такие идеи, только нет выходов на автора и никаких спонсоров – я вас позову на роль Затворника? Вы читали эту вещь?

– Да. Когда-то давно. Зовите. Телефон оставить?

– Да мы ж в одном театре работаем. Это еще неизвестно как сложится. Но я все равно поставлю и вас позову. Когда времена изменятся – я пришлю вам моих сценаристов.

Он, наверное, этой слегка видоизмененной цитатой из «Зойкиной» хотел подбодрить Владимира, показать ему, как хорошо разбирается в его творчестве. Но вместо этого напомнил о замене, измене, предательстве труппы, о Бурцеве. Одна Варвара – человек. Потому что товарищ по несчастью.

Интересно, а где он был, когда Варвару снимали с ролей? Знал же он об этом, не мог не знать? Видно, пропустил мимо. Не меня – и ладно. Вот и другие живут по тому же принципу. А все равно – шайка предателей!

Молодой человек вспомнил про свой нос, снял его, положил в карман.

– Привык уже, – пояснил он, – иногда в метро с ним спускаюсь.

– А можно серьезный вопрос? – спросил Владимир и, не дожидаясь ответа, продолжал: – Почему вы именно за Гоголя взялись в самом начале? Разве не знаете, что это мистический автор? Что бы ни ставили по Гоголю – обязательно чертовщина какая-то происходит.

– Да знаем, конечно. Потому и выбрали. Понимаете, Владимир Викторович…

– Игоревич. Просто Владимир.

– Понимаете, Владимир. Всякие вот эти слухи, да, приметы эти – они как бы дают право на ошибку. Если что – это не наша вина, это – тень Гоголя.

– С таким подходом сделать что-то всерьез…

– Да вот как раз надеемся всерьез. Понимаете, если есть право на ошибку – то можно делать все. Все что хочешь, без границ. И по сторонам не оглядываться. Такая свобода, вот здесь где-то, – он приложил руку к груди, – или нет, здесь, – переместил на голову, – или тут… – прикоснулся к желудку. Потом засмеялся: – Я не знаю, короче, как объяснить, но, когда лично я понял, что ошибаться можно, стал ошибаться значительно меньше. Дзен познал практически.

Владимир как раз собрался с духом, чтобы напрямую спросить, не найдется ли в постановке места для него, старика, желающего познать дзен вместе с молодыми. Но тут из «Трюма» выбежали две девушки в венках, сплетенных из перевитых бечевкой старых газет, и отобрали у Владимира собеседника, восклицая то по очереди, то хором: «Николай Васильевич, ты бы еще в „Макдоналдс“ усвистал, да? Ты где быть должен? Всем перекурить охота, все терпят, давай шевели ластами! А нос где? Надевай быстро!»

«Гоголь мечтает поставить Пелевина. Полный Кафка!» – подумал Владимир и направился к машине.

Глава двадцать третья

Тема штрафов ушла в прошлое

Значит, Капитан считает, что Бурцев – популярная личность, а Виленин – так себе. А вот юный талант из «Трюма» его уважает. Может, таких в Москве немало, нужны только доказательства, и роль Обольянинова снова вернется к законному владельцу. Владелец роли – можно так сказать? Роль – это ведь не гараж какой-нибудь (не забыть отреставрировать гараж!), и все же у Владимира было ощущение почти материальной утраты. Как будто с самого детства, ну хорошо, с юности, стоял в его комнате шкаф или письменный стол. И вдруг, в один ненастный день, пришли какие-то темные личности и умыкнули стол или шкаф вместе с содержимым. И не столько даже с содержимым, сколько с бесценными воспоминаниями. Как сидел рядом с этим шкафом (за этим столом) и сочинял первую настоящую песню. Как ночь напролет готовился к экзамену… Но к делу, товарищ, к делу. Сами по себе доказательства популярности артиста Виленина с неба не свалятся – их надо искать. И где же еще, как не в Интернете?

Давно Владимир не забивал в поисковик свою фамилию, но теперь он не из праздного любопытства это делает, а ради торжества священной справедливости. Итак, посмотрим. Первым, как всегда, вылез малолетний тезка, баскетболист из подмосковной молодежной сборной. Владимир нашел его несколько лет назад, даже пытался выяснить, не в родстве ли они. Оказалось – не в родстве. Предки Владимира всегда были Вилениными, а прапрадедушка баскетболиста при рождении получил фамилию Вишнин, а Вилениным стал при выдаче паспорта – писец лишнюю петельку нарисовал на последнем коленце буквы «ш», так и повелось.

Потом невод принес ссылки на сайты, публиковавшие свежие театральные афиши. Там фамилия Владимира все еще значилась в списке исполнителей «Зойкиной», а вот Бурцева пока не было. Не подсуетились в Среднем Камерном. Как же простой народ, увлеченный сериалами, узнает о том, что их героя теперь еще чаще можно будет лицезреть на сцене, живьем?

А вот как – ответила следующая ссылка. В своем личном блоге Бурцев сообщал, что будет теперь играть Обольянинова «по очереди с прославленным коллегой Владимиром Егоровичем Вилениным, у которого я многое, признаться, позаимствовал, хотя кое-что добавил от себя, из дня, так сказать, сегодняшнего». О да – дня сегодняшнего там хоть отбавляй.

А вот и мнение зрителя! Владимир нажал на ссылку и переместился в чей-то очень личный дневник, к отзыву на последнюю «Чайку». Не ту, знаменитую, в которой Арка-дина ослепила Тригорина на один глаз, а другую, прошедшую без эксцессов подобного рода. Зрительница, судя по всему, не была в театре очень давно, может быть, с самого детства, а в Средний Камерный пришла впервые. «Потому что меня пригласили, а в таких случаях отказываться нельзя, иначе больше никуда не пригласят!» – бесхитростно поясняла она. «Конечно, было бы лучше сходить в кино или, блин, в какую-нибудь оперу, на мюзикл. Я люблю, когда красивые люди в красивых костюмах красиво поют. Но решила, что театр ненамного хуже. Как ошибалась я! Театр – это вообще жуть фиолетовая, в крапинку. Короче, само здание. Я так испугалась, что даже его сфотографировала, но получилось еще хуже, чем в жизни, поэтому я опишу. Смесь ДК и дома творчества инвалидов войны с Наполеоном. Припарковаться – фиг там. Весь спектакль молилась, чтоб Димкину тачку не увезли эвакуаторы (кстати – не увезли, я – патентованная ведьма, бойтесь меня!). Внутри все бедно и убого. Никаких сувениров с символикой, футболочек, фигурок, ну или, не знаю, чего-то, что можно купить на память. Купили программу. Кресла в зале жесткие. Все какое-то нищебродское. Ни позолоты, ни бархата. Публика тоже – старые бабки с халами на голове и молодые девки в хипстерских очках. Еще очень много беременных. Куда, блин, вы приперлись – хотелось спросить у них! Сидите дома, раз беременные. Когда я забеременею, то уеду в деревню и никому не покажусь на глаза в таком виде!

Больше всего мне понравился антракт – мы пошли в буфет и выпили коньяка, очень недорого. Рекомендую всем идти в театр и сразу в буфет: бюджетно забухаете. Сам спектакль какой-то нудный. Тетка там все надрывалась, что она чайка. А мужик ее бросил и потом пошел на озеро и чайку застрелил. Дурак какой-то, чаек же не едят, и вообще птичку жалко. Димка говорит, это не птичка, а символ. Ну и что. Символы тем более не едят. На весь спектакль была одна красивая женщина – мать главного героя. У нее такой макияж был, как у Анджелины Джоли в последнем фильме. И укладочка очень стильная. Сынок у нее мямля и неудачник, его девушка годится ему в бабушки и вообще коровища. Еще была одна, которая пила водку: вот интересно, настоящую или нет? На рожу ниче, но сиськи маленькие. Под конец спектакля ее конкретно так развезло. Доктор был прикольный: глумился там над всеми ходил, единственный нормальный среди психов. Главный герой-любовник вообще отпад: из этого алкоголика песок сыпется! Неужели никого помоложе не нашлось? Ладно бы знаменитость, а то – непонятно кто, Виленин какой-то. Вы когда-нибудь слышали про такого артиста?

Я – нет. И Димка тоже, а он у меня образованный, „Покровские ворота“ наизусть шпарит. Вообще ни одного известного лица. И костюмы такие убогие, и декораций толком не было. Если это на улице – выносили зеркало, клали на пол. Типа озеро. Если в доме – уносили зеркало, на его место ставили стол со скатертью. Что, денег на нормальную обстановку не хватило? И неудивительно! Я бы за свои деньги никогда не пошла в этот театр! И вам не советую!»

И комментарии от подруг: «Правильно! Так все и есть! Театров приличных давно не осталось!» Пожалуй, не стоит отправлять Капитана за отзывами в Интернет. А то и роль Тригорина отберет.

Владимир выключил ноутбук и поехал на репетицию к мебельщикам, мысленно разрубая в мелкую лапшу «ценительниц театра» из Интернета. Таким вот самурайским мечом, которым орудовал Леха в фильме «Реальные игры со смертью». Все-таки надо позвонить Лехе, а еще – показать Елене настоящее искусство, сводить в какой-нибудь хороший театр, на проверенный спектакль. Странно, почему она не ответила на пять последних звонков и даже не перезвонила? Может быть, в совершенстве владеет собой и полностью разделалась с телефонной зависимостью?

Владимир надеялся выяснить это на месте, но Елены в репетиционной не оказалось – впрочем, ее и не приглашали. Повторяли третье действие, с того момента, на котором режиссер в прошлый раз ушел, хлопнув дверью. До начала репетиции оставалось еще минут десять, но на месте были все, кроме Петра Светозаровича и Горюнина.

Подошла Ядвига, вполголоса напомнила, что третье действие оканчивается общим танцем, и если этот танец нужен, то пора бы уже о нем подумать… Учитывая контингент – давно пора.

– Кстати, конец третьего действия, – возвысил голос Владимир так, чтобы привлечь всеобщее внимание. – Я сперва наметил танец – чтоб поменьше отступать от оригинальной пьесы. Но, поглядев, как танцуют наши княжны, понял: мужчинам с ними не сравняться. А в третьем действии кружатся пары. Заставить вас всех кружиться в парах можно, конечно. Только какой кавардак из этого получится? Так что мы поступим по-иному. Нам важно показать, что самый главный, самый выстраданный монолог Чацкий произносит в пустоту. Он начинает говорить – но его не слышат. Я предлагаю всем сейчас разбиться на группы по два, по три человека – как хотите, в любом порядке. Молчалин ведет под руку Хлестову, остальные по желанию. Чуть только Чацкий начнет свой монолог, только он произнесет фразу «В той комнате незначащая встреча» – гости начинают медленно расходиться. Мы несколько раз прогоним этот момент, чтобы было так: он досказал свою мысль, а в зале – никого. И потом сразу же разъезд, четвертое действие, мы близимся к развязке. Репетилова я сильно сократил… Поэтому не удивляйтесь, что у вас в сценарии за третьим явлением сразу идет шестое. Есть вопросы?

– У меня вопрос! – сказал Эдуард Петрович. – Там, при разъезде, каждого встречает и ведет до кареты лакей. А кто этих лакеев играет?

– Лакеи будут условные, – сказал Владимир. – Всех необходимых по сценарию лакеев, на разные голоса, из-за кулис озвучиваю я. Чацкий поговорил со своим лакеем и скрылся во тьме: когда будем репетировать на сцене, найдем такой уголок, куда он спрячется и сможет услышать, что о нем говорят. Чацкий еще не скрылся, но тут же, чтобы не пустовала сцена, из одной кулисы выходят Загорецкий и Репетилов. Репетилов не верит, что Чацкий сошел с ума; им навстречу, из другой кулисы, движется княжеское семейство… Ну и дальше по тексту. Понятно?.. И хорошо бы, кто-то передал это мсье Репетилову, я не намерен повторять одно и то же несколько раз.

– Я! Я передам! – вызывалась Ульяна, потрясая толстой тетрадью на 96 листов. – Я записала за вами. Вот: «Из одной кулисы выходят Загоре…»

– Да, хорошо, просто отлично. Но где он все-таки, этот, как его… – Владимир заглянул в список исполнителей: – Горюнин? И почему отсутствует хозяин дома? Где Фамусов?

– Хозяин дома принимает гостей, – отрапортовала Нина. – Приехал один очень важный поставщик с дочкой. Без предупреждения. Шеф просил извиниться и передал, что готов отработать этот пропуск и даже заплатить какой-нибудь штраф. А Горюниин им кофе разливает и статистику озвучивает. Он как раз умолял избавить его от штрафа за отсутствие на репетиции.

– Тема штрафов ушла в прошлое, – махнул рукой Владимир. – Потом разберемся, а пока начнем. За Фамусова – тоже я. Давайте – явление 21, третье действие. Помните: перекидываем сплетню, как мяч!

Начали перекидывать. Владимир заметил, что артисты, навещавшие его во время болезни, играют как-то живее, свободнее прочих. «Может быть, что-то мне удалось донести до них», – подумал он.

Компетентный Борис демонстративно оставил распечатку сценария на стуле и почти ни разу не сбился. А там, где сбился, – выправился сам, без посторонней помощи.

Добрались до главного монолога Чацкого. Эдуард очень старался, но слишком сильно заботился о том, что о нем подумают зрители (особенно Лариса). Ну это можно исправить с помощью репетиций наедине, сейчас Владимиру было важно, чтоб гости поняли, как и в каком порядке они расходятся.

Гости разошлись. Чацкий обернулся и очень натурально расстроился тому, что никто его, оказывается, не слушал.

Сама собой раскрылась дверь в репетиционную комнату.

– Ну вот, – весело сказал Владимир, – хорошо играем. Александр Сергеевич нас посетил.

– Из пожарной инспекции? – резко оборачиваясь, спросил Компетентный Борис.

– Грибоедов, – кротко пояснил Владимир. – Такая примета есть, театральная.

– Грибоедов? – повторил князь Тугоуховский. – Который писатель? Так он же… Умер… Ничего не понимаю. Может мне кто-то объяснить?

Он беспомощно взглянул на Ядвигу. Но та, зловредная, отошла в сторону, бросив старика наедине с его вопросом. Евлампия Феликсовна решила прийти ему на помощь, но тут дверь распахнулась во всю ширь, и в комнату вошел Петр Светозарович. За ним следом шествовал какой-то неимоверно важный, спортивного вида злой старик в сопровождении длинноногой загорелой красавицы с маленькой собачкой на руках.

Федя тут же схватил со стула «прелестного шпица» Хлестовой, за явку которого он отвечал лично, скопировал позу визитерши и стал прохаживаться вдоль дальней стенки, веселя княжон.

– Вот, так сказать, наша труппа, – каким-то незнакомым, заискивающим тоном сказал директор и неуверенно обвел рукой помещение, – репетируем. А это – наш именитый режиссер. Специально приглашенный. Из знаменитого театра.

– Миленько, – сказала дама с собачкой.

Старик промолчал. Он вообще, казалось, не слушал и лишь внимательно рассматривал столик Марии Антуанетты. Компетентный Борис вытащил из кармана носовой платок и убрал его обратно, забыв утереть лоб.

– Вы не стесняйтесь, играйте, как будто нас нет, – преувеличенно радостным тоном сказал Владимиру мебельный босс. И с такой мольбой посмотрел ему в глаза, что невозможно было отказать.

– Давайте, появление Чацкого, явление 22. Я за Фамусова, – распорядился «именитый режиссер из знаменитого театра».

Начали играть.

– Миленько! – повторила дама с собачкой и, повернувшись к старику, потребовала: – Скажи, миленько?

– Неплохой стол, – кивнул тот.

Чацкий прикрыл глаза и, отведя руку в сторону, начал свой монолог. Гости разбились на пары и стали растекаться в стороны. Не дослушав, ушли и незнакомцы в сопровождении босса.

Чацкий закончил монолог, открыл глаза и еще больше удивился, не обнаружив слушателей.

– Я так плохо читал? – расстроился он.

– Читал как раз неплохо. Зрители попались отвратительные, – ответил Владимир. – А из этой девушки получилась бы отменная арапка для Хлестовой. Вон какая загорелая. И настоящий живой шпиц в руках. Кстати, Федор, можешь уже положить реквизит на место, все оценили твое умение обезьянничать. Хозяйка собачки, кажется, тоже.

Федя поспешно уронил игрушку на стул и заслонил ее собой – будто и не было ничего.

– Не надо мне арапку, – совершенно серьезно сказала Евлампия Феликсовна, – я против крепостного права. Тут не знаешь, какие должностные инструкции людям придумать с девяти до шести, чтоб не считали ворон. А за этих же круглые сутки отвечать надо. Нет уж, давайте без арапки.

Дама с собачкой и сама не захотела быть арапкой. А захотела она… но все по порядку.

Глава двадцать четвертая

Явление Дочки ДСП

Наконец-то прошли всю пьесу целиком: прогнали хотя бы по одному разу каждую сцену, расставили всех по местам. Теперь – точечная работа с трудными моментами и проблемными персонажами.

У Елены, должно быть, скопилось слишком много важных дел: она снова перестала выключать телефоны, правда, разговаривать выходила в коридор. Владимир попробовал пригласить ее в театр, но она отказалась: дела, дела, дела. И на звонки его не отвечает!

Наверное, не было ничего. Ему хотелось, чтобы между ними пробежала искра, вот он все и выдумал. А ведь бизнес-дамочка честно сказала, что борется с зависимостью от мобильных телефонов. Телефоны победили. Владимир проиграл. Жаль. На какой-то момент ему показалось… как часто ему что-то казалось, вспомнить хотя бы женитьбу на Рите!

И все-таки к индивидуальной репетиции с Еленой он готовился тщательнее, чем к остальным. Даже свет слегка приглушил. А она ворвалась в репетиционную, включила все лампы и скомандовала прямо с порога:

– Сразу к делу, мне очень некогда. Пишу план работы до конца года!

– Да-да. Сразу к делу. Действие четвертое, явление 11. Лиза со свечкой выходит в сени. Возьмите вместо свечки…

– Телефон. Годится? Он светится.

– Вполне. Только можно его все-таки отключить?

– Нельзя отключить. Он светиться перестанет. Дальше поехали.

– Дальше – у вас совсем не получается изобразить испуг. Вы же простая, суеверная девушка! Огромный темный дом, ночь, темно, страшно! А она идет со свечкой, что там эта свечка? Только слепит глаза, а толком не освещает. – Владимир показал, как суеверная девушка идет со свечкой по огромному темному дому. – Кто там за углом? Почему скрипнула половица? А ну как домовой схватит? А вдруг кто-то из гостей пьяный уснул в углу – и потащит под лестницу? Страшно, а еще страшнее, что Фамусов раскроет их заговор, узнает, что Софья тайно встречается с Молчалиным. Иррациональный страх борется с рациональным. А у вас что получается? Вышла такая королева микрорайона, пнула носком пустую пивную банку и процедила сквозь зубы: «В пустые сени! в ночь! боишься домовых, боишься и людей живых». Так и хочется добавить после этого: «Пора, хоть и темно, но еду на разборки. Забили мне стрелу? Сейчас порву вас в корки!»

– Да ладно, – Елена засмеялась, – не так я говорю.

– Не так. Но так оно выглядит – в сравнении с тем, как надо. Не можете показать, что боитесь темноты, – покажите, что боитесь разоблачения. Представьте какую-нибудь ситуацию из прошлого, а? Вы спускаетесь по лестнице, и если кто-то вас увидит – то конец всему.

Елена представила, как спускается по лестнице к Владимиру. А всем, кроме нее, известно, что он уже закрутил тут с кем смог.

– Понятно, – сказала Елена, – сыграю про разоблачение. Больше вам ничего от меня не надо?

– Чуть больше нежности! – попросил Владимир.

– В каком смысле? – нахмурилась Елена.

– Лиза… Понимаете, она горничная, прислуга в богатом доме. А не начальник отдела с пятью телефонными трубками в кобуре. Давайте еще раз эту сцену и за ней следующую, с Молчалиным. За Молчалина – я. До появления Софьи.

На этот раз Елене удалось изобразить испуг. Владимир перевоплотился в Молчалина и, промурлыкав «Дай обниму тебя от сердца полноты!» – с удовольствием обнял ее, но, получив жесткий отпор, обиженно воскликнул: «Зачем она не ты!»

Так значилось в тексте, но Елена увидела в этом скрытый намек. Мол, жаль, что ты не Ульяна-Софья, ее мне обнимать куда приятнее.

Холодно попрощавшись с режиссером, она ушла. Оставалось еще полчаса репетиционного времени. Владимир поехал бы домой, красить гараж, но его вызвал к себе Петр Светозарович – по какому-то очередному важному поводу.

Ожидая аудиенции, режиссер прослушал краткое содержание многосерийной мелодрамы «Бросит – не бросит».

– Короче, – гудела Лариса, нависая над столом Нины, – чего делать? Он предлагает жить вместе.

– Это же здорово!

– Чего здорового? Зачем вместе жить, если он все равно бросит?

– До сих пор же не бросил. Ты пока поживи.

– Но всех ведь бросает!

– Но пока-то не бросает, а жить зовет.

– Но ведь, когда бросит, будет обиднее, если уже вместе живешь…

У Владимира голова закружилась от этой бесконечной истории, так что он очень обрадовался Петру Светозаровичу.

– Нина. Ульяну нам вызови, – распорядился босс и сделал Владимиру знак следовать за собой.

Он отпер свой кабинет, включил полную иллюминацию. Потом подумал, приглушил свет. Сел за стол и предложил Владимиру устраиваться напротив. Тот опустился на краешек стула.

– А ведь хороший спектакль получается! – начал босс.

– Неплохой.

– Очень понравился дочке одного человека. Они заходили на репетицию. Такой деляга! Контролирует весь рынок ДСП – от Камчатки до Калининграда. Три года его жмем, чтоб скидки давал. Но он – человек-кремень!

Видно было, что Петр Светозарович восхищается человеком-кремнем, хоть тот и действует ему в убыток.

– И вот – сдвинулось дело с мертвой точки. Нашлась лазейка. Старик Полторацкий – мужик без слабостей. Но очень любит свою дочку. Там раньше была жена, жена умерла, он дочку воспитывал один. Больше не женился, весь в работе. Дочка из него веревки вьет. Он ее пытается к бизнесу пристроить, только она пока не очень сечет фишку. Но он ее с собой на все переговоры таскает. Учит. И вот – встречался я с ними, опять про скидки завел разговор. «Скидок, – говорит, – не дам, сколько вам повторять?» А вы там, за стенкой, репетируете, кричите что-то. Он говорит: «Что происходит? Телевизор там кто-то у вас смотрит в рабочее время? Я бы увольнял таких». Суровый мужик. Ну я рассказал о нашем спектакле. Тут его дочка оживилась и говорит: «А можно посмотреть, как это происходит?» Кто я есть, чтоб отказывать дочери такого человека? Повел их к вам. И все. Не узнать дочку. Ожила, глаза загорелись: хочу играть! Папаша кивает: думает, может, покрутится девочка среди наших, вызнает для него какую информацию. Или заинтересуется чем, начнет делом заниматься. Или просто хочет приятное ребенку сделать. Не знаю, я в голову к нему не лазил. Но, видя как это Полторацкому важно, пообещал ей главную роль.

– Чацкого, что ли?

– Женскую, конечно! И вдруг он такой руку мне пожал – впервые за три года. И говорит: «Скидка будет».

Тут как раз очень вовремя подошла Ульяна. Поскреблась у двери. Заглянула в щелочку.

– Заходи-заходи. Мы вот с режиссером как раз о тебе говорим, – поприветствовал ее генеральный директор.

Ульяна вошла на негнущихся ногах.

– Я прямо сейчас очень хвалю тебя Петру Светозаровичу! – быстро заговорил Владимир. – Говорю ему, как нам с тобой повезло! Другой кандидатуры на роль Софьи просто не могу представить! Такое попадание в образ! Такие данные!

– И все-таки придется представить, – перебил босс. Ульяна осела на стул в углу. Ей велели подойти ближе и тоже посвятили в курс дела.

– Ну ты пойми, – втолковывал Петр Светозарович, – Снежаночка уже прочитала пьесу, начала учить слова!

– А я уже выучила.

– Она заказала четыре платья, по платью на каждое действие.

– Да не в платьях же дело! – не выдержал Владимир. – Мы ее даже не видели толком. Пришла с собачкой, ушла с собачкой. Так же не делаются дела. Это спектакль, а не вечеринка, тут только-только все начало налаживаться… Тончайший механизм! Нельзя никого менять.

– Княгиню заменили? На Ядвигу? – напомнил босс. – И как, хуже стало?

– Вы же понимаете, что Ядвига – случай особый. Она – единственная среди всех – имеет опыт работы в театре, и это очень видно. А дочка вашего друга? Какой она имеет опыт?

– Полторацкий мне не друг. Друзей у него нет. А про опыт – спросите, когда она на репетицию придет. Я слыхал, у Снежаны такой опыт – не при муже ее будь сказано. Все, решение принято. Я вас позвал, чтобы донести информацию, а не интересоваться вашим мнением. Вопросы есть?

– А как же я? – спросила Ульяна.

– А ты можешь быть подружкой… как там… княжной.

– У нас уже двенадцать княжон, – напомнил Владимир, – это в два раза больше, чем надо. Тринадцать – число несчастливое. И потом, у них танец. Они репетируют уже сколько! Ядвига не позволит.

– Она меня не возьмет. Я неуклюжая, – опустила голову Ульяна.

– Слушайте, Владимир, мне очень некогда. У меня проблем полон сарай, посерьезнее, чем эта! Я вам плачу за то, чтобы у нас был спектакль. Значит, придумайте отдельную княгиню. Графиню. Женщину в маске. Меня не интересуют детали. Важно, чтобы Снежана играла главную роль. Точка. Вот, Ульяна, ты посмотри с другой стороны. Ты сколько прибыли в месяц своей работой приносишь? Ну подсчитай. Нет, ты работаешь хорошо, понемногу, но стабильно, деньги капают. А тут – скидка на самый ходовой материал. Понимаешь, ДСП – по такой цене, по какой никто не получает. Только за то, что ты откажешься от роли. Колоссальная экономия для нас. Премию тебе выпишем в конце года. Вот при нем обещаю – выпишем премию. Ну? Договорились? Договорились. Все, Владимир, на этом давайте прощаться, иначе я ничего не успею.

Режиссер и бывшая Софья вышли в коридор.

– Я попробую что-то придумать, – быстро заговорил Владимир, – и это не просто слова. Я тебе скажу то, чего никто из ваших не знает. И не надо, чтоб знали. Недавно меня самого вышибли из спектакля, в котором я долго играл. Сняли с любимой роли. Я знаю, каково тебе. И мне важно отстоять хотя бы тебя, если за себя побороться я не смог. Ты сделала очень большой рывок вперед. По сравнению с тем, что было на прослушивании, – как будто два разных человека.

– Спасибо. Но мне кажется, я с самого начала знала, что так и будет. Мне никогда не везет.

– Так, – сказал Владимир и встряхнул ее за плечи, – ничего не предпринимать! Никаких упадочнических мыслей. Я попробую как-то обработать эту дочку ДСП. Импровизация – великая вещь. А пока – не смей падать духом. Поняла?

– Я попробую, – шмыгнув носом, пообещала Ульяна.

На следующую репетицию были званы немногие – но труппа явилась в полном составе. Ссылаясь на то, что у них есть свободное время, что им надо кого-то дождаться, что просто хочется посмотреть, как репетируют другие, в комнату набились почти все. И откуда узнали? Впрочем, Нина была в курсе замены, а ее подруга Лариса разносит вести быстрее, чем радио.

Дама с собачкой, она же – Снежана Полторацкая, она же – Дочка ДСП, пришла чуть попозже. Словно для того, чтобы к ее триумфальному появлению все были в сборе.

Петр Светозарович привстал, подбежал к ней, подвел к Владимиру, не переставая сладко-пресладко улыбаться:

– Вот Снежана, наша надежда, украшение, так сказать, спектакля, наша новая Софья. Всем прошу любить и жаловать!

– Спасибо, Петр Светозарович, милый. Очень хорошо, что вы меня сразу представили. Я так рада, что буду играть в этом спектакле! Уже заказала четыре платья, а мой муж пригласил на премьеру всех своих друзей. Владимир, мне исключительно приятно с вами познакомиться, – из крошечной сумочки, в которой едва помещалась собачка, она извлекла бутылку коньяка. – Это вам, просто от меня. Извините, что я не с начала репетирую. Но я буду очень стараться. А кто та милая девушка, которая так любезно меня подменяла?

Петр Светозарович, продолжая улыбаться, указал на Ульяну.

– Милая, спасибо тебе огромное за эту услугу! – Не потревожив собачку, Снежана извлекла из сумочки огромную коробку конфет и сунула в руки Ульяне. – Все, теперь я готова играть!

Все посмотрели на режиссера. Ну-ка, как он выкрутится?

– Для начала, – сказал Владимир, – мне нужен какой-нибудь сейф. Или тайник. Предлагаю распить этот коньяк после премьеры. И конфеты съесть тогда же. А? Пошли, Ульяна, поищем сейф.

– Да что вы, это лично вам! Не надо, зачем, давайте скорее репетировать! – воскликнула Снежана. – Я на премьеру закажу два ящика шампанского. У мужа моего есть друг – хозяин завода шампанских вин.

– Ладно, но коньяк мы все равно спрячем, он будет отвлекать от репетиции. Ульяна, ты говорила, что у вас в кабинете есть пустой сейф. Ну-ка, веди меня. Мы быстро.

Они вышли из репетиционной.

– Спасибо, что спасли меня оттуда, – сказала Ульяна. – Не знаю, как бы я сидела, чувствуя, что все смотрят на меня с жалостью.

– Ты понимаешь, что против такого мы с тобой бессильны?

– Понимаю.

– Ты только не обижайся на нее. И я попробую не обижаться. Это такая особая порода людей. Они тоже нужны. Для чего-то.

– Нужны. Зачем я только всю пьесу наизусть выучила?

– Всю? Серьезно?

– Целиком. Я же ненормальная.

– Если бы все здесь были такими ненормальными. Так. Стоп. У меня идея. Будешь горничной. Согласна?

– Вместо Елены? Никогда! Она меня съест!

– Не вместо Елены. Елена меня вполне устраивает на своем месте. А ты будешь – отдельной горничной. Режиссерский персонаж. Играющий помреж. Всю пьесу знаешь наизусть – это же находка! Твоя задача – все время быть на сцене. Подметай, протирай пыль, что хочешь делай. Наши артисты – ну ты сама видишь – роли не выучат. А которые и выучат, забудут. А кто-то еще запутается. Ты будешь как бы суфлером, понимаешь? Это же огромный господский дом, там множество слуг, наедине остаться невозможно, постоянно кто-то вертится. Вот ты и будешь вертеться.

– Все-все время на сцене? – с интересом спросила Ул ья на.

– Да! Кроме тех случаев, где надо обойтись без свидетелей, но их мало. Справишься? Не растеряешься? Мы вместе придумаем мизансцены, не переживай, стоять сложа руки не придется. Я еще скажу тебе спасибо, когда ты вытянешь весь спектакль на себе. Уф. Ну все, теперь я спокоен за нашего Фамусова. Ты совершенно легально сможешь подсказывать ему слова и направлять в нужную сторону – и зрители решат, что так и задумано!

– Владимир Игоревич… – сказала Ульяна, – вы такой… Владимир Игоревич!

– Я такой. Пошли, давай спрячем наши подарки. Мы разопьем этот коньяк после премьеры, обещаю! Узким кругом лучших артистов. Пусть Дочка ДСП пьет свое кислое шампанское в одиночестве.

Они быстро пошли по коридору, Ульяна на ходу достала ключи от кабинета.

– Можно в тумбочку под моим столом положить, никто туда не заглядывает, – сказала она.

– Положим в тумбочку! Легко! Нам хотели плюнуть в лицо, нам почти плюнули в лицо. А мы – увернулись! И, уворачиваясь, поймали свой шанс.

Спрятали коньяк и конфеты в тумбочку, прикрыли папками с никому не нужными документами. Назад возвращались бегом, чтобы не заставлять всех слишком долго ждать. Даже не отдышавшись, Владимир объявил о своем решении и представил труппе сначала новую Софью, а потом – новую горничную.

Княжны зааплодировали – они были на стороне Ульяны. Остальные подхватили. Эдуард Петрович вскочил и трижды прокричал «Ура!»

– Спасибо, спасибо, что так тепло приветствуете меня, – раскланялась Снежана, – Вы такие все милые. Девушка, я бы хотела сесть сюда, вы позволите? Давайте это будет мое официальное место.

И Ларисе пришлось покинуть удобное мягкое кресло и переместиться на жесткую скамеечку возле входной двери.

– Подержишь? – Дочка ДСП передала собачку компьютерному гению Феде. Тот немедленно достал из-под стула «прелестного шпица» и решил познакомить живую собачку с игрушкой. Но малютка испугалась и, взвизгнув, спрыгнула на пол. Она забилась в угол, между батареей и тяжелым неподъемным столом. Собачку долго ловили, но все же поймали. Дочка ДСП обещала больше ее с собой не брать. Все снова развеселились, и было понятно, что репетицию в таких условиях провести не удастся.

Во всеобщем ликовании не участвовала одна Елена. Даже в ладоши хлопать не стала. Если и были какие-то сомнения раньше, теперь их нет. Все у них было заранее продумано, режиссер не даст в обиду свою фаворитку. Вышли – что они там делали пятнадцать минут? Быстро спрятали коньяк и конфеты, чтоб потом полакомиться вдвоем. Увидели, что в кабинете никого нет. Не удержались. Вернулись запыхавшиеся. Какие еще доказательства нужны?

Глава двадцать пятая

Репетиция с гвоздями

Появление в труппе нового артиста всегда влияет на расстановку сил. Владимир ожидал, что возникнут и разрушатся коалиции, партия сторонников Снежаны пойдет войной на партию ее противников, фракция «Верните Ульяну на место!» захватит ксерокс, факс и телефон, консервативное крыло «Никаких посторонних горничных, не прописанных у Грибоедова!» устроит митинг возле туалета, радикально настроенные граждане из числа княжон проведут оскорбительную акцию в адрес Дочки ДСП, и так далее, и так далее… Но ничего такого не произошло: к Снежане отнеслись как к неизбежному злу. Начальство сказало: нате вам дочку Полторацкого – ну что ж, давайте ее сюда, люди мы подневольные. Но любить ее вы нас не заставите: в должностных инструкциях это не прописано. Назначение Снежаны на роль Софьи выглядело так, будто владелец древесно-стружечной империи оставил в мебельном офисе свою шляпу и велел показать на сцене. Кому придет в голову затевать интригу против шляпы?

Снежана, однако, шляпой себя не чувствовала. Она захотела стать актрисой, ей тут же дали главную роль, и она погрузилась в переживания себя-в-искусстве. Чтобы было с кем делиться озарениями и открытиями, которые ждут ее на пути к сценической славе, она решила подыскать себе в труппе статусную подругу. Сначала попробовала дружить с Ядвигой, но дельце не выгорело: та отделалась какой-то убийственно-вежливой фразой, после которой о дружбе не могло быть и речи. Фразой Снежану не убило, но крепко ранило: она попыталась найти кого-то, с кем можно дружить против Ядвиги, но быстро поняла, что так вообще останется в одиночестве и ни с кем не сможет делиться откровениями и прозрениями, которых пока еще не было, но будут же!

И тогда она выбрала Елену. Это было правильное решение: на репетициях Елена либо повторяла роль, либо строила планы на завтрашний день, прокручивая в голове разговор с непростым покупателем, которому непременно надо продать даже то, что ему не нужно. Снежана сидела рядом и делилась своими тайнами. За спиной у них прятались Нина с Ларисой и еще кто-нибудь из княжон и тихо покатывались со смеху.

– Я так похожа на Софью! – говорила Снежана. – Просто мы с ней как сестры!

– Сейчас, извини, – перебивала ее Елена, доставала телефон, отвечала: – Да! Четыре стола компьютерных! «Интеллект» дубовый! Чтоб сегодня же доставили. Да хоть ночью, там круглосуточно открыто. После двенадцати будем платить неустойку. Ты будешь платить из своего кармана. Потому что я тебя неделю прошу это сделать! Все, вперед и с песнями. Так чего там Софья?

– Просто как сестры! Я ведь тоже сама выбрала своего мужа, Петюню моего. Он сначала был бедный, как Молчалин, и стеснялся со мной встречаться. Но папа устроил его в хорошее место, познакомил с нужными людьми. Теперь-то он уже не бедный. И не стесняется.

– Прости, еще один звонок, – снова перебивала Елена, – Жукова слушает. А ты кому звонишь? Тогда чего удивляешься? Да, они заплатили, сегодня. Я проверяла, заплатили. Можно грузить. Что тебе «не найти»? У меня на столе. Конечно, закрыто, меня же там нет. Я так помню. Комплект «Успех», липовый. И сорок березовых табуреток «Есенин». Все. Ну продолжай. Муж бедный и дальше что?

– Теперь он уже не бедный и не стесняется. А так мило стеснялся! Но за пять лет он мне как будто надоел. Кажется, я его уже не очень-то и люблю. Хочу подыскать кого-то поновее, понимаешь? И если он будет ничего, то с Петюней разведусь, но замуж за другого уже не пойду. Так буду держать, при себе. Ведь если я такая непостоянная, то зачем паспорт пачкать?

– Хе-хе-хе! Разумно! – подкрадывался откуда-то сбоку Горюнин.

– Спасибо, кофе в это время я не пью, – обрывала его Снежана. – И вообще, у нас свои тут женские разговоры!

Он отбегал в сторону, но совсем не исчезал, старался почаще попадаться ей на глаза. Горюнин решил выслужиться перед Снежаной, стать ее доверенным лицом: ведь эта Жукова, она не пользуется возможностью, которая сама упала ей в руки. Горюнин бы на ее месте уже давно…

В детстве он был хилым, и мальчишки во дворе не брали его в свои игры. Он рано остался без родителей, на попечении старшей сестры, которая окружила его гиперопекой. Женщины никогда его не любили, но часто жалели. Вот и Снежана должна была пожалеть, а пожалев – пристроить на хлебную должность в компанию своего папаши.

Горюнин был удивительный человек. Редко кто разговаривает с мужчинами и женщинами настолько по-разному: практически на разных языках. Женщинам он жалуется: на жизнь, на работу, на себя, на все. Чаще всего употребляет слова «эх», «ох», «ну вот», «так уж», «увы». Мужчинам он, в принципе, тоже жалуется. Но более агрессивно, что ли. Сразу не поймешь: то ли он жалуется, то ли нападает. Чаще всего употребляет крепкие и грубые выражения. А женщины и не подозревают, что Горюнин знает так много ругательных слов!

Но вернемся к спектаклю. Первый этап репетиций закончился, когда Владимир понял, что в репетиционной комнате стало тесно. Только артисты начинали свободно двигаться, как натыкались на стулья, стены и других артистов, ожидающих своего выхода. Попробовали сдвинуть всю мебель к стенам – не помогло. Попробовали вынести мебель в коридор – пришел Павел Петрович и грозно сказал, что не позволит захламлять офис. В любой момент могут приехать важные гости. И что они подумают, когда увидят напротив кабинета генерального директора горы громоздящихся друг на друга столов и стульев?

В итоге Петр Светозарович принял мудрое решение: переместиться на склад в «Росинки». Не очень-то удобно добираться туда и обратно, но он расщедрился и позволил всем участникам спектакля в день репетиции уходить с рабочего места на два часа раньше.

Владимир приехал на склад заранее и сразу почувствовал, что там включили отопление.

– Да вот, – подтвердил старичок-сторож, – третий день жарит, как на экваторе.

По случаю тепла на нем были кремовые бриджи и гавайская рубаха. Курортный вид портили только галоши на босу ногу.

Первым делом Владимир, прихватив в провожатые Таира, отправился искать «линию 5-а, стеллаж 4, полка вторая сверху». По этому адресу располагались банки с краской, которую, благодаря скидкам «Мира Элитной Мебели», удалось приобрести по очень выгодной цене.

Без Таира Владимир блуждал бы среди этих «линий» до ночи. Пятая шла следом за восьмой, за ней была девятая. Линия пять-а находилась и вовсе в отдельном аппендиксе, который заканчивался тупичком с хозяйственными принадлежностями: в нем хранились две швабры, совковая лопата, промасленная канистра, два огнетушителя и трехногий стул без спинки. На вбитых в стену крюках висели синие рабочие халаты, ни разу не надеванные.

– Вот линия пять-а, – указал Таир, – четвертый стеллаж, раз-два-три, здесь. Нашли.

На второй снизу (а не сверху, как значилось в записке) полке стоял черный пластиковый пакет с приклеенной к нему запиской «для Виленина». В пакете обнаружились краски, подарочный валик и рабочие рукавицы.

– Чего красить собрался? – спросил Таир.

– Да гараж перекрашивать придется. Местные уроды совсем озверели. Рекламу наклеивают, царапают, рисуют, слова всякие пишут! А за внешний вид перед управдомом мне отвечать! Я уж заказал краски с запасом, спасибо, кто-то из девчонок надоумил, что можно это сделать от имени офиса, с большой скидкой.

– Гаражи я не красил. Стены-потолки – было дело. Нас было трое, пятикомнатная квартира с широченной кухней. Мы там неделю должны были жить и красить. Уже почти все сделали, я пошел на рынок за продуктами, ну и продышаться, а ребята остались. А когда я вернулся, мне соседи сказали, что приехала группа захвата, как будто по сработавшей сигнализации, и тех двоих увезли. Соседи говорили, что с паркетом тоже так было: рабочие все уложили, а потом их в расход. Но я думаю, это все мое родовое проклятие.

– Слушай, – вдруг осенило Владимира, – я знаю, как мы победим твое проклятие. Ты покрасишь мне гараж, а я тебе заплачу как положено. Согласен? Или не веришь мне?

– Верю. И я покрашу. И ты заплатишь. Но вот увидишь, случится что-нибудь такое, и деньги – тю-тю.

– Вот увидишь – не тю-тю! – пообещал Владимир. – Решено, значит. Цену назначаешь сам, время тоже.

– Ладно, мне не трудно. Давай помогу краску до машины дотащить.

Подхватив мешок с двух сторон, они понесли его на улицу. А когда вернулись, артисты уже были на месте. Снежана что-то рассказывала Елене, увлеченной телефонным разговором. Рядом, изогнувшись, стоял Горюнин и угодливо хихикал.

– Вот гляди – Загорецкий твой, – шепнул Таиру Владимир. – Запоминай, запоминай! Смотри, как он двигается, как смотрит на нее. С какими интонациями говорит. Если хоть половину повторить на сцене, зрители будут со смеху покатываться.

– Владимир Игоревич! Я подумала, что как горничная могу не только убираться, но и напитки разносить! – подбежала к нему Ульяна. – Вот пришел в гости Скалозуб – надо ему рюмочку поднести.

– Еще можно массажик сделать, – подсказала вездесущая Лариса.

– Сапоги почистить, – добавил Таир.

– Отставить! – приказал режиссер. – Без моего разрешения – никаких импровизаций и массажа. Все по местам! Третье действие, явление первое – и далее. Вижу Софью, вижу Чацкого. Приготовиться Лизе. Лизу вижу. Ульяна, ты на сцене с самого начала, наводишь последний блеск перед балом и помогаешь мне расшевелить двух этих мумий.

– Кого? – хором возмутились Снежана и Эдуард Петрович.

– Я пока слова никому не давал, – приглушил их Владимир. – Следом – Молчалин. Не вижу Молчалина. Я опять не вижу Молчалина! Где он?! Нина, он предупреждал, что его не будет?

– Нет, Владимир Игоревич. Сегодня все по списку обещали быть.

– Понятно. Тогда дадим ему еще минут… ну сколько получится. Но если он опоздает к своему выходу – снимаю к чертовой матери с этой роли! Буду сам играть!

– И через козла прыгать! – подсказала Ядвига.

– Жарко тут ужасно! – не обращая на нее внимания, продолжал распоряжаться режиссер. – Откройте кто-нибудь хоть вон ту железяку, чтоб был сквозняк, а то мы все осоловеем тут к концу репетиции. И давайте в темпе, начинаем.

Таир и Горюнин, высокий и низенький, направились к окну доставки. Это была массивная железная дверь под потолком, выкрашенная черной краской. На двери висел ржавый амбарный замок, рядом, на стене, на специальном крючке, около графика вывоза товаров, болтался маленький блестящий ключик. Таир подсадил Горюнина с ключиком, тот расправился с замком, спрыгнул вниз, оба потянули на себя дверь, она раскрылась со скрипом. Сразу повеяло холодом и пригородной свежестью.

Эдуард Петрович и Снежана начали третье действие. Оба играли плохо: он недотягивал по интонациям, она переигрывала в движениях. Снежану, как новенькую, режиссер пока не трогал: поправлял лишь самые вопиющие ошибки, но Чацкий злил ужасно!

– Стоп! – выкрикнул он. – Эдуард, очнитесь. Вы ее любите, а она выбрала другого. Когда девушка дает отставку, – он мельком взглянул на Елену, которая повторяла перед выходом свой текст, – ну не ведут себя как вареный баклажан. Вы же, кажется, изучали театр. Ваш отец говорил.

– Изучал. Но очень давно. И не практику, а теорию. От Античности до эпохи Возрождения. А до практики дело у меня так и не дошло – наскучило.

– Считайте, что у вас сейчас – практика. Ну-ка… Забудем пока про Чацкого, давайте просто продекламируйте что-нибудь по-английски. Можете?

Эдуард прикрыл глаза, откинул руку в сторону и драматическим тоном произнес:

Humpty Dumpty sat on a wall,

Humpty Dumpty had a great fall.

All the king’s horses and all the king’s men

Couldn’t put Humpty together again[1].

– Вылитый Камбербэтч! – с восхищением прошептала Ульяна. – Если бы мне с таким акцентом сказали… да что угодно…

– Занято! Это мой Камбербэтч! – свирепо зыркну-ла на нее Лариса.

Эдуард горделиво подбоченился.

– Совсем другое дело, – одобрительно кивнул Владимир, – на английском у вас почему-то получается. Кстати, откуда фрагмент?

– Ну… – замялся Эдуард, – просто популярная английская детская песенка. В переводе на русский – «Шалтай-Болтай».

– Правда? А прозвучало как монолог из «Гамлета». Отличный выговор. А что, если… Чацкий ведь вернулся из-за границы, где пропадал три года. Примчался только сегодня. Где он был? Неизвестно. Допустим – в Англии. Эти, – Владимир обвел рукой остальных артистов, – поклоняются всему французскому, говорят на смеси французского с нижегородским. Вы презираете их. И всем назло говорите на хорошем английском. Есть переводы «Горя от ума» на английский, я найду и принесу вам. Сможете продекламировать с такой же страстью?

– Я-то смогу. А зрители как поймут? Или будут субтитры?

– Зрители… – задумался Владимир. – А зрителям… А вот она будет переводить, – он указал на Ульяну. – Она всю пьесу наизусть знает. Будет переводчиком. Давайте повторим – с начала. Диалог Софьи и Чацкого – на русском, а вместо монолога «Оставимте мы эти пренья» Эдуард пусть читает своего Шалтая, а Ульяна – переводит. Несколько строк на английском, не надо целиком, а потом Чацкий только открывает рот – а у нас звучит перевод на русский. Ульяна выйдет на край сцены, и начнет по условному знаку. Какой бы нам знак придумать?

– Я знаю и английский, и это стихотворение, – с достоинством сказала Ульяна. – Я и без знака пойму.

Она и в самом деле вступила ровно там, где нужно. И монолог Чацкого удался ей гораздо лучше. Не останавливаясь, перешли с английского обратно на русский. Чацкий заметно ободрился. Вышла Лиза. Удалилась, с нею Софья. Чацкий остался один, заглянул в шпаргалку, обнаружил, что следующим его собеседником должен стать Молчалин, которого нет. Потянул время. Медленно произнес свою реплику, давая товарищу по сцене последний шанс. Около окна доставки послышался какой-то шорох. Это Молчалин буквально впрыгнул в свою роль в самый последний момент.

– Вон он на цыпочках, и не богат словами, – с облегчением произнес Эдуард Петрович.

Владимир не стал прерывать действие. К тому же Дмитрий выучил свою роль назубок и выполнял все указания режиссера: склонял голову, отступал назад, разводил руки в стороны, словно выполнял гимнастическую композицию. Этим он спас себя от санкций и сохранил роль.

Вышли супруги Горичи, отговорили свое. Ядвига выложила на стул телефон с кадрилью (опять Владимир забыл о музыкальном центре!). Княжеское семейство приготовилось к танцу, выбежали на импровизированную сцену четыре резвых тройки. И вдруг княжна, явившаяся на репетицию в чешках, ойкнула, взвизгнула и поджала ногу. Все бросились к ней. Ядвига тоже. Телефон она оставила на стуле, кадриль набирала обороты, и вся труппа невольно приплясывала и притоптывала в такт.

– Что такое? – продираясь сквозь толпу, спросил Владимир.

– Гвоздь! – сказала княжна и показала крошечный винтик.

– Поранилась? – грозно спросила Ядвига.

– Нет, он на боку лежал. А я на него наступила… Просто очень испугалась.

– Найти на сцене гвоздь – это к удаче на премьере, – успокоил ее Владимир. – Главная примета. Работает безотказно.

Княжна улыбнулась. Остальные тут же посмотрели себе под ноги.

– О! – обрадовался Эдуард Петрович. – А у меня тут рядом сразу два гвоздика! С кем поделиться?

– А я вижу, вон там!

– И я!

Ряды княжон дрогнули. Каждой тоже хотелось найти гвоздик – на удачу. Но страшил гнев Ядвиги и режиссера.

– Перерыв десять минут. Всем быстро найти себе гвоздь – и снова за дело, – скомандовал Владимир. И наклонился, чтобы подобрать с пола свою сценическую удачу. Кадриль запнулась, оборвалась на середине.

Елена огляделась по сторонам и пошла к стеллажам: там, по ее мнению, гвоздиков было больше. Следом за ней двинулась Снежана. За Снежаной вприпрыжку побежал Горюнин: вдруг понадобится его помощь? За Горюниным, крадучись, двинулся Таир: чтобы наблюдать своего Загорецкого вживе.

«Весь „Мир элитной мебели“ – Театр элитной мебели, – глядя им вслед, подумал Владимир, – а люди в нем – столы и стулья. Столоначальники и стулоподчиненные. Сутуло подчиненные». И почти увидел, как вокруг изящного столика Марии Антуанетты кружится хоровод разномастных табуреточек: это Ядвига репетирует кадриль со своими княжнами.

Пока прочие артисты искали удачу, Эдуард Петрович, счастливый обладатель двух гвоздиков, подошел к Дмитрию, который был выше всевозможных примет и прочих глупостей:

– Ты чего опоздал? Владимир Игоревич обещал тебя с роли снять.

– Не снял же, – огрызнулся Дмитрий. – Мне надо было заехать в одно место за посылкой для бабушки.

– А раньше не мог?

– Я документы развозил.

– Зачем же ты при такой загруженности согласился играть?

– Театр – полезно. Меня бесплатно учат актерскому мастерству. А ты ради этого ездил в Лондон, да еще и платил деньги.

– Меня там как раз учили. А тут тебя особо никто ничему не научит.

– Ничего, мне хватит. Все в жизни пригодится, – отрезал Дмитрий и независимо отошел в сторону. Огляделся – никто не видит? И незаметно подобрал с пола саморез.

Вернулись остальные артисты – каждый с добычей. Снежана нашла гайку и сказала, что это будет ее личный талисман. Ульяна споткнулась в темноте о какую-то жестянку, а когда подняла ее и открыла – обнаружила целую россыпь винтов, болтиков, гвоздей и шурупов.

– Отлично, всех нас ждет большой успех, – резюмировал Владимир. – А теперь – возвращаемся к репетиции, чтобы успех был окончательным. Княжны, ваш выход.

Глава двадцать шестая

Урок техники речи

К отдельной репетиции с Петром Светозаровичем Владимир готовился, как к выступлению перед старшей группой детского сада для ребят с синдромом дефицита внимания. Он нашел и распечатал вдохновляющие цитаты, скачал записи разных постановок спектакля «Горе от ума». Придумал несколько шуток для того, чтобы разрядить обстановку.

Пока что Петр Светозарович возглавлял список отстающих. Даже никчемная Дочка ДСП умудрилась обойти его: у нее была четкая дикция, и двигалась она легко и свободно, хоть и невпопад. А вот генеральный директор не успевал по всем показателям. Текст он, разумеется, выучить не мог. Читал по бумажке монотонно, как в первый раз, словно не чувствуя смысла. Отказывался понимать, почему сейчас он выходит отсюда, а потом – оттуда, и какая разница, откуда выходить, и не лучше ли не ходить туда-сюда, а сидеть на месте и читать по бумажке свой текст?

Встреча была назначена в кабинете босса. Ровно в шесть Владимир, вооруженный ноутбуком и конспектом занятия, уже сидел на банкетке напротив столика Нины и ждал сигнала. Сигналов он расслышал много, но все были адресованы не ему. Звонил телефон, скрипел факс. Петр Светозарович по громкой связи требовал соединить его то с Павлом Петровичем, то с Борисом Станиславовичем, то с каким-то «этим».

Подошел Таир, поздоровался, достал из кармана замусоленный листок с расчетами и серьезно сказал:

– Я подумал, что если тебе гараж поганят, то крась не крась – толку мало. Нужно антивандальное покрытие. Как на детских площадках, знаешь?

– Не знаю. Давно не был на детских площадках, – признался Владимир. – А что, современные дети – все поголовно вандалы?

– Дети как дети. Это подростки, алкаши, наркоманы всякие. Пишут на горках неприличные слова, а дети их запоминают и при отце повторяют. Скандал! А с антивандальным покрытием – никаких посторонних слов. Раз – и смыл губкой.

– Какие познания! – восхитился Владимир.

– Тут будут познания. У меня же племянников – во, – Таир провел рукой по горлу. – Когда не занят на работе – гуляю детей. Только один вырос – двое новых рождаются. Вот я тут посчитал – нормально выходит, если гараж сначала покрасить, а потом заантиванда-лить.

– Давай, друг. Действуй.

Владимир и сам мог бы покрасить гараж, как и собирался. Но очень уж ему надоели разговоры Таира о «родовом проклятии», которое есть не что иное, как коллективный, семейный, наследственный невроз. Этому человеку, решил он, нужен хотя бы небольшой опыт общения с честным работодателем, чтобы у него закрепилась привычка получать за работу заслуженные деньги. И проклятия как не бывало!

Таир откланялся и исчез. Пробежала, жонглируя телефонами, Елена, но Владимира даже не заметила. Явилась Лариса, присела перед режиссером в реверансе, потом нависла над Ниной и начала ей что-то втолковывать энергичным шепотом. До Владимира долетали отдельные слова и фразы: «Кольцо с бриллиантом… замуж зовет… если всех бросает… смысл…» Нина ухитрялась слушать ее, что-то отвечать и параллельно соединять босса с теми, кто был ему нужен. Наконец вспомнили про Владимира. Он уже забыл все шутки и экспромты, которые приготовил к репетиции с директором, но, взглянув на Петра Светозаровича, понял, что тому сейчас не до шуток. Владелец «Мира Элитной Мебели» весь съежился, посерел, забился в угол и почти спрятался в тени пустого огромного стола, блестящего, как искусственный каток в «Олимпийском».

– Да-да. Владимир, садись. Кофе там, чай – тебе предложили? – безучастно спросил он. Ответ его явно не интересовал.

Вместе с Владимиром в кабинет вошла Нина. Выложила на гладкую поверхность стола-катка несколько документов.

– Сегодняшнее, на подпись, – напомнила она. Петр Светозарович пошевелился, как большая черепаха. Переменил позу. Посмотрел на россыпь бумаг.

– Это Евлампии, а не мне, сколько раз повторять. Здесь нет даты – я не буду подписывать. Это производственники без меня могут решить, нечего бумагу расходовать. Тут пусть он распишет на обратной стороне, на что деньги. А это что?

– Список участников спектакля. Для отдела кадров, на следующий месяц.

– Добро. Дочку Полторацкого только не надо было вписывать. Она у нас в штате не числится.

– Переделать? – предупредительно спросила Нина.

– Еще чего! Бумагу на нее переводить! – зло сказал Петр Светозарович и вычеркнул кого-то из списка, чуть не прорвав плотный лист бумаги. А потом подписал и его.

Нина вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь. Увидев в этом сигнал к началу репетиции, Владимир поставил на стол ноутбук, вывел его из спящего режима и для начала решил показать пару сцен из спектакля Малого театра с Царевым в роли Фамусова. Заиграла легкая музыка. Поползли по экрану титры.

– Я подготовил небольшую подборку Фамусовых, созданных разными артистами. Чтобы вам увидеть своими глазами, как это можно сыграть. Конечно, никого копировать не надо, мы с вами создаем отдельный, уникальный образ. Но опыт предшественников очень важен. Раньше таких возможностей не было. К счастью, теперь в Интернете можно скачать почти все…

– Опять Интернет? – неожиданно взревел Петр Светозарович. – А ну выключи!

Владимир нажал на паузу и закрыл крышку.

– Я бы вообще его запретил, – объявил мебельный босс и сделал такое движение руками, как будто скручивает кому-то шею. Помолчал, глядя в пространство. И продолжал: – Помнишь «ленинский стол»? Я рассказывал – внучка художника, авторские права?

– Вы их сняли с продажи, в кабинеты сотрудникам поставили, – припомнил Владимир.

– Поставили. А тут же у нас теперь шпион завелся. Я же своими руками пригрел на груди эту сколопендру! Сам, как дурак, все ей показывал.

Оказалось, что злополучная Дочка ДСП пробует свои таланты не только на сцене. Параллельно она решила стать крутым фотоблоггером, снимает все подряд и выкладывает в Инстаграм. Не было бы в этом ничего дурного, если бы она делилась с подругами изображениями своих завтраков, обедов, ужинов, нарядов, колье и прочего. Но этого ей показалось мало. И вот, во время визита в «Мир элитной мебели», она сфотографировала все, что увидела, и провела для своих виртуальных подружек экскурсию по офису. Подружки восприняли это без энтузиазма, зато очень оживилась внучка художника, рисовавшего Ленина. Потому что эта перезрелая дегенеративная Софья, будто специально, выложила сразу несколько изображений тех самых контрафактных столов.

И на следующее же утро Петр Светозарович нашел в своем кабинете письмо без обратного адреса, которое неизвестный злоумышленник приколол к спинке кресла. Вот что значилось в письме:

«Гражданин Пригодин!

Нам все известно! Несмотря на предписание комиссии по авторским правам, вы продолжаете выпускать стол, который придумал и нарисовал мой дед. Не пытайтесь давить на пользователя snejanochkasuperstar с требованием убрать фото. Доказательства уже распечатаны и заверены у нотариуса. До встречи в суде!

Внучка обворованного вами художника».

Проклятые столы тут же были увезены в мастерские, на переделку: отодвинув в сторону все важные заказы, мастер меняет узор на столешнице с «ленинского» на нейтральный. А Павел Петрович вместе с юристами компании уже готовится отразить нападки бесноватой защитницы прав художника.

– А все Интернет ваш! – подытожил босс, словно это Владимир нарочно изобрел Всемирную паутину, причем только для того, чтобы у «Мира Элитной Мебели» было побольше неприятностей.

Сообразив, что компьютер сейчас будет только отвлекать от репетиции, а не настраивать на нужный лад, режиссер убрал со стола ноутбук и положил на свободный стул рядом с собой.

Петр Светозарович вновь потемнел, забился в угол. Да, конечно, неприятная история, особенно обидно, что заварила кашу эта бездарная глупая девица, с которой и компенсации никакой не потребуешь за ее «шпионаж». Но ведь это не первая атака на «ленинский» стол, пора бы уже привыкнуть. Похоже, тут что-то посерьезнее стряслось.

– Владимир, дорогой, а давай мы сегодня займемся техникой речи, – вдруг сказал генеральный директор. – Не могу я репетировать, мне бы поговорить… Речь поставить. А мой Токарев на съемках, сегодня и завтра. Давай, а?

– Только можно я пить не буду? – осторожно спросил Владимир.

– Можно. Но изображай как будто пьешь.

Владимир решил, что босс сейчас снимет телефонную трубку, отдаст короткое приказание, состоящее из кодовой фразы «Мое пособие для занятий по технике речи», придет Нина, принесет на подносе бутылку виски, два стакана и какую-нибудь закуску. Но все было устроено еще хитрее. Петр Светозарович подошел к одному из стеллажей с безделушками, потянул за голову резного индейца – и стеллаж отъехал в сторону, освобождая проход в стене. Там был тайник, убежище от житейских невзгод. Комнатушку размером с железнодорожное купе занимали два кожаных кресла, журнальный стол, холодильник и телевизор с плоским экраном во всю стену. Небольшие светильники, кучно вмонтированные в стену, освещали помещение приглушенным, умиротворяющим светом.

– Садись, – Петр Светозарович указал на кресло, сам плюхнулся напротив. Потянул какой-то рычаг: дверь закрылась.

Владимир заозирался по сторонам: не то чтобы он боялся хозяина, но все-таки мало ли что? Оказаться в тесном запертом тайном помещении наедине с человеком, обличенным какой-никакой властью, – это не за столом в кабинете посидеть. Да вдобавок алкоголь. А ну как ссора или что-то случится, тут тесно, раз – и ударился затылком о стол, и кто будет виноват? А если генерального удар хватит, как они выберутся отсюда?

– Не дрейфь, – прочитав мысли режиссера, ответил тот. – Борис знает, что мы тут. Если что – утром тебя выпустит.

Хорошенькое дело! Всю ночь провести в замкнутом помещении в обществе трупа владельца фирмы!

Тем временем труп владельца, не вставая с кресла, открыл холодильник, достал бутылку водки, бутылку минеральной воды без газа, две запотевших рюмки. Баночку с огурцами, лоток с селедкой, кузовок с солеными грибами.

– Грибы сам собирал, – похвастался он, – в экологически чистом заповеднике. Все туда на охоту едут, а я – по грибы. Я не люблю стрелять, я люблю находить. Когда охотишься, отбираешь у природы. А когда собираешь – грибки там, ягодки, – то получаешь от нее подарки. Идешь когда один, когда никто не ноет над ухом, дышишь воздухом. И грибы к тебе сами тянутся. Как будто ведут. Лето, конечно, сухое было. То ли дело в прошлом году. И солю всегда сам. Такие грибки…

Чокнулись.

Владимир выпил из рюмки минеральную воду, крякнул, закусил грибком. Петр Светозарович сидел, глядя перед собой, как человек, который раньше пил много, а теперь позволяет себе это удовольствие от случая к случаю. Владимир подцепил еще пару шляпок – и правда вкусно ведь! Попробовал огурцы. Оценил и селедку. Обедал он давно и мало, а тут все равно больше нечем заняться. Не исключено, что и разговора никакого не будет, просто человеку срочно выпить захотелось, а без компании он не приучен. Ну, коли так, то можно будет ему постепенно вложить в голову пару мыслей о роли Фамусова.

– Мы друзьями были, понимаешь, – вдруг заговорил мебельный босс. – Мы приехали в Москву и всю эту бандуру с нуля поднимали вдвоем. Начинали с офисных столов, простейших, сборных. Тогда компьютеры появились, мы делали столы для компьютеров. Легкие такие, из ДСП. Полторацкого тогда еще никто не знал, мы тоже. Брали на оптовом складе за Капотней. Везли к себе. Резали, пилили, собирали прямо в квартире, на первом этаже. В одной комнате делали, в другой – хранили. Еще кухня была, там ели и спали. Место на Савеле арендовали, торговали по очереди через день. День я, день он. Потом он только столы делал, а я торговлю развивал. Мы как совладельцы значились, но он потом отошел от дела, я ему деньги всегда поровну. Он ничего не делал уже. Он не видел, как это все поднималось, становилось на ноги. Как я набирал людей, рабочих. Стратегия фирмы. Планы все эти на пять лет, на десять, из своего кармана вложения, которые не окупятся. Он в стороне стоял и думал, что я тут ворочаю миллионами. А я ему платил, как себе, а он просто стоял в стороне. Он пользовался, но я молчал. Он мой друг был, мы вместе начинали. Мы сюда приехали с голой жопой, ничего не понимали. У меня семья была, я семью потом перевез, а у него все девочки, девочки, из буфета, из магазина. Любил разных девочек. Я развелся, а у него все девочки. Я женился на Ядвиге, он пришел на свадьбу с девочкой, в дочери ему годится. Я ему деньги всегда честно, половину. Ему на кабаки, на девочек. Мы же вообще ни с чем приехали, когда только начинали. И вдруг какая-то сопля из универсама прибрала его к рукам. Старый стал, потерял хватку. Раньше он их менял, чуть только права качать начинали, а эта во где его держит. Маленькая такая, как пацан, злая, как собака. Бывают такие маленькие шавки, вцепится – не оторвешь. Эта такая же. Вцепилась в него, а он сомлел. Это ее затеи, это бабское. Мужик так не может из-за угла, мы же друзья были. Ядвига вот тоже сказала – ищи бабу, ради которой он эту подлянку затеял. А чего искать, толку с того? Нашел, поговорил. Она – в кусты: это ваше, мужское, я не вмешиваюсь. Как же, не вмешиваюсь. Она его науськала, дело ясное. Мы же регистрировали на двоих, как совладельцы, всю фирму. Две комнаты и кухня, там и жили. А теперь – другое. Это я сам, без никого. Ночь стоишь на таможне, день стоишь на таможне и не знаешь, сколько простоишь. Боишься в туалет лишний раз отойти – а вдруг пропустишь? А ему – кабаки. Когда трубу на складе прорвало, по колено в кипятке, все бегали, спасали товар, я ногу обварил, шрам до сих пор. Он этого не видел. И он забрать хочет половину того, что сейчас, что я своими руками сделал. Или деньгами, а где я ему деньгами возьму? Я же ему каждый месяц платил, на руки, без расписки, мы же друзья были. Он от дел давно отошел, все у него было, я бы никогда его не кинул. А теперь – он требует половину. Он ведь не разбирается, он завалит все, все развалит, что получит, ему не впрок пойдет и бабе этой его, она его выдоит и выбросит. Мы же друзьями были, Володя, понимаешь, мы вместе все это. Все это начинали с ним, вдвоем, с голой жопой. Никого не было, никто не помогал, не поддерживал. У меня семья, я их привез, а он все по девочкам…

Петр Светозарович замолчал, сжал кулаки. Плеснул себе водки, выпил.

– Володя, это же неправильно – когда друзьями были, а потом так. Нельзя друзей, как лохов. Это же тогда порядка совсем не будет… Все будут жрать всех. Что молчишь? Ведь неправильно, а?

Не дождавшись ответа, он продолжил говорить что-то о правде, о чести и почему-то – о том, как из березового шпона, при известной сноровке, сделать массив дуба.

Владимир думал о своем. О том, как сначала они все вместе делали «Зойкину квартиру», а потом его – раз – и заменили. И никто из старых друзей ни слова, ни полсловечка не сказал, чтобы предупредить.

– И я ведь отдам, понимаешь, отдам, потому что иначе суд, а по суду такие вещи вылезут! Но впрок ему не пойдет. Что ты молчишь, Володя? Ты скажи – пойдет ему впрок то, как он со мной сейчас?

– А вы отдайте ему для начала те столы, «ленинские», – вдруг сказал Владимир. – Пусть его в комиссию по авторским правам таскают, а не вас. Пусть узнает, каково это все.

– Ведь я же о нем – как о себе. А когда она его выдоит и выбросит, я его не прощу. Сейчас отдам половину – а потом он сдохнет на улице. Или так нельзя с друзьями? А?

Владимир внимательно посмотрел на Петра Светозаровича. Вот казалось бы: сундук, тюфяк, в голове – калькулятор. С ним поступают плохо, очень гнусно и гадко. Его предает лучший друг! А он еще думает – каково будет гаду, не пожалеть ли мерзавца?

– Его обязательно стоит пожалеть, – неожиданно сказал Владимир. – У него был шанс делать это все с вами вместе. А он не делал ничего. И сейчас не делает ничего. А у вас есть дело, которое… его можно потрогать руками, это настоящее дело, не какая-то продажа воздуха.

– Из наших мы с ним вдвоем только и живы. Кто остался – все поумирали. А теперь он если придет завтра и скажет: «Отдавай половину, я не передумал», – то, значит, – и он умер?

Глава двадцать седьмая

Новое проклятие Таира

Наступила суббота, и Таир приехал к Владимиру красить гараж. К тому времени несчастная постройка превратилась в нечто среднее между подростковым чатом и стеной общественного туалета. Каждый, кто имел в кармане маркер, пульверизатор с краской или пачку объявлений для расклейки, считал своим долгом отметиться.

– Смотрите, Владимир, смотрите! – восхищенно поцокал языком Таир. – «Киса и Ося были здесь». Не лишено остроумия?

– Мозгов лишено! – отрезал Владимир. – Жаль, что антивандальная краска не убивает остряков на месте.

И ушел домой – готовить дидактические пособия по театральному искусству для Фамусова, Чацкого и Софьи.

С помощью строительного фена Таир снял старую краску вместе со всей наскальной живописью, зашел попить чаю и погреться, потом вернулся к гаражу. Он хотел обернуться за выходные: в субботу – окраска, в воскресенье – нанесение антивандального покрытия. Надо было спешить, пока не стемнело.

Чуть только Таир умчался обратно на рабочее место, а Владимир вернулся к своим пособиям, как в прихожей раздался звонок.

«Забыл что-то», – подумал режиссер, распахивая дверь. На пороге стояла учительница музыки, соседка с третьего этажа. Владимир изобразил радушие и гостеприимство пополам с бестолковостью: пригласил гостью войти, отведать чаю с печеньями и ни словом не упомянул о том, что очень скоро вернет ей долг чести. Вот вернет – и тем самым напомнит, а сейчас зачем об этом говорить? Мало ли, вдруг что-то сорвется.

– Я ненадолго, – сказала соседка, – я только спросить.

– А то откушайте чего Бог послал, – заливался Владимир. – Негусто, конечно, я в средствах сейчас стеснен. Но с вами готов разделить последний чайный пакетик!

– Спасибо, но у меня свой чайник этажом выше вскипел. Я про другое. Вот молодой человек, который вам гараж красит, – он как?

– Это исключительно хороший человек! Вообще-то красить гаражи – скорее его хобби. А так он артист и немного водитель.

– Какая многогранная личность. А за свое хобби он много просит?

– Какой там много! Посмотрите на меня! Разве я способен много заплатить? – ударил на жалость Владимир.

– Вот я тоже так подумала, но все же решила уточнить. Могли бы вы порекомендовать мне этого замечательного юношу? У меня дома настоящий кавардак, вчера ученица со стула упала, стулу конец, на паркете вмятина. О прочих бытовых неурядицах даже упоминать не буду. Но я просто боюсь обращаться в наш ЖЭК, не говоря уже про частные фирмы. Эти люди меня постоянно обманывают, завышают цену, присылают неквалифицированных рабочих! Просто какое-то проклятие!

– Таир цену завышать не будет. Только и вы, пожалуйста, не занижайте! А то он обидится и не сможет играть, а он ведь актер, не забывайте.

– Тяжело вам сейчас, хорошим актерам, – вздохнула учительница. – Ничего, настанет и ваш звездный час. А пока – познакомьте нас с мальчиком.

Разделавшись с покраской гаража, Таир не поехал к старшей сестре нянчить младшего племянника, как собирался. Пришлось старшей племяннице играть в братишку, а не в видеоигры, пока дядюшка приводил в порядок квартиру музыкантши. Чтобы ему было веселее, она играла ему гимны и гаммы. Таир уехал поздно ночью и вернулся на следующий день ранним утром. Снова послушал гимны и гаммы, выбежал во двор, покрыл высохший гараж антивандальным покрытием и вернулся в царство музыки, где его уже ждал заслуженный обед.

– Не знаю, что бы я без вас делала! – восклицала музыкантша. – Вы просто спасли мою бедную квартиру! И цена меня вполне устраивает.

– Вы щедрая хозяйка. Давайте я вам бесплатно подкручу ножки стола, а то он немного шатается.

Владимир увидел Таира лишь вечером – тот забежал за деньгами, положенными ему за работу, и сообщил, что его уже зазвали на четвертый этаж и в две квартиры на первом, а также в соседний подъезд. И все такие интеллигентные, творческие люди! Гвоздя забить не могут и совершенно не торгуются!

На следующую репетицию Владимир традиционно прибыл с опережением графика – никогда не знаешь, где по дороге в Росинки тебя поджидает предательская пробка или внезапная авария.

– Ну что, оценил антивандальное покрытие? – первым делом спросил его бодро разгружавший доски Таир.

– На пять с плюсом! – весело ответил Владимир. – Вечером в воскресенье какая-то гадость написала какую-то глупость, я спустился и вытер все тряпочкой. Потом другая гадость с утра самовыразилась – я снова с тряпочкой пришел. И как-то, знаешь, постепенно отучаться стали. Ко мне заходил хозяин соседского гаража – мерзавцы всего района теперь отыгрываются на нем. Просил твои координаты.

– Во ему – а не мои координаты! – с чувством ответил Таир, показывая фигу. – Твои соседи – мое новое проклятие! Звонят день и ночь! Хуже Жуковой, честно, я не вру!

– Опять не платят?

– Платят-платят, – засмеялся Таир, – я ж говорю, новое проклятие. Старое – все. Расколдовалось!

Оказалось, что соседи Владимира, заполучив чудо-мастера по знакомству, очень терялись, когда дело доходило до оплаты труда. И предлагали Таиру самому назначить цену.

– Это золотое дно, понимаешь? Я увидел, что могу отыграться за все годы издевательств. Вот как меня обирали – так я сейчас их могу, и они не заметят. Даже благодарны будут. Но я не стал. Это так легко – завысить цену, когда перед тобой не Светозарычи с Евлампиями, а такие, воздушные, товарищи, вроде твоих соседей. А денег-то у них не особо чтоб много у всех, судя по обстановке. Я взял себя в руки и ни на вот столько не прибавил. И знаешь – отпустило. Проклятие, в смысле. Видно, мой далекий предок не справился с искушением, оно и правда велико. А я справился.

– Ты молодец! – сказал Владимир. – Ты прямо… ну очень молодец.

– Я-то молодец, прямо очень молодец, а вот они… – Таир не закончил фразу, потому что зазвонил телефон, и он выхватил его из кармана, как готовую взорваться гранату, хотел швырнуть оземь, но все же ответил: – Алло! Я же сказал, что не смогу! Не смогу, говорю, поехать к вам на дачу сегодня ночью и переложить заново печь! Почему не смогу? ПО-ТО-МУ-ЧТО!!!! Владимир, уважаемый, ну сделайте с ними что-то! Заткните этот фонтан!

Режиссер лишь грустно улыбнулся в ответ: если бы в его жизни появился такой «фонтан» – он бы работал без роздыха. Съемки, спектакли, программы на ТВ и радио – до изнеможения. Но пока что надо довольствоваться тем, что есть, и надеяться, что однажды удача вспомнит и про него.

Тем временем собрался на репетицию мебельный люд. Прогоняли сцены с Софьей и Молчалиным. Лиза, Фамусов и Чацкий также были приглашены. Ульяна и Нина сидели чуть поодаль, с видом превосходства: одна была помощником режиссера на сцене, другая – за ее пределами. У каждой в руках была тетрадка для записей. Обе чрезвычайно гордились своими ролями. Совсем в стороне молчаливой глыбой возвышался незаметный свидетель всех репетиций с участием Петра Светозаровича или Ядвиги: их личный водитель. В офисе у него был свой закуток, а на складе он просто устраивался где-нибудь в углу, чтобы никому не мешать, доставал плеер и слушал музыку.

Владимир оглядел свою армию, убедился, что все в сборе, и объявил начало репетиции:

– Первое действие, третье явление. Лиза уже на сцене, выпроводила Фамусова и собирается тайком увести Молчалина, чтоб он не попался. Из комнаты Софьи неторопливо выходят Софья и Молчалин. Приготовиться Фамусову.

Фамусов приготовился: встал около воображаемой кулисы и вооружился распечаткой сценария. Но до него дело все никак не доходило: Софье решительно не удавался выход.

– Стоп-стоп-стоп! – в который уже раз замахал руками режиссер и остановил действие.

– Котик, ну почему вам сегодня ничего не нравится? – томно спросила Снежана.

– Вот! – воскликнул Владимир и прищелкнул пальцами. – Вот нужный тон. Софья – избалованная дочь большого человека, она хотела Молчалина – она получила Молчалина. И вытворяет с ним все, что захочет. Сейчас у нас утро, ночь они провели вместе, Лиза караулила под дверью. Что это значит?

– Что никто из них не выспался, – рассудила Снежана.

– И это тоже. Но главное… Вот смотрите, когда решался вопрос о первой публикации «Горя от ума», уже после смерти Грибоедова, главный московский цензор был решительно против. Но вовсе не потому, что в пьесе Чацкий обличал московское общество: все острые углы были к тому времени уже сглажены. Цензора особенно возмущало безнравственное поведение Софьи: она провела ночь с молодым мужчиной, она сама зовет его к себе в комнаты через горничную. И об этом нам, не стыдясь, говорят со сцены! В девятнадцатом веке актрисы даже отказывались играть Софью, восклицая: «Я порядочная женщина и в порнографических сценах участия не принимаю!»

– А что, будут порнографические сцены? – насторожилась Снежана. – Только можно я буду раздеваться не целиком?

– Вот она, вот эта сцена! Мы как раз сейчас ее играем. Ночная беседа с Молчалиным, который не является мужем Софьи. Верх неприличия! Как говорит чуть позже рассудительная Лиза: «Грех – не беда, молва нехороша!» Грешить – грешили, но чтобы вот так, со сцены, прямым текстом – это уж слишком! Сейчас нравы изменились, никого не удивишь тем, что свободная девушка зовет к себе свободного юношу. Но вы оба – Молчалин, тебя тоже касается – попробуйте сыграть так, чтоб современный зритель почувствовал некоторую, что ли, безнравственность момента. Вы выходите вдвоем из спальни, и зрителю должно быть абсолютно ясно, чем вы ночью занимались. Потягивайтесь томно и говорите с такими интонациями, чтоб всем, кроме Фамусова, все было понятно. Лиза тем временем поправляет на Софье платье, подбегает Ульяна, застегивает Молчалину пуговицы на рубашке какие-нибудь. Молчалин пытается улизнуть, но Софья его не отпускает, прижимает к себе, держит за руки.

– Так я его люблю, что ли? – догадалась Дочка ДСП, окидывая Молчалина оценивающим взглядом.

– Шалит! Она его не любит! – не к месту выкрикнул свою реплику Чацкий.

– Умница, правильно. И запомните эту интонацию, – повернулся к нему Владимир. – Да, она его не любит. Молчалин – ее новая игрушка. Поиграет и бросит. До этого игрушкой был Чацкий. Но Чацкий игрушкой быть не захотел. И уехал за границу. Потом вернулся – смотрит, а играют уже с другим.

– Это вот он от меня уехал? – нахмурилась Снежана и с неприязнью взглянула на Эдуарда Петровича.

– Ну я… – заюлил тот и вдруг указал на Ульяну: – Я от нее уехал. А приехал – смотрю, Софью вы уже играете. Но поздняк метаться.

– Это все равно. От нее, от меня. Это не имеет значения. От женщин нельзя уезжать! – топнула ногой Снежана.

Начали еще раз. И на этот раз первое появление Софьи и Молчалина удалось сыграть так, как надо.

Следующим камнем преткновения стал уже Молчалин. Сам Дмитрий, исполнитель роли, был слишком прямолинейным для того, чтобы уразуметь, зачем его герою изображать страсть, не испытывая ее на самом деле.

– Стоп! – снова остановил действие Владимир. – Руки прочь! Ведет Софья, ты только подчиняешься. Молчалин не испытывает к ней чувств, не заинтересован в этом браке, в огласке их отношений и так далее. Он метит выше. А Софье подыгрывает, потому что она дочь хозяина дома, благодетеля. И если ее не слушаться, она может навредить. Подкинуть проблем, понимаешь?

– Она как бы мой начальник? – догадался Дмитрий.

– Вот да, попробуй играть так, как будто она – начальница, ты – подчиненный. Ты выполняешь ее приказы и капризы. Но с твоей стороны нет и не может быть страсти.

– Так а на фига он мне такой нужен? – спросила Снежана. – Я страсти хочу!

– Вернемся в наш целомудренный девятнадцатый век, – мягко остановил ее Владимир. – Молчалин скромен, потому что беден, а Софья видит в нем романтического героя. Она же воспитана на романах, герои которых всегда молчаливы, загадочны, хранят какую-то тайну. И Молчалин – тихий, стесняющийся выразить собственное мнение – неожиданно вписывается в этот образец. Ведь главное – он красив. Все остальное влюб ленная девушка домысливает за него сама: наверняка она и происхождение ему придумала почти царское, и роковую судьбу, и прекрасные мысли. А мысли там только о том, чтобы подняться еще чуть выше по карьерной лестнице, любыми путями. И происхождение вполне прозаическое, его отец – какой-нибудь разорившийся мелкопоместный дворянин, не оставивший детям наследства. Но Молчалин красивый, и он молчит. А Чацкий все время болтает. Он умен, высказывает свои возвышенные мысли вслух – но из-за этого не представляет никакой тайны.

– А еще он уехал! – припомнила Дочка ДСП. – Попа поднята – место занято!

– Ну вот да, как-то так, – вымученно улыбнулся Владимир. – Давайте поехали дальше. Молчалин, Софья, Лиза. Явление одиннадцатое. Начали.

Как же надоела эта пара пустоголовых! То ли дело Елена.

Оказаться бы с ней на пару минут наедине и выяснить окончательно: да или нет. Случилось что-то? Он что-то не так сказал? Сделал? Или – что вернее всего – по богатству воображения придумал себе то, чего не было? Даже если так, поговорить надо. Вот прямо сегодня. Не откладывая.

Репетиция закончилась тем, что Снежана довела даже Петра Светозаровича.

– Ты русский язык понимаешь? – сердито спросил он. – Софья – дочка Фамусова. На кой ты мне-то глазки строишь? Я же твой папаша!

– Да я уже запуталась, кто тут из вас Чацкий, кто Молчацкий! – капризно выкрикнула та. – Нельзя столько всего за один раз в голову упихать!

– Тогда на этом – все! – подвел черту Владимир. – Репетиция окончена. Прошу всех запомнить то, что мы сегодня создали. Кто забыл – спрашиваем Ульяну, она все конспектирует. Нина, а ты себе запиши, что в следующий раз у нас будут танцы с музыкой. Нужен музыкальный центр. Всем спасибо. До новых встреч.

Елена быстро собралась и двинулась к выходу – видимо, чтоб навязчивая подружка Снежана не прицепилась с очередным откровенным разговором. Владимир, застегивая на ходу куртку, кинулся за ней. Следом бежали Нина и Ульяна, чтобы спросить, сможет ли он их сегодня подвезти или им проситься в машину к кому-то еще?

Но тут на пути у режиссера возникло непредвиденное препятствие. Водитель Петра Светозаровича, ни разу за все время не произнесший ни слова, на этот раз решил заговорить.

– Значит, у вас будет музыка, – сказал он. Елена легко шагала вдоль стеллажей.

– Да, музыка, танцы, – отвечал Владимир, пытаясь обойти преграду. Преграда не двигалась с места. Елена уходила все дальше и дальше.

– Я просто хотел уточнить – у вас есть кому кнопки нажимать? – продолжал водитель.

И тут Владимир похолодел. Музыка! Ну конечно! Когда он только расписывал для себя постановку и все, что для нее потребуется, Ядвига занималась танцем, но сама на сцене не появлялась. Она и должна была во время спектакля включать и выключать музыку. А что теперь? И ведь музыка звучит не только во время выхода княжон: тут и флейта в начале, и бой часов, и другие звуковые вставки.

Елена скрылась за поворотом. Нина с Ульяной топтались поодаль. Ульяну нельзя использовать – она нужна на сцене. Нина – тоже играет. Сам Владимир будет туда-сюда носиться за кулисами. Кто-то из артистов? Горюнин какой-нибудь? Нет, надо искать отдельного человека. Но кто, кто согласится на такую незаметную роль?

– Я просто хотел сказать, что могу, если надо, – перебил его мысли водитель. – Я все равно сижу тут. Как бы без дела. А в молодости я вел районные дискотеки. Знаете: «Земля в иллюминаторе, Земля в иллюминаторе…»

Владимир молча кивнул ему и пожал обе руки. Потом повернулся к Нине с Ульяной и мотнул головой в сторону выхода: мол, поехали, подвезу. Когда они дошли до парковки, Елены уже и след простыл.

Глава двадцать восьмая

Скидка за любовь

На следующий день после репетиции с Молчалиным, а может быть в тот же вечер – история не располагает данными на этот счет, – Снежана окончательно сроднилась со своей героиней, Софьей. В награду за череду серых скучных дней, непоправимо испорченных общением с постылым мужем, жизнь преподнесла ей нового героя. Это был Молчалин. Статный, спортивный, молодой! Чувство, постигшее ее, было так велико, что она даже приготовила на ужин двойную порцию витаминного низкокалорийного салата. И вернувшийся с работы супруг, мечтавший о двух отбивных с картошкой, которые он заказывал домработнице, хочешь не хочешь, вынужден был для начала жевать разнообразную экзотическую зелень в лимонном соусе. Он же не знал, в чем причина этого салата!

И вот уже в который раз Петр Светозарович в неурочное время через Нину вызывает к себе Владимира. Тот так привык к этому, что даже не стал произносить возмущенных монологов перед лицом плюшевого попугая. Приехал, поднялся наверх, дождался своей очереди.

Мебельный босс сидел за столом и крутил простой карандаш между пальцами левой руки. У него это очень ловко получалось. Карандаш кувыркался, как акробат на брусьях.

– Здравствуйте. Урок техники речи? – спросил Владимир. Так врач, входящий в палату, спрашивает у пациента: «Нуте-с, как себя сегодня чувствуем?»

Петр Светозарович ухмыльнулся в сторону и признался, что не знает, как подступиться к вопросу. Словом, тут такое дело. Он снова ухмыльнулся. Ну если коротко. Фыркнул. Не получается.

Владимир попробовал задавать наводящие вопросы. Это смешно? Нет. Скорее – грустно. Это как-то связано со спектаклем? Да, но не напрямую. А с мебельным бизнесом? Вот с ним – да. А через него – со спектаклем.

– Опять Снежана хочет быть владычицей морскою? – догадался режиссер. – Надеюсь, она не выступила со смелым предложением заменить «Горе от ума» на «Ромео и Джульетту»?

– Бедный, бедный Ромео. Полторацкий сам не в восторге, но он привык выполнять ее капризы.

Слово за слово, и – Петр Светозарович раскрыл карты.

Снежана все в этой жизни привыкла получать через папу. «Папа, купи куклу!», «Папа, хочу велосипед!», «Папа, едем в Диснейленд!», «Папа, построй мне дом за городом!», «Папа, вон тот мальчик пусть будет моим мужем!», «Папа, я должна играть в этом спектакле главную роль!», «Папа, мне нужен любовник, устрой это!» Легко сказать – устрой! Древесно-стружечный король связался с генеральным директором «Мира Элитной Мебели» и предложил сделку: еще 10 % скидки в обмен на того хорошенького мальчика, что играет Молчалина. Он тоже решал все вопросы одинаково: с помощью денег. Петр Светозарович растерялся и попросил дать ему время на раздумья. Ничего не придумал и пригласил Владимира.

– Вот как тут быть? Даже не поймешь, с чего начать. Полторацкий не привык к отказам. Особенно когда дело касается его дочурки. И десять процентов скидки – это очень серьезное предложение.

– А с Ромео вы поговорили?

– Нет.

– А надо бы. Нельзя же торговать человеком, даже не поставив его в известность. Ульяне ведь вы сразу все открыли.

– Там была не такая деликатная история. И что я ему скажу? Может, ты попробуешь? Даже если он будет отказывать – это надо сделать мягко. Чтоб Снежана не взбрыкнула, а Полторацкий не отменил ту, первую, скидку за спектакль.

Владимир согласился попробовать. Позвали курьера Диму – благо он как раз был в офисе, ждал задания от Компетентного Бориса.

– Заходи-заходи, – поприветствовал его босс, – сейчас тебе Владимир Игоревич все расскажет.

Хорошо устроился! Владимир Игоревич – крайний.

– Садись, – сказал режиссер, – и слушай. В данный момент тут нет начальников и подчиненных. Режиссеров и начинающих артистов. Тут собрались трое мужчин, чтобы обсудить один очень мужской вопрос. Тебе Снежана нравится?

– Которая вместо Ульки? Не очень. Скользкая какая-то.

– На ощупь скользкая? – уточнил Петр Светозарович.

– Вообще, по жизни. Я же ее не ощупывал.

– А хотел бы? – продолжал босс.

– Ты ей понравился, – перевел Владимир, – она просила нас передать тебе это. И выяснить напрямик – не хочешь ли ты стать Молчалиным ее сердца? Ты, кажется, не женат, свободен. Она девушка, правда, замужняя, но не бедная. Снимет для встреч какую-нибудь хату или как там у них принято.

– Она старая, я ее не хочу. Ее муж-бандит меня застрелит!

– Она не старая, – заступился за Снежану Петр Светозарович, – она – опытная. А муж у нее – уважаемый бизнесмен! Бандитом никогда не был, и даже имеет высшее археологическое образование.

– Да, блин, не хочу я! – упирался курьер. – У меня сессия, работа! Соревнования на носу. У меня любимая девушка…ки…

– Так вот – чисто между нами – сколько девушек? – живо поинтересовался Владимир.

– Ну три… иногда четыре. Но мы с ней уже расстаемся. Она моя ровесница, а я люблю, чтоб помладше, понимаете?

– Понимаем! – хором ответили директор и режиссер.

– Вот куда ему вдобавок общественная нагрузка в виде Снежаны? Парню ведь как-то играть еще надо! – пожалел беднягу Владимир. – Так, Дима. Теперь нам надо придумать для нашей Джульетты необидный отказ.

– Да мне все равно, говорите, что хотите. Я ее не хочу.

– А здесь, на работе, у тебя девушек нет?

– Никак нет! Не гадь там, где ешь! – отчеканил Дмитрий.

– Какая смена растет! – восхищенно пробормотал Владимир. – Ну, раз так… Мы скажем Снежане, что ты вообще не интересуешься женщинами. Согласен?

– Да мне по фигу, лишь бы она отвяла раз и навсегда. Можно идти? У меня как бы дела.

Ромео отпустили. Договорились, что щекотливый вопрос обсудит с Дочкой ДСП режиссер – во-первых, он придумал, как выйти из положения. Во-вторых, у него явно лучше подвешен язык.

Владимир уже с закрытыми глазами мог пройти по складу в Росинках от входа, между стеллажами, к репетиционному пространству. Первым, кого он там обнаружил, был, как всегда, Таир. Только это был какой-то обновленный Таир: в новых джинсах и модном джемпере, в ботинках, как у Компетентного Бориса, с прической, как у Эдуарда Петровича. Он расхаживал вдоль стеллажа, к которому был приколот лист миллиметровки, что-то вычерчивал и считал.

Оказалось, что после победы над семейным проклятием жизнь Таира изменилась в самое короткое время. Детский стульчик, который придумал и сделал он, а приписал себе складской алкаш Петрушка, неожиданно понравился владельцу дорогого ресторана, позиционирующего себя как семейный. Только нужно было поменять некоторые детали, чтобы стульчик вписывался в общую обстановку.

Компетентный Борис схватил Петрушку и велел ему браться за дело. Петрушка моментально протрезвел и признался, что идея принадлежит совсем другому человеку. Да вот он, этот человек, грузит в «газель» какие-то доски.

Таира призвали к ответу. Он сознался. Его заказы отдали другому водителю, выдали требования ресторатора и оставили в покое. Макет пришелся всем по душе – особенно самому заказчику, и стульчик пустили в работу. А Таира перевели в проектный отдел – несмотря на то что проектировал он по старинке, на миллиметровке с помощью карандаша, а не в специальной программе. Главное ведь – результат.

– Я еще хочу внедрить стульчики «как в советском детстве», – сверкая глазами, сказал он Владимиру. – Совершенно невозможно найти, я потому сестре сам стул и сделал. Куда ни пойдешь в магазин, везде для ребенка предлагают складной луноход из алюминия. А из отходов от стульчиков еще полочка такая для обуви может получиться, я это потом рассчитаю. А из отходов полки – сундучок для мелких игрушек, они вечно на полу валяются, а в большой корзине теряются. А из отходов ящика уже ничего не сделать. Разве что линейку какую-нибудь сувенирную.

– Золотое дно, если понимаешь, что детям нужно. Кроватки можно еще делать, – подсказал Владимир.

– Кроватки вот нет. Их на рынке знаешь сколько? Я тоже о кроватке думал, да. Но мне велено все идеи прогонять через специального человека в отделе Компетентного. Такой штатный обрыватель крыльев. Ты ему – идею, мечту, он ее ощипывает, пропускает через какие-то программы и говорит: «Невыгодно». Или: «Выгодно». Или: «Может быть выгодно, если сократить расходы вдвое». Я говорю – как сократить, это же шкаф, он тогда тоже вдвое сократится. А ему по барабану, он знай твердит: «Сократить расходы. Нерентабельно. Себе в убыток». Если я его не прибью стульчиком «как в советском детстве» – то задержусь на этой должности.

– Ты уж не бей, как-то держи себя в руках, – попросил Владимир. – Проклятие ты победил. Теперь можно и о семье подумать.

– Вот уж нет, знаешь. Не для того я с шеи один хомут снял, чтоб другой на нее навесить, – засмеялся Таир. – Знаешь, какой финт судьбы. Я ведь год учился на авиаконструктора. Хотел самолеты делать. Но меня выгнали с летней сессии. Лично декан меня вызвал, прищурился и говорит: «Не за свое дело взялся. Тебе, Алиев, только сидеть в какой-нибудь деревне и табуретки проектировать». Я тогда очень расстроился. Решил, что жизнь на этом кончена, придавило и меня бремя семейного проклятия. И вот сижу я сейчас в деревне «Росинки», проектирую табуретки, как и предсказывал тот декан. И чувствую себя очень даже неплохо.

И тут у него зазвонил телефон. Это были соседи Владимира, мечтающие залучить чудо-мастера, который умеет все. Слух о нем дошел уже до пятого подъезда и грозил перекинуться на соседние дома. Пробормотав: «Спаси меня, Владимир! Посоветуй им кого-нибудь еще!» – Таир открепил от стеллажа свой чертеж и помчался с ним на второй этаж.

Перед самым началом репетиции Владимир отвел Снежану в сторону. Мне, мол, поручили сообщить тебе пренеприятнейшее известие. Красавчик наш Молчалин – не по этой части. Он бы и рад, ты ему очень симпатична – как подруга. Но природу не переделаешь. Только – тссс! Могила! Он шифруется! Если узнают его дружки-спортсмены – не поздоровится парню.

– Да, да, – печально сказала Снежана, – Я понимаю. В нашем обществе надо скрывать свою ориентацию. Я никому не скажу.

– Вот и умница, – обрадовался Владимир.

Преисполнившись светлой печали, Дочка ДСП поплыла на свое место рядом с Еленой. Владимир, обрадованный тем, что все так легко обошлось, направился к своей армии. От стены отделилась еще одна тень: Лариса, отлучавшаяся в туалет, случайно услышала последние слова Снежаны.

Артисты были в сборе. Федя дрессировал игрушечного шпица. В углу водитель Петра Светозаровича возился с музыкальным центром: выставлял басы, проверял принесенный Ядвигой диск. Словом, ответственно относился к роли звукооператора.

– Сегодня у нас будет бал, максимально приближенный к боевым условиям, – предупредил Владимир. – Если вы не забыли, на сцене должны появиться образцы мебели: столы и стулья. Они появятся не сами собой. Рабочих сцены у нас нет, все будем делать своими силами. Поэтому – столы придется выносить господам артистам. Кто за? Кто против?

– Я не против! – подал голос Горюнин. – Нет, я совсем не против. Почему бы не вынести столы, если это лицо нашей фирмы. Но не удивятся ли зрители? Не скажут ли: а почему на балу у господина Фамусова прислуживают другие господа?

Вопрос был поставлен хорошо. Другие господа посмотрели на Владимира.

– А потому, что в этот момент вы будете не господами, – нашелся тот, – а слугами в доме Фамусова. Тут в одном закутке я видел целый ворох синих халатов, похоже не нужных никому. Таир, ты помнишь, где это? Принеси, пожалуйста, все, что есть. Мы аккуратно облачаемся в эти халаты поверх наших костюмов и спокойно выносим мебель. Я тоже буду столы таскать, между прочим.

– К слову, о костюмах, – заговорила Ядвига, – уже пора с ними определяться. Их будет кто-то шить?

– Денег на костюмы нет, все траты по спектаклю расписаны! – вскочила с места Нина.

– И не надо денег. Мы будем в нашей обычной, современной одежде, – успокоил ее Владимир. – Постарайтесь подобрать костюмы в черно-белой гамме. Серые – тоже можно. Если есть сомнения – обсудите их со мной.

– А в чем бабушка будет? – подпрыгнул Федя. – У меня нет повседневного костюма бабушки.

– Я тебе принесу, только напомни! – пообещала Лариса. – У меня с одного Хелоуина осталось такое черное платье на кринолине и перчатки выше локтя.

– О, супер, еще надо шляпку и зонтик, как у Шапокляк! – вошел во вкус Федя.

Но Владимир сделал ему знак замолчать.

– А платье в клеточку можно? – спросила одна из княжон.

– В черно-белую клеточку – вполне. Единственным ярким пятном будет у нас Софья. Она ведь на каждое действие заказала отдельное платье. Хотя по пьесе Фамусовы вообще-то в трауре.

Подняла руку Елена:

– А у меня есть черно-белый костюм горничной! Такое короткое черное платье с большим вырезом, передник и наколка. И еще метелочка из перьев. И чулки в сеточку.

Воображение Владимира нарисовало ему образ «развратная горничная» из коллекции маскарадных костюмов для взрослых, которую он недавно разглядывал в Интернете. В таком виде Елена, определенно, заткнет за пояс Снежану, какие бы смелые модели платьев та не заказала.

– Нет-нет, что-нибудь поскромнее, – по-тартюфовски отмахнулся от почти ожившей фантазии режиссер. – Юбку в пол! Грудь прикрыта. Передник и наколку – можно. А метелочку вписываем в реквизит, для Ульяны. Нина, але, вписываем метелку, молодец, умница. По костюмам нет больше вопросов?

Молчание. Вернулся Таир с ворохом синих халатов.

– Если вопросов нет – то, господа мужчины, будущие слуги, – примерьте халаты, приготовьтесь носить столы. А мы пока обсудим самое-самое начало.

– Это где я сплю? – уточнила Елена.

– Да. Не нравится мне, как у нас это получается. Современного зрителя надо сразу взять за грудки и не отпускать. А тут открывается занавес и на сцене – спящая Лиза. Так он у нас и сам заснет. Не хватает какой-то зацепки. Вот я думаю – если взять эту метелочку от костюма, дать ее Ульяне, то уже прибавляется действие: Лиза спит, Ульяна пробегает по комнате, вытирает пыль. Вытирает пыль с Лизы. Лиза просыпается – и дальше уже говорит свой текст.

– Кстати, я подумала, – вставила Елена, – вот она, то есть я – заснула под утро, да? Но долго боролась со сном. А как? Читала книгу. Например – «Горе от ума». Смешно будет? Она – герой книги и сама про себя читала. Проснулась – на коленях книга. Она ее открывает и снова начинает читать. Бррр! Что такое? И просыпается окончательно. А?

– Блестяще! Отлично! Берем! – воскликнул Владимир. – «Ей сна нет от французских книг,// А мне от русских больно спится».

Он хотел сказать что-то еще, какие-то хорошие, правильные слова – и Елена как будто тоже ждала их. Но тут между ними возникла Ядвига.

– Я случайно услышала, что тебе в начале не хватает драйва, – сказала она Владимиру. – Знаешь, я тоже это почувствовала, просто не хотела навязывать свое мнение.

Елена незаметно испарилась.

Ядвига продолжила свою мысль. Увидев, как блекло выглядит начало по сравнению с остальным действием… Это не вина Владимира, и уж конечно, не вина автора, просто нынешний зритель – да-да, увы-увы, а тут еще будет зритель неопытный, неподготовленный… И если совсем коротко, то Ядвига и ее княжны втайне разучили еще один танец. Решили так: даже если он не понадобится, разбирать его и репетировать – одно удовольствие.

– Танец, который можно пустить в начале? – повторил Владимир. – Бесподобно, замечательно, грандиозно… Только вот… что делают посторонние княжны рано утром в доме у Фамусова?

– А это не княжны. Это – уборщицы. У нас задуман вальс с метлами. Мы возьмем во-он те синие халаты, и образ будет завершен.

– А вы можете уже сегодня показать этот танец?

– Пожалуй. Только нам нужно подготовиться. Музыка у меня на том же диске.

Тем временем мужчины натянули халаты и, пихая друг друга локтями, изображали разнорабочих. Особенно веселились Эдуард Петрович и Сапелкин-муж.

– А вот вы двое, – сказал им Владимир, – разоблачайтесь! Чацкий уже стоит на сцене, когда выносят столы, а любимый муж, красивый муж появляется почти следом за своей женою.

– Ну вот! Не дают почувствовать, каково это – быть пролетарием физического труда! – воскликнул Эдуард Петрович, преображаясь обратно в Чацкого.

Начальником над синими халатами был назначен Горюнин. В качестве компенсации за сильно ощипанную роль Репетилова он получил две строчки старшего по смене:

Эй! Филька, Фомка, ну, ловчей!

Столы для карт, мел, щеток и свечей!

И сильно возгордился. У него единственного было целых две роли!

Несколько раз вынесли и расставили столы и стулья, причем использовали первые попавшиеся предметы. Важно было уложиться в то время, пока Чацкий разговаривает с супругами Горичами. К появлению княжеского семейства все столы должны были стоять на местах, а слуги – покинуть сцену, чтобы освободить место для танца.

Столы наконец заняли свое место. Бригада рабочих сняла синие халаты. Заиграла кадриль «Летучая мышь», и княжны тройками выбежали на сцену.

Водитель Петра Светозаровича предложил потом закольцевать мелодию и после окончания танца сделать ее потише, чтобы она не заглушала голоса, но совсем не убирать – все же бал.

Владимир объявил небольшой перерыв, после которого пообещал показать «совсем новое, интригующее начало». Отошел в сторонку с Еленой и Ульяной и стал давать им указания. Ядвига собрала вокруг себя княжон: им тоже нужно было подготовиться. Рядом почему-то оказался Таир, причем со стороны он выглядел как полноправный член княжеской фамилии: давал какие-то советы, и к нему прислушивалась даже сама Ядвига.

Снежана, еще не вполне смирившаяся с горькой правдой о Дмитрии, вцепилась в компьютерного гения Федю и зачем-то начала его учить, как следует вести себя графине-бабушке.

– То, что ты бабушка, еще не значит, что ты – выжившая из ума маразматичка! – рассуждала она. – Ты ведь не просто бабушка! Ты – графиня! Благородная женщина всегда остается женщиной. На тебе же одних брильянтов на 20 тысяч долларов, – она дотронулась пальцем до его шеи там, где располагалось воображаемое колье. – Неси себя соответственно!

– Да? – отстранив ее руку, спросил Федя. – А брильянты свои вы мне одолжите?

– Ты – артист, ты должен сыграть эти брильянты! – раздраженно бросила Дочка ДСП.

Незаметно подошел Владимир.

– Давайте так, – мягко сказал он, – у нас будет один режиссер. Это – я. И я буду говорить, кто и что должен или не должен сыграть. Договорились?

– Что такие все нервные, я просто высказала свое женское мнение по поводу его игры. Нельзя, что ли? Ну, пожалуйста, не буду. Кому от этого хуже? А вы, Владимир, скажите, вы играли когда-нибудь женщин?

– Ну играл один раз.

– Расскажите же, как это было! – Глаза Снежаны стали как два бриллианта по 20 тысяч долларов. – Ведь вы – такой тонкий человек! Вы почувствовали, каково это – быть женщиной? Вот прямо тут, внутри себя, – она прикоснулась рукой к его груди, где-то в районе сердца. – Ну скажите – почувствовали? А?

Как под гипнозом, Владимир качнулся ей навстречу, потом, словно очнувшись, ответил:

– Знаете, это было не совсем то, что вы себе представили. Вряд ли это вас заинтересует.

– О, Владимир, не стесняйтесь. Ведь вы же настоящий артист. Не то что мы тут все. Расскажите, прошу вас. Обещаю: я ничего такого не подумаю, тем более что у меня широкие взгляды. Ну смелее.

– Ладно. Это был какой-то капустник в честь юбилея театра. Мою героиню звали Дивчина Жито-Жало. Дальше продолжать?

– В каком смысле – жито-жало? – растерялась Дочка ДСП.

– У нее была такая двойная фамилия. По папе – Жито, по маме – Жало. Она приехала в Москву устраиваться в театр. Это комическая миниатюра. И я ее исполнял.

И тут Владимир понял, кого ему так отчетливо напоминает Снежана! Ведь говорил же ему тогда Капитан: «Как живая получилась дивчина. Вот ты ее вызвал к жизни – теперь наверняка где-то встретишь».

– Нет-нет, не комическая. Я серьезно спрашиваю!

– А серьезно – нет. Серьезно я всегда играл серьезные роли. Мужские, – отрезал Владимир и громко крикнул, чтобы его было слышно всем – Перерыв окончен! Смотрим самое начало спектакля, высказываем свое мнение – и по домам!

Артисты расселись по местам. Княжны спрятались в закутке возле туалета, чтобы, как только заиграет музыка, выбежать оттуда на сцену.

Лиза уже очень натурально спала в своем кресле, придерживая книгу двумя мизинчиками.

Водитель Петра Светозаровича нажал на кнопку. Послышался далекий звон ледяных колокольчиков. Властно вступила скрипка. Зазвучал колдовской вальс «Hijo de la luna».

– О, это из фильма про Гарри Поттера! – громким шепотом сказал Федя.

Владимир показал ему кулак.

На сцену выбежали – то ли ведьмы, то ли уборщицы. Двенадцать девушек в синих халатах, у каждой в руках – нечто среднее между гимнастической палкой и ручкой от швабры (на спектакле это, определенно, будут метлы). Княжны-уборщицы-ведьмы кружились вокруг Лизы, то летали, то подметали, и было трудно понять, видит она их во сне, или они в самом деле существуют. Вдруг появилась Ульяна. В руках у нее была свернутая в кулек газета – на спектакле это будет метелочка с перьями. Ульяна, словно не замечая девушек в синих халатах (значит – это и вправду сон Лизы), прошлась по краю сцены, смахивая воображаемую пыль с воображаемой мебели. Призраки в халатах отпрянули в стороны. Ульяна подошла к Лизе, смахнула пыль и с нее тоже. Лиза открыла глаза, проснулась, вцепилась в книгу. И прочитала первые четыре строчки.

За это время и Ульяна, и ведьмы-уборщицы успели разбежаться. Лиза проснулась окончательно. Глянула на часы, всполошилась, уронила книгу. Вскочила с кресла. И замерла, ожидая указаний режиссера. Но вместо них получила аплодисменты. Выбежали княжны, вытащили Ульяну: всем захотелось похвал и славы.

– Нравится нам такое начало? – спросил Владимир.

– Да! – хором ответили артисты.

– Оставляем его?

– Да!

– Тогда – всем спасибо, репетиция окончена!

– Да! – снова крикнули артисты.

Глава двадцать девятая

Тетя Назгуль и другие хорошие девочки

После репетиции Ульяна, как обычно, подошла к Владимиру. У нее накопились вопросы – масса вопросов. «Сегодня вы сказали так – а на прошлой репетиции говорили наоборот. Этот эпизод разбирали эдак – а третьего дня было иначе. И чему тогда верить?» Владимир пытался объяснить, что каждая репетиция – это как новая, первая и единственная встреча с материалом. Вчера он видел его так, сегодня – по-другому и оба раза говорил правду. Правду для данной конкретной ситуации. А на сцене, может быть, появится третья правда – и артисты должны научиться ее чувствовать, чтобы сымпровизировать в нужный момент. Ульяна кивала, но, кажется, понимала пока не все.

Елена, не скрывая неприязни, наблюдала за ними. Надо же быть такой навязчивой! Бедный, бедный режиссер! Он отступает, она наступает! Стоило один раз обнадежить одинокую девушку, и она уже вцепилась клещом!

Рядом с Еленой остановилась Аариса. Проследила за ее взглядом. И пробормотала себе под нос, как бы ни к кому не обращаясь:

– А режиссер уже Ульку зовет куда-то.

– А кого еще куда звал? – насторожилась Елена.

– Нинку на балет приглашал. Такой, вообще, романтик. Но это потому, что гей! Они все такие до ужаса тонкие личности. Он еще ей тональный крем подбирал.

Как подружки прямо. Я бы тоже с ним куда-нибудь сходила, но меня Эдик мой заревнует вообще.

– С чего ты взяла, что гей? Он тебе сам сказал?

– Не мне, – таинственно подмигнула Лариса, – но сказал. Я слышала, как он Снежане жалуется. Говорит: «Скрываю ориентацию!» А она ему: «Обещаю, я никому не скажу!»

– А почему Снежане-то?

Лариса пожала плечами, улыбнулась и убежала – ее ждал Эдуард Петрович.

Лариса, конечно, сплетница. Но что, если… Надо найти Снежану! Обычно она так и вертится рядом, а сейчас, когда нужна, – ее и нет!

Снежана тем временем ехала домой, глотая слезы. Как несправедливо устроен мир! Такой красивый, стройный, мускулистый – и совсем не интересуется женщинами.

Стройный и мускулистый Дима тоже ехал домой – на велосипеде. И думал, как бы ему сегодня заночевать у одной девушки, чтоб при этом не возбудить подозрений у двух других. Как несправедливо устроен мир! Почему эти женщины так и следят за ним, будто им больше делать нечего?

Отделавшись от Ульяны какими-то общими фразами, Владимир отправился на поиски Елены: вот только что тут стояла, неподалеку, о чем-то разговаривала с Ларисой – не могла же она так быстро уехать? Надо поговорить и все окончательно выяснить. Он дошел до стеллажа с крючками, на которые артисты вешали верхнюю одежду, и тут из темноты на него выбежал Федя:

– Владимир Игоревич, скажите мне как мужчина – это вы Нину обычно подвозите после репетиций?

– Я. Только не как мужчина. А как человек, у которого есть автомобиль.

– Ну да. Я неправильно выразился. А возьмите сегодня и меня. С нею? Я ее потом на метро и до самого дома провожу. Как мужчина.

– Да, хорошо, только мне надо кое-что обсудить с Жуковой. Ты ее не видел тут?

– Так она уехала давно! – соврал Федя. – Собралась и уехала. Нам тоже пора, Нина оделась уже, на улицу пошла. Как бы ее кто другой не перехватил. Пойдемте, пойдемте, Владимир Игоревич, вы устали, вам надо отдохнуть, прилечь.

И Владимир позволил себя увести.

После разговора с режиссером Ульяна отошла в уголок и сразу занесла в конспект то, что смогла понять. И подчеркнула двойной чертой то, что не смогла. Она так долго возилась со своими записями, что не заметила, как все разошлись. Ну вот. А про нее забыли. Придется совсем одной идти через темный страшный пустырь, по обледеневшей высокой траве, сквозь колючие кусты, мимо стаи бездомных собак, через канаву, к автобусной остановке. И хорошо, если маршрутка до метро еще ходит. А то ведь на попутке, даже самой зачуханной, меньше чем за 300 рублей отсюда не уедешь. Но сначала – выключить свет на складе, чтоб дедуле-сторожу лишний раз не утруждаться.

Елена прочесала все здание, Снежану не нашла. А когда вернулась, чтобы забрать верхнюю одежду, обнаружила, что все уже разошлись и даже свет погасили: горела только одна лампа дневного света. На стуле, как раз под этой лампой, лежала знакомая коричневая тетрадь Ульяны. И как, скажите, не заглянуть в нее?

Внутри ничего интересного не было: схемы переходов из одной сцены в другую. Какие-то «мудрые мысли», обведенные в рамочку. Не хватало только оценок на полях!

Ульяна выключила свет на складе, на лестнице, в туалете и в закутке рядом с ним. Потянулась к последнему выключателю.

– Ты свой конспект забыла! – остановил ее голос из темноты. Навстречу шагнула Елена.

– Ой, спасибо! – Ульяна вцепилась в тетрадь обеими руками, но Елена не торопилась выпускать добычу. – Спасибо, я уже держу. Не пережила бы такую потерю. Он так интересно рассказывает! Я даже захотела поступить в театральное. Хоть кем, лишь бы в театр! Ведь кое-чему я уже научилась.

– Самому главному, – ответила Елена и наконец-то отпустила тетрадь, – с режиссером спать.

– Нет, нет, Владимир Игоревич – он не такой!

– Не какой – не такой?

– Он не как все мужчины.

– Понятно… И как ты это узнала?

– Долго рассказывать.

– У меня масса времени. До дома подбросить?

По дороге бесхитростная Ульяна честно и подробно рассказала о том, как все началось: она хотела заночевать на складе, но благородный учитель приютил ее и ничего не потребовал взамен, а теперь вот отвечает на ее глупые вопросы, хотя так устает.

Елена пыталась направить поток Ульяниного красноречия в интересующее ее русло, но тщетно. Ее не слышали – не хотели слышать.

– Значит, он не как все мужчины? – уже прямым текстом спросила она. – При каких обстоятельствах это выяснилось?

А в ответ – опять целая история о том, как Ульяна жила-жила, не разбиралась в театре, а теперь начала что-то понимать. Они уже приближались к месту назначения, а результата все не было.

– Может, заедем куда, выпьем чего? – предложила Елена.

– А может, ко мне? Моя соседка сегодня ночует у своего парня. Потому что его сосед пошел ночевать к своей девушке. А у той девушки соседка сутки на дежурстве.

– Какие сложности! А они не пробовали снимать жилье вдвоем? А не ждать, пока уйдет на дежурство сосед или соседка?

Заехали в супермаркет, купили две бутылки вина и одну – водки. Не потому, что собирались все это выпить. Просто лучше иметь запас, который не пригодится, чем ругать себя за непредусмотрительность и жадность. Закуски тоже взяли. Набралось три пакета.

Ульяна снимала жилье в старом доме, похожем на накренившийся на бок ржавый баркас. Лестница тоже наклонилась, только в противоположную сторону, скособочились чугунные перила, и двери висели как-то косо. Ульяна бесшумно повернула ключ в новеньком блестящем замке, и они вошли в квартиру. Из стены торчала одинокая голая лампочка. Высокий потолок уходил во тьму. Во всю стену коридора растянулись фотообои с изображением осеннего леса. На протертом паркетном полу лежала протертая красная ковровая дорожка. Пахло туалетом и ароматическими палочками.

В коридоре, рядом с вешалкой, стоял на полочке электрический чайник. Рядом с чайником сидела на табуретке девушка скептического вида и ждала, когда он вскипит, чтобы заварить себе чай из пакетика.

– Надо на кухню отнести, – сказала Елена, указывая на продукты.

– На кухню уже нельзя. С шести часов вечера – это комната тети Назгуль! – ответила Ульяна.

Электрический чайник вскипел, скептическая девушка молча заварила чай и удалилась.

Пакеты перетащили в комнату Ульяны. Там было просторно, но как-то неуютно. Вокруг двери, ведущей в коридор, осыпалась штукатурка. На стенах – старые, засаленные обои. Обстановку составляло все то, что квартирным хозяевам стыдно было отвезти на дачу. Среди разнокалиберных тумбочек, этажерок и полок выделялись новенький белый холодильник, два дивана из ИКЕИ – видимо, их Ульяна и ее соседка купили сами – и знаменитый «ленинский» стол, произведенный «Миром Элитной Мебели». И везде: на тумбочках, полках, на столе и стенах – расположились изображения синей телефонной будки, смутно знакомой Елене. Фотографии будки на плакатах, пластмассовые маленькие будочки, будка-ночник, будка-шкатулка, даже на чашках – изображения этих будок.

– Это чья корпоративная символика? – спросила Елена, указывая на ближайшую будку.

– Это же ТАРДИС! – воскликнула Ульяна. – «Доктора Кто» не смотрела?

– Может быть. Пару серий.

– Великий, величайший сериал! Так скрашивал мне жизнь до появления нашего спектакля. Но я и по сей день мечтаю, что однажды прилетит Доктор Кто в синей будке и заберет меня с собой, путешествовать.

– «Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете и бесплатно покажет кино», – пропела Елена, раскладывая закуски на «ленинском» столе. – А с какой радости у вас кухня с шести часов – уже не кухня?

– Она ведь все равно в это время не нужна. В нашей квартире живут только девочки. А хорошие девочки не едят после шести. Чтоб не поправляться.

Елена, раскладывавшая на столе лотки с сырной и колбасной нарезкой, замерла на полпути.

– Но пьют они хотя бы? – строго спросила она.

Ульяна выразительно на нее посмотрела. В глазах ее читалось: «Пьют, да еще как!»

Появились бокалы для вина. Разлили, выпили.

– Значит, ты говоришь, что наш режиссер – не такой, как другие мужчины, – снова начала Елена.

Приоткрылась дверь. Внутрь заглянула скептическая девушка и принюхалась.

– У вас пьют? – спросила она.

– Да, заходи, присаживайся, – обрадовалась ей Ульяна. Знакомить соседку с Еленой она почему-то не стала. Разговор о Владимире как-то сам собой свернул на погоду. Появились и другие хорошие девочки. Они выпивали не закусывая. Елена припрятала вторую бутылку вина и для соседок выставила водку – им было все равно. Раз соседка, два соседка. «Добрый вечер. У вас пьют? Погода совсем испортилась. Буль-буль-буль. Спокойной ночи». Следующая. Не уходила только скептическая девушка. Но она ничего не пила, сидела тихонечко в углу, поглядывала на всех насмешливо и молчала.

Снова открылась дверь. Опять: «Добрый вечер. У вас пьют? А погода сегодня такая поэтическая, как кружево паутины на разбитом окне!»

Это что-то новенькое. Скептическая девушка подавилась своим скепсисом и закашлялась.

– Меня зовут Алевтина. А вас? – спросила нетривиальная соседка.

– Елена.

– Выпьем, выпьем скорее, Елена!

Алевтина налила себе водки в кружку с телефонной будкой и выпила одна.

– Ах, я купила сегодня такую шляпку – совсем как у английской королевы Виктории! – пропела она.

– Покажешь? – спросила Ульяна. В вопросе этом прозвучала надежда на то, что увидеть королевскую шляпку ей не придется никогда.

Но Алевтине был нужен лишь повод. Поломавшись для вида, она ушла к себе. Вернулась через некоторое время в желтом соломенном корыте с розовым бантом и голубыми перьями. Тулью корыта обвивал канат из сплетенных жгутом золотого и серебряного шнурка.

– А где же стразики? – не удержалась скептическая девушка.

Алевтина проигнорировала этот вопрос.

– Настоящий английский шик! Шляпка как у королевы Виктории! – объявила она.

– И куда ты в ней будешь ходить? – спросила скептическая девушка.

– Найду куда, – красуясь и кружась по комнате, пела Алевтина. Походя, она махнула еще одну кружку водки.

– Елизаветы, – вдруг сказала Ульяна.

– Что? – насторожилась Алевтина.

– Шляпки носит королева Елизавета. Нынешняя. Английская.

– А Виктория, значит, с голой головой ходит, да?

– Виктория была гораздо раньше… – начала Ульяна.

– Да? А с чего ты взяла, что я говорю об английской королеве?

– Ты сказала – настоящий английский шик, – напомнила скептическая девушка.

– Я имела в виду Викторию Бэкхем. Она же королева в некотором роде.

– Разве она носит шляпки? – удивилась Ульяна.

– Значит, по-твоему, я вру? – вскрикнула Алевтина и выпила еще немного.

– Да нет, я так не сказала.

– Ты не сказала, но подумала, что я вру? Что мне не идет эта шляпка? Что мне вообще шляпки не идут? Что я должна ходить в каком-нибудь дурацком вязаном берете?

– Ты подожди…

– А знаешь ли ты, что сегодня утром мне в метро наступили на ногу? И вытащили из кармана проездной и почти полную пачку жвачки, моей любимой, мятной? Конечно, не знаешь. Тебе лишь бы обидеть человека, а что у него на душе – плевать. На работе мне перекрыли доступ в социальные сети, чтобы я мучилась вопросом – лайкнул кто-то мою фотографию, или она опять затерялась в этом хаосе! Два месяца назад я рассталась с подлецом Герундиным! Я погибаю от непонимания в этой затхлой атмосфере! И после всего этого ты смеешь мне в лицо говорить такие гадости!

Алевтина выпила еще чуть-чуть. Ульяна и скептическая девушка беспомощно переглянулись.

– Слушай, а чего тебе, вообще, от меня надо? – резко спросила Алевтина, – Убирайся из моего дома, если ты меня так ненавидишь.

Она потянулась к бутылке, но Елена, предчувствуя скорое воспламенение, аккуратно убрала горючую жидкость под стол.

– Алло, гараж, это ее комната, – вмешалась скептическая девушка. – Тебе не хватит, вообще, бухать?

– Ах, так? Вы меня попрекаете? Своей жалкой водкой попрекаете человека, попавшего в беду? Гоните и попрекаете? Ну что ж, можете меня ненавидеть и считать неудачницей, уродиной и полным ничтожеством. Даже если и так – я не позволю вам меня топтать!

И она ушла, хлопнув дверью. Посыпалась штукатурка. Елена поняла, в чем дело: видно, тут часто происходят такие баталии.

– А всего-то и надо было признать, что она перепутала одну королеву с другой, – заметила она. – Со всеми бывает. Я вот вчера на глазах у подчиненных заказала на обед «куре филиное» вместо «филе куриного». Ничего, исправилась, и корона не слетела.

– Да конечно! – ухмыльнулась скептическая девушка. – Аля лучше удавится, чем признает ошибку. Небось сидит у себя и думает: какие плохие и черствые они, какая хорошая и никем не понятая я. Ну ладно, я тоже пойду. Мне надо на завтра блузку постирать, пока Таня на три часа в ванну не залезла.

Убедившись в том, что хорошие девочки закончились, Елена достала припрятанную бутылку вина, разлила и сказала:

– Вам тут всем надо памятник поставить! Да вдобавок еще на кухню нельзя. До скольки там ваша тетя сидит?

– До пяти утра. Потом собирается и идет в магазин. Но она скоро съедет, ей просто жить было негде. Она сидела за кассой и плакала. И тогда я ей предложила перекантоваться у нас… А к Алевтине просто нужно привыкнуть. Когда я узнала, что ее имя переводится как «отражение», я стала ее лучше понимать. Она – наше отражение. То, что у нас у всех на уме, – у нее на языке. Так зачем же обижаться?

– Наверное, имя Ульяна переводится как «святая благодетельница».

– Нет. Просто – «из рода Юлиев». Из рода Юлиев, но сама – не Юля. Мне в детстве хотелось, чтобы меня звали не Уля – а Юля. Всего одна буква, а какая разница. Уля – тощая, бледная тихоня с мышиными хвостиками вместо косичек. Юля – румяная, кудрявая, шумная. У нас во дворе была Юля.

– А Елена означает всего-навсего «прекрасная». Приходится соответствовать. Я, может, и рада быть менее прекрасной. Но против судьбы не попрешь. Интересно, а что у других имена значат?

Вышли в коридор. Вернулась новая соседка – видимо, та самая, которая на три часа занимает ванну.

– Ты как расшифровываешься? – спросила ее Ульяна.

– Да я не шифруюсь.

– Твое имя что значит?

– А, у вас пьют? – догадалась соседка. – Татьяна – значит «устроительница». Будете после двенадцати песни орать – я вам устрою!

И скрылась в ванной комнате. Ульяна поскреблась в кухонную дверь.

– Занято, тут живут, – ответили оттуда.

– У меня вопрос, можно? – попросила Ульяна.

– Через неделю уеду! Неделю еще потерпите, миленькие!

– Да я не про это. Скажите, а что в переводе значит имя Назгуль?

– Гуль – цветок. Наз – не знаю как по-русски. Идите спать.

Вернулись в комнату Ульяны, но спать не хотелось. Выпили еще вина. Потянуло на подвиги. Ульяна включила саундтрек из любимого сериала, выставив минимальную громкость, раскрыла окно, достала откуда-то измятую пачку сигарет, закурила. Предложила Елене, но та отказалась.

– Ты мне только скажи – откуда ты знаешь, что Владимир – гей? – снова спросила она.

– Что? Кто? – Ульяна поперхнулась дымом и чуть не уронила пепельницу за окно. – Ты с чего это взяла?

– Мне Лариса сказала. И ты тоже: «Не такой, как другие мужчины».

– Не в этом смысле не такой. А Лариса врать горазда. Да нет, нет. У него дочка есть, он говорил. Просто живет один, потому что… Не знаю почему. Я вот тоже одна живу. Даже в одной комнате с соседкой. Но я же при этом не гей!

Елена отпила еще вина. Вообще-то она тоже одна живет и что такого? Она вытащила из сумочки пару телефонов наугад. Выбрала тот, что для личных звонков.

Владимир ответил не сразу – устал и завалился спать, как приехал. Он вез до метро Нину и Федю и последнего, признаться честно, очень хотел выкинуть из машины на полном ходу. Пытаясь произвести впечатление на девушку, влюбленный мальчик нес невозможную ахинею, сам понимал это, но не мог остановиться. Нина, у которой в подружках ходит Лариса, видимо, умеет не воспринимать излишний информационный шум. А вот Владимир – нет. В итоге поток красноречия, адресованный Нине, изливался на его несчастную голову. Спросонок, услышав звонок, он вообразил, что это Федя по его душу пришел. Но, увидев, кто звонит, сел на кровати, готовый сорваться с места и бежать куда потребуется.

– Елена? Что-то случилось? – спросил он.

– Это Елена, – произнесла она заготовленную фразу.

– Что случилось? – повторил Владимир.

– Я вспомнила, что мы собирались сходить в театр. Когда у меня закончится аврал. Так вот аврал закончился.

– Правда? – Владимир вскочил на ноги, включил свет и начал ходить по комнате туда-сюда, прижав телефонную трубку к плечу. – Я так рад. Это вы после репетиции еще на работу поехали? Так долго работаете, когда аврал? Сейчас два часа ночи… почти. В данный момент все театры закрыты. Но завтра… Потерпите до завтра? Я что-нибудь сейчас придумаю.

– Ладно, до завтра потерплю, – смилостивилась Елена. – Тогда, что ли, до завтра?

– Ага! До завтра!

Одной рукой он уже включал ноутбук, другой – искал в столе городскую театральную афишу на месяц.

Елена убрала телефон и сделала себе из остатков закуски бутерброд – два вида колбасы с сыром. Интересно, что бы сказали на это хорошие девочки?

Ульяна сидела на подоконнике и допивала вино прямо из бутылки.

– Я вспомнила, – торжественно сказала она.

– Что? Владимир? – подбежала к ней Елена.

– Я вспомнила, кто такой Назгул. Это черный всадник из «Властелина колец». Так и переводится – черный всадник. С эльфийского.

Глава тридцатая

Пятьдесят роз и одна опунция

Владимир и Елена словно бы решили повторить некоторые уже пройденные сцены заново. Они два раза сходили в кино и один раз – в театр. В театре их, правда, разделял занавес: в афише очень удачно заменили «Зойкину квартиру» (где теперь блистал Бурцев) на «Чайку», в которой Владимир все еще играл Тригорина.

Пользуясь случаем, Елена купила новое платье. Заказала курьерскую доставку элегантного букета из пятидесяти бордовых роз. Пока старушка-капельдинер несла его к сцене, артисты неприязненно поглядывали на Аркадину, звезду сериалов, которую буквально атаковали поклонники с цветами. «Если бы талант исчислялся в полученных букетиках, некоторые мамзели у нас могли бы стать новой Раневской», – совсем недавно отозвался об этом явлении Капитан. И тут букет вручают Владимиру!

Аркадина так и застыла с протянутыми руками. К счастью, ситуацию спас пунцовый отрок с тремя чахлыми гвоздичками, плотно замотанными в целлофан. Он вырулил откуда-то сбоку, взобрался на сцену в грязнущих чеботах 45 размера и даже ручку любимой артистке поцеловал. «Лучше бы пленку с букета снял и на ноги намотал», – ласково попеняла ему бабушка-капельдинер.

Владимир выскочил из театра первым, прижимая к груди охапку роз. Сегодня за рулем был он. После второго похода в кино они с Еленой решили: глупо как-то сразу разбегаться, хочется обсудить увиденное, но уже поздно, кому-то завтра рано вставать на работу, кому-то – готовиться к репетиции с отстающими, так почему бы не сесть в один автомобиль и не поговорить по дороге?

– Не стоило вам так ради меня разоряться, – промямлил он, распахивая перед Еленой дверцу «жигуленка». – Мне теперь завистники в сценический костюм насыплют чесоточного порошка. И вообще неудобно. Я вам еще ни разу цветов не дарил.

– Так подарите, – невозмутимо сказала Елена, устраиваясь рядом с водителем, – я давно хотела завести у себя кактус. Знаете, плоский, с овальными как бы листьями… или это у него стебли? Словом, он такой, на зайчика похож. Зеленого с десятью ушами.

– Симпатичный инопланетный заяц, – ввернул Владимир, кое-как размещая букет на заднем сиденье.

– Мы с мамой как-то раз отдыхали в санатории. И там был на этаже такой кактус, здоровущий. Сам зеленый с желтыми пушинками. Мне одна девочка и говорит: «Потрогай какой мягкий. Только посильнее сожми двумя пальцами!» А эти желтые пушинки оказались такими мелкими занозами, никак не выковыряешь! А девочка убежала, хохоча. Я потом до самого отъезда к этому кактусу ходила и сжимала его пальцами. Запоминала, что людям доверять нельзя.

– Значит, я должен подарить цветок, символизирующий недоверие, – не зная, как относиться к этой истории, проговорил Владимир.

– Да нет. Это мне для воспитательных целей. Скоро Новый год, мои крошки, может, ко мне сюда приедут на каникулы, чтоб мама отдохнула немного. Цветы они в прошлый раз все повыдергали. Пусть попробуют подергать опунцию!

– Я поищу! – пообещал Владимир. – Найду самую колючую! Как сегодня поедем? Через Ленинский или через Вернадского?

– А может… я не знаю, прямо так не хочется сразу домой. Такой спектакль, на самом деле. Очень такой про людей, про самое такое… людское. Не знаю, как сказать. А я со своей опунцией влезла. Может, присядем где-нибудь, поедим? Искусство так возбуждает аппетит!

– Я с радостью! Я после каждого спектакля на полтора кило худею, – поддержал идею Владимир. Ему как раз перевели деньги за сериал, и он мог шиковать на эту неучтенную сумму в столь приятной компании. Вот пошикует как следует, а потом еще и на опунцию останется. Хорошо быть медийным лицом! Даже эпизодическим.

– Вы, наверное, никогда не волнуетесь перед выходом на сцену, – сказала Елена, когда ресторанчик был выбран и блюда заказаны.

– Волнуюсь, еще как! Особенно перед «Чайкой»! – заявил Владимир и, посмеиваясь, рассказал, как пылкая Аркадина чуть не выбила ему глаз.

– Хоть не дерется больше, – закончил он, – но после сегодняшнего букета может снова начать. А ей, вдобавок, какой-то веник вручили, она убивалась по этому поводу в своей гримерной, пока я, незамеченным, пытался прошмыгнуть на выход.

– Ой, букет же! Эй, официант, принесите вазу для наших цветочков!

Вазы подходящего размера не нашлось, и на стол водрузили серебряное ведерко для шампанского.

– Роскошная посудина, – одобрила Елена, – только для тарелок теперь места не хватит. Придется есть по очереди. Или… О, а мы вот подоконник сейчас задействуем. Молодой человек, извините, что дергаем вас постоянно. А вы можете куда-нибудь эти жалюзи сдвинуть? Ага, отлично, а наше ведерко – вот сюда. Чудно, спасибо, вы ангел.

Ангел, окрыленный, умчался на кухню за первой переменой блюд.

– Вы всегда были такой… деловой и активной? Все по местам, все при деле?

– Наверное. Меня мама так воспитала, у нас дома заведено, что женщина должна уметь все обустроить. Она у меня вообще-то заслуженный учитель, я не говорила?

– Нет. Здорово.

– Я сама хотела стать училкой. К пятому классу желание это прошло. Но все вокруг уже знали, что я буду учительницей – знаменитой! Макаренко в юбке. Поэтому я врала. А мне на самом деле не хотелось уже никем быть. Просто жить себе и жить. Но я все равно поступила в педагогический. И там проучилась как надо, все закончила нормально. Конечно, не с красным дипломом. Мне было некогда диплом получать – я на четвёртом курсе замуж вышла. За моего бывшего мужа. А муж вообще не доучился, мы его еле от армии отмазали, но он так и бегал от призыва до двадцати восьми, как заяц. А мне-то бегать не надо. И вообще, у нас вдруг дети появились. Они, конечно, у мамы моей сразу оказались, ну и вторая бабушка немного помогала. Потому что мне надо было обязательно получить образование. В общем, я его получила – а в школу меня почему-то не распределили. Говорят – вот, вы можете поехать в Шуйское сельское поселение и там преподавать в начальных классах. А я как-то не готова была взять и поехать. Говорю – ладно, я сама найду работу. Нашла… Мне, короче, соседка говорит: пока конец июля – август, туристов много, нужно кому-то работать в уличных кафе. И отвела меня к своей знакомой. Меня поставили в самый центр, козырное место. Там сутки через сутки стоишь, пиво туристам разливаешь, чипсы там всякие, орешки и прочую лабуду им продаешь. Меня обучала опытная девица, тоже бармен. Она в Москве пожила, потом вернулась, но она там, короче, работала и поняла всякие тонкости. Она говорит: если вот так на краник нажимать, то будет больше пены, меньше пива. И если чек у тебя не требуют – то ты себе деньги в карман положишь. Можешь друзей своих звать и без чеков поить их. Там много разных хитростей она из Москвы привезла. Не зря ее оттуда выперли. Я так понимаю, она всем нашим это про чеки и краник сказала. Ну я попробовала раз, другой. Ничего. Никто не замечает. Деньги в карман, несу домой, мужу. Он их, правда, тупо как-то спускал. Мы вместе их спускали. Покупали всякие там видеокассеты, смотрели кино, когда у меня были мои выходные сутки. Но он и без меня смотрел. Лежал на диване, пил пиво – не наше, другое, из магазина. Наше я и сама не пила, и никому не советовала. Мало ли, может, его хозяин еще разбавил и стирального порошка досыпал – вон какая пена получается.

Короче, мама моя была очень недовольна таким раскладом: ее дочь единственная, мать ее внуков, с высшим образованием торгует бухлом на глазах у всего города. А мне как-то было… Ну не знаю, я запарилась, если честно. Учишься, рожаешь детей, вся такая молодец, ждешь, когда летние каникулы. А выясняется, что их больше никогда не будет! Теперь ты всем по гроб жизни обязана – двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю! Если доживешь в таком режиме до пенсии, то еще и внуков нянчить придется.

– Оптимистично. Так чем закончилась ваша пивная эпопея?

– А, да. В последние две недели туристы как с цепи сорвались, еще погода была такая хорошая. Я прямо виртуозом стала – так ловко с этой пеной дело пошло.

А чем больше пены – тем меньше пива. А чем меньше пива человек выпил – тем больше хочется, он еще закажет, и еще. И еще. А потом пришел, короче, сам босс и говорит – ну, красавица, на сколько тысяч ты меня кинула? Как будем разбираться? Эта тварь московская, ну опытная которая, – она вот ведь какая змея оказалась. Сперва всем нашим, новеньким, рассказала про краник. А потом стукнула хозяину. Чтоб, когда будет зима, и все точки закроют, – ее оставили, а нас всех – под зад пинком. А на следующее лето ее уже – главным менеджером. Там все просчитано было. Не зря она в Москве жила.

Так и так. Выперли нас всех, не заплатив за последний месяц. Хозяин еще на прощание такой – спасибо скажите, что вы мне попались, а не кому со стороны. Ну тут он прав, я сейчас понимаю. Я иногда просто внаглую людей кидала, а они как будто не видели.

Ну вот. Пришла домой. Говорю мужу: все, милый, лафа кончилась. Теперь иди ты работай. А он: «Эх, такова жизнь. Не расстраивайся, давай лучше пивка холодного выпьем». Звоню маме. Она: «Такова жизнь, доченька. Будет еще много несправедливостей. Терпи». И муж с пивом уже отсвечивает. Тут меня такая злоба обуяла. То есть я, конечно, виновата. Нехорошо я поступала с этой пеной. Но я не хочу всю жизнь вот так – трястись, обманывать, а потом вылетать пробкой. И еще радоваться, что дешево отделалась. Я даже подумала – а, пропадай все, поеду в Шуйское сельское поселение. Я ж там не была никогда. Может, это отличное место. Да, я даже позвонила – но уже нашли туда училку. Сказали мне – что ж вы так поздно, учебный год уже начался. Давайте в следующем году мы вас с большим удовольствием возьмем.

А до следующего года еще надо как-то дожить. Ну я же безбашенная. Я вспомнила, что эта змеюка московская нам говорила. А она говорила – если ты соображаешь, если ты толковая, то ты там всегда найдешь работу и будешь с деньгами. В Москве – не то что у нас. Я взяла билет и поехала в Москву. Просто поехала, остановилась у одной нашей, на работе правда. У них там был офис, в офисе – сторож, он сдавал за бутылку на ночь комнату переговоров. В ней был диван, аквариум, всякие картины. Очень богато, не то что у нас. Надо было только рано утром оттуда смыться. Но я там две недели жила, а потом устроилась на работу, получила аванс и сразу жилье сняла.

– Так сразу – аванс? – удивился Владимир.

– Сразу. У меня же есть конкурентное преимущество. Если будет выбор – возьмут всегда меня. А если выбора нет – за меня тем более будут цепляться. Там как раз не было выбора, они уцепились.

– А что за преимущество?

– Я не ворую. Я сразу прихожу и с порога говорю: я не ворую. Менеджер, который вкалывает и не ворует, – таких же просто не бывает. А я такая. И меня сразу везде берут.

– Странно. Я тоже не ворую. Мне даже в голову такое не приходит – чтобы воровать.

– Ну в театре что можно своровать? В занавес завернуться и убежать? Или в костюме Гамлета на даче полоть грядки? А вот я могла бы воровать – очень запросто. Но из принципа не хочу. И не буду. Чтоб у меня оставалось конкурентное преимущество.

– Только ради преимущества?

– Да нет. Просто не хочу. Это так противно было – когда я в первый раз пену вместо пива пустила. Правда, мерзенько так. Меленько. Но я себе сказала: «Все так делают, привыкай, взрослая уже». Маленькая была, дура. Повезло вот так, жизнь мне на пальцах все объяснила, а то и не знаю, где бы я сейчас была. Словом, я прихожу с порога – и со мной все ясно. А в нашей отрасли вообще нереально доверять людям со стороны. Только своим. А своих потом фиг прогонишь. А меня не жалко уволить в любой момент. Только запаришься отступные выплачивать. Но можно в случае чего. И я при этом не ворую.

Перед Владимиром открылись дикие джунгли, в которых каждый рождался только для того, чтобы воровать или же самому быть обворованным.

– А муж и дети что же? – вспомнил он.

– А, муж. Ну, я когда хату сняла, его с детьми вызвала. Детей мать до поры решила дома попридержать. Типа смена обстановки, а они и так бешеные у нас. Вот муж найдет работу – тогда привезу вам деток. Мама такая у меня. Сама – кремень, в доме хозяйка, а почему-то уверена, что без мужика никак. Я тоже так думала. Призвала своего благоверного в Москву. Он приехал, лег на диван, но уже без пива. А потом увлекся, сволочь, игровыми автоматами. Пока он просто денежки спускал – я терпела. Но когда он купил подержанный автомат и приволок домой и с утра до ночи – дзень-дзень, дзень-дзень – тут я его, вместе с автоматом, посадила на поезд Москва – малая родина, и прощай. Потом приехала в отпуск, развелась с ним по-быстрому.

– Печально, – ввернул Владимир.

– Ну так, не особо весело, да. Вы только не подумайте, что я такая мужененавистница. Наоборот. Вот с вами мне в сто раз легче говорить, чем… ну с мамой той же моей. Он, вообще, был ничего такой – мой муж. Особенно поначалу. А потом я выросла, а он не захотел. Или он тоже рос, но в другую сторону. И постепенно стал чужим дядькой. А я перестала им восхищаться. По-моему, чтоб ужиться вместе, должно быть так: тебя в нем что-то восхищает, а его – в тебе. Не про внешность, хотя это важно. И это не должны быть прикладные женско-мужские штуки: готовка там, ремонт. Иначе ты не восхищаешься, а пользуешься. Думаешь, что так и надо, не замечаешь, не ценишь. Вот если женщина паркет кладет, а мужчина торты печет – замечаешь и восхищаешься. А если одного не за что ценить или другой это не замечает – все, скоро поссоритесь. Особенно если взять деньги, отложенные на детский отдых, и купить краденый игровой автомат.

– Вы такая, Елена, замечательная. Вас так слушать легко. Легко и славно!

– А вам так рассказывать легко. Ничего, я не загоняюсь? Не наплела лишнего, как обычно?

Владимир отрицательно помотал головой. А потом взял и рассказал про самое свое постыдное – про «Айс-пик». И про Дашу, как он на ней не женился. И про дочку Аню. И как он промышлял частным извозом. И о тещиной квартире, в которой он бесплатно живет. И о Рите со Стаканом. Не рассказал только про Леху. Хотел – и не смог. Вот позвонит ему и тогда расскажет. Так, мол и так, а еще у меня один друг есть… Пока что есть.

– Водка, лимон и чай? Железнодорожное пойло, – сказала Елена. – Значит, доедаем это все и едем туда.

– Куда? – испугался Владимир.

– Туда, где «Айс-пик».

– Я же за рулем…

– Есть дублирующий пилот. Это надо. Я хочу это видеть.

И как спорить с такой женщиной? И потом – продлить вечер еще на час, разве не здорово? От «Айс-пика» она его как-нибудь защитит.

Они расплатились, забрали букет и поехали в тот самый бар, где Владимир когда-то разбил люстру. Люстра под потолком висела новая, точно такая же, как была.

Обслуживающий персонал из деликатности не узнал буяна и дебошира – а может быть, у них тут такие сцены в порядке вещей, и люстру новую чуть не каждую неделю вешают. Только «Айс-пик» в меню напоминал о случившемся некогда бесчинстве.

Коктейль принесли. Поставили на стол перед Владимиром. Елена заказала себе мятный чай.

– Ну как? – спросила она через некоторое время.

– Жуткая гадость, – признался Владимир, – вернее даже не гадость, а просто никак. Совершенно не понимаю, зачем я столько лет им бредил… Вообще смешно: я впервые пью «Айс-пик» на трезвую голову.

– Все. Колдовство больше не действует, – констатировала Елена. – В следующий раз, когда захочется «Айс-пик» пить и всех колошматить, – просто вспомните, что в нем нет ничего особенного! Не стоит того, чтобы потом страдать угрызениями совести.

Владимир даже допивать свой коктейль не стал, отодвинул стакан и попросил счет.

– Вам не понравилось? – покосившись на люстру, спросил официант. – Сделано строго по рецепту.

– Никаких претензий к заведению. Просто расхотелось. И вообще нам пора – розы в машине завянут.

А потом Елена подвезла Владимира до дома на его автомобиле. Во дворе уже поджидало такси, которое эта изумительная женщина успела заказать по дороге.

– Теперь моя очередь выбирать, что мы будем смотреть! – напомнила она и уехала.

На следующую репетицию Владимир приволок огромный горшок с сильно разросшейся опунцией. Лариса не знала, что думать и какую сплетню распустить. Режиссер пришел с кактусом. И что? Где интрига? Так ничего и не сочинила.

Глава тридцать первая

Арт-директор «Арт-Табурета»

На аренду сцены и зала Петр Светозарович выделил весьма незначительную сумму, и хотя бы треть из нее Нина должна была отложить на банкет: после спектакля артисты, да и гости тоже захотят попить-покушать. Задача была почти невыполнимой, но именно – почти. Задействовав Интернет, личные знакомства, деловые контакты и Ларису, найти подходящее место все-таки удалось.

Это был новый, еще не полностью отремонтированный культурный центр «Арт-Табурет», который расположился в здании заброшенной мебельной фабрики на берегу реки Яузы, неподалеку от станции метро «Ботанический сад». «Мебель тянется к мебели!» – подумала Нина и сочла, что это хороший знак. Где-то после новогодних каникул «Табурет» торжественно откроют, а пока что он функционирует в тестовом режиме. Но сцена полностью готова, так же как и зал на 300 мест. Со временем тут будут давать смелые экспериментальные постановки. Но пока толпы смельчаков не штурмуют дирекцию, администрация клуба согласна пустить «режиссера Виленина и его труппу» практически даром. Давайте задаток, назначайте дату – и можете хоть каждый вечер репетировать на сцене. Ее ведь тоже надо обживать и тестировать. А то вдруг пол провалится, занавес обрушится, кронштейн на голову смелому экспериментатору упадет? Потом не оберешься проблем.

А никому не известного режиссера Виленина и его труппу не так жалко.

Этого всего, конечно, Нине не сказали. Наоборот, администратор была любезна и предупредительна, уверяла, что культурный центр будет только рад, если первой постановкой, показанной на его сцене, будет именно «Горе от ума» в исполнении таких замечательных артистов.

После работы Нина съездила на разведку. Центр показался ей вполне культурным, хотя подходы к нему были еще не расчищены. Но во дворе уже размечали парковку. «ВИПы доедут на машинах и ничего не заметят, – подумала Нина, перепрыгивая с одной бетонной сваи на другую, – а остальные скандалить не будут». К тому же за такие деньги ничего лучше ей все равно не светит.

Узнав о том, что на сцене можно репетировать хоть с завтрашнего дня, Петр Светозарович издал указ: на склад в «Росинки» больше не ездить, а перебираться в «Арт-Табурет».

Владимир приехал на первую репетицию в культурный центр примерно за час до назначенного времени – чтобы разведать обстановку. Обогнув живописные кучи строительного мусора, припарковался под фанерным щитом, на котором от руки было написано: «Остановка Арт-Табурет». Трехэтажное кирпичное здание с двумя псевдоготическими башенками по бокам, некогда принадлежавшее мебельной фабрике, с внешней стороны было уже полностью отремонтировано. Все, что можно было сохранить, – сохранили. Перестелили крышу, вставили окна. Владимир открыл тяжелую деревянную дверь – тоже новодельную, но с претензией на старину и оказался в просторном холле. Стены из голого кирпича смыкались наверху, образуя живописные своды. Через каждые пятьдесят метров с потолка свисали гроздья электрических лампочек без абажура. По обе стороны, в застекленных отсеках, похожих на террариумы, уже расположились торговые точки. Увидев посетителя, продавцы стали перекладывать с места на место яркие, симпатичные вещицы, не особенно нужные в хозяйстве. И только в отсеке с книгами никак не отреагировали: молодой человек в роговых очках, сидевший за декоративным кассовым аппаратом старинной модели, даже не оторвался от чтения. Это пренебрежение задело Владимира. Он подумал: «Вот сюда я при случае непременно загляну!»

Многие «террариумы» были еще пусты, кое-где стекло было перетянуто желтыми лентами с надписью: «Арендаарендааренда».

Пройдя торговое пространство первого этажа почти полностью, Владимир наткнулся на Мальвину – девушку с голубыми волосами. На Мальвине были полосатые бело-оранжевые гольфы, шорты-комбинезон из грубой холстины и тельняшка в оранжевую полоску с растянутым воротом.

– Вы из труппы Виленина? – спросила Мальвина строго.

– Я собственно Виленин. Владимир Игоревич.

– О’кей, Владимир, это очень вэри гуд, что вы пришли первым. Таким образом, я сама лично вам покажу креативное пространство нашего культурного центра. Меня зовут Матильда, – она достала из кармана комбинезона визитку. Там значилось: «Матильда Коромыслова. Арт-директор арт-пространства „Арт-Табурет“». Ниже в столбик мелким шрифтом были напечатаны номер телефона, адрес сайта и внушительный список социальных сетей.

– У меня, извините, нет такой штуковины, чтобы вам вручить взамен, – промямлил Владимир.

Но Матильду это не огорчило. Подхватив Владимира под руку, она потащила его на второй этаж. Лестница была широкая и крутая, тоже освещенная гроздьями электрических лампочек.

– Художественное пространство первого этажа полностью посвящено творческим торговым проектам, – повествовательным тоном начала Матильда. – Торговля у нас пока еще в зачаточном состоянии, сами видите. Кофейно-едальные объекты проходят соответствующую сертификацию. Но к открытию тут все будет занято, и мы планируем даже поставить отдельные столики для мелких рукодельников.

Владимир тут же представил себе деревянный столик, на котором сидит группа мальчик-с-пальчиков и мастерит сережки, бусы и прочую бижутерию.

Они поднялись на второй этаж и оказались в длинном коридоре с множеством дверей, выкрашенных в разные цвета.

– Вот тут у нас располагается пространство для творческих активностей. Мастер-классы, тренинги, лаборатории. Занятия уже вовсю идут, – Матильда распахнула пару дверей. В одном помещении на разноцветных подушках сидели взрослые люди и хором повторяли за преподавателем французскую считалку. В другом за маленькими мольбертами стояли детишки и рисовали натюрморт: яблоки, виноград, груши и котика. Котик явно был пришлый и просто устроился поспать среди мягких плюшевых фруктов, но гнать его не стали.

– У вас, Владимир, конечно, есть аккаунты в социальных сетях? Блоги? – напрямик спросила Матильда.

– Я на автомобильном форуме зарегистрирован… – покраснев, признался тот.

Матильда сразу потеряла к нему интерес, но постаралась это скрыть.

– Ничего, это тоже гуд, – утешила она несовременного режиссера, – напишите хоть на форуме о том, как у нас тут все продумано для творческого развития автомобилистов. Подземная парковка тоже будет, со временем. Я подготовлю вам информацию. А на третий этаж мы не пойдем, там сейчас ремонт. А теперь – внимание! – наше театральное пространство.

В конце коридора стояла бумажная ширма на проволочных ножках, расписанная красными и зелеными зайцами. Обогнув ширму, Владимир и Матильда оказались за кулисами. Здесь пахло краской, клеем и кирпичной крошкой, но со временем театральные запахи наполнят это место.

– А почему так… внезапно? – оглянувшись на ширму, спросил режиссер.

– Такая концепция. Человек проходит все арт-лаборатории и тренинги, доходит до конца коридора, и театр как бы напрыгивает на него. Как внезапный финал творческого развития в нашем арт-пространстве. Вот тут, в коридоре, по обе стороны – гримерки. Там еще пока идет ремонт, но к вашему выступлению все будет готово.

Вышли на сцену: не слишком просторную, но удивительно гармоничную с точки зрения геометрии. В глубине стояли рядком фанерные щиты непонятного назначения. В будке осветителя происходило какое-то движение, свет менялся, мигал, луч прожектора пересекал сцену и скрывался за кулисами, свет в зале то загорался, то гас.

– Осветитель сегодня первый день на работе, осваивается. Но к вашему выступлению уже освоится. – пояснила Матильда. – Хороший парень. Раньше аппаратуру продавал на Митинском радиорынке, но поверил в мечту – и теперь он один из нас.

В неровном свете Владимир пересчитал ряды: всего пять, дальше – пустое пространство, затянутое черной пленкой.

– Тут не будет трехсот мест, – сказал он.

– Будет. Со временем, – успокоила его Матильда. – А то и больше. Заказали двенадцать рядов по двадцать пять кресел. Пять уже готовы. Остальные ждем к открытию… Ну, Владимир, вижу, что я вам больше не нужна. Тогда я пойду встречать остальных. Когда напишете о нашем культурном центре – пришлите мне ссылку. Я их коллекционирую.

И умчалась, встряхнув голубыми волосами.

Владимир обошел сцену, побродил за кулисами, спустился в зал. Вышел в коридор и заглянул в пустые комнаты, которые Матильда назвала «гримерками». Постепенно стали собираться остальные артисты.

Княжны договорились одеться в сценические костюмы: чтобы режиссер посмотрел со стороны, как они смотрятся вместе, и высказал свои замечания.

– Вы чудесно все вместе смотритесь! – признался он.

– Какая стильная черно-белость! – добавила Матильда, увидев двенадцать девушек в нарядных однотонных платьях. – Вас всех надо сфотографировать для нашего блога: на лестнице, и еще возле входа, и в книжном! Вот вы! – Она схватила за руку Эдуарда Петровича. – Умеете фотографировать?

– Э… В некотором роде.

– Тогда держите камеру и постарайтесь, чтобы в кадр не попадали пустые помещения и «аренда». Ну, все спускаемся вниз, скорее, мне некогда.

Матильда сплела паутину у входа и не пропустила никого. Из каждого она пыталась извлечь хоть какую-то выгоду.

– У тебя наверняка есть аккаунты во всех сетях, – остановила она Федю. – По глазам вижу. Напишешь о нашем культурном центре?

– Не-а, – ответил он, – но могу совсем бесплатно взломать вам сайт. Хотите? По глазам вижу, что нет.

Его отпустили.

Снежане так легко отделаться не удалось.

– Да, конечно, у меня есть блог на сайте, посвященном только нам, женщинам. И я развиваю его! – похвасталась она. Снежана действительно развивала свой блог! У нее уже было шесть подписчиц, из которых только пять были ее подружками, а шестая – кто знает, кем она была. Наверное, тайной поклонницей. И в дальнейшем число поклонниц будет расти. Потому что больше пяти подружек Снежане не нужно. Может быть, разве только Лена Жукова перестанет упрямиться и тоже заведет себе блог.

– Развиваете? Как это чудесно! – пропела Матильда. – Тогда начнем, пожалуй. Здание мебельной фабрики, в котором расположен культурный центр «Арт-Табурет», было построено…

Наконец приехал Петр Светозарович и прекратил обзорные экскурсии.

– У меня мало времени! – объявил он. – У нас репетиция!

Артисты поспешно собрались в зале. Матильда, забрав у Эдуарда фотоаппарат, отправилась по своим делам. Владимир хотел сказать пару слов о том, что такое сценическое пространство и как с ним взаимодействовать, но тут в это пространство без представления и приглашения выкатилась графиня-бабушка.

Лариса сдержала обещание и привезла Феде маскарадное платье с кринолином, а он решил его сразу же примерить. И правильно сделал.

Компьютерный гений был много выше и худее, и платье, вероятно весьма соблазнительно облегавшее формы пухленькой княжны, на нем висело как колокол. Длинные перчатки сползали и собирались в складки. Дреды напоминали колтуны. У бабушки был такой вид, словно она месяц не вылезала из питейных домов. Федя вышел на свет, жмурясь, обхватив себя руками за голые плечи. Его приветствовал нестройный хохот. В будке осветителя снова началась возня, и широкий луч прожектора осветил нелепую фигуру, стоящую на сцене. В зале захохотали громче. Княжны повскакали с мест. Федя попытался развернуться и величественно покинуть место своего позора, но за спиной у него стояла Лариса. Она подтолкнула его вперед, к насмешникам. Княжны забрались на сцену, окружили его, как большую заводную куклу. Одна подтягивала перчатки, другая что-то подвязывала, третья давала добрые советы.

Измученная энергичной Матильдой Снежана положила руку на плечо Дмитрию и тихо спросила:

– А что ты думаешь о мужчинах, которые носят платье?

– На сцене, за деньги, если это работа… но я бы не стал.

– Мужчина должен быть мужественным, так ты считаешь?

– Ну да. Типа.

– В этом наши вкусы сходятся, – вздохнула Снежана. Тем временем бедного Федю совсем затюкали. Растолкав насмешниц, к нему пробилась Нина.

– А ну прочь руки! – скомандовала она. – Вы мне всю бабушку изуродуете!

– Да куда уж дальше-то, – хихикнули в стане княжон.

Нина осмотрела Федю, который крепко обхватил себя руками, словно желая вывернуться наизнанку.

– Руки по швам! – приказала она. – Повернись. Еще раз повернись.

Федя вытянулся в струнку и стал неловко кружиться. Плечи у него были в веснушках.

– Бабушка облажалась, – фальшиво улыбнулся он, – бабушка больше не будет.

– Да ладно, тут можно все легко исправить, – успокоила его Нина. Присела, осмотрела подол платья, ощупала его. Нашла какие-то потайные крючки и ленты.

– Так, можно отпустить внизу и в середине. По бокам шнурки затянуть потуже, чтоб лиф не болтался. Но все равно придется что-то подложить. Хотя бы носки.

– Только носки должны быть чистые, – подсказала вредная Лариса, – я не хочу потом платье в одеколоне отстирывать.

Федя посмотрел на нее с тоской и болью. Нина ничего не слышала и продолжала исследовать скрытые возможности бабушкиного костюма, сантиметр за сантиметром.

– Кринолин убрать вообще, он отстегивается. На плечи – платок или шарф. Хотя бы даже мой, он как раз серый, будет хоть не так траурно. А в перчатки просто вставишь резинки, да и все.

– Какие?

– Например – от трусов.

– Э… – почесал подбородок Федя.

– Чего непонятного? Вот у тебя перчатка, так? Здесь подогнул, обметал, взял резинку, булавку… Хорошо, дашь мне. Я сделаю. И платье тоже. Дома замеришь себя сантиметром там, где я скажу, и пришлешь мне цифры в почту. А сейчас – иди переодеваться обратно. Петру Светозаровичу очень некогда!

Федя подхватил юбки и припустил за кулисы. Там уже ждал его Владимир.

– Ты не обижайся, что они смеются. Они смеются не над тобой, просто представили себя в такой ситуации. А ты молодец, выдержал. Все будет нормально, не переживай.

– Она даст мне поносить свой шарф, с запахом духов! – как пьяный, пробормотал в ответ Федя. – Она вставит в мои перчатки резинки от своих трусов!

– Да ты, я смотрю, не особо и переживаешь, – заметил Владимир. Вышел на сцену и объявил начало третьего действия.

Княжны танцевали. Ульяна блистательно «переводила» Чацкого на русский язык. Петр Светозарович, поскольку он очень спешил, играл бодрее обыкновенного, но все еще путал право и лево. Его водитель уже сидел в будке осветителя – там же располагался и пульт звукорежиссера – и с удовольствием жал на кнопки.

Оказавшись на сцене, очень засмущалась Евлампия Феликсовна – вот от кого не ожидали подобного. Зато Компетентный Борис выглядел настоящим орлом, подлинным Скалозубом.

– Ну как вам сцена, зал? – спросил у мебельного босса Владимир после окончания репетиции.

– Что сказать? Неплохо, неплохо. Только надо проследить, чтоб эти фанеры на заду убрали, – он указал на свалку в глубине планшета.

Рядом тут же возникла Матильда:

– Это осталось от мебельной фабрики. Пока не знаем, как использовать, решили тут поставить. Наш принцип: экологичность и безотходность. Все, что можно повторно использовать, мы используем повторно. Если вы посмотрите на стулья в хоровом кружке…

– Не хочу я смотреть на стулья, я на работе на них насмотрелся! – отмахнулся Петр Светозарович и стал надевать пальто, которое подал ему водитель.

А Владимир стоял в стороне, положив локти на сцену. Стоял, как герой, прошитый насквозь лихой вражеской стрелой. Только сейчас он понял, что упустил. Очень важный момент. Без которого и спектакль – не спектакль.

Оформление сцены. Уже во время первых репетиций в офисе перед глазами у него был дом Фамусовых, по которому бродили персонажи в старинных костюмах. Он так четко представлял себе и анфилады комнат, и лестницу, по которой спускаются в четвертом действии Молчалин и Хлестова, и старинные часы, которые Лиза переводит в самом начале…

А Светозарович тоже хорош! «Мебель, на сцене должна быть наша мебель!» Запутал окончательно! Будет твоя мебель, будет. Но не на фоне голой кирпичной стены?

Артисты расходились, весело переговариваясь. Им-то что! К раздавленному обстоятельствами режиссеру подошла Елена и таинственным шепотом сообщила, что завтра они идут смотреть «зверски модный триллер в 3D». Билеты было достать трудно, но она растолкала локтями всех подростков – и была такова!

– Кстати, на третьем этаже «Арт-Табурета» мы планируем сделать современный кинозал, в котором будем демонстрировать фильмы в 3D, – влезла между ними Матильда.

– Вас что, не учили вежливости? – рявкнула Елена. – Тогда пойдите на курсы!

– Курсы хороших манер у нас также запланированы – для взрослых, для детей и для автомобилистов, – ничуть не смутилась Матильда. – Если вы зарегистрируетесь на нашем сайте, вам придет уведомление о наборе групп.

Владимир и Елена переглянулись, и, схватив друг друга за руки, побежали прочь, как Гензель и Гретель от пряничной ведьмы. Матильда гналась за ними по пятам и кричала:

– Креативное писательство… звукотерапевт из Непала… пальчиковая роспись по промышленным отходам…

– Даже если бы меня интересовало креативное писательство, – уже на улице сказал Владимир, – я бы после такого арт-обстрела передумал и не пошел.

– Была бы она моей подчиненной, я б ее научила грамотно втюхивать товар. По-моему, это вообще не ее задача, – добавила Елена. – Короче, в кино идем. Это главное.

В данный момент Владимиру тоже казалось, что это – самое главное. Подумаешь, декораций нет, ерунда какая. Зато завтра они снова встретятся с Еленой, уже без этой оравы свидетелей, и потом, может быть, посидят в кафе, прогуляются по городу, если не похолодает.

Красный «ягуар» сорвался с места и исчез. Владимир пошел к своему верному «жигуленку», но путь ему преградила Матильда:

– Кстати, трехдневный семинар по избеганию нежелательных собеседников у нас тоже планируется. Приедет дипломированный американский коуч, который тренировал самого президента Буша…

– Младшего или старшего? – спросил Владимир, отступая к машине.

– Э… – Матильда замялась, – либо того, либо другого… Напишите мне в почту или перезвоните, я уточню и отвечу вам.

– Непременно, – улыбнулся Владимир, прыгнул в автомобиль и ударил по газам.

Дома ему прямо на ногу выпал из-за шкафа комикс Аниного жениха. Тяжеленная штуковина оказалась! Внутри-то небось не фанера, а чего потяжелее.

Фанера.

Владимир приложил к ноге пакет с замороженными овощами. Хорошо иметь на всякий случай что-то подобное: если кончится еда, овощи можно сварить и съесть. А если на ногу упадет железобетонный комикс, можно полечиться.

Он достал из кармана визитку Матильды. Если на уши упадет такая дама – можно распрощаться с ушами. Интересно, если пакет с овощами приложить к ушам после разговора? Какой будет эффект?

Владимир несколько раз мысленно прорепетировал беседу. Что ему надо? Куски фанеры, что стоят на сцене. Что ему не надо? Кружки, секции, занятия с тренерами, которые качали на руках президента Буша (и младшего, и старшего), а также Эйзенхауэра, Джексона и Вашингтона. Значит, фанера. Выступаем под фанеру. Пролетаем, как фанера над Парижем. Не отвлекаться! Позвонить – и дальше будет легче.

Он набрал номер Матильды.

– Арт-менеджер арт-пространства «Арт-табурет» внимательно слушает вас! – ответила трубка.

– Здравствуйте еще раз. Это Владимир Виленин. Сегодняшний режиссер.

– Клинтона.

– Что?

– Он тренировал Клинтона. А не Буша.

– Молодец он… А вот скажите, если мы для спектакля повторно используем фанеру, которая стоит у вас в глубине сцены? Это можно сделать бесплатно?

– Можно. У руководства нет идей по безотходной утилизации данного объекта. А выбрасывать запретили. Берите и делайте что хотите. Только обязательно напишите на автомобильном форуме про наш культурный центр. И мне пришлите ссылку для отчета.

За фанеру-то! Да за фанеру можно два раза написать. Но сначала – позвонить Ане.

Он нашел в записной книжке городской телефон дочери. Та, по счастью, была дома.

Поздоровались, поделились новостями.

– Как твой? – перешел к делу Владимир.

– Нормально. Второй вечер сидит на шкафу, рисует с натуры плюшевого зайца, которого принес с помойки.

– А почему на шкафу?

– Там, говорит, освещение подходящее, драматическое.

– Ему не все равно, какое освещение? Он же каляки-маляки рисует.

– Он много чего рисует. Он вообще-то художественную школу окончил с отличием.

– Вот я что-то такое помню. Тут видишь какое дело. Есть большие куски фанеры. Из них надо сделать декорации. Нарисовать поверх реалистичные интерьеры. А денег нет. Но есть фанера. И краска. Я как знал – купил с запасом, когда гараж красил. У твоего, наверное, найдутся знакомые художники, которым можно поручить декорации?

– Цена вопроса?

– Вообще-то денег нет. Но я получу за спектакль гонорар и потом могу из своего кармана… Тысячи три, не больше.

– Я так и думала. Подождешь минуточку? Я на шкаф слазаю, проконсультируюсь.

Аня отложила трубку. Послышались удаляющиеся шаги, скрип половиц. Наверху, над головой, соседка ударила по клавишам. Зашумела вода за стеной слева. Во дворе припарковался музыкальный центр на колесах.

– Але, пап, ты еще тут? – раздался в трубке голос Ани. – Человек нашелся. Для портфолио такая работа может пригодиться. Твоя задача: подробно написать, какие нужны интерьеры, что это за пьеса. Лучше даже если дашь ссылку, где можно текст скачать.

– Это «Горе от ума».

– А, супер. У меня где-то валяется. Только можно Умпа будет рисовать прямо на месте? У нас дома места не очень много, и надо еще где-то жить.

– На месте – так на месте. Я тебе скину телефон арт-директора. Она предупреждена. Договаривайтесь, когда он будет рисовать, но не тяните, пожалуйста! И чтоб без абстракционизма и пачкотни!

– Ну, пап, договорились же. Ты пишешь задание, его выполняют. По срокам – не меньше недели. И не забудь потом про три тысячи, я за тебя поручилась.

Глава тридцать вторая

Королевская пешка Лариса

Владимиру удалось выторговать у руководства три тысячи рублей на декорации. Существовала, оказывается, такая графа в бюджете будущего спектакля, как «непредвиденные расходы».

– Бери и расходуй! – сказал щедрый Петр Светозарови. – Но чтоб после спектакля эту фанеру забрали к нам в офис. Сделаем перегородки в кабинетах. Зачем искусству пропадать? Ты же говоришь, рисовать будет настоящий художник?

– Настоящий! – заверил режиссер. – С отличием!

Зеленую краску Умпалумп отверг – пришлось Владимиру тащиться в «Арт-Табурет» во внеурочное время, чтобы подвезти черную. Вдобавок эта творческая личность затребовала дверных петель и ручек. И то и другое, по счастью, нашлось на складе в «Росинках» – и в «непредвиденные расходы» залезать больше не пришлось.

Владимир положил возле фанерных щитов два полиэтиленовых пакета: один, побольше, с краской, другой – с кисточками, дверными ручками и петлями. Он хотел было уже на цыпочках выйти в коридор, но тут появилась Матильда с толпой экскурсантов.

– А это режиссер Виленин, чья креативная постановка откроет наши театральные встречи, готовится к репетиции со своей труппой. Не будем его отвлекать и пройдем дальше. Вон в том углу находится третья веб-камера, и вы всегда можете увидеть на нашем сайте то, что происходит в пространстве сцены. Теперь у вас есть полчаса на самостоятельный осмотр. Пожалуйста, ссылки на все материалы присылайте мне на почту.

Экскурсанты пощелкали телефонами и фотоаппаратами и удалились.

– Вот, – сказала Матильда, – выгуливаю блогеров. Делаю вам рекламу.

– Какая веб-камера? – спросил Владимир. – Мы тут репетируем, а она все транслирует?

– Конечно. Как маленькие прямо.

– Приличные люди о таком предупреждают заранее.

– Приличные люди хотя бы из вежливости сами заходят на сайт, если им некогда разместить ссылки в социальных сетях! – отрезала Матильда и удалилась вслед за блогерами.

Уязвленный Владимир в тот же вечер изучил сайт «Арт-Табурета» и немного успокоился – среди ссылок, ответвлений и информационных поводов найти веб-трансляцию мог лишь тот, кто задавался такой целью. Первая камера была установлена над входом, вторая – в одном из тренинговых классов. Несмотря на поздний час, там сидели какие-то менеджеры и беззвучно открывали рты – должно быть, что-то пели или выкрикивали речевки. Звука камера не передавала, и на том спасибо.

Несколько дней Владимир отчаянно репетировал в офисе с «отстающими»: Петром Светозаровичем, Молчалиным и Снежаной. В такие моменты ему казалось, что спектакль надо как минимум перенести на апрель, а лучше – совсем отменить. Потом приходила Ульяна, он учил ее «переводить» монологи Чацкого, чтобы зрителям было понятно: это именно перевод. И думал: «Вот славно-то как выходит, поскорей бы уже премьера, чтобы все мирные элитные мебельщики увидели это!»

На очередной репетиции с Софьей и Молчалиным Владимир волевым решением урезал этой парочке текст, сделав ставку на внешнюю привлекательность и пластичность главных героев.

– Ты идешь сюда с левой ноги. А ты выходишь как на подиум, тут поворачиваешься, чтобы все смогли разглядеть твое платье. Теперь – возьмитесь за руки и кружитесь молча, говорить будет Лиза. Она вас разнимает, вот так, а вы у нее над головой вновь сцепили руки. Теперь вот так. А теперь Софья обнимает, а Молчалин стоит как статуя. Ладно, пойдет. Только не забудьте последовательность.

Владимир собрался уходить, а Снежана продолжала прижиматься к Дмитрию, уже просто так, делая вид, что ужасно замерзла.

– Я же не прошу многого, просто обними меня, как подругу! – потребовала она.

Режиссер покинул место действия, оставив парня выпутываться самостоятельно.

Нина сидела на своем рабочем месте, вид у нее был встревоженный.

– Мы освободились, артисты еще там, – доложил Владимир.

Реакции не последовало. Нина смотрела куда-то в сторону и молча шевелила губами.

– Эй, ты чего?

– Да ерунда, – принужденно улыбнулась она, – разберемся.

– Ну, разбирайтесь тогда. А можно я быстренько в Интернет выгляну? С твоего компьютера?

Нина пустила его за стол, а сама отошла в сторону с каким-то списком: очень сильно переправленным и исчирканным чернилами разных оттенков.

– Десять сюда – но тогда минус пять, а смысл? – бормотала она. – А если семь сюда, а три… Нет, тут же еще одиннадцать! Да что ж такое!

Владимир, который уже несколько дней шпионил за Умпалумпом, позабывшим про декорации, по памяти набрал в браузере адрес «Арт-табурета» и нашел нужную веб-камеру. Появилась надпись: «Изображение загружается». Вот сейчас загрузится, режиссер увидит пустую сцену и сваленные в глубине листы фанеры и позвонит дочери. Потому что дальше тянуть нельзя.

Нина что-то снова зачеркнула в своем списке, потом вписала пару слов. Изображение все еще загружалось, и тут появилась Лариса.

– Чего делается вообще в моей жизни! – сказала она громким шепотом, так что было слышно и Владимиру, сидевшему за столом поодаль.

Нина не реагировала.

– Мой-то уже имена будущим детям придумал! Исидор, Каролина и Феофил!

– Он их с моделями мебели не перепутал? – поинтересовалась Нина.

– Не. Для мебели слишком просто. Мебель требует многозначности. Это Эдик так говорит. Я вот только не понимаю – зачем имена придумывать, если все равно бросишь… Да еще и с тремя детками…

– Да не бросит он тебя! – взорвалась Нина. – Что ты ходишь и твердишь одно и то же: «бросит, бросит». Себя мучаешь, а меня достала уже!

– А чего это ты на меня, вообще, кричишь?

– Да потому что! Тут проблемы, а ты все о своем Эдике!

– Я же не знала, что тут проблемы, – примирительно сказала Лариса. – Ты объясни, чем орать.

– Я не ору, – тихо сказала Нина, – у меня мест в зале не хватает. Ты же помнишь: всем артистам по билету. Всем сотрудникам – по два. Плюс список гостей Светозаровича. Плюс ВИП-персоны. А зал маленький, мест мало, сама видела! Даже если привезти дополнительные стулья или там, на месте, взять – все не помещаются. А Светозарович сказал: решайте эту проблему как хотите, меня не отвлекайте. У него потому что свои проблемы. Я с утра уже сижу над этими списками, вписываю, вычеркиваю – ничего не получается. Некуда сажать народ! А посадить надо.

– Я ведь не знала, – примирительно сказала Лариса, – я думала, у тебя все под контролем. Никто же из наших особо не собирался.

– Это они поначалу не собирались. А теперь все хотят. И лишние билеты просят. Эфа всю семью притащить хочет.

– Ну, хочешь, я свой отдам? И Эдика попрошу. Вот у тебя уже два запасных билета. И с другими поговори тоже. Улька добрая, отдаст. И Федя – ты ему только свистни. Так и наберешь.

– Спасибо, – нервно ответила Нина и что-то вписала, – за участие – спасибо. Только два билета не решают проблему. Даже четыре – не решают. Но все равно. Хоть что-то.

– Так что ты думаешь – у него со мной серьезно? – снова зашептала Лариса.

Тут изображение «арт-табуретовской» сцены загрузилось, и Владимир перестал прислушиваться к разговору. Потому что художник от слова «худо» был на месте! И не просто был – а малевал от всей души какую-то дикую абстракцию. Вольно и свободно возил кистью по фанерному щиту, установленному на сцене. А рядом паслись еще двое: видимо, дружки его, подельники!

«Сейчас я им устрою завтрак на траве!» – подумал Владимир. Вскочил с места, криво натянул куртку и, не дожидаясь лифта, бросился вниз по лестнице. В «Арт-Табурет»! Пока еще не все испорчено!

Нина села за свой рабочий стол, свернула окно с веб-камерой. Открыла файл со списком приглашенных, внесла все исправления, снова распечатала и погрузилась в раздумья.

Выбежал из репетиционной взъерошенный Дмитрий. За ним выплыла Снежана.

– Ниночка, – сказала она, – ты чем-то, по-моему, очень расстроена. Тебе не идет, и от этого через десять лет могут появиться морщины.

– Билетов гостям не хватает, – коротко ответила та.

– Да, кстати. Папа просил еще три билета для своих друзей. Как мы это устроим?

– Боюсь, что никак. Зал маленький, мест нет.

– Мы что же, огорчим друзей моего папы?

– Огорчим, – храбро кивнула Нина.

– А, ну ладно. Я скажу, что все билеты проданы. Что, как только я пришла в спектакль, сразу сделался аншлаг. Раньше надо было думать, – беспечно кивнула Снежана и направилась к лифту. – Котик, ты ведь меня проводишь?

– Нет! – ответил Дмитрий. – У меня дела. Надо к начальству.

И припустил по коридору.

Нина корпела над списком. Выгадывала, выкраивала. Мимо проходили коллеги, задавали вопросы. Узнав, в чем дело, отделывались дежурной фразой вроде: «Ниночка, ну ты справишься», «Ты молодец у нас, что-нибудь обязательно придумаешь», «Я в тебя верю» – и так далее. Но больше никто не пожелал расстаться со своими билетами. Наоборот: даже те, кто подумывал не идти на корпоративный спектакль, теперь поняли, что это будет интересное событие, которое нельзя пропустить.

Появился Федя. Покрутился вокруг, подошел к столу.

– А ты, Федюша, чего от меня хочешь? – устало спросила Нина.

– Я заметил одну вещь. Может, не в тему, но я все равно скажу, а то потом не скажу. Диму ты называешь Дмитрий. Режиссера – Владимир Игоревич. Всех полным именем или по имени-отчеству. Один я – Федюша.

– Хорошо. Буду с сегодняшнего дня называть тебя Дядя Федор. Доволен?

– А можно без дяди и без иронии? Относись ко мне, пожалуйста, серьезно.

– Прости, Федюша. Я не могу к тебе серьезно относиться. Потому что ты сам – несерьезный. Смотри, что у тебя на голове.

– Я это нарочно. Облегчаю людям жизнь. Знаешь, когда нечего сказать, обычно говорят – и вообще, у тебя на голове черт-что.

– Тебе нравится, когда так говорят?

– Мне нравится это черт-что. Но если хочешь, я завтра же подстригусь под Димку. Хочешь? Скажи – и я это сделаю. Тогда ты будешь ко мне серьезно относиться?

– А как же роль бабушки? Я же говорю – ты несерьезный. Решили ведь, что ты – бабушка-хулиган. А ты подстригаешься, и роль насмарку.

– А я попрошу дреды отдать мне на память. И на спектакль приделаю их к черепу пластилином. Как букли. Ну так что? Что мне сделать?

– Федюша, ты так не вовремя. У меня тут полный завал с билетами. Мест в зале не хватает – минимум двадцати. Желающих больше, чем билетов, и никому не откажешь. Кажется, мы пропали. То есть я.

– Ну-ка дай посмотреть.

– И что ты сделаешь? Я весь день сижу над этим!

– Пусти, говорят. Я такую программу напишу, которая методом случайных чисел всех рассадит по местам, – соврал Федя.

– Ой, Федюша, ты можешь? – не поверила Нина и подвинулась.

Компьютерный гений заглянул в список на экране. Посмотрел на распечатку того же списка. Развернул все окна – и увидел сцену «Арт-Табурета».

– Расслабься, разрулим, – сказал он, придвигаясь к Нине все ближе и ближе. – Я тебе сейчас начерчу схему решения этой пустяковой задачи.

– Хорошо, спасибо, – отодвигаясь от него, кивнула Нина. – Значит, одну проблему мы условно решили.

– А есть и другие?

Оказалось, что есть. Просто на фоне грандиозного завала с билетами они померкли.

– Петр Светозарович велел сделать небольшие сувениры для зрителей и участников, – пожаловалась Нина. – А денег-то лишних нет. Придется сувениры вырезать из фуршета. Из выпивки – исключено! Если спектакль прова… не очень хорошо получится, только алкоголь спасет ситуацию. Так Павел Петрович сказал. Закуски у нас тоже не особо какие. ВИП-стол вообще нельзя трогать, это самое главное. Я уже решила отказаться от сладкого в пользу сувениров, но на эти деньги можно только ручки с корпоративной символикой заказать. А это как-то совсем по-нищебродски.

– Э-хм? – рядом с Ниной и Федей остановился старик Тугоуховский. – Я слышал, билетов не хватает? У-хм. А у меня вот, значит, некого уже звать. Ты мой билет возьми и отдай тем, кому нужнее.

И исчез, оставив на столе фантик от своих вечных «барбарисок».

– Конфеты! – возликовал Федя. – Сувенирные конфеты «Возвращение Чацкого»! В специально отрисованных фантиках! Хочешь – закусывай ими, хочешь – бери домой, как сувенир. Я вот конфеткой закушу, а фантик возьму на память. И от сладкого на фуршет не надо отказываться!

– Федя… – пробормотала Нина, – как у тебя голова варит!

А сама уже искала в Интернете фирму, которая взялась бы за такой заказ.

– Ой, – вдруг остановилась она, – а кто же фантики нарисует? У нас ведь еще афиша!

Это была третья проблема, самая незначительная. Петр Светозарович велел для пущей торжественности сделать афишу спектакля. Распечатать и повесить в «Арт-Табурете» в день премьеры. «И чтоб модно – с фотографией, со всеми делами», – добавил он.

Агентство, в котором «Мир Элитной Мебели» заказывает дизайн каталогов, заломило за одну несчастную афишу невероятную цену. Но уж афишей Нина решила пожертвовать, это такие пустяки на фоне нехватки посадочных мест и отсутствия сувениров.

– Значит, так, – распорядился Федя, – ты, вообще, расслабляешься совсем, по всем этим трем пунктам. Сготовь кофе, а я сейчас нарисую тебе все. Ты только не говори начальству, что я в этих делах шарю, а то приставят забесплатно каталоги верстать, знаю я наши порядки.

Нина вскочила с места и послушно побежала к кофеварке. Федя развалился в ее кресле и начал одну за одной открывать неизвестные программы.

– Не зря я тебе на секретарский комп установил в свое время полный дизайнерский пакет, – сказал он, – хоть и по ошибке. Но сейчас это кстати. Экономит нам сколько-то там времени. Значит, фантик и афиша.

– С фотографией! – напомнила Нина. – И со всеми делами. Дела – это, наверное, список главных действующих лиц? А фото где взять?

– Вот уж этого добра у нас навалом, – заявил Федя. – Помнишь, та тетка, с синими волосами, нудная такая, Эдуарду Петровичу фотик вручила и велела наших княжон отщелкать? Так она, поди, выложила в свои соцсеточки оригиналы в хорошем разрешении. Скачаем оттуда самую лучшую. В центр афиши – фигак – и готово. Кто будет разбираться потом? Княжны – наши, из спектакля. В сценических костюмах. Все как положено!

Нина поставила перед ним чашку кофе.

– Ты действительно – компьютерный гений! – сказала она. – И просто очень большой умница.

– А то! – ответил Федя, открывая свернутую ранее вкладку с сайтом «Арт-Табурета». – О, смотри, смотри, нашего режиссера показывают! Смешно он как руками машет, когда без звука!

Владимир примчался на место трагедии очень быстро. По счастью, Матильду не встретил. И – прямой дорогой – на сцену. Двенадцать фанерных щитов – по три на каждое действие – уже стояли на небольших устойчивых козлах. Про опору Владимир совсем не подумал, когда давал задание, но художники сообразили сами, и теперь декорации не рухнут во время спектакля на незадачливых артистов. Хорошо. Но, может, стоило бы рискнуть – вдруг доска прихлопнет Снежану? Какие заголовки рисуются! «Дочь древесно-стружечного короля придавлена фанерой!»

Девять щитов уже были полностью расписаны: лишь кое-где Умпалумп добавлял точек и закорючек. Готовые декорации стояли на сцене и в зрительном зале. Осветитель включил весь свет, спустился вниз и давал советы:

– Вот тут еще канделябр пририсуй, а то место пустое.

– Это не пустое место. Это воздух. Он необходим, как воздух, – отмахнулся художник.

– Тогда люстру сделай попышнее! – не отставал осветитель.

– Чувак, у тебя прямо какая-то навязчивая идея с осветительными приборами, – оттащил его в сторону один из дружков Умпалумпа, – но ты пойми, чувак, нарисованная лампа не будет светить. Светить будешь ты из своей будки.

Владимир подошел к ближайшему щиту. На серой поверхности легкими штрихами было нарисовано окно, колонна, перспектива уходящих вдаль комнат. Вроде бы – эскиз, больше похожий на книжную иллюстрацию, но это, кажется, было то, что надо.

На следующем щите карандашом были намечены контуры парадной лестницы, и второй молодчик что-то размечал в углу при помощи карандаша и рулетки. Умпалумп представил Владимира своим дружкам.

– Здесь дверь вырезаем или левее? – спросил тот, что делал замеры.

– Какую дверь? – не понял режиссер. Умпалумп достал из кармана измятый листок и без выражения прочитал:

– «Молчалин, вот чуланчик твой». Дверь в каморку Молчалина, четвертое действие. Еще должна быть дверь в комнату Софьи, но это первое действие, оно пока сохнет.

– А что с дверью-то?

– Прорежем, повесим на петли. Они же ходят туда-сюда или нет?

– Да, да, ходят! – обрадовался Владимир. – Я вначале думал их за кулисы отправлять. Но двери – это очень хорошо. Зрители почему-то любят, когда на сцене то открываются, то закрываются двери.

– Ну что, тут вырезаем? – нетерпеливо спросил парень, делавший замеры.

Владимир кивнул. Потом Умпалумп отвел его на сцену, к подсыхающему щиту, и сказал:

– Первое действие, центральная часть декорации. Тут будет дверь. А часы я рисовать не стал. Вот место для них. Надо какие-то настоящие часы повесить, чтоб стрелки в них вертеть.

– А я смотрю, вы внимательно прочитали пьесу! – одобрительно сказал Владимир, разглядывая декорацию первого действия.

– Чти ТЗ! – непонятно ответил его собеседник.

– Двух дней хватит на то, чтобы двери повесить? – спросил Владимир. – Хотелось бы генеральный прогон в декорациях провести. И еще часы…

Умпалумп заверил, что им хватит завтрашнего вечера. Уж что-что, а двери на петли повесить его друзья смогут: они ремонтом на жизнь зарабатывают, а рисуют в свободное время.

– Ремонтники, значит? – обрадовался Владимир.

Два дня назад он встретил во дворе Таира. Тот посмотрел на режиссера умоляюще и сказал: «Порекомендуй своим соседям кого-нибудь еще, пожалуйста. Я хочу, но не могу им отказывать!» Из окна пятого этажа высунулась старушка и закричала: «Молодой человек, это вы тут ремонты всем делаете? Зайдете ко мне на стиральную машинку поглядеть?» Таир метнулся за помойку. «Вам показалось, – крикнул старушке Владимир, – это курьер привез мне зимнюю резину!»

– Ребята, у меня к вам по ремонту предложение. Я вам сейчас дам телефон одного человека, он просто зашивается с заказами. Нужна вам работа?

– Им нужна работа. Вы только за эту заплатите сначала, – напомнил Умпалумп.

– Ой, конечно. Распишитесь вот тут, – встрепенулся Владимир, и три тысячи из фонда «на непредвиденные расходы» перекочевали в кошельки художников. Все трое оставили затейливые закорючки на расписке, заготовленной Ниной.

Кстати, Нина. Режиссер набрал ее номер.

– Слушаю! И смотрю! – сказала она. – Вы сейчас на сцене стоите, и я вас вижу.

– Отлично, – ответил Владимир. Хотя он опять забыл про веб-камеру и снова был недоволен тем, что за ним подглядывают, но что уж, сам хорош, надо было окошко-то закрыть. – Я тебе сейчас покажу, так сказать, на натуре, а ты смотри и записывай в реквизит. Вот сюда нам нужны часы. Вот тут. Такие, чтобы можно было пальцем стрелки в них крутить. Сойдут даже игрушечные. Пусть кто-нибудь притащит из дома. Или по кабинетам посмотрите. Сгодятся и настольные. Тогда под них надо будет зарезервировать тумбочку, но этого добра у вас навалом.

– Записала! – весело ответила Нина. И нажала отбой.

– Чего ему надо? – спросил Федя. Он сидел на ее месте и ждал, когда принтер выплюнет распечатку с макетами фантика и афиши.

– Часы. Для спектакля. Найти надо.

– Найти – тоже мне?

– Да нет, конечно, ты и так сделал выше крыши! Конфеты-сувениры почти что по цене обычных конфет получаются. Правда, я хотела купить из бельгийского шоколада, ну ладно, ими же все равно закусывать. А афиши – ты прав – распечатаем на цветном принтере в кабинете Компетентного. Клевская афишка получилась. Только видно, что Эдуард фоткал: Лариса по центру… Ой, нет! Только не это!

– Я дебила кусок, просто я спешил, – потянулся к афише Федя, – сейчас исправим. Сфотографируем тебя и вставим в самый центр.

– Да я не о фото! Только что вспомнила – весь креатив в офисе надо утверждать у Эдуарда. А его на месте нет! А надо сегодня, прямо сейчас, отослать фантик, чтобы конфеты были готовы вовремя!

– Что вы там про Эдуарда бормочете? – Рядом с Ниной незаметно появилась Лариса. Ей рассказали.

– Вот нашли проблему на пустом месте! – пожала плечами та и достала из кармана новенький айфон. – Але, Эдик? Тут Ниночке надо срочно утвердить у тебя какой-то креатив. Можно я его утвержу? Ага. Вечером, как договорились.

Она убрала айфон и скомандовала:

– Показывайте, что вам подписать-утвердить.

– Вот, афиша. А вот – сувенирный фантик, – Нина торопливо разложила перед ней распечатки.

– Афиша вам особенно удалась, – полюбовавшись своим изображением, сообщила Лариса и дважды бойко скопировала автограф Эдуарда Петровича.

– А это законно? – осторожно спросила Нина. – Это, вообще, можно так?

– Ну конечно, можно! Я за него уже кучу бумажек подписала, еще даже до того, как мы… До спектакля, короче. Потому что бумажная волокита действует на его тонкую натуру угнетающе. Ладно, пойду, займусь своей бюрократией. На мою толстую натуру она как раз действует умиротворяюще. А ты в таких случаях обращайся в следующий раз прямо ко мне.

– Спасибо, Ларис, – сказала Нина. – Ты извини, что я на тебя сегодня кричала.

– А, ерунда, я уже забыла давно, – махнула рукой Лариса и ушла.

– Королевская пешка всем пришла на помощь! – пробормотал ей вслед Федя, которому хотелось быть единственным героем дня.

– Твоих заслуг не затмить никому. Ты – вне конкуренции, – заверила его Нина. – Давай еще раз пройдемся по плану действий.

– По действиям, пожалуйста, – во все брекеты улыбнулся Федя. – Сейчас ты заказываешь сувениры, а я закачиваю им на сервер изображение. Потом идем распечатывать у Компетентного афишу. А завтра утром освобождаем нужное количество стульев! Ты хорошо запомнила, что надо говорить? Лучше запиши, выучи наизусть, а потом сожги!

На следующее утро, как и договорились, Федя и Нина взялись за дело. Компьютерный гений нашел решение задачи, едва увидев на экране контуры сцены. Он напомнил Нине, что затея со спектаклем, которая поначалу казалась сотрудникам фирмы директорской блажью, теперь выглядит как что-то исключительно заманчивое. И те, кто не прошли кастинг, очень завидуют артистам.

– А мы, – рассуждал Федя, – дадим им шанс. Режиссер, может, меня придушит, но зато Светозарыч тебя не придушит. А это важнее. Раз они хотят играть, пусть будут гостями на балу. Придумает Владимир что-нибудь, как ты считаешь? Таким образом мы освобождаем порядка двадцати мест в зале – и сажаем всех лишних прямо на сцену.

Они открывали дверь в очередной кабинет, и Федя выступал с завлекательной речью: «Вы хотите участвовать в спектакле, но думаете, что все потеряно? Не думайте так! Есть вакантные места, их немного, записывайтесь скорее у Нины! Гости на балу у Фамусова! Благородные графы и барыни! Никаких репетиций и зубрежки! Но вы тоже будете играть на сцене!» После этой пламенной речи Нина просила каждого сознательного сотрудника поискать дома какие-нибудь подходящие часы, и они шли дальше.

К середине дня в зале появились свободные места, а в труппу влилось двадцать два добровольца.

– Федя… – запоздало спохватилась Нина, – как ты думаешь, может, стоило для начала посоветоваться с Владимиром Игоревичем?

– Уже не Федюша, да? – ухмыльнулся тот. – Не-а, не стоило. Поставим его перед фактом. Он говорил, что импровизации ему удаются лучше.

Глава тридцать третья

Восемнадцать необученных гостей

Наступили долгожданные выходные. И только для любительской труппы «Мира Элитной Мебели» это были суровые дни последних боевых репетиций на сцене «Арт-Табурета». Очень быстро все произошло: еще вчера, кажется, неуверенно читали с листа. Позавчера распределяли роли. А теперь уже дата назначена, билеты распределены, и отступать некуда. В следующую пятницу – день общего позора. Или триумфа. Как получится. Главное, что после спектакля – банкет.

Нина без устали бегала, планировала, звонила, заказывала. Так что благородный Федя, помимо заботы об игрушечном шпице, взял на себя обязанность опекать «гостей бала».

Он нарочно приехал на репетицию пораньше. Новенькие – тоже. Уселись в зале, ручки на коленочки, как средняя группа детского сада. Тут и Владимир подоспел.

– Вы – зрители? – строго спросил он у незнакомцев. – Вам мало подглядывать за нами через веб-камеру?

– Это не зрители, – загадочно сказал Федя и махнул рукой в сторону кулис: мол, выйдем, поговорим один на один.

Импровизация, которую он услышал от Владимира, превзошла все ожидания.

– Я их не звал. Их в списке нет, – успокоившись немного, сказал режиссер. – Пойди и прогони всех по домам, раз это твоя затея.

– Я не могу, – ответил Федя, – они уже настроились. И билеты их мы раздали.

Владимир сжал кулаки.

– Не надо драться, – попросил компьютерный гений. – Мы оба в очках. Будет много ран и осколков.

Режиссер продолжал наступать. Тут из темноты появилась Ядвига и спросила, как бы между прочим, словно все трое сегодня уже виделись и теперь снова встретились на светском приеме:

– А кто здесь так красиво и образно выражался?

Владимир отпираться не стал. Потом, указав пальцем на виновника, добавил, что ругался он не просто так, а потому, что милый мальчик в последний момент осчастливил труппу целой толпой статистов.

– Может быть, среди них и мужчины есть? – поинтересовалась Ядвига.

– Четверо, – вежливо ответил Федя. – А вам для каких целей?

– Это полезное приобретение, – проигнорировав двусмысленность вопроса, кивнула Ядвига. – Я все-таки думаю, что выносить декорации должны не артисты, переодетые слугами, а такие вот добровольцы.

Декорации. Двенадцать щитов – по три на каждое действие. Столы, стулья, козел для Молчалина и прочая мебель, которую Петр Светозарович соблаговолит показать публике. А ведь она права!

– Допустим, мужчин берем рабочими сцены, – почесав бровь, согласился Владимир. – А с девчонками что делать?

– Гости на балу! – подсказал Федя.

– Сколько гостей? – по-деловому спросила Ядвига.

– Восемнадцать.

– Восемнадцать необученных гостей и неделя до премьеры… Интересная задача. Ну, допустим, можно и этих гостей как-то пристроить. Пока слуги будут таскать мебель для третьего действия, гости вполне могут сделать простенький проход. Может быть, даже выйти с двух сторон. Какой-нибудь реверанс с полупоклоном. Надо на них посмотреть для начала. А потом пусть стоят в глубине сцены и подпирают стенку, изображая светские беседы.

– Ядвига… милая… ты можешь это сделать? – взмолился Владимир.

– Раз я об этом говорю. У меня нет вообще-то привычки бросать слова на ветер, – высокомерно ответила она, и прожигая Федю взглядом, приказала: – Ну что, бабушка-недоразумение, веди меня знакомиться с гостями бала. Девушек беру на себя. Надеюсь, с четырьмя мужчинами Владимир как-нибудь управится.

Мужчины были только рады тому, что на сцене им кривляться не надо, а помощь они окажут существенную. Владимир выхватил Ларису из толпы подруг и назначил ее генеральным директором синих халатов. Это означало, что она должна проследить, чтоб халаты, в которых в самом начале первого действия выбегут на свой танец княжны, не разлетелись по всем кулисам, а висели в условленном углу, где «слуги» в любой момент смогут их спокойно взять.

Постепенно собралась вся труппа – за исключением Софьи и Молчалина. Снежана застряла в пробке («Проспала, бездельница. Пробок сегодня нет», – рубанул Компетентный Борис), а Дмитрий отпросился заранее – сдавал норматив. Приехал Горюнин, попросил двух-трех помощников спуститься с ним к машине. Вернулись они довольно скоро. Четверо мужчин с трудом несли крупный и явно тяжелый сверток. Сверток осторожно поставили на сцену. Горюнин развязал веревки, снял темную ткань: и все увидели старинные напольные часы, какие вполне могли стоять у Фамусова в доме.

– Наша семейная реликвия, – пояснил Горюнин. – Не ходят уже лет пятьдесят. Там, кажется, и шестеренок внутри не хватает. Стоят, место занимают. Но вы их сильно не ломайте, я потом заберу обратно. А то сестра расстроится.

– Я, я буду их ломать, но не сильно! – рядом с часами уже стояла Елена. – Покажите, чего тут можно крутить, а чего нельзя.

Горюнин продемонстрировал, как открыть стекло, как перевести стрелки. Тем временем новенькие вынесли на сцену декорации первого действия. Один из них предложил поставить два боковых щита под незначительным углом к центральному, чтобы усилить ощущение уходящей вдаль перспективы, и режиссер идею одобрил.

Владимир проверил, хорошо ли открывается дверь, плотно ли закрывается. «Вошел» в декорацию. Между тонким фанерным щитом и задней стеной сцены оставалось небольшое пространство: здесь до поры до времени затаятся Молчалин и Софья. Он «вышел» обратно.

– Главное, не влететь в эту дверь с разбегу – там стенка, – сказал он. – Впрочем, тех, кто будет пользоваться дверью, сейчас как раз нет. Тогда начнем сначала. Надо, чтобы танец сразу захватил зрителя. Елена спит на сцене с книжкой. Часы поставьте вон туда. Ульяне приготовиться.

Один из новеньких предложил на обороте каждого щита написать номер действия и порядковый номер – чтоб не запутаться. И был отправлен на поиски маркера.

Водитель Петра Светозаровича уже сидел за пультом и готов был в любой момент запустить колдовской вальс. Княжны вооружились метлами и накинули поверх черно-белых платьев синие халаты.

– Я думаю, вы справитесь без меня, – оглядев их, сказала Ядвига, – а мы с гостями бала будем репетировать на первом этаже.

И под ревнивые взгляды княжон увела новеньких за собой.

– Видите, как все удачно сложилось! – подходя к Владимиру, сказал Федя. Таким самодовольным тоном, как будто это он сам все столь ловко придумал.

– Да. Ядвига снова нас выручила. Так, а ты почему не в платье?

– Я же в третьем действии только выхожу.

– Кто в третьем действии бабушка – тот весь спектакль бабушка. Переодевайся и учись двигаться. А то наступишь на подол и растянешься на сцене.

Ведьмы-уборщицы повторили свой танец три раза, прежде чем Владимир полностью все одобрил.

Явились Снежана и Дмитрий и заняли свои места между стеной и декорацией.

Федя бродил по залу в черном платье, демонстративно кутаясь в шарф и корча страдальческие физиономии.

В начале третьего действия Ядвига вывела на сцену испуганных гостей бала. Княжны тут же перестали ревновать и посмотрели на них свысока: это не конкурентки.

– Спину прямо! Носок тянуть! И запомните: на спектакле все должны быть в одежде черно-белых тонов! – распоряжалась Ядвига. – По двое. Теперь по трое. Спину прямо, я сказала! Хорошо, хорошо, только дома все повторите перед зеркалом. Вообще, неплохие кадры могут получиться.

– Кстати, о кадрах, – спохватился Петр Светозарович, – Нина, кто у нас фотографирует?

Нина замешкалась. Обычно фотографии мебели для каталогов делал Эдуард Петрович, а если он был в отъезде или творческом кризисе – приглашали специального человека за отдельную плату.

– На фотографа денег не выписали, – сверившись с записями, пискнула Нина, – только на видео.

– Надвигается катастрофа! – страшным голосом сказал Петр Светозарович. – У кого-нибудь есть знакомый бесплатный фотограф?

– У меня друг. Немного фотографирует, – раздался в звенящей тишине голос Молчалина. – Могу позвать.

Его друг, конечно, был не профессионалом, а только любителем. Вдобавок свой старый фотоаппарат он продал, а новый еще не купил. Но Дмитрий знал, у кого одолжить неплохой аппарат. А если он позовет друга, решается вопрос с девушками. Ни одна не посмеет возмутиться, что он не пригласил ее на спектакль. «Понимаешь, единственная, – скажет он, – нужно было спасать ситуацию и срочно искать бесплатного фотографа. Вот я Тараса и приволок. А билет-то мне дали только один!» Это ведь будет даже правда. А то, что он скажет эту правду не одной, а трем «единственным»… Ну не требуйте слишком многого от Молчалина!

Но фотографом дело не ограничилось.

– Значит, на видео деньги у нас есть, – хищно ощерился Петр Светозарович. – И кто же будет производить видеосъемку?

Нина поспешно отступила в тень. Об этом она совершенно забыла. Владимир пару раз взмахнул рукой, пытаясь привлечь ее внимание, и указал на веб-камеру. Но Нина его не поняла. Зато понял Петр Светозарович. По-своему.

– А, ну конечно, Владимир. Нина, записывай, камеру приведет Владимир.

– Откуда, как? – оторопел тот.

– Вы же постоянно снимаетесь в кино. Значит, камеру найдете. Давайте продолжать репетицию. Нина, что ты стоишь, записывай. Дмитрий – фотограф, Владимир – видеокамера. Все за тебя приходится делать!

Нина с сочувствием взглянула на режиссера и развела руками: мол, ничего не поделаешь, пишу.

«Хватит с вас веб-камеры! – зло подумал тот. – Нашли палочку-выручалочку!» И тут же забыл обо всем, полностью погрузившись в третье действие.

На следующий день, в воскресенье, к началу репетиции явились все, кроме Петра Светозаровича. Ядвига сказала, что не знает, в чем дело: сама она с утра ездила в парикмахерскую и до «Арт-Табурета» добиралась на такси, а у мужа был какой-то важный разговор, но он обещался быть вовремя. Не было и водителя босса, и телефоны ни у одного не отвечали, поэтому Владимиру пришлось самому сесть за пульт. Чтобы не терять времени, прогоняли сцены, в которых не был задействован Фамусов.

Вскоре мебельный босс явился – мрачный, в сопровождении Павла Петровича.

Владимир было испугался, что старший директорский сынок выдумал способ сорвать спектакль или того хуже – позавидовал Эдуарду и в последний момент попросит какую-нибудь роль. Но тот тихо устроился в углу и глотал леденцы от кашля. Начали первое действие. Фамусов играл кое-как, и даже Ульяне, которая вилась вокруг него ужом, не удавалось спасти ситуацию. Когда же дошло до сцены, в которой Фамусов призывает Петрушку с календарем, действие и вовсе посыпалось. Деревянный Петрушка выглядел убедительнее, чем Петр Светозарович.

– Нет, нет, давайте с начала эту сцену! – не выдержал Владимир.

Петрушка послушно потрусил за кулисы, встал на изготовку. Петр Светозарович вышел на авансцену. Осветитель, вообразив, что сейчас прозвучит какой-то важный монолог, направил на него луч прожектора. Он, впрочем, не ошибся.

– Да, Владимир, вы были правы. Не очень-то у меня получается. Играйте как-нибудь без меня, – сказал директор и спустился со сцены.

– У вас дела, вы не сможете сегодня репетировать? – спросил Владимир. – Давайте мы с вами…

– Я играть не смогу. Я вот посмотрел на все это… Как оно – хорошо очень получается. Ловко так. А мне медведь на ухо наступил, или как это говорится. Словом – без меня. Я перехожу в зрители.

– Но вы – Фамусов! – еще не осознавая масштабов трагедии, сказал Владимир. – Это главная роль.

– Ну ты видишь же – не получается, – проникновенно сказал босс. – Не тем голова забита.

Повисла драматическая пауза, которую прервал звонок телефона.

– Але, слушаю! – рявкнул в трубку Петр Светозарович. – Я говорю – слушаю!.. Так найди и поговори еще раз! – Он убрал телефон и повернулся к Владимиру: – Найди кого-нибудь помоложе. Кто выучит за неделю все слова. Время еще есть, можно как-то выкрутиться. Я же не в последнюю минуту ходу дал. А мне, к тому же, надо будет встретить и проводить в зал одного очень важного человека с супругой. Сам Он придет!

– Какой еще Самон? – непочтительно переспросил Владимир.

– Ну Он! Сам! Благодетель наш! С супругой. Павлик три часа на морозе около спа-центра их караулил, чтобы билеты вручить лично.

– Два раза от охранников откупался! – прохрипел Павел Петрович. – Не положено стоять рядом с территорией, не имея членства.

– Так что вы тут репетируйте, ищите замену. А мы поедем решать дела поважнее.

Водитель босса, большой безмолвный свидетель трагедии, подошел к шефу и, склонившись, прошептал что-то ему на ухо.

– Ладно. Ядвигу потом домой привезешь, – ответил Петр Светозарович и добавил, уже обращаясь к артистам: – Видите, я вам даже звукооператора от сердца отрываю. Иду на такие жертвы! Вам остается только замену Фамусову найти. За неделю-то. Тьфу, плевое дело. Чтоб у меня так проблемы решались, как у вас.

И ушел в сопровождении простуженного Павлика.

– Мне чего, можно пока расслабиться? – крикнул из-за кулис Петрушка. К нему подбежала Лариса, что-то тихо и зло сказала. Петрушка спустился в зал.

Владимир сел на край сцены и обхватил голову руками. В голове было пусто. Последняя репетиция. Последняя. Впереди неделя, но найти, ввести – кого, и главное – как?

– Он в самом деле играл возмутительно, – нарушила тишину Ядвига. Артисты зашевелились.

– Может быть, вообще без Фамусова обойдемся? – предложила Снежана. – Все-таки это не самая важная роль.

– Давайте все вместе его уговаривать! – хором сказали княжны. – Если долго уговаривать, то…

Ядвига отрицательно покачала головой.

– А вы не можете сыграть? – с надеждой спросила Ульяна. – Владимир, а?

– Это будет выглядеть противоестественно. Совершенно не мой типаж. И кто будет пасти вас за кулисами, если я буду все время на сцене?

Все замолчали. Блестящие идеи кончились. И тут заговорила Елена:

– Владимир, вы же актер. У вас много друзей-актеров. Неужели не найдется среди них кто-то, кто играл эту роль?

Режиссер поднял голову. Огляделся по сторонам, словно впервые очутился на этой сцене. Как будто все его друзья-актеры стояли у него за спиной, в ряд, и он выбирал из них подходящего Фамусова. Но тут и выбирать было нечего. Стакан! Старый добрый Стакан Петрович, с которым они столько лет выходили на сцену в «Горе от ума»! Только бы у него никаких съемок в следующую пятницу не было!

– Перерыв! – объявил Владимир и бодро вскочил на ноги. – Когда я вернусь, будет ясно, играем мы с вами или нет. А пока – молитесь, кто как умеет.

Ядвига сделала знак гостям бала.

– Пока остальные молятся, мы с вами повторим выход, – скомандовала она. – Музыку на гостей третьего действия, пожалуйста. Это первый трек на диске с розовой полосой.

Владимир скрылся за кулисами, вышел в коридор. Открыл дверь пустой комнаты, которой предстояло стать гримеркой. Сел на подоконник, набрал номер.

Стакан ответил почти сразу. У него был выходной, и он на этот день убежал от семейства на дачу. Топил печку на первом этаже, лежал на диване, смотрел в потолок. Обрадовался другу – думал, тому заняться нечем, и он подъедет, составит компанию. Привезет что-нибудь с собой, разумеется.

– Не могу. У нас репетиция.

– А, «Горе от ума» на мебельной почве. Чего звонишь тогда?

– Ты свободен в следующую пятницу?

– В следующую? Это какое… Погоди-ка… Ну свободен. С понедельника по среду – съемки, в четверг – тоже дрянь какая-то, еще не понял какая. А в пятницу – свободен.

– С самого утра?

– Весь день свободен. Вот давай рванем на дачу. Погода – сказка, соседей – ноль. Никого видеть не хочу, а тебя… тебя – могу.

– У нас спектакль. У нас – Фамусов.

Владимир коротко постарался обрисовать ситуацию. Столько готовились. Столько репетировали. Так старались. Так надеялись. И вот.

– Согласен, – перебил его Стакан.

– Только это бесплатно получится.

– Да уж я понял. Но это то, что я тебе говорил. Артист не должен упускать свой шанс. Любую возможность играть. В крайнем случае – бесплатно. Иначе он говно, а не артист.

Владимир ликовал.

– Сможешь с нами на неделе прорепетировать? Я соберу труппу. В любое время, как скажешь.

– Не смогу. День на вас выделяю – и все. Извини. Прогон в день премьеры будет? Там и разберемся. Эх, помнишь, как мы с тобой…

Владимир вернулся к труппе.

– Фамусов найден, – торжественно объявил он.

– Ура! – закричали княжны. Все зааплодировали.

– А кто он – можно узнать? – спросила Евлампия Феликсовна.

– Это сюрприз, – ответил Владимир.

– Заведующей кадрами такие вещи о сотрудниках положено знать заранее.

– Это не ваш сотрудник. Это – мой сотрудник. Ну-ка давайте вернемся к репетиции.

Вечером Владимир снова позвонил Стакану – хотел убедиться, что все это ему не почудилось.

– Так, мужик. Если ты мне будешь всю неделю трезвонить и напоминать – я могу и передумать! – рассердился тот. – И вообще, я уже дома, сижу, восстанавливаю роль, а ты меня отвлекаешь!

Придется поверить в чудо. Тем более что в таких вещах Стакану на слово верить можно.

Так, что там еще? Какой-то «Сам он» с супругой. «ВИП-гости», о которых при нем обмолвилась Нина, но Владимир тогда пропустил это мимо ушей. Лишние зрители на сцене, в роли гостей бала и рабочих сцены, а в зале на их местах – кто? Похоже, Светозарович расхвастался по саунам и ресторанам, и в зале будут не только родственники и знакомые артистов и их коллеги из «Мира Элитной Мебели», но и какие-то посторонние люди. Которых пригласили не на милый домашний праздник, а на самый настоящий спектакль. Ладно, тут уж точно ничего не сделаешь. Об этом он побеспокоится в день премьеры. На сегодня – хватит тревог. Горячий чай, душ и отбой.

И вдруг в голове загорелся красный сигнал. «Владимир – камера». Он, конечно, не обязан камеры искать, его взяли ставить спектакль. Но он не отказался сразу, получается – обещал. «Ну и наплевать, Светозарович тоже обещал играть! Ничего ты не должен!» – жужжал внутренний голос. Но Владимир уже набирал номер дочери. Справился о здоровье Ум-палумпа, впервые без запинки выговорив его прозвище. Поблагодарил за декорации. Аня, в свою очередь, сказала «спасибо» за то, что работу художников оплатили сразу. Они были очень довольны и почувствовали себя востребованными. А для художников это так важно.

– Если ты настоящий художник, – вольно процитировал Стакана Владимир, – ты не должен упускать любую возможность порисовать. В крайнем случае – бесплатно.

– У них слишком много крайних случаев. Практически все случаи – крайние. А кушать тоже надо.

Постепенно перешли к делу.

– Понимаю, что дурацкий вопрос, но, кроме тебя, мне и спросить не у кого, – начал Владимир. – Так получилось, что нам нужен оператор с видеокамерой, который снимет наш спектакль. Деньги есть! Деньги выписаны. Вряд ли, конечно, у вас кто-то свободен. Или как?

– Да, у нас все заняты, конец года. Это когда?

– Следующая пятница. Вечер, где-то так.

– А… Знаешь, есть один фрилансер. Со своим оборудованием. Мы его зовем, если все наши камеры заняты. Вообще, он все снимает. Свадьбы, похороны, чрезвычайные ситуации. Снимет и вашу самодеятельность. Какой бюджет?

– Ой. Я забыл это уточнить. Я сегодня… – Владимир посмотрел на часы, представил, как поднимает с постели Нину, измученную подготовкой к корпоративному спектаклю, – завтра, давай я тебе завтра скажу?

– Отлично. Он во вторник к нам как раз зайдет, я бы поговорила.

– Вообще как – стоит надеяться?

– Ничего не гарантирую, но шансы есть. Конец года, всем деньги нужны.

Через два дня Аня, как и обещала, поговорила с видеооператором-фрилансером. И тот согласился «пработать корпоратив».

Глава тридцать четвертая

Бедный Петрушка

В день премьеры выпал снег. Он укрыл от посторонних взглядов все, что не успели достроить, убрать, подправить новые владельцы «Арт-Табурета». Красное кирпичное здание, одиноко стоящее в снегах, больше походило на декорацию.

Владимир приехал раньше всех: проснулся слишком рано, притом что ночью долго не мог заснуть, а, когда заснул, увидел странный сумбурный сон. Он один стоял на сцене, мебельная труппа сидела в зале. Артисты, предпринимавшие попытки подняться к режиссеру, мгновенно превращались в огромных тряпичных кукол. Потом стали появляться зрители, и Владимир был вынужден рассаживать кукол на сцене, перемещать их с места на место и озвучивать. К счастью, публика в зале сидела к сцене вполоборота, все пили шампанское и хвастались бриллиантами и ничего не замечали. И Елены среди кукол не было: она позвонила и предупредила, что опоздает. И это было даже хорошо, потому что куклы, скорее всего, уже не превратятся обратно в людей. Кое-как спектакль удалось доиграть, но в финале Владимир запнулся о куклу Чацкого, упал и понял, что все пропало. Его карьера рухнула. Он проснулся. Сердце колотилось, как после хорошей тренировки. Он все еще сжимал в руках тряпичную куклу, которая оказалась его собственной, хорошо знакомой подушкой.

По дороге к «Арт-Табурету» режиссер уже наяву, а не во сне представлял всевозможные проблемы и готовился к позору вселенского масштаба. И позор этот будет записан на видеокамеру, в назидание актерам-неудачникам, вообразившим себя режиссерами любительских спектаклей.

У входа в «Арт-Табурет», на свободных стенах и даже на некоторых стеклянных «аквариумах» висели афиши. В центре – Лариса, по краям – остальные княжны. К заголовку «Возвращение Чацкого» хотелось приписать «в город невест». На большом зеркале, которого раньше здесь не было, губной помадой было написано непонятное заклинание: «За самопил – печеньки!»

Владимир поднялся на второй этаж. В «гримерках» появились стулья, зеркала и вешалки. На сцене Нина и Федя по списку проверяли реквизит.

– Козел! – выкрикнул Федя, как будто он был ведущим аукциона.

– Здесь козел! – ответила Нина, обернулась и увидела Владимира. – Извините… Мы про коня для Молчалина.

– Я понял, понял. Продолжайте.

– Шпиц – сидит! Халаты – висят! Часы – стоят! – и так далее.

По залу уже бродили самые ответственные «гости бала» и проникались сознанием собственной причастности к большому искусству.

– Правильно, смотрите прогон и потом скажете мне, насколько это омерзительно, – распорядился Владимир.

Осветитель, словно он ночевал в своей будке, уже выставлял свет. Появился Эдуард Петрович в черном кожаном пиджаке, таких же брюках и в черной футболке с крупной белой надписью «I love London». Причем вместо первой буквы «о» в слове London помещалось знаменитое колесо обозрения, а вместо второй – эмблема лондонского метро, красный круг с надписью «underground».

На первом этаже рабочие со склада под руководством Горюнина разгружали мебель, которую Петр Светозарович велел показать на сцене.

Княжны разминались в коридоре: слышно было, как Ядвига отсчитывает такт, как слаженно стучат об пол каблучки.

Приехал его величество Стакан в сером спортивном костюме. Гости бала, а потом и артисты замерли и повернулись к нему, не веря глазам. Человек из телевизора так запросто расхаживает среди них, простых смертных!

– Знакомьтесь – Степан Петрович Токарев. Будет играть у нас Фамусова, – громко объявил Владимир. – Поскольку главные действующие лица уже в сборе, через десять минут начинаем прогон.

Из-за кулис высунулись любопытные княжны. Водитель Петра Светозаровича занял свое место за пультом. Владимир оглядел друга.

– Ты так и будешь в этом играть? – недовольно спросил он. – Фамусов – в спортивном костюме?

– Это вместо благодарности. Пожалуйста. Всегда рад стараться. Да, в первом действии я буду в этом. Потому что, черт возьми, я барин, и я у себя дома. Возвращаюсь после утренней пробежки и слышу, что у дочки в комнате играет музыка. Мне что, бежать переодеваться? А если честь фамильная под угрозой, но ее еще можно спасти?

Стакан всегда умел обосновать любую несуразность в поведении или облике своих персонажей.

– Допустим. А на бал ты тоже после пробежки?

– Это Чацкий – с корабля на бал. А я привез, между прочим, фрак. И он на мне даже застегивается. Все как положено. И черные лаковые штиблеты. Можешь в гримерную заглянуть, я там повесил.

Владимир проверять не стал – пора было начинать прогон. Рабочие-добровольцы вынесли задник, старинные часы и массивное кресло, в котором тут же угнездилась Елена. На ней был костюм Лизы – свободное хлопчатобумажное платье в широкую продольную черно-белую полоску, в котором она больше была похожа на исполнительницу негритянских блюзов, чем на горничную в доме московского барина.

Заиграл вальс «Hijo de la Luna». Княжны-уборщицы выбежали на сцену, как ночные призраки. Ядвига остановила их почти сразу. Ей все не понравилось! Кто-то начал не с той ноги, кто-то держал метлу не под тем углом, кто-то забыл накинуть синий халат. Она долго отчитывала девушек, одних довела до слез, других запугала до нервной дрожи. Ульяна стояла за кулисами и тоже дрожала. Хоть ее лично никто не ругал, но она приняла все слова и на свой счет тоже. Елена дремала в кресле, не обращая на шум никакого внимания. Княжны, уверенные в том, что из-за них теперь все провалится, тихо покинули сцену. Вновь заиграла музыка, призраки в синих халатах начали свой колдовской танец. На этот раз Ядвига не стала их останавливать, они оттанцевали, исчезли, проснулась Лиза, подкрутила часы – началось!

Владимир с волнением ждал выхода Фамусова. Действительно ли он вспомнил текст? Впишется ли в любительскую труппу?

Зря переживал. Стакан ничего не перепутал, а там, где нужно было быстро вжиться в незнакомую сцену, ему на помощь приходила Ульяна-горничная.

Снежана, украшенная трехэтажной прической с розочкой и бантом, появилась на прогоне в скромном брючном костюме: платья, сшитые для спектакля, висели в отдельной комнате, которую она вытребовала для себя лично.

Графиня-бабушка, с дозволения режиссера, тоже отложила платье до премьеры. Прочие артисты были в костюмах. Стакан, как и обещал, к третьему действию переоделся в свой фрак.

Ядвига с дедулей Тугоуховским договорились одеться парой отдыхающих: на нем был белый костюм и белая шляпа родом из 60-х, а на ней – белое летнее платье, расписанное черными бабочками, легчайшие босоножки, в волосах маленькая черно-белая шляпка на заколке, в руке – гротескный белый лакированный клатч, который она собиралась вручить супругу-графу сразу после выхода на сцену. Молчалин привез деловой костюм, который Владимир посоветовал поберечь для работы в офисе, а через коня прыгать и Софью очаровывать в том, в чем приехал: узких черных джинсах и белой футболке с лаконичной надписью «Я не с ней».

Произошла небольшая заминка со столами и гостями бала: в третьем действии они заняли всю сцену, негде было не то что княжнам развернуться, но даже поговорить Чацкому с Горичем.

Остановили действие, расставили столы и разместили гостей так, чтобы они создавали красивый фон, но не мешались под ногами. Начали снова.

Финальный монолог Чацкого. «Карету мне, карету!» Занавес.

– Ураааааа! – закричали княжны. – Мы сделали это!

– Ура-то ура, – заметила Ядвига, – только нужно еще отрепетировать поклон.

По ее мнению – и тут она была полностью права – на сцену по очереди должны были выйти все участники спектакля. Но чтобы этот выход не превратился в свалку, следовало продумать очередность. Вначале должны выбежать рабочие сцены и гости бала. За ними – княжны. Потом – парами – остальные артисты.

– Самым последним на сцену выходит режиссер, который все это создал, и зал взрывается аплодисментами, – закончила она.

– Нет, – возразил Владимир, – режиссер выходит вместе с хореографом. Без которого не было бы ни танцев, ни этого поклона. И много чего не было бы.

– Мне очень лестно, что ты так высоко оценил мой вклад. Но у меня с самооценкой все в порядке, я спокойно выйду на поклон в числе артистов. А в финале должна быть точка. Точка – это один человек, а не пара.

– Ядвига, у меня тоже все в порядке с самооценкой, но я не хочу присваивать себе то, что создано тобой! – не сдавался Владимир.

– Дети мои, – обнял их за плечи Стакан, – вот чего вы ссоритесь по пустякам? Мир так прекрасен! Давайте финальной точкой поклона буду я. И ничья самооценка от этого не пострадает. Идет?

Владимир крепко пожал ему руку. Да, это будет идеальная точка – при любом раскладе. Даже если спектакль провалится, Батяню освистать не посмеют.

Отрепетировали поклон. Ядвига отпустила артистов, отпустила и княжон – с уговором встретиться всем в коридоре за сорок минут до спектакля и как следует размяться. Гостей бала она оставила на сцене, чтобы немного помучить – заставляла их кланяться, занимать свои места у стенки в третьем действии, проходить по сцене.

Владимир понимал, что после генерального прогона останется около трех с половиной часов до премьеры, и заранее подготовился. Как занять любительскую труппу перед спектаклем, чтобы никто не нервничал и не нервировал других? Пусть гримируются. Он привез несколько коробок грима, раздал княжнам, рассказал, что нужно делать. Главными гримерами тут же самоназначились Снежана и Нина.

Потом было видно, кто из артистов прошел через чьи руки: длинные стрелки, обведенные черным карандашом глаза, яркие тени и помада – работа Снежаны. Бледные лица, темная помада, болезненный румянец, светлые тени – работа Нины. Подкрашивали и мужчин: наносили тон на лицо, самым смелым подводили глаза. Стакан заявил, что будет гримироваться сам, а остальные встали в очередь кто к Нине, кто к Снежане. И только Эдуарда Петровича Лариса не доверила никому. В итоге выбрала для него чересчур темный тон, который к тому же нанесла слишком щедро, и Чацкий получился таким загорелым парнем, словно он только что вернулся не из дождливой Англии, а с Карибских островов.

Вдоль коридора второго этажа, вниз по лестнице, до главного входа и обратно бродил Тугоуховский, мерно повторял слова своей роли: «О-хм, и-хм, у-хм!» и сорил фантиками.

Федю с позором изгнали из женской гримерной. Его доводы относительно того, что он стесняется переодеваться в платье на глазах у мужчин, в расчет не приняли. В итоге Снежана расщедрилась и позволила ему преобразиться в бабушку в своей личной гримуборной.

– Только если хоть пальцем мои вещи тронешь – я тебе счет выставлю с процентами, – ласково улыбнулась она.

– Может, я лучше в коридоре, на глазах у всех? – струхнул Федя, но все же выбрал комнату с платьями.

Тарас, фотограф-любитель и друг курьера Дмитрия, пришел пораньше, чтоб разобраться с чужим фотоаппаратом, настроиться и никого не подвести. Если совсем честно – то в первую очередь его интересовал сам аппарат: как раз такой он и собирался купить и был рад воспользоваться случаем изучить его в условиях, приближенных к боевым.

Снежана следовала за Дмитрием по пятам, уверяя, что им надо прорепетировать еще и еще. Тарас ее даже не заметил: ростом он был выше своего друга, чего немного стеснялся. Поэтому вниз и по сторонам старался не смотреть. Ему казалось, что прочие люди осуждают его за то, что он вымахал этакой каланчой. Заполучив в руки камеру, каланча и вовсе отключилась от внешнего мира.

– Нормально все? Новый год в силе? – спросил его Дмитрий.

– А, да… Нет. Меня же Верка… ну послала, короче. Прикинь, прямо перед Новым годом. Не гадина ли?

– Это же не повод не выпить. Со вспышкой разберешься?

– Хорошая вспышка. Я, главное, столько бабла на нее в прошлом месяце убил, а она…

– Ну. Баланс белого нашел?

– Все нашел. Кла-ассный зум. Зацени! Да, я такой хочу!

– Так и покупай. На сэкономленные от Верки деньги.

Снежана стояла в сторонке. О чем говорят два красавца-спортсмена, ей не было слышно. Но тот, второй, так наклонялся к Дмитрию, так страстно шептал ему что-то на ухо, что сомнений быть не могло.

Когда Тарас, вдоволь нажаловавшись на вероломную подругу, отправился тестировать фотоаппарат, дочка ДСП подошла к Дмитрию и тихо спросила:

– Это твой был, да?

– Да, друг мой. Будет нас фотографировать.

– Вот оно как. Ну понятно.

«Скорей бы уже спектакль, чтобы она от меня, наконец, отвязалась!» – со злостью подумал Дмитрий.

Владимир выглянул в коридор: с минуты на минуту должна была подъехать Аня с видеооператором, но что-то запаздывала. Вместо Ани к нему подбежал запыхавшийся Стакан. За Стаканом гналась немолодая женщина в синем халате – но не таком, как у «слуг» и «уборщиц» в доме Фамусова. Правда, Лариса все равно подкралась к ней сзади, чтобы убедиться: не утащила ли тетя реквизит?

– Спрячь меня, – шепнул Стакан Владимиру, – я гримировался в служебном помещении. Возможно, там хранят сверхсекретную тайну. Эта баба меня сейчас разорвет.

Вид у женщины в халате был совсем не грозный. Скорее – радостный. В руке она держала свернутый в трубочку журнал.

– Я вас узнала! – запыхавшись, сказала она и указала журналом на Стакана.

– Да нет, это другой мужик был, а я просто рядом проходил, вы меня спутали! – попытался выкрутиться тот.

– Да нет же, это вы, Батяня! Я смотрю все серии, не пропуская! Вы такой талантливый! Пожалуйста, подпишите мне на память!

Она развернула журнал и протянула знаменитому артисту.

Стакан приосанился. Наказывать его не будут.

– Та-ак, – сказал он, рассматривая свое фото на обложке, – ну-ка… Я такого и не видел даже. «Как расслабляется знаменитый Батяня – читайте на странице 12». Надо почитать, как я расслабляюсь. Может, расслаблюсь заодно.

Он нашел двенадцатую страницу и тут же захлопнул журнал. Лицо его вытянулось.

– Где вы взяли эту мерзость? – загремел он.

– У метро купила, кроссворды разгадывать. Так вы подпишете?

Стакан огляделся по сторонам в поисках урны, а лучше – пылающей печки, в которую можно было бы швырнуть проклятый журнал, но увидел только Ульяну.

– Стой! – приказал он. Ульяна остановилась. – Возьми вот это. Гадость эту… мерзость. Унеси куда-нибудь подальше и спрячь. Спрячь так далеко, чтобы никто не нашел. Тебе одной я доверяю!

– Хорошо, – невозмутимо кивнула Ульяна и удалилась с журналом под мышкой.

– Но как же… – растерялась женщина в синем халате.

– Я вам компенсирую стоимость вдвое, купите в два раза больше кроссвордов!

– Да я там почти все разгадала, я автограф хотела.

– Автограф напишу, какой скажете, хоть в стихах, где скажете!

– Я на фотографии хотела.

– Сфотографируюсь лично для вас, фотографию подпишу лично вам, пришлю лично вам, с курьером, только давайте больше не будем об этом журнале, а то я очень обиделся, а мне еще играть!

– Ну распишитесь хоть на чем-нибудь, – канючила женщина в синем.

Нашли какую-то рекламную листовку, Стакан оставил на ней замысловатый росчерк и пожелание удачи. Потом поймал Тараса, велел сфотографировать себя «для одной дамы» – и куда-то удалился.

По коридору промчалась Матильда с телефоном, остановилась возле ширмы, перекрывавшей выход на сцену, устало произнесла в трубку:

– Что значит – «не можем»? Вчера могли, сегодня – не можем? Значит, вы с самого начала были… А где мы еще семь рядов кресел возьмем? Вы вообще не мне должны с этим звонить, а директору. Кто возьмется за такой заказ пред Новым годом?

Матильда убрала трубку в карман, достала платок, промокнула лоб.

– Поставщики подвели? – дружелюбно поинтересовалась Елена, давно наблюдавшая за ней.

– Производители. Сначала обещали все кресла в зал к октябрю сделать. Привезли часть, попросили отсрочку до декабря. Теперь на март хотят перенести. А в марте у нас уже все должно работать! Сцена не может полноценно функционировать, если нет половины рядов.

– Да, форменные негодяи, – согласилась Елена. – Лучше бы вы у нас заказали эти кресла. «Мир Элитной Мебели» никогда не подводит клиентов!

– Эх…

– Мы производим мебель любой сложности по индивидуальному заказу.

– Ох…

– Несмотря на конец года, наши работники изготовят кресла нужной конфигурации к указанному сроку. Если, конечно, вам это действительно важно. Звоните мне в любое время… нет, стоп, не в любое. С девяти утра до восьми вечера.

В руках у Матильды оказалась визитка.

– Ух! – воспряла она. – Да, нам это очень важно! Я сейчас сбегаю и выясню, можем ли мы разорвать договор с теми и перезаключить с вами. Я быстро!

«Молодец я, – читалось на лице Елены, – поработала немного, теперь можно в спектакле поиграть!»

– Ухм… Охм… Эхм… – послышалось за спиной. Это Тугоуховский продолжал твердить свою роль.

Владимир снова выглянул в коридор – да где же эта Аня? Неужели в последний момент все сорвалось? Но тогда бы она предупредила…

– У нас авария, – раздался за спиной голос Ульяны.

– Кто-то умер? – подпрыгнул Владимир.

– Пока никто. Пойдемте.

– Ты не пугай меня раньше времени!

– А вы сами не пугайтесь, – посоветовала Ульяна.

Они прошли по коридору до парадной лестницы и стали подниматься на третий, еще не до конца отремонтированный этаж.

– Я очень волновалась, – объясняла Ульяна, – а везде сновали наши. Тогда я решила найти какой-нибудь тихий уголок, чтобы посидеть там и успокоиться. Но этот уголок успели найти до меня…

Вот они и пришли. На полу, на газетке, сидели Стакан и Петрушка. Последний уже прислонился спиной к стенке и легонечко валился на бок. Перед ними стояла пустая поллитровка, две походных рюмки, лежал разрезанный на восемь частей бутерброд с сыром. Вокруг валялись крошки. Собутыльники еще не знали, что обнаружены.

– Достань-ка календарь! – приказал Стакан. Петрушка не двигался с места. – Наливай, кому говорят! Э, да ты уже все. Откалендарился.

– Я еще не все… Не все я еще, – вяло протестовал собутыльник.

Владимир вырос перед ними, свирепый, как богиня мщения. За спиной у него маячила Ульяна – богиня мщения рангом пониже.

– Все, готов, – указывая на Петрушку, сказал Стакан. – Слабоватую труппу ты набрал.

– Ы-ы-ы… – пробормотал Петрушка.

– Что значит – «ы?» Вы играть сможете? – склонился над ним Владимир.

– О-о-о… – простонал тот.

– Но вы же говорили, что пьете в соответствии с поводом!

Петрушка сфокусировал на нем взгляд. Собрался с силами. И произнес:

– Я пил… в соответствии. Знаменитый артист. Грех не выпить. Повод оказался сильнее.

И закрыл глаза.

– А ты, Стакан?

– А что я? Я в силах сыграть что потребуется. У меня все просчитано. Мужик вот хлипкий попался.

– Мужик хлипкий… ты же его и подбил на пьянку! А где я другого Петрушку возьму за час до премьеры? Он же не очухается к спектаклю!

– Ну чего кипешишь? Вечно ты с обновкой. Выйдешь сам и сыграешь. А ты, дорогая, – это уже к Ульяне, – сбегай, позови кого-нибудь покрепче.

– Снова пить? – рассвирепел Владимир.

– Да при чем тут пить. У меня и нет больше. Вот, мужика надо куда-то отнести, не здесь же его бросать.

Ульяна покинула место трагедии. Петрушка захрапел. Стакан легко поднялся на ноги, демонстрируя полную боевую готовность.

– Как говорил Капитан, – покачал головой Владимир, – увидеть на сцене трезвого Токарева такая же редкость, как пьяного Полозова!

– Я Гадюкинсу позвонил вчера, – сказал Стакан, – рассказал про наш будущий триумф.

– Пригласить хотя бы догадался?

– Представляешь – догадался. Он не может. Привет тебе передавал. Ты бы тоже позвонил, а то поздно будет.

– Не знаю. Не могу. Что-то сдерживает. Понимаешь, получается, что я не звонил, не звонил. Может быть, из зависти к его успехам. У него жизнь другая совершенно. Позвонишь, а он: «Прилетел из Нью-Йорка, дал там концерт. Буду записывать аудиокнигу. Перечитал договор – кажется, мне ничего за это не заплатят, но отказываться поздно. На днях буду смотреть артистов для нового фильма. Соседская такса перекопала на даче клумбу, искала лису, нашла бутылку, которую мы с тобой лет десять назад заначили. Разбила, нализалась, всю ночь выла на луну собачий шансон». А мне что сказать в ответ? Пельмени подорожали. Капитан меня из «Зойкиной» выкинул. Я встретил подходящую женщину, но слишком поздно, наверное, ничего не получится. Вот такие новости. И я понимаю, что он многое не рассказывает, не хвастается, щадит меня. Только то, что считает забавным, чтобы повеселить. Но эти забавы – совсем из другой жизни, которая мне уже никогда не светит. И вот у него было все хорошо в этой его другой жизни – и я не звонил. А когда узнал о болезни – то сразу позвонил. Слетелся, как стервятник, полакомиться чужой бедой.

– Хуже, если узнал – и не позвонил. Ладно. Твое дело.

Помолчали. Петрушка захрапел в другой тональности. Да где ж эта Ульяна с подмогой, волк ее задери!

– Давай хоть быстро повторим, – наконец, сказал Владимир, – Фамусова и Петрушку.

– Мы сто раз это играли с тобой.

– Здесь другая сцена.

– Будем импровизировать.

Тут наконец объявилась Аня. Оказывается, она перепутала адрес и слегка заблудилась в промзоне, но видеооператору уже позвонила, он едет в правильном направлении и вот-вот будет.

– Так! – строго сказал Владимир. – Я пойду встречать дочку. А ты тем временем избавься от тела! Чтобы оно не вылезло на сцену в самый неподходящий момент.

И удалился. Навстречу ему вверх по лестнице уже спешили добровольцы – рабочие сцены.

– Был Петрушкой – стал телом! – патетически произнес Стакан над спящим собутыльником. – Бедный Йорик. Я знал его, Горацио…

Глава тридцать пятая

Омм, релакс, премьера

Аня вбежала в «Арт-Табурет», на ходу расстегивая куртку, снимая шапку, приглаживая волосы. Владимир уже спешил ей навстречу. И тут из ближайшего стеклянного аквариума выплыла Матильда. Оглядела гостью. Мысленно сверила с картотекой нужных людей и ринулась на приступ.

– Рада, вот просто до ужаса рада вас видеть! – пропела она. – Хотите сделать репортаж о нашем арт-пространстве? Я мигом проведу для вас индивидуальную экскурсию. У нас сегодня как раз спектакль, его тоже можно упомянуть, в скобках.

– Я как раз на спектакль, – ответила Аня, оглядываясь в поисках отца.

– Спектакль неплох. Но уверена, что для остроты и зрелищности основной темой репортажа лучше сделать «Арт-Табурет». Вы только оцените интерьеры! – напирала Матильда.

Судя по всему, интерьеры Аня оценила не слишком высоко. Еще бы! Ведь к их оформлению не приложил руку ее драгоценный Умпалумп.

– Все предложения – в рекламную службу телекомпании, – бросила она.

– Ваша рекламная служба обдерет нас как липку! Давайте договоримся один на один! – зашептала Матильда, крепко ухватила жертву за локоть и повлекла в какой-то закуток. По счастью, Владимир был уже совсем рядом.

– Папочка! – противным голосом закричала Аня так, что вздрогнули стекла в павильонах-аквариумах. – Папочка, меня уволили из телевизора, и я теперь буду жить на твоем иждиве-е-ении!!

Матильда остановилась. Отпустила Аню и брезгливо отряхнула руку.

– А, так вы не то, что нам нужно, – пробормотала она и быстро зашагала прочь.

Владимир обнял свое дитя, словно пытаясь защитить от всех Матильд мира.

– Жуткая грымза, – заметила Аня, высвобождаясь из объятий, – и приставучая. Откуда она узнала, что я на ТВ работаю? Я же не звезда там какая-нибудь. Надеюсь, ты не поверил, что меня взаправду уволили?

– Не поверил, – улыбнулся Владимир. – И никому не говори, что ты дочь артиста. Так бездарно не играет даже Снежана!

– Ай, подумаешь, я и не собираюсь играть. Вообще, театр – это прошлое. Ладно, пошли смотреть ваш капустник. Кубарев позвонит, когда подъедет, – надо его тут же встретить и спасти от этой синей вампирши. Ну веди меня!

«А ведь ей интересно, что у нас получилось», – подумал Владимир. По дороге Аня рассказывала о тяготах своей телевизионной жизни. Конкурс на позитивный новогодний сюжет, объявленный в сентябре, все еще продолжается. Репортеры как с ума посходили: в погоне за премиальным «позитивом» упустили несколько действительно важных новостей. В эфир уже вышло около сорока белых и пушистых репортажей, а начальство что-то не устраивает: тут не та тема, здесь не хватает общественной значимости. Наверное, просто не хотят раскошеливаться и платить премию. Новогодний выпуск потом составят из того, что уже выходило, а денежки себе заберут.

– Так чего же хочет ваше привередливое начальство? – заинтересовался Владимир.

– Да сами они не знают, чего! Чтоб позитивно, чтоб про успешный бизнес, но не называя его. Что-то бескорыстное – короче, не реклама, замаскированная под всякую там благотворительность, ты понимаешь. Молодые счастливые лица для общего плана. Одно медийное лицо для комментария.

– Медийное лицо тоже – молодое и счастливое?

– Любое сойдет. Мы уже всех доступных лиц перебрали. Я даже не думала, что некоторые до сих пор живы.

Поднялись на второй этаж. Владимир хотел проводить Аню за кулисы, показать ей сцену, зал, познакомить с артистами. Но коридор перекрыли княжны: началась разминка перед спектаклем.

На сцену можно было попасть и другим путем: через зрительный зал. Для этого следовало вернуться к главному входу, пройти по узкому коридору между двумя аквариумами, подняться по черной лестнице, спуститься в фойе, а через него – выйти в зал. Но тут появилась перепуганная Нина: гости уже съезжаются! В фойе замечены первые зрители, они пока пробавляются шампанским, но ужас-то какой! Скоро все начнется! Значит, через фойе лучше не ходить.

Специально для гостей открыли «театральный портал» в торце здания. Старые скрипучие ворота, через которые мебельная фабрика когда-то отгружала товар, заменили новыми, расписали под старину с элементами фэнтези, и вышло вполне здорово. Сквозь эти ворота, то есть, простите, портал, ВИП-персоны и простые зрители попадали в фойе, где их встречали нарядно одетые сотрудницы «Мира элитной мебели» и официанты с подносами.

Ядвига заметила Нину и велела ей разминаться вместе со всеми: официанты разберутся как-нибудь, им за это деньги платят, а танец сам себя не станцует.

– Молодые счастливые лица, – сказала Аня, указывая на княжон. – Тьфу, блин, я уже как зомби с этим репортажем. Все, что вижу, пытаюсь примерить к нему. Пора лечиться. Мы как-то на первом курсе делали коллекцию газетных шрифтов. Надо было найти примеры применения разных шрифтов в современной прессе, вырезать и наклеить в альбом. А кое-какие к тому времени уже вышли из обращения. Но найти надо! Типа – вызов принят. И наша группа ходила от киоска к киоску, потом стали просить у соседей макулатуру, один придурок даже оторвал дома обои и нашел под ними то, что надо. А я как-то поймала себя на том, что тянусь к вывеске антикварного магазина на Арбате: там был тот самый шрифт, которого мне не хватало. После чего я сказала себе: «Стоп машина. Это просто самостоятельная работа. Нечего с ума сходить!» Теперь надо, чтоб кто-то мне сказал: «Это просто премия!» Но премию ведь хочется!

Прошаркал по коридору старик Тугоуховский, повторяя извечное: «Эхм, ухм, ыхм!» Поделился с режиссером своими опасениями: а ну как он в последний момент перепутает реплики, как тогда быть? Исправиться или сделать вид, что так и надо? Владимир заверил его, что перепутать «эхм» и «ухм» – не слишком страшно. Как получится – так и получится.

– А это что за дедушка? – удивилась Аня. – Тоже артист? Я думала, у тебя студенты играют. Это разве не студенческий спектакль?

– Это не студенты. Это «Мир Элитной Мебели». Владелец фирмы решил сделать праздник для своих сотрудников. Вместо обычного корпоратива. Себе вытребовал главную роль, но в последний момент отказался играть. Спасибо, Стакан выручил, подменил гада.

– И Стакан Петрович тут? Кстати, а он же вполне медийное лицо. Батяня. Надо запомнить.

– Что-что?

– Да нет, это я опять брежу. Хотя подожди. Спектакль вместо корпоратива? А билеты платные?

– Да нет. Пригласили всяких сотрудников, коллег по бизнесу. Семейное торжество, можно сказать. Эй, ты чего?

Аня смотрела куда-то сквозь него.

– Успешный бизнес – без рекламы, – механически произнесла она. – Бескорыстный спектакль – просто чтоб самим порадоваться. Молодые лица – прыгают вон там. В главной роли – медийный Батяня. Слово режиссеру. Нарезка из зрителей. Найти какую-нибудь Золушку, которая играет принцессу. И Кубарев уже в пути. Ага, работаем.

– Ты, по-моему, и вправду бредишь, – заволновался Владимир и потянулся пощупать ей лоб.

– Вот теперь – не брежу! – отстраняясь, объявила Аня, достала фирменный блокнот телекомпании и что-то быстро-быстро начала в нем писать.

Появился Стакан в сопровождении мебельных добровольцев.

– Рапортую, товарищ главный режиссер! Тело Петрушки отдано на попечение вахтерше и спит на диване! Теперь я должен ей еще одну фотографию с автографом! Ты посмотри, на какие жертвы идти приходится! – И тут только он заметил Аню. – А это у нас кто? Наследница? Как дети чужие растут, а! Когда б вы знали, из какого сора… Пардон, это я о своем, не принимайте близко к сердцу. Эй, слуги мои верные! За мной! Проверим, нет ли здесь какого-нибудь бара?

Добровольцы смотрели на Стакана с обожанием. Владимир точно знал, что кафе и бары в «Арт-Табурете» откроются не раньше следующего года, поэтому позволил всей компании преспокойно удалиться.

Наконец приехал видеооператор. Владимир и Аня побежали его встречать, но Матильда оказалась проворнее. Живо определив, что перед ней стоит человек с видеокамерой, она вновь раскинула сети.

– Это не камера! – быстро сказал Владимир. – Это реквизит для спектакля. Ну живее, живее, скоро начало! Владимир Виленин, режиссер.

– Кубарев, – представился в ответ оператор. Матильду он, похоже, вообще не принял во внимание. – Когда я снимал в Бангладеш…

Кубарев был невысоким лысеющим человеком с вялым подбородком. На нем была темно-синяя куртка-пуховик, вязаная лыжная шапка и мешковатые штаны. Он был похож на бывалого походника, сменившего гитару на видеокамеру.

– Когда я снимал в Бангладеш… – повторил он уже для Ани, но та увлекла его за собой, в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. Владимир еле поспевал следом.

– Сначала снимаете спектакль для мебельщиков, целиком. Платят как договорились. Потом делаем сюжет для нас. Часть мебельного материала туда тоже пойдет. Обязательно нужен крупный план Батяни – ну вы знаете, из этого, сериала.

– Нормально. Знаю. Когда я снимал в Перу… – ударился в воспоминания Кубарев.

– Какой сюжет? – переспросил Владимир, догоняя дочь.

– Позитивный! Про успешный бизнес, без рекламы и с медийным Стаканом Петровичем на комментариях. Хорошо, что у нас с тобой разные фамилии! А то скажут: она своего родственника продвигает, не дадим ей премию!

– Когда я снимал в Никарагуа… – пробормотал Кубарев.

– Аня! Анечка, не надо сюжет! – заволновался Владимир. – Аня, это позор, я и так буду опозорен! И ребят жалко, они старались, но звезд с неба не хватают. Пожалуйста, остановись!

– Ты не парься, папа. Омм, релакс. Мы так смонтируем, что никакого позора видно не будет. Это же пози-тиииивчик. Новогодненький.

Они поднялись на второй этаж. Княжны уже разбежались. Личная гримерная примадонны Софьи распахнулась, и из нее, подбирая юбки, галопом выскочил Федя. Следом, размахивая руками, вылетела Снежана. Ее прическа как-то странно изменилась: покосилась на один бок, примялась и потеряла форму.

– Все утро в парикмахерской… – глядя сквозь Владимира и Аню, сказала она, – два часа работы. Одним махом.

Оказалось, что Федя, очутившись в комфортабельной отдельной гримуборной, решил там заодно и перекусить. Бутерброд съел целиком, а вот стаканчик с недопитым чаем поставил на узкий выступ в стене. И конечно, забыл. Переоделся, стал вертеться перед зеркалом, попросил Снежану «расправить бриллианты на сморщенной старческой шее». В роли бриллиантов выступали привезенные из Индии четки. Снежана приблизилась к бабушке, чтобы облить ее презрением… Задела розочкой неустойчивый пластиковый стакан… И чай попал в цель! Прическа была непоправимо испорчена!

– Отмените спектакль! Перенесите на послезавтра! – закричала на Владимира Снежана.

Из своей гримерной выскочили княжны – кто с пудрой, кто с феном, кто с расческой, кто с остатками грима.

– Да тут работы на пять минут, – вдруг сказала Аня. – Мы на последнем занятии как раз проходили этот узел. Одолжит кто-нибудь расческу, фен и воск для волос?

– Конечно! Вот, вот и вот! – защебетали княжны. Каждой хотелось принять участие в спасении спектакля.

– Ну и отлично. Проблема, тоже мне. Омм, релакс, сейчас еще лучше будет.

– Богиня! – выдохнула Снежана, позволяя увлечь себя в гримерку.

Из-за угла выглянул Федя.

– Пронесло? – спросил он.

– Будешь моей дочери должен. По гроб жизни, – отмахнулся от него Владимир. – Иди туда и будь на подхвате. Спектакль начинать пора.

Около мужской гримерной стоял, руки в боки, суровый Павел Петрович.

– Значит, Владимир, это… Игоревич, – сказал он. – Сам уже здесь. С супругой. Папаша их охмуряет. Им должно у нас понравиться. Очень должно. Сделайте так, чтоб понравилось.

– Я несколько месяцев это делаю. Вы в зал сейчас? Проводите, пожалуйста, нашего видеооператора.

– Кубарев, – протянул руку тот. – Когда я снимал на Игарке…

– Очень приятно. Я вас красиво поставлю в уголок, чтоб Сам видел.

– Кубарев. Видеооператор, – снова протянул руку Кубарев. – Я – не декорация. Я буду снимать спектакль. Встану там, где потребуется. Когда я снимал в Афгане…

Павел Петрович во второй раз пожал протянутую руку, снова сказал, что ему очень приятно, и повел оператора в зал.

Выплыла Снежана – с обновленной и еще более пышной прической. Бантик и розочку Аня благоразумно отцепила. Следом вышла «богиня» с феном в одной руке и расческой в другой. За ней, понурив голову, брел Федя.

– Как умно, Владимир Игоревич, – сказала режиссеру дочка Полторацкого, – вы догадались привести парикмахера! Как раз тогда, когда в этом была необходимость!

И умчалась на поиски своего Молчалина.

– У тети звездная болезнь? – спросила Аня. – Она, вообще, как, в уме? Я типа сюда приехала, чтоб ей три волосины начесать в другую сторону – и могу уже назад?

– Просто не знаю, как отплатить вам, добрая фея, за спасение моей жизни… – бормотал Федя, перебирая четки на своей «сморщенной старческой шее».

– Уйди куда-нибудь, ладно? Или просто помолчи. – попросила Аня. – Мне бы на сюжете сосредоточиться.

– Я сейчас умру, – послышался сдавленный голос Нины.

Владимир обернулся. Призраки в синих халатах уже приготовились к выходу.

– Сейчас никому умирать не позволяется! – строго сказал режиссер и посмотрел на часы. – Вот после спектакля – сколько угодно. Я сам умру рядом с тобой, если что-то пойдет не так. А теперь, как говорит моя дочь: Омм, релакс. Пятиминутная готовность.

Добровольцы уже понесли на сцену декорации первого действия. Снежана в нескромном канареечном платье тащила за собой упирающегося Дмитрия и шептала: «Нам надо заранее спрятаться за дверь, чтоб потом не стучать каблуками!» Елена невозмутимо листала «Горе от ума» – правда, держала книгу вверх ногами и тем выдавала свое волнение. Ульяна грызла ручку метелки, с помощью которой она очень скоро будет разгонять призраков-уборщиц. Аня сидела на полу в коридоре и сочиняла закадровый текст для своего позитивного репортажа. Текст сочиняться не желал, хотя начало уже было положено: «Еще несколько месяцев назад скромная секретарша (курьерша? уборщица? – найти!!!) не подозревала, что будет играть главную роль в спектакле „Горе от ума“, поставленном по бессмертной комедии великого Грибоедова».

Вернулся Горюнин, отправленный на разведку, и доложил: зал полон, Сам с супругой и Петр Светозарович сидят в центре, фотограф и видеооператор заняли выгодные позиции, осветитель и звукорежиссер ждут знака.

Знаком был выход Елены. Как только она прилегла в кресле, опустив на колени раскрытую книгу, по сцене пробежал луч света, зазвучал вальс «Hijo de la Luna», и спектакль начался.

– Только не сбейтесь, девочки, только не сбейтесь! – сжимала за кулисами кулаки Ядвига.

Федя принес из дома ноутбук и поставил на подоконник в коридоре, неподалеку от выхода за кулисы. Вокруг столпились гости бала и артисты, не занятые в первом действии. Веб-камера исправно транслировала все, что происходит на сцене, – только без звука. Но звук было хорошо слышно и так.

Первое появление Фамусова зрители встретили овацией. Владимир метался от кулисы к кулисе, выталкивая, подбадривая, успокаивая, – чуть не забыл, что ему играть Петрушку.

– Петрушка! – гаркнул Стакан. – Петрушка!

Владимир уронил режиссерский экземпляр сценария и выскочил на сцену. И вот он уже Петрушка – туповатый исполнительный слуга в доме Фамусова. Чуть согнулся в полупоклоне. И, не разгибая спину, мелко семеня, пошел на зов хозяина.

– Петрушка! Вечно ты с обновкой, – недовольно сказал Стакан и внимательно посмотрел на Владимира. Тот склонился еще ниже и вдруг вспомнил, что он в очках. Крепостной в очках, ну конечно!

Стянул очки, спрятал в карман. Выпрямился. Преданно и близоруко взглянул на хозяина.

– Ну, куды снял? Полож на место, – рассердился Фамусов.

Под аплодисменты зала Петрушка робко натянул очки и снова поклонился.

– Достань-ка календарь! – скомандовал хозяин. Петрушка тупо посмотрел по сторонам. Отрывной календарь, специально приготовленный для этой сцены, остался в кармане у вышедшего из строя бойца. А боец – дрыхнет на диванчике в каморке вахтера. Зрители хохотали, утирая слезы, а Владимир лихорадочно искал выход.

Ситуацию спасла Ульяна – выбежала на сцену, что-то сунула Владимиру в руки, метелочкой смахнула с него пыль и побежала дальше.

Владимир развернул «календарь». Это был злополучный журнал с фотографией Батяни. Фамусов подошел поближе. Взял журнал в руки, рассмотрел его, показал зрителям обложку. Спросил:

– Похож?

Зал нестройно ответил: «Да!» и «Похож!»

– Именной! – похвастался Фамусов.

Потом, вернув журнал застывшему в подобострастной позе Петрушке, властно произнес:

– Читай не так, как пономарь…

Дальше все пошло по накатанному, как было сыграно уже не раз: Фамусов говорил, Петрушка записывал, преувеличенно живо реагируя на каждую реплику. Зал смеялся и аплодировал. Сам-покровитель утирал слезы. Владимир узнал его и оробел – совсем как гости бала после появления именитого Батяни в их любительских рядах.

Уже за кулисами режиссер накинулся на Ульяну:

– Ты зачем мне это сунула???

– Журнал? Он же сказал, что доверяет его мне. Я спрятала, и вот – пригодилось же. Так хорошо у вас вышло, – растерялась Ульяна. – А что, не надо было? Я все испортила?

– Вообще-то он велел выкинуть эту гадость. Ладно, извини. Спасибо, что не выкинула.

Он подобрал с пола свой экземпляр сценария и вернулся к артистам. Спектакль шел без перерыва, но Снежана в каждом действии появлялась в новом платье. Следом за шелковым канареечным появилось малиновое бархатное. На фоне черно-белых костюмов остальных артистов ее наряды выглядели особенно ярко и нелепо.

Перебегая из кулисы в кулису со сценарием в руке, Владимир наткнулся на Елену и Ульяну, которые, по его расчетам, должны были в этот момент стоять на сцене.

– А кто у нас сейчас там?

– Софья и Скалозуб, – ответила Ульяна. – Я перевела Чацкого, потом мы ушли.

Рабочие-добровольцы пронесли на выход спортивный снаряд Молчалина.

– А хорошо ведь, собака, через коня прыгал, – с завистью вспомнил Владимир.

Женщины засмеялись: Дмитрий подготовил целый акробатический номер. Он кувыркался, отжимался, взлетал и падал, а растянулся на полу так естественно, что в зале ахнули. К счастью, он тут же вскочил, демонстрируя, что цел и невредим. Одна Софья в это не поверила, потому что так ей было положено по задумке автора.

Владимир проводил взглядом козла-коня, полистал сценарий. И вздрогнул.

– У нас ЧЭПЭ. У нас полный караул, – тихо сказал он, – Снежана переодеться не успеет – перерыва-то после второго действия нет. Смотрите сюда. Конец второго действия – на сцене Софья и Лиза. Начало третьего – на сцене Чацкий и Софья. Никак не успеет! Вы можете уговорить ее не переодеваться?

– Исключено! – покачала головой Елена, – заставит платить неустойку за неиспользованный костюм. Или папаша ее не отгрузит нам бесплатные доски.

– Но сцена не может пустовать, пока она переодевается! Понимаете вы это или нет?

– Понимаем. – вздохнула Елена, – но Полторацкий страшнее пустой сцены.

– Да она быстро, у нее знаете какой опыт? – ввернула Ульяна. – Она рассказывала: муж звонит в дверь, любовника в окно, а сама уже в платье.

– Публика – это не муж! Ее не обманешь, – строго сказал Владимир. – Конец второго действия… Кого бы выпустить… Елена, книга при вас? Отлично. Возвращаем обратно реплику Лизы. Там четыре строчки, легко запомнить. Сможете? Спасибо, милая, хорошая! И Ульяна – выйди там тоже, постарайтесь вдвоем немного потянуть время, но не искусственно. А я попрошу Чацкого говорить помедленнее. И будем надеяться, что наша примадонна действительно быстро переодевается.

Снежана, не подозревая о том, какой переполох она устроила со своими нарядами, покинула сцену и заперлась в персональной гримуборной. В кулисе застыла Нина с платочком: она махнет Чацкому, как только Софья будет готова. Неподалеку от нее Эдуард Петрович боксировал с невидимым противником, готовясь держать зал столько, сколько потребуется.

Елена произнесла свою реплику, обращаясь к Ульяне:

– А я… одна лишь я любви до смерти трушу. А как не полюбить буфетчика Петрушу!

Владимир, среагировав на имя своего персонажа, машинально сделал шаг вперед и оказался на сцене.

– А вот и он! – воскликнула Ульяна.

Елена притворно испугалась и грациозными зигзагами побежала за кулисы. Владимиру ничего не оставалось, как броситься за ней в погоню. Из другой кулисы уже выходил Чацкий. Медленно, растягивая каждое слово, как колдун, произносящий страшное древнее заклинание, он продекламировал:

Дождусь ее, и вынужу признанье:

Кто, наконец, ей мил? Молчалин! Скалозуб!

Тут Нина взмахнула платочком: Снежана переоделась. И обрадованный Эдуард Петрович, проглатывая слова, выпалил на одном дыхании оставшиеся семь строк. Вышла Софья в черном платье, расшитом серебряными нитями. Все снова вернулось к первоначальному плану.

Владимир успокоился, нашел Елену в коридоре.

– Здорово получилось. С первого раза – и так естественно! – похвалил ее он.

– Я ведь и правда трушу. В смысле, любить боюсь. Так все рассчитаешь хорошо, подготовишь, распланируешь – а тут любовь прошла. И остаешься в дураках. Ой, что-то я перегрелась на сцене, под фонарями этими, и не то говорю.

Но говорить о любви было некогда: Владимир снова метался от кулисы к кулисе. Вот уже Чацкий и Молчалин похваляются друг перед другом своими жизненными принципами, а рабочие тем временем потихоньку выносят на сцену столы. Медленно, чтобы зрители как следует разглядели товар.

А дальше – бал! Княжны разминаются, супруги Сапелкины (по пьесе – Горичи) готовы к выходу. У Евлампии Феликсовны случился новый приступ боязни сцены, но она уверяет, что справится, и пощипывает за уши игрушечного шпица.

Только что вся труппа была единым организмом, действующим слаженно и четко, – и вдруг Владимир почувствовал фальшивую ноту: не на сцене, нет, где-то за кулисами, словно посторонний проник в этот замкнутый мирок. «Если опять Матильда – запру ее в мужской гримерке, и пусть потом делает со мной что хочет!» – подумал Владимир. Он обошел все стратегические точки, и около ноутбука в коридоре увидел Павла Петровича. От него волнами расходился холод, который еще издали почувствовал режиссер. Старший сын генерального директора стоял в окружении рабочих-добровольцев и тыкал пальцем в монитор.

– И этот – тоже, – донеслось до Владимира.

– Чего, прямо на сцену ломиться? – спросил один из рабочих. – Там же люди играют.

– Люди пусть играют. А вы сзади пройдите, возьмите и спокойно вынесите, как будто так и надо.

– Что вы хотите вынести? – обнаружил себя Владимир. – У нас спектакль, вы что, не понимаете?

– У нас в гостях Сам, вы что, не понимаете? – Павел Петрович посмотрел на него в упор так, словно это режиссер предложил вломиться на сцену во время действия и вынести оттуда пару артистов, стол и задник. – С ним договориться невозможно – не любит быть обязанным. С подарком тоже не подкатишь – не берет подарков. Или не так подкатываем. И вот его жена похвалила наш стол! На сцене увидела и говорит: «Приятный столик! Я видела похожий этим летом в Испании. Хотела купить, но меня опередил какой-то грубиян». Отец, конечно, среагировал оперативно. Быстро, пока они не очухались, – грузим стол и везем домой к Самому. Я лично отвезу. Давайте живо.

Рабочие сделали шаг вперед, потом назад. Посмотрели на Владимира, на Павла Петровича.

– А если ей один стол нужен, то второй зачем выносить? – спросил самый бойкий.

– А второй если увидит кто – нам конец! – свирепо ответил старший директорский сын. – Авторские права! Внучка художника по судам затаскает! Откуда его выкопали опять?

– Ой, как нехорошо вышло, – расстроился Владимир, – и я тоже не заметил. Но мы не можем сейчас ничего сделать, это же спектакль.

– Вы помните, для чего мы делаем спектакль? Чтоб понравиться Самому! Если мы его жене этот стол подгоним – мы ему понравимся.

– То есть спектакль можно после этого прекращать? – уточнил Владимир.

– Ну, в принципе, да, – вполне серьезно ответил Павел Петрович.

Режиссер тяжело задышал, готовясь высказать этому жлобу все, что он думает о таком высокомерном неуважении к чужому труду, но тут рядом очутился Стакан. Оттер друга в сторону, вылез на первый план. Павел Петрович глупо заулыбался: еще на сцене узнал телевизионную знаменитость, но не находил слов, чтобы выразить свое восхищение.

– Так, какой стол нам мешает? – просто спросил Стакан.

– Да вон тот, – указал на мониторе Павел Петрович.

– Слушайте, отличный вкус у этой дамочки. – Выходит, Стакан слышал все. – А хороший вкус надо поощрять. Мы вам его сейчас красиво вынесем. Петрушка? Давай-ка, а?

– И еще вон тот, второй, – напомнил Павел Петрович. – Но его надо вынести незаметно.

– Петрушка! На тебя надеюсь! – бодро сказал Стакан. – Берешь моих верных слуг и на раз-два выносите столы. Я скомандую.

– А сам что будешь делать? – недоверчиво спросил Владимир.

– Обыграю эту трагедию. Мне только кто-то в пару нужен.

– Я подойду?

– Не, из благородных. Хрюмина, к примеру.

– Какая Хрюмина? По сценарию она еще не подъехала. Едет с Покровки и ругает погоду.

– Черт, ну давай графиню-бабушку.

– Она приезжает с внучкой, после Тугоуховских. А нам бы хорошо обтяпать дельце до выхода княжеского семейства.

– Дрянная пьеса. Куча народу и не с кем в картишки сыграть. Тащи Загорецкого. Он прибыл в первых рядах, наглая рожа.

На сцене Чацкий уже беседовал с Натальей Дмитриевной. Вот-вот выйдет ее муж, а там и Тугоуховские с их знаменитым танцем. К счастью, Таир был поблизости – замерял рулеткой колченогий стул, оставшийся, как видно, со времен мебельной фабрики.

Ядвига получила задание попридержать своих княжон до тех пор, пока Фамусов не решит насущный мебельный вопрос. Владимир встал возле кулисы и велел слугам-добровольцам приготовиться выносить столы по его знаку. Стакан о чем-то шептался с Таиром.

– Скорее, ну скорее! – торопил друга Владимир. – Уже Горич на сцене!

– Черт, нужны карты, – спохватился Стакан. Крутанулся на пятке, танцующей походкой подошел к хмурому Павлу Петровичу. – У вас визитки есть?

– Ну есть, – ответил тот, доставая целую пачку, перевязанную аптечной резинкой. Потянул одну за краешек, чтобы вытащить, но Стакан выхватил у него из рук все.

– То что надо, – кивнул он, – скоро верну. Аптечная резинка упала на пол. Взяв визитки в одну руку, а Таира – в другую, Стакан выплыл на сцену. Пока Горичи беседовали с Чацким, у них за спиной Загорецкий и Фамусов играли визитками в подкидного.

– Паша козырь! – тихо говорил Таир.

– Бью твоего Пашу – своим, – так же тихо отвечал Стакан.

– А у меня еще один Паша, – не сдавался тот.

Такая игра могла длиться бесконечно, но вот Чацкий распрощался с Горичем и заученно двинулся в сторону, чтобы освободить проход княжескому кордебалету. Замер на мгновение, краем глаза заметив незапланированных «картежников», но потом сделал вид, что его это не касается, и продолжал шагать, как ни в чем не бывало.

Чтобы привлечь к себе внимание зрителей, Фамусов стукнул кулаком по столу и швырнул на него «карты».

– И карты у него крапленые, и стол!

– объявил он, указывая пальцем на Таира-Загорецкого.

– Я честный человек!

– вскочил с места тот.

– Кто, ты?

– горько улыбнулся Стакан, жестом фокусника извлек из ящика стола «карты» и швырнул их в лицо «честному человеку».

– Пошел, пошел, пошел!

Таир молнией метнулся за кулисы, а Фамусов грозно вострубил:

– Эй, слуги верные! Ко мне скорей бегите!

Возьмите этот стол крапленый – и сожгите!

На сцену выбежал Владимир в сопровождении добровольцев. Фамусов быстро собрал карты и ушел в соседнюю кулису. Столы поплыли за ним. Но вот заиграла музыка, появились княжны во главе с Ядвигой и завладели всеобщим вниманием. Столы были забыты.

За кулисами Павел Петрович уже благодарил Стакана. Владимир вернулся к своим обязанностям, рабочие же, в суматохе не разобравшись что к чему, понесли в машину директорского сына «ленинский» стол. Тот самый, который никому нельзя было показывать.

Бал был в полном разгаре. Закрутилась интрига вокруг мнимого сумасшествия Чацкого. Открылась истинная сущность Молчалина. Софья обнаружила себя. Фамусов застал ее ночью в сенях, но так и не понял, кто тайно встречался с его дочерью.

Обиженный, обманутый Чацкий прочитал свой последний монолог – сам, страстно, на русском.

И только последнюю фразу – как и было задумано – словно забывшись, произнес на английском:

– My carriage, please!

– Карету мне, карету, – перевела Ульяна, накидывая на плечи Чацкому белый плащ.

Занавес пополз вниз.

Глава тридцать шестая

Букеты Ульяны и платья Снежаны

У занавеса в тот день тоже была премьера. До этого момента он еще ни разу не опускался. И конечно, что-то заклинило в механизме, так что красивый кусок искусственно состаренного холста остановился примерно в тридцати сантиметрах от пола. Зрители видели, как разбегаются за кулисы артисты: ноги, ножки, ножищи, спешащие со сцены.

Занавес повисел немного в воздухе и задумчиво поплыл вверх. Сам-благодетель привстал в своем ВИП-кресле, отрывисто крикнул «Браво!» и зааплодировал. Его примеру последовали остальные гости. Водитель Петра Светозаровича включил музыку, и герои спектакля, в тщательно отрепетированном порядке, стали выскакивать на сцену.

Стакан где-то раздобыл микрофон, спрятался за кулисами и объявлял имена и должности артистов: Нина быстро подготовила ему этот список.

Выпорхнули из «чуланчика Молчалина» Владимир и Ядвига. Тут уже «Браво!» закричал сам мебельный босс.

– И Степан Токарев в роли Фамусова, – скромно добавил голос за кадром. На сцену вышел Батяня собственной персоной: он успел сбросить фрак и накинул знаменитую куртку, в которой телезрители привыкли видеть его персонажа. Аплодисменты стали еще громче. К сцене подошел мужчина с шикарным букетом, за ним девушка с тремя гвоздиками и дама с охапкой цветов. Подбежали близняшки Сапелкины, которых вроде бы по малолетству на спектакль никто не допускал.

Аплодисменты не смолкали. Стакан схватил за руки Владимира и Ульяну и увлек за собой на авансцену. Все трое поклонились. И еще раз. И еще. Наконец дама с охапкой цветов поднялась на сцену и стала одаривать артистов. Эдуард Петрович получил от нее двенадцать роз. Компетентный Борис – девять. Ульяна – пять. Всем прочим артистам досталось по одной розочке, а Ядвиге – увядшая хризантема.

Следом прибежали крошки Сапелкины. Нашли своих родителей и подарили им по пальмовому листу. Листы эти, скорее всего, принадлежали несчастным растениям, живущим в фойе. Может быть, стоило пустить маленьких хулиганок на спектакль?

Девушка с гвоздиками и мужчина с букетом не спешили выражать свои симпатии, словно выжидая чего-то. Владимир, Стакан и Ульяна расцепились и вернулись к остальным. Княжны продолжали кланяться. Гости бала потихоньку уходили за кулисы, чтобы успеть на фуршет, пока зрители все не съели. Артисты ждали знака режиссера. Ядвига держала хризантему двумя пальцами, как будто позируя для сентиментального полотна.

– За что тебя так выделили? – спросил Владимир.

– Да это первая жена моего благоверного. Сыночек ее, Эдя – лучший, ему самый большой букет. Борис – тоже ничего, хоть и не кровная родня. Все прочие – массовка, но молодцы, что оттенили ее сыночка. Ульяна… тут, пожалуй, заслуженный букет – не по родству, а по справедливости. Талантливая девчонка! Ну а мне понятно. Дырка от бублика.

– А я все-таки перепутал «у-хм» и «э-хм», – встрял Тугоуховский.

– Да вы отлично справились! – искренне сказал Владимир. – Я думаю, друзья, мы можем постепенно переодеваться и спускаться в фойе. Я слышал, там будет богатый пир.

Девушка с гвоздиками улучила момент и протянула цветы Стакану. А потом смутилась и быстро-быстро смешалась с толпой зрителей.

И тут Владимир заметил, что Аня вытащила на сцену близняшек Сапелкиных и берет у них интервью! Она, наверное, думает, что это милые деточки! Не знает, с какими чудовищами связалась. А ну как они камеру разобьют?

Он быстрым шагом подошел к ним поближе. Девочки вели себя как ангелы. Отвечали на вопросы так, как и подобает хорошо воспитанным прелестным близнецам: «Наши мамочка и папочка играли в этом спектакле! Они такие молодцы! Мы так любим мамочку и папочку!» – и так далее.

– Стоп, снято, – сказала Аня.

Ангельские мордашки девочек снова приобрели привычное хищное выражение.

– Ну рассказывай теперь, ты обещала! – сказала одна из них. Другая тем временем попыталась поставить подножку Кубареву, который ходил по самому краю сцены, но у того был большой опыт работы в горячих точках – он уцелел сам и спас камеру.

– Оставьте дядю в покое, а то не расскажу ничего! – пригрозила Аня. – Значит, берете яйцо. Обычное, куриное. И шило…

Три заговорщицы скрылись в кулисах. Владимир вернулся к труппе, чтобы не мешать старшему поколению хулиганов делиться опытом с младшим.

Многие уже разошлись: кто за кулисы переодеваться, кто на фуршет пировать, но основной костяк сплотился вокруг Ядвиги и княжон. Тут фотографировали друг друга, вспоминали опасные моменты, когда все чуть было не сорвалось, и смешные – когда произошло что-то непредвиденное, но незаметное для зрителей.

Снежана ловко спрыгнула со сцены и оказалась рядом с мужчиной, который так и не решился подарить кому-нибудь свой шикарный букет.

– Ну, дорогой, как я сыграла? – спросила она.

– Сыграла вот… Да… – промямлил тот. – Мне кажется, режиссер тебе не ту роль подобрал. Вот та девочка, которая переводила с английского, подошла бы лучше.

– Ульяна, что ли? Ее сначала выбрали, но потом появилась я, и стало понятно, чья это роль.

– Ну и зря.

– Ах, так?

Рядом с дочерью уже возник старик Полторацкий.

– И как? – спросил он. – Тебе понравилось играть?

– Да, папа, это было сногсшибательно. А вот этот придурок, мой муж, считает, что я играла плохо, и мою роль лучше сыграла бы та замухрышка.

– Я так не сказал… – прикрываясь букетом, оправдывался муж.

Полторацкий посмотрел на него сверху вниз, притом что был на полголовы ниже ростом (удивительная особенность начальства высокого ранга!), и, похлопав дочку по плечу, углубился в толпу ВИП-персон.

– Ну! – прикрикнула на мужа Снежана. – Долго еще будем стоять? Давай сюда цветы, иди забери из гримерки мои вещи и поехали в ресторан. Не будем же мы за бесплатной жрачкой толкаться? Я заказала нам столик. Знаешь где?

Муж строптиво мотнул головой и сделал шаг назад. Снежана усмехнулась: какой жалкий бунт. И тогда ее ручной супруг поднялся на сцену.

– Давай не перепутай там смотри! Мои платья – в отдельной комнате! – крикнула ему вслед Снежана.

Муж, расталкивая княжон, стремился к какой-то неведомой цели. Наконец достиг ее. Целью была Ульяна. Она-то и стала обладательницей самого шикарного букета.

Княжны струились мимо, а эти двое стояли на сцене и глядели друг на друга сквозь цветы.

Снежана наблюдала за этой сценой с удивлением – слишком фантастическое зрелище. Потом огляделась по сторонам и увидела Тараса с фотоаппаратом. Тот, ничего вокруг не замечая, художественно снимал какой-то особо изящный потек краски на стене.

– Молодой человек, вы меня проводите? – спросила у него дочка ДСП.

Тарас оторвался от созерцания художественной капли. И посмотрел на Снежану.

– П-провожу, – кивнул он, – куда?

– Можно до машины. А можно и дальше.

– Насколько дальше?

– Для начала поедем в ресторан. А?

– Поедем! – как загипнотизированный, повторил Тарас и кивнул головой.

Со сцены спрыгнул Дмитрий. Он уже успел переодеться – не то что прочие черепахи.

– Ну че, разобрался с техникой? – спросил он у друга. – Нормальный фотик?

– Шикарный, – сказал Тарас, – мне такой и нужен.

– Супер. Я спрошу у хозяина – если он надумает продавать, то ты в первых рядах. Аккумуляторы не посадил? А то я через шнур буду фотки скидывать, у меня в компе нет слота для карты памяти.

Тарас отдал фотоаппарат. Рядом с ним уже стояла Снежана, и он, по рассеянности, обнял ее за плечо.

– Извини, малыш, – сказала Дмитрию Дочка ДСП, – твой приятель, кажется, предпочитает женщин. Но ты не расстраивайся. Ты еще найдешь свое счастье.

«Неужели она от меня, наконец, отвязалась?» – подумал Дмитрий, глядя вслед Тарасу и Снежане.

Эти двое, высокие и красивые, уходили вдаль, обнявшись и с восхищением глядя друг на друга. Не хватало только ярко-алого заката вдалеке и надписи «Happy end» возле их ног.

Дмитрий достал из кармана телефон и вспрыгнул на сцену: он решил выйти через главный вход, минуя фойе и фуршет.

– Да, – говорил он в трубку, – да, закончилось. Все, еду, ждите. Привезу. И это – Тараса мы на Новый год теряем. Я это чувствую.

Ульяна и муж Дочки ДСП все еще смотрели друг на друга сквозь огромный букет, обмениваясь репликами.

Аня и Кубарев поймали Владимира, поставили на фоне задника и мучили каверзными вопросами.

– Это вы нарочно или по недосмотру? – спрашивала Аня. – Ваш Чацкий, который так пламенно обличает низкопоклонство перед всем иностранным, то и дело сбивался на английский! Да к тому же явился на бал в футболке с надписью «Я люблю Лондон».

– Он обличает низкопоклонство перед французами, – нашелся Владимир, – а в своем глазу бревна не видит.

– Спасибо, снято, – кивнула Аня, делая знак Кубареву. – Снимайте теперь общие планы, а я поищу Золушку. Папочка, ты уже сегодня мне суперпомог, помоги еще, и я от тебя отстану. Мне нужна Золушка! Найди мне ее тут.

– В «Горе от ума» нет такого персонажа.

– Я знаю, спасибо. Мне нужна героиня для материала, чтоб должность пониже, а роль покруче. Типа – работает уборщицей, никогда не мечтала попасть на сцену и тут сыграла какую-нибудь главную герцогиню. История успеха, короче.

– Уборщиц у нас нет, а успехов – завались. Например, Ульяна. Я взял ее на роль Софьи, но по стечению обстоятельств эта роль перешла другой. Однако Ульяна не отчаивалась. Для нее мы придумали роль горничной. И играла она очень профессионально! Вдобавок – несколько раз спасла спектакль.

– Сиротка какая-то несчастненькая. Не подходит. За то, что она спектакль вам спасала, хвалите ее сами. В этом нет фишки.

– Тогда Таир. Человеку по жизни как-то не везло, но благодаря роли Загорецкого он поменял в себе что-то. Был водителем на складе, а теперь – инженер-конструктор. Практически история успеха!

– Отличная Золушка! Сорокалетний мужик с легкой небритостью. Еще?

– А, вон побежала с халатами. Лариса. Была безымянной танцующей княжной, пятой во втором ряду, стала подругой директорского сынка. На афише спектакля она у нас – в самом центре. Ну и потом я ей еще роль сплетницы с барского плеча пожаловал.

– Какой-то местечковый успех – подруга директорского сына. Да и толстовата. Посимпотнее нет никого?

– Есть Нина. Которая играла графиню-внучку.

– Так, графиня, хорошо. А работает она кем?

– Секретарем.

– Вот сразу бы так! Секретарша! Красивая! Играла графиню! То что надо. Зрители рыдают и смотрят рекламу. А то какая же это Золушка, если она толстая или играла служанку? Где тут стремительный, но заслуженный взлет по карьерной лестнице?

Тут Нина, на свою беду, стремительно взлетела по лестнице на сцену, чтобы поторопить Владимира: фуршет уже начался, Петр Светозарович хочет представить режиссера гостям.

– Режиссера я отпускаю! – сказала ей Аня. – А у вас сейчас возьму небольшое интервью.

Кубарев уже был рядом.

– Когда я снимал Голубой огонек… – начал он. Аня велела Нине прогуляться по сцене, потом выйти через бутафорскую дверь из «чуланчика Молчалина», принять непринужденную позу и отвечать на вопросы. За кулисами маячил Федя – уже в своей обычной одежде.

Владимир вышел в фойе. Там и тут стояли столики с холодными и горячими закусками. Бармен разливал напитки. Сновали официанты с подносами и забирали грязную посуду.

В стороне от пролетариев мебельного труда, в будущем баре, пока пустующем, но уже полностью декорированном и обставленном, пировал Петр Светозарович с высокопоставленными гостями.

– Это вы здорово придумали. Со спектаклем. Штуки всякие, – сказал один из них, заметив застывшего у дверей режиссера.

– Спасибо, – раскланялся Владимир, подходя поближе к ВИП-персонам мира сего.

– Да. Все так по делу. Знаете, дам вам совет. Как сделать еще лучше.

– Буду бесконечно признателен.

– Я в Америке видел такое. Значит, привезли нас, посадили в такой полукруглый зал. В центре – типа шведского стола что-то. У стен – отдельные столики. Мы взяли что нравится, едим. Тут свет погас. И на сцене началось представление.

– Цирковое?

– Нет, театр. Как у вас. И знаете, так хорошо. Сидишь, накалываешь на вилку кусок стейка. А тебе в это время показывают культурное мероприятие. Согласитесь, неплохо. Дарю идею!

– Сердечно благодарен! – поклонился режиссер. Его еще раз похвалили, налили какого-то особого шампанского и тут же забыли о нем. «Токарева нам притащи!» – прошептал Петр Светозарович.

Владимир был рад ускользнуть из узкого круга избранных и бросить на амбразуру лучшего друга. Он вернулся в фойе, к простым смертным. Навстречу ему вынырнул из толпы Эдуард Петрович.

– Благодаря нашему спектаклю, я, кажется, понял, что хочу изучать! – произнес он в пространство.

– Ну? – покровительственно улыбнулся Владимир.

– Русскую литературу. Поеду в Кембридж – там, говорят, отличный… Department of Slavonic Studies…

– Кафедра славистики! – хором перевели княжны.

– Именно, – кивнул Эдуард.

– И зачем так далеко ехать, чтоб учить русскую литературу? – удивился Владимир.

– Совсем недалеко, – возразил Эдуард Петрович, – от Кембриджа до Лондона – рукой подать. Там другие расстояния, не то что у нас.

Княжны засмеялись. Лариса развела руками – мол, сладу с ним никакого нет, подавай ему теперь русскую литературу в Кембридже, а мне, бедненькой, сопровождать этого Чацкого во всех его скитаниях.

В сопровождении верного Феди в фойе спустилась утомленная телевизионной славой Нина. Как полководец, она оглядывала поле битвы. К ней по очереди подошли отчитаться сотрудницы «Мира Элитной Мебели», которым были вверены гости. Нина достала список на трех листах и стала проверять – все ли сделано.

– Все довольны. Все смеются, – тронул ее за рукав Федя. – Если бы что-то было не так, ты бы сразу заметила.

– Не отвлекай! Все должно быть учтено. Это да. Это да. Это тоже да. Вроде – все по плану. Надо пойти и еще раз перепроверить. Не знаю, понравилось ли ВИП-гостям помещение будущего бара?

– Да расслабься ты! – не выдержал Федя. – Они бухают давно, и им все по кайфу!

– Что значит – расслабься? – возмутилась Нина.

– Значит – отдохни. Давай пошли. Выпей что-нибудь. Или съешь сувенирную конфетку. Ты слишком серьезная.

– А как можно иначе? Как?

– Пошли-пошли. Я расскажу тебе, как можно иначе. Ну брось свои бумажки. Ты теперь – знаменитость.

– Да, вот тоже бред. Почему именно у меня взяли интервью? Как будто я играла сколько-нибудь важную роль.

– Может быть – не очень важную. Зато ты была самой красивой.

Послышались аплодисменты: это встречали Ядвигу, наконец-то появившуюся в фойе. Горюнин сбегал в ВИП-уголок и привел босса. Петр Светозарович с бокалом в руке вышел в центр, попросил тишины и сказал речь. Выходило так, что Ядвига была одновременно главным украшением спектакля и постановщиком самых важных сцен, и вообще, и так далее, и если бы не она…

– Не забывайте, господа, что режиссер все-таки не я, – перехватила инициативу Ядвига. – Спасибо всем за добрые слова. А у нас новости: мы решили не останавливаться на достигнутом.

– Да! – подтвердили княжны.

– Так привыкли друг к другу. Они научились терпеть мой непростой характер. В следующем году будем с девочками разучивать новые танцы.

– Да! – снова подтвердили княжны.

– Нас же пустят на склад? – кокетливо спросила Ядвига у Петра Светозаровича.

Тот кивнул и расплылся в улыбке – у кого еще есть такая жена, а?

– Значит, решено. Теперь у нас будут танцы два раза в неделю. Для всех желающих. Бесплатно.

– А мальчиков возьмете? – высунулся откуда-то Таир.

– Придут мальчики – их тоже научим, – заверила Ядвига.

– Я думаю так, – начал рассуждать Таир, – вы будете разучивать танец живота, а я – партию какого-нибудь султана.

– «В нем Загорецкий не умрет!» – усмехнулась Ядвига. – Я сама буду решать, что нам разучивать, а что нет.

Таир тут же скрылся – совсем как его персонаж после уничижительной характеристики, которую дала ему в третьем действии Хлестова.

Тем временем Аня и Кубарев сворачивали работу. Кубарев на всякий случай снял пустые кресла, сиротливо висящий на крючке забытый синий халат и даже Матильду, выбежавшую на сцену с телефоном в руках.

– Фотографии котиков? Каких еще котиков? – кричала она. – Вы понимаете, что у нас – арт-пространство для продвинутых городских жителей? А не для сюсипусечных домохозяек! Никаких котиков! Где то, о чем мы говорили? Ну и при чем тут «Винзавод», если вы договаривались с нами? А вы не можете им отвезти своих котиков? Понятно. А я обещаю вам сильно испортить репутацию, моя дорогая!

В зал вернулся Владимир: он так и не нашел Елену, не нашел и Стакана. Да и Ульяна пропала сразу после поклона. И Снежана. И Дмитрий. Может быть, артисты собрались где-то в укромном уголке, да хотя бы даже на третьем этаже, где Стакан и Петрушка распивали перед спектаклем, – и отмечают премьеру своим кругом? А режиссера забыли!

Уж лучше бы про него забыла Матильда. Но нет!

– Владимир! – налетела она на него. – Как вовремя! Как всегда! Скажите, когда у вас следующий спектакль?

– У кого? У меня лично?

– Нет! Когда вам эти декорации понадобятся? – Матильда махнула рукой в сторону сложенных штабелем фанерных щитов.

– Не знаю. Я обещал их в офис вернуть. А что?

– У нас авария. Нас подвели. Меня подвела одна… я ей устрою черный пиар на зеленой лужайке! Дрянь такая! Предлагала нам фотографии котиков! Нам!!! Котиков! Вдумайтесь в эти слова! Вместо высокохудожественных развалин, о которых мы договаривались сначала!

– Сочувствую, – сказал Владимир.

– Когда я снимал в Пномпене, – доброжелательно вставил Кубарев.

Но Матильда не нуждалась в его поддержке. Она все уже придумала. Выставочный зал на третьем этаже почти отремонтирован, и через пару дней его нужно открывать. А для открытия потребуется хоть какая-то приличная экспозиция. И раз люди не держат своих обещаний, то можно выкрутиться, расставив у стен декорации «Горя от ума». Тем более, что они такие все стильные, черно-белые. А сквозь двери зрители смогут интерактивно ходить туда-сюда.

– Есть зал и нечего выставлять? – подошла поближе и Аня. – Хороших комиксов могу вам предложить.

– Девушка, у нас все-таки определенный уровень. Мы не сотрудничаем со школьной самодеятельностью.

– Вы уже собираетесь с нею сотрудничать. Вот эти декорации и комиксы, о которых я говорю, нарисовали одни и те же люди.

– Собственно, а почему нет? Значит, комиксы? На каких носителях? Только не листочки в клеточку!

– На нормальной бумаге, это же художники. Мы уже стенды сделали, можно выставляться хоть завтра. Готовились к выставке, но ее отменили. И стенды пока по квартирам хранятся.

– Комиксы. Из частных коллекций, – не слушая ее, нараспев произнесла Матильда, – звучит. Комиксы, уцелевшие после запрещенной выставки!

– Да никто ее не запрещал! – сказала Аня. – Просто сорвалось все в последний момент. Из-за денег, как обычно. Организатор решил, что в помещении выгоднее провести два банкета, чем одну выставку.

– А мы скажем, что ее запретили! Это вызывающе! Это – шокирует! На это пойдут!

Аня подумала и согласилась: Матильде, наверное, виднее. В конце концов, она сама, делая репортаж о спектакле, несколько покривила душой: «Могла ли простая секретарша Нина мечтать о том, что однажды она сыграет графиню в бессмертной комедии Грибоедова „Горе от ума“?» Тоже мне, мечта всей жизни.

Владимир напомнил Ане, что в его частной коллекции тоже хранятся два стенда с комиксами, и оставил дочку договариваться с Матильдой о выставке. Вышел за кулисы, прошел в коридор. И внезапно увидел Елену, которая распихивала по сумкам вещи Снежаны. Владимиру она очень обрадовалась: нужно было срочно выплеснуть накопившиеся эмоции!

– Представляешь! – разгибаясь, выпалила Елена. – Эта наша Софьюшка, красавица, сама уехала с каким-то парнем! Муж ее на телефон не отвечает! Что естественно! А шмотки-то жалко! Она мне позвонила из какого-то ресторана, умоляла помочь, обещала выпросить у папаши особо эксклюзивные доски. А у меня сердце доброе. Иногда. Вот я кое-как утрамбовала ее тряпье, теперь отдышусь и Полторацкому в машину закину. Наши-то работнички сцены уже выпивают, наверное. Одна я вкалываю, как обычно. Не знаю, зачем только согласилась.

– Я сам все отнесу, – сказал Владимир, подхватывая сумки. – А я тебя везде искал. Думал, ты уехала.

Незаметно они перешли на «ты». Спектакль закончился. Нет больше режиссера и актеров-любителей. Есть – артист Виленин и зам по реализации Жукова.

Откуда ни возьмись, появился Стакан – один, без свиты, с совершенно безумными глазами.

– Заблудился я тут за вашими кулисами! – пожаловался он. – Лена! Ты куда меня отправила? Здесь нет такого места, в которое ты меня отправила.

Ехали бы вы уже домой, – посоветовала та.

Но тут рядом снова материализовалась Матильда.

– Хорошие новости! Мы можем разорвать контракт с теми и перезаключить с вами! – пропела она. – У вас сейчас рабочее время? Или лучше всё-таки позвонить в понедельник?

– Как разорвете – так сразу и звоните, – разрешила Елена.

– Ой, она настоящая и разговаривает! Девушка, где вы достали такую синюю синьку для волос? – светски поинтересовался Стакан.

– Я не девушка. Я – арт-директор, – представилась Матильда, – не могли бы вы в ближайшем интервью упомянуть наше арт-пространство?

– Слова не девушки, но директора. Тогда отвечайте, где мои печеньки? – капризно спросил Стакан. – У входа помадой по зеркалу написано: «Печеньки за само-пил». А я у вас уже само-пил! Ох и само-пил же я у вас! И даже немного само-закусывал! Гоните в награду печеньки!

– Самопил, – закатив глаза, произнесла Матильда, – это не пьяные выходки! Это ваше фото в Инстаграме в наших интерьерах и со всеми полагающимися хэштегами. Вот Снежана, например…

– Кругом обман, – прикрыв лицо рукой, всхлипнул Стакан. – А теперь оставь меня, дитя.

– Если хотите, я вам принесу печенья… – растерялась Матильда.

– Поздно! – не отрывая рук от лица, сказал Стакан. – Прощай.

Матильда исчезла. По коридору бледно-зеленой тенью скользил Петрушка, благополучно проспавший весь спектакль. Увидел Стакана. Улыбнулся ему и заискивающе спросил:

– А на сцену нам когда?

– На кой тебе эта сцена? – схватив его за плечо, сказал Стакан. – Пойдем, добавим. Пусть я буду вахтерше целый фотоальбом должен, но мы просто так не расстанемся!

Владимир и Елена остались вдвоем, с тюками Дочки ДСП.

– Сейчас я это все отнесу ее папаше в машину! – храбро сказал Владимир. – А потом напрошусь к тебе пассажиром. Потому что ваш Петр Светозарович влил в меня шампанского, а я не хочу, чтобы меня оштрафовали за вождение в пьяном виде.

– Куда поедем, пьяный пассажир? – усмехнулась Елена.

– Куда-нибудь! В шикарный ресторан! Чем мы хуже этой Снежаны? У, гадина, зачем было шить такие тяжелые платья? Нет-нет, я справлюсь…

Глава тридцать седьмая

Трансформация графа

Анин сюжет о мебельном спектакле поставили в эфир, повторили в утреннем выпуске, но премией не наградили. Зато Владимиру тут же начали звонить такие люди, о существовании которых он давно забыл. Домашний и мобильный телефон разрывались. Владимир тут только понял, как хорошо иметь несколько телефонов, и решил: если так будет продолжаться дальше, он одолжит у Елены один из ее аппаратов. Покупать новый нет смысла – ажиотаж скоро закончится, и наступит привычное затишье.

«Дзень! Дзень! Дзень!» – да прекратится это когда-нибудь уже?

– Виленин на проводе! – рявкнул в трубку Владимир.

– Эй, я не вовремя? – спросили на том конце. Звонил старый знакомый, который служил заместителем младшего редактора в студии, стряпавшей развлекательные телепрограммы.

Владимир смягчился – к этому человеку сам он обращался в часы невзгод, спрашивая, нет ли какой работы для бедного артиста. Недавно совсем звонил, как раз перед тем, как взялся за спектакль у мебельщиков. Старый знакомый, кажется, обещал устроить ему работу на елках. Ну вот – зима наступила, пора готовиться к елкам.

– Что, старик, в лесу созрели елочки? – весело спросил Владимир. – Пожилых зайчиков не хватает, нужен еще один?

– Зайчиков под елками полный комплект, – ответил знакомый, – требуется главзайчик. С клыками и харизмой.

– Лев. Такой зайчик называется лев, царь зверей, – догадался Владимир.

– Царь зверей лев на такое не пойдет, – возразил знакомый, – нужен именно зайчик, но закаленный жизнью. Клыки сгодятся накладные, харизма – поношенная. Главное, чтоб убедительно выглядело.

Сюжет о грибоедовском корпоративе посмотрели многие, но мало кто извлек из этого выгоду. А вот слегка замшелый, но не утративший авторитета сочинитель сценариев для развлекательных программ не растерялся. Вдохновившись увиденным, он выпил залпом две чашки самого скверного растворимого кофе, прыгнул за свой боевой ноутбук и за пару часов настрочил концепцию реалити-шоу «Театр в офисе».

– Тема такая, – вещал знакомый, – всякие корпорации, фирмы и даже занюханные конторы, то есть буквально все желающие снимают креативные видеозаявки, выкладывают где-нибудь и присылают нам ссылки. К наименее безнадежным приезжают наши люди типа меня, отсматривают самодеятельность на натуре. Лучшие двенадцать офисов попадают на прослушивание в эфир, к мэтрам. Мэтров двое. Каждый выбирает себе по три команды. И начинают ставить пьесу.

– С целой толпой народа из разных офисов? – не улавливая мысли, спросил Владимир.

– С каждым офисом – отдельно.

– Это маразм и неподъемный труд! Я с одним чуть не застрелился!

– Это деньги. И потом, не все ведь дойдут до финала.

– Все равно. Двенадцать пьес для читки – дурдом. Мы одну еле выбрали!

– За это можешь не беспокоиться. Все офисы читают и ставят одну и ту же пьесу. Мэтр назначает ее сам. Посоветовавшись с руководством, естественно.

– Какой-то не слишком авторитетный мэтр получается.

– А ты как думал? Тут ведь надо работать, вкалывать, можно сказать. И не то чтобы за бешеные бабки – все же не Первый канал, извини. Так что мэтр – это он для зрителей и офисных артистов. А для остальных – лошадь ездовая, дрессированная.

– Чудо-зверь вырисовывается. Зайчик с клыками и харизмой, в душе – почти лев, царь зверей. Который работает ездовой дрессированной лошадью. Да с таким цирком можно и на Первый проситься.

– А мы и попросимся со временем. Но пробный сезон надо откатать там, где труба пониже и дым пожиже. А для этого требуется парочка неприхотливых ездовых мэтров.

– Пара гнедых мэтров – лучше, чем один. Но все равно идея какая-то нелепая. Я говорю, вы там убьетесь с этими офисными талантами! Два! Максимум – три коллектива за раз, не больше. Советую как друг, в самом деле.

– Ты не соскакивай давай раньше времени. Тут целая команда, у каждого офиса – свой координатор. И потом, два коллектива отсеиваются на этапе читок. Таким образом, до репетиции на сцене доходят только четыре. Из них лишь двум светит генеральный прогон. Конечно, телезрители на каждом этапе болеют, шлют эсэмэс в поддержку своих любимчиков, родственников и друзей.

– А готовый спектакль кто-то увидит в итоге? – спросил Владимир. – Если мне раз двадцать покажут репетицию одного и того же, потеряется эффект новизны.

– Он никому не нужен, этот эффект. Наоборот! Сначала зритель видит незнакомых людей и незнакомую пьесу, и ему не интересна ни пьеса, ни люди. Но неинтересных людей у него на глазах унижают и выгоняют. Это зрелищно! Рыдают на сцене целые группы офисных работников! А потом, когда дело идет к концу, зрителю и пьеса уже интересна, и с артистами он сроднился. Тут подоспевает финал, в который выходит лучший офис, – все радуются, пляшут и смотрят спектакль целиком. Нужны интриги, вроде второго состава, чтоб примы обоего пола подсиживали друг друга и рвали волосы конкуренткам, ну ты это уже по ходу сообразишь.

– По ходу чего я это соображу? – не понял Владимир.

– По ходу дела. Когда тебя прослушает мое начальство и назначит одним из мэтров. Я ведь звоню не просто потрендеть, а чтобы пригласить тебя к нам на базу! Мне дали задание – набрать человек двадцать сговорчивых режиссеров, готовых идти на эти галеры. Я нашел в Интернете сюжет про «Горе от ума», увидел твою рожу и тебе звоню третьему.

– Так, а почему не первому?

– Для порядка. Начал с вашего Капитана, но он, по-моему, в маразме. Я его позвал для массовости, но думаю, что продюсер на него смотреть даже не станет.

– Капитан – ладно. А второй кто?

– Полозов. Но он возгордился, к телефону даже не подошел. Жена ответила, очень нелюбезно.

«Лехе позвонить!» – подумал Владимир.

– Ты, если не зазнался и не в маразме – записывай время, адрес, вот это все, – продолжал тараторить знакомый. – И готовься там до ночи сидеть, если у начальства будут дела поважней, а они будут. Только предупреждаю сразу – продюсер сейчас по всем вопросам советуется со своей новой любовницей. Поэтому – никаких намеков никаким девицам, которые там будут ошиваться, а то вдруг на нее нарвешься, а она не любит, когда ее кадрят старички вроде нас с тобой.

– Не собираюсь я никого кадрить! У меня женщина есть любимая. Мы с ней в театры ходим. А за предложение – спасибо.

Собственно, да что он теряет? Сходит на прослушивание, покрутится на студии, может быть, чего и наклюнется. В шоу его, конечно, не возьмут – если им Капитан не годится. Но там же много чего делают, не только шоу. Мебельный гонорар когда-нибудь закончится. А любимую женщину после театра желательно водить в ресторан.

Вот в театр, по счастью, иногда пускают бесплатно. Бурцев, занятый на новогодних корпоративах, подарил Владимиру возможность в последний раз выйти на сцену в образе Обольянинова. В последний – потому что все в Среднем Камерном знали, что со следующего года Владимира снимут с этой роли полностью. Но одного раза достаточно. Он сыграет в последний раз, выйдет за кулисы и грустно скажет: «Пожалуйста, не называйте меня графом с сегодняшнего дня».

Владимир поехал в Средний Камерный за контрамаркой для Елены – а попал на предновогодний капустник. Прошел в зал, сел в первом ряду, по привычке. Раньше он всегда играл в капустниках, несколько раз даже сам их готовил. Рядом с ним устроилась молодежь из «Трюма» – как хорошо, что праздник отмечают все вместе: и новый состав, и старый! Появился заслуженный Кощей в сопровождении румяного крепкого правнука, дамы засуетились, старика торжественно усадили. Прискакала Варвара, Владимира не заметила, села к молодым, тут же начала о чем-то с ними шептаться. В окружении свиты спустился откуда-то с небес Капитан. Вскарабкался на сцену, присел на край, свесил ноги вниз. Поприветствовал всех, пошутил по случаю, пообещал новых спектаклей и ролей, поздравил «Трюм» с триумфом. Владимир уже знал об успехе «Диканьки» – нашептали. Премьера прошла с переаншлагом, зрители стояли, сидели на ступеньках, устраивались везде, где только можно было сидеть и стоять. То же самое было на втором представлении. И на третьем. За две недели о «Диканьке» было столько публикаций, сколько в последние десять лет о Среднем Камерном не набиралось за год. Поэтому модную премьеру немедленно перевели на большую сцену, оставив, впрочем, студентов в подвале для новых экспериментов.

Капитан снова пошутил, помахал рукой кому-то из опоздавших и легко спрыгнул со сцены. Все так демократично и просто, совсем как раньше. Свита почтительно привстала, он занял свое место, свита села. На сцену выскочил пожилой подвижный комик Титов и объявил первый номер. Традиционные частушки. Исполняет заслуженное трио неизвестных балалаечников.

На балалайке играл один Титов, двое других подыгрывали ему на деревянных ложках. Частушки сочиняли они же, к каждому капустнику. Это был обязательный номер, без которого просто немыслимо было представить праздник в «Среднем Камерном». Когда Владимир только пришел в театр – балалаечники уже были «заслуженным трио».

Пропели здравицу Капитану. Спели о зрителе, который не выключил мобильный телефон. О зрителе, который слишком рано пришел в буфет и искал в меню действующих лиц и исполнителей. О том, как в Зойкиной квартире поселился новый граф. Последняя фраза потонула в общем хохоте, Бурцев свистнул в два пальца, вскочил с места, потом сел. Видно, авторы попали в точку. Надо будет списать слова. Спели и о «Трюме», вполне доброжелательно, и о «Чайке», и об актрисе, которая с репетиции отпросилась на съемки, со съемок – на репетицию, а сама поехала на свидание, – словом, обо всем, о чем можно было спеть. Раскланялись, ушли под общие аплодисменты. Вернулись и на бис исполнили десятку лучших частушек прошлых лет. Потом был танец мальчиков-зайчиков: пантомима безбилетников, затем Титов объявил выступление «Трюма».

Пока молодые дарования у него за спиной расставляли декорации, заслуженный балалаечник напомнил, что в программе театра со второго по двенадцатое января значатся всего два спектакля: «Витязи Лукоморья, или Трое против зла» (бывшие «Три брата и Кощей») – каждое утро, и «Диканька» – каждый вечер.

Наконец декорации, в которых Владимир признал дуб с золотой цепью и избушку на курьих ножках из «Лукоморья», заняли свои места, и Титов покинул сцену. Представление «Трюма» было написано в лучших традициях комедии положений. Завязка такова: три молодых артиста, задействованных в массовке и «Лукоморья», и «Диканьки», крепко отметили очередной спектакль и уснули за кулисами. А наутро вышли на сцену вместе с героями детской сказки, думая, что пора играть Гоголя. По ходу действия другие артисты пытались – не выходя из образа – указать им на ошибку, но те трое, думая, что ошибаются как раз их коллеги, тянули одеяло на себя. Владимиру это выступление очень напомнило его недавние мучения с «Горем от ума», и он отбил ладоши, аплодируя «Трюму». На этом капустник закончился, и все проследовали в буфет, к сдвинутым в ряд столам, заставленным бутылками и закусками. Капитан, в окружении свиты и приближенных, удалился к себе в кабинет. А вот такого раньше не было. Это какое-то новое, неправильное веяние.

– Капитан первым уходит с корабля, – громко сказал кто-то из молодых.

– На бал… – автоматически добавил Владимир.

– К слову, про бал. Или не к слову. Можно вопрос? – Рядом материализовался старый знакомый из «Трюма». В прошлый раз на нем был картонный нос, на этот раз он не успел снять костюм похмельного студента, героя капустника.

– Опять сигарет не хватает? – понимающе спросил Владимир, доставая из кармана портсигар.

– О, спасибо, не помешает. Я возьму четыре? – не растерялось юное дарование. – А вопрос про другое будет. Когда Титов сегодня пел частушки – он какую-то «баню имени дяди Вани» упомянул. Многие смеялись, а мы не поняли. Это не на нас намек, я надеюсь?

Владимир глазом не успел моргнуть, как его окружила Трюмная молодежь.

– Вы тогда еще в детский сад ходили! – покровительственно улыбнулся он и взял элегический тон. – О, это такая старая история! Когда на сцену Среднего Камерного, прежнего еще, перенесли дипломный спектакль моего курса, «Зойкину квартиру», здешние старики обиделись и ушли. Мол, был театр с традициями, а стал проходной двор. Организовали свой собственный театр, под руководством самого-самого заслуженного старца. У него были связи, ему выделили помещение, и всякое такое. Думали старики, думали, как назвать детище. Все названия разобраны. Решили – пусть будет театр имени какого-нибудь уважаемого классика. Так ведь и классики разобраны. Заслуженные напрягли извилины и решили – пусть будет «Театр имени дяди Вани». И премьерный спектакль одноименный забабахали. После этого у них начался кризис идей. Не знаю, как там они сейчас, боюсь, что умерли все, а молодежь они брать боялись, чтобы опять не получился проходной двор и «Зойкина квартира». Часть помещений «Театра имени дяди Вани» сдают в аренду, кафе, магазинам. Они постоянно меняются. А в подвале, вроде вашего, только, конечно, гораздо хуже, поселилась некая сауна, предлагающая сомнительные услуги. Сауна носит в народе прозвание – «Баня имени дяди Вани». Говорят, по ночам там оргии устраивают, голые люди вырываются из сауны в клубах пара, лезут на территорию театра, бегают по сцене, оставляя влажные следы. Однажды разгоряченные вакханки, раскачиваясь на занавесе, сорвали его. Вот так.

– А зачем старики ушли? – удивился бывший картонный нос. – Мы же вот «Диканьку» поставили, а вы пока никуда не собираетесь… Не собираетесь же?

– А мы, нынешние старики, умнее прежних, – пояснил Владимир. – Мы не хотим идти в баню. Мы хотим с вами, в вечность.

– Да ладно, – перебила его одна из девушек, – никто с нами в вечность не хочет, кроме Варвары. Все в театре делают вид, что мы самозванцы, разговаривают как с дураками малолетними. «Вы же понимаете, что это просто случайное попадание. Вы же не рассчитываете и в дальнейшем так легко покорять публику?» Это Капитан сказал. А мы рассчитываем. И будем покорять.

– Я тоже хочу покорять! – заявил Владимир. – Я бывший граф, меня из «Зойкиной квартиры» выгнали. Я ставил с любительской труппой «Горе от ума»! Возьмите меня в вечность.

Он совсем не шутил. Но в этот момент лихой балалаечник Титов решил, что народ за столами скучает без его искрометных частушек, и объявил «Попурри из лучшего и нового».

– Эй, молодежь, разойдись, зашибу! – гаркнул он на обитателей «Трюма».

Вся компания отошла в сторону – и Владимир вместе с ними.

– Значит, вы готовы играть с нами? – как ни в чем не бывало, продолжал бывший картонный нос.

Его спутники насторожились – видимо, ради этого разговора они и подошли целой делегацией.

– А вы со мной? – переспросил Владимир.

– Безусловно. Но мы вас на сцене видели. А вы нас – нет. Вдруг вам не понравится. А мы скажем – ура, берем? Конфуз же.

Тут Владимир вспомнил, что в театр он приехал за контрамаркой для Елены, а теперь уже поздно, администратор спит мертвецким сном где-нибудь на галерке.

– У нас есть резервные билеты, для своих, – сказала девушка. – Вам сколько?

– Мне два. Давайте я их лучше куплю!

– Вы их нигде не купите, распродано все. Только у нас и только для вас. Вы подождите, я мигом.

Она сбегала куда-то в недра «Трюма» и вернулась с двумя билетами – пятый ряд, в центре, рядом с «Капитанским мостиком» – креслом, в котором на спектаклях сидел Капитан. Раньше – всегда, сейчас – от случая к случаю.

– А Капитан на наш спектакль не ходит, на его место мы тоже своих сажаем, – доверительно сказал бывший картонный нос.

Владимир поблагодарил всех, смутно понимая, что стоило бы спросить, как их зовут, но тут Титов запел во весь голос, и разговаривать стало решительно невозможно.

Вскоре Владимир, никем не замеченный, покинул театр. Пить на банкете он не собирался – на следующий день была запланирована встреча с продюсером реалити-шоу про офис и театр.

Он приехал на студию, как и было назначено – к десяти утра. Получил пропуск, пластмассовый стаканчик кофе и приготовился ждать в чистеньком белом чуланчике, где помещалось три стула, небольшой столик и телевизор во всю стену. Телевизор был включен на полную громкость и не реагировал ни на какие кнопки. Видимо, претендента проверяли на прочность. Нашли чем пугать! Кто со Снежаной репетировал – того телевизор не берет.

Поскольку вечером Владимир собрался с Еленой в театр, на популярную «Диканьку», то он решил так: «До пяти жду мирно, а если к этому времени не примут – уеду! У Виленина собственная гордость! Что я, мальчик – целый день под телевизором облучаться, у меня другие дела есть!»

Вопреки предсказанию старого знакомого, в чуланчике для гостей претендента продержали недолго – всего три с половиной часа. Наконец дверь приоткрылась.

– Владимир Виленин? Вас ждут, – сказала девушка-секретарь и повела его коридорами и переходами в кабинет великого человека.

В коридоре Владимир столкнулся с Капитаном, которого в противоположном направлении вела другая девушка-секретарь. Капитан был мрачен, лицо его опухло: вероятно, вчера, в кругу избранных, он хватил лишнего.

Помещение, в котором продюсер принимал Владимира, оказалось скромным и неуютным – видно, это был не личный кабинет, а какая-нибудь комната для собеседований. Продюсер оторвался от айфона, посмотрел на визитера, полистал его резюме.

– «Средний Камерный»? – с жалостью спросил он. – У меня тут до вас один козел был. Тоже из «Среднего Камерного».

– Это наш главный режиссер, – пояснил Владимир. – Я – козел куда менее статусный.

– Менее статусный козел, – с удовольствием повторил продюсер, – это хорошо. Но у вас тут значится только актерская работа. А нам нужен режиссер.

– А я ставил пьесу «Горе от ума» с работниками мебельного офиса!

– Офиса? Прямо очень хорошо. Но вас же никто не знает.

– Я бы не стал обобщать, – дипломатично ответил Владимир.

– А мы сейчас проверим! – ухмыльнулся продюсер, снимая трубку телефона, – Котик, зайди ко мне. Ну а вы пока говорите что-нибудь, ходите туда-сюда, а я на вас еще раз посмотрю.

– Я не так себе представлял нашу встречу, – признался Владимир, не двигаясь с места. – Думал, меня тут ждет целая приемная комиссия.

– Комиссия будет – если меня что-то зацепит. Пока мне понравился только термин «менее статусный козел». Но этого, согласитесь, мало.

– Когда мы познакомимся поближе – вам откроются самые потайные уголки моей терминологической базы! – пообещал Владимир. И запнулся – прозвучало как-то двусмысленно.

Но продюсер его не услышал, потому что на середине этой затейливой фразы открылась дверь, и вошла Майя Ласковая. Та самая, с которой Владимиру совсем недавно довелось сниматься в эпизоде знаменитого сериала.

– Котик, ты его знаешь? – спросил продюсер, невежливо указывая на Владимира большим пальцем.

– Конечно! – заломила руки девушка. – Еще бы! Кто не знает Владимира Виленина! Великого артиста! Я в детстве была большой поклонницей его таланта! А еще мы в сериале в одной сцене снимались!

– В какой сцене? И что было дальше? – нахмурился продюсер.

– В исключительно целомудренной сцене! – уловил угрозу Владимир. – И между нами ничего не было! Не было, нет и не будет! И вообще, я сегодня вечером веду в театр любимую женщину. Она большой человек в большой мебельной фирме.

– А, понимаю, – вдруг повеселел продюсер. – Не вы ее, а она вас.

«Что?» – одними губами спросил Владимир у Майи. «Содержит!» – так же ответила она и махнула рукой – мол, забей.

– Значит, котик, это знаменитый артист? Ты мне обещаешь? – приобняв Майю за талию, промурлыкал продюсер. – Я его хочу показать ребятам по поводу «Театра в офисе».

– Обещаю! Ничего не было, нет, и не будет! – ответила Майя. – Показывай!

Продюсер снова позвонил по телефону, вызвал девушку-секретаря, которая проводила Владимира обратно в чуланчик.

– Вас запишут на прослушивание и позвонят, – сказала она и выдала ему еще один пластиковый стаканчик с пластиковым на вкус кофе.

А вечером Владимир и Елена сидели в пятом ряду и смотрели «Диканьку». Спектакль перенесли на большую сцену почти без потерь – разве что в фойе было не так страшно, как в подвальных закоулках. Первоначальная теснота вынудила студентов использовать каждый сантиметр сцены и даже зрительный зал, так что на «Капитанском мостике» внезапно возник Вий, которым управляли пять человек.

– Чего уставилась? – грозно спросил он у сидевшей рядом Елены.

– Можно с вами сфоткаться в антракте? – не растерялась та.

Вий опасно накренился в сторону и как-то слишком резво двинулся на поиски Хомы Брута.

После спектакля Владимир и Елена зашли за кулисы. Артисты еще не разгримировались, и Елена захотела сфотографироваться не только с Вием, но и с массовкой, на телеге, в веночке, с накладным картонным носом и так далее.

– Прямо как триллер в 3D, – восхищенно сказала она Варваре. – А вы мне особенно понравились! Как будто не роль повторяли, а так, запросто разговаривали. Когда я играла Лизу в «Горе от ума»… Кстати, вы меня не щелкнете на фоне этого чучела?

Пока она позировала перед Варварой, согласившейся нажимать на кнопку, к Владимиру подошла инициативная группа – те трое, что играли в капустнике похмельных статистов.

– Мы решили с вами поработать, – объявил бывший картонный нос (теперь его носом завладела Елена). – Капитан сказал, что ему с нами не по пути. Мы, наверное, сами свой путь найдем, без него. Но нужен кто-то беспристрастный. Со стороны и не совсем со стороны. Чтоб и мы в своем соку не варились, но чтоб и он понимал, из чего наш сок состоит.

Владимир принюхался.

– Мне кажется, ваш сок состоит из портвейна.

– Вот! Вы – понимаете! – обрадовался бывший картонный нос. – И мы вас единогласно хотим пригласить в свой подвал. Ну как бы старшим режиссером.

– Меня хотите? Правда? – переспросил Владимир. У него даже ладони вспотели. На прослушивании у телевизионного продюсера он совсем не волновался, а тут, перед студентом – взмок. – Я согласен, согласен!

– Заметано, – потирая руки, сказал бывший картонный нос. – Будем называть вас Граф. Не возражаете?

– Возражаю. Не называйте меня графом, – серьезно сказал Владимир. – Я как-то вдруг понял Обольянинова и не хочу иметь с этим типом ничего общего. Он просто надутый, самовлюбленный бездельник. Любимая женщина из сил выбивается, чтобы заработать денег и увезти его в Париж, а он только драматически позерствует: «Я могу жить только на Остоженке, моя семья живет там триста лет… Я вам пришлю моих секундантов…» Радовался бы, что может хоть чем-то помочь Зое, а то взял бы и пошел учить пролетариев играть на рояле!

– Так как же нам вас называть? – растерялся собеседник.

– Зовите – Владимир. И давайте на «ты», – ответил он, припомнив Ядвигу и ее княжон. И заметил кстати, что до сих пор не знает, как зовут его новых коллег.

Владимир вернулся домой во втором часу ночи и сразу лег в постель, но долго ворочался и не мог уснуть. Встал, включил свет. Снял со стены план своей пьесы, скатал в рулон, убрал за шкаф. Пустое пространство над столом выглядело сиротливо. Непорядок. Ой, непорядок. Не хватает чего-то. Заглянув за шкаф с другой стороны, Владимир нашел там «Чайку», нарисованную Умпалумпом. Повесил на стену. Она вписалась идеально.

Глава тридцать восьмая

Нашествие варваров

До Нового года оставалось меньше недели, и тут Владимир вспомнил про заначку: когда-то давно, в день, запомнившийся всем появлением в мебельной труппе незабвенной Дочки ДСП, они с Ульяной припрятали в офисе бутылку коньяка и коробку конфет. Не худо бы достать это добро и использовать на благо человечества. Хоть подарить кому-то, а то пропадет!

В здании на Верхней готовились к Новому году: возле входной двери лежала разобранная искусственная елка, над которой колдовал человек в серых нарукавниках и в очках с дужками, обмотанными синей изолентой. Два охранника под руководством ответственной работницы вешали на стену гирлянду.

Мебельщики подготовились к празднику заранее. В коридоре, возле лифта, стояла белая искусственная елка, мерцающая холодными огоньками. На верхушке елки вместо звезды сияла синяя пластмассовая коробочка, похожая на игрушечный домик. Герб компании был увит серебристым дождиком, пахло мандаринами и корицей. На столе секретаря стояли еще два синих домика: шкатулка и ночник. За столом сидели незнакомые молодые люди. Короткостриженый парень в очках чистил мандарин и что-то рассказывал девушке, отдаленно похожей на искусственную елку около лифта: на голове ее топорщились сотни бело-серебристых косичек, связанных в тугой хвост. Девушка слушала собеседника, кивала головой-кроной и мелкими глотками попивала горячий кофе с корицей.

Владимир подошел поближе. Снял очки, протер их, снова надел. Покачал головой.

– Нина? Федя? Вы что, на маскарад собрались? Я вас не узнал!

– Не прическа делает человека, а человек – прическу! – важно объявил стриженый Федя. – Если только этот человек – не Снежана.

– Это она вас так изу…красила? – вовремя исправился Владимир.

– Это мы сами! – похвасталась Нина. – На следующий день после спектакля, не сговариваясь!

– Ну что ж, очень мило, – кивнул режиссер, – можно со временем привыкнуть. А скажите, что за синие коробочки у вас везде? Это какие-то традиционные китайские подношения божеству наступающего года?

– Это от Ульяны, на память, – ответил Федя. – Называется «ТАРДИС».

– В каком смысле – на память? – встревожился Владимир. – Что с ней случилось?

– Так вы не зна-аете? – Глаза у Нины сделались огромными-преогромными, как у героини японских мультиков.

– О нет, опять сначала, в стопятьсотый раз! – застонал Федя, но с места не двинулся, хотя вполне мог бы уйти к себе и не слушать историю странного исчезновения коллеги.

Все началось после спектакля. Прелестный муж Снежаны, внезапно ставший строптивым мужем, взобрался на сцену, вручил Ульяне пышный букет и заявил:

– Вы – лучшая. Я просто хочу, чтобы вы это знали.

– Спасибо. Мне очень лестно, – кокетливо ответила та.

– Услышьте меня – я не комплименты расточаю, я говорю чистую правду. Вы прямо спасали ситуацию.

Особенно когда Софья была на сцене. Я говорил ей, что будет позор, как в прошлом году с пением, но… лучше о вас. Чудесная, живая игра! Я тут же вспомнил любимый сериал. Там в одном эпизоде девушка из нашего времени притворяется горничной в 1913 и параллельно спасает мир и своего спутника.

– «Доктор Кто», третий сезон, эпизод «Человеческая природа», – быстро сказала Ульяна. – Только это две серии, а не одна.

– Вы смотрели?

– Много раз! Я вообще Десятого Доктора больше всех люблю!

– Вы помните, когда Марта изображает горничную, она выглядит умнее, человечнее и живее окружающих? В сегодняшнем спектакле все держались так скованно, в вас же была жизнь! И вы постоянно спасали своих спутников!

– Вы переоцениваете Марту Джонс, а заодно и меня, – сказала Ульяна и спряталась за букет. – Мне лично она не нравится.

– А мне так очень! Была бы возможность – прямо женился бы на ней, а не…

К этому моменту Снежана уже уплыла за горизонт в обнимку с обомлевшим от счастья фотографом-любителем. У ее затурканного мужа загорелись глаза.

– А давайте посидим где-нибудь и обсудим «Доктора», идет? Жена на меня обиделась и подцепила какого-то бедолагу. Значит, я могу отдохнуть и поговорить про любимый сериал с понимающим человеком. Вы не подумайте чего плохого. Я верный семьянин. И тесть у меня суровый.

– И любите вы только Марту Джонс, – засмеялась Ульяна. – Я тоже храню верность моему Десятому Доктору!

– Но ведь разговорам это не мешает?

– Ничуть не мешает.

Симпатия, которая всего на один вечер возникла между двумя этими людьми, была братской-фанатской. Раньше ни один из них не встречал живого ценителя любимого сериала, знающего каждый эпизод почти наизусть.

– Вы читали о следующей спутнице доктора? – спросил муж Снежаны уже в кафе.

– Нет. А что, известно, кто это будет?

– Пока только контуры намечены. Я на днях заходил на официальный сайт, обнаружил там новость: скорее всего, она будет из России, причем – из XIX века. Я как увидел вас сегодня на сцене, сразу представил в этой роли.

Ульяна засмеялась и сказала, что она-то согласна, осталось только продюсеров сериала уговорить. И предложила обсудить некоторые спорные моменты из последнего сезона.

Через несколько дней, когда Нина раздала мебельным артистам диски с видеозаписью «Горя от ума», в квартире хороших девочек снова пили. На этот раз на кухне – отмечали долгожданный отъезд тети Назгуль, которая, в уплату за гостеприимство, приволокла целый ящик разнокалиберных бутылок с веселяще-горячительным содержимым. Часть бутылок отложили для водопроводчика и газовщика, которым постоянно находилась работа в этом запущенном жилище, остальное выставили на стол. Появились даже скромные диетические закуски – банка подсохшей морской капусты, два зеленых яблока, обезжиренный сыр и три корочки хлебобулочного изделия «Фигурка». Чуть захмелев, Ульяна принесла ноутбук и показала соседкам особо удачные фрагменты спектакля со своим участием. «Хорошо в гриме смотришься, прямо богиня. Надо на YouTube выложить, только остальных уродов отчекрыжить!» – заявила Татьяна-устроительница. Скептическая соседка вырезала несколько самых выигрышных моментов и вывесила на своей странице, наплевав на Кубарева и его авторские права. «Теперь от женихов отбоя не будет!» – уверенно сказала Татьяна. Выпили еще – за будущих женихов. «Вы же знаете. Я люблю только Десятого Доктора. И буду век ему верна!» – отбивалась Ульяна. Хороших девочек понесло, и все вместе они сочинили на английском языке целую поэму о том, как Ульяна любит «Доктора Кто», и почему именно она должна играть роль его русской спутницы. Пригубили чуть-чуть. Развеселившись, открыли официальный сайт сериала, вышли на страницу обратной связи и вставили в окошко плод коллективного труда. Прикрепили ссылку на видео. Посмеялись над тем, как было бы глупо отправить это письмо на самом деле. «Глупее только отправить, не оставив обратного адреса», – заметила Татьяна-устроительница. Ульяна, хихикая (в тот момент это казалось ей жутко забавным), приписала внизу свой рабочий электронный адрес. Выпили еще совсем немного – «За русскую супницу доктора». Собирались уже расходиться, но тут заявилась припозднившаяся Алевтина в «маленьком черном платье, как у Жанны Кокто». Как бывало уже не раз, соседки пытались указать ей на ошибку. Как случалось всегда, Алевтина вспылила, театрально вскрикнула, ударила кулаком по столу, швырнула об пол хозяйскую рюмку и убежала, хлопнув дверью. Рюмка уцелела. Дверь не сорвалась с петель. У стола не подломились ножки. А вот ноутбуку хватило какого-то легкого прикосновения к кнопке «Enter», для того чтобы письмо Ульяны ушло по назначению. «Не расстраивайся, – успокаивали соседки, – вряд ли эту почту кто-то читает. Вот увидишь, тебе не ответят.

А если бы читали – то написали бы, что берут. Но они своего счастья не понимают. Нет, правда, не расстраивайся. Хорошо ведь посидели».

Через день на рабочую почту Ульяны пришел официальный ответ на английском языке: «Сожалеем, но в силу сложившихся обстоятельств мы не рассматриваем заявки заочно. Возможно, в будущем, если вы лично посетите Лондон, вы сможете попытать счастья на кастинге в одной из наших студий».

Ульяна перечитала это письмо три раза, два раза прогнала через онлайн-переводчик. На всякий случай решила посоветоваться с Эдуардом Петровичем, который знал язык в совершенстве.

– Не хочу тебя обидеть, – ответил бывший Чацкий, – но это следует расценивать как отказ. Обычная фирменная английская вежливость.

«Радуйся, что они такие вежливые там все! – злобно захихикал внутренний голос Ульяны. – А другие послали бы далеко и надолго, где тебе самое место!»

– Ну-ка дайте сюда посмотреть, что у вас за любовное послание? – Между Ульяной и Эдуардом протиснулась Лариса. – По-моему, тебя приглашают на прослушивание в Лондон. Стали бы они отвечать, если бы просто хотели отказать? Им знаешь сколько пишут? Ехать надо, а не раздумывать! И мы поедем за компанию!

– А как же Кембридж и наши планы? – заикнулся было Эдуард.

– На месте разберемся. Должны же мы помочь будущей звезде. Ты будешь гидом, я – группой поддержки. Давай, Ульянка, пакуй манатки!

И трое храбрецов стали собираться в Лондон.

– Чем дело-то кончилось? – спросил Владимир, выслушав эту полубезумную историю. – Их остановил кто-нибудь здравомыслящий?

– Да кто же Ларису остановит? – удивилась Нина. – Нет, они всерьез собираются. Бегают по консульствам, бронируют гостиницы и ищут доказательства своей непорочности и финансовой состоятельности. Ульяна прямо так завелась сразу, хотела уволиться, но мы ее уговорили взять бессрочный неоплачиваемый отпуск.

– Вот как. А я ведь приехал специально, чтоб одну вещь из ее тумбочки забрать. Совсем позабыл.

– Так, пожалуйста, тумбочка на месте. Мы нового сотрудника пока не взяли. Петр Светозарович сейчас очень добрый стал, после спектакля. Говорит: «Она по молодости не понимает, а ей, конечно, откажут. Это не на сцене метелкой махать. И куда она вернется? Домой, к разбитому корыту? Нет! Она вернется к нам, и мы подставим ей дружеское плечо!» Ой, кстати! Он же просил вас вызвать, а я забегалась с отчетами и забыла. Но, если он спросит, скажите, что это я вас пригласила! Он сейчас у себя и как раз свободен, я позвоню, а вы идите.

Стены директорского кабинета были украшены гирляндой, подмигивающей золотистыми огоньками. На шкафах стояли канделябры, в которых тускло мерцали электрические свечи. Горела настольная лампа.

– Это вам, – после приветствия сказал Петр Светозарович и положил на стол пухлый конверт, – не возражайте. Так надо. Потому что, если подфартило, – делись!

Владимир и не думал отказываться от дополнительных денег и спрятал конверт в карман.

– Значит, дела у вас идут на подъем, – набравшись храбрости, произнес он. – А что решили с тем… ну совладельцем, соучредителем, который половину фирмы требовал?

Этот вопрос занимал режиссера с тех самых пор, когда он проводил для Петра Светозаровича индивидуальный урок техники речи.

– Убила она его, – рубанув рукой воздух, ответил босс и помрачнел.

– Кто? Кого?

– Эта, баба его, шавка мелкая. Он пришел ко мне и говорит: я не передумал, давай мне половину. Я говорю: отдам, раз сказал, но ты для меня сейчас умер. Он пообещал сплясать на моих поминках и пошел со своей отмечать победу. Выпили, поехали куда-то в номер люкс. Она за рулем, он – рядом. По дороге столб поймал.

– В каком смысле?

– Врезались они в столб. Зима, гололед, выпивши оба. Ей – ни царапины, его – насмерть. Я денег ей на похороны дал, а больше – ни копейки. Он для меня в тот день с утра еще умер.

Владимир сам уже был не рад, что завел эту тему, и брякнул первое, что в голову пришло:

– А вашему покровителю понравился спектакль?

– Ха, – Петр Светозарович тут же вернулся в бодрое расположение духа, – с ним отдельный спектакль вышел. Прямо сериал! Мы же его без подарка решили не отпускать. Тут жена столик очень удачно похвалила, я Павлика послал. Вроде бы – дельце обтяпано? Как бы не так. После спектакля возвращают мебель на склад, под опись. Глядь – а столик, который выбрала жена, тут как тут. Посчитали, посмотрели – все столы на месте. Что же мы отвезли в подарок? Павлик клянется, что сделал, да он и не такой, чтобы врать. Еще раз пересчитали все. Вспомнили «ленинский» стол. Помолились, чтоб Сам его в подвал поставил, где у него бассейн и баня. Там чужие не ходят, никто его и не увидит. Так ведь сразу новая беда! Про наш спектакль по телевизору рассказали. То есть это хорошо, это нам в плюс. Мне весь вечер звонили.

– Мне тоже, – ввернул Владимир.

– Звонили, поздравляли, пару договоров под это дело я обстряпал. Ну и тварь эта, внучка художника, решила поздравить. Звонит такая и говорит: видела, видела ваш спектакль. И стол, придуманный моим дедом, в самом центре сцены – тоже видела.

Владимир вспомнил репортаж: действительно, Кубарев, как и велела ему Аня, несколько раз снял Стакана-Батяню крупным планом. А в сюжет попал именно тот роковой момент, когда Фамусов и Загорецкий азартно играли в карты, сидя за опасным столом!

– И как же вы? – спросил он.

– Как-как? Она с угрозами! Я, говорит, уже сделала нотариально заверенные копии программы, вам, говорит, не уйти от правосудия, прошли, говорит, те времена, когда у художника можно было безнаказанно красть идеи, созданные его талантом. А у меня дел было – во сколько, – Петр Светозарович поднял руку над головой, показывая, как сильно в тот момент он был завален делами. – Я ей говорю, ну как будто нашептал кто: «Насчет стола ничем помочь не могу. Мы его привезли, чтобы передать в дар Самому, по его высочайшей просьбе. И наживаться на этом даже и не думали». Я ведь как решил: она баба хоть и бешеная – но поостережется соваться в такие верха. Нет, Владимир, она оказалась не бешеная, а просто без ума. Не побоялась. Записалась на прием. Решила, наверное, в сторонники его привлечь. Уж не знаю, что она ему несла, только он мне позвонил вечером. Сам! Сам позвонил, сам, я аж вспотел во всех местах! И говорит мне Сам: «У вас, кажется, были проблемы с каким-то художником?» «Ну началось, – думаю. – Накликал я себе на жопу муравейник!» «Были, – говорю, – с его внучкой. Незначительные». «Мы их уладили, – отвечает Сам. – Она ко мне заходила, мы побеседовали об искусстве. Больше никаких претензий к вам у нее нет.

А за стол спасибо. Хороший, удобный стол. Я его себе в кабинет велел поставить». А когда другие, которые у него в кабинете бывают, увидели этот стол – они тоже такой захотели. Потому что престижно, солидно, богато! Короче, не было несчастья – да вот счастье. Все, что на складе пылилось, постепенно распродаем. И хоть вздохнуть можно спокойно: эта кикимора нас больше преследовать не будет. Спасибо, так сказать, что вы привели Батяню на спектакль и так ловко там с этим столом все провернули. Как по нотам. За это и выражаю от имени фирмы благодарность в финансовом эквиваленте.

Они распрощались, как старые друзья. Даже договорились, что к следующему году поставят что-нибудь грандиозное, например – мюзикл, с песнями и танцами, при участии всех сотрудников фирмы. Такие обещания давать легко, и они ничего не весят: впереди еще целый год, а главное – новогодние праздники, после которых все обнуляется, и начинается новая жизнь.

Выйдя из кабинета генерального, повеселевший Владимир отправился на поиски рабочего места Ульяны. Деньги – это деньги, а коньяк – это коньяк.

Он свернул в один коридор, вышел в другой. Открыл какую-то дверь, показавшуюся смутно знакомой. Внутри, за столиками, разделенными, как перегородками, декорациями из «Горя от ума», чинно сидели сотрудники. И только один человек, Сапелкин-муж, распалившись, стучал кулаком по двери, ведущей в «чуланчик Молчалина»:

– Друзья называются! А!

– Уймись, мой муж, любимый муж, – послышался откуда-то из-за перегородок голос его супруги, – мы придумаем что-нибудь. Замолчи, всем работать мешаешь.

– Ты рот мне не затыкай! Это твои, между прочим, друзья! Мои бы в последний момент нас не бросили! О, здравствуйте, Владимир Игоревич!

Сотрудники выглянули из своих закутков, поздоровались с режиссером и разошлись по местам. Один Сапелкин продолжал неистовствовать. Схватил Владимира под руку и вытащил в коридор.

– Слова меня лишили! – пожаловался он, кивая в сторону кабинета. – Нет, ну это разве можно так? До Нового года меньше недели, мы летом еще договорились ехать в Рим, все забронировали, распланировали, деньги заплачены. Две семьи. Четверо взрослых, четыре ребенка. Все четко. И в последний момент эти дегенераты отказываются! Решили не тратить деньги зря! Сэкономить решили! На зубные протезы для всей семьи!

– Да вы не переживайте так, – похлопал его по плечу Владимир, – у вас большой офис, найдете кого-нибудь взамен.

– Да ну, Владимир, где мы найдем двух родителей с двумя детьми? Кто согласится с нашими возиться? У нас же как было условлено: один день мы гуляем, они детей пасут, другой день мы надрываемся, эти отрываются. А теперь все! На деньги попадаем, и отдыха нам наши девицы не дадут.

Владимир не нашел что ответить. Он несколько раз видел Сапелкиных-младших и сам бы по доброй воле не взялся за ними присматривать. Тем более за границей.

Раздосадованный отец семейства совсем не мог работать от расстройства и заявил, что видеть не хочет своих коллег, которым важнее дописать отчеты, чем посочувствовать хорошему человеку. И охотно проводил режиссера к рабочему месту Ульяны, которое, оказывается, вообще было в другом конце коридора.

Тайник так никто и не обнаружил, и Владимир стал счастливым обладателем бутылки коньяка и коробки конфет.

– Выпьем с горя? – подмигнул он безутешному Сапелкину.

Тот пригубил рюмочку и стал уже не таким безутешным, и даже решил вернуться в кабинет и доделать отчет. А Владимира ноги сами понесли к кабинету Елены.

– Сюрприз! – сказал он, входя, и положил на тумбочку свои находки.

– Это еще вот с какой стати? – строго спросила хозяйка кабинета.

– А мне Петр Светозарович премию дал. За «Ленинский» стол.

– Подумаешь. Мне он тоже дал премию. За платья Снежаны. Если каждую премию обмывать, можно и спиться, а мне сначала надо отчет добить.

Но Владимир заверил ее, что от одной рюмки вреда не будет. И вообще, надо делать перерыв, когда пишешь отчеты. Это и отчету на пользу, и тому, кто прервался.

Выяснилось, что Елена совершенно не осведомлена о новостях компании. И если на прическу Нины она, кажется, обратила внимание, то про Ульяну, и ее группу поддержки, и про путаницу с подарочными столами совершенно не слышала.

– Вот что значит – Лариса уехала в Лондон. Теперь новости всем будет по голубиной почте присылать, – сказал Владимир. И с удовольствием рассказал все, что услышал сегодня.

– Бедные Сапелкины! – засмеялась Елена. – Кстати, а у тебя какие планы на Новый год? Я вот не блещу оригинальностью. Как всегда – домой, к маме и детям.

– Семейная повинность? – затосковал Владимир и опустошил рюмку. Ему смутно виделось что-то иное, более привлекательное.

– Почему – повинность? Я же соскучилась тоже. Друзья там всякие, опять же. У нас еще со школы есть традиция. Первого января, как стемнеет, – а у нас рано темнеет – мы идем кататься с горки. Там неподалеку, в соседнем дворе, типа как склад или бомбоубежище с покатой крышей. Зимой ее заливают. И мы катаемся. Детей с собой не берем, чтоб плохому не научились. Но они все равно прибегают и подглядывают, как их родители сходят с ума.

– Дети, родители, – совсем приуныл Владимир. И вдруг поднял голову: – А ведь детей у тебя – двое!

– Правда. А нас – двое взрослых! – Она моментально уловила направление его мысли. И, чтобы опередить голос разума, быстро набрала на телефоне местный четырехзначный номер.

– Я слышала, вам нужны попутчики, – крикнула в трубку Елена. – Кто издевается? Я серьезно! Да, поеду! Я и мои мальчики – два небольших, один взрослый. Достаточно взрослый, чтобы сойти за взрослого. Ой, да видела я ваших дочек, подумаешь! Ты вот моих сынков еще не видела. А это сюрприз! Ну чао, скидывай давай координаты.

– Мы едем? – робко спросил Владимир. – С ними? В Рим? А у меня визы нет.

– Ой, блин, ну предупреждать же надо! Паспорт-то хоть заграничный имеется?

– Есть, есть паспорт! Мы с театром прошлым летом на гастроли ездили.

– Тогда фигня вопрос. Решается на раз-два-три, – Елена уже что-то искала в своем главном телефоне. Звонок знакомой из турагентства дал обнадеживающую информацию: заплатив за срочность и предпраздничную гонку всего лишь в три раза больше, чем обычно, можно получить визу в Италию за 2–3 рабочих дня. Надо только немедленно перестать пить коньяк, собраться с мыслями и подготовить все документы. Анкету заполнит агентша, не впервой.

Нашли в Интернете список документов. У Владимира большие вопросы вызвал невинный пункт «справка с работы». Получить ее в «Среднем Камерном» в ближайшее время – дохлый номер. Неделю будут мурыжить, а потом забудут сделать, знаем, проходили.

– К Евлампии Феликсовне! – приказала Елена, вскакивая с места.

Они помчались по коридорам – впереди Елена, за ней Владимир с бутылкой и коробкой конфет.

Завкадрами тоже готовилась к Новому году. Вернее будет сказать, готовила кого-то из близких (под праздничным соусом).

– Ты же не хочешь, чтобы Франц-Фердинанд поехал в Швейцарию вместо тебя? – с ласковой угрозой в голосе втолковывала она телефонной трубке. – Ничего, я выправлю ему собачий паспорт. Он по крайней мере не опозорит нас. Тогда без разговоров встал, собрался и поехал за нормальным лыжным костюмом. И чек не забудь! И попроси, чтоб они там на тебя посмотрели, как сидит. Все, ко мне пришли, без разговоров, шагом марш! – и опустила трубку на рычаг.

– Муж? Внук? – заискивающе улыбнулся Владимир.

– Зять! Собирается опозорить меня, свою семью и всю страну и поехать на лыжный курорт в камуфляже! В котором он в лес за грибами ходит! А вы, молодежь, куда собираетесь на каникулы?

– В Рим! – хором ответила «молодежь». Потом Елена взяла управление ситуацией в свои руки и объяснила, что их от Рима отделяет сущая мелочь, и эту мелочь вполне по силам устранить великой владычице здешних мест.

– Не вижу причин, по которым я должна отказать в этой просьбе, – сказала Евлампия Феликсовна. – Вы же спектакль нам в следующем году ставите? Напишу – «организатор корпоративных мероприятий». Нет возражений?

– Конечно, пишите, – закивал Владимир. – Знал бы Грибоедов, что он писал «сценарии для корпоративных мероприятий»!

– Вы так говорите, как будто это что-то неприличное, – заметила Евлампия Феликсовна. – Кстати, у меня есть кое-какие идеи на будущее. А что, если нам сделать поучительный и познавательный детский утренник?

– Со Стаканом и Снежаной в главных ролях? Исключено! Нас за растление посадят! – выпалил Владимир.

Елена толкнула его локтем. Он поперхнулся, замолчал, заулыбался и поставил на стол завкадрами бутылку. Елена сделала страшные глаза, но было поздно. Сейчас разразится буря!

– Разве только рюмочку. За вас, мои дорогие, – сказала Евлампия Феликсовна. – Теперь сходите в бухгалтерию, шлепните печать.

В бухгалтерии без Ларисы было как-то тихо. На ее месте восседала раздобревшая княгиня Тугоуховская № 1, которая внезапно почувствовала себя хорошо и решила еще немного поработать перед окончательным выходом в декрет. Перед княгиней Первой топтался Петрушка и канючил:

– Поглядите еще, может, какие-то неучтенные деньги? Ну повод же есть, праздник на носу, а выпить не на что!

– Разговор окончен, – устало отмахнулась от него княгиня, – у меня другие посетители, а я одна!

– Вот Лариса бы так не сказала! – продолжал ныть Петрушка.

– С праздником, дружище! – вручил ему коньяк и конфеты Владимир, которому в данный момент хотелось осчастливить все человечество. – Тут, правда, слегка открыто и отпито. Но немного. В соответствии с поводом.

Петрушка склонился в поклоне, давая понять, что такие мелочи культурным людям вроде него – не помеха.

Бывшая княгиня поставила печать на справку, после чего Владимиру пришлось вызывать такси, чтобы заехать домой за документами, а потом отвезти их в турагентство знакомой Елены. Та обещала его дождаться. Верного «жигуленка» режиссер оставил на мебельной стоянке.

Владимир получил визу через два дня и сразу, как договаривались, позвонил Елене.

– Меня признали годным для Италии, – похвастался он. – А что твои крошки?

– Приехали. За порчу купе я уже расплатилась, чтоб не откладывать на следующий год. Дешевле, кстати, вышло, чем покупать бабушке билеты туда-обратно.

– Чувствую, грядет новое нашествие варваров на Рим, – заметил Владимир.

– И уж мои варвары постараются, чтобы на этот раз от Рима ничего не осталось! – гордо сказала Елена.

Эпилог

Рим устоял – братья Жуковы пали жертвами хулиганского обаяния сестер Сапелкиных, и приглядывать за детьми стало довольно просто. Вот разлучать их в аэропорту – значительно сложнее.

Елене пришлось прямо посреди учебного года переводить сыновей в московскую школу. Это решение потребовало снять новую, более просторную квартиру. Квартира оказалась настолько просторной, что в ней хватило места и Владимиру.

В новогоднюю ночь, гуляя с Еленой по Риму, он дал себе слово: позвонить Лехе сразу по возвращении домой. Но тут грянул переезд, и он снова позабыл о своем обещании. А потом позвонила Лехина жена, чтобы сообщить, где и когда состоится прощание с ее мужем. «Он вспоминал о вас, Владимир, все хотел позвонить, но не находил повода. Собирался после Нового года. И – вот».

Владимира еще много раз вызывали в студию, которая разработала проект реалити-шоу «Театр в офисе», «показывали ребятам». Скоро он ходил туда как на работу, уже даже сочинил развлекательную программу, позаимствовал пару частушек у комика Титова и пел их под гитару. Наконец контракт подписали. Оказалось, что Владимир, единственный из претендентов на роль режиссера, понравился всем. Вернее, он единственный выдержал эти бесконечные «смотры самодеятельности», которые руководство студии почему-то называло «проверкой на стрессоустойчивость». Напарника Владимир выбирал уже сам и пригласил Стакана, которого на стрессоустойчивость проверять не стали, чтобы не потерять медийное лицо. Продюсер только поинтересовался, какие спектакли тому доводилось ставить. «Он помогал мне с „Горем от ума“», – сказал Владимир. «Без меня ничего бы не вышло, – скромно признался Стакан, – одна только сцена со столом чего стоит!» «А вы неплохо вдвоем врете», – заметил продюсер. «Мы импровизируем!» – поправил Стакан. Продюсер хмыкнул и одобрил его кандидатуру.

Владимир и Стакан, не сговариваясь, предложили взять для первого сезона неизвестную юмористическую пьесу своего друга Алексея Полозова. Стакан очень старался, но его последняя команда, на которую он возлагал большие надежды, отсеялась еще до полуфинала. В правила шоу на будущее внесли изменения, но первый сезон Владимир заканчивал как шахматист, который разыгрывает партию сам с собой. К счастью, на этот раз у него было достаточно помощников, поэтому финальный спектакль победителей прошел без накладок.

После успеха первого сезона «Театра в офисе» Майя Ласковая стала рассказывать всем, что это она «заново открыла Владимира Виленина для широкой публики», но добилась лишь того, что ее начали атаковать непризнанные, неизвестные и забытые артисты, а также писатели, музыканты и просто творческие люди без определенной специализации.

Владимир попытался поставить с «Трюмом» «Театральный роман» Булгакова, но ничего не вышло. Его идеи отставали от идей капитанских студентов лет на двадцать. Владимир сам признал это и попросил найти кого-то на замену. Режиссер, явившийся ему на помощь, «Театральный роман» отверг и поставил перед всеми грандиозную задачу – перенести на сцену «Улисс» Джойса в виде, максимально приближенном к литературному источнику. Владимир получил роль Леопольда Блума, которую можно было осмыслять бесконечно долго.

Свою пьесу «Мир пустой» Владимир забыл навсегда. Но уже придумал название для книги воспоминаний, которой займется, когда выйдет на пенсию, – «Полный вперед!».

Ульяна не стала спутницей Доктора Кто. Ее даже на кастинг не пустили, хоть она и потрясала распечаткой письма у входа в штаб-квартиру BBC. Охранник сказал, что ей следует обращаться в телекомпанию через своего агента. «Я же предупреждал! – уныло произнес Эдуард. – Всего лишь вежливость!» «Ты будешь ее агентом!» – распорядилась Лариса. Эдуард обзвонил всех лондонских знакомых, имевших какое-то отношение к искусству, но на встречу явился только один. Он тоже был из России и когда-то изучал вместе с Эдуардом античный театр. Выслушав историю о приеме, оказанном Ульяне в штаб-квартире BBC, посмотрев, как она размахивает изрядно помятым письмом, послушав, как читает монолог Чацкого на русском и английском языках, он заявил, что в ней скрыт великий комический потенциал. А небольшая студия, с которой он сейчас сотрудничает, как раз получила добро на съемки ситкома про русскоязычных эмигрантов, работающих в ресторане «Медведь и водка». Не хватает исполнительницы на роль официантки Снежаны. При правильной подаче она может стать центральным персонажем сериала. Для нее придумано уже много гэгов, осталось только найти подходящую кандидатуру. Кажется, протеже Эдуарда – именно то, что нужно. Ульяна заверила, что для Снежаны у нее самой найдется немало веселых шуток.

«Если не секрет, где так английский выучила?» – спросил знакомый Эдуарда. «Просто смотрела фильмы, – ответила Ульяна, – сперва с субтитрами, потом – без». «О! – обрадовался собеседник. – Это тоже можно использовать. У нас задуман персонаж – он учил английский в 70-е, по песням Битлов, иногда говорит цитатами, а если каких-то понятий в песнях нет – объяснить не может. Еще один есть – он в 90-е по американским боевикам учил. Если не находит подходящих слов – так сразу хук в челюсть! А ты, типа, по историческим драмам. Такой, знаешь, классический английский, старомодные всякие фразочки – и при этом адские манеры и акцент. Вообще будет бомба, я гарантирую это!»

Ульяна действительно стала звездой ситкома «Bear and vodka», который после успеха первого сезона на канале BBC-2 перебрался на BBC-1. Очень возможно, что продюсеры сериала «Доктор Кто» кусали себе локти, увидев, от какого смешного и ценного кадра они так просто отказались без боя. Но мы об этом никогда не узнаем. Продюсеры, особенно английские, – скрытный и гордый народ. Помимо того, что вежливый до чрезвычайности.

Ларисе не понравилось в Лондоне, и она поставила Эдуарда перед выбором: «Или я, или Англия!» И Эдуард бросил Англию. Они вернулись в Москву и снова работают в «Мире Элитной Мебели».

Ядвига, как и обещала, проводит на складе в «Росинках» танцы только для сотрудников компании. В порядке исключения она учит танцевать две юных пары – сестер Сапелкиных и сыновей Елены. Трудные дети ее обожают! Но чаще боятся.

Выставка Умпалумпа и его друзей в «Арт-Табурете» открылась и тут же закрылась. На этот раз арт-Матильда с голубыми волосами перестаралась с пиаром. Невинные комиксы, которые она позиционировала как «запрещенные», действительно запретили не глядя. И все стенды сразу после открытия вновь разъехались по «частным коллекциям».

Снежана потребовала, чтобы старик Полторацкий устроил на работу ее новую пассию, спортсмена и фотографа-любителя Тараса. Отец пошел по пути наименьшего сопротивления: предложил Петру Светозаровичу очередную скидку. Не за горами тот день, когда он даром начнет отгружать свой товар «Миру Элитной Мебели». А возможно даже, будет вынужден приплачивать.

От таких предложений не отказываются, поэтому Тараса взяли на место Ульяны, определив ему оклад как у Елены. Скидка окупала это. Дмитрий, друг Тараса, за исполнение роли Молчалина и прыжки через козлоконя получил вожделенную роль менеджера, но платили ему столько, сколько положено. Правда, через три месяца Снежана вновь воспылала любовью к своему супругу, и Тараса разжаловали в курьеры. И осталась ему в утешение только груда дорогой фототехники да с десяток альбомов высокохудожественных фото ветреной возлюбленной. А вот Дмитрий задержался на заслуженной менеджерской должности и со временем даже стал заместителем начальника отдела, но выше уже прыгнуть не смог.

Павел Петрович полностью отменил «Индекс Эффективности Сотрудников», но пообещал придумать что-нибудь еще в этом духе.

Таир стал жертвой нового проклятия – вернее будет сказать, невроза. Теперь, куда бы он ни шел, что бы он ни делал, – он проектировал мебель. Отдыхал душой только в компании княжон, на танцах, которые проводила Ядвига. Но все больше сбивался на то, чтобы спроектировать балетный станок нового поколения.

«Мир Элитной Мебели» тоже послал заявку на шоу «Театр в офисе» и благодаря танцующим княжнам вышел в первый отборочный тур, но сразу отсеялся. Это никого особенно не расстроило, ведь впереди был их личный, персональный, частный спектакль под руководством теперь уже всем известного режиссера Владимира Виленина. Приказом Петра Светозаровича спектакль было велено именовать «традиционным ежегодным» и проводить в конце мая, перед тем как все начнут разъезжаться в отпуска. Это позволяло Владимиру спокойно разобраться с шоу «Театр в офисе» до Нового года, а компании – напомнить о себе всем партнерам по бизнесу перед началом летнего сезона.

Следующим спектаклем, который поставила театральная труппа «Мира Элитной Мебели» под руководством Владимира Виленина, была вольная композиция по мотивам романа «Двенадцать стульев».

Примечания

1

«Humpty Dumpty» – народная английская детская песенка из сборника «Сказки Матушки Гусыни».

Content

Ольга Лукас
Бульон терзаний

Глава первая Сцена у фонтана дружбы народов

Глава вторая В мире элитной мебели

Глава третья Скромный режим гения

Глава четвертая Кое-что о Среднекаменном театре

Глава пятая Три брата и Кощей

Глава шестая Принесите «Айс-пик»!

Глава седьмая Переходящие жена и теща

Глава восьмая Кастинг

Глава девятая Продолжение кастинга

Глава десятая Проклятие рода Алиевых

Глава одиннадцатая Долг чести или родительский долг?

Глава двенадцатая Следствие ведет завкадрами

Глава тринадцатая Я бросил кровать!

Глава четырнадцатая Первая замена

Глава пятнадцатая Высокопоставленные прогульщики

Глава шестнадцатая Тост за сердечную приязнь

Глава семнадцатая Репетиция на складе

Глава восемнадцатая Бремя медийного лица

Глава девятнадцатая «Реальные игры со смертью»

Глава двадцатая И все уходят, хлопнув дверью

Глава двадцать первая Владимир принимает гостей

Глава двадцать вторая Встреча с Капитаном

Глава двадцать третья Тема штрафов ушла в прошлое

Глава двадцать четвертая Явление Дочки ДСП

Глава двадцать пятая Репетиция с гвоздями

Глава двадцать шестая Урок техники речи

Глава двадцать седьмая Новое проклятие Таира

Глава двадцать восьмая Скидка за любовь

Глава двадцать девятая Тетя Назгуль и другие хорошие девочки

Глава тридцатая Пятьдесят роз и одна опунция

Глава тридцать первая Арт-директор «Арт-Табурета»

Глава тридцать вторая Королевская пешка Лариса

Глава тридцать третья Восемнадцать необученных гостей

Глава тридцать четвертая Бедный Петрушка

Глава тридцать пятая Омм, релакс, премьера

Глава тридцать шестая Букеты Ульяны и платья Снежаны

Глава тридцать седьмая Трансформация графа

Глава тридцать восьмая Нашествие варваров

Эпилог

Примечания