Ручий Алексей

Живодерня

Алексей Ручий. "Живодерня". Сборник

Живодерня. Повесть.

1.

Привет!

Добро пожаловать на Живодерню!

В мой личный храм Боли и Страха.

Только здесь мой послушный церковный хор исполнит вам песнь отчаянного воя, гимн скрежета и клацанья зубов, хоралы загнанного безнадежного стона и предсмертного хрипа. Только здесь вы услышите столь сладкий и столь тревожный запах свежепролитой крови; клочья шерсти и слизь кишок, зеленоватых и венозно-синих, правят здесь.

На Живодерне живу я.

Только не подумайте, что я – ненормальный псих, мой разум здоров как никакой другой – и я позволю вам в этом убедиться.

Сегодня суббота. Низкие, напоенные тяжелой влагой тучи, похожие на грязные серые тряпки, болтающиеся на веревке во дворе у Безумной старухи, низко стелятся над землей, одни тучи до самого горизонта. Я жду наступления холодов.

За ночь ветер набросал в дом кипы желтых, красных и коричневых листьев. Их здесь уже много, они гниют по углам комнат, под лестницей и на чердаке. В этих кучах копошатся крысы, и я не упускаю возможности швырнуть в них камнем или, настигнув самую медлительную, пронзить ее палкой с ржавым гвоздем на конце, а потом, улыбаясь смотреть, как она бьется в судорогах на гвозде. Палка с гвоздем – мой Каратель, беспощадный и милостивый одновременно. Каратель никогда не тронет поверженное тело животного, для этого есть другие Инструменты.

Думаю, пора вас с ними познакомить. К слову, у меня целый арсенал. Это Душитель – метровый кусок электрического шнура в резиновой изоляции, моя Разящая Пика – длинный заостренный на конце кусок арматуры, самодельный Бумеранг, ржавые мясницкие крючья и еще много-много разных мелких штучек, единственное предназначение которых – причинять боль.

Мои Инструменты и я – одно целое, единый живой организм. Без меня они превратились бы просто в груду хлама, да и я без них стал бы никем. И, конечно, без нас не было бы никакой Живодерни.

Наверное, я кажусь вам немного странным, но на все есть свои причины, только я вам о них не расскажу.

Сегодня суббота, а значит, нужно идти на рынок. Там можно своровать немного еды и денег. Кроме того, у меня есть кое-какие прежние накопления, и я смогу приобрести теплые вещи. Зима уже тянет свои холодные руки к горлу поблекшего мира, ее мутные жестокие глаза смотрят сквозь теряющий листву лес, сквозь рваное тряпье туч, из темноты коротких осенних сумерек.

Живодерня расположена на самом краю города, за очистными сооружениями и воняющими дерьмом полями фильтрации, за железными каркасами химического завода и свалкой мясокомбината, на которой разлагаются сизые животные останки, и фенольной речкой-говнотечкой среди редкого больного леса.

Раньше здесь была деревня, но после постройки химического завода ее жителей переселили в блочные многоэтажки нового микрорайона. Брошенные дома так и не снесли, и они остались доживать свой век в запустении, среди плесени и гнили, глядя провалами окон в сторону города. Их облюбовали бомжи и крысы.

Один из этих домов стал моим Храмом, моей любимой Живодерней. Но все было не сразу. Пожалуй, как-нибудь я вам об этом расскажу.

Перед походом на рынок я решаю осмотреть свои владения. На улице дует сильный пронзительный ветер, и я одеваю свитер и свою видавшую виды куртку. Мои ботинки изрядно износились, и я понимаю, что без новых ботинок зиму мне не пережить.

За домом находится сад, прежний хозяин посадил в нем яблони и вишни. Среди густой жесткой травы выглядывают холмики грядок, давным-давно не дававших всходов. Конечно, я мог бы выращивать здесь овощи и сам, но я не садовод, я – Убийца.

В глубине сада находится большой сарай. В нем среди сырого смрадного сумрака вдоль обросших коричневатым лишайником стен стоят самодельные клетки. Мои клетки. В них обитают собаки и кошки, некогда бродячие или домашние, а теперь мои и только мои. Все они - расходный материал в моих экспериментах со Смертью.

Я открываю перекошенную дверь из серых подгнивших досок, узкий клин света вонзается в темноту моего Храма. Я слышу осторожные шорохи, тяжелое сопение и трусливый скулеж. Я чувствую запах сырой свалявшейся шерсти, запах гнили и медленного разложения. Сквозь щели в потолке пробиваются косые лучи.

Я внимательно осматриваю клетки: все ли замки целы и надежно ли закрыты. Нельзя, чтобы кто-то из них убежал. Их всех ждет Смерть, и у меня с ней своего рода договор, нарушать который не стоит… Смерть – из тех деловых партнеров, что точно знают свое дело и требуют того же от других.

Животные при виде меня начинают беспокойно ерзать, их подернутые паволокой безразличия и смирения глаза вспыхивают ярче. Но этот огонь нельзя назвать Огнем Жизни, это все страх, Страх Смерти. Я ощущаю его физически. Я не знаю, что они думают обо мне, но я уверен, что они меня боятся. И так должно быть. Страх – вот что дает превосходство и делает меня здесь хозяином.

Проверив клетки и замки, я удаляюсь под тихое шуршание моих пленников. Сегодня я еще вернусь к ним, а сейчас меня ждут дела. До встречи, мои милые…

Выйдя из сарая, я направляюсь через сад в сторону перелеска. По двум ржавым рельсам, когда-то бывшим основанием небольшого мостика, перехожу через речку-говнотечку, стараясь дышать через рот. От воды поднимается плотный едкий пар, который к тому же сильно смердит. Еще я вижу дно, покрытое густой желеобразной массой зеленого цвета. По берегам растет сухая трава и чертополох, из земли торчат сухие стволы мертвых деревьев, покрытые мхом.

Речка несет сточные воды с химического завода к очистным сооружениям, иногда по ней проплывают трупы птиц и мелких животных и прочий сор. Она извивается по перелеску, потом мимо полей фильтрации и теряется среди железобетонных конструкций и ангаров. Ее мутная вода, а также покрытые сухой травой берега и близлежащий лес, все вокруг нее – мертво.

Вообще все вокруг моего жилища напоминает огромное языческое капище Смерти, где каждый камень, каждое дерево и травинка посвящены Ей и только Ей.

Перелесок выплескивается в поле, бывшее когда-то аэродромом, отсюда уже видны блочные многоэтажки жилого микрорайона. Летом пацаны здесь играют в футбол, а зимой катаются лыжники.

Я иду, не спеша, поглядывая по сторонам, мои инстинкты охотника всегда работают на пределе, выискивая жертву и предупреждая меня об опасности. Окружающий меня мир жесток и коварен, и из охотника я легко могу превратиться в жертву – это я уже успел усвоить за свою недолгую жизнь.

Я вхожу в город, и здесь я стараюсь быть еще более незаметным, ибо у людей нет ни малейшего повода любить меня, да и у меня их – тоже. Я иду дворами, иногда пересекая узкие улицы, народу навстречу попадается немного – город маленький и по выходным все в основном на рынке. У ларьков трутся алкаши с сизыми обветренными лицами, они вызывают у меня непроизвольное омерзение; даже животные, мои бывшие и будущие жертвы, выглядят куда более достойными своего существования на земле, нежели они.

Думаю, пора немного рассказать вам о себе. Мне четырнадцать лет, я невысок, но достаточно крепок, хоть и хромаю слегка на левую ногу – родовая травма или что-то вроде того, точно не знаю. Я живу в этом городе уже три года, с тех пор, как сбежал из детдома. Почему сбежал? Мне просто там надоело. Детдом – не то место, о котором вы будете вспоминать с придыханием.

Что еще сказать? Я ненавижу весь этот гребаный мир, и уж поверьте, у меня есть на то достаточно весомые причины.

Возможно, вы захотите спросить, где же мои родители? Хе-хе, это отдельная история, но я вам ее не расскажу.

Еще я стараюсь не попадаться на глаза ментам: сами понимаете, беспризорный подросток вызывает кучу ненужных вопросов, а в детдом я возвращаться не хочу. С тех пор, как я оказался там, я ненавижу детдомы.

Живу я, как уже рассказывал, на Живодерне, я облюбовал ее в свое первое лето в этом городе, то есть три года назад. Живодерня идеальна для моих экспериментов со Смертью – там совсем нет людей, а значит лишних глаз. Забредающих в заброшенный поселок бомжей я в расчет не беру, их интересует только еда и выпивка, да и защититься от них я всегда смогу. Еду я ворую на рынке, иногда питаюсь мясом пойманных животных, одежду меняю редко, только когда совсем изнашивается, покупаю ее на краденные или вырученные от сдачи пустых бутылок и макулатуры деньги.

Считайте, что вам повезло: о себе я рассказываю редко, да и, как понимаете, некому. Мои животные, может, и рады бы меня выслушать, но им такой возможности не представляется, еще раньше их настигает Смерть. А Смерть – это тоже своего рода занимательная история.

Миновав несколько жилых кварталов, я выхожу к городскому рынку. Он расположен на небольшой площади, огороженной проволочным забором, недалеко от реки. По будням на рынке немноголюдно, встречаются в основном все те же алкаши да цыгане, которые торгуют мясом, - а в выходные сюда выбирается почти все население этого маленького городка. Самое лучшее время, когда можно остаться в толпе незаметным, поэтому я и хожу на рынок по выходным, если можно так сказать, ведь я нигде не работаю, и выходным, соответственно, у меня является каждый день.

У входа бабки продают варенье, домашние соленья и сушеные грибы, алкоголики – книги, старые радиоприемники, магнитофонные кассеты, короче, все, что можно продать, а вырученные деньги пропить. Внутри самого рынка стоят ларьки и открытые лотки; небритые кавказцы продают фрукты и овощи, краснолицые тетки невнятного возраста – рыбу или тряпки, мужики в кожаных куртках, как правило, джинсы и модную одежду – это челноки, которые ездят за товаром заграницу, в дальнем углу старьевщики, их товар вроде того, что у алкашей на входе, но отобранный более систематично – значки, редкие книги, антиквариат. Я захожу в рынок и ныряю в толпу.

Скольжу в толпе, словно выплывшая на охоту акула. Высматриваю плохо спрятанные кошельки, зазевавшихся торгашей, оставленный без присмотра товар и вообще все, что можно украсть, не привлекая к себе внимания. По мере моего продвижения по рынку, мои карманы наполняются помидорами, огурцами, яблоками и прочей едой. Что-то я съедаю по дороге, что-то оставляю про запас. Но это все ерунда. Моя главная цель – это лотки с мясом, где торгуют цыгане. Если мне удастся незаметно стащить говяжью ногу или ребра, то вечером я устрою себе пир.

По дороге я останавливаюсь у прилавка с обувью, нужно посмотреть новые ботинки. У меня есть кое-какая сумма денег, я надеюсь, что ее мне на что-нибудь да хватит. Правда, особого выбора у меня нет – на эти деньги можно купить только китайские кроссовки или секонд-хенд. Я останавливаю свой выбор на втором. В итоге покупаю ботинки из кожзаменителя, это, конечно, не зимний вариант, но с шерстяными носками пойдет. Носки я покупаю у бабок на входе. Одна из них протягивает мне две конфеты. Я их беру, но, пройдя пару метров, выкидываю в урну – не нужно мне вашей жалости, жалкие ублюдки, жалейте себя.

Я подхожу к мясным лоткам. Толстые цыгане продают здесь мясо, как правило, несвежее, но стоит оно дороже, чем у остальных. Правда, остальных здесь давно уже нет – цыгане их выжили с рынка. Кого-то просто угрозами, кого-то пущенным из-под полы ножом. Руки у них грязные и жилистые, в запекшейся крови, на пальцах перстни; их дети побираются на улицах, но сами они все ездят на дорогих автомобилях - сам видел, знаю.

У одного прилавка мужик с бутылкой пива торгуется о цене с высоким худым цыганом. Цыган достаточно молод, но зубы у него сплошь золотые. Я осторожно захожу сзади мужика и встаю сбоку: так, чтобы мне был виден прилавок, но цыган меня не заметил. Передо мной лежит увесистый свиной окорок, я прикидываю его на глаз – килограмма три, точно. Мужик выбирает вырезку, по ходу отхлебывая из бутылки, я чувствую слабый пивной запах. Я пил всего один раз в жизни, лет в девять, потом блевал целый день желчью с кровью, так что теперь к алкоголю равнодушен.

Я дожидаюсь момента, когда мужик полностью закрывает меня от цыгана и хватаю окорок, потом со всех ног несусь к выходу с рынка. Слышу, как в спину несется:

- Ах ты, гаденыш, мясо украл, лови его, блядь…

Я не оборачиваюсь, но чувствую, что за мной гонятся. Бегу что есть сил, но окорок оказался гораздо тяжелее, чем я думал, и мешает бежать.

- Стой, сука, поймаю – яйца оторву, - я оборачиваюсь на миг и вижу, что за мной бегут два цыгана: тот худой и другой, невысокий и коренастый, с бритой головой.

Я оборачиваюсь лишь на миг, но кто-то успевает поставить мне подножку. Окорок выскальзывает у меня из рук, а сам я лечу на землю, в лужи и грязь. Я расцарапываю руки и колени, в лицо брызжет вода из луж. Я замираю, как поверженное животное. Я ж говорю: каждый охотник всегда рискует оказаться жертвой.

Мне бьют ногами по ребрам, я не поднимаю головы, наоборот, обхватываю ее руками и погружаю глубже в лужу. Потом бьют по голове и снова по ребрам, со всей силы, я чувствую во рту солоноватый вкус крови, в голове бешено стучит, откуда-то из тумана я слышу голоса:

- Ах ты, щенок, сучий выкормыш, ублюдок малолетний, - и снова удары, без разбору, со всей силой необузданной человеческой ярости.

Потом кто-то хватает меня за волосы и резким движением вздергивает мою голову.

- Что мяска, блядь, захотелось, а, сука? Жри, ублюдок, жри – и мне в рот пихают тот самый похищенный мною окорок, весь в грязи и дерьме, я пытаюсь стиснуть зубы, но меня бьют и кричат в самое ухо:

- Жри, жри!

Я пытаюсь жевать, давлюсь, меня воротит, и я блюю в лужу перед собой.

- А-а, не нравится? Так что же, блядь, воруешь? – и я снова получаю удар по ребрам. Краем глаза замечаю, что бьют меня оба цыгана по очереди, вокруг нас образовался круг из людей, но никто не вмешивается, все просто смотрят за представлением, а одна толстая баба даже умудряется смеяться.

А цыгане все бьют и бьют. Я теряю сознание. Прихожу в себя через некоторое время. Цыган нет, я лежу позади какого-то ларька, весь в грязи. Окорока нет – видимо, цыгане забрали его с собой – а что, помоют и снова выложат на прилавок, с них станется. В голове стоит звон, в ребрах ломит, каждое движение причиняет боль.

Я медленно встаю на колени и ползу к стене ларька, как побитое животное. Опираясь на стену, встаю на ноги. Губы и нос разбиты, с них капает кровь. Запрокидываю голову вверх и стою неподвижно у стены, останавливая кровотечение. Стою так минут пять, по глазам бегут слезы – не от боли, от обиды. Уроды! Как же я вас всех ненавижу!

Через полчаса я сижу на берегу реки. По берегам вдоль уреза к воде склонились деревья, ветер срывает с них последние лохмотья листвы, бросает в воду, течение подхватывает их и несет в последний путь. На той стороне реки среди кривых, похожих на старушечьи руки ветвей торчит труба котельной и ряды старых полуразвалившихся деревянных бараков. Вдалеке виден мост, по нему изредка проезжают машины. Огромные темные призраки скользят по мутной воде, мне кажется, я слышу их плач.

Я ощупываю руками лицо - глаз припух, губы разбиты, под носом застыла тонкая полоска запекшейся крови. Я спускаюсь к реке и умываюсь ледяной водой. Призраки мчатся ко мне, но им меня не достать.

Я снова поднимаюсь и сажусь среди сухой травы и павшей листвы. Я привык к жестокости, привык к побоям, иного жизнь мне не предоставила, извините. Еще в детстве я научился переносить боль; за годы, проведенные в детдоме, я научился ее не чувствовать вообще.

Мой поход бесславно окончен, увы. Добытые продукты либо растеряны, либо раздавлены во время избиения. Хорошо, хоть ботинки успел купить…

Пора возвращаться на Живодерню. Там и только там я - настоящий хозяин жизней и герой. Там мой мир, мир, в котором все подвластно лишь моей воле и ничьей другой. Мир, в котором боль причиняют не мне, а я сам – Властелин Боли.

На обратном пути я обхожу город окраинами, по объездной дороге. Меньше всего на свете сейчас я хочу видеть людей.

Короткие осенние сумерки наползают со стороны реки и ложатся во дворы густой липкой патокой, начинает накрапывать мелкий осенний дождь. Включают фонари, и в лужах плавает их мутный, словно глаза тяжелобольного человека, свет. Вдалеке лают собаки, и я снова вспоминаю Живодерню. Я ускоряю шаг.

2.

Когда я возвращаюсь на Живодерню, кругом уже совсем темно. Дождь кончился, ветер шевелит верхушки деревьев в перелеске и гонит тяжелые вонючие испарения с речки. В доме Безумной Старухи горит слабый свет от костра.

Безумная Старуха – еще один из жителей брошенного поселка. Она живет в небольшом доме вроде моего, у нее бывают бомжи и бродяги, там они пьют и дерутся, иногда убивают друг друга, тогда в речке можно найти изуродованный труп, покрытый струпьями и болячками, его даже вороны не трогают.

Сама Безумная Старуха – женщина неопределенного возраста, у нее грязные седые патлы и почти нет зубов. Она любит выпить, иногда выходит в город, там раздевается догола и бегает за детьми, те швыряют в нее камнями и палками. Странно, что ее до сих пор не забрали в дурдом, но, может быть, просто не хотят связываться – взять с нее нечего, документов и родных у нее нет, да и сама она вряд ли помнит даже собственное имя.

Я прохожу через сад, прислушиваясь, - на Живодерне тихо. Мои пленники чувствуют приближение своего хозяина. Ну что ж, выбирайте, кого из вас мне принести в жертву первым.

Я захожу в дом, в углу врассыпную бросаются крысы. Я хватаю камень с пола и швыряю в них, но промахиваюсь. Ладно, черт с вами, уж до вас-то я всегда доберусь.

Я поднимаюсь на чердак, там у меня хранятся Инструменты. Сквозь щели в крыше я вижу, что ветер разорвал пелену туч, и в разрывах проглядывает кровавая луна. Хорошее время для жертвы.

Беру Инструменты и спускаюсь вниз. Но на этот раз я крадусь тихо, очень тихо – столь привычной мне походкой охотника. Сжимаю в руке Каратель, чувствую, как оружие дрожит в моей ладони, прося крови.

Пока я ходил за Инструментами, я привык к темноте и теперь вижу очень хорошо – крысы вернулись в свой угол. Я замираю на лестнице, не дойдя до конца пару ступеней. Заношу Каратель, его острие хищно смотрит в стаю крыс, собираясь полакомиться кровью. Выбираю самую толстую из крыс, прицеливаюсь. Короткий взмах и Каратель летит в цель, крысы вновь бросаются по углам к спасительным провалам в полу, но моя жертва уже не успевает этого сделать. Каратель с легкостью вспарывает ее шкуру, перебивает позвоночник и пригвождает ее к полу. Я ж говорю, в свои годы я достаточно силен, и со своими Инструментами управляться умею замечательно.

Крыса делает несколько резких движений в агонии и медленно замирает. Ее тело и лапы обмякают, она растягивается по полу. Из-под брюха ползет кровавая клякса, которая все ширится и ширится. Я подхожу к ней и отрубаю ей голову Большим Ножом. Маленькая головка отлетает, как гнилое яблоко.

Я поднимаю ее и рассматриваю: красные глазки только-только подернуло мертвенной пленкой, я еще чувствую тепло убитого животного. Я выхожу во двор и насаживаю ее голову на тонкую палку рядом с входом в дом. Тут уже с десяток таких палок, на которых торчат сморщенные крысиные головы.

Но крыса – это ерунда. Близится время Большой Охоты. Я прохожу через сад к Живодерне. Открываю дверь, в это время из-за туч снова показывается луна и заливает все мертвенным серебристым светом. Хороший знак: Охота будет славная.

Я прохожу внутрь сарая и осматриваю клетки. В одной из них сидит большая черная собака, достаточно большая, чтобы постоять за себя, но и она теперь мой пленник. Точнее, жертва – потому что именно на нее я сегодня устрою Охоту. Я открываю клетку.

Собака смотрит на меня, но не лает. На Живодерне это табу. И животные это знают. Они вообще очень хорошо знают, что их ждет, поэтому очень боятся своего хозяина. Но Смерть никого не обойдет стороной, уж поверьте. Рано или поздно она выбирает всякого.

Я хватаю собаку за загривок и вытаскиваю из клетки. Внезапно животное выходит из ступора и в приступе бессильной ярости рычит и лязгает зубами возле моей руки. Но я – достаточно опытный охотник, чтобы пропустить этот выпад. Я отдергиваю руку и швыряю ее на пол. Потом пинаю под зад и кричу: «Пошла!» Собака взвивается и несется к открытой двери сарая, к своему спасению от меня, от горькой участи всех обитателей Живодерни. Наверное, так она думает, не знаю. Я считаю иначе.

Собака выскальзывает в проем. А я аккуратно закрываю клетку. Потом осматриваю остальные. Звери в ней замерли, только тяжело дышат и все. Я победоносно улыбаюсь. А потом бросаюсь в погоню за беглецом.

Я хорошо чую своих жертв. Я прорываюсь через сад, сквозь заросли чертополоха и вижу свою цель, несущейся к берегу речки. В одной руке у меня Бумеранг, в другой Каратель. За поясом Большой Нож. Я замахиваюсь Бумерангом, оценивая расстояние и прицеливаясь. Затем резким движением метаю его, он взвивается, чуя добычу, и несется вперед, прорезая густой воздух. Короткая вспышка в лунном свете, считанные доли секунды – и он поражает цель. Точный бросок – собака припадает на лапах и катится по грязи. Следом ей летит Каратель. Он впивается в бок, грызя плоть, пуская кровь.

Я настигаю свою жертву, взмахиваю Большим Ножом и приканчиваю ее. Из ран в боку и на шее собаки фонтаном хлещет кровь. Я падаю на колени и начинаю ее пить. Кровь сладкая и теплая.

Животное еще бьется в судороге, но это длится недолго. Смерть прибирает свое добро, и я вижу ее усмешку, косой тенью скользящую сквозь перелесок, над ядовитой гладью речки; усмешку, пляшущую среди туч и их отражений на земле, в этом сжатом пространстве, где только и есть Смерть и я – ее посол, ее жрец и служитель.

Я беру Большой Нож и так же, как и недавно крысе, отсекаю животному голову. Потом аккуратно вспарываю шкуру, и, ловко орудуя ножом, снимаю ее целиком. Вырезаю внутренности и кидаю их в траву. На моих руках кровь и клочья шерсти.

Взяв окровавленную тушу и свои Инструменты, я возвращаюсь в дом. Луна исчезла, и по саду бродят темные тени. Снова начинает накрапывать дождь.

Войдя в дом, я кладу освежеванную тушу на стол в углу, потом иду на чердак и убираю Инструменты. Спускаюсь, ищу спички, потом развожу костер в глубине дома, кидаю в него доски, оторванные от прогнившего пола. Огонь разгорается быстро, пламя начинает лизать доски. Я беру нож и разделываю тушу собаки.

Я нахожу в углу закоптелое ведро, в котором я обычно готовлю, и выхожу во двор. Там под деревьями скрыт полуобвалившийся колодец. Вода в нем мутная, с кусками мха, отдающая гнилью. Но это в любом случае лучше, чем вода из речки. Я набираю полное ведро и возвращаюсь в дом, там ставлю его на огонь, укрепив на кирпичах. Кидаю в него разделанную тушу.

Знаете, если вы брезгуете собачатиной, то я вам скажу, что вы полные дураки. Или зажрались. Когда живот подводит от голода, съешь и не такое. А собак я научился есть еще в детдоме. Там мы все время недоедали, поэтому в свободное от занятий время ловили собак и кошек и варили их в большом котле, украденном в детдомовской столовой, на заднем дворе за бомбоубежищем. Детдом стоял на краю города, но местные все равно знали об этом нашем гастрономическом пристрастии и поэтому называли нас людоедами. Правда, людей мы не ели, хотя если бы нам представилась такая возможность, вряд ли кто-то отказался бы от куска человечины – уж поверьте.

Я нахожу соль в целлофановом пакете и бросаю горсть в ведро. Вода немного пузырится, а это верный признак того, что скоро она закипит. Я думаю, что Большая Охота сегодня удалась на славу. А еще о Пилигриме.

Пилигрим впервые появился здесь, в заброшенном поселке, в то самое лето, когда сюда нагрянул и я. Я мало знаю о нем, знаю только, что он все время путешествует и надолго в одном месте не останавливается. И здесь он появляется раз в год и то на пару дней. Кажется, когда-то у него здесь был дом, не знаю точно. Он немного странный, этот Пилигрим. Кстати, Пилигримом он сам себя называет, но я так понимаю – это ненастоящее имя, правда ведь? Так вот он все время путешествует, бродяжничает и говорит о боге. Он может бесконечно говорить о боге. И толку? Даже если бог и есть, ему плевать на всех: и на меня, и на вас – иначе сидел бы я сейчас здесь и рассказывал бы вам все это?

Но вообще Пилигрим – хороший человек, наверное. Возможно, единственный в своем роде. Правда, я точно не знаю, что такое хорошо и что такое плохо. Как-то обхожусь я без этих понятий. Но Пилигрим, по крайней мере, не причинял мне зла. Так, разговаривал со мной пару раз – и все.

И вот сижу я и думаю, что, наверное, это вообще-то интересно – путешествовать. Я-то кроме этого города, детдома, да того города, где я родился, ничего больше и не видел. И то тот город, где я родился, – не в счет, я о нем почти ничего и не помню.

Я бы и сам отправился путешествовать, но у меня есть Живодерня. На ней я тоже совершаю свои маленькие открытия, не хуже любого путешественника, только лежат они в области Смерти. Смерть – прекрасный рассказчик, не хуже Пилигрима, она поведает вам, насколько скоротечна жизнь каждого из нас, любого живого существа на земле.

Ну, да ладно, - что-то я разговорился, а вода меж тем закипела. Мясо плавает в ней и издает приятный сладковатый аромат. Но я вам так скажу – нет ничего на свете вкуснее и слаще свежепролитой крови. Когда она бьет из тела поверженной жертвы горячим алым фонтаном. Попробуйте – потом еще меня и благодарить будете.

Я достаю металлическую миску, найденную в сарае и отдраенную мной от ржавчины и грязи, и наливаю в нее горячее жирное варево. Оно вкусно пахнет. Не свиной окорок, конечно, но тоже сойдет – голод, как говорится, не тетка.

Я ем и смотрю в окно, в разрывах туч вновь видна луна, по верхушкам перелеска идет бесшумной волной ветер. На Живодерне тихо и тихо в саду, лишь изредка со стороны дома Безумной старухи доносятся голоса: верно, там снова бомжи жрут дешевый вонючий портвейн или денатурат.

Поев, я ставлю миску на подоконник – помою завтра, остатки варева туда же. Гашу костер и иду на чердак. Поднимаюсь по лестнице и снова слышу крысиную возню – ладно, на сегодня и с вас хватит, зато завтра с утра я начну настоящую охоту, ждите.

На чердаке в углу у меня лежак, на нем старый ватник, тоже найденный в сарае – немного, конечно, но я к удобствам не привык. Я ложусь, укрываюсь ватником и тихо, прислушиваясь к ночным шорохам, лежу.

Я слышу очень хорошо, я даже не слышу, а чую каждое движение, любой звук или чужой запах – за годы общения с животным миром я и сам с ним породнился и научился у своих жертв многому. Я даже превзошел их в чем-то, ведь не зря они – жертвы, а я – охотник.

Лежа, я думаю о сегодняшней Охоте и о том, сколько их мне еще предстоит. Также я думаю о надвигающейся зиме и о предстоящих холодах, я думаю, что в связи с этим надо бы пополнить состав обитателей Живодерни. Тем более, на днях я уже приметил в городе новую стаю бродячих собак.

Что ж займусь этой стаей завтра же. А пока я мечтаю. Вот именно – мечтаю. А вы что думали? Я умею мечтать так же, как и вы. Может, когда-нибудь я и расскажу вам о своих мечтах.

3.

Был у нас в детдоме один пацан по прозвищу Одноглазый. Прозвище его говорило само за себя: одного глаза у него не было, вместо него зияла подернутая розовой пленкой дыра. Он говорил, что глаз ему выбили, когда он был совсем маленьким - то ли камнем, то ли осколком стекла. Единственный уцелевший глаз у него был постоянно воспален, и в уголках его копился гной, который застывал некрасивой бледно-желтой коркой. Одноглазый был уродом, и - ясное дело - никто из детдомовских с ним не водился. Его презирали и избегали. Видимо такова участь любого, кто хоть немного отличается от большинства.

Один только я не сторонился Одноглазого. Как ни странно, он мне нравился, этот малый. Глаза у него не было - это да, но зато умом и фантазией он в отличие от многих не был обделен. А значит, с ним можно было иметь дело, считал я. К тому же, на руку мне играло то обстоятельство, что его сторонились как прокаженного, - а это значило, что ему можно было доверить свои тайны: даже если он захотел бы рассказать о них кому-нибудь еще, его никто не стал бы слушать.

В общем, мы сошлись. Как раз тогда я начал свои эксперименты со Смертью. Одноглазый по-своему помогал мне. Мы вместе шатались в окрестностях детдома и ловили бродячих животных и птиц.

Одноглазый не мучил их, только ловил. Все остальное делал я. Одноглазый молча наблюдал. Он был хорошим партнером, он не осуждал меня и уж точно не заложил бы. Я думаю, ему по большему счету было все равно.

Детдом стоял на краю города, сразу за ним начиналась промзона, рассеченная шрамом железной дороги. Вдоль нее росли высокие кусты чертополоха, высились развалины давным-давно заброшенных пакгаузов. Кое-где был бетонный забор, увенчанный гирляндой колючей проволоки. Из кирпичных труб керамического завода постоянно валил серый дым, застилавший небо, отчего оно даже в солнечную погоду казалось затянутым тучами. Там же было кладбище старых вагонов.

Они стояли вдоль железнодорожной насыпи, окруженные чертополохом, с оторванной или сгнившей обшивкой и ржавыми каркасами. Их поливал дождь, и жгло солнце. Внутри гулял ветер, и иногда ночевали бездомные. Мы с Одноглазым облюбовали их для своих игр.

Тогда у нас была еще одна забава - мы рассказывали друг другу разные истории, большинством своим придуманные. Правды в них было с гулькин нос - это, конечно, так, - но что мы могли рассказать друг другу без вранья и разных прикрас, если ничего кроме детдома, по сути, и не видели.

Правда, случилось, что однажды Одноглазый поведал мне историю, которая, как он утверждал, имела место быть на самом деле. По крайней мере, так он сказал. Сомневаюсь. С другой стороны - Одноглазый не был вруном, это вряд ли. Фантазером – да, но не вруном.

Мы сидели в одном из разрушенных товарных вагонов и жгли костер. На углях стояла банка со свинцом из обшивки высоковольтного кабеля - мы выплавляли дробь для сделанного на днях самопала.

Одноглазый достал из кармана мятый окурок, вытащил из костра горящую головешку и, прикурив от нее, сказал:

- Это произошло давным-давно, когда нас с тобой еще не было, но все это было на самом деле.

- Откуда ты знаешь, что это было на самом деле, если нас тогда еще не было? - перебил его я.

- Знаю, - упрямо сказал Одноглазый, - ты будешь слушать или нет?

Я замолчал. Одноглазый затянулся - розовая пленка в его мертвом глазу при этом слегка задрожала - и продолжил:

- Давным-давно во время Большой войны на берегу далекого Южного моря жил маленький Мальчик. Вместе с матерью они обитали в маленькой рыбацкой деревушке, затерявшейся в песчаных дюнах. Их деревушку со всех сторон обступали сосны, которые шумели по ночам и Мальчик часто слушал их разговоры. Отца у него не было, точнее был, но его забрали на фронт.

Мать Мальчика работала прачкой в Большом доме, принадлежавшем очень богатому человеку, самому богатому в их деревне, да и во всей округе. На кирпичном заводике этого человека до войны работал и его отец.

Мальчик плохо помнил отца, помнил лишь его запах, расплывчатые контуры лица, но не детали. Отец уже давно был на фронте. Поначалу он часто писал им, обещал скоро вернуться. Потом письма стали приходить реже, в них уже не было прежнего оптимизма: отец писал, что положение их армии тяжелое, не хватает оружия и провианта, а Враг наступает. А потом отец перестал писать вовсе. Поговаривали, что его убили. Но никаких подтверждений тому не было, и Мальчик с матерью по-прежнему ждали его домой.

Мать вставала рано, еще засветло, готовила Мальчику завтрак и уходила на работу. Работала она до темноты, поэтому весь день Мальчик был предоставлен самому себе. Он играл на улице с остальными ребятами в чижа, ходил с ними купаться, но все же большую часть времени он любил проводить в одиночестве - бродить в дюнах под сенью высоких мачтовых сосен. Он излазил все окрестности.

А вскоре в их края пришел Враг. В один из летних дней из-за дюн послышался резкий нарастающий звук, а вскоре показались мотоциклы с автоматчиками. За мотоциклами ехали армейские грузовики, а следом - весь в клубах пыли - железное чудовище - танк. На бортах грузовиков и на флагах, прикрепленным к их кабинам, мальчик увидел эмблему Врага - такие он видел на агитационных плакатах, изображавших кровавые сцены, в которых солдаты Врага грабили и убивали ни в чем неповинных детей и стариков. Мальчик тогда сильно испугался.

Однако солдаты Врага не стали никого грабить и убивать. Они просто стали на постой в тех домах, где было свободное место. Это называлось Оккупация. - Одноглазый проговорил по слогам Ок-ку-па-ция. - В доме Мальчика остановился офицер. Он был угрюмым малоразговорчивым человеком, и с мальчиком почти не общался. Нередко от него пахло спиртным.

Еще у офицера был денщик, который, в отличие от своего командира, был добродушным и смешливым, и однажды подарил мальчику пряник. К тому же он показал мальчику, как сделать воздушного змея.

Солдаты Врага прочно обосновались в их деревне. Некоторые из них даже обзавелись собственным хозяйством. Они часто говорили о близости своей победы и устраивали по этому поводу праздники. Мало-помалу местные к ним привыкли. Тогда-то Мальчик понял, что его отец не вернется уже никогда.

Мать Мальчика после начала оккупации перестала ходить на работу. Их полностью обеспечивал офицер, который вскоре стал ухаживать за матерью, - как это понял Мальчик. У матери появились новые платья, их ей подарил офицер, от нее нередко стало пахнуть духами. И еще вином. Мать словно подменили - это была другая женщина, совсем не та, которую знал мальчик, и которая любила Мальчика и его отца. Мальчик чувствовал, как с каждым днем растет пропасть между ним и матерью.

Однажды она сказала ему, что выйдет замуж за офицера. И тогда Мальчик решил убежать из дома. Его привычный мир был разрушен, и единственное, что ему оставалось, - бежать из него и, возможно, найти новый, где он будет снова дорог и любим.

Одним теплым солнечным утром на исходе лета Мальчика дома не обнаружили. Он рванул еще засветло, прихватив с собой лишь буханку хлеба, да кусок мяса, выловленный из кастрюли с супом, стоявшей на плите.

Пойду, куда глаза глядят, - решил Мальчик, - глядишь, куда-нибудь да выйду. И он рванул через дюны, подальше от маленькой рыбацкой деревушки на берегу Южного моря.

Кривые сосновые ветви сомкнулись над ним темно-зеленым колючим шатром, лесной сумрак окутал его, мачтовые сосны встали впереди сплошной стеной, лишь изредка в просветах между ними мелькало море. Вглубь леса уводила узкая, заросшая кустиками земляники и заячьей капусты тропинка. Мальчик пошел по ней - если есть тропинка, значит, куда-то она ведет, - рассудил он. Над головой рассыпались звонкими трелями птицы.

Он шел почти целый день, - он привык подолгу гулять в лесу, поэтому особо не устал. Так далеко он еще никогда не забредал. Сказочный лес встал кругом сомкнутыми рядами деревьев-великанов, сумрак сгустился и стал почти осязаемым. Тропинка, петляя между древесных стволов, убегала все дальше и дальше, пока вдруг не оборвалась - внезапно, как почти все лесные тропинки - в зарослях папоротника. Мальчик остановился. Такого поворота событий он не ожидал.

Тогда он сел на старый трухлявый пень и решил сначала перекусить, и только потом искать новую тропинку. Он съел кусок хлеба с мясом.

День начинал клониться к вечеру, и солнце медленно погружалось за верхушки сосен. Тени удлинились. Мальчик решил скорее продолжать свой путь, потому что хотел выбраться из леса до ночи.

Он смело шагнул в заросли папоротника, втайне надеясь, что, если тропинка так внезапно пропала, то, может, она так же внезапно объявится вновь. Но тропинка так и не показывалась. Он долго брел в зарослях папоротника, слушая голоса вечерних птиц и медленно теряя надежду выбраться из леса до ночи.

Придется ночевать в лесу, - подумал он, и тут лес начал редеть.

В сумерках блеснуло море, показались острые пики скал, похожие на зубы из вставной челюсти, которую мальчик видел у своего покойного деда. Высоко в небе светили первые звезды. В одной из скал темнела дыра.

Мальчик сразу понял, что это вход в пещеру. Более подходящего места для ночлега и не найти, - решил Мальчик и смело полез в пещеру.

Внутри пещеры вопреки обычным представлениям о пещерах, как о местах сырых и темных, было сухо, а сверху лился мягкий призрачный свет. Видимо, там есть такие же дырки, как и та, через которую я залез, и это свет, идущий от звезд, - догадался Мальчик.

Ход пещеры круто уводил вниз, ее стены были сложены из серого гранита с редкими белыми вкраплениями кварца. Кое-где на стенах рос бурый лишайник и бледные грибы на тонких ножках.

Шагов через сто ход внезапно расширился, и взору мальчика предстала большая зала, с потолка которой свешивались похожие на сосульки сталактиты. Посреди залы на огромном валуне сидел одноглазый Великан по имени Циклоп. Казалось, он спал.

Но не успел Мальчик ступить и пары шагов внутрь зала, как Великан по имени Циклоп взревел:

- Кто посмел нарушить мой покой?

Как ни странно Мальчик нисколько не испугался. Он спокойно ответил:

- Я.

Циклоп сверлил его единственным глазом.

- Ты, видимо, очень смел, человек по имени Я, если не боишься тревожить меня. И что же тебе здесь надо?

- Я лишь думал переночевать в этой пещере.

- Переночевать? - Великан по имени Циклоп усмехнулся. Да, ты определенно храбрый малый. Но ты здесь - незваный гость. Поэтому все будет по-моему. Я загадаю тебе загадку, какую я загадываю всем, кто приходит сюда, и, если ты сможешь дать мне на нее ответ, так и быть - оставайся, но, если нет, тогда я тебя съем. Ты согласен?

- Согласен, - без раздумья ответил Мальчик.

- Тогда слушай, - глаз Циклопа вспыхнул ярким светом, а сам он заерзал, потирая ладони, - на какую дорогу не ступи, а все придешь к логову этого зверя; он о семи ртах и семи хвостах, питается травой и мясом, а иногда жрет и звезды, никто его не видел, но всяк знает о нем, а кто и повстречал, так тот никому уж о нем не расскажет - что это за зверь такой?

Мальчик думал долго, но никак не мог найти ответа. И тогда он честно сказал:

- Не знаю.

Великан по имени Циклоп расхохотался, а глаз его вспыхнул еще ярче.

- Это Смерть. То есть я.

И он проглотил Мальчика. А Мальчик сам стал Великаном по имени Циклоп. С тех пор он так и сидит в той пещере на берегу Южного моря и ждет мальчиков, сбежавших из дома...

Одноглазый замолчал. Я рассмеялся:

- И это было на самом деле? Ну, ты и врун, Одноглазый. Ты сам все сочинил.

- Нет, все было так, как я рассказал, - Одноглазый выудил из кармана еще один бычок и, как и в прошлый раз, прикурил от тлеющей головни.

- А я говорю, это ты сочинил. А Великан по имени Циклоп - это ты и есть.

И я принялся скакать вокруг него, тыча в него пальцем и выкрикивая:

- Циклоп, циклоп... Одноглазый - циклоп.

- Не хочешь - не верь, - Одноглазый бросил окурок, затоптал его ногой и, не говоря ни слова, пошел к выходу из вагона.

Я понял, что он обиделся. Я побежал следом. Одноглазый ковылял вдоль железнодорожной насыпи. Я догнал его и пошел рядом. Всю дорогу до детдома мы молчали.

С Одноглазым вышла такая история. Осенью в детдоме делать было нечего, и мы часто ходили на кладбище вагонов. Как-то мы с Одноглазым пошли туда взрывать бомбы. Бомбы мы делали из пластиковых бутылок из-под лимонада и карбида, который Одноглазый стащил у рабочих еще летом, когда в детдоме меняли трубы отопления.

Устройство такой бомбы простое - берешь пустую бутылку, кидаешь в нее карбид и перегибаешь пополам. В верхнюю половину наливаешь воды, но так, чтобы она не попала в ту половину, где карбид, закручиваешь пробку и разжимаешь бутылку. Потом кидаешь подальше и - ба-бах! Для пущей веселухи в бутылку можно засунуть лягушку - взрывом ее разрывает на части.

Взорвав весь наш боезапас, мы бесцельно брели вдоль железной дороги. Вдалеке в районе товарной станции раздавались резкие свистки поездов, о чем-то вещал громкоговоритель диспетчера. Сеялся мелкий дождик. Одноглазый молча курил, а я сбивал палкой сухие стебли чертополоха.

Внезапно из-за поворота впереди показался локомотив. Следом за собой он тащил товарные вагоны. Мы шли ему навстречу. Поезд медленно приближался.

Почти поравнявшись с нами, он дал предупредительный свисток и пополз мимо, стуча колесами. На платформе локомотива стоял человек с пропитым лицом, держа в руке красный флажок. Он скользнул по нам мутным взглядом.

Поезд полз медленно, словно толстый обожравшийся червяк. Один за другим проплывали крытые товарные вагоны, следом за ними платформы, груженные щебнем. Казалось, конца ему никогда не будет. Показались пустые платформы, которые, видимо, просто перегоняли.

И тут Одноглазый встал как вкопанный. Молча посмотрел на проходящий мимо состав, на эти платформы. Потом повернул ко мне свою голову. Я сразу заметил, что он сильно возбужден - таким я его еще не видел.

- Слушай, давай на него з-за-запрыгнем, - сказал Одноглазый, даже немного заикаясь от волнения, чего я раньше за ним не замечал.

- Это еще зачем? - спросил его я.

Лицо Одноглазого нервно задергалось.

- Ну, как ты не понимаешь, - в смысле уедем на нем... убежим отсюда.

Так вот к чему он клонил. Признаться, я тогда уже вовсю думал о побеге, но, взвесив все за и против, отложил его до будущей весны. И тут вдруг Одноглазый…

- Ну, я не знаю… - протянул я, - Одноглазый с его нервным энтузиазмом порядком спутал мне карты. Конечно, я мог послать его куда подальше, но - почему-то делать этого с Одноглазым мне не хотелось.

- А чего тут знать, - Одноглазый перешел на шепот, что свидетельствовало о его сильном душевном волнении, - прыгнем на поезд, доедем до ближайшей крупной станции, там пересядем на электричку - и ищи нас как ветра в поле. Можем, на юг поехать, к морю, я читал... Ну, как тебе?

Я промолчал. Я думал о надвигающейся зиме и холодах. Но Одноглазому ничего не сказал.

- Ладно, прыгаем.

- Ну так бы сразу, - Одноглазый сорвался с места и побежал в обратном направлении, по ходу поезда. Поравнявшись с одной из пустых платформ, он недолго примеривался, потом быстро запрыгнул на нее. Я запрыгнул следом.

Почти сразу же поезд принялся набирать скорость, мимо понеслись серые развалины пакгаузов, чертополох, разбитые вагоны, затянутые зеленой тиной болотца.

Мы сели у борта платформы. Поезд выехал за территорию города и мимо замелькал раздетый листопадом осенний лес. В голове было пусто. Я не знал, зачем сорвался с Одноглазым. Наверное, это было глупо. Наверняка было глупо. Но на его губах играла такая беззаботная улыбка, что я решил отбросить все мысли и просто ждать того, что произойдет дальше. Почему-то теперь я был уверен, что что-нибудь обязательно произойдет.

Стук колес убаюкивал, меня начало клонить в сон. Ладно, будь что будет - решил я - хуже, чем есть, уже вряд ли может быть. И я провалился в сон.

Меня разбудил крик:

- Эй, бля, что вы там делаете?

Я моментально вскочил на ноги - привычка, приобретенная в детдоме: мгновенно мобилизовываться при малейшей опасности. Рядом уже стоял Одноглазый, лицо его было напряжено, розовая пленка в пустой глазнице нервно пульсировала. Я повернулся туда, куда смотрел он.

Через платформу от нас стоял тот самый железнодорожник с пропитым лицом, которого мы видели незадолго до того, как запрыгнуть на поезд. В руке его была монтировка или что-то вроде того. Он быстро двинулся к нам.

Не сговариваясь, мы побежали в противоположную от него сторону. Поезд несся на полном ходу, в ушах засвистел ветер. Впереди было еще платформы четыре - не больше - а дальше поезд заканчивался. Я сразу понял, что наш побег обречен на провал. Мы будем схвачены, избиты и возвращены в детдом. Или нужно прыгать.

В принципе я не имел ничего против возвращения. Я не собирался убегать, по крайней мере, пока не собирался, это была идея Одноглазого. К тому же вряд ли из этой затеи, в конечном счете, могло выйти что-то хорошее: мы просто не были достаточно подготовлены к настоящему побегу. И хотя я и бежал сейчас за своим уродливым приятелем, однако во мне шевелилось сомнение.

Но опять все мои карты спутал Одноглазый. Он крикнул:

- Прыгаем. - и в то же мгновение исчез за бортом платформы.

Я слегка притормозил и обернулся. Железнодорожник оказался проворнее нас и был уже близок к тому, чтобы схватить меня, - всего в каких-то десяти шагах. До конца поезда оставалось две платформы - и одна из них была той, по которой я бежал. Ничего не оставалось - и я, задержав дыхание, рванул через борт вслед за Одноглазым. Меня оглушил грохот колес.

Я приземлился на щебень железнодорожной насыпи, больно ударившись коленом и изодрав руки в кровь, и покатился вниз. Со всего разгона я вломился в густой кустарник, росший вдоль железной дороги. Позади громыхал поезд.

Удар о землю оглушил меня и сбил дыхание, поэтому мне пришлось несколько минут лежать в кустах, согнувшись в три погибели, и хватать воздух ртом. Разодранные руки начинали саднить, колено отдавало тупой болью. Где-то сзади, удаляясь, прогудел локомотив.

Наконец, отдышавшись, я встал. С рук капала кровь, я сорвал пучок сухой коричневатой травы и наспех вытер их. Нужно было найти Одноглазого. Я позвал его, но никто не ответил. Прихрамывая, я поковылял вдоль железнодорожной насыпи.

Я нашел его метрах в ста от места своего приземления. Он лежал со свернутой шеей в кустах рядом с небольшим болотцем. Единственный его глаз невидяще смотрел в небо. Он был мертв - и от того казался похожим на маленькую тряпичную куклу, которую за ненадобностью кто-то выкинул из окна проходившего мимо пассажирского поезда.

Я сел рядом с ним. Одноглазый оказался хитрее, чем я думал. Он убежал. Не просто сбежал из детдома, но покинул эту мрачную жестокую реальность, не сулящую ничего хорошего таким, как я и Одноглазый. Я посмотрел на его лицо. Мне показалось или он улыбался?

Я столкнул труп урода в болотце, зеленая пленка на его поверхности порвалась, и вода приняла тело Одноглазого с сочным хлюпом. Прощай, Одноглазый, хитрец ты этакий.

В детдоме недолго искали Одноглазого. Пару раз вызывали меня к директору - я типа был единственный, кто с ним общался. Я лишь пожимал плечами: не знаю, мол, пропал куда-то и все, причем здесь я? Я им ничего не сказал. Думаю, Одноглазый этого и хотел.

На самом деле я сразу раскусил его. Я знал, где он сейчас. Я вспомнил ту историю, что он мне рассказал незадолго до смерти. Он и был тем самым Мальчиком. Как и все остальные отверженные дети. Как все те, кто гуляет вдали от дома.

Спи спокойно, Одноглазый, - подумал тогда я. Или ты теперь Великан по имени Циклоп?

4.

Утро вползает в дом тусклым светом и шумом дождя. Я каждой клеткой своего тела чувствую сырость. Она повисла в воздухе, залегла в старых стенах и полах, в гниющей по углам опавшей листве. Я понимаю: осень заканчивается.

Я встаю и первым делом иду посмотреть на свои Инструменты. Мы молча приветствуем друг друга и улыбаемся своим мыслям, мы знаем: вместе мы еще повеселимся. Ржавые мясницкие крючья слегка покачиваются на сквозняке и позвякивают.

Я спускаюсь вниз с Карателем в одной и Большим Ножом в другой руке. Провожу стремительную атаку и убиваю трех крыс по очереди – неплохой улов! Значит, мне сегодня везет, а это хороший знак, учитывая мои планы.

Отсекаю им головы и насаживаю на колья во дворе. Потом набираю воды из колодца и умываюсь. На улице мелко капает навязчивый осенний дождь. Со стороны химического завода слышится тихий монотонный гул.

Вы все еще помните, что я сегодня собирался поохотиться? Тогда знайте: я просто сгораю от нетерпения. Но одно дело – убить животное с Живодерни, другое – выследить бродячую стаю и отловить собак. Это гораздо серьезней. Здесь без подготовки не обойтись. И в первую очередь нужно принести Жертву. Иначе Охоты не будет.

Поэтому, доев остатки вчерашнего варева, я вооружаюсь Инструментами и иду на Живодерню.

Дождь не унимается; в саду сыро, трава примялась, под ногами слизистым месивом лежат гниющие листья. Я несколько раз скольжу в грязи. Серые доски сарая потемнели от влаги, с крыши, покрытой мхом, стекает вода.

Я захожу на Живодерню и выпускаю из клеток трех ее обитателей: двух собак и кошку и вытаскиваю их во двор. Кстати, я не говорил: у каждого из них на шее моток веревки с биркой, на ней ножом выцарапана большая буква «Ж» - это своего рода мой знак. Я скрупулезен в своих делах.

Я вытаскиваю их, взяв рукой за эту веревку, и беру Инструменты. Животные смотрят на меня сначала с легким непониманием и недоверием, а затем и с нескрываемым ужасом – поверьте, они прекрасно все осознают и предчувствуют свою скорую погибель. Они даже не пытаются напасть на меня.

Они пробуют бежать, но Каратель, Разящая Пика и Бумеранг знают свое дело. Они протыкают, вырывая куски шерсти с мясом, крошат и кромсают. Они выкалывают глаза и вспарывают животы, выпуская кишки. Потом в дело вступает Большой Нож – он отсекает головы. Трава краснеет от крови, в грязи пузырятся сизые внутренности.

Я закрепляю мясницкие крючья на гвозди, вбитые в стену Живодерни, и подвешиваю на них своих жертв. С них капает кровь. Я вбиваю в землю колья и насаживаю на них отрезанные головы с оскаленными от ужаса мордами. Смотри, Смерть – это жертва тебе! Пусть сегодняшняя Охота будет удачной.

Я вытираю руки о траву – они в крови, шерсти и слизи. Аккуратно очищаю Инструменты. Обезглавленные трупы моих жертв болтаются на осеннем ветру, стукаясь о стену Живодерни. Я чувствую, как остальные ее обитатели бьются в своих клетках, не находя покоя, - они чуют кровь своих соплеменников, они чуют свою собственную надвигающуюся смерть. И они чуют мое величие, мое превосходство над ними. Они чуют мою власть.

Довольный я возвращаюсь в дом. Жертва принесена, а значит, Смерть на моей стороне.

Дождь не кончается, похоже, это на целый день. Я же жду наступления сумерек – лучшее время, когда можно поохотиться, не привлекая к себе ненужного внимания. Убиваю время, ловя крыс. К вечеру у дома целый частокол из крысиных голов.

Я выступаю незадолго до наступления темноты. У меня с собой прочная сетка, сплетенная из рыболовной лески, Душитель, Бумеранг и Каратель – на всякий случай.

Я иду своей обычной дорогой – той, которой вчера шел на рынок, – через речку, через перелесок и старый аэродром. На другом конце аэродрома находятся гаражи, за которыми раскинулась довольно-таки большая свалка, куда нередко выкидывают отходы с мясокомбината, там постоянно копаются бродячие собаки, так что отловить один-два экземпляра для моей коллекции – не проблема, но на днях я видел целую стаю.

Помните, как-то я вспоминал о родителях? Что ж, так и быть, поведаю вам и о них и о том, что с ними стало. Правда, скажу сразу, что толком-то я их и не знал: они были алкоголиками, их лишили родительских прав, а меня отправили в детдом. Но кое-что я все-таки помню.

Помню, когда мне было лет пять, отец в припадке пьяного бешенства выволок меня из дома на улицу и, схватив за ногу, повесил вниз головой прямо над колодцем – мир в тот момент во всех смыслах перевернулся у меня в глазах. И, кстати, навсегда. Хорошо, прибежали соседи и отняли меня у отца. Хотя он, наверное, до сих пор об этом жалеет – уж поверьте мне, я это знаю точно, ха-ха-ха.

И матери было на меня плевать. Она, как и отец, была все время пьяная и крыла меня матом, кричала, как же меня ненавидит. Насколько я знаю, она даже хотела меня придушить, когда я только родился, но я почему-то не задохнулся и уже тогда показал всем, что так-то просто меня не взять.

Еще была бабушка. Она тоже пила с родителями и так же, как и они, ненавидела меня. Она называла меня маленьким выблядышем и все время ругалась на меня. Она говорила матери, что надо было меня не душить, а взять и стукнуть головой о стену – так бы я вырос дебилом, и государство хотя бы платило им за меня пенсию.

Они закрывали меня в кладовке, когда пили, бывало, по нескольку суток я сидел в кромешной темноте среди собственных экскрементов и липкого страха; у меня никогда не было игрушек – ничего вообще, что есть у нормальных детей.

Я рос среди ненависти. И вы, наверное, скажете: как же хорошо, что меня однажды все-таки забрали от них. Ха-ха-ха! Как бы не так!

Детдом – не самое лучшее место для воспитания человеческих чувств. У детей, не знавших ласки родителей, не было ни малейшего повода любить вообще кого-то, а, в особенности, друг друга. Как не было его и у воспитателей, называвших нас маленькими гаденышами и ублюдками. В этом мире все ненавидели друг друга: дети – детей и взрослых, взрослые – взрослых и детей. Там не учили ничему тому, что вы считаете хорошими вещами. Там каждый был сам за себя и все постигали только одну науку – выживать. А что вы хотели? Именно там я и понял: всему миру плевать на нас, ведь мы – отверженные дети. Мир проклял нас и отправил в изгнание.

Хотя, может, оно и к лучшему: там я научился кое-чему. Я научился ненавидеть. Скажу вам, это очень ценное качество. Во многом, лишь благодаря ему я сейчас и рассказываю вам все это.

Позже я научился убивать. Я начал с лягушек и голубей. Лягушкам я отрывал лапки, голубям – крылья и головы. Позже я стал мучить более крупных животных – и это приносило мне огромное удовольствие. Может, потому что мы были в чем-то похожи. Такие же затравленные. Такие же слабые и испуганные. Нет ничего приятней, чем уничтожать подобных себе. И я осознал свое превосходство над ними. Я мог причинить им боль, я мог убить.

Я потратил пять лет, чтобы научиться ненавидеть и заставить других считаться со мной. И тогда я решился на побег. Я просто понял – пора. Нужно было кое с кем посчитаться, нужно было доказать им, что теперь я уже далеко не жертва, более того, теперь я сам – Охотник. История с Одноглазым меня тоже многому научила. Я основательно подготовился и рванул из детдома при первой же представившейся возможности – думаю, никто там особо не горевал по этому поводу.

Все время, что я провел в детдоме, мне не давала покоя мысль о том, как я отомщу своим родителям. Теперь, оказавшись на свободе, я не мог жить без нее. Старые обиды давали о себе знать. Они должны были ответить за мою боль. Наступила пора боли для них.

Я приблизительно помнил, где мы жили, в детдоме перед побегом я узнал точный адрес. Ну что ж – время мести пришло.

Да, вы, конечно, можете спросить меня: как это одиннадцатилетний ребенок может убить своих родителей? Я мог. Я научился этому. И я был рад. Тем более что я был уже далеко не ребенком.

Ха-ха-ха, план мой был предельно прост, но сколько в нем было сакрального для меня смысла! Я нашел их. Они по-прежнему пили, не просыхая. Это было мне на руку.

Тем летом я долго следил за их домом, и однажды ночью залез в него через незакрытую форточку. У меня были только канцелярские ножницы и больше ничего. Но в моих руках и это было страшным оружием.

Они напились и спали. Я зарезал их всех во сне: ненавистного отца, ненавистную мать и ненавистную бабушку. А потом я поджег дом. Больше моего гнусного прошлого не существовало.

В конце того же лета я уехал в соседний город, то есть сюда, и нашел место, где бы я мог жить. Здесь же я основал Живодерню. Как вам такой расклад, а? Я наконец-то был по-настоящему счастлив: я научился убивать, я научился главному – жить с ненавистью. Я сделал ее своей верой.

Вот так. С такими мыслями я вышел на Охоту. Думаю, Каратель, Душитель и Бумеранг думают о том же. Ступив на путь Смерти, нужно служить ей до конца. Ну, да ладно.

Я пересек аэродром, трава была влажная – дождь только кончился – и мои ботинки отсырели. Ерунда. Сейчас главным делом была Охота.

Я прошел мимо большой кучи мусора и свернул к гаражам. Они виднелись метрах в пятидесяти в тусклом свете единственного прожектора. Сразу за ними начиналась свалка.

Завыла собака. Я замер, прислушиваясь. Ветер шелестел в перелеске позади меня, в городе гудели редкие машины. И я услышал лай. Сначала залаяла одна собака, потом вслед за ней другая. Ага, мои жертвы были там, где я и ожидал их отыскать. Удача. Я, перехватил Инструменты поудобнее, и со всех ног помчался туда.

Стараясь сильно не шуметь, я обогнул гаражи, и передо мной открылась свалка. Тотчас же во тьме я увидел силуэты животных. Две собаки расковыривали мордами мусорную кучу. Через мгновение из-за дальнего гаража выбежала еще одна. Неплохо.

Но здесь нужно быть осторожным – животные попросту могут убежать. Конечно, Бумеранг и Каратель настигнут их, но это будет только две. А я хочу три.

Поэтому я достаю сеть, разматываю ее и, вытянув на руках, медленно крадусь в сторону животных. Я умею красться осторожно, уж поверьте. Животные замечают меня лишь в последний момент. Но сеть уже опутывает двоих, а Бумеранг настигает третью. Собака взвизгивает, а я бью Карателем – так, чтобы не нанести серьезной раны, но парализовать животное.

Замечательно. Я связываю ее за морду и за лапы, то же самое делаю с теми, что бьются в сети. Спокойно, дорогие, теперь вы – моя собственность. Не знаю, как вам, а мне это очень даже нравится.

По очереди, в несколько ходок, я переношу связанных животных на Живодерню. Они бьются у меня в руках, норовя высвободиться, но я умею держать цепко. Никуда вы теперь от меня не денетесь!

На Живодерне я запираю их в освободившиеся клетки. На стене по-прежнему болтаются трупы моих утренних жертв. Их уже начали клевать вороны, я замечаю одну сидящей на крыше и швыряю в нее палкой. Ворона взмывает с карканьем. Так-то. Нечего трогать моих жертв. До поры. Потом они все равно станут вашей добычей, так что нужно только подождать.

После всего этого я иду в дом. Убираю Инструменты на чердак. Нежно укладываю Сеть, Душитель, Бумеранг и в конце Каратель – моего любимца. Нежно провожу ладонью по древку, словно чувствуя тепло, идущее изнутри. Я люблю свой Каратель, и Каратель любит меня, уж поверьте.

Потом я спускаюсь по лестнице. Меня переполняет радость. Похоже, в последнее время Смерть на моей стороне. А это хорошо. Не так-то просто ей понравиться, скажу я вам. Но у меня это, похоже, получилось.

Я решаю прогуляться перед сном. Мой путь лежит через поселок. Со всех сторон на меня смотрят пустые глаза давным-давно брошенных домов. В садах пустынно; к ночи ветер разогнал тучи на небе, и теперь там правит одинокая луна со свитой тусклых звезд. Ее свет пробивается сквозь сплетения кривых ветвей и ложится в примятую траву и в грязь и на все, что живет, шевелится и копошится в этой грязи. Впервые за много дней я испытываю нечто вроде умиротворения.

Внезапно из темноты на меня бросается с воем что-то крупное и светлое. Оно кричит и клекочет. Я узнаю Безумную Старуху. На ней грязный передник – и все. Сверху она обнажена. Ее сморщенные груди с потрескавшимися коричневыми сосками обвисли, как перезрелые груши, догнивающие на ветке. Она бежит босая по грязи, воздев руки к небу, в ее мутных глазах – сумасшествие и отчаяние.

Я хватаю с земли палку и, размахивая ей, кричу:

- Прочь, прочь. Иди отсюда. Домой, домой…

Безумная Старуха останавливается. Она смотрит на меня отрешенным взглядом. Внезапно в ее горле рождается странный булькающий звук, сменяющийся истерическим нечеловеческим воем, и она, размахивая руками, исчезает во тьме. Я вижу грязные седые волосы у нее в подмышках.

Я возвращаюсь домой. Сегодня был неплохой день. Жертвоприношение удалось. Охота – тоже. Единственное, что меня беспокоит, - это надвигающаяся зима. Мой дом не готов к ней. Крыша изрядно прохудилась, сквозь щели в ней сочится лунный свет. Как и прошлой ночью, я ложусь спать в обнимку с ним.

Ну, ничего, думаю я, - на днях я займусь и этим.

5.

С утра светит холодное осеннее солнце. Небо чистого синего цвета с редкими мазками перистых облаков; ветра нет - и в поселке не чувствуется смрада, идущего с говнотечки. Я в приподнятом состоянии духа, и думаю, что сегодня можно прогуляться.

Но сначала осматриваю Инструменты. Они в полном порядке. Нежно провожу рукой по полированному древку Карателя - мне кажется, оно излучает тепло. Осматриваю Разящую пику - нет ли зазубрин - но острие ровное - и я остаюсь доволен результатом. Трогаю мясницкие крючья - они отвечают мягким звоном. Беру в руки Душитель, натягиваю, прочный черный шнур становится похож на змею, готовую к прыжку. Ослабляю хватку, осторожно обматываю шнур вокруг горла, потом слегка развожу концы - и тотчас же чувствую смертельный захват Душителя. Да, Душитель несет Смерть.

Я иду сквозь перелесок, потом через аэродром, в обход города. Я иду к реке.

В верхушках деревьев запуталось солнце, похожее на тусклую лампочку - кажется, еще чуть-чуть и она перегорит. День достаточно теплый, но холода не за горами - это чувствуется. Думай о будущем, думай о плохом – мой жизненный девиз, благодаря которому я пока еще жив.

Сегодня один из тех дней, когда я остаюсь с мыслями наедине – так я это называю. Я не буду работать, не стану охотиться, я просто буду думать. Возможно, фантазировать. Иногда я позволяю себе фантазировать. И мечтать.

За аэродромом начинается березовая роща, за ней овраг, похожий на круглую оспину на старческом лице земли. Овраг густо зарос кустами ивы. Среди них прячется узкая малоприметная тропинка. Земля после дождей скользкая, и я осторожно спускаюсь и поднимаюсь по склону, чтоб не упасть.

Сразу за оврагом начинается сосновый лес, а в нем старое кладбище. Оно уже давно заброшено, здесь никого не хоронят, а на могилы приходят редко. Большинство могил провалились, их размыло дождями, деревянные кресты прогнили и покосились.

Где-то я слышал, что человек живет, пока о нем помнят, так вот – здесь одни мертвецы. То есть позабытые. В каком-то смысле и я – мертвец, вот что приходит мне на ум.

Но у меня договор. И не с кем-нибудь, а с самой Старухой. Поэтому среди мертвецов я на особом положении. Я могу смеяться над ними. Я ломаю несколько старых, серых от времени крестов. Мертвецам плевать.

По пути я наступаю на могильные холмики и заваливаю ржавую оградку. Ничего предосудительного – обычные игры мертвецов. Потом выхожу на дорогу, что идет от города к кладбищу. И сразу настораживаюсь.

Шагах в двухстах от себя я вижу людей. По дороге идут старуха и молодая женщина с ребенком. Они-то что тут забыли?

Я быстро прячусь в кусты – мне не хочется, чтобы меня кто-то видел, тем более тут. Никаких лишних глаз - вот еще один мой девиз. Мой образ жизни сделал меня скрытным, научил жить в тени, и, в первую очередь, стать тенью самому. Так просто будешь целее, вот что скажу я вам.

Они проходят мимо, не замечая меня, и сворачивают на кладбище, а я быстро перебегаю дорогу и скрываюсь в перелеске. Отсюда до реки уже рукой подать.

Там, где я спускаюсь к реке, почти всегда пустынно, и сегодняшний день – не исключение. Это достаточно далеко от города, поэтому лишних людей здесь не бывает. На берегу у воды топорщатся острые края изломанных известняковых плит. Я спускаюсь к ним.

Над берегом нависли ветви деревьев, их тени тонут в бездонной глубине реки, по воде идут черные круги, на нее ложатся опадающие листья. Я сижу на гнилом бревне, облепленном засохшей тиной, и швыряю камни-гладыши по поверхности воды, они летят длинными скачками, а потом с тихим плеском уходят под воду. Один раз я почти добрасываю до противоположного берега.

Я думаю о мертвецах. О своих мертвых родителях, об Одноглазом, о тех животных, которых я убил. Жестокость порождает жестокость, а Смерть - всего лишь поводырь для еще одной Смерти. Я думаю об этом.

Возможно, мне рано пришлось столкнуться с лишениями, ощутить на себе весь страх и беспощадность окружающей реальности. Возможно, я еще слишком мал для этой тяжелой ноши. Но я ее несу. Я связал себя кровавыми узами не с кем-нибудь, а с самой Смертью, - а это серьезный шаг. Возможно, только так я мог обезопасить себя. Сделаться неуязвимым для ее холодных когтистых лап.

И мои игрушки - это капли крови на пальцах, это слезы безумного мира, в котором есть Жертва и есть Охотник. Сейчас Охотник я. Но может быть и по-другому. Поэтому я должен соблюдать правила этой Игры.

Внезапно в кустах поблизости слышится какое-то шевеление – я резко поворачиваюсь, готовый ко всему. Ветки трясутся, потом раздвигаются, и из кустов выходит собака. Точнее выскакивает или как там про нее сказать – у нее нет одной лапы, и она передвигается какими-то неимоверными рывками. Увидев меня, она останавливается в замешательстве и нервно водит носом.

Я знаю, она чувствует мой запах. Запах Смерти. Животные всегда чуют его, я уже в этом не раз убеждался. Я медленно встаю и делаю несколько осторожных шагов в ее направлении.

У нее слезятся глаза, шкура в какой-то слизи, на боку я вижу рваную гноящуюся рану – похоже, она побывала в серьезной переделке. Возможно, попалась такому же Охотнику как я. Хотя... – все-таки не такому, от меня Жертвы не уходят.

Я смотрю на нее и, как ни странно, мне не хочется ее убивать. Возможно, в другой раз... – но точно не сегодня. Она не вызывает у меня никаких чувств, кроме презрения – презрения к мертвецу, которым она уже наполовину и является. Как ни крути, а ей осталось недолго – я это сразу вижу.

Собака по-прежнему настороженно глядит на меня, потом странно дергает головой и делает несколько осторожных шагов в моем направлении. Я тоже шагаю навстречу, маня ее рукой – иди ко мне. Собака медленно подходит.

Я беру ее за голову и глажу. Собака успокаивается и опускается на землю, подгибая под себя целые лапы. Четвертая торчит уродливым обрубком. Я сажусь рядом с собакой на корточки.

Я глажу ее, собака ластится и закрывает глаза. Рана на ее боку очень серьезная, я вижу куски гниющего мяса – мне кажется, или там копошатся белые черви? – ясно одно: она - не жилец на этом свете. И поэтому я не буду ее убивать. Она уже принадлежит Смерти, нехорошо забирать у Старухи ее добычу.

Река матово блестит, вода подхватывает опавшие листья и несет их вниз по течению; вода уносит все.

Возможно, когда-нибудь я уеду отсюда. На юг, как собирался это сделать Одноглазый. Или в те края, о которых рассказывал Пилигрим. Возможно, когда-нибудь и мне повезет, как повезло сейчас этой собаке – ведь она наткнулась на настоящего Охотника, и он ее не убил. Возможно, мои раны затянутся, а не будут гнить, как у животного в моих ногах. Возможно, когда-нибудь это произойдет. Но сейчас у меня Договор. И только благодаря тому, что я еще ни разу не нарушил его условий, я живу.

Я сижу на земле, погруженный в свои мысли, собака дремлет, положив голову ко мне на колени. Солнце медленно клонится за верхушки деревьев на том берегу. Холодает. А скоро начнет смеркаться. Я смахиваю пелену грез, окутавшую меня, возвращаясь в реальность. Я понимаю, что нужно идти, возвращаться на Живодерню. Я легонько пихаю собаку.

Она нехотя открывает глаза и смотрит на меня. Я отстраняюсь и показываю ей: иди, иди прочь. Она стоит на месте как вкопанная. Я махаю ей рукой: убирайся. Собака продолжает стоять. Тогда я замахиваюсь на нее – и этот жест она понимает. Она вспоминает, с кем имеет дело. Ее притупленные болезнью инстинкты вновь возвращаются к ней. Она отскакивает на несколько шагов и застывает, глядя на меня. Возможно, она испытывает мое терпение.

Я кидаю в нее подобранной с земли палкой, палка ложится на землю в нескольких сантиметрах от нее. Собака взвивается и скачет к кустам. В ее движениях есть что-то жалкое и смешное. Но я не смеюсь.

Она исчезает в кустах, а я разворачиваюсь и начинаю подниматься наверх по крутому береговому склону. Мне нужно домой, на Живодерню.

Часть обратного пути я решаю совершить через городские окраины – час уже вечерний и вряд ли во дворах много народу. Так что можно проскользнуть незаметным. Солнце садится за крыши многоэтажных домов, в стеклах расплываются кровавые кляксы.

Я даже не иду, но крадусь бесшумной походкой Охотника. Я должен быть незаметен, я – просто тень, плод воображения, рожденный призрачными осенними сумерками.

Людей мне не попадается – и это хорошо. Лишь в одном из дворов в песочнице играет маленькая девочка. Вокруг нее разбросаны пластмассовые ведерки и совочки, топорщатся куличики, слепленные из песка. Она собирает букет из опавших листьев. Когда я прохожу мимо нее, она отрывает свой взгляд от букета и пристально смотрит на меня. Я смотрю ей в глаза. Она улыбается беззубым ртом и тянет букет мне.

Честно говоря, я в растерянности. Она хочет мне его подарить? Я смотрю на нее, она улыбается. Мир переворачивается с ног на голову. Мне никогда не дарили подарков. Никогда.

Словно в трансе я беру этот букет – обычные листочки, красные и желтые, немного тронутые осенним тлением. Я не знаю, что такое получать подарки. Равно как и дарить их. Со мной такое впервые. Девочка смеется.

Возможно, это вам покажется странным, но я убегаю оттуда. Внутри меня словно что-то взорвалось. Прочь, прочь отсюда.

Бегу, крепко сжимая букетик из опавших листьев, а на глаза наворачиваются слезы. Я никогда не плакал. Даже в детстве, запертый в темном чулане на несколько дней. Никогда. Со мной это тоже впервые.

Мимо проносятся блочные коробки домов, неровные силуэты деревьев, тени и сумеречные призраки. А еще листья. Одни опадающие листья кругом. Карусель моей жизни, смех маленькой девочки. Все сливается в душащий горло ком безудержных слез. И он рвется наружу – в этот осенний вечер, в сгущающуюся темноту, в пустоту этого холодного мира.

Дорога выплескивается в поле – это старый аэродром, - а я все бегу и плачу, лицо мое обдувает ледяной ветер, который срывает мои слезы и бросает маленькими дождинками на землю.

За перелесок, скрывающий от людских глаз заброшенный поселок, садится огромное красное солнце.

6.

Сегодня я принимаюсь за починку дома. Сначала я вытаскиваю с чердака всю рухлядь и скопившийся мусор, затем отдельно, очень аккуратно, мои Инструменты, и после этого осматриваю крышу. В нескольких местах крупные щели, во время дождя через них затекает вода. Мне нужны доски и резина. Я отправляюсь в поселок.

Погода сегодня достаточно ясная, иногда в разрывах туч выглядывает солнце, я чувствую, что значительно похолодало. Похоже, зима уже не за горами. Значит, нужно торопиться.

Дома здесь – такие же развалюхи, как и мой. Но, как говорится, с миру по нитке. Я осматриваю их, нахожу доски, гвозди, кусок жести и камеру от автомобильного колеса. То, что надо.

Проходя мимо дома Безумной Старухи, я вижу ее на крыльце. Она стоит, немного согнувшись и облокотившись на перила, сзади нее склонился невысокий бомж с грязной бородой, штаны у него спущены, я вижу его член. Он задирает юбку Безумной Старухи и придвигается к ней. Старуха издает какой-то нечленораздельный звук. Они начинают мелко трястись, как собаки на случке. Незнакомец склоняется ближе к Старухе, он двигается так, словно танцует какой-то танец, Старуха еле слышно завывает. Отвратительное зрелище, скажу я вам.

Я быстро удаляюсь прочь. Вы, наверное, захотите спросить, а было ли у меня с девчонками это, ну вы понимаете, что? Нет, не было. И я не расстраиваюсь. У меня есть развлечения и поинтересней.

Я возвращаюсь в дом. Беру молоток, который когда-то нашел в сарае, и нож – все, что необходимо мне для ремонта. Я разрезаю камеру на узкие полосы резины, беру жесть, доски и поднимаюсь на чердак.

Первым делом я принимаюсь за самые большие щели. Я заколачиваю их досками, а поверху пускаю резину и жесть. На всякий случай изнутри еще приделываю картон – его у меня на чердаке навалом. Затем берусь за щели поменьше, заделываю их тем, что осталось. Из прогнивших досок выползают маленькие жучки и муравьи, на неровной поверхности крупными каплями выступает впитавшаяся вода.

Закончив со щелями в крыше, я принимаюсь за окна. Я заколачиваю их наглухо, утепляю кусками поролона, найденного на свалке, и мхом. Получается довольно криво, но по мне – так сойдет. Пейзажами я все равно любоваться не собираюсь.

В самом конце я ремонтирую пол. Он местами просел и грозит обвалиться вниз. Я укрепляю его, как могу, – досками и жестью. Лучшего здесь уже не придумаешь.

Через пару часов с чердаком покончено. Напоследок я сколачиваю себе новую лежанку, убираюсь – и мое жилище приобретает новый вид. Теперь здесь можно зимовать.

Конечно, в морозы я, бывает, очень сильно мерзну, но здесь в любом случае лучше, чем на улице. От холода меня обычно спасает костер, я не гашу его почти никогда. Рядом с ним складываю большие камни, которые приношу из сада, - они впитывают тепло и потом еще долго его хранят.

Следующим делом я возвращаю на место мои Инструменты, за исключением Карателя, и спускаюсь вниз. Я убираюсь и здесь, а заодно охочусь на крыс. В этом мне помогает Каратель. За время уборки я убиваю двух, головы им откручиваю руками. Я слышу, как с легким треском лопаются их позвоночники.

Внизу я тоже заколачиваю все окна, щели между досок заделываю картоном. Убираю листья, залетевшие в дом, их оказывается огромная куча – я вытаскиваю ее во двор и поджигаю. Серый горький дым ползет в сад.

Я подкидываю в огонь палок и сжигаю в костре обезглавленные трупы пойманных мною крыс. К запаху дыма примешивается запах горелой шерсти и мяса. Трупы сжимаются и чернеют, потом вспыхивают – и уже через несколько минут от них ничего не остается, ветер подхватывает серый пепел и швыряет в меня.

Я беру Каратель и иду в дом. Скоро у меня есть еще пара обезглавленных крысиных трупов. Их ждет та же участь, что и их предшественников.

Я подкидываю сухих веток в костер и выношу из дома все гнилье и рухлядь – их я тоже сжигаю. Пламя поднимается высокое и горячее.

Я вскидываю Каратель над головой и начинаю скакать вокруг костра. Да здравствует Великий Вождь! Да здравствует Бесстрашный Охотник! Да здравствует Безжалостный Живодер!

Я пляшу как неистовый. Из-за спины на меня смотрит мой частокол из крысиных голов. Ура! Ура! Ура! Всем вам конец, пришел Смерти гонец!

Я жгу костер до самого вечера. Сумерки падают на брошенный поселок темной громадой, воздух словно густеет, из черных проемов окон смотрит пугающая неизвестность. Ветер разогнал тучи, и ночь сегодня будет ясной. Одна за другой звезды зажигаются на небосводе, маленькие, словно крысиные глазки; щурясь, они смотрят в этот земной мир, полный страха и отчаяния. Они чувствуют каждую боль на земле.

Затемно я возвращаюсь в дом. И сразу понимаю, что здесь кто-то есть. Я вскидываю Каратель, он хищно ощеривается своим ржавым зубом, готовый кусать и рвать плоть. Но из темноты выступает фигура. Это Пилигрим. Он вернулся.

Мы смотрим друг на друга с полминуты. Его глаза прячутся в складках морщин, они тусклы, но мне кажется, что Пилигриму стоит лишь захотеть, и в них блеснет огонь. Пилигрим первым начинает разговор.

- Здравствуй.

Опустив Каратель, я отвечаю:

- Здравствуйте. Решили вернуться?

- Как богу будет угодно. Пути его неисповедимы. Куда уж мне, грешной душе… – он разводит руками. – Все решает бог, а мы лишь выполняем его указания. – Пилигрим смотрит вверх, но потом переводит взгляд на меня. – А ты как поживаешь?

- Ничего.

- Скоро зима… - при этих словах Пилигрим вздыхает.

- Да, я знаю, я к ней подготовился.

- Никто не знает, что будет. Никому не дано знать…

- Но я знаю, я уверен, - я же здесь уже не первую зиму.

Пилигрим сцепляет пальцы и кладет их на живот.

- Никто не может быть уверен. Зима будет холодной, очень холодной. А ты совсем ребенок…

- Неправда! Никакой я не ребенок, я могу о себе позаботиться. Зима мне не страшна.

- Знаю, - опять вздыхает Пилигрим, - этот мир проклят, если дети в нем обречены на такое существование.

- Я – не ребенок, - продолжаю настаивать я, - и мне нравится моя жизнь.

- Ну, ну… А как твои животные? – вдруг спрашивает Пилигрим.

Неожиданный вопрос. Мне совсем не хочется, чтобы кто-то знал про мои эксперименты, даже Пилигрим.

- Какие животные? – пытаюсь отвертеться я.

- Те, которых ты держишь в сарае.

Черт, откуда он знает? Никто не должен знать о Живодерне. Это мой секрет.

- Не удивляйся, я знаю многое. Зачем ты их мучаешь?

- Я их не мучаю.

- Ты лжешь мне, а ложь – это грех. Нельзя грешить. Скажи лучше правду.

- Я их не мучаю…

- Человек не должен причинять боли другим живым существам, будь то зверь или птица, рыба или насекомое…

Да что он знает? Что он знает о боли? Или о ненависти. Или о служении Смерти.

Пилигрим же продолжает:

- Я знаю, это не твоя вина. Плохие люди научили тебя этому, это они поселили в твоей душе жестокость. Но ты не должен быть таким. Ты должен уметь прощать.

- Я не умею прощать…

- Ты должен научиться.

- Нет, не должен.

- Путь, на который ты ступил, ведет во тьму.

- Пусть так. Я люблю тьму. Она дала мне то, чего не дали другие.

- Ты не прав и ты в этом убедишься.

Мои нервы на пределе. Старик лезет туда, куда ему лезть не следует.

- Черт побери, я сам знаю, что можно, а что нельзя. И я прав.

- Не чертыхайся. Господь тебе судья. Но ты еще вспомнишь мои слова.

Пилигрим расцепляет пальцы и идет мимо меня. Он выходит из дома. Я иду следом. Он быстро удаляется по дороге, я провожаю его взглядом.

Нет, это я прав. Его бог не дал мне ничего, совсем ничего. Наоборот, он всегда забирал то немногое, что у меня когда-либо появлялось.

А вот Смерть действительно научила меня многому, из ничтожного червя она превратила меня в настоящего хищника. А быть хищником гораздо лучше этого сраного смирения, проповедуемого святошами, развея не прав?

В небе выползает огромная луна. Ночь – самое лучшее время для убийства. Да, да, я решил – надо кого-нибудь убить. Слова Пилигрима что ли так на меня подействовали? Этот бог – вонючий ублюдок, плевать я на него хотел.

Я беру Инструменты и иду на Живодерню. Нет никакого бога, я сейчас вам это докажу. Нет, и никогда не было. Или я – не я.

У стены по-прежнему болтаются обезглавленные трупы моих жертв. Вокруг них летают мухи. Я вижу, как в почерневшей плоти ковыряются белесые черви, их много, они пожирают мертвецов. Еще я ощущаю достаточно сильный запах разложения. Запах Смерти.

Я вытаскиваю из клеток двух кошек и для начала обрубаю им хвосты Большим Ножом. Они верещат и дергаются, но я их не отпускаю. Пусть орут громче, пусть бог их услышит, если он есть. И посмотрим, что он на это скажет.

Одну я подвешиваю у стены, рядом с трупами, продев крюк сквозь кожу на загривке. По ржавому крюку течет кровь. Кошка дергается и орет. Я заживо вспариваю ей брюхо, из него выползают внутренности. Кошка в агонии дергает лапами, и кишки выползают все больше.

Вторую я обливаю бензином – он у меня специально припасен для маленьких Игр с Огнем. Потом отпускаю, кошка дает деру. Но еще раньше я бросаю в нее зажженную спичку.

Нет картины смешней, чем горящая кошка, метающаяся с дикими криками по саду. Правда, метается она недолго – через минуту падает и замирает. Я вижу лишь, как судорожно подергиваются ее лапы, но скоро и они застывают навсегда. Я подхожу и осматриваю ее. Она еще дымится, я чувствую запах паленой шерсти и горелого мяса.

Я возвращаюсь к первой. Та все еще шевелится, дергая лапами, на которые наматываются ее кишки. Ну что, Пилигрим, видишь – нет никакого бога! Ему плевать на этих тварей. Так же, как и на меня.

Я добиваю кошку Разящей Пикой и возвращаюсь в дом. Уже достаточно поздно и пора спать. За сегодня сделано многое. По крайней мере, я могу быть уверен, что дом готов к зиме, а это мое единственное укрытие от надвигающихся холодов.

Я засыпаю, думая о боге. Какое глупое слово! Ведь его нет. Нет, черт побери! С чего вы взяли, что он есть? Скажите мне. Я слушаю. Чего молчите?

Я скажу вам. Его нет. Нет. Нет! Не-е-е-т! Зато есть Страх. Есть Боль. Есть Ненависть. Есть Смерть. Это-то вы, надеюсь, поняли? Или зачем я вам все это рассказываю уже который день.

За этими мыслями сон настигает меня.

7.

Мне снится, будто я нахожусь в длинном коридоре, в котором много дверей. Я иду по нему, но мне навстречу никто не попадается. Я пытаюсь открыть ближайшую дверь, но она не открывается. Я пробую открыть другую, третью – безрезультатно. Все двери заперты.

Я иду дальше. Внезапно за одной из дверей я слышу детские голоса. Я подхожу к ней и прислушиваюсь – точно, я не ошибся, там кто-то есть. Я дергаю за ручку, и дверь поддается. Я открываю ее и вхожу.

Я оказываюсь в небольшой комнате, вроде тех, в которых мы спали в детдоме. Правда, в ней нет никакой мебели, кроме большого шкафа. На шкафу горит свечка, она дает слабый свет, но я могу кое-что видеть. В центре комнаты стоят дети в одинаковой форме, вроде детдомовской, они держатся за руки и говорят:

Раз, два, три, четыре, пять,

Мы идем убивать…

Пока взрослые все спят,

Мы убьем милых ягнят…

И так несколько раз. Это похоже на считалку. Еще я вижу ножи в руках у некоторых детей. Вот это по мне.

Они это повторяют очень долго, я осматриваю комнату. В ней действительно нет ничего кроме шкафа. Этот шкаф огромный, сколоченный из массивных досок, черного цвета – при свете свечи он выглядит зловещим. Мне кажется, что в шкафу кто-то есть. Я подхожу к нему поближе и осторожно приоткрываю дверь.

Так и есть. Внутри сидит связанный мальчик, я вижу, что он плачет, но самого плача не слышу. Только слезы текут по его лицу и все. Интересно, что он тут делает?

Вдруг из кучи детей выходит ребенок и направляется ко мне. Когда он подходит, я вижу, что это девочка лет пяти, не больше. Она смотрит мне в глаза и говорит:

Пока мы спали,

Все ягнята убежали…

И все. Все, что она говорит. Я ничего не понимаю. Она вытягивает тонкую ручку и показывает мне на дверь. Я понимаю, что мне нужно идти. Инстинктивно я следую ее указанию и движусь к двери. Но кто же этот мальчик?

Я оборачиваюсь и вижу, как свечка на шкафу внезапно падает и шкаф загорается. Черт побери, загорается вся комната! Я бегу к двери, открываю ее, и меня захлестывает темнота…

Они убежали!!! Точнее, кто-то их выпустил. Всех до одного, никого не осталось.

Кого, спросите вы? Кого-кого, животных!!! Кто-то разорил мою Живодерню. Я пришел с утра, а клетки оказались открыты, и никого из моих жертв в них не оказалось.

Черт побери, я готов был убить! Того, кто это сделал, кем бы он ни был. Моя Живодерня! Мой Храм, все, что у меня было, - был опустошен. Это был удар ниже пояса. И я не собирался этого спускать.

Достав из-за пазухи Большой Нож и перехватив поудобней Каратель, я решил все внимательно осмотреть.

Замки были сбиты, двери клеток покорежены, из них воняло мочой и гнилой соломой. На полу в мягкой податливой глине были смазанные следы. Я с первого взгляда понял, что мужские. Так кто же это сделал? Неужели Пилигрим? Черт, он не мог. Или мог?..

Внезапно сзади скрипнула дверь. Я машинально обернулся. На пороге стоял тот самый бомж, которого я вчера видел на крыльце у Безумной Старухи. На лице его застыла неприятная ухмылка. Я сразу все понял. Вот ведь гад, так это он! Это он их выпустил!

- Ну что, сучонок, убежали твои зверушки, - проскрипел бомж своей сиплой глоткой, - нет больше их… - И он заржал. – Ха-ха-ха-ха-ха!

Черт! Черт! Черт! Он еще и посмел смеяться надо мной! Он, причинивший мне такую боль! Разоривший мою Живодерню! Укравший все, что у меня было!

В моем сердце вспыхнул безудержный огонь ненависти. Ненависти, которой я так усердно учился. Не знаю, что думал этот бомж, но я-то знал, что теперь он обречен. Я пристально смотрел на своего врага.

- Что, блядь, нет зверушек? Ха-ха-ха. Нет, нет и еще раз нет. – Он ухмыльнулся, довольный собой, - Убежали. Оставили гаденыша одного. Ну, да ладно, гаденыш поплачет – и пройдет. Ха-ха-ха. Хотя нет. Он будет долго плакать. Потому что будет долго помнить меня, помнить, как ему было больно... – И он медленно двинулся ко мне, его ладони были сжаты в кулаки.

По правде говоря, я только этого и ждал. Я крепче сжал Большой Нож и выкинул перед собой Каратель. Незнакомец остановился, сделав лишь шаг в моем направлении, увидел мое оружие и снова ухмыльнулся. Так, как будто не боялся меня. Меня, бесстрашного Охотника и хладнокровного Убийцу. Зря он это сделал. Так или иначе, но теперь пришла моя очередь действовать.

И я подобно стремительной хищной птице рванулся на него. Он попытался замахнуться на меня кулаком, но это было последнее, что он успел сделать. Потому что в следующую секунду его лицо исказила гримаса боли – Каратель ударил точно в глаз, разрывая ржавым гвоздем мягкие ткани. Он никогда не знал промаха. Ведь его направляла рука Великого Охотника, любимца самой Смерти.

Мой обидчик застыл, явно ошеломленный происшедшим, ноги его подкосились, затем он взвыл и схватился руками за древко Карателя, намереваясь вытащить его из покалеченной глазницы. По его лицу широкой алой полосой хлынула кровь.

Но он ничего не успел – Большой Нож вошел ему в живот, заставив его согнуться пополам, его ноги заскользили в грязи на полу. Я быстро выдернул нож и ударил еще раз чуть ниже, в пах. Он издал душераздирающий крик и стал медленно оседать. Каратель по-прежнему торчал из его глазницы.

Бомж повалился вперед, и Каратель уперся в пол, я видел, как острие принялось погружаться все глубже и глубже в глазницу. Он захрипел, изо рта хлынула кровь. Она была темная и густая, она пузырилась на его обветренных губах и мешалась со слюной. Его лицо перекосило от боли.

- Это тебе за Живодерню… И за меня. – И я ударил его ножом в горло. Он снова захрипел и задергался, но хрип быстро перешел в какое-то бульканье и начал затихать, вместе с ним начал затихать и он. Это была чистая победа. Моя победа.

Он еще с минуту бился в предсмертной агонии, а потом замер. Уже навсегда. Я отомстил – и я был горд собой. Я умел постоять за себя и за свои чувства. Я вытащил Каратель и перевернул тело на спину.

Я стоял над поверженным обидчиком, тяжело дыша. Из глубокой раны на шее все еще струилась кровь, но поток медленно иссякал. Единственный уцелевший глаз мертвеца, подернутый пеленой, невидяще смотрел в потолок, другой превратился в темно-бурое месиво из крови и слизи. На подбородке тоже застыла кровь.

Он был невысокий, худой, его лицо осунулось и потемнело от пьянства, оно сильно походило на гнилой помидор. В грязных свалявшихся волосах торчали кусочки мелкой стружки, подбородок густо покрывала седая жесткая щетина.

Сейчас, мертвый, он был настолько беспомощен и нелеп, что я даже почувствовал некое подобие жалости по отношению к нему…

Стоп! Стоп! Стоп! Я сказал «жалость»? Какая ерунда! Нет уж, никакой жалости! Никакой жалости к моим врагам! И я пнул поверженное тело со всей силы ногой – никакой жалости, никаких чувств.

Потом я плюнул в лицо трупа. Я вскинул над головой Каратель и начал выплясывать танец победителя. Я скакал вокруг тела и кричал. Нет, даже не кричал – это был жуткий набор звуков, вырывавшихся из моего рта, он напоминал скорее языческое заклинание. Это и было заклинание. Заклинание во славу Смерти.

Я бесился минут пять. Я имел на это право. Потому что я был живой, а он – мертвый. Это-то и отличало нас. Победитель в игре со Смертью получал все. Проигравший – ничего. А сегодня победителем вновь был я.

Станцевав свой танец, я опустился перед трупом на колени. Достал Большой Нож. Нельзя было оставлять труп здесь. И я знал, куда его деть. Но для этого нужно было его разделать – тащить тело целиком я не собирался.

Я аккуратно отрезал голову от туловища, это я прекрасно умел делать. Я покрутил ее в руках и положил на пол. Потом нужно было отделить руки и ноги – для этого требовался топор. Я сходил за ним в дом и вернулся на Живодерню.

Отрубив руки и ноги, я вспорол живот трупа ножом и вытащил внутренности. Они были склизкие и воняли, от них шел слабый пар.

Затем я взял два мешка и распихал все отделенные части в них. Внутренности я кинул в кусты рядом с Живодерней, тотчас же на них накинулись вороны. Я видел, как они хватали острыми клювами зеленые кишки и рвали их на части, потом заглатывали оторванные куски целиком.

У вас это, конечно же, вызвало бы отвращение, но мне такое зрелище определенно нравилось. Их пирушка была в каком-то смысле очень даже красивой – она являла собой бурное торжество Смерти. Вороны рвали внутренности и дрались из-за самых лакомых кусков, а я забавлялся, глядя на них. Знаете, они были чем-то похожи на вас. И не смейте отрицать, они были похожи – уж я-то знаю.

Теперь оставалось лишь дождаться темноты, чтобы спокойно уничтожить останки. Не то чтобы я боялся того, что его будут искать, – безродный бомж, считай, и не человек, вряд ли кто-то о нем даже вспомнит, - просто я не хотел привлекать к себе лишнего внимания. Сами видите, что из этого вышло. Живодерня была и должна была остаться тайной. Как и мое собственное существование.

Я пошел в дом. Проходя мимо ворон, поедающих внутренности, я швырнул в них камнем. Вороны сорвались с места и отлетели в сторону метров на десять, недовольно каркая на меня за то, что оторвал их от трапезы. Но стоило мне отойти шагов на пять, как они тотчас же вернулись назад и вновь принялись за свое дело.

В доме я отмыл Большой Нож и Каратель от крови. Потом достал точильный камень, некогда найденный в сарае, и принялся точить нож. Я любил это делать. Мне доставляло удовольствие смотреть, как сталь, ходя по камню, становится тоньше и острее, а значит, еще опаснее для моих будущих жертв.

Наточив нож, я убираю Инструменты на чердак. В желудке у меня начинает урчать, я чувствую, что сейчас съел бы слона. Конечно, я могу не есть по несколько дней – жизнь приучила меня и к этому – но все же иногда надо чем-нибудь набивать желудок, чтобы поддерживать силы. Силы, которые так нужны мне, чтобы выжить. Я решаю сходить в город – попытать счастья. Тем более, до наступления темноты еще вагон времени.

Как и прежде, я иду через речку, через перелесок и поле бывшего аэродрома, в общем, знакомой вам уже тропой. Потом дворами, лишь иногда пересекая улицы.

По правде говоря, люди не особо обращают на меня внимание. Точнее, я бы сказал, не хотят обращать. Оборванный подросток в грязной одежде – явно бездомный – скорее мозолит им глаза, чем доставляет удовольствие. Но мне плевать. Я все равно стараюсь быть незаметным. Главное – не попадаться на глаза ментам.

Я захожу в магазины, околачиваюсь в очередях, среди толкучки людей, потихоньку набивая карманы едой и денежной мелочью. Я очень умелый вор. Детдомовская школа – там без этого никак. Если бы я не стал убийцей, я был бы вором, точно говорю.

В конце концов, я возвращаюсь домой с кучей еды. По дороге я нахожу недоеденный пирожок в урне возле ларька с выпечкой. Это для вас есть из помойки – табу, а я за счет этого до сих пор и жив. Поэтому я съедаю его, даже не поморщившись. Очень вкусный пирожок.

Домой я прихожу как раз тогда, когда тяжелые осенние сумерки ложатся на перелесок и речку, сгущаясь длинными тенями от деревьев, похожими на кровожадных чудовищ; темнота ползет в брошенный поселок, проникая в дома через грубые проломы окон и выбитых или сгнивших дверей.

Дома я быстро ем, потом беру моток веревки и иду на Живодерню. Там я завязываю мешки. Потом беру один из них и вытаскиваю на улицу. Я перехожу через говнотечку и иду сквозь перелесок. Я держу свой путь в сторону очистных сооружений.

Там есть такие бассейны, в которых плавает дерьмо, - его там перерабатывают или что-то вроде того. Так вот если туда скинуть мешок с останками человека или даже живого человека, его никто и никогда не найдет, точно говорю. Я пробовал там топить трупы животных – и ни один даже не всплыл. Говно их засосало и погребло в своей вонючей массе навсегда.

Я прохожу мимо полей фильтрации – сюда сбрасывают переработанное говно и оно, типа, превращается в плодородную землю или что-то вроде того, не знаю точно. Но воняет от них – о-го-го! Я стараюсь дышать ртом.

Сразу за ними начинаются ангары и строения очистных сооружений. Сюда стекается говно со всего города, а также отходы с химического завода. Мрачное, в общем, местечко.

С краю темнеют прямоугольники тех самых бассейнов, про которые я вам рассказывал. Я осторожно подхожу к ним и сбрасываю мешок в самый первый. Дерьмо принимает его почти беззвучно, я слышу лишь тихий чавкающий звук, с которым мешок погружается на дно.

Потом я проделываю обратный путь. Беру второй мешок – и снова на очистные сооружения. Так же, как и первый, я сбрасываю его в бассейн с говном.

Внезапно позади себя я слышу окрик:

- Эй, кто там? Что ты там делаешь?

Черт, сторож! Пригнувшись, я перебегаю за ближайший ангар, потом тихо движусь к перелеску, прячась за грудами мусора и металлолома, наваленными здесь где попало. Сторожа не видать.

Очутившись, наконец, под покровом деревьев, я чувствую себя в безопасности. Теперь уж меня не поймают. А и поймают даже – мешки с останками из говна уже вряд ли вытащишь. Да и тот факт, что это именно я там был, ведь еще доказать надо.

Короче, от трупа я избавился и могу спокойно идти домой. Сегодня был непростой день, я многое пережил, но завтра мне предстоит много дел: нужно заново заселить Живодерню.

С этими мыслями я возвращаюсь в поселок. Мимо меня проносится Безумная Старуха, завывая какую-то понятную только ей песню. Может, ищет своего случайного любовника. Хотя вряд ли она его даже помнит. Да и чего его искать? Люди в заброшенном поселке пропадают так же внезапно, как и появляются.

Мой дом холоден и пуст. Я устал. Устал от всего. Пусть мне даже четырнадцать лет, но я устал. Да, конечно, вы меня не поймете. Но я устал. Я устал от разговоров с вами. У вас своя жизнь. Жизнь, полная своих проблем и неурядиц, жизнь, как вы считаете, полная красоты и гармонии. У меня – своя. Жизнь, полная жестокости и ненависти, жизнь, полная безумия и зла. Может быть, полная безумия и зла. Может быть, разума и чистоты. Кто знает?

Мне всего лишь четырнадцать. Я не хочу думать о своем предназначении. Скажу вам одно: я не был рожден для зла, но я жил с ним; возможно, я сам стал злом, но это не важно. Не нужно меня жалеть. Да, ни в коем случае не нужно меня жалеть! Иначе вы сами станете моими жертвами. Я, между прочим, даже не угрожаю…

И не нужно меня ненавидеть…

Стоп! Стоп! Стоп! Хотя стоит это сделать, ведь без ненависти не будет меня. Пока вы меня ненавидите, я и живу. Ведь я ненавижу вас. Наша обоюдная ненависть и дает нам пищу для существования. Без вас не было бы меня, но и вы бы давно протухли без таких, как я. Может, я вам только для того и рассказываю все это, чтобы вы наконец поняли, что мы – одно целое. Какое бы оно ни было...

Хотя… Вряд ли вы согласитесь с тем, что я такой же, как вы. Поверьте, дураки, я в этом и не сомневался. Вы отвергли меня, я отвергаю вас. Зуб за зуб, глаза за глаз. Как вам расклад?

Короче, я достаточно зол и устал, чтобы объяснять вам что-то. Я прихожу домой и ложусь спать. Я уверен, что вам очень интересно, что же мне снится на этот раз. Простите великодушно, но я вам об этом не расскажу.

8.

У меня уходит два дня на то, чтобы разыскать сбежавших животных. Я рыскаю по округе, выслеживая их по следам, по клочьям шерсти, оставленным на ветках кустов, по кучкам кала, которые я нахожу в поселке и перелеске. Я выслеживаю их по запаху. В этом плане я не уступаю им. Может, я даже превзошел многих животных в деле распознавания запахов, кто знает.

Иногда я забредаю в город и здесь нахожу новых жертв. Два дня я толком даже не ем. Я упорно иду по следу. Я нахожу их почти всех. При виде меня они даже не пытаются убежать – да это и нереально. Они послушно бегут к своему хозяину. Чтобы понести свое наказание.

Один раз я сталкиваюсь с людьми. Как раз тогда, когда я вылавливаю еще одну собачку из утерянной коллекции. Какая-то бабка начинает кричать:

- Ты что творишь, живодер? А ну-ка отпусти ее немедленно!

Вот еще. Они мои и только мои, и отпускать их я не собираюсь. Ни при каких раскладах. Я связываю собаку и кидаю в мешок. Бабка не унимается, она начинает кричать еще громче и звать на помощь.

Ко мне бегут два мужика. Поворот неожиданный, но я готов к схватке. Правда, с добычей, видимо, все-таки придется расстаться. Я отпускаю мешок.

Когда мужики подбегают ко мне, я сразу бью первому из них ногой по яйцам и дергаю оттуда. Но моя уверенность подводит меня – второй меня настигает. Он сбивает меня с ног и тут же подбегает первый. Они начинают молотить меня ногами по голове и по ребрам, они бьют со всей силы, стараясь если не убить, то хотя бы покалечить. Из-за какой-то собачки.

Я еле поднимаюсь потом. Харкая кровью. И сплевываю выбитый зуб. Но даже это меня не останавливает. Я начинаю охотиться после наступления сумерек, под покровом темноты. Больше мне не мешают, и на исходе второго дня все клетки на Живодерне заполнены. Что ж прекрасно! Отличная работа.

Я решаю принести большую жертву. Потому что я больше не хочу, чтобы Смерть наказывала меня. А события предыдущих дней – не что иное, как Наказание. Я это точно знаю. Я перестал быть осторожен. И поплатился за это.

Осень уже на исходе, ноябрь дышит ледяным дыханием и поливает мелким холодным дождем. Деревья стоят голые, словно кто-то беспощадно ободрал их лиственную шкуру заживо. В поселке пустынно, впрочем, как и всегда. По утрам лужи покрыты тонкой, но прочной коркой льда, лишь только вода в речке-говнотечке не застывает никогда – но там одни сплошные химикалии. Короче, зима уже совсем близко. Я понимаю, что настают трудные времена, я это уже хорошо знаю по опыту прошлых лет. Поэтому жертва очень важна, без нее просто никак.

Я заполняю все клетки и отлавливаю еще четырех животных – их я и собираюсь принести в жертву. Они очень не хотят умирать, одна собака даже кусает меня за руку – за что получает сильный пинок и удар Разящей Пикой, но так чтобы не убить, а лишь немного покалечить – жертва не должна умереть до священного обряда.

Я приволакиваю их всех на Живодерню и, предварительно связав, бросаю в грязный угол. В последние дни я очень, очень зол. Я весь просто пропитан злостью. Я чуть не лишился своего единственного развлечения, да и возврат его дался мне непросто. Один выбитый зуб чего только стоит. В общем, ни пощады, ни жалости им от меня ждать не стоит. Я не дам шанса никому. Потому что у меня уговор. Со Смертью. А она меня уже один раз наказала. И повторения всего этого мне не хочется.

Я втыкаю в землю вокруг Живодерни толстые палки, заостренные на конце. Я иду в дом за Инструментами. Вернувшись, выволакиваю своих жертв из сарая.

Я не даю им никакого шанса улизнуть, как обычно. Я убиваю их моментально, даже не развязывая. Я кромсаю их плоть, рву шкуры, я вгрызаюсь в их уже остывающие тела и пью кровь. А потом насаживаю на колы вокруг Живодерни.

И даже этого мне мало. Я вытаскиваю еще двух зверюшек из их клеток – ничего, поймаю и других. Их я сжигаю заживо. Они мечутся в грязи, воняя гарью, издавая дикий вой, я гоняюсь за ними и бью Карателем, ногами, добиваю Разящей Пикой. Я – сама воплощенная Месть, Месть всесокрушающая и незнающая преград. Никакой жалости! Только жестокость! Бесконечная Жестокость!

Смерть всем! Смерть каждому живому, никакой пощады раненым! Я сам никогда не ждал ни от кого какого-либо чувства сострадания и им теперь спускать не собираюсь. Зуб за зуб, глаз за глаз. Хей-хо!

Я приканчиваю жертв и никак не могу остановиться. Я бегу к дому, обливаю бензином шесты с насаженными на них крысиными головами и поджигаю. Я скачу вокруг них, улюлюкая и беснуясь, смотрю, как пламя пожирает эти уже сморщенные и полуразложившиеся головки. Я кричу во всю глотку:

- Да здравствует Жестокость! Да здравствует Смерть!

Я вспоминаю, как прикончил своих ублюдков-родителей, и я вижу – честное слово, вижу наяву – будто это их тела полыхают на шестах, будто это полыхают тела всех вас, каждого из вас, всех, кто меня сейчас слышит. И это с вами сделал я! Я! Я, и никто другой.

Это момент моего триумфа. Моего торжества. Черт, да ведь это же я сейчас прекратил несколько жизней исключительно ради собственного удовольствия. И во славу Смерти. Во славу моей ненависти к вам. Я нахожусь в состоянии эйфории долго, очень долго. Я испытываю всю силу своих усердно подавляемых чувств. Всю силу моих чувств. Но я вам об этом не расскажу.

Потом я, наконец, успокаиваюсь. Точнее, я успокаиваюсь лишь тогда, когда все шесты сгорают дотла и пепел от них ложится на землю, в грязь и клочья сохлой травы. И успокаиваюсь я не сразу. Еще долго мое сердце бешено колотится в груди. Я убил их всех! Я это сделал.

Я собираю Инструменты, раскиданные в экстазе по сторонам. Я бережно чищу их и убираю на чердак. Сегодня большой день – пусть Смерть видит, что ее преданный слуга по-прежнему прекрасно ей служит.

В эйфории от проделанной работы я не замечаю, как наступают сумерки. Они спускаются медленно, темнота сначала сгущается в низинах, среди деревьев, потом ползет на поселок со стороны речки-говнотечки, ветер несет ее едкий ядовитый запах, от которого меня начинает подташнивать. А потом вдруг внезапно становится темно, словно кто-то сверху скинул на заброшенный поселок огромную черную тряпку. Небо сегодня мутно серого цвета от плотных туч, луны нет, воздух словно пропитан холодом. В такие ночи совершаются самые кровавые убийства.

Немного придя в себя, я иду во двор за водой, все еще радостный. С собой у меня только Большой Нож – мой верный спутник. Ему я доверяю больше, чем людям. Он, по крайней мере, всегда знает свое дело и никогда не говорит лишнего.

Я останавливаюсь у колодца и беру ржавое ведро. Внезапно кто-то кладет руку мне на плечо. Я инстинктивно разворачиваюсь, высвобождая плечо, - еще детдомовская привычка – и тянусь к ножу, готовясь к атаке. Но это Пилигрим. Я убираю руку с рукояти ножа.

Пилигрим смотрит на меня, в темноте он кажется большим темным привидением, я вижу лишь его глаза, которые, несмотря на отрешенный взгляд, горят непонятной мне силой. Он здорово меня напугал. Но Пилигрим мне не враг.

Внезапно он говорит, даже не здороваясь со мной:

- Ты очень плохо поступил, хуже некуда. Ты убил человека. А потом устроил этот дурацкий карнавал.

Я не знаю, что такое карнавал. Но я знаю, что ему известно о совершенном мной убийстве. Значит, он следит за мной. Я понимаю, что врать смысла нет.

- Я убил его за дело.

Пилигрим смотрит на меня, не моргая. Мои глаза уже привыкли к темноте, и я вижу, что лицо его похоже на каменную маску.

- За то, что он выпустил на волю замученных тобою животных?

Какая ерунда! Что он знает! Живодерня для меня – все, и я не собираюсь спускать каждому, кто пытается отнять у меня последнее.

- Это были мои животные. Мои и только мои.

- Не твои. И ты их мучил. А потом убил человека, который пытался им помочь…

Вообще-то он пытался убить меня или я что-то неправильно понял?

- Все это ерунда, - говорю я.

- Это не ерунда. Это отвратительно. Убийство. Твоя жесткость.

Отвратительно? Отвращение у меня вызывают лишь подобные слова.

Жестокость? Да я уже убил четверых людишек и, если надо, убью еще. Это мое право. Только так я могу защитить себя, сделаться неуязвимым для этого проклятущего мира. Нет, уж что бы кто не говорил, а за жестокость меня попрекать никак нельзя. Или вы согласны с ним, мерзкие ублюдки?

- Ты понесешь за это наказание, - в голосе Пилигрима я чувствую сталь.

- Мне плевать.

Пилигрим по-прежнему смотрит на меня в упор и мне становится не по себе от его взгляда.

- Ты выбрал неправильный путь.

Что? Какой еще такой путь? Можно подумать, меня кто-то спрашивал при выборе.

- Я могу убить и тебя.

- Я знаю. Но ты этого не сделаешь. Бог не прощает таких вещей.

Это я никогда не прощаю, а богу давным-давно на всех плевать со своих небес.

- Твой бог - эгоистичный ублюдок, которому начхать и на меня и на тебя.

- Не богохульствуй. Он слышит.

Слышит - как же!

- Слышит, да? А что он скажет на это? - И я начинаю кричать во всю глотку: «Бог-мудак, собачье дерьмо, сгусток блевотины! Самовлюбленный ублюдок! Тебе плевать на меня, а мне плевать на тебя!»

Зуб за зуб - мое главное правило.

Пилигрим, стоявший до этого недвижимо, внезапно хватает меня за грудки. Я чувствую его тяжелую руку.

- Прекрати немедленно, - говорит мне он.

Я и не думаю. Улюлюкая, я закидываю голову кверху и продолжаю: "Мудила! Говно! Недоношенный урод!"

И тогда Пилигрим хватает меня сильнее и почти поднимает над землей…

Я это ненавижу. Опять же – еще с детдомовских времен. Так делали старшие пацаны, которые были сильнее нас, малолеток. Они обычно находили какой-нибудь крюк высоко над землей и вешали нас на него за воротник. Чтобы слезть с крюка, приходилось вертеться и биться, как рыбина, выброшенная на берег. Слезали обычно с порванными воротниками и все в царапинах и ссадинах. За воротники получали оплеухи от воспитателей. Но никто никого никогда не выдавал. Детдомовский закон – молчание. Я бы сказал, что это универсальный закон выживания.

…И на меня нападает ярость. Воспоминания цветным калейдоскопом проносятся перед глазами. Я это ненавижу, я же сказал. Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!

Я выхватываю нож и бью наугад, но, судя по тому, как легко входит лезвие в плоть, попадаю в живот. Рука, только что крепко державшая меня, обмякает, я бью снова - туда же, потом чуть выше. Пилигрим отпускает меня и начинает заваливаться. В горле у него булькает и хрипит. Но меня уже ничто не остановит.

Я наношу удары машинально, не глядя, в слепой ярости. Перед глазами пелена, я чувствую, что в горле пересохло, но рука все несется и несется по уже знакомой ей траектории. Минуты три я просто бью, мозг мой пуст, ни одной мысли, только убивать, убивать, убивать!

Внезапно пелена спадает с глаз, я чувствую, что они мокрые от слез – опять, черт побери. Я тяжело дышу, пытаюсь сглотнуть, но слюна слишком вязкая и встает комом в пересохшем горле.

Передо мной в грязи, среди палой листвы лежит Пилигрим. Или то, что от него осталось. Я превратил его в кучу окровавленного мяса. Живот вспорот, из него лезут склизкие кишки. Меня тошнит, я падаю на колени и блюю прямо на труп, перепачканный грязью, меся руками блевотину и кровь, медленно вытекающую из мертвого тела старика.

Я убил Пилигрима. Это моя слепая ярость. Это мое очередное убийство.

Первое убийство, которого я не желал.

Я валяюсь в грязи и плачу. Слезы текут по моему лицу, почти не знавшему их, я размазываю эти соленые потоки, пачкаясь кровью вперемешку с блевотиной и жижей. Я его убил. Просто убил. Хотя он не сделал мне зла.

Но я не раскаиваюсь. В конце концов, он сам меня спровоцировал. Зачем было все это говорить? Это моя жизнь и только моя. Жизнь проклятого миром одинокого человека.

Выплакавшись, я поднимаюсь на ноги. Мои штаны все вымазаны в мокрой грязи, ветер холодит ноги. Сделанного не воротишь. Нужно избавляться от трупа. И я иду в дом за Инструментами.

Я делаю все так же, как и в предыдущий раз. Я расчленяю тело Пилигрима, стараясь не смотреть на его лицо. Потом складываю части в мешки и тащу их на очистные сооружения. Так же - в две ходки.

Потом я возвращаюсь домой. Жрать не хочется. В голове пусто. И я просто падаю на пол, даже не убрав Инструменты. Вместо этого я раскидываю их вокруг себя и оттого становлюсь похож на мертвого древнего воина, которого я видел в одной книжке в детдоме. Один, поверженный, среди груды окровавленного оружия.

Сегодня я совершил еще одно убийство. Убийство, которого я действительно не желал.

Мне снова снится сон. Я чувствую, что это сон, потому что все вокруг слишком непривычное.

Я лежу на полу Живодерни. Кругом темно, но сквозь щели в крыше сочится слабый свет. Надо мной кругом стоят дети. Те самые дети, из предыдущего сна.

Они стоят и хором шепчут:

Т-с-с - тихо. Даже у стен есть уши,

Поэтому слушай:

Пойдем-ка с нами,

И вернешься к папе, к маме...

С чего это они взяли, что я хочу к папе и маме? Тем более, что я убил и папу и маму... Но они продолжают:

Останутся только пепел и сажа,

Иди к папе и маме - огонь подскажет...

Ничего не понимаю. А они тянут ко мне свои тонкие ручки, и я непроизвольно тяну к ним свои. Мы беремся за руки, сцепляемся пальцами. Они ведут меня к выходу. Мы выходим в сад. Там горит большой костер. А они мне говорят:

Костер для тебя будет долго гореть,

Потому что тебя любит Смерть...

Чертовщина какая-то. Они подталкивают меня слегка - дружески, ненавязчиво, и я вопреки своей воле иду к костру. А дети словно поют мне вслед:

Отнятые игрушки -

Вот твои зверушки...

Я подхожу к костру и вижу в нем всех, кого я убил: отца, мать, бабку, неизвестного бомжа и Пилигрима. Они манят меня своими руками, и я иду к ним.

Черт, но ведь я этого не хочу! И все равно иду. Меня охватывает жар.

9.

Я просыпаюсь весь разбитый – в голове гудит, тело ужасно ломит. Я чувствую, как кровь ритмично бьется в виски, каждый удар отдается тупой болью. Похоже, я заболел.

А болеть в моем положении - крайне опасно, скажу я вам. Помнится, два года назад среди зимы я подхватил ангину и чуть не умер. Не знаю, что меня тогда спасло. Наверное, одна лишь моя злость.

Я спускаюсь вниз и вижу, что на улице идет снег. Первый снег.

Он ложится на землю крупными хлопьями, похожими на растолченный мел. Он укрывает собой осеннюю грязь, смешанную с жухлой травой, прячет следы, вытоптанные в мягкой сырой почве, он прячет кровь Пилигрима. Ветви деревьев с жалкими обрывками листвы, похожими на нестиранное белье, тоже сплошь покрыты им. Возле дома с подветренной стороны уже намело приличный сугроб.

Первый снег. На время я забываю о боли и бегу в сад; я кружусь и открываю рот, ловя им снежинки. Это первый снег. Он несет с собой чистоту, он несет с собой забвение. Белый. Цвет гармонии и смерти.

А снег все падает и падает, укрывает белым ледяным саваном заброшенный поселок. Ветер гонит огромные сырые тучи, которые извергают из себя всю эту чистую рыхлую массу.

Я смотрю на дом - его крыша наполовину засыпана снегом, и он все ложится на нее, закрывая собой ржавые жестяные листы, гнилые доски, поросшие бурым мхом; мой дом становится весь белый от снега.

Почувствовав прилив сил, я одеваюсь теплее, хоть это и слабо помогает – меня по-прежнему бьет сильный озноб – и иду на прогулку. Я выбираю сугробы побольше и разбиваю их с размаху ногами, поднимая снежную пыль; я леплю снежки и бросаю их по мишеням: деревьям, стенам брошенных домов и сараев.

В поселке я встречаю Безумную Старуху, она бегает возле своего дома полуобнаженная, снег ложится ей на плечи и на грудь. Ее седые грязные волосы покрыты снегом почти целиком и от этого кажутся еще белее, чем всегда.

Я катаю снежок побольше и запускаю со всего маху в нее. Старуха взвизгивает и оборачивается. Она замечает меня и слегка нагибается, склонив голову набок, и смотрит на меня, не моргая. Я вижу ее затянутые мутной пеленой глаза.

Потом она издает продолжительный рык и вдруг заходится диким смехом. Я швыряю в нее второй снежок. Она, продолжая хохотать, падает в снег прямиком на задницу и, высоко закинув ноги, задирает юбку. Я вижу ее промежность, она не носит исподнего, там растут чахлые серые волоса и еще я вижу большую красную щель, похожую на сочащуюся кровью рану.

Я в последний раз кидаюсь в нее снежком и иду дальше, вслед мне несется ее исступленный хохот.

Я прохожу через весь поселок, иногда в провалах окон я вижу людей – бомжы жгут костры, пытаясь согреться. Все кругом густо занесено снегом.

Поворачиваю на одну из улочек и иду в сторону перелеска. Сквозь снежную муть до меня доносится зловоние речки-говнотечки. Я спускаюсь по берегу к самой воде, затыкая нос. Снег, перемешанный с зеленоватой водой, лежит у берега грязной жижей, на ее поверхности я вижу радужные нефтяные пятна.

Я поднимаю большую палку и иду вдоль берега, сбивая с ветвей комья снега и подковыривая торчащие из земли коряги. Снег уже валит не так сильно, как с самого утра, теперь его хлопья крупнее и падают медленней. Внезапно в воде я замечаю что-то крупное, похожее на большой мешок.

Спустившись к самой воде, я пытаюсь палкой притянуть его ближе к берегу. Становится дурно от сильной вони, исходящей от воды, и я стараюсь дышать ртом. После нескольких попыток у меня получается – мешок плавно идет к берегу. Теперь я вижу, что это труп человека.

Я подтягиваю его совсем близко и вытягиваю из воды. Перевернув его, я вижу, что лицо человека обезображено до неузнаваемости: глаза выколоты, лицо в глубоких рубцах, в которых запеклась кровь. Местами кожа просто содрана и висит рваными клочьями.

Кому как не мне разбираться в трупах – могу вам точно сказать: он – свежий. Хоть вода, пропитанная химикалиями, и успела уже сделать свое черное дело – местами кожу начало разъедать.

Там, где нет рубцов и ожогов, торчит жесткая седая щетина. Даю вам зуб – это один из обитателей заброшенного поселка. Я со всей силы бью по тому, что осталось от лица, и остатки кожи легко лопаются – из-под нее выступает какая-то желтоватая жидкость.

Я сталкиваю труп назад в воду и отталкиваю от берега. В заброшенном поселке убивают часто, как правило, бомжи друг друга в пьяной драке. Мне плевать. Одним жмуриком больше.

И тут я ощущаю, что за мной наблюдают. Я поднимаю глаза и вижу нескольких малых пацанов лет десяти на той стороне речки. Они смотрят на меня с испугом и удивлением. Наши взгляды встречаются.

Не долго думая, я швыряю в их сторону палку. Она почти долетает до того берега и падает в воду, поднимая столб ядовитых брызг. Они с криком бросаются врассыпную и удирают в перелесок.

А вот это, скажу я вам, очень плохо. Пацаны не местные, городские – что их сюда занесло, не знаю, но они могут вернуться и привести взрослых. А это может быть очень серьезно. Это может означать конец Живодерни. А значит, конец всего, конец меня.

Черт, почему я не могу их догнать? До переправы далеко. Я бы их обязательно поймал и убил. А теперь они уже наверняка со всех ног несутся к дому, и перед глазами у них стоит труп из речки. Черт! Черт! Черт!

Я ругаюсь, потом бегу по берегу и в бешенстве бью ногами по стволам деревьев, нависших над речкой. Трухлявые стволы, убитые отравленной водой, рассыпаются с одного удара и летят в воду. Я останавливаюсь.

С новой силою на меня наваливается утренняя боль, все тело вновь начинает ломить, в голове гудит и в глазах меркнет. Я решаю вернуться домой. Хватит с меня прогулок на сегодня. Пацаны наверняка в штаны наложили со страху и никому ничего не расскажут. Это мое единственное утешение.

Снег прекращается в сумерках. Я валяюсь на полу, завернувшись в грязный ватник, меня знобит. Я чувствую, как голова горит, словно ее облили бензином и подожгли, все тело болит.

Я смотрю в чердачное окно и вижу луну, ветви деревьев в саду серебрятся в ее свете. Где-то вдали слышится хруст снега, словно там кто-то ходит. Возможно, это Безумная Старуха бегает в исступленном припадке, протаптывая дорожки в свежем снегу. Мне все равно. Я хочу одного – выздороветь. Иначе мне крышка.

Это вы можете вызвать врача или послать своих близких за лекарствами, мне же надеяться не на кого. Одна моя надежда на то, что Смерть помнит мои заслуги перед ней. Единственная моя надежда.

10.

Я несколько дней отлеживаюсь. Состояние – хуже некуда. За окном снова валит снег, теперь я чувствую, что значительно похолодало. Лишь на третий день мне становится лучше. Я решаю осмотреть свои владения.

Первым делом иду на Живодерню. Как там мои зверушки? Соскучились без меня. Пора бы подкормить их мертвечиной.

Едва я подхожу к Живодерне, как сразу замечаю, что здесь кто-то побывал. Этого только не хватало!

Вокруг сарая сильно натоптано, снег слегка припорошил следы, но я еще могу их разглядеть. Небольшие. Здесь побывала либо женщина, либо ребенок. Безумная Старуха? Или те дети, которых три дня назад я видел у говнотечки? Мои Инструменты со мной. Я покрепче сжимаю Каратель и осторожно приоткрываю дверь.

Внутри никого. Я осматриваю клетки. Все целы, похоже, их никто не трогал. Животные тоже все на месте, при виде меня они начинают беспокойно ерзать на вонючей, перепачканной фекалиями соломе. Не беспокойтесь, мои милые, это всего лишь я.

Хотя вообще-то беспокойтесь! Смерть обошла меня стороной, и в этом я вижу добрый знак, самое время принести жертву. За этим, собственно, я и пришел.

Мои Инструменты тоже давненько не чувствовали вкуса крови и теперь просятся в дело. Я даю им волю. По очереди я убиваю двух собачек и одну миленькую кошечку. Их кровь брызжет на солому и на грязный пол. Я с воодушевлением разделываю их тушки и бросаю сырое мясо в клетки, животные тут же начинают рвать его зубами, хе-хе, они явно проголодались!

Покончив с весельем, я задумываюсь о том, что хорошо бы было теперь запирать дверь на Живодерню, чтобы оградить ее от непрошеных гостей.

Я иду через поселок, в сторону речки и перелеска, мне нужно в город, я три дня нормально не ел. Дома, засыпанные снегом, выглядят холодными и неуютными. Они смотрят в пустоту окружающего мира своими темными глазами окон с выбитыми стеклами, иногда заколоченными досками или завешанными грязным тряпьем. Дует пронзительный ветер, и мне приходится плотнее запахивать свою видавшую виды куртку.

Вода в речке не замерзла, она никогда не замерзает, от нее валит едкий вонючий пар. Здесь я тоже замечаю следы, довольно свежие, черт знает, может, их оставили обитатели заброшенного поселка, а, может, и чужаки. В любом случае мне это не нравится.

Город тоже холоден и неприветлив. Он встречает меня угрюмым взглядом, бетонные коробки домов в этой серой зимней безысходности давят на меня своей грубой тяжестью, редкие прохожие, попадающиеся навстречу, выглядят злыми и раздраженными. Но им есть хотя бы куда пойти, у них есть дом, есть горячая еда и постель. Мне же остаются ветер, снег и надежда пережить еще одну зиму. И моя молитва Смерти.

Не скажу, что я слишком-то одинок, я привык быть один, меня это устраивает, но именно зимой кажется, что мир отвернулся от тебя навсегда, он плюнул на тебя и растер вместе с плевком по земле.

Знаете, какие у меня первые детские воспоминания? Пожалуй, это я вам расскажу.

Когда мне было два с небольшим года, я заболел пневмонией или чем-то там еще, короче, не важно, меня положили в больницу. Я был на грани жизни и смерти. Соседи нашли меня в холодном доме среди пьяных тел, замерзшего, вонючего, с примерзшими к штанишкам фекалиями. Они-то и вызвали скорую.

Маленьких детей обычно кладут в больницу с родителями. Я же был один, моим родителям было плевать на меня. Меня положили в палату с чужой женщиной, с чужим ребенком. Я был чужим для них во всех отношениях, я был маленьким засранцем, которого им навязали.

Мое существование их практически не интересовало: оно их не радовало, но надо отдать им должное, и не злило. Меня как будто не было. Однажды, когда я наложил в штаны, дерьмо потекло по моим ногам и наполнило сандалии почти целиком. Женщина молча сняла их, и с отсутствующим выражением лица выкинула в окно.

Наверное, оттого, что тогда я впервые столкнулся с одиночеством и равнодушием окружающего мира, эти воспоминания такие яркие.

Однажды ночью я проснулся в непонятном возбуждении. Женщина с ребенком спали. За больничным окном над старым садом, разбитым вокруг больницы, висела огромная луна. Она смотрела на меня своим спокойным желтым глазом, полным отчаяния и одиночества. Она была одинока не меньше, чем я.

Я долго смотрел на нее. Мы были с ней одни во всем мире. Всем было плевать на нас, а нам было плевать на всех и даже друг на друга. Но я запомнил ее, эту луну в ту ночь.

С такими мыслями я прохожу весь город. Я иду на рынок, в толкучке ворую немного еды, потом околачиваюсь в очередях по магазинам, вытаскивая из карманов людей мелочь. Улов сегодня небольшой, но я рад и ему.

В аптеке я покупаю немного лекарств, нужно выздороветь до конца. Я иду назад, в поселок, когда внезапно слышу невдалеке крик: «Это он, живодер!» Инстинктивно я оборачиваюсь и вижу компанию здоровых парней. Один из них, помладше, показывает на меня пальцем и кричит: «Живодер! Живодер!» Они начинают двигаться в мою сторону. Я дергаю оттуда что есть сил.

Они гонятся за мной, один из них настигает меня и хватает за плечо, я бью, не глядя, куда попало и вырываюсь. Куртка трещит по швам, но сейчас это не важно. Если они меня поймают, они меня убьют – я это точно знаю. И продолжаю бежать.

Я перемахиваю через пару заборов, узкими улочками бегу прочь из города, в сторону аэродрома, потом через снежное поле, увязая в сугробах, выбиваясь из сил, падая и тут же вскакивая. Я достигаю перелеска и там уже ухожу от погони. Я прячусь в канаве среди веток и поваленных ветром стволов деревьев, я вжимаюсь в снег, я стараюсь не дышать.

Они проносятся мимо и вскоре их возбужденные голоса затихают где-то в стороне. Я осторожно иду в другую сторону, петляя и запутывая следы. Я весь мокрый от пота, дыхание тяжелое, я чувствую, что у меня снова поднялась температура.

Я прихожу в поселок разбитый. Они все знают! А значит, рано или поздно они нагрянут сюда. Может, они уже здесь.

Осторожно крадусь по поселку, осторожно же заглядываю на Живодерню. Никого. Не теряя бдительности, я подкрадываюсь к дому и осматриваюсь. Вроде бы, здесь тоже никого нет. По крайней мере, чужих следов не видать. Я прислушиваюсь – тихо. Только после этого я решаюсь зайти в дом. Я жалею, что у меня с собой нет моих Инструментов, тогда бы я сумел постоять за себя.

В доме я валюсь на лежанку и долго лежу, не шевелясь. Меня бьет озноб. Я вспоминаю о лекарствах, купленных сегодня, и достаю их из кармана куртки. Куртка у плеча порвана, из дыры торчат лохмотья подкладки. Я принимаю лекарства и засыпаю тяжелым беспокойным сном.

Я просыпаюсь уже затемно. Вроде, мне немного стало легче. За окном в небе висит огромная луна, совсем такая же, как тогда, в детстве. Она смотрит на меня своим немигающим глазом, она так же одинока, как и я.

Я развожу костер, растапливаю в котелке снег и пью теплую воду. Потом принимаю еще лекарства и снова засыпаю.

Они врываются среди ночи. Яростными ударами ног и рук будят меня, куда-то волокут. Я пытаюсь бежать, но это бесполезно: их слишком много и они сильнее. Инструменты сейчас далеки от меня, я не успеваю их схватить. А они окружают меня – здоровые парни, среди них несколько взрослых мужчин.

Они бьют меня: по лицу, по ребрам, в живот – не глядя, куда придется. Я ползу, схаркивая кровью, а они все бьют и бьют. Пока я не теряю сознания.

Прихожу в себя уже на Живодерне, связанный, все тело болит, во рту соленый привкус крови. Меня уже не бьют. Они открывают клетки, срывая замки, и выпускают животных. Моих зверюшек. Я вижу их озлобленные лица, как же они похожи на всех вас!

Потом они достают бензин и все им обливают, я чувствую знакомый резкий запах, мне становится дурно. Они почти не разговаривают, они сваливают клетки и солому на пол, в грязь, и тоже поливают их бензином. Они поливают бензином меня.

А потом они уходят и закрывают за собой дверь. Я пробую ползти, каждое движение причиняет мне адскую боль. Я доползаю до двери, но открыть ее не в силах – снаружи она чем-то подперта.

И тут пламя охватывает все, оно бежит по стенам, перекидывается на пол, моментально занимаются солома и клетки, оно ползет ко мне. Я беззвучно кричу, но это уже мне не поможет.

И я смиряюсь. У меня остается только моя ненависть. Моя злость. Мое отчуждение. И кое-что еще.

Но я вам об этом не расскажу…

Рассказы

3D (Destroy. Depressive. Dichlorvos)

Жизнь – говно. И не надо меня переубеждать. Когда тебе семнадцать, это, пожалуй, яснее всего чувствуется – ну хотя бы в том смысле, что тебе пока что еще нечего терять и потому ты можешь трезво взглянуть на многие вещи.

Меня бросил парень. Или мы просто расстались? Трудно сказать, просто наступил такой момент, когда наши дорожки разошлись. Наверное, это даже к лучшему. Потому что меня все это порядком достало.

У меня месячные и я вообще много нервничаю. Короче, в какой-то момент я начала осознавать, что наши отношения рушатся прямо-таки на глазах. Он стал чужим. Чужим и холодным. Я это почувствовала и стала сдавать психологически. И тогда он сказал мне: «Извини… так дальше продолжаться не может…» и еще что-то в том же духе.

Конечно же, он нашел какую-то шлюху взамен меня. Просто пытался что-то мне доказать, типа, какой он хороший и правильный и все такое. Вроде как я сама виновата в крахе наших отношений. Смешно.

Да, я нервная, безусловно – вся один сплошной нерв – психопатка, можно сказать, со мной трудно, но все-таки он – козел. Конечно же, это он меня бросил, а не я его.

Мама тоже мне говорит, что, если я буду столько нервничать, кончу в психушке. А мне насрать. Все мы немного психи. Просто кто-то больше, кто-то меньше.

Я сижу в комнате и перебираю свои фотки. Тут есть старые, школьные, есть совсем новые, сделанные несколько недель назад.

Вот я в первом классе, коротко стриженая – пацанка, одним словом, – вот в пятом с большим бантом на голове, вот девятый – выпускной – а вот с Максом – это мой бывший парень – на концерте «Арии», вот катаемся на его мотоцикле…

Блядь, какая же я была дура! На хрен все, все, все, связанное с этим придурком Максом. Я быстро рву фотографии. Получается так, что на разных фрагментах остаются отделенные друг от друга части тела. Будь моя воля, я бы распилила его бензопилой!

Собираю обрывки фото в ладонь и выношу на балкон. Аккуратно укладываю на бетонный пол и возвращаюсь в комнату. На столе сигареты и зажигалка.

Достаю сигарету из пачки, беру зажигалку и снова иду на балкон. Чиркаю металлическим колесиком, появляется коротенькая ленточка пламени, изгибающаяся от ветра. Она тут же гаснет. Я прикрываю зажигалку ладонями и осторожно прикуриваю. Красная точка на конце сигареты ширится и превращается в алый наконечник, испускающий тонкую струйку дыма.

Потом таким же образом подношу зажигалку к кучке обрывков, укрывая пламя от ветра, и выжидаю, пока один за другим бумажные куски не занимаются зеленоватым пламенем. Медленно обугливается бумага, и с глянцевой поверхности исчезают лица и элементы фона. Из моей жизни к чертовой бабушке исчезает Макс.

Курю, медленно и глубоко затягиваясь. Небо серое, октябрь. Тучи похожи на рваные клочья серого дыма, ползущего со стороны завода. Наверное, это и есть дым, и он застилает солнце. Накрапывает мелкий дождь. Хочется блевануть отсюда, с балкона, вниз на головы прохожих. Все они лицемеры и мудаки. Закрылись в своих долбаных мирках корысти и самообмана. Ублюдки! Скоты! Жалкие тупые скоты!

На глаза наворачиваются слезы. Нервы. Это все месячные. Заебало жить! Как же заебало жить!

Докуриваю сигарету почти до самого фильтра и бросаю окурок вниз. Иду в комнату и, взяв со стола уже всю пачку, возвращаюсь на балкон. Достаю и закуриваю вторую сигарету.

Вторую курю быстро и жадно. Не знаю, что со мной будет через минуту, поэтому нужно накуриться сейчас. Может быть, балкон обвалится или мудаки из Кремля и Белого Дома что-нибудь всерьез не поделят и начнут ядерную войну.

Мои окна и, соответственно, балкон выходят в сторону завода и железной дороги. Осенью это особо унылый пейзаж. Серые бараки, полуразрушенные, заброшенные и разворованные цеха, сырая ржавчина рельс. Товарняки ползут медленно, словно гусеницы, которым никогда не дано стать бабочками. У ларька возле заводской проходной постоянно трутся алкаши и работяги. Они проебывают свою жизнь, потягивая дешевое «Жигулевское», разбодяженное со стиральным порошком и димедролом.

А я просто проебываю свою жизнь, гния в этой дыре, исходя на нервы, занимаясь саморазрушением. Проебываю ее, тусуясь с таким ублюдками, как Макс. Нет, что ни говорите, а мужики – все козлы.

Слабый пол. Хрен теперь дождешься принца на белом коне. Нет, я, конечно, понимаю, что, наверное, и мужиком быть трудно, но, по-моему, их настолько задавил комплекс силы, как я это сама называю, что они стали слабыми. Ну что делает большинство мужиков: просирают жизнь на работе или бухают. Пиздят жен, доводят детей до состояния полного отвращения и ненависти к себе. Снова работают и снова бухают. Есть, конечно, всемирно известные спортсмены, типа Бекхема или Дель Пьеро, актеры – лично мне нравятся Кину Ривз и Роберт де Ниро – бизнесмены. Биллы Гейтсы всякие или как их там. Но это ведь единицы. А все остальные – тупые свиньи. Свиньи и похотливые козлы. Ненавижу!

Еще я ненавижу своего папашу. Он слинял от мамы, когда мне было два годика. Уехал в командировку или что-то вроде того и не вернулся. Мама мало мне рассказывала о том, как это произошло, но, насколько я сама поняла, ее это мало удивило, наоборот, это в какой-то степени решило часть ее личных проблем. Трудно было, конечно, в одиночку с маленьким ребенком, но, по крайней мере, гораздо легче, если бы пришлось еще не один год жить с таким мудаком. А теперь нам с мамой и так хорошо. И на хрен никаких мужиков не надо.

Внезапно меня охватывает такая волна ненависти, отвращения и гнева, что я начинаю метаться по комнате, ища цель для мести, для выхода нахлынувших эмоций. На глаза попадается плюшевый медвежонок, которого подарил мне Макс год назад. На Новый Год или день рождения. Не важно. Он – воплощение всего мужского в моей комнате. Блядь, ему конец!

Я хватаю медвежонка и тащу на кухню. Хватаю первый попавшийся нож, немытый, весь в сливочном масле, и наношу ожесточенные выверенные удары. Обшивка легко вспарывается, изнутри летит набивка – что-то типа поролона – а я все кромсаю и кромсаю. Впиваюсь зубами и рву его на части. Это Макс, это все мое прошлое.

Вакханалия эта длится минуты две, потом я без сил опускаюсь на пол. Разжимаю побелевшую от напряжения ладонь, и нож падает на покрытый линолеумом пол. От медвежонка остались только странные бурые лохмотья да гора набивки, разбросанной по всей кухне. Черт, нервы. Мама права – я кончу в психушке.

Медленно, как во сне, тащусь к себе в комнату. Оттуда на балкон. Курю. Неумело – я так толком и не научилась, хотя Макс пробовал мне показывать, – пускаю кольца. Но получаются какие-то уродливые зигзаги. Во дворе работает экскаватор. Что-то роют. Маленькие фигурки рабочих в спецовках снуют вокруг канавы и экскаватора, умильно размахивая руками. Депрессия.

Я начинаю вспоминать, что осталось в моей «тайной» аптечке. Циклодол – кончился, валиумом мы с Натахой на прошлой неделе закидывались, трамал мама нашла и выкинула. Остается димедрол. Но это вновь апатия и вялость. На хрен фармацевтику.

Лучше сразу залезть в горячую ванну и чиркнуть опасным лезвием по венам. Так было бы проще. Но горячую воду эти суки с экскаватором отключили еще с утра.

Вновь хочется плакать. Нервы. А, может, я беременная? Хоть мы с Максом и предохранялись, но… Хотелось бы быть беременной. Тогда к тебе все по-другому относятся, ходят вокруг, помогают. Даже мужики не такими мудаками, как обычно, становятся. Я иду в прихожую.

Встаю перед зеркалом и задираю кофточку. Долго присматриваюсь к своему животу – в профиль и в анфас, если можно так сказать – но никаких признаков залета не замечаю. Дура! Поворачиваюсь к зеркалу спиной и приспускаю джинсы вместе с трусиками. В зеркале моя небольшая попка. Вот тебе! Иди ты в жопу.

Настроение мое улучшается. Я возвращаюсь к себе в комнату и решаю поставить кассету. Долго роюсь на полке, выбирая что бы такое послушать. Земфиру? Не катит. Может, битлов или Мумий Тролля? Нет, только не Мумий Тролля – его подарил Макс. В итоге беру «Стену» Пинк Флойда и ставлю в магнитофон. Голос Уотерса тянет «Хэй ю».

Классное время было! Шестидесятые, семидесятые. Не у нас, конечно, а там, в Штатах. Вудсток, Дорз, Лед Зеппелин. Я бы многое отдала, чтобы родиться тогда. Хотя, говорят, что большинство тогдашних бунтарей, хиппи, «детей цветов», как они сами себя называли, теперь стали банкирами, менеджерами среднего звена и прочим тухлым сбродом, зашибающим копейку, вкалывая на систему. Тогда это, блядь, не интересно. По крайней мере, мне.

Иду курить, но дверь на балкон оставляю открытой, чтобы слышать музыку. Терпкий дым слегка обжигает легкие, приятно суша горло. Это реально успокаивает.

Внезапно не к месту вспоминаю, как пару дней назад – как раз тогда, когда мы расстались – я делала Максу минет. Ну, у меня же месячные, поэтому трахаться нельзя. Вот я и взяла у него в рот.

Это было в какой-то парадной. Его член был вялым, слабо эрегированным. Лишь по мере моей работы губами и языком он увеличился в размерах. Внезапно я почувствовала странный знакомый привкус во рту. Это был вкус никотина. Либо этот мудак дрочил после того, как покурил, либо, что более вероятно, давал в рот до меня какой-нибудь шлюшке. Шлюшке, которая курит не иначе как «Беломор».

Сука! Меня чуть не стошнило. Конечно, я сосать перестала. Вот тогда-то мои нервы и сдали. Я ему все сказала, не забыв упомянуть еще и то, что он, блядь, даже член не моет.

А он стоял с каменным лицом и все твердил свое «Извини… так дальше продолжаться не может…»

- Извини, так дальше продолжаться не может… - громко говорю я вслух, тщательно имитируя интонацию голоса Макса. Мудак, что бы ты понимал…

Все-таки «Стена» - классный альбом. Конечно, не «Темная Сторона Луны», но все равно отличная запись. Флойды – настоящая музыка, совсем не то, что то говно, которое гоняют по радио.

Наверное, все потому что на радио работают в основном мужики. Хотя Флойды тоже представители этого пола, но они настоящие мужчины. Принцы на белых конях. Как бы я хотела переспать с Уотерсом. Пусть он даже старый, но все равно он меня возбуждает. Потрахаться с ним – предел моих мечтаний.

А вместо этого алкаши у заводского ларька и всякие ублюдки вроде Макса и моего папашки. Короче, жизнь – полное говно. И не спорьте.

…Я сижу и от не фиг делать прыскаю в мух, в огромных количествах летающих по комнате, дихлофосом. Маленькие вонючие твари! Я ненавижу их жужжанье и вечную возню. Они – переносчики заразы. От них появляются маленькие белые черви. Хотя, если по честному, настоящие черви и переносчики заразы все-таки люди. Они хуже мух.

Я прыскаю такой плотной струей химиката, что мне самой разъедает нос и глаза. Трупы мух уже усеивают пол моей комнаты, и лишь те, что посмекалистей, быстро летят в сторону открытой двери на балкон. Но я все равно их настигаю. И непременно убиваю.

Тут вдруг меня посещает мысль. Если мухи дохнут, значит… А что если?..

И я, довольно улыбаясь, направляю очередную струю токсичной гадости в воздух, в котором разливаются звучные аккорды Пинк Флойд…

Семейный портрет на фоне похорон

Дождь расстелился по заспанной улице. Прозрачные близнецы сползают по стеклу, сплетая тонкую водяную нить на поверхности оконной рамы. У плиты с алюминиевой ложкой склонился Гена.

Он достаточно деловито (при его-то ломке!) варит дозу. Мутное варево выкипает, норовя выплеснуться на конфорку. Я спокойно попиваю пивко, листая старый семейный альбом.

Отец и мать, маленький Гена на руках у отца. Достаточно мило выглядит, сукин сын. Гена на велосипеде. Я в разноцветной женской рубашке – мне все доставалось от брата и сестры. А вот и Танька – сеструха наша, собственной персоной. Она у нас красавица.

Кстати, это ее хата. Неплохая двухкомнатная квартирка в спальнике, рядом метро, магазины. Муж у нее бизнесмен, это на его башли Танька так круто устроилась. Я за нее очень рад.

Гена снимает ложку с огня, макает ваткой в варево. Аккуратно, стараясь не потерять ни капли драгоценной жидкости, собирает все в вату. Инструмент его разложен тут же, на столе. Инсулиновый шприц, иголка, жгут. Гена все время пользуется новыми иглами – боится подхватить ВИЧ. Только я вот не уверен, что он уже не инфицирован. Но мне по барабану – у него своя жизнь, у меня своя. Мы друг другу не мешаем.

Он засучивает рукав и перетягивает руку жгутом. Я смотрю на его худую исколотую культю и понимаю, что дело его плохо. Если не слезет с иглы, подохнет очень скоро. Сегодня у нас похороны любимейшего папаши, не хотелось бы, чтобы в следующий раз мы собирались уже из-за него.

Гена просит меня уколоть его. Руки его дрожат (как он только сам сварил герыч?), веняки попрятались под бледной кожей. Я долго ищу рабочую вену. Тонкая синяя жилка лениво бьется медленным пульсом, словно чувствуя приближение иглы. В нее-то я и посылаю генин инструмент. Делаю контроль, мутная коричневатая кровь мешается с варевом, заметно светлея. Затем ввожу все без остатка в тело моего пропащего братца.

Он откидывается на стуле и замирает, я отхлебываю пиво из бутылки. Вот-вот должна прийти Танюха. Они с мужем поехали в морг – ну там всякая фигня, связанная с похоронами.

Папашка наш развелся с мамой, когда мне было девять лет, Гене – тринадцать. Танюха, наша старшая, осталась жить с ним, так как уже училась в техникуме и бросать не хотела, а я и Геныч переехали с мамой в ее родной город и жили у бабушки. После этого батя нас практически не навещал, а если вдруг и приезжал, то обычно поддатый и непременно пуская крокодилью слезу по поводу того, как же мы, пацаны, тут без его мужского воспитания растем. Я его не любил. Точнее просто не рассматривал как человека, хоть как-то связанного с моей жизнью.

Я и вспоминал-то о нем крайне редко. А тут вдруг звонит Танька и говорит: «Приезжайте, папаша кони двинул». Сердце. Ну, мы хоть и не очень-то отца любили, все ж махнули проводить его, так сказать, в последний путь. Опять же маму не хотелось расстраивать, она нам сказала: «Езжайте обязательно!» Сама не поехала.

Геныч что-то бормочет, трудно разобрать. Голова его при этом плавно покачивается, словно маятник. Ладно, вроде живой пока.

Я достаю из холодильника бутылку пива и иду в комнату. Включаю телик, у Таньки каналов сто, наверное. У нас в провинции всего пять было. Щелкаю пультом с канала на канал. Новости, бодяга всякая. Сто каналов, а смотреть все равно нечего.

Останавливаюсь на юмористической передаче. Откидываюсь в кресле и отхлебываю из бутылки. Ехать на кладбище не хочется. Поскорей бы развязаться с этим балаганом да свалить. Генычу-то все равно, он от дозы еще не скоро отойдет.

Я слышу, как шаги на лестнице приближаются к двери. Ключ со скрежетом входит в плоть замка, щелкает механизм. Пришли Танька с мужем.

Интересно, сеструха знает, что Геныч сидит на игле? Наверное, мама ей писала. Я пытаюсь вспомнить, сколько Ге колется героином, – получается лет пять уже. Как он еще не сдох? Везучий, сука.

Сестра о чем-то негромко разговаривает с Эдиком – это ее муж. Заходит в комнату.

- Проснулись? – спрашивает у меня сестра, и я в который раз замечаю, какая же она у нас красивая. Это в отца.

- Ага, - киваю я, сглатывая пиво. – У вас все нормально?

- Катафалк подъедет к дому в одиннадцать, - лицо Танькино немного бледное, от чего она выглядит еще лучше, - пусть соседи попрощаются. Сестра садится рядом со мной, вздыхает – поскорей бы уже все прошло, замоталась я с этими похоронами.

В комнату заглядывает Эдик, кивает мне: «Привет!» Потом обращается к сестре:

- Тань, я сейчас приду, – сигареты забыл купить.

Лицо у него холеное, отъеденное. Интересно, любит он сестру? Я ее обожаю, поэтому немного ревную к нему.

Эдик исчезает, прикрыв за собой дверь. Танька задумчиво молчит, потом грациозно встает и спрашивает у меня:

- Выпьем?

Я утвердительно киваю. Она исчезает. Я допиваю пиво. Выключаю телевизор. Затрахали меня эти теле-идиоты слащавые.

Появляется Танька. В руках у нее бутылка дорогой водки и два стакана.

- Что это с ним? – кивает она головой в сторону кухни. Я вспоминаю про Геныча.

- Он уже сегодня выпил, перебрал, наверное.

Сестра укоризненно качает головой. Потом ставит стаканы на журнальный столик, откручивает пробку и наливает ровно по половине.

- Ну, давай за упокой души…

Я поднимаю свой стакан. Смотрю на сестру. Ей двадцать девять, женщина в самом соку. Похожа на киноактрису.

Мы молча выпиваем. Хорошая водка, мне такая не по карману.

- Тань, а сколько отцу лет было?

- Сорок девять…

Я молча пытаюсь вспомнить, как выглядел отец, когда я его видел в последний раз. Получается серое пятно.

- Давай, еще выпьем, - Танюха тянется к бутылке. Я молчу.

Дождь по-прежнему атакует стекло с молчаливой яростью и заведомой обреченностью японского летчика-камикадзе. Серый день плавно тает под его натиском. Скорей бы свалить отсюда.

Квартира у Танюхи обставлена что надо. Кожаная мягкая мебель. Стенка, явно иностранная. Живет сестра, блин!

Мы выпиваем. Я чувствую, как мое тело и мозг сдаются алкоголю, меня опутывает пьяная истома.

- Может, положим Гену спать? – сестра смотрит на меня своим пристальным теплым взглядом. Я пожимаю плечами.

Сестра встает и идет на кухню. Я следом. Геныч сидит все в той же позе, в которой я его оставил. Мы его берем и осторожно поднимаем. Он вяло реагирует. Я подставляю свое плечо и тащу его в комнату. Танька показывает мне на спальню. Я затаскиваю Геныча в открытую дверь. Мы его раздеваем и укладываем в кровать. Он явно нас не замечает. Ну и хрен с ним.

Возвращаемся в комнату, и Таня наливает еще по одной. Выпиваем, она достает сигарету и пепельницу из серванта. Я роюсь в кармане и выуживаю свою помятую пачку. Сестра прикуривает и протягивает зажигалку мне. На ее конце дрожит небольшой бутончик желтого пламени. Я затягиваюсь и откидываюсь в кресло.

Интересно, что было бы, если бы отец с мамой не развелись? Жили бы все вместе: я, Танька, Геныч. Может, он даже не подсел бы на героин. Может…

Танька курит красиво. Вообще в ее жестах столько грации, что хватило бы на двоих. Я думаю, забрал ли Геныч свой инструмент. Не хотелось бы, чтобы сестра его нашла.

- Тань, я щас…

- Ага, - кивает сестра.

Первым делом я иду в сортир. Выпитое пиво дает о себе знать неприятными позывами распухшего мочевого пузыря. Я с удовольствием мочусь, попутно разглядывая устройство толчка. Здесь, как и во всей Танькиной квартире, царит красивый, аристократический порядок. Все белое, все расставлено по своим местам.

Сделав свое мокрое дело, я спешу на кухню. Ну, бля! Геныч совсем башней двинулся. Все, и шприц, и жгут, нагло лежат на столе, словно ожидая своей следующей жертвы. Как только Танька их не заметила? Или заметила? Я снимаю иглу со шприца, стараясь не пораниться ей (а вдруг у Геныча действительно ВИЧ), и выбрасываю ее в форточку. Шприц и жгут прячу в карман.

Слышу, как открывается входная дверь, – это, видимо, вернулся Эдик. Я возвращаюсь в комнату и в прихожей сталкиваюсь с ним. Он бросает взгляд на часы (не уверен, но, по-моему, это Ролекс) и говорит мне:

- Пора бы собираться.

Тон хозяйский. Бля, за кого он меня держит? Будто я не знаю, что пора. Если бы не сестра, я б разбил ему рожу. Вместо этого я только киваю головой.

Из комнаты выходит сестра.

- Иди – посмотри, как там Гена, – это мне, – Ну, что, надо соседей звать? – мужу.

Я иду в спальню. Геныча явно коматозит. Я отвешиваю ему пару нехилых пощечин (сука, а помнишь, как в детстве закатывал меня в матрас, а потом, сидя сверху, подолгу ржал, когда я задыхался?). Геныч слабо шевелится.

- Гена, бля, хорош спать, сейчас люди придут.

- У-у-у, - тянет Геныч.

- Брат, ебаный в рот, ты че не понял, сейчас люди придут!

Геныч привстает и садится на краю кровати. Взгляд его мутен, голова безвольно повисла, словно вместо шеи ему пересадили одуванчиковый стебель. Я боюсь, как бы он не двинул кони прямо сейчас.

И вдруг он бодро вскакивает и, не обращая внимания на меня, вылетает из спальни. Я вслед за ним. Он в своей наркотической прострации проносится мимо Таньки и Эдика и влетает в туалет. Следом следует раскатистый рев опорожняющегося желудка. Эдик брезгливо морщится. Сука, откуда он знает, что такое героин? Сидел бы сам на этой системе, не такие бы рожи корчил.

Минут пять Геныч пропадает в недрах Танькиного сортира. Потом выходит, уже куда более бодрый и свежий, хотя присутствие наркотика в его крови заметно и невооруженным глазом.

- Привет, - говорит он Таньке.

- Привет, - довольно сумрачно бросает сестра.

Я ее понимаю – у нее и так с этими похоронами забот полон рот, а тут еще этот мудила охуительной проблемой повис. Эдик не говорит ничего.

Раздается звонок в дверь. Танька открывает. Это приехал дядя Миша, батин друг детства, с женой. Следом начинают подтягиваться другие знакомые и соседи.

Наползает до жопы всяких разных бабок – соседки по подъезду, по дому и еще хрен знает по чему. Какие у них общие с батей интересы? Они, бля, может, и не здоровались даже никогда. Бухнуть хотят на халяву, суки.

Начинаются всякие причитания и прочее говно. Ненавижу. Я иду в комнату и наливаю себе полный стакан водки. В несколько глотков осушаю его. Геныч снова вырубился – на этот раз в кресле. Вот, блин, дерьмо.

В комнату заходит Таня – видимо, гости заебали и ее – садится рядом со мной.

- Ну, что буди его, да пойдем.

Я толкаю Геныча. Он просыпается гораздо лучше, чем в предыдущий раз.

- Гена, пора, - говорит ему Танька.

Геныч моргает глазами. Я помогаю ему подняться. Мы втроем выходим из комнаты. Большая часть гостей уже свалила на улицу.

Я натягиваю свои гады. Танька напоминает мне, чтобы накинул куртку – на улице по-прежнему дождь.

Мы выходим из подъезда в мокро-серую канитель. Бабки охают да ахают, беся меня и, похоже, сеструху. Эдик стоит в стороне и курит. Знакомые отца, друзья и сослуживцы, молчат, некоторые изредка обмениваются короткими фразами.

Из серой пелены ползет горбатый катафалк, беременный новым гробом с телом нашего непутевого папашки. Медленно притормаживает у подъезда. Из кабины выпрыгивают водитель и молодой парень моего возраста. Они деловито открывают заднюю дверь и вытаскивают две табуретки. Поставив их на асфальт, достают гроб и приземляют его на табуретки.

Батя в костюме, сером, как этот смазанный день. Лицо его бледное, губы посинели. Но в принципе выглядит достойно. Вот только я все равно не хотел бы, чтобы кто-то на меня смотрел, когда я подохну. Я застенчивый. Даже мертвый.

Народ обступает гроб со всех сторон. Я замечаю Геныча. Он вышел в домашних тапочках. Меня начинает с этого переть, я с трудом сдерживаю смешок. Во мудила!

Сестра плачет. Не очень понимаю всех этих женских сантиментов. Дождь тоже плачет. Не понимаю погоду. Поскорей бы все.

Геныч смотрит на гроб тупым взглядом. Он похож на удава. Водитель подходит к Эдику и что-то негромко ему говорит. Эдик подходит к Тане и обнимает ее за плечи. Таня кивает ему головой.

Бабки отступают от гроба. Ритуальная церемония исполнена, теперь можно на халяву побухать на поминках. Водитель с парнем закрывают гроб и поднимают его в катафалк. Мы рассаживаемся по машинам.

Черно-белый фильм дождливого дня тянется долгим марафоном, изматывая город, людей. Непрерывный фильм, от которого я хочу убежать.

Теперь я отматываю назад всю пленку этого черно-белого кино, пропитанного дождем и грязью. Мы приехали на кладбище.

Геныч по-прежнему был под кайфом. Я хотел с ним побазарить, но он ответил лишь тупым ничего не выражающим взглядом. Я послал его в жопу.

Свежая могила встретила нас хмурым взглядом мокрого песка. Мне удалось прихватить с собой из Танькиной квартиры остатки водки, и я хлопнул с горла в сторонке. Сразу стало теплей и веселее. Только дождь бесил по-прежнему.

Потом подъехал катафалк. Из глубины кладбища вылезли трое могильщиков. Бухие в говно. От них несло перегаром и чесноком. Ублюдки. Хотя какая разница?

Долго прощались. Танька плакала. Ненавижу, когда кто-то или что-то заставляет ее плакать. Ей это не идет. Бля буду, убил бы любого, кто доведет ее до слез. Даже родного папашу. Правда, он и так уже мертвый.

Я тоже подошел к гробу, хотя смотреть на отца мне не хотелось. Я от него ничего хорошего не видел. Помер и помер. Свалить бы отсюда. Так думал я.

Плохо помню, что было потом. Могильщики подняли гроб на веревках, принялись опускать его в яму. Кто-то из них поскользнулся и отпустил свою веревку. Гроб полетел к ебени-фени в могилу, сломался, и из него вывалился труп нашего дорогого папаши. Прямо в грязь.

Пиздец, что тут началось! Танька впала в истерику, Эдик принялся метаться и материться на могильщиков. Я психанул. Говорю же, ненавижу, когда сеструху заставляют плакать.

Я съездил по морде одному из могильщиков и засадил ногой по яйцам другому. Тут подрубился и Геныч. Началась настоящая бойня.

Потом я вообще не помню. Кажется, откуда-то появились еще какие-то небритые мудаки (наверное, тоже могильщики), удары посыпались отовсюду. Правда, тех долбоебов, из-за которых плакала сестра, мы все ж успели нехило отмудохать! А после можно было уже огребать и самим.

Потом приехали менты и нас с Генычем забрали в мусарню. Перед этим неплохо обработали резиновыми дубинками и ногами. Умеют бить, суки…

В ментовке нас немного попрессовали, но, видимо, памятуя о том, что мы и так совсем недавно потеряли любимейшего папашу, быстро отстали, определили в камеру и больше не трогали. Я очень боялся, что Геныч пальнется на наркоте, но эта хитрая сука за годы ширки так научилась притворяться, когда надо, трезвым, что ни один мент героина в его крови и мозгах не учуял.

И вот, значит, сидим мы в ментуре, рядом спит жуткого вида бомж. От него воняет мочой и перегаром. У Геныча начинается отходняк. Я вижу, как его начинает слегка трясти. Он сидит молча, уткнувшись головой в ладони. Точно говорю, жить ему на этом говне недолго осталось.

Я хочу с ним поговорить.

- Геныч, а ты отца любил?

Он словно меня не слышит. Проходит минута, а то и две, когда он вдруг говорит:

- Любил. Я всех люблю.

- Ты гонишь, брат.

- Блядь, а ты любил?

- Нет.

- А я любил…

Геныч вновь опускает голову в податливый туман своих ладоней. Он далеко отсюда.

Сипло хрипит дверь. Появляется мент. Он недобро смотрит на нас и пихает ногой вонючего бомжару. Тот что-то мычит, но не просыпается.

- Эй, бля, давайте на выход, - говорит мент нам.

Я толкаю Геныча, тот нехотя поднимает голову.

- Быстрее, суки, - рычит мент, - пришли за вами.

Нас ведут по коридору. Мимо проходят менты в серой форме, похожие на засохшую сперму. Ненавижу ментов. Ненавижу…

Мы входим в какую-то комнату, такую же серую, как и все вокруг. Там сидит еще один спермообразный мент. Рядом Танька.

Мент смотрит в протокол, потом на нас.

- Ну что, граждане хулиганы? Будем исправляться? - мент ехидно улыбается, обращаясь к нам обоим одновременно.

Сразу видно, что сеструха отвалила ему на лапу бабла. Иначе он не стал бы так с нами разговаривать. Мы молчим. Геныч, наверное, думает о героине. Я о том, как меня угораздило вмазаться в эту говеную тему с похоронами. Надо сваливать.

- Понимаю, что у вас несчастье, но вести себя надо подобающе, - мент продолжает лыбиться, - нехорошо сестру расстраивать, - он кивает на Таньку. Я б его замочил.

Мент смягчается, говорит почти отеческим голосом. Словно решил занять вакантное место безвременно оставившего нас родителя.

- Ладно, на первый раз мы вас прощаем, так что можете быть свободны, - бля, меньше всего я хотел получать подачки от тебя, ментовская сука.

Он поворачивается к Таньке:

- Можете забирать их.

Она встает и глухо говорит:

- Идем, - и направляется к выходу. Мы за ней.

- Да и еще… - окликает нас мент. Поворачивается только сестра. – Соболезную…

«Пошел ты в жопу», – думаю про себя я. Вместе со своими ментовскими соболезнованиями.

Мы выходим из ментовки во все тот же серый, холодный дождь. Сестра говорит нам:

- Отца похоронили…

Я молчу. Похоронили и ладно. Мы идем дальше. Мимо кадрами непрекращающегося черно-белого фильма плывет мокрая аллея. Пусто.

Я останавливаюсь у ларька, Танька с Генычем идут дальше. Мне нужно купить сигареты.

Они удаляются. Я беру пачку из рук хмурой продавщицы, расплачиваюсь и, на ходу доставая сигарету, принимаюсь догонять брата с сестрой.

Закуриваю. Таня и Геныч плывут впереди, словно две каравеллы. По серому морю дождя. Они прекрасны. «И все-таки у нас дружная семья», - думаю я.

Свинья

Он был Свиньей. Самой что ни на есть, точно говорю. Свиньей от головы и до ног, под мышками и в паху; Свиньей он и родился.

Такого ублюдка надо было еще поискать. Из всех отморозков, каких я знал, он был самым отмороженным. И он мог по праву этим гордиться.

Подонком он был еще с детства: на его счету значились семь задушенных собак и свыше десятка сожженных кошек; голубей и прочих мелких животных в расчет можно было даже не брать.

В школе Свинья был самым тупым из всех, что, однако, с лихвой окупалось природной физической силой. Его три раза оставляли на второй год и, если бы не гуманизм отечественной образовательной системы, непременно выгнали бы совсем, потому что Свинья был не только необучаем, но еще и неуправляем. Он всячески издевался над своими одноклассниками, нередко избивая иных до полусмерти.

Однажды один из них задолжал ему денег, и тогда Свинья, не долго думая, опустил его головой в унитаз школьного сортира и спускал воду так долго, что бедняга чуть было не захлебнулся. Свинье все всегда сходило с рук.

Когда его кое-как выпустили из школы, многие, если не все, вздохнули с облегчением. Свинью не любил никто.

Из ПТУ его исключили уже через три месяца после поступления. Он так избил мастера, что тот несколько недель потом провалялся в больнице. Уголовного дела, правда, так и не завели. Свинье везло всегда.

Честно вам скажу, иметь дела со Свиньей было просто опасно. Этот парень был невменяем, он мог стоять с чашкой горячего чая в руке, смотреть на вас и улыбаться, а потом внезапно плеснуть его вам в лицо. Такое бывало.

Однако он был незаменим, если дело доходило до драки. В том случае, если вам удалось склонить Свинью на свою сторону, конечно же. Подойти тогда к нему было невозможно. Свинья был ужасен в ярости.

Он никогда нигде не работал. Но деньги у него водились всегда. Спросите как?

Все очень просто. Неужели вас ни разу не опускали на бабки или на мобильник где-нибудь в темном переулке или же не вырывали из рук сумочку, предварительно слегка стукнув бейсбольной битой по голове? Бывало такое? Так вот, скорее всего, это как раз и был Свинья. Свинья умел зарабатывать деньги, не работая. Свинья не останавливался ни перед чем.

Понятий чести и долга для него не существовало. Он мог запросто кинуть человека, который считал его своим другом, для него это было обычным делом. Свинья был свиньей во всем.

В тот день он как обычно проснулся с больной от перепоя башкой. Сильно хотелось пить и есть. Мать, а жил он с одной матерью – папаша его давно окочурился в зоне – ушла на работу, ничего не приготовив ему пожрать. Она уже давно не готовила ему жратву, он и ее успел допечь. Матерясь, Свинья пошел в сортир. Посрал, попил воды из-под крана и начал думать, что делать. Мыслей не было никаких.

Тогда он открыл свой бумажник, но денег в нем не оказалось – все деньги он пропил еще вчера. Потерпев фиаско и тут, Свинья принялся соображать, где хранит свои деньги мать. Однако ни в одном предполагаемом месте денег не оказалось: мать уже давно знала, чего можно ждать от своего сынка, а потому прятала деньги надежно.

Свинья понял, что без денег красиво и комфортно пожить сегодня не получится. Это его сильно огорчило. Однако тут на счастье он вспомнил, что один кент из центра должен ему целую тысячу. Такой случай вернуть себе деньги упускать было нельзя.

Свинья оделся и пошел на улицу. Был октябрь, в синем небе светило уже теряющее свое тепло солнце, клочья оранжевой листвы кружились над головой и всюду валялись на асфальте. Несколько малых пацанов сидели на скамейке возле подъезда и курили. Свинья направился к ним.

- Эй, пацаны, деньгами на автобус не выручите?

Один из них, видимо, главный, нехотя протянул:

- Э-э-э… Не, извини, сами на мели.

Он прогадал. Свинью в таких вещах провести было нельзя.

- Меня это не ебет, пацаны. Мне нужны деньги.

Однако малой оказался не из трусливых либо, что более вероятно, просто не знал, кто перед ним стоит:

- Извини, я же уже сказал, что у нас нет денег.

Больше Свинья спрашивать не стал. Он провел свой фирменный удар головою прямо в нос. Свинья не любил долго объяснять.

Пацан полетел со скамейки, носом брызнула кровь. Остальные малые притихли, с ужасом глядя на Свинью.

- Ну, че, сучата, теперь-то деньги есть?

Пацаны испуганно зашарили по карманам. Их главный кое-как поднялся на колени, но Свинья тут же со всего маху врезал ему ногой по ребрам. Малой снова упал и больше встать не пытался, из карманов посыпалась мелочь.

В общей сложности пацаны наскребли около полтинника. Свинья ссыпал мелочь себе в карман и улыбнулся:

- Ну, вот, а говорили, что денег нет. – Он заржал. – Врать нехорошо.

Огласив эту простую истину, Свинья быстрым шагом пошел прочь.

На остановке он купил сигарет и закурил. Вокруг толпился народ, большинство спешило на работу. Свинья еще раз оценил про себя все преимущества своего положения. Не работать ему нравилось больше. А денег он всегда мог надыбать и так.

Медленно подкатил автобус. Толпа хлынула к открывающимся дверям. Свинья оттолкнул двух или трех человек и оказался у самого входа первым. Нехотя взобрался по ступенькам, позлив напирающую сзади толпу. Уселся на свободное место. Двери закрылись. Автобус постоял еще секунд двадцать и тронулся.

Свинья уставился в окно. Мимо плыли многоэтажки, грязные квадраты строек – район разрастался – какие-то люди, машины. Сквозь толпу протиснулся кондуктор.

- Ваш билет?

Свинья сделал вид, что не замечает его.

- Ваш билет? – кондуктор потряс его за плечо. Свинья нехотя обернулся:

- Пошел на хуй!

- Не понял… - кондуктор смотрел на него вопрошающим взглядом.

- Иди на хуй, баран, - Свинья снова отвернулся к окну.

Но кондуктор не отстал:

- Либо оплачивайте проезд либо выходите из автобуса!

Свинья резко обернулся и схватил кондуктора за руку. Притянул его к себе.

- Ты че пизды хочешь получить?

Кондуктор испуганно завертел головой, ища поддержки других пассажиров, но все либо отвернулись, либо уставились в пол. Никому не хотелось связываться с этим отмороженным типом, всех ждала их очень важная работа. Кондуктор понял, что он в безнадежном положении.

- Ладно, можете ехать без билета, - сдался он, - но учтите: на линии контроль.

- Иди ты на хуй вместе со своим контролем. – Свинья вновь повернулся к окну. Кондуктор принялся протискиваться через толпу дальше.

Больше Свинью никто не беспокоил. Если кто и осмелился посмотреть на него с осуждением, то тут же поспешил отвести глаза, едва Свинья бросил на него ответный взгляд.

Свинья вышел в центре. Вокруг начинала кипеть утренняя жизнь, только-только открывались магазины, текли хаотическим потоком люди. Он прошел метров триста по проспекту, потом свернул на тихую улочку. Здесь народу было поменьше. Еще через сто метров он нырнул в знакомую арку.

Несмотря на ранний час во дворе уже бухали местные пьянчуги. Свинья вошел в подъезд, который встретил его резким запахом сырости, гнили и мочи. На ступеньках растеклась лужа блевотины. Лифт как всегда не работал. Ему пришлось подниматься по лестнице. Свинья этого не любил.

Он долго звонил в дверь, пока ему не открыли. Вышел Беня – тот самый кент, который задолжал ему денег, заспанный, в семейных трусах. Видимо, он только вылез из кровати.

- Здорово, Беня.

- Ну, здорово.

- Ничего не хочешь мне сказать?

Беня почесал репу.

- Слушай, у меня зарплата в пятницу. Может, подождешь?

Свинья очень не любил ждать. Он взялся за дверную ручку и со всего размаху въехал дверью Бене в лоб.

- Ой, бля, - Беня схватился за поврежденное место, - ты че, совсем охуел?

- Это ты охуел, пидор ебаный, - Свинья схватил Беню за волосы и как следует приложил головой об косяк, - деньги мне нужны сейчас.

Беня издал какой-то нечленораздельный звук. А Свинья принялся молотить его головой об косяк. Свинья любил такие развлечения.

- Ладно, постой-постой, - Беня попытался вырваться, - я отдам, все отдам, сейчас…

Но Свинья не хотел останавливаться. Если он что-то начинал, то обязательно доводил до конца. На лбу у Бени показалась кровь.

- Ну, пожалуйста, - Беня почти плакал, - я сейчас принесу тебе деньги.

Свинья нехотя отпустил свою жертву.

- Давай, и без шуток, бля.

Беня, пошатываясь, пошел по коридору. Квартира была коммунальная, из ближайшей двери выглянула какая-то старуха, Свинья показал ей фак. Старуха тотчас же скрылась за своей дверью.

Через пару минут вернулся Беня, сжимая в дрожащей руке несколько мятых купюр.

- На вот, держи, - по его лбу струилась кровь.

Свинья пересчитал деньги: все верно, ровно штука. Он улыбнулся:

- Спасибо, что вовремя отдал, а то другие, бывает, задерживают.

Бене было не до шуток, он размазывал кровь и хлюпал носом. Свинья сделал шаг к лестнице, намереваясь уйти. Потом вдруг резко повернулся на пятках и сделал ложный замах. Беня вжался в косяк, в его глазах мелькнул неподдельный страх, получать пиздюлей ему больше не хотелось.

- Да шучу я, не ссы - еще раз улыбнулся Свинья, - бывай. И Свинья пошел прочь по лестнице.

Беня ничего не ответил. Должно быть, он здорово испугался. По крайней мере, в следующий раз долг будет возвращать вовремя, это уж точно. Свинья был доволен.

Он вышел из парадной, вдохнул холодного октябрьского воздуха, похрустел костяшками и направился на остановку. У него уже были планы, как потратить только что полученные деньги.

Свинья сел на автобус и так же, не платя за проезд, поехал назад. Он вышел из автобуса, не доезжая трех остановок до дома. Здесь были неплохие игровые автоматы, и компания там собиралась своя. Свинья направился туда.

Он проиграл половину своих денег в автоматах и тогда решил пойти в знакомый кабак. По дороге он купил банку крепкого пива и выпил ее в сквере во дворе одного из домов.

В кабаке, учитывая время суток, было довольно немноголюдно, но постепенно выпивохи подтягивались. Свинья брал кружку за кружкой, постепенно снова надираясь. Приходили знакомые, угощали его – а Свинью угощали всегда, со Свиньей лучше было дружить, - и мало-помалу он хорошо набрался. Когда его начало клонить к столу, Свинья понял, что пора сваливать.

Он распрощался со всеми знакомыми, пропустил с ними еще по рюмке водки и выполз на улицу. Сгущались октябрьские сумерки, вдоль улицы горели фонари и рекламные вывески. Иногда проезжали автобусы. Домой идти было неохота.

Свинья зашел за угол дома и помочился на стену. Над головой ветер шелестел ветвями раскидистой липы. Внезапно свинья понял, что очень сильно хочет ебаться. Выход был один: идти к Зайчихе. Зайчиха давала всем.

Зайчихой ее звали за оттопыренные вперед зубы. Сама по себе она относилась к той категории женщин, которых нельзя было назвать ни красивыми, ни уродинами. Зайчиху драл весь двор и еще несколько соседних. Это было известно всем.

Свинья пошел напрямик, дворами. По пути он перемахнул через забор детского сада, затихшего в сумерках, срезал большой угол. В окнах домов зажигался свет, в темноте сновали не люди – тени. На город надвигалась ночь. Прекрасное время для ебли.

Свинья миновал несколько дворов, кое-где на скамейках сидели компании, судя по голосам, тоже подвыпившие. Блочные многоэтажки нависали громадами, словно скалы, острыми зубами они врезались в вечернее небо, допивая алую кровь заката. Свинья подошел к зайчихиному дому.

Зайчиха жила с матерью. Отца ее никто никогда не видел, наверное, и самой Зайчихе ни разу в жизни не удалось лицезреть своего родителя. Мать ее крепко пила, нередко у них на квартире собирались алкаши, часто после этого зайчихину мать можно было видеть с фонарем под глазом. Попадало и самой Зайчихе. Свинья надеялся, что сегодня у Зайчихи не бухают. Хотя, по большему счету, ему было плевать.

Свинья набрал знакомый код у входа в парадную. Поднялся и вызвал лифт. Лифт нехотя проскрежетал по шахте и открыл свои двери. Свинья вошел в него, навстречу ударил кислый запах мочи. Свинья нажал кнопку нужного этажа.

Свинья вышел из лифта и подошел к зайчихиной двери. Обивка из дерматина давно ободралась, из-под нее торчала обшарпанная фанера. Свинья прислушался. Ни звука. Он нажал на кнопку звонка, местами подпаленную и оплавленную. Плевать.

Дверь долго не открывали, потом из-за двери послышался зайчихин голос:

- Кто?

- Это я, открой.

- Кто, я?

- Хуя, - Свинья начинал злиться.

Это подействовало. Заскрежетал замок, и дверь открылась. На пороге стояла Зайчиха в старом халате, на рукаве виднелась большая дырка. Свинья прислушался еще раз: вроде, в квартире не было никого.

- Привет, - сказал Свинья, - у тебя дома кто-нибудь есть?

- Привет, никого нет.

- Я хочу ебаться.

Свинья сразу пошел в атаку, медлить было бессмысленно: Зайчиха часто слышала этот вопрос, она привыкла, с ней никто никогда особо не церемонился.

- Извини, я не могу.

- Почему? – Свинья не любил, когда телка начинала ломаться.

- У меня месячные.

Свинья разозлился:

- Какие на хуй месячные? Ты че совсем охуела, проблядь?

- Обычные месячные, - Зайчиха сохраняла спокойствие, - когда кровь течет.

Зайчиха никогда не ломалась и вдруг такое, Свинья готов был ее убить.

- Меня не ебет, я тебя выебу и прямо сейчас. – Он толкнул ее в квартиру. Зайчиха попятилась. Свинья вошел вслед за ней и закрыл за собой дверь. Теперь Зайчиха испугалась.

- Нет, пожалуйста, не надо.

Свинью не остановили бы никакие мольбы.

- Надо. – Он ударил Зайчиху по лицу и в живот. Потом повалил ее на пол. Она не сопротивлялась, только жалобно стонала. Свинья сорвал с нее халат.

У нее было худое слаборазвитое тело. Ее небольшие груди с маленькими розовыми сосками не имели выраженной формы, они скорее напоминали какое-то бледное месиво. Но свинье было плевать. Он быстро стянул джинсы.

Свинья отодрал ее как следует. Пусть знает, сука, как ломаться. Он кончил и слез с нее, надел джинсы и вышел из квартиры, не говоря ни слова. Зайчиха тупо смотрела в потолок и дрожала. Никаких месячных у нее не было и в помине.

Когда он вышел из подъезда, на улице уже сгустился ночной сумрак. Резкий прохладный воздух хлынул в легкие, унося опьянение. Свинья понял, что устал и хочет спать. Он направился к дому – здесь было недалеко.

Он шел, глядя себе под ноги и пиная попадавшиеся камни, когда из темноты выдвинулись несколько теней. Свинья не успел сообразить, что произошло, он только увидел белую дугу бейсбольной биты над головой, а потом все провалилось во мрак. Он слышал какие-то голоса и звуки, но они больше не принадлежали этому миру. Кто-то шарил по его карманам.

Свинья очнулся только утром. На траве лежал иней, ясно чувствовался холод. Видимо, он провел всю ночь на улице.

Свинья попытался припомнить, что же произошло. События всплывали в голове неясно, размыто, было ощущение, что мысли просто не помещаются внутри черепной коробки. Он попытался встать на ноги.

Но не тут-то было. Словно за ночь он разучился ходить на двух ногах. Ему было просто не встать, его тело не позволяло этого.

«Что за хуйня?» – хотел было сказать свинья, но вместо этого получилось: «Х-р-р-р-хрр-у». Он не понимал, что стало с его голосом. Свинья попытался сказать еще раз, но вышло то же самое «Х-р-р-р-хрр-у».

«Как свинья», - подумал он. И тут его взгляд упал в лужу, рядом с которой он провалялся всю ночь.

На него смотрела самая настоящая свинья. Огромный грязный боров с маленькими глазками и розовым пятачком, весь покрытый густой жесткой щетиной. Сзади вился небольшой хвостик, похожий на закрученную проволоку.

«Не-е-е-т», - закричал Свинья в ужасе, - этого не может быть! - но услышал лишь уже знакомое «Х-р-р-р-хрр-у».

Он заметался, по-прежнему не веря в происходящее. В реальности такое невозможно, это должно быть страшным сном! Свинья со всей силы потряс головой. Мир хаотически завертелся перед глазами, но через некоторое время остановился, так и оставшись прежним.

Какое-то вязкое нутряное чувство подсказывало Свинье, что произошедшее с ним не является сном, это было реальностью – такой, какая она есть. Внезапно Свинья со всей ясностью осознал это.

И тут же он почувствовал страх. Что-то подсказывало ему, что нужно бежать, прятаться, что на каждом шагу его подстерегает опасность. Возможно, это заговорили инстинкты животного.

Потихоньку Свинья начинал привыкать к своему новому телу. Метаморфоза была непонятна, чудовищна, невозможна, но нужно было жить.

Он побежал. Побежал, как могут бегать только свиньи, мелко-мелко семеня ножками с копытцами. Ему хотелось жрать. Срать. Жить.

Он пересек небольшой скверик с качелями, навстречу не попалось ни одного человека. Это радовало. Это давало шанс на жизнь. Кто, кто это сделал с ним? Что за ублюдок? Свинья готов был заплакать. Он никогда не плакал до этого, уж точно.

Нужно было добраться до дома. Там можно было бы обдумать свое положение. Свинья бежал, изредка похрюкивая, он чувствовал вонь, вонь, исходившую от него самого.

Он пересек полосу теплотрассы. От люков шел густой белый пар.

Внезапно сзади раздался окрик. Неведомым ему доселе чувством Свинья ощутил опасность, а затем понял, что за ним гонятся. Он вспомнил: на теплотрассе обычно грелись местные бомжи. Они ночевали в люках, там было тепло и сухо, даже зимой. Пронзенный ужасом, он оглянулся.

К нему приближался невысокий ободранный бомж в слишком длинном для его роста грязном пальто. В руке он что-то сжимал. Что?..

Сверкнуло, так могла блестеть лишь сталь. Свинья все сразу понял. Он рванул со всех своих коротеньких ног, напрягая каждый мускул под толстым слоем свиного сала. Он хрюкал, хрипел и визжал от страха.

Но далеко убежать он не смог. Его преследователь настиг его. На свинью пахнуло запахом немытого тела и перегара. Он вжался в землю, дико визжа. Им овладел животный ужас, умирать ему не хотелось. Податливая грязь поехала у него под ногами, и он плюхнулся в нее. Все свиньи любят грязь, но не при таких обстоятельствах.

Последним, что он увидел, были кухонный нож, несомненно, острый, и хищная голодная улыбка да гнилые зубы в трещине рта, из которого воняло дешевым вином.

Помнить жертву

Листья были желтые и красные, сухие и жесткие. Казалось, что августовские дожди смыли с деревьев зеленую краску, и из-под нее проступила ржавчина. Коррозия осени неумолимо ползла по рощам и перелескам. Однако, несмотря на это, птичий диксиленд все еще расплетал в ветвях нити своих импровизаций.

Олег остановился у кладбищенской ограды и посмотрел на небо. Изрезанное белесыми шрамами перистых облаков, небо было чем-то твердым и холодным. Эта синяя масса дышала тем же вечным покоем, что и кладбище, укрывшееся в сосняке.

Олег прошел через калитку и пошел по песчаной дорожке, засыпанной мелким хворостом и смолянистыми шишками. Огромный табель кладбища, рыжий от палой листвы, был испещрен крестами – грустной статистикой времени. Верховный смотритель кладбища вел здесь свою игру, помечая таким образом выбывшие фигуры.

Воздух был по-осеннему резок, как сигаретный дым для некурящего человека. Он обжигал легкие и сворачивался в них в густой студенистый комок. Осень распространялась как болезнь, достигшая уровня эпидемии.

Шаг за шагом Олег ступал по кладбищенской земле, земле покоя и вечности. Странно, он не увидел ни одной похоронной процессии, как будто бывают дни, когда никого не хоронят. А, может, и вправду бывают, хотя в это и трудно поверить.

Там, за кладбищенской оградой, мир-дурак, мир-извращенец делал ходы только ему понятной игры: одних поднимал до вершин, других навсегда сбрасывал со счетов; здесь время словно остановилось, здесь находила свой финал любая игра.

В кругу молодых берез четверо могильщиков копали новую могилу. Судя по их виду, все они уже были хорошо поддатыми; желтая куча песка росла медленно, нехотя. Сорванные ветром листья падали на нее и пропадали, сливаясь желто-рыжей массой. Хрустели сучья под ногами. Олег пинал сосновые шишки и листья.

Он помнил эту дорогу наизусть. Даже среди тьмы и сырого тумана ненастной ночи он мог бы отыскать нужную могилу. Могилу, которую он будет помнить всю свою жизнь. До смерти, которая на кладбище перестает казаться таким уж далеким событием.

Поворот, сохлая трава, кучи листвы и мусора, поворот, еще поворот и трава. Кресты, кресты. Серые плиты памятников, черно-белые фотографии, как хроники чьих-то черно-белых жизней, черно-белого конца черно-белой игры.

И вот он у ограды, за которой сиротливо стоит слегка потрескавшаяся обветренная гранитная плита. Где-то наверху, среди переплетенных пальцев многорукой сосны посвистывает какая-то птица. Издалека, из ржавой бездны леса начинает монотонный крик кукушка, словно метроном отсчитывая секунду за секундой.

КОРОЛЕВ ВАДИМ МИХАЙЛОВИЧ

1960-2004

ПОМНИМ, ЛЮБИМ, СКОРБИМ

В этих нескольких строчках, в предельно коротком монологе времени, помещена человеческая жизнь и ее конец. Словно реальность на негативе фотографического слайда. Короткая вспышка молнии.

Олег присел на скамейку из влажных посеревших досок. Могильный холмик был густо засыпан палой листвой – материальным воплощением могильного одиночества. Видимо, здесь уже давно никто не бывал…

А кукушка все неистовей кричала в ржавой лесной пустоте.

- Здравствуй, - тихо сказал Олег.

Тишина. Пение птиц и крик кукушки. Шуршание ветвей, шепот осеннего леса. Скрип досок под Олегом. Молчание камней и крестов.

Олег открыл свою сумку. Достал бутылку водки. Следом бутерброд с колбасой и пластиковый стакан. Открутил крышку и подставил стакан к горлышку. Водка полилась неспешно, с характерным бульканьем. В ноздри ударил резкий спиртовой запах с примесью еще чего-то. «Наверное, паленая», - флегматично подумал Олег.

Рядом были тоже могилы. Много, много могил и надгробий. С ближайшей плиты на Олега смотрел ясными глазами мальчик, совсем еще маленький. Олег как-то видел, что сюда приходила молодая пара, видимо, родители ребенка. Красивая женщина и мужчина. А ребенку, судя по надписи на памятнике, было шесть лет, когда смерть пришла навсегда забрать его игрушки. Наверное, он чем-то болел или попал под машину. Все может быть.

Олег выпил водки и закусил бутербродом. Отметил про себя, что колбаса чуть-чуть подпортилась. А водка, похоже, действительно была паленая.

Где-то в глубине кладбища маячили неразличимые силуэты, словно фантасмагорические куклы трагикомического спектакля. Люди приходили на могилы, приходили, чтобы не забывать и помнить. Говорят, человек жив, пока его помнят…

Олег хорошо помнил Вадима. Таким, каким он был в лучшие свои годы – успешным адвокатом, человеком сильным и волевым, любимцем удачи и женщин, и таким, каким он встретил смерть – наркоманом с разрушенной жизнью.

Все люди – куклы, фигуры в игре великого гроссмейстера по имени Смерть. Вадим стал фигурой в его игре, в игре Олега. В игре, которую он специально придумал для него и в которой уготовил ему главную роль.

Были ли они друзьями? О да, конечно, они были друзьями. Они знали друг друга с детства, в школе сидели за одной партой, дружили в университете. Вадим учился на юридическом, Олег на медицинском.

Олег прекрасно помнил, как вместе они ходили на дискотеки, снимали девчонок, как один всегда уступал другому комнату, если тому негде было уединиться со своей девушкой. Он, помнил, как они курили марихуану, глубокомысленно втягивая дым, как вели потом философские, а, в сущности, бредовые беседы. Да, чего только не было в их скоротечной юности, когда еще различия между людьми не проступают четкими контурами, и жизнь не разводит бывших приятелей по разным своим полюсам.

Олег все бы отдал за то, чтобы вернуть это время. Хотя бы на день. Но этот вектор строго направлен лишь в одну сторону, и повернуть его невозможно без нарушения теорем и аксиом геометрии времени.

Жизнь – подлая штука. Одним она дает все, другим – ничего. Вадим после окончания университета за несколько лет стал известным и авторитетным адвокатом, записаться на прием к которому можно было только по большому блату; Олег, нейрохирург по специальности, был обречен влачить свое унылое существование в районной больнице на довольно-таки скудной государственной зарплате. Что-то где-то сработало не так, и его жизнь пошла совсем не по тем рельсам, о которых он мечтал.

Но это он мог бы простить любому, в конце концов, каждый – сам хозяин своей судьбы, другое дело – Марина. Марина была девушкой Олега, они вместе учились на медицинском. Это он познакомил ее с Вадимом. Лучшей женщины в своей жизни Олег не встречал.

Усталый лист сорвался с уставшего его держать дерева и упал Олегу на руку, оторвав его от нахлынувших потоком воспоминаний. Серая могила Вадима теперь была единственным напоминанием о нем. Олег налил еще водки, помял в руках недоеденный бутерброд. Залпом выпил водку, закусывать не стал. Во рту осталась неприятная жгучая горечь. Олег бросил остатки бутерброда небольшой птице, усевшейся в траве между могилами. Потом налил себе еще и выпил.

Все шло к свадьбе – по крайней мере, так думал Олег. Но не Марина. Однажды она просто ушла от него, ушла к Вадиму. Да, именно так. Не к кому-нибудь, а к его, Олега, лучшему другу. И Вадим отнесся к этому, как к чему-то самим собой разумеющемуся. Такого Олег простить не мог.

Год за годом время плело свою веревку, старательно вплетая в нее нити человеческих судеб, - Вадим с Мариной поженились, а потом Вадим ее бросил. Она была слишком маленькой птицей для него. Олег знал, что у Марины потом судьба не сложилась. Она еще дважды была замужем, но так же неудачно.

Олег так и не женился. Болото жизни засосало его всей своей грязной сырой массой, втянуло в себя, пережевало и выплюнуло. Врач в районной больнице, уважаемый человек, но не для его, Олега, амбиций. Ничтожество. Амфибия в ржавой чугунной ванне. Урод, нужный садисту-миру лишь для того, чтобы насмехаться над ним, показывать всем: вот какой он убогий неудачник.

А Вадима преследовала удача. Крупные дела, богатые клиенты, успех и уважение – все это сыпалось на него с неба. Его судьбе позавидовал бы любой. Грустная несправедливость мира здесь торжествовала вовсю.

Олег это прекрасно видел. Видел, как несимметрично расположились фигуры на игральной доске жизни. И тогда у него родился план. План той игры, которую он намеривался сыграть с Вадимом.

Он собирался убить его. Но просто убить Вадима, конечно, было мало, нужно было восстановить справедливость, а для этого разрушить успех и карьеру Вадима. Переиграть его судьбу. Сбросить героя с вершин в пучину грязной и ничтожной реальности. Этой вонючей трущобы, кишащей злыми развратными организмами.

- Да, Вадик, это так, - сказал Олег вслух, следуя своим мыслям, - и налил себе еще водки. Быстро выпил, налил еще. И снова выпил. Алкоголь начинал туманить голову.

Какие-то люди прошли, а точнее, проплыли мимо, невесомые, влекомые могилами, чужой смертью. Проскрипела сухая сосна, взвизгнула птица. А листья все летели и летели вниз, к остывающей земле.

Тогда-то Олегу и подвернулась Катя. Проститутка из провинции, бежавшая подобно Олегу от своих неудач, из нищеты и грязи в новую нищету и грязь. Но Олег сразу понял, что стоит этот камень немного обработать умелому ювелиру, и из него выйдет бриллиант. Он вступил с Катей в сговор, а точнее умело использовал ее в своей игре.

Он свел их с Вадимом. Катя сразу понравилась тому. Олег слишком хорошо знал Вадима, чтобы ошибаться в таких вещах. Он вообще слишком хорошо его знал, чтобы проиграть свою игру, его предприятие было обречено на успех. Смерть была союзницей Олега.

Сейчас Олег плохо помнит события последующих месяцев, но план его сработал как нельзя лучше: Катя стала жить с Вадимом. И Олег приступил к выполнению того, что и сейчас доставляло ему огромное удовольствие, - к разрушению красивого мифа, в ореоле которого жил Вадим. Он сделал его наркоманом.

Для него, врача, имевшего доступ ко многим препаратам, в том числе и наркотическим, это не было проблемой. Главное, чтобы Катя все выполняла безукоризненно. Но на Катю можно было положиться: за свой немалый гонорар – а Олег решил в таком деле денег не жалеть – она легла бы в постель с самим дьяволом. День изо дня она добавляла лекарства, которые Олег ей передавал, в пищу Вадима. И вскоре те начали действовать.

Вадим потерял сон. У него началось необратимое разрушение личности. Он больше не мог жить без наркотика, а уж его-то Олег поставлял Кате более чем в достаточных количествах. Короче, Вадим стал торчком, обычным вонючим торчком. Он начал проигрывать дела. Одно за одним. И клиенты начали от него отворачиваться. А следом и коллеги, ведь юристы, как крысы, живут тем куском, который вытащат друг у друга из пасти.

Через полгода от красивого мифа под названием Вадим Королев не осталось ничего, кроме больной плоти, плоти отравленной наркотиком. И тогда Катя ушла от него, сыграв свою роль на отлично. Ушла, оставив Вадима без работы, без денег, в гнетущем наркотическом одиночестве. В разрушающем одиночестве. В одиночестве-убийце.

Теперь наступала развязка. Развязка этой короткой стремительной, но результативной игры. В Олега пользу. Оставалось только поставить точку.

Олег вновь ворвался в жизнь Вадима. Он знал, что у того проблемы, и предложил ему поехать поохотиться, заодно и развеяться. Вадим, пораженный болезнью под названием одиночество, ухватился за это как за последний свой шанс. Это и был его последний шанс, последний во всех смыслах.

Тогда тоже стояла осень, и ржавчина поедала лес, наполняя его угрюмым безмолвием. Самое время для смерти. Время для финала. Жизнь любит опускать свой занавес осенью.

Они уехали далеко в лес, в эту бездну опадающей листвы и редкого крика кукушки. Олег видел Вадима, Вадима другого – опущенного жизнью, придавленного грузом проблем и болезнью, и ему было по-своему жалко его. Но жалости он не отвел места в своей игре. Нужно было доигрывать до конца. Его союзница смерть не простила бы ему отступления.

Ранним утром, в бисере росы и тумана, холодного и едкого, они шли среди длинных теней, причудливых и сказочных. В сплетении древесных рук мелькали синие лоскуты неба, неба такого же, как сегодня, похожего на патоку.

На одной из полян, засыпанной ржавой листвой, они устроили привал. Вадим сидел под деревом, отдыхая; жизнь, похоже, ненадолго вернулась в его тело. В руках он держал ружье, стволом к себе. Олег сидел рядом.

Олег предложил проверить ружья. И тень крупной лесной птицы пала на них, как тяжелый детский кошмар, и метнулась прочь. Вадим осмотрел ствол, а потом нажал на спуск, проверяя механизм. Раздался выстрел.

Мозги, желеобразные, кровавые вытекли из его поврежденного черепа. Он рассчитывал, что ружье не заряжено, - оно и должно было быть незаряженным, если бы Олег ночью, когда Вадим спал, не загнал в оба ствола по патрону.

Олег потом долго рассказывал следователю придуманную историю о том, что тем туманным осенним утром он гулял в чаще, высматривая следы зверя, когда услышал выстрел. О том, как он пытался спасти друга, но все его усилия, усилия врача, были тщетны.

Следствие так и не установило мотивов смерти. Либо Вадим по чистой случайности забыл, что ружье заряжено, либо нарочно высадил смертоносный заряд себе в голову, уходя от проблем жизни. Никто так и не узнал, что смерть Вадима на самом деле была всего лишь финалом большой игры, затеянной Олегом. Игры, в которой он выиграл.

Кукушка по-прежнему кричала далеко в лесу, по-прежнему с ветвей при малейшем дуновении ветра срывались желтые листья. Олег допил остатки водки, убрал пустую бутылку назад в сумку. Посидел. Потом встал. И медленно пошел прочь.

Он прошел шагов десять, как вдруг развернулся и направился назад к могиле. Остановился. Огляделся. Потом перешагнул через ограду и встал у могильного холмика. Расстегнул ширинку и начал мочиться. Горячая струя била прямо в центр могилы, испуская резкий пахучий пар.

- Понял! Ты понял! – быстро заговорил он. – Это я победил. Я!

Помочившись, он застегнул ширинку, перешагнул назад через ограду и быстрым шагом пошел прочь.

На могиле осталась неровная темная ямка, пробитая в земле струей мочи. Листья, выплетая в воздухе замысловатое желтое кружево, принялись медленно ложиться на нее.

Винтовка и ТВ

По мне так те, кто говорит, что телевизор – это зло, просто лицемерные свиньи. Вся эта фигня, типа, ящик зомбирует людей и тому подобное – все это полная чушь. По крайней мере, когда телевизор для тебя – единственное доступное в жизни развлечение, много не поговоришь.

Правда, есть еще винтовка. Это тоже очень круто. Телевизор и винтовка – вот и все мои забавы.

Я инвалид с детства. Парализованы обе ноги. Всю жизнь я передвигаюсь в инвалидной коляске. Понятное дело, что при таком раскладе особо из дома не вылезешь. Так что телевизор и винтовка для меня – все.

Только не подумайте, что я собираюсь жаловаться. Во-первых, я давно привык к своим физическим недостаткам; во-вторых, мне, может быть, еще и повезло. У меня есть уйма свободного времени и 24 часа телевизионного вещания. А это лучше, чем большую часть жизни просиживать штаны где-нибудь в душном пыльном офисе по соседству с такими же неудачниками, как и ты. Вот так я думаю.

Обожаю научно-популярные программы, а еще MTV. Довольно-таки забавно смотреть на всех этих так называемых артистов, которые при моем домоседстве скорее виртуальны, нежели хоть сколько-нибудь реальны. Впрочем, большинство из них действительно настолько похожи друг на друга, что, вполне возможно, что всех их создал компьютер и они на самом не больше, чем электронные куклы.

Я живу один. Сраное государство платит мне пенсию, но она настолько мала, что я уж на полном серьезе подумывал отсылать ее обратно. Деньги я получаю главным образом от участия в телевикторинах. Я впитываю информацию как губка и, поэтому отвечать на вопросы мне не составляет особого труда. Так что ящик меня еще и кормит.

Теперь о винтовке. Я собрал ее сам. Большую часть материалов заказал через Телемагазин, детали вытачивал в мастерской.

Ах, да! Я же не сказал, что у меня есть своя небольшая мастерская – я переоборудовал под нее кладовку. Там есть все необходимые инструменты и токарный станок. Иногда я в ней собираю всякие штучки.

Короче, винтовка – это мое второе развлечение после ящика. Из нее я стреляю по автомобилям и по людям. Нет, я их, конечно, не убиваю – винтовка-то пневматическая, хотя и очень убойная (мастер я хороший, простите за излишнюю нескромность) – просто немного развлекаюсь. Вы и представить себе не можете лицо человека, когда ему в жопу внезапно впивается пулька. Или еще куда. Очень забавно.

Хотя я был бы совершенно не против, если бы эти уроды умирали после моих метких выстрелов. Ненавижу людей. Может, меня посчитают фашистом, но я считаю, что все убийцы и маньяки – это своего рода санитары леса. Они держат численность хомо сапиенс в норме. Иначе людей было бы чересчур много, и они толкали бы друг друга локтями, они потели бы и воняли.

Беда в том, что доставать комплектующие для огнестрельного оружия в моем положении просто нереально. Только поэтому моя винтовка пневматическая.

Я сказал, что живу один, но это не совсем так: каждый день ко мне приходит дура –социальная работница. Все время спрашивает, как у меня дела. Так и хочется ответить: “Было б круто, если ты бы мне дала”. Какая ей разница? Это моя жизнь и только моя.

Она сидит часа по два и курит на кухне. Мы с ней почти не разговариваем. Она приносит мне жратву и лекарства.

Мои родители от меня отказались, когда мне не было и года. Им был не нужен ребенок-калека, я их понимаю. Я вырос в детдоме. Представляете, каково такому как я в детдоме? Ни хрена вы не представляете!

Я постоянно был объектом насмешек и издевательств со стороны моих сверстников. У этих ублюдков был любимый прикол: разогнать мою коляску по коридору и спустить по лестнице. Я потом по несколько недель отлеживался, весь один сплошной синяк. Воспитателям говорил, что, типа, сам случайно навернулся. Они, может, и догадывались, где на самом деле собака зарыта, но им было по барабану.

Я ненавидел, когда меня жалели. Я был неразговорчив и угрюм. За это меня не любили. Я отвечал тем же. Как только я там не сдох? Наверное, лучше было бы сдохнуть.

Такие вот дела. Иногда ко мне еще заходят соседи. Узнать, типа, как я поживаю и не нужно ли мне чем-нибудь помочь. Только на самом деле прекрасно видно, что им до меня дела еще меньше, чем детдомовским воспитателям или социальной дуре.

Сегодня я проснулся без четверти девять. Посмотрел на часы и снова закрыл глаза. Сосчитал до десяти. Потом еще раз сосчитал до десяти. И еще раз. Открыл глаза.

Солнце ломилось сквозь мутные грязные стекла. Мне все некогда их помыть, да и незачем. В гости ко мне все равно никто не ходит.

Нашарил рукой свою коляску рядом с кроватью. На ней неопрятным комом лежала моя одежда. Я откинул с себя одеяло.

Сухие палки моих ног беспомощно покоились на простыне. Иного сравнения я придумать не мог. Именно палки. Бесполезные, словно сучья, брошенные на лесной вырубке.

Впрочем, это фигня. Я привык с этим жить и не напрягаюсь. Я начал медленно натягивать свою одежду.

Самое проблемное – это джинсы. В детдоме меня одевали воспитатели, но с тех пор, как я живу один, мне пришлось выработать несколько хитрых приемов для того, чтобы мои ноги тоже были покрыты одеждой.

Дальше все как по маслу. Футболка с портретами биттлов, а следом рубашка. Гранджевая рубаха в клеточку.

Итак, я одет. Руками отрываю себя от кровати и перемещаюсь в коляску. Руки у меня что надо. В армрестлинг меня так просто не победишь.

Я занял свой трон на колесах. Слышно, как на улице разноголосо поют птицы. По серой пыльной поверхности шкафа скользит косой луч.

Туалет. Аккуратно, чтобы не обмочить себя и пол, справляю нужду. Застегиваю ширинку. Нажимаю на слив. В ответ несется веселое утробное бульканье.

Ящик у меня один. Для удобства помещен на кухне. Здесь же находится мой тир.

Нажимаю на кнопку. Загорается экран, динамики наполняются густым звуком. Утренние новости. Часа три, как рассвело, а в Большом мире уже кого-то убили. Поделом.

Щелкаю каналы. Большой мир, мир без меня, живет своей жизнью. Везде утренние программы или новости. Переключаю на MTV. Неизвестный мне клип, в котором какой-то женоподобный урод поет совершенную лабуду. Хорошо хоть музыка приятная.

Мою лицо в холодной струе из-под крана. Здесь же в раковине грязная посуда. Тарелки, кастрюля с окаменевшей на эмалированных стенках гречневой шелухой. Надо бы все это помыть. Вот только что-то в лом.

По MTV крутят уже новую песню. Как и предыдущая, эта, по всей видимости, также является свежим хитом – я ее до сего момента не слышал. Все остальные, поверьте мне, я знаю наизусть.

Да, вы, наверное, спросите, откуда у меня эта хата? Тут дело простое.

Уже в конце моего пребывания в детдоме, когда воспитатели решали, что со мной дальше делать, на мое счастье вдруг объявилась бабушка по материнской линии. Как оказалось, она не простила моим родителям того, что они в свое время сбагрили калеку в детдом, и все эти годы старательно меня искала. Правда, поиски в виду ряда объективных затруднений дались бабушке нелегко, но следует отдать ей должное: в конце концов, она меня все-таки нашла.

После разрешения ряда формальностей, мы с бабулей зажили, в общем-то, ништяк, правда она довольно быстро двинула коней, ибо была уже старая, да и годы поисков подточили ее здоровье. Напоследок бабушка написала завещание на мое имя. Дочке же своей – моей матери – она показала большой болт. Так и сказала: «Хуй она что получит, нечего было Олега бросать». Олег – это, типа, я. Так и остался я один, зато с хатой в центре города. Земля тебе пухом, бабуля!

Хата однокомнатная, большую часть времени я провожу на кухне. Жру и смотрю ящик. В комнате я только сплю. И еще храню винтовку.

По ящику крутят концертный клип немцев Rammstein – «Engel». Мне нравится эта группа. Хорошая музыка, жесткая. Я закрываю кран и еду к холодильнику.

Одиночество многому учит. Ты привыкаешь быть один на один с собой и получать от этого кайф. Это круче тупого общества, где никто никому не нужен, и каждый думает лишь о своей потной вонючей жопе. Я открываю белую дверцу холодильника, увешанную цветными магнитами с изображениями америкосовских мультяшек.

Социальная дура опять купила сраные сосиски и гречку. Я же говорил ей, что меня уже тошнит от них. Одним словом – дура.

На хрен жрать не буду. Лучше поставлю чайник. Пожру потом, все равно сейчас не очень хочется.

Солнечный свет лениво ползет по домам за окном. Во дворе вопит сигнализация чьей-то машины. Ненавижу сигнализации.

Так вот я всю жизнь один. Я, можно сказать, сам себе общество, этакий минимир. Думаю, главная беда людей как раз и заключается в том, что их слишком много. Им нужно выживать. Выживать, выживая других из своего ареала. Им нужно бороться. Чем их больше, тем с большим количеством себе подобных им приходится бороться. Они привыкают к борьбе. Они замыкаются в себе. Они всегда ждут удара, поэтому напряжены. Они могут доверять только самим себе и больше никому. Люди всегда одиноки. Одиночество – единственно верный способ выживания в человеческом океане. И еще ненависть.

Моя ненависть к ним. За то, что у них чуть больше возможностей. А вернее, за то, что им, по сути, на халяву досталось большее количество возможностей, чем мне. Мне за свои возможности всегда приходилось бороться самому.

Блин, агрессивная музыка наводит на агрессивные мысли. Все это туфта полная. Нужно расслабиться. Но не тут-то было. Кто-то звонит в дверь.

Я нехотя разворачиваю коляску, еду в коридор. Открываю дверь. На пороге стоит какой-то пьяный мужик и что-то говорит, но разобрать, что именно, невозможно.

- Вы, наверное, ошиблись, - говорю я и закрываю дверь.

Не проходит и минуты, как в дверь снова раздается звонок. Тот же самый мужик. Ну, уж нет! Я не позволю портить себе с утра настроение. Бью кулаком ему по яйцам и снова закрываю дверь. Теперь уже надолго. Потому что мужик больше не звонит.

Стараюсь не психовать из-за этого придурка. Насвистываю все тот же Rammstein. Помогает. Чайник на кухне закипел.

Пью чай и смотрю ящик. На экране передача про Африку, канал Discovery. Я год копил деньги и купил себе спутниковую антенну через Телемагазин, теперь у меня больше ста каналов.

За окном сосед с третьего этажа заводит машину. Собирается на работу. Я отставляю кружку с чаем и выезжаю из-за стола. Еду в комнату. Там, в шкафу, позади вешалок с одеждой стоит моя винтовка. Я достаю ее. Нежно провожу рукой по стволу, трогаю спусковой крючок. Моя красавица!

Снова еду на кухню. Подъезжаю к окну. Дотягиваюсь до стола и беру кружку с чаем. Делаю глоток остывающего напитка. Ставлю кружку на подоконник. Вскидываю винтовку, приклад упирается в плечо. Смотрю в оптический прицел. Сосед склонился над капотом своей «шестерки». Навожу винтовку на его затылок. Представляете, каково, наверное, чувствовать, что твой затылок находится в прицеле чьей-то винтовки! Хотя сосед ни фига не чувствует. Он просто копается в моторе и собирается на свою долбаную работу.

Перевожу взгляд на его жопу. Отъел же, мудила, себе батоны! Я нажимаю на спуск. Раздается холостой щелчок. Считайте, что он убит. Точнее, он вовсю орет и сжимает руками свою поврежденную ягодицу.

На самом деле он захлопывает крышку капота, садится в тачку и уезжает. Все просто – время большой охоты еще не пришло. Так, просто тренировка. Холостой выстрел.

Я глотаю чай. По ящику показывают сафари. Несколько чуваков на джипах гонятся за львом и стреляют в него из ружей. Они тоже охотники, как и я. И они-то уж точно стреляют не холостыми.

Вот бы мне устроить такое сафари! Только мишенью будет не лев, а многочисленные уроды-соседи и тупые прохожие с самоуверенными лицами. А также тачки с вонючей вечно-орущей-воющей-пердящей сигнализацией. И бичи, собирающие бутылки под окнами моего дома. И участковый, у которого в соседнем подъезде опорный пункт. И все-все-все ублюдки, которые считают ящик самым дерьмовым изобретением человечества.

Всех их я бы с удовольствием сделал своими жертвами, точно говорю.

Щелкаю на другой канал. Фигня. Другой. То же самое. На третьем – повтор какого-то ток-шоу. Ненавижу все эти базары о политике и искусстве. Все это дерьмо полнейшее.

В просвете между шторами раздается неровное гудение, похожее на звук мотора. Крупная муха садится в ложбинку между складками штор и начинает шевелить усиками. Я беру с холодильника газету и осторожно выбираюсь из-за стола. Чуть слышно поскрипывают втулки колес моей коляски. Я заношу руку с газетой. Черная тень взмывает в воздух с проворством боевого вертолета и начинает кружить над моей головой. Я замираю. Муха дает несколько кругов, выбирая место для посадки. Опускается мне на плечо. Я слышу, как вхолостую работают ее крылья. Муха бороздит шерстяной аэродром моей рубашки, потом с усиливающимся гулом взмывает в воздух и снова приземляется на шторы.

На этот раз я не ошибаюсь. Точный удар, резкий как выстрел. Из динамика телевизора несется грохот порохового взрыва, щелчок вылетающей из патронника гильзы. Моя жертва повержена. Я аккуратно наклоняюсь, беру черный членистый трупик пальцами и кладу его на подоконник. Здесь уже несколько десятков таких же, только засохших и сморщенных.

Праздную победу глотком крепкого чая. Я не употребляю алкоголь. Ненавижу пьяниц и алкашей, они мои излюбленные жертвы. Эти вонючие пресмыкающиеся, которые вздрагивают от боли, когда пулька вонзается в их плоть, и тупыми, животными глазами шарят вокруг, надеясь отыскать обидчика. Их опухшие лица при этом становятся обиженно-насупленными как у детей и глаза начинают слезиться.

Голоса и музыка, доносящиеся из телевизора сливаются в одну ритуальную песню. Песню, славящую мою победу над насекомым.

Вообще есть у меня такой прикол: просто переключать каналы один за другим и слушать то, что несется из динамиков. Иногда получается очень забавно. Что-то типа:

Просто, просто верить – это не просто. Посмертные фото тех, кто добровольно или по принуждению пополнил легион смертниц. Садизм какой-то! После этого даже работать не хочется. Что это у вас с рукой? Ерунда. Пентурикио – матерь в голубом. Большое спасибо всем тем, кто за меня болел. Туда по имеющейся информации затесалось множество боевиков, которые желали сотрудничать. Они пришли сюда снова и привели новых людей. Лечит и укрепляет десны. Пополнить запасы хлорки. И мокрыми дрова брал и спичку: раз, два, три. Дайте мне возможность обследовать его. Я должен быть уверен. Не стоит рисковать. Как какой? У вас разве нет сведений? Вкусное ощущение чистоты! Ягодичный жир. Мы возьмем его за задницу. Хватит портить воздух. Классическим романом или легким флиртом. Будут ли это пикантные отношения? Та же самая ситуация получается. Она живет не в своей квартире. Теперь и песочница побольше, и игрушки интересней. А что это за телега? А это я, барин, песочку привозил… Я предлагаю для перевозки грузов воспользоваться дипломатической почтой. Давайте обсудим детали. Бесплатный кредит на двенадцать месяцев. Лучшая подруга. Я в твоем стоял подъезде. Вот что значит интеллигентное животное. Она сказала, что ей нужен муж. У вас есть молочные косточки? Я просто люблю поезда. Он прожил остаток жизни как овощ. Разговор шел на повышенных тонах.

И это можно слушать до бесконечности. Телевидение – это искусство, искусство из ничего создавать все, из горы глупых и бессмысленных фраз создавать чудо. Это реальность для тех, у кого нет своей. Для таких как я. Это единственно честный мир тотального вранья.

Я смотрю в окно. По пыльной улице вереницей идут люди, толкаясь, не смотря друг другу в глаза. Отсюда, из моей кухни, они кажутся нелепыми фигурками на экране телевизора. Их мир – глупое, марионеточное телевидение. Они называют его реальностью. Я называю реальностью телевизор. Он не покушается на звание самого честного и подлинного, у него нет ни правды, ни лжи.

Философия здесь ни при чем. Поживите в одиночестве – и вы оцените преимущества изоляции. Для меня это просто кайф – жить и играть с самим собой. Играть с этими игрушками, которые разбросаны за окном, на экране телевизора под названием мир.

За стеной кто-то кашляет, а по MTV показывают клип Эминема. От чая осталась только коричневая жижа на дне кружки. Поверженная муха медленно засыхает на подоконнике. Я закрываю глаза и наслаждаюсь одиночеством. Вам этого не понять.

Я наливаю себе еще чаю. Время медленно ползет, как животное с перебитым позвоночником. Глотаю горячую коричневую жидкость, до начала охоты еще есть время. Я не спешу. Это самое интересное – ждать охоты.

Утро плавно вытекает из городской тени, набирая тепла и света, переливается в день, сухой и тягостный, покрытый пылью, пропитанный человеческим гомоном и выхлопными газами. День и в телевизионной сетке – самое вялое время, словно бы его тоже наполняет этот густой душный воздух, раскаленный солнцем. Я просто смотрю первый попавшийся мне сериал. Я не знаю ни одного его героя, ни сюжета – да это и не важно. Телевизионная дрема окутывает меня, словно тягучая болотная жижа.

Проходит час, а за ним и другой. Солнце перебирается по стенам домов за окном, по обоям на моей кухне. Я закрыл глаза и слушаю то, что вылетает из динамиков моего телевизора.

Внезапно раздается звонок в дверь. Протяжный, требовательный и в то же время глухой, стыдящийся собственной бессмысленности. Спорим, это социальная дура?

Нарушив мой покой всего один раз, звонок замолкает: тот, кто за дверью не сильно-то хочет меня видеть; для него это просто обременительная миссия, которую приходится выполнять изо дня в день, бесполезная и гнетущая как головная боль, наполненная смутным желанием однажды не дозвониться и сбросить с себя эту ношу. Ну, уж нет, я пока не согласен. Не спеша выезжаю в коридор и не спеша же открываю дверь..

Социальная работница, Анна Сергеевна, та самая социальная дура, мой ангел-хранитель, ниспосланный государством мне на помощь, стоит на пороге, вид у нее усталый и отрешенный.

- Здравствуйте, - говорю я и отъезжаю от двери, освобождая проход. Она кивает, заносит пакеты с продуктами и заходит сама.

- Здравствуй, Олег. Как твои дела?

Она в принципе еще ничего. Ей, наверное, немного за сорок. Не знаю, есть ли у нее муж и семья. Не спрашивал. Наверное, нет – обручального кольца я не видел. Хотя, может, она его просто не носит. И мы практически не общаемся.

- Нормально.

- Я вот тебе еды принесла.

Она идет на кухню со своими долбаными пакетами. Я еду следом. На кухне шумит телевизор. Она косится на раковину, полную грязной посуды. Я говорю:

- Да вот все руки не доходят ее помыть.

Она молча подвигает себе табуретку и садится. Достает пачку сигарет, извлекает одну и закуривает.

- Что там по телевизору?

- Не знаю, - вру я, - не смотрел.

- Говорят, сегодня опять что-то взорвали.

Черт, может, и взорвали – каждый день что-то взрывают – и что с того, неужели телевизор нужен только для того, чтобы узнавать из него о том, что где-то что-то взорвали?

- Не знаю, - пожимаю плечами я.

- Людей погибших жалко.

Никого тебе не жалко. И не надо рассказывать. Не за что их жалеть, себя пожалей. Твоя профессия – не жалость, твоя профессия – видимость жалости. Мне вот совсем не жалко.

И вообще хорошо, что ты не видела мою винтовку. Лучше бы тебе ее вовсе не видеть. Моей винтовке тоже никого не жалко, телевизору никого не жалко, даже людям там, за окном, никого не жалко. Пока они сами не стали жертвами.

Она курит, медленно втягивая никотиновый дым. Я выкладываю содержимое пакета и перекладываю продукты в холодильник. Опять сосиски. Достало!

- Деньги у телевизора рядом с вами. Спасибо. Только купите, пожалуйста, в следующий раз что-нибудь другое, а то сосиски уже надоели.

Она молчит. Отрешенно кивает. Я щелкаю на канал Discovery. Там показывают передачу про самые скоростные машины на земле. Мощные болиды летят по поверхности высохшего солевого озера. Словно пули, выпущенные из моей винтовки. Быстро и неотвратимо.

Так проходит где-то полчаса, а, может, и больше. Социальная дура курит сигарету за сигаретой, изредка мы обмениваемся короткими фразами. Потом она встает.

- Ладно, я пойду, надо зайти еще к двум людям.

- До свидания.

Я еду за ней в коридор и закрываю дверь. Странная она. Одним словом, дура. Я возвращаюсь на кухню. Невнятное бормотание телевизора с уменьшенной громкостью. Я снова переключаю на MTV. Показывают клип Бритни Спирс.

А Бритни – телка что надо. Она меня возбуждает. Дослушиваю песню и еду в туалет. Расстегиваю ширинку. Достаю член. Он встал. Представляю себе Бритни Спирс и мастурбирую. Вы не подумайте – в этом плане я абсолютно здоров. Вот только из-за моих ног вместо секса приходится обходиться более простым способом самоудовлетворения.

Кончаю, смываю и возвращаюсь на кухню. Мою руки в раковине и включаю плиту. Пора поесть по нормальному, что-то уже хочется. Набираю в единственную чистую кастрюлю воды и ставлю на плиту. Синее газовое пламя подрагивает, мелкие капли воды на поверхности кастрюли с легким потрескиванием ползут по эмалированному краю и, собравшись в кучу, медленно испаряются.

Занавески слегка подрагивают от сквозняка. Шипит, испаряясь, вода на плите. По телевизору показывают рекламу.

Телевизор предлагает покупать, приобретать и потреблять, телевизор дает шанс, телевизор создает и показывает мир. Телевизор-бог, телевизор-чудо, телевизор-шкатулка с возможностями. Возможностями, которых у меня нет там, в реальном мире.

Вообще, на самом деле, есть у меня несколько идей по поводу того, как реально изменить телевидение:

1. Ну, во-первых, людям, как ни крути, нравится смотреть на насилие, разрушение и тому подобное – поэтому-то фильмы-катастрофы, да и просто выпуски новостей, всегда вызывают повышенный интерес со стороны зрителей. Именно поэтому необходимо создать канал, на котором будут транслировать исключительно насилие и разрушение; и даже если в мире ничего такого происходить не будет, нужно будет все равно придумывать и показывать кровь и смерть. Кровь и смерть – это круто, люди от этого балдеют. Если это чужие кровь и смерть, конечно.

2. Во-вторых, на всяких там спортивных соревнованиях, например, я бы играл гимны всех участвующих стран одновременно, чтобы получалась такая чудовищная какофония, которая бы символизировала вечный мир и единение. Какофония, от которой у зрителей бы полопались барабанные перепонки.

3. И, в-третьих, я бы вообще не стал показывать передачи и фильмы про любовь, добро и все такое – Ромео и Джульетта типа и тому подобное, - все равно это никому по большему счету не нужно. Людей-то интересуют не чувства, а то, кто с кем спит и прочие интимные подробности. И на добро всякое им плевать. Больше секса, больше похоти – и никакой любви.

В общем-то, я просто хочу сделать телевидение эффективней. Кого интересует красота и гуманизм? Правильно – никого. Людям нужно шоу и шоу кровавое – поэтому все с удовольствием смотрят репортажи с полей сражений очередной войны. Войны, которая преследует, конечно же, гуманистические цели – войны, которая удовлетворяет человеческую страсть к чужой боли и отчаянию.

Нет, я не хочу сказать, что нужно затопить телевизионные экраны кровью, просто надо показывать ее более осмысленно, что ли. Говоря, типа, смотрите: это же круто, вам это нравится, ну не врите себе, ведь нравится же, а? Кому не нравится?

А раз нравится всем – вот и смотрите себе на здоровье. Смотрите снова и снова, освобождайте свой первобытный страх, утоляйте свою древнюю жажду. Смотрите на чужую боль и чужое горе. Смотрите и оправдывайте зло, творящееся в мире: воровство, коррупцию, все эти политические игры, псевдодемократию, тотальное вранье и насилие, безработицу, вонючую социальную систему, бессмысленные реформы.

Это лучше дешевых голливудских пугалок. Это то, что живет в нас. Это самое крутое реалити-шоу, которое творится на телевизионном экране под названием мир. Да, вот так бы я изменил телевидение.

В это время вода в кастрюле начинает кипеть. Белая пена поднимается из-под крышки. Я беру пачку макарон – наконец-то социальная дура купила не гречку – и высыпаю ее содержимое в кастрюлю. Реклама кончилась, и теперь играет группа Корн.

День в самом разгаре, весь город и весь мир в движении. Но только не я. И я не парюсь.

Я на своей волне; я тоже двигаюсь, но по своей оси и со своей, удобной для меня, скоростью. Мне так проще, да и по-другому я все равно не смогу. Я просто смотрю телевизор и готовлю жратву.

А потом сажусь есть. И снова смотрю телевизор. Солнце бросает тусклый отблеск на экран. Солнце скользит по занавескам. Я доедаю макароны и понимаю, что хочу спать. Бросаю тарелку в раковину и еду в комнату. Ложусь, не раздеваясь, и сон настигает меня моментально.

Сны подобны телевидению. Густая патока сна обволакивает тебя, втягивает, начинает показывать свои программы. Плавно движутся неясные образы, вспыхивают мимолетные сюжеты, появляются их герои. Кажется, что ты участник какого-то шоу, непонятного и при этом колоссального по масштабам. Здесь нет ведущего, есть только зрители. Молчаливые, но причастные. Во сне каждый может стать чем-то большим, чем является. Как и на телевидении.

Я просыпаюсь около семи часов вечера. Комнату окутывает легкая неплотная тень, солнечный свет за окнами потускнел, словно заляпанный руками кусок металла. Время моей охоты близится.

Слезаю с кровати, сажусь в свою коляску и направляюсь к шкафу. Достаю винтовку, нежно глажу ее холодную поверхность. Ну, что, красавица, споем сегодня нашу любимую песню?

Я еду на кухню. По телевизору показывают вечернее ток-шоу, сборище серого сброда, глупое и бесполезное. Я подъезжаю к окну и отворяю боковую створку.

Вечерний ветер врывается в кухню, шевеля занавески, словно огромные листья сказочных деревьев или паруса невидимой каравеллы. Тени глубокими морщинами легли на кожу улицы. Толпа оживленно ползет в разные стороны, глупая-глупая гусеница-толпа, глупая как любое вечернее ток-шоу.

Я осторожно высовываю ствол винтовки в окно – так, чтобы с улицы его было незаметно. Я чувствую, как слегка подрагивает в моих руках оружие, влекомое земным притяжением. Чувствую, как с нарастающим напряжением колотится мое сердце. Колотится в предвкушении лучшего шоу в моей жизни. Я выстрелю в телевизор мира. Стану его героем, незаметным, но от того не менее сильным и властным.

Я поглаживаю приклад, пальцы тянутся к спусковому крючку. Всему свое время, всему свое время, мои дорогие! Я приближаю глаз к оптическому прицелу.

О, как это круто видеть мир сквозь оптический прицел винтовки. Словно на экране телевизора, только телевизора куда более живого, движущегося, пульсирующего. Я вижу толпу почти в упор, ее колыхание, похожее на колыхание желе или медузы на поверхности океана (а ведь я видел все это лишь по телевизору…); пальцы потеют, пальцы только ждут сигнала мозга.

Я шарю взглядом по толпе, выискивая сегодняшнюю жертву. Женщина с ребенком – неинтересно. Толстый тип, красный, разморенный ходьбой и вечерней духотой, - это уже намного круче. Но все-таки сегодня хочется не этого.

Нужно найти человека, обычного во всех смыслах человека, задавленного грузом повседневных хлопот, погрязшего в этом жестоком по отношению к нему мире, зрителя – да, именно зрителя! – наблюдающего это глупое шоу, только наблюдающего – неспособного что-либо изменить. Вот кто должен стать моей жертвой.

Моя винтовка, пульсируя, ищет свою мишень. Одна за другой промелькивают человеческие головы: стриженные и патлатые, седые и крашенные, грязные и зализанные лаком, стянутые заколками или бантами, прикрытые кепи или шляпами – такие уязвимые, такие болезненные. Переполненные страхом изнутри. Страхом за собственный покой.

Пропускаю мимо двух-трех человек. Не те. Упираюсь взглядом в человека в сером костюме, клерка или что-то типа того: вид у него потрепанный и усталый, вид у него такой, что я ни на секунду не сомневаюсь – это именно то, что я искал.

Я вижу его насквозь. Постылая рутинная работа, недовольство заработной платой, частые конфликты с начальством, неурядицы в семье, невозможность что-то изменить. Порочный круг, замкнувший в себе одну никчемную судьбу и потихоньку сводящий ее на нет, – все это я замечаю за каких-нибудь пару секунд. И я уже знаю свою жертву.

Я слежу за ним, выбирая место, где я точно попаду в него, не задев никого другого. Навожу прицел на его шею. Мелькают смазанные силуэты и тени. Проносятся машины.

И вот он выходит на более или менее свободное от людской толкотни место. И тогда я нажимаю на спуск.

Сухой щелчок. Пуля уходит в пространство. The show must go on!

Позади меня шумят динамики телевизора, все то же вечернее ток-шоу, впереди мерцает экран этого серого и некрасивого мира. Экран, на котором теряет равновесие несчастный герой глупого шоу под названием жизнь, и с гримасой неописуемой боли летит на асфальт. Мне кажется, что я даже вижу огромную красную опухоль у него на шее. Я вижу его боль, во всяком случае.

Я отъезжаю от окна и захлопываю створку. Задергиваю занавеску. Винтовка в руках слегка подрагивает. Она, как и я, в экстазе. Мы делаем такое шоу, которое не под силу даже телевизионщикам.

Я включаю чайник, щелкаю на MTV и еду в комнату. Прячу винтовку в шкафу. Смотрю на часы: без четверти восемь.

Внезапно смеюсь и со смехом возвращаюсь на кухню. Нет, что ни говорите, а я счастлив. Даже со всеми своими недостатками.

Доедаю холодные макароны, пью чай и смотрю клипы. Джастин Тимберлейк, Ашер и Мэрилин Мэнсон. Этот чувак мне нравится больше всех. Похоже, он ненавидит мир так же, как и я.

Проходит часа два, а то и больше. Я щелкаю каналы, где вечерние новости сменяются глупыми проходными фильмами или бесконечными мыльными сериалами, мелькают музыкальные клипы с новыми и старыми звездами; по Discovery передача про Космос, эту я смотрю до конца. А потом снова MTV. Наблюдаю своих виртуальных певцов и певиц. Звезд моего личного Космоса.

Солнце закатывается за крыши домов и тонет в холодной и печальной дымке. Сумерки наползают массивные, свинцовые.

Я думаю о том чуваке, которого сегодня подстрелил. Наверное, он летел на асфальт, недоумевая, судорожно пытаясь понять, откуда эта резкая беспричинная боль в шее, откуда этот животный страх за свою жизнь, ледяным комком холодящий живот. Я прямо-таки вижу, как он шарит глазами по сторонам, ища и не находя обидчика, своего палача, как трет больное и опухшее место, как валяется его дипломат, открывшийся и обнаруживший свое стыдливое нутро, набитое разными бумагами. Мне его не жаль. Просто не жаль и все.

Мое шоу закончено, как и кончен этот день. Ночь лежит за окном, холодная и мрачная, словно фильм ужасов. Ветер колотится в стекла, просится в дом. Телевизионное вещание словно замедляется, теряя засыпающих с пультами дистанционного управления в руках зрителей, заполняется тягучим однообразием ночного эфира.

Я решаю, что помою посуду завтра. Вместо этого смотрю какой-то нудный фильм с Жан-Клодтом Ван Даммом в главной роли. Моя винтовка уже спит, ожидая завтрашнего дня и новой охоты. Я тоже его с нетерпением жду. Я же говорю, телевизор и винтовка – для меня все.

Зажигается и гаснет свет в чужих окнах, в этом чужом безразличном городе. Один за другим прекращают свое вещание на ночь телевизионные каналы. Остается только MTV и Discovery, но и то и другое мне за сегодняшний день порядком надоело. Я понимаю, что пора ложиться спать.

Напоследок выпиваю еще одну кружку горячего чая, еду в туалет, потом в ванную комнату: чищу там зубы, и возвращаюсь на кухню. Выключаю телевизор, смотрю, как медленно гаснет экран, закрывая ворота в свой удивительный мир.

Еду в комнату, раздеваюсь и ложусь. Выключив свет, некоторое время ворочаюсь, выбирая удобную позицию, затем оказываюсь на спине и смотрю в потолок. Потолок в сумеречном свечении уличных фонарей, слабо проникающем сквозь стекла и занавески, похож на погасший экран телевизора. Пустой и безжизненный.

Я закрываю глаза и думаю о том, что было бы хорошо, если бы мне приснилась сегодняшняя охота. Я бы снова увидел глаза того человека: глаза, полные боли и страха. Я бы снова, пусть и на короткое время, стал его властелином…

Как видите, я научился жить со своим физическим недостатком, проглотив эту жестокую насмешку судьбы. Более того, я смог в какой-то мере побороть судьбу, став крутым героем с винтовкой. Что бы я делал без нее?

Впрочем, у меня ведь еще есть телевизор.

ПМ

9-мм пистолет Макарова является личным оружием нападения и защиты, предназначенным для поражения противника на коротких расстояниях.

«Наставление по стрелковому делу.

9-мм пистолет Макарова»

Убийца ждал депутата Виктора Митрофанова в подъезде его дома. Он поднялся этажом выше митрофановской квартиры и курил на лестничной площадке. На часах было без пяти шесть, Митрофанов обычно приезжал в начале седьмого.

Он смотрел в окно на площадку двора, из-за домов близоруко щурилось вечернее солнце. Время тянулось медленно, убийца ронял пепел на бетонный пол и посматривал на часы.

Затушив окурок и отправив его в мусоропровод, он нащупал в кармане пистолет. Пистолет был холодным. Оглядевшись по сторонам, убийца осторожно достал его проверить все ли в порядке.

Пистолет системы Макарова нервно сверкнул в косых лучах солнца, падающих из окна. Убийца вытащил обойму и еще раз убедился, что она заряжена патронами. Потом вернул обойму на место, взвел курок и убрал пистолет обратно в карман.

На улице послышался звук подъезжающей машины. Убийца еще раз посмотрел в окно. Машина Митрофанова остановилась напротив парадной, он узнал ее. Из нее вышел депутат с портфелем в руке. Он не пользовался услугами охраны, убийце это было известно. Попрощавшись с шофером, депутат направился к входной двери в парадную.

Через несколько секунд внизу раздался звук открывающейся двери. Потом частые шаги по лестнице. Загудел механизм вызванного лифта. Убийца услышал, как кабина заскрежетала по шахте, спускаясь с верхних этажей. Он сжал пистолет в кармане покрепче и спустился на этаж Митрофанова. Встав за трубой мусоропровода – так, чтобы его не было видно от дверей лифта – он принялся ждать.

Лифт остановился, и убийца услышал сдавленный стон открывающихся створок. Депутат вышел и шаркающей походкой направился к двери в свою квартиру. Убийца услышал, как забряцали ключи на связке, и вышел из своего укрытия. Он быстро подошел к депутату и, когда тот обернулся, привлеченный звуком его шагов, сделал два выстрела в голову. Послышались два громких хлопка, лицо депутата моментально превратилось в месиво из мозгов и крови, и Митрофанов стал оседать на пол. Убийца развернулся и быстро зашел в лифт, на ходу убирая пистолет в карман.

Он убивал не в первый раз, однако все равно нервничал. Лишь когда лифт спустился на первый этаж, и он вышел из парадной, убийца успокоился. В лицо ударил солнечный свет, и напряжение прошло. Быстрым шагом он направился прочь.

Он прошел два квартала и вышел на оживленный проспект. Мимо шли люди и ехали машины. Убийца закурил и направился в сторону троллейбусной остановки.

На остановке был киоск, он купил газету. Быстро пробежал взглядом по первой странице и открыл спортивную колонку. Он читал только ее.

Вскоре подъехал троллейбус, и убийца зашел в него. В конце салона было свободное место, он сел на него и углубился в чтение. Когда подошел кондуктор, купил билет и продолжил читать. Команда по футболу, за которую он болел, уже несколько матчей подряд выигрывала, и это его радовало.

Он проехал через полгорода и вышел недалеко от железнодорожного вокзала. Газету небрежно выкинул в урну, больше она ему была не нужна.

Убийца нащупал в кармане пистолет, пистолет ответил его прикосновению металлической прохладой, в которой чувствовалась неодушевленная уверенность предмета, способного лишать человека жизни. Он любил такие предметы.

Убийца поднялся на виадук, который вел через железнодорожные пути в сторону вокзала. На виадуке было пустынно, внизу громыхал товарный поезд. Убийца поравнялся с ним, достал из кармана пистолет и, тщательно протерев его рукавом, бросил вниз.

Пистолет напоследок сверкнул на солнце и исчез. Убийца, не оборачиваясь, пошел дальше, доставая сигарету. Дело было сделано.

Когда товарняк прогромыхал мимо, Колян шагнул на рельсы. Над ним возвышалась железобетонная конструкция виадука, отбрасывавшая огромную косую тень, похожую на мазутное пятно.

Колян подрабатывал возле железнодорожного вокзала на разгрузке вагонов и сейчас шел с работы домой. Он пинал ногами щебенку, разбросанную по насыпи. Внезапно его внимание привлек отбросивший отблеск металлический предмет в нескольких шагах от него.

Колян подошел поближе и увидел, что на земле лежит пистолет. Он огляделся по сторонам. Никого. Колян нагнулся и поднял пистолет.

Пистолет был холодный. На корпусе имелись насечки, на рукояти звездочка. Подросток немного разбирался в оружии и опознал пистолет системы Макарова, вроде тех, какие носят менты. Не было сомнений, что ствол – настоящий.

Колян повертел оружие в руках, прикинул вес, потом внимательно осмотрел корпус и рукоятку. Все целое, в масле. Сто процентов настоящий, однозначно не пневматика и не учебный муляж. Он осторожно нажал на защелку в основании рукоятки, магазин поехал вниз. Пистолет был заряжен, не хватало только двух патронов. Вот так находка! Колян захлопнул магазин на место.

Еще раз оглядевшись и, удостоверившись, что его сейчас никто не видит, подросток убрал пистолет в карман. Он пока не знал, что с ним делать, но, был уверен, что оружие, как минимум, можно продать, а лишние деньги Коляну не помешали бы.

Он спокойно пошел дальше, перешагивая через рельсы, и вскоре вышел к черным баракам складов. Он прошел мимо них, затем миновал несколько старых вагонов без колес, стоящих прямо на земле. За железной дорогой начинался район, в котором Колян жил.

Внезапно его окрикнули, Колян обернулся. Метрах в пятидесяти от него стоял его давний враг – Витек по прозвищу Гном со своими дружками. Подростки враждовали уже давно, и радоваться этой встрече не приходилось. Колян был уверен, что Гном сотоварищи специально подкарауливали его, прячась в брошенных вагонах без колес.

Бежать было бесполезно, Колян ждал. Гном со своей шайкой медленно приближались к нему. На их лицах играли неприятные ухмылки.

Стоя и, задумчиво глядя на неприятелей, Колян оценивал свои перспективы. Перспективы были туманны. Меньше всего на свете ему сейчас хотелось общаться с Гномом.

Идею с побегом он отбросил еще до этого – все равно догонят, их много – а других в голову не приходило. Проклятый Гном – будь он неладен!..

Тем временем враги поравнялись с Коляном.

- Я же, кажется, предупреждал тебя в прошлый раз, - сухо процедил Гном вместо приветствия и сплюнул сквозь зубы, - это наш район и тебе здесь ловить нечего. Так почему, спрашивается, мы снова встречаемся?

- Где хочу, там и хожу, - угрюмо ответил Колян.

Гном издевательски улыбнулся и достал сигарету. Повертел ее в желтых от никотина пальцах и сунул в рот. Тут же один из его шестерок услужливо поднес зажигалку. Гном прикурил, затянулся и выпустил облако дыма Коляну в лицо.

- Нет, бля, вы слышали? – обернулся он к своим сатрапам, - пацан решил, что может ходить, где хочет, без нашего разрешения. – И он гнусно рассмеялся. Следом засмеялись и его дружки. – Ты можешь ходить только там, где я тебе разрешу, - успокоившись, сказал Гном Коляну, и Колян почувствовал, как капельки слюны из гномьего рта попали ему на щеку, от чего стало неприятно вдвойне.

- Мне домой надо, - тихо произнес Колян и понял, как глупо это прозвучало.

Гном вновь заулыбался.

- Ну, это уже я решу, когда тебе домой надо, - ехидно сказал он, - вот заплатишь за проход и пойдешь, куда хочешь, правильно говорю, мужики? – и он обернулся к своим. Те согласно закивали.

Колян понял, что обстоятельства складываются против него. В лучшем случае он останется без сегодняшней зарплаты. В худшем… Об этом думать не хотелось. И тут внезапно он вспомнил про пистолет, который до сих пор лежал в его кармане. Как же он мог забыть!

- Ладно, - спокойно сказал Колян, - сколько заплатить?

Гном что-то прикинул в своем нехитром умишке и так же спокойно отрезал:

- Все, что есть. И не говори, что денег у тебя нет, мы видели: ты сегодня вагоны грузил.

- Хорошо, как скажешь, - сказал Колян и полез в карман. Глаза Гнома довольно сверкнули.

В последний раз. Потому что в следующее мгновение Колян достал из кармана пистолет, быстро взвел затвор знакомым из детективных сериалов движением и нажал на спусковой крючок.

Раздался грохот выстрела. Сквозь облако порохового дыма Колян увидел, как Гнома подбросило на месте, как из его рта хлынула кровь, и он стал падать на насыпь. На месте левого глаза у него зияло черное страшное отверстие.

Колян не стал ждать того, что произойдет дальше, и принялся стрелять в остальных членов гномовской банды. Те бросились врассыпную, но двое так и остались лежать на насыпи рядом с Гномом.

Колян нажимал на курок и чувствовал, как ярость, внезапно нахлынувшая на него, выходит языками пламени из пистолетного ствола, как она несется в пространстве, заключенная в оболочку пули, и настигает его врагов.

Внезапно грохот выстрелов смолк. Колян все еще жал на спусковой крючок, чисто автоматически. Патроны кончились. Шестерки Гнома убежали в сторону железнодорожного вокзала.

Подросток посмотрел на поле боя. В двух шагах от него валялся мертвый Гном, который после смерти стал как будто меньше и теперь действительно походил на сказочного коротышку. Неподалеку застыли еще два трупа. Остальные убежали.

Колян вдруг почувствовал, как на него навалилась усталость. Он развернулся и пошел по насыпи прочь, в сторону дома. В руке он по-прежнему сжимал пистолет Макарова.

Капитан Сафронов зашел в свой кабинет и сел за стол. Часы показывали без пятнадцати три ночи. Сегодня было его дежурство. Он только что вернулся с вызова и очень надеялся, что в ближайшее время его не побеспокоят. Что и говорить, район вокруг железнодорожного вокзала не зря считали одним из самых криминальных в городе. И это еще что – в центре сегодня, согласно оперативной сводке, убили депутата горсовета.

Капитан достал из кармана пачку сигарет и закурил. Клубы сигаретного дыма взвились под потолок и повисли там, словно привидение, капитан пододвинул ближе пепельницу, сделанную из обрезанного артиллерийского снаряда.

В дверь постучали. Кого еще там несет? - подумал капитан и нехотя крикнул:

- Войдите.

Дверь открылась, и в кабинет зашел лейтенант Трофимов, в руках у него были какие-то бумаги.

- Товарищ капитан, разрешите? – спросил Трофимов.

- Ну что там у тебя? - устало спросил Сафронов, прикидывая в уме, какую неприятность принес ему лейтенант.

- Только что задержали парня: в районе железнодорожного вокзала застрелил троих из пистолета, вот рапорт, - и он положил рапорт на стол перед капитаном.

Капитан пробежал глазами рапорт.

- Оружие было при нем?

- Так точно. Пистолет системы Макарова. Подходит под описание того, из которого сегодня депутата грохнули.

Сафронов тяжело вздохнул, отдохнуть не получалось.

- Тогда ведите.

- Есть! - ответил лейтенант и вышел.

Через две минуты дверь открылась, и в кабинет ввели паренька лет шестнадцати, конвоируемого сержантом ППС, следом вошел Трофимов, в руках он сжимал целлофановый пакет, в котором находился угловатый металлический предмет. Трофимов положил его на стол перед Сафроновым. Капитан угадал в пакете знакомые контуры «Пэ-Эма».

Сафронов указал пареньку садиться на стул напротив себя и сказал остальным:

- Вы можете подождать в коридоре. Я позову.

Трофимов и сержант вышли. Капитан еще раз прочитал рапорт, потом устало взглянул на паренька:

- Сорокин Николай Владимирович, девяносто четвертого года рождения. На железнодорожных путях застрелил троих: Подольского Виктора Геннадьевича, Серпухова Андрея Михайловича и Гапонова Михаила Сергеевича. – Он вздохнул. – Зачем?

- Там же все написано, - тихо сказал паренек и кивнул в сторону рапорта.

- Тут-то написано, а ты мне сам расскажи, - нахмурился капитан. Желания возиться с малолеткой не было. Тем более, по закону для полноценного допроса он должен был предоставить тому адвоката…

Паренек посмотрел куда-то мимо капитана и сказал:

- Они деньги у меня вымогали.

- И из-за этого нужно было трех людей убивать? – строго спросил Сафронов.

Паренек промолчал.

- Теперь тебя посадят, и надолго посадят, причем, разве ты этого не понимаешь? – капитан сделал паузу, - А тебе всего пятнадцать, когда выйдешь, ты же уже не человеком будешь. А родители?

- У меня только мать, - хмуро ответил паренек, - отец нас бросил.

- Ну, а матери каково, а? То, что сына посадят?

- У нее еще трое.

Спокойствие паренька выводило Сафронова из себя. Он достал еще сигарету и закурил.

- Ладно. Что сделано, того не исправишь. Пистолет где взял?

- Нашел.

- Где нашел?

- Да там и нашел. Под виадуком.

- Это который у железнодорожного вокзала?

- Ага.

- И никого там больше не видел?

- Никого.

- А взял зачем?

- Продать хотел.

- Кому?

- Кому-нибудь. Нашел бы, наверное.

- Вот и нашел… Троих в расход пустил. Ладно, завтра тебя допросят с адвокатом. Трофимов! – крикнул капитан.

Вошел Трофимов с сержантом.

- Уведите.

- Есть!

Паренька увели. Капитан потушил окурок и придвинул к себе пакет с пистолетом. Блядь, что же творится-то в мире такое – дети друг в друга стреляют. Без причин, без особых мотивов. Просто так.

Как до жизни такой дошли? Чтобы чуть что - и бах, стрелять друг в друга или с ножом кидаться. Даже не ради куска хлеба, а просто – по мелкой обиде или вообще ради прикола, как теперь говорят…

Кругом убийства, трупы. В телевизоре, на улицах. Мир, населенный трупами… Да-а-а… Еще этот депутат… Наверняка из этого ствола его и завалили…

Капитан разорвал пакет и вытащил оружие. Пистолет сверкнул в свете тусклой лампы. Сафронов повертел его в ладони. Пистолет был холодный. Как смерть. Капитан положил его на стол. Потом достал из кобуры свой «Макаров». Положил рядом. Одинаковые. Как близнецы.

Капитан развернулся на стуле, за спиной находился сейф. Он достал из кармана ключи и открыл его. В сейфе была початая бутылка водки и стакан. Сафронов поставил стакан на стол рядом с пистолетами и налил в него водки до краев. Потом убрал бутылку в сейф и закрыл его.

Он выпил водку залпом. Горло обожгло, капитан почувствовал, как по пищеводу разливается резкое водочное тепло. Он отставил стакан в сторону и взял свой «Макаров». Вытащил из него обойму. Потом достал из нее один патрон и задвинул на место. Следом вытащил обойму из второго «Макарова» и вставил в нее патрон.

- Ну, с богом, - тихо сказал капитан сам себе и приставил «ПМ» задержанного к виску. Лампочка под потолком слабо моргнула. Капитан нажал на спуск.

Рандеву с Сатаной

Итак, все было готово. Все заклинания прочтены, все молитвы возданы. Свечи, расставленные в высоких канделябрах, распространяли ровный желтоватый свет, над ними вился легкий чад. Рваные тени плясали на стенах, часы негромко тикали на стене, время приближалось к полуночи.

Сатана явился ровно без четверти двенадцать. Он возник как будто ниоткуда, воздух лишь чуть сгустился, материализуя темную субстанцию, – и вот он стоял передо мной. Никаких вам всполохов пламени и никакой серной вони. Ничего такого, что можно найти в фантастической и мистической литературе. Все это вранье дешевых писак.

Он огляделся и сделал несколько шагов ко мне. Теперь мой гость был освещен достаточно, чтобы я мог его разглядеть.

К моему великому изумлению, я не увидел ни старинного костюма, ни знаменитой бородки клинышком, ничего такого, что описывалось бы в оккультных трудах, никаких признаков избранности и высокого положения.

Да, это был уже немолодой элегантный мужчина крепкого телосложения, однако одет он был в совершенно обычный спортивный костюм, на ногах его были белые спортивные кеды известного бренда. Такого я себе не представлял. А ведь я перечитал множество книг о нем, прежде чем назначить нашу встречу.

- Здравствуйте, - сказал Сатана, - и я не услышал громовых раскатов, только мерное тиканье часов на стене.

- Здравствуйте, - ошеломленно поздоровался я в ответ, понимая, что вообще-то должен был сделать это первым. На груди у него висел большой золотой крест. Сам он был коротко стрижен, волосы на его голове стояли ежиком.

Видимо, Дьявол поймал мой обескураженный взгляд, потому что тут же улыбнулся широкой дружелюбной улыбкой:

- Думали, что я не верю в бога? – Я ничего не ответил, мое изумление все еще не проходило. Сатана же продолжил, – Но тогда позвольте вас огорчить – я в него верю. Можно присесть?

Я был настолько шокирован, что совершенно забыл о всяком гостеприимстве. Тем более, когда у меня был такой гость…

- Да-да, конечно!.. простите, я… присаживайтесь, пожалуйста, - я указал ему на кресло.

Он сел и с удовольствием похрустел костяшками, потом с улыбкой повернулся ко мне:

- Должен все объяснить. Кто бы что там не думал, но по законам формальной логики я просто обязан верить в бога. Ведь без бога не было бы меня. Но в себя-то я не могу не верить, не так ли?

Я понял, к чему он клонит.

- Да-да, абсолютно с вами согласен. Теперь мне понятно… Понятна моя ошибка.

Сатана негромко рассмеялся. Он совершенно не походил на того Князя Тьмы, чей образ был создан литературой, религиозной и художественной, не напоминал он и Сатану, запечатленного в одном из рассказов великого Марка Твена.

- К сожалению, среди людей существуют неверные представления обо мне. Мой образ искажен, как вы могли убедиться, причем достаточно сильно. Виною тому, конечно, предрассудки. А ведь я, между тем, тоже меняюсь. За те тысячелетия, что я живу, я научился не просто не отставать от моды, но и задавать ее. Не будет преувеличением сказать, что мода вообще во многом – мое изобретение…

Сатана окинул беглым взором мою комнату. Его взгляд прошелся по выступавшим из полумрака контурам мебели, остановился на стеллажах с книгами, затем перешел на мой рабочий стол. Там стояли компьютер и принтер, в беспорядке валялись исписанные листы, шариковые ручки и тому подобные атрибуты писательства.

- Писатель? – догадался он.

Я уже начинал отходить от первого шока.

- Да. Писатель-беллетрист. – Поспешно произнес я. – Простите, право, что отвлек вас от дел…

Сатана поднял руку. Я замолчал.

- Ничего. – Он смотрел на меня в упор, в его взгляде улавливались внутренняя сила и решительность. – Видите ли, я в последнее время так мало общаюсь с людьми… - Он вздохнул. – С живыми людьми, в смысле… Ну вы меня понимаете… Так вот, я так мало общаюсь с людьми, что согласился на встречу сразу же, как только получил приглашение…

Я вдруг вспомнил, что ничего не предложил гостю.

- Не хотите ли чаю или кофе?

Владыка подземного царства отрицательно покачал головой.

- Во-первых, предлагаю перейти на «ты», а, во-вторых, я бы выпил чего-нибудь покрепче. У меня, между прочим, с собой есть хороший виски. У вас такого теперь, наверное, и не достанешь…

И он достал из кармана большую металлическую фляжку с выгравированной на ней пентаграммой. Открутил пробку, сделал большой глоток и протянул емкость мне. Отказа, по всей видимости, он не принял бы. Я тоже глотнул. Внутри действительно был великолепный виски.

- Честно говоря, неважные мои дела, приятель. – Сатана вздохнул. – Прикинь, ведь еще каких-то полвека назад на меня был такой спрос, какой никому и не снился. Уж с нынешним-то не сравнишь точно. Люди продавали свои души, меняли их на вечную жизнь; просили славы, денег, власти и тому подобной ерунды… И тут вдруг за целых три года ничего. Совершенно. Пришлось разогнать ко всем чертям всю свою канцелярию за неимением дел. Боюсь, если дела и дальше так пойдут, я в скором будущем окажусь банкротом. – Он вновь хлебнул из фляжки.

- Я вам искренне сочувствую, - произнес я, - возможно, тогда мое предложение понравится вам еще больше. Это реальный шанс вновь обратить внимание человечества к вашей персоне.

- Слушай, я же сказал: давай, на «ты».

- Давайте… В смысле, давай.

- Ну, что ты там такое придумал? – Он вновь сделал большой глоток.

Я потер влажные от волнения ладони. Сатана протянул мне фляжку, я приложился к ней губами. Чертовски хороший виски!

- Как ты правильно заметил, я – писатель. Ну, там рассказики всякие, повести, романы: интригующие сюжеты, безумная любовь, плюс погони, кровища рекой и все такое. Все, что в нынешнее время приносит деньги нашему брату. Не суть. Так вот, мне пришла в голову идея написать книгу о тебе, - и, опережая ответ Сатаны, я добавил, - на мой взгляд, это, несомненно, подняло бы твою популярность…

- …И принесло бы славу тебе, - закончил Сатана, улыбаясь. Он отхлебнул виски и в очередной раз протянул фляжку мне.

Я сделал судорожный глоток, волнение не покидало меня.

- Мне приятно, что все еще есть люди, желающие снискать славы. – Сатана ухмыльнулся.

- И твой ответ…

Сатана помолчал. Потом вдруг спросил:

- У тебя есть телик?

Я был немного обескуражен этим вопросом. Князь Тьмы уходил от ответа. Я утвердительно кивнул и показал в угол комнаты: там стоял небольшой телевизор, покрытый слоем пыли, я смотрел его крайне редко.

- Включи, ночью они показывают куда более интересные вещи, нежели днем. Да и чертовой рекламы значительно меньше.

Я нашел пульт и нажал кнопку. Экран засветился, там шел какой-то фильм.

- Оставь, - Сатана властно положил ладонь мне на плечо.

Я смотрел на него. По лицу его блуждала улыбка.

- Приятель, не обижайся, но я скажу тебе «нет». Видишь ли, были и до тебя те, кто мне делал такое предложение, кстати, многие из них сейчас составляют мне компанию там, - он указал вниз, - нет-нет, не пугайся – все они умерли собственной смертью – всем им я, как и тебе, ответил отказом.

- Но почему? – спросил я, хотя прекрасно понимал, что вряд ли мой вопрос имеет смысл в данной ситуации.

- Почему? – Сатана усмехнулся, потом щелкнул пальцами, и стена моей комнаты начала плавно растворяться.

Я увидел комнату моих соседей по этажу. Кажется, это была спальня. Посреди комнаты сосед, приличный человек, если не ошибаюсь, клерк в какой-то конторе, избивал свою жену. Он что-то кричал ей – слов я не мог разобрать – потом бил, снова и снова, наотмашь, кулаками, ногами, в голову, в груди, в живот. Никогда бы не подумал, что он на такое способен.

А он все бил и бил. Жена кричала, плакала, я видел слезы, видел ее перекошенное от боли и ненависти лицо. Удары сыпались на нее, она сгибалась под ними, она уже не могла кричать, она задыхалась где-то на грани сознания. Это была самая настоящая адская пляска.

Потом он перестал ее избивать. Он схватил ее за волосы и бросил на кровать. Сорвал с нее одежду и принялся насиловать. Никогда бы не подумал: здравствуйте, как ваши дела, все такое, приличный человек.

Я посмотрел на Сатану. Он улыбался.

- Не думал, что он на такое способен?

Я отрицательно покачал головой.

- Никогда не знаешь, где попал в точку. Люди слишком многолики. А ведь есть еще и другие. Более жестокие. Более злые. И таких все больше и больше. Поэтому я и не при делах, приятель. С ними трудно конкурировать.

Кажется, я начинал понимать, что он имеет в виду. Сатана же продолжал:

- Поверь, я просто недостоин книги. Да, я был Сатаной, Дьяволом, Рогатым – как только меня не называли, имея в виду одно и то же; для одних я был непримиримым врагом, у других ходил в друзьях. Но я был таким же, как и сейчас. Всегда. Меняя облики, внутренне я не менялся, приятель. Никогда. Я был всегда более-менее предсказуем, а потому неинтересен. – Князь Тьмы сделал небольшую паузу, давая переварить услышанное, - Другое дело, вы – смертные. Сколько вы поменяли масок? Сколько дерьма вы вылили друг другу на головы? Сколько раз обманули, сколько раз убили, сколько раз предали? – На его лице вновь появилась улыбка. – Прикинь, даже меня пытались обвести вокруг пальца. Некоторым это даже удалось! – Он вздохнул, впрочем, нельзя было сказать, что он сожалеет. – Короче, как ни крути, а мне с вами не тягаться.

Сделав этот вывод, он допил виски и закрутил пробку на фляге. Свечи наполовину сгорели.

- Нет, приятель, о ком уж и писать, то о нем, - он указал в сторону соседской квартиры, стена вновь стала твердой и непроницаемой, - о таких, как твой сосед; о людях, короче…

Сатана убрал флягу в карман и поднялся с кресла.

- Ладно, приятель, еще раз: не обижайся. Теперь мне пора. Я там обещал вечернюю партию в шахматы Виктору Гюго.

Я встал вслед за ним. Сказать, что я был разочарован – значит, не сказать ничего.

- Что ж, в любом случае спасибо за визит, до свидания…

Сатана пожал мне руку.

- Бывай. Запомни, что я сказал. – И он исчез, так же внезапно, как и появился.

Я посмотрел на экран телевизора. Там шел фильм о войне. Я видел горящие хижины где-то в джунглях, солдат, стрелявших в женщин с детьми на руках. Я взял пульт и выключил телевизор. К черту его.

Я подошел к столу и сел. Компьютер находился в ждущем режиме. Я нажал на клавишу, медленно вспыхнул экран.

Собравшись с мыслями, я начал писать, чуть слышной дробью затрещали клавиши. Свой новый роман. Надеюсь, совсем скоро вы его прочтете.

Кредит

Олег вышел из офиса ровно без четверти пять. Сегодня он ушел с работы пораньше, как-никак у него был день рожденья. Попрощался с секретаршей Людой, услышав очередное поздравление, и вышел на улицу. Январский день медленно угасал вместе с солнцем, садившимся за крыши многоэтажных домов.

Он достал из кармана брелок с ключами от машины и выключил сигнализацию. Машина мигнула фарами, приветствуя своего владельца. Олег открыл дверь и сел в автомобиль. BMW, представительский класс, последняя модель, куплена в кредит на пять лет.

Олег включил зажигание. Автомобиль завелся практически бесшумно.

Проспект был оживлен, он дышал ровно и ритмично мощным потоком транспорта. Дома, покрытые налетом инея, отливали всевозможными фантасмагорическими красками приближающихся зимних сумерек.

Олег выехал со стоянки и рванул по проспекту. Машина пошла размеренно и мощно, послушная своему хозяину. Олег гордился своим автомобилем.

Направляясь к дому, он двигался в плотном гудящем потоке: к вечеру в городе образовывались пробки, особенно на подъездах к спальным районам. Многомиллионный мегаполис не справлялся с таким количеством транспорта. Но Олег не спешил, сегодня он будет дома и так раньше обычного.

Он миновал перекресток с неработающим светофором, впереди тащилась старая «копейка». Олег попытался сходу обойти ее, но «копейка» принялась маневрировать, периодически бросаясь из стороны в сторону, то сбавляя ход, то набирая скорость, словно вела с ним упорную схватку.

Олег выругался и вдавил педаль газа до упора. Машина рванула вперед со скоростью охотящейся пантеры и оставила «копейку» позади себя. Олег высунул в окно руку и показал водителю «копейки» средний палец. Вот урод, стрелять таких надо!

Он остановился возле большого супермаркета CashCarry. Купил несколько бутылок хорошего вина и бутылку дорогого виски. С продуктами дома проблем не должно было быть. А уж Катя найдет им применение, Олег знал.

Катя была его женой. Тоже менеджер и познакомились, в общем-то, на работе: Катя работала в фирме, сотрудничавшей с фирмой Олега.

Они жили вместе уже почти два года. Детей у них, правда, не было. Однако дело было совсем не в сексуальных проблемах, с этим и у Олега и у Кати все было нормально. Просто работа занимала большую часть жизни их обоих, и дети могли помешать карьерному росту.

И Олег и Катя считали, что молодость дана для того, чтобы лучше устроиться в жизни. Это была их философия. Детьми можно было обзавестись и потом.

Олег снова сел в машину и поехал к дому. Часы на приборной доске показывали половину шестого. Хорошо. Катя удивится, что он сегодня так рано. Но все важные дела в отделе улажены еще до обеда, отчет только в конце недели, все документы по проекту готовы, чего сидеть в пыльном офисе?

С первого дня совместной жизни у них был установлен особый порядок семейных отношений. Оба они считали себя прогрессивными молодыми людьми, которых сексуальная революция отнюдь не обошла стороной. Поэтому была достигнута договоренность о том, что они могут при желании гулять налево, при условии, что будет соблюдаться заранее установленная очередность: если Олег трахался с кем-нибудь помимо Кати, то следующей должна была изменить ему Катя, они все рассказывали друг другу начисто. За два года эта схема ни разу не подвела. Они были очень прогрессивными молодыми людьми. Олег этим тоже гордился. Идея была его.

Олег вырулил с проспекта на узкую улицу с односторонним движением. Машин здесь было значительно меньше. Из-за домов показалось огромное красное солнце, оно мелькнуло короткой вспышкой и растаяло за горизонтом. Синие тени легли между многоэтажек. Над магазинами загорались неоновые вывески.

Олег свернул в один из дворов. Новый жилой комплекс. Цены на квартиры в долларах, на конце несколько нулей. Квартира Олега на десятом этаже, все удобства, отделка по самому высокому европейскому стандарту, видеонаблюдение, во дворе охраняемая стоянка, куплена в кредит на пятнадцать лет.

Он поставил машину на стоянку и пошел к своему подъезду. Достал из кармана ключи. Открыл дверь в подъезд, запиликал домофон.

Олег поздоровался с консьержем. Потом прошел по коридору к стене, на которой ровными рядами висели почтовые ящики с указанием номеров квартир. Заглянул в свой почтовый ящик. Ничего. Всевозможный рекламный мусор, к которому привыкли жители типовых многоэтажек, сюда не кидали – консьерж отслеживал всех приходящих, жильцов он знал в лицо. Олег пошел к лифту.

Лифт приехал быстро. Новая модель, финская технология. Внутри все цивильно: поручни, зеркала. Ни тебе запаха мочи, ни луж блевотины как в обычных многоэтажках. Одним словом, элитный дом. Олег нажал кнопку с цифрой десять. Лифт мягко тронулся вверх.

Олег вышел из лифта и прошел по коридору. Остановился перед своей дверью. У соседей чуть слышно залаяла собака, ирландский терьер, с родословной, победитель многих конкурсов.

Соседи по коридору тоже не мудаки какие-нибудь. Банкир, редактор известного журнала, член совета директоров крупного акционерного общества, занимающего продажей цветного металла, акулы бизнеса, одним словом. Олег среди них был пока еще новичком. Но он обязательно дорастет до их уровня, это его мечта. А он умел осуществлять свои мечты.

Олег вставил ключ в замочную скважину. Дверь металлическая, звуконепроницаемая. Кредит на пятнадцать лет. Осуществленная мечта.

Он открыл дверь и вошел в прихожую. Включил свет. Навесные потолки, красивая иллюминация. Олег знал, что покупать. Он улыбнулся своим мыслям. Да, в свои двадцать шесть он уже многого добился!

Но тут улыбка внезапно покинула его лицо.

На вешалке висела чужая мужская куртка. Из спальной доносились звуки какой-то возни и тяжелое дыхание, перемежающееся тихими стонами. Олег застыл, прислушиваясь. Стоны усиливались. Он все понял.

Вне себя от ярости Олег ворвался в спальню. Катя занималась сексом с каким-то ублюдком. Они оба обернулись на звук открывающейся двери, оба в поту, возбужденные. Олег не стал ничего говорить, не стал ничего спрашивать. Он сорвал одеяло и схватил Катиного партнера за шею. Сбросил с кровати. Олег был достаточно силен, фитнесс-клуб по выходным, все дела.

Он ударил его ногой в ребра, потом в лицо. Катя завизжала, показалась первая кровь. А Олег продолжил избиение, в слепой ярости он наносил сокрушающие удары. Мужчина не сопротивлялся, он распластался на полу, пытаясь прикрыть корпус от ударов. Но Олег находил бреши и бил, снова и снова, со всей силы, пусть знает ублюдок, пусть эта сучка видит!.. Блядь, в его-то день рождения, они совсем охуели?..

Потом он внезапно остановился. Ярость ушла. Катя всхлипывала на кровати, прикрыв одеялом наготу.

Олег вспомнил, что соседи могут его услышать. Конечно, звукоизоляция, евростандарт, но вдруг… что они тогда о нем подумают? Напился в день рождения и дебоширит? Нет, он не хотел портить свою репутацию в глазах соседей. Они были серьезными людьми, а Олег хотел быть таким же, как они.

Он взглянул на незнакомого мужчину. Тот дрожал на полу, лицо его было разбито, из носа капала кровь.

- Оденьтесь, - сказал Олег, тяжело дыша, - потом умойтесь и проваливайте отсюда.

Мужчина не пошевелился. Он все еще ждал, что его будут бить.

- Я кому сказал! - повысил голос Олег, - одевайтесь и убирайтесь!

Теперь мужчина подчинился. Выйдя из ступора, он схватил свою скомканную одежду и выскользнул в коридор. Олег последовал за ним.

Под его наблюдением незнакомец умылся в ванной, затем наспех накинув куртку и натянув ботинки в прихожей, не прощаясь, быстро выскользнул в открытую дверь. Олег закрыл за ним на замок.

Вернулся в спальню. Катя все еще всхлипывала на кровати. Олег сорвал с нее одеяло.

- Сука! Как ты могла? Ведь моя же очередь была! – Олег начал кричать – Ты понимаешь, дрянь ты такая, что это была моя очередь?.. М-о-о-я! А ты взяла и нарушила порядок! Мы же договаривались, сука! Моя! Моя очередь!..

Конечно, он был прав, а она виновата: согласно их же обоюдной договоренности, негласному семейному правилу, сейчас была очередь Олега изменять Кате, все точно по установленному графику. Катя наставила рога ему в прошлый раз, секретов друг от друга они не держали.

Лучше уж так, чем скрываться друг от друга, врать и бояться быть однажды застуканным… Да и семья от этого только крепче, она защищена какой-никакой а правдой. В этом и была прогрессивность идеи за авторством Олега.

Но Катя нарушила порядок! Она спала с другим человеком не в свою очередь! Этого Олег простить не мог. Да еще и в его день рождения…

Он сел на край кровати, достал из кармана сигареты и закурил. Где же, блядь, справедливость?

Сигарета дрожала в нервных руках, пепел падал прямо на пол, туда, где была размазана кровь незнакомца. Катя перестала всхлипывать и молча лежала позади Олега.

Он почти докурил сигарету, когда Катя робко обняла его за плечи.

- Прости, Олежек, так получилось…

Но Олег уже ничего не хотел слышать. Он кинул скомканный окурок на пол, обернулся и обнял Катю.

Они занимались любовью долго, Олег умудрился кончить три раза. Потом так же долго сидели в обнимку и курили: Катя просила прощения, а Олег молчал. Обида потихоньку отпускала.

В комнате стало темно, за окном воцарилась ночь, но они не стали включать свет. Просто сидели молча и курили. Олег смотрел на пол. Кровь смешалась с пеплом и засохла. Ладно, черт с ним, подумал Олег, главное, чтобы соседи ничего не услышали, репутация важней всего.

Потом он обернулся к Кате, провел рукой по ее волосам, поцеловал, и сказал:

- Ладно, давай готовить ужин, день рожденья все-таки, я вина купил, - она улыбнулась, она замечательно улыбалась, - про этот случай забудем, считай, что я дал тебе кредит.

Манекен

Он шел по пустынному шоссе, не имея перед собой ни какой-то определенной цели, ни хоть сколько-нибудь ощутимого желания данную цель заиметь. Шел просто так, ради того, чтобы идти. Его мучило похмелье и не проходящее чувство одиночества. Он не мог сказать наверняка, что больше.

Шоссе было покрыто потрескавшимся асфальтом и слоем сухой серой пыли, по обочине вдоль него росла омертвелая жесткая трава и кусты чертополоха. Он был сух и безжизнен, как этот чертополох, и так же покачивался на слабом ветру. Больше всего сейчас ему хотелось забиться в какой-нибудь глухой угол и тихо умереть.

В небе плыли серые дирижабли облаков, из которых изредка выныривали черные птицы – единственные живые существа в округе. Даже машины здесь почему-то не ездили, это было идеальное место для смерти.

На обочинах помимо травы и чертополоха можно было обнаружить еще горы мусора – свидетельство того, что люди все же иногда сюда забредали. Хотя сейчас ни одной живой души кроме черных птиц поблизости не наблюдалось.

И к черту людей, подумал он, человечество – гнойный нарыв на теле земли. Всюду за собой они оставляют лишь мусор, коим, собственно говоря, и являются сами.

Он видел целлофановые пакеты, догнивающие остатки овощей, жестяные банки из-под пива, покалеченные стулья и кресла, ржавые каркасы автомобилей. Они громоздились друг на друга одной уродливой кучей, похожей на разлагающуюся тушу динозавра.

Внезапно его внимание привлекло нечто, похожее на тело человека. Оно торчало из кучи коричневой гнили. Он пригляделся лучше и понял, что это труп. Одним ублюдком меньше, мрачно подумал он.

Однако любопытство взяло верх, и он все же решил посмотреть. Свернув с шоссе и перебравшись через придорожную канаву, на дне которой стояла зеленая зацветшая вода, он пошел по мусорной куче, переступая через гниющую жижу и обломки старого бесполезного хлама.

Когда он подошел ближе – так, что мог спокойно разглядеть находку, он понял, что ошибся. Это был не труп. По крайней мере, не труп человека.

Из-под обломков торчал женский манекен, лицо которого было изуродовано краской. Он склонился над пластиковой куклой и с любопытством разглядел ее; что-что, а манекен он никак не ожидал обнаружить среди всей этой дряни, беспорядочно раскиданной кругом. Осторожным движением он извлек его из мусора.

Манекен был абсолютно обычным: такие выставляют в витринах магазинов, обряжая их в платья и шляпки, обвешивая украшениями и кокетливыми сумочками; правда, неизвестный изуродовал его лицо краской и лишил левой руки. Он пошарил в мусоре снова, но так и не нашел утраченную конечность.

Глядя на манекен, он вдруг понял, что это искалеченное пластиковое тело является единственным объектом в округе, не вызывающим в нем отвращения и ожесточения. Жертва людей, сейчас манекен был, пожалуй, наибольшим воплощением беззащитной искренности в этом гнусном мире лжи и жестокости. В этом плане что-то даже роднило их.

В глубине его израненной души зашевелилось и начало расти ощущение какой-то непонятной ему близости, чуть ли не родственности, словно какая-то мощная неудержимая сила влекла его к манекену. Поначалу это вызвало в нем смятение, странное противоречивое чувство, но вскоре он уже не знал, что с этим чувством делать и уже не мог его контролировать; он обнял манекен, пачкая руки в грязи и гниющей массе, поднял его и понес в сторону шоссе. Он уложил манекен у обочины в сухую траву и развел ему ноги. Подвернувшимся под руку куском ржавой арматуры пробил между ног дырку сантиметра в три шириной.

Он не мог объяснить, что же так сильно влекло его к манекену: чувство ли жалости или роднящего одиночества, но это было безумящее, еще незнакомое ему влечение, намного сильнее просто похоти, которое захватило его, накрыло жаркой волной. Он спустил штаны и достал свой эрегированный член. Грязный манекен не вызывал у него омерзения, наоборот, ему хотелось обладать им, соприкасаться с ним, орошать его своими физиологическими выделениями.

Он слился с манекеном и принялся двигаться в языческом танце Эроса, презрев боль, раздирая член до крови и пачкаясь в грязи. Ему было плевать на то, что его могли застать за этим занятием люди. Впрочем, откуда им было взяться на этом богом забытом шоссе?

Словно в магическом трансе он бился судорогой экстаза, целуя залитое краской лицо и размазывая коричневую жижу по пластмассовому телу. Когда его накрыло цунами оргазма, больше не существовало уродливого мира с вязкой блевотиной рутины и разлагающего одиночества, и как будто новая вселенная родилась где-то внизу живота, во всем его теле, и рассыпалась мириадами звезд. Манекен уже не был манекеном, что-то живое, одушевленное билось и мерцало в нем, словно в полое тело засунули человеческое сердце.

Он кончил и затих. Манекен лежал под ним, раскинув ноги и единственную руку. Неподалеку все так же горбились кучи мусора, а в небе плыли дирижабли облаков. Но теперь он уже не был так одинок; на смену испепеляющему чувству одиночества пришло давно позабытое ощущение тихого умиротворенного счастья.

Он пролежал так минут десять, вслушиваясь в тишину, слыша лишь частые удары своего сердца. Потом он поднялся, вытер член от крови и спермы носовым платком и, взяв манекен подмышку, вышел на шоссе. Позади него остался один лишь только мусор и несколько секунд волнующего настоящего, наполненного, как ему казалось, подлинным блаженством.

Он принес манекен домой, отмыл его и очистил от краски. В шкафу нашлось немного женской одежды, оставшейся от бывшей жены. Он нарядил манекен в нее и уложил его (или ее?) на кровать. Поначалу он хотел приделать ему что-то вместо руки, но потом плюнул на эту затею: манекен ему нравился и таким, каким он его нашел. Может быть, даже больше нравился.

Так он стал жить с манекеном.

По вечерам он возвращался с работы, ел лапшу быстрого приготовления, потом пил, и, уже изрядно набравшись, ложился на кровать рядом с манекеном и принимался ласкать его. Он расширил дырку между его ног и обделал ее латексом – так, что получилось подобие влагалища. Он мог заниматься сексом с манекеном часами, он поклялся бы всем, что имел, что большего удовольствия ему не доставляла ни одна из женщин, а их у него было, в общем-то, немало.

Это были дни земного рая, когда бесконечное чувство одиночества, постоянно преследовавшее его до этого, наконец оставило душу и разум, словно прошла долгая тяжелая болезнь.

Окружающего мира для него теперь не существовало, были лишь он и манекен. В минуты своего сумасшествия ему все чаще казалось, что манекен живой и вот-вот заговорит с ним. Он даже придумал ему имя – Марго.

Впрочем, вопреки ожиданиям манекен упорно не оживал и не заводил с ним разговоров. И это сводило его с ума.

Иногда ему хотелось выговориться, и он лил слезы над манекеном. Слезы падали пластмассовой кукле на лицо и застывали хрупкими каплями, а она смотрела в потолок, и казалось, что плачет сам манекен. Потом истерика проходила, и становилось ясно, что манекен, как и прежде, безучастен ко всему, манекен был всего лишь неодушевленным куском пластика.

И тогда он шел на кухню и долго пил, напивался до беспамятства и тупо с остервенелостью животного трахал манекен.

Безумие захлестывало его неудержимой всепоглощающей волной и длилось часами, которые перетекали в дни, а те, в свою очередь, в недели.

И постепенно чувство, столь внезапно охватившее его тогда на пустынном шоссе, стало покидать его. А одиночество, которое он так упорно выжигал водкой и от которого его на время избавил манекен, снова стало наполнять его.

Нет, на это, конечно, ушло время – одиночество кралось тихо, как вор, прячась в темных углах его дома, пока не застигало свою жертву врасплох. И вместе с тем, как оно росло, притуплялись его чувства к Марго. Пока однажды их не стало совсем. И тогда манекен стал просто большой пластмассовой игрушкой.

Он приходил домой и видел его лежащим на не заправленной кровати, но манекен больше не вызывал у него желания, теперь он вообще не испытывал никаких эмоций по отношению к манекену. Манекен был мертвым – мертвым от головы до пят.

Теперь его бесило молчание манекена. Скажи же, скажи же что-нибудь, мысленно умолял он манекен. Возможно, это было его последней надеждой. Но манекен все равно по-прежнему безмолвствовал.

И однажды он не сдержался. Одиночество и безумие захватили его целиком. Он взял бейсбольную биту и принялся крушить манекен; он бил изо всех сил – так, чтобы нанести наибольшие повреждения. Он бил так, чтобы заглушить свою боль.

Когда он закончил, от манекена остались только клочья помятого пластика.

Возможности

На табло электронных часов лениво мерцали угловатые зеленые цифры: 08:30. С кухни доносилась приглушенная музыка, кажется, "Миллион алых роз" Пугачевой - где только они раскопали эту песню? Борис потянулся и откинул одеяло - надо было вставать, как-никак сегодня в десять вручение дипломов.

Одевшись, он прошествовал в туалет, а затем в ванную. Дверь на кухню была приоткрыта - там с видом средневекового алхимика склонился над плитой отец. Обычно в это время он был уже на работе, но сегодня почему-то задержался - интересно почему?

Почистив зубы и умывшись, Борис прошел на кухню, поздоровался с отцом, тот кивнул в ответ. На сковородке шипела яичница.

- Долго ж мы спим, - улыбаясь сказал отец.

- Вручение дипломов только в десять, - коротко ответил Борис.

- А я вот задержался, все ждал, когда ты проснешься.

Борис посмотрел на окно - сквозь жалюзи сочились тонкие полоски света.

- Я проснулся.

- Ну тогда садись завтракать, - и отец поставил перед ним тарелку с яичницей.

По радио передавали новости. Борис вяло водил вилкой по пустой тарелке. Перед ним испускала легкий пар чашка с кофе.

- Борис, - обратился к нему отец, - сегодня особый день в твоей жизни, - уже с первых слов Борис понял, что его ждет долгий монолог, отец любил говорить с пафосом, порой излишним, что называется за жизнь, но лишь потому, считал Борис, что он сам в этой жизни преуспел - все-таки удавшийся бизнесмен, немного за сорок, подтянутый - годовой абонемент в одном из лучших фитнес-центров города - бодрый, энергичный, - да, отец мог себе позволить говорить о жизни с видом знатока. - Сегодня ты получаешь диплом, - продолжал отец, - а это значит, что определенный этап в твоей жизни пройден. Ты знаешь, что мы с твоей матерью никогда не жалели ни сил, ни средств на то, чтобы у тебя все было хорошо, - это правда, отец целиком и полностью оплатил все пять лет обучения Бориса на юридическом факультете одного из лучших институтов города, большие деньги, надо сказать, - говоря "хорошо", - подчеркнул отец, - я имею ввиду лучше, чем у многих, лучше, чем у большинства. Ведь ты - не большинство, ты мой сын - и я придаю этому значение (это то, что отец называл "семейные ценности" и апологетом чего, собственно, и являлся - он гордился своей родословной, своей семьей и желал, чтобы его кровь, кровь его семьи, постоянно улучшалась, а представители его династии непременно занимали все более высокие ветки на дереве социальной иерархии). Я нисколько не преувеличу, если скажу, что сейчас перед тобой открываются широкие возможности, - отец сделал ударение на слове "возможности" - и я надеюсь, что ты не ошибешься в своем выборе и воспользуешься предоставленным тебе шансом. - Он посмотрел в окно сквозь прорехи жалюзи и, видимо, оставшись довольным от увиденного, улыбнулся сам себе. - Ну, а мы с матерью, в свою очередь, постараемся всячески помогать тебе и впредь, ну и... - отец опять улыбнулся, - приготовили тебе сюрприз. В честь окончания института, так сказать... - и он извлек из кармана связку ключей.

Неужели?! Не может быть! Борис смотрел на связку как зачарованный. Если это то самое, о чем он подумал!..

Ну, конечно, то самое, а что же еще - отец ведь слов на ветер не кидает. Борис давно хотел свой автомобиль и давно уже намекал на это отцу, но тот обычно отвечал пространственно: потом, не сейчас, когда закончишь институт... И тут...

Борис бросился к окну, резким движением поднял жалюзи, тонкие пластиковые пластинки переломились под напором его руки. Он принялся шарить взглядом по двору словно локатором поглощая открывшуюся ему картину. У подъезда стояла новенькая "Тойота". Не последняя модель, конечно, но зато абсолютно новый автомобиль, прямиком из автосалона. Неужели его?

Он вопросительно посмотрел на отца. Тот кивнул головой, на губах его играла легкая улыбка. Борис выхватил у него из рук ключи и в чем был - в шортах, майке и домашних тапочках - опрометью бросился на улицу.

Он медленно подошел к автомобилю, еще не до конца веря в его реальность, осторожно провел ладонью по полированной поверхности. Потом открыл дверь и сел в салон. Внутри пахло пластмассой.

Борис завел машину и тронулся. Июньское солнце выползало из-за крыш домов. Дворник в оранжевой жилетке разбирал и складывал в стопку картонные коробки возле мусоросборника.

Сделав круг по двору, Борис припарковался возле подъезда и вылез из автомобиля. На поверхности капота плясали солнечные зайчики. Цвет серый металлик. Отличная машина. Он улыбнулся своим мыслям. Потом вошел в подъезд.

Отец стоял в дверях квартиры и улыбался.

- Понравилась?

- Ага. - Борис утвердительно кивнул головой.

- Я так и думал. Кстати, ты забыл сказать «спасибо».

- Спасибо! - Борис улыбнулся отцу.

Отец взглянул на часы.

- А теперь пора собираться.

Борис скользнул взглядом по циферблату своих наручных Orion - стрелки показывали пять минут десятого.

- Я мигом.

- Давай. Поедем вместе - подбросишь меня до работы.

Борис вырулил с проспекта на боковую улочку и, переехав через трамвайные пути, припарковался у обочины на противоположной стороне дороги, прямо напротив входа в здание института. Вообще-то это было сделано вопреки всем правилам, но зато получилось эффектно. Борис вылез из машины.

У входа толпились однокурсники. Теперь уже бывшие однокурсники, если быть точным. Борис сразу увидел одногруппницу Ксюшу - красивую, но совершенно бестолковую, которая давно вылетела бы, если бы не училась на платном - она мелко семенила к нему. Ее каблучки цокали со звуком сломанного метронома.

- Классная тачка, - с ходу выпалила Ксюша, потом потянулась к Борису и чмокнула его в щеку.

- Да, нормальная. - Борис захлопнул дверь. - Еще не началось?

- Не-а.

- Отличный автомобиль, - от толпы отделился институский приятель Бориса - Антон. - Предки подогнали?

- Типа того, - ухмыльнулся Борис.

Он достал из кармана пачку сигарет и закурил. Ксюша внезапно сорвалась с места и побежала кому-то навстречу с радостными воплями, выбивая каблуками ломаный ритм, - Борис проследил за ней - это были ребята с параллельного потока.

Антон тоже выудил свой Captain Black, чиркнул колесиком зажигалки. Сразу потянуло приторным ароматом вишни.

- Дурацкие сигареты, - сказал Борис.

- Это не сигареты, а сигариллы.

- Какая разница...

- Такая же как между твоим авто и "Жигулями".

Они засмеялись. Народ начал потихоньку всасываться в здание института, Борис поглядел на часы.

- Пора бы идти.

- Пойдем, - Антон хлопнул его по плечу и, бросив окурок на газон, зашагал к входу. Борис потушил сигарету и пошел следом.

В актовом зале было полно народу. Стены украшали воздушные шары, на сцене стоял длинный стол. Играла приглушенная музыка, легкая, как это летнее утро.

Все расселись по местам, и торжественное мероприятие началось. Первым говорил декан, а следом за ним преподаватели - по одному-два от каждой кафедры. В общем-то, обычные для таких мероприятий слова. Те, от которых становится скучно и хочется спать. Борису было неинтересно.

Потом начали вручать дипломы. Каждый поднимался на сцену, где декан вручал ему документ о законченном высшем образовании. Борису повезло - он был одним из первых.

Когда он вернулся на свое место, Антон, который сидел рядом и который тоже уже успел получить диплом, шепнул ему:

- По-моему, пора сваливать отсюда.

Борис кивнул в знак согласия. Они тихо встали со своих мест и двинулись к выходу. Позади распинался декан и звучали редкие аплодисменты.

- Что дальше делать собираешься? - спросил Антон, выпуская облако ароматного дыма Captain Black, они стояли в курилке на втором этаже.

Борис пожал плечами:

- Если честно, пока не думал.

- Мы собираемся в "Модерн" - это новый клуб в центре. Ви-ай-пи плэйс, что называется. Кальян, самбука, стриптиз. Все по первому классу. Дорого, но это того стоит. Тем более, сегодня такой повод... Ты как?

Борис затянулся.

- Вообще-то можно.

Антон улыбнулся.

- Ну, тогда заметано. Давай, вечером созвонимся. Часиков так в шесть. А сейчас я в парикмахерскую - нужно привести себя в порядок.

- Ну, давай.

- Не прощаемся. - Антон махнул рукой и направился к выходу. - Вечером позвоню.

Борис вышел из здания института и, возможно, впервые за последние пять лет вздохнул свободно. У тротуара стояла его "Тойота". Он достал брелок с ключами, нажал на кнопку сигнализации, машина издала приветственный звук и моргнула фарами. Он сел в нее, повернул ключ в замке зажигания и поехал домой.

Наверное, надо и мне привести себя в порядок, решил он. Все-таки такой день... Отец прав: сегодня у него появились прекрасные возможности.

Хищники выходят на охоту ближе к ночи. Это их предпочтение. Ломка впивается острыми когтями в каждую мышцу тела тоже с наступлением сумерек, и это ее предпочтение.

Олега крутило еще с утра, но с утра в кармане лежали заветные полчека. Благодаря им он продержался день. К вечеру ломка вернулась.

В такие моменты сидеть дома бесполезно. Это то же самое, что ждать своего палача на вечерний чай. Тут нужно действовать. Нужно сделать все, что только можно сделать, для того, чтобы опередить ломку. Поэтому он и выполз на улицу.

Стоял июньский вечер, красный диск солнца медленно плавился в стеклах домов. Удавка на его горле медленно затягивалась. Нужно было что-то предпринимать. Была нужна доза.

Конечно, если бы были деньги... Деньги решили бы проблему сразу: Вампир, знакомый дилер, живущий неподалеку, продал бы ему дозу без проблем, даже, наверное, отмерил бы чуть больше по старой дружбе - но денег не было, наоборот, Олег еще немного задолжал Вампиру, а тот в последний раз ясно дал понять, что больше ни грамма в долг не даст, его интересует только наличность.

Нужно было думать, но мозг в состоянии абстиненции был плохим помощником в этом. Черт, нужны деньги! Деньги дают возможности.

Возможности... Только один укол - и он начнет жизнь с чистого листа. Только разок вмазаться - чтобы ушла эта мучительная боль. А потом он слезет. Олег поклялся себе в этом (сколько ж раз он уже это делал, постоянно нарушая клятву?) От Вампира он слышал, что на районе скинули крупную партию порошка. И не какого-нибудь дерьма, которым торгуют дагестанцы, а чистяка, химически чистого качественного продукта. Вампир предлагал принять участие в сделке. Они бы напару взяли всю партию целиком. А потом продали бы. Нужны были только деньги. Для вступительного взноса, так сказать.

Дело выгорало хорошее - это и слепой увидел бы. Оно пахло деньгами. К тому же у Олега появился бы тот минимум порошка, который нужен ему, чтобы слезть: он бы оставил себе совсем чуть-чуть - только для того, чтобы сгладить мучительную боль ломки. А на вырученные деньги уехал бы куда-нибудь подальше, в другой город, и записался бы там в реабилитационный центр, он слышал о таких. И навсегда завязал бы с героином. Только бы сейчас ушла эта боль...

Но боль не уходила, она наполняла собой каждую клетку его тела, пронзала каждую мыщцу, Олегу казалось, что он весь целиком состоит из одной лишь боли. Блядь, нужна доза! ДОЗА...

Он воровал и раньше. Культ героина требует от своих приверженцев постоянной экспроприации чужого имущества. Но обычно Олег делал это ночью, сейчас же только наступил вечер. Вскрывать машину, которые - дабы не платить за место на стоянке - по привычке оставляли во дворах, было опасно. Слишком много лишних глаз. Но иного выхода не было.

Трясущимися руками он нащупал в кармане пачку сигарет. Достал сигарету, но она оказалась сломанной. Олег бросил ее на землю и полез за второй. Прикурил.

Он прошел где-то полквартала. Вокруг теснились типовые многоэтажки. Солнце расплывалось кровавой кляксой в темнеющем небе. Двор, в котором он оказался, был безлюден.

На всякий случай Олег огляделся. Никого. В дальнем конце двора на детской площадке стояла чья-то "Тойота", цвет серый металлик. Сразу видно, что новая. И сразу видно, что в ней есть чем поживиться. Магнитола там, компакт-диски, на крайняк какой-нибудь антирадар. Героин не был привередлив в своих пристрастиях касательно того, что приносили ему в жертву. Единственной мыслью наркомана на ломке является та, которая требует от него хватать все, что плохо лежит, с целью последующего сбыта и обмена вырученных денег на дозу. Этап со сбытом иногда удавалось пропустить - некоторые дилеры меняли порошок прямо на товар, все зависело лишь от самого товара и настроения приближенного к богу - то есть дилера.

Не долго думая, Олег направился к "Тойте", нервно затягиваясь. Руки тряслись. Он выудил из кармана кусок стальной проволоки, ей он обычно вскрывал замки. Конечно, в машине есть сигнализация, но если с замком все сложится удачно, он сможет ее быстро отключить - поорет каких-нибудь секунд пятнадцать-двадцать, никто на это не обратит внимания - подумают, что сработала сама от ветра или еще чего, в общем, примут за ложную тревогу.

Подойдя к машине, он еще раз огляделся. Двор по-прежнему был пуст. Тогда он начал действовать. В ход пошла проволока, Олег сунул ее в замок и принялся осторожно прокручивать. Заорала сигнализация, на лбу выступил пот. Ну, давай-же...

Раздался щелчок и дверь открылась. Тонкая работа - никаких выбитых стекол, никакого лишнего разрушения. Сигнализация продолжала орать, он быстро залез в салон и выключил ее. Потом огляделся. Вроде, никого. Значит, все идет гладко. Он выдавил подобие улыбки. Теперь нужно по-быстрому забирать все ценное и отваливать.

Внезапно к горлу подступила тошнота, а мышцы свело адской болью. Ломка напоминала о себе. Он скорчился на сиденье. Ничего, - сказал он сам себе, скрежеща зубами от боли, - скоро все закончится, у меня будет порошок, я смогу ее заглушить, а потом... Потом я осуществлю то, что задумал. И больше никаких машин, никаких взломов, никаких поисков денег, никакого порошка. Только бы все закончилось сегодня... И у меня появятся возможности...

Борис вышел из дома в девятом часу вечера. Солнце уже закатилось за дома, во дворе сгущались сумерки. Антон, как и договаривались, позвонил в шесть. Они назначили встречу на девять в центре. Учитывая то, что вечером в центр пробок почти нет, он рассчитывал успеть.

Машину Борис оставил в дальнем конце детской площадки, потому что у подъезда места не было - везде стояли чужие автомобили. Далековато, конечно, но там все-таки сигнализация, да и время еще раннее, люди кругом ходят, так что вряд ли воры полезут. Он достал сигарету, закурил. Родители тоже уехали - в ресторан с друзьями. Отец напоследок предупредил, чтобы Борис не пил за рулем. Борис и не собирался, разве что шампанского чуть-чуть. А вообще к алкоголю он был равнодушен. Как и к наркотикам.

Теплый летний ветер слегка шевелил листву на ветвях деревьев. В противоположном конце двора женский голос кого-то звал - наверное, мать искала свое загулявшееся чадо. Картина была умиротворяющей, излучающей спокойствие, Борис медленно приближался к машине.

Но что-то вдруг заставило его насторожиться. Что-то было не так. Он остановился. Пригляделся и тут же его словно обожгло изнутри. Блядь! В его машину кто-то залез.

Борис выбросил сигарету и со всех ног помчался к своей "Тойоте". Сомнений быть не могло - в машине кто-то был, он различил силуэт, склонившийся над приборной доской.

Угонщик? Или просто вор? Какая разница - в мозгу вертелась одна мысль - наказать, наказать мерзавца, посягнувшего на его собственность.

Борис одолел расстояние, отделявшее его от автомобиля, за несколько секунд. Сердце билось так, словно собиралось выскочить из груди. Внутри бушевала ярость, ни о какой осторожности речи быть не могло.

Дверь с водительской стороны была приоткрыта, на месте водителя сидел какой-то худой парень, который склонился над магнитолой, явно пытаясь ее снять. Он был так увлечен, что не заметил приближения Бориса. Что, собственно говоря, тому и требовалось. Лучше всего атаковать внезапно.

И у Бориса это получилось. Он ударил ногой с ходу, целясь в область почек, вор дернулся, ощутив приступ внезапной боли, и только затем обернулся - в глазах его застыл испуг. Он явно не ожидал такого поворота событий.

А Борис продолжал наращивать свое преимущество – он сразу же ударил кулаком в лицо. Вор попытался закрыться рукой, но получилось это у него довольно-таки неуклюже, и кулак Бориса врезался ему прямо в челюсть. Голова его качнулась.

- Ах, блядь... - вырвалось сквозь лязгнувшие зубы.

Борис ударил противника головой о приборную панель, а потом, схватив за шкирку (тот оказался на удивление очень легким), вытащил из автомобиля. Вор извивался, словно змея, пытаясь выскользнуть из рук Бориса. Но Борис держал крепко. Ярость горячими волнами накатывала на него, кровавым дурманом заполняла мозг.

- На, сука, блядь, на... - изо рта Бориса вырывался ожесточенный хрип, сам он молотил вора, который распластался на земле, руками и ногами, не жалея сил. - Сука, чтоб тебя... Внезапно раздался какой-то неестественный хруст. Вор дернулся и замер, изо рта брызнула кровь – робкий красный фонтанчик, который плюхнулся Борису на носок туфли. Борис непроизвольно отшатнулся.

Он остановился. Хруст все еще стоял в ушах. Из груди вырывались хрипы, в висках бешено стучала кровь. Вор распластался на земле в неестественной позе, изо рта его по-прежнему текла кровь. Он не шевелился. Борис осторожно склонился над ним, перевернул на спину.

Глаза вора невидяще смотрели в небо, на них медленно наползала серая мертвая пелена, от чего они казались сделанными из мутного стекла. Борис вглядывался в отчужденное лицо с гримасой ужаса на нем. Только сейчас он смог как следует разглядеть вора.

Тот был худым парнем со впалыми щеками и кожей нездорового цвета – невооруженным глазом видно, что наркоман. Рот его обмяк, из уголков сочилась кровь – он напоминал багряную дыру на белой изношенной тряпке. В облике вора сейчас не было ничего живого, он напоминал скорее сломанную куклу, нежели человека.

На место ярости пришел страх. Неужели... нет, этого не может быть... но он не шевелится... нет... он же не мог его убить... или мог?..

Борис толкнул тело вора ногой. Никакой реакции. Он присел на корточки рядом с ним и пощупал пульс на его руке. Пульс отсутствовал. Ледяной волной Бориса захлестнуло отчаяние.

Он упал на колени рядом с бездыханным телом вора. Нет... нет, этого не могло произойти... с кем угодно, но только не с ним... ведь он был прав... он защищал свою собственность... почему?.. за что?.. нет... он не мог убить...

В глубинах его сознания будто произошел взрыв колоссальной мощности, который разметал структуру мыслей точно карточный домик, превратил их в неуправляемые частицы, в беспорядке бьющиеся о стенки черепной коробки. Борис закрыл лицо руками. Как же так... как он мог его убить... ведь все так хорошо складывалось... перед ним открывались такие возможности... а теперь... что теперь?.. ЧТО?.. Любое преступление влечет за собой наказание... ведь он учился на юриста... он и есть уже юрист... как ни крути, события принимали дрянной оборот... что его ждет?.. менты, уголовное дело, суд... конечно, отец поможет, он сделает все, что от него зависит, задействует все свои связи... ведь это была лишь самооборона... лишь самооборона... но, даже если его оправдают, клеймо убийцы останется на нем на всю жизнь... на всю оставшуюся жизнь... Что же делать?..

Внезапно короткой вспышкой в этом хаосе мелькнула одна отчетливая мысль, слово-зацепка, за которую попыталось ухватиться его сознание. Возможности... ВОЗМОЖНОСТИ ЕСТЬ ВСЕГДА.

Нужно остановить этот поток бреда. Нужно успокоиться. Еще не все потеряно.

Борис огляделся по сторонам - никого. Никого! То есть ни одного свидетеля. А это шанс. Нужно действовать, нужно использовать этот шанс до конца.

Он вскочил на ноги. Нужно срочно спрятать тело. Куда? Ответ очевиден - в багажник. А потом нужно избавиться от него. Нет трупа – нет убийства, ведь так же? И Борис начал действовать.

Первым делом он открыл багажник и отправил туда труп. Труп плюхнулся внутрь с глухим звуком, словно мешок, набитый тряпками. Борис огляделся. Детская площадка пустовала – да и кому бы взбрело в голову сейчас здесь шляться? Потом он убрал следы крови – в салоне автомобиля и на одежде. Так, готово.

Он сел за руль и завел машину. Быстро темнело, Борис мельком взглянул на часы – почти девять, Антон, наверное, уже в центре. Он набрал на телефоне его номер и сказал, что задерживается, чтоб его не ждали, он приедет в клуб сам. Потом тронулся с места.

Борис жил в спальном районе на юге города, на юго-западе за кольцевой автодорогой километрах в десяти от города располагалась огромная городская свалка, на которую свозили мусор со всего города - лучшего места для захоронения трупа не найти. Людей там нет, только бездомные, что живут в самодельных хижинах по всему периметру свалки, но эти если что и найдут, в милицию заявление писать не пойдут - ментов они сами боятся как огня. По крайней мере, так думал Борис. Туда он и направился.

Главное - не напороться на пост ДПС. А так, полчаса туда, полчаса назад плюс минут двадцать на то чтобы спрятать труп - итого час двадцать на все-про-все - получалось неплохо, Борис рассчитывал еще успеть в клуб. Только не пить, как просил отец, сегодня не получится – после всего случившегося Борису хотелось напиться вдрызг – ну и что, что за рулем – есть же специальная служба вызова водителя, который довезет вас до дома на вашей же машине, придумано специально для таких случаев.

Борис гнал что есть мочи, благо дорога была достаточно свободна, но правила старался не нарушать. Не дай бог напороться на ментов. Подобные мысли он гнал прочь.

Вдоль дороги мелькали кубики панельных многоэтажек, квадраты строек с торчащими из них штырями башенных кранов, светящиеся витрины магазинов и торговых центров, павильоны на автобусных остановках. Мимо неслись машины с включенными фарами ближнего света. Борис достал из кармана сигареты и курил их одну за другой. Руки все еще нервно дрожали.

Вслед за спальными районами, похожими друг на друга как близнецы, потянулась промзона - серые бетонные заборы, увенчанные колючей проволокой, ангары из покрытых ржавчиной листов стали, бесконечные кирпичные трубы и рубцы железной дороги. На фоне темного неба резко выделялись клубы густого дыма, валившего из раскрытых огнедышащих пастей цехов. Борис въехал на длинный виадук, нависший над полотном железной дороги, и, миновав его, оказался на загородном шоссе.

Мимо замелькали дачные домики, придорожные кафе, вдалеке темнели полуразвалившиеся коровники и силосные башни. Километр за километром колеса пожирали шоссе. По подсчетам Бориса до свалки оставалось совсем немного - километра два-три, не больше.

Внезапно впереди темноту разорвали красно-синие огни включенной мигалки. Сердце Бориса сжалось. Нет, только не это...

Но именно то, чего так опасался Борис, со всей очевидностью стремительно приближалось, становясь сбывшимся кошмаром наяву – впереди свет фар дальнего света вырвал из темноты контуры милицейской машины.

Она стояла на обочине, а метрах в пяти от нее ходил взад-вперед мент в форме с надписью ДПС. Борис приближался к нему словно в замедленной съемке, как в каком-нибудь триллере, окружающее слилось для него в размытую картинку, все внимание сфокусировалось на стоящей впереди машине с красно-синей иллюминацией. В груди учащенно застучало, отдаваясь глухим битом в висках, лоб покрыла испарина. Костяшки пальцев, сжимавших руль, побелели. Нужно сохранять спокойствие, только сохранять спокойствие, - шептал сам себе Борис.

Метры, отделявшие его от импровизированного поста ДПС, стремительно таяли. Он видел, что мент его заметил, видел, как поднялась его рука с регулировочным жезлом, мент взмахнул им, показывая остановиться на обочине, - все это проплыло перед глазами в считанные секунды, но для Бориса это была вечность. Дыхание сперло, словно его ударили в солнечное сплетение. Нужно было съезжать с дороги на обочину и останавливаться.

Но вместо этого неожиданно для самого себя Борис вжал педаль газа в пол. Его оглушил рев мотора, набирающего обороты; от напряжения свело мышцы лица, исказив его жуткой гримасой. В мозгу билась одна единственная мысль: бежать, бежать отсюда. "Тойота" рванула вперед словно болид, со свистом рассекая воздух. Борис слышал, как что-то крикнул мент, ему показалось, что он даже увидел его негодующее лицо, но все это пронеслось мимо в считанные секунды, оставшись позади, заглушенное ревом мотора и биением прилившей к голове крови. Бежать, бежать отсюда...

Яростно свистел ветер, угрожающе рычал мотор, сердце стучало как драм-машина в каком-нибудь треке в стиле техно. Все слилось в монотонный оглушающий гул.

Внезапно в эту какофонию ворвался посторонний звук – тихий, но, тем не менее, отчетливый, словно именно ему была отведена роль первой скрипки в этом оркестре. Как будто взорвалась новогодняя петарда.

Хлопок – и Борис почувствовал, как заднее стекло внезапно рассыпается на множество мелких осколков, летящих на сиденья и в него, а затылок обжигает резкая боль, следом за которой глаза застилает темнота. Он ударяется головой о руль и медленно сползает вниз. Мир исчезает, рассыпается кусочками мозаики в разорванной светом мигалки темноте.

В кювете, зарывшись носом в землю, замерла вылетевшая с трассы "Тойота". Цвет серый металлик. Из пробитого радиатора вытекала вода.

Младший сержант дорожно-постовой службы Сидорчук медленно приближался к ней, на всякий случай сжимая в ладони рукоять служебного пистолета Макарова. Почему он не остановился по моему требованию? - единственный вопрос, который тревожил сержанта в этот момент.

Заднее стекло "Тойоты" было разбито, водитель замер, уронив лицо на руль. Наверное, ударился, когда слетел с шоссе, - решил Сидорчук, - а теперь находится в состоянии болевого шока, кажется, так это называется. На всякий случай он выставил перед собой пистолет. А вдруг это опасный преступник? Для Сидорчука, который совсем недавно демобилизовался из армии и поступил на службу в милицию, вопрос поимки опасного преступника был больным, это был вопрос о его профпригодности, и поэтому касательно него он был весьма щепетилен и, как следствие, мнителен.

- Эй, выходи из машины с поднятыми руками, - крикнул Сидорчук.

Водитель даже не пошевелился.

Сидорчук осторожно обогнул машину, зайдя со стороны водителя. Тот по-прежнему был неподвижен.

Странно, - подумал Сидорчук. Он подошел к двери вплотную и дернул ее на себя, держа водителя в прицеле пистолета. Как это ни удивительно, но дверь сразу же открылась - видимо, замок при ударе попросту сломался. И ему сразу все стало ясно.

Водитель был мертв. В затылке его зияло кровоточащее отверстие от пистолетной пули. Страшная догадка потрясла Сидорчука - ведь это я убил его, я... Он матюгнулся.

Сидорчук не собирался убивать водителя, он просто немного запаниковал, когда "Тойота" не среагировала на его требование остановиться и принялась удирать, и начал стрелять по колесам - по колесам, но не по водителю. По всей видимости, попав в бампер, пуля отрикошетила, пройдя в итоге намного выше намеченной цели, скользнула по крышке багажника, пробила заднее стекло и угодила прямиком в затылок водителю. Но это было чистой случайностью... чистой... случайностью...

Сидорчука охватило беспокойство. Все перевернулось с ног на голову. Он судорожно сглотнул. Блядь! Этого только не хватало. Убийство, пусть и непреднамеренное, - это же, блядь, означает только одно: конец его милицейской карьеры. И все его планы псу под хвост. Черт! Черт! Черт!

Перед глазами сама собой нарисовалась картина: он, младший сержант Сидорчук, на допросе у прокурора. Зачем вы стреляли? Зачем вы убили этого человека? Какого черта?.. Потом беседа с начальником. Вы не умеете держать себя в руках, чуть что начинаете палить из служебного оружия. А это опасная штука, между прочим... В общем, сдавайте пистолет, вы больше у нас не работаете...

Младший сержант заметался. Что же делать, что делать, мать твою так?..

Как ни странно, решение пришло само собой. Нужно осмотреться. Прикинуть что к чему. И успокоиться. Держи себя в руках, мужик ты или сопля? - сказал он сам себе.

Если водитель предпочел скрыться, значит, ему было что скрывать - это же ясно как день. Возможно, машина в угоне. Вот за эту нить и нужно хвататься, - решил Сидорчук. Он принялся обыскивать машину.

Начал с водителя. Осторожно, чтобы, не дай бог, не оставить своих отпечатков пальцев или еще каким-нибудь образом наследить, он перевернул водителя. Это был молодой парень, может, даже его, Сидорчука, ровесник. Лицо его было измазано кровью, глаза невидяще смотрели в пустоту. Сидорчук обыскал карманы, но не нашел в них ничего интересного. Затем он открыл бардачок, внутри которого стопкой лежали документы на машину и водительские права. Сидорчук взял права.

- Алексеев Борис Викторович, - вслух прочитал он имя водителя. Вы мертвы, добро пожаловать на тот свет. - Шутка получилась кривоватой.

По крайней мере, теперь он знал имя водителя. Но что это ему давало? Ничего, - ответил он сам себе. Нужно искать зацепки, нужно выяснить, почему водитель решил не останавливаться, а предпочел скрыться. Сидорчук внимательно осмотрел салон, стараясь не упустить ни одной детали.

Машина была новой - это было видно невооруженным глазом. Обшивка сидений еще не была затерта, внутри салона пахло пластмассой. Ее недавно купили - вот и рекламный проспект автосалона валялся на заднем сиденье. Правда, поездить на ней долго не получилось...

Не найдя ничего внутри салона, Сидорчук решил заглянуть в багажник. Багажник открывался автоматически - на приборной панели была кнопка. Сидорчук нажал на нее, и крышка сзади поползла вверх. Сидорчук вышел из машины и направился к открывшемуся багажнику.

То, что он увидел, заставило его присвистнуть. Внутри лежал труп молодого парня. В уголках рта у него запеклась кровь. Все вставало на свои места. Ключ к головоломке был у него в руках. Значит, все-таки преступник. И, по всей видимости, опасный. Что ж это меняло дело коренным образом.

Наверное, впервые за всю свою жизнь Сидорчук так обрадовался увиденному им трупу. Реальность вновь перевернулась на сто восемьдесят градусов. От сердца отлегло.

Он убил преступника, попытавшегося от него скрыться. Безжалостного убийцу, перевозившего труп своей жертвы в багажнике автомобиля. Это, конечно, жестко, но допустимо. В рамках закона, так сказать. Уж он придумает, как обставить это дело так, чтобы ни один комар носа не смог подточить.

Младший сержант Сидорчук улыбнулся. В рамках, блядь, закона, а вы как думали? Он был немного знаком с юридической этикой. Подправить пару штрихов - и дело в шляпе. Кстати, не пора ли этим заняться?

Покинувшее Сидорчука хладнокровие вновь возвращалось к нему. Словно художник, охваченный творческим экстазом, он принялся перекраивать картину случившегося на свой лад с утроенной энергией. Его сознание оставил страх, а его воображение уже рисовало перед ним самые радужные картины.

Теперь его ждет не наказание, а поощрение. Ведь он обезвредил опасного преступника. Возможно, его повысят в звании, а, если даже и не повысят, то премию дадут – это точно. А там, глядишь, начальство обратит на него внимание. И тогда перед ним откроются новые возможности. Возможности... Ему понравилось это слово.

Он снова улыбнулся, посмотрел на стоявшую перед ним разбитую "Тойоту", скользнул взглядом по трупам, которым в отличие от него уже ничего не светило, устремился взглядом в даль, тонущую в теплой июньской темноте, и произнес вслух по слогам, словно пробуя на вкус:

- ВОЗ-МОЖ-НОС-ТИ.

Анита

Анита стоит перед зеркалом. Анита смотрит в зеркало. Свет мой, зеркальце, скажи…

Зеркало тоже рассматривает Аниту: у Аниты ровные темные пряди волос, непослушная челка, которая то и дело падает на лоб, серые с голубым отливом глаза, небольшой аккуратный носик, озорные складки губ и гладкий подбородок. Аните немного за тридцать – лучший возраст для женщины, как считает Анита.

Анита берет кисточку с тушью и подкрашивает ресницы. Потом косметическим карандашом подводит брови. Помадой неброского цвета слегка проводит по губам. Причмокивает, посылая себе воздушный поцелуй.

Скоро придет Роберт. Анита улыбается при мысли о Роберте. Он – хороший мужчина. Анита кружится перед зеркалом, потом вылетает на середину комнаты и делает несколько вальсовых па. Лампочка под абажуром рассыпает над ней искры яркого света.

На Аните легкий белый сарафан, по которому рассыпаны голубые васильки, на ногах розовые гольфы. Анита легка и беспечна. Она как ребенок или цветок. Ее глаза горят жизнью и любопытством. Ей интересно буквально все, каждая деталь окружающего мира, каждая пылинка и каждое призрачное мгновение.

Покружившись, Анита идет на кухню. Из кофеварки наливает себе чашку черного кофе. Садится с ней у окна и берет с подоконника пачку Vogue. Пододвигает к себе пепельницу в виде обнаженной женщины. Закуривает. Выпускает ровные колечки дыма. Делает глоток кофе. Через оконное стекло на Аниту ложатся теплые лучи майского солнца.

Анита зажмуривается и видит Роберта. Он – высокий, красивый мужчина, старше ее на четыре года. У него светлые волосы, мужественное лицо и спортивное тело. Он ухаживает за ней уже два месяца. Она ему нравится. И он нравится ей. Наверное, это и есть любовь, Анита точно не знает.

Она пьет горький кофе, без сахара, так ей нравится больше. Курит сигарету. Смотрит в окно. Во дворе цветет сирень, и ее сладковатый запах заползает на кухню Аниты. Надо попросить Роберта, чтобы он подарил ей веточку сирени, думает Анита. Ах, Роберт, Роберт! Как же я тебя люблю!

На столе стоит вазочка с печеньем. Анита подхватывает одну штучку своими легкими пальчиками и отправляет ее в рот. Печенье сладкое и вкусное. Но Анита не будет им злоупотреблять – ей нужно следить за фигурой.

Докурив, Анита тушит окурок в пепельнице и допивает кофе. Потом идет в комнату и садится в кресло-качалку. Берет с журнального столика глянцевый женский журнал о моде. Легонько покачиваясь в кресле, Анита читает журнал. Она следит за модой, ей нравится красиво одеваться.

За чтением проходит с полчаса или около того, в дверь раздается звонок. Это Роберт, Анита точно знает. Она бросает журнал обратно на столик и летит к дверям. Открывает, и на пороге появляется Роберт. Он в белом костюме и туфлях цвета слоновой кости. В руках у него букет роз. Он протягивает их Аните. Анита бросается к нему на шею и чмокает в щеку. От Роберта хорошо пахнет. Анита любит, когда от мужчин хорошо пахнет.

- Привет, - говорит Роберт.

- Привет, - целует его снова Анита, - спасибо за цветы.

- Ерунда, - Роберт вырывается из ее объятий и снимает туфли, - ты достойна большего.

- Мой милый Роберт, чего уж большего! Ты и так засыпаешь меня цветами и подарками. Я так тебя люблю!

- Я тоже тебя люблю, - на этот раз Роберт целует Аниту.

Анита берет букет и разглядывает его. Розы, ее любимые цветы. Хоть это и банально, но это так. И так приятно! Молодец Роберт! Он-то знает, как сделать ей приятно.

- Прекрасно выглядишь, - говорит Роберт, и они идут в комнату.

В комнате Роберт сидит на софе, Анита лежит, положив голову ему на колени; розы стоят в хрустальной вазе на журнальном столике.

- Как дела на работе? – спрашивает Роберта Анита.

- Все о-кей, - говорит Роберт, - сейчас запускаем новый проект с «Газпромом», деньги огромные.

- И ты, конечно, будешь им руководить, - улыбается Анита.

- Ну, там видно будет. Вообще идея наша. – Роберт гладит Аниту по волосам. – Что у тебя нового?

- Да ничего особенного. Все по-старому, мы же виделись во вторник.

- Ну, это было позавчера.

- Ты соскучился?

- Да.

- И я соскучилась, - Анита улыбается, Роберт наклоняется и целует ее в губы.

- С тобой так хорошо. Может, сходим куда-нибудь?

- Не знаю, я вообще-то думал, что мы побудем у тебя дома… Вдвоем. Только ты и я.

- Давай побудем дома, я не против, - Анита внезапно переворачивается и ловким движением пальчиков расстегивает Роберту ширинку. Потом тянется туда ртом и начинает делать Роберту минет.

Роберт сопит, гладит Аниту по волосам. Затем отстраняет ее голову и подтягивает ее к себе. Рука его ползет по Анитиной ноге под сарафан.

Анита отстраняется:

- Подожди.

- Но почему? Я хочу тебя.

- Подожди, подожди, милый. Еще нельзя.

- Почему нельзя? – Роберт дрожит от возбуждения.

- Ну, потерпи, пожалуйста, еще недельку.

- Я уже не могу.

- Еще недельку, - Анита встает с софы и улыбается Роберту, - ради меня. Ты же потерпишь? Да?

Роберт молчит.

- Ты куда? – спрашивает он.

- Мне нужно в туалет, - говорит Анита, - я хочу пи-пи.

Она выходит из комнаты. Роберт вздыхает. Странная женщина, думает он. Потом берет член в руку и начинает мастурбировать.

Анита стоит в туалете перед унитазом. Бедный Роберт, думает она. Но ему осталось потерпеть всего лишь неделю. Так сказал доктор. Всего лишь какую-то неделю. Всего семь дней.

Анита задирает подол сарафана, спускает трусики и достает член. Член розовый, слегка набухший. Анита мочится. Ничего, через неделю его не будет. Не будет этого ненавистного куска плоти, который не дает ей стать женщиной до конца. Его отрежут и выкинут на помойку. Вот так.

Собственный лабиринт майора

На все четыре стороны до самого горизонта, насколько только хватало взгляда, тянулась заснеженная тундра. Короткий день догорал, и огромное солнце погружалось в вязкий клейстер из снега и застывшего воздуха, окрашивая мир в алый цвет.

Майор очнулся в сугробе, наполовину закопанный в снег. Красный свет на миг ослепил его, и он невольно зажмурился, тотчас перед глазами заплясали огненные зайчики. Жутко болела голова.

Красный свет немного удивил майора, ведь до этого была сплошная темнота. Но чем больше это свечение проникало вглубь его сознания, тем отчетливее всплывали минуты перед погружением в темноту.

Майор вспомнил падение. И прыжок в снежный вихрь, разрываемый лопастями вертолета. Потом короткий полет и снежное ложе, мягко принявшее его...

…Но до чего же жутко болела голова. Майор вспомнил, что во время прыжка он сильно ударился головой о крышку люка. Значит, дело в этом.

Майор не привык долго размышлять, поэтому, стиснув зубы, чтобы не обращать внимания на боль, принялся выкапываться из спасительного сугроба. Он разрывал снег, освобождая тело и ноги, и вскоре смог встать на колени.

Вокруг была тундра, покрытая толстой кожей снега, из которой как волоски местами торчали карликовые деревья. Уже темнело, но майор разглядел метрах в двухстах от себя обугленные останки вертолета. Среди груды искореженного металла мелькали язычки слабого пламени. В воздухе воняло горелой пластмассой.

Майор осторожно поднялся на ноги. Вроде, все кроме головы было цело. Он направился в сторону догоравших обломков. Ноги его увязали в глубоком снегу, иногда майор проваливался по бедра, но тут же выкапывался и продолжал идти.

Когда он добрался до обломков, было уже достаточно темно. Майор сразу направился в сторону кабины пилотов, там должна была находиться рация.

Люк заклинило, майор подобрал с земли металлический обломок и поддел люк им. Люк отвалился сразу, и из него выпало тело пилота. Лицо его обгорело, одежда была обуглена и порвана, на ней виднелись темные пятна от крови.

Майор перешагнул через него и залез в кабину. Приборная доска была разбита, половина кнопок и датчиков оплавились. Второй пилот уткнулся лицом в нее. Тоже мертвый.

Сильно воняло жженой резиной и пластиком. Майор пошарил по карманам – там должны были быть спички. Но спичек не оказалось, должно быть, выпали, когда он выпрыгивал из падающего вертолета. Зато под бушлатом он нащупал свой любимый нож – трофейный, из Афгана. Его хоть не потерял, - подумал майор. Он попытался найти рацию на ощупь.

Он принялся шарить по приборной доске, точнее, по тому, что от нее осталось. Она была теплая и деформированная. Наконец, он нащупал рацию и тут же выругался. Рация была разбита. Майор максимально приблизил свое лицо к ней и попытался разглядеть, насколько серьезна поломка. Было очень плохо видно, майор напряг зрение, но от этого только сильнее заболела голова. Майор застонал от боли.

Ясно было одно: рации нет. Майор был один посреди ночной тундры. Правда... Правда, был еще салага-новобранец, который летел с ними, но он, скорее всего, погиб при падении. Должен был погибнуть, если уж оба пилота... Они были намного опытнее его.

И тут же, опровергая его слова, раздался слабый стон. Звук был неожиданным, и майор резко обернулся, повинуясь инстинкту. Звук шел из салона.

Майор ударом ноги выбил покореженный люк, отделявший кабину пилота от салона. Осторожно протиснулся в отверстие, стараясь ни обо что не удариться, в салоне было душно и так же воняло гарью.

Майор снова услышал стон - он исходил из дальнего угла, там громоздилась груда хлама: деформированные детали обшивки вертолета, разбитые ящики. Молодой не сообразил прыгнуть вслед за майором или не успел.

Майор приблизился к этой куче. Под ней лежал солдат, нога его была придавлена здоровым листом металла из обшивки. Майор нагнулся к нему.

- Товарищ майор... - лепетал рядовой - помогите...

Майор схватился за металлический лист и попробовал поднять его, не получилось. Лист был слишком тяжелым. От напряжения голова заболела еще сильнее, и майор снова застонал сквозь зубы, но тут же пресек эту свою слабость - нельзя было показывать салаге собственных мучений.

Майор вернулся в кабину пилота и подобрал железяку, при помощи которой он проник в вертолет. Вернувшись, он подсунул ее под металлический лист - получился рычаг. Майор надавил, и лист медленно пополз в сторону. Через минуту рядовой был освобожден из завала.

Майор уже привык к темноте и увидел его испуганное лицо, в глазах стояли слезы. Мудак неоперившийся - подумал майор, но тут же вспомнил, что рядовой – единственный выживший помимо него, а значит, выбираться им придется вдвоем.

- Встать можешь? - спросил майор.

- Больно, - простонал рядовой.

- Я спросил, встать можешь?

- Нога...

Ему бы сейчас мамку позвать, чтоб сопли утерла, мрачно подумал майор. Потом взял рядового руками за бушлат и рывком поднял на ноги. Тот застонал и повалился, но майор удержал его.

- Ты должен будешь идти, - сказал майор, - иначе смерть. Ты хочешь умереть?

Рядовой замотал головой.

Майор ощупал его ногу. Ерунда - легкий ушиб, парень легко отделался, учитывая то, что случилось с обоими пилотами. Как он только не сгорел в объятом пламенем вертолете? Должно быть, кусок обшивки спас его. Черт знает.

Кругом была темнота, идти куда-либо не представляло смысла, они бы только замерзли, поэтому майор решил остаться на ночь в вертолете. Оставалось добыть огонь, благо кое-что еще тлело. Майор снова обратился к рядовому:

- Нужно развести костер. Ночевать будем здесь.

Рядовой закивал головой, его глаза преданно смотрели на майора.

Вместе они собрали обломки ящиков и те детали, которые могли гореть. Майор отыскал кусок еще тлеющей пластмассы и разжег костер. Его неверный свет заплясал по стенкам вертолета, майор увидел, что они сильно покорежены, из разломов свисают провода. Еще он увидел детское лицо рядового, в пятнах копоти, бушлат его был порван и прожжен во множестве мест.

Они уселись вокруг костра, подставляя руки теплому пламени, температура сильно понизилась, и холод чувствовался все сильнее. Рядовой спросил:

- Товарищ майор, что... - он осекся, - что теперь с нами будет? Помощь придет?

Салага и есть салага. Майор не ждал помощи, по крайней мере, в ближайшие дни. Пропажу вертолета, конечно, обнаружат, максимум к утру, но пока найдут их, может пройти несколько суток, а у них – если, конечно, не хотят замерзнуть или подохнуть с голоду – этого времени нет, поэтому выбираться нужно самим.

- Не знаю, - ответил майор, - завтра будем выбираться отсюда сами, где-то неподалеку должны быть селения оленеводов.

Рядовой промолчал, но было видно, что он боится. Майору было плевать: страх в их положении - враг. Он просто сказал:

- Надо спать.

Они улеглись на обломках ящиков возле костра. Но сон не шел к майору, головная боль к ночи только усилилась. Майор лежал, скрипя зубами, и смотрел в потолок. По тундре гулял ветер, майор слышал его одинокий голос.

Майор Решанов был солдатом всю жизнь. Кажется, он даже не выбирал службу в армии как единственное занятие жизни - армия сама выбрала его. Он был решительным и безжалостным человеком; предъявляя высокие требования к себе, не меньшего он требовал и от других. Майор никогда никого и ничего не боялся. Он мог убить любого, кого считал врагом, - независимо от того женщина была перед ним или ребенок. Он участвовал в двух войнах и, по меньшей мере, пяти локальных конфликтах, майор знал, что жалость – первый враг солдата. На его глазах гибли товарищи, убитые в спину десятилетними сыновьями моджахедов.

Майор мог лежать в засаде сутками, мог убить человека одним ударом саперной лопатки. Он помнил влажный воздух долин и сухую пыль пустынь. Майор прошел многое. За его спиной была жизнь, посвященная службе, жизнь, в которой могли существовать лишь порядок и безжалостность. Поэтому сейчас он не испугался происшедшего в отличие от молодого рядового, наоборот, его сил прибавилось: он снова занимался любимым делом – выживал.

Они совершали обычный перелет, какой совершали раз в месяц. Но в этот раз майор словно предчувствовал недоброе: накануне вылета ему снились кошмары, снился отряд душманов, блокировавший небольшую группу солдат в узкой горловине горного ущелья…

И вот во время полета по неизвестной причине отказали приборы, и вертолет стал падать, словно большая неуклюжая птица. Майор выбил люк и прыгнул в снежный вихрь, потом его накрыла темнота.

Время медленно ползло, словно полудохлая змея, голова не проходила. Рядовой спал, на его лице плясали отсветы от костра. Совсем мальчишка. Лицо детское, только усы расти начали, во сне улыбается, наверное, дом снится или баба знакомая.

У майора дома не было – всю жизнь по военным городкам, в перерывах между войнами, жена ушла давно, к коммерсанту, хрен с ней, женщин у майора за всю жизнь было немало и так. А единственная верная – война.

Ветер – судя по звуку – все усиливался, сквозь дыры в обшивке заметая снег. Тот клубился маленькими вихрями и ложился на пол, на обломки, подползая к костру. Майор поежился. Голова по-прежнему болела. На миг майору показалось, что он слышит голоса, но он быстро сообразил, что это лишь наваждение.

Лишь под утро он забылся неглубоким беспокойным сном. С рассветом майор проснулся от непонятной тревоги, ему показалось, что кто-то смотрит на него. Он мгновенно вскочил на ноги, ожидая увидеть перед собой противника, кинуться на него, смять и прикончить. Но майор увидел лишь спящего рядового. Черт, это была только галлюцинация.

Голова стала болеть поменьше, но теперь в ней стоял непонятный звон, который отдавался в барабанных перепонках. Майор решил обыскать вертолет. Он порылся в обломках, так ничего и не найдя, потом обследовал кабину пилотов.

При слабом утреннем свете он еще раз убедился, что рация разбита вдребезги. В одном из отделений лежал фонарь, майор засунул его в карман, потом он обнаружил спички, два полных коробка: хорошо, без огня им ночью не выжить. Еще он нашел походный котелок, может, придется и поохотиться.

Последними майор обследовал тела пилотов, за ночь они окоченели, и теперь были твердыми как кирпич. В карманах не оказалось ничего ценного, лишь у одного он нашел фотокарточку с изображением милой на вид женщины и офицерское удостоверение. И то и другое майор, недолго думая, выкинул в снег.

В общем, кроме спичек майор ничего полезного не нашел. Он было двинулся назад, в вертолет, но тут его внимание привлек предмет, торчащий из снега. Майор подошел к нему и, опустившись на колени, начал откапывать.

Он сразу узнал свой автомат, видимо, тот вылетел из вертолета во время падения. Но автомат оказался неисправен: от удара погнулся ствол. Майор выкинул его обратно в снег. Бесполезная игрушка.

Больше ничего не найдя, майор вернулся в вертолет. Пора было будить рядового. Майор потряс его, и тот проснулся.

- Пора идти! - Только и сказал майор.

Рядовой хлопал глазами. Похоже, он не сразу понял, где он, наверное, подумал, что все: и полет и крушение, ему приснилось. Но майор был реальным, и ждать он не собирался, он двинулся к люку и выбрался наружу. Потом огляделся, определяясь с частями света. Компаса при нем не было, в вертолете он его тоже не обнаружил, как ни старался найти. Повинуясь чутью, майор выбрал направление и двинулся вперед, увязая в снегу.

Он не оборачивался, но почувствовал, что рядовой семенит следом. Парень боится остаться один, да одному ему и не выжить, ясно как день. Солнце медленно всплыло над тундрой и повисло низко над горизонтом, впереди был короткий день, до темноты нужно было пройти как можно больше. Майор надеялся на удачу, которая не покидала его в трудных ситуациях, и надеялся наткнуться на стойбища оленеводов. Он шел упрямо вперед и вперед, проваливаясь в снег и борясь со вновь нарастающей головной болью.

Рядовой Литвинов был призван на службу полгода назад, в армию пошел по доброй воле. После учебки его направили служить на север. Выходцу со средней полосы здесь было непривычно, но рядовой был парнем деревенским, привык к тяжелым условиям жизни, и поэтому тяготы службы переносил достаточно легко.

До вчерашнего дня. Когда вертолет закрутило, и он почувствовал, как тот неудержимо проваливается вниз, он испугался. По-настоящему. Это был даже не страх, а животный ужас. Он бросился на пол и вжался в него, готовясь к смерти. Потом был удар, завоняло гарью, и он потерял сознание.

Теперь, глядя в широкую спину майора, которого уважали и боялись в их части, он знал – майор его единственная надежда на спасение в этом ледяном аду. Поэтому он преданно шел за ним, проваливаясь в глубокий снег и при каждом шаге ощущая боль в ноге.

Им навстречу попадалась низкая растительность, и только. Все остальное занимал один лишь снег, огромное количество снега на много километров вокруг. Признаков присутствия человека не наблюдалось, рядовой вообще сомневался в том, а могут ли здесь быть люди. Но майор уверенно шел впереди, по крайней мере, так казалось рядовому, сильными движениями разрывая снег и протаптывая тропу. И рядовой, выбиваясь из сил, шел навстречу спасению. Только бы их пропажу уже обнаружили и послали за ними спасателей, тогда, быть может, уже вечером они будут в тепле с горячей едой. При мысли о еде рядовой облизнулся, есть хотелось с каждым часом все сильней.

Майор шел, борясь с холодом, глубоким снегом и жуткой головной болью. Перед ним лежал его главный враг на данный момент – тундра. И нужно было идти, идти, во что бы то ни стало, чтобы сломить его. Позади плелся рядовой. Майор редко оглядывался, но видел, что парень припадает на ногу.

Глупо. Глупо во время обычного перелета попасть в вертолетную катастрофу. Глупо тащиться через заснеженную тундру, таща за собой сопливого пацана. Но майору иного не оставалось.

Снег скрипел под ногами, шаг за шагом, и все это превращалось в какую-то невообразимую какофонию, от которой еще сильнее болела голова. Майор уже свыкся с этой болью, но скоро начали появляться галлюцинации.

Они пришли внезапно, словно призраки, выплывшие из этой нескончаемой снежной пелены. Сначала майору казалось, что это просто тени, скользящие где-то на грани взгляда, словно миражи в пустыне, но потом они стали проявляться отчетливее, майор даже смог разглядывать силуэты. Они не были похожи на людей, но майор подсознательно чувствовал, что это враги.

В середине дня они решили устроить привал. Майор откопал из-под снега несколько мерзлых корней и принялся грызть их, один он протянул рядовому. Корни были холодными, крепкими и не очень приятными на вкус. Но это была еда. Они впивались в них зубами и старались рвать на жесткие волокна. Майор ел и не такое.

Вскоре солнце начало клониться к горизонту. Нужно было идти искать место для ночлега. Майор встал молча, за ним последовал рядовой. Они шли, скрипя снегом, изредка прислушиваясь: не раздастся ли шум ищущего их вертолета. Но небо было спокойно. Ни звука. Только майор и рядовой в заснеженном аду.

С темнотой усилилась головная боль. Майор понял, что дальше идти он не сможет. Он отыскал ямину, закрытую от ветра чахлыми деревцами, и сел на снег прямо в ней. Рядовой упал рядом.

- Надо собрать дров, - сухо процедил майор.

Рядовой понял это как приказ. Он засуетился, вылез из ямы и минут пять блуждал где-то в окрестностях. Вскоре он возвратился с охапкой хвороста.

- Сырые, - тупо отреагировал на это майор.

Рядовой вновь ушел. Майор полулежал, глядя на небо. В голове стреляло, в глазах сверкали искры. Он прислушивался.

Внезапно ему послышался шорох. Враг. Враги были кругом. Майор уже видел их, крадущимися следом, норовящими убить во сне. Он достал нож и встал в боевую стойку. Нет, просто так его не взять.

Со склона скатился рядовой. В руках у него снова была охапка хвороста, вдвое больше первой. Он испуганно смотрел на майора. Майор опустил нож.

Некоторые дрова оказались сухими. Они развели костер. Майор снова выкопал давешние корни и пожарил их в костре, теплыми они были вкуснее. После еды майор объявил отбой. Нужно было экономить силы.

Они улеглись в снегу, поближе друг к другу, чтобы не замерзнуть. Рядовой заснул сразу же.

Рядовому Литвинову снилась родная деревня на орловщине. Мамкин борщ, теплая печь, вечное кряхтение отца, руки которого всегда пахли солярой и маслом. Отец был трактористом. Еще ему снились пшеничные поля, назревшие тяжелым колосом, как он мчался на велосипеде, и ветер задувал ему в волосы, вспомнил сельский клуб, танцы, синеглазую Наташку, с которой однажды на сеновале он узнал, что такое взрослая любовь...

Майор думал о другом. Темные призраки его прошлого медленно ползли к нему. Его враги. Сейчас он уже чувствовал их. Это они сбили его вертолет. Как и тогда, в горах, когда они положили всю его роту шквальным минометным огнем. Он видел оторванные головы, искалеченные руки и ноги, он помнил сизых змей пузырящихся кишок, которые пытался зажать в животе прапорщик Иванов. Он помнил горящий БТР и водителя с лопающейся от жара кожей, из трещин которой брызгала кровь.

Да, теперь он точно знал - враги рядом. Враги повсюду. Вертолет не просто так упал, его сбили. Майор выхватил нож и вскочил на ноги. В снегу спал рядовой. Майор выбрался из ямы и принялся осматриваться. Так и есть. В темноте он заметил несколько силуэтов. Солдаты, не гражданские. В полной амуниции. Майор принялся обходить ямину. Он хорошо видел их. Их горящие ненавистью глаза, искореженные яростью лица.

Майор принялся кидаться в темноту, стараясь сбить с ног, подмять, вспороть горло. Безрезультатно. Тени хохотали над ним и исчезали. Он бился словно в магическом трансе. Он воевал с тундрой, с ночью, со всеми своими страхами. Но вскоре он обессилел.

Он скатился на дно ямины, в которой они нашли приют, бесслезно рыдая. Он был беспомощен. Он был в их руках. В руках своих врагов. От шума его падения проснулся рядовой. Он поднял заспанные, по-детски невинные глаза и увидел майора. Майор улыбался.

Майор уже знал, что он сделает. Рядовой было дернулся, но стальные руки майора вжали его в снег. Слабак. Майор одним движением рассек ему горло. Кровь брызнула мощным напором, забрызгав лицо, майор принялся жадно ее пить, пачкая свой бушлат и бушлат рядового. О, это была самая вкусная кровь на свете. Майор пил долго.

Потом он раздел рядового и принялся разделывать его. Внутренности кинул в снег, осторожно срезал мясо с костей, получилось мало, но и это сойдет. Майор добавил дров в костер. Потом порыскал в окрестностях и накопал тундровых трав. Вернувшись, он наполнил котелок снегом и поставил на огонь. Сейчас не мешало бы покурить, но сигарет не было. К черту их. Майор улыбнулся.

Когда снег растаял, и вода закипела, майор кинул в котелок мясо с костями и травы. Он смотрел на небо. Оно было черным и звездным. Очень красивое небо. Боль в голове вроде как улеглась.

Вскоре суп сварился. Майор зачерпнул горячего варева и облизнулся. Не хватало только соли. Ерунда.

Где-то вдалеке он услышал неотчетливый, но знакомый ему звук. Это был шум вертолета.

Симулякр

Зазвенел будильник. Андрей открыл глаза. В окно сквозь мутное стекло и выцветший тюль били лучи сентябрьского солнца. Он нажал кнопку и выключил будильник, стрелки на циферблате показывали без четверти девять.

Андрей встал и потянулся. В голове после сна было пусто, но где-то на задворках сознания отчетливо билось: симулякр. Симулякр. Что это такое Андрей не знал. Но слово навязчиво крутилось в мозгу. Возможно, ему приснилось что-то связанное с ним.

Андрей решил не размышлять над этим и пошел умываться. Он почистил зубы и побрился. Матери не было, она уже ушла на работу. На кухне лежала записка от нее. Мать напоминала ему, чтобы он не забыл сходить на биржу труда.

Андрей открыл холодильник и оценил его содержимое. Не густо. Поразмышляв, он решил сделать глазунью. Зажег газ и поставил на него сковородку. Покрутил ручку радио. По радио передавали арию из «Бориса Годунова», Андрей послушал с минуту и выключил.

Когда сковородка нагрелась, Андрей бросил на нее яйца. Зашипело, и Андрей увидел, как под воздействием температуры сворачивается белок. Через минуту в сковородке вовсю урчало, Андрею показалось, что в этом шуме он снова слышит слово симулякр. Черт, вот ведь привязалось!

Он выглянул в окно, во дворе дворник тетя Маша мела асфальт. Из дома напротив вышел мальчик с ученическим ранцем. Сосед с третьего этажа ковырялся в моторе своего жигуленка.

Симулякр. Андрей завтракал и думал, что бы это слово могло обозначать. Но ничего в голову не шло. И откуда он его только узнал?

После завтрака Андрей помыл посуду и пошел собираться. Он достал из шкафа пиджак, оставшийся от покойного отца, и надел его. Пиджак был немного узковат, но больше выходной одежды у Андрея не было.

Андрей постоял у зеркала, оценивая свой вид, потом обулся, взял с комода ключи и вышел. Дверь захлопнулась на автоматический замок.

Андрей спустился во двор, повторяя про себя: симулякр. Слово прочно засело в голове и, похоже, уже даже успело пустить корни. Он подумал, что было бы неплохо узнать, что же оно все-таки означает.

Во дворе он поздоровался с тетей Машей, но у нее решил не спрашивать – вряд ли она знает. Надо будет у Семыча спросить, у него как-никак техникум за плечами.

Холодное осеннее солнце застыло в безоблачном небе. На траве лежал иней. Андрей прошел два квартала и, миновав третью школу, родную, между прочим, оказался перед зданием биржи. Ему пришло в голову, что, может, кто-нибудь из учителей знает, но он отмел эту мысль – в школу идти не хотелось.

На бирже он прошел по знакомому коридору и остановился перед знакомой дверью. Он бывал здесь уже не раз.

Постучавшись, Андрей вошел. За большим письменным столом сидела пожилая женщина в больших очках, увидев Андрея, она скользнула по нему беглым взглядом и спросила:

- Колесников?

Андрей кивнул.

- Ничего нет, – она помолчала, а потом добавила, - и не будет в ближайшее время, можешь не приходить.

Андрей к такому ответу привык, работы в их маленьком городке не было. Он немного помялся, а потом вдруг спросил:

- А вы не знаете, что такое симулякр?

Женщина сверкнула линзами очков:

- Ты что пьяный?

Андрей ничего не ответил. Он развернулся и вышел.

Оказавшись на улице, он порылся в карманах. Выкопал горсть железной мелочи и пошел до ларька. В ларьке купил пачку «Явы» и бутылку «Балтики». Открыв бутылку, он в несколько глотков осушил ее. Пиво было горьковатым, но приятным на вкус. Как слово симулякр.

Он чиркнул спичкой и закурил. И пошел к дому. Работы не было. Дел тоже. В голове после пива немного зашумело, словно там поднялись легкие волны, которые с тихим плеском разбивались о черепную коробку, и среди них плавало непонятное слово симулякр.

Во дворе он встретил дядю Мишу, друга и собутыльника отца. Дядя Миша сидел на скамейке в тени деревьев, рядом с ним стояла непочатая бутылка портвейна. Было видно, что он с похмелья. Он помахал Андрею рукой, Андрей подошел.

- Здорово, Андрюха, - поприветствовал его дядя Миша, - ты откуда в такую рань?

- Да вот, на биржу ходил.

- А, бля, еще один пионер, который хочет отдать свою молодость нашему сраному государству? – криво усмехнулся дядя Миша. - Я, бля, на него попахал и что? Двадцать лет, бля, в шахте, а взамен хер с маслом да в последних штанах на жопе дырка. – В подтверждение этих слов бывший горняк продемонстрировал свои видавшие виды брюки с оторванным задним карманом, - Ну и чего?

- Да ничего, - сказал Андрей и сел рядом с дядей Мишей на скамейку, доставая сигарету, - нет работы ни хера.

- И хер с ней, с работой-то, - философски рассудил дядя Миша и так же философски предложил, - бормотуху будешь? – И он указал на портвейн.

Андрей молча кивнул.

- Только эт, бля, ножика нет, открыть-то, бля…

- Это не беда, - сказал Андрей, - сейчас я до ларька сбегаю, у меня там одноклассница бывшая работает. Он принял бутылку из рук дяди Миши.

За углом был ларек, где работала его одноклассница Ирка Звонарева. Андрей подошел к ларьку и заглянул в окошко.

- Привет, Иришка, - сказал он, - ножиком не выручишь?

Вместо приветствия продавщица Ирка посмотрела на него равнодушными заспанными глазами, затем поковырялась под прилавком и молча протянула нож.

- Я сейчас. Минут через десять занесу, хорошо?

- Ага, - сонно кивнула Ирка.

Они открыли портвейн и стали пить его с горла. Дядя Миша сразу повеселел – видно, похмелье сдавало свои позиции. Андрею после пива и портвейна тоже стало хорошо. Снова вспомнился навязчивый симулякр.

- Эх, бля, Андрюха, пропадаете вы, молодежь-то, - вздыхал дядя Миша, - ни хера в жизни не шарите. Мы в ваши годы…

- Дядя Миша, - внезапно оборвал его Андрей, - ты знаешь, что такое симулякр?

- Чего, бля?

- Ну, симулякр … Слово такое.

- А, - махнул рукой дядя Миша и отхлебнул из бутылки, портвейна осталось как раз на глоток, - на хер тебе этот симулякр или как там его, Андрюха, вот ты, бля, послушай… - Но Андрей прервал его и на этот раз.

- Как это на хер, - внезапно вспыхнул он, - Это важно. Важно, понимаешь, дядь Миш…

Но дядя Миша не понимал. Он допил портвейн и выкинул пустую бутылку в кусты. Потом громко рыгнул.

Андрей внезапно почувствовал ненависть к этому человеку. Как это на хер симулякр? Как это? Не просто же так!.. Не просто так он к нему привязался. Совсем не просто…

Андрей вдруг понял, что сжимает нож, который он взял в ларьке у Ирки, и смотрит на дядю Мишу в упор. Тот внезапно переменился в лице.

- Ты чего эт, Андрюх, а?

Но Андрей не дал ему договорить. Он ударил в горло, со всей силы. Нож пропорол кожу и глубоко вошел в глотку. Дядя Миша захрипел и повалился со скамейки. Из горла мощной струей била кровь.

- Как это на хер… Как это? – пробормотал Андрей.

Потом он склонился над дядей Мишей, который все еще дергал ногами под скамейкой, правда, эти движения становились все слабее и слабее, и вытер нож об его пиджак. Дядя Миша смотрел на него стекленеющими глазами.

Андрей порылся у него в карманах и выгреб две смятых десятки и мелочь. Еще на бутылку портвейна хватало. Он встал, убрал нож и пошел к ларьку.

- Как это на хер? Как это? – шептал он по пути. – Нет, нельзя посылать симулякр на хер.

У ларька он остановился. Снова заглянул в окошко.

- Спасибо, Ир, - и он протянул нож.

- Пожалуйста.

Андрей высыпал мелочь.

- Дай мне бутылку портвейна.

Ирка протянула ему зеленую бутыль. Потом пересчитала деньги.

- Все правильно? – спросил Андрей.

- Да, все ровно.

- Ну, ладно, пока. Я пошел… - сказал Андрей, потом вдруг обернулся и выпалил, - симулякр…

- Чего?

- Да так, - смутился Андрей, - симулякр… Ну, пока.

- Пока.

И Андрей, сжимая в руке бутылку портвейна, пошел домой.

Передозировка

Летальная история безымянного торчка

Блядь, вот это приход! Словно тысячи иголок, присоединенных к шприцам, наполненным молоком из грудей Пресвятой Девы, вонзились в вену. Ощущения – мать вашу, какие ощущения? Это поток. Чистый поток, который захватывает вены и ползет, ползет, поднимаясь к горлу, обжигая его первой волной тепла, и вот, вот же! – он уже в мозгу, бьется, рассыпаясь на мелкие брызги. Чувствуешь, как он взламывает рассохшиеся двери сознания, которое еще сопротивляется, намекая на запретный плод, но уже чувствует свое поражение, и несется туда, вглубь твоего эго.

Такого прихода не бывает от грязного уличного порошка, это чистяк – и он это знает. Он проваливается в податливую плоть дивана, и чувствует, как его душа, душа невинного ребенка, покидает изможденное, испещренное точками уколов тело, следуя заветам древнегреческого философа Платона, и несется ввысь, к далеким мирам. Бетонный потолок, с пыльной, засиженной мухами лампочкой, болтающейся на кишке провода, расплывается, пропуская его сквозь себя, туда – вверх. Он знает, что там, дальше – рай.

Так и есть. Вместо потолка он видит небо. Он несется к нему, рассекая пространство, круша законы элементарной физики, взламывая саму суть вещей. Белоснежная пелена облаков – да-да как порошок, остатки которого рассыпаны на табуретке рядом с потемневшей ложкой и зажигалкой – становится прозрачной. А потом и вовсе остается внизу, под ним.

Он на небе. И это уже на порядок выше, чем дано большинству обывателей, цепляющихся за тонкую нить своего бессмысленного существования. Это как будто у тебя в руках пульт дистанционного управления, позволяющий одним нажатием кнопки разрушить планету.

Он оглядывается. Ничего. Только белая пелена. И нежные волны экстаза, катящиеся по прозрачной поверхности океана сознания. Это рай. Рай, мать вашу, а чему бы иначе еще быть?

Он делает первые шаги по раю. Как робинзон, попавший на необитаемый остров… нет, даже не на остров, а в необитаемую вселенную, которую ему еще предстоит открыть для себя. Что тут скажешь? Да ничего. Хочется послать все слова на хуй.

Он смотрит: ему интересно каждое движение, каждое слабо уловимое изменение этого мира. Каждое колыхание белой пелены, окружающей его.

Вдалеке он видит огромные ворота. Он уже знает – это ворота, открывающие дорогу к потаенным сокровищам сознания. Он идет к ним, ступая осторожно, очень осторожно, как ребенок, который только научился ходить.

По мере его продвижения ворота приближаются. Они огромны. В обыденном мире не существует силы, способной воздвигнуть такие ворота. Эта сила есть лишь внутри его мозга.

Он подходит к воротам и восторгается их величием и величием их Создателя. Его разум чист как никогда, перед ним истинно божественное творение.

Внезапно его мысли обрывает окрик:

- Хэй, дружбан, добро пожаловать в рай!

Только тут Он замечает, что у самых ворот, в тени одной из приотворенных створок сидит человек. У человека длинные волосы, повязанные тесьмой с витиеватым рисунком, на нем что-то вроде просторного хлопкового балахона, на запястьях разноцветные фенечки, сплетенные из бисера, ноги человека босы. Ни дать, ни взять – перед ним хиппи. Значит, это хипповский рай.

Он неуверенно приближается к человеку. Теперь Он видит, что человек курит. Его ноздри улавливают слабый, но знакомый аромат марихуаны.

- Смелее, дружбан, - улыбается человек, - не бойся, я не сделаю тебе ничего плохого. Я здесь, чтобы встретить тебя!

Он молча подходит к человеку. Тот по-прежнему сидит, его ноги скрещены по-турецки. В руках у него здоровый косяк, он затягивается им и выпускает клубы плотного ароматного дыма. Человек смотрит на него добродушным взглядом, на его губах блуждает улыбка.

- Я ждал тебя, - говорит человек. - Я – апостол Петр, - он плавно встает, - да-да – тот самый, - и, не давая ему что-либо пробормотать в ответ, продолжает - добро пожаловать в рай!

Вот так встреча! Вновьприбывший не находит что сказать и поэтому просто здоровается:

- Привет.

- Привет, привет, - улыбается апостол Петр, - рад видеть тебя здесь. Будь как дома и ничего не бойся, ты ведь этого и хотел, да? Хотел оказаться в раю. Ха-ха! - белки глаз апостола покраснели от марихуаны. - И вот ты в раю, чувак. В самом заебенном месте во всей вселенной. Курить будешь? - и протягивает ему косяк.

Он берет косяк, по-прежнему молча. Недоверчиво смотрит на косяк. Косяк настоящий. Но ведь, если это рай, то…

- Здесь вовсе не должны жить праведники, чувак, - словно прочитав его мысли, отвечает апостол Петр. Все это гребаный стереотип. Да, у Отца был когда-то имидж святоши, на заре карьеры, так сказать, но он уже давно его сменил. Правда, люди – я имею в виду обывателей, ты же не такой, правда? – в силу своей тупости, по-прежнему, упрямо цепляются за этот образ…

Он затягивается. Косяк немного обжигает и сушит горло. Он чувствует, как дым заполняет легкие, и от этого становится приятно. Он выдыхает.

- Спасибо. Хорошая трава.

- Это еще что, вот у Отца – у того травка – улет.

Апостол Петр тоже с удовольствием затягивается. Его глаза подернуты маслянистой паволокой, какая бывает у завзятых курильщиков травы.

- Чувак, - говорит апостол Петр, - как я уже говорил, я здесь, чтобы встретить тебя. Поэтому пойдем – покажу тебе, как тут у нас вся бодяга устроена, а потом милости прошу к Отцу. Отец очень тебя ждет.

- Отец? - переспрашивает Он, медленно вникая в смысл этих слов.

- Да-да, он самый. По-вашему – Бог. Или Господь Бог. Отец Всевышний, короче. Он тут всем заправляет.

И апостол Петр дружелюбно указывает на вход в рай. Он нерешительно идет к нему. Апостол Петр следом.

- Смелей, чувак, тут все свои.

Неужели это рай? В голове не укладывается. Не может быть!..

Но ведь апостол Петр настоящий. И косяк тоже. Блядь, это рай! И Бог ждет его! Его, а не сраных ублюдков, прозябающих на планете земля с ним по соседству.

Они проходят ворота, и перед ним открывается мир, наполненный белым свечением. Все вокруг усеяно белым порошком, который и издает это свечение.

Он наклоняется и подбирает горсть. Пробует языком. Немного горький, вкус ему знаком. Нет сомнения – это героин. Причем, еще более чистый, чем тот, что он себе сегодня вмазал. Ангельская пыль.

Неужели в раю все торчат? Хотя, может, здесь как раз то место, где все неприкаянные души вроде Него находят себе отраду за бесконечные унижения в прошлом глупом и бессмысленном мире.

- Каково, а, чувак? – апостол Петр подмигивает Ему. – Лучший товар, стопроцентный чистяк, не фуфло какое-нибудь, Отец знает толк в порошке. Думаю, мы сегодня еще попробуем его, а пока нам пора дальше.

Вокруг все то же белое свечение. Прекрасное свечение. И горы порошка. Ему приходит в голову мысль: за что ему такое счастье? И тут же другая: а кто же, если не Он, достоин его? Ведь это Он положил на алтарь порошка столько лет упорной ширки, приходовых исповедей, отходняковых молитв. Это Он один не повелся на все дешевые иллюзии мира, все эти работы-деньги-семьи-тихую старость, выбрав единственно стоящую вещь – героин. Он один ни разу не усомнился в порошке, ни разу не сошел с этого пути, принимая все тяготы и невзгоды жизни на системе.

Впереди появляется зеленое поле. Кажется, что оно тоже светится. Когда они подходят к нему ближе, Он видит, что это конопля. То есть тоже наркотик. Тут везде наркотики. И это, мать вашу, рай! На все сто процентов.

- Райские кущи, - блаженно вздыхает апостол Петр.

Он видит, что в поле работают люди, которые собирают зрелые растения.

- Святые души, - поясняет апостол Петр.

Внезапно из зеленых зарослей возникает человек. Вид у него самый что ни на есть удолбанный. На лице бродит радужная улыбка того беззаветного счастья, что даровано только наркоману. В остальном он выглядит так же, как и апостол Петр, разве что на ногах его кожаные сандалии.

- А, братан! - восклицает апостол Петр, - давай к нам. У нас гость.

Человек подходит к ним. Улыбка на его лице, кажется, застыла гипсовой маской.

- Знакомься, это апостол Андрей.

- Здорово, чувак! - говорит апостол Андрей, - с прибытием в землю обетованную.

Они жмут друг другу руки. Рука апостола Андрея влажная и рыхлая.

- Ну, что, готов отдаться внеземным наслаждениям? – спрашивает апостол Андрей и подмигивает.

- Еще как готов, - отвечает за Него апостол Петр, - они же все сюда за этим приходят. Ясен пень – у Отца лучший товар.

Дальше они идут втроем. Апостол Андрей молчит, видно, что он приходуется, апостол же Петр поясняет:

- Не удивляйся, что здесь столько наркоты. Это ж рай, чувак. А что должно быть в раю? Кайф, в первую очередь! А у Отца кайфа – хоть жопой ешь.

Вскоре впереди проступают очертания здания. Нет, не здания – дворца. До него доходит, что они, видимо, пришли. Словно в подтверждение его слов апостол Петр говорит:

- Ну вот, личные апартаменты Отца во всей своей красе. Любит старик пожить на широкую ногу, ничего не скажешь.

Они подходят к дворцу. У входа дежурят охранники в униформе цвета хаки, у них в руках автоматические винтовки, он не знает какой модели, но выглядят винтовки угрожающе.

- Это на всякий пожарный, - поясняет апостол Петр, - чтобы всякие уроды, ангелы падшие, Отцу кайф не испортили.

Стражники пропускают их. Они входят через большие, отделанные золотом двери, внутри дворец выглядит шикарно: высокие потолки с подсветкой, стены, отделанные мрамором, полы, покрытые дорогими коврами, статуи ангелов и фонтанчики, мерно бьющие по углам.

Они проходят через просторные залы, каждая из которых краше другой. У входа в каждую залу стоят вооруженные охранники: видно, что дело здесь обставлено серьезно.

В конце концов, они оказываются в большом зале, в котором много людей. Эти люди сидят на мягких диванчиках, стоящих вдоль стен, в центре зала стоит столик с диджейским пультом, у которого парень в наушниках переставляет пластинки. Спокойная лаунджевая музыка льется как будто отовсюду, очень качественная стереосистема, сразу видно, в такт ей множество лампочек, расположенных в нишах стен, подрагивают и меняют цвета. В общем, складывается впечатление, что здесь – чилл-аут зона.

Апостол Петр здоровается с людьми, которых они проходят, апостол Андрей по-прежнему молчит, по ходу его мажет конкретно. Люди кивают апостолам, нашего героя они словно не замечают.

На одном из диванчиков сидит человек, тоже хипповского вида, вокруг которого собралась большая группа людей. Он приглядывается и узнает Иисуса. Правда, тот выглядит гораздо более упитанным и здоровым, нежели его любят изображать. Они подходят к Сыну Божьему.

Апостол Петр приветствует Иисуса. Тот отвлекается от беседы и встает, чтобы пожать им руки.

- Здорово, братаны! - говорит Иисус, - ученички мои, блядь, удолбанные! - и он расплывается широкой доброй улыбкой.

Потом Иисус подходит к Нему. Смотрит на него спокойным, добродушным взглядом и спрашивает:

- Новенький?

- Ну, типа того, - отвечает Он.

- Рад видеть тебя в раю! - говорит Иисус и улыбается. - Присаживайтесь, братья мои, - и он указывает на диван. Несколько человек встают, уступая место. Видимо, здесь есть определенная иерархия, и наш герой не без гордости отмечает про себя, что Ему отведено в ней достаточно высокое место.

- Я тут беседовал с учениками о том, является ли методоновая программа гуманным средством обращения лицемерного общества с отверженными душами моих братьев, торчков. – Поясняет Иисус. – Мы пришли к выводу, что в тех странах, где она практикуется, это, конечно, удовлетворяет запросам социума, а точнее, той его части, которая отмывает на этом деньги, или же тем, кто сочувствует наркоманам, как заблудшим овцам, однако по факту бедные мои братья получают в медицинских центрах столь низкие дозы спасительного вещества, что им его не хватает даже на то, чтобы банально сняться с ломки, и это выглядит как легализованное унижение, и обращает их против методона, заставляя невольно возвращаться к героину как к первоисточнику. Таким образом, методоновая программа становится лишь прикрытием для обмана, которому подвергаются тысячи наркоманов ежедневно, она удовлетворяет сытых чиновников из департаментов здравоохранения и только, для братьев же моих она не является ни спасением, ни облегчением их праведных мук перед попаданием сюда. По мне так лучше легализовать героин. По крайней мере, это было бы честно и справедливо.

- Твоя правда! - говорит апостол Петр, - тем более, методон – фуфло в сравнении с герой. А ты как думаешь? – обращается он к нашему герою.

Ему, если честно, плевать на это, в Его стране не существует методоновой программы. Но Он отвечает:

- Думаю, да, вы правы. – И добавляет. – По любой.

- Ну что ж… - произносит вдруг Иисус, - беседы беседами, а не пора ли нам вмазаться?

Несколько человек вокруг тут же согласно кивают, кто-то из них вскакивает и убегает, через полминуты он возвращается с подносом, на котором лежат ложка, два шприца, один пустой, другой с жидкостью, кусок ваты, жгут и тот самый ослепительно белый порошок.

Этот человек, которого наш герой окрестил про себя Добытчиком, услужливо ставит поднос перед Иисусом. Тот достает из недр своего балахона зажигалку и пачку сигарет (наш герой не знает такой марки сигарет, на земле ее, по всей видимости, не выпускают), достает сигарету и прикуривает. Потом деловито приступает к процессу варки.

Высыпает порошок на ложку, заливает жидкостью из шприца и начинает нагревать ее на пламени зажигалки, помешивая смесь пустым шприцом. Смесь закипает и порошок растворяется.

Иисус прекращает греть ложку, катает из ваты небольшой шарик и бросает его в ложку, затем пустым шприцом через него отбирает варево.

Когда все готово, Иисус откладывает шприц и закатывает рукав; наш замерший торчок видит на руке Иисуса шрамы и заросшие дырки от уколов в области запястий. Иисус перехватывает его взгляд и улыбается:

- Это не от ширки, приятель, это от гвоздей, которые римские суки вгоняли мне в руки, прибивая к кресту. Хотели, блядь, чтобы я сдал общак Отца. Ясен хуй, я им ничего не сказал.

Иисус берет жгут и перетягивает им руку выше локтя. Концы жгута он захватывает зубами, правой рукой берет шприц с подноса, часто сжимая и разжимая при этом ладонь левой, возле локтя проступают вены. Он выбирает одну из них и осторожно вводит в нее иглу. Апостол Петр тут же склоняется над своим учителем:

- Давай сконтролю.

- Валяй, - отвечает ему Иисус.

Апостол Петр немного оттягивает поршень шприца и в него идет кровь из вены Иисуса, смешиваясь с варевом.

- Норма, - говорит апостол Петр, - всегда удивлялся, как это ты никогда не промахиваешься и не проходишь веняк насквозь - и загоняет варево в вену Иисуса. Потом вытаскивает шприц, прикладывая к проколотому месту кусок ваты, и снимает жгут. Иисус откидывается на диване, его глаза застилает мутная пленка блаженства, наркотик идет по его венам. Богу - богово, как говорится.

Следом ширяется апостол Петр. Иисус к этому времени отходит от первого прихода и обращается к нашему герою:

- А ты пока потерпи, брат мой, - и поясняет, - у нас в это дело посвящает сам Отец.

Он кивает. Раз наркота халявная, значит, придется играть по правилам ее хозяев, обычное наркоманское дело. Он наблюдает, как приходуется апостол Петр, и ширяются другие люди. Пиздатое место, этот рай, думает Он.

Так проходит минут сорок, если в раю вообще есть время, конечно. Внезапно Иисус встает и говорит:

- Пора, братья мои, я думаю, Отец нас уже ждет.

Они встают и следуют за ним. Иисус ведет их через уже знакомые Ему залы, потом сворачивает, и они поднимаются по большой лестнице в верхние покои дворца. Вскоре они останавливаются перед большой золоченой дверью, с двух сторон от которой тоже стоят охранники с оружием. Охранники кивают Иисусу и пропускают их.

Они оказываются в небольшой комнате, что-то вроде кабинета: вдоль стен стоят шкафы с книгами, на дальней стене висит большая плазменная панель, в центре стоит стол с компьютером, за которым сидит пожилой мужчина в дорогом костюме. Он что-то просматривает на экране монитора. Заметив вошедших, мужчина отрывается от своего занятия, встает из-за стола и направляется к ним.

- А, сын мой и его друзья, - говорит он, - рад вас видеть! Я тут как раз рассматривал возможность расширения рынков сбыта. Наши заказчики, кстати, очень заинтересованы в этом.

- Я рад, Отец, - говорит Иисус, - у нас тут новенький.

- Я заметил, - говорит Тот Самый (от мысли, что Он лицезрит перед собой живого Бога, по коже бегут приятные мурашки), - рад видеть тебя в раю.

- Здравствуйте, - говорит Он.

Потом Бог обращается ко всем:

- Проходите, друзья мои, присаживайтесь, - и он указывает на большой диван в углу.

Все садятся, сам же Бог возвращается на свое место.

- Ну что, как тебе в раю? – спрашивает Бог у нашего героя.

- Круто! - просто отвечает Он.

- Погоди все расхваливать, парень, - так же просто говорит Бог, - ты же сам прекрасно знаешь, что на земле есть те, кто считает, что я – не самый клевый парень во вселенной, кроме того, есть и те, кто вообще уверен, что я не существую. Конечно, они – обыкновенные завистники, но есть доля правды и в их словах. Мы несовершенны. Фирма, бесспорно, развивается, но основная наша проблема в клиентах – то есть в вас, людях снизу. На вас нельзя положиться до конца, вы, уж извини, слабаки. В духовном плане, естественно. Это и создает определенные затруднения. Но я работаю, как видишь. Кстати, он уже попробовал наш товар, сын мой? – обращается Бог-Отец к Иисусу.

- Нет, Отец. Мы хотели, чтобы ты посвятил его лично.

- Спасибо за уважение, друзья мои. Это наше общее дело, но я рад, что вы чтите основателя Фирмы. Ну что ж тогда не будем тратить время попусту. – И Бог берет со стола пульт дистанционного управления, нажимая на нем кнопку.

Стенка одного из шкафов отъезжает, открывая нишу. В ней лежит большой пакет. Бог подходит и берет его.

- Последние разработки, сегодня утром доставили из лаборатории. Сказали, порошок убойный, я, кстати, еще сам не пробовал.

Затем Бог достает принадлежности, необходимые для варки и ширки и начинает готовить. Наш герой сидит и не верит, что он будет ширяться вместе с самим Господом Богом.

Вскоре все готово, и они по очереди вмазываются. Первым Бог, потом Иисус, апостолы и последним – Он, наш безвестный торчок. Конечно, новичков ширяют обычно первыми, но он же новичок только в раю, а не в системе, ежу понятно.

Забирает моментально. Блядь, вот это приход! Самый лучший в Его торчковой жизни.

Он закрывает глаза и где-то с полчаса предается райским наслаждениям. Да уж, если ты в раю, то и кайф здесь должен быть воистину райский. Он сам проверил.

Когда слегка попускает, Он открывает глаза. Все молча смотрят на Него.

- Самый пиздатый героин, который я когда-либо пробовал, - честно говорит Он.

- Ясное дело, - улыбается Бог, - опиум для народа, как говорится. Фирма говна не выпускает. Правда… Правда, еще есть Церковь, которая в последнее время значительно усилила свой контроль над оборотом. Церковь скупает товар у нас, напрямую, а потом бодяжит его на свой лад и толкает на улицах. Получается, что этот самый опиум для народа попадает к последнему уже со всяким говном, которое Церковь добавляет от себя, и у людей складывается неправильное представление обо мне как о дилере. Это напрягает всех нас, сам понимаешь, но мы ничего не можем с этим поделать. Церковь очень помогла нам, когда мы только начинали, но сейчас она явно тянет одеяло на себя, пытаясь выставить товар как собственный. Потому что вы, люди – наши клиенты – теперь воспринимаете меня только посредством Церкви. И это моя большая ошибка. Досадная ошибка. – Бог вздыхает.

- Ничего, Отец, есть и те, кто верит только в нас, напрямую, так сказать, обходя институт Церкви, - говорит Иисус.

- Это набожные дураки, - презрительно восклицает Бог, - от них толку мало. Они постоянно под кайфом и ни хера не шарят. Знаешь, - внезапно обращается Бог к нашему герою, - вы, люди, вообще ни хера не шарите. Я поставляю вам товар, качественный товар, надо сказать, а вы, словно крысы, тут же хватаете его, растаскивая по своим углам и даже забывая поблагодарить. Когда вам хуево – вы просите меня, когда вам хорошо – вам насрать на меня. А я тебе скажу, что все надо заслужить. У вас же выходит: нет наркоты – плохой Бог, есть наркота – тоже плохой, потому что этой самой наркоты мало. Это все от пресыщенности, парень. Ты не замечал, что героин становится актуален, когда есть альтернативные кайфы: ящик там, хорошая работа, шоппинг, прочая хуйня?.. В бедных странах торчков меньше, чем в богатых. Вы не умеете управлять собственными желаниями. Поэтому я иногда устраиваю небольшие войнушки – так, для развлечения, чтобы посмотреть, как неблагодарные твари дохнут. Знаешь, если у тебя долгое время засран унитаз, рано или поздно приходится сунуть туда руку, чтобы толкнуть говно…

- Отец, среди них есть и нормальные парни, - говорит Иисус.

- Ага, те пидоры, что распяли тебя на кресте. Хотя ладно, что-то я разошелся. Надо бы добавиться. Вы как?

Все согласно кивают. Ширка должна разрядить обстановку. Бог снова варит, все молча наблюдают за его четкими, как по алгоритму, движениями.

Потом идет вмазка. Его вновь накрывает конкретно, плавные волны прихода катятся по телу. Мозг переполняет ощущение безграничного счастья. Он в раю. И это райский кайф. Сознание вновь меркнет, в очередной раз пропуская Его внутрь себя, в разноцветный вихрь чистого разума…

Когда райский торчок (Он уже успел окрестить себя так) приходит в себя, Он видит, что над ним нависло грузное тело Бога, который смотрит на него в упор. Легкие волны экстаза еще ползут по телу. Но что-то в выражении лица Бога вызывает непонятную тревогу.

- Ну, что, парень, - говорит Бог, - теперь ты знаешь, что в раю по-настоящему кайфово, - Бог улыбается, - но твоя экскурсия закончена, тебе пора домой.

- Типа, все? – не веря, спрашивает Он. Голос слегка дрожит.

- Ну да, не можем же мы прописывать здесь всех, кто приходит, - говорит Бог, - сам понимаешь, рай не резиновый, извини.

Вот и все. Обломно. Неужели Ему дали попробовать этого райского кайфа, чтобы потом вот так запросто отшить. Он чувствует обиду, какую чувствует ребенок, у которого отняли любимую игрушку.

- Только это… - говорит Бог, - сначала тебе придется заплатить.

- Чего? – переспрашивает Он, хотя до него прекрасно доходит смысл этих слов.

- Заплатить за порошок, которым мы тебя угощали, - спокойно говорит Бог, - ты же не маленький и должен прекрасно знать, что кайф бесплатным не бывает.

Блядь, приплыли. Об этом Он не подумал. Что однажды его спросят о деньгах. Ему казалось, что раз уж здесь рай, то и ширево должно быть бесплатным.

- Но у меня нет денег, - жалобно тянет Он, заранее зная, что на барыгу такие отмазки обычно не действуют.

- Нет? – внезапно раздражается Бог, - да у вас, блядь, ни у кого никогда нет бабла, гребаные ублюдки, хули вы тогда вообще приходите сюда?

Он смотрит на Бога, лицо которого исказила гримаса гнева. Иисус и апостолы лежат рядом в отключке, видно, их еще держит после вмазки, но они Ему явно не помощники. А Бог продолжает:

- Вы все приходите сюда за бесплатным кайфом, ублюдки. Думаете, типа, я такой добрый, чтобы угощать вас всех на халяву? Да хуй там был!

Внезапно Бог достает пистолет. Глаза нашего героя расширяются от ужаса.

- Тогда я тебя прикончу, засранец! - говорит Бог и приставляет пистолет к Его виску.

Волна страха захлестывает нашего героя. Как же так? Блядь, как же Он вмазался в такой блудняк?..

- Пожалуйста, - умоляет наш райский торчок, голос его истончается и становится по-детски плаксивым, он чувствует, как по щекам начинают ползти слезы, - не убивайте меня!..

- Какого хуя я не должен тебя убивать?! – ревет Бог, - вы все, блядь, только и живете кайфами, забыв о том, что за них нужно платить. Меня заебало прощать вас. Сегодня ты ответишь за всех.

- Но… - всхлипывает Он.

Выстрел не дает Ему закончить свою фразу. Пуля разносит Его башку, и мир вокруг погружается во тьму.

Его нашли через три дня после смерти. Он лежал на диване в луже собственной блевотины и экскрементов. Рядом стояла табуретка, на которой валялся шприц и остатки порошка. Одинокая лампочка без абажура болталась под потолком, светя тусклым светом. Вокруг нее кружили мухи, иногда они спускались и садились на него. Они ползали по его лицу, заползая в ноздри и в рот. Ему было плевать.

Июль

Ее нет. Она уехала. А я остался. Здесь.

Круглые сутки идет дождь, он катится серой волной со стороны залива и обрушивает на стекла свои слезы. А я пью. Уже несколько дней. От одиночества, от бессмысленности этого мира и еще черт знает чего. Пью и сру. Сижу на унитазе и листаю страницы порножурнала. Руки трясутся. Я достаю член и начинаю мастурбировать. Без нее мне плохо. Но я не могу мастурбировать на нее, не знаю почему, но это так.

Кончаю прямо на страницу журнала. Пахнет спермой и фекалиями. Я выбрасываю журнал в мусорное ведро. Вытираю задницу и иду на кухню. Из холодильника достаю банку крепкого пива. Открываю ее и залпом выпиваю, даже не чувствуя вкуса. К горлу подкатывает дурнота.

Скоро начнутся галлюцинации. У мужчин так часто бывает, что черная меланхолия сменяется белой горячкой. Мы – слабый пол.

За окном люди прячут под зонтами свои бесформенные тела. Через лесопосадку в сторону промзоны тянется линия электропередачи. А у меня кончилась выпивка.

Я роюсь в карманах, нахожу какую-то мелочь, оставшуюся с последней зарплаты. Зарплаты, которую я получал на вонючей работе в вонючей конторе с вонючим менеджером, лицо и шея которого были покрыты крупными багровыми чирьями. Эти деньги не грех и пропить.

Я не одеваюсь, а прямо в домашней футболке, шортах и тапочках иду на улицу. Один черт все промокнет. А мне плевать. Люди смотрят на меня как на сумасшедшего. И к черту вас, думаю я.

Я вспоминаю, как мы прощались. Она сказала, что я слишком самоуверенный и самовлюбленный тип. Единственное мое занятие – строить воздушные замки. Наверное, она права. И все же она дала мне себя поцеловать.

Нет, я просто подыхаю без нее. Как человек, которому вырезали поджелудочную железу. Переломали все кости и бросили на съедение собакам.

Я покупаю две бутылки дешевого вина. Продавщица смотрит на мое небритое лицо и трясущиеся руки. Кажется, мы с ней учились в параллельных классах. Плевать.

Вернувшись домой, сразу открываю первую бутылку. Делаю глоток с горла. Вино воняет мертвечиной. Мне все равно. На кухне нахожу немытый стакан, споласкиваю его в раковине, и наливаю вино в него.

Включаю телевизор. Пью и смотрю в тупые лица с экрана. Это не мы делаем их, это они делают нас. Уже сделали. Поимели в задницу.

Телевизор быстро надоедает, и я выключаю его. Первая бутылка заканчивается. Я открываю вторую и продолжаю пить. По стенам плывут мутные пятна. Скоро они начнут улыбаться. И это уже точно будут галлюцинации.

Короче, перед вами законченный параноик. Человек, который ненавидит весь мир, потому что боится его. Боится намечать цели и двигаться к ним, боится создавать семью, боится рожать детей среди этой грязи и разврата. Боится остаться один. В особенности, боится остаться без Нее.

В дверь звонят. Я никого не жду и не хочу ее открывать. Но звонят долго и настойчиво.

В итоге я нехотя встаю с табуретки, икая. Иду в прихожую. Из-за двери слышу знакомый голос:

- Открывай, затворник. Я знаю, что ты дома.

Это Владимир, аспирант с философского. Раньше мы были приятелями. Думаю, мы и сейчас приятели. Я открываю ему дверь.

- Бог ты мой, на кого ты похож, Леха! - восклицает он, протягивая мне руку. Я жму ее.

Владимир смотрит в кухню и видит пустые бутылки.

- Бормотухой балуешься? Нехорошо!

Я же просто уставился на него. Я хочу знать, зачем он пришел и чего хочет.

- Давно пьешь? Ладно, вижу, что давно. Облик человеческий совсем потерял. Собирайся.

Я не спрашиваю куда. Я тупо смотрю на него. В голове пустота.

- Говорю же тебе, собирайся! Тебя нужно срочно эвакуировать из этого чистилища. – И он подталкивает меня в комнату.

Я беру со стула джинсы и свитер, в голове все те же вопросы, но я отмахиваюсь от них и в тупом трансе переодеваюсь. Может, оно и к лучшему.

- Херово мне, Вован, может не надо?

- Надо. – И он, открыв входную дверь, выводит меня из квартиры, по дороге прихватывая с вешалки зонт.

Мы выходим из парадной и идем в сторону автобусной остановки. Почти всю дорогу молчим. Дождь нудно молотит по куполу моего зонта.

У остановки лужи и грязь, люди жмутся под навес, но все не помещаются. Автобус долго не хочет приезжать. Владимир что-то говорит, задает мне какие-то вопросы, я плохо слушаю, в основном молчу, лишь изредка отвечая невпопад. Мне реально плохо и я хочу прочь отсюда, хочу забиться в самый дальний угол своей комнаты и там в ужасе умереть.

Я вспоминаю строчку из Крученых: «Уехала! Как молоток влетело в голову отточенное слово…». На этой мысли из-за завесы дождя выезжает автобус, окатывая нас грязью. Кто-то матерится. Они не читают Крученых.

Мы едем через полгорода, в давке, все едут с работы, мокрые, усталые, злые. Я чувствую, что меня сейчас может вывернуть на головы остальных пассажиров. Скорей бы мы уж приехали.

Выходим в центре, и Владимир ведет меня в бар. Это довольно-таки приличное заведение с приятной атмосферой. Мне почему-то становится лучше. Он берет нам по кружке пива и графин водки с закуской.

Я сразу выпиваю водку. Две или три рюмки. Крепкий алкоголь приободряет меня. Потом мы пьем пиво и разговариваем.

- Вот ты сходишь с ума без нее, - говорит Владимир, - но это только потому, что тебе, как любому человеку на этой планете, нужен кто-то или что-то, чем бы ты мог обладать и боялся бы потерять, правильно? Он делает глоток и продолжает – ведь, по сути, ты любишь не конкретного человека, а свою любовь к нему. Да, она красива, умна, что там говорить, она - порядочная женщина. И только. Таких, согласись, много, но ты выбираешь почему-то именно ее. Хотя можешь выбрать и другую, это не важно, в данном случае ты любишь, как я уже сказал, только свою любовь к ней, сечешь? И так происходит с каждым. Мир слишком протух, чтобы в нем могла существовать настоящая любовь. Я если честно…

Я его прерываю. Все это я знаю и сам. Проблема в том, что смириться с одиночеством невозможно. Оно губительно, оно – плесень, которая съела колумбийский поселок Макондо в «Сто лет одиночества» Маркеса. Одиночество заставляет нас искать, находить, а потом страдать.

Конкретный человек с его проблемами, комплексами и заморочками нам, действительно, не нужен, по существу, нас интересует лишь присутствие такого человека рядом – и это уже наши проблемы, комплексы и заморочки. Но, так или иначе, хоть я и понимаю это, без нее я схожу с ума. Она – моя идея-фикс. И ничего тут не попишешь. Лучше уж выпить.

Мы выпиваем весь заказанный алкоголь, и заказываем еще графин водки. Владимир что-то постоянно говорит. Он говорит, что свобода выбора – это как раз тот фактор, который якобы должен спасти нас от одиночества. Но, как и любой из факторов этого прогнившего насквозь мира, он лишен всякой надежды; он – только миф, иллюзия.

Я смотрю вокруг. Люди тоже пьют, какие-то студенты шумно что-то отмечают. В углу сидит спившийся человек с почерневшим лицом, дрожащими руками он подносит рюмку ко рту. Еще один одинокий пьяница. Еще один одинокий человек.

Вскоре мы набираемся, и Владимир зовет меня на улицу. Пошатываясь, мы выходим из бара. Дождь, слава богу, кончился, но над ржавыми крышами по-прежнему висят плотные тучи, похожие местами на разодранную стекловату.

Владимир предлагает пойти погулять по крышам, тут неподалеку он знает отличное место, откуда открывается прекрасный вид на город. Что ж, может, это и не совсем плохая идея. В моем-то состоянии…

Мы берем еще четыре бутылки дешевого вина и, пройдя пару кварталов, сворачиваем в двор-колодец. Заходим в парадную, как и всё в этом городе пропахшую блевотиной и экскрементами, поднимаемся наверх по лестнице, потому что лифт не работает. Ни одной лампочки не горит. Люди живут в темноте. Во всех планах.

Мы залазим на чердак через люк со сбитым замком, а затем и на крышу. Небо придвигается, оно похоже на сапог эсэсовца, готовый раздавить, втоптать в грязь белорусского мальчишку.

Открываем вино и пьем. Город внизу похож на только что искупанного котенка. Такой же мокрый и продрогший.

- Знаешь, еще один признак приближения гибели мира – это отчужденность людей. Обществом правит энтропия, оно распадается на мелкие части, которые вскоре канут в небытие. – Говорит Владимир, глотая из бутылки и морщась. – Всем насрать друг на друга. Всем и каждому. Им даже насрать на себя. Мы не сдвигаемся с места, мы тупо ждем цунами и уже видим первый вал: еще довольно спокойный, но, тем не менее, настырно накатывающий, и каждую секунду готовый превратиться в волну, которая подомнет под себя все. Любви нет. Да и не может быть в мире денег и чистогана. Так что не парься, приятель…

Возможно, он и прав. За разговорами проходит ночь. Под утро начинает накрапывать мелкий дождичек.

Я смотрю, как в фарватере реки скользит тяжелый сухогруз. С глазами иллюминаторов, полными тоски и одиночества. Владимир прав: мы все сдохнем от этой болезни. От маркесовского одиночества.

Мы спускаемся с крыши. Первые трамваи громыхают сквозь влажную пыль по грязным ржавым рельсам. Они идут кругами, и можно прямо сейчас сесть в один из них и ездить весь день. Думаю, мне это поможет.

Я прощаюсь с Владимиром, говорю ему, что он мне здорово помог. Он отвечает, мол, все это ерунда, приятель, что-то в таком духе. И устремляется к метро, у него сегодня какие-то дела на кафедре. Я не раскрываю зонта, просто иду сквозь эту сырость навстречу трамвайной остановке.

На остановке народу немного, большинство с заспанными лицами. Они ежатся и раскрывают зонты. А мне плевать.

Минут через десять приходит трамвай, и я сажусь в него. Покупаю билет и, заняв место у окна, смотрю на серый город, плывущий мимо. По стеклу ползут крупные капли. В этом году очень дождливый июль.

GSM. Gay Sado-Mazo

Это будет крутая вечеринка!

Самая лучшая. Так сказал Макс. А Макс клубится давно. Почти все городские диджеи – его друзья, а девчонки на вечеринках к нему так и липнут. Кстати, именно с Максом Витек впервые закинулся колесом экстази. Это было очень круто. Полный улет!

Поэтому Витек сегодня в приподнятом настроении. Там будут лучшие диджеи, лучшие из лучших. Проходки было не так-то просто достать. К тому же есть немного деньжат, на наркотики и бар хватит. И на презервативы. Нужно только дождаться вечера.

Время – пять, они с Максом договорились встретиться в восемь. Витек валяется на диване и смотрит телевизор, в руке у него банка пива.

По ящику ничего интересного не показывают, все как всегда. Периодически в спокойное русло телевизионных программ волной информационного геноцида вторгается реклама, истошно вопящая о новых и не совсем товарах и брендах, которые, если ей верить, на голову выше всех конкурентов. Стиральные порошки и прокладки.

Витька привлекает только реклама телефона новой модели. Хороший дизайн, очень компактный корпус. Эксклюзивная вещь.

Что тут сказать? Классная трубка, правда, и цена немаленькая, но оно того стоит. Крутая трубка – то же самое, что крутые шмотки или крутая тачка, это определенный статус. Последнему дураку понятно.

В шесть приходит мать. Начинает с порога пилить Витька. За беспорядок в комнате, за пиво, за всякую лажу, короче. Витек нехотя отвечает ей в ответ, стараясь сильно не конфликтовать. Вечно его учат. Надоело. Он уже не маленький.

Витек допивает пиво, и выбрасывает пустую банку, потом выключает телевизор и идет одеваться.

Мать спрашивает, куда он собрался. Витек говорит, что уходит в клуб на ночь. Мать опять начинает причитать. Какого черта! Витек срывается и начинает кричать на мать. Что он уже вырос, что в институте у него все в порядке, до сессии еще далеко и вообще он хочет быть таким же, как все: клубиться, тусоваться, отдыхать.

В итоге мать сдается и говорит только, чтобы он поел перед уходом. Витек соглашается.

Ужинают они молча, мать иногда спрашивает его о чем-то; о походе в ночной клуб ни слова. Витек доедает, выпивает чашку кофе. И идет к себе в комнату.

Ни фига тут не беспорядок. Так, немного одежда раскидана, и диски валяются большой грудой возле музыкального центра. Но это ведь фигня полная.

Витек надевает джинсы-трубы, футболку в обтяжку и накидывает стильную клубную куртку. Он готов покорять мир. Витек смотрит в зеркало, поправляет челку и выдавливает прыщ на носу. Не, а он ничего, надо будет сегодня обязательно познакомиться с какой-нибудь девчонкой.

Он берет бумажник с деньгами, ключи и идет обуваться. Обувшись, он прощается с матерью и говорит, что придет утром, чтоб она его не ждала и ложилась спать. Мать молча кивает. Ничего она не понимает в современной жизни.

Захлопнув за собой дверь, Витек испытывает облегчение. Вечно она со своими нравоучениями. Думает, что так он пойдет по стопам своего отца-алкоголика. Бред какой-то. Ладно, черт с ней, Витьку надоело уже об этом думать. Сегодня в отрыв!

На улице тепло, из-за домов светит красный диск солнца. Во дворе играют дети, Витек встречает знакомых пацанов из школы, которые пьют пиво. Он здоровается с ними и идет мимо. Они не знают, как правильно развлекаться. Только бухают и тусуются вечно во дворе. Вот Макс – тот знает. И Витек тоже знает. Поэтому они и идут на крутую вечеринку.

Витек доходит до ларька и берет банку пива и пачку «Парламента». Закуривая на ходу, он направляется к остановке.

Поймав маршрутку, едет в центр. В маршрутке открывает пиво и пьет его небольшими глотками, растягивая удовольствие. Какая-то бабка хмуро косится на него, но ему плевать на бабку – она так же давно и конкретно отстала от жизни, как и его мать.

Витек смотрит в окно. Мимо несутся каркасы строящихся домов, универсамы, иногда проезжают дорогие тачки.

Витек давно уже о такой мечтает. Но на стипендию и на материнскую зарплату хорошую машину по любому не купишь. Нужно прорываться по жизни, нужны знакомства с нужными людьми. С такими, у которых есть дорогие машины. И Витек это обязательно сделает. Так он давно решил. Ему нравится красивая жизнь, а не прозябание в двухкомнатной квартире вместе со стареющей матерью.

Маршрутка выруливает в центр, и движение становится плотнее. Здесь хорошие машины попадаются еще чаще. Витек разглядывает их; в них, наверняка, едут правильные люди, которые не вкалывают тупо на заводах, которые знают, как делать бабки.

Он выходит на ближайшей остановке и смотрит на часы. Половина восьмого, время есть. Витек достает мобильник и набирает Макса. Слышатся гудки, потом Макс берет трубку. Говорит, что немного опоздает, застрял в пробке.

У Макса своя машина, среднего класса, подарок родителей. Отец у него фирмач, так что может позволить. Витьку такого не дано.

Витек идет по проспекту, заходит в магазин и покупает еще пива. Сворачивает в ближайшую аллею и садится на скамейку. Кругом много народу, в основном молодежь. Тоже пьют пиво, смеются. Кто-то пришел с девчонкой. У Витька девушки нет, но это в принципе фигня, считает он, были бы деньги, а бабы найдутся.

Он достает сигарету и закуривает. Из аллеи выруливает грязный бомж и подходит к нему, просит денег. Витек его посылает. С чего это вдруг он должен давать деньги всяким придуркам, которые их все равно пропьют?

Через несколько минут подходит волосатый парень в косухе, типа неформал, и тоже просит денег на пиво. Витек и его шлет куда подальше. Достали, уроды. Пива спокойно нормальному человеку не дадут попить.

Мимо проходят две симпатичные девчонки в коротких юбках, Витек смотрит им вслед. Неплохо было бы трахнуть одну из них, думает он. А лучше обоих.

Внезапно звонит мобильный. Витек достает его из кармана. Макс. Он нажимает кнопку приема вызова. Из динамика слышится голос Макса:

- Здорово, братан! Ну че, ты где?

Витек объясняет, где он, и они договариваются встретиться у кафе неподалеку.

Витек встает и закуривает еще одну сигарету. Потом идет в сторону места встречи.

Макс стоит у входа в кафе, рядом с ним какая-то девчонка, Витек ее не знает. Подходит, здоровается с Максом и кивает девушке.

- Здорово, Витек, - Макс протягивает руку, - ну че, оттянемся сегодня? – он подмигивает. – Кстати, знакомься, это Марина, - и указывает на девушку.

- Привет. Я Витя. – Витек здоровается с девушкой.

- Привет.

- Ну че, пойдем в кафешке посидим, - и Макс направляется в сторону входа, Марина с Витьком за ним.

Они сидят в кафе за столиком, Макс с Мариной рядом, Витек напротив. Они пьют пиво и общаются.

- Ну, как учеба? – спрашивает Макс.

- Да так, идет.

- А ты где учишься? - это уже Марина обращается к Витьку. Она симпатичная и красиво улыбается.

- В политехе.

- И как, нравится?

- Да так, не жалуюсь.

- А я в медицинском.

- А тебе нравится?

- Не-а, меня родители туда отправили.

Они немного молчат. Потом Витек снова спрашивает у Марины:

- А что тебе нравится?

- Ну, клубы нравятся, рейвы.

- Мне тоже.

- А кому не нравятся, - вмешивается Макс. – Интересней только кокаин.

- У тебя есть? – Марина прижимается к Максу.

- У меня все есть, - уверенно говорит Макс, - это у студентов вон ничего нет. – Он, посмеиваясь, кивает в сторону Витька. Тот смущается.

- Да ладно, Витек, я шучу. Сегодня нормально коксом носики попудрим. Будешь?

- Буду, конечно, какой базар. – При упоминании о кокаине Витька пробирает приятная дрожь, кокса он сам еще ни разу не пробовал, но слышал, что кайф от него – полный улет.

- Слушай, а можно мне сейчас, ма-а-ленькую такую дорожечку, - Марина смотрит на Макса.

Тот смеется:

- Ну а почему нельзя? Мне не жалко, на всех хватит. Только до клуба доживи.

- Доживу, доживу, ну так как?

Макс оглядывается по сторонам, потом достает из кармана своего кожаного пиджака маленький целлофановый пакетик, наполненный белым порошком.

- Держи.

- Ой, спасибо тебе, Максимчик, - Марина берет пакетик и целует Макса в щеку. – Я сейчас.

Она направляется в сторону туалета.

- Только по-быстрому, - кричит ей вслед Макс.

Сам он берет свой бокал с пивом со стола и делает большой глоток.

- Ну, а мы с тобой лучше перед клубом вштыримся, о-кей?

- Ну да. – Витек тоже отпивает свое пиво.

Они сидят и общаются. Через пять минут к ним подлетает Марина. Видно, что она сильно возбуждена, глаза ее блестят.

- Классная штука! – сходу бросает она. – Накрывает – просто пиздец!

- А ты думала? Я говна не беру никогда. У меня барыг знакомых много, они мне всегда говорят - обломный товар или нет.

Они допивают пиво и встают из-за столика. Идут к выходу. Макс рассказывает, как он недавно тусил с одним из клубных промоутеров и они унюхались кокаином.

Выходят на улицу и садятся в машину. Макс включает зажигание и трогается.

Они едут по вечернему городу – просто покататься перед вечеринкой. Рядом с Максом на переднем сиденье сидит Марина, иногда они целуются. Витек сидит сзади.

Мимо несутся вечерние проспекты и улицы, реки с мостами, дворцы и парки. По тротуару шагают люди.

Макс предлагает заехать еще в один бар, неподалеку от клуба. Никто не протестует.

Они сворачивают на одну из небольших улочек и через несколько минут подъезжают к бару. Макс на улице здоровается с несколькими ребятами, Витек их не знает. Похоже, что они тоже идут на вечеринку.

В баре ребята пропускают еще пива, время от времени к ним подсаживается кто-нибудь из знакомых Макса.

Витек смотрит на часы – половина одиннадцатого. Почти тут же Макс говорит ему:

- Ну что, пойдем вштыримся? – и он встает из-за стола.

Они поднимаются и идут на улицу к машине. Садятся, и Макс отъезжает в сторону от бара. Паркуется в темном безлюдном месте – тупичке между двух металлических ангаров, пристроенных к кирпичной стене жилого дома.

Затем Макс являет на свет содержимое своих карманов: несколько маленьких пакетиков с белым порошком. Аккуратно высыпает порошок на пластиковую банковскую карточку. Другой карточкой делает ровные дорожки. Следом выуживает из бумажника стодолларовую купюру и скатывает ее в трубочку.

Вставляет трубочку в одну ноздрю, закрывая пальцем другую, и вдыхает порошок. После этого передает трубочку Марине: та тоже быстро вдыхает порошок, и трубочка оказывается в руках у Витька. Витек повторяет за ними и всасывает свою дорожку носом. Почти моментально его накрывает.

Да, это обалденный кайф. Это самый незабываемый кайф в его жизни! Он чувствует, как моментально немеет нос, а по телу проходит теплая приятная волна и легкие мурашки. Это круто! Это бесконечно круто! Он обнимает Макса и Марину, он очень благодарен им за то, что они рядом, за то, что ему хорошо, за то, что им хорошо вместе с ним.

Они сидят в машине минут десять-пятнадцать и расслабляются. Макс целуется с Мариной. Потом та отпускает Макса и приближает свое лицо к Витьку. Он тянется к ней, и они тоже целуются. Он чувствует ее губы, как свои; ему даже кажется, что они – одно целое.

Как же хорошо, бля, до чего же хорошо!

Потом Макс говорит:

- Все, пора идти.

Они встают, выходят из машины и идут до клуба пешком.

Идти легко и приятно. Витек чувствует каждую клетку своего тела, ему кажется, что оно идеально – да, оно и не может не быть идеальным! Так ему кажется.

Ребята подходят к клубу. Возле него стоят хорошо одетые красивые люди: как молодежь, так и люди постарше. Витьку кажется, что он их всех любит. Ведь они так красивы. И они идут в тот же клуб и на ту же вечеринку, что и Витек.

Оказавшись у входа, они проходят фейс-контроль, Макс здоровается за руку с охранниками. Видно, что они – старые знакомые.

Охранники тоже нравятся Витьку. Ему вообще нравится все. Да, он лучше бухающих пацанов со двора, во много раз лучше. Он – почти король мира. По крайней мере, сегодня.

Потом они оказываются в зале. Играет музыка в стиле хаус, самая лучшая музыка на свете. Закрепленные на стенах лазерные проекторы чертят в воздухе над танцполом цветные геометрические узоры. На высоком помосте танцует обнаженная девушка-танцовщица. Мимо проходят красивые девчонки. Надо обязательно одну из них подцепить сегодня!

Макс берет в баре пиво. Они садятся за столик и пьют его. Марина много говорит, Витьку нравится слушать ее голос. Макс курит. Витек тоже достает сигареты и закуривает. Его начинает понемногу отпускать, но приятное ощущение все еще остается.

Через некоторое время Макс пересаживается за другой столик – там сидят его знакомые. Он здоровается с ними и что-то обсуждает. Потом встает и уходит с высоким худощавым парнем в куртке от «Гуччи» и больших темных очках. Витек с Мариной снова целуются.

Вскоре появляется Макс. Он предлагает съесть по таблетке экстази. Никто не протестует.

Макс раздает каждому по красному кругляшку с выдавленным на нем значком «Калвин Кляйн». Витек проглатывает свое колесо сразу же, запивая пивом. Макс с Мариной целуются, передавая таблетки изо рта в рот.

Потом они идут танцевать. Рядом с ними тоже танцуют ребята, у всех красивые и счастливые лица.

Через некоторое время Витек начинает чувствовать действие экстази – его он уже знает. Танцевать становится еще приятней.

Макс куда-то снова исчезает, и Витек танцует рядом с Мариной. Народу прибавляется и вскоре заполненным оказывается весь танцпол. Светомузыка и лазеры рисуют причудливые световые картины под потолком. Танцовщиц на помосте уже трое и все они обнажены.

Потом Марина встречает в толпе подружку, и они уходят поболтать. Витек высматривает в толпе девчонок. Он танцует рядом с двумя красивыми девушками, они ему улыбаются. Он их любит! Он любит экстази! Он любит клубы! Он любит такую жизнь!

Витька кроет по полной. Он берет еще пива в баре и садится за столик, чувствуя, как по телу ползут горячие возбуждающие волны. Наслаждаясь этой наркотической прострацией, он пьет пиво и смотрит, как на танцполе ритмично пляшут парни и девушки, самые лучшие парни и девушки на свете.

К нему подсаживается мужчина лет сорока. Он представляется Павлом и спрашивает нельзя ли просто пообщаться с Витьком. Витек соглашается. Разговаривать под экстази очень приятно – кажется, что ты понимаешь собеседника с полуслова.

Между ними завязывается беседа. Павел тоже пьет пиво, он выглядит очень приятным и интересным человеком. Когда у Витька заканчивается пиво, он покупает ему еще.

Павел говорит, что хорошо знаком с хозяином клуба и может познакомить с ним Витька. Потом предлагает ему экстази, Витек сразу же соглашается.

Они закидываются колесами и продолжают говорить. Макса с Мариной по-прежнему нет. Но Витьку и так хорошо, ему нравится этот мужчина. Они берут еще пива.

Музыка льется безумной позитивной волной, лазеры и прожекторы неистовствуют. Люди танцуют, обнимаются, мир прекрасен.

Потом Павел предлагает Витьку поехать к нему домой. Он говорит, что у него квартира в центре неподалеку от клуба и есть кокаин. Витьку настолько нравится с ним общаться, что он соглашается.

Это замечательный человек! Красивый и богатый. Красивый, потому что богатый. Потому что он этого добился. Потому что он может позволить себе квартиру в центре и кокаин. Потому что он может угостить его, Витька.

Они идут на выход. С Павлом здороваются все охранники. Видно, что он бывает здесь часто.

Когда выходят на улицу, у Павла начинает звонить мобильный. Он достает его из кармана, и Витек замечает, что это та самая модель, рекламу которой он сегодня видел по телевизору. Эксклюзивная и дорогая.

Павел бросает в трубку несколько фраз, до Витька долетают слова «эксклюзив», «акцепт» и «завтра». Затем убирает телефон в карман, улыбается Витьку, приносит извинения.

Они идут к машине Павла, тот нажимает на брелке кнопку сигнализации. Машина пиликает, как будто приветствуя своего хозяина.

У Павла «Крайслер», большой, удобный и красивый. Машина мечты Витька. Витьку хочется дружить с Павлом. Потому что он является воплощением той жизни, о которой мечтает Витек и к которой стремится.

Он садится на переднее сиденье рядом с водителем, Павел заводит машину, и они выезжают с клубной парковки. Откуда-то Павел достает еще пиво и протягивает Витьку. Они пьют пиво и едут по слабоосвещенной улице, потом выезжают на проспект.

Они проезжают квартала два, и Павел сворачивает в охраняемый двор. Охранник приветствует его и открывает шлагбаум, перегораживающий проезд. Павел паркует машину во дворе, и они идут к парадной.

Витька накрывает новая волна кайфа. Они входят в парадную, поднимаются по лестнице, стены вокруг плывут. Потом заходят в лифт и едут на четвертый этаж. Когда лифт останавливается, Павел пропускает Витька вперед, сам идет следом. Он указывает ему на большую металлическую дверь. Они подходят, и Павел открывает ее.

Внутри квартира выглядит шикарно, сразу видно, что ее хозяин – очень богатый человек. Они раздеваются и проходят в комнату.

Огромная телевизионная панель на полстены, дорогая мебель и техника. Павел открывает бар и достает бутылку шампанского с бокалами. Он разливает, а Витек расплывается в большом кожаном кресле. Затем Павел включает музыку на музыкальном центре.

Они пьют, разговаривают ни о чем. Кажется, Павел спрашивает у Витька, чем он занимается. Витек отвечает. Ему очень нравится квартира Павла. Ему вообще все нравится.

Когда шампанское кончается, Павел достает из бара большой пакет с белым порошком. Кокаин. Это сразу понятно. Они делают дорожки прямо на ковре и нюхают кокаин с него.

Уносит моментально. Кокаин у Павла во много раз сильнее, чем у Макса. И его больше.

Витек откидывается на ковре, испытывая незнакомое ему прежде чувство безграничного счастья. Это чистый экстаз! Кажется, словно он летит по огромному тоннелю навстречу яркому свету. Навстречу любви и радости. Навстречу хорошей жизни. Это запредельное ощущение!..

Потом Павел тянется к нему и целует в губы. Это очень приятно. Гораздо приятнее любого поцелуя, случавшегося в жизни Витька до этого. Как будто всю прежнюю жизнь он целовался только с кочаном гнилой капусты.

Они целуются взасос, очень долго. Витька пронзает горячая волна. Павел обнимает его и начинает ласкать.

Они гладят друг друга, каждое прикосновение доставляет безумное удовольствие. Яркие вспышки пронзают сознание Витька, это похоже на солнечные зайчики: они красивые, очень красивые, кажется, что этот миг блаженства продлится вечно.

Витек плывет по реке удовольствия, и она несет его невесомое тело все дальше и дальше за горизонт – туда, где всегда сбываются мечты. И он отключается, наполненный ощущением невыносимой легкости, растаявший от нежных прикосновений Павла.

Он очнулся голым и привязанным к кровати, лежа на животе. В теле чувствовалась слабость, во рту пересохло. Воспоминания были обрывочными и расплывчатыми.

Витек попытался пошевелиться, но его руки и ноги были закреплены на спинках кровати. Правда, все же несильно. Он немного повертелся и ощутил, что путы его ослабли.

Зато внезапно появилась резкая боль в заднем проходе. Словно там находилось какое-то инородное тело. Пронзаемый нехорошими догадками и связанным с ними стыдом, Витек принялся вертеться энергичнее, и вскоре смог освободить ноги. Однако боль в заднице значительно усилилась.

Превозмогая боль, он подтянул ноги к груди и подполз к спинке кровати, на которой были закреплены его руки. Веревки на запястьях ослабли. Он вывернул ладони, и веревки спали. Теперь он был свободен.

И тут все его тело пронзила жутчайшая боль, по прямой кишке пошли волны вибрации. Витек невольно застонал.

Вместе с его стоном в комнате раздался звонок мобильного телефона. Он был глухим, словно доносился из глубин сшитого из плотной ткани мешка. Боль в заднице стала просто невыносимой. Витек понял, где находится телефон.

Он засунул руку себе между ягодиц и вытащил из заднего прохода вибрирующий мобильник Павла, весь в крови и коричневой слизи. На нем были следы засохшей спермы. Он все еще звонил, Витек тут же сбросил вызов и выключил телефон.

Это казалось нереальным. Это не могло уложиться в голове. Черт, во что же он вляпался!

Вслед за страшной догадкой Витек сразу же почувствовал гнетущую слабость, в животе похолодело, тело размякло – казалось, что оно перестало его слушаться.

Сильно хотелось заплакать. Еле-еле Витек сдержался. Прежде всего, нужно было выбраться из логова извращенца.

Он обнаружил свою одежду на полу. Оделся. Каждое движение при этом причиняло боль в заднем проходе.

Потом на цыпочках выскользнул в коридор. Павла не было видно, возможно, он куда-нибудь вышел из квартиры. Витек быстро одел ботинки, открыл дверь и выскочил в парадную.

Спустился на лифте и вышел во двор. Было раннее утро. Прихрамывая, он прошествовал мимо вчерашнего шлагбаума с охранником и оказался на проспекте.

Только сейчас до него дошло, что он до сих пор сжимает в руках трубку Павла. Ту самую, из телевизора, эксклюзивную и дорогую.

Отерев телефон от крови и слизи, он положил его в карман и пошел по проспекту.

Метров через двести был круглосуточный магазин. Витек зашел в него, купил банку пива и сигареты. Задница все еще болела.

Выйдя из магазина, он закурил и открыл пиво. Большими жадными глотками сразу осушил полбанки. Потом пошел дальше, допивая и куря на ходу.

Город только просыпался. Кто-то только возвращался после бурной ночи. Витек шел домой.

Сейчас произошедшее уже не казалось ему таким ужасным. Та жизнь, которую он сегодня ночью видел и о которой так мечтал, по-прежнему манила его. Дорогая и красивая жизнь, жизнь среди комфорта и удовольствий.

Он разобрал вновь приобретенный телефон и выкинул сим-карту. Взамен нее поставил свою, извлеченную из потертой китайской мобилы, подаренной матерью два года назад.

Он добьется своего. Он будет жить как Павел. И даже лучше.

К тому же теперь у него был кусочек этой жизни. Трубка Павла. Точнее, теперь его, Витька, трубка. Та самая, из телевизора. Дорогая и эксклюзивная.

Индустриальный психоз

- Итак, - улыбнулся известный психоаналитик, откинувшись в своем кресле, - налицо интересный и, я бы сказал, весьма специфический случай, - он взглянул на пациента, - но давайте еще раз разберем все, так сказать, детально, не оставив без внимания ни одной даже самой незначительной мелочи - вы утверждаете, что на протяжении довольно-таки продолжительного времени наблюдаете один и тот же сон, в котором перед вами предстает здание или, если быть точным, образ здания, который пытается склонить вас к совершению определенных действий, я правильно понял?

Пациент - тридцатилетний-уже лысеющий-преданный своей работе-менеджер беспокойно заерзал на стуле, потом утвердительно кивнул:

- Все верно.

- И вы утверждаете, что это здание - бизнес-центр, который недавно возвели прямо напротив окон вашего офиса?

Пациент снова кивнул.

- Да, этот бизнес-центр... его построили три месяца назад...

- Что ж... - доктор забарабанил пальцами по крышке стола, - позвольте тогда спросить, сколько времени вы в среднем проводите на работе?

- Вообще-то у нас стандартный восьмичасовой рабочий день, в этом плане мы не отличаемся от других фирм, но в последнее время я задерживаюсь чуть больше обычного... понимаете, звонки от потенциальных клиентов поступают постоянно, а, согласно нашей корпоративной практики, каждый звонок - это уже половина сделки...

- На сколько вы задерживаетесь?

- Часа на два... на три... я считаю, пока молод, нужно работать, чтобы обеспечить достойную обеспеченную старость...

- То есть в среднем вы проводите на работе одинадцать часов?

- Ну, не обязательно... - протянул менеджер.

- И все же?

- Да, что-то около того.

- Понятно, - выдохнул доктор, словно только что раскрыл тайну, достойную пера великих мастеров детектива.

- Скажите, а вам нравится ваша работа? - доктор взял со стола ручку и, повертев в руках, направил ее в сторону пациента словно дуло снайперской винтовки.

Менеджер нервно заерзал.

- Разве это имеет отношение к моей э... проблеме?

Доктор положил ручку на стол. Снайперская винтовка пока не нужна, добыча сама подойдет вплотную, так, что можно будет использовать более мелкое оружие.

- Расслабьтесь. Мы просто беседуем. Я задаю вопросы, а вы на них отвечаете. Поймите, психоаналитика такая штука... в общем, важны детали, мелочи, которые, возможно, даже покажутся вам совершенно несущественными. Яйца без курицы не бывает и дыма без огня тоже, вот о курице мы сейчас и говорим... Так нравится или нет?

- Курица... Яйцо... - менеджер озадаченно почесал затылок, - Странно... Вообще-то я полностью удовлетворен своей работой, в плане достатка и социального статуса, который она мне дает. Это хорошая перспектива. Я имею в виду дальнейший рост, если вы понимаете, о чем я. Мне предлагают должность главы департамента продаж, понимаете, целого департамента! - он подчеркнул последнее слово, словно в нем, как в скорлупе ореха, было скрыто ядро из чистого жемчуга. - А это уже совсем другой уровень... нравится ли мне моя работа?.. безусловно... это деньги... возможности... реальная перспектива... плюс медицинская страховка, абонемент в одном из лучших фитнес-клубов города - да о такой работе можно только мечтать! (эти менеджеры по продажам даже беседу с психоаналитиком превращают в рекламную акцию, - подумал про себя доктор).

- Хорошо, - психоаналитик снова взял со стола ручку, но тут же положил ее на место. Нет, снайперская винтовка здесь определенно не нужна. Пойдет и обычный кухонный нож.

- Насколько долго вас преследует это ваше сновидение? - внезапно переменил он тему.

- Уже три месяца. То есть с того самого момента, как этот бизнес-центр построили, - менеджер заерзал на стуле, - но последний месяц оно является мне постоянно... каждую ночь в смысле.

- Интересно... вы говорили, оно пытается передать вам какую-то информацию... заставить вас что-то сделать... что именно?

- Вот этого я не помню. Точнее помню, но как только просыпаюсь, сразу забываю. Словно это знание находится в некой комнате, знаете... в которую я могу попасть во сне, но которая наглухо заперта для меня, когда я бодрствую...

- Интересное сравнение... скажите, а что оно напоминает, это здание? Я имею в виду во сне: оно такое же, как в реальности, или, может, больше, меньше?

- Больше, - менеджер ответил без раздумий, - значительно больше... я бы сказал оно огромное...

- Огромное... - доктор задумался, как будто прикидывая в уме размеры здания, преследовавшего его пациента, - скажите, а оно напоминает вам башню или, может, шпиль? Что-нибудь в этом роде?

- Башню или шпиль?.. Да, напоминает... Очень высокую башню... это почти наверняка.

- Ага, - тихо сказал доктор, словно впервые за все время разговора услышал нужные ему слова, - вот это уже действительно интересно... - он придвинулся к столу и взглянул в глаза пациенту. - Скажите, а как у вас обстоят дела в интимной сфере?

- В смысле... - казалось, пациент поперхнулся струей воздуха, и теперь она застряла в горле, затрудняя дыхание, его лицо побагровело, на нем отразилась маска праведного гнева, - Доктор, какое это имеет отношение к делу? Мне рекомендовали вас, как хорошего специалиста... лучшего в городе... наша фирма сотрудничает с вами уже много лет... зачем все эти ваши вопросы?..

Менеджер сверлил психоаналитика глазами. Впервые за все время беседы он скинул с себя облик апатичного робота и проявил активность. Излишнюю активность, - отметил доктор.

- Успокойтесь, - психоаналитик смотрел пациенту прямо в глаза, - вы пришли ко мне с проблемой, которую не в состоянии решить самостоятельно. Моя задача - помочь вам. Для этого мне нужно больше информации... самой разнообразной... даже, на первый взгляд, не имеющий отношения к делу... поймите, я могу помочь вам только тогда, когда вы будете предельно откровенны со мной... в противном случае я плохой помощник для вас... обратитесь к другому специалисту...

Менеджер внезапно обмяк и вновь стал апатичным. Ненадолго его хватило, - подумал доктор.

- Извините, доктор... я немного погорячился... вас интересует моя половая жизнь?

Психоаналитик утвердительно кивнул.

- Вы все правильно поняли. Говорите со мной откровенно... как с другом, скажем... вы должны мне доверять, иначе у нас ничего не выйдет.

- Хорошо, доктор, я понял... вас интересует моя половая жизнь? - снова спросил пациент.

- Я уже сказал. Давайте без обиняков.

- Ну, у меня есть жена... мы женаты уже два года... детей, правда, пока нет... но ведь нужно сначала устроиться в жизни, твердо встать на ноги, так сказать, а потом уже заводить детей, вы ж понимаете...

- Вы меня не поняли, - перебил его психоаналитик, - меня интересует, как часто вы занимаетесь сексом: раз в неделю, два раза в неделю, каждый день...

- Ну...

- Давайте без всяких "ну". Как часто? - психоаналитик резко навалился на стол и оказался лицом к лицу с менеджером. Штурм-банн-фюрер СС на допросе: Смотреть прямо перед собой! Взгляд не отводить! Меня интересуют явки, пароли и вся эта ваша подпольная хрень. Гребаное подполье! Такие как ты мешают Третьему Рейху, портят кровь арийской расы. Давай, выкладывай все как на духу. И не хитри мне! Я тебя собакам скормлю коммунистический ублюдок...

Менеджер сник и обмяк. Да уж, тут и кухонного ножа будет многовато. Мелкая добыча, - самодовольно отметил психоаналитик.

- Если честно, за последние два месяца ни разу.

- Ни разу? - психоаналитик удивленно вздернул брови.

- Понимаете, доктор, у меня работа... карьерный рост... все-таки на кону должность главы департамента - многие жизнь тратят, чтобы добиться таких высот... я очень устаю... прихожу с работы домой весь измотанный... жена, конечно, хочет ласки... но я... я такой усталый, что уж и не хочу ничего... а месяца два назад понял, что... что уже и не могу...

Он еле выдавил из себя последние слова. Казалось, он сейчас заплачет.

Добыча подстрелена, теперь ее можно приготовить. Любое блюдо по вашему вкусу. Психоаналитик посмотрел менеджеру в глаза. Глаза робота, - отметил он. Ладно, пора сжалиться над ним, иначе ничего не выйдет.

- Ну что вы... - ободряюще сказал психоаналитик, - не переживайте, такое часто случается в наше время. Бешеный темп жизни, вечный стресс, чудовищные нагрузки, которым мы подвергаем свой организм, - все это приводит к его истощению - и в известном плане тоже, - но вместе с тем медицина не стоит на месте, сейчас есть целая куча различных препаратов, причем совершенно безопасных, которые очень быстро восстанавливают нарушенную функцию. Так что ваш случай - не самый тяжелый.

Он перевел взгляд на пациента. Тот безучастно смотрел перед собой. Что ж логично – он свою часть их общей работы выполнил, теперь оставалась его, доктора, часть.

- Вместе с тем нельзя относиться к этой проблеме несерьезно, - продолжил психоаналитик, - необходимо ее устранять без промедления, но прежде вникнуть в ее суть, найти первопричину. Так вот...

Внезапно психоаналитик встал из-за своего стола и подошел к окну, которое находилось как раз за его спиной. Сквозь пластинки жалюзи сочились белые полосы солнечного света. Он приподнял несколько нижних пластинок и посмотрел в образовавшийся зазор. Потом обернулся к пациенту:

- Ваш случай, безусловно, интересный, но, я бы сказал, типичный. Налицо не сильный, но сформированный психоз. Я условно называю их индустриальными - так как характерны они исключительно для жителей крупных городов. Его основное воплощение - это ваш неизменный сон. С этим зданием. Ваше наваждение, я бы сказал. Вместе с тем, это не что иное, как реакция вашей психики на половое расстройство. Это здание...

- То есть вы хотите сказать, - перебил его менеджер, - все это из-за того, что у меня э... проблемы с эрекцией?

- Пожалуйста, не перебивайте. Хотя в определенном смысле вы правы. Вообще башни и шпили в психоаналитике принято рассматривать как фаллические символы, что касается снов с ними... конечно, такие образы более характерны для женских сновидений, но, думаю, в вашем случае символика сновидения просто инвертируется дабы подчеркнуть значимость именно вашего мужского начала... вашей естественной потребности в сексе, которую вы по чисто физиологическим причинам не можете удовлетворить. Вы говорили, это здание каждую ночь заставляет вас что-то сделать, так вот...

- Вы хотите сказать, оно пытается склонить меня к тому, чтобы я занялся сексом с женой? - снова перебил пациент.

- Совершенно верно. Вы весьма проницательны. В общем, то, что скрыто на глубине, нередко всплывает на поверхность. А в случае снов - почти всегда. Ваше бессознательное переживание по поводу утраты своей мужественности - или, если хотите, эрекции как ее основополагающего признака, - находит свое отражение в вашем наваждении, назовем это так. Что же касается того, что вы видите строго определенное здание, более того, знакомое вам, - тут вообще все очевидно: как мы выяснили, вы лицезрите его в среднем одинадцать часов в день, то есть большую часть того времени, что вы бодрствуете, неудивительно, что именно оно каждую ночь является вам...

- То есть все так просто? - удивленно произнес пациент.

- Ну, я бы не сказал, что совсем просто, однако ничего сложного тут нет. Конечно, символика достаточно запутанная, но, когда речь заходит о сновидениях, мы вообще никогда не столкнемся с простым и легко читаемым способом подачи информации - это еще отмечал отец психоанализа Фрейд - однако, как видите, все выводы всегда лежат на поверхности.

Психоаналитик вернулся на свое место и откинулся в кресле.

- Ваше расстройство, как физиологическое, так и психологическое, связано с переутомлением. Ваш организм просто не выдерживает ложащейся на него нагрузки. Я бы настоятельно рекомендовал вам отдых. Покой. - Он взял со стола ручку, но на этот раз не для того, чтобы использовать ее в качестве оружия. - Вот, я выпишу вам рецепт... эти лекарства... они восстановят нарушенную физиологическую функцию... можете употреблять смело, они совершенно безвредны... что же касается вашего сновидения или, с вашего позволения, преследующего вас наваждения... тут в качестве лечения я бы рекомендовал вам один только отдых... возьмите отпуск, съездите куда-нибудь с женой, желательно подальше от этого города и, увидите, - все пройдет само собой...

- Но, доктор, у меня работа!..

- Что вы, никакой работы! Я запрещаю вам как врач...

- Поймите, я не могу все бросить... я должен работать... пока молод, нужно работать...

- Чтобы обеспечить достойную старость, - закончил за него психоаналитик, - все это я уже слышал. Однако, позвольте заметить, никакая достойная старость не стоит того, чтобы так гробить молодость. У вас налицо психическое расстройство, вызванное переутомлением. Лечением в данном случае может быть только отдых... и не спорьте... уезжайте куда-нибудь из города - чем дальше, тем лучше... а недельки через две жду вас на прием...

- Хорошо, я подумаю...

- Нечего тут думать, - психоаналитик снова выставил перед собой ручку - посмотрим, как ты заговоришь, будучи в прицеле плазменного ружья - совершеннейшего оружия будущего, - вот... я выпишу вам еще успокоительное... в общем, берите отпуск... отдыхайте... и жду вас на прием ровно через две недели, договорились?

На сей раз менеджер промолчал, нехотя кивнул, потом протянул руку за листком с рецептом.

- Я могу идти?

- Идите. И помните: никакой работы! НИКАКОЙ!

- Спасибо вам, доктор... за все...

Менеджер встал, обменялся с доктором рукопожатиями и направился к выходу из его кабинета, на ходу сворачивая листок с рецептом пополам. Психоаналитик смотрел ему вслед, барабаня пальцами по крышке стола. Эти роботы вечно сами создают себе кучу проблем, - думал он.

Внезапно у самой двери менеджер остановился и встал как вкопанный. Секунды две он не двигался вообще, а потом принялся лихорадочно шарить по карманам, словно что-то в них искал.

- Вы что-то забыли? - спросил психоаналитик.

Менеджер повернулся, его лицо напоминало каменную маску, по поверхности которой изредка проходили дрожащие нервные волны. Перемена была настолько разительной, что психоаналитик невольно удивился - это был другой человек, по крайней мере, точно не тот, который сидел напротив него последние полтора часа и рассказывал о своем психическом расстройстве.

Внезапно губы менеджера изорвала кривая усмешка.

- Нет, доктор... Наоборот... вспомнил...

- Что вспомнили? - психоаналитик осторожно встал из-за стола.

- Вспомнил... что оно мне приказало сделать... это здание...

Он сунул руку в карман, потом резко выдернул ее из него. В руке недобро блеснуло лезвие хирургического скальпеля. Психоаналитик попятился к окну, но бежать было некуда.

Из здания бизнес-центра, где среди прочего располагалась консультация известного в городе психоаналитика, вышел молодой человек, на вид тридцатилетний-уже лысеющий-преданный своей работе-менеджер. Быстрым шагом он направился прочь от здания бизнес-центра. На лице его застыло напряженное выражение.

Он вышел на проспект и, продираясь в толпе, словно в зарослях диких джунглей, прошел два квартала. Все это время он шел, глядя прямо перед собой и не обращая внимания на проходящих мимо людей и проносящийся транспорт. Казалось, он был поглощен какой-то мыслью, которая подобно зубной боли не давала ему покоя.

Пройдя пару кварталов, он спустился в подземный переход, в котором располагался вход на одну из станций подземки. У входа в метрополитен он купил в киоске посвященную темам бизнеса газету – из тех, в которых печатают курсы валют и котировки акций.

Пройдя через турникеты, он очутился на платформе и направился в ее дальний угол - туда, где было меньше людей.

Громыхая словно безумный индустриальный оркестр и разрывая полумрак станции циклопическим фонарем, из тоннеля выполз поезд. Он медленно остановился, двери открылись. Молодой человек вошел в вагон.

В вагоне он сел на крайние сиденья и углубился в изучение газеты. Когда он разворачивал ее, было видно, что у него слегка трясутся руки.

Он проехал ровно пять станций и вышел из вагона на станции, располагавшийся под деловым центром города.

У выхода из метро он скомкал газету и бросил ее в урну. Взгляд его был по-прежнему сосредоточен, зрачки не отражали окружающую реальность, а поглощали ее целиком – словно всасывали. Очутившись на улице, он, как и в прошлый раз, не стал пользоваться общественным транспортом, предпочтя ему пешую прогулку.

На сей раз он шел дольше - за время пути он миновал пять кварталов и, свернув на боковую улочку, вскоре оказался на небольшой площади, со всех сторон окруженной высокими зданиями, в которых располагались офисы коммерческих фирм. Одно из них сильно отличалось от остальных: оно было значительно выше и новее на вид. Это было здание бизнес-центра, построенного три месяца тому назад. Молодой человек остановился на тротуаре напротив него. Вокруг было пустынно.

- Я выполнил то, что ты мне велело, - сказал он, пристально глядя на здание, - какие будут дальнейшие указания?

Казалось, воздух застыл. В зрачках человека отражалась громадина бизнес-центра, в оконных стеклах которого плыли рыхлые облака. Ветер гнал по площади опавшие листья.

Внезапно будто незримый импульс прорезал пространство, разделявшее молодого человека и здание, - молодой человек дернулся, как-то странно скривил рот, а потом вдруг сорвался с места и быстрым шагом пошел к одному из зданий на площади, у входа в которое стояла телефонная будка.

Он ворвался в телефонную будку, тяжело дыша. На небольшой полке, прикрепленной к металлической стенке будки болтами, лежал толстый телефонный справочник. Для того, чтобы его не похитили, справочник предусмотрительно прикрепили толстой веревкой к полке. Молодой человек принялся лихорадочно перелистывать его, руки тряслись, второпях он надорвал несколько страниц.

Наконец он нашел то, что искал. На странице с буквой "П" значилось "Психология. Психиатрия. Помощь психоаналитика". Ниже были адреса и контактные телефоны. Он пробежал по ним глазами, потом довольно усмехнулся и вырвал страницу.

Телефонный справочник остался открытым, рваные края бумаги в середине – там, где была вырванная страница – напоминали рану от ножа.

Быстрым шагом молодой человек пошел прочь.

November Rain

- Ты проститутка.

Олег достает сигарету и закуривает. Подходит к окну. За окном город бомбардирует дождь. Серый ноябрьский день тонет в потоках воды; вода везде: на крышах, на деревьях, на асфальте, одна сплошная вода.

Наташа подходит сзади и обнимает его за шею. Он чувствует ее мягкое плавное прикосновение.

- Да, ты прав, я сплю с другими мужчинами за деньги. Но люблю я только тебя.

Олег не оборачивается. Тяжелые капли ползут по стеклу, хрупкие словно слезы. В сырой утренней мгле расплываются многоэтажки, машины, люди. На остановке толпится народ, подъезжает автобус и поглощает всю эту массу целиком.

- Ты же знаешь, я мог бы тебя обеспечивать, я хорошо зарабатываю.

Она отвечает теплым влажным голосом:

- Ты не понимаешь, дело не в этом, не в деньгах, по крайней мере.

- Тогда в чем?

Она недолго молчит, ее лавинообразные руки скользят по его телу, по шее, по плечам, по спине. Она словно укротительница, которая играет со львом.

- Трудно объяснить. Что-то меня туда тянет. В эту грязь. В порок. Я порочная, понимаешь, порочная!

Олегу действительно трудно это понять. Сейчас она стоит у него за спиной, а вечером пойдет к другим, он будет уговаривать остаться, но что толку, она все равно уйдет, ускользнет, упорхнет мотыльком, в этот дождь, непрекращающийся дождь, в этот холодный ноябрь. А он останется один, будет пить, напьется и упадет спать, где придется.

Она всегда была такой. Олега захлестывает отчаяние. Дождь не собирается прекращаться – это на весь день.

Отчаяние внезапно сменяется злобой – такая бывает у детей, когда у них отбирают любимую игрушку. Олег поворачивается и бьет Наташу по лицу, несильно, но чувствительно. Та вскрикивает от неожиданности. Олег обхватывает ее и валит ее на пол кухни.

- Что же ты со мной делаешь… Что же ты делаешь… - Олег уже практически не контролирует себя.

Наташа слабо сопротивляется, это только подначивает его. Он срывает с нее блузку, обнажая грудь, она не носит лифчика, задирает юбку и приспускает трусики. Она вся влажная и обмякла под ним. Он сбрасывает с себя халат и входит в нее.

Они трахаются долго, очень долго. Прямо на полу кухни. Она знает толк в хорошем сексе. За это он ее и любит. Потом они кончают, практически одновременно. Олег еще долго лежит на ней, она целует его.

- Любимый…

После этого Олег одевается и ставит кофе. Наташа тоже одевается, садится рядом и закуривает.

Она гладит его руки, он не смотрит на нее. За окном непрекращающийся дождь, кажется, он будет вечно. Только дождь и ничего больше. Как будто нет ни города, ни людей, ни времени, ни пространства, ничего.

Олег тянется за пачкой сигарет и заодно включает радио. По радио играет песня Guns-n-Roses «November rain». Грустная песня, то, что надо.

Он щелкает зажигалкой и прикуривает. Смотрит на Наташу. У нее мягкие черты лица, карие глаза, небольшой носик, поджатые губы. Она похожа на ребенка. Она всегда будет ребенком.

- Тебе скоро уходить?

Она кивает.

- Останься.

- Не могу.

Дождь, дождь, только дождь из слез.

- Почему?

- Ты же знаешь.

- Ну, останься хоть раз, один раз в жизни, - Олег не просит, умоляет.

- Нет, Олежек, не могу.

Он глубоко затягивается. Так всякий раз, все время, что он ее знает. Она никогда не остается. Она внезапно уходит и также внезапно появляется. Иногда ему кажется, что она не больше, чем призрак, фантом, плод его воображения. Дождь, дождь.

Музыка обволакивает их как дождь, она и есть дождь. November rain. Они пьют кофе и курят. Он смотрит на нее, она смотрит на него. Они не теряют ни секунды, потому что времени у них мало. Времени вообще нет, есть лишь пронзительный ноябрьский дождь.

Потом она встает и начинает собираться. Красится перед зеркалом, приводит себя в порядок. Он подает ей пальто. Она одевается. Ему не хочется отпускать ее, но он знает, что она все равно уйдет. Она неудержима, как дождь.

- Когда ты приедешь в следующий раз? – Олег растягивает слова, желая потянуть время.

- Не знаю, я позвоню.

Так всегда: он никогда не знает, когда она появится в следующий раз. Сейчас она уйдет от него, спустится вниз на лифте, выйдет на улицу и дождь поглотит ее. Теперь уже навсегда. Они никогда больше не увидятся.

От этих мыслей можно сойти с ума. Между тем она уже одета и стоит в дверях.

Олег обнимает ее, и она целует его. Напоследок. В последний раз.

- Ну, пока.

- Чао!

Закрывается дверь, она исчезает. Олег идет на кухню и закуривает. Крутит ручку радиоприемника.

На одной из радиостанций играет все та же «November rain», Олег оставляет ее. Подходит к окну.

Дождь, ноябрьский дождь. Она выплывает из подъезда и быстрым шагом идет к остановке. Нет, не идет – плывет, словно китайская джонка. Ловит маршрутку и запрыгивает в нее.

Ее больше нет. Ее поглотил дождь.

Усталость

Глядя в окно сквозь засиженное мухами грязное стекло, за которым лишь грязный двор с клочьями тающего снега, старыми армейскими УАЗами и грудами металлолома неизвестного происхождения, полковник вспоминает детство: небольшую деревушку на берегу Енисея, блестящего на сибирском солнце и несущего свои воды к далекому холодному океану, одинокую лошадь, бредущую в поле – клочке земли, отвоеванном у тайги, запах свежескошенной травы, отцовское ружье, пахнущее маслом, пятнистую корову, мать, несущую бидон парного молока, отца, смеющегося на сенокосе, с папиросой «Беломора» в зубах, разбитую дорогу, по которой раз в неделю приезжает машина с продуктами, пойманных на отмели пескарей, плещущихся в садке, и синеглазую девочку Аню с рыжими косичками, за которые он дергал ее в школе, все это проносится перед глазами, словно яркие вспышки молний во время июльской грозы, потом училище, одежда казенного покроя, пахнущие дегтем сапоги, утренний кросс, зарядка, душевая с потрескавшимся кафелем, наряды по роте и по кухне, экзамены, учения под Астраханью, когда его укусил скорпион, районную больницу, потом выпуск, офицерские погоны вместо курсантских, военные городки, сменяющие друг друга, одинаковые, с бараками из почерневших бревен, казармами, глядящими черными окнами в пустоту русской глубинки, общежитиями для офицеров, город за городом, похожие словно близнецы, по всей стране, полковник вспоминает танк, застрявший в болоте, из-под гусениц которого летит грязь и тина, а также лягушки, невесть как попавшие в траки, матерящегося комбата, молодых солдат-срочников, увязающих по пояс в грязи, и березы, белые русские березы, хороводом обступившие болото, полковник вспоминает Афганистан, переброску на рассвете, военный аэродром, рев взлетающих самолетов, которые будут возвращаться только с одним грузом, грузом двести, невыносимую жару, пыль и горы, нависающие с неба, давящие, прижимающие к земле, сухую дробь автомата Калашникова, бородатых душманов, засевших на склоне за обломками скалы, обрушенной камнепадом, выжженное солнцем небо над Кандагаром, танки, пылящие по серпантину, минометную атаку, вспышки взрывов, свист мины, внезапно рухнувшей с неба, невыносимый гул в ушах, беззвучный крик рядового, кажется, из Харькова, которому оторвало ноги, медсанбат, медсестру, имени которой уже и не вспомнит, мимолетный роман, возвращение на родину, неузнаваемо изменившуюся за время его отсутствия, развал Союза, смерть отца, похороны на старом кладбище, за которым начинается уже тайга, под сенью огромных елей, на раскидистых лапах которых лежат капли только что прошедшего дождя, плачущую мать, свой дрожащий голос, слова, срывающиеся с губ, нервные, звонкие, мама, не плачь, ему хорошо, он радуется за нас, что мы живы, что мы здесь, что мы помним его, поминки, возвращение в часть и серые будни очередного военного городка, времена года, сменяющие друг друга, год за годом, бредущие по бездорожью жизни, словно заблудившиеся грибники, и этот двор с давно немытыми УАЗами, с грудами металлолома, с руганью ротных, словно застывший в пространстве, потерянный во времени, забытый на периферии, как ускользающий смысл существования, - все это полковник вспоминает, глядя в окно, а нервные пальцы сжимают холодную сталь табельного пистолета, и вместе с воспоминаниями медленно поднимается рука и ползет к виску, полковник чувствует, как сталь холодит кожу, и перед тем, как будет нажат курок, полковник еще раз вспомнит Енисей и тайгу, и лошадь, и пескарей, и синеглазую девочку Аню, и когда раздастся выстрел и огонь опалит кожу, и пуля войдет в череп, полковник еще раз вспомнит небо над Кандагаром и пленных душманов и свой собственный крик, тонущий в реве самолетов и гуле танков, несущихся мимо:

- Хули стоите? В расход их, мать вашу, в расход!

Content

Ручий Алексей Живодерня

Алексей Ручий. "Живодерня". Сборник

Живодерня. Повесть.

Рассказы

3D (Destroy. Depressive. Dichlorvos)

Семейный портрет на фоне похорон

Свинья

Помнить жертву

Винтовка и ТВ

ПМ

Рандеву с Сатаной

Кредит

Манекен

Возможности

Анита

Собственный лабиринт майора

Симулякр

Передозировка

Июль

GSM. Gay Sado-Mazo

Индустриальный психоз

November Rain

Усталость