Валентинов Андрей

Око силы. Четвертая трилогия (СИ)

Annotation

Время – не препятствие для тех, кто пытается изменить Историю… Тихий, ничем не примечательный 1923 год. Новая экономическая политика, болезнь Вождя, ожидание неизбежных перемен. В Технической группе при одном из отделов ЦК оказались трое молодых людей, демобилизованных из Красной армии. Работа поначалу не кажется сложной и опасной, и только письмо из Румянцевского музея заставило понять, чем действительно им придется заниматься. В эти же дни в секретной тюрьме ожидает расстрела бывший чекист, которому делают предложение, от которого нельзя отказаться. Начинается грандиозная схватка Красных Скорпионов, в которой не считают потери. Привычный ход Истории изменен – товарищ Сталин вынужден подать в отставку. Перед Россией открывается иное Будущее…

Книга «Царь-Космос», входящая в знаменитый цикл «Око Силы», продолжает рассказ о тайной, скрытой от нас истории XX века. Грядущее пытается исправить ошибки Прошлого.

В книге «Генерал-марш» судьбы разных, непохожих людей – Сталина и Куйбышева, Мехлиса и барона Унгерна, Марии Ульяновой и Маруси Климовой – сплелись тугим узлом.

Книга «Век-волкодав» — последняя в цикле «Око Силы». ХХ век, Век-волкодав закончился, но продолжается История.

Содержание:

Царь-Космос

Генерал-марш

Век-волкодав

Андрей Валентинов.

Царь-Космос

Глава 1. Скауты

1

2

3

4

Глава 2. Местная командировка

1

2

3

4

5

Глава 3. Высшая мера

1

2

3

4

Глава 4. Кандидаты на Чукотку

1

2

3

4

Глава 5. Сеньгаозеро

1

2

3

4

Глава 6. Фантомас и его комиссар

1

2

3

4

Глава 7. Высокое Небо

1

2

3

4

Глава 8. Ценители трубок

1

2

3

4

Глава 9. Вольное небо

1

2

3

4

Глава 10. Сатирусы и не только

1

2

3

4

5

Глава 11. Мертвые и живые

1

2

3

4

Глава 12. Кукушка лесовая

1

2

3

4

5

6

Генерал-марш

Глава 1

1

2

3

4

5

Глава 2

1

2

3

4

5

Глава 3

1

2

3

4

5

Глава 4

1

2

3

4

5

Глава 5

1

2

3

4

5

Глава 6

1

2

3

4

5

Глава 7

1

2

3

4

5

Глава 8

1

2

3

4

5

Глава 9

1

2

3

4

5

Глава 10

1

2

3

4

5

Глава 11

1

2

3

4

5

Глава 12

1

2

3

4

5

Век-волкодав

Глава 1

1

2

3

4

Глава 2

1

2

3

4

5

6

Глава 3

1

2

3

4

5

Глава 4

1

2

3

4

5

Глава 5

1

2

3

4

5

6

Глава 6

1

2

3

4

5

Глава 7

1

2

3

4

5

6

7

Глава 8

1

2

3

4

5

6

Глава 9

1

2

3

4

5

6

Глава 10

1

2

3

4

5

6

Глава 11

1

2

3

4

5

6

7

Глава 12

1

2

3

4

5

Эпилог

1

2

3

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

Андрей Валентинов.

Око Силы.

Четвертая трилогия

(20-е годы XX века)

Царь-Космос

– Прошедшее России удивительно, ее настоящее более чем великолепно; что же касается будущего, то оно выше всего, что может нарисовать себе самое пылкое воображение… Так было сказано одним очень умным человеком почти два века назад. Ему не поверили. Напрасно! Это была не констатация, а великое предвидение. Девяносто лет тому мы с вами встретились практически на руинах страны, и вы тоже не поверили мне.

– Немного меньше, Агасфер. Тогда была весна 1922-го по здешнему календарю. «Из России нэповской будет Россия социалистическая», я не забыл. Сейчас суббота 19 марта, 2010 года.[1] Итак, вы считаете свой эксперимент завершенным?

– Вы не изменились, мой друг. «Эксперимент» – скверное слово, сразу вспоминаются лягушки и собачки академика Павлова. Нет! Мы сделали то, что считалось невозможным. За неполный век Россия, может быть, самая несчастливая страна этого мира, стала сама собой, воплотилась, как Абсолютный Разум философа Гегеля, в нынешнюю реальность. Создано идеальное государство, которое управляет идеальным народом. Я не оговорился, именно идеальное, то есть, абсолютно соответствующее собственной природе. Недостатки, неизбежные для всего живого, удачно уравновешиваются достоинствами и дополняют их. Люди счастливы, мой друг и не желают ничего иного. Такого не было уже много столетий. Вот он, ответ, на все ваши сомнения!

– Мы говорим об одной и той же стране, Агасфер?

– Ирония ни к чему. Мы сделали это. Мы – народ России. Я лишь подсказывал, подбрасывал технологии, иногда уточнял курс. Все делали люди по своей доброй воле. Это был их выбор. Лично же я давно ни во что не вмешиваюсь. Счастливая доля прогрессора – великие труды поначалу и легкое завершение работы. Сейчас я больше путешествую, обозреваю сделанное. К счастью, линейность Времени для нас с вами не проблема, поэтому я предпочитаю заглядывать в самое начало, кое-что подправлять, так сказать, наносить заключительные мазки на картину.

– А вы не опасаетесь, что этим займутся другие?

– Если этим займетесь вы, мир просто не выдержит, погибнет. Вы же не столь жестоки! А людям не дано исправлять Время, даже переместившись в минувшее. Всякое изменение неизбежно делает невозможным само перемещение, а значит, блокирует все последствия. Вы можете каждый день убивать свою несовершеннолетнюю бабушку, но возвращаться будете в привычную Историю. Люди это уже поняли, недаром в нынешней счастливой России так часто говорят о том, что История не знает сослагательного наклонения. Такая сознательность, право слово, умиляет.

– Есть иная точка зрения. Вы слыхали об «эффекте запаздывания»? Формула проста: глубина погружения в Прошлое, умноженная на два. Значит, если некий посланец из 2010 года что-то изменит, скажем, в 1920-м, то к 2190-му волна дойдет по текущей реальности и полностью ее изменит. Жернова мелят медленно, зато наверняка.

– Вы с ума сошли, о таком нельзя знать человеку! Это всего лишь теория, хуже – научная ересь. Но если о таком услышат… История уже состоялась, прожиты миллионы жизней, создан Прекрасный Новый мир.

– Пусть решают люди, это будет их свободный выбор. Когда-то вы им кое-что подсказали, теперь – наша очередь. Мне поручено передать вам, Агасфер, что сделанное вами взвешено на весах и найдено слишком тяжким. Наблюдайте царствие свое, если хватит глаз, и оберегайте, если будут силы.

– Это война?

– Это предупреждение. Считайте, что персты огненные уже пишут на стене. Ибо всякой вещи есть свой срок и приговор и зло на совершившего тяжко ляжет…

Глава 1. Скауты

1

Ночью подморозило, но к утру холод отступил. Мокрый снег сменился дождем, ледяная мартовская броня, покрывшая улицы и площади Столицы, и без того нестойкая, истончилась и сгинула, уступая воде и грязи. Изменилось и небо: густой покров серых туч ушел на север, обнажая неяркую синеву, по которой заскользили острые силуэты перистых облаков. Весна наступала, в бессчетный раз выигрывая свою вечную битву. Год Черного Кабана, от Рождества Христова 1923-й, от начала же Великой Смуты Шестой, подходил ко второй четверти. Начавшийся в несчастливый понедельник, он шествовал неспешно, без великих войн и великой крови, ничем пока не прославленный и никем не проклятый. Вступивший в свои права весенний день, 19-й от начала месяца марта, тоже был понедельником, самым обычным, по-мартовски сырым и прохладным. Влажный серый камень, мертвые прошлогодние листья на сырой земле, всадники-облака в небесном просторе…

Александровский сад. Обелиск.

Этим утром здесь было неожиданно пусто, и молодой человек в старой офицерской шинели имел возможность без всяких помех и лишних расспросов стоять возле высокой каменной стелы, у подножия которой неопрятной грудной громоздились влажные венки из сосновых веток, увитых красными лентами. Поверх них на листе фанеры был установлен большой многокрасочный плакат. С мокрого листа бумаги грозно смотрел воздевший саблю пролетарий, увенчанный алым революционным полотнищем. Согнутое колено попирало черный силуэт Собора Богоматери, из-за пояса торчала синяя рукоять дуэльного пистолета, вокруг же черными колосьями вздымались к небу десятки острых штыков. Неровные бурые буквы строго вещали:

«Мертвецы Парижской Коммуны воскресли под красным знаменем Советов!»

Плакат был нелеп и смешон, как и обезображенный Обелиск с кладбищенскими сосновыми венками, брошенными в грязь. Еще не так давно молодой человек в шинели наверняка бы возмутился, может быть, даже сорвал мокрую бумагу, не желая терпеть шутовство. Он помнил, каким был Обелиск прежде: увенчанный золотым Орлом, украшенный именами Государей. Триста лет Династии, великий юбилей… Новые хозяева страны стесали древнюю славу, поспешив увековечить на неровном камне фамилии своих давно умерших и забытых кумиров, словно и вправду надеясь на помощь восставших мертвецов. Сегодня 19-е, вчера был день Парижской Коммуны. Видать, камлали, в бубны били, овечьи кости на костре жгли…

Молодой человек усмехнулся. Несколько лет назад, когда на шинели золотом блестели офицерские погоны, среди его сослуживцев ходила байка о Бессмертных Красных Героях – особой большевистской воинской части, укомплектованной гаитянскими зомби, оживленными по методу, описанному в романах Карла Мая. В зомби молодой человек не верил и подобные разговоры в своей роте строго пресекал. Сейчас же ему было просто смешно. Нелепый мертвяк в черном цилиндре с дуэльным пистолетом грозил башням Нотр Дам де Пари. Нет-с, господа-товарищи, не вышло у вас с Парижем. Слабы оказались краснознаменные зомби!

Улыбка тронула губы, на миг задержалась, истаяла. Красная мумба-юмба – это тоже вчерашний день, ушедший в вечность и никому уже неинтересный. Сегодня! Оно наступило, оно здесь, ради этого и следует жить. Надо было торопиться, но бывший поручик позволили себе небольшую слабость – еще минуту возле сырого камня под синим весенним небом. Просто поглядеть на небо, просто глубоко вздохнуть, просто почувствовать, что жив.

Вновь шевельнулись губы, еле заметно, неслышно:

– Столицы в расходе, как в бурю облака.

Надгробные игры сыграли в синеве.

И в горы уходят неполных три полка,

летучего тигра имея во главе.

Матросы по следу, шенджийцы впереди,

повозки и кони сплелись в гнилую нить,

и прапор к победам шагает посреди,

еще ничего не успевший сочинить…

[2]

Стихи запомнились случайно – услышанные на коротком привале после боя. Тогда он сам был прапорщиком, как и неведомый автор этих строк. Но воевали вместе, где-то совсем рядом, иначе не легли бы в строчку шенджийцы – оседлые цыгане, служившие проводниками и «добровольцам», и «красным». Один такой лохматый с медной серьгой в тот день привел их отряд в засаду. Отбились чудом.

– Счастливая доля – вернуться с той войны.

Контужен в походе – награда от богов.

Вчистую уволен от службы и страны,

навеки свободен от всех своих долгов.

Бывшему поручику выпала счастливая доля – он вернулся с войны. Правда, награда от богов вышла чрезмерно щедрой, и возвращаться ему, списанному вчистую инвалиду, пришлось с черного хода. Чужая шинель, чужое имя, чужие документы в кармане. Поход вслед за летучим тигром стоил очень дорого… Но все-таки он вернулся, и сейчас может потратить лишнюю минуту, чтобы постоять возле изуродованного обелиска, посмеяться над воскресшим коммунаром в буржуйском цилиндре, проводить взглядом несущихся по небу белых всадников…

Бесконечное счастье – чувствовать, что жив. Все еще жив. Опять. Снова.

Поручик вновь улыбнулся, поправил фуражку, скользнул взглядом по случайному прохожему в такой старой же шинели, деловито шагавшему по аллее сада. Утро, все спешат по делам, пора и ему, вчистую уволенному от службы и от страны.

Нет! Он еще постоит. Несколько секунд, несколько мгновений…

«По улицам ходила большая крокодила, она, она …» Тьфу, привязалась, зеленая! «…Голодная была. Во рту она держала кусочек одеяла…»

Красный командир сунул руку в карман, грея ноющие от сырости пальцы, и, еще раз ругнув не вовремя пришедшую на ум крокодилу, покосился налево, где высилась серая громада Обелиска. Вчера там играл оркестр, голосили ораторы, сегодня же никого, кроме одинокого парня в шинели, зачем-то остановившего возле груды мокрых венков. Шинель и фуражка незнакомца были определенно офицерскими, и красный командир неодобрительно хмыкнул. Не иначе из бывших, из недорасстрелянных по революционной спешке и запарке. Утратили бдительность товарищи из ЧК-ГПУ, пустили гулять по городу «кáдета». Небось, и документы чужие, и револьвер в кармане, и мысли под фуражкой несоветские. Стоит, на имена вождей, что в камне высечены, смотрит, греет ненависть классовую, насчет теракта соображает…

«Увидела француза – и хвать его за пузо! Она, она голодная была…» Не до тебя, крокодила! Сгинь, надоела!..

Командир пошевелил в кармане ноющими пальцами и подивился собственной кровожадности. Не иначе, контузия виновата – голова ныла всю ночь, к утру разболелась рука… Никуда бы не ходить, отлежаться, морковного чаю попить… Нельзя. Марш вперед, труба зовет, красные герои! И незачем пачкать подозрениями первого же случайно встреченного человек. Был бы тот «контрой» – не стоял бы у Обелиска с именами основоположников социализма. А насчет недорасстрелянных – так чья бы корова мычала! Товарищи из ЧК-ГПУ бдительность не утратили и нюх не потеряли, того и гляди вспомнят поименно, кому по ошибке и запарке законные девять грамм недодали. И с кого начнут, товарищ командир? С этого, в старой шинели – или с иных, что поближе? Шинель же на нем самом точно такая, как на незнакомце – офицерская, полученная на армейском складе осенью 1921 при демобилизации. Давно бы сменил, так не на что. Не берут инвалидов войны в «совбуры»!

«Увидела торговку – и хвать у ней морковку, она, она голодная была!»

Осудив себя за ошибочные и местами даже паскудные мысли, красный командир констатировал, что в виденной им картине есть кое-что неправильное. Не парень у обелиска (командировочный, поди!) – сам Обелиск. Что же это выходит? Воздвиг господин Власьев, придворный царский архитектор, это серое неподобие, дабы род Романовых восславить. Свергли угнетателей – а каменюке монархической хоть бы хны, лишь имена новые выбили. Были одни цари, старые, стали иные – новые. А что иначе зовутся, так велика ли разница?

В одном из госпиталей, куда занесла его фронтовая доля, довелось командиру прочесть старую книгу без обложки. Написал ее древний римлянин Корнелий Тацит. В гимназии не довелось, а здесь два раза перелистал, да и потом отдавать не хотелось. Среди прочего была там история про то, как некий римский губернатор, не пожелав на новую императорскую статую тратиться, просто заменил голову у старой. Так чем власть пролетарская того губернатора лучше? Стоило этакую тучу народа истреблять, чтобы вновь владыкам монументы ставить?

«Увидела чекиста – и убежала быстро, бока, бока отбили ей в ЧК…».

Нет, не заладилось в это утро у бывшего командира РККА. Больному да слабому даже крокодила из песни поперек дороги станет. С пресмыкающейся тварью у него были особые счеты. Не с нею самой – пусть себе по улицам гуляет, ежели охота. А вот марш «Дни нашей жизни» композитора Чернецкого, на который оная «крокодила» пелась, командиру крепко не полюбился. Воевал он с января 1918-го, с самых первых выстрелов, и к последней, польской кампании, насмотрелся всякого. Понял: много дряни на войне, но хуже нет, когда над тобой и товарищами твоими – дурак-начальник. Что ни говори, а самое дорогое на свете – глупость, ввек не расплатишься.

Начальство попадалась всякое, лучше и хуже, но весной 1920-го поставили на их полк нового командира – бывшего унтера 129-го Бессарабского пехотного, для которого (для полка, не для унтера, понятно) Чернецкий и сочинял свой марш. Вот тогда «крокодилы» и наслушались. Комполка, как позже выяснилось, прежде служил в музыкантской команде, вот и тешил душу. Маршировать под «Дни нашей жизни» – ладно, но когда загремело, и паны-поляки войной пошли, вздумалось бывшему музыканту атаковать врага в полный рост, словно на царском смотре. В штыки – под «крокодилу».

«Увидела япошку – и хвать его за ножку…»

Был полк – не стало полка. С тех пор для красного командира бодрый маршик Чернецкого стал ничем не лучше вечного похоронщика-Шопена. Старался вспоминать пореже, забыть, а в это утро, как на зло – привязалось, следом идет, отставать не желает.

«По улицам ходила…» Да чтоб тебя вместе с твоим композитором! Отстань!..

В самом конце аллеи он обернулся. Возле серого Обелиска было пусто – незнакомец в офицерской шинели исчез, не иначе отправился бомбы в вождей кидать и гайки в рельсах отворачивать. Красный командир невольно усмехнулся. Бомбы для вождей, конечно, перебор, но если бы «контрик» не пожалел пару фунтов толу ради монаршьего монумента, он, член РКП(б) с мая 1916-го, не стал бы возражать. К чертовой матери всех царей – и прежних, и нынешних! Эй, крокодила, ты не против?

Ответа не было – вредная тварь предпочла промолчать. Испугалась, поди!

2

– Разрешите?

Ответа дожидаться не стал – взял и зашел. Прикрыл визгливо скрипнувшую дверь, поправил гимнастерку, привычно бросил руки вниз, вздернул подбородок:

– Вырыпаев Виктор Ильич. Мне нужна Техгруппа Научпромотдела.

– Ага!

Ответ прозвучал из-за стола. Говоривший даже не поднял головы, продолжая изучать густой машинописный текст. К чему именно относилось «ага» – к «разрешите» или к фамилии посетителя, понять было совершенно невозможно. Гость не настаивал. Он явно не спешил – неторопливо повернулся, осматривая помещение, потом столь же неспешно поглядел в окно. Смотреть, впрочем, было почти и не на что. За окном – влажный булыжник маленькой площади, посреди которого вольно разместилось чье-то черное авто, комната же казалась самой обычной – стол с черным телефоном да три стула. Портрет Карла Маркса на стене, чайник на подоконнике – и еще одна дверь, запертая и опечатанная, правда, не сургучом, а полосками, нарезанными из полосатых обоев. Второй столик, поменьше, забился в угол. Он не пустовал, будучи занят пишущей машинкой «Ремингтон» – полезным изобретением американца Шолеса. Обычно в таких кабинетах воняло табаком, но здесь явно не курили. Пахло мятой, и этот неожиданный запах был единственным, чему стоило удивиться.

– Я сейчас…

Тот, кто сидел за столом, без особой охоты положил бумагу в желтую папку с тесемками, выдвинул ящик стола, отчего-то поморщился, затем быстрым движением смахнул папку вниз, отправляя ее в фанерные глубины, после чего задвинул ящик обратно. Все это проделывалось с немалой ловкостью, но, и это было еще одной странностью, исключительно левой рукой. Правая бездействовала, будучи спрятана в карман брюк.

– Все!

Подведя таким образом итог, хозяин кабинета резко встал, шагнул из-за стола – невысокий цыганистого вида брюнет в старом залатанном британском кителе. Короткая стрижка, черные глаза с хитринкой, гладко выбритое лицо.

Орден на красном муаре.

– Не ошибся, товарищ. Техническая группа – прямо здесь. Пока что исключительно в объеме моей скромной личности. Тулак Семен Петрович, бывший командир роты.

Левая рука была уже протянута в сторону гостя – по виду тоже военного, и тоже с орденом, но не на муаре, а просто на застиранной почти добела гимнастерке. В отличие от леворукого, тот, кто вошел, был альбиносом – белые брови, светлые ресницы. Голова бритая, словно у красного героя Котовского, на правой щеке – глубокий шрам.

Вошедший, помедлив самую малость, тоже протянул левую ладонь.

– Будь готов!

– Всегда готов!..

* * *

– Где только не встретишь скаута, – усмехнулся поручик. – Ты из каких?

Вопрос был не слишком понятен, но командир РККА сообразил сразу.

– Из «юкистов», ясное дело. Красный галстук, красный флажок! Был заместителем командира дружины – еще в 1917-м. Мы одни из первых большевиков поддержали. А ты что, из «лесных братьев»?

– Вроде того, – не стал уточнять бывший белый офицер. – А сейчас, значит, в подполье?

– Почему – в подполье? – искренне удивился «юкист». – Скаутское движение, понятное дело, оплот монархизма и реакции, зато пионерская организация имени героя древности Спартака – самая что ни на есть коммунистическая реальность. А если приглядеться – то же самое, только рубашки белые. Дело правильное! Как там в «скаутском Обещании»? «Разведчик весел и никогда не падает духом». Как раз для нас с тобой.

Поручик не стал спорить. Да, настоящий скаут весел – и никогда не падает духом. Его младший брат был вожатым в подпольном «Братстве костра» – последней скаутской ячейке Киева. Уезжать отказался, не желая бросать своих отважных мальчишек. «Разведчик – брат всякому другому разведчику» – гласит Обещание.

Значит он, белый поручик – брат красному «юкисту»?

* * *

– В общем, присаживайся, товарищ Вырыпаев, – хозяин кабинета пододвинул поближе стул, после чего присел и сам, но не за стол, а рядом. Гость кивнул, устроился на стуле – и внезапно скривился, словно лимон зажевал.

– Болит? – не без сочувствия поинтересовался Семен Тулак. – Это от погоды. Сырость, я тебе скажу…

– Рука, – вздохнул альбинос, – крепко ты ее сжал. Мне кисть из кусочков собирали.

Он поднял левую ладонь, неуверенно пошевелил пальцами, вновь поморщился. Тулак понимающе кивнул, приподнялся со стула, покосился на свою правую, по-прежнему пребывающую в кармане.

– Ага, знакомо. Давай сразу, для полной ясности. Меня на Польском фронте здорово приложило, уже под самый конец. Ничего, оклемался. А добавили, уже в мирное время, можно сказать, в служебной командировке. Правой руке – полная амба, еле пальцами двигаю. Демобилизован вчистую за полной бесполезностью в деле защиты РСФСР. Я ведь тебе левую протянул, не потому, что скаут. Правой мне и карандаш не взять.

– А у меня как раз левая, – без особой охоты отозвался Вырыпаев. – Еще в 1919-м. Но это ерунда, служить можно. В 1920-м не повезло по-крупному, только не в Польше, а на Южном фронте. Но тоже ничего, встал. А потом, как и ты, поехал по казенной надобности в командировку и допрыгался. С тех пор меня к красным девицам пускать опасно – пугаются. Демобилизован с должности командира батальона.

Тулак кивнул в ответ. Ясность в самом деле была полная – правый глаз альбиноса был тускл и недвижен. Глубокий шрам словно подводил черту под случившимся.

– Батальонный, значит, – не без зависти протянул цыганистый. – А я дальше ротного не пошел. Ты чего, не из офицерóв часом?

Нарочито неверное ударение лишь подчеркивало иронию, но альбинос не дрогнул лицом.

– Из красных курсантов, товарищ ротный. Направлен в дивизионную школу красных командиров, как партийный и закончивший гимназический курс. Выпуск января 1919-го. Служил в штабе полка, затем попросился на строевую. После войны обещали послать в Академию…

Левая рука вновь поднялась вверх, неуверенно пошевелила пальцами.

– А мне ничего не обещали, – хмыкнул Семен Тулак, – разве что под трибунал, так с этого не шибко разживешься. В общем так, товарищ Вырыпаев. Предлагаю: первое – не киснуть и не пищать, потому как разведчик весел…

– …И никогда не падает духом, – согласно кивнул альбинос. – Принято.

– …И второе – время зря не тратить и войти в курс дела. А вводить тебя в этот самый курс буду я за отсутствием иных кандидатур.

Цыганистый подошел к столу, зачем-то снял телефонную трубку, послушал, вновь опустил на рычаг.

– Не верю я этим телефонам, батальонный… Ну ладно, начнем с божьей… То есть, понятно, с помощью исторического материализма. О новом сотруднике меня еще вчера предупредили. Твою историю знаю, она ничем моей не лучше. Демобилизовали, справку выдали – и хоть на большую дорогу. Ты туда, ты сюда – нигде не нужен, разве что нэпманов пугать. Было б здоровье, как-нибудь бы пристроились, понятно. А таким, как мы, куда деваться? Я, знаешь, уже ничему не верил, потому как насмотрелся, как к нашему брату-ветерану относятся. Но в ЦК не подвели.

Вырыпаев согласно кивнул:

– Да, все верно.

* * *

Красный командир кривил душой – безработица ему не грозила. Еще до демобилизации, в госпитале, ему пообещали должность в армейской ЧК. Он отговорился, причем не без труда – упрашивали крепко. Затем позвали в ЧОН – в весной 1921-го части особого назначения переформировывались, и ему, как военному с опытом, предложили стать инструктором при губернском штабе. Но бывший скаут не хотел воевать. Более того, шестое чувство подсказывало, что с его биографией лучше не быть на виду, уехать подальше, найти тихую заводь… Решение оказалось парадоксальным, но, если задуматься, правильным. Едва ли такого, как они, станут искать в аппарате ЦК!

Поручик, напротив, стремился остаться в РККА. Это было удобно и даже безопасно в последние месяцы войны, когда в Красной армии служило более пяти миллионов. Но после Польской кампании началось сокращение, тех же, кто хотел служить дальше, проверяли всерьез. Рисковать с чужим именем и чужими документами не хотелось. Он решил уехать в самую глушь, где не расспрашивают, а воюют. Возвращаться пришлось уже инвалидом.

Можно было попытаться эмигрировать. В 1921-м и это было не так и сложно: на кордоне, что румынском, что польском, хватало «окон», где распоряжались ушлые контрабандисты. Поручик подумал – и решил остаться. Что делать калеке под чужим небом? Даже «Христа ради» не подадут. К тому же в России жил брат, которого следовало увезти из ставшего очень опасным Киева. Но для этого требовалось надежно устроиться самому. Фронтовику-орденоносцу найти спокойное место было нетрудно, но бывший белый офицер предпочел теперь не прятаться, не забиваться в щель, напротив – заглянуть в самую сердцевину. Какие они, победители? Чем взяли? Почему оказались сильнее их, ушедших вслед за крылатым тигром?

На предложенную должность в аппарате ЦК согласился сразу.

* * *

– Здесь, таких как мы, трудоустраивают. И не куда попало, между прочим! – бывший ротный присел на краешек стола, вновь покосился на молчащий телефон. – Политика простая: берут в первую голову бывших командиров и орденоносцев. Мы как раз подходим, по всем, так сказать, статьям. Вот и определили – в Техническую группу при Научно-промышленном отделе.

– Мне так и объяснили в Орграспреде, – альбинос отставил стул, неторопливо прошелся по комнате, скользнул взглядом по бородатому портрету Основоположника. – Только ты еще забыл добавить: берут не шибко образованных. Я на всякий случай про серебряную гимназическую медаль промолчал – и в анкете писать не стал. Подсказали добрые люди! Но и неграмотных не берут. Вот и думай, кто здесь, на наших местах, требуется.

Товарищ Тулак хмыкнул не без некоторого смущения.

– А чего? Верные нужны – и не слишком умные, обычное, между прочим, дело. Я тоже в Орграсперде контуженного изображал, чтобы в положение вошли. Ты дальше слушай… Группы пока, считай, нет, только ты да я. А будет так: двое или трое сотрудников (это обратно мы с тобой) – и техперсонал, карандаши чинить и самовар ставить, тоже двое-трое…

– Про карандаши – потом, – перебил Вырыпаев. – Ты чего, ротный, службу забыл? Старший кто? А главное – задачи. Мы – Техническая группа, однако ни у меня, ни у тебя инженерного образования нет. Так чем нам заниматься? Мебель ремонтировать? Одноруким вроде как несподручно.

– Вопрос понял.

Бывший ротный слез со стола, прошел к чайнику, нерешительно ткнул в него пальцем, подумал, снова дотронулся, но уже смелее.

– Греть надо. Я здесь, товарищ батальонный, приспособился чаи с мятой гонять. Сейчас вскипятим – и составишь компанию. Начальников у нас хватает. Подчиняться мы должны члену Центрального Комитета товарищу Киму. Его пока нет – из командировки не вернулся. Поэтому временно будем получать задания он товарища Товстухи Ивана Павловича. Но он тоже человек очень занятый – помощник самого товарища Сталина, генсека ЦК. И со здоровьем у него не лучше нашего, говорят, третьего дня из санатории вернулся…

– Все, как всегда, – вновь перебил альбинос. – Генерал занят, полковник пьян, капитан в отпуске, а командует унтер.

– Ага. И не всегда, скажу тебе, это плохо. В общем, пока слушаем приказы товарища Гриши Каннера, с которым, думаю, ты скоро познакомишься. Ну… Пожалуй, все. Ротный Семен Тулак доклад закончил. Пойду чайником займусь. У нас тут греть не на чем, но Гриша разрешил пользоваться примусом в его кабинете. Двинул!..

Он взялся было за чайник, повернулся к двери…

– От-ставить! – негромко, но резко скомандовал батальонный. – Что значит, «доклад закончил»? Про главное-то и забыли, та-ва-рисч командир! Делать-то чего надо? Задачи группы?

Вместо ответа, цыганистый отставил чайник, вернулся к столу, резким движением левой отодвинул ящик.

Папка с легким стуком упала на столешницу.

– Читай!

– Прямо так сразу? – усомнился альбинос, но бывший ротный только усмехнулся:

– Подписку в Орграспреде давал? Значит, допущен. Работай, та-ва-рисч!

Хлопнула дверь. Батальонный пошевелил в воздухе пальцами левой руки, еле заметно поморщился и шагнул к столу.

* * *

В воздухе пахло мятой, над кружками плавал горячий воздух, посреди опустевшего блюдца сиротливо лежали маленькие неровные кусочки колотого сахара. Они не понадобились – чай оказался хорош сам по себе. Глотнешь, вздохнешь мятный дух, на миг задержишь дыхание…

– Это здорово, что мы с тобой табак не потребляем, – заметил Семен Тулак. – Боялся, что пришлют махорочника, тогда бы точно жизни не стало. Я после госпиталя дым, считай, не переношу. Воротит!

– Скауты не курят, – невозмутимо отозвался Вырыпаев, не отрывавший глаз от машинописной страницы. Уже прочитанные аккуратной стопкой высились по левую руку. Бывший ротный тоже не бездельничал. Пристроив карандаш в левой руке, он тщательно выводил большие неровные буквы. Не на бумаге – на обратной стороне куска обоев. «Настоящую», годную для «Ремингтона» бумагу, как пояснил Семен, приходилось экономить.

– И до чего успел добраться, товарищ батальонный? – не без иронии поинтересовался он, оценив объем уже прочитанного. Вместо ответа альбинос пододвинул ближе страницу, дернул светлыми бровями, прищурился:

– «…Коллегией за отчетный год было уделено большое внимание также и работам, имевшим целью как ближе ознакомиться с характером исходного сырого материала Тюя-Муюнской радиоактивной руды, которая в дальнейшем, в случае возникновения у нас радиевой промышленности, будет служить для нее сырьем, так и приступить к выработке наиболее рационального метода ее переработки. В этом направлении по поручению коллегии за отчетный год продолжались анализы технической руды Тюя-Муюнского месторождения, было приступлено к полному радиологическому анализу этой руды и начаты работы по изысканию рационального метода ее обработки. Наряду с экспериментальными работами за отчетный год коллегией было обращено также особое внимание на подыскание и приспособление для такого рода работ…» Дальше читать?

– Я уже прочел, – хмыкнул Тулак. – Аж два раза. И про коллегию, и про то, что товарищи из ВСНХ не хотят на этот радий денег давать по причине явной убыточности для народного хозяйства. Ты по делу.

– По делу…

Вырыпаев отложил бумагу, несколько секунд помолчал, затем резко ударил костяшками пальцев по столешнице.

– А по делу выходит так. Поиски урановых руд ведутся в России с 1908 года. Этим занималось «Ферганское общество по добыче редких металлов», по капиталу – частное, по факту – смешанное, с участием государства. Нужное сырье – урановая смолка – было обнаружено в Тюя-Муюне в Ферганской долине, где добывали медь. От Академии Наук этим занимался профессор Вернадский…

– С прошлого года и по настоящее время – белый эмигрант, – усмехнулся Тулак. – По Парижам гуляет.

– …Несмотря на войну и революцию исследования были продолжены. В марте 1918-го была создана специальная комиссия Академии, а затем – и коллегия ВСНХ. Наконец, задача была решена. В 1921 году, в поселке Бондюжском, что в Вятской губернии, из ферганской урановой руды был выделен радий с помощью нового метода, разработанного радиохимиком товарищем Хлопиным. Академия Наук предлагает продолжить финансирование работ, ввиду очевидной нужности радия…

– И его столь же очевидной дешевизны. Всего-ничего, двести килограмм золота за один грамм, – подытожил ротный, вставая. – Там дальше отрицательное заключение из президиума Совета Нархозяйства, расчеты всякие, смета. Дороговато будет!

– Но запрос пока не отклонили, а документы почему-то передали сюда, в Техгруппу.

Батальонный тоже встал, вышел из-за стола, взял кружку, вдохнул мятный аромат.

– Товарищи финансисты против, товарищи ученые – за, но не могут толком объяснить, зачем этот радий нужен.

– «Может бы быть использован медицинскими учреждениями, а также для дальнейших научных изысканий», – с выражением процитировал Тулак. – Красиво сказано, а? Мне ввек такого не придумать. «Дальнейших научных изысканий…» Двести кило золота за грамм. Это сколько в пудах будет?

– Сорок восемь за один золотник, – чуть помедлив, отозвался альбинос. – Да, слишком дорого – даже для медицинских учреждений. Но это и без нас прекрасно понимают. А поэтому вопрос: отчего Научпромотдел, вместо того, чтобы согласиться с теми или с другими, отправил бумаженцию к нам. Ученых здесь нет, бухгалтеров – тоже. Кто объяснить может?

Он помолчал, но ответа не дождался. Товарищ Тулак явно увлекся чаем.

– Ладно, попробую я. Ответ первый, самый простой. В ЦК уже есть свое мнение, но им надо записать в заключении, что документ рассмотрела Техгруппа. Для пущей бюрократической солидности. Значит, от нас ждут, что спорить мы не станем и согласимся с одним из мнений. С каким – догадаться просто, потому что в Академии Наук членов ЦК пока что нет, а в ВСНХ – наоборот. Но простой ответ – не значит правильный…

– Ага, – не слишком внятно отозвался бывший ротный.

– Предположим иное. В Научпромотделе видят, что дело хоть и ясное, но что-то в нем не так. Вроде бы радий и вправду может подождать, не хлеб и не уголь, но тогда почему исследования финансировались даже во время войны? Деникин под Тулой – а на радий деньги перечисляют. То, что я прочитал, писано как раз в 1919-м, в самую горячку. Тогда финансирование утвердили, более того, решили эвакуировать лабораторию подальше от фронта, в Вятскую губернию. Значит, был смысл? Вот нам бумаги и передали – ради свежего взгляда. Вдруг чего заметим?

– А я и не знал, что мы такие умные, – задумчиво проговорил Семен Тулак. – ВСНХ не разобрался, Академия не смогла, ЦК в сомнениях… На одних нас, контуженных, надежда. Не спят, поди, не едят, чаю не пьют – ждут, чего мы скажем, что увидим.

Умозаключение было подкреплено большим глотком из дымящейся кружки. Но альбиноса это ничуть не смутило.

– Уже увидели. Чего не было в этом году по сравнению с предыдущими? Не было, товарищ Тулак, профессора Вернадского, который, как ты верно заметил, гуляет по Парижам. Значит, мы не ошибемся, если предположим: товарищ Вернадский имеет, что сказать по предмету. Между прочим, это именно он предложил заняться радием еще в 1908-м, и тогда его поддержали. И в 1918-м, поддерживали, и потом. Но вот беда, Научпромотдел ЦК создан лишь в конце прошлого года, значит перед цекистами профессор еще не выступал. Что же он мог такого сказать? Спросить бы!..

Ротный отставил кружку в сторону. Альбинос заметил это и еле заметно улыбнулся.

– Не будем тревожить профессора, пусть себе гуляет, авось, еще вернется. Просто подумаем. Почему никто другой не выступил, не привел аргументы? Не про медицинские учреждения, не про какие-то там изыскания, а настоящие, серьезные. Не потому ли, что дело секретное?

Семен Тулак встал, молча обошел стол, открыл ящик в левой тумбе стола.

Еще одна папка – совсем тонкая, на пару страниц.

– Ведь что получается? По капиталу «Ферганское общество по добыче редких металлов» – частное, акционерное, но какая-то госструктура его все время поддерживала. Что интересно – и до революции, и после. Остается узнать какая именно – и почему. Как выразился по сходному случаю Эдгар Алан По: «Эта лодка с быстротой, которая удивит даже нас самих, приведет…»

– Главное артиллерийское управление, отдел Технических артиллерийских заведений.

Левая ладонь ротного легла на желтый картон.

– Я документы как раз перед твоим приходом получил. ГАУ их вело, этих физиков-химиков. Аж с 1908-го, еще до того, как рудник в Фергане заложили. А в 1910-м Вернадский особое мнение написал. Вот…

Зашелестели бумаги. Пальцы нашли нужную, расправили, подняли.

– «Радиевые руды должны быть исследованы нами, русскими учеными. Во главе работы должны стать наши ученые учреждения государственного или общественного характера». Ну, ему тогда же объяснили, что общественного – это гнилой либерализм, а вот государственного – в самый раз. Так что перед нами, товарищ батальонный, секретная военная программа бывшей Российской империи, а ныне тоже секретная, но наша, Союза Социалистических республик. Бухгалтерам из ВСНХ эти тайны, понятное дело, никто разъяснять не станет, а Научпромотдел просто не поставили в известность. На беду и товарищ Вернадский отлучился, правда, не в эмиграцию, как некоторые несознательные думают, а для исследования элемента под называнием «паризий», о чем также имеется соответствующий документ. Ничего, авось вернется, как ты верно заметил.

Вырыпаев кивнул, сжал губы, повернулся.

Резко шагнул вперед.

– Проверял, значит? Экзамен устроил?

– Не-а, – моргнул в ответ бывший ротный. – Это меня товарищ Каннер проверял. Сунул бумаги – разберись, мол, чего здесь не так, докажи, что не зря на должность назначен. Не сам он придумал – генсек товарищ Сталин поручил. Тут вся беда в том, что товарищи военные не очень любят делиться секретами с Центральным Комитетом. Вот и вышла накладочка. Ничего, товарищ Сталин заметил, Гриша Каннер бумаги собрал – а я полдня по этажам побегал и пару раз по телефону позвонил. Ты же спрашивал, какие у нас задачи? Вот такие, к примеру. Потом и потруднее будут. Я ответил?

Альбинос немного подумал, улыбнулся.

– Ответил. Ничего, справимся. «Разведчик трудолюбив и настойчив».

– «Исполняет приказания родителей и начальников», – подхватил Семен Тулак. – Последнее – точно про нас.

– Будь готов!

– Всегда готов!

3

Поручик понял, что война проиграна, победным летом 1919-го. Добровольческие корпуса рвались на север, большевики бежали, бросая целые губернии, города встречали белых пасхальным колокольным звоном, впереди уже маячила Столица в сиянии золотых куполов… Именно тогда бывший скаут ощутил ледяной холод грядущего поражения. Не на фронте, не после горячей атаки – в глубоком тылу, в тишине кабинета, листая бумаги в такой же точно папке, как та, что хранила секреты урановой смолки. Не поверил, перечитал вновь, достал другие папки, целую груду. Бумаги пахли пылью, ровные писарский почерк и «слепые» буквы машинописи равнодушно вещали об одном и том же. Они проиграли – окончательно и бесповоротно. Разве что чудо…

Поручик, вы верите в чудеса?

С чудесами было трудно. Отец – инженер-путеец, мать – учительница гимназии, строгая «математичка». Брат отца, любимый дядя Сережа – известный финансист, банкир из первой российской дюжины. Сказок в доме не признавали, детям полагалось читать популярные брошюры по естествознанию и культурологии. Дядя-банкир, добрая душа, приносил иногда книжки про маленьких лесных человечков и школу волшебников, но непременно предупреждал, что это лишь выдумка, поучительное иносказание. Правда же – в толстых книгах, где много цифр и мало картинок. Именно дядя ранней осенью 1914-го, когда еще не стихли победные вопли «На Берлин!», поразил племянника-гимназиста своим мрачным видом и полным нежеланием говорить о будущей победе. «Ты знаешь, что такое «снарядный парк», племяш?»

Поручик вышел из госпиталя в мае 1919-го. Осколок нашел его под Мариуполем, когда полк отражал атаки Заднепровской дивизии Дыбенко. Ранение оказалось очень неприятным, с тяжелыми осложнениями, и молодой офицер едва отбился от грозившей ему «чистой» отставки. Не то, чтобы ему так уж хотелось воевать, но поход вслед за летучим тигром следовало завершить. Иначе какой из него скаут?

Начальство пожало плечами, предложив беспокойному инвалиду самому найти себе дело. Поручик принялся без особой надежды бродить штабными коридорами – и внезапно встретил давнего знакомого, правда не военного, а сугубо штатского. Михаил Владимирович Бернацкий, добрый приятель дяди-банкира, недавно был назначен начальником управления финансов Вооруженных Сил юга России. Все быстро устроилось. Адъютант цивильному не полагался, и поручика оформили «помощником». Должность оказалась беспокойной – «начфин» Бернацкий редко бывал в кабинете, предпочитая проводить время в постоянных разъездах по вверенной ему территории. А поскольку будущий поручик в гимназические годы весьма успевал по математике, Михаил Владимирович усадил помощника за бумаги. «Знаете, что такое «ассигновка», молодой человек? Ничего, узнаете!»

Фронт гремел победами, его сослуживцы брали города, а поручик листал документы в желтых папках и подшивал к «делу» бланки телеграмм. Он сразу заметил, что военные успехи не слишком радуют белого «начфина». У него был свой фронт, на котором удач было куда меньше. Когда пришла телеграмма о начале экономической блокады Кубани – в ответ на необеспеченность все тех же «ассигновок», Михаил Владимирович, снял пенсне, тщательно его протер, уложил в кожаный футляр и коротко бросил: «Финиш!» Поручик не удивился, за эти недели он научился очень многому. Сын инженера-путейца и прежде не слишком верил в то, что на войне побеждает тот, в чьей армии больше героев. Героизм – всего лишь кровавая плата за ошибки, а «умение умирать», которым так гордились многие «добровольцы» – стыдливое признание неизбежности поражения. Победу дают порядок, крепкий тыл и контроль за исполнением приказов. У красных, которых его сослуживцы по привычке принимали за бежавшую из зоосада стаю бабуинов, все это имелось.

Поручик попросил разрешения еще просмотреть документы за последние дни. Желтая папка, «слепой» машинописный шрифт. Они проиграли. Чудо? Почему бы и нет? «Если возьмем Столицу до ноября, – без особой надежды предположил Бернацкий. – Молодой человек, вы верите в чудеса?»

Поручик в чудеса не верил. Тем же вечером он написал рапорт с просьбой отправить его на фронт. В свой полк он вернулся в начале сентября, за несколько дней до взятия Курска. До ноября, за которым лежал Рубикон, оставалось еще целых два месяца.

* * *

Где был красный командир в сентябре незабываемого 1919-го, он вспоминать не любил. Про весну и начало лета говорил охотно, по зиму тоже, а вот август и вся осень как-то выпали, затерялись, не оставив следа. Не в документах – там все было более-менее пристойно, если конечно, не копать всерьез. А вспоминать? На то и война: все спуталось, сплелось, перемешалось. Остались лишь короткие кадры, словно на экране синема, обрыв в начале, обрыв в конце…

…Белая пыль до самых небес, скрип повозок, хриплые голоса усталых людей, негромкая ругань, знакомый, давно уже ставший привычным, гул канонады.

– Товарищ начальник штаба группы! От товарища Якира. Он сейчас на позициях нашего полка, прислал меня со связью…

Впереди Умань. Первый бой они проиграли. Снарядов осталось чуть, и командующий Южной группой приказал атаковать без артподготовки. У петлюровцев с артиллерией тоже было не очень, зато хватало пулеметов. Именно тогда красный командир стал ротным, заменив убитого в бою.

– Прочитайте сами, товарищ. Я… не вижу.

Начтштаба, бывший контр-адмирал Александр Васильевич Немитц, читать уже не может. Легкая рана, на которую вначале не обратили внимания, загноилась, растеклась болью, уложила на скрипучую повозку. Температура под сорок, не падает, растет. «Если умрет, без головы останемся!» – сказал этим утром Иона Якир. Негромко сказал, словно про себя, но все услышали.

– Передайте товарищу Якиру, что я настаиваю на четком исполнении плана. Атаковать на фланге, с левой руки, если не получится – атаковать снова. И обязательно – артподготовка. К вечеру Умань мы возьмем, пополнимся трофеями…

Глаза начштаба закрыты, еле движутся белые восковые губы.

Обрыв…

* * *

– …И место для подписей – моей и твоей. Свою можешь поставить первой, мне не жалко. Ничего, завтра обещали прислать ремингтониста, пусть он и мучается.

Виктор Вырыпаев согласно кивнул, не отрываясь от бумаги. Документ с грозным названием «Техгруппа Научпромотдела ЦК РКП(б). Заключение № 1» составляли вместе, но писать довелось батальонному. Левая рука его нового сослуживца годилась лишь для выведения каракулей на обратной стороне обоев. Лист казенной бумаги требовал серьезного отношения.

– Одного боюсь, – вел далее товарищ Тулак, – пришлют такого же раненного-контуженного, вроде нас с тобой, и будет он в час по одной букве печатать. Ошибется – станет в потолок палить из именного маузера. А то и за шашку схватится.

Батальонный представил себе картину, подумал и усомнился.

– Зачем – контуженного? Направят какую-нибудь комсомольскую девицу с биржи труда. А то и партийную могут подобрать, сейчас в Столице безработица лютая.

– Девицу ему! – хмыкнул цыганистый. – Жди! Ну, чего получилось?

Он осторожно взял со стола лист, легко взмахнул им в воздухе, дабы просушить чернила, но читать не спешил.

– Для ясности, товарищ батальонный. Не будет тебе девиц с биржи. Места в Техгруппе – только для фронтовиков-инвалидов, о чем я уже докладывал. Не только из партийного гуманизма. Таких, как мы, хрен в шпионы завербуешь – проверенные и на врагов злые.

Вырыпаев промолчал, но весьма выразительно дернул светлыми бровями.

– Ты наивным не притворяйся и своей интеллигентской иронией не дави, – не одобрил ротный. – Шпионы – они не только британскими и белогвардейскими бывают. Секреты ЦК многих интересовать могут. А этим многим, пусть даже они с партбилетами, при важных постах и в черную кожу одеты, о наших делах знать не по чину. Это я тебе намекнул, ты же попытайся понять в меру своего гимназического образования. А я пока почитаю, неспешно и вдумчиво.

Батальонный чуть подумал – и молча кивнул. Загадка оказалась не слишком сложной. «Кожаная» мода постепенно уходила в прошлое, но сотрудники Госполитуправления пока еще придерживались старых чекистских традиций.

* * *

Поручика так и тянуло съязвить по поводу того, что жандармов нигде не любят, но он предпочел воздержаться. Странно все же выходило, если подумать. В старой России жандармский корпус был из самых-самых, туда зачисляли лишь потомственных дворян. Любимцы власти! А вот все остальные, от эсеров-бомбистов до гарнизонных офицеров, этих любимцев на дух не переносили. ГПУ, кажется, полностью вписалось в традицию.

* * *

Бумага была подписана, что стало поводом для нового чаепития. Греть не стали – выпили по кружке чуть теплого отвара, после чего товарищ Тулак достал большие серебряные часы с гравировкой, вгляделся в циферблат и констатировал, что Техгруппа работает с явным опережением графика. Гриша Каннер, которому бумага и предназначалась, обещал быть на месте только через сорок минут. Оставлять «Заключение № 1» в приемной бдительный ротный не решался. Мало кто там под столом прятаться может?

– Делом пока займемся, – рассудил он. – Про радий – это только начало, пусть и важное. Каннер нам еще «вермишели» накидал. Сказал, что не к спеху, но лучше надолго не откладывать.

Вырыпаев недоуменно моргнул. Пришлось пояснять.

– «Вермишель», товарищ батальонный, – не только лапша по-буржуйски, которая сейчас только в академическом пайке встретишь. Это еще и не слишком важные вопросы, из тех, что высокому начальству решать не с руки. Вот, скажем, есть Совнарком – и есть Малый Совнарком, его как раз «вермишельным» и прозвали. Сваливают туда всякую мелочь, чтоб разбирались помаленьку.

– Кажется, «вермишелью» называли мелкие вопросы из повестки Думы, – вспомнил батальонный. – У нас в классе думали, что это – насчет продовольствия. Тогда, зимой 1916-го, перебои с хлебом начались.

– Во-во, правильно рассуждаешь. В Научно-промышленный отдел бумаги приходят разные. Которые из учреждений, те рассматриваются в первую очередь, на официальных заседаниях. Но отдельные партийцы тоже пишут – и пишут много. Это и есть «вермишель». Наша задача – изучить и отсортировать. Ерунду – в архив, ценное – на рассмотрение. Пока у нас писем немного, с полдюжины. Два я сразу назад отдал, там про клады колчаковские. Гриша Каннер предупредил: если про золото и про иную наличность – возвращать без изучения и проверки. На них свои читатели найдутся, которые в черной коже.

– Жаль! – искренне вздохнул батальонный. – С детства мечтал клад отыскать. «Пиастры! Пиастры! Пиастры» «Да сбудутся мечты Билли Бонса!» «Дарби Макгроу! Дарби Макгроу! Дарби, подай мне рому!»

Ротный только плечами дернул:

– Пиастры – это из детской книжки? Читал как-то в госпитале, там, правда, первых страниц не было. Скурили, грамотеи! Твои пиастры, товарищ Вырыпаев – форменная ерунда, они все на одной-единственной шхуне без напряга поместились. А восемь вагонов золота из Казанского хранилища, которые беляками за Байкалом спрятаны? Тут уж не шхуна потребуется. Ничё, гимназист, там еще много интересного. Бери, читай! Про водяных людей есть. Слыхал о таких?

Настало время батальонному пожимать плечами.

– Нет, не про водяных, которые в сказках, – понял его Семен. – А про возможность долгого пребывания под водой, что представляет немалый интерес для ведения разведки и партизанский действий во вражьих тылах. Погляди – и дай оценку. Там какие-то чудики часами в речке сидели, даже не булькали.

– Водоармейцы в тылу врага, – с выражением проговорил Вырыпаев. – И красный авиатор товарищ Яга. «Мертвецы Парижской Коммуны воскресли под красным знаменем Советов!»

– А, ты тоже плакат видел? Товарищи пропагандисты, конечно, погорячились. Народ у нас простой и конкретный, намеки не шибко понимает. Увидит того мужика в буржуйском цилиндре и, того гляди, поверит. Нас и так всякие несознательные «антихристами» величают…

* * *

– Был у меня случай, – хмыкнул красный командир. – Взяли село, с боем, с кровянкой, а после, как отдышались и воды выпили, собрались наших ребят хоронить. Так местные не хотели на кладбище пускать, чтобы, мол, церковную землю не сквернили.

Он встал, без особой нужды поглядел в окошко, сжал левую руку в кулак.

– Вот тогда мы и наслушались. «Анчихристы, анчихристы, земля вас не примет!». Зря это они, злые мы были. Еле удержал бойцов, парни уже пулемет развернули. Одну бабку, самую вредную, на штыки все-таки взяли. Если подумать, так этой ведьме старой и надо! Мы ее для примера прямо на улице бросили – и до вечера забирать запретили, чтоб прочим неповадно было.

Белый офицер не выдержал – поморщился.

– Про водяных ничего не скажу, а вот про всяких ходячих мертвецов разговоры были. Полк Бессмертных Красных героев, гаитянские зомби на службе Республики Советов. Одним махом полк беляков загрызахом!

– И кровищу выпивахом, – согласился краском. – Смешно. А ты про «попрыгунчиков» в Питере слыхал? Были такие бандюки, на кладбищах прятались и в простыни одевались. Объяснить, зачем? Идет гражданин поздним вечером, а тут перед ним этакое страшило да еще с револьвером в руке. Тут не только кошелек отдашь!

– Погоди! – изумился бывший белогвардеец. – Выходит, все эти разговоры про полк мертвецов – вроде психической атаки?

– Вроде. Но не все так просто. Видел я этот полк, 305-й пехотный. И с товарищем Венцлавом, его боевым командиром, знаком. Все под Казанью началось, в сентябре 1918-го. Тогда наши еще воевать не умели, гад-Каппель одним батальоном целые дивизии гонял. Приехал товарищ Троцкий, в Свияжске его ставка была. Стал порядок наводить, трусов в расход пускать, целые полки расформировывать. Всякое случалось, каждого десятого стреляли, заградительные отряды из латышей ставили – пулеметами народ взбадривать. Сейчас об этом вспоминать не любят, но что делать-то было? Пропал бы фронт, рухнул. А ведь помогло – научились воевать.

– Научились, – кивнул поручик. – У нас в штабе как-то подсчитали. В 18-м «добровольцы» побеждали даже один к семи. В начале 19-го – один к четырем, к ноябрю – один к двум, и то не во всех случаях. Но дело не только в учебе. К 1919-му и у белых, и у красных личный состав стал практически одинаковым. И там мобилизованные, и там.

– Слишком умные они, твои военспецы, – хмыкнул красный. – Не все части можно равнять. Одно дело – латыши или Червонные казаки, совсем другое – обычный зауряд-полк из крестьян Весьегонской волости. Товарищ Троцкий это сразу понял. Он тогда, в сентябре, предложил трусов метить – черные воротнички нашивать. Не поддержали. Тогда иначе сделали – начали создавать штрафные части. 305-й полк как раз такой. Собрали дезертиров – тех, что с поля боя бежали, командиров-растяп, комиссаров-недоумков. А во главе поставили испытанного большевика товарищ Венцлава. Рука у него тяжелая. Каторжанин! Вот он их к нормальному бою и привел, через полгода его часть в самых лучших числилась. Сейчас это Особый полк, в Подольске стоит.

– А как же Бессмертные Герои? – удивился беляк. – Мертвецы ходячие, революционные? Эй, по кладбищу! Тре-во-га-а-а! Гробы открыть, саваны заправить, катафалки на боевую позицию!..

Красный командир смеялся так долго и весело, что поручик даже позавидовал.

– Хорошо формулируешь, тебе бы резолюции составлять! Дело так было. Собрали в полк дезертиров и прочую шушеру, под знамя поставили, а дальше что? Как в бой их послать, чем убедить? Смертью уже пуганные, там не десятого – каждого третьего в распыл пускали. Вот тогда кто-то и скажи: беглецов, мол, будем отправлять в Столицу к товарищу Кедрову, который из коллегии ВЧК, на предмет научных опытов на живом человеческом материале. Ерунда, понятно. Товарищ Кедров тогда на севере воевал, какие уж опыты! Но, представь, подействовало, как наскипидаренные в атаку побежали. Потом и по армии слух пошел, что штрафников в Столицу отправляют – живьем резать и пиявкам скармливать. А дальше, как в телефоне: не туда отправлять, а оттуда, и не для опытов, а после. И страхов всяких напустили: мертвякам микстуру особую вводят, чтоб из гробов вставали, по лесам оборотней ловят для использования в разведке, а сам товарищ Венцлав – упырь сибирский, из тех, что осина не берет. Ребята в полку, не будь дураки, спорить не стали, со всей этой ерундой соглашались. А там и прозвание родилось: Бессмертные Красные герои, не кто-нибудь. Между прочим, когда полк подтянулся, его стали для воспитательного воздействия использовать. Шепнут новобранцам, что провинившихся Бессмертным Героям отдадут на предмет поправления их здоровья – шелковыми становились. Вот и все сказки!

– Логично, – рассудил поручик. – Но скучно как-то. У меня семья не слишком верующая, в церковь ходили, чтобы только приличия соблюсти. Я детства усвоил, что сказки – сплошная выдумка, звери человечьим голосом не разговаривают, девочку же Машу три медведя просто съели. А упыри и оборотни – всего лишь плод народного невежества.

Командир РККА ответил не сразу. Думал.

– А! Понял, к чему ты. Жить вроде как скучно? Сплошная научная картина мира, и никакой тебе интеллигентской романтики. А ты представь, что байки про 305-й правдой оказались. Веселее бы стало – с упырями? Нет, я без нежити обойтись готов, оно спокойнее будет. Только вот картина эта научная какая-то не шибко ясная. То с одного краю подтекает, то с другого. Никак товарищи ученые разобраться не могут.

На этот раз белый офицер был с ним полностью согласен.

* * *

В семье поручика действительно не жаловали мистику. Если мать еще допускала, пусть только в теории, существование Верховного Существа и неведомых человеку «тонких» миров, то материализм отца был строг, как железнодорожное расписание. Даже если дети болели, инженер-путеец не молился и не ставил в церкви свечи «за здравие». Когда старший уходил добровольцем на германский фронт, и мать, прощаясь, перекрестила сына, непримиримый материалист отвернулся. Тем невероятнее было то, что случилось дальше. Отец отозвал будущего поручика в сторону и ровным, без тени эмоций, голосом поинтересовался, не помешает ли ему в дороге одна небольшая вещь. Совсем маленькая, пустяковая.

Иконка.

Предваряя недоумение сына, инженер тем же безразличным тоном рассказал, что двадцать лет назад его мать, женщина религиозная и очень суеверная, умирая, строго наказала, чтобы иконку взял с собой первый из семьи, кто уйдет на войну. Не выполнить эту, пусть и не слишком разумную, просьбу он не может, поэтому если сын не возражает… Тут сдержанность изменила отцу, и он весьма кислым тоном добавил, что иконка-то неортодоксальная, не по Стоглаву, можно сказать, сомнительная. Такие изображения Русская православная церковь не слишком приветствует.

Подарок покойной бабушки свежеиспеченный «прапор» догадался рассмотреть только через пару месяцев, под Луцком, в коротком перерыве между атаками. Иконка оказалась маленькой и темной, понять же, что на ней изображено, было весьма мудрено. Чей-то старческий лик в высокой короне, воздетые в сторону руки, вокруг же то ли стены храма, то ли пещера. Не Творец, не Святой, не мученик.

Помогли солдаты – деревенские парни, еще не забывшие, что им рассказывали в детстве, на уроках в приходской школе. Да, не Творец и не Святой. Отец оказался прав, такие иконы редко помещали в церкви. Деревенские батюшки весьма смущались, когда излишне любопытные прихожане интересовались «тем, кто в пещере». Даже имя его было странным, каким-то нездешним, чужим.

Царь-Космос.

4

Под вечер мороз вернулся. Зима брала реванш, наползая на замершую в огне редких фонарей Столицу. Тонкий лед вновь покрыл грязные лужи, мокрые венки возле Обелиска словно оделись камнем, мороз искорежил плакат, разорвал – и отдал на растерзание налетевшему ветру. Помочь было некому, Александровский сад опустел. Холодная безвидная ночь навалилась на город.

Поручик возвращался со службы через Манежную площадь. Общежитие, где он временно остановился, было не очень далеко, и он надеялся всеконечно не замерзнуть. Улицы обезлюдели, редкие прохожие жались к подъездам, и он искренне удивился, когда дорогу загородил милицейский патруль.

– Ваши документы, гражданин!

Появился повод в очередной раз искусить Судьбу, а заодно проверить новенькое удостоверение на плотной восковой бумаге с грозным грифом Центрального комитета. Документ служивые читали долго, подсвечивая фонариками, и негромко переговариваясь. Поручик мерз и одновременно пытался понять, что здесь не так. Не с документами, они были в полном порядке, – с милиционерами. И только получив удостоверение обратно и попрощавшись, бывший офицер понял. Фонарики подсветили не только машинописные строчки на восковой бумаге, но и желтый кант по краям ребер зимних милицейских шапок. Желтый – и это было очень странно. Совсем недавно он, скуки ради, перечитал статью в «Известиях», где подробно описывалась новая милицейская форма, введенная, два месяца назад, в январе. «Шапка типа пилотки с прямым козырьком из черной кожи, дно полуовальной формы, посредине вогнутой, образующей два ребра…»

У краскома тоже проверили документы – прямо у памятника великому бунтарю Степану Разину, установленному на Лобном месте. Удостоверение изучали долго, и бывший ротный мог вволю налюбоваться ажурным павильоном, обтянутым тяжелой темной тканью. От скуки командир принялся разбирать надпись на монументе, что оказалось не слишком удобно в темноте. Когда он дошел до слов «Держитесь крепче за правду красную, будет скоро желанный день», документы ему вернули и пожелали счастливого пути.

На цвет канта внимания он не обратил.

Глава 2. Местная командировка

1

– Начнем с вопросов, – товарищ Ким улыбнулся и отхлебнул из дымящейся кружки. – Думаю, они у вас уже появились.

Поручик и его большевистский коллега переглянулись. Вопросы, конечно, имелись, но стоит ли проявлять инициативу, которая, как известно, строго наказуема? Пусть уж начальство выскажется. Ему это больше по чину.

Начальство выждало должное время, вновь отхлебнуло пахнущий мятой чай.

– Вот вы, товарищ!

Острый взгляд ярких синих глаз скользнул по бывшему командиру РККА. Деваться было некуда. Тот нехотя поднялся, привычно развернул плечи.

– Вопрос один, товарищ Ким. Задачи Техгруппы и все, с эти делом связанное.

Сидевший рядом поручик одобрительно кивнул. Давно пора!

Начальство появилось внезапно, причем без всякой торжественности. Где-то около полудня в дверь постучали, и на пороге возник знакомый сотрудник из Орграспредотдела. Поглядел внимательно, довольно хмыкнул:

– Тут они, товарищ Ким. Оба!

Потом сделал строгое лицо, подмигнул:

– Встречайте начальство!

Исчез. В комнату входило начальство – не слишком высокого роста, широкоплечее, с неожиданным для холодной Столицы «вечным» южным загаром. Густая проседь на висках, легкомысленная «шкиперская» бородка, серый пиджак поверх полотняной рубахи с косым воротом. Сколько лет, не поймешь: если судить по седине, то за сорок, по глазам – еле за двадцать. Вид сугубо штатский, цивильный, но кобура на месте, пиджак оттопыривает.

– Курите, товарищи?

Из кармана появилась большая темная трубка. Взгляд пробежался по комнате, зафиксировал дымящийся чайник на подоконнике.

– Понял. Ограничимся чаем. Ну, давайте знакомиться!

* * *

Красный командир был несколько разочарован. Начальник – настоящий, столбовой, не должен забегать к подчиненным, дабы представиться и выпить чаю с мятой. Его дело восседать в огромном кабинете за столом-надгробием, сурово сдвигать брови к переносице и ставить провинившихся по стойке «смирно». Чай же приносит вышколенный порученец непременно на подносе с серебряными подстаканниками. «Извольте выкушать, ваше превосходительство!» Дело, конечно, не в титуловании. Советский ли барин, царский – велика ли разница? Вон, товарищ Сталин, всем хорош, всем помогает, дурного слова не услышишь – ни о нем, ни от него. А все равно: кабинет, холуйки в приемной, подстаканники серебряные.

А уж спрашивать, курят ли подчиненные, а после прятать трубку в карман – вообще гнилой либерализм. Этак до анархии-матери порядка рукой подать. Нет, не тот начальник, не тот!..

О начальстве он имел самое скверное мнение с детства. Не просто недолюбливал – на дух не выносил и за людей не считал. Всякое – от мордатого городового, гонявшего мальчишек на улицах, до дирекции завода, постоянной грозившей отцу увольнением. Тот был заслуженным «эсдеком», неоднократно попадавшим под арест и успевшим в молодые годы побывать в сибирской ссылке. До увольнения все же не доходило – заводу не хотелось лишаться хорошего инженера. Однако неприятностей хватало без того, и старший из трех сыновей быстро усвоил, что виной всему – именно оно, начальство. Как выразился приятель-гимназист из подпольного революционного кружка: «обло, озорно, огромно, стозевно и лайяй». В 1916-м последовал первый арест, и юный смутьян сразу понял, что такое загадочное «лайяй», сдобренное густым мордобоем. В тот же год он вступил в РСДРП(б), в которой уже много лет состоял отец.

Мечтой новообращенного большевика стала не столько победа коммунизма в мировом масштабе, сколько возможность ворваться в кабинет к самому-самому начальству, вытащить оное из-за стола-надгробия, посмеяться прямо в выпущенные от гнева рачьи глаза и… Дальнейшее зависело от настроения. В самом щадящем варианте можно было ограничиться выливанием чая (который в серебряных подстаканниках) прямо на начальственную главу. Пусть тогда лайяйет, сколько влезет!

Летом 1917-го молодой партиец записался в Красную гвардию. Времена наступили правильные. «Обло, озорно, огромно, стозевно и лайяй» попряталось и разбежалось, пришел час народного самоуправления строго по учению Карла Маркса. Красная гвардия принялась наводить порядок в заводском районе. Сын инженера-«эсдека» сумел даже подключить к этому нужному делу знакомых скаутов, надевших, как и он сам, красные революционные галстуки.

Через два года у командира, к тому времени уже вволю хлебнувшего войны, вышел спор с одним из военспецев. Бывший капитан Императорской армии, ныне начштаба полка, весьма одобрительно высказался о линии Предвоенсовета товарища Троцкого на создание регулярной армии. Красная гвардия, к тому времени давно распущенная, была помянута с явным неодобрением и даже титулована «вертепом разбойников».

Красный командир обиделся всерьез. Разбойниками они не были. Напротив, первым делом отряд разогнал местных сявок, обнаглевших после Февраля. Дисциплина была железная, но сознательная – командиров выбирали. В феврале 1918-го отряд добровольно отправился на фронт и почти в полном составе полег под Псковом, пытаясь не пустить германцев к революционному Петрограду. Краском знал, что отряды бывали разные, кое-где дело действительно доходило до разбоя, но Красная гвардия только начинала строиться, издержки и ошибки в таком деле извинительны и неизбежны. Еще бы несколько месяцев, еще лучше – год…

Когда в РККА стали призывать военспецев и отменили выборность комсостава, молодой командир крепко задумался. «Начальство» возвращалась, из-за спин краскомов и военкомов вновь выглянуло знакомое «обло, озорно, огромно, стозевно». И если бы на пользу делу! Зимой и весной 1919-го отряды красных добровольцев без всякой помощи мудрых «специалистов» легко, малой кровью, освободили Украину и Таврию, дойдя до румынской границы. Летом же отряды переформировали в полки, назначили «начальников», завели «чрезвычайки» – и через месяц оказались в глубоком тылу врага. Казалось, сам Красный Дух Революции отвернулся от оппортунистов. Ходили и вовсе скверные слухи о том, что по приказу Троцкого расстрелян комполка Антон Богунский, врагами объявлены комбриг Махно и комдив Григорьев. Кто же тогда друзья? Бывшие полковники и генералы, окопавшиеся в штабах? Таких, как железный адмирал Немитц, были единицы, все прочие – обычное офицерье, только без погон.

…Штурм Умани оказался удачен – однако не для всех. Город взяли, но два полка были отрезаны и окружены дивизией «черных запорожцев» – лучшими войсками Петлюры. Из кольца вырвалось всего несколько сот. Свои были далеко, Иона Якир повел войска Южной группы дальше, на Киев. Путь на север оказался закрыт намертво. Оставалось одно – пробиваться обратно на юг, где по слухам еще сражались части красного комбрига Нестора Махно…

* * *

Итак, начальство оказалось явно не в кондиции. С одной стороны, плохо, вроде как непорядок. С другой – появилась надежда, что и в Центральном Комитете не все так скверно.

Поручик воспринял товарища Кима философски. Что тот командир, что этот, не все ли равно? Большевиков он успел навидаться, и на общем фоне загорелый «цекист» смотрелся вполне прилично. На двух ногах ходит, слово «думаю» употребляет…

– С документами по радию товарищ Каннер, конечно, перемудрил, – подытожил начальник. – Каялся уже, мол, бдительность вашу хотел проверить. Хотел, конечно, да не он. Имейте в виду, товарищи, присматриваться к вам станут очень внимательно. Не потому, что вы какие-то особые, а потому что Центральный Комитет слезам не верит. Ничему иному – тоже.

Семен Тулак и Виктор Вырыпаев вновь переглянулись. Что будут проверять, знали оба. Но что их личностями сразу заинтересовался сам генсек товарищ Сталин, все-таки удивило. Невелики они птицы, как ни погляди. Или дело не в них лично а во все той же Техгруппе?

– Задача ваша проста и конкретна. Из Научпромотдела вы будете получать указания – от меня или от того, кто меня заменяет. Поехать, найти, опросить, доставить. Техническая работа, что и следует из названия. Всякие мелкие дела, «вермишель», вы обязаны просмотреть и рассортировать. Если возникнет неясность, верните документ в отдел, если покажется важным – тоже. Что-нибудь интересное было?

– Водяные люди, – не без удовольствия сообщил цыганистый, – партизаны глубокого омута. Товарищ Вырыпаев ими все утро занимался.

– Правда? – ничуть не удивился товарищ Ким. – И как успехи?

Батальонный показал Семену кулак и медленно встал. Водяные люди! Хорошо еще, не кабиасы!..

– Товарищ Ким! В письме пересказывается история, который автор слышал год назад от…

– Не надо подробностей, – усмехнулся владелец «шкиперской» бородки. – Уже читал. Архангельская губерния, село Емецкий Березняк. Местные жители не платили подати и прятались от станового прямо возле пристани на глубине трех саженей.

Вырыпаев кивнул.

– Так точно. Причем заранее обвязывались веревками, чтобы труднее было извлечь на свет божий… Нет в Архангельской губернии села Емецкий Березняк. Есть Емецк и есть Двинский Березник, это недалеко от Шенкурска. Речек там несколько, но если бы там кто-то прятался, это бы уже все знали. Двинский Березник – большое село, стоит на дороге, там земская больница…

– Достаточно! – с самым серьезным видом констатировал товарищ Ким. – Ваши предложения?

Вырыпаев замялся. Первое, что приходило в голову – отыскать автора, связать веревкой и отправить на глубину в три сажени.

– Передать письмо товарищу Каннеру, – предложил бывший ротный. – Пусть пришлет в Шенкурск проверку на предмет учета редких природных явлений. Водолазов там они не найдут, зато народ встряхнут, чтоб не дремал. Потом – закрытое письмо ЦК по парторганизациям, может даже, постановление. «О некоторых недостатках партработы…»

– Вы серьезно, товарищ Тулак? – удивился начальник. – Метод, кстати, не новый. В Англии во времена королевы Елизаветы решили встряхнуть, если говорить по-вашему, эскадру адмирала Рейли, а заодно и до него самого добраться. А поскольку претензий к боевой подготовке не было, отправили комиссию по поиску колдунов. Но, может, пожалеем товарищей из Шенкурска? Кстати, можно мне еще кружку чаю? Где это вы такую мяту достаете?

– На Тишинском, – не без гордости отрапортовал ротный. – Нашел там бабку-травницу. У нее, товарищ Ким, еще много чего на предмет здоровья имеется. Полезная гражданка! Только ее там сявки местные обижают.

Пока краском наливал начальству чай, поручик вид, что любуется пустой брусчаткой за окном и думал о том, что их начальник ох как непрост. Дурацкая история с «водолазами» – наверняка тоже проверка. Кроме того, казус с адмиральской эскадрой в реальности выглядел несколько иначе. Рейли сам изобличил «колдуна» – правительственного шпиона и с удовольствием его повесил. Перепутал товарищ Ким? Или знал, но сознательно переиначил ради пущей убедительности? В любом случае интересно. Член Центрального Комитета РКП(б), разбирающийся в реалиях Елизаветинской эпохи, причем не Луначарский…

Как его только в этом «цека» терпят?

– И еще, товарищи. Прошу внимания…

Голос начальника прозвучал негромко, но оба, белогвардеец и красный командир, почему-то, не сговариваясь, встали. Товарищ Ким уже не улыбался, глаза блеснули нежданным светлым огнем.

– В нашей работе будет всякое. Помните, что вы не чиновники, не клерки, не души бумажные, а бойцы Партии. Научно-технический фронт – сейчас один из важнейших для СССР. Здесь не бывает мелочей.

Слова падали тяжело и мерно, словно капли ледяного дождя.

– Вам придется разгребать горы ерунды, читать записки сумасшедших, сталкиваться с безграмотным бредом. Но не пропустите важное! Иногда мелкая деталь, штришок, легкий намек могут вывести на огромное дело. И еще – ищите странное, непонятное, нелогичное. Это касается не только вашей работы, но всего того, что вокруг. Случайностей не бывает, учтите – особенно в нашем деле. Если что, сразу обращайтесь ко мне. Немедленно! Если меня не будет на месте, идите прямо в секретариат товарища Сталина, там вас выслушают. Но помните, больше никто о наших делах знать не должен. Никто – и ни при каких обстоятельствах!.. Товарищи, я же не просил стоять по стойке «смирно». Сядьте, прошу вас.

Последние слова как будто сняли заклятие. Молодые люди не без смущения переглянулись. И вправду! Не только по стойке «смирно» – правая рука ротного сама собой покинула карман и оказалась прижата к телу. Странно, начальник Ким даже не повышал голоса.

Садиться, впрочем, не стали.

– Товарищ Ким! – первым заговорил краском. – Что делать, если к нам обратятся другие члены ЦК и ЦКК?

Тот кивнул, одобряя вопрос.

– Обращаться будут. Документы от них принимайте, просьбы фиксируйте, но никакой информации без моего ведома не предоставляйте. Никакой!.. Слово «информация» вам понятно?

– Вполне, – усмехнулся поручик. – А генеральному секретарю – можно?

– Товарищу Сталину – да, но после обязательно доложитесь мне, как ответственному за группу. Что касается работников Центральной контрольной комиссии, то их без разговоров отсылать к руководству, то есть опять-таки ко мне. Имейте в виду, там есть очень настойчивый товарищ. Его фамилия Лунин. Лунин Николай Андреевич. С ним – никаких бесед, даже о погоде.

Вырыпаев и Семен Тулак вновь переглянулись.

– Он – не враг и не уклонист, – понял товарищ Ким. – Лунин – надежный партиец, в прошлом комиссар дивизии, очень смелый и честный человек. Но, скажем так, несколько предвзят.

К чему или к кому именно, уточнено не было.

– Да садитесь же!

На этот раз пришлось подчиниться. Начальник тоже присел, причем прямо на подоконник, рядом с чайником. В его руке вновь появилась черная трубка. Товарищ Ким прикусил мундштук, на миг прикрыл глаза, улыбнулся.

– Все! Все следующий раз будем беседовать у меня в кабинете, там курить можно. В командировке удалось достать «Autumn Evening», табак с ароматом кленового сиропа. Хорошо поставленная контрабанда порой творит чудеса… Да, товарищи, вы спрашивайте, не стесняйтесь. Или расскажите, если есть что.

Лед исчез, сгинул холод. Остался улыбчивый немолодой человек, желающий просто поболтать. Разве что взгляд погас не сразу, слишком силен был светлый огонь.

– Лунин – это не тот, который был на Польском фронте? – вспомнил красный командир. – Комиссар Стальной дивизии имени Баварского пролетариата?

– Тот самый, – кивнула трубка. – Ланселот Центральной Контрольной комиссии.

Белогвардеец мысленно отметил «Ланселота», немного подумал и решился.

– Вы говорили о мелочах, товарищ Ким. И о том, что случайностей не бывает… Вчера поздно вечером у меня проверили документы – на Манежной. Милицейский патруль в новой форме – той, что введена в январе…

– Так и у меня тоже проверили, – перебил командир РККА. – И тоже в новой форме.

– А теперь – странность. Пешей милиции положен зеленый кант, а у этих был желтый, как у конной, по крайней мере, на шапках. Лошадей с ними не было. Либо тут все-таки случайность – из тех, что иногда бывают…

– Либо с вами хотели познакомиться, – подхватил товарищ Ким. – С обоими сразу. Голос услышать, лица разглядеть, оценить реакцию. Но – спешили и слегка напутали с формой.

– Шпионы, что ли? – хмыкнул красный командир. – Или бандюганы с Хитровки?

– А можно не отвечать?

Любитель хорошего трубочного табака наивно, совсем по-детски улыбнулся.

– Так что, нас уже пасти начали? – не выдержал командир РККА. – Да они же права не имеют!

Поручик, отметивший в их первую встречу странную для большевика нелюбовь к людям в черной коже, был совершенно прав. Краском относился к чекистам немногим лучше, чем к врагу детства, мордатому городовому.

– Вы о бандюганах с Хитровки? – улыбка товарищ Кима теперь больше напоминала брезгливую гримасу. – Не имеют. Более того, им строжайше запрещено вмешиваться в работу ЦК и заводить дела на работников нашей номенклатуры без соответствующей санкции. Но они все равно интересуются. Сами же говорите – бандюганы. Между прочим, недавно попытались арестовать сотрудника аппарата товарища Сталина. Если что, посылайте их подальше, можно по-матросски, в семь этажей. А еще лучше – молчите. На вопросы не отвечайте, на провокации не поддавайтесь. Ясно?

«Ого!» – только и подумал поручик, постаравшись не дрогнуть лицом. То, что партийцы не слишком любят красных жандармом, он догадывался, но здесь слово «любят» вообще было лишним. Этак и за револьверы могут взяться.

Три года назад эта мысль изрядна бы порадовала. Стреляйтесь, «краснюки», патронов не жалейте! Но теперь, когда война позади, а он, не захотев умирать и уезжать, надел «красную» кожу, имело ли смысл влезать в кровавые комиссарские разборки? Может, зря он соблазнился Столицей? Поближе бы к кухне, подальше от начальства…

Или его война еще не кончена?

2

Очнувшись в госпитале на пропахших карболкой нарах, поручик не спешил открывать глаза. Он у врагов, это ясно. Но кто он для них? Пленный «беляк», которого просто поленились дострелить – или израненный «товарищ»? Чужая гимнастерка, чужие документы, чужая шинель с красными нашивками… Погибшего краскома наверняка знали в лицо, первый же разговор с кем-то из «сослуживцев» – и законная «стенка» обеспечена.

Умирать не хотелось, в большевистскую тюрьму – тоже. Если рана не слишком серьезна, можно попытаться бежать. Перекоп совсем близко, укрепления не должны были бросить, сейчас там идет бой…

Когда рядом послышался женский голос – сестра милосердия о чем-то спорила с его соседом. Поручик решил поступить подобно герою авантюрных романов. Беспамятный рыцарь попал в неведомый замок, вокруг злобные сарацины…

– Сестричка! – простонал он. – Сестра!..

Убедившись, что услышан, офицер резко открыл глаза.

– Н-не помню! Нет… Кто я?! Сестра, помогите вспомнить. Кто?!

В зрачки ударил резкий свет карбидной лампы. Вместо женского лица – неровное белое пятно.

– Та нэ хвылютэсь вы, товарышу Еремеев. Свий вы – и серэд своих. Вы ж з 30-й Иркутской? А мы ваши сусиды ваши, 11 кавдивизия. Вы у командырському шпытали, в хирургичний…

Глаза можно было закрыть. Удалось, точнее, просто повезло. «Сусиды» не стали особенно интересоваться личностью «товарища Еремеева». Вот и славно. Теперь бы встать поскорее!

Не вышло – исчерпал поручик свой запас удачи. Рана оказалась скверной, к тому же проснулась старая контузия, вцепилась, затопила болью. Сесть он смог только через неделю, а еще через несколько дней, когда поручик уже пытался вставать, пришло известия о падении Крыма. Бежать стало некуда.

По документам он оказался взводным, если понижение в чине, то небольшое. Но рассчитывать и дальше на доверчивость «сусидив» не имело смысла. Даже если не станут придираться и выпишут, выдав справку с фиолетовой госпитальной печатью, куда ему идти, куда ехать? Не в 30-ю же Иркутскую дивизию к тамошним фронтовым чекистам, не ночи будь помянуты!

Впрочем, помянутые не стали ждать ночи. Как-то средь белого дня они с шумом и грохотом ввалились в госпиталь, проследовав прямиком в канцелярию. Как выяснилось, тамошние писаря чем-то крупно нагрешили, но не на неблагодарной ниве контрреволюции, а по более выгодной хозяйственной линии. Личный канцелярский состав погрузили в заранее пригнанные подводы, начальнику госпиталя сделали сердечный укол, а главный чекист, великан в тяжелом кожаном пальто, плюнул в пол, громогласно констатировав: «Развели ворье, понимаешь!»

Можно было перевести дух и покрепче сжать в ладони серебряную бабушкину иконку. Выручил Царь-Космос, не подвел! Но ведь могут прийти и завтра?

«Разведчик весел и никогда не падает духом». На следующий день красный командир Еремеев добровольно вызвался поработать в канцелярии весь срок, оставшийся до выписки. А поскольку товарищи в черной коже не только увели людей, но и унесли часть документации, оставив после себя истинно революционный беспорядок, писарю-добровольцу представилась редкая возможность – воссоздать из Хаоса Космос, частью которого должна была стать его новая биография.

Серебряный лик с иконки смотрел сурово и мрачно. «Разведчик честен и правдив». Скаут не станет подделывать и воровать документы, русский офицер не побоится взглянуть в черный зрачок вражеской винтовки. Недаром лучших из лучших называли: «Те, кто умеют красиво умирать».

Но поручик давно уже не был прежним. Что красивого в смерти? Что за радость быть расстрелянным у ближайшего плетня, сгинуть без толку, без пользы? Романтика смерти – она для самоубийц, чтобы победить, требуется вначале выжить.

К выписке красный командир Еремеев подготовился основательно. Два комплекта документов – и оба почти настоящие. Печати, бланки, фотографии, даже всякая полезная мелочь вроде кружки с личным вензелем. Поручик не стал красть чужие жизни, он выдумал их заново, составив из обрывков разных судеб. Нет, он не создавал Космос, на такое сил не хватило. Работа больше походила на занятие безумного врача, сшивавшего новое тело из расчлененных трупов. Красные мертвецы щедро делились с «беляком». Впрочем, не только мертвые. Поручик внимательно приглядывался к своим соседям, пытался копировать чужую речь, жесты, улыбку, смех. Тонкая искусственная кожа постепенно становилась прочнее, твердела, прирастала к мясу.

Доктор Франкенштейн сотворил своего Монстра. Мертвое тело дрогнуло, разлепило тяжелые веки, отверзло очи, радостно ощерилось, радуясь дарованной жизни.

Франкенштейн улыбнулся собственному творению и пожелал Монстру удачи.

– Будь готов!

– Всегда готов!

* * *

– Рисурс, – задумчиво проговорил Виктор Вырыпаев, откладывая в сторону желтоватый лист бумаги, изукрашенный крупными, словно майские жуки, печатными литерами. Немного подумал и повторил, на этот раз по слогам:

– Ри-сурс.

Семен Тулак, в этот момент священнодействовавший около дымящегося чайника, недоуменно поднял голову:

– «Ри»? А я думал…

– Я тоже, – не без грусти согласился батальонный. – Но, как говорится, век живи, век учись. «Рисурс», причем непременно с прописной. На одной странице шесть раз. Нет, семь.

– А-а! Трудящиеся пишут? Читай, читай, гимназист!

Чай на этот раз решили заварить обычный, зато очень качественный, британского развеса, купленный все на том же Тишинском рынке. Как верно заметило начальство, хорошо поставленная контрабанда и вправду творит чудеса. К чаю прилагалось хрустящее «нэпмановское» печенье «Австр», купленное Виктором в ближайшем магазине на Тверской. Жестяная коробка была подозрительного фиолетового колеру, по которому вольно расположились легкомысленные силуэты крылатых девиц в белых одеяниях, напоминающих больничную простыню.

– Прочитал, – Вырыпаев отложил письмо в сторону. – Как ты говоришь, аж два раза. Ри-сурс…

Утро началось с «вермишели». Ротный сбегал в секретариат Научно-Промышленного отдела и вернулся с целой кипой писем. В одной руке унести не удалось, и ему в помощь придали наглого вида девицу с погасшей папиросой в зубах. Та свалила бумаги на стол, пояснив, что в ближайшее время писать станут еще больше. Три дня назад в «Правде» была напечатана статья, призывавшая всех партийцев к овладению техникой, а также к изысканию «научных резервов» на благо восстановления народного хозяйства СССР.

Изыскания определенно шли полным ходом.

В первой же стопке отыскались два проекта вечного двигателя, причем один – на основе использования «фактора суточного вращения Земли». Вырыпаев вначале посмеивался, но затем заметно скис. Семен, напротив, был в прекрасном настроении.

– Чего начальство сказало? «Не пропустите важное!», – наставительно заметил он, накрывая заварочный чайник белым вафельным полотенцем. – Народ партийный нам самое ценное доверил – свою мысль. Даже больше скажу – мечту! Так что ты, товарищ, пессимизм интеллигентский не разводи. «Разведчик трудолюбив и настойчив». Не забыл?

Батальонный вяло кивнул.

– Так точно. Знаешь, когда я оформлял документы на демобилизацию, умные люди отговаривали. С одним глазом особо не повоюешь, но должность орденоносцу подобрали бы. Я не захотел. Вроде как из милости служить – нет, не по мне. А эти умные пальцем у виска крутят: бумажки в конторе перебирать хочешь? Входящие, исходящие, пресс-папье налево, чернильница – направо. Ты, мол, с восемнадцати лет в окопах, к огню и крови привык, не выдержишь, спятишь. Я не поверил, думал, стерпится-слюбится.

– Не киксуй! Айда чай пить.

Коробка с девицами в белых простынях была раскурочена, и красный командир с явным удовольствием сгрыз целых три печенья.

– Ничего, – рассудил он. – Умеют, недобитые. Хоть какая польза от этого НЭПа! Но, знаешь, обидно все-таки. Мы ведь в 20-м, когда деньги отменили и трудармии организовали, коммунизм уже, считай, построили. Если с домом сравнивать, то и стены имелись, и окна с дверями, и крыша. Только бы и жить! А мы, выходит, за печенье мечту всего человечества продали? Как этот, который в Библии, за похлебку.

– Исав, товарищ библеист.

Поручик надломил печенье, сжевал кусочек, запил чаем, прислушался к ощущениям.

– Ничего, хотя, как мне кажется, все-таки с машинным маслом… Стены как раз имелись. И окна, и двери, и даже комендантская команда. Только о фундаменте забыли.

– И ты тоже!

Краском отставил кружку, отвернулся, дернул плечом:

– Знаешь, сколько хороших ребят из партии вышло? Не захотели «совбурам» кланяться, мечту свою на печенье да на бабские контрабандные шмотки разменивать. А я тебе скажу, не в фундаменте дело. Был фундамент! Мы его на крови три года замешивали. Просто Кое-кто Кронштадта испугался, представил, как его матросики на штыки поднимать станут. Всю войну в Главной Крепости просидел, на фронт даже не заглянул ни разу. Пусть Троцкий да Сталин под пули подставляются! Из-за каких-то пьяных матросов велел бить отбой, считай, белый флаг поднял. Трус Он, я тебе скажу. Почему на Х съезде фракции запретили? От смелости великой, понятно. А вдруг партийцы не за Ним, единственным, пойдут?

Все это красный командир проговорил негромко, почти шепотом, по-прежнему глядя в сторону. Поручик, впрочем, услышал.

– Ты Его не ругай, – так же негромко ответил он. – Раньше надо было. Не проголосовали на Х съезде за Троцкого? Запрет фракций одобрили? Так кто в итоге трус? Сейчас Он только фельдшерам интересен. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов!

Последние слова не предназначались собеседнику. Офицер лишь шевельнул губами, повторяя фразу из Писания.

Мертвые хоронят своих мертвецов…

То, что с Вождем неладно, пока еще скрывалось, но в Столице, давно научившейся читать между газетных строк, уже начали строить догадки. Официальным сообщениям о «легком недомогании» не верили напрочь. Партийцы знали куда больше. Вождь не появился в декабре, когда создавали СССР, промолчал в январе, в самый разгар очередной дискуссии. Значит, не просто рядовая хворь. Все чаще, пока еще в личных разговорах, вполголоса, обсуждался неизбежный вопрос: что дальше.

КТО дальше?

Говорили и другое. По всей Столице из уст в уста переходил лихой стишок, напечатанный в далеком Владивостоке еще в прошлом году, при последнем белом правительстве:

Я твердо знаю, что мы у цели,

Что неизменны судеб законы,

Что якобинцы друг друга съели,

Как скорпионы.

Безумный Вождь наш болезнью свален,

Из жизни выбыл, ушел из круга.

Бухарин, Троцкий, Зиновьев, Сталин,

Вали друг друга!

Неведомый пиит, укрывшийся под псевдонимом «Лоло»[3], попал в «десятку»: красные скорпионы уже изготовились для смертельной драки. Однако самые умные и проницательные обращали внимание на первую строчку. «Мы у цели». «Мы» – кто именно? Бессильные эмигранты, рассеявшиеся по Китаям и Франциям, или кто-то поближе?

* * *

Так что там с «рисурсом»? – самым светским тоном поинтересовался Семен, допивая чай.

– Ри… – батальонный чуть не подавился. – Нашел о чем спрашивать! Николай Васильевич Гоголь, «Записки сумасшедшего».

Бывший ротный покачал головой.

– Не иди легким путем, гимназист! «Ищите странное, непонятное, нелогичное», как и велел нам товарищ Ким.

Вырыпаев, едва сдержав стон, поставил недопитую кружку на подоконник и направился к столу. Зашелестела бумага.

– Нелогичное, значит? Это сколько угодно.

Письмо оказалось объемистым, на четырех листах. Неровные печатные буквы напоминали пехотную цепь, бредущую в пятую за день атаку. Неудивительно, ибо писавший, помощник истопника Музея изящных искусств (бывшего «имени Александра III»), оказался фронтовиком-инвалидом. Он устроился на службу недавно, причем в очень горячее, несмотря на зимние месяцы, время. Вместо старого Цветаевского собрания (зачем пролетариату «изящные искусства»?) в ближайшее время должен был открыться Музей старой западной живописи. Постоянно прибывали новые коллекции, а с ними и сотрудники. В начале года в музее появился очередной новичок – заведующий одного из фондов, причем не сам, а с собранием раритетов из Румянцевского музея.

– Иг-на-ти-шин Георгий Васильевич, – не без труда прочел вслух батальонный. – Ну и почерк… Беспартийный, из бывших, по непроверенным данным в 1919 году арестовывался ВЧК по делу Национального центра.

– Так и сказано – «по непроверенным»? – наивно моргнул Семен.

– Этой мною сказано, в письме куда эмоциональнее. В общем, эти двое, автор и тот, что из бывших, сошлись на почве совместного распития чая. Вроде как мы с тобой. И, как здесь написано, «в процессе многократного чаепития»…

«В процессе многократного чаепития» Георгий Васильевич Игнатишин поведал помощнику истопника, что благодаря знакомству с рукописями, хранящимися среди прочих раритетов в его фонде, он теперь знает, как добраться до некоего таинственного «рисурса», значительно более мощного, чем ныне действующая Волховская и строящаяся Шатурская электрические станции вместе взятые. «Рисурс» имел название, но автор таковое запомнил неточно. «Агата» – или даже «Агатка».

– Мадмуазель Агата Рисурс, – резюмировал Вырыпаев. – А поскольку, несмотря на все уговоры, несознательный гражданин Игнатишин не захотел познакомить с этой многообещающей девушкой представителей соввласти, товарищ помощник истопника решил сигнализировать. В райкоме его завернули, вот он и отписал прямиком к нам.

– А почему в Научпромотдел? – не понял ротный. – Это уж скорее в ГПУ. Хотя не стоит, жалко гражданина Игнатишина.

Виктор согласно кивнул.

– В этой конторе он признается не только в знакомстве с помянутой Агатой, но и в том, что он лично искусил прародительницу Еву и устроил Всемирный потоп… На конверте есть приписка: «Енергетический и прочий рисурс». В канцелярии наверняка долго думали, а потом решили нас осчастливить. И что с этим делать? Как я понял, товарищ помощник истопника – человек настойчивый. Не ответим, отпишет на Лубянку.

– Как пить дать, – чуть подумав, согласился бывший ротный. – А то и сам туда пойдет – с гражданином Игнатишиным на веревке. А нам поставят скипидарный клистир с патефонными иголками за утерю бдительности…

– …И бюрократическое отношения к письмам партийцев. Только что ему ответить? Чтобы съездил на Канатчиковую дачу? А если… Товарищ Тулак, у меня, кажется, идея.

Вырыпаев прошелся взад вперед по комнате, поглядел в окно, прищелкнул пальцами.

– Точно! Слушайте, товарищ, боевой приказ. Пункт первый: сведения о противнике. Бывший музей имени Александра III находится в двадцати минутах неспешной ходьбы. Погода хорошая, с утра светит солнце, температура – не менее + 15 по Цельсию. Пункт второй: наша задача. Следует быстро и эффективно отреагировать…

– Отставить! – мотнул головой Семен, берясь за черную телефонную трубку. – Вопрос ясен, обсуждение отменяется. Только сначала надо оформить местную командировку, чтоб не подумали, будто мы в прогул ударились. Мне бы наглости побольше, я бы авто из цекистского гаража вытребовал!

Машина не понадобилась. Погода и в самом деле была отменной, и прогулка до Цветаевского музея доставила молодым людям истинное удовольствие. По пути был разработан подробный план действий. С бдительного помощника истопника решили взять подписку о неразглашении и строго запретить самостоятельно заниматься «Рисурсом», отныне переданным в ведение Научпромотдела Центрального Комитета.

Не успокоится – пригрозить парткомиссией и выговором с занесением.

С несознательным Игнатишиным следовало также поговорить, причем пожестче. Пусть впредь думает, с кем чаи гонять и сомнительные речи вести! И заодно разъяснить таинственную мадемуазель Агату. Кто да что, а если помянутая женского полу, то и адресок прихватить. Вдруг сгодится?

На этой версии настаивал Семен Тулак. По его мнению, все было просто. Первое – не чай они пили, знаем мы этих истопников! Второе и главное: недобитый интеллигент Игнатишин попытался описать знойный темперамент своей знакомой, а бдительный инвалид под воздействием того, что пили, все понял превратно.

Как две электрические станции разом! Что ни говори, «Рисурс»!..

Батальонный не спорил, но и не соглашался, отговариваясь тем, что при недостатке данных следует воздержаться от суждения. Иначе будешь ничем не умнее товарища помощника истопника.

Красный командир охотно болтал о всякой ерунде, помня, что именно в этих случаях собеседник расслабляется, и даже самая удачная маска начинает отставать от кожи. Не то, чтобы не верил своему новому сослуживцу – напротив, тот ему очень нравился. Духом не падает, хоть и, считай, калека, рубаху на груди не рвет, подвигами меряясь, башковитый, «соображалка» не месте.

Не курит.

Присматривался же больше по привычке. Если бы они оба устроились, допустим, истопниками, то и опаски было меньше. Но Центральный Комитет – не кочегарка. Вызвали, скажем, раба божьего в «кожаное» ведомство, бухнули на стол папку с «матерьялом» и попросили со всей убедительностью: «Освещай!» А про кого он напишет в первую голову? Ясное дело, про тех, кто рядом.

Лишнего в разговоре краском себе не позволял. Ученый! Но мало ли какие подходцы имеются? На месте товарищей в черной коже он бы собственное «дело» не закрыл, в архив бы не отправил. Вызвал бы самого себя повесткой, чайком напоил, а после бы и врезал про август 1919-го. А скажи, мол, товарищ дорогой, где ты пребывал, пока Южная группа кровью себе коридор к Киеву пробивала?

* * *

…С ближайшей тачанки ударила пулеметная очередь. Били в белый свет, не для смерти пока – ради разговора.

Уши чтобы прочистить.

– Эй, краснюки! А ну кидай зброю, пока живы! И точка!..

Красный командир встал, поправил портупею, сунул руки в карманы:

– Возьмите!

Окруженцы выбрали его старшим. Не ротным, не батальонным, а считай, атаманом. Не штаб назначил, не «начальство» – сами выкрикнули. Это бодрило, придавало силы. Верят!

Месяц назад наехали в их полк штабные. С одним из них командир крепко сцепился. «Кем вы себя вообразили? Атаманом Нечаем?» – возмутилось начальство. Сорвали с рукавов нашивки, определили в рядовые бойцы. Ненадолго – через неделю снова взводным выбрали.

Сейчас их три сотни. Патроны есть, вода плещется во флягах, пулеметы пристреляны. Ветераны Южной группы сдаваться не собирались. Не для того от самой Одессы шли.

Прорвемся!

Тачанка молчала. Затем кто-то высокий, в дивном мундире с желтыми шнурами, в матроской бескозырке, набекрень надетой, спрыгнул на землю, шагнул вперед:

– Товарищ! Мы свои, из бригады Махно. Присоединяйтесь, вместе будем кадетов бить. И точка!..

Про оружие, видать, уже забыл. Понял, ряженый, что не на тех наехал.

– Только уговор: коммунистов и комиссаров нам отдайте. Мы их судить будем – за измену народному делу!

Уже близко ряженый. Вроде, парень, как парень, лицо приятное, взгляд веселый, черный чуб за ухо заложен. На поясе – бомбы, через плечо – пулеметная лента. Хоть сразу на плакат!

Командир широко улыбнулся. Подмигнул:

– Возьмите!

– Большевики Украину Деникину отдали. Вашу Южную группу белякам и Петлюре, считай, подарили. Можете нам не отдавать, сами в расход определите. На что вам предатели?

С ними был комиссар полка. Настоящий комиссар, боевой, не из тех, что в блиндаже с сестрами милосердия сражается под медицинский спирт. Когда командира старшим выкликнули, спорить не стал, пожал крепко руку, пожелал удачи.

И членов партии, считай, треть. Тоже в бою проверенные.

Уже рядом парень с тачанки. Взглядом, словно шилом, колет. Знает: многие сейчас за Батьку. Пока к Умани шли, целые полки в бригаду Махно перебежали. Нет больше веры большевистской Столице!

Командир вынул руки из карманов, смерил взглядом махновца:

– Вот что… Есть ли у нас в отряде предатели, сам решу. В бригаду товарища Махно вступить согласны, но кто ребят моих тронет, с того шкуру спущу и чучело сделаю – ворон пугать.

Подумал немного и словно черту подвел:

– И точка!

Кивнул ряженый, смелую речь одобряя:

– И кто ж ты такой будешь, человече?

– Атаман Нечай!

* * *

Планы пришлось менять на ходу. Прежде всего, в музей их не пустили. У входа скучали бойцы ВОХР в новеньких шинелях с темно-зелеными «разговорами». Удостоверения на восковой бумаге даже смотреть не стали.

Не велено!

Разводящий оказался более понятлив, извинился и пригласил «товарищей из ЦК» пройти. Охрана, как оказалось, была выставлена в ожидании привоза очередной партии «раритетов» из Румянцевского музея. Внутри царила суета, и только третий из встреченных сотрудников смог пояснить, где находится котельная. Впрочем, идти туда не имело смысла – помощник истопника Касимов Василий Сергеевич, член РКП(б), инвалид гражданской, этим утром ушел во внеочередной отпуск по состоянию своего ветеранского здоровья.

Гости, не сговариваясь, попросили провести их в фонд, где работает несознательный гражданин Игнатишин. Там очень удивились визиту, пояснив, что сами очень хотели бы его видеть. Георгий Васильевич не вышел на работу, причем без всякого объяснения причин. А между тем именно он должен принимать и размещать бесценные экспонаты Румянцевки.

Ни об Агате, ни, тем более, Агатке, в фонде никто и слыхом не слыхивал.

– Я, кажется, дурак, – вздохнул Виктор Вырыпаев.

– Случайностей не бывает, – проговорил Семен Тулак.

Автомобиль вытребовали у охраны. Красному командиру впервые довелось услышать, как поручик повышает голос. Ощущение осталось не из самых приятных, зато машину с шофером подали почти сразу. С гостями из ЦК решил ехать один из командиров ВОХРа, не иначе, тоже что-то почуяв.

Георгий Васильевич Игнатишин обитал в краснокирпичном шестиэтажном доме по 2-му Обыденскому переулку. Как только авто затормозило, вохровец свистком подозвал ближайшего милиционера, ткнул в нос удостоверение, велев сопровождать. Звонок в большой коммунальной квартире на третьем этаже не работал, и в дверь ударили кулаки.

– Вам кого?! – в приоткрытую щель выглянула растерянная тетка с бигудями на голове.

– Открывайте!!!

Возле комнаты, где обитал хранитель фонда, было тихо и пусто. На полу лежал истоптанный серый коврик, из-за приоткрытой двери тянуло тяжелым табачным духом. Негромко тикали часы-ходики. Тик-так, тик-так…

– Гражданин Игнатишин! Гражданин!..

Звать было некого. Георгий Васильевич Игнатишин лежал посреди комнаты, раскинув худые длинные руки. Пожелтевшие пальцы впились в доски пола. Рядом гроздились книги, папки с бумагами, библиотечные карточки, исписанные четким мелким почерком, куча окурков из опрокинутой пепельницы. Серое солдатское одеяло сползло с железной койки, словно пытаясь укрыть хозяина.

Возле окна стояла пустая этажерка, но не на ножках, а почему-то боком.

Часы-ходики обнаружились в углу. Потемневший от времени циферблат, тяжелый медный маятник.

Тик-так…

– Протокол составлять придется, – невесело констатировал милиционер. – Третий за день, граждане!

Ему никто не посочувствовал.

3

– Да! Да! – убеждал Семен Тулак телефонную мембрану. – Да! Напишем. Что видели, то и напишем. Да.

Трубку он держал в левой руке. Правая лежала на столе ладонью вниз, недвижная и бесполезная. Время от времени ротный, забывшись, пытался ею двигать. Не получалось, и Семен каждый раз болезненно морщился.

– Понимаю. Оба понимаем. Я же сказал, напишу. Да! Левой! Ремингтониста кто обещал прислать? Хорошо, к вечеру. Вечер – это после шести. Еще раньше? Хорошо!

Мембрана явно не хотела убеждаться. Наконец, ротный последний раз выговорил «Да!», водворил трубку на место, после чего занялся правой рукой. Недвижная кисть нырнула в карман, Семен встал, повел затекшей шеей.

– Ну все! Сталину уже доложили. Мир, товарищ батальонный, не без добрых людей, и на всех, к сожалению, патронов не хватит. Это Гриша Каннер звонил. Говорит, если мы не расскажем, другие расстараются. Точнее, уже расстарались. Говорят, что двое работников аппарата ЦК ездят по Москве и душат сотрудников Цветаевского музея.

– Почему душат? – невозмутимо переспросил Вырыпаев. – И почему – во множественном числе?

Сам он расположился на подоконнике и пытался что-то писать, подложив под лист бумаги взятую со стола папку. Карандаш был пристроен за правым ухом.

– Меня спрашиваешь? – цыганистый скривился, словно лимон зажевал. – И вообще, не кажись слишком наивным. Я пойму, другие нет. Чего сочиняешь? Некролог?

– Почти.

Пальцы извлекли карандаш из-за уха, графит черкнул по бумаге, замер, снова принялся за работу.

– Расписываю нашу командировку. Когда, что и в какой последовательности. Возражений нет?

Возражений не было.

– Знаешь, когда я злюсь или болит чего, ко мне крокодила цепляется, – вздохнул краском. – Та самая, которая по улицам ходила. «Увидела китайца, оставила без пальца…» Тьфу, чего в голову лезет! Никого, понятно, мы не душили, даже помощь органам оказали, а все равно как с той шубой вышло. То ли у него украли, то ли он украл.

– И не шубу, а рукава, причем от жилетки, – согласился поручик. – Крокодила – еще ничего. Когда я психую, у меня одно и то же перед глазами: поле, черное, в снежных пятнах, красный закат – и всадники. На меня несутся, сейчас рубить станут, а я винтовку поднять не могу. Они все ближе, огромные, темные. Как во сне, ни двинуться, не убежать… Смешно?

Командир РККА покачал головой.

– Это тем смешно, кто всю войну в тылу задницу о кресла плющил. Ты сразу вспоминай, что здесь ты и живой, а они – никто и нигде, призраки просто. И ничего им с тобой не поделать… И что же это у нас получается, товарищ? Чего писать станем? О чем докладывать?

С этим ясности не было. Если отбросить версию о двух душителях из Центрального Комитета, то оставались только голые, словно трупы на цинковом столе, факты. Их было немного. Тело гражданина Игнатишина увезла карета «скорой», причем предварительный осмотр признаков насильственной смерти не обнаружил. Не резали, не душили, не били. Врач предположил, что причиной смерти стал самый обычный инфаркт. Деньги и ценности – десяток николаевских червонцев и тяжелый золотой перстень, остались в комнате, хотя, чтобы их обнаружить, достаточно было снять с койки матрас.

В самом фонде тоже ничего не пропало. Перед смертью хранитель никого ни о чем не предупреждал, писем не оставлял и кровью стены не метил. Расспросы коллег, в том числе служивших вместе с покойным в Румянцевском музее, ничем не помогли. Игнатишин никогда не интересовался энергетикой, электрическими станциями и вообще, экономикой. Его увлечением было творчество немецкого художника-романтика Фридриха, что никак не ассоциировалось с таинственной «Агатой».

Помощник истопника Василий Сергеевич Касимов, член РКП(б) с января 1919 года, всеми характеризовался только положительно: прилежен, вежлив, всегда готов помочь. Спиртного инвалид практически не употреблял, так что с Игнатишиным сошелся действительно «в процессе многократного чаепития». Малограмотен, но очень любопытен, в первые дни службы обошел весь музей, неоднократно заглядывал в фонды, расспрашивал, просил объяснить. Заявление на отпуск написал два дня назад, пожаловавшись на последствия контузии. На фронте, как удалось узнать, вел себя достойно. В январе 1920– го награжден серебряными часами с гравировкой, неоднократно получал благодарности.

Уехал же ветеран скорее всего в Калугу, где жили его родственники. По крайней мере, так его поняли сослуживцы.

– Если бы не мы, никто ничего вообще бы не заметил, – подвел итог Вырыпаев. – Беднягу хранителя проводили бы гражданской панихидой в красном уголке, вещи достались бы соседям…

Тулак согласно кивнул:

– Ага. Может, это они, соседи коммунальные, в комнате рылись, а никакие не убийцы. Странно только, что золото не взяли. Или спешили очень? А ты видел, что книги, которые на полу, иностранные, не на русском? Хотя чему удивляться? Ученый человек, картинами немецкими занимался.

– Книги видел, – кивнул батальонный. – По искусству там действительно кое-что есть. Возле этажерки лежало немецкое издание о Карле Фридрихе, старое, еще прошлого века. И еще какой-то альбом, французский. Удивляться нечему, согласен. Но там было и другое. Ты знаешь, кто такая Елена Блаватская?

– Вроде Распутина, только в Индии и в юбке, – хмыкнул цыганистый. – Нам о ней на лекции рассказывали, мол, пример идеологического загнивания современного буржуазного общества. Дурила тетка народ, как хотела. Это она письма от всяких чудиков подделывала? Будто ей чуть ли с того света пишут?

– Как ты говоришь, ага, – улыбнулся Виктор.

– Чистый Распутин! Постой, ты ее книги там видел?

– «Из пещер и дебрей Индостана», приложение к «Русскому Вестнику», издание Каткова. И не только, еще какие-то немцы и, кажется, англичане. Теософия, мир духов, ясновидение, блюдца бегают, столы ножками стучат. В общем, пример идеологического загнивания современного буржуазного общества в чистом виде. А наш бедняга-искусствовед – доморощенный российский мистик. И, знаешь, мне показалось…

Вырыпаев умолк, несколько секунд молчал, затем решительно тряхнул головой.

– Ладно! Либо я опять дурак, либо… Как мадемуазель Рисурс звали? У которой мощи больше, чем в электрической станции? Агата?

– Или Агатка, – осторожно подсказал ротный. – Неужто понял, гимназист?

– Я в теософии профан, но если верить господину Сент-Ив Д'Альвейдру, то где-то в Гималаях существует то ли город, то ли страна – центр всей этой мистики. А называется она…

Батальонный выждал еще мгновение, явно довольный своей догадкой, и, наконец, неспешно, с выражением выговорил:

– Агартха.

Красный командир поглядел на поручика, тот развел руками.

Вновь переглянулись.

– По улицам ходила большая крокодила, – с чувством выговорил один.

Другой чуть подумал, кивнул:

– Она, она в Агартхе жизнь вела.

4

В этот вечер на Манежной было неожиданно людно. Хватало народу и на Тверской, теплая погода выманила людей на улицу, усадили в коляски «лихачей» и блестящие свежей краской «моторы». На углах ждали покупателей продавцы цветов, швейцары замерли в боевой готовности у ресторанных дверей, на все готовые девицы в легких пальтишках фланировали по высохшему за день тротуару.

Документы никто не проверял. Никому не был нужен молодой человек в потертой офицерской шинели.

Поручик поймал себя на странной мысли. Они, Белая Гвардия, проиграли, полностью и бесповоротно. Но если бы победили, если в ноябре 1919-го все же взяли Столицу, стала бы теперь Тверская иной? Сейчас улица принадлежит богачам и шлюхам. А если бы свергли большевиков?

Ответ он знал. Более того, догадывался, что в случае победы никогда бы не попал в самую головку власти, не работал бы за красными стенами Главной Крепости. Отставного офицера, тем более инвалида, конечно бы пристроили, хотя бы в банк к дяде-финансисту. И кем бы он там служил? Для курьерской должности и то не слишком годен.

Выходит, незачем жалеть о поражении? Более того, свою войну поручик, как ни крути, выиграл. Что делают сейчас его бывшие однополчане? «Вчистую уволен от службы и страны…» Он, по крайней мере, дома.

* * *

С чужими документами лучше было не рисковать, но поручик все же решился – и выписал себе отпускной плацакарт до Киева. Там жил младший брат, сумевший в конце 1917-го выбраться на юг из Красной Великороссии. Когда начиналась Смута, парень был в старшем классе гимназии. В конце 1918-го он записался в юнкерскую дружину, оборонявшую Киев от Петлюры, потом служил у Деникина, но на фронт не попал, заболев тифом перед самой отправкой.

Жив ли? Здоров? Свободен?

Им обоим повезло. Младший брат уцелел, более того, сумел устроиться на достаточно безопасную должность при городском исполкоме. В начале 1920-го его избрали скаут-мастером подпольной скаутской дружины Киева. «Разведчик весел и никогда не падает духом».

Они собрались на склонах Днепра – разведчики из «Братства костра» и их немногочисленные друзья. Поручика пригласил брат, как самого старшего скаута. Когда стемнело, все, не сговариваясь, достали синие галстуки.

Будь готов!

Невысокое пламя, легкое потрескивание веток в огне, равнодушные холодные звезды в черном весеннем небе.

– Нас десять, вы слышите – десять,

А старшему нет двадцати.

Конечно, нас можно повесить,

Но раньше нас надо найти.

Пели вполголоса, почти шепотом, но все-таки пели. И костер горел, и пеклась в золе прошлогодняя картошка, и мальчишки, последние скауты Киева, не боялись говорить вслух то, что за что теперь отрывали не языки, а головы.

Кто-то запоздало вспомнил, что забыл икону Святого Георгия, покровителя разведчиков. Тогда поручик достал бабушкин подарок. Живой огонь словно пробудил древний лик. Царь-Космос улыбался в своей каменной темнице.

Уезжать брат категорически отказался. А вот ему, старшему, наставительно советовал эмигрировать. Волчья шкура, считал он, ненадежная защита.

Поручик не спорил. У каждого – своя судьба, свой выбор. Доктор Франкенштейн не зря старался, выращивая Монстра. Настало время пустить его в дело. В Киевском военкомате он получил предписание, и вскоре уже ехал в Ташкент. Красным частям Туркестана требовались командиры с боевым опытом.

Прошло два с лишним года. Кожа Монстра давно окаменела, привычными стали чужое имя и чужая речь. Каждый вечер поручик заново проговаривал все, сказанное за день, пытаясь найти ошибки. Пока обходилось, но сегодня он несколько раз был на грани. Лишние слова, ненужные эмоции. Нельзя! Красный командир, его новый коллега, неглуп и глазаст. Не оступись, Монстр, не подведи творца!

Монстр скалил клыки и рычал, соглашаясь с мудрым доктором. Не подведу, не волнуйся.

Всегда готов!

Уже возле входа в общежитие, поручик внезапно вспомнил, что странные милиционеры встретили сотрудников Техгруппы именно в тот вечер, когда письмо от бдительного товарища Касимова уже лежало в канцелярии Центрального Комитета. Догадаться, куда его передадут, достаточно просто. Случайность?

Товарищ Ким предупреждал не зря.

5

…– И ко всему еще не заварили чай, – резюмировал товарищ Ким.

Возразить нечего – не заварили, даже не вспомнили, не до того было. Однако начальству не объяснишь, оно и слушать не станет.

– Итак, что мы имеем? По всему Центральному Комитету только и разговоров о секте душителей при Научпромотделе, интересующий нас человек мертв, а все, что можете предложить – это сказки бабушки Блаватской. Дорогие товарищи! Всей этой мистикой место исключительно на помойке – под толстым слоем извести.

Все, как и в прошлый раз. Начальство на подоконнике, подчиненные перед ним, плечо к плечу. Не «смирно», но и не «вольно», лишний раз не вздохнешь.

– Надеюсь, больше никогда не услышать от вас ни о Агартхе, ни о Шамбале, ни о парящих в воздухе махатмах. Или я что-то не понимаю?

Черная трубка в руке, в глазах – не пойми что, на губах почему-то улыбка. Вроде бы и не слишком сердится.

– Что скажете?

А что сказать?

Доклад о случившемся был написан еще вчера, поэтому была надежда, что к утру разберутся, утихнут. Где там! Чуть ли не каждую четверть часа в комнату заглядывали незнакомые физиономии. Якобы по ошибке, дверью промахнулись. Посмотрят, усмехнутся со значением, покивают сочувственно.

Гриша Каннер звонил трижды. Среди прочего пересказал слух, будто бы сам товарищ Троцкий привселюдно поинтересовался, что за чудеса творятся в аппарате ЦК? После такого можно было ожидать чего угодно, и прежде всего вызова к непосредственному начальству. Но товарищ Ким явился сам. Кивнул с порога, взглянул вопросительно.

– Кто первый?

– Я первый, – ротный глубоко вздохнул, шагнул вперед. – Товарищ Ким! Думаю, догадка товарища Вырыпаева об этой… Агартхе правильная. Я, конечно, не Нат Пинкертон и даже не Ник Картер, но вот чего выходит. Игнатишин – тот еще фрукт. Интеллигент, мистик и все такое, но знал он о чем-то серьезном. Не об этих ваших маха… махата…

– Махатмах, – негромко подсказал начальник.

– Так точно. Не верю я, чтобы Касимов такой, извиняюсь, дурак, чтобы на всякую Блаватскую купиться. И другие тоже не дураки – те, что письмо отследили. А что человек от инфаркта помер, так это еще не доказательство. Сунули рабу божьему револьвер под нос, а он с непривычки…

– Отставить!.. Садитесь товарищи.

Рука с трубкой нырнула в карман. Товарищ Ким улыбнулся:

– Верно сказали. Вы – не Нат Пинкертон, и я тоже. Этим делом займется, кто положено. Я только что говорил с товарищем Сталиным. Мнение у нас одно – вы оба действовали абсолютно правильно.

Молодые люди, явно ожидавшие иного, переглянулись.

– Особенно товарищу Сталину понравилось, что вы пошли в музей, сразу же, как прочитали письмо. Он считает, что у вас неплохая интуиция. А что опоздали – не ваша вина. Чья, будем разбираться, а вы работайте дальше. На болтовню не обращайте внимания, у нас в ЦК любят чесать языки. Вопросы?

На этот раз первым успел батальонный:

– Товарищ Ким! А как же дело Игнатишина? А вдруг там и в самом деле что-то серьезное?

Начальник покачал головой, прикусил зубами черную трубку.

– Никакого дела нет – и не было. Забудьте. Считайте, что это приказ.

На это раз никто не шутил.

Глава 3. Высшая мера

1

Легко ли уходить в смерть? Дурацкий вопрос – как раз для самоубийцы с намыленной бельевой веревкой на шее. Но и тот трижды подумает, прежде чем табурет ногой отпихивать. Разве что в атаке, самогона хлебнув и речь комиссарскую выслушав. Бежишь, орешь, «мосинка» в руках легкая, словно из бамбука. «Бей контру, коли! За власть Советов!..»

Прикрыл Леонид глаза. Ерунда это! Бежать легко, а когда Ей в глаза поглядишь, когда Она тебе оскалится… Дал слабину. Не хватило сил на простое и ясное «нет».

– Я вас не знаю, гражданин начальник. Представьтесь.

Пожалел сразу, но поздно. Тот, кто сидел за столом, кивнул, взглянул не без интереса.

– Я заместитель начальника Секретно-оперативного управления и начальник Особого отдела ГПУ. А я вас помню, товарищ Пантёлкин. В 1919-м я приезжал в Питер, вас тогда с фронта отозвали.

Фамилией, впрочем, не поделился. И не надо, и так все ясно. Темно-синяя гимнастерка мягкого дорогого сукна, белый металл в петлицах, на рукаве – нашивка с ромбами, одеколонный дух, волосы чуть ли не в бриолине. А присмотришься – лошадь лошадью, только с усами.

Вот они, начальнички новые. Вот, значит, за кого воевать довелось!

– Вы, товарищ Пантёлкин, напрасно мне не верите. Смертный приговор на вас уже больше года висит, а мы вас вытащили, спасли, можно сказать. Между прочим, из-за вас Особый отдел чуть не поссорился с товарищами из Петрограда. Очень уж им крови Фартового хотелось. Но мы своих не выдаем. Чекистское братство – не пустые слова. Это закон, товарищ старший оперуполномоченный.

– Бывший, – напомнил Леонид. – Меня из ВЧК еще в 1921 уволили.

На лошадиной морде – снисходительная усмешка. Начальничек тоже почуял слабину, сейчас давить станет. И ответить нечем, все карты у него.

– Това-арищ, Пантёлкин! Чекист – он бывшим не бывает. Ваше личное дело просто переслали из Питера к нам, в Столицу, в феврале 1922-го вас оформили сотрудником Госполитуправления в той же должности. Ваша служба продолжается…

Слова падали, словно капли воды с потолка. Не отвернулся, не спрятаться. Леонид понял – сейчас сломают. Для того и спасали из-под пуль, в Столицу везли, обедом из ресторана кормили. Немалый чин по его душу прислан, не мелочатся товарищи с Лубянки.

– Итак, товарищ Пантёлкин. Прежде всего, вы отчитаетесь о своей работе. Мы хотим знать, кто отдал приказ о разработке операции «Фартовый», кто вел и прикрывал вас все эти месяцы. Вы уже знаете, что операция сейчас квалифицируется, как ошибочная, даже преступная. Вашей личной вины в этом нет, вы лишь выполняли приказ. Так помогите разоблачить врагов! Назовите имена, дайте показания, реабилитируйте себя перед рабоче-крестьянской властью. Иного пути нет, иначе предателем станете вы сами. Со всеми вытекающими, Пантёлкин, учтите!

Уже не «товарищ». Давит, морда лошадиная, костями хрустит. Леонид прикинул, когда этот тип мог появиться в ВЧК? В 1918-м его точно не числилось, тогда свои наперечет были.

– Вы Лафара Георгия Георгиевича помните, гражданин начальник?

– Как? Как вы сказали?

Осекся начальничек, с мысли сбился. А Леониду легче стало. Вовремя друга вспомнил!

– Когда меня в декабре 1917-го товарищ Дзержинский в ВЧК позвал, я совсем еще мальчишкой был, только-только шестнадцать исполнилось. Вот меня под начало Жоры Лафара и отдали, чтобы делу научил. Потом к нам еще Яша Блюмкин пристал, вроде как оперативная группа образовалась.

– Блюмкин? – лошадиная морда нервно дернулась. – Он-то здесь причем?

– Не причем, – как можно наивнее улыбнулся Леонид. – Просто служили вместе. Так вот, в декабре 1918-го Жору отправили с заданием на юг, к интервентам. Оперативный псевдоним – «Маркиз Делафар»…

– Маркиз Делафар! – начальничек облегченно вздохнул. – Теперь понимаю. Он, Пантёлкин – настоящий герой. И погиб героем.

Леонид вспомнил Жору, яркогубого, кудрявого, веселого, казалось, не умевшего унывать. «Лёнька, пока стрелять не начали, давай я тебе стихи свои новые прочту. Про Французскую революцию». Пантёлкину его стихи нравились, Дзержинскому, говорят, тоже.

– Жору французы два месяца ломали. Он ведь сам француз, и родичи его там, во Франции, и предков могилы. Вроде как против собственной страны работал. А главное, сдали-то его свои. Наши сдали, а почему и за что – не ко мне вопрос. И Жора это знал. Как себя оправдать можно, какие причины для измены найти! Любой бы сдался, а Жора – нет. А теперь вы меня ломаете. Операция «Фартовый» имела целью очищение Петрограда от бандитского и прочего вражеского элемента. Если вам в Столице такое не по душе…

– Прекратите! Сами не знаете, что мелете!

Начальник встал. Теперь они были вровень, почти глаза в глаза.

– Операция «Фартовый» задумывалась для того, чтобы скомпрометировать Новую экономическую политику в глазах трудящихся Петрограда. Задумывалась врагами. Если вы не поможете их разоблачить, мы вас уничтожим. Мне и так не по душе этот компромисс, учтите.

Поглядел Леонид на лошадь в петлицах, да и ответил:

– В этом и есть между нами разница, гражданин начальник Особого отдела. Мы – без компромиссов обойдемся, сразу вас к стенке поставим. Вы мне про один чекистский закон напомнили, я вам про другой. Тоже наш, кровный, можно сказать. Умри ты сегодня, а я – завтра. Счастливо дожить до завтра, товарищ!

* * *

Если смерть выбрал, если от жизни отказался, станешь ли по сторонам смотреть? Может, и станешь. Любопытство последним умирает, даже после надежды. Когда Леонида обратно в черное авто впихнули, он сразу в окошко взглянул. Напрасно! Шторы на окне, и на соседнем – тоже, странно, что лобовое стекло фанеркой не забили. Тут любопытство и проснулось. Если на смерть, то куда? Столицу Леонид знал плохо, наездами бывал, и то по службе. Не разгуляешься, не оглядишься. Мест расстрельных в Столице, конечно, побольше, чем в Питере, говорят, и на Ходынке стреляют, и в Хамовнических казармах.

Авто тронулось, рыкнуло мотором. Леонид закрыл глаза, чтобы в затылок шоферский не смотреть. Скоро все узнает, жаль, не рассказать, ни в мемуарах описать не придется. Подумать бы напоследок о чем-то приятном, веселом, но мысли вокруг все того же крутились. Не повезут его ни на Ходынку, ни в Хамовники, где обычную контру и шваль уголовную пускают в расход. А он, бывший старший уполномоченный, из необычных. В Питере его уже похоронить успели и даже награды получить за изничтожения врага народа Фартового. Считай, месяц на том свете прогулы ставят.

Машина мчала куда-то вдаль, подпрыгивая на выбоинах и на обломках сброшенного с тротуара весеннего льда, в салоне потеплело, и Леонид попытался снять кепку. Чьи-то пальцы перехватили руку.

– Сидеть!

Леонид вдруг подумал, что так же, наверно, этапировали на смерть Жору Лафара. Только не в авто, а на катере. Отвезли подальше в море, прикрутили к связанным ногам цементный блок… Тела не нашли, потому и награждать не стали. Леонид пытался спорить, даже к Дзержинскому ходил. А за него кто похлопочет? Блюмкин, что ли?

– Сказано, сидеть! Сам расстегну.

Леонид даже не заметил, когда успел рукой за ворот куртки взяться. Уже не тепло, жарко. Чья-то рука прикоснулась к горлу, расцепила крючки, а заодно и стащила кепку.

– Спасибо!

Поблагодарил, но глаза открывать не стал. Наверно, эти заботливые и назначены на исполнение. Отвезут в тюрьму с подходящим режимом, подождут до темноты, выроют яму прямо посреди двора. К утру только пятно и останется, потом его притопчут ногами, если расщедрятся, асфальтом накроют. А может, и зарывать не станут. Отправят в кочегарку, хорошо, если мертвого. Был Леонид Семенович Пантёлкин – и нет его.

В начале 1921-го, когда Леонида перевели в транспортную ЧК, для виду назначив обычным агентом-контролером, довелось ему как-то поговорить по душам с парнем из Иркутска. Послушал про тамошние дела и чуть завидовать не начал. Сам он не за бумажками войну провел, всякое видеть доводилось, но в Сибири масштаб особый. Слева тайга на тысячу верст, справа она же на тысячу пятьсот, а дальше – Монголия с Урянхаем. Иркутский чекист хвалился, что довелось ему ловить самого Ростислава Арцеулова. На резонный вопрос «кто таков?», сибиряк лишь головой качал: «Га-а-ад! Ух, га-а-ад!». Он и рассказал про расстрельные хитрости. Когда товарищу Чудову, начальнику Иркутской ЧК, поручили исполнить Адмирала, он поступил умно. Конвой отвел на Ушаковку палача-китайца, нарядив его в адмиральскую шинель. Исполнили – и в прорубь столкнули. С самим же Адмиралом торопиться не стали. В подвал притащили, велели одежку снять, а после каждый душу отвел, пока патроны не кончились. Там, в подвале, и прикопали врага. И кто теперь этому поверит? Всем известно, что Адмирала Ангара унесла. Ищите!

– На выход!

Снова кепка на голове, до самого носа надвинули. Понял Леонид – стоим. Значит, приехали, значит, его черед. Только искать не станут. Был бы Жора Лафар живой…

Вылез из машины, попытался осмотреться.

– Пошел!

– Не посылай. Могу вернуться.

Огрызнулся, и вроде как полегчало. Сцепил пальцы за спиной, зашагал. А чтобы веселее было, Леонид стал вспоминать, как его оперативному делу учили. Вызвали к начальству – и человечка указали. Ходи, мол, за ним даже не тенью, легким ветром. Если заметит, то, считай, сорвана операция. А на дворе февраль 1918-го, германец как раз к Пскову рвется.

Пять дней Леонид за человечком ходил. Все выяснил, все увидел. Оказался человечек работником банка да к тому же членом партии октябристов. На советскую службу поступил, не отказался, но после работы не домой спешил, а совсем в иное место. Через проходной двор, через черный ход, этаж второй, стучать три раза. Не он один – чуть ли не дюжина таких же подозрительных, кто из кадетов, кто вообще из приват-доцентов.

Накрыл заговор! Когда смеяться стали, вначале даже не понял, а как разъяснили, чуть с кулаками на Жору Лафара не полез. Он это и придумал – на случайного прохожего указать. Правда, потом смеяться перестали. Заговор не раскрыли, но выяснили, что ходил бывший октябрист в притон – кокаином баловаться да мамзелей несовершеннолетних щупать. За этот притон вышла Леониду первая благодарность от самого товарища Дзержинского. Блюмкин тогда иззавидовался, из-за этого и в Столицу попросился, когда правительство переезжать решило.

– Направо!

Направо? Леонид вдруг сообразил, что ровным счетом ничего не заметил. Авто вроде бы во дворе остановилось, потом дверь, лестница, второй этаж. Или третий? И вообще, куда он попал?

Осмотреться не дали. Слева и справа – архангелы-хранители, те, что в авто были. Боками жмутся, под локти держат. Впереди и сзади конвой. Форма новая, затылки стриженные, налитые. А зачем смотреть, если можно воздух вдохнуть? Не запрещают пока.

Леонид вдохнул поглубже, ноздрями повел… Тюрьма! Знакомый дух неволи, один раз нюхнешь, будешь помнить до самой расстрельной стенки. То ли Бутырки, то ли Таганка, то ли что-то хитрое, для своих. Днем привезли, не ночью, значит, несколько часов еще подышать дадут.

– Стой! Лицом к стене!..

* * *

Леонид попал в ВЧК по рабочей путевке. Типография направила – красный Питер от шпаны и налетчиков охранять. Получил он приказ явиться к товарищу Петровскому, народному комиссару внутренних дел, но так к нему и не попал. В приемной наркомата, где шумели моряки-клешники, разговорился с немолодым бородатым дядькой, по виду и говору – чистым поляком. Леонид сперва откровенничать не хотел, мало ли какие поляки случаются? Но потом все-таки рассказал о себе. Мол, грамотен, читать любит. Кстати, польский язык немного знает – семья в Лодзи проживала, пока война с германцем не началась. Беспартийный, но эсдекам-большевикам сочувствует, потому что те за рабочий класс.

– Bardzo dobrze, – похвалил его поляк, а потом, перейдя на русский, велел предъявить путевку. Читал долго, думал, а затем поглядел прямо в глаза:

– Подходишь! Так есть.

В дом на Гороховой зашли вместе – Феликс Дзержинский и чекист Леонид Пантёлкин.

После встречались часто – до марта 1918-го, пока руководство из Питера в Столицу не подалось. И по службе, и просто разговоры вели. Как-то Леонид спросил Первочекиста о тюрьмах, потому как понять не мог. Места заключения – зло и наследие старого режима, это на всех митингах говорят. Так почему их до сих пор не снесли, по камешкам не раскидали? Отчего туда людей направляют?

– Так есть, – кивнул Дзержинский. – Зло, wielkie зло. Вот мы туда еще бóльшее зло и отправляем. По вору – и мука!

Русская пословица была произнесена четко, без малейшего акцента.

– Пошел! Налево. Не оглядываться!

По вору и мука…

Сидеть Леониду довелось трижды, если немецкого лагеря-«концентрака» не считать. Но туда он своей волей попал, по заданию, так что в счет вносить не стал. Оставалось две тюрьмы и один сарай, куда его, пленного, беляки заперли. Злые были, но дурные до невозможности. Орали, титуловали злодеем-христопродавцем, по морде лупили – а пистолет забрать не догадались. В галифе маузер «номер один», фронтовой трофей, лежал, в левом кармане. Сами и виноваты! Девять патронов было – шестерых золотопогонников оприходовать довелось. С тремя патронами в свою пулеметную команду и вернулся.

А вот на Шпалерной, а после в «Крестах», все чин-чином было, как при Николае Кровавом. И обыск, и фотографическая камера, и душ с хлоркой. Подумал еще тогда чекист, что Старый мир никуда не делся. Вот он, угнездился, не сковырнешь!

Леонид дернул щекой, вновь слова Дзержинского вспоминая. И другие, что в книжке вычитать довелось. Не по-русски, а запомнились.

Suum quique. Каждому – свое!

– Стоять!

Коридор кончился, впереди – железная дверь. Значит, в камеру.

В камеру?!

Под душ не гнали, пальцами во всех укромных местах не ковырялись, краской ладони не пачкали, формуляр канцелярский не заполняли. Или в Столице иные порядки, чем в Питере? Кича – всюду кича, хоть на Сахалине. Там в особенности – японцы теперь на Сахалине, они порядок любят. Даже обыска не было! А вдруг у него граната Лемона в кармане?

Что за тюрьма такая? Для кого строена?

А ко всему еще заминка вышла: надзиратель-коридорный, он же «два сбоку», никак не мог камеру открыть. Звякает ключами, а толку нет. Тут уж Леонид задумался крепко. Откуда такой взялся? Хоть и убыло в России-матушке народу, но тюремщики по узилищам до сих пор правильные, как спокон веку предписано. А этот ни ростом не вышел, ни видом. Чистый комсомолец из сочувствующих интеллигентов, очков лишь не хватает.

Наконец, дверь поддалась. Леонид команды ждать не стал, сам через порог шагнул. Прикрыл глаза, к яркому свету привыкая, под ноги поглядел, потом вперед. Нары слева, нары справа. Слева – пустые, справа – чья-то седая голова.

– Здравствуйте!

Хотел сразу же представиться, чтобы невежливым не прослыть, но вдруг понял: не так что-то. Не с камерой, не с седоголовым – с ним самим. Когда порог переступал, вроде как тяжесть почувствовал – справа, где карман куртки. Прежде не было, а теперь есть.

Леонид осторожно потрогал влажную ткань. Не поверил, скользнул ладонью в карман.

Револьвер…

2

– А скажи мне, Лёнька, какая у нас, у чекистов, главная задача? – спрашивал его Жора Лафар.

Тоже мне, вопрос! Леонид чуть не обиделся, маленький он, что ли?

– Заговоры разоблачать, товарищ оперуполномоченный.

– А какая у наших врагов-заговорщиков главная задача?

Яркие губы улыбались, в темных глазах – чертопляс. Не прост вопрос и не зря задан.

– Ну-у, – Леонид даже лоб наморщил, пытаясь угадать, не осрамиться. – Нанести нам наибольший вред при наименьших собственных потерях!

Кажется, не угадал. Жора покачал кудрявой головой, по плечу похлопал.

– Хорошо формулируешь. Только не попал. Мимо! То, что ты сказал, не задача, а цель. А задача иная. Первое и главное – невидимыми остаться, показать, что никакого заговора нет. Не по подвалам прятаться, а быть на самом видном месте, но так, чтобы никто ничего не заметил. Иначе погоришь, будь ты самим Огюстом Бланки.

Леонид в ответ только моргнул. Как это – на самом видном и чтобы не заметили?

– А так! – засмеялся Лафар. – Корниловское дело помнишь? Тогда о будущем перевороте все газеты писали. А Корнилов и рад. Поддакивал, речи страшные говорил. Что в результате? Товарищ Троцкий, когда нужно было штаб восстания создать, совсем иначе действовал. Выступил в Петросовете с инициативой – защитить город от немца. Никто, ясное дело, не возразил. Возник ВРК – Военно-революционный комитет. Он-то «временных» и скинул. И никаких заговоров. А теперь скажи, кем шпиону лучше устроиться, чтобы против нашей власти подкоп вести. На какую должность?

– Ясное дело, Председателем Совнаркома, – рубанул Леонид и прикусил язык.

На такую высоту забираться не пришлось, но в начале лета 1918-го, когда Жору уже отозвали в Столицу, Леонида подключили к операции «Американский портной». Вражеским агентом оказался комиссар по делам печати. Вот тогда молодого оперуполномоченного и спросили, где он держит служебный револьвер. Узнав, что в кобуре, старшие товарищи не одобрили. Револьвер, как выяснилось, опытные люди носят в рукаве, на специальной резинке. Руку опустишь, он прямо в ладонь соскользнет, очень удобно. И при обыске могут не найти.

Леонид попробовал – не понравилось. На операцию взял с собою кобуру, только под пиджак спрятал. А на фронте, под новый, 1920-й год, раздобыл себе маузер «номер два» 1908 года да так с ним и не расставался. Из него и питерских оперов отваживал, когда на хвост садились.

Тот, что в кармане, не маузер, но тоже не на одну смерть потянет. Это чьими же молитвами?

* * *

– Здравствуйте! – повторил Леонид. Доброго дня желать не стал – на киче он добрым не бывает. Неопытных, – тех, что по первой ходке, сразу поправляют, чтобы впредь не ошибались.

– Пантёлкин Леонид Семенов, бывший старший уполномоченный ВЧК. Высшая мера социальной защиты.

Кличку и статью поминать не стал. Седой не из деловых, сразу видать. Пусто на пороге. Деловой или даже сявка непременно полотенце бы постелил.

Седая голова качнулась, человек неспешно встал, расправил худые плечи, отложил недокуренную папиросу.

– Артоболевский Александр Александрович. То же самое. Здравствуйте, Леонид Семенович. Устраивайтесь, места много.

Слева нары в два ряда и справа они же. Седой свой мешок на правые нижние кинул. Вещей у Леонида не было, и он бросил на левые нижние кепку. Куртку пока снимать не решился.

…То, что в кармане – пятизарядный «бульдог». Только рукоять странная, сильно изогнутая, и щечки гладкие, вроде как костяные.

– Александр Александрович! Угостите папиросой за ради знакомства.

Пока седой пачку «Иры» доставал и зажигалкой щелкал, Леонид уже и присмотреться успел. Все верно, не деловой и не сявка. Недорасстрелянный интеллигент в калошах? Похож, но не совсем. Интеллигенты – они бледные, нервные, в очках-велосипедах и с козлиной бородкой. А этот просто небрит, дней пять уже, если по щетине судить. Лицо загорелое, как будто из Африки приехал. Взгляд умный, внимательный.

– Благодарствую! Уважили.

Сколько лет, сразу не понять. По седине – за пятьдесят будет, по лицу – много меньше. Худой, но силы хватает, с таким лучше не связываться. А если все вместе сложить?

– Вы, Александр Александрович, на путешественника похожи. Вроде того, которому в Питере памятник поставили возле Адмиралтейства. Может, видели? Там еще верблюд из бронзы.

– Пржевальский, – улыбнулся седой. – Там не только верблюд, но и портфель. А бюст не слишком удался, в жизни Николай Михайлович по общему мнению был куда приятнее… Вас, наверное, предупредили? Вы же чекист.

Душистый табак внезапно ожег горло. «Вы же чекист». Кажется, его приняли за «наседку».

– Чекист я бывший, причем со смертным приговором. Куда попаду, даже не представлял, хотите верьте, хотите нет. Про путешествия вспомнил из-за того, что загар ваш непривычный. И вид, между прочим, не кабинетный, такие, как вы, в четырех стенах не сидят.

– Арестовали меня как раз в собственном кабинете, – по загорелому лицу мелькнула усмешка. – В остальном, все правильно. Работал в Туркестане, на Тянь-Шане и на Памире. Я не в претензии, Леонид Семенович. Будь бы даже чекист при исполнении, все равно был бы рад. Одному уж больно тоскливо. Между прочим, здешние власти грозились запустить мне в камеру страшного разбойника по кличке «Фартовый». Это у них педагогика такая.

– А против разбойников средство есть, – улыбнулся в ответ Леонид. – Вы у порога полотенце простелите.

* * *

«Фартовым» Леонид стал в январе 1922-го. Троих на задание послали: Варшулевича из Псковской ЧК, Гаврикова, бывшего комиссара батальона, и его, агента-контролера дорожной чрезвычайки. Сдали партбилеты, Гавриков орден с груди снял… Были партийцы – бандитами стали. Леонида на месяц в домзак на Шпалерной определили, чтобы мудрости воровской поднабрался. Про полотенце предупредили сразу. Первая проверка, у самого порога. Не забудьте вытереть ноги, товарищ Фартовый!

Не слишком по душе Леониду пришлось новое задание. Урок и налетчиков он с самого своего пролетарского детства ненавидел, потому и согласился в 1917-м к товарищу Петровскому на городское патрулирование пойти. Но душа душой, разумом же понимал чекист – верно задумано. На такое еще Жора Лафар намекал. «Кем шпиону лучше устроиться?» Само собой, королем всех питерских деловых, чтобы собственным подданным перебор устроить да хазы-малины поганые попалить. А потом открылась Леониду еще одна возможность. Шпионы и заговорщики, настоящие, не липовые, от чекистов дела свои прячут. А поди спрячься от налетчика!

Не все пошло, как задумано, не тем кончилось. Он, старший уполномоченный, не на службе, а в смертной камере. Вроде бы несправедливо, но если задуматься, много ли справедливости в мире? На всех точно не хватит.

– …А кроме полотенца, Александр Александрович, у этой публики много всяких обычаев имеется. Как у индейцев, про которых Майн Рид писал. Глупые есть, смешные, но есть и разумные. Попал на кичу, вопросов лишних не задавай, в душу чужую не лезь. Это я не на себя намекаю, спрашивайте, если охота. Вы меня за подсадного приняли…

– Помилуйте! – Артоболевский даже руками развел. – Вы же должность свою изволили назвать. Едва ли ваш подсадной станет так представляться.

Леонид помотал головой. Интеллигенция, что с нее взять?

– Правильно приняли. Лучший способ – искренность изобразить, особенно с вами, с образованными людьми. А что мы оба к высшей мере определены, так в том и вся соль. Знаете, отчего бомбисты при царе смертного приговора боялись? Не самой смерти, а именно осуждения? Потому что ходил слушок, будто смертников пытают, тайны наружу выворачивают. Пытать – это грубо, а поговорить сердечно напоследок – самое оно. Так если прячете чего, прячьте и дальше. Никому не верить – первое тюремное правило.

Интеллигент задумался, провел ладонью по седым волосам.

– В моем случае сие совершенно бесполезно. Ни про какие тайны меня не спрашивали, что по-своему даже обидно. Новая власть изобрела интересную формулу осуждения: ты виноват, а в чем, сам должен знать. Презумпция абсолютной виновности. Поспорил бы с таким подходом, да не с кем.

Леонид вновь окинул взглядом узилище. Нежилое какое-то, людским духом не пахнет, только хлоркой. Стены чистые, без надписей, будто после ремонта. Словно специально для них кичу придержали, как номер гостиничный.

А может, этот седой и есть подсадка? На Лубянке не дураки служат, у них подходцы разные в запасе имеются. Леонид покосился на соседа. Поди пойми! Для смертника слишком спокойный, философии разводить пытается. Но мало ли как себя люди ведут? Кто песни перед расстрелом поет, кто письма пишет, кто волком воет. А он, Пантёлкин, продолжает оперативную работу вести.

– Вы, наверно, правы, – вновь заговорил Артоболевский. – Даже не наверно – наверняка. Но я охотно выслушал бы мнение самого господина Дзержинского, будь он сюда определен. Интересно все-таки. В 1918-м и позже расстреливали заложников – не за вину, а в качестве меры устрашения. Чудовищно, но понятно. Тогда брали всех подряд, по телефонной книге. Ну, да вы знаете.

– Не знаю, – поморщился Леонид. – Я на фронте был. Нарвский участок, пулеметный взвод. Мы там без телефонных книг обходились.

– Я не лично о вас, Леонид Семенович, я о системе. Сейчас стали заговоры раскрывать. Арестуют сотню, десяток от страха признается и остальных оговорит. А для верности добавят в список двоих-троих настоящих заговорщиков, чтобы никаких сомнений не было. И получится, к примеру, «боевая организация Таганцева», которую в Питере разоблачили. Этот способ в революционном Париже назывался «амальгама» – соединение несоединимого. Но в моем случае все по-другому. Рассказать – или будем и дальше друг другу не верить?

Леонид пожал плечами. Верить ни к чему, а поговорить можно. Все лучше, чем тишину предрасстрельную слушать.

– Я вернулся из Туркестана прошлым летом. С сентября начал преподавать в Университете, книгу новую задумал, даже успел кое-что набросать. Арестовали два месяца назад. Ни одной очной ставки, ни одного серьезного обвинения…

– Это вам так кажется, – невесело улыбнулся чекист. – Серьезное или нет, трибунал решает.

– Вероятно. Но посудите сами. Сейчас 1923 год от Рождества Христова. Мне же инкриминируют «тесную связь», если пользоваться выражением следователя, с главой российской контрреволюции Лавром Георгиевичем Корниловым.

Леонид невольно сглотнул.

– А это, извините, по-вашему не слишком серьезно?

– Как я понял, серьезно, – невозмутимо согласился Артоболевский. – Я не зря вам напомнил про календарь. Сейчас 1923-й. А в ноябре 1899-го студента третьего курса, только что вернувшегося из археологической экспедиции, убедительно попросили помочь одному молодому капитану Генерального Штаба. Просил лично генерал Иванов, командующий войсками округа. Готовилась экспедиция в Кашгарию и на Памир, места тогда совершенно заповедные. Характер и задачи будущей поездки были слишком очевидны, поэтому студент решил отказаться. Но потом встретился с капитаном, поговорил – и с изумлением понял, что офицер интересуется научными вопросами ничуть не меньше его самого. В географии и этнографии капитан был силен, но вот археологией никогда не занимался.

Александр Александрович рассказывал спокойно, с легкой улыбкой. Леониду даже стало завидно. Кашгария, Памир… Есть, что вспомнить человеку.

– Поехали вместе. В группе были исключительно военные, поэтому студента зачислили «вольнопером». Когда об этом узнали родители, то чуть в обморок не упали. Бедного сыночка отдали в рекруты! В письме ведь всего не объяснишь. Я сообщил, что буду проходить службу на Дальнем Востоке, при наместнике Алексееве.

– Так вы, значит, с генералом Корниловым в эту Кашгарию ездили? – поразился Леонид.

В ответ – негромкий смех.

– Генерал – это еще нескоро. Ему было двадцать девять лет, мне – двадцать три. На «ты» с ним перешли. Я его по имени-отчеству, все-таки командир, а он меня – по фамилии. Еще возмущался, что у меня фамилия длинная, на двоих хватит. Полтора года в пути, впечатлений – на три жизни. После поездки я ему помогал отчет писать, а потом и книгу. А он через несколько лет подсобил, когда меня за политику от преподавания отстранили. Сердился очень. «Ты – нигилист, Ар-то-бо-лев-ский! За каждый слог твоей фамилии – по году каторги!» Но – выручил. Лавр Георгиевич служил тогда военным агентом в Китае. Ему поручили важную инспекцию на нашем секретного объекте возле озера Челкель. Он как раз возвращался и вызвал меня телеграммой в Кашгарию, в город Янги-Шар, там мы и поговорили. В 1909-м Академия Наук с благословления Генерального Штаба организовала в Туркестане комплексную экспедицию, мне был поручен археологический сектор. Наши сотрудники направлялись в основном в Китай и Внешнюю Монголию, но два раза мы забирались очень далеко, в самое сердце Тибета. А чтобы внимание властей не слишком замечалось, финансирование для виду шло через «Ферганское общество по добыче редких металлов»…

– Погодите, погодите! – взмолился Леонид. – Александр Александрович, вы понимаете, что говорите? Корнилов, значит, главный шпион, а вы – при нем.

Артоболевский дернул плечами:

– Я занимался наукой. Археология, этнография, отчасти фольклористика. В шпионы меня не взяли, видать, способностей не было. А в остальном… Мы служили стране, Российской Империи, защищали ее интересы на Востоке. Научная работа, среди прочего – это изучение вероятного театра военных действий. От каждой экспедиции остаются хорошие карты. А шпионаж… Агенты Лавра Георгиевича добывали правительству нужные сведения, боролись с английской и турецкой разведкой. Кстати, наши археологи по сравнению с британскими – образец пацифизма и научной чистоты, вы уж мне поверьте. Если сейчас за это расстреливают, значит, так тому и быть… Кстати, когда я попытался все это объяснить следователю, выяснилось, что он прекрасно осведомлен о моей работе. Так что никаких тайн, никаких конспираций – и смертный приговор. Можете объяснить?

– Попытаюсь.

Чекист неторопливо встал, подошел к зарешеченному окну, поглядел вверх, но не смог разглядеть небо, даже самый его краешек. Глухая стена, двойные стекла, ржавчина на старом железе… А он еще думал, что все интересное в жизни уже позади! Вот тебе, товарищ старший уполномоченный, задачка. Справишься?

– Таких, как вы, Александр Александрович, никто не расстреливает. По горячке могли порешить еще в 1917-м, когда братва на улицах бузила. А после – шалишь, подобные люди пролетарской власти ох как требуются. Потому ответов может быть три. Я сейчас скажу, только вы ничего не отвечайте, потому как не мое это дело, а ваше.

Повернулся, поглядел седому прямо в глаза. Умен ты, видать, археолог, но и мы соображалку имеем.

– Первое. Не разобрались и решили шлепнуть за компанию. Девяносто девять буржуев в списке, одного не хватает. Может такое быть? Вполне, но не в вашем случае. Сами же сказали – следователь в курсе.

Артоболевский согласно кивнул.

– Второе – что-то лишнее знаете. Иные воспоминания потяжелее, чем цементный блок, весят. Сразу ко дну уйдете.

Хотел пояснить, отчего про блок вспомнил, но сдержался. Эх, Жора, худо без тебя!

– Может такое быть? Едва ли. Вы на науку работали и на внешнюю разведку. От таких знаний стране только польза, причем немалая. Остается третье. От вас, Александр Александрович, чего-то хотели. Вы сказали, будто ни про какие тайны вас не спрашивали. Значит, о чем-то другом речь была. Вы отказались, не пожелали власти помочь. А власть – она обидчива порой, прямо как гимназистка. Я правильно излагаю?

Леонид прикусил язык. Так и хотелось врезать интеллигенту: «А теперь колись, если жить хочешь. Отвечай, недобитый!..»

– Вы, наверное, хороший следователь, – усмехнулся археолог. – Вы правы, так и было, но, честно скажу, на допросе я не придал этому значения. Речь шла о конкретном человеке, которого к тому же давно нет в живых, и об одном архитектурном памятнике. Я и подумать не мог… Спасибо, кажется, вы действительно ответили. Объяснили!

Леонид был не слишком рад похвале, но отказываться не стал. Пусть седой думает, что он действительно следователь.

– Но… Александр Александрович! Если вашего знакомого нет в живых, чем вы ему можете повредить?

Артоболевский ответил не сразу, подумал, наконец, резко вскинул седую голову:

– Отвечу так, что вы поняли. У вас гибли друзья, Леонид Семенович?

– Да, – чекист скрипнул зубами. – Был друг, его звали Жора, Георгий. Он мне – как старший брат.

– Если бы над прахом вашего друга хотели надругаться, вы бы согласились указать дорогу к его могиле?

3

Лампа под потолком сбавила свет, мигнула в полнакала, затем вновь вспыхнула во всю силу, словно прощаясь. Погасла.

Тьма.

И в ту же секунду Леонид со всей ясностью понял: придут. Именно этой ночью, под утро, причем за ними обоими. Потому и под душ не водили, и отпечатками пальцев не интересовались. Зачем? Точно, как в гостинице, переночевал – и в путь. Для уголовных тюрьма – «дом», иначе и не называют, а для него, выходит, ночлежка.

Ложиться не стал, присел на нары, как и был, в куртке. Сосед же устроился со всеми удобствами, укрылся старым пальто, повернулся к штукатуренной стене. Спит? Сразу не скажешь, дышит ровно, тихо. Неужели не понимает?

«Эй, яблочко, на подоконничке, в Петрограде появилися покойнички!»

Дурацкая частушка всплыла, как труп в зимней проруби. Не зря! Про него сочинили, про Фартового. Когда впервые услыхал – обиделся. Какие покойнички? Никого не убил, даже не ранил, чисто работал. Потом обижаться уже не имело смысла. Сначала застрелил «опера» прямо напротив Гостиного Двора, потом – ретивого прохожего, чтобы вдогон не бежал. По-честному если, операцию тогда же следовало свернуть. Не дали! Налетчик Фартовый в самую силу входил, к нему питерские деловые тянулись, весь город, как на ладони – кого хочешь, выбирай.

Леонид поморщился. Чекист с Лубянки, лошадь в петлицах, операцию «преступной» величает. А ведь из-за столичных ее и не отменили! Леониду так и поясняли: Столица большой интерес проявляет. Вот тебе, товарищ, первый адрес. Обыск по всем правилам под видом налета. Изъятое доставишь по такому-то адресу в такой-то срок.

«Все руки вверх! Я – Фартовый!»

Чистой работы не получилось. После, когда погибли Варшулевич и Гавриков, а на Леонида началась беспощадная охота, газеты им чуть ли не полсотни трупов пытались навесить. Бывший чекист не удивлялся и даже не очень злился. В уголовке тоже люди работают, им в конце квартала отчеты сдавать. Как не списать все «висяки» на страшную банду Фартового? Выходит, помог коллегам. Но не всё врали. Вспоминать об этом было тошно, особенно в такую ночь. «Кирочная, дом восемь, товарищ Пантёлкин. Всех, кто в квартире. Повторяю – всех, это приказ. Имитируете налет, но искать будете вот что…»

Кирочная, дом восемь. Какой-то профессор, служил при Северо-Западном правительстве Юденича, только что вернулся из эмиграции. Леонид даже переспросил. Вернулся? Это как же пустили? А после сообразил. Для того и пустили!

Думал, бумаги искать придется или (отчего бы и нет?) казну белогвардейскую, но иначе вышло. Чемоданчик, небольшой да тяжелый. Открывать его Леонид не стал, но все же очень удивился. Сделан был тот чемодан непонятно из чего. Материал твердый, гладкий, рукой приятно гладить. А как присмотрелся, чуть не присвистнул. На ровной поверхности – несколько отверстий. Вроде как розетки, только размер совсем иной. Тогда и догадался – адская машина! Электрическая, по последнему слову буржуазной науки. Прислушался – не тикает, но все равно с великим бережением чемодан уносил. А он еще жалел этого интеллигента. Его в страну пускают, а он, контрик, бомбы привозит!

Теперь же Леонид иначе рассуждал. Если бомба, зачем несколько разъемов, причем все размеры – разные. Сложновато выходит. Может, профессор изобретателем был, вроде американца Эдисона? Но тогда зачем такого полезного – и в расход? Неразумно по нынешним временам. Но, если подумать, и сосед его, седой археолог, обществу полезен, и даже он сам, бывший старший уполномоченный. И спросить уже некого. «Эх, яблочко на подоконничке…»

Рука скользнула в карман, нащупала холодную рукоять. Нашли, когда «ствол» дарить! О чем думали эти доброхоты? Раньше бы, скажем, в авто, можно было попытаться, на рывок уйти. А зачем «бульдог» в камере? Стрельнуться и утра не ждать? Может, для того и дали?

А если совета спросить?

Сосед дышал тихо, но Леонид понял – не спит, тоже все понимает. Не стальной же он, друг-приятель Корнилова!

– Александр Александрович! Ich… Ich habe eine Waffe in der Tasche[4].

По-немецки – это на всякий пожарный. Даже если слушают, ухо к двери прикладывают, сразу не сообразят. Потому и вместе «einen Revolver» просто «Waffe» ввернул.

Понял?

Дыхание – такое же тихое, ровное.

– Nicht helfen, Леонид Семенович. Wir werden, wie zwei Clown im Zirkus.[5]

Язык германских интервентов Леонид пытался учить в «концентраке», пока за проволокой скучал. Успел не слишком много, поэтому насчет «zwei Clown» по смыслу догадался. А что «nicht helfen», так это точно. Это только в американской фильме один коубой против толпы индейцев с «кольтом-миротворцем» выходит.

Леонид поднял воротник куртки, вжал голову в плечи, закрыл глаза.

Темно, темно, темно…

* * *

Пришли не на рассвете – в самую глухую ночь. Скрежет ключа в замке, дверной скрип, резкий свет из коридора:

– П-а-адьем! На выход, без вещей. Быстро, быстро!..

Первым шагнул за порог седой. Леонид чуть помешкал, с силой провел ладонью по лицу. Неужели все?

– Пошевеливайся!

В коридоре сразу же за локти взяли, умело и цепко.

– Пошел!

Куда ведут, Леонид смотреть не стал. Только когда ступени под ноги прыгнули, принялся считать пролеты. После третьего понял – в подвал. Вдохнул воздух, понюхал стылую сырость. С тем и успокоился, Страшит и сил лишает неизвестность, когда же все ясно, об ином подумать можно. Только о чем? О «неблагодарном отечестве», как в старых книгах писалось? Теперь отечество у них новое, и законы в нем простые. «Умри ты сегодня, а я завтра». Suum quique.

Каждому – свое!

«Эх, яблочко, да вкусу нового. В морг подарочки везут от Фартового!»

Подошвы скользнули по влажной ступеньке, ткнулись о твердый пол. Перед глазами тьма, только вдали что-то желтым огнем светится.

– Пошел! Пошел, говорю!

Толчок в спину, чтобы направление не спутать. Стало быть, к свету. К Тому ли, к Этому, иной вопрос. По бокам громко сопели конвоиры. Леонид прикинул, что вырваться и уйти в темноту не так, чтобы совсем невозможно. Только куда бежать? Там, в другом конце, тоже стенка.

– Сто-о-ой!

Пришли? Неубитое любопытство заставило оглянуться. Первым, что он увидел, были фанерные щиты вдоль стен. Слева, справа, впереди – большой буквой «П». Фонари под потолком, толстые черные змеи-провода… Посреди всего этого «покоя» – десяток молодых парней в темно-синих «богатырках» и серых шинелях. Зеленые петлицы, зеленые «разговоры», винтовки с примкнутыми штыками, желтая кожа поясов…

Лиц не разглядел – только белые пятна, словно во сне.

Все было ясно, но Леонид не удержался, вновь глянул. Главный тут кто? Никак этот длинный, без винтовки, зато с портупеей? Ну-ка, выскажись, служивый. Как там полагается? «Руководствуясь революционной законностью…»

Длинный будто услышал. Неторопливо шагнул вперед, кивнул конвоирам. Те отошли в сторону, в черную тень. Руки стали наконец-то свободы, и Леонид облегченно вздохнул. Поискал взглядом седого. Где вы, Александр Александрович? Слева? Нет, справа, возле ближнего фонаря.

Начальник стал как раз посередине, расставил ноги пошире, словно циркуль проглотил, дернул головой:

– А теперь, суки, одежку скидывай! Всю, с исподним. Быстр-р-ро!..

Рявкнул и снова голову повернул, будто надеялся эхо услышать.

– Александр Александрович, не вздумайте! – откликнулся эхо. – Нет у них такого приказа, это они властью себя тешат.

Начальник замер, ушам своим не веря, затем медленно принялся открывать рот…

– А за «суку» они ответят. Сегодня нам у стенки стоять, завтра кому-то другому.

Рука уже сжимала рукоять «бульдога». Вот и пригодился подарок. Давайте, служивые, проявите прыть! Ох, и пойдут легенды по хазам да малинам, о том, как умирал Фартовый! И товарищи-чекисты самого первого призыва одобрят. И Жора Лафар на своих французских небесах.

– Да что вы себе позволяете!.. – начал было длинный, но словно почувствовал что-то. Умолк.

Немного подумал, ближе подошел.

– Пантёлкин, не нарушайте порядок. Вы не правы, я действую согласно инструкции. А насчет «суки»… Сейчас у нас так принято. Впрочем, персонально перед вами готов извиниться.

Леонид пожал плечами. Принято… Ну и традиции в этой Столице!

– А щиты – против рикошета? Мы матрацами обходились. Ладно, к какой стенке прислоняться?

Скидывать куртку так и не стал. Колотун в подвале, еще подумают, будто он от страха дрожит.

«Ели яблочко, потом оставили. Повязали деловых, в «Кресты» отправили!»

Вот и стенка, и фанерный щит перед ней. Леонид стал слева, седой археолог справа. Пальто Артоболевский все-таки снял и даже расстегнул ворот рубахи. Между тем расстрельщики уже строились, не слишком толково, сбиваясь с ноги. Длинный покрикивал, подгонял…

– Вы гневаетесь, – негромко проговорил археолог, – думаете о пустом, о лишнем. Не годится так, Леонид Семенович. Миг смерти не менее важен, чем миг рождения.

Леонид отпустил горячую рукоять бесполезного револьвера, вынул руку из кармана.

– А чего делать? Я, Александр Александрович, даже в Бога не верю. Мне и молиться нельзя.

– Можно! Повторяйте за мной. Господь пасет мя, и ничтоже мя лишит. На месте злачне, тамо всели мя, на воде покойне воспита мя…

Спорить Леонид не стал. И вправду, верующим легче. 22-й Псалом – в прославление Бога за особенное хранение. «Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться: Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим…»

Особенное хранение… Что и говорить, самое время.

– Душу мою, обрати, настави мя на стези правды, имене ради Своего. Аще бо и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла…

– Внимание! – рявкнул голос длинного. – Зачитываю приговор…

– Яко Ты со мною еси, жезл Твой и палица Твоя, та мя утешиста, – неожиданно для самого себя выговорил Леонид. – Уготовал еси предо мною трапезу сопротив стужающым мне, умастил еси елеом главу мою, и чаша Твоя упоявающи мя, яко державна…

Краешком сознания он понимал, что даже если в нарушение всех природных законов Господь существует, никакой милости ему, чекисту с декабря 1917-го, никто в мире Ином не окажет. А он не станет жаловаться, и просить не станет. Не из гордости, а потому, что каждый получает свое, и это совершенно правильно. По вору и мука!

– Заряжа-а-ай! Целься!..

– И милость Твоя поженет мя вся дни живота моего, и еже вселити ми ся в дом Господень, в долготу дний.

А еще вспомнился дом на Кирочной и люди, им погубленные. Что за тайну прятал эмигрант? Может, из-за чемоданчика с розетками-разъемами он и решил вернуться, даже рискуя жизнью? Обидно все же выходит. В руках держал, а секрет так и не открылся. Видать, не достоин.

– Аминь! – шепнули губы.

Совсем рядом что-то громко треснуло, хлопнуло, ударило тугим воздухом в уши, толкнуло спиной на влажную фанеру. Леониду в первый миг подумалось, что взорвались лампы. Но почему тогда светло?

– Да стреляйте же! – выдохнул он.

– Они стреляли, – донеслось справа.

Стреляли? Желтый электрический огонь поплыл перед глазами, сердце куда-то исчезло, растворившись в пустоте, фанерный лист за спиной превратился в раскаленную сталь. Леонид качнулся, выпрямился, до боли сжал кулаки. Резко выдохнул, прогоняя смертное наваждение.

– А пули-то не свистели. Шутки шутят гады!..

– Заряжай!..

Серые фигуры послушно передернули затворы «мосинок».

– Целься!

– Эй, вы! – заорал Леонид, уже ничего не страшась и ничему не веря. – Боевыми бейте, хватит издеваться. Или катитесь отсюда к чертовой матери!..

– Не горячитесь, Пантёлкин!

Незнакомый голос, негромкий, но очень отчетливый, донесся словно неоткуда. Лишь присмотревшись, Леонид различил неясный контур у дальней стены, за желтой границей электрического огня. Среднего роста, широкоплечий, в длинном плаще с капюшоном.

– Вам было сделано известное предложение, вы отказались. Теперь поздно предъявлять претензии. Впрочем, если передумаете, дайте знать. Но учтите, в следующий раз патроны будут боевые. Гражданин Артоболевский, вас это тоже касается.

Слова еще отдавались несильным эхом под низкими подвальными сводами, но говоривший уже исчез, растворившись в смутном полумраке и не оставив после себя даже отзвука шагов.

– Сволочи, – шевельнул губами чекист.

Теперь все стало на свои места. Не их первых водили в расстрельный подвал под холостые выстрелы. В далеком уже 1918-м сослуживцы Леонида называли этот способ «прибавкой бодрости». Иногда для пущей достоверности стреляли боевыми, но поверх голов. Товарищ Дзержинский такое не слишком одобрял, будучи по-своему брезглив. «Tani ryby – zupa paskudny, towarzyszy[6]. Учитесь работать красиво».

Внезапно Леонид почувствовал омерзение. То, как с ними «работали», было ничем не лучше подвигов налетчика Фартового. Но и не хуже. Служба одна, и паек один. Бывших чекистов не бывает, товарищ старший оперуполномоченный.

– Дайте закурить, Александр Александрович! Это не мы тут цирк устраиваем. Zwei Clown, verdammt noch mal![7]

* * *

В камере Леонид, не сняв даже куртку, упал на нары, прислонился лбом к холодной штукатурке, закрыл глаза. Странное думалось ему. Впервые за много лет он, партиец и атеист, воззвал к Творцу. Особенное хранение… Не убоюся зла… Воззвал – и пули оказались холостыми. Выходит, ему ответили? Или напротив, Ад, полагающийся каждому чекисту, начался еще здесь, на земле? А может, он просто слабый человек, не ровня таким, как Георгий Лафар? Жора бы не испугался, не стал бы просить и каяться!

И тут Леониду стало совсем худо. Не вовремя вспомнил друга, ох, не вовремя!..

…В тот день Жора не улыбался. Таким Леонид его еще не видел – хмурым, озабоченным, даже злым. Это было в июне 1918-го, когда его друг внезапно приехал в Питер. Они заперлись в кабинете на Гороховой, и Георгий, как-то странно морщась, положил на стол толстую тяжелую папку.

– Читай, Лёнька. Читай!

На желтом картоне – размашистая карандашная надпись: «Американский портной». Вместо тесемок ботиночные шнурки, Леониду даже показалось, что бумага пахнет ваксой.

– Не может быть, – твердо заявил он, пролистав первые страницы. – Не верю. Ложь!

– Правда, – вновь поморщившись, возразил друг. – Он шпион, Лёнька, самый настоящий. Завербован в Северо-Американских Штатах четыре года назад, получил гражданство, поселился в Нью-Йорке, был внедрен в редакцию газеты «Новый мир» для освещения работы товарища Троцкого. Вместе с ним весной 1917-го направлен из Америки к нам. Чем интересуется, там тоже есть. Американцы пытаются проследить контакты между нашим руководством и группой Парвуса в Копенгагене. Те самые германские деньги, о которых так много газеты писали. Только деньги-то не германские, а наши. Сейчас твой начальник, товарищ Урицкий, курирует перевод крупных сумм в банки нейтральных стран для нужд Мировой революции. Операция под угрозой. «Американский портной» – наш враг.

– Но он же комиссар печати, пропаганды и агитации, он редактор «Красной Газеты»! – совсем растерялся Леонид. – В Питере, считай, третий человек после товарища Зиновьева и товарища Урицкого!

– Именно! – кивнул Жора. – Арест невозможен. Принято решение о негласной ликвидации. Это не мы, чекисты, его приговорили, а Центральный Комитет. Твоя кандидатура в качестве исполнителя одобрена. Не подкачай, Лёнька!

Он не подкачал.

Год назад убийство «Портного» вспомнили во время процесса над эсерами. В нем обвинили никому не ведомого Сергеева, чему весьма удивился питерский налетчик Фартовый. Даже фамилию толком подобрать не смогли! Попросили бы его, он бы помог, подсказал.

Скольких тогда, в 1918-м, расстреляли без всякого суда, просто «в порядке красного террора», Леонид старался не думать. «Tani ryby – zupa paskudny». Где она, ваша красивая работа, Феликс Эдмундович? Если даже Жора…

На мертвом лице – мертвые пустые глаза. Белые губы сжаты, на желтом лбу незнакомые резкие морщины. Георгий Георгиевич Лафар уже ответил и на суде земном, и на суде Небесном.

Лёнька остался один.

4

На прогулку их вывели без всякого предупреждения. Скрежет ключа в двери, равнодушное лицо надзирателя-«два сбоку».

– Прогулка! Собирайтесь, да поживее.

Леонид поглядел на соседа. Александр Александрович пожал плечами, взял с нар пальто. Чекист тоже не стал спорить. Отчего бы ноги не размять? Может, начальству камеру осмотреть охота, тараканам перепись устроить.

Револьвер так и остался в кармане. Ни выбросить, ни спрятать, ни в дело пустить. Отберут? Ну и пусть отбирают.

Обыскивать, впрочем, не стали. Ленивый кивок парня в серой шинели, гулкие железные ступени под ногами. Первая площадка, вторая, третья. Без всякого интереса Леонид отметил, что ведут их не вниз, а вверх, но уточнять не стал. Какая к шуту разница?

Все утро они с археологом почти не разговаривали. На вопросы седой отвечал односложно, без всякой охоты, думая о чем-то своем. Леонид не настаивал, хотя вязкая тюремная тишина начинала действовать на нервы. В «Крестах» было веселее. В смертной камере сидели целой компанией – и той же компанией благополучно бежали под пролетарский праздник 7 ноября. Товарищи из ГПУ не забывали Фартового. Здесь не убежишь, хорошо хоть гулять пускают.

Наконец, пахнуло свежим ветром. Железные ступени лестницы сменились густой стальной решеткой. Леонид наконец-то удивился. Никак на крышу попали?

Маленький дворик для прогулок оказался действительно на крыше, под холодным мартовским дождиком. Вокруг – высокая дощатая ограда, сбоку – железный козырек и лавочка, под ногами сталь, зато над головой – полная небесная воля. Леонид поднял лицо к серым тучам, поймал носом тяжелую каплю…

Хорошо, когда живой. Ох, и хорошо!

Археолог вышел на прогулку без шапки, но не спешил прятаться под козырек. Стоял, смотрел в небо, улыбался краешками губ. Охрана не мешала. Служивые, не пожелав мокнуть, облюбовали лавочку в углу и дружно закурили.

– Александр Александрович! А что вас первым делом в Туркестане удивило?

Просто так спросил, голос услышать. Но седой реагировал серьезно.

– Профессионально задаете вопросы, Леонид Семенович. Нет, я не в укоризну. Хороший вопрос думать заставляет, что весьма и весьма полезно. Итак, что меня удивило. Если скажу, что трехцветная борода генерала Иванова, это будет правдой лишь отчасти. А если серьезно, поразили собаки. И не в положительном смысле.

– А я собак люблю, – охотно откликнулся чекист. – Они многих людей добрее.

На «профессионально» он нисколько не обиделся. Разговорил-таки человека!

– Поглядели бы вы на тамошних. Те, что при людях, еще ничего, хотя лохматы и злы. Пастухи! Но вот дикие… Таких там полно, они сбиваются в огромные стали и, знаете, действуют вполне в духе двуногих разбойников. Например, обкладывают данью базары…

По лицу текли капли воды, тучи на головой густели, оседали все ниже, дождь лупил уже вовсю, а старший оперуполномоченный Леонид Пантёлкин впервые за многие недели чувствовал себя почти счастливым. Жив, не ранен, с интересным человеком беседу ведет. Чего ее требуется? Разве что коробка-другая папирос, да несколько кусков сахару к вечернему чаю.

«Эх, яблочко, да красно-белое! На гоп-стоп не пойду, надоело мне!»

– Однако даже эти дикие твари подчас бывают полезны для науки, – продолжал между тем археолог. – Как-то в предместье Ургенча, где развалины старого города, собачья стая рыла яму (там был скотомогильник) и дорылась до древней сокровищницы. Представляете, вылезает такая черная и лохматая из-под земли, отряхивается, и у нее с загривка скатывается серебряная монета эпохи хорезмшахов.

– А привидения с джиннами вслед за нею не полезли? – хмыкнул Леонид, вспомнив все, когда-то слышанное о тайнах Востока. Артоболевский усмехнулся в ответ, покачал головой:

– Ну, разве что неупокоенный дух мадам Блаватской. Не читывали? И слава богу!.. Леонид Семенович! Что на Востоке, что на Западе хватает тайн и чудес. Но все они, уж поверьте мне, вполне земного и материального происхождения. Наши мистики всё надеются открыть тайны Шамбалы, а я эту Шамбалу лицезрел собственными глазами. Рассказать?

– Конечно! – обрадовался Леонид. – Только вначале, если можно… Со вчерашнего дня не курил.

Седой кивнул и достал пачку «Иры».

* * *

Обратно шли уже веселее. Лестничные пролеты не просто фиксировались, но и заносились в память. Леонид уже понял, что тюрьма пятиэтажная, старой постройки, но с недавним основательным ремонтом. Тогда и дворик на крыше соорудили, и черные провода в подвал провели. Охрана обычная, если по форме судить, но не слишком умелая и толковая. Не иначе, из последнего призыва набрали и учили кое-как. Кто же в этой киче хозяин?

Их камера была на втором этаже, почти в конце коридора. Сойдя с лестницы, Леонид повернулся в нужную сторону, сделал первый шаг…

– Пантёлкин, на месте. Лицом к стене!

На плечо легла тяжелая ладонь. Двое в серых шинелях тем временем уводили археолога. Шаги, шаги, шаги… Негромко хлопнула дверь.

– Налево!

Его вели тем же коридором, но в противоположную сторону. Камера, камера, еще камера, еще… Ага! Леонид чуть не присвистнул – одна из обитых железом дверей была приоткрыта. То ли постояльцев не нашлось, то ли куда интереснее поворот.

– Стой! Заходи!..

Первым делом Леонид взглянул на порог. Полотенца не было, значит, не к деловым угодил. Оставалось осмотреться.

– Здравствуй, Лёнечка. Как же я рад тебя видеть!..

Голос был настолько сладок, что Леонид чуть не выхватил револьвер. Сдержался, сцепил зубы, поднял голову.

– Давно не виделись, Лёнечка. Как вырос, как похорошел! Каким большим человеком стал!..

Черные кудри, черная борода до ушей, черная кожа «комиссарской» куртки. И глаза черные.

Яша Блюмкин.

Глава 4. Кандидаты на Чукотку

1

Маленький дворик залило дождем, вода текла по булыжнику, струилась по крыше черного автомобиля, брошенного на милость серых туч, навалившихся, казалось, на самые крыши. С вечера хмурилось, ночью ударили первые капли, и вот, наконец, небеса разверзлись. Весенняя непогода, первый мартовский ливень…

– Столицы в расходе, как в бурю облака.

Надгробные игры сыграли в синеве.

И в горы уходят неполных три полка,

летучего тигра имея во главе…

Двигались лишь губы – поручик читал стихи неслышно. Оконное стекло отделяло от мира, и он пожалел, что не может выйти сейчас во двор, поставить лицо под холодную влагу, напиться сырого воздуха…

– И чего видать?

Красный командир по-начальственному устроился за столом, на котором возвышалась внушительная пачка бумаг. Кроме обычной «вермишели», курьер доставил две большие папки и несколько свежих газет.

– Дождь, – кратко отрапортовал поручик, направляясь к стулу. – А пишут что?

– Пишут… Сейчас почитаешь.

Командир РККА резко встал, зачем-то оглянулся и протянул небольшой листок бумаги.

– Между страниц «Известий» лежало. Кстати, шрифт точно такой, типографский, не отличить. Вроде, как там же печатали.

Офицер без особого желания взял листок, повертел перед глазами.

– «Про-ле-тар-и-и всех стран…»

– Ниже, ниже…

Поручик, скользнув глазами по тексту, внезапно замер, словно не веря собственному зрению. Осторожно присел на стул, пристроил бумагу на коленях. Минута прошла в полном молчании, только капли дождя монотонно стучали по стеклу.

Наконец, читавший тряхнул головой.

– «Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью…» Однако!

– Я тоже чуть не одурел, – согласился командир РККА. – Дальше, дальше читай!

– «С другой стороны, тов. Троцкий, как доказала уже его борьба против ЦК в связи с вопросом о HКПС, отличается не только выдающимися способностями. Лично он, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК, но и чрезмерно хватающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела…» Да тут про всех сразу! Пятаков, Бухарин… «Бухарин не только ценнейший и крупнейший теоретик партии, он также законно является любимцем всей партии, но его теоретические воззрения с очень большим сомнением могут быть отнесены к вполне марксистским…» Кто, интересно, сподобился?

– Подпись видел? – хмуро поинтересовался красный командир. – Якобы, из письма к будущему съезду.

– Подписать может, кто угодно и как угодно. Та-а-ак… «Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и общении между нами, коммунистами, становится нетерпим в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека…»

– Давай сюда, потом изучишь. – перебил его красный. – Еще войдет кто-нибудь.

Поручик, не став спорить, подошел к столу и молча отдал листок.

– Я тоже думаю, фальшивка, – продолжал командир РККА, – И не слишком умная. «Сталин слишком груб…» Это товарищ-то Сталин? Они бы на Пятакова поглядели! Интересно, кто подсунул? Газеты нам приносят из экспедиции, там ребята вроде нас с тобой, трижды проверенные. Или это еще в типографии? Как мыслишь?

Отвечать поручик не стал – особой разницы он не видел. Смертельная схватка Красных Скорпионов переставала быть тайной. Скоро заговорят на улицах, сначала люди, потом, глядишь, и винтовки. Это должно было радовать, но бывший белый офицер ощутил внезапную тревогу. Лес рубят – щепки летят. Бонапарт дрался за власть с Директорией, но пушки били по толпе на паперти церкви Святого Роха.

– Ты сказал «потом», – наконец, рассудил он. – Потом и поговорим, после работы, если хочешь. Чего у нас там с «вермишелью»?

Несколько дней Техгруппа занималась откровенной ерундой. Если не считать трех посланий о колчаковском золоте, переправленных внимательным читателям из Госполитуправления, речь в письмах шла о вечных двигателях, способах изготовления шинельного сукна из опилок, а также использования грозовых разрядов в деле обороны страны. Хватало и «сигналов». Сознательные граждане писали на соседей, служащие на начальников, а некий изобретатель-партиец взывал из недр ГПУ, куда угодил за порчу казенного оборудования в результате неудачного опыта.

Письмо изобретателя передали в кадровый отдел с просьбой разобраться, остальное сгрузили в архив.

О «деле Игнатишина» никто не вспоминал, по крайней мере вслух. Разговоры о душителях из Технической группы затихли сами собой, товарищ Ким уехал в очередную командировку, а бывший Цветаевский музей объявил о близком открытии новой экспозиции.

* * *

– В общем, всё ерунда, – рассудил Семен Тулак, кивая на стопку писем. – А вот в папках что-то серьезное. Как понимаю, эти дела Научпромотдел завернул и нам отправил. Вроде как с добычей радия. Одно, значит, мне, второе тебе. Которое возьмешь?

– Верхнее, – не глядя, решил Виктор Вырыпаев, изучавший передовицу «Известий». – Чай заваривать будем?

Ответить цыганистый не успел. В дверь громко постучали, затем ударили, и на пороге возник Некто высокий в сверкающих кавалерийских сапогах образца 1908 года, широких синих галифе и длинной застиранной добела гимнастерке, стянутой офицерским ремнем.

– Извиняюсь, граждане, – хриплым басом воззвал Некто. – Где в этой конторе отхожее место?

– Дальше по коридору, – деревянным голосом отозвался ротный, и дверь захлопнулось.

– Ходят тут, понимаешь!

Товарищ Тулак был определенно недоволен. Виктор, отложил газету, хмыкнул.

– Ты ее куда направил? Там же для мужчин.

– Ее?! – Семен изумленно моргнул. – Ты думаешь… Ничего, за своего сойдет. Не отвлекайся, гимназист. Два дела, то, что верхнее – про обезьян для Сухумского питомника, а нижнее…

Он перелистал несколько страниц, покачал головой.

– Амебы. Красные… Ага, вот! «Смета расхода выделенных по спецсчету средств за 1922-й год…» Уже понятнее. Решили! Ты про обезьян, я – про амеб.

– Красные революционные амебы, – задумчиво повторил батальонный. – Вышли мы все из амебы, как нам вернуться в нее… А чего там непонятного с обезьянами?

Ответ не последовал – ротного опять прервали. Знакомый стук, синие галифе на пороге.

– Здравия желаю! Я опять к вам, товарищи. Если тут Техгруппа, то принимайте пополнение. Зотова Ольга Вячеславовна[8], замкомэск, член партии с марта 1919-го. Назначена к вам техническим работником.

Все это было доложено тем же хриплым басом. Серые глаза смотрели сурово и твердо, сапоги излучали неземной блеск, с медной пряжки дыбил крылья старорежимный двуглавый орел, усаженный поверх скрещенных пушек. Короткая, как после тифа, стрижка, рыбья бледность на лице, маленькая черная кобура на поясе…

– Здравия желаю, – батальонный пружинисто встал. – Виктор Ильич Вырыпаев, рад знакомству. Приветствую вас в нашей инвалидной команде!

Закомкэск равнодушно кивнула:

– Точно. Сама недавно из госпиталя, две недели как выписали. По психической линии я. Но вы не бойтесь, у меня это не каждый день.

– З-здравстуйте! – цыганистый тоже встал, неловким движением левой застегивая ворот кителя. – Тулак я, Семен Петрович. А-а, как вы к нам попали, товарищ Зотова?

– По лестнице, – охотно пояснила гостья. – Или это вы в принципиальном аспекте?

* * *

…Конский топот, конский храп.

– Вперед, вперед, вперед! Полевой галоп! Руби гадов, руби!..

Эскадроны заходят во фланг. Амба врангелевской пехтуре! Три конных дивизии – локоть к локтю, так, что конским бокам тесно – тяжелым колуном рушатся на врага. Не сдержать лихого удара, не отбиться, не спастись. И бежать некуда. Голая степь до горизонта, ковыль та колючка, лишь два кургана, два вечных сторожа, высятся над кровавым полем.

Вперед!

Рвутся кони, рвутся люди, заливает лица едкий пот. Замкомэск Ольга Зотова впереди всех. Губы закушены, прищурены глаза. Не кричит, бережет силы для последнего мига, когда зрачки вражьи разглядеть будет можно. Тогда уж и ори во все глотку, и шашку поднимай повыше.

Вперед!..

За Ольгой Зотовой – ее бойцы, злые забияки, лучшие из лучших, горячая бедняцкая кровь. С детства конной науке учились, две войны в седлах прошли, а ее, девку, командиром все же признали. А сперва смеялись, жеребятину несли, «гимназисткой седьмого класса» величали, известную песню вспоминая.

Песня ей нравилась – лихая, веселая, грустить не дает. «Я гимназистка седьмого класса, пью самогонку заместо квасу…» Насчет же возраста не ошиблись, из седьмого класса на фронт ушла.

– Оленька, доченька! Да куда же ты?

– За народное дело воевать, мама!

В штаб не захотела, из обоза бежала. В эскадроне с бывшей гимназисткой и говорить не хотели, однако пришлось. Вскочила девка в седло, подняла коня свечкой, рванула в галоп… Когда удивились, пояснила: отец-наездник, отставной конный егерь, учил. Почти не солгала – коренным конником был полковник Зотов, сложивший голову за Веру, Царя и Отечество в августе 1916-го под Луцком.

Два с лишним года в боях. Была Оленька, гимназистка седьмого класса, стала товарищ Зотова, красный боец, заместитель командира эскадрона, не какого-нибудь, лучшего в дивизии. Хотели орден за геройство дать – не получилось, обошли армию наградами. Тогда снял эскадронный с поясного ремня «счастливую» пряжку с царским орлом и двумя скрещенными пушками.

– Носи, Ольга! На семь ран заклята.

Взяла. Не признавала партийный товарищ Зотова бабкину ворожбу, но верила в добрые слова. От семи ран – считай, от семи смертей. Спасибо!

Вперед, товарищ Зотова! Веди бойцов к победе!..

Но рано еще о победе – близка, да в руки не дается. Наперерез эскадронам скачет белый Гвардейский полк. Ведет его генерал Иван Барбович, полтавский дворянин, Мертвый Всадник. Весь фронт знает его слова, перед каждым сражением повторяемые:

– Идя в бой, мы должны себя считать уже убитыми за Россию!

Мертвецкий Гвардейский полк – против лучшего красного эскадрона, дочь полковника – против генерала. Глаза в глаза, шашки «подвысь», пальцы вровень с лицом…

«Я гимназистка седьмого класса, пью самогонку заместо квасу. Ах, шарабан мой, американка, а я девчонка, я шарлатанка…»

Ольга Вячеславовна Зотова успела увидеть ледяные зрачки – мертвые очи Мертвого Всадника. Больше – ничего не успела.

Иван Гаврилович Барбович опустил шашку, на миг придержал коня, закусил губу, глядя на недвижное тело. Удивился, головой качнул. На красной валькирии – ремень с артиллерийской пряжкой. Непорядок!

Конский топот, конский храп. Кровавая лавина укатилась вдаль. Стих бой, слышно стало, как ковыль шумит, стрекочет в траве беззаботный кузнечик, как стонут недострелянные и недорубленные, пить просят да о смерти молят.

Курганы, бессмертные стражники, молчали на своем вечном посту.

Девушка захрипела, захлебываясь кровью, и поняла, что жива.

* * *

– В тот раз так и не померла, хоть и совсем рядом было, – спокойно заметила Ольга Вячеславовна Зотова. – И потом еще разок, под самую завязку, когда Антонова под Тамбовом кончали. Пока на фронте была, думала, война – дерьмо. А вот когда победим, в бане грязь смоем, сменим форму на цивильное, тогда и начнется всеобщее счастье, как и завещал товарищ Маркс. Не смейтесь, я ведь совсем девчонкой была, Надсона читала. «Друг мой, брат мой, усталый страдающий брат, кто бы ты ни был, не падай душой…»

– Я не смеюсь, – качнул головой белогвардеец.

– Надсон – мелкобуржуазный упаднический поэт, – строго заметил красный командир. – А того, кто над вами посмеяться рискнет, я мигом урою.

– Не надо, товарищи. Я и сама ломать об колено привычна.

Бывший замкомэск поморщилась, привычным движением расстегнула кобуру. На стол упал красный табачный кисет с хитрым вышитым вензелем.

– Газетки не найдется? Только не «Правду», от нее горчит чего-то.

Обошлись «Известиями». Щелкнула бензиновая зажигалка, и по комнате пополз густой махорочный дым. Бывший офицер и его красный коллега честно попытались сдержать кашель. Ольга Вячеславовна поняла и прониклась.

– Извините, товарищи. Пообещала бы в дальнейшем курить только в здешнем нужнике, но не могу. Не работается без табака, хоть штыками коли. Я о чем сказать хотела? Кончилась война, получила я справку, приехала в Столицу, службу нашла, комнату мне в центре выделили, не поскупились. Вроде как полное счастье наступило. А уже через полгода я от этого счастья в психбольницу определилась. За что и почему, чур не расспрашивать. Хотите, в личном деле прочитайте, если очень любопытные. Такая вот у меня «Война и мир» почти по графу Толстому… Ладно, как я понимаю, это ваш «ремингтон»?

Бывший замкомкэск глубоко затянулась, пустила над столом несколько трепещущих колец дыма и неторопливо направилась к скучающей в углу пишущей машинке. Пригляделась, брезгливо ткнула пальцем.

– Хоть бы пыль вытирали, товарищи! Это же тонкий механизм, всего на свете боится. Тряпка имеется?

Белый офицер и красный командир, найдя совместными усилиями требуемое, благоразумно отступили к подоконнику. Поручик воровато оглянулся и открыл форточку.

– Знаешь, когда она кобуру расстегнула, я уже решил…

– Ага! – шепотом ответствовал красный. – Я тоже. Слушай, как она будет на машинке печатать? Ей бы станковый пулемет!

В ответ раздалась длинная очередь – заработал «ремингтон».

– Вы, товарищи, не беспокойтесь, – донеслось сквозь непрерывный стук. – Я в 1917-м курсы ремингтонистов с отличием закончила, а потом в госпиталях навыки восстанавливала, чтобы не забылись. Кстати, можете не шептать, слух у меня хороший, клопа на стене чую.

Поручик хотел напомнить, что есть еще язык жестов, но благополучно смолчал. «Ремингтон» тем временем выпустил еще несколько долгих очередей и, наконец, умолк.

– Полная боевая, – удовлетворенно заметила Зотова. – Чего печатать будем?

Молодые люди недоуменно переглянулись.

– А-а… Может, вначале чаю заварим? – нашелся красный командир. – Вы как к мяте относитесь?

* * *

Поручик был вполне согласен с красной валькирией – война, как ни крути, дерьмо. Но эта субстанция случается слишком часто, чтобы каждый раз брезгливо зажимать нос и отворачиваться в сторону. В мир без войн он не верил, чему примером была его собственная недлинная жизнь. Он родился во времена Боксерской, учился читать в Русско-Японскую, успел на Германскую и прошагал от звонка до звонка самую страшную, Гражданскую. Сначала на белой стороне, после на красной.

Впрочем, попав летом 1921-го в Туркестан, поручик с удивлением сообразил, что не чувствует себя «краснопузым». На его гимнастерке не было привычных погон, к нему обращались «товарищ», но армия оставалась армией, а Россия – Россией. Полвека назад Скобелев и Кауфман железом и кровью присоединили эти земли к Империи. Инородцы, воспользовавшись русской Смутой, посмели взбунтоваться, и он, офицер Русской армии, был готов вести бойцов в буденовках против слишком возомнивших о себе беков и курбаши. «Классовая борьба» и прочая вредная чушь остались далеко, в Европе, здесь же имелись только свои и чужие. Он не Голем в волчьей шкуре, а, как и прежде, служит Родине.

С бойцами поручик был ровен и требователен, с комиссарами вежлив, чекистов обходил стороной. От штабной работы отказывался, просился в строй, на рискованные операции всегда вызывался первым.

Храброго краскома ценили.

5-го сентября 1922 года банда курбаши Асадуллы, сотня всадников при двух пулеметах, была настигнута в кишлаке Кайнар, что в восьми верстах от маленького глинобитного Нарына. Поручик атаковал прямо с марша. После короткого боя басмачи бежали, но красный отряд, нагнав их, заставил вновь принять бой. Через два часа банда перестала существовать, немногие уцелевшие, бросив пулеметы и вьюки, скрылись в непроходимых песках. Труп Асадуллы нашли на окровавленном поле среди нескольких десятков джигитов, разделивших его судьбу.

Мертвых свалили в кучу и запретили хоронить, отрубленную голову курбаши кинули в кожаный курджум.

Обо всем этом поручик узнал только через две недели, очнувшись в Ташкентском госпитале. Операция прошла успешно, он выжил, но служить в армии бывшему скауту было уже не суждено. Перед демобилизацией вручили орден. Командарм долго жал руку и пытался подбодрить.

Пришлось начинать жить сначала.

2

– «Полно, Миша! Ты не сетуй!..» – задумчиво проговорил Виктор Вырыпаев, аккуратно перекладывая машинописную страницу.

– А? – Семен Тулак недоуменно моргнул, оторвавшись от изучения какой-то таблицы.

Каждый, взяв по папке с документами, устроился на привычном уже месте: Семен за столом, батальонный же на широком подоконнике. Технический работник Зотова отбыла, дабы, по ее собственному выражению, «провести рекогносцировку пешей по-конному». Переспрашивать и уточнять никто не отважился.

– «Полно, Миша! Ты не сетуй! Без хвоста твоя ведь жопа. Так тебе обиды нету в том, что было до потопа», – с чувством продекламировал альбинос. – Граф Алексей Константинович Толстой, «Послание к Лонгинову о дарвинисме». Там в некотором роде тоже про обезьян.

– Работай, работай, та-ва-рисч! – подбодрил его ротный. – У меня вообще про эти… кара… каротиноиды. Я не ругаюсь, тут так написано. И ничего, не жалуюсь. «Разведчик трудолюбив и настойчив».

– Всегда готов! – вздохнул Виктор, вновь углубляясь в чтение. Но поработать им не дали. Черный телефон, уже два дня, как молчавший, внезапно подал голос.

– Гриша Каннер, – уверенно заявил Вырыпаев, – не может он без нас.

Ротный с сомнением поглядел на аппарат, потянулся левой рукой.

– Техническая группа при Научпромотделе. Алло? Да, Тулак Семен Петрович, сотрудник. Кто?!

Вырыпаев спрятал листок в папку и медленно встал.

– Слушаю, товарищ Лунин. Так точно. Да… Так точно. Сейчас буду. Сенатский корпус, третий этаж, понял.

Трубка упала обратно на рычаг.

– Можешь не пересказывать, – батальонный хмыкнул. – Объявился страшный товарищ Лунин из Центральной контрольной комиссии. Сейчас тебя польют подливой и подадут ему на блюде.

Тулак шутки не принял. Поморщился словно от зубной боли, отодвинул документы, левая, здоровая, рука нырнула в ящик стола.

– Здесь где-то был ключ. Да, вот… Зря радуешься, гимназист. Лунин потребовал все документы по санаторию «Сеньгаозеро» – дело про красных амеб…

– …Однако у нас имеется противоположное указание, – подхватил Виктор. – Поскольку получили мы его от прямого и непосредственного начальства, то документы мы не отдадим, к товарищу Лунину пойдем вместе…

– …А папку я спрячу куда подальше. Жаль, сейф нам до сих пор не выделили.

И белый поручик, и красный командир не слишком любили общаться с руководством, тем более, с посторонним. Бывший офицер резонно опасался, что незнакомый Красный Скорпион может обратить на его скромную личность слишком пристальное внимание. Краском же заранее предвкушал встречу с раздувшим от важности «комсановником». Тяжелые шторы на окнах, серебряные подстаканники, услужливые холуйки. «Обло, озорно, огромно, стозевно и лайяй». Когда же секретарь в приемной принялся выяснять, почему их двое, а не один, бывший «юкист» понял, что не ошибся.

* * *

– Документы принести не изволили?

Товарищ Лунин был худ, бледен, суров и для большого руководителя неприлично молод – чуть старше своих гостей, а то и вообще погодок. Если бы не кабинет с секретарем, его вполне можно было спутать с секретарем цеховой ячейки, причем не партийной, а комсомольской. Старый костюм с заплатами на локтях, английские военные ботинки, расческа в нагрудном кармане. Зато нос почти до потолка.

Начальство!

Сесть не пригласил, даже не дал пройти в комнату, встретив у самого порога. Поскольку папки у пришедших не было, вопрос показался им явно лишним. Отвечать не стали, лишь переглянулись.

– Не советую шутить с ЦКК, товарищи. Наши указания, как правило, беспрекословно исполняются всеми инстанциями. Исключения очень редки, и я бы очень не хотел…

– Так с Центральным Комитетом тоже не пошутишь, – неожиданно для самого себя перебил ротный. – Товарищ Лунин, вы же воевали, порядок знаете. Получается, что командир полка велел одно, а инспектор из штаба дивизии – другое совсем. Инспектор – он, конечно, начальник, но я уж лучше комполка подчинюсь. За исполнение прямого приказа хоть и рвут головы, но все-таки, знаете, реже.

Батальонный выслушал эту тираду с немалым интересом. Настоящий, кабинетный начальник сейчас должен побагроветь, раздуть ноздри, ножкой о ковер притопнуть…

Ковра в кабинете не оказалось, и Лунин багроветь не стал. Поглядел иронично, кивнул на стулья.

– Садитесь, товарищи. Ну, прямо, как у Николая Тихонова. «Гвозди б делать из этих людей». И молотком забивать – по самую шляпку.

Когда гости устроились, товарищ Лунин присел и сам, но не за стол, а рядом, оседлав верхом стул.

– Вы, стало быть, товарищ Тулак, – кивнул он ротному. – Ивану Тулаку, который в Царицыне главкомом был, часом не родич?

Семен лишь развел руками. Фамилия у него была редкая, но главкомов в родне не числилось.

– Вырыпаев, – представился батальонный. – Имею родственников и однофамильцев по обе стороны фронта. Могу подробнее…

– И я могу, – вздохнул работник Центральной контрольной. – Я ваше личное дело только что листал. Стало быть, Вырыпаев, который у Каппеля воевал, ваш двоюродный брат?

Ротный опасливо покосился на сослуживца, но тот ухом не повел.

– Так точно, Василий Вырыпаев, на восемь лет меня старше. Виделся я с ним два раза в жизни и родства никогда не скрывал. А что, уже пора?

– Некоторые пробуют, – Лунин равнодушно пожал плечами. – Но, знаете, Контрольная комиссия – она вроде английского бульдога. Если вцепится, то уже не отпустит до получения результата. На всякий случай напомню, что зовут меня Николай Андреевич, но обращаться можно по имени, по фамилии, на «вы» и на «ты», как больше нравится. Все эти буржуазные условности суть ерунда, главное в общении – тот самый результат.

Холодный пристальный взгляд скользнул по гостям, и тем стало не слишком уютно.

– Теперь по интересующему нас всех делу. Успели с ним ознакомиться?

Сотрудники Техгруппы вновь переглянулись, но уже без особой уверенности.

– В самых общих чертах, – рубанул Семен Тулак. – Амебы… Красные амебы содержат фото… фотосинтетические пигменты. Они имеют эти… ложноушки… Виноват, ложноножки, необходимые для распространения этой гадо… То есть, этого всего дела по организму. Они, амебы, вначале в кровь вводятся, потом оседают на стенках сосудов, по которым эта кровь течет. Затем они, как эти самые… моноциты, адге…ад-ге-зи-ру-ю-тся на стенках капилляров, мигрируют через эндотелий в рыхлую соединительную ткань и уже там постоянно живут, так сказать, со всеми удобствами. Когда освоятся, то протискиваются через стенки, расползаются по соединительно… соединительнотканному слою кожи, и там уже фото… фото…

– Фотосинтезируют, – негромко подсказал Николай Андреевич. – С научной частью проекта я знаком. Вчера специально проштудировал статью Михаила Семеновича Цвета, чтобы чуток разобраться. Мудрено, однако понять все же можно. Вы, товарищи, представляете разницу между реакционной буржуазной носологией и прогрессивной носунтологией?[9] То-то!

Вырыпаев сглотнул. Образ вооруженных ложноножками амеб, десантирующихся на стенки кровеносных сосудов, произвел на него впечатление.

– А еще там с деньгами неувязка, – осмелел цыганистый. – Каждый год под это дело давали все больше, а отчетов никаких нет. Вот, к примеру, «смета расхода выделенных по спецсчету средств за 1922-й год…»

На этом его познания определенно исчерпались, и Семен предпочел сделать многозначительную паузу. Лунин посмотрел на него с немалым интересом.

– Память у вас, однако, фото… фотографическая. Не смущайтесь, я и сам многое не понял. И, между прочим, не пойму, пока вы мне не принесете все документы. Но суть не в амебах. В начале 1918 года известный ученый Берг обратился в Совет Народных комиссаров с очень интересным предложением. Профессор Владимир Берг… Слыхали о таком?

Семен предпочел промолчать, Вырыпаев же, немного подумав, кивнул:

– Так точно. Когда мы изучали физику по Краевичу, наш учитель рассказал о молодом ученом, с которым вместе закачивал Санкт-Петербургский университет. Он еще пошутил, что на сей горе будет построено новое естествознание. «Берг» – по-немецки «гора».

Лунин встал, подошел к столу, быстрым движением взял сверху какой-то листок.

– Берги… Три брата, внучатые племянники адмирала Маврикия Берга, главного командира Черноморского флота, дальние родичи покорителя Туркестана генерала Кафумана. Карл, Федор и Владимир, все трое – ученые-физики, младший известен также как биолог-экспериментатор. Ваш учитель, товарищ Вырыпаев, говорил о Карле Берге, остальные братья учились за границей. В настоящее время Федор Берг где-то в эмиграции, Карл жил в Париже, потом вернулся в Столицу и в марте 1921 года погиб в результате неудачного научного эксперимента. Владимир никуда не уезжал, к советской власти был всегда лоялен, три месяца назад подал заявление в РКП(б). Рассмотрения отложили из-за неявки заявителя на парткомиссию… Так вот, товарищи, младший Берг предложил советскому правительству создать медицинский центр по лечению последствий длительного голодания.

– Это как? – не удержался Семен. – А чего их лечить? Кормить людей надо, вот и все дела.

– Берг обещал сделать человеческий организм менее восприимчивым к голоду, а если получится, уменьшить зависимость от привычной еды до минимума.

– Красными амебами, извините, питаться? – осторожно поинтересовался Виктор.

Николай Андреевич неопределенно хмыкнул.

– Данный вопрос, товарищ Вырыпаев, следует задать вашему коллеге. Все документы у него. Для Центральной Контрольной комиссии важно то, что на финансирование объекта, так называемого гелиотерапевтического санатория «Сеньгаозеро», за эти годы ушло средств больше, чем на институт академика Павлова. Результаты нам неизвестны, отчитываться Берг не пожелал, даже на парткомиссию не приехал. Поэтому с подачи ЦКК и Центральной ревизионной комиссии Научпромотдел поставил вопрос о прекращении финансирования. Зачем дело передали в Техгруппу, мне, признаться, не слишком понятно.

– А для того, чтобы мы во всем как есть разобрались! – отрубил Семен Тулак, вставая. – Разобрались и доложили. Разрешите приступить к исполнению, товарищ дивизионный комиссар?

– На Польском фронте были? – понял Лунин. – Приказывать вам не могу, это забота товарища Кима. К сожалению, он порой ведет очень странную политику. Товарищи, позиции мы, кажется, обозначили. Сейчас я иду к Валериану Владимировичу Куйбышеву, пусть он и решает. Если в результате вас командируют куда-нибудь на Чукотку, виноват буду не я.

Николай Андреевич говорил негромко, но настолько убедительно, что сотрудникам Техгруппы почудилось, будто паркет под ногами внезапно покрылся светло-зеленым тундровым мхом. Красный командир поежился, словно от полярного ветра, глубоко вздохнул.

– Николай! Будь человеком, дай нам пару дней. Мы же ерундой занимаемся, вечными двигателями, всякими Блаватскими, обезьян каких-то ловим. А тут – интересное дело, настоящее. Мы туда, в «Сеньгаозеро», съездим, все узнаем и тебе доложим. Думаешь, не справимся? На фронте я полк из окружения выводил!..

– Из полка, насколько я знаю, осталось двести тридцать человек, половина даже без винтовок, – резко бросил Лунин. – Ты, товарищ, меня на эмоции не бери, мы не митинге, и сейчас не декабрь 1917-го. Гнилой компромисс, тобой предложенный, отвергаю. Приказать, как я уже говорил, не могу, а совет дам. Побереги свое упорство на будущее и рогами вперед не лезь. Не ваше это дело. С товарищем Кимом мы как-нибудь поладим, а тебе по полной достанется.

Виктор Вырыпаев уже открыл рот, чтобы напомнить случай с Игнатишиным, который тоже почему-то оказался «не их», но вовремя прикусил язык. Могло выйти еще хуже.

– А вообще-то рад познакомиться, – глаза бывшего комиссара блеснули. – Хорошо, что у нас в Центральном Комитете такие неравнодушные товарищи. Но, хлопцы, поберегите головы! Сейчас на любой мелочи погореть можно, время уж больно мерзкое. «Письмо к съезду» вам подбросили? Вот и делайте выводы, причем в самом практическом смысле.

Рукопожатие Николая Андреевича было такое же, как и речь – резкое и твердое.

* * *

Поручик выходил из кабинета не без некоторого смущения. Лунин напомнил ему не помянутого бульдога, а воплощенный кошмар его красного коллеги – Крокодилу, худую, злющую от голода и необыкновенно цепкую. Такой действительно не отпустит, станет рвать «до результата». Разговор временами подходил к опасному краю. Сшивая своего Голема, доктор Франкенштейн старался держать его подальше от Южного фронта, где воевал сам, а посему отправил на Польский – как раз туда, где комиссарил Лунин. Теперь ложь становилась опасной. Документы не вызывали сомнений, однако розыск живых свидетелей был для члена ЦКК несложным делом. Молодой комиссар был прав – ветер в Центральном Комитете крепчал. Однако отступаться от задуманного поручик все же не собирался.

Он тоже не признавал «гнилые компромиссы».

3

– Хорошо! Спасибо, завтра утром забегу. Спасибо! Коммунистический привет!..

Левая рука ротного, совершив сложное движение, безошибочно отправила черную телефонную трубку на место.

– А разрывной им всем в глотку, дорогие товарищи!

Сделав этот важный вывод, Семен Тулак присел прямо на краешек стола. Виктор Вырыпаев, читавший очередной документ из «обезьяньей» папки, оторвал взгляд от бумаги.

– Выпишут командировку?

– Уже! – цыганистый довольно усмехнулся. – Я по Научпромотделу боевую тревогу объявил, до товарища Кржижановского достучался. Дают командировку на двоих – и телеграмму в Шатурский уезд, чтобы содействие оказали. Ох, забегают уездные начальнички! Кстати, ты не едешь.

Батальонный лишь пожал плечами и вновь углубился в бумаги. Товарищ Зотова и вовсе не отреагировала, будучи занятой чтением газеты «Правда». Семен немного помялся, кашлянул.

– Ты, Виктор, не обижайся. Мне в помощь не умный требуется, а совсем наоборот. Чтобы вещи таскал и, если надо, мог бы кого придушить. Вроде Саши Поскребышева, который инструктор…

– Товарищу Вырыпаеву обижаться незачем, – перебил его хриплый бас. – А вот я, между прочим, могу.

Ольга Зотова отложила газету и неспешно встала. Ротный, так и не договорив, умолк, но рот закрыть отчего-то позабыл.

– Чего ж это получается, товарищ Тулак? Дискриминация по половому признаку или, может, политическое недоверие?

Бывший замкомэск оглядела комнату, погладила «ремингтон» по черному боку, затем нагнулась и без особых усилий подняла стул за ножку.

– Могу до окна добросить. И в окно тоже могу.

– Не возражаю, – одобрил альбинос, по-прежнему изучая документ.

Семен Тулак, убедившись, что помощи ждать не от кого, поспешил слезть со стола. Зотова стояла недвижно, как вкопанный в землю рельс. Массивный старый стул в ее руке еле заметно подрагивал.

– Между прочим, товарищ Тулак, меня ко всякому начальству запускать очень полезно. Поговорят со мной малехо – и добреть начинают. Я в эскадроне пленных всегда лично потрошила.

Семен обреченно вздохнул:

– Вы это… Вначале стул на место верните.

* * *

Вечер выдался неожиданно теплым. Тучи ушли, освобождая небо, и первые звезды робко взглянули на усыпанную желтыми огнями Столицу. Прожектор, установленный на одной из башен Главной Крепости, равнодушно поводил белым оком, освещая мокрый скользкий булыжник.

Поручик никуда не спешил и решил прогуляться вместе с краскомом. Не без задней мысли – хотелось кое о чем договорить. Командир РККА возражать на стал, и они, не слишком торопясь, обогнули черную громаду Покровского собора.

– Говорят, скоро снесут, – краском кивнул на неразличимые во тьме шатровые маковки. – Демонстрациям тесно.

– Не удивлюсь, – как можно равнодушнее бросил поручик.

Остановились, помолчали. Первым заговорил батальонный:

– А я, знаешь, и сам ехать не собирался. У меня завтра встреча, важная или нет, еще не знаю. Игнатишина из Цветаевского музея помнишь? Я в его фонде свой номер телефона оставил, но не служебный, а который в общежитии. Вчера позвонили. Кто-то меня очень хочет видеть.

– Револьвер возьми, – посоветовал Семен Тулак. – Рисковые мы с тобой все же ребята… Кстати, в этом деле, про амеб которое, упомянуто постановление ЦК по науке от января 1920-го. Якобы секретное. Слыхал о таком?

– Читал, – усмехнулся Виктор Вырыпаев. – В одном из документов есть упоминание. Постановление от 20 января 1920 года «Об осуждении практики злоупотребления некоторыми видами научных работ».

– Ну и название, язык сломать можно. Как ты его запомнил?

– А у меня память тоже фото… фотографическая. Ну, будь готов!

– Всегда готов!

4

Револьвер, табельный «наган», бывший батальонный сдал при демобилизации вместе со всем прочим стреляющим железом. Последние полгода службы он таскал с собой целую коллекцию – от весьма популярного на фронте «германца» – «маузер номер два» 1908 года, до куда менее известного японца «хино». Поразмыслив, Виктор из всего этого богатства оставил себе «браунинг» 1900 года, легкий, удобный, практически безотказный, к тому же высочайше рекомендованный офицерам армии и флота для ношения вне строя. С регистрацией проблем не было – членам РКП(б) не только разрешалось, но даже предписывалось иметь личное оружие.

Теперь пистолет лежал во внутреннем кармане. Чтобы извлечь его оттуда, достаточно было расстегнуть один крючок на шинели.

– Алло? Барышня, благоволите номер…

Как все предусмотрительные люди, Вырыпаев обеспокоился всеми возможными мелочами. На службе был взят отгул под вполне приличным предлогом – необходимостью визита к лечащему врачу. Разрешение на оружие Виктор захватил с собой, равно как «непробиваемое» удостоверение Центрального Комитета. Для пущей перестраховки телефонировал он из общежития, но не своего, а соседнего.

Номер телефона Вырыпаеву продиктовал коллега покойного Игнатишина. Звонить было велено между десятью и одиннадцатью утра.

Соединили сразу, и батальонный принялся считать гудки. Второй… пятый… седьмой. Щелчок. Он ждал привычного «Слушаю» или «Алло», но трубка молчала. Подождав немного, альбинос попробовал сам:

– Алло! Здравствуйте, мне по этому телефону…

– Здравствуйте!

Голос был женским. От неожиданности Виктор даже не сообразил, кто с ним заговорил – девушка или старуха.

– В музее вы назвали свою фамилию…

– Вырыпаев, – заторопился батальонный, – Виктор Ильич Вырыпаев.

Он хотел было назвать и место работы, но вовремя сдержался. Поминать по городскому телефону Центральный Комитет было небезопасно.

– У вас должна быть особая примета.

Кажется, та, что на другом конце провода, не слишком молода. Или, внезапно подумалось, после серьезной болезни.

– Так точно! – альбинос невесело усмехнулся. – На лице справа. А еще у меня белые брови, на мне офицерская шинель и фуражка. Но если вы изволите назначить встречу, то имейте в виду, что Столицу я знаю плохо.

Трубка вновь умолкла. Виктор хотел предложить рандеву на одном из вокзалов, где легко укрыться от чужих глаз, однако неизвестная заговорила первой.

– Возле Ваганьковского кладбища. Напротив входа, где продают цветы и венки. Через час быть сможете?

Виктор вспомнил забитые людьми столичные трамваи, затем прикинул, что лишний червонец на извозчика у него найдется, и решительно выдохнул.

– Буду.

В хитросплетениях улиц и переулков Столицы Виктор действительно разбился скверно. Однако о городе знал немало – читал, а еще больше слышал. По странному совпадению пару дней назад ему рассказывали именно о Ваганьково. Сосед по коридору, молодой «опер» из уголовного розыска, пригласил на прощальную вечеринку по случаю грядущего переезда в отдельную комнату ведомственного дома. Пили крепко, трепались обо всем подряд. Сыскарь, приняв свои законные, принялся рассказывать жуткие байки из столичной криминальной жизни. Ваганьковское кладбище поминалось им постоянно, даже чаще, чем легендарная Хитровка.

«На базарчик, который у входа, попадете – ничего не покупайте. Там все из могил, даже мясо в пирожках. И на самом кладбище осторожней будьте, не то пирожками станете».

Как на грех, первым, кого увидел Виктор, расплатившись с извозчиком, оказалась дебелая бабка с огромным железным подносом. «Пирожки горячие-е-е! С мясом, с требухой, с горло-о-о-ом! Повкусней, чем при старом режиме-е-е!..» Батальонный невольно вздрогнул и поспешил пройти дальше, в печальный ряд, где торговали венками. Если верить всезнающему оперу, все они были краденные, только что из-за желтой кладбищенской стены. Чуть дальше находился небольшой «толчок», где по воскресеньям, по утверждению все того сыскаря, продавали снятые с покойников костюмы, обувь, включая пресловутые белые тапочки, и даже детские игрушки. Мысленно ругнув говорливого милиционера, Виктор, прикинув, сколько пирожков получится из отставного командира РККА, на всякий случай расстегнул крючок шинели.

– Вы – Виктор Вырыпаев?

Голос прозвучал справа, и альбиносу пришлось повернуться, чтобы увидеть незнакомку.

– Да, это я.

Он ошибся, хотя и не сильно. Женщине было около тридцати, выглядела же она еще старше. Густая, не слишком удачная косметика на бледном худом лице, больше похожая на театральный грим, приталенное черное пальто, круглая шапочка с узкими полями, тоже черная, как и сумочка из крокодиловой кожи. На темной ткани пальто, чуть ниже воротника – большая бронзовая брошь. Бабочка-махаон, два красных камешка, два синих.

– Если вы из ГПУ, разговор у нас не получится.

Темные глаза смотрели настороженно и недобро. Виктор прикинул, что доставать удостоверение среди шумной толпы не слишком удобно. Кроме того в музее знают место его службы. Тогда к чему вопрос?

– Свои бумаги я вам покажу позже. Но у сотрудников Госполитуправления могут быть любые документы. Решайте сами.

Женщина немного подумала, сжала губы.

– У меня нет выбора. Встретимся у входа в кладбищенскую церковь. Я пойду первой.

Через мгновение ее уже не было. Батальонный остался на месте, прикидывая, не разумнее ли немедленно вскочить на подножку проезжающего мимо трамвая. Пирожки не пирожки, но места здесь и впрямь непростые. Еще бы знать, за что рискуешь…

За кладбищенскими воротами было мокро и грязно. Кое-где лежал почерневший ноздреватый снег, мраморные лица могильных ангелов казались печальными и вместе с тем равнодушными. Мертвым не было дела до живых.

Внезапно молодой человек ощутил странную неуверенность. Он не верил в бога, не обращал внимания на приметы, Смерть же воспринимал просто как границу между «я еще» и «меня уже». Большое кладбище посреди города было для него огороженным забором пространством, где в самом неудачном случае можно обратиться в начинку для пирожков. Но в эти минуты холодное безразличие мертвых надгробий показалось ему слишком нарочитым, пугающим. Смерть словно затаилась в ожидании неосторожной жертвы. Еще один шаг, еще одно влажное от сырости надгробие, еще одно старое облупившееся фото. Мертвые лица, мертвая улица, мертвый город.

Некрополис…

Незнакомку он встретил прямо на аллее.

– Возле церкви слишком людно, – женщина поморщилась и без особой нужды поправила бабочку-брошь. – Я не сильна в конспирации. Сейчас мы свернем куда-нибудь в сторону, и вы покажете документы.

Возле очередного мраморного ангела, спрятавшегося за густой чугунной оградой, она остановилась и молча протянула руку в черной перчатке. Вырыпаев, тоже не сказав ни слова, достал лист восковой бумаги с грифом Центрального Комитета. Читала она долго, затем, вернув документ, внезапно посмотрела прямо в глаза:

– Товарищ Ким курит?

– Трубку, – вздохнул Виктор, решив ничему не удивляться. – При мне не курил, но упомянул табак «Autumn Evening».

Незнакомка кивнула:

– Хорошо. Меня зовут Доминика. Я сестра Георгия Васильевича Игнатишина. Имени не удивляйтесь, матушка удружила – назвала в честь подруги детства.

– Очень приятно, – Вырыпаев коротко поклонился. – Если честно, меня удивляет совсем иное. К чему такие сложности? Если вам нужен товарищ Ким, обратились бы прямо к нему.

Ответом был изумленный взгляд.

– Простите, как? Постучаться в ворота Спасской башни? Георгий надеялся, что письмо в ваш Научно-промышленный отдел не станут перлюстрировать, особенно если его напишет Вася Касимов.

– «Рисурс», – вспомнил альбинос, – «Енергетический и прочий рисурс». Надпись на конверте – условный знак?

– Условный? – Доминика удивилась еще больше. – Конечно, нет. Мы просто хотели дать знать товарищу Киму. Его телефон наверняка слушают, личную почту читают, оставалось написать прямо в отдел. Но мы ошиблись. Вы пришли слишком поздно, Георгия убили, Василию едва удалось бежать. А главное, эти уже все знают. Надеюсь, хоть сейчас их здесь нет…

– Их? – не выдержал Виктор. – Доминика, чекисты подчиняются Центральному Комитету, выполняют его распоряжения…

– И вы в это верите? Господин Вырыпаев, не кажитесь излишне наивным, иначе мои подозрения только укрепятся. Поторопитесь, у нас не так много времени.

Доминика кивнула в сторону узкой длинной аллеи и, не дожидаясь своего спутника, пошла первой. Виктор мысленно отметил «господина» и поспешил вслед за женщиной. Странное дело! В который уже раз его упрекали в излишней наивности, причем совершенно зря. ГПУ – «Господи, Помоги Убежать!» – стало всеобщим пугалом, ничуть не меньшим, чем его славный предшественник «Всякому Человеку Капут». Но щупальца не действуют отдельно от мозга.

Однако очень скоро молодой человек стал думать совсем о другом. Аллея была совершенно пуста, и он вновь ощутил холодное равнодушное дыхание Некрополиса. Желтые прошлогодние листья под ногами, рыжая ржавчина старых оград, почерневшие остовы цветов на грязном камне… Небытие выглядело слишком материально, выпукло, и бывший батальонный внезапно подумал, что пугающая всех Смерть вовсе не подводит конечный итог. За чертой «меня уже нет» существует еще что-то, трудноуловимое, но вполне реальное…

– Пришли!

От неожиданности Вырыпаев вздрогнул. Затем опомнился, с силой провел ладонью по лицу, прогоняя бредовые мысли, попытался улыбнуться.

– Вот и хорошо. А куда пришли?

Доминика молча кивнула в сторону огромного серого склепа, издали напоминавшего часовню. Над высокой железной дверью теснились затейливые церковнославянские литеры, в небольшой круглой нише грустил коленопреклоненный ангел с отбитым крылом. Покосивший на крест на обитом медью куполе, осколки витражных стекол в черных оконных глазницах, мраморная доска со следами исчезнувшей позолоты…

Слева и справа от входа – каменные кресты. Почетный караул.

Наваждение сгинуло. Виктор привычно оценил обстановку, прикидывая как должны звучать первые пункты Боевого приказа. Итак, противник отступил в самый центр малонаселенного зеленого массива. Низкая видимость, а также отсутствие агентуры резко ограничивает возможности разведки, визуальные данные не слишком определенны. Погодные условия – тепло, очень сыро, почва влажная…

Знакомые, хоть и не слишком уместные в данный момент формулировки, успокоили окончательно. Крючок на шинели расстегнут. Порядок!

– Вы чего-то опасаетесь, Виктор?

Доминика расценила его молчание совершенно иначе. Батальонный не дрогнул лицом. Был «господином», стал «Виктором». Интересно!

– Здесь похоронены давние друзья нашей семьи. Ключ от склепа сейчас у меня, я тут вроде сторожа. Захожу иногда, смотрю, все ли в порядке. Надеюсь, они не обидятся за то, что я спрятала за этими стенами одну ценную вещь. Больше негде, даже в фонде у Гоши… у Георгия Васильевича оказалось небезопасно. Кстати, он был против этого места. Гоша, увы, стал под конец законченным мистиком, толковал о каких-то энергиях, флуктуациях, внематериальных воздействиях. Вася Касимов над ним все время подшучивал, мол, такой ученый человек, и верит в бабкины сказки.

Слова звучали убедительно, но Вырыпаев решил не торопиться. Женщина внезапно стала слишком говорливой. А ведь по делу еще ничего не сказано.

– Давайте сначала, – как можно спокойнее предложил он. – О какой ценной вещи идет речь? Как она у вас оказалась, и почему…

– Мы зря тратим время! – Доминика резко вздернула голову. – Извините, Виктор, но детали – не ваша забота. Сейчас мы зайдем внутрь, мы мне немного поможете, а потом отправитесь прямо к товарищу Киму. Из-за этого прибора уже погибли люди. Его привез в Россию, в Петроград, один хороший человек, ученый. Передать не успел, его убили вместе со всей семьей. Прибор похитили, но наши друзья сумели его вернуть. Теперь не стало Гоши, за мною уже следят… Чего мы ждем?

Она вновь кивнула на склеп и прошла вперед, к серым ступеням. На миг задержалась возле одного из крестов-караульных, постояла, зябко повела плечами. «Правый, – без особой нужды констатировал Вырыпаев, – чуть пониже того, что слева».

* * *

Ключ оказался огромным, чуть ли не в локоть размером. Молодой человек прикинул, где Доминика его прятала. В сумочку едва ли влезет.

– Помочь?

Женщина покачала головой, поглядела вверх, на маленькую металлическую иконку, укрепленную над дверью, но креститься не стала. Вставила ключ, провернула.

Замок угрожающе заскрипел, но открылся сразу. Из-за приоткрывшейся двери пахнуло густым духом тлена.

– А вот теперь помогите. Петли давно не смазывали.

Альбинос кивнул и решительно взялся за массивную стальную скобу, заменявшую дверную ручку. К его удивлению, тяжелая створка отворилась почти бесшумно. И сразу же потемнело – чернота за порогом склепа выплеснулась наружу, затопляя ступени. Гнилостный запах стал сильнее и резче. Только сейчас Вырыпаев осознал, куда придется зайти. Нет, не зайти – «сойти под могильную сень».

– Фонарик есть? – с излишней бодростью в голосе поинтересовался он.

– Нам все будет видно, – нетерпеливо бросила женщина. – Там окна. Пойдемте!

За порог она шагнула первой. Батальонный ощутил нечто вроде запоздалого приступа стыда. Фонарик ему подавай! Еще бы прожектор потребовал.

– Иду!

В склепе действительно оказалось не слишком темно. Из разбитых окошек под потолком сочился бледный дневной свет, к тому же дверь оставалась открытой – четкий белый четырехугольник в густой раме из тьмы. Оглянувшись, Виктор впервые пожалел, что пошел на кладбище один, однако тут же вспомнил, что аллея совершенно пуста, бояться нечего, вдобавок он вооружен.

– Ну, что тут?

Вопрос показался явно лишним. Под могильной сенью были могилы – несколько серых запыленных плит, врезанных прямо в пол. Надпись на ближайшей оказалась тоже на церковнославянском, как и та, что была над входом, но внизу стояла понятная дата – «1899». Плит было пять, четыре большие, одна совсем маленькая. Шестая могила находилась в дальнем углу – громоздкий беломраморный саркофаг. Гладкие стенки, гладкая крышка. Ни букв, ни цифр, ни креста.

Вдоль стен темнели венки – старые, полусгнившие, осыпавшие пол желтой мертвой хвоей. Убирать их почему-то не стали, оставив распадаться в сыром сумраке склепа. Тлен к тлену…

– Нужно отодвинуть крышку. Помогите, мне одной не справиться.

Негромкий голос отозвался гулким нежданным эхом. Доминика уже стояла возле саркофага, положив руку на пыльный камень.

– В прошлый раз этим занимался бедный Гоша. Упокой его…

Она поднесла руку ко лбу, но креститься вновь не стала – как и поминать Творца. Виктор вздохнул и решительно шагнул вперед. Он ждал ледяного холода, но камень оказался неожиданно теплым. Мрамор словно сопротивлялся, не желая поддаваться могильной сырости. Сухая едкая пыль облепила пыльцы.

Доминика тоже коснулась крышки, задержала на мгновение ладонь.

– Сдвигаем влево, в сторону входа. По счету «три».

Пристроил пальцы поудобнее, на остром каменном ребре, Виктор запоздало вспомнил, что такие нагрузки ему ни к чему. Еще пару лет назад он, не задумываясь, разобрался бы с плитой без всякой женской помощи. Камень не казался слишком толстым, навалился, пару раз толкнул – и всех дел. Но война обошлась дорого. Изуродованное лицо, слепой мертвый глаз, строжайший запрет поднимать тяжести, бегать, курить и даже читать больше двух часов подряд. К тому же на левую, сложенную из кусочков кисть, надежды было мало. Врач, к которому он сегодня не попал, в их прошлую встречу особо оговорил все эти запреты. «Берегите себя, товарищ командир. Крепко берегите!»

Но отступать было поздно. Гражданина Игнатишина, подсобившего своей сестре в прошлый раз, уже не позовешь.

– Раз, два… Три!

Первый толчок не дал результата. Плита даже не шевельнулась, зато в ушах зазвенели невидимые колокольцы, а свет, и без того неяркий, резко пошел на убыль. Вырыпаев сжал зубы, на миг оторвал ладони от камня.

– Еще! Раз, два…

Внезапно звон колокольцев сменился пароходной сиреной. Полутьма склепа вспыхнула ослепительным белым огнем, и Виктор Ильич Вырыпаев почувствовал, что падает. Он ничуть не удивился, запоздало выругав себя за ненужное гусарство. Странным было другое. Падал он очень медленно, неспешно, успев за это время не только осудить свое легкомысленное поведение, но и совершить множество поступков.

Прежде всего он бросил взгляд в сторону входной двери и заметил две узкие черные тени. Они не очень походили на людей, однако думать было некогда, и батальонный привычно бросил руку за отворот шинели. Незваные гости отреагировал мгновенно.

– Они!

– Ты – офицера, я – девку.

Голоса тоже не слишком напоминали живую человеческую речь. Молодой человек даже подумал, что слышит старую граммофонную запись. Почему-то увидалась огромная черная пластинка, и две острые иголки, направленные прямо ему в сердце.

Потом он увидел пули – совсем близко, у самого ворота шинели. Кажется, он еще нажал на спусковой крючок, раз и другой – и поразился, тому, что все-таки успел выхватить «браунинг».

Наконец, он упал. Но даже тогда сознание погасло не сразу. Виктор успел почувствовать, что с ним сейчас произойдет что-то очень важное. Он вспомнит… Нет, он забудет!..

* * *

– Господь милостив к бунтовщикам и разбойникам, потому как сам вырос на Хитровке. Сам свинец заливал в пряжку, сам варил кашку. Этому дал из большой ложки хлебнуть, этому из ложки поменьше, но два раза, а этому со дна котелка дал черпнуть. Сам бродит, ходит, голодный, но довольный, на крышу залезает, голубей гоняет…

Ему пели колыбельную – негромко, сухим старушечьим голосом, почти не разделяя слов. Напев был незнакомый, слегка заунывный, более походивший на плач. Колыбельная… Сон манил, звал укрыться черным одеялом беспамятства, но странные слова не пускали, заставляли держаться за острый край тяжелой могильной плиты…

– Соседней яблони яблоки кислые, сами на ладонь просятся – Господь через забор лезет, морщит переносицу, а тут Ванька Каин – жадный, сорок лет в обед стукнет, лезет с двустволкой через крыжовник, хрипит, лает. Господь видит такое дело и смело прыгает через Каина, теряет яблоки, они из рубахи как живые катятся, но донёс-таки три-четыре самых кислых, самых вкусных…

Старуха спорила со Сном, не давала уйти, забыться. Виктор не знал, кого слушаться, на чей зов идти. Голос советовал остаться, открыть глаза, но сил не было, а черное одеяло наползало, давило, превращаясь в холодный неподъемный мрамор.

– Потом на обрыве делил на всех поровну, кусали бока розовые, брызгало, будто золотом на закате, а Господь стоит, улыбается, только сердце у него за нас мается, но виду не подаёт – айда купаться! Прямо с обрыва прыгают оборванцы в реку. Господь думает: «вот теперь я всё дал человеку». А человеки плывут, барахтаются, балуются, вечерняя река ленивая такая, небо в лица звездами бросается…

Река и в самом деле была где-то совсем рядом. Широкая, черная, с низкими песчаными берегами. Одеяло-плита внезапно стала челноком, готовым заскользить вниз по течению прямо в клубившийся над водой белесый туман. Уйти, уйти, уплыть…

– …Всё хорошо, хорошо всё, песок тихонько шуршит, под пригорком Вечный Жид, на пригорке Каин – далека дорога, неблизко до порога. А у раба божьего, у мальчонки, глаза сами закрываются, сон начинается, про то, как Господь собрал войско из гвоздя и доски, всех чертей согнал в сарай, спел им песню, баю-бай, а на утро у чертей ни рогов, и ни когтей…

* * *

– Господин Вырыпаев! Господин Вырыпаев! Виктор!..

Еще не открыв глаза, батальонный почувствовал что-то очень твердое под головой, словно он лежал на сумке с ручными бомбами. А еще батальонный учуял запах свежей крови и понял, что его лицо, справа, где шрамы, сильно испачкано.

– Виктор! Да очнитесь же, Виктор!

Глаза открылись легко и так же просто шевельнулись губы.

– Да… Я – Виктор Ильич Вырыпаев. Вы – Доминика, вас назвали в честь подруги матери.

Лицо женщины было совсем рядом, и молодой человек вспомнил, что ему не понравился ее грим. Странно, теперь Виктору так не казалось. Обычное живое лицо, почти без всякого макияжа, только губы слегка накрашены.

Он легко привстал, посмотрел назад и вместо сумки с гранатами увидел другую, знакомую, из крокодиловой кожи. Она и служила ему изголовьем. Ноги слушались плохо, и Виктор поспешил опереться о пыльный мрамор саркофага. Крышка была сдвинута в сторону. Его правое запястье оказалось испачкано кровью, несколько капель попали на серое шинельное сукно.

На лице – тоже кровь. Он не видел, но чувствовал.

– У вас кровь носом пошла, – Доминика покачала головой. – Очень сильно, я испугалась. Надо было сообразить, что вы после ранения…

– Скажите сразу – инвалид.

Вырыпаев поглядел на ровный четырехугольник входа, бросил беглый взгляд на стены. Ни трупов, ни следов от пуль, разве что небольшое темное пятно почти над самым полом. Прежде его, кажется, не было.

– У меня был бред, – равнодушно проговорил он. – Какие-то двое, стрельба. И еще – меня убили.

– Извините!

Ладонь в черной перчатке легла ему на грудь.

– Вы упали, пошла кровь… Я не знала, что делать, звать на помощь некого, мы же на кладбище. Как вы себя чувствуете? Чемодан поднять сможете?

Чемодан? Если Виктор и удивился, то не слишком. Конечно, они же сюда за какой-то вещью. Вещи принято переносить в чемоданах.

– Вот!

Чемодан приземлился у его ног – небольшой, фибровый, с треснутой коричневой ручкой. Вырыпаев подумал, что неплохо бы расспросить странную женщину подробней. Пусть все, что он видел и слышал – бред, но откуда пятно на стене… И пистолет. Он же стрелял!..

Однако переспросить батальонный так и не решился. Чемодан оказался не слишком тяжел, как раз по руке. Виктор подержал его на весу и шагнул к выходу.

Оборачиваться он не стал.

* * *

Прощались прямо на аллее. Женщина явно спешила. Велев передать чемодан товарищу Киму, причем как можно скорее, она зачем-то оглянулась, а затем попросила Виктора отвернуться. Он не стал спорить и принялся смотреть на противоположный конец аллеи. Там было пусто и сумрачно. Кажется, вечер уже близко.

– Прощайте, – донеслось сзади. – К сожалению, вам придется все забыть, Виктор. На время, потом я вас найду. Некоторые тайны слишком тяжелы для людей. Не поворачивайтесь, пока я не уйду. И больше никогда не смейте сюда приходить. Слышите? Никогда!..

Виктор честно подождал несколько минут, затем взял чемодан, но внезапно замер. Что-то не так. То есть, все не так! «Браунинг» пах свежей гарью, три патрона исчезли. Странно, даже в бреду он стрелял только дважды…

Надо было спешить подальше от сырости Некрополиса, но что-то не пускало. Когда он поднимался по ступенькам, то успел заметить…

Крест справа! Тот, что чуть пониже!..

У черного гранитного подножия – маленький серебристый венок, чуть выше две засохшие розы. Их положили давно, вероятно еще осенью, и Время уже превратило цветы в гниющий тлен. Еще выше – фотография в облупившейся рамке, лицо молодое, незнакомое, очень печальное. Надпись – старое сусальное золото. «Киселева Доминика…»

Виктор вытер со лба холодный пот. Подруга матери, вероятно, это она.

«Киселева Доминика Васильевна. 1884–1910»

Имя и отчество совпадали, но в этом не было ничего невозможного. Да, это она – та, в честь которой назвали его странную знакомую. Вырыпаев решил, что пора уходить, но тут его взгляд скользнул выше.

…Над золотыми буквами распростер крылышки вырезанный в твердом граните махаон. Неведомый мастер украсил изображение маленькими огоньками. Два красных камешка, два синих…

Глава 5. Сеньгаозеро

1

– «Звените струны моей гитары, мы отступили из-под Самары!» – немелодичным басом пропела Ольга Зотова, скользя взглядом по приближающейся станционной платформе. – А вот и ГПУ! Не по нашу ли душу, товарищ Тулак? «Ах, шарабан мой, американка!..»

Семен не без опаски покосился на свою спутницу. Зотова пела всю дорогу, делая лишь небольшие перекуры. Время от времени спохватывалась, обещала прекратить, но вскоре вновь принималась за свое. Слушать ее было жутковато, однако имелась и польза. В Шатуре, где довелось заночевать, комендант местного железнодорожного общежития уперся, не желая предоставлять комнату сотрудникам «чужого» ведомства. Замкомэск запела про гимназистку, и на втором куплете вопрос был решен.

Иногда, желая разнообразить репертуар, Зотова принималась за романсы. Случайные попутчики бледнели и отступали в глубину вагона.

И вот станция Черусти. Название звучало тревожно, к тому же мелькнувшая на платформе шинель с зелеными «разговорами» свидетельствовала о том, что кавалерист-девица совершенно права. Семен мог лишь удивиться. В телеграмме Научпромотдела содержалась обычная в подобных случаях просьба о «всяческом содействия». Не иначе, таковое им решили оказать сотрудники популярного ведомства. Бояться было совершенно нечего, но бывший ротный все же насторожился. Рядом с серой шинелью он успел заметить другую, цвета маренго. Милиция? А она зачем?

Резкий толчок, короткий гудок паровоза. Поезд, отчаянно заскрипев, остановился.

– Все на выход, бодро, весело, хорошо! – пробасила товарищ Зотова, подхватывая чемоданчик своего спутника. Собственное ее имущество уместилось за плечами в солдатском вещевом мешке. Семен не стал спорить, хоть и чувствовал немалое смущение. Денщиков он никогда не держал, к тому же бравый замокомэск, как ни крути, была нежного полу.

На платформу представительница нежного полу спрыгнула первой, ненавязчиво поддержала своего спутника под локоть, помогая сойти, затем быстро оглянулась.

– Ага! Уже шагают. Вы, товарищ Тулак, слабины в разговоре не давайте. Они как собаки, наглость и силу уважают.

К ним действительно приближались двое: высокий в шинели серой и маленький в шинели темной, цвета маренго. Высокий был при «маузере», на боку у маленького нелепо смотрелась тяжелая шашка.

Семен поправил бесполезную правую руку в кармане, вспомнил, где спрятаны документы и решительно шагнул вперед.

– Здравия желаю! Вы из Столицы? Товарищ Зотова и товарищ Тулак? Разрешите ваши удостоверения.

Спрашивал высокий, в шинели с зелеными разговорами и темно-синем суконном шлеме. Ротный уже собрался достать бумаги, но не успел.

– Мандат на право проверки! – мрачным голосом проговорила Ольга Зотова. – Заодно и представьтесь. Не будем нарушать, товарищи.

Высокий недоуменно моргнул, зачем-то поглядел на маленького. Тот моргнул в ответ.

– Оперуполномоченный ГПУ Синцов. Со мной участковый инспектор Громовой.

Вдвоем они смотрелись странно. Синцов был плечист, хмур и бледен, милиционер, напротив, тонок в гости, рыж и весь засыпан веснушками.

– Мандаты, товарищ Зотова, на прошлой войне остались. Удостоверение могу показать.

Взаимное изучение документов прошло чинно и даже церемонно. Наконец, оперуполномоченный удовлетворенно кивнул.

– Порядок! Не удивляйтесь, товарищи. Мы не просто бдительность проявляем, тут случай особый… Товарищ Громовой, возьмите вещи у нашей гостьи.

Инспектор потянулся к чемодану.

– Отставить! – коротко бросила Зотова, и товарищ Громовой отдернул руку. Оперуполномоченный усмехнулся и взял чемодан сам. На это раз комэск не возражала.

– Предлагаю пройти в буфет. Не Столица, но пристойно позавтракать вполне можно. Заодно и поговорим. Кстати, мы недавно конфисковали большую партию самогона. Не желаете поучаствовать в экспертизе?

В станционном буфете не было ни души. Буфетчик, принеся требуемое, внял ясному намеку и тоже поспешил исчезнуть. Ничто не мешало разговору.

– Картофельный, – безошибочно определила Ольга Зотова, ставя пустой стакан на столик. – Мы такой в госпиталь отправляли для медицинских надобностей. Но ничего, бодрит. Чуть позже я бы повторила, если поддержите.

Непьющий после ранения Семен поглядел на нее с немалым уважением. Местные товарищи закивали, твердо обещая содействие. Ротный понял, что пора переводить разговор в деловое русло.

– Гелиотерапевтический санаторий «Сеньгаозеро», – прокашлявшись, начал он. – Нам, собственно, туда.

– Так точно, – усмехнулся Синцов. – Аккурат в Шушмор. Лучше, как говорится, поздно, чем никогда.

– Поздно? – не понял Тулак.

– Шушмор? – удивилась Зотова.

* * *

Когда в тревожном 1918-м из Столицы пришло сообщение о предстоящем строительстве в уезде важного научного объекта – санатория для интенсивного оздоровления трудящихся с использованием передовой науки – гелиотерапевтики, местные власти вначале не поверили. До того ли? Средств не осталось даже на сельские больницы, надвигалась эпидемия тифа, к тому же хватало хлопот с работами на Шатурской электрической станции. Председатель уездного Совета был командирован в центр для разъяснения, вернулся – и еще более запутал дело. Ему, как и всему местному руководству, велено было не вмешиваться и не интересоваться, ограничившись «оказанием всяческого содействия».

Скорее появились и строители. Быстро объехав весь уезд, они известили Совет, что для возведения объекта будут использованы старые корпуса стекольного завода братьев Бибиковых. Местные ахнули, но спорить не решились. Столичному начальству виднее. Решили сунуться прямиком в Шушмор – значит, так тому и быть.

– Гиб-блое место, – пояснил участковый. – Сам я родом из Пустоши, это в-верстах к трех на юг. Шушмор – речушка такая, мелкая, курица вб-брод перейдет. А по ней и м-место назвали. Г-глушь, т-торфяники, и вообще.

Бедняга слегка заикался, преодолевая несогласные с ним согласные.

Как выяснилось, дело все же не в болоте. Местность была вполне проходимой, даже проезжей. Недалеко пролегал Коломенский тракт, от него ответвлялись несколько грунтовок, одна из которых вела прямиком к заброшенному предприятию. Лет двадцать назад тульские скоробогачи Бибиковы соблазнились высоким качеством местного песка и начали возводить завод. Ничего не получилось. Рабочие шли на службу неохотно, а потом и вовсе принялись разбегаться. Всему виной был Шушмор.

– Разбойники там гужевались, – вступил в разговор оперуполномоченный. – По-нынешнему если – бандиты. Шайка небольшая, но отчаянная. Землянки посреди торфяников понастроили, чтобы прятаться ловчее, а ночами прохожих резали.

– Труп в т-трясину – и поминай, как звали, – подхватил товарищ Громовой. – Народ у нас темный и п-пуганный, сразу про леших да чертей ск-казки сочинять принялся. Н-несознательный – ужас.

Разбойники ушли, но слава осталась. Завод пришлось забросить, дорога заросла сорняками, но приезжих из Столицы это ничуть не испугало. Их вполне устраивала глушь, торфяные болота и малолюдье. Строительство шло быстро, причем работали не местные, а чужаки. По слухам, среди них было немало китайцев и даже индусов, застрявших в революционной России со времен империалистической войны. Немногих любопытных отваживала охрана, вначале латыши, а затем подразделения ЧОН. Они и остались сторожить санаторий. На грунтовке разместили кордоны, перекрыли лес, пускали же только по особым мандатам. Главным был некий суровый товарищ, которого местные власти боялись пуще столичной инспекции.

– Зверь-человек, – рассудил участковый. – Чистый К-колчак!

– «Мундир английский, погон российский…», – негромко пропела товарищ Зотова на мотив все того же «Шарабана».

– Погон, кажется, французский, – попытался уточнить гэпэушник, но кавалерист-девица и бровью не повела.

– У французов, товарищ Синцов, погоны в полном отсутствии. Сама видела, когда «пуалю» под Херсоном рубала. Так что погон российский, а вот табак действительно японский. «Мундир сносился, погон свалился, табак скурился, правитель смылся! Ах, шарабан мой, американка!..»

По этому поводу возникло мнение, что экспертизу самогонного конфиската следует продолжить. Семен чувствуя, что разговор медленно, но верно уплывает явно не туда, поспешил уточнить главное. Что такое Шушмор, уже понятно. Но почему – поздно?

Местные переглянулись.

– Так мы же писали, – удивился Синцов. – Я – по своему начальству, товарищи из укома – по партийному, прямо в Столицу. Не знаете разве?

Настало время переглядываться гостям.

Санаторий «Сеньгаозеро», названный по имени ближайшего водоема, открылся в сентябре 1918-го, как раз в день взятия Казани. Шум, вызванный строительством и нашествием чужаков, постепенно стих. Строители частью уехали, частью же были переброшены на возведение Шатурской электрической станции. Служащие и пациенты санатория вели себя тихо, не выходя за пределы охраняемой зоны. Слухов конечно же, хватало. Жители окрестных деревень, помня мрачную славу Шушмора, шептались, что за высоким санаторным забором творится невесть что. То ли мыло из людей варят, то ли, напротив, из мыла таковых лепят, электричеством оживляют и пускают бродить по болоту.

Ездили в санаторий нечасто, еще реже в «Сеньгаозеро» пускали местных. Побывавшие там, главным образом, врачи из уездной больницы, на расспросы отвечали односложно. Никаких особых чудес в санатории нет, лечат в нем «квелых» – ослабленных голодом детей и подростков, зато оборудование новейшее, иностранное. Главный же, Зверь-человек, он же Колчак – известный ученый, физик и врач. Фамилия у него его немецкая, а потому несколько подозрительная, зато имя-отчество вполне свои, русские.

Владимир Иванович Берг.

– Он самый, – кивнул Семен Тулак. – Так в чем вопрос, товарищи? Нам этот Берг и требуется.

– Т-так уехали же! – развел руками рыжий. – В-все! Д-две недели назад.

Федя Громовой вернулся с фронта в 1920-м. Работать участковым согласился сразу, тем более места были знакомые, считай, родные. Служба поначалу не казалось трудной. Ни в деревни Пустошь, ни в окрестных лесах ничего подозрительного не гнездилось. Разбойники давно вывелись, дезертиры потянулись в уезд, прослышав про амнистию, классовых же врагов уконтропупили еще в 1919-м. Из всех бед – только «фулюганы» да самогонщики. С подобной публикой бывший фронтовик, несмотря на малый рост и веснушки, разбирался без особого труда. В общем, всё путем – если бы не Шушмор.

Для начала участкового задержала охрана. Возмущаться не дали – обезоружили и уложили носом в траву, продержав так до прихода смены. Жаловаться отсоветовали, более того, предупредили, что в следующий раз пристрелят на месте. Рыжий внял и с тех пор обходил кордоны стороной. Глазастый парень успел заметить, что форма у бойцов похожа на ту, что носят Части особого назначения, но все же иная. Петлицы черные, однако вместо привычных букв «Ч.О.Н.» иные – «Ч.С.Р». Нагрудного знака нет, и нашивка на рукаве непохожа.

Глубже вникать Федя не стал, решив держаться от «Сеньгаозера» подальше. Получалось не всегда. Дважды объявляли тревогу. Бойцы с черными петлицами прочесывали лес и окрестные села. Что искали, неведомо, но страх наводили немалый. По избам шептались, что «мыльные люди» из таинственного санатория, взбунтовавшись, устроили массовый побег. Участковый на провокационные слухи не реагировал, но сам терялся в догадках.

Постепенно к санаторию привыкли. В начале 1920-го Зверь-человек Владимир Берг посетил окрестные деревни, встретился с любопытствующим народом и прочитал лекции про безграничные возможности современной медицины. Люди мало что поняли, но к «Колчаку» подобрели. Врачи из санатория начали объезжать уезд для обследования больных и даже здоровых, называя это мудреным словом «диспансеризация». Лекарства давали бесплатно. А прошлой осенью обитатели родной для Феди Громового Пустоши смогли лично познакомиться с «мыльными людьми». Группа выздоравливающих из «Сеньгаозера» добровольно вызвалась помочь на покосе инвалидам войны и солдатским вдовам. Ребята и девушки выглядели здоровыми, веселыми и ничуть не «квелыми». Если что и смутило, так их странный «арапский» загар.

Все кончилось месяц назад, в феврале. Местные уже знали, что поздней осенью большая часть обитателей санатория перебирается на юг, в теплые края. Так было и теперь, но среди зимы начали собираться в дорогу все остальные. Из уезда подкатили рычащие американские грузовые авто, у крестьян мобилизовали подводы, и к началу марта санаторий опустел. Охрану сняли не сразу, однако неделю назад исчезла и она. «Сеньгаозеро» опустело.

– Оно, конечно, сп-покойнее стало, рассудил участковый. – Но грустно, как-то. Об-бжились привыкли.

– Это вам, товарищ Громовой, спокойнее, – Синцов неодобрительно покачал головой. – А кому и расхлебывать придется. Санаторий-то ни по каким документам Наркомздава не проходил. И деньги шли непонятно откуда.

«Смета расхода выделенных по спецсчету средств за 1922-й год…» – вспомнилось Семену.

– …Мы это знали, но приказ имели – не вмешиваться и вредные слухи пресекать. А теперь из Столицы бумага прикатила, расследование будет. Кто крайним окажется? Неужто тот, кто честно приказ выполнял?

При этих словам оперуполномоченный многозначительно взглянул на гостей.

– У нас так в Курске было, – хриплым басом заговорила товарищ Зотова. – В сентябре 1919-го. Город крепко держали, одних бронепоездов восемь единиц имелось. А из штаба, с самого верха, приказ: отступить, сохраняя живую силу, причем немедленно. Отступили, все бросили, а потом – трибунал. И начдив наш погорел, и комиссар, и даже кто поменьше. Потому я приказы глупые никогда не сполняла. Что так трибунал, что этак, но пусть уж лучше за успех судят, чем наоборот.

Мрачный гэпэушник Синцов после этих слов стал еще мрачнее. Участковый же, напротив, не думал унывать.

– За что т-трибунал? Порядок на вверенной м-местности обеспечили? Об-беспечили. Сигнализировали наверх? Так точно, т-телеграммы регулярно слали. Г-главное, квитанции с почты не п-потерять.

Семен Тулак слушал вполуха, не пытаясь возражать. Оптимист Громовой напрасно надеялся на почтовые квитанции. Подвернешься под горячую руку, назначат крайним – и поедешь на Чукотку мох топтать, как и обещал комиссар Лунин. Ротный уже трижды успел пожалеть, что не послушался строгого начальника из ЦКК. Что теперь они скажут в Столице? Съездили впустую, зря потратили казенные средства, людей переполошили. Это в самом лучшем варианте.

Но может быть и хуже. Техгруппа опять опоздала, как и с погибшим Игнатишиным. Обитатели «Сеньгаозера» начали собираться в дальний путь как раз в те дни, когда история с таинственным санаторием заинтересовала Центральный Комитет. «Случайностей не бывает, учтите – особенно в нашем деле». Товарищ Ким словно в воду глядел.

А еще цыганистый помнил о красных амебах с ложноножками, фотосинтетических пигментах и работах выдающего русского биолога Михаила Семеновича Цвета. Нет, товарищи, не все так просто!

Между тем, на столе вновь появилась бутыль с самогоном. Оперуполномоченный, уже не скрываясь, предложил данный конфискат уничтожить, затем перейти в более удобное место для продолжения, а наутро совместно набросать отчет. Судя по всему, в этом и состоял его боевой план.

– Мы к окопам подходили,

Каждый место занимал.

– Тише, братцы, размещайтесь,

Чтобы Врангель не слыхал.

Выразительно пропела товарищ Зотова, вертя в пальцах пустой стакан. Милиционер понял намек и взялся за бутыль. Синцов пододвинулся поближе, явно готовясь присоединиться.

– Пулеметы затрещали,

Нельзя голову поднять.

Очень много там убитых,

Нужно трупы подбирать.

Шлеп! Недвижная правая ладонь ротного упала на стол.

– Когда выезжаем? – поинтересовался Семен Тулак.

* * *

В Пустошь отправились двумя подводами. Ехать предстояло не один час да еще по вязким мартовских проселкам, поэтому лошадей решили не перегружать. Разместились по двое: милиционер с ротным и товарищ Зотова с неразговорчивым бородатым мужиком, отзывавшимся на «дядька Никифор».

Оперуполномоченный остался на станции, сославшись на неотложные дела. Никто этим не огорчился.

– Н-но, м-мертвая! – взмахнул вожжами в воздухе Федя Громовой, и маленький караван тронулся.

Станция осталась позади. Дорога стелилась через негустой березняк, перемежаемый плоскими пятнами торфяников. Снег еще не сошел, почерневшие ноздреватые сугробы сползали к самой грунтовке. Лошади не без труда преодолевали грязь, и возницам приходилось взбадривать их вожжами. Ответом было полное обиды ржание. Низкое серое небо спустилось, казалось, к самым вершинам берез, время от времени сочась холодным мелким дождем.

Ольга Зотова удобно устроилась на сене, подложив под голову вещевой мешок. Легкая тряска убаюкивала, тяжелые тучи укрывали, словно мягкое пушистое одеяло. Девушка достала из кобуры кисет, немного подумала, спрятала обратно, улыбнулась.

Поглядела на возницу.

– Санитарам не под силу, —

Много раненых бойцов:

Кто с простреленной рукою,

Кто с оторванной ногой.

Спина в тулупе дернулась. Товарищ Зотова, вновь усмехнувшись, резко привстала:

– Дядька Никифор! А давно разбойники из Шушмора убрались?

– Ась?

Девушка немного подождала, но продолжения не последовало. Бывший замкомэск закусила губу.

– Знаешь, у нас в разведотделе пленных сыромятной плетью по филейным частям пользовали, чтоб на допросе не запирались. А мне вот не нравилось, хлопотно оно и долго. Я иначе делала. Берешь пулеметный шомпол, на огне докрасна калишь…

Спина вновь дрогнула.

– …А потом – прямо в волосатую ноздрю! Но не сразу. Сначала понюхать даешь, потом к зрачку подносишь, чтобы полюбовался…

На этот раз отозвалась лошадь. Кажется, дядька Никифор переусердствовал с вожжами.

– Но такому как ты, недобитку кулацкому, этого мало будет. Я тебе для начала кое-что отрежу. Вот прямо сейчас остановимся и приступим. Ты не надейся, никто тебя не защитит. Я контуженная, только что из скорбного дома, меня там на цепи держали и собачьим мясом кормили. Так чего тебе из твоих причиндалов не жалко?

– А?!

На девушку смотрела перепуганная бородатая физиономия. Лошадь, почуяв волю, рванула в сторону, а потом и вовсе встала.

– Вот и приехали! – удовлетворенно прохрипела кавалерист-девица. – Чего пялешься? Давай, контра недобитая, рассказывай про свой болотный Шушмор. Чего там на самом деле есть, чего – нет. А я пока ножик достану.

Через несколько минут телега вновь тронулась, но уже не так споро. Кажется, возницу что-то сильно отвлекало.

* * *

Привал сделали через час посреди густого многолетнего ельника. Подоспела необходимость заглянуть за лесную опушку, а заодно и перекурить. Когда первая часть плана была выполнена, товарищ Зотова подошла к соседней телеге, оставив дядьку Никифора в глубоких раздумьях. Тем временем участковый, зайдя на обочину, набивал самокрутку – внушительного вида «козью ногу». Замкомэск одобрительно кивнула и достала кисет.

Некурящий Семен отошел подальше, стараясь не сильно испачкать сапоги.

– А не скажете ли, товарищ Тулак, как у нас на службе с культуркой? – поинтересовалась кавалерист-девица, сделав несколько глубоких затяжек. – Театры там, балет, музеи, опять же. Или хотя бы на концерт? Контрамарки нам полагаются?

Ротный даже не сразу нашелся, что ответить.

– Ну… Оно надо бы, конечно. Позавчера афишу видел – хор братьев Зайцевых приезжает. Вернемся, позвоню Грише Каннеру…

– Как ударит по окопам,

Лишь осколки дребезжат,

Пулеметчики, за дело, —

Пулеметы в ход пущай.

Задумчиво пропела товарищ Зотова, глядя прямо в серые тучи. Затем с удовольствием затянулась, выпустив трепещущее сизое кольцо дыма.

– А у вас, товарищ участковый, как с культурной программой на вверенной территории? Музеи разные, памятники старины?

– Да какое т-там… – начал было Федя, но внезапно осекся. Девушка заметила, оскалила крепкие зубы.

– А как же Волосатые Камни, товарищ?

– А?!

Получилось ничуть не хуже, чем у дядьки Никифора. Зотова быстрым движением переместила самокрутку в уголок рта, развернулась:

– Товарищ Тулак! Врут они нам про Шушмор, все врут! Сговорились, саботажники, сначала споить думали самогонкой своей вонючей, а потом байку про бандитов сплели. Не слишком тут уважают Центральный Комитет! А ты, товарищ Громовой, форменный говнюк, да еще в шинели.

– П-попрошу! – жалобно воззвал участковый, хватаясь за шашку. – Я при исполнении, я – работник м-милиции.

Кавалерист-девица шагнула ближе, нежно погладила Федю по маренговой груди.

– Милиция-полиция… У нас в полку чекист ошивался, вроде тебя, хитрый больно. Так мы подождали, пока врангелевцы в тыл зайдут, чтоб начальству не до нас стало, раздели субчика до исподнего, отмалахитили от души, а потом в ночное пустили. Фонарь на шею – и в степь. Надо же было хлопцам в стрельбе наловчиться?

– Это н-не я!

Бедный Федя подался назад, оступился – и сел прямо в грязь.

– Конечно, не ты, – ласково проговорила девушка, наклоняясь над поверженным. – Это все Антанта и ее наймиты. На чем тебя подловили? На растлении несовершеннолетних? Соседкину внучку на сеновал затащил, кобелёк?

– Н-нет, нет, н-нет!.. Эт-то н-не я. П-приказали! М-не приказали, д-другим тоже…

Слушать такое было неприятно, а понимать трудно. Зотова поглядела на ротного, и тот поспешил подойти. В три руки они выдернули работника милиции из грязи, встряхнули как следует и поставили на ноги.

– Давай все начистоту, только лгать больше не вздумай, – грозно прохрипела замкомэск. – И учти, твоего дядьку Никифора я уже расколола. Услышу, что врешь, для начала нос откушу.

– Зря вы т-как, – всхлипнул парень, без особого успеха пытаясь счистить грязь с казенного обмундирования. – Вы же сами – п-подневольные, понимать д-должны. И ничего такого м-мы не скрывали. Ну, Камни, ну, В-волосатые. В-вообще-то, они не К-камни, а Камы.

2

Урочище обходили стороной – так с самых давних времен повелось. Первое, чему детей в деревнях учили, когда те только бегать начинали: «Только не в Шушмор. Не возвернешься!» Почему, поясняли неохотно. Самых маленьких пугали огромными змеями, что в норах под каменьями живут. Тех, что постарше – мертвяками. Сползаются, мол, в урочище все грешники с окрестных погостов. Взрослым же и без пояснений ясно было. Шушмор – от одного имени дрожь по телу идет.

Особо любопытные, а также изрядно хмельные, в урочище порой забредали, а после до самой кончины удалью хвалились. В Шушморе бывал, никаких страхов не видал! Змеи, правда, встречались, но самые обычные, мертвяков же и след простыл, обратно по погостам расползлись. Зато папоротники там чуть ли не с взрослую ель размером, целый лес, заблудиться можно. И березы дивные, квадрифолием растут. А еще по ночам небеса светятся, и от того на душе радость настает. Но самое интересное в Шушморе – камни. С дюжину их, все огромные, колеру же непонятного. Вроде бы и красные, и лиловые и всех иных цветов разом. Не лежат, а стоят – вкопаны в давние времена, и не абы как, а ровным колом. А посередине всего – холм, травой да кустарником заросший. То ли могила, то ли старое капище.

Рассказчиков слушали с открытым ртом, но проверять их байки не спешили. Не все возвращались, одному везло, другой так в Шушморе и оставался.

Местные священники с гласом народным были полностью согласны. Некий батюшка, старых летописей начитавшись, рассказал прихожанам, что в давние годы назывались те каменья Волосатыми Камами. И не потому, что волосья из них росли, а в честь подземного беса Волоса, коего языческие предки богом почитали. Чур, вражье наваждение, чур!

Времена, однако, менялись. При царе Александре Освободителе приехали в Пустошь ученые люди из самого Петербурга – песни и сказки записывать. Про Шушмор они слыхали, и в первый же день поспешили в урочище. Вернулись живые и довольные, чуть ли не целую тетрадь исписав. Местным пояснили, что страхов там никаких нет. Папоротник и вправду уникальный, реликтовый, не иначе эндемик. Березу же, квадрифолием растущую, и в иных местах увидеть можно, как в здешнем уезде, так и в соседних. А почему дерево в сечении не круглое, а квадратное, то к ученым ботаникам вопрос. Не иначе, хворь такая.

Камни же в урочище – самый обычный розовый шпат. Вероятно, свезли их языческие предки со всей округи, дабы капище возвести. Велесу-Волосу или кому еще из старых богов, сказать сложно. А все вместе – уникальный природный и исторический памятник, что и было записано в отчете.

Взяли за Шушмор и местные краеведы. В «Шатурском вестнике» напечатали статью, в которой пересказали вычитанную где-то историю про хана Батыя. Будто вел он свои тумены по Мещёре прямо на стольный град Владимир, но у Шушмора встретил сильный отпор. Много монголов сгинуло, нашел свою смерть и ханский родич, правая Батыева рука. На месте его гибели пришельцы насыпали холм и камни вкопали. С тех пор и гневаются неупокоенные духи степняков, не могут забыться в чужой земле.

Бояться перестали. В уезде кипела жизнь, строились дороги, заезжие богатеи Бибиковы надумали ставить стекольный завод. Его Величество Прогресс все ближе приближался к заповедным лесам, позвякивая тяжелой мошной. Не остановить, не удержать! Обитатели окрестных деревень не спорили, но некоторую опаску держали, старики же и вовсе ждали беду. Прогресс прогрессом, а Шушмор – Шушмором.

Так и вышло. О таинственном урочище вновь заговорили, но уже не фольклористы, а репортеры уголовной хроники.

* * *

– Я, как д-должность принял, в уездном архиве в-все дела переглядел, – вздохнул участковый. – Сознательному да п-партийному во всякого В-волоса верить стыдно, но это, т-товарищи, никакие не б-байки. Там дел по Шушмору – п-полка целая, из каждого – баскервильская с-собака получится, как у Коннан-Д-дойля…

Летом 1885 года в Шушмор выехал член земской управы Курышкин по каким-то своим земским делам. Путешествовал он на подводе вместе с возчиком Герасимом Кудриным. Ехали – не доехали. Искали их целый год, но без всякого успеха. «Дело» уложили на архивную полку, высокому же начальству доложили, что, вероятно, не обошлось без разбойников. Недаром поблизости знаменитая Гусилицкая волость, родина самого атамана Чуркина.

Через два года пропал обоз – четыре телеги да пять человек во главе с приказчиком Иваном Рюминым, служившим на заводе Бибиковых. И вновь ничего не нашли, обвинив по всем беднягу-приказчика, брат которого когда-то судился по убойному делу.

В 1893 году исчез почтальон Федотов, тремя годами позже – землемер Родинов, еще через год – местные крестьяне Гужов и Сидоров, подрядившиеся работать на Бибиковых. После этого с завода началось повальное бегство.

– Д-девятнадцать случаев, – резюмировал Федя Громовой. – И еще пять под в-вопросом. Всё на разбойников списано, но те т-тоже Шушмора боялись. В 1901-м одна шайка к нам забежала, схорониться д-думала. И как в омут. Н-надежно спрятались!

Завод закрыли, Шушмор стали обходить стороной. Только перед самой Великой войной в Пустошь приехала научная экспедиция. На этот раз у гостей из Петербурга были не только тетради, но и какие-то сложные приборы. Для пущего бережения ученых мужей сопровождал десяток бородатых казаков. Шушмор и его окрестности обследовали три дня, после чего главный – без бороды, но с усами и в немецких окулярах, поднял к небу палец и важно провозгласил:

– Геомагнитная аномалия!

Маленький Федя, присутствовавший при этой сцене, на всякий случай перекрестился.

Зато сказанное после было понятно даже Феде. Ученый муж блеснул окулярами и, оставив надменный тон, посоветовал «господам местным жителям» не посещать центр помянутой аномалии, где исходящие из земных глубин токи наиболее активны. Почему, объяснять не стал, лишь намекнул на неведомые пока мудрым людям (и даже другу какого-то Горацио) тайны. Была извлечена карта, которую немедленно принялись изучать местные грамотеи во главе с учителем и священником из соседнего села. Центр аномалии оказался похож на лужу с неровными краями, накрывшую перекресток двух грунтовых дорог, одна из которых вела к заброшенному стекольному заводу. Само урочище и пугавшие всех Волосатые Камы оставались несколько в стороне. По мнению владельца немецких окуляров, все пропавшие оказались на несчастливом перекрестке в особо опасный, хотя и непонятный современной науке, момент.

Меры приняли немедленно. Дороги перекопали, сквозь лес прорубили новые просеки, и вскоре опасное место заросло огромными темно-зелеными папоротниками.

Теперь карта лежала в сейфе у Федора Громового. Два года назад ее затребовали в уезд и вернули уже обрезанной. Чьи-то бдительные ножницы отсекли край с фамилией и подписью ученого мужа.

У тех, кто в 1918-м начинал строить санаторий, такая карта тоже имелась. От робкого предупреждения, сделанного местными властями, приезжие просто отмахнулись. А вот Зверь-человек Владимир Иванович Берг чиниться не стал, пояснив ситуацию на конкретном примере. Кобры, гадюки и прочие гады тоже весьма опасны, заявил он, но яд их поистине целебен. Главное – знать подход и не бояться.

Злосчастный перекресток оказался за высокой строительной оградой. Что там теперь, никто так и не узнал.

* * *

– Да, дела! – резюмировал Семен Тулак. – Но от нас чего скрывать было? Так бы и сказали: непонятный науке случай. Зачем про разбойников врать?

– А я, кажется, знаю, – хмыкнула товарищ Зотова, затягиваясь ароматной махоркой. – Кто-то на самом верху секретность разводит. Только от кого скрывают? От лорда Керзона – или от Центрального Комитета?

– Н-нет, нет! – милиционер отчаянно махнул рукой. – Нам п-приказали пресекать н-нежелательные слухи. Чтоб не болтали, будто у нас в уезде по д-дорогам опасно ездить. Ну и «Сеньгаозеро» – тоже секрет, н-недаром его т-так охраняли.

Бывший замкомэск понимающе кивнула, растянула обветренные губы улыбкой:

– Конечно, конечно… А в самом Шушморе сейчас что?

Федя вздрогнул, побледнел, но собрался с силами и храбро выдохнул:

– А н – ничего! Вы, товарищи, своими д-делами занимайтесь, а еще лучше – уезжайте, прямо с-сейчас. Д-документ какой хотите подпишу, и товарищ Синцов п-подпишет. Уезжайте, н-незачем вам в Шушмор заглядывать!

Перед тем, как тронуться в путь, Семен и товарищ Зотова отошли подальше от дороги. Кавалерист-девица недоверчиво оглянулась, клацнула крепкими белыми зубами.

– Расстреляла бы! И того и другого, чтоб неповадно было. В глаза врут – и не боятся, морды кулацкие. Думаю, в Пустоши у них самое кубло. У тебя хоть оружие есть?

Семен хотел напомнить техническому работнику о субординации, но затем решил, что есть дела поважнее. Левая рука нырнула в карман галифе.

– Маузер «номер один». А у тебя?

– Не ношу, – прохрипела замкоэск, резким движением забирая пистолет. – Уже два года. Врачи запрещают. Знаешь, за что меня на Канатчиковую дачу забрали?

Ротный хотел уйти от ответа, но не сдержался.

– Соседей по коммунальной кухне перестреляла. Из-за примуса.

Лицо девушки дернулось, пошло темными пятнами.

– Рассказали, значит? Или мое личное дело читал? А если читал, знать должен…

– Ничего не читал, ничего не знаю, – отрезал Семен. – Ты спросила, я ответил. Считай, пошутил. Если что не так, извини.

Ольга кивнула, отвернулась, поглядела в низкое серое небо.

– Это ты меня извини. Лечили, лечили, не вылечили. Когда стрелять начнут, героя из себя не строй – сразу на землю падай, чтобы под глупую пулю не попасть. Я уж сама разберусь. А в соседей я и вправду полную обойму выпустила. Одного до смерти, троих в Градскую больницу увезли. Только не из-за примуса. Ты, товарищ Тулак, неженатый? А вот мне не повезло, окрученный попался. Такая вот у гимназистки седьмого класса фортуна… «Пила, гуляла я без помехи, но обобрали мерзавцы-чехи. Ах, шарабан мой, американка!..»

* * *

Первым «квадрифолическую» березу увидел Семен Тулак. Дерево, как дерево – белая кора, черные пятна, только квадратное. Ротный покосился на сидевшего рядом милиционера. Тот понял, дернул плечом, поглядел через дорогу. Там тоже были березы, целый «квадрифолический» выводок. К самой опушке подступили, вот-вот в пляс пойдут.

Семен прикинул, что могут поделывать здешние гигантские змеи. Зимой им положено спать, но на исходе март, самое время просыпаться и выползать за добычей. Может, одна такая как раз заняла позицию под ближайшей березой. Вот сейчас голову высунет…

Ротный подумал и махнул рукой. Пусть ее! От судьбы не уйдешь, не змея проглотит, так начальство схарчит, такая у него, как выражается замкомэск, фортуна. Ротный вспомнил грозного комиссара Лунина и внезапно понял, что тот совсем не прост. Не для того ли Чукоткой пужал, чтобы Техгруппе скипидара под хвост плеснуть? Самому не разобраться, послать некого, так пусть иные поработают, в грязи измажутся. Хитрые они, начальники, подходцам научены!

Семен хотел поинтересоваться у милиционера, кто именно приказал молчать о Шушморе, но внезапно увидел дом, обычную неказистую избу-пятистенок. Над красной кирпичной трубой вился еле заметный дымок.

– П-подъезжаем, – сообщил товарищ Громовой и как-то странно усмехнулся. Ротный тут же пожалел, что отдал свой «маузер», оглянулся, соображая, далеко ли вторая телега…

– Стоять на месте! Не двигаться!..

Улыбка участкового стала еще шире. Он опустил вожжи, хмыкнул:

– Говорил же, не стоит в-вам ездить!

…Двое справа, один – слева. Серые шинели, черные петлицы, короткие кавалерийские карабины, на поясах – штык-ножи от японской «Арисаки». Где прятались, сразу не поймешь. «Секрет» по всем уставным правилам.

На темном бархате петлиц три яркие желтые буквы – «Ч.С.Р.»

– Сняли, значит, охрану, – констатировал Семен Тулак. – Жаль тебе товарищ Зотова нос не откусила.

Улыбку милицейского лица словно волной смыло.

– Сто-о-ой!

Один из бойцов шагнул вперед, останавливая вторую телегу. И в тот же момент послышался отчаянный крик дядьки Никифора:

– Хватай ее, служивые! Веревками бабу лихую вяжи, иначе всем кровя пустит, немилосердная!..

Дозорные переглянулись, не понимая о ком речь – издалека товарищ замкомэск не слишком походила на женщину. На миг Семену стало не по себе. А если «немилосердная» и в самом деле пистолет достанет?

– Старшего позовите, – вздохнул он. – И опустите «винтаря», раз в год и палка сухая стреляет.

Он прислушался, но сзади было тихо. Пущание кровей временно откладывалось.

– Командир 2-го учебного батальона Фраучи. Здравствуйте, товарищи. Могу взглянуть на удостоверение?

Командир Фраучи оказался высок, широкоплеч и неожиданно вежлив. Лицо умное, интеллигентное, но отчего-то красное, словно после ожога. Семену тут же вспомнился «арапский загар». Может, этот тоже из санатория?

Документы ротного изучались долго и тщательно. Наконец, Фраучи кивнул, вернул бумаги, виновато улыбнулся:

– Нестыковочка вышла. Нас не предупредили, что будут представители из Центрального Комитета. Что же, вы, товарищ Громовой, молчали?

– Оп-пять я? – в отчаянии воскликнул милиционер. – То подписку т-требуют, чтобы не разглашал н-ни в устном, ни в п-письменном, то нос хотят откусить!

– И откушу. А еще кое-что на шомпол намотаю и собакам скормлю.

Кавалерист-девица подошла к телеге, протянула удостоверение.

– А я вас помню, товарищ Фраучи. Перекоп, седьмое ноября 20-го, аккурат революционный праздник. Нас тогда 51-й дивизии Блюхера придали. А вы были с ротой курсантов.

– Так точно! – краснолицый подбросил руку к «богатырке». – Рад вас видеть в добром здравии, товарищ Зотова.

– Ага, в здравии. Слышите, как хриплю? Что же тут происходит, товарищ Фраучи? Я уж решила, будто белобандиты засаду устроили, в форму нашу переоделись. Ну, думаю, сейчас стану валить. Если б вас не узнала…

Девушка смерила взглядом бойцов в серых шинелях и выразительно кашлянула.

Поговорили уже в самой деревне. Товарищ Фраучи квартировал в небольшой избе рядом с единственной в Пустоши москательной лавкой. Поскольку кулака-лавочника разъяснили еще в 1919-м, дом пустовал и теперь был занят бойцами в серых шинелях.

Объяснились откровенно, ничего не скрывая. Товарищ Фраучи осудил двурушничество участкового, однако тут же нашел смягчающие обстоятельства. Подписка о неразглашении – документ суровый, что и вынудило Федю Громового в очередной раз соврать. Охрана ушла, но не вся, несколько бойцов во главе с командиром получили приказ остаться в деревне.

– Мне поручена охрана территории санатория, – неторопливо рассказывал Фраучи. – Все посты внутри ограждения, кроме главного, сняты, имущество вывезено, но мы контролируем движение на дорогах и следим, чтобы на объект не попадали посторонние. Это первое. Второе – обеспечиваем безопасность научной экспедиции.

– Значит, здесь еще и экспедиция! – не преминула вставить Зотова. – Скоро детишек на экскурсии возить станут. Только в ЦК почему-то ничего не знают.

– Экспедиция из Академии наук, – пожал широкими плечами военный. – Велено пропустить и всячески содействовать. Товарищи! Мы же не партизаны какие, мы – Части стратегического резерва, приказы получаем из Столицы…

«Ч.С.Р.» – вспомнил Семен. О Стратегическом резерве Красной армии разговоры ходили, но крайне смутные. Кое-кто утверждал, что бойцов с черными петлицами готовят к штурму Европы в близкий час Мировой революции. Родилось даже называние: РККА-2 или Вторая Армия. Более осторожные такое предположение отвергали. Ч.С.Р., по их мнению – обычные кадрированные части, созданные в ходе сокращения вооруженных сил. Однако ни в одном официальном документе военного наркомата эти войска почему-то не упоминались.

Бывший ротный прикинул, от кого Вторая Армия может получать приказы. Из ведомства Троцкого, из ГПУ – или прямо из Центрального Комитета?

– В санаторий пустите? – поинтересовался он.

Фраучи на миг задумался.

– Отчего и нет? Не стану препятствовать, смотрите. Но главный пост – это охраняемая территория, туда нельзя. Если хотите, сходим вместе. Кстати, возьмем товарища Соломатина, начальника экспедиции. Я ему обещал. Возражений нет?

Командир учебного батальона улыбался, Семена же так и подмывало сказать в ответ какую-нибудь гадость. Краснолицый сразу показал, кто здесь хозяин. Ни он, ни его начальство в грош не ставили всемогущий ЦК.

Ругаться бывший ротный все-таки не стал, даже нашел в себе силы улыбнуться в ответ.

– Кто-то решил показать нам санаторий, – негромко заметила Ольга, когда товарищ Фраучи вышел, дабы распорядиться. – Но только издали, вроде как намекнуть. Не нам, мы – пешки мелкие, а самому товарищу Киму или даже кому повыше.

– Ага, – вяло откликнулся Семен, – проведут под конвоем, шаг влево, шаг вправо… А еще хотят нам этого Соломатина предъявить. Или нас – ему, чтоб в гербарий вставил.

Кавалерист-девица прокашлялась, вытерла потрескавшиеся губы.

– Ненавижу интеллигентов в галошах!

Немного подумав, прибавила:

– А еще за нами наблюдают. Не те, что с черными петлицами, а другие. Заметила, когда документы проверяли. В кустах кто-то прятался, слева от дороги, сидел тихо-тихо, почти не дышал. Может, у меня и сдвиг по психической линии, только на фронте паранойя мне не один раз жизнь спасла.

3

– Вы не из наркомпроса, товарищи? Очень жаль. Тамошнее начальство отличается какой-то особенной чиновничьей ленью. Я уже дважды писал им о Шушморе, о том, что нужно переоформить охранный лист, а мне даже не ответили.

Столь ненавидимый Ольгой Зотовой интеллигент в галошах оказался обут в высокие охотничьи сапоги. К сапогам прилагался длинный прорезиненный плащ и английское кепи. Вопреки всем традициям ученый муж не имел ни очков, ни портфеля, росту же оказался саженного, почти на голову выше солдатских «богатырок». Прямо-таки не интеллигент, а Дядя Достань Воробышка.

– Соломатин Родион Геннадьевич, сотрудник сектора этнографии малых народов Академии Наук. Очень приятно!

Для того, чтобы пожать руку новым знакомцам, исследователю малых народов довелось согнуться чуть ли не в пояс. Ротный, будучи абсолютно среднего роста, завистливо вздохнул.

– А вы, товарищ Соломатин, на одного полковника похожи, – рассудила кавалерист-девица. – Такой же, извините, гренадер. Взяли его наши под Александровском и на размен определили. Куда же еще его, контру, девать? А полковник заартачился, мол, не пойду, пока последнюю не нальете. Мы ему кружку, а он, кость белая, на котелок кивает. Где котелок, там второй…

Ольга внезапно улыбнулась.

– Наутро, когда очухались, в блиндаже ни полковника, ни наших винтовок. А посреди стола – соленый огурец. Мы на этого беляка даже не обиделись.

Достань Воробышка развел руками.

– Увы, барышня! На такой подвиг я совершенно, органически неспособен. Огурец я бы без сомнения съел, да-с.

– Как вы меня назвали? – насторожилась Зотова. – Барышней?!

Потом подумала и махнула рукой.

– Называйте, не жалко. Хорошо хоть, не «мадамой».

Фраучи, терпеливо дождавшись завершения церемонии знакомства, предложил вернуться к хорошо знакомым телегам. На этот раз пришлось ехать без возниц – дядьке Никифору и милиционеру с громкой фамилией доступ на территорию «Сеньгаозера» был закрыт. Обошлись легко, кавалерист-девица мигом поладила с кобылой, пригласив к себе в спутники краснолицего командира, а на второй телеге ко всеобщему удивлению вожжи взял Родион Геннадьевич. Вместо привычного «Н-но-о!» ученый почему-то скомандовал «Хэш!» Лошадь удивленно заржала, но подчинилась.

Ехали недолго, сначала по знакомой грунтовке, потом свернули на узкую просеку в густом старом березняке. Сразу за перекрестком их встретил часовой, скучавший возле деревянной «рогатки». Семен прикинул, сколько у краснолицего может быть бойцов. Фраучи – командир батальона, и не простого, а учебного. По-старому если, никак не ниже полковника. Значит у него здесь не взвод и даже не рота.

Метрах в ста за «рогаткой» Фраучи, велев остановиться, указал на ведущую прямо в лес дорогу:

– Сюда, товарищи. Прошу!

Теперь шли пешком. Семен шагал вслед за краснолицым, чувствуя себя не самым лучшим образом. Получалось, что не он шел, а его вели. Зотова тоже хмурилась, то и дело поглядывая по сторонам. Родион Геннадьевич, напротив, улыбался и даже пытался шутить. Наконец, дорога уперлась в тяжелые железные ворота. Над широкими створками красовались огромные белые буквы: «Гелиотерапевтический санаторий «Сеньгаозеро» – страж и оплот здоровья трудящихся». Ниже, литерами помельче: «Победа над голодом – победа над смертью!»

Гости молча переглянулись. Владимир Иванович Берг, физик и врач, явно не мелочился.

После таких авансов можно было ожидать любых чудес. Семен Тулак заранее приготовился к чему-то невероятному, даже пугающему, однако за воротами их встретил самый обычный санаторий. Два краснокирпичных корпуса, оставшиеся от стекольного завода, несколько небольших одноэтажных домиков недавней постройки, а за всем этим что-то огромное, напоминающее склад или, скорее, ангар. Ротный мельком удивился. Аэропланы там держали, что ли? Но в целом, ничего интересного. Дорожки в гравии, заброшенные цветочные клумбы, теннисный корт за невысоким забором.

Тихо, пусто, скучно.

Фраучи предложил зайти в любой корпус на выбор. Разницы, по его словам, нет никакой. На первом этаже палаты побольше, на десяток коек, на втором поменьше, для двоих-троих. Всего в санатории числилось не менее сотни больных и до четырех десятков обслуги. Врачи жили здесь же, в маленьких домиках. В том, что посередине, обитал сам товарищ Берг.

Семен слушал не слишком внимательно. В том ли доме, в этом, велика ли разница? Он уже успел заметить, что стекол в окнах корпусов нет. Не выбиты, а извлечены аккуратно для дальнейшего употребления. Экономные люди здесь работали! Но раз стекла вынули, то чего еще искать? Небось, и пол подмели, и хлоркой для верности посыпали. Если и водились здесь красные амебы с ложноножками, то след их давно простыл. Была гелеотерапевтика да вся вышла.

– Так куда направимся?

Фраучи улыбнулся, взглянул выжидательно. Тулак дернул губами в ответ и вдруг представил, что именно ему поручили эвакуировать санаторий. Нет, воинскую часть! На что он первым делом будет смотреть? Ясное дело, оружие, огнеприпасы, личный состав, секретные бумаги… Амебы, само собой.

Ротный сделал строгое лицо, покосился на кавалерист-девицу.

– А на кухню!

Если краснолицый и удивился, то виду не подал. Быстро осмотрелся, указал на левый корпус.

– Там. В подвале.

* * *

Гостей встретила ложка, лежавшая прямо на пороге. По бедняжке от души потоптались чьи-то сапоги, превратив в безнадежную калеку. Еще одна, только целая, лежала чуть дальше, возле стены.

Ротный еле сдержал усмешку. На что-то подобное он и рассчитывал. Никогда на кухне порядка нет! Между тем, Зотова подняла ложку-калеку, повертела в руках, протянула Фраучи. Тот брать не стал, пожал широкими плечами.

– Три наряда вне очереди!

– Позвольте?

Ученый муж Достань Воробышка явно заинтересовался находкой. Поскреб пальцем по металлу, поднес к глазам, подумал немного, вернул.

– Благодарю, барышня!

– De rien.[10]

Семен не поверил своим ушам. Не тому, что гимназистка седьмого класса ответила по-французски. Голос! Ни тебе хрипа, ни баса. Чудеса!

– А там, кажется, что-то есть!

Фраучи быстро прошел вперед, к огромной кирпичной печке. В ней самой не было ничего необычного, зато рядом, прямо на кафельном полу, стояли два больших котла: один помят, второй изрядно грязен.

– Пять нарядов, – прокомментировал военный не без брезгливости.

Семен подошел ближе, пригляделся, для верности ткнул пальцем. Металл был холодным и липким, захотелось сразу же помыть руки, желательно с мылом.

– Никак нет, товарищ батальонный. Это уже сразу на трибунал тянет.

– Что за кровожадность, товарищи? – подивился Родион Геннадьевич, подходя к брошенной утвари. – Обратимся к вопросу с научной точки зрения. Прежде всего перед нами предметы, имеющие отношения к изготовлению пищи. Выполнены из алюминия…

Внезапно он умолк, недоуменно покрутил головой.

Обернулся.

– Алюминий? Позвольте, сколько же это должно стоить?

Семен усмехнулся:

– На буржуйском Западе – не так и много. Только вот беда, в России такое не производят. Выходит, из-за границы везли? И котлы и ложки? Богато живут «мыльные» товарищи, не бедствуют.

Именно производству алюминия было посвящено одно из «вермишельных» писем, читанных им буквально накануне. Некий инженер-партиец жаловался на бюрократов в ВСНХ, не желающих финансировать работы по внедрению в СССР метода Холла – Эру, позволяющего получать алюминий электролизом глинозема. Бдительный автор бил тревогу и намекал на саботаж.

– Насколько я понимаю, кое-кто из присутствующих приехал сюда не только ради тайн научных, – голос Фраучи стал резок и строг. – Поэтому подойдем к вопросу иначе. Приказ нарушать я не буду, но охотно помогу в пределах возможного. Поделюсь некоторыми наблюдениями. Здесь много алюминия. В кладовке осталось несколько больших бидонов, в мастерской – какие-то крупные сборные детали, стойки с поперечинами, профили. Можно только представить, сколько было увезено. Затем – электрические розетки. Почти все они сняты, но в одном из корпусов остались три штуки. Таких я еще не видел. Форма, размер, а главное, материа – не металл, не дерево, что-то твердое и очень легкое. Можете смело докладывать, что в «Сеньгаозере» творились странные вещи. Точнее, творятся.

Краснолицый немного подумал, кивнул.

– Пустить вас на главный пост не имею права. Но под-пустить могу. Пойдемте!

4

Возле ангара их встретила охрана в знакомых серых шинелях с черными петлицами. Пост стоял у ворот, огромных и тяжелых, словно в паровозном депо. Фраучи подошел к бойцам, отдал какой-то приказ, затем повернулся к гостям.

– Стойте на месте, отсюда все будет видно. Внутрь заходить категорически запрещено. Честно говоря, я бы и не решился. Хорошо еще, что мы здесь ненадолго, обещают скоро прислать смену. Мне эти секреты и самому не по душе.

Ворота дрогнули и начали медленно отъезжать в сторону. Внезапно Семену вспомнилась помянутая в недавнем разговоре с Вырыпаевым Большая Крокодила. А вдруг зеленая там? Пусть не она лично, а еще какое-нибудь чудище, допотопный страж Шушмора? Откроются ворота, выглянет на свет божий зубастое рыло, облизнется, предвкушая близкий обед. Острые белые зубы, длинный раздвоенный язык, глазища в желтом огне. А вокруг – красные амебы. Шипят, тянут свои загребущие ложноножки…

Он и сам не заметил, как рассмеялся. Невеликая выйдет тайна! Ради зубастой твари не стали бы звать бойцов из Стратегического резерва.

– Есть! – внезапно проговорила Ольга Зотова.

Она первой увидела свет.

* * *

…Черная тьма, белый огонь – казалось, в глубине ангара кто-то включил мощные прожектора. Но свет шел не со стороны, не сверху, а снизу, от самой земли, не растекаясь по пространству, но отливаясь в огромную мерцающую полусферу. По ее поверхности то и дело пробегали острые языки-протуберанцы, росли, тянулись вверх, опадали… Ни стука, ни шороха. Белый огонь горел беззвучно, отдаваясь лишь легким звоном в ушах и слабым, едва уловимым запахом озона. Сверкающий купол, рос, заполняя все пространство, тьма отступала в дальние углы, сжималась, таяла. Наконец, остался лишь огонь, невыносимо яркий, белый, горячий…

Вспышка! По холодной мартовской земле словно пронесся жаркий смерч. И тут все же исчезло, разом, как будто некто всесильный опустил тяжелый холодный занавес. За открытыми воротами – только безвидная черная мгла.

Уходить не хотелось, не тянуло и говорить. Стояли, молчали, думали. Наконец, Фраучи махнул рукой караульным. Те поняли и занялись воротами.

Негромкий железный лязг, грохот засовов… Семену отчего-то стало не по себе, как будто его самого оставили там, в глухой темноте, наедине с вечной ночью.

– Скрывать такое – преступление перед наукой. Нет, перед всем человечеством!

Все посмотрели на Родиона Геннадьевича, но тут же поняли – говорит вовсе не он.

– Приказы, подписки, караулы, солдатики оловянные… Мы, как лилипуты, связавшие Гулливера.

Ольга Зотова махнула рукой, резко повернулась.

– Пошли отсюда, ротный. Как в душу наплевали!

Семен нагнал свою спутницу только на проселке, где ждали телеги. Девушка молча курила, глядя в низкие тяжелые тучи. На негромкое покашливание не обратила внимания, но затем повернулась, бросила «козью ногу» прямо в грязь.

– Извини! Такую, как, я и вправду на цепи держать нужно. Но мне вдруг в голову взбрело, только не смейся…

Помолчала, дернула щекой.

– Когда мы с тобой бойцов на смерть вели, чего им могли пообещать? А ни хрена, потому что ни в ад, ни в рай не верим. Не им обещали – детям и внукам. Мы сдохнем, под траву уйдем, зато другим, потомкам нашим, всеобщее счастье выйдет. Коммунизм или как иначе оно зовется, не так важно. И вот победили, завоевали – и под семь замков заперли. А у ворот караул, собачки и «колючка», как на Перекопе.

Ответить было нечего. Конечно, ни собак, ни перекопской «колючки» в «Сеньгаозере» не было и в помине, но лиха беда начало.

– Не расстраивайтесь, Ольга!

Родион Геннадьевич Достань Воробушка определенно слышал конец разговора.

– Гулливера бечевками не удержать. Все эти запреты не прочнее гнилой пробки, поверьте. Если хотите, завтра я вам и вашему спутнику кое-что покажу, может, и понравится.

– Покажете, тогда и решим, – бывший замкомэск отвела взгляд. – Только вы уж, товарищ Соломатин, определитесь – «барышней» будете звать или по имени.

* * *

Возвращались вновь на телегах, но на этот раз кавалерист-девица предпочла ехать с сослуживцем. Спорить никто не стал. Ротный подумал было, что Зотова не хочет разговора с посторонними, но вскоре догадался: дело в чем-то ином. Где-то на полдороге девушка мягко придержала лошадь, остановила, соскочила прямо в грязь. Фраучи, ехавший на первой телеге, обернулся, но замкомэск властно махнула рукой:

– Езжайте, нагоним!

Вскоре они остались одни. Зотова достала кисет, подержала на ладони.

– Может, и вправду курить меньше надо? Семен, ты не оборачивайся и движений резких не делай. Хочешь говорить, говори тихо. Лады? А то вдруг у этих лесных героев оружие имеется?

Ротный невольно вздрогнул, представив, как за деревьями кто-то невидимый ловит его в черный прицел.

– Кстати, у меня не паранойя. Я же тебе говорила, слышу хорошо. Уже версты полторы вровень с нами бегут.

Семен хотел поинтересоваться, кто именно. Красные амебы с ложноножками? Одичавшие «мыльные люди»? И как бегут, напролом по мокрому березняку? Но заговорил совсем о другом.

– Видела, где ангар стоит? Там лес рядом, а в лесу – старая просека. Молодняк вырос, но все равно заметно. А напротив еще одна. Это же перекресток! Тот самый, который…

– …Центр аномалии, – без особого интереса кивнула кавалерист-девица. – Ге-о-маг-нит-ной. Пусть в этом профессора разбираются, а мы люди военные, к конкретике приучены… Ага, уже тут… Ты, ротный, только не пугайся.

Она запрокинула голову, прислушалась и внезапно завела хриплым басом на мотив «Среди лесов дремучих»:

– Мы долго голодали

По милости царей

И слезы мы глотали

Под тяжестью цепей.

Замолчала, повернула голову. Улыбнулась.

– Настало время, братья,

Всех палачей разбить,

Чтоб старый мир проклятый

Не мог бы нас душить.

Ответом лишь легкий шорох на лесной опушке. Девушка соскочила с телеги, взмахнула рукой:

– Народ! Хватит прятаться. Мы не вредные, мы – свои!

– А вы тетя или дядя?

Семен быстро оглянулся. Кажется там, на самой опушке, за близкими кустами. Голос молодой, звонкий. Неужели ребенок?

– Я Ольга Вячеславовна Зотова. Дядя в тоже в наличии, товарищ Тулак Семен Петрович. Ты нас не бойся.

– Вот еще! – обиделся голос. – Чего мне вас бояться? Я Четверик Наталья. Мне очень-очень нужна кварцевая лампа. У вас нет?

На этот раз даже кавалерист-девице было нечего ответить. Там, за деревьями, поняли.

– Жалко!.. А в Столицу отвезете? В городе лампы всякие есть.

Ротный решил, что пора вмешаться. Ситуация, при всей ее необычности, почти что разъяснилась. Здоровым кварцевая лампа не нужна, это раз. Два – в близлежащих деревнях о таковой никто даже не слыхивал. Раз и два – сколько будет?

Он слез с телеги, сложил ладони рупором:

– В Столицу отвезем. А куда все остальные уехали? Из «Сенгаозера» которые?

Опушка долго молчала, наконец, послышалось неуверенное:

– На Кавказ, вроде. А я от них убежала, не хочу, чтобы на мне опыты ставили. Когда уезжать будете, я вас найду. Только не отдавайте, они меня резать станут!

Легкий шелест на опушке. Невидимая гостья ушла.

– «Резать станут», – шевельнул губами Семен Тулак. – Вот тебе и амебы!

Глава 6. Фантомас и его комиссар

1

«Чекисту биография не положена, – обмолвился как-то Феликс Дзержинский, – только некролог». Потом, подумав, уточнил: «Если заслужит».

С некрологом тоже не все ясно. Для начала фамилия требуется, имя с отчеством, год рождения. А если отчеств два? Леонид Семенович Пантёлкин в военных документах числился Ивановичем, в бумагах Псковской железнодорожной ЧК – Пантелеевым. Год рождения тоже плавал. Когда молодого чекиста готовили к засылке в немецкий «концентрак», три года сами собой прибавились, на «железке» контролеру Пантелееву год пришлось потерять. А вот бандит Фартовый имел не только несколько лиц, но и целых две головы. Одна все еще принадлежала бывшему чекисту, вторая, став социалистической собственностью, лениво плавала в банке с эфиром, куда ее отправили злопамятные питерские «опера».

Если о самом себе ничего наверняка не знаешь, что сказать о ком-то ином? Особенно если этот «кто-то» – Блюмкин.

Симха-Янкель Гершев, Яков Григорьевич. Для своих, для близких – Яша, Яшенька. Или еще проще – Блюмочка. Оперативный псевдоним – «Живой», иногда «Не-Мертвый». Росту высокого, реже – среднего, в гетманском Киеве 1918-го имел кличку «Коротышка». Волосом черен, рыж, пару раз хаживал и блондином. Цвет глаз на выбор, разве что зелеными никогда не казались. Порою толст, чаще – тонок, однажды был принят за атлета-гиревика. Про возраст лучше не спрашивать: в бумагах одно, на лице – совсем иное, а, если поговорить, что-то третье выйдет.

С анкетой – сплошные вопросы, что никак для некролога не годится. А уж если дело до службы дойдет, то, что ни пиши, все неправда. «Был беззаветно предан делу партии». Какой партии? В начале 1918-го, когда они знакомство с Леонидом свели, числился Яша Блюмкин пламенным большевиком со стажем аж с декабря дореволюционного 1916-го. В мае, в Столицу перебравшись, Яков был уже убежденным социалистом-революционером. Именно левый эсер Александрович, в ту пору заместитель Дзержинского, стал проталкивать молодого работника на самый верх. Эсером Яша и прославился, отправив на тот свет посла Мирбаха. Зато в конце победного 1919-го герой-партизан Блюмкин, вернувшись с Южного фронта, получил в парткомиссии чистые документы с непрерывным стажем все с того же дооктябрьского декабря.

…Леонид не слишком удивлялся – с ним самим и не такие чудеса случались. Когда питерские легавые, узнав фамилию Фартового, кинулись в чекистский архив, то не нашли ни единой фотографии оперуполномоченного Пантёлкина. Только псковские товарищи оплошали, забыли стеклянный негатив разбить. Так по единственному снимку (в кепке, в бекеше и с руками в карманах) Фартового и ловили.

Итог в некрологе тоже подвести непросто. Хорошим был чекистом – или просто паек получал, от фронта скрываясь? Бывший старший оперуполномоченный мог честно ответит: все порученное исполнял точно и в срок. За это и ценили, и награждали, и от начальства, если требовалось, прятали. Яков Блюмкин все задания проваливал, причем с блеском и превеликим шумом. То казну целой армии расхитит, то посла прикончит, то Осипа Мандельштама напугает до полусмерти. Скандал на скандале сидит, трибуналом погоняет, не чекист, а сплошная ходячая неприятность. Сам Дзержинский не реже раза в год гремел кулаком по столу: «Гнать Блюмкина-мерзавца из ВЧК! Поганой метлой. Так есть!»

Вот за это Блюмочку ценили вдвое.

Последний раз виделись в начале 1921-го, наскоро, не успев даже хлебнуть казенного спирта. Яша торопился в Персию, дабы помочь тамошним товарищам в деле построения Гилянской Советской республики. Леонид сразу понял, что Гилянская скоро завалится с превеликим треском, а Блюмочке поручат что-то еще более глобальное. Сейчас, в марте 1923-го, Яков должен быть как минимум наместником где-нибудь в Монголии или Синьцзяне. О таком действительно поговаривали, однако старый знакомый оказался почему-то здесь, в тюремной камере.

Что скажешь, Блюмочка?

* * *

– Куда ты, Ленечка, фрак свой спрятал? Ты же, говорят, в Питере форс держал, под джентльмена работал. Манишка, манжеты, запонки с сапфирами, трость с накладкой серебряной. Не бандит Фартовый, а какой-то Арсен Люпен. Или врут? Вид у тебя, извини, больно уж пролетарский.

Леониду вспомнилось собственная старая шутка: увидеть утром Блюмкина и не дать в морду – день пропал. Тогда обошлось без драк, но желание не забылось.

– Не молчи, Леня. Я, знаешь, человек не слишком терпеливый.

Бывший старший оперуполномоченный покосился на бывшего друга. И так бывает: ни разу не ссорились, а жизнь развела. Жизнь и смерть.

– Потерпишь, Яша. Куда тебе деваться?

Яков покачал черной головой, стер с лица глупую улыбку.

– Ну, здравствуй, Пантёлкин! Рад что ты жив, остальное, как говорится, приложится.

Руку пожимал от всей души, с хрустом. На миг почудилось Леониду, будто не бывший, а самый настоящий друг-товарищ заглянул на тюремный огонек. Не было у него в Чрезвычайной комиссии никого ближе Жоры Лафара и веселого одессита Якова. Вместе в путь отправились, да не вместе пришли.

– Я тоже рад, Яша. Приятно, когда свой своего на расстрел провожает.

Блюмкин пошевелил толстыми губами, но улыбаться не стал. Скользнул взглядом по камере, словно жилье снимать собирался, носом длинным дернул.

– Мы с тобою оба везунчики, Леня. Лучше в смертной камере, чем в казенном гробу. Меня к расстрельной стеночке трижды прислоняли, бомбу кидали прямо в койку, один раз стрихнин подсыпали. А я, как видишь, еще бегаю. Такой вот мазал[11], как говаривали мои предки с Молдаванки. Кстати, это тебе.

Широкая волосатая кисть нырнула в карман кожанки, долго там рылась, извлекла коробку папирос:

– Презент!

По желтой этикетке – красная полоска наискось.

– «Пачка», – прочитал Леонид вслух. – Где ты только такую дрянь покупаешь?

– Нигде кроме, как Моссельпроме! – расхохотался Блюмочка. – Бери, не брезгуй. Дымишь, значит, пока живой!

Из кармана появились еще две «Пачки», затем рука, чуть помедлив, вынула зажигалку.

– Курнем, Леня?

Щелчок вышел резкий и громкий, словно выстрел в пустом подвале.

– А насчет фрака я почти не шутил. Есть у нас молодой да писучий, Лева Шейнин, хочет про Фартового чуть ли не роман изваять. Сунулся к начальству, а ему намекнули, что старшего оперуполномоченного Пантёлкина поминать не след, и многое иное тоже. Вот он и выдумал фрак. Ты у него станешь телеграфистом, проигравшим в рулетку казенные деньги…

Леонид слушал всю эту ерунду вполуха, старясь не пропустить момент, когда Блюмочка заговорит о деле, всерьез. Прием старый, всем следователям ведомый. Заморочить голову, задурить до звона в ушах, а потом – вопросец сходу да с жару. Ответ не важен, интересна реакция.

– В Питере сейчас чистка. Всю группу, что тебя ловила, по Союзу рассылают. Дальше едешь, тише будешь! Они, бедняги, орденов ждали… А знаешь, откуда фото в газетах появилось? Труп в морге взяли, чуть ли не первой попавшийся, и гримировать принялись. Есть старая полицейская метода, при опознаниях применялась. На снимке – и не отличить, даже глаза, как у живого… Кстати, ты по «Фиалке» работал?

Папироса в руке даже не дрогнула. Леонид стряхнул пепел, удивленно повернулся:

– Это когда Юденич на Петроград шел, октябрь 1919-го? Подпольное правительство профессора Быкова? «Фиалка» – это связная Поля Дюкса. Я тогда отвечал за переброску через фронт…

Не договорил – с Блюмкиным взглядом встретился. Нехорошо смотрел бывший друг Яков.

– Значит, работал, – дернулись толстые губы. – Врать ты умеешь, Леня, но только очень уж штатно. Связную «Гортензия» звали, не с твоей памятью цветики-лютики путать. Не удивляйся, я все твои дела пересмотрел, прежде чем сюда наведаться. Нет, не про Юденича речь и не про октябрь. Летом 1918-го Георгий Лафар несколько раз приезжал в Петроград. Не поверю я, Ленечка, что вы с ним не виделись. Своих людей у него в Питере, считай, и не осталось. Как было тебя на помощь не кликнуть?

Солгать не удалось. Леонид прикинул, для кого может стараться его бывший друг Яша. Для гражданина начальника Секретно-оперативного управления? Едва ли. Блюмочка летает высоко, лошадь в петлицах – не его масштаб.

– «Фиалка» – это папка. Я ее не открывал, не читал, содержимым не интересовался. Описать могу. Не слишком толстая, желтый картон, белая наклейка, надпись черными чернилами…

Блюмкин вздрогнул, приоткрыл рот. Сглотнул.

– …Под словом «Фиалка» – дата, тоже чернилами. Май 1918-го. Тесемок нет, папка перехвачена резинкой…

– Ре-зин-кой, – задумчиво повторил Яша. – Дуракам – счастье, а умным – забота. Это я Ленечка, не о тебе. Когда Георгия посылали на юг, к французам, он что-то чувствовал. А, может, и знал, что сдадут, чужими руками прикончат. Я тогда, после Мирбаха, был в бегах, прятался у гетмана на Украине, братцы-эсеры меня неплохо опекали. Предложил я ему уйти, если надо, и за кордон помог бы выбраться. Георгий отказался…

Леонид называл старшего друга Жорой. Блюмкин – только полным именем.

– Он решил подстраховаться. «Фиалка» – одно из нескольких очень важных дел, к которым Георгий имел отношение. Сейчас эта страховка стоит еще дороже. Как говорят верящие в товарища Бен-Пандиру, яичко к Христову дню.

Леонид прикрыл глаза и вновь увидел мертвое лицо Жоры Лафара. Белые губы сжаты, резкие морщины рассекли желтый восковой лоб, недвижные слепые глаза смотрят в вечность. «Умри ты сегодня, а я – завтра». Его друг понял это слишком поздно.

– Здешние идиоты, Леня, мечтают вышибить из тебя показания на верхушку Питерского ГПУ. Тамошние товарищи подложили совершенно не кошерную свинью руководителю Петросовета Зиновьеву. Свинья, в данном конкретном случае, это, извиняюсь, ты, точнее, страшный и ужасный бандит Фартовый. Ой вэй! Зиновьев – человек очень обидчивый, у него хватает друзей в Столице. Пусть его! Однако схарчить товарища Мессинга – дело, может быть, и нужное, но это мелко, мелко, мелко!..

Блюмкин шагнул ближе, посмотрел прямо в глаза. Уже не голос – шепот.

– Леня, Ленечка! Не выжить тебе без меня, не спастись. Тюрьма эта – особая, для таких, как мы с тобой, строена, из нее не бегут. Помоги мне, а я тебе помогу, выручу. «Фиалка» – не папка, не буквы на бумаге. Это – имя, Леня, очень-очень важное имя. Георгий не зря документы прятал, только не спасли они его. А тебя спасут, вот увидишь. Отдай, Леня! Скажи, где прячешь! Скажи!..

Леонид отстранился, подошел к двери, что есть силы ударил кулаком.

– Охрана!

Затем обернулся, взглянул прямо в черные зрачки:

– Мы в камере вдвоем, я и один «бывший», из тех, что поумнее. Его тоже ломали. И знаешь, что он мне сказал? «Если бы над прахом вашего друга хотели надругаться, вы бы согласились указать дорогу к его могиле?» А я еще понять не мог, как такое бывает?

* * *

Во сне Леонид бежал по крыше. Подошвы били в гулкое железо, в глаза смотрело яркое полуденное солнце, в ушах – свист ветра и револьверный лай. Быстрее, быстрее, быстрее… Погоня близко, настигает, дышит в затылок.

Беги, Лёнька!

В жизни так убегать не приходилось. Еще в 1918-м, на первых облавах, молодой чекист понял, что способ этот больше для американской фильмы. Крыша – она неровная и обрывается в самый неподходящий момент. Дворами да подворотнями уходить куда сподручнее, главное, город знать и дыхалку иметь хорошую. А после и на собственной шкуре испытал, когда за Фартовым великий гон начался. А еще надежнее не стаптывать подметки, а вовремя за угол завернуть, выхватить маузер «номер два» и подождать, пока загонщики подоспеют. Не на того зверя охотитесь!

Но это в жизни. Сейчас же был сон, под ногами гремела кровля, крыша изгибалась, то вздымаясь вверх, то падая уклоном, а враг настигал, шершни-пули уже не свистели – гудели, а впереди была пропасть. Не питерский двор, булыжником мощенный, не морская глубина, где утопили Жору Лафара, а безвидная бездна, в которой нет ни дна, ни покрышки. «Тогу богу» – как говаривал Яша Блюмкин, когда-то учившийся в одесской Талмуд-торе у знаменитого Менделе-Мойхер-Сфорима. То, что было до Творения, неосязаемое, неживое, не имеющее имени. Сейчас все кончится, он добежит до самого края, ударится об острый солнечный луч… Все! Разверзнется твердь, оборвется сердце, зайдется горло в крике… Что может быть хуже Смерти? Только Смерть и Забвение.

Пот на лице, гулкий стук крови в ушах, радостные вопли загонщиков… Не будет больше Леонида Пантёлкина. Не вспомнят, не помянут, изымут из бытия, словно фотографии из личного дела. Не рождался, не жил, даже не умирал.

Тогу богу. Ни дна, ни покрышки.

Просыпайся!

* * *

– Не спится, Леонид Семенович?

Пантёлкин смахнул со лба пот, вдохнул поглубже, затем резко выдохнул, прогоняя кошмар. Тьма смертной камеры внезапно показалась уютной, почти домашней. Все лучше, чем беспощадное последнее солнце.

– Спится. И снится. Да такое, Александр Александрович, что я прямо сейчас перекурить намерен.

Леонид нащупал початую «Пачку», потом вспомнил, что ни спичками, ни зажигалкой так и не обзавелся и в который раз ругнул незлым тихим словом Блюмочку. Решил вербовать, так хоть на «дачку» не поскупись!.. Как говорят питерские урки, жадные долго не живут.

– Держите!

Артоболевский догадался сам. В темноте вспыхнул маленький трепещущий огонек. После первой же затяжки стало легче. «Пачка», как Леонид и подозревал, оказалась сущей дрянью, но не в этих же стенах перебирать харчами! Будь он, действительно, Арсен Люпен…

– Я, пожалуй, к вам присоединюсь.

Теперь во тьме светили два красных уголька – два хищных глаза.

– Вам, Леонид Семенович, профессиональный вопрос задать можно?

Бывший чекист улыбнулся в темноте.

– Сколько угодно! Какие, к примеру, взятки берут в уголовном розыске. Или на «железке». Хотите расскажу, как лучше доставить вагон с контрабандным сахаром из Пскова в Екатеринбург? Могу и по вашей части. Есть один умелец на Лиговке, он для фраеров ушастых липовые древности штампует. Хвастается, что при царе в Лувр пару цацок загнал.

Кажется, археолог не сразу нашелся, что ответить.

– Ну и работа у вас! – наконец, проговорил он. – Насчет Лувра было бы интересно. В свое время некий Гохман продал тамошним знатокам тиару скифского царя Сайтаферна работы наших одесских ювелиров. Шум был изрядный. Так что не удивлюсь… Но я другом. Про ваше ведомство ходят ужасные слухи. Допускаю, что очень многое из этого – правда. И не потому, что большевики как-то по-особенному плохи. Контрразведка всегда была организацией весьма и весьма специфической. Но вы же реалисты! Разве может сыщик рассчитывать в своей работе на какого-нибудь домового или кабиаса? Скажу больше. У вас принято для построения вашей Всемирной Коммуны вызывать, к примеру, джинна? Я не шучу, Леонид Семенович. Что скажете?

На этот раз пришлось крепко задуматься старшему оперуполномоченному.

– Не слышал о таком, – наконец, рассудил он. – У нас, напротив, приказ был всех этих спиритов и прочих хиромантов-гадалок под контроль брать и сокращать по возможности. Не только из-за социальной вредности. Насчет контрразведки не знаю, а вот жулики и даже шпионы среди этих ворожбитов попадают через одного. А по поводу джинна… Я в феврале 1917-го мальчишкой еще был, но помню, как в хлебных очередях бабы мерзли, как по мужьям-фронтовикам выли. И как солдатики из питерского гарнизона на войну идти не хотели, смерти от германца боялись. Зачем джинна тревожить?

– Вот и мне так казалось.

Легкий шум в темноте. Шаги по камере. Яркий глаз-огонек.

– За что меня арестовали, к чему хотели принудить, в данном случае не так и важно. Допустим, я знал некоего человека – или ваши сослуживцы думали, что знал. Дальше – типичная интеллигентщина. Не скажу, не назову, не помню… Били, хотя и не до полусмерти, пить не давали, болтунов в камеру подсаживали. Я совершенно не удивлялся – народовольцы в своих мемуарах рассказывали вещи и пострашнее. Но вот однажды меня вызвали не к следователю, а некоему важному лицу. Фамилию и все прочее не называли, однако помощник обратился к нему по имени-отчеству. Скорее всего, он «Иванович». Внешность не слишком приметная, но попробую… Худой, уши слегка оттопырены, нос длинный, нижняя губа самая обычная, верхняя очень тонкая. Неглупые глаза, очень чистая русская речь. Но не петербуржец, не москвич – южанин.

– Интеллигентщина, говорите? – не выдержал Леонид. – Да вам бы, Александр Александрович, в сыскное!

– Узнали? – красный огонек замер.

– Я же в Питере служил, – самым естественным тоном пояснил бывший чекист. – У нас там свое начальство, а это – столичные. Просто очень уж удачный портрет вышел, хоть сейчас в розыск.

И на этот раз он лгал «форматно», без всякого изыска, но рядом не было Блюмкина.

– Вначале сей Иванович принялся сокрушаться о моей горькой доле. Лучше бы, конечно, он этого не делал, сразу «Сон Попова» вспомнился. Не читывали, Леонид Семенович? Очень советую. Там представитель вашей профессии лихо разделывает одного бедолагу.

– О юноша! – он продолжал, вздыхая

(Попову было с лишком сорок лет), —

Моя душа для вашей не чужая!

Я в те года, когда мы ездим в свет,

Знал вашу мать. Она была святая!

Таких, увы! теперь уж боле нет!

Когда б она досель была к вам близко,

Вы б не упали нравственно так низко!

– Это где Попов штаны забыл надеть, когда к министру поехал? – вспомнил Леонид. – Мы эту вещь в типографии набирали. «Чтец-декламатор для народных домов», по 15 копеек экземпляр.

– Ну, вот-с. Столь близкого знакомства у нас не обнаружилось, однако сей Иванович внезапно упомянул некоего Мокиевского. Мы с этим господином действительно встречались, и данный факт я признал. Но затем чекист меня удивил. Он поинтересовался, ведомы ли мне, «великие», как он изволил выразиться, способности данной личности. Тут я, признаться, прикусил язык. Мокиевский – известный чудак. Вообразил себя медиумом и чуть ли не прорицателем, проводил столоверчения, дух Калиостро вызывал. Я до сих пор уверен, что все сие требовалось, дабы завоевать сердце одной дамы. Посему ответил я весьма неопределенно, мол, человек хороший, да не всеми понятый. Ух, вы бы видели, что началось!

Красный огонек погас и почти сразу же вспыхнул вновь.

– Вторая подряд, это уже определенно сверх нормы… Чуть ли не целый час Иванович пел осанну господину Мокиевскому, только что с Христом не сравнивал. Ясновидец, пророк, новый Нострадамус… А потом заявил, что научно-техническая отсталость бывшей Российской империи представляет угрозу для Мировой революции. Быстро догнать Запад невозможно, поразить на поле боя – проблематично. Посему единственный способ одержать победу – это овладеть магическими и прочими нематериальными методиками. С их помощью и надлежит сокрушать всемирный империализм. А поскольку господин Мокиевский меня знает и даже рекомендует, мне, столь виноватому перед властью рабочих и крестьян, предоставляет уникальный шанс сохранить голову на плечах – завербоваться в красные маги. Как вам?

– Никак, – на этот раз совершенно искренне ответил Леонид. – Один из рекомендуемых приемчиков при работе с «бывшими». Начал он с магии, а под конец наверняка поинтересовался, где вы храните ручной пулемет. Угадал?

В темноте рассмеялись.

– Не совсем. Пулемет я бы отдал, голова дороже. Но вы правы, кончилось все ясным и конкретным предложением, причем вполне земным и материальным. Помните я рассказывал про путешествие с капитаном Корниловым? Оно-то мне и аукнулось. Я ответил «нет» – и получил возможность свести знакомство с вами. Ну, не буду более надоедать. Спокойной ночи!..

Леонид ответил, прилег на жесткие нары, закинул руки за голову. Как всему привыкаешь! Вчера расстрела ждали, а теперь «спокойной ночи». Самому спать не хотелось. Там, под темной пеленой, его ждало беспощадное горячее солнце, гремящее железо под ногами, враги за спиной, пули-шершни над ухом. Лучше уж здесь, в милосердной темноте. У Александра Александровича нервы определенно покрепче.

Бывший чекист усмехнулся. Все-таки интеллигент! Был бы приказ, точно разговорил бы седого. Обо всем выведал, все тайны бы раскрыл. Только зачем? Чужая работенка, да еще и паскудная. Леонид прислушался. Сосед дышал тихо и ровно. Спит – или притворяться мастер. Оно вроде сейчас и без нужды…

Старший уполномоченный замер. Минутку! Что-то он пропустил, не обратил внимания… Леонид быстро перебрал в уме главные узелки разговора. Все правильно, все умнó… Стой!

Седой археолог второй раз подряд отрекался от домовых, кабиасов и прочих джиннов, причем без всякого на то повода. Прямо-таки убежденный материалист похлеще всякого Фейербаха. Добро б еще он, Пантёлкин, соседа по камере на спиритический сеанс приглашал! Зачем убеждать убежденного? Нет, Александр Александрович, правильно вас следователь не отпустил, непростой вы человек, с хитрым двойным донышком! Красные маги, значит?

* * *

На этот раз Гипнос, языческий божок сновидений, был добр к чекисту-смертнику. Когда Леонид все-таки забылся, ему не довелось бежать по гремящей железом крыше. Он увидел комиссара батальона Сеню Гаврикова – при полной форме, при оружии, с орденом, еще не сданным в особый отдел. Они только что познакомились, только что получили приказ.

– Бандитов, значит, изображать будем? – лицо комиссара морщится, темнеет. – Понимаю, что нужно, что для пользы дела… Все понимаю! У нас на Южном фронте случай был. В городишке одном, название уже не упомню, настроение вражеские зафиксировали. А беляки уже совсем рядом, в двадцати верстах. Наш полковой чекист собрал отряд, переодел деникинцами и в город въехал чуть ли не на белом коне. Вся чистая публика, понятно, набежала с цветочками, хлеб-соль преподнесли. Устроили бал и, как говорится, средь шумного бала случайно… Никого не пощадили, даже девчонок-гимназисток. На следующий день чекисту – благодарность, а наутро, после того, как благодарность обмыли, нашли его аккурат на ближайшей осине с вожжами на горле. То ли сам сделался, то ли кому другому мысль светлая пришла…

Гаврикова убил инспектор угро Кондратов – застрелил без предупреждения, в спину. В протокол вписал «сопротивление при аресте».

2

В чертей, ведьм и прочую пакость Леонид Пантёлкин, конечно же, верил, но исключительно в земной их ипостаси. Дурные и злые людей встречались настолько часто, что искать их подобия в иных мирах казалось совершенно излишним. В глубине души Леонид считал, что ни один рогатый и хвостатый не додумается до половины тех ужасов, которые довелось повидать за не слишком долгую жизнь. Убивали, предавали, мучили и воровали человеки, не дьяволы. Появление же какого-нибудь кабиаса или овинника было бы воспринято им, исключительно как очередное диво матушки-природы. Велик мир, всем наполнен, отчего бы не жить в нем, к примеру, лешим с домовыми?

Но вот нечто, над человеком стоящее, Леонид признавал. Не Бога – Тот, ежели вправду существует, слишком далек и велик. Что Ему маленький грешник-таракашка, нолик без единицы? Но «кто-то» за его затылком все же дышал, присматривал, подсказывал, ободрял, если требовалось. Главное же, предостерегал. Потому и «рисовал» бывший чекист людей с первого взгляда, причем ошибался крайне редко. Посмотрит, послушает – и подсказку получит. Без этого давно лежал бы Пантёлкин под тремя аршинами суглинка. Раза три точно спасло. В первый – когда через немецкие посты пробирался в апреле 1918-го. Проводника-белоруса верные друзья рекомендовали, жизнью ручались. Поглядел на него Леонид, прислушался… После сам и расстрелял, когда измена открылась. И в Питере спасло, в нынешнем феврале. Не пошел Леонид в засаду на Можайской улице, у самого подъезда отвернул. Двое деловых, что вместе с ним ночлег искали, не послушались да и погорели. Пантёлкин же, понимая, что терять нечего, позвонил из случайного телефона прямо в приемную товарища Мессинга, начальника питерского ГПУ. Нужные слова произнес, подождал, пока секретарь спирт нашатырный нюхнет…

«Везуч же ты, Фартовый!» – изумлялся старшой конвоя, в Столицу его доставлявшего. Нет, не везуч, просто слушать умел да в подсказку верил. Потому и Смерти не слишком боялся. Для всех Она – гость нежданный, Пантёлкин же Ее слышал. Страшно, конечно, но все же лишняя минута перед встречей есть. А за минуту много чего успеть можно.

Своего соседа, седого археолога, Леонид теперь «срисовал» во всех деталях. Опасный человек, непростой – но не по его, Пантёлкину, душу. Врозь им к Смерти идти, пусть даже и к одной стенке.

– На выход, без вещей! Быстрее!..

Бывший старший оперуполномоченный кивнул Артоболевскому, попытался улыбнуться, шагнул к двери.

– Счастливо, Леонид Семенович! – сзади донеслось.

– Руки за спину! Пошел!..

Хлопнула дверь камеры, плеснула в глаза коридорная серость. Почему-то не захотелось идти. Леонид уже понял, что не на смерть зовут, но все равно словно шепот над ухом слышал. Берегись, берегись, берегись…

Пятизарядный «бульдог» по-прежнему в кармане. Это тоже не слишком радовало. В обычной киче уже десять раз бы обыскали, до нитки все вытрясли. Непонятно! А если непонятно, втрое беречься требуется.

– Пошел, пошел! Быстрее!..

Лестницы, лестницы… Если бы не ступени, Леонид бы давно закрыл глаза. На что смотреть, чем любоваться? Это не Туркестан, где даже лохматые псы клады ищут…

– Стой!

Камера – еще одна. Дверь приоткрыта, изнутри – густой кофейный дух.

– Заходи, товарищ Пантёлкин!

* * *

Леонид впервые выпил кофе в феврале 1918-го. До того времени знал, что есть такой «кофий», барский напиток, холуями прямо в постель подаваемый. Пролетарии же чаем обходятся и господский обычай презирают.

Жора Лафар был с этим принципиально не согласен. «Patriots drink just coffee» – сказал он на незнакомом языке и повел Леонида прямо в кафе «Норд», что на Невском. Занял столик в углу, сделал заказ официанту, быстро огляделся:

– Лёнька, хочешь с Блоком познакомлю? С тем, который «Двенадцать» написал?

Втроем кофе и выпили.

– Заходи, заходи, товарищ. Кофе будешь? У меня тут целый кофейник.

На кофейник Пантёлкин и взглянул первым делом. Хорош! Медный, длинноносый, а ручка дивная, словно дверная. Старая вещь, не иначе на обыске взяли.

Кофейник обосновался на столе при двух фаянсовых чашках. За столом – табурет, впереди еще два, все к полу привинченные. Непростая камера! Посреди – хиляк очкатый при темно-зеленых петлицах.

– Я Петров Константин Ферапонтович. Но ты меня по фамилии зови, оно проще будет. Так я кофе, значит, налью?

Леонид не стал спорить. Когда еще на киче такое выпьешь?

– Валяй, Петров. Только без сахара и без сахарина, иначе весь вкус убьешь.

Хиляк поглядел уважительно.

Про сахарин (сахар тогда днем с огнем было не сыскать) Леониду в первый же вечер в «Норде» рассказали. «Бариста», кофейный человек, по просьбе Жоры целую лекцию прочел, а после Блок еще добавил. А как первую чашку выпили, Лафар подмигнул и поздравил «со вступлением в клуб».

После молодой чекист еще трижды в «Норде» бывал, но каждый раз с обыском.

– Ты, товарищ Пантёлкин, меня извини, что с задания срываю. Дело уж больно важное. Я к самому зампреду ГПУ ходил, визу получал, чтобы, значит, тебя привлечь. Очень нужно одного гражданина по полной раскрутить. Без «очняка» – никак. Ты уж войди в положение, помоги, значит.

Леонид пил кофе, ничего не понимал и терпеливо ждал какой-нибудь гадости. Хиляк в очках был юрок, деловит и противен. Такие сперва «кофием» угостят, а после, связанного, каблуками по ребрам охаживают. Ну, прямо Серега Кондратов, инспектор уголовной бригады из Питера. Тот, правда, сначала ребрами занялся, после уж кофе предложил. Зато похож – и очки железные, и глазки-пуговки за стекла так же моргают. Прямо-таки брат двоюродный.

– Так что, товарищ Пантёлкин, проводим «очняк». Я тебя с «гражданином» именовать буду, ты уж, значит, не обижайся. Надо, надо одну личность разъяснить!

Леонид понял: не шутит очкатый. То ли совсем дурак, то хитрый расчет имеет. Неплохо бы его самого разъяснить. Значит.

– Петров, я ведь арестованный, в тюрьме сижу…

Гэпэушник даже глазом не моргнул.

– В прошлом октябре меня, между прочим, судили. Высшая мера пролетарской защиты! Я из «Крестов» бежал…

– Так точно, товарищ старший оперуполномоченный!

На лице любителя кофе образовалась улыбочка, подобострастная и одновременно слегка снисходительная.

– Ты бы, товарищ Пантёлкин, на документик взглянул. Там виза Иосифа Станиславовича Уншлихта, заместителя председателя ГПУ. Меня ко всем, значит, материалам по Фартовому допустили. Посмотри, убедись!

Леонид поставил пустую чашку на стол и принялся разглядывать потолок. На что, интересно, рассчитывает этот хиляк? Что он сейчас ради какого-то «очняка» начнет колоться? Признает, что участвовал в операции, сообщников назовет, руководителей? К стенке уже ставили, теперь с кофием решили попробовать?

– Ты, товарищ Пантёлкин, себя мало ценишь. Знаешь, как тебя на самом-самом верху уважают? А что на киче сидишь, это ерунда, обычное недоразумение. Просто не с тем человеком поговорил. Такого, как ты, значит, не испугаешь, к тебе нужно с доверием и с пониманием. Знаешь, на чем мягче всего мириться? На трупе врага. Потопчемся вместе, как по твоим ребрам когда-то топтались, кол осиновый, значит, загоним. Глядишь, и сотрудничество наладится.

Мягко лилась речь, приветливо пялились оловянные пуговки за синеватыми немецкими стеклами, узкие губы кривились усмешкой. Леонид присмотрелся – и поверил. Этот очкатый и в самом деле станет на трупе плясать да еще других с собой позовет. С таким даже говорить опасно – голосом отравит. Молчать, молчать, ни слова!

Не получилось. Губы сами собой дернулись:

– На ком плясать будем?

Петров хихикнул, подошел к двери камеры, выглянул.

– Конвой! Заводи!..

* * *

Не завели – втолкнули. Человек оступился, попытался ухватиться скованными руками за стену, с трудом устоял.

«Наручники!» – поразился бывший бандит Фартовый. – «Немецкие, откуда только взяли? У нас такое только в книжке увидишь.»

Удивлялся он не зря. На госте были не хорошо знакомые «браслеты» с цепочкой, а нечто прямоугольное, блестящего темного металла, не позволяющее скованным рукам даже шевельнуться. Впрочем, сталь на руках была явно лишней. Сразу понятно: драться не полезет, на «рывок» не уйдет. Мал был ростом следователь Петров, хил и щупл, однако гость оказался даже его жиже, худой, мелкий, желтолицый, ни мяса, ни жил. Очки имелись, но вместо двух окуляров остался всего один, да и тот сидел на носу с немалым перекосом. Зато синяками украсили, трудов не пожалели. На что был привычен бывший старший оперуполномоченный, но и ему не по себе стало. От души молотили, не пожалели силушки!

За что так бедолагу?

– Проходите, проходите! – медом мазал гэпэушник. – Пальтишко снимите, тепло у нас, уютно. И кофе есть, и папироска…

А сам к Леониду повернулся и подмигнул. Смотри, мол! Пригляделся Пантёлкин – да так и сел на привинченный к полу табурет. Нет, быть не может! Или эти штукари мысли сквозь череп читать научились?

– Присаживайтесь прямо к столу, просим, просим… Мы, значит, очень убедительно просить умеем.

Гость спорить не стал, к столу подошел, ткнулся скованными руками в столешницу, осторожно присел на край табурета. При этом так поморщился, что сразу стало понятно – не только по лицу били.

– Ну, будем, значит, знакомиться, – Петров удовлетворенно потер руки. – Хоть вы и встречались, но порядок нарушать не станем. Итак, гражданин Пантёлкин, узнаете ли вы этого человека?

Леонид набрал в грудь побольше воздуха.

Выдохнул.

– Кондратов Сергей Иванович, инспектор 1-й бригады питерского угро.

Петров удовлетворенно закивал.

– А вы, гражданин Кондратов, узнаете…

– Сволочи! – тихо, не поднимая головы, проговорил человек. – Какие же вы все сволочи!..

3

К весне 1922-го операция «Фартовый» покатилась под укос. Первым понял это Сеня Гавриков, недаром в комиссарах побывал. Вначале только хмурился, а потом изложил, гладко, как будто на лекции. Не туда свернули! Одно дело авторитетный «иван», совсем иное – монстр, которым детей пугают. Питерские газеты про что иное и печатать забыли. Фартовый, Фартовый, Фартовый – чуть не на каждой странице. Десятка три самых серьезных «деловых» Пантёлкин с товарищами к этому времени уже оприходовали, однако великая слава «пролетарского Робин Гуда» зазывала на скользкую дорогу сотни новобранцев. Добыча казалась близкой и беззащитной. Жирные наглые «совбуры» – кто за них заступится? «Эх, яблочко да проспиртовано! Нэпман сейфу прикупил, ждет Фартового!..» Думали так многие. «Руки вверх, я Фартовый!» – популярнее этих слов в городе не было. «Фартовых»-тезок же к этому времени объявилось не менее шести душ, причем двое были явные психи, стрелявшие при налете даже в домашних кошек. В знаменитого бандита играли дети, бойкие писаки уже успели сочинить четыре романа, причем один умудрились издать в Риге, у эмигрантов.

А в народе объявилась немалая шаткость. Те, что духом послабее, бежали на базар за пудовыми замками. Кто духом потверже и поумнее, выводы делал, иногда даже вслух.

Трудно стало в городе жить!

Слишком много добра понабрали…

Только

Не для бедняков, —

Помнишь, как мы голодали?

Революция еще не кончена!

Пусть погоняются с гончими![12]

Сегодня – стихи. А что завтра? Ничего хорошего не видел в этом завтра комиссар Гавриков. Одним словом, или ошибка, или, того хуже, провокация.

Леонид не витал в таких облаках. Руководству, в конце концов, виднее, политика дело сложное и непонятное. Но операция становилась неуправляемой, опасной. Tani ryby – zupa paskudny. Вместо «красивой работы» выходила большая кровавая беготня своих за своими. Стрелять в питерских оперов не было ни малейшего желания. Перебьют друг друга – кому на радость?

«Эх, яблочко! Куплю провизии. Подожду конца большевизии!»

А еще Леонид ненавидел бандитов. И раньше не любил, но теперь, когда присмотрелся, по хазам да малинам пожил, вообще перестал за людей считать. Тупое зверье, на таких патроны тратить жалко!

Начальство соображение выслушало очень внимательно и приняло меры.

* * *

– …Гражданин Кондратов! Знали ли вы, что присутствующий здесь Пантёлкин Леонид Семенович, известный вам как Пантелеев Леонид Иванович, является старшим оперуполномоченным Госполитуправления?

Мед кончился, голос Петрова скрипел, как гвоздь по стеклу. Очочки уткнулись в чистый лист протокола, перьевая рука острым птичьим клювом зависла над бумагой.

– Нет. И сейчас не верю. Мне сообщили, что Пантелеев служил в ЧК рядовым сотрудником, был уволен за воровство.

Клюв! Перо радостно заскользило по бумаге.

– Мне был предоставлен протокол партийного собрания об исключении этого… этой личности из РКП(б). Документа об увольнении я не видел.

Кондратов отвечал нехотя, еле цедя слова. Смотрел в сторону, головы не поднимал.

– А вы, гражданин Пантёлкин, будучи арестованным в сентябре прошлого, 1922 года, сообщили следствию о своей работе под прикрытием? Хочу напомнить, что гражданин Кондратов неоднократно допрашивал вас в отсутствии иных, значит, сотрудников угро, причем протокол не велся.

Леонид чуть было не напомнил о двух поломанных ребрах, но вовремя прикусил язык.

– Ответить не имею возможности.

Вспомнился его седой сосед. «Типичная интеллигентщина. Не скажу, не назову, не помню…» Не интеллигентщина, Александр Александрович, а самая правильная линия поведения. Лишним словцом обмолвишься, клюнет перышко, царапнет бумагу… Сам погоришь и других за собой потащишь.

– Однако в составленных во время следствия протоколах, вами подписанных, вы обстоятельств, изложенных выше, ни разу не коснулись. Подтверждаете ли…

– Ничего он не говорил! – Кондратов резко встал, пошатнулся, схватился пальцами за край стола. – Если сказанное правда, я требую расследовать эту страшную провокацию. Пантелеев – бандит, на нем крови – не отмыть!..

– Соблюдайте порядок! – Петров болезненно поморщился. – А вас не удивил полученный приказ о том, что присутствующего здесь Пантёлкина, а также граждан Гаврикова и Варшулевича надлежит брать, значит, только живыми, причем без стрельбы?

– Я… Я думал, что они нужны для суда. Но… Меня действительно удивило, что нашей бригаде отказались предоставить справки по Гаврикову и Варшулевичу. Но я ничего не знал, не подозревал даже!..

Не подозревал – и не должен был. Старший оперуполномоченный еле заметно усмехнулся. Когда он доложил о своих сомнениях, человек, руководивший операцией «Фартовый», положил перед ним несколько книжечек-брошюрок с названиями на непонятном французском языке. «Fantomas» – не без труда разобрал Леонид. Начальник пояснил, что книжонки глупые, насквозь буржуазные, но историю излагают занятную. Главный герой – злодей Фантомас, «деловой» из Парижа. Как Арсен Люпен, только страшнее. При нем – не слишком умный, зато упорный полицейский, комиссар Жюв, стремящийся злодея изловить. Несознательный читатель герою-злодею сочувствует – но и комиссару сочувствует, и в целом выходит равновесие. Так отчего же не использовать передовой западный опыт?

Фартовый-Фантомас уже в игре. Пора выпускать недотепу-Жюва.

Через несколько дней Сергей Кондратов был введен в руководство 1-й следственной бригады, созданной для уничтожения банды Фартового. Газеты спешили с похвалами новоназначенному комиссару Жюву. «Я тебя поймаю, злодей Фантомас! Ха-ха-ха!»

* * *

– Итак, граждане!..

Петров не спеша поднялся, сверкнул очочками, поднес к носу бумагу.

– Вы, Кондратов, категорически утверждаете, что не знали о работе гражданина Пантёлкина на ГПУ. Вы, гражданин Пантёлкин, этого не отрицаете…

Стекляшки очков выжидательно блеснули.

– Так точно, – выдохнул Кондратов. – Я был уверен, что Пантелеев – опасный бандит. И сейчас уверен.

Леонид вместо ответа пожал плечами.

– В таком случае, – голос окреп, заискрился плохо скрываемым торжеством. – У следствия есть все основания обвинить вас, гражданин Кондратов, в пособничестве побегу присутствующего здесь гражданина Пантёлкина из тюрьмы «Кресты», в дальнейшем саботаже его поисков, а также в сокрытии факта отъезда помянутого Пантёлкина из Петрограда с инсценировкой его гибели при аресте…

Кондратов вновь вскочил, шумно вдохнул воздух…

– Сидеть! – голос-ветер ударил в грудь, толкнул, бросил обратно на табурет. – Вам лучше, значит, дослушать, гражданин Кондратов. Причиной вашего преступного поведения стало получения вами взятки от присутствующего здесь гражданина Пантёлкина, которого вы считали опасным бандитом. Взятка была дана золотом и ювелирными изделиями на большую сумму…

– Ложь! – четко и твердо отрезал инспектор. – Ложь и клевета!

Петров сочувственно кивнул, расплылся в усмешке.

– Конечно, конечно… Но я продолжу. Помянутый… Давайте, проще, чего, значит, язык ломать? Ты, Пантёлкин, приехал к тебе, Кондратов, прямо домой по адресу…

Острый взгляд скользнул по бумаге.

– Ага! Станция Славянка, улица… Далеко ехать, значит, пришлось. Ты, Кондратов, на службе находился, зато дома пребывала твоя супруга Кондратова Елена Федоровна. Было?

– Ну и что? – вздернулся «комиссар Жюв». – Ну, приехал…

Осекся. Петров же вновь расплылся в улыбке.

– Ничего, гражданин, ровным счетом. Пус-тя-чок. Бандит, которого ты на следствии ногами метелил, из смертной камеры бежит. А потом тебе, значит, визит вежливости наносит, ровно лорд какой английский. Пантёлкин! Приезжал?

Леонид вновь повел плечами. Было! Хотел предостеречь, чтобы озверевший после его побега Жюв не слишком рьяно подставлял питерских оперативников под пули. Толковых и храбрых ребят было жалко. Визит вполне в манере злодея Фантомаса. Все равно не поймаете. Ха-ха-ха!

– Значит, признаешь. Чего там, супруга подтвердила, даже соседи. Тебе это не показалось странным, Кондратов? Опасный, как ты называешь, бандит приезжает прямо по домашнему адресу, никого не трогает, смертью не грозит, чаем с вареньем угощается.

Инспектор не ответил, даже не шелохнулся.

– Не казалось тебе, Кондратов, потому как ты того и ждал. Во время разговора ты, Пантёлкин, передал Кондратовой Елене Федоровне саквояж с ценностями, как я, значит, уже говорил, с золотом и ювелирными изделиями. Сумму пока назвать не могу, считают еще. Но много, ой, много!

– Ложь! – повторил инспектор, не поднимая головы. – Страшная ложь! Одного понять не могу: за что меня гробите? За что бригаду разогнали, ребят из Питера выслали? Чтобы грязную свою работу спрятать?

Петров черкнул пером, отложил ручку, пошевелил пальцами.

– Устаешь, значит, ерунду всякую записывать. Ты, Кондратов, на понт не бери, ты факты пересчитай. Или мне помочь? Фартовый из «Крестов» бежал? Вы его всей бригадой три месяца ловили, ловили, да не поймали? О его смерти ты рапортовал?

– Не я… Начальство. Моего рапорта даже ждать не стали.

– Конечно, конечно, – голос следователя вновь стал мягким, медовым. – Начальство, значит, гадит, сочувствую, сочувствую…А что в результате? Где пребывал бы сейчас Фартовый, когда бы не бдительность органов? На малине гужевался, за твое здоровье пил? А если я, значит, крупно не прав, объясни, сделай милость.

Леонид слушал, ловил интонации и все не мог понять, что здесь не так. Могли сыскаря за чужие грехи захомутать, липовую статью навесить? Очень даже могли, комиссар Жюв из французской книжки тоже на киче посиживал. По мордасам надавали? У легавых это вообще запросто, вместо «доброе утро». Разве что с наручниками перебор. Из Германии, что ли, выписали за валюту?

– Так что скажешь, Кондратов?

Инспектор с трудом приподнялся, уткнул скованные руки в стол, вздернул острый подбородок.

– Правду, гражданин следователь. По той причине все это, что Фартового ваши вели, гэпэушники, с самого первого дня, а может, и раньше. Адреса подкидывали, от засад страховали, грабленое в ваши же сейфы и подвалы стаскивали. Интересно, знает ли товарищ Дзержинский, чем его орлы заняты? А тебе, Фартовый, я вот чего скажу…

Кондратов шагнул вперед, ударил ненавидящим взглядом:

– Гаврикова я лично убил. Варшулевича мои ребята прикончили. И с тобой разберемся. Думаешь, не знаю, где твоя сестра живет? Как ее детей кличут? До седьмого колена, Фартовый! Всех твоих, кто бегает и дышит. Понял?

– Понял…

Леонид тоже встал, поглядел сверху вниз на очкатого хиляка. Зря это ты, Кондратов. Ой, зря!

– Граж-да-не! – громким фальцетом вмешался Петров. – А ну не горячиться! Прошу, значит, сесть… А ты, Кондратов, прежде чем зряшные вещи говорить, ответ дай. Выходит, Фартового мы тебе подкинули? А это – твоей супруге в сарай отнесли? Гляди сюда!

Легкий стук – следователь приоткрыл ящик стола, достал желтоватый листок машинописи.

– Это, граждане, протокол с перечислением найденных у гражданки Кондратовой ценностей. А – это для пущего, значит, реализма.

На столе вспыхнули огоньки, белые, красные, зеленые. Их нес маленький кораблик – испанская каравелла под желтым сверкающим парусом.

Золотой корабль, самоцветные огни…

– Ювелирное изделие XVIII века работы голландских мастеров. Стоимость по предварительной оценке…

Старший уполномоченный, не отрываясь, глядел на маленькое золотое чудо – знакомое, уже где-то виденное. Тогда он не стал рассматривать, просто бросил в мешок. Игрушки бандита Фартового… Блеск старинных камней завораживал, не позволял отвести взор. И в тоже время чудо было вполне реальным, истинным, его можно взять в руки, потрогать, оценить.

Золотая каравелла не могла лгать. Ему тоже не лгали. Злодей Фантомас отомстит незадачливому комиссару Жюву – за себя, за комиссара Гаврикова, за всех тех, кого этот сгубил этот злобный недомерок. До седьмого колена, значит?

– Итак, гражданин Пантёлкин, будем оформлять. Состав преступления ясен, надо лишь подписи поставить. С этого, значит, кораблика и начнем. Подтверждаете ли вы, что вам знакома данная вещь, а именно ювелирное изделие работы голландских мастеров…

На столе – еще одна бумага, протокол очной ставки. Ретивый Петров наверняка написал его заранее, даже рассказывать ничего не придется.

– …Изъятая вами на квартире гражданина Щепкина Иллариона Константинова…

Старший уполномоченный медленно шагнул к столу. Разноцветные огоньки манили, притягивали, не давали отвести взгляд.

– Подпишешь – всем твоим родичам хана, – ударило в спину. – Я в Питер передам, чтобы с твоей старшей племянницы начали. Кинут ее в наш домзак, в общую камеру к уркам…

– Уже усвоил, – не оборачиваясь, бросил Леонид.

– А тебя и здесь найдут, сволочь! Найдут!..

Кондратов уже не кричал – орал во все горло, заходясь визгом.

– Найдут! Найду! Найдут!..

– …По адресу: Петроград, Кирочная, дом восемь… – невозмутимо продолжал Петров, уткнув очочки в протокол. – Этаж… Этаж, значит, третий, квартира…

Леонид протянул руку к золотому кораблику, но дотронуться так и не решился. Пусть плывет!

– Ну, товарищ Пантёлкин, подписывай, значит.

Петров положил бумагу на стол, развернул, мокнул ручку в чернильницу.

– С твоим свидетельством, товарищ Пантёлкин, мы враз этого субчика, значит, разъясним. Ты подпишешь, он подпишет…

Бывший чекист согласно кивнул, с трудом оторвал взгляд от переливающихся огоньков, взял ручку, поглядел на маленькую капельку на конце пера.

«Я подпишу, он подпишет… В наручниках?»

Капелька дрогнула, неслышно шлепнулась о столешницу. «Щепкина Иллариона Константинова…». «По адресу: Петроград, Кирочная, дом восемь».

Кирочная?!

«Кирочная, дом восемь, товарищ Пантёлкин. Всех, кто в квартире. Повторяю – всех, это приказ. Имитируете налет, но искать будете вот что…» Чемоданчик… Материал твердый, гладкий, рукой приятно гладить, на ровной поверхности несколько отверстий, как розетки, но размер иной. Адская машина…

Злодей Фантомас не мог передать золотой старинный кораблик взяточнику Жюву. Все, взятое на Кирочной, в тот же день было отдано старшим оперуполномоченным Пантёлкиным руководителю операции. Леонид вновь поглядел на золотую каравеллу. «Для пущего, значит, реализма». А ведь у этих штукарей почти что получилось! Разве что с наручниками перестарались.

– Гражданин следователь! В присутствии инспектора 1-й бригады уголовного розыска города Петрограда Кондратова Сергея Ивановича делаю официальное заявление…

Бывший чекист отошел от стола, полюбовался вытянувшими физиономиями затейников-легашей, чуть было не обыгравших самого Фартового. Только «чуть» не считается.

Значит.

– …Никаких взяток гражданину Кондратову я не давал и не предлагал. Показанную мне вещь вижу впервые в жизни. По адресу, вами названному, никогда не бывал, и он мне неизвестен.

Вновь вспомнился сосед, седой археолог. «Типичная интеллигентщина. Не скажу, не назову, не помню…» Именно так, Александр Александрович.

– Больше ничего по изложенному вами делу показать не могу. Все!

Выдохнул, улыбнулся, сел на табурет. И даже ногу за ногу закинул. Что скажете, товарищи?

Молчали долго. Наконец Кондратов тряхнул скованными руками, с омерзением поглядел на стальные браслеты, подошел к столу.

– Петров, сними эту дрянь, давит сильно. Говорил же, ничего у нас с ним не выйдет.

Гэпэушник полез рукой в карман, долго рылся, кривясь и чертыхаясь вполголоса.

– Ключ… Тут лежал, точно. Или не в этом кармане? Вот притча, найти не могу!.. Слушай, Пантёлкин, давай начистоту. Говори, где машинка с Кирочной и, честное слово, сегодня же тебя отпустим. Насчет резолюции товарища Уншлихта я не шутил…

– Наручники! – попытался было напомнить Кондратов, но следователь только бровью дернул.

– Мы знаем, Пантёлкин, кому ты все вещи с нужных адресов сдавал. Но тот двурушник допроса ждать не стал, сам себя из табельного оружия решил. Видишь, не скрываю я, значит, ничего, правду говорю. Рыжевье и камешки, значит, нашли, а машинка уплыла…

– Петров!.. – воззвал забытый всеми «комиссар Жюв». – Ключ найди, давят сильно!

– …А без этой машинки головы полетят, и твоя, товарищ, Пантёлкин, первая. Расскажи, выручи всех!

– Больше ничего показать не могу, – с удовольствием повторил старший оперуполномоченный. – Не забывай, Петров, под кличкой «Фартовый» не один я работал. С кем именно твой самострельщик дело имел, знать не могу. Налет на Кирочную, как я помню, был в середине ноября, мы тогда только из «Крестов» бежали. Зачем мне было так рисковать? И не только мне. Тот, у кого вы рыжевье нашли, знал, что за Фартовым по всему Питеру охота, на улицу не выйдешь, разом срисуют. Я бы на его месте вызвал бы из Столицы группу, назвал адресок…

На этот раз он лгал правильно, сам Яша Блюмкин бы оценил. Главное же, нет у этих умников его признания. Нет – и не будет.

Ищите!

– Не слушай его! Сними наручники, сними! Я из этого мерзавца все выбью!..

Позеленевший от злости инспектор подскочил к Леониду, попытался ткнуть скованными руками в грудь. Пантёлкин шагнул в сторону.

– Ай-й-й!

Кондратов Сергей Иванович очутился на полу. Леонид отступил назад, не желая мешать, и услышал хруст под левым каблуком. Очкам незадачливого «Жюва» пришла полная и окончательная амба.

Фантомаса вызывали? Ха! Ха! Ха!

– Свисти конвой, Петров. Нечего мне тут больше делать. А начальству передай, что ни хрена они от меня не узнают.

Старший оперуполномоченный перешагнул через пытавшего встать Кондратова, подошел к обитой железом двери, повернулся.

Хмыкнул.

– Zwei Clown im Zirkus!

4

«Кукушка лесовая нам годы говорит…»

Песню Леонид на фронте слыхал. Вроде бы веселая, строем хорошо поется, но вот о чем поется? «Кукушка лесовая нам годы говорит, а пуля роковая нам годы коротит…»

Если за тобой гоняется целая банда, пиши пропало. Один в поле не воин, будь он хоть самим Ерусланом Лазаревичем. Как говорят поклонники английской народной игры «football», порядок всегда бьет класс. Все это Пантёлкин усвоил крепко, причем на личном опыте. Без помощи питерского ГПУ Фантомас-Фартовый погорел бы сразу, много – через пару недель. А если банда не одна, а сразу несколько? Лучше это или хуже?

Камера оказалась пуста, только на нижних нарах, тех, что справа, лежало пальто его соседа. Значит, не «с вещами», может, вернется еще. Леонид сел прямо на холодный пол, обхватил голову руками, прикрыл глаза, попытался прогнать всплывшее из черноты огромное желтое пятно.

Лучше или хуже? Прокукуй, кукушка!

Ответ на поверхности плавал, словно труп в ночной Фонтанке. «Лучше» в его положении исключается. Хуже, понятно. Весь вопрос, насколько хуже. Желтое пятно перед глазами росло, в затылке и висках стучали маленькие злые молоточки, в горле было сухо и горько. Леонид попытался сглотнуть, закашлялся, с трудом проглотил немного сырого холодного воздуха.

…Не одна банда – целых три, причем неведомо, какая страшнее. Тут уж никакая кукушка не требуется, все и так яснее ясного. Особый Отдел ГПУ хочет получить убойный материал на руководство питерского управления и самого товарища Мессинга. Черный Яша Блюмкин ищет бумаги Жоры Лафара. Не для себя, понятно, для кого-то с самого-самого верха.

…Знать бы еще, что за имя «Фиалка»!

Очкатые штукари охотятся за чемоданчиком с Кирочной. Бомбу с электрическими разъемами им подавай! Итак, три банды, и каждой он, Пантёлкин, нужен, каждая его, смертника, без труда в кровавый порошок стереть может, а он пока жив-здоров. Не потому ли, что втроем душить и резать не слишком удобно?

Леонид открыл глаза, но желтое пятно не исчезло, только слегка побледнело. Он решил было перебраться на нары, но потом махнул рукой. Какая разница? «…А пуля роковая нам годы коротит…» Банд на самом деле больше. Бывший чекист вспомнил о револьвере в правом кармане. Этим, благодателям неведомым, от него тоже что-то нужно. А есть еще питерские легавые, мечтающие отомстить неуловимому Фантомасу.

Раз-два-три-четыре-пять!.. «Кукушка лесовая…»

Замок заскрипел, дверь камеры отворилась, но старший оперуполномоченный даже не поднял головы. Кажется, сосед вернулся. Точнее, вернули.

– Не слишком хорошо, Леонид Семенович?

Голос археолога был спокоен, словно тот из синематографа пришел, над фильмой комедийной вволю насмеявшись.

– Не слишком.

Леонид нехотя привстал, повернулся. Замер.

– Господи! За что же так?

Редко Пантёлкин поминал Творца, а вот сорвалось-таки с губ. Было лицо у Александра Александровича Артоболевского, не стало лица. На левой скуле швы, грубые, кое-как наметанные, справа сплошное синее пятно, на верхней губе – запекшаяся кровь. Умывался, видать, да не отмылся.

Не одному Фартовому кукушка куковала.

– Ничего! – археолог дотронулся до рассеченной скулы, поморщился. – Выглядит страшнее, чем на самом деле. Между прочим, тот господин, что мне метки оставил, вас изволил помянуть. Покажитесь, мол, Пантёлкину, пусть и ему намек будет. Может, знаете? Крепкий такой, черноволосый, глаза темные…

– …И нос из Одессы-города.

Леонид отвернулся, в окошко, что под самым потоком, поглядел. Ничего не увидел, кирпич да решетки. О кукушке, что раскуковалась сегодня, подумал. Сказать? Не говорить?

– Александр Александрович! Тот человек… Я его хорошо знаю. Считайте меня кем угодно, хоть «наседкой», хоть провокатором, только выслушайте. Если от вас требуют чью-то жизнь, я не советчик, такое каждый для себя решать должен. Но если дело в другом… Деньги, оружие, карты секретные, рецепты какие-нибудь – отдайте! Пугать не стану, но – отдайте!..

А самому подумалось: не для того ли к седому подсадили? Ведь от души советует, не по долгу службы, такое в их деле дорогого стоит.

Археолог присел на нары, приложил жестяную кружку к тому, что было лицом, подержал, поставил на место.

– Требуют отдать жизнь… Возможно, и нет, но… Во время путешествия с господином Корниловым случалось всякое. Однажды мы заплутали в горах на юго-западе Кашгарии, чуть не погибли, а в результате попали в долину, которой не было на картах. Там оказался буддийский монастырь, очень старый и почти пустой. Четверть века назад в нем было пять монахов, все – глубокие старики. К нам отнеслись очень хорошо, помогли, показали окрестности, вывели на дорогу, что вела через горы прямо в Янги-Шар. С настоятелем мы даже подружились, очень умный, интеллигентный человек. Сразу скажу: никаких чудес, входов в загробный мир, светящихся статуй и блуждающих в ночи мертвецов-варда там не было и нет. Потом я заезжал в монастырь еще трижды, в последний раз в нем оставался лишь один монах. Наш друг настоятель, увы, скончался почти сразу после отъезда экспедиции. А теперь ваши чекисты требуют от меня указать дорогу. Зачем? Чтобы разрыть старые могилы? Как ведут себя эти господа в православных храмах, я уже видел. Нет, не хочу!.. Вот, собственно, и все.

– Чушь! – вполне искренне рассудил Леонид. – Какой-то монастырь, да еще в Китае? Они что, с ума посходили? Может, там все же чего-то важное есть?

Артоболевский попытался улыбнуться разбитыми губами.

– Имя. Монастырю и его обителям не слишком повезло.

– Это как? – не удержавшись, хмыкнул Пантёлкин. – Золотая обитель?

– Агартха.

Глава 7. Высокое Небо

1

В эту ночь красному командиру приснилась степь. Еще ничего не видя и не слыша, он глубоко вдохнул знакомый теплый воздух, пахнущий ковылем и конским потом. Издали, из самых глубин Памяти, донесся легкий, еле слышный стук колес рессорной таврической брички-тачанки. Ковыль внезапно запах ружейным маслом, тишина рухнула, взорвалась близкими разрывами гаубичных снарядов.

Яркий свет дня. Отблеск черного костра.[13]

– Что ж ты удумал, товарищ Нечай? Хлопцев моих на распыл определять? Да кто ты такой есть?! Сейчас я тебя вот этой самой рукой!..

Мундир с желтыми шнурами, матросская бескозырка набекрень, рука наган сжимает, а в синих глазах гнев, как Черное море. Не человек – бомба с фитилем. Рванет – и лететь кровавым клочьям. «В мелкое какаду», как шутит братва-клешники.

– Много о себе вообразил, Нечай! Я есть кто? Я есть Феодосий Щусь…

– Ты товарищ Щусь, пар зря из ушей не выпускай, – рубит в ответ атаман Нечай. – Потому как вся сила в свисток уходит без всякой пользы для дела революции. Твои орлы грабят да девок сильничают. Так что им за это, усиленный паек выдавать?

Попятился понятливый народ, за тачанку спрятался. Шутка ли, Щусь с Нечаем собачатся! Этак и до греха недалеко.

– Я! Я их стрелять должон. Не ты, а я, потому как я есть их боевой командир!

Кулачище лупит по гусарскому мундиру, пальцы цепляют желтый шнур, дергают что есть силы.

– Я!!!

Не спорит атаман Нечай, соглашается.

– Ловлю на слове. Ты и расстреляешь. Живы они, на телеге, связанные, скучают. Я, товарищ Щусь, субординацию знаю, а ты будто и в армии не служил. Не бандит же, революционный матрос.

– Живы? Ну, это… Ладно, сам и определю мерзавцев. Ты, товарищ Нечай… В общем, правильно поступил.

Гнев стихает, Черное море превращается в малый ручей, а после и он паром уходит в синее сентябрьское небо.

– Извини, товарищ. По дурному вышло.

Рука Щуся горяча, как и только что погасший гнев. Второй месяц вместе воюют, уже и ссорились, и за грудки хватались, и шашками воздух секли. Мирились, понятно. Хороший он парень, Феодосий Щусь, если разобраться. Да и нельзя им ссориться, за одно дело кровь проливают.

– Доставай карту, товарищ Нечай. Будем думать, как Катеринослав проклятый брать. И комиссара своего зови. Умный мужик и честный, если бы все коммунисты такими были.

Синее небо, желтая рожь, пыль над степной дорогой. Революционная повстанческая армия Махно идет освобождать Украину.

Горит черный костер.

– Смотри по сторонам, товарищ, – советует комиссар. – Примечай, на ус наматывай. И думать не забывай.

Смотрит по сторонам атаман Нечай, удивляется, пытается понять. Что не в банду попал, не к разбойнику Чуркину, ясно было сразу. Порядки у Махно правильные, армейские. Феодосий Щусь хоть и горазд орать, но за мародерство не милует. Потому и народ армию кормит, лошадей дает, с разведкой помогает.

Чекистов нет, хлеб у селян силком не вытряхивают, всюду – народная власть. Не «кулаки», о которых «Правда» с «Известями» пишут, Батьке главная опора, а самый настоящий пролетариат. В личной махновской сотне – мариупольские да бердянские рабочие. Война, а школам помогают. Спектакли ставят, культпросветотдел лекторов шлет по полкам.

А главное – воюют. Как воюют хлопцы!

– Внимательно гляди, – повторяет комиссар. – Ничего не упускай!

Смотрит атаман Нечай, бывший командир РККА, на вольный Остров Утопию, выросший среди таврических степей. «Ni dieu, ni maitre» – обмолвился как-то лохматый «анарх» из приблудившихся. Ни бога, ни господина. Значит, можно и так? Без начальников и начальничков?

Думает атаман.

– Готовы, хлопцы? Все готовы? На Катеринослав! Вперед! Робы грязь!..

Перестук колес, острый ковыльный дух, запах ружейной смазки, синее небо Украины, черное пламя костра…

Красный командир видел сон. Атаман Нечай улыбался во сне.

* * *

Поручик тоже видел во сне степь, но не дневную, а вечернюю, подернутую сизым туманом. Серые поздние сумерки, кровавый закат, холодная замерзшая грязь. Октябрь на середине, после знойного лета – холодная осень.

– Пить, товарищи, пить…

Рядом умирал «красный» – парень его лет с яркой нашивкой на рукаве шинели. Остальные, чужие и свои, молчали. Живые ушли вместе с войной на юг, куда откатился бой, здесь же осталась только Смерть.

– Пить!..

Поручик с трудом приподнялся, подполз, достал флягу, капнул воды на сухие растрескавшиеся губы. Веки дрогнули, открылись полные боли глаза.

– Беляк, значит… Кто… Победил кто?

– Ваши победили… Пей!

Поручик подождал, пока враг напьется, отхлебнул сам и присел рядом. Сил больше не было. Кровь заливала лицо, текла за ворот, а он не мог даже понять, куда попала пуля. Боль, боль, боль…

Полк погиб. Немногие уцелевшие бежали к Перекопу, их уже не догнать. «…Эскадрон по коням, да забыли про меня. Им осталась доля да казачья воля…» Невеселая старая песня неслышно поплыла над мертвой холодной степью, укрывая своим напевом правых и неправых. «…Мне ж осталась черная горючая земля…»

– Любо, братцы, любо, – шевельнул губами «красный». Поручик сообразил, что и в самом деле пытался спеть, и почему-то смутился.

– Не думал, что сегодня повестку получу. Еремеев я, из 30-й Иркутской. Колчака разбил, а на Врангеле срезался. Обидно!

Поручик хотел назвать себя, но пригляделся и понял: это уже лишнее. Красный командир Ереемев отбыл по повестке.

Надо было встать.

Он встал.

Хватило сил закинуть за спину карабин, поправить фуражку, сделать первый шаг. «Будет дождь холодный, будет дождь холодный, будет дождь холодный мои кости обмывать…» Нет, товарищ Еремеев из 30-й Иркутской, нам с вами пока не по пути. Повестку не выписали! «Будет ворон чёрный, будет ворон чёрный…»

В ушах шумело, боль никак не желала уходить, перед глазами плясали оранжевые чертики. Он мог думать лишь о том, что надо идти. Второй шаг… пятый… двенадцатый.

Когда поручик оглянулся, было уже поздно. Черные всадники мчались прямо на него.

2

Телефон надрывался, но Виктор Вырыпаев не спешил поднимать трубку. Ничего хорошего от звонка он не ждал, настроение же и так с утра было препаршивым. К тому же всю внешнюю политику техгруппы прочно узурпировал Семен Тулак, и батальонный опасался по неопытности влипнуть в очередную неприятность. Но цыганистый пребывал в нетях, а телефон упорно не желал умолкать. Выбора не было.

– Алло? Техгруппа, Виктор Вырыпаев.

– Товарищ Вырыпаев? – радостно откликнулась трубка. – Здоров будь! Каннер Гриша беспокоит.

Альбинос обреченно вздохнул. Все радости уже есть, Гриши Каннера не хватало.

– Семен в отъезде? Знаю, знаю. Как вернется, пусть брякнет, мне тоже интересно, чего там на Сеньгаозере. «Мне», как ты понимаешь, значит, не только мне. И не столько. А ты над чем работаешь? Над обезьянами?

Батальонный бросил взгляд на лежавшую перед ним папку. Если товарищ Каннер сквозь стены видит, зачем вопросы задавать?

– Алло? Так над обезьянами? Слушай, товарищ Вырыпаев, не затягивай, Инстанция очень интересуется.

– Да, – спохватился Виктор. – Над ними. Я бы давно закончил, но решил все расчеты перепроверить. Не по обезьянам – по деньгам. Там кое-что можно безболезненно сократить.

– Молодца! – одобрила трубка. – Значит, в целом, рекомендуешь? Тогда вот что. Инстанция интересуется…

Вырыпаев чуть было не переспросил, какая именно, но вовремя сообразил. Выходит, у генсека новый псевдоним? Иосиф Виссарионович Инстанция?

– …Как быть с постановлением «двадцать-один-двадцать»? Если подпадает, на политбюро могут завернуть, да еще со скандалом. Ситуация сейчас, сам знаешь, какая. Царь Зверей рвет и мечет, зачем ему лишние кости подкидывать? Тем более, наши с тобой?

Виктор понял, что пора звать переводчика. Если с Царем Зверей, который не просто Лев, а Лев Давыдович, все ясно, то «двадцать-один-двадцать»… Невидимый собеседник, кажется, сообразил, что слегка зарапортовался. Из черной мембраны послышался тяжелый, полный печали вздох:

– Непонятно? В документах должно быть, пересмотри еще раз. Ладно, намекну. Постановление. Важное. Двадцатого – первого…

Альбинос выругал себя за недогадливость. «Об осуждении практики злоупотребления некоторыми видами научных работ». Постановление ЦК от 20 января 1920 года.

– Понял, – заторопился он. – Об осуждении и всем прочем. Товарищ Каннер, а прямо сказать нельзя? Мы же не в подполье, в конце концов. Кстати, этого документа я не читал. И Семен не читал. Так что, рад бы ответить…

В ответ – новый вздох, тяжелее прежнего.

– Сообщу инстанции. А насчет подполья… Это ты не в подполье. Не уходи, скоро перезвоню.

Виктор послушал нервные короткие гудки, вернул трубку на место, без особой нужды сложил листы бумаги аккуратной стопкой. «Это ты не в подполье». Товарищи из аппарата ЦК явно заигрались в войнушку.

* * *

Чемодан был спрятан под кроватью в общежитии. Больше девать его было некуда, разве что отнести в камеру хранения на ближайшем вокзале. Придя на службу, Виктор первым делом поинтересовался, на месте ли товарищ Ким, однако начальник все еще пребывал в одной из своих бесконечных командировок. Хорошо, если вернется сегодня-завтра. А если нет? Убийцы Игнатишина едва ли остановятся.

В милицию заявить? В ГПУ? Смерть хранителя фонда даже не стали расследовать.

Чемодан оказался заперт, и батальонный решил не любопытствовать. Судя по весу, не золото и не бомба, значит, пусть пока постоит, укрытый для верности трофейным британским плащом-накидкой. Иное беспокоило, не давая сосредоточиться на столь важном «обезьяньем» вопросе. После кладбища Виктор с трудом добрался до общежития, лег на койку, укрылся с головой серым казенным одеялом. Последняя мысль, перед тем, как он рухнул в черную бездну сна, была не из самых удачных: «Свалюсь – не встану!» Однако утром батальонный проснулся вполне здоровым, без труда проделал гимнастику, до работы шел пешком. То, что случилось в старом склепе, теперь казалось сном, причем не своим, а чужим, пересказанным неумело и наивно. Разверстый саркофаг, тени на пороге, колыбельная, похожая на заклятие, цветные огоньки на броши, цветные огоньки на кресте. Американская фильма, и только. Всё хорошо, хорошо всё, песок тихонько шуршит, под пригорком Вечный Жид, на пригорке Каин – далека дорога, неблизко до порога.

Все можно было смело забыть, отложить в самый дальний уголок Памяти, если бы не странное чувство потери. Он забыл. Забыл что-то важное, очень серьезное, без чего трудно будет жить дальше.

Но что? Спросить не у кого, жаловаться некуда.

Виктор вдруг понял, что надо обязательно пересмотреть весь его нехитрый скарб, перечитать бумаги. Вдруг повезет? Господь собрал войско из гвоздя и доски, всех чертей согнал в сарай, спел им песню, баю-бай, а на утро у чертей ни рогов, и ни когтей… Колыбельную он запомнил с первого раза.

– Дзинь-дзин-дзин! – напомнил о себе телефон.

– Чтоб тебя! – пожелал ему альбинос.

Снимая трубку, он успел подумать, что плохи дела в ЦК с субординацией. Группа подчиняется товарищу Киму, а лезут в их дела все подряд. То суровый товарищ Лунин, то веселый товарищ Каннер. Незаменимые они, что ли?

– Алло? Это обратно я, Гриша, Гриша Каннер. Значит, товарищ Вырыпаев, слушай сюда. Инстанции доложено, добро получено. Сейчас назову номер комнаты в Сенатском корпусе, ты туда подойдешь, удостоверение предъявишь, где надо, распишешься и что надо, прочитаешь. А номер комнаты…

3

– Па-а-аберегись!

Слега – здоровенная жердь в два аршина длиной, со свистом рассекла воздух. Раз, другой, третий… Над поляной пронесся легкий шквал.

– Годится! – Ольга Зотова, легко подбросила жердь на полметра вверх, поймала, перехватила поудобнее.

– Держи, Семен. Тебе в самый раз будет.

Ротный не без опаски протянул левую, почувствовал под рукой холодное, слегка влажное дерево, пристукнул слегой о землю.

– Благодарствую!

Слега была уже третьей, двумя первыми вооружились Родион Геннадьевич и сама кавалерист-девица. Она и настояла на этом. Кто же в лес без слеги ходит, особенно если в нем змеюки водятся? Да и против лихих людей пригодится.

Достань Воробышка посмеялся, но возражать не стал, присутствующий же при сборах краснолицый Фраучи целиком одобрил.

– Места там спокойные, – рассудил он. – Но мало ли что? Неделю назад два бойца как раз змею встретили. В марте месяце, между прочим. Здоровенная, чуть ли не в два метра. Семь патронов зря потратили.

Семен покосился в сторону лесной опушки. Поход в Шушмор теперь не казался ему легкой прогулкой. Взглянуть на Волосатые Камы очень хотелось, однако неприятное чувство не оставляло с самого утра. Байкам несознательных деревенских бывший ротный не верил, но, как верно заметил их новый знакомый, мало ли что?

– Кстати! – Фраучи тоже поглядел на близкий лес, посерьезнел лицом. – Прежде чем пожелать вам счастливого пути, две просьбы. Одна – ко всем. Будьте, пожалуйста, очень осторожны, не сходите с тропы. Вторая же лично к вам, товарищ Соломатин. Извините, что напоминаю, но вы давали подписку. Кое о чем вам придется промолчать. Надеюсь, наши гости поймут.

Тулак и Зотова переглянулись. Хорошее начало!

– Про подписку помню, – кивнул ученый. – Но, может, вы сами скажете? Хотя бы о самом главном?

Краснолицый задумался, потом кивнул.

– Хорошо! Вы уже знаете о карте аномалии. Но это старая карта, год назад здесь работали специалисты и многое уточнили. Что именно находится под землей, пока неясно, но эта энергия прорывается наружу в двух местах. Одно вы уже видели, это бывший перекресток…

Ротный на миг прикрыл глаза, вспоминая огненную сферу. Белый огонь, черная тьма… Какая же мощь скрыта у них под ногами!

– А вторая, значит, Шушмор, – догадалась Зотова. – Сейчас к камням этим пойдем, а потом товарищ Громовой очередное дело заведет про таинственное исчезновение. Архив пополним, репортеров порадуем, если дознаются.

Странное дело, но эта перспектива, кажется, совсем не огорчала кавалерист-девицу.

Мужчины переглянулись.

– Поэтому не сходите с тропы и слушайтесь товарища Соломатина, – строго заметил Фраучи. – Родион Геннадьевич, на вас надеюсь.

Короткое прощание, и маленькая группа шагнула к близкой опушке. Впереди был пустой холодный ельник.

– Идите вслед за мной, – велел ученый. – Я – первый, вы по одному в затылок. Разговаривайте тихо, если что непонятное увидите, говорите сразу. И, пожалуйста, забудьте хотя бы на время об оружии. В таких местах оно, скажем так, не всегда помогает. Понятно?

– Та-ак точно! – грянул дружный ответ.

Замкомэск улыбнулась, похлопала по правому карману шинели и подмигнула ротному. Тот понял намек и кивнул в ответ.

* * *

Семен Тулак шагал по тропе, бодро постукивая слегой, и прикидывал, чего будет писать в отчете. Материала набралось – завались, но опыт общения с начальством не вселял оптимизма. Главное не что сообщаешь, а как. Можно поднять грандиозный скандал о разбазаривании народных средств на весьма сомнительные цели. Много ли толку будет? Можно и совсем иначе. Мол, видели, зафиксировали факт, а за подробностями – к Владимиру Ивановичу Бергу и его неведомым покровителям. Захочется товарищу Киму шум поднять, пусть он и поднимает.

В госпиталях болтают о всяком – время и место располагают, особенно пока ждешь выписки. Кто о своих подвигах, кто о знакомых красавицах, кто про мертвяков ходячих. Молодой командир из штаба Четвертой армии рассказал про Алгембу. Вначале решили – дама знакомая с иноземным именем, потом же, сообразив, что к чему, крепко призадумались. И ротный призадумался.

В декабре победного 1919-го Четвертая армия под командованием Михаила Фрунзе добила белоказаков генерала Толстова, загнав остатки его войска в глубь заволжских степей. Но сама никуда не ушла. Из Столицы, от самого Вождя, поступило распоряжение срочно начать строительство нефтепровода от Александрова-Гая до реки Эмбы. По названиям имя сложили: Алг-Эмба. Не было ничего, ни стройматериалов, ни топлива, ни, в первую очередь – труб. Но приказ начальника, как известно, закон для подчиненного.

Трубы решили изготовлять из дерева.

Строили больше года, деньги потратили, людей поморили. А потом взяли – и бросили.

Командир из Четвертой под долгу своей штабной службы имел возможность видеть важные документы. Подписку не давал, поэтому позволил себе процитировать вслух. Руководство строительством, как выяснилось, категорически отказывалось отчитываться о потраченных средствах «во имя достижения высших государственных интересов и обеспечения конечных успехов международной пролетарской революции».

Семен запомнил – такое не забудешь. Особенно если в деревянную трубу вылетело больше миллиарда. Золотом, не бумажками.

Кто знает, какие «государственные интересы» имелись в «Сеньгаозере»? На Алгембе – трубы деревянные, тут – красные амебы с ложноножками наперевес, в алюминиевом баке плавают.

Бывший замкомэск Зотова размышляла совсем об ином. Лес ей нравился, чистый, строгий, полный хвойного духа. И путешествие по душе – невесть куда, к тайнам и двухметровым змеюкам. Но в любом деле требовалась ясность, а вот с ней-то были проблемы…

– Сколько было их таких, отважных,

А теперь они в земле во влажной.

А какие были хлопцы званы,

Как огни, глаза у них сиялы.

Идущий сзади ротный удивленно хмыкнул. Где хрипота, где низкий бас? Ольга пела чисто и красиво, хоть сейчас в хор товарища Пятницкого.

Чудеса!

Девушка же не думала, как и о чем поет, наблюдения в уме перебирая, словно бомбы в подсумке. На «гражданке» говорят: доверяй, но проверяй. На войне такое не годится, там проще: стреляй – и не доверяй. Стрелять, однако, кавалерист-девице совсем не хотелось.

– А казаки, баюны, вояки,

В седлах скачут, злые забияки,

Как напьются, так до бою рвутся,

А в постелях девки обождутся.

Прямо про ее эскадрон песня, про злых забияк, что легли костьми от Царицына до Замостья. Порою Ольга, когда накатывали черные мысли, жалела, что не приложилась навечно к своим братьям-товарищам. Веял бы над нею степной ветер, пели непоседы-жаворонки… Кому она теперь нужна, больная на голову орясина? Косорук ты, Иван Гаврилыч Барбович, Мертвый Генерал!

– Товарищ… Товарищ Соломатин?

– Слышу! – бросил ученый, не оборачиваясь. – Говорите, Ольга.

– Ваш родной язык – не русский. Акцент странный, я такого не знаю. Вначале показалось, что вы финн, но произношение иное. Думаю, в вашем языке, много шипящих. Лошадям вы скомандовали «Хэш»…

Родион Геннадьевич рассмеялся.

– Экшах, Хольги! Ас мариба дхор. Аст но – Рох кна Гхели.

– Ай!

Семен Тулак не заметил подвернувшийся под ногу корень.

– Я дхар, Ольга, если точнее, серый дхар. С финнами дхары в очень дальнем родстве, но в языке много заимствований. Не думаю, что вы слыхали о моем народе.

– «Рох кна Гхели», – задумчиво повторила девушка. – Кажется, догадалась. Ваше имя – Рох, сын Гхела. А я по географии учила! Остров Гхел, он где-то возле Африки.

Достань Воробышка вновь засмеялся.

– Я не оттуда. Если хотите, расскажу.

Поговорили через полчаса, во время короткого отдыха. Зотова привычным жестом расстегнула кобуру, но подумала и оставила кисет в покое. Воздух был уж больно хорош. Тулак покосился на девушку, ничего не сказал, однако задумался. Поездка шла товарищу Зотовой определенно на пользу.

– Извините, товарищ Соломатин, если зряшным вопросом огорчила, – первой заговорила она. – Хотелось бы о вас побольше узнать, раз уж встретились и делом общим занялись. Я не из тех, у кого сдвиг на шпионах и двурушниках. А вот неясностей не люблю, от того регулярно мешки с тумаками огребаю. Вот сейчас, к примеру. На станцию приехали, словом с тамошними товарищами перекинулись, сразу поняла – врут…

– Это и я понял, – кивнул ротный. – Ты, Зотова, не оправдывайся. Задала вопрос товарищу, значит, ответ выслушай.

Оправдываться бывшему замкомэску было не в чем. После встречи с лесным «мыльным человеком» Семен стал относиться к ее словам более чем серьезно.

– Я ничуть не обиделся, – вступил в разговор Родион Геннадьевич. – А слух у вас, Ольга, превосходный. Вы – первая за много лет, кто сумел уловить акцент. Русский я знаю с детства, говорю и пишу совершенно свободно. Это, кстати, уже начало рассказа, если вы не догадались. Родился я в Якше, маленьком поселке в Вятской губернии. Места глухие, на всю округу – единственная церковно-приходская школа. И в ту не очень ходили, наш народ не слишком доверяет священникам. Но мне очень повезло. Я не только закончил гимназию, но и отучился в четыре года в Санкт-Петербургском университете. В 1902-м по молодости и горячности принял участие в подпольном студенческом съезде, отправился в Киев. Речи, резолюции, прости господи… На обратном пути был арестован и отправлен, куда положено. Из университета, естественно, выгнали, я уехал домой и… Очень скоро оказался в тайге под Иркутском.

– Так вы «политик»? – изумился ротный. – А вы были за кого, за эсдеков или эсеров?

В ответ Соломатин только улыбнулся.

– Вы и спросили! Знаете, несколько лет назад, если точнее, в январе 1920-го, у меня была интересная встреча. Прямо посреди тайги я познакомился с Глебом Иннокентьевичем Семирадским, учеником и другом самого Менделеева. Сей муж науки был прямо-таки шокирован, когда узнал, что ваш покорный слуга был сослан по 90 статье Уголовного уложения, как закоренелый язычник. До сих пор помню: «публичная проповедь, речь или прочтение сочинения, распространение сочинений или изображений, побуждающих к переходу в другие вероисповедания или веры». Сам Победоносцев, не к ночи будь помянут, к моему делу клешню приложил. Господин Семирадский посчитал меня шаманом.

– А всякие гнилые интеллигенты за попов заступаются, – задумчиво молвила Зотова. – И расстреливать их нельзя, и вешать нельзя, и в проруби топить.

Родион Геннадьевич покачал головой.

– Надеюсь, Ольга, это не серьезно? Вы будете расстреливать и топить людей, возможно, не таких и скверных, а Церковь от гонений лишь окрепнет. Только наука победит мракобесие и варварство. Может, я идеалист, не знаю… Так вот, подхожу к главному. В шаманы я угодил за то, что попытался защитить от разрушения святыню нашего народа – Дхори Арх. Напечатал несколько статей, попытался собрать подписи, даже на митинге выступил. В тюрьме меня определили в камеру к раскольникам-беспоповцам. Это был ужас! Казалось, я попал во времена пророка Аввакума… Вот так, сам к тому не слишком стремясь, я пострадал за то, что по происхождению серый дхар из рода Фроата Великого и Гхела Храброго, в память которого получил имя мой отец. Но они, наши древние вожди, в историю входили, а я, скорее, влип…

Ольга слушала внимательно, стараясь не смотреть ученому в глаза. Смущал странный контраст – мягкая, чисто «интеллигентская» ирония и скрытая, но хорошо ощутимая гордость. Дхар словно видел себя в долгой череде славных предков. Девушка была с ним вполне согласна. Не струсил ведь, не отступился. Молодец, дядька!

– В Сибири я учительствовал, потом 1905 год… Я вернулся, завершил образование в Германии, работал при Академии Наук, изучал моих дхаров. Когда началась Смута, поехал в Сибирь, в то же самое село, на этот раз добровольно. Думал, там будет спокойнее… В 1921-м вернулся, продолжаю работать, сотрудничаю с наркомпросом и составляю учебники для дхарских школ. Это обо мне, раз уж спрошено… А теперь о моем народе. Как вы уже поняли, мы называем себя «дхары». Что интересно, в Индии есть одноименная провинция, но это очевидное совпадение. Дхары – автохтоны севера России, народ финно-угорской языковой семьи…

Одеяло туч разошлось, впуская в мир яркую весеннюю синеву. Первый робкий солнечный луч прорвался сквозь густые еловые кроны. Вместе с ним пришел ветер, весело зашумев густой хвоей. Лес словно ожил, прощаясь с долгой зимой.

Двое в старых офицерских шинели слушали слова Роха, сына Гхела из племени серых дхаров.

* * *

На этот раз первой «квадрифолическую» березу заметила Ольга. Всмотрелась, покрутила головой:

– Товарищ Соломатин. Квадратная! В смысле, дерево.

Молодая березка росла на небольшой поляне, отступив подальше от густого строя мрачных елей. Родион Геннадьевич поглядел на нее, как на старую знакомую.

– Значит, уже скоро. Сейчас начнется березняк.

Он не ошибся. Ельник поредел, распался на маленькие островки, а потом оборвался неширокой просекой, за которой рос березовый лес. Соломатин улыбнулся:

– Нам прямо по тропинке, полверсты – и на месте. Прошу ничему не удивляться, опасностей не предвидится, а вот, так сказать, диковинки гарантирую. Возражений нет?

– Ни малейших! – охотно откликнулся ротный. – За тем и в Шушмор шли.

Девушка промолчала, приметив очередную странность. Ученый держался уверенно, словно зная все заранее: и о «диковинках», и о том, что ничего страшного не будет. Он явно повеселел, словно набравшись сил в этих глухих дебрях.

«Опасностей не предвидится», – мысленно повторила Ольга, – «Не предвидится…» Кажется, Достань Воробышка хотел добавить «пока я с вами». Бывший замкомэск усмехнулась. Поглядим!

Смотреть, впрочем, было не на что. Березы слева, они же справа, обычные, без «квадрифолиев», под ногами – грязь и мертвые прошлогодние листья, над головой – узкая полоска небесной синевы. Сырой воздух, густой прелый дух. Возможно, ночью здесь и вправду жутко, но сейчас, средь бела дня… Замкомэск вдохнула поглубже, тряхнула головой.

Эх!

– Как теперь она тебя уважит,

Обогреет и с тобою ляжет,

А кого любила, ведь не скажет.

А что дальше будет, бог покажет…

Она вновь поглядела вперед, за широкую спину идущего впереди Родиона Геннадьевича. Лес, как лес, самый обычный. Березняк, густые зеленые кроны, трава, земляничные цветы – белые, с желтой серединкой…

Ольга почувствовала, как воздух застревает в горле вместе с недопетым куплетом. Сейчас же март, март, март!..

– Зеленое! – сзади послышался отчаянный крик. – Товарищ Соломатин, докладываю – зеленое!..

Семен точно выполнил приказ.

– Я же обещал! – не оборачиваясь, бросил ученый. – Идите и смотрите.

Кавалерист-девица прокашлялась, выбивая кляп из горла, и смело шагнула вперед, в горячее лето. Воздух густел на глазах, струился, тек, размывая контуры; зелень на ветвях побледнела, подернулась желтизной. Миг – и все стало на свои места. Лес опять был правильный, мартовский, среди берез выросли потемневшие от солнца ноздреватые сугробы, ветви оголились, пропуская солнце.

Сзади гулко выдохнул товарищ Тулак.

Ольга зябко повела плечами и пошла дальше. Байки про Шушмор уже не казались ей такими глупыми. Чудится – ладно, и не такое бывает. А что если «там» и вправду лето?

Где именно «там», девушка решила пока не уточнять. Разберемся!

– А казачки дома обождутся,

Вдовы с горя слёзами зальются,

Что ж вы, хлопцы девок распылялы

Да опять в могилы полягалы?

Обещанные полверсты явно растянулись. Тропинка упорно уводила в самую глушь, небо вновь загустело тяжелыми тучами, исчез синий просвет, скрывая солнечные лучи. Под ногами хлюпала грязь, мертвые листья цеплялись к подошвам. Сыро, пусто, неуютно… Никаких чудес!

– Взгляните, товарищи!

Спокойный голос Соломатина почему-то заставил вздрогнуть.

– Сначала налево, потом – направо.

– Береза, – вслух констатировала бывший замкомэск, поглядев в указанном направлении. – Большая.

Семен с ней мысленно согласился, но для себя уточнил: очень большая.

Деревья в этой части леса были почти все старые, достигшие максимального роста, но то, на которое указал ученый, даже по сравнению с ними казалось гигантом. Крона тянулась ввысь, к самым облакам, ствол в потемневшей коре выступал прямо на тропинку, словно пытаясь заступить путь. Неровные пятна гриба-трутовика вросли в древесную плоть, словно старые запекшиеся раны.

– Эндемик? – как можно более спокойным тоном осведомилась Ольга. – Вроде не квадратная.

Достань Воробышка поглядел вверх, на вершину темной кроны, покачал головой:

– Нет, самая рядовая, таких здесь много. Береза бородавчатая, она же повислая. Очень старая, обычно такие живут до трехсот лет, но эта еще древнее. Но вы не посмотрели налево.

Налево был пень, тоже огромный, вросший в землю толстыми мертвыми корнями.

– Ее покойная сестра, – Соломатин подошел ближе, наклонился к давнему срубу. – Те, кто ее погубил, сначала подожгли ствол, а потом взялись за топоры. Один старожил рассказывал, что это было сделано по приказу епархиального начальства в середине прошлого века. С одной справились, а потом случилось какое-то несчастье, и работы прекратили. Эти березы… Видите, как росли?

– Вроде часовых, – сообразил ротный. – Может, их специально возле тропы посадили?

– Во всяком случае, считалось, что они не пускают в наш мир то, что спрятано в Шушморе. Сюда носили подарки, говорят, у подножия стоял какой-то идол. Церковному руководству сие понравиться никак не могло… Ну, мы, собственно пришли. Вот он, Шушмор.

Ольга удивилась, поглядела вперед – и увидела поляну, а на ней большой розовый камень. За ним другой, третий…

Волосатые Камы.

* * *

– И это – Шушмор?!

Ольга уже второй раз обходила поляну. Идти недолго, круг – от силы пять минут, если обычным шагом. Каменюка, еще одна, еще. Шесть штук, одна за другой идут, словно в хороводе, каждая на три метра из земли вылезает. Цвет и в самом деле необычный, очень красивый, но об этом они знали заранее. Шпат! Цельные глыбы розового шпата, грубо обитые, слегка закругленные наверху. Обработали на скорую руку, притащили через лес, вкопали – и бросили. Ни надписей, ни изображений, только следы давних сколов.

Посредине поляны – бугор. Сверху земля с торчащими корнями, а из-под нее – тоже шпат. Еще глыба, но побольше и формы иной, с шатром сходной.

Все!

Зотова чувствовала себя так, будто ее обманули – нагло и подло, словно девчонку из первого класса прогимназии. Наплели баек, пообещали целый мешок чудес, в лес потащили. И ради чего? Каменюку пальцем поскрести? Траву сапогами помять?

Уже не в первый пришлось давиться весенним воздухом. Траву?!

Девушка осторожно подняла ногу. Земляничный листок прилип к подошве – настоящий, потрогать можно. Зотова осторожно оглянулась, хотя позвать остальных. Неужели не видят?

Соломатин и ротный стояли возле бугра, ученый что-то объяснял, указывая на присыпанный землей камень. Приходилось действовать самой.

Прежде всего Ольга присела на корточки и убедилась, что трава и цветущая земляника – никакой не мираж, а самая что ни на есть реальность. Рвать ничего не стала, но руками перещупала все, до чего удалось дотянуться. На всякий случай потрогала землю, поднесла щепотку к носу. Лесной суглинок оказался самым обычным, как и то, что на нем росло.

Замкомэск встала, отряхнула ладони и, решив ничему не удивляться, поспешила к остальным. Мельком подумалось, что виденный дорогой мираж, возможно, куда более реален, чем казалось.

– …Нет, нет, копать сейчас нельзя, – услышала он голос Соломатина. – Я не археолог, товарищ Фраучи и его бойцы тем более. Разрушим памятник, нашкодим хуже таврических «счастливчиков», причем без всякой пользы для науки. Потомки нас проклянут, да-с. Здесь требуется настоящая экспедиция, причем комплексная…

«Вы об этом бугре?» – хотела поинтересоваться Ольга, но решила не перебивать. Ее, впрочем, заметили.

– Вот-с, глубокоуважаемая барышня, я сейчас объясняю вашему коллеге…

Это был уже перебор. Затащили невесть куда, да еще обзывают.

– Опять – барышня? – взорвалась кавалерист-девица. – Что вы меня за девчонку держите? Барышня – это немочь бледная, которая мигренями страдает и в соседа-студента влюбляется. А я эскадрон на пулеметы водила! Людей насмерть рубала – и меня рубали. Я не в хвастовство, нечем тут хвастать, а чтобы вы поняли!.. Я!.. Не смейте!..

Семен, успевший уже кое-что узнать о характере «коллеги», на всякий случай отступил назад. Родион Геннадьевич не дрогнул.

– Прошу простить, – коротко поклонился он. – У каждого свои привычки, мои, как вы успели заметить, несколько старорежимные. Постараюсь в дальнейшем…

Но Ольга уже успела опомниться и смертно устыдится. Напала на хорошего человека. И за что? Барышни мигренями страдают, зато хоть на людей не бросаются.

– Забыли, – хриплым басом бросила она. – То есть, не забыли, опять глупость говорю. Товарищ Соломатин! Родион Геннадьевич! Вы просто на меня внимания не обращайте. Наезжает порой да так, что хоть в смирительную…

– Полно!..

Ученый улыбнулся и внезапно поцеловал кавалерист-девице руку. Ротный на всякий случай отвернулся.

Чудеса? Чудеса!

Мир бы восстановлен, и Ольга, наконец, узнала, в чем суть спора. Оказывается то, что она сперва приняла за «бугор», а после за еще одну «каменюку», на самом деле нечто куда более хитрое. Экспедиция, посетившая Шушмор при Александре Втором, счистив часть наросшей за долгие годы земли, обнаружила там пустоты, частично заполненные камнями и той же землей. Шесть вертикальных камней водили свой вечный хоровод вокруг чего-то, вырубленного в цельном розовом монолите. Поскольку Камы были Волосатыми, начальник экспедиции, известный исследователь русского язычества Лев Прозоров, решил, что это и есть искомый храм Волоса-Велеса.

Родион Геннадьевич в этом сильно сомневался. Святилище не походило на славянские, зато очень напоминало уже известные капища финно-угров, а заодно и хорошо ему памятный дхарский Дхори-Арх, из-за которого довелось совершить путешествие в Сибирь. Но без тщательных раскопок установить истину было невозможно.

Семен Тулак быстро вник в суть проблемы и тут же предложил вызвать взвод бойцов с лопатами. Пришлось ученому пояснять, что археологические раскопки – занятие не такое простое. И дело не только в археологии.

– Траву видели? – Родион Геннадьевич кивнул на зеленый ковер, покрывающий поляну. – Она здесь круглый год. Такое бывает у горячих источников, но здесь температура земли самая обычная. Миражи на дороге нам тоже встречались. А еще квадратные березы, очень крупные ужи, гигантские бабочки-эндемики. И это далеко не все. Я уже говорил, нужна большая комплексная экспедиция, физики, геологи, медики, биологи…

– Так за чем дело стало? – удивилась Зотова. – Это в царское время наука в загоне была, а теперь, в государстве трудящихся, мы это быстро решим. Семен бумагу напишет, я напечатаю…

Ротный и Достань Воробышка как-то странно переглянулись.

– Уже решили, – невесело усмехнулся ученый. – Здесь секретная зона, меня пустили после года всяческих согласований, причем одного и не слишком надолго. Более того, даже вам я не могу рассказать всего. Военная тайна-с! Товарищ Фраучи, конечно, очень мил, но приказ нарушать не станет – и другим не позволит.

Девушка не могла не согласиться. Командир учебного батальона был с ними вежлив, даже предупредителен, но показал и рассказал только то, что считал возможным.

Она подошла к неровной поверхности «бугра», протянула руку к ребристому розовому камню, выступающему из-под земли, но дотронуться не решилась. Горькое ощущение обмана никуда не делось. Их подпустили к чуду, дали взглянуть одним глазком, полюбоваться издали… Обидно!

– А как тут все было, товарищ Соломатин? – ротный кивнул на розовые камни. – При язычниках?

Родион Геннадьевич развел руками:

– Можно лишь предположить. Если вспомнить рассказы о Дхори Архе, то обряд представляется мне таким. Проводился он ночью, желательно при ясном небе, чтобы боги могли видеть и слышать. Все участники стояли за кольцом камней, не заходя дальше. Считалась, что внутри – место для духов предков. Самый главный, верховный жрец или «священный правитель», занимал место в центре, где был алтарь. Во время священнодействия боги наделяли его огромной силой для того, что он мог исполнить желаемое. И непременно являли некий знак того, что слышат – и готовы помочь.

Семен без особого доверия покосился на молчаливые розовые камни. Описанная церемония отчего-то напомнила ему траурный митинг.

– Поповщина, – рассудила товарищ Зотова. – Во все времена долгогривые народ дурили. Здесь явление чисто физическое, и мы это видели. Геомагнитная аномалия! А ваши жрецы данным фактом пользовались, чтобы доверчивых людей пугать и обманывать.

– Вы весьма и весьма категоричны, – ученый еле заметно улыбнулся. – Дурить-то дурили, но не все так просто… Я давал подписку, и всего рассказать не могу. Но о некоторых вещах я узнал сам, в Столице удалось поговорить с некоторыми толковыми специалистами. Поэтому могу поделиться.

Он тоже подошел к «бугру», поглядел вокруг, кивнул на ближайший розовый монолит:

– Камни поставлены не на случайном месте. Именно здесь второй выход аномалии. Вы называете ее геомагнитной, но этот термин очень неточен. Геомагнитная аномалия чаще всего бывает там, где залегают железные руды, например под Курском. Я рискнул бы назвать данный феномен «геоэнергетическим». Возможно, он как-то связан с колебаниями напряжённости магнитного поля Земли. Выхода, как вы уже знаете, два. Видели вы и то, что энергия пульсирует. Этим, возможно, объясняются исчезновения людей. Место, полчаса назад бывшее абсолютно безопасным, становится ловушкой. Здесь же, в Шушморе, камни образуют своеобразный фильтр, и пульсация не столь опасна… Пока все понятно?

– Ну вы спросили, товарищ Соломатин! – хмыкнул Семен. – Мало пока понятного. Отчего они, язычники эти, камни сюда волокли, а не на перекресток? Там бы фильтр и вкрутили, чтобы людям не пропадать.

Достань Воробышка кивнул.

– Разумно. А вы заметили, когда начались исчезновения? Только в конце прошлого века. Тогда уже шло вовсю строительство завода. Рыли котлованы, прокладывали дороги, говорят, даже применяли взрывчатку. Что-то под землей оказалось нарушено, и энергия нашла себе новый выход – на горе неосторожным путешественникам. Шутки с неведомыми силами, какими бы они ни были, весьма опасны. Правда, энергию, идущую из-под земли, можно использовать в различных полезных целях, но тут уже начинаются тайны, и я прекращаю дозволенные речи. Прошу простить!

На этот раз замолчали надолго. Семен принялся неторопливо прохаживаться возле камней, поглядывая на неровные розовые сколы, девушка же по-прежнему стояла у «бугра», о чем-то размышляя. Наконец, резко вздернула голову:

– Вы очень умный человек, товарищ Соломатин…

Ученый с невозмутимым видом поклонился.

– …И по-умному все объясняете. Физика, энергия, наука, сплошной материализм. Только кажется мне, что вы иначе считаете. Про физику говорите, а про себя словно посмеиваетесь. Вон как про «неведомые» силы завернули! Только не выдумывайте, что вы шаман…

– Ольга! – не выдержал ротный, но девушка только отмахнулась.

– Я не в обиду, я разобраться хочу. Вы считаете, Родион Геннадьевич, что мы не поймем?

Ученый усмехнулся, вновь развел руками, но внезапно стал серьезен:

– Сам рад бы понять, товарищи. Я – убежденный материалист, воспитан на Дарвине и Писареве. Наши старики чуть меня не прокляли за то, что я посмел усомниться в истинности дхарских мифов. Но теперь начинаю понимать, что мы, современные люди, слишком самонадеянны. Предки были не глупее нас…

Он подошел к «бугру», положил ладонь на неровный розовый камень.

– «Встарь люди были божики, а мы люди тужики, а познейские будут люди пыжики: двенадцать человек соломинку поднимать, так, как прежние люди поднимали великие деревья…» Такое можно услышать почти в каждой деревне. Давняя память о минувшем Золотом веке, когда люди дружили с богами и были подобны богам. И я не понимаю, где заканчивается Сказка и начинаются осколки неведомой нам Истории. Впрочем, кое-что могу продемонстрировать. На это потребуется час, максимум – два. Хотите?

Ольга и ротный переглянулись. Вопрос показался им явно лишним.

* * *

С поляны уходить не стали, но перебрались подальше, к подножию исполинской березы. Несмотря на все возражения Ольги, Соломатин снял пальто и постелил его на землю, предложив желающим присесть. В конце концов, товарищ Зотова позволила себя уговорить. Устроились все вместе, бок о бок. Бывший замкомэск нерешительно потянулась к кобуре, где прятался кисет, но вновь передумала.

– Так я с вами и курить брошу, – вздохнула она. – Ну и ладно. Чего ждать будем, Родион Геннадьевич? Божиков и тужиков?

– Хорошо бы, – вполне серьезно согласился Соломатин. – Но это уже из области чистой фантазии. Хочу показать вам иное. Энергия – та, что под землей, определенно пульсирует. Частота пока непонятна, но сейчас, весной, наблюдается явное ускорение цикла. Мираж вы видели, а это верная примета. Думаю, ждать недолго.

– Оно того… вспыхнет? – осторожно поинтересовался Семен, вспомнив белую сферу в черной тьме ангара.

– А вот увидите! – рассмеялся ученый. – Ольга, может, вы пока нам споете?

Бывший замкомэск отчего-то смутилась.

– Нашли Плевицкую! Это у меня с фронта привычка. Скуку прогоняет… Родион Геннадьевич, а у ваших дхаров песни есть? Может, изобразите?

На этот раз засмущался Достань Воробышка.

– Я уж точно не Шаляпин, Ольга! Песен много, но, знаете, в таком месте следует выбирать, так сказать, репертуар. Шутки шутками, а вдруг нас слушают? У Дхори Арха, нашего святилища, полагалось вспоминать о самом важном, торжественном…

На миг он задумался, а потом проговорил медленно, чуть нараспев:

– Гхел-гэгхэн ар-эсх аэрта

Асх гэгхэн арт-эсх аэрта

Асх багатур ар-сх аэта

Ахса ар-эсх тайх Пех-ра.

Непонятные слова прозвучали в полной тишине. Никто не решился переспросить, и Родион Геннадьевич пояснил сам:

– «Пех-ра» – хорошо всем нам знакомая река Печора. Когда-то там была большая битва, в которой был смертельно ранен дхарский правитель, Гхел-гэгхэн. Это песня его памяти. Кстати, «мариба дхори» и есть название нашего племени. Серые дхары…

– Орх-у дхэн мариба дхори,

Орх-у дхэн-у бхата дхори,

Орх-у дхэн-у мари дхори,

Басх-а атур Пех-ра вурм.

Ольга хотела поинтересоваться, каких еще цветов бывают загадочные родичи товарища Соломатина, но ее опередил Семен.

– Вот! Кажется, началось!..

Левая, здоровая рука ротного указывала прямо на «бугор», точнее на то место, где он только что был. Розовый камень, укрытый черной землей, исчез, вместо него посреди поляны клубилось нечто, бесцветное и бесформенное, издали похожее на облако пара. Все происходило бесшумно, даже лес стих, словно кто-то всесильный повелел звукам умолкнуть. Минута, другая… Воздух кипел, в его переливах обозначились знакомые розовые пятна, они струились, меняли форму. Камень стал облаком. Розовые потоки то поднимались вверх, то опадали до самой земли, пока, наконец, не сложились в нестойкое подобие ровного каменного купола с черной прорезью входа.

То, что было скрыто, призраком вставало из-под земли.

На какой-то миг стал виден весь храм – высокий, покрытый узорной резьбой. Над черным провалом входа ярко горела белая многолучевая звезда, окруженная золотыми колосьями, по бокам застыли каменные изваяния с тяжелыми бычьими головами, у входа, прямо из-под земли, поднимались вверх языки светло-зеленого огня.

Видение длилось очень недолго. Резкий порыв холодного ветра смешал краски, обесцветил, превратил в бесформенное серое облако. Неровные клочья начали таять, растворяться в сыром весеннем воздухе. Еще немного, и поляна стала прежней. Покрытый землей «бугор», хоровод молчаливых Камов, непрошенная зелень травы…

Ольга шумно вздохнула. Слишком быстро все кончилось! Опять поманили, показались самый краешек…

– Вы, кажется, не заметили главного, – ученый словно слышал ее мысли. – Выше! Взгляните вверх!..

Девушка тихо ахнула.

…Небо, пасмурное мартовское небо, исчезло. Вместо низкого покрывала туч над поляной нависала тяжелая серебристая твердь, неровная, словно кованая исполинским молотом. Небесный металл неярко светился, переливался огнями, еле заметно дрожал. Казалось, еще миг, и невиданная первозданная мощь обрушится на беззащитную земли, раздавит, ввергнет в подземный хаос. Серебристый купол медленно темнел, подергивался серой дымкой, огни гасли, твердь источалась, таяла, уступая место робкой синеве. Наконец, вновь надвинулись тучи, неслышно сомкнулись, дрогнули…

– Все! – тихо, с неподдельной грустью вздохнул Родион Геннадьевич. – Так мало!..

– Здорово! – откликнулся Семен Тулак. – Я сразу заметил. А что это было?

Ученый ответил не сразу. Он все еще смотрел в небо, словно надеясь увидеть в разрывах серых туч отблеск исчезнувшего серебра.

– Если скажу, что мы видели редкое атмосферное явление, это будет отчасти правда.

– Никакая не правда! – Ольга уже успела прийти в себя и вновь была готова спорить. – Я извиняюсь, но таких явлений не бывает. Ни атмосферных, ни всяких прочих. Это даже на мираж не похоже, слишком реально все.

– Точно! – чуть подумав, согласился ротный. – Вроде как за облаками настоящее небо прятали.

Соломатин оторвал взгляд от серых туч, улыбнулся.

– Настоящее небо? Предки вас бы поняли. Они считали, что за нашим синим небом находится иное – истинное, из камня и металла. Небесная твердь… Но поскольку астрономия давно все расставила по местам, будем считать это неведомым пока оптическим эффектом…

И вновь бывший замкомэск не поверила Родиону Геннадьевичу. Астрономия – она в книжках, а книги людьми пишутся. Этих бы знатоков сюда, на поляну!

– …Дхары, мои соплеменники, посчитали бы, что нам на невеликий миг открылось Эрво Мвэри – Высокое Небо. По преданиям, его можно было увидеть над Дхори Архом в дни священных праздников. Это считалось великим знамением.

Ольга еле слышно повторила: «Эрво… Эрво Мвэри…».

– Родион Геннадьевич, а на Высоком Небе ваши боги жили?

Достань Воробышка повел плечами, неспешно встал, одернул свитер.

– Подъем, товарищи! Этак и простудиться можно. Позволю себе напомнить: чудеса – чудесами, однако на дворе март… Что же касаемо богов, то мои предки были, как ни странно, монотеистами. Эрво Мвэри и есть высшее Божество.

«Значит, мы видели Бога?!» – поразилась девушка, но вслух ничего не сказала. Она вдруг поняла, что очень хочет курить.

4

Ехать на станцию решили под вечер, надеясь успеть на ночной проходящий поезд до Столицы. Участковый, товарищ Громовой, поспешил найти две подводы и сам вызвался проводить гостей, явно радуясь их отбытию. Но те, поблагодарив, отказались от сопровождения, решив позвать с собой уже знакомого дядьку Никифора. Вторую подводу бывший замокэск брала на себя.

С Фраучи распрощались совершенно по-дружески. Семен Тулак попросил командира батальона отметить командировку, тот не отказал, и на казенной бумаге появилась печать с загадочными буквами «В/Ч 0951 ЧСР». Краснолицый посоветовал писать в отчете только то, что было видено своими глазами, а от комментариев воздерживаться «во избежание». Командир явно желал им добра, и ротный не стал спорить, хотя сам имел иное мнение.

А с Родионом Геннадьевичем решили встретиться в самое ближайшее время. Через пару дней ученый возвращался в Столицу. Работал он в дхарском культурном центре, занимавшем особняк в одном из переулков старого Замоскворечья. Семен адрес записал, а Ольга запомнила, проговорив его для верности семь раз подряд.

– Н-но! – хмурый дядька Никифор взмахнул вожжами. Подводы тронулись, и бывший замкомэск наконец-то позволила себе закурить.

* * *

За эти дни дорога успела немного подсохнуть, однако лошади все равно шли понуро, без всякой охоты ступая копытами по влажной, мягкой земле. Лес, подступавший к самому проселку, угрюмо молчал, мерная тряска навевала сон. Семен Тулак, поудобнее устроившись на подводе, прикрыл глаза, но мужественно боролся с дремой. Отдохнуть можно будет в Столице, а пока следует держать ухо востро. Мало ли что? Дядька Никифор – и тот не внушал ни малейшего доверия, а было еще местное ГПУ, вежливый товарищ Фраучи, бегающие по лесам «мыльные люди». Он даже мельком позавидовал Виктору Вырыпаеву, имевшему возможность с полным комфортом заниматься своими обезьянами. Вдобавок очень хотелось чая с мятой, и ротный дал зарок сразу по возвращению на службы выпить две, нет, три кружки и непременно с баранками.

Об отчете Семен решил пока не думать. Приедет – и напишет. Нет, не напишет, а продиктует товарищу Зотовой, дабы казенный «ремингтон» не простаивал. А еще надо непременно зайти в гости к Родиону Геннадьевичу и расспросить его поподробней не для службы, а исключительно ради личного интереса. Многое довелось повидать бывшему ротному, но «Сеньгаозеро» и Шушмор явно выбивались из общего ряда. Белая сфера огня, серебристый небесный купол…

Он все-таки задремал, успев сунуть левую ладонь в карман, где лежало оружие. Мягкое теплое забытье навалилось, запечатало веки, укутало зыбкой, прозрачной тишиной, сквозь которую уже был слышен неясный топот копыт. Призрачные кони уносили в царство Сна…

– Эй, Семен! Товарищ Тулак! Семен!..

Пистолет он вытащил, не открывая глаз. И так же, не глядя, сел, поворачиваясь в сторону крика.

– Охти, барин! Не надо!..

Кажется, дядьке Никифору тоже пришло на ум поглядеть назад. Ротный цыкнул, разлепил веки, помотал головой, прогоняя сонную одурь.

Дорога, в просвете между тучами – клочок синего неба, справа и слева темная стена леса, телега как раз посередине, трудяга-лошадка вытаскивает ее из очередной лужи. Вот и товарищ Зотова…

…То есть, две Зотовой, побольше и поменьше. Та, что побольше, вожжи держит, поменьше…

– Тп-п-пру-у-у!

Возница оказался на диво понятлив. Семен соскочил с телеги, сразу же утонув грязи по щиколотку, хотел крикнуть в ответ, но в последний момент сообразил – тревога отменяется. Ольга в телеге все-таки в единственном числе, а вот рядом с нею…

– Да это же «мыльная»! – удивленно протянул дядька Никифор. – Из санатории которая.

Можно было не пояснять. Потому и поехали двумя телегами, и хитрого милиционера с собой не взяли. «Мыльный человек» Наталья Четверик сдержала обещание. Не иначе, по кварцевой лампе соскучилась.

– Здрасьте, дядя Семен!

Вблизи этих двоих спутать было невозможно – долговязую, бледную, словно рыбье брюхо кавалерист-девицу и крепкую румяную девочку лет одиннадцати. Еще более разнилась одежда – залатанная на локтях офицерская шинель и синий комбинезон с капюшоном, надвинутым на рыжие брови. На ногах гостьи оказались тяжелые ботинки, почему-то без шнурков.

– Ну, здравствуй! – Семен откашлялся. – Что, за лампой поедем?

Девочка взглянула недоверчиво, дернула острым носом.

– А если я у вас документы попрошу?

Ротный почему-то не удивился и сразу полез в карман, однако Наталья скривилась и покачала головой.

– Не надо! Не верю я бумажкам. Все равно убегу, если вы меня сдать захотите.

Семен опять не стал спорить. Приглядевшись, он отметил две удивившие его вещи. Прежде всего, комбинезон. Он чем-то напоминал английский, в котором щеголяли танкисты, но этот был снабжен не только капюшоном, но и высоким воротником, зато не имел пуговиц. Одежда, впрочем, не самое главное. Лицо! То, что ротный принял за румянец, оказалось естественным цветом. Кожа была даже не красной, как у товарища Фраучи, а ярко-алой. Семен не поверил своим глазам, поглядел на руки…

– Вы меня так не разглядывайте! – девочка насупилась. – Сначала смотрите, потом кровь на анализ берете, потом жидкость из позвоночника… Деревенские еще хуже, сразу за колья хватаются. А я их не боюсь. И вас не боюсь. Тетя Оля, скажите: «Раз!»

– Раз! – каменным голосом проговорила замкомэск.

Семен ахнул: девочки на месте не оказалось. Только что была рядом, сидела на телеге…

– А я тут, а я тут!

Голос донесся слева, со стороны леса. Наталья стояла на противоположной стороне проселка у самой опушки.

– Я еще не так могу. Я еще…

Не договорила. Тело в синем капюшоне качнулось и мягко рухнуло на землю.

– Два! – констатировала товарищ Зотова, слезая с телеги. – Семен, ты левой вожжи удержишь?

Девочку уложили обратно на телегу. Подошел дядька Никифор, не преминувший сперва сотворить крест, а после подавший совершенно нелепый совет: «Ихних раздевать надоть». Зотова поглядела на него, и непрошенный советчик предпочел ретироваться.

– И чего теперь?

Вопрос товарища Тулака был столь же бестолков. Наталья лежала недвижно, краска отхлынула от лица, ногти побелели, лишь на шее неровно билась ниточка пульса.

– Лекарства есть? – неизвестно к кому обратился ротный. – Хотя бы нашатырь?

Замокомэск лихорадочно прикидывала, что нужно делать. В голову лезла нелепица, к примеру, влить девочке в рот полстакана водки или дать понюхать керосина. Однако, ни водки, ни керосина в наличии не имелось. Ольга протянула руку, чтобы расстегнуть тесный ворот комбинезона. Девочка вздрогнула и открыла глаза.

– Не надо, тетя Оля. Я сама…

Она попыталась привстать. Зотова помогла, усадила.

– Силы не рассчитала, – Наталья попыталась улыбнуться побелевшими губами. – Мне… Раздеться надо. Согреться чтобы.

Замкомэск и Семен переглянулись.

– Нормальная я, не брежу! – заспешила девочка. – Согреться надо, пока солнце не ушло. Гелиотерапия это, понимать надо. Дядя Семен, вы отвернитесь!..

Ротный сам себе скомандовал «Кру-гом!» и выполнил поворот на месте.

– Здесь нет пуговиц, – донеслось сзади. – Тетя Оля, тут липучки, я вам сейчас покажу… Вы скажите дяде Семену, чтобы он ехал, а мы следом поедем, я немного полежу, пока солнце светит…

– Дядя Семен слышит, – вздохнул ротный и, не оглядываясь, побрел к своей телеге.

Возница встретил его злорадным хмыканьем.

– Убедились, барин, в смысле, товарищ командир? Эти, которые из санатории, когда оголодают или, к примеру, ослабеют, голышом бегать должны. Как есть голышом!..

– Поехали! – вздохнул ротный, но дядька Никифор не унимался.

– Ничего-то вы, городские, не разумеете. Приехали, нашумели, меня испужали чуть не до смерти, а много ли узнали? Да у нас в округе даже буй да кукуй ведают, что эти «мыльные» от солнца питаются. Им немец под кожу инхвузорию засобачил, вот эта инхвузория их и кормит, а сама, значит, солнцем сыта.

Семен посмотрел вверх, в синий небесный просвет, поймал взглядом робкий солнечный лучик. Инхвузории – они же красные амебы с ложноножками. Гелиотерапия… Как это товарищ Зотова пела?

– Санитарам не под силу, —

Много раненых бойцов:

Кто с простреленной рукою,

Кто с оторванной ногой.

Глава 8. Ценители трубок

1

– Товарища Кима нелегко удивить, – Сталин улыбнулся в рыжеватые усы. – Но мы все же попробуем.

На зеленое сукно огромного стола легла небольшая коробка, обтянутая крокодиловой кожей. Блеснуло серебро – свет лампы отразился от овальной пластинки, на которой угадывалась гравировка.

– Что скажете?

Виктор Вырыпаев и Семен Тулак, сидевшие в конце стола, переглянулись, но вставать не стали. Товарищ Ким усмехнулся, выпустил густое кольцо дыма и не спеша взял коробку в руки.

– Подходите, товарищи некурящие, – подбодрил Сталин. – Тут интересен эстетический момент.

Теперь коробочку рассматривали вместе. На серебряной пластинке действительно обнаружилась надпись: «Члену РВС тов. Сталину от бойцов и командиров Х армии».

– Меня отзывали в Столицу и товарищи военные озаботились подарком. В табаках я разбираюсь, а вот насчет трубок не знаток.

Тем не менее хозяин кабинета курил именно трубку – небольшую, с изогнутым мундштуком, больше похожую на носогрейку. Трубка товарища Кима на ее фоне смотрелась куда солиднее.

– Это называется «кейс», футляр для хранения, – руководитель Технической группы поднял коробочку на ладони. – Судя по оформлению, фирма «Barling». Открыть можно?

Сталин кивнул:

– Там замочек.

Под кожаной крышкой обнаружился красный бархат, на котором покоились две трубки. Серебряные кольца аккуратно охватывали чубуки, медовый янтарь мундштуков мягко отсвечивал в неярком электрическом огне. Трубки оказались разные, сверху изогнутая, снизу – прямая.

– Парный сет, – товарищ Ким осторожно прикоснулся к одной из трубок. – Прямая именуется «billiard», та, что изогнута – «bent». Судя по всему, индивидуальный заказ. Похожи на мою, но значительно лучше. Стоят не менее сорока фунтов.

– Не думаю, что товарищи бойцы из Десятой посылали заказ в Лондон, – Сталин с удовольствием затянулся и не без сожаления отложил свою носогрейку в сторону. – Трофей! У Мамонтова крутились какие-то британцы, вероятно, их добро. Признаться, так и не решился воспользоваться. Отдал бы в музей, так нет еще музея.

Ротный и альбинос вновь переглянулись. Происходило что-то не совсем понятное.

То, что докладывать придется не только товарищу Киму, но и самому Генеральному, не слишком удивило – уж очень активен был Гриша Каннер, слишком торопил и подгонял. Однако на доклад пригласили обоих сразу, а это уже показалось странным. «Сеньгаозеро» и какие-то привозные обезьяны – много ли общего? Вдобавок дела считались сугубо секретными. Семен, вернувшись в Столицу, сам ничего рассказывать не стал и техработнику Зотовой строго запретил. Товарищ Вырыпаев, конечно, свой и проверенный, но служба есть служба. Он ведь и сам про своих обезьян молчит, словно на белогвардейском допросе.

Так оба и писали доклады – молча. А после по отдельности продиктовали результат кавалерист-девице. «Ремингтон» выдал последнюю очередь как раз за минуту до того, как в дверях появился невозмутимый товарищ Ким с трубкой в руке. Выслушал, одобрительно кивнул и велел собираться. Генеральный ждет!

Первым докладывал Семен – четко, не сбиваясь, но не без внутреннего напряжения. Пальцы левой, сжимавшие листки бумаги, вспотели, и это почему-то сбивало с мысли. Сталин, видно, понял: улыбнулся в усы, предложил не торопиться и не волноваться. «Тигров тут нет, товарищи. Все свои!»

Ротный уложился в двадцать минут. Странно, ему казалось, что о виденном можно рассказывать часами. Доклад был окончен, но вместо обсуждения Генеральный зачем-то достал кейс с трубками.

* * *

– Трудящиеся пишут в Центральный Комитет о многочисленных случаях «красного» барства, – Сталин вновь поглядел на чудо-трубки, но уже без всякой улыбки. – Это преступно! В 1919-м, когда люди голодали, некая коммунистическая дамочка регулярно принимала ванны из шампанского. И еще, понимаешь, жаловалась, что шампанское не того сорта!

Товарищ Ким дернул щекой:

– Слышал! Когда ей на это намекнула, дамочка поинтересовалась: «А разве мы не делали революцию для себя?» С тех пора она не слишком исправилась. Сейчас занята коллекционированием бриллиантов. Товарищ Сталин, может, отдадим ее в ЦКК товарищу Лунину?

– Товарищу Лунину?! Мы же не варвары! – Сталин мягко улыбнулся. – Красивая женщина, что ни говори. Стихи пишет, в дипломатические миссии ездит. Может, еще исправится? Революция и не таких перековывала. А насчет директора совхоза в Горках я уже распорядился. Крепостник! Гонял крестьян на барщину, оброк требовал, в карцер запирал, нагайкой бил. Салтычиха с партбилетом, понимаешь!

На этот раз сотрудники Техгруппы даже не решились переглянуться. Безобразий в стране творилось немало, но совхоз в Горках обслуживал Вождя, избравшего бывшее имение столичного градоначальника для собственного отдыха. Салтычиха не для себя старалась.

– Значит, трубки выбросим, – резюмировал товарищ Ким с самым серьезным видом. Потом поглядел на свою, вздохнул.

– Можно все три. Перейду на самокрутки.

– Смелая идея, – столь же серьезно ответил Сталин. – И принципиальная. Но у меня есть иная мысль… Ну что, расскажем товарищам?

Товарищ Ким поморщился, взглянул на ротного, потом на Вырыпаева.

– Придется. После гибели прежнего состава Техгруппы у нас нет выбора.

Сказано было это просто и обыденно. «После гибели прежнего состава…». Красного командира передернуло. Он, конечно, понимал, что попал не на продовольственный склад, но все же это Центральный Комитет, а не дивизионная разведка! Поручик, напротив, почувствовал нечто вроде мрачного удовлетворения. Все-таки не ошибся! С первого дня его удивляла явная несообразность происходящего. Техгруппу набирали, что называется, с нуля, но прочее уже имелось в наличии: комната, чайник, «ремингтон», даже вечно любопытствующий Гриша Каннер. Обычно все происходило с точностью наоборот. Выходит, группа существовала давно, сменился только личный состав, причем, возможно, не в первый раз.

Старшие молчали, давая время осознать и привыкнуть. Наконец, товарищ Ким, успевший вновь набить свою черную трубку, негромко кашлянул.

– Я, пожалуй, начну. Товарищ Сталин, вы перебивайте, если потребуется…

Владелец кабинета, сам набивавший носогрейку, согласно кивнул.

– Но прежде хочу спросить. Товарищи, встречалось ли вам в документах сокращение «технология С» или просто «ТС»?

Батальонный молча поднял руку.

– Товарищ Вырыпаев получил допуск, – Сталин поднес трубку ко рту, но раскуривать не стал. – Он ознакомлен с «двадцать-один-двадцать».

– Только, к сожалению, ничего не понял, – не удержался Виктор. – «ТС» в самом тексте отсутствует, но трижды встречается в приложениях без всяких пояснений. Могу предположить, что все работы с использованием ТС разрешаются только после одобрения Центральным Комитетом.

Товарищ Ким кивнул.

– Совершенно верно. «ТС» расшифровывается по-разному. «Т» – понятно, «технология», а вот «С»…

– Обычно говорят «секретная», – вмешался хозяин кабинета. – Но это неверно. У нас всюду секреты, не протолкнуться. Мелко звучит! Я бы сказал, «странная», так будет точнее. Странная, иностранная… Почти, понимаешь, марсиане.

– Марсиане – едва ли, – улыбнулся товарищ Ким. – Но что странная, это точно… Три года назад отдел ЦК, которому я имею отношение, сделал вывод о присутствии на территории бывшей Российской империи и ряда соседних регионов образцов технологии, абсолютно неизвестной не только у нас в стране, но и во всем мире. Это прежде всего касается программы эфирных полетов «Владимир Мономах», совершенно невозможной при нынешнем уровне развитии науки и техники, установки «Пространственный луч», создания в горах Тибета «Объекта № 1», а также исследований по евгенике – улучшению биологических возможностей человека. В постановлении ЦК упоминаются работы лаборатории Кедрова, как там сказано, по «стимулированию индивидуумов с пониженным жизненным тонусом», а также по так называемым «объектам с измененной биологией». Сейчас этим делом занимаются ЦКК и Рабкрин. Следствие еще не закончено, но предварительные результаты, признаюсь, пугают…

– Вы про полк Бессмертных героев? – поразился Семен Тулак. – Товарищ Ким, так это же байка для несознательных. Скажете еще, что они и вправду зомбей гаитянских выводили!

– «Зомби» не склоняется, – наставительно поправил Сталин. – А если и склоняется, то исключительно перед местным колдуном, именуемым «унган». Меньше эмоций, товарищ. Слушайте – и на ус мотайте.

– О главном я уже доложил, – товарищ Ким спрятал трубку в карман. – Кроме лаборатории Кедрова подобные, хотя и не аналогичные работы вел Владимир Берг в «Сеньгаозере», но об этом сегодня говорено. Хватает, однако, и очень интересных мелочей. Ваш алюминий, товарищ Тулак, материал, из которого сделаны розетки в корпусах, «липучки» на одежде. Может, еще что-нибудь назовете?

– Постараюсь, – ротный сделал вид, что напряженно вспоминает. – Еще у них, у пациентов, ботинки, говорят, были странные, без шнурков. А больше, пожалуй, ничего.

Врать начальству ротный был обучен. Даже не врать – докладывать под нужным углом. От кого именно узнано насчет «липучек» и странной обувки, он предпочел промолчать.

…Прямо с вокзала бывший замкомоэск увезла Наталью к себе в коммунальную квартиру, заявив, что немедленно займется поисками кварцевой лампы и, по возможности, толкового врача. Товарищу Тулаку в случае предательства была обещана персональная пуля в лоб, но ротный и сам не думал откровенничать. Политика политикой, а отдавать доверившуюся им девчонку для каких-то там научных опытов Семен не собирался.

– Вот, пожалуй, и все, – резюмировал товарищ Ким. – Вы, сотрудники Технической группы, среди прочего должны отслеживать возможные случаи появления того, что мы называем ТС. Собственно, вы этим уже занимаетесь. Обо всем прочем у нас еще будет время подробно переговорить. Вопросы?

– Заявление! – батальонный резко встал, дернул подбородком. – Прошу перенести мой доклад. Считаю необходимым изменить выводы и предложения. Товарищ Сталин! Товарищ Ким! Я же не думал, что они это всерьез, я думал…

– Вы тоже не горячитесь, товарищ Вырыпаев, – наставительно заметил хозяин кабинета. – Доклад я ваш читал и ничего крамольного не обнаружил. Отложим его обсуждение на некоторое время, если настаиваете. Но не спешите менять свое мнение…

Сталин неспешно встал, блеснул желтыми глазами.

– Твердость, товарищи! Даже если завтра прилетят марсиане, придуманные мелкобуржуазным гуманистом Уэллсом, мы, большевики, все равно будем следовать своим путем. Товарищ Ким доложил вам о фактах, а я попытаюсь сделать из них некоторые выводы. Итак, мы имеем ТС. Чья это технология, кто ее придумал, кто ввез к нам в страну, пока неизвестно. Может, это группа буржуазных авантюристов, втайне от всего мира сумевшая добиться исключительного научного и технического прогресса. Может, кто-то другой, нам неведомый. Мы с товарищем Кимом не верим в марсиан, но существование какой-то иной цивилизации на Земле в принципе допускаем. Это не противоречит ни теории марксизма, ни жизненной практике. Вспомним, что Европа ничего не знала об Америке до Колумба.

Ротный и Вырыпаев непонимающе переглянулись. Иная цивилизация? Почему? Хозяин кабинета понял и сделал предостерегающий жест.

– Не спешите! Пока вы увидели только краешек, товарищи. Сравнение с генуэзским авантюристом Колумбом не совсем точно. О землях за океаном писал еще Платон, их существование допускалось. Мне на ум приходит совсем другое. Царь-Космос! Представляете, о чем речь?

– Так точно! – от неожиданности поручик даже вскочил. – Иконописный сюжет. Старец, замурованный в пещере.

Сталин одобрительно кивнул:

– Хорошо, что представляете. Но Царь-Космос – не просто, как вы сказали, сюжет. Это образ Мира, впервые узнавшего, что за привычной реальностью есть что-то Иное. Его руки воздеты вверх. Считается, что Мир, услыхавший Благую Весть, полон радости. А вот в этом позвольте усомниться. Такие новости всегда пугают, особенно поначалу. Но мы, большевики, не робкого десятка!..

Крепкая рука протянулась к трубочному кейсу, пальцы коснулись крокодиловой кожи.

– Вам, товарищи, предстоит трудная и опасная работа. Вы смените других товарищей, выполнивших свой долг перед РКП(б) до конца. Я хочу сделать вам подарок на память. Вы не курите, но я дарю вам не просто курительный прибор. Эти трубки были мне вручены от имени многих тысяч лучших бойцов Рабоче-Крестьянской Красной армии. Их добрые пожелания, их сила, их разум, их воля к борьбе – все это воплотилась в этих двух красивых вещицах. Держите!

Красный бархат, серебряные кольца, янтарные мундштуки… Семену достался «billiard», батальонному был вручен «bent».

– Не расставайтесь с ними, – Генеральный улыбнулся. – Хорошую вещь приятно носить с собой.

Несмотря на улыбку, голос желтоглазого звучал твердо и повелительно. Вырыпаев вспомнил, что почти такая же английская вещица есть у товарища Кима. Но ведь и у Сталина трубка имеется! Теперь их тоже оделили, вроде как приняли в клуб. Забавно!

Ротному пришла в голову точно такая же мысль, но это его совсем не позабавило.

2

– Не поспеваем, к раскудреной бабушке через пятый плетень да за козлиный хвост! – крепкий кулак Феодосия Щуся, командира 1-й повстанческой бригады, врезается в карту. – Два полка здесь, а три черт знает где. Перегонит нас Слащев, заткнет дыру.

Атаман Нечай смотрит на карту, кивает неохотно. Да, не поспеть, не подтянуть силы. Лошадей свежих нет, три дня шли дожди, размокли степные дороги. А войска Шиллинга и Слащева уже у Волновахи, окопы роют, артиллерию на позициях пристреливают.

Не успеть!

Повстанческая армия идет на Таганрог. Там – Деникин, там Ставка, там вся его золотопогонная шайка. Со всего Юга сбежались, коньяк хлещут, мамзелей щупают – ждут, когда падет Красная Столица. Беляки взяли Курск, подходят к Орлу…

Махно посылает тачанки прямо на Таганрог. Вы – на нашу Столицу, а мы на вашу!

Горит черный костер.

– «Железка», – атаман Нечай кивает на карту. – Перебросим, что сможем эшелонами, а там и остальные подтянутся.

Щусь мотает головой, морщится, словно от зубной боли.

– Так в том-то и беда! Паровозов мало, побиты все, а железнодорожники, сволочи, саботируют. Денег им, вишь, пятый месяц не платят, семьи нечем кормить. Батька им предложил самим сорганизоваться, с пассажиров плату брать, а они от нас требуют.

«Потому, что мы – власть!» – чуть не сорвалось с языка в бывшего красного командира. Не сказал, вовремя вспомнил, что «власти» в степной Утопии не признают. Ни бога, ни господина! В армии, конечно, Батько всему голова, а по городам и весям – не пойми что. В отдельном взятом селе и разобраться можно, товарища из культпросветотдела прислать для разъяснения. А железные дороги? С ними как?

«Внимательно гляди, товарищ, – не устает повторять мудрый комиссар. – Ничего не упускай!»

Смотрит атаман Нечай на вольную Махновию, на черное пламя, горящее в таврических степях. Думает, сомнения гонит. Мчатся тачанки ковылями, летит за ними Свобода. А что с этой свободой делать? В деревне да в городе невеликом, уездном, так-сяк, но дела идут, а с Екатеринославом как быть? Взяли с боем и кровью, постреляли беляков, буржуев экспроприировали. А потом пришли рабочие, у которых дети голодают. Заводы стоят, жалованья нет, последнее на базаре продали. Взорвал Батька банковские сейфы, раздал каждой семье, сколько мог. Надолго ли хватило?

«Промышленность умерла, – комиссар загибает пальцы, – «железка» еле дышит, финансовой системе крышка, на натуральный обмен перешли, преступность захлестывает, потому как бороться некому, почта не работает, эпидемия тифа на подходе…»

Не поспоришь – и к Батьке не подойдешь. Неглуп Нестор Иванович, но в данном вопросе уперся, словно о телеграфный столб. «Самоуправление трудящихся, и только!» А где снаряды к трехдюймовкам брать? На трофеях не долго не протянешь, а трудящиеся рады бы Повстанческой армии помочь, но одной радости для этого мало.

– Так только при Разине жить можно, – делает вывод атаман Нечай. – Когда ни заводов, ни телеграфа, ни «железки».

– У Разина не получилось, – напоминает комиссар. – Разбили его иноземные царские полки с немецким оружием. Промышленность, транспорт, медицина, безопасность общественная – все управления требует. Государство – зло, но до полного коммунизма без такого зла людям не прожить. Этим платим мы за то, что из пещер смогли выйти, за то, что жизнь у нас лучше, чем у первобытных троглодитов.

Не хочет соглашаться атаман. Уж больно манит Утопия, уж больно тешит душу темное пламя Свободы.

– Вот ты начальства не переносишь, – смеется комиссар. – Знаю, знаю! Я сам такой, первый раз в тюрьму попал, когда мастера на заводе за подлость его холуйскую измолотил от всей рабочей души. А ведь сейчас и ты начальник, и я, слушаются нас бойцы, идут за нами. Есть, конечно, опаска, что заведется гниль на самом-самом верху. Плохо, когда вместо пролетарских вождей – иконостас церковный. Но с ними разберемся, и со всем прочим решим, дай только время.

Нет времени, ни часа, ни малой минуты! Слащев уже под Волновахой, Кутепов под Орлом, на Столицу полки поворачивает.

– Вперед! На Деникина-гада! – машет шашкой Феодосий Щусь.

– Вперед! – командует бойцам атаман Нечай.

Мчат тачанки, липнет к колесам черная степная грязь, ржут усталые кони. Повстанческая армия Нестора Махно идет в атаку на Главкома Вооруженных сил Юга России.

Горит, горит черный костер!

3

– Ничего, подождете! – донесся из-за перегородки недовольный голос Натальи Четвертак. – Греюсь я. Вот догреюсь, тогда выйду. И не вздумайте заходить, в окошко выпрыгну!

Семен покосился на батальонного. Альбинос молча развел руками. Греется, ничего не попишешь.

Гелиотерапия!

Молодым людям родная власть предоставила по отдельной комнате в общежитии, что при столичном многолюдье было совсем не плохо. Героической кавалерист-девице повезло еще больше: ей была выделена комната в огромной коммуналке, насквозь пропахшей луком и керосином. На двенадцать комнат – одна уборная, в бывшей ванной комнате еще в 1918-м устроили кладовку, коридор и лестничную площадку подметали и мыли два раза в год по пролетарским праздникам, лифт (шестой этаж!) никак не могли починить. Но это была все-таки отдельная комната, причем большая и очень светлая. Неохватные окна смотрели прямо в небо, выше соседних крыш. Вдобавок прежний жилец озаботился установить фанерную перегородку. Было одна комната – две стало, пусть невеликие, зато уютные. В одной из комнатушек и поселилась гостья из «Сеньгаозера».

– «Мундир английский, погон российский, – донеслось из-за тонкой стенки. – Табак японский, правитель Омский. Ах, шарабан мой, американка!..»

Товарищ Зотова явно не теряла времени даром, приобщая свою новую знакомую к прекрасному.

– Гелиотерапия, – негромко проговорил Виктор Вырыпаев, только что посвященный во всю эту историю. – А я на обезьян своих грешил! Ты в это веришь?

На этот раз руками довелось разводить Семену.

Ротный шел в гости не без внутреннего трепета, помня историю с расстрелянными в упор соседями. Однако страшные предчувствия не оправдались. Более того, побывав на кухне, где он лично руководил заваркой чая с мятой, молодой человек имел возможность потолковать с обреченными на страшную гибель жильцами, возившимися у пыхтящих примусов. От них он узнал, что новая «жиличка» появилась здесь недавно, но уже успела всем полюбиться. «Товарищ военная» установила график уборки, твердой рукой добилась его соблюдения, организовала починку лифта и всерьез занялась восстановлением ванной комнаты. «Только худая очень и кашляет сильно, – печально вздохнула одна из соседок. – Вы уж ее подкормите, товарищ командир!» Ротный твердо обещал за что был поощрен большим куском пирога с вишневым вареньем.

К товарищу Зотовой зашли не случайно и не из простого любопытства. Ольга сообщила, что кварцевую лампу достать удалось, а вот с врачом все оказалось не так просто. Обычный доктор, интеллигент из «бывших» в очках и с саквояжем – личность крайне ненадежная. Если не побежит в ГПУ, то коллегам разболтает и уж точно на допросе расколется. Нужен кто-то более надежный.

Повезло! В субботу, накануне выходного, кавалерист-девица, вернувшись из очередного рейса в канцелярию, радостно доложила: найден надежный! Во-первых, доктор, во-вторых, давний знакомый, в-третьих, в доску свой. Ольга пригласила его на выходные, заодно позвала и сослуживцев. Вдруг придется Наталью по коридорам и подъездам отлавливать?

Вначале воздали должное чаю с мятой, а затем Зотова, оставив гостей на хозяйстве, поспешила на встречу с загадочным доктором. Семен предположил, что девушка случайно встретила знакомого по фронтовому госпиталю. Вырыпаев резонно поинтересовался, что такому делать в сердце Центрального Комитета. Рядовые партийцы приходят в приемную на Воздвиженке. Или этот неведомый – член ЦК?

Оставалось одно – немного обождать. Семен попытался завязать разговор, но альбинос отвечал вяло, думая о чем-то своем. Ротный решил не настаивать. Поудобнее устроившись на старом продавленном диване, он принялся внимать не на шутку распевшейся Наталье. После «Шарабана» очередь дошла до романсов.

– Забыты нежныя лобзанья,

Уснула страсть, прошла любовь…

Ротный, вспомнив весь репертуар кавалерист-девицы, мысленно пожелал неведомому доктору прийти поскорее. Виктору же было не до романсов. В этот день, ближе к вечеру, ему самому предстояла важная встреча, но об этом он не мог рассказать никому, даже своим новым товарищам.

– Так ветер всю красу наряда

С деревьев осенью сорвет…

Вырыпаев встал. Не будучи увлечен пением, он первым услыхал донесшийся из коридора голос.

– Нет, матушка моя! Такое отношение к собственному здоровью архипгеступно. Да-с, вас следовало бы в принудительном порядке отправить в санаторий, а после непгеменно растгелять!

Матушка-Зотова попыталась что-то возразить, но зашлась в кашле.

– Кашляем, значит? Кхекаем? – голос неведомого расстрельщика посуровел. – Я вам еще три года назад выписывал направление. Манкировать изволили, матушка? Ну, куда это годится? Непгеменно растгелять в погядке усиления массовидности террора! И даже чаем не поить.

У Виктора мелькнула нелепая мысль, что с замкомэском беседуют двое: некто незнакомый и другой, более чем известный, если не по митингам и съездам, то по анекдотам. Ротный тоже услыхал – привстал, моргнул недоуменно.

– А вы как думали, матушка? Сегодня гладить по головке никого нельзя – гуку откусят, и надобно бить по головкам, бить безжалостно! Мне даже кажется, я знаю, с кого следует начать, да-с.

За перегородкой замолчали, тоже, видать, прониклись.

Дверь открылась. На пороге появилась несколько растерянная кавалерист-девица. Вслед за нею в комнату бодро шагнул невеликого роста рыжеватый мужчина с короткой бородкой клинышком. Одет был просто – поношенный серый костюм, темная рубашка и широкий галстук в горошек. В одной руке рыжебородый держал типичный докторский саквояж, вторая сжимала большую темную бутыль без этикетки. В комнате запахло хорошим вином.

Молодые люди, не сговариваясь, встали. Гость бросил на них острый оценивающий взгляд, но здороваться не спешил. Сперва он поискал глазами стол, затем, обнаружив искомое, аккуратно поставил бутыль прямо в центр, между кружек с недопитым чаем.

– Вот-с! Пре-вос-ход-но! – удовлетворенно сообщил он. – Наша милая Оленька выдернула меня прямиком из превеселой компании, но это не повод оставлять такое сокровище недопитым. Это было бы и вправду архипгеступно. Ульянов!

В первый миг присутствующим показалось, что рыжебородый привел общеизвестный цитату с указанием автора. Однако гость усмехнулся и поспешил уточнить:

– Ульянов Дмитрий Ильич. «Ильичом» прошу не дразниться, этой шутке столько же лет, сколько каждому из вас. Могу обидеться и начать ругательски ругаться.

Альбинос и цыганистый поспешили представиться. Не-Ильич дохнул винным ароматом и обменялся рукопожатиями. Затем, подойдя к столу, поглядел на бутыль долгим влюбленным взглядом.

– Между прочим, из голицынских погребов. Попросил нацедить несколько емкостей перед отъездом в Столицу. Это – последняя. Sic transit vino mundi!

Тяжело вздохнув и не без труда оторвав взгляд, он повернулся к хозяйке.

– Допьем сегодня же и всенпгеменно вместе. Но сначала, как водится, дело. Где, матушка, наша больная?

Зотова открыла рот, чтобы ответить, но не успела.

– Я здесь! Дядя Дмитрий Ильич, а кто вы?

В узком дверном проеме, разделяющем комнатушки, стояла Наталья Четвертак.

Ротный невольно удивился. Странный комбинезон исчез, вместо него на девочке оказалась старая стиранная гимнастерка, вполне заменяющая платье. Зато вернулся румянец. Лицо вновь налилось алой краской, заблестели глаза, яркие губы весело улыбались. Больная вовсе не казалась больной, если бы не странный цвет кожи.

– Я доктор, – подкупающе просто сообщил Не-Ильич. – Давний фронтовой знакомый нашей Оленьки, то есть, конечно, Ольги Вячеславовны. Когда-то я ей немного помог, теперь, даст бог, помогу тебе.

– А вы хороший доктор? Настоящий?

В голосе Натальи самым краешком промелькнуло недоверие. Рыжебородый поставил саквояж, снял пиджак и принялся закатывать рукава.

– Давай посчитаем. Полный курс медицинского факультета в Дерптском университет, пятнадцать лет практики, потом служба в сануправлении Румынского фронта… Оленька, матушка, слейте мне на руки и дайте, будьте добры, полотенце.

Товарищ Зотова уже стояла рядом с большим кувшином наготове. Вырыпаев, обнаружив требуемый таз под столом, поспешил прийти на помощь.

– А вы людей режете? – требовательно уточнила девочка.

– Режу, – кивнул Не-Ильич, стряхивая с рук воду и берясь за полотенце. – Но не слишком часто.

Наталья задумалась.

– А почему вы Вождя перекривляете? У нас над ним смеяться, между прочим, запрещалось. За это в карцер сажали.

Взрослые невольно переглянулись.

– В погядке усиления массовидности террора, – вздохнул рыжебородый. – Он, Наташа, первый начал. Я совсем маленький был, ни «л», ни «р» не выговаривал, а он меня дразнилками доводил до слез. А потом, когда я у него в первый раз в шахматы выиграл, вообще перестал со мной разговаривать… Дай, пожалуйста, свою руку.

Пораженная Наталья молча подчинилась. Не-Ильич пододвинул стул, достал большие часы-луковицу с секундомером и принялся за дело. Через несколько секунд его брови поползли вверх.

– Однако!

– А вы бы, дядя Дмитрий Ильич, у меня спросили, – осмелела девочка. – У всех наших пульс не такой, как у других. Аритми… Слово забыла.

Рыжебородый наклонился вперед, взял Наталью за обе руки, улыбнулся.

– Забыла – не страшно. А что помнишь? С вами работали по методике Нен-Сагора?[14]

– Нен-Са… А, вспомнила! Нам рассказывали. Нен-Сагор – врач из Индии, изобрел «солнечное воспитание». Владимир Иванович говорил, что это только для жарких стран годится. И не слишком надежно, часто бывают эти… «солнечные хвори». Помереть очень даже можно. Фотоси… Фотоситец… Ой, забыла! Ну, в общем, это лучше.

– Фотосинтез, – машинально поправил Не-Ильич и повернулся к Семену. – Товарищ Тулак, вы говорили Ольге Владиславовне про этих… Не при ребенке будь сказано, с ложноножками которые.

– Амебы! – радостно закричала девочка. – Они красные и очень полезные.

Рыжебородый отпустил Наталью, встал, зачем-то поправил галстук.

– Как член ЦК, я знаком с январским постановлением 1920 года. Гражданину Бергу и его покровителям закон, кажется, не писан. Ну, поглядим, поглядим… Кое-кого и вправду следует не гастгелять, а шлепнуть у стенки самым решительным образом.

Двое «красных» и один белогвардеец были с ним полностью согласны.

– В 1919-м Берг напечатал статью, в которой разнес в щепки теорию Нен-Сагора. Очень зло написал, неприятно даже читать. Нен-Сагор абсолютно не прав насчет «солнечного воспитания», но в его санатории детей по крайней мере лечат и кормят. Он – идеалист и мечтатель, считает себя учеником Толстого. Гражданина Берга последнее обстоятельство почему-то особенно позабавило.

– Не надо! Не ругайте Владимира Ивановича!..

От возмущения Наталья Четвертак даже топнула ногой.

– Он детей подбирает, которые с голоду мрут. И я помирала, у меня батюшку и матушку в 1917-м убили, я была худая, есть уже не могла, доходила совсем. Владимир Иванович меня спас, здоровой сделал. Мне теперь ложечки каши в день хватает, только бы солнце за тучи не пряталось. Вот вы, дядя Дмитрий Ильич, его ругаете, а сами так можете? Скажите «раз»!

– Стой! – крикнул Семен, уже зная, что за этим последует. Не успел. Перед глазами мелькнула светло-зеленая ткань гимнастерки.

– А я здесь!

Голос донесся откуда-то сверху, чуть ли не самого потолка.

– Теперь здесь! – слева, от двери.

– И здесь!

Улыбающаяся Наталья, вновь оказавшаяся на прежнем месте, попыталась церемонно поклониться. Получилось не очень, и девочка сама же засмеялась:

– Этого еще не умею. Зато по стенам ходить могу. И до потолка допрыгнуть. И…

– Почему же ты бежала? – негромко поинтересовался доктор. – Кого-то, кажется, резать собирались?

Наталья нахмурилась, отвела взгляд:

– А вы знаете, дядя Дмитрий Ильич, какая в ноге у человека самая хрупкая кость?

* * *

Самой хрупкой костью оказался коленный сустав. Владимир Иванович Берг констатировал это с нескрываемой горечью. Его питомцы способны очень быстро двигаться, высоко и далеко прыгать, но что толку, если колено не выдерживает сильных ударов? Вот если бы злосчастный сустав был из стали-нержавейки, а еще лучше из титана…

Первую группу начали готовить к операции полгода назад. Туда включили самых здоровых – и подростков, и совсем маленьких. Владимир Иванович долго беседовал с каждым, объяснял, успокаивал. Операции, говорил он, бояться не надо. Каждому из них несколько лет назад впустили под кожу полезных красных амеб. Тогда тоже многие боялись – и совершенно напрасно. Все пройдет под наркозом, больно не будет, зато потом, когда заживет, дети превратятся в настоящих кузнечиков. Хоть на три метра взлетай, хоть на все десять. А спрыгивай можно будет даже с пятого этажа, не разобьешься.

Хочешь быть кузнечиком, малыш?

Наталья испугалась. Кузнечик – еще ладно, но те, кто был постарше, шептались, будто при операции заменят не один сустав, а обе ноги сразу. Взамен другие пришьют, длинные и очень твердые. А чтобы легче было прыгать, чего-то вставят прямо в сердце – кровь по жилам гнать. Когда об этих разговорах узнал Берг, то очень рассердился и дал честное слово, что ничего такого не предвидится. Ему поверили – но не все.

Первая операция намечалась на февраль, однако помешали внезапные сборы. Наталья бежала в ночь перед отъездом.

* * *

– А кто-то говорил, что красные зомби из полка Бессмертных героев – всего лишь байки несознательных граждан, – заметил поручик. – По сравнению с этим доктором Франкенштейном, зомби – вполне щадящий вариант.

– О чем слыхал, о том и рассказывал, – дернул плечами красный командир. – А зомбей… В смысле, зомби… Их не бывает.

– Я бы судил столь категорично, – вмешался Не-Ильич. – Про Гаити и тамошних унганов рассказывают всякое, так что не станем спешить. Но если вы о лаборатории Кедрова, то знаю совершенно точно – мертвецов там не воскрешали и не посылали в бой. А вот с вполне еще живыми, пусть и не слишком здоровыми людьми, вещи проделывали чудовищные. Архисквегное подражание архисквегному Фганкенштейну. Странно, Кедров – врач, давал клятву Гиппократа… Однако, у нас с вами сейчас совсем иная проблема. С этой юной гражданкой что-то следует делать.

– Не следует! Не следует! – Наталья вновь ударила ногой об пол. – Я здорова, тетя Оля лампу кварцевую достала…

Рыжебородый покачал головой.

– Лампа – это несерьезно. Если то, что я подозреваю, правда, то кварц ничем не лучше макухи, которую жуют, чтобы прогнать голод. Но все равно, не верится. Фотосинтез, красные амебы… Слишком мало энергии, чтобы выжить да еще так прыгать. И в то же время…

Не-Ильич помолчал, припоминая.

– Теперь, кажется, понял… Да, точно! Полгода назад я заезжал в Харьков, ненадолго, по санаторным делам. Позвали меня к Богданову, в его Институт крови, и там, под большим секретом, продемонстрировали некий препарат… Девочка, закрой ушки!

Наталья с охотой подчинилась, но ладони прижала к щекам не слишком плотно.

– …Препарат в данном случае – это то, чтобы было взято при вскрытии. Патанатом сделал препарат соединительнотканного слоя дермы, чтобы понять, почему у покойника кожа была совершенно необычного цвета – ярко-красного. Поразительно то, что в мертвой коже остались живые амебоидные клетки, крупные, алого цвета, с длинными отростками. Вся клетка выглядела очень необычно, форма странная, звездчатая. К тому же их было очень много… Наташа, пгекгати архибезобгазно подслушивать!..

Наталья сделала строгое лицо и шлепнула себя ладонями по ушам.

– …Да-с. Этих амебоидов было практически не меньше, чем фибробластов. Фибробласты, если кто не знает – нормальные клетки рыхлой соединительной ткани. Специалисты, которые мне сие демонстрировали, не могли ничего объяснить. Такие паразиты медицине и биологии неизвестны. Я тоже поохал и поахал, после чего отбыл в полном недоумение, ибо такого не может быть, как говорится, по определению… Наташа, ты нам все рассказала?

Девочка оторвала ладони от ушей и задумалась. Никто не торопил.

Молчали.

– Как амеб под кожу запустили, не помню, – наконец, заговорила она. – Плохо мне было, думать не могла. Потом – очень жарко, как огонь по всему телу. И есть хотелось. А после полегчало, солнце стало нравиться. Вспомнила! Когда я вставать начала, меня и других новеньких первый раз закаляться повели.

– В холодную воду прыгать? – улыбнулся доктор.

Девочка помотала головой.

– Нет, это для совсем маленьких. Нас в железный сарай отправили, где свет из-под земли появляется…

Ротный и кавалерист-девица переглянулись. Семен приложил палец к губам, девушка, чуть подумав, согласно кивнула.

…Белая сфера за стальными воротами секретного ангара. Гулливер, плененный лилипутами.

– …Но смотреть не дали, на глаза повязки надели, кожаные. Больно не было, только вроде как холодом подуло и в пятках щипать стало. Потом нас еще несколько раз водили, мы привыкли.

– В пятках щипать, – повторил Не-Ильич. – Что-то, связанное с электричеством, как я понимаю. Наташа, конечно, этого знать не может…

– Могу, могу! – энергично возразила девочка. – Нам Владимир Иванович сказал, что бояться не надо, это природная ономулия…

Рыжебородый покивал, словно ничего иного не ожидая, усмехнулся невесело.

– Иногда ругательски ругаю себя, что перестал заниматься политикой. Архимещанский подход к жизни! Строить больницы и санатории – дело важное, но иногда должно и власть употребить. А если потребуется – бить по головкам, бить безжалостно!

– Когда мы с вами, Дмитрий Ильич, познакомились, вы были председателем Совнаркома, – негромко напомнила бывший замкомэкс.

– Крымского, матушка, всего лишь крымского, – отмахнулся Не-Ильич. – И то на несколько дней, пока не подобрали более рукастого товарища. У меня нечто вроде зарока еще с 1903-го. Тогда мы с братом встретились в Брюсселе, вот-вот должен был открыться Второй съезд РСДРП(б). Сейчас об этом сочиняют сказки, а все выглядело очень просто. Толпа эмигрантов, делающих революцию в кафе и библиотеках – и несколько руководителей с мест, из России. Они, собственно, и были партией. От их – от нашего! – слова зависело всё. Я руководил Столичным комитетом…

Рыжебородый подошел к столу, протянул руку к темной бутыли.

Отдернул.

– Двадцать девять лет, надежды, амбиции… Брата сватали на «Искру», меня – на ЦК. Кто-то уже поговаривал о «симбирской династии». А потом… Потом я впервые послушал Плеханова. Георгий Валентинович был в тот день поистине в ударе! Он торжественно поклялся после нашей неизбежной победы установить на каждой российской площади гильотину. Помню, из зала ему крикнули: «Какая гадость!» Это был Надеждин, один из ветеранов «Народной Воли». Плеханов даже не поморщился. А ведь я пошел в эсдеки не в последнюю очередь из-за того, что в романовской России к человеческой жизни относились совершенно наплевательски. Я – врач… Итак, гильотина в качестве программы-минимум. Затем был съезд, где весь цвет нашего социал-демократического бомонда повел себя не лучше стаи павианов. У них вопросы лидерства тоже всегда на первом плане. В Центральный Комитет баллотироваться я не стал, отказался. Так сказать, шаг впегед и два шага назад… Ну-с, больную прошу приготовиться к осмотру, а вы, молодые люди, вино без меня не пробуйте. Я должен сначала о нем рассказать, ибо сей продукт того стоит… Пойдем, Наташа!

Девочка без споров проследовала за перегородку, доктор аккуратно прикрыл дверь. Те, кто остался в комнате, долго молчали.

– Поймаю Берга – в ЧК сдавать не стану, – криво усмехнулся Семен Тулак. – Пусть сначала мне руку пришьет.

– Пришьет, – согласился Виктор Вырыпаев. – Ногу с семью пальцами, а на каждом – по глазу. Будешь у нас трехногим девятиглазым кузнечиком.

– Прекратите! – поморщилась замкоэск Зотова. – И без того тошно. Кузнечики! Выходит, мы за это воевали?

* * *

…Серебряная иконка – хмурый лик Царя-Космоса – сжата в ладони. Не так легко становиться убийцей.

Господи, прости нам всем!..

– Кончай его! – корнет Вика Оболенский из 3-го конного нетерпеливо поглядывает на часы. – И так задержались, того и гляди, без обеда останемся. Хочешь, я шлепну?

– Сам! – шевелит губами поручик. – Сейчас…

Комиссар стоит у придорожной канавы. Руки за спиной, белая рубаха навыпуск, железные очки сползли на нос. Ночной налет удался – накрыли красный штаб. Пора возвращаться, вот только с комиссаром вопрос не решен. Нижних чинов не кликнешь – в отряде все офицеры.

Горячее серебро в кулаке… Поручик смотрит на комиссара. Глаза в глаза, смерть против смерти.

– Послушайте! – внезапно для самого себя обращается он к мертвецу. – За что вы воюете, что вам надо в России? Россия большевикам не нужна, вы это прямо заявляете. Только не говорите, что вашей партии дороги интересы всемирного быдла. Вы их костьми дорогу мостите. Дорогу – куда?

– Поручик! – взывает Вика Оболенский, но молодой офицер не слышит.

– Мы, добровольцы, боремся за восстановление российского государства, за обычную, нормальную человеческую жизнь…

– Я понял, – комиссар спокойно кивает. – В этом и разница. Вам нужно спокойное мещанское болото. Мы – создаем новую жизнь в самом прямом смысле. Новая земля, новое небо, новые люди. Для этого нам требуется весь мир. Россия – лишь депо планетарной революции.

– Красный Апокалипсис, значит? – иронически хмыкает корнет, пряча часы и расстегивая кобуру. – Господи, как неоригинально! Изобрели бы лучше галактический Коминтерн, что ли.

– Всему свое время, – мертвые глаза комиссара на миг оживают, вспыхивают темным огнем. – Новый мир придумали до нас, но именно мы нашли в него дорогу. Наука и современная технология изменит Землю и сделают доступным Небо. А Новый Человек станет таким, что сам Франкенштейн иззавидуется в своей могиле. Новый Человек будет жить…

Поручик опускает «кольт», вдыхает едкий пороховой дым.

– Браво! – Оболенский одобрительно кивает. – Одной пулей – и прямо в лоб-с. Одобряю, одобряю… Хороши, однако, у краснопузых идейки. Франкенштейна этим Абрамовичам подавай!..

Поручик не отвечает, смотрит на икону. Новая земля, новое небо…

Царь-Космос молчит в своей темнице.

4

– Сидите смирно, – посоветовала женщина. – Курить можно, но предупредите, когда станете доставать папиросы. И резких движений не делайте.

Виктор Вырыпаев притворился, будто не слышит. С табаком он давно уже раздружился, дергаться же и суетиться в присутствии незнакомки считал ниже своего достоинства. Ничего, можно и обождать.

Гостья устроилась на стуле, ему же было предложено сесть на железную кровать, под которой был спрятан чемодан с Ваганьковского. Пистолет, небольшой дамский «браунинг», скучал на столе, как раз под рукой у той, что пришла к нему в общежитие.

…Дорогое темное пальто, штучная серая шляпка, кольца на тонких пальцах. В полутьме неярко блеснул огонек бриллианта. Браслет на запястье, серебряная табличка на пистолете. Интересно, чье там имя? Мужа, любовника – или просто трофей?

– Пистолетом интересуетесь? – женщина уловила его взгляд. – Подарок товарища Троцкого за бои на Волге. Когда познакомимся ближе, сможете полюбоваться.

Сказано было так, словно на столе красовалась шкатулка работы Фаберже, а не обычное, пусть даже именное оружие. Дама была определенно не из тех, кто склонен себя недооценивать. Виктор не удержался, скользнул глазами. Если бы не вся эта роскошь, то ничего особенного. Лет тридцати, далеко не красавица, нижняя челюсть, словно у боксера, пальцы длинные, цепкие. Взгляд неприятный, словно на лягушку, не на человека смотрит.

Барыня!

Батальонный отвел взгляд и принялся рассматривать огоньки за окном. Пусть ее! Странные все же дамы попадаются на пути. Доминика Игнатишина, теперь эта, в бриллиантах, с именным браунингом. Или дело не в нем, никому не интересном инвалиде, а в том, что стоит под кроватью?

Визит не был неожиданным. Товарищ Ким предупредил: в шесть вечера быть в общежитии, ждать гостей. Вот и дождался. Интересно, кто следующий? Легкий щелчок зажигалки. Гостья закурила, даже не спросив разрешения. На холеном лице проступала брезгливая скука.

– Так и живете, Вырыпаев? В этом клоповнике? Неужели приятно нищенствовать?

Виктор даже не обиделся. Чего еще от такой ожидать?

– Завтра же переселюсь к вам, Марья Ивановна. Благоволите подать экипаж.

Тяжелая челюсть дрогнула.

– Лариса Михайловна, если вам интересно. Не путайте меня с гражданкой Коллонтай. Свой стакан воды я выбираю сама, причем весьма придирчиво. С моим прежним мужем мы познакомились на миноносце, когда шли брать Казань. Потом был десант, бои в городе… Тогда, на капитанском мостике, он мне казался очень интересным человеком. В посольском особняке все стало иначе, и я предпочла завершить историю.

Батальонный понимающе кивнул. Посольский особняк, приемы, лакеи на подхвате, золоченные канделябры, скучища…

– Неужели за красных изволили воевать?

Ответом был снисходительный взгляд. Женщина глубоко затянулась дымом, стряхнула пепел прямо на пол.

– Аристон Кеосский считал, что ирония – признак скрываемого высокомерия. Я воевала за красных – и, как видите, победила. А вы, уж, извините, на победителя не похожи. Когда товарищ Ким вводил меня в курс дела, я подумала, что вы по меньшей мере Андвари. Знаете предание про золото Нибелунгов?

Виктор улыбнулся. Разговорилась дамочка! Значит, можно кое-что проверить.

– Нет, не знаю. Но вы, Лариса Михайловна, тоже подкачали. Бабочка махаон, два красных камешка, два синих. Забыли?

В светлых тевтонских глазах – легкое удивление. Нет, не знает!

– Бабочка, насколько мне известно…

Легкий скрип двери, ветерок из коридора… Кажется, они слишком увлеклись беседой.

– Добрый вечер, товарищи!

Пальцы любительницы бриллиантов легли на рукоять браунинга. Отдернулись, сжались в кулак. Поворачиваться Виктор не стал. Судя по голосу – кто-то незнакомый. Ничего, сейчас увидим.

Шаг, другой…

– Гондла, побудьте, пожалуйста, в коридоре. И спрячьте оружие, стрелять вы все равно не умеете.

Батальонный с трудом удержался от ухмылки. Кажется, мадам Гондлу элементарно выставляли за дверь вместе со всеми ее амбициями.

– Здравствуйте, Виктор Ильич!

Новый гость стоял перед ним – высокий, широкоплечий, с густой проседью в черных волосах. Английский кожаный плащ, в левой руке – темная шляпа с широкими полями. Полные ярко-красные губы улыбались.

– Егор Егорович. Имя и отчество совершенно подлинные.

Рукопожатие – крепкое, энергичное. На вид гостю было за тридцать, но голос казался значительно моложе. Или виной всему ранняя непрошенная седина?

– Вы еще здесь?

Последнее относилось к мадам Гондле. Лариса Михайловна, не дрогнув лицом, простучала каблуками к выходу. Альбинос почему-то решил, что она непременно хлопнет дверью. Ошибся – дамочка просто не стала ее закрывать.

– Присаживайтесь, Егор Егорович, – спохватился он, вспомнив о долге гостеприимства. – Если на стуле пепел, смахните.

Владелец кожаного плаща поглядел на стул, но садиться не стал.

– Товарищ Ким сейчас будет. Кажется, мне придется извиниться за Гондлу. Лариса любит опасные игрушки, оружие – еще не самый крайний вариант, с мужчинами у нее получается еще хуже.

– Обижусь, – донеслось от дверей.

– Обидитесь, – Егор Егорович невозмутимо кивнул. – Трубку у товарища догадались проверить?

На этот раз ответа не последовало. Кожаный дернул полными губами, взглянул вопросительно. Вырыпаев прикинул, где может лежать подарок Генерального. Кажется, где и был, в кармане.

– Резких движений не делать?

Егор Егорович покачал головой:

– Как вам угодно. Значения не имеет.

Сказано было просто, но Виктор сразу же почувствовал: с ним не шутят. Оружие гость не доставал, но от этого казался еще более опасным.

Неяркий свет лампы отразился от черной полировки. Вырыпаев положил «bent» на ладонь, поднял повыше.

– Благодарю, – без тени улыбки кивнул кожаный. – Извольте взглянуть сами.

В его крепкой руке словно из ниоткуда образовался еще один «bent», такой же черный, изогнутый, только чуть побольше. В трубках батальонный совершенно не разбирался, но почему-то решил, что «bent» гостя очень дорогой, не чета его собственному. Уточнять не стал, спросил про другое:

– Егор Егорович, отчего же нас не предупредили, что трубка – вроде пароля?

Гость вновь дернул губами:

– Sapienti sat, как говорится. Иначе зачем некурящим трубки дарить?

В гимназии Виктор учился, посему латынь разобрал.

– Строго говоря, это не пароль, – продолжал гость. – Скорее, традиция. Товарищ Ким – великий ценитель и коллекционер трубок, причем, в отличие от иных собирателей-Шейлоков, охотно их дарит. Когда исчезли папиросы, многие курильщики перешли именно на трубки, чтобы не крутить «козью ногу». А если учесть, что все экземпляры разные, то получилось и в самом деле нечто вроде индивидуального пароля. Товарищ Сталин, тоже известный «трубочник», когда вошел в курс дела, предложил сей обычай формализировать. Трубки стали получать и некурящие.

Кое-что стало понятнее, кроме, пожалуй, основного. Кто они все, любители трубок? Много ли общего между Генеральным, наглой дамочкой и этим хорошо воспитанным боевиком? Один ответ Виктор уже знал. Чемодан с Ваганьковского – вот он, общий знаменатель!..

– Не думал, что внутри Центрального Комитета существует нелегальная организация!

– Нелегальная? – поразился кожаный. – Вовсе нет. Увлекаетесь шпионскими романами, Виктор Ильич? В жизни все куда проще. Мы представляем один из отделов ЦК, которым с весны 1919 года руководит товарищ Ким. Существование этого отдела не слишком афишируется, но он создан и действует в соответствии с указаниями Вождя…

– …И решением Шестого съезда партии от 19 августа 1917 года, если по новому стилю.

В дверях стоял товарищ Ким с непременной трубкой в руке. Из-за его плеча выглядывала недовольная физиономия мадам Гондлы.

– Здравствуйте, товарищ Вырыпаев. Разрешите войти?

Теперь в маленькой комнатке собрались все четверо. Товарищ Ким, не чинясь, присел на койку рядом с хозяином, Ларисе Михайловне вернули стул, а кожаный скромно отошел к двери.

– Вопросов на повестке у нас всего два, – продолжил коллекционер трубок, когда все разместились. – Первый: отчет товарища Вырыпаева. Хотелось бы знать, почему он не пожелал выполнить четкий и ясный приказ и продолжил заниматься делом Игнатишина?

Сказано было это вполне светским тоном, но батальонному стало не по себе. Эти люди могут улыбаться, но они не шутят. Приказ он действительно нарушил. Если задуматься, то не он один. Семен Тулак тоже не стал докладывать о «солнечной» девочке, но это дело, кажется, уладилось – Дмитрий Ильич решил немедленно увести Наталью в Крым, в один из новых санаториев. Беглянку там не найдут. А вот ему, излишне любопытному посетителю кладбищ, кажется, придется отвечать.

Ну, будь, что будет!

– Я оставил в музее свой телефон, – голос от волнения дрогнул. – Просто оставил, на всякий случай. Приказ я получил уже после…

Это было не совсем так, но альбинос знал, что перепроверить его слова трудно. Едва ли работники фонда запомнили конкретный день.

– Номер дал не служебный, а этот – моего общежития. Причины, думаю, понятны. Когда позвонила сестра Игнатишина…

– У Игнатишина нет и не было никакой сестры, – перебила Гондла. – Даже двоюродной, я проверила. Жены, невесты и близкой подруги, насколько я знаю, тоже.

– Насколько ты знаешь, – мягко улыбнулся товарищ Ким, огладив «шкиперскую» бородку. – Продолжайте, товарищ Вырыпаев.

– Когда позвонила женщина, – Виктор резко выдохнул, – назвавшаяся сестрой Игнатишина, мне не к кому было обратиться, разве что к Грише Каннеру…

Присутствующие переглянулись, Егор Егорович, не удержавшись, хмыкнул. Кажется, вездесущий помощник Генерального был всем хорошо известен.

– Моя вина, признаю, – отозвался товарищ Ким. – Надо было ввести вас в курс дела раньше, а заодно познакомить со здесь присутствующими. Значит, проявили инициативу… Ну, рассказывайте.

На этот раз его никто не перебивал. Вначале Виктору казалось, что ничего связного у него не получится. Байки соседа о пирожках с человечиной, странный грим на лице Доминики, брошка с цветными камешками, тихие пустые аллеи с мраморными ангелами…

…Господь милостив к бунтовщикам и разбойникам, потому как сам вырос на Хитровке. Сам свинец заливал в пряжку, сам варил кашку. Этому дал из большой ложки хлебнуть, этому из ложки поменьше, но два раза, а этому со дна котелка дал черпнуть…

Батальонный сам удивился, насколько гладок вышел рассказ. Словно не он, а кто-то иной, вспоминал все детали и подробности – кленовые листья на кладбищенской аллее, гладкий, словно только что из мастерской, мрамор саркофага, расположение камешков на бронзовом махаоне… Выпали лишь минуты обморока, однако не это смущало. Виктору все время чудилось, будто он упустил что-то очень важное. Забыл – или помогли забыть.

Вместо финальной точки батальонный вытащил из-под кровати завернутый в плащ чемодан. Почему-то думалось, что гости немедленно им займутся, однако, никто не спешил.

Первой заговорила Гондла.

– Вырыпаев, я вам не верю. Какой смысл прятать груз в склепе? Это же очень опасно, человек с чемоданом на кладбищенской аллее сразу вызовет подозрения. А уж, извините, если вас там обнаружили, то шансов не было ни малейших. У вас – не у ваших врагов. Вдобавок эти бабочки с камешками… Нет, ерунда!

Виктор порывался возразить, но невозмутимый товарищ Ким поднял вверх пустую трубку:

– Соблюдаем порядок. Егор, твоя очередь.

Кожаный бросил иронический взгляд на сердитую насупленную женщину, затем повернулся к хозяину комнаты.

– А я вам, Виктор Ильич, верю. Гондла, неужели этот неглупый молодой человек не сумел бы придумать нечто более логичное? Встретились, скажем, в Сокольниках на трамвайной остановке, коротко поговорили, он получил чемодан. И никаких Доминик с бронзовыми махаонами, я уже не говорю обо всей этой кладбищенской экзотике. Нет, товарищи, Виктор Ильич рассказал именно то, что запомнил. Или ему помогли запомнить.

И вновь батальонный хотел возразить, но уже не столь горячо.

– Более того, самые нелепые детали могут кое-что подсказать. Бронзовый махаон с камешками – он и на груди женщины, и на кресте. Камешки, между прочим, светятся, сверкают…

– Вы думаете, Егор…

Не договорив фразу, Лариса Михайловна расстегнула ворот пальто, сняла с шеи что-то маленькое, на тонкой золотой цепочке. Острым огнем блеснули три белых камня. Миг – и сверкающий треугольник качнулся влево. Виктор невольно потянулся взглядом, но огоньки уже летели обратно. Влево… вправо… влево…

– Хватит!

Негромкий голос товарища Кима заставил Виктора очнуться. Перед глазами все еще горел белый трехгранник.

– Еще немного и неглупый, как вы, Егор, изволили выразиться, молодой человек поверил бы, что мы с ним гуляем по древнему Вавилону, а камешки светятся где-нибудь на вершине зиккурата Бел-Мардука… Кстати, хороший способ передать вместо настоящего груза адскую машину.

Гондла щелкнула серебряной папиросницей и с удовольствием закурила. Ей никто не возразил. Виктор вновь и вновь лихорадочно вспоминал детали и детальки, пытаясь сложить из них что-то вразумительное, понятное хотя бы ему самому.

– Нет, – наконец, решил он. – Это был не гипноз. Я забыл, забыл что-то очень важное, но на кладбище мы все-таки ходили. А чемодан могу открыть сам, если уж так вопрос стоит.

– Вопрос стоит иначе, – товарищ Ким спрятал трубку в карман и принялся расстегивать пальто. – Точнее, на повестке дня вопрос номер два, и теперь ваша очередь, товарищ Вырыпаев, подежурить за дверью. Не расстраивайтесь, мы вас скоро позовем.

Спорить не приходилось. Альбинос молча встал, прошел к выходу и плотно прикрыл за собой дверь. Последним, что он услышал, был насмешливый голос кожаного: «Гондла! Эта ваша привычка заигрывать с юношами…»

Подслушивать Виктор не стал, а вот оскорбился крепко. Эти люди не только не верили, но даже не воспринимали его всерьез. Дамочка насмешничала, кожаный снисходил, а товарищ Ким честно пытался не обидеть. Захотелось натянуть этим всезнайкам нос. Только как? Вырыпаев решил на всякий случай вновь вспомнить всю историю с той минуты, когда ему позвонили в общежитие. Нет, раньше! Письмо из музея, с него все и началось. Именно в нелепом послании, где слово «Рисурс» писалось с прописной, было что-то очень важное. Странная история на Ваганьковском заставила забыть, отложить в дальний угол Памяти… В то утро они с Семеном заварили чай, очень хороший, британского развеса. Итак, чай, хрустящее «нэпмановское» печенье «Австр»…

Вспоминать было нелегко. Прохладный воздух коридора отдавал сырым духом склепа, перед глазами неслышно скользили черные узкие силуэты, и он снова падал, падал, падал…

…Всё хорошо, хорошо всё, песок тихонько шуршит, под пригорком Вечный Жид, на пригорке Каин – далека дорога, неблизко до порога. А у раба божьего, у мальчонки, глаза сами закрываются, сон начинается, про то, как Господь собрал войско из гвоздя и доски…

* * *

– Заходите, Виктор Ильич!

В его комнате кое-что изменилось. Пустой чемодан стоял у окна, на нем лежал аккуратно сложенный британский плащ, пальто же товарища Кима нашло себе место на спинке стула. Все это увиделось мельком, походя – главные перемены произошли на столе, возле которого сгрудились, толкаясь плечами, его гости. Мадам Гондла устроилась на стуле, ее длинные сильные пальцы лежали на чем-то, напоминающем клавиши маленького рояля. Над клавишами возвышалась вертикальная металлическая пластина, посреди которой ярким белым огнем горел ровный четырехугольник, похожий на экран синематографа, но тоже очень небольшой. Только всмотревшись, Виктор сообразил, что все это – единое целое, плоский металлический сундучок с откинутой крышкой и клавиатурой, как на «ремингтоне».

Сразу же стало легче. Все-таки не бомба!

– Это прибор, – не открываясь от экрана, быстро проговорила Гондла. – Очень важный и нужный. Но он не станет работать без ключевого слова.

– Mot de passe, – негромко проговорил Егор Егорович. – В общем, пароль. Виктор Ильич, Доминика ничего вам не говорила, не просила запомнить? Это должно быть одно слово, не слишком длинное.

Виктор не спешил с ответом. Вот и он понадобился! А что же всезнающий товарищ Ким?

Товарищ Ким тоже стоял у стола, но глядел не на экран, а на помятый листок бумаги, сразу же показавшийся знакомым. Батальонный зажмурил бесполезный правый глаз, всмотрелся – и чуть не рассмеялся. Письмо из Цветаевского музея! Мадмуазель Агата Рисурс! Кажется, они подумали об одном и том же.

– «В процессе многократного чаепития», – негромко проговорил он. Ценитель трубок услышал, кивнул:

– Да, я тоже думаю, что ключ в письме. Его, конечно, диктовал сам Игнатишин, слишком все логично.

– «Рисурс», – улыбнулся батальонный. – Более мощный, чем Волховская и Шатурская станции вместе взятые. «Рисурс» имеет имя – то ли Агата, то ли Агатка…

– Верно, – товарищ Ким положил письмо на стол, – Агартха. Пробуй, Лариса.

Теперь на экране смотрели все. Секунда, другая… Внезапно белый четырехугольник исчез, сменившись черными строчками текста.

– Оле! – выдохнула Гондла. – Товарищи, я вас всех люблю!..

– Вопрос номер два исчерпан, – невозмутимо кивнул товарищ Ким. – Вопросы? Предложения?

– Отправить Вырыпаева на Ваганьковское, – усмехнулась женщина. – Пока не поумнеет.

Руководитель отдела ЦК достал из кармана черную трубку, прикусил мундштук.

– Принимается. Но пойдете вы туда вместе.

Глава 9. Вольное небо

1

От фанеры несло сыростью и пороховой гарью. Леонид не удержался, тронул пальцем почерневший край пулевого отверстия, словно пытаясь убедиться в реальности происходящего. Пятнышко грязи на коже не давало обмануться. Нет, и это не сон.

Стены, обшитые некрашенной фанерой, тусклый свет ламп, укрытых железной сеткой, затхлый холодный дух мертвячины. Расстрельный подвал… Все, как в прошлый раз, только теперь он здесь совершенно один. Даже Смерть – и та не изволила прийти, задержалась где-то. Тишина казалась ощутимой и вязкой, в затылке и висках застучали уже привычные молоточки, во рту было сухо и горько.

– Эй! – не выдержал старший оперуполномоченный. – Есть кто? Сбегу ведь, ей-богу сбегу!..

Ответило эхо – вяло, неохотно. «Сбегу… бегу… гу-у-у…»

Тихо.

Седого археолога увели еще до рассвета, даже не дав попрощаться. Леонид успел только вынырнуть из сна, а дверь камеры уже хлопнула. На соседних нарах пусто, пальто исчезло. С вещами, значит… Бывший чекист встал, без всякой нужды обошел тесное узилище, поглядел на оконные решетки. Был человек – нет человека. Куда делся, не спросишь, а спросишь – не ответят. Губы сами собой шевельнулись, рождая негромкие слова.

– Господь пасет мя, и ничтоже мя лишит. На месте злачне, тамо всели мя, на воде покойне воспита мя…

Леонид уже понял – в Бога ему не уверовать, смертью доказано. Но Александр Александрович – совсем иное дело, так может, археолога и в этот раз защитит «хранительный» 22-й Псалом?

– Душу мою, обрати, настави мя на стези правды, имене ради Своего. Аще бо и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла…

Не дочитал, сел обратно на нары, вжал в голову в плечи. Нет, не заговорить Старуху! Можно только ждать, пропуская через душу бесполезные секунды и прислушиваясь к шагам в коридоре. За кем на этот раз? Не за ним ли?

Пришли около полудня. Когда открылась дверь, Леонид уже стоял. Куртку набросил, кепку сдвинул на ухо.

– Пантёлкин, на выход!..

Ступени под ногами, лестничные пролеты, серая краска стен. Второй этаж, первый. Ниже, ниже, ниже…

Подвал.

На этот их никто не встретил. Поначалу Леонид даже внимания не обратил, потом решил, что расстрельщики, службу забыв, заблудились где-то и сейчас нагонят, но когда конвоиры ушли, слова не сказав, наконец-то понял. Нет, не за смертью привели, не его пока черед.

«Кукушка лесовая нам годы говорит…»

Почему-то детство вспомнилось. Была у них дома рыжая кошка, великая мастерица мышей ловить. Сама старалась и котят тому же учила. Принесет мышь полузадушенную, перед малыми бросит. Играйте! Те и рады: лапками трогают, толкают, зубками покусывают. Мышка бежать пытается, но кошка-мамка начеку, когтями порядок восстанавливает.

«…А пуля роковая нам годы коротит…»

Подвал Леонид обошел, но только там, где светло. В черный коридор соваться не было охоты. Вспомнился тот, неизвестный, что из темноты его жизни учить пытался. «Впрочем, если передумаете, дайте знать». Видать, и вправду ждут, пока передумает.

Не дождутся!

Того, что на свету, увидел, вполне хватило. Плохо здесь службу несут! Грязно, неубрано – еще ладно, но под одной из ламп, где табурет колченогий скучал, нашел он револьверный шомпол. Присмотрелся – пятнышки масла увидел. Не иначе, какой-то охламон сборкой-разборкой занимался. Пострелял рабов божьих – и чистоту наводить принялся.

Раззявы!

Туда-сюда прошелся, скучно стало. Достал «бульдог», провернул барабан.

– Бах! Бах!..

Словами сказал, не стал на спусковой крючок давить. Подождал, что эхо ответит, спрятал ненужное оружие.

– Эй, народ! Попрятались?

«…Прятались… ятались… ались»

Тихо, пусто, одиноко… Строго по завету товарища Дзержинского. «Сам скажет. Так есть!»

* * *

Первочекист не признавал пыток. Молодые ребята, только на службу в ВЧК попав, сперва понять не могли. Как же так? Комиссия – Чрезвычайная и время, можно сказать, чрезвычайное, а контре арестованной по мордасам буржуйским дать не моги? Деникины да Красновы с нашими пленными церемоний, поди, не разводят!

Дзержинский настаивал, самым же упорным терпеливо разъяснял. Сильный, считал он, или молчать будет или солжет хитро, следствие в сторону уведет. Слабый же от страха не правду откроет, а повторит то, что палачу слышать угодно. Нет, пытать нельзя, надо оставить врага наедине с самим собой – в одиночке, в полной тишине, в полумраке. На день, на неделю, на месяц… Не выдержит человек, страхом и надеждой мучить себя станет. Вот тогда ему даже следователь лучшим другом покажется.

«Сам скажет. Так есть!»

Леонид невольно усмехнулся. Хорошо учил Феликс Дзержинский. Выучил! Летом 1918-го, когда Первочекист уже в Столицу подался, местные товарищи проведали про скорый приезд проверяющего с самого-самого верха. Обидно питерским стало. Колыбель Революции – и проверять? По приказу товарища Урицкого, главы ПетроЧК, взяли человечка прямо на вокзале и отправили туда, где полная тишина и полумрак. Пока в Столице спохватились, пока телеграммы слали, проверяющий во всем признался: и в шпионаже, и в спекуляции спиртом и даже в дружбе с самим Гришкой Распутиным, царицыным полюбовником.

Сильно гневался товарищ Дзержинский. А на что? Задержали гражданина ради обычной проверки, не били, не морили голодом. Сам все сказал!

Больше проверяющих из Столицы не слали, иначе ответили. 30 августа друг Есенина и Блюмкина Леонид Канегисер застрелил товарища Урицкого прямо на рабочем месте, в приемной Народного Комиссариата внутренних дел Петрокоммуны.

«Кукушка лесовая нам годы говорит, а пуля роковая нам годы коротит…»

Леонид прошелся вдоль избитых пулями фанерных щитов, толкнул ногой беззащитный табурет – и внезапно понял, что совершенно свободен. Не связан, не закован, при оружии и без конвоя. А что подвал маловат, так и мир божий не безразмерен. Ходи в полной воле от одной стены до другой. А не хочешь – не ходит, пляши или песни пой.

Свобода!

– Эх, яблочко да ананасное!

На земле лежит буржуй, кровища красная!

Проорал, эхо послушал, веселости собственной подивился. Револьвер-«бульдог» достал, руку вперед выбросил:

– Бах! Бах! Бах!..

– Ты бы, Ленечка, сперва патроны проверил!

На этот раз эхо ответило голосом Блюмкина.

* * *

– Я тебя предупредить хотел, но, знаешь, передумал. Взрослый человек, понимать должен.

Блюмочка, черный и кожаный, стоял как раз на границы тьмы и неверного желтого света. Руки по-наполеоновски – на груди, модная широкополая шляпа – на затылке.

– Патроны я проверил. Не холостые, Яша, не надейся.

Леонид неспешно прицелился. Не в самого Блюмкина – в его шляпу. Яков снисходительно фыркнул:

– Это ты – холостой, неженатый. А патроны – вареные. Знаешь этот способ? Там хитрость имеется, из кипятка надо сразу в холодную воду кинуть.

Щелчок, еще один, еще… Леонид опустил бесполезный «бульдог». Блюмочка покачал головой, неторопливо прошел к поверженному табурету. Поставил на место, пристроил на нем шляпу.

– Дурак ты, Лёнька! Тебе же «ствол» сунули, чтобы прикончить без всякой «попытки к бегству». Хоть во сне застрелят, хоть в клозете. Пальчики-то на железе твои, ничего доказывать не придется. Выкинь его к черту!

Пантёлкин взвесил в руке револьвер-предатель, но выбрасывать не стал, в карман спрятал.

– Тебе твой профессор привет передавал? Я вроде понятно расписался.

– Передавал, – улыбнулся Леонид, – подходи, ответ протелеграфирую.

Блюмочка пошевелил толстыми сильными пальцами, сжал кулак, но приближаться не стал, поостерегся.

– Ты его, Леня, не жалей. Вредный он тип – и хитрый. Мне-то его Агартха и без денег не нужна, и с деньгами признаться, не очень. Начальство интерес проявило, а этот, а лох ин коп[15], умник заартачился. Если там нет ничего, только старый монастырь, зачем скрывать? Начальство, оно, Леня, ждать не любит…

«Худой, уши слегка оттопырены, нос длинный, нижняя губа самая обычная, верхняя очень тонкая…» Уж не об Ивановиче ли, друге-приятеле спирита Мокиевского, речь? Леонид хотел переспросить, но прикусил язык. Яков опять болтает о постороннем, в сторону уводит. Сейчас задаст вопрос…

– Он, наверно, тебе нажаловаться успел. Спятили дураки-чекисты, мистикой восточной головы забивают. Знал бы ты, Леня, какие сейчас дела сейчас на этом Востоке намечаются! Был я в монастыре одном, Шекар-Гомп зовется, так там такое, что старушке Блаватской и не снилось… Ты, кстати, с Фейгой был знаком?

На этот раз лгать не пришлось. Леонид даже посочувствовал хитрому Блюмочке. Старался, бедняга, крутил, петли делал.

– Блаватскую звали вроде бы Еленой. А с Фейгами знакомств не имел, ни с одной.

Не выдержал Яков, вперед шагнул, ударил взглядом.

– Не врешь, вижу… Лёнька, Лёнька, нужный ты человек, прямо страшно за тебя становится. Тебя о чемоданчике с Кирочной спрашивали? Не отвечай, уже доложили. У меня бы лучше узнали, глядишь, и подсказал бы… Отдай бумаги Георгия! Не нужны они ему, Лёня, не помогут уже. Нет больше на свете Георгия Лафара, да покоится он с миром. А мне и тебе его наследство ой как пригодится.

… Белые губы сжаты, резкие морщины рассекли желтый восковой лоб, недвижные слепые глаза смотрят в вечность… Умом Леонид понимал, что Блюмкин прав. Георгия Лафара, их друга и наставника, больше нет. Но есть память о нем, есть долг…

– «Никому не отдавай бумаги, Лёнька. Пусть лучше сгниют, меньше зла на земле останется…»

Блюмкин удивленно дернул бровями, и Пантёлкин решил пояснить:

– Мне так Жора сказал, когда мы прощались. Эти дела, и «Американский портной», и твоя «Фиалка» – живым уже неинтересны. Они все мертвы – Володарский, Урицкий, Свердлов, Мирбах. Мертвы и те, кто их убивал. Кроме нас с тобой, Яша! Не торопи смерть, еще успеешь. Сам же говорил, что лучше в расстрельной камере…

– …Чем в гробу, – черные глаза блеснули. – Ну, вот ты и заговорил, Лёня! Приятно слышать. Только не прав ты, не все мертвы. Главных-то и не назвал. Один, правда, болен, зато второй здоровехонек – настолько, что очень многие хотят здоровье ему слегка убавить…

Намек был слишком ясен. Вождь умирал, Феликс Дзержинский следовать его примеру пока не собирался.

– Так что старые дела очень даже пригодятся. «Фиалка» – это имя, «Фейга» – если на идише. Фейга Хаимовна Каплан, понимаешь? А вся операция называлась не просто «Фиалка», а «Фиалка для Вождя».

Громкий шепот, казалось, разбудил спящую тьму. Черные тени надвинулись из коридора, обступили, дохнули кладбищенским холодом. Лицо Блюмкина – агента «Не-Мертвого» – побледнело, заострились черты, черным камнем подернулись зрачки.

– Вождь умирает и скоро умрет. Враги только ждут, что мы все передеремся. Слыхал стишок? «Бухарин, Троцкий, Зиновьев, Сталин, вали друг друга!» Не-е-ет, не дождутся, сволочи. Драки не будет, все уже сговорено, раз – и в дамки! Одно мешает, Лёня. Догадайся, что именно?

Старший уполномоченный с трудом выдержал Яшкин взгляд. Уж больно страшно смотрел «Не-Мертвый». Мельком подумалось, что летом 1918-го Блюмочка, прикончив Мирбаха, отправил под нож всю партии левых эсеров. Ему и двадцати-то не было! А на что замахнулся сейчас?

Ответил же Леонид спокойно, с усмешкой, чтобы Яков слабости не почувствовал.

– Тебя послушать, так товарищ Дзержинский всему помеха. Осенью 1918-го ваши его почти свалили, Петерс уже на хозяйстве устраивался. Не вышло – и сейчас не выйдет. Не схарчить вам Феликса. Подавитесь! Или тебе целиком ГПУ не по душе стало? Давно понял, что ты, Яша, провокатор, вот только для кого стараешься? Для беляков-эмигрантов ты все равно Симха-Янкель Гершев, хоть из кожи выпрыгни. Болтали, будто ты к Зиновию Пешкову, брату товарища Свердлова ездил, письма возил. На французов, значит, работаешь? На тех, кто Жору Лафара пытал? Кто же ты после этого, Блюмочка?

Думал, вспылит, заорет, но Яков только ухмыльнулся, зубами крепкими посветил.

– Повторяю вопрос, Леня. Что именно мешает? Не кто – что. Госполитуправление решило держать нейтралитет, не влезать в разборки. Феликс поддержит победителя и станет вторым человеком в стране. Неглупо, но Железный считает без хозяина. Новый Вождь власть возьмет только с согласия Цветочного отдела ЦК. Слыхал о таком? Официально он называется вроде бы Третьим, и главным там какой-то Лунин. Они все станут решать, а Феликс промолчит, смирится. Нужен другой на ГПУ, порешительней и порукастей. Теперь сообразил?

Блюмкин уже не шептал, рубил в полный голос. Испуганное эхо неуверенно поддакивало. «Сообразил… образил… зил…» Леонид понял, что после такого разговора выжить почти невозможно, но ничуть не огорчился. Он и так в расстрельном подвале.

Зато ясности прибавилось. «Бухарин, Троцкий, Зиновьев, Сталин, вали друг друга!» Блюмочка хочет оседлать ГПУ и сразиться с таинственным Цветочным отделом.

2

Про Цветочный отдел ЦК, иногда называемый Третьим, а в последнее время просто Отделом, Леониду рассказали летом 1920-го, когда молодой чекист вернулся с фронта. Чрезвычайная Комиссия – вроде горной речки, течет быстро и русло постоянно меняет. Многое теперь стало иным, непривычным, поэтому старший оперуполномоченный внимательно смотрел и слушал, пытаясь наверстать и попасть в струю. Это оказалось непросто. Народ в Питерской ЧК был в основном новый, из недавних наборов. Знали немного и еще меньше стремились откровенничать. Но Леониду повезло – из Столицы приехал старый, еще с декабря 1917-го знакомец, он и поделился новостями. О Цветочном отделе говорил с усмешкой, назвав явлением в некотором роде метафизическом. То ли он есть, то ли сказка все это.

Может, и вправду – сказка?

…Года за три до начала Империалистической войны Вождь в очередной раз направился на Капри, в шахматы с друзьями поиграть. Ехал через Неаполь, не спешил, достопримечательностями любовался. Местные итальянские эсдеки рады были гостя встретить. Все показали Вождю – и гору Везувий, и шумный порт, и старинный кафедральный собор, в котором каждый год кровь святого Януария вскипает. Но самое интересное в славном городе Неаполе не соборы и не древние руины, а знаменитая Каморра, местная мафия. Соборы во многих городах стоят, а такую мафию только на Сицилии найти можно и еще, говорят, в дикой Калабрии.

Гость очень удивился. Каморра? Архизабавнейшее название! А как у этих мафиози с демократическим централизмом? На каких началах организацию строят?

Любопытство Вождя местные чичероне вполне удовлетворили, благо многие состояли не только в социал-демократах. Гость задумался, даже в блокноте что-то набросал, а после задал простой и очевидный вопрос: милостью которого из местных святых Каморра до сих пор не развалилась?

Мафия и социал-демократическая партия между собой немалое сходство имеют. Власть пирамидой построена. На местах – вожди («каппо», если по-итальянски), над ними главный вождь – «каппо ди тутти каппи». Местные вожди своих подчиненных тиранят, а главный вождь – их самих. Но дальше начинаются различия. Партия живет по закону обезьяньей стаи. Главного вождя сами «каппо» между собой выбирают, драки на съездах и пленумах устраивают. Самый сильный всех побеждает и правит. В Каморре такого нет. Там все по-людски: старый вождь перед смертью назначает преемника, и «каппо» с этим соглашаются, перстень в знак верности лобызают.

Не поверил Вождь, усомнился. С какой такой радости зубастое и клыкастое зверье добровольно присягать станет? У каждого за спиной целая армия, каждый в крови по темечко. Перстень целуют и верно служить обещают? Байки! «Пиноккио» сочинения мелкобуржуазного ревизиониста Карла Коллоди!..

Вождю объяснили и это. На зубастых и клыкастых управа имеется. Главный «каппо» держит при себе отряд отборных головорезов. Из кого собран, где размещен, никому не ведомо. Задача же у головорезов одна – контролировать точное исполнение приказов. Жизнь у ослушников выходит короткая, а смерть медленная. Этот отряд и передает власть преемнику, волю умершего выполняя. Сил у местных «каппо» хватает, но головорезы неуловимы, они нигде и везде. Тем и стоит неаполитанская Каморра.

Поблагодарил гость любезных чичероне и уехал на Капри в шахматы играть. Но историю эту крепко запомнил.

На том сказка кончилась, и началась сугубая реальность. Летом 1917-го, когда создавался аппарат ЦК, Вождь поручил это важное дело пробивному «каппо» из Екатеринбурга Якову Свердлову. Но и сам руку приложил, не поленился. Велено было товарищу Свердлову вписать в структуру Центрального Комитета некий Третий отдел. Возглавил его никому не известный работник из числа недавно вернувшихся в Россию эмигрантов. Ни имени, ни фамилии – сплошной псевдоним, а не личность. Свердлов, прочие «цекисты», равно как делегаты съезда, с этим не спорили. Вождю виднее, чему именно в ЦК быть.

Какими делами занимался новый отдел, никто точно сказать не мог. Поговаривали, будто именно его работники вывезли Вождя из Петрограда в июле, когда за большевиками началась охота, а позже, в октябре, обратно в Питер доставили. Про март 1918-го, когда в новую Столицу переезжать пришлось, знали несколько больше. Красный Петроград покидали в спешке и тайно. Не столько из-за наступающих немцев, сколько из-за взбунтовавшейся матросской братвы, не желавшей выпускать живыми «комиссаров». Тогда-то Третий отдел и переменил имя. К платформе Цветочной были поданы поезда для эвакуации правительства и партийной верхушки. Так и родилось: «Цветочный отдел», вроде как почетное революционное наименование.

Отделом занимался лично Вождь, никого к нему не подпуская. «Каппо» Свердлов, не будучи с этим согласен, решил вынести вопрос на партийный съезд, но не успел – скончался ко всеобщему горю как раз накануне открытия. Отдел же никуда не делся, только стал еще незаметнее. В официально утвержденной структуре ЦК не числился, руководителя никто не назначал и отчетов не требовал. Умные люди предпочитали Отдел в упор не видеть, мудрые же старались держаться как можно дальше. Однако теперь, когда «каппо ди тутти каппи» умирал и приближался час Красных Скорпионов, от секретного Отдела начало зависеть слишком многое. Успел ли отдать приказ внезапно заболевший Вождь, а если успел, то какой? Что будет дальше?

КТО дальше?

* * *

– …Заходи!

Коридорный-«два сбоку» равнодушно кивнул на отпертую дверь. Пантёлкин переступил порог знакомой камеры и сразу же почувствовал перемену. Пахло грязными тряпками. Тюремные запахи и без того лишены изыска, но этот был настолько резким, что Леонид едва удержался от кашля. Правые нижние нары пусты, верхние тоже, и на левых верхних никого. Что за притча? Старший оперуполномоченный на всякий случай поглядел под ноги. Может, кто на полотенце расщедрился?

Нет полотенца.

– Выпустите!!!

Леонид запоздало выругал себя за то, что не удосужился сразу же взглянуть направо, на свои собственные нары. Именно там, на его законном месте, черной неровной грудой было свалено искомое тряпье.

– Выпустите!.. Не могу, не могу, душно!..

Тряпье не желало лежать спокойно – дергалось, подпрыгивало, пыталось слиться в огромный черный ком. Пантёлкин, отступив к стене, сунул руку в карман куртки, где прятался «бульдог»-предатель.

– Слышите?! Душно, не могу дышать, не могу-у-у-у!..

Пахнущий гнилью ком внезапно распрямился, выгнулся дугой и с диким воем бросился вперед.

– Выпустите-е-е-е!..

Пантёлкин спрятал револьвер обратно в карман. Тряпье лежало теперь у него под ногами, слегка подрагивая и громко икая. Ничего, оклемается! Бил он не в висок, а по плечу, в крайнем случае, кость пару вечеров поболит.

Леонид перешагнул через безопасную отныне кучу и присел на отвоеванные нары.

– Пустите-е-е! Не могу в тюрьме, не могу, давит, душно…

Убедившись, что все живы-здоровы, Леонид сбросил куртку, положил кепку вместо несуществующей подушки…

– А-а-а-а-а-а!..

Черная куча взметнулась, смерчем упала сверху…

– А-ай-й-й!

На этот раз он ударил от души. Смерч сложился обратно в кучу и рухнул прямо на грязный цементный пол. Амба! Удовлетворенный результатом, Пантёлкин прилег на нары, забросил руки за голову и прикрыл глаза.

«Эх, яблочко, на вкус приятное! Наш Фартовый попал в непонятное».

С Блюмочкой расстались почти друзьями. Напоследок Яша расщедрился, выдал три пачки «Иры» и даже новую зажигалку. Улыбался, зубы белые скалил, пытался шутить. Это странное добродушие испугало сильнее, чем все угрозы. Ни про папки, ни про таинственный Отдел больше не было сказано ни слова.

Чего хотел Блюмкин, зачем приходил? Документы Лафара спрятаны так, что без самого Пантёлкина не найти. Место Жора подсказал в их самую последнюю встречу. Где прячут лист? Ясное дело, в куче листьев. Мудрость эту Жора не сам придумал, у какого-то англичанина прочитал…

– Встать!.. Пантёлкин, встать! Днем лежать не положено!..

Голос был знакомый. Коридорный-«два сбоку», давненько не виделись. Когда только успел камеру открыть?

– А психов подсаживать положено?

Вставать Леонид не стал, только глаза открыл.

– Не положено! – деревянным голосом повторил «два сбоку», то ли соглашаясь, то ли просто службы ради, и захлопнул дверь.

– Я же им все сказал! Все! Почему меня не выпускают? Почему?!

Куча тряпья опять заговорила.

– Они не могли солгать. Поклялись… Я сам подсказал слова клятвы, они повторили! Если эти лжецы не отпустят меня, они будут прокляты, погибнут сами, погубят близких…

То, что казалось грудой тряпок, теперь сидело на полу, медленно приобретая сходство с человеком. Не слишком полное, конечно. От дорогого когда-то костюма уцелели лишь лохмотья, из драной брючины торчала разбитое, в запекшейся крови, колено, воротник пиджака оторван, рубашка исчезла. Зато, в нарушение всех тюремных правил, уцелел галстук, длинный и тонкий, словно удавка. На лицо можно было не смотреть, вместо него – пятно окровавленной грязи, на котором горячим безумием светились глаза.

– Они поклялись – и я сказал, я открыл им истину. Трон Блюстителя Мира, владыка Агартхи Недоступной вознесен над миллионами воплощенных божеств, святых пандит. Его дворец находится в центре кольца из дворцов гуру, повелевающих всеми видимыми и невидимыми силами на земле, на небесах и в аду… Жизнь и смерть человека – всецело в их власти. Если даже свихнувшееся человечество развяжет против подземных жителей войну, те могут с легкостью взорвать земную кору, обратив планету в пустыню. Погибнет все! Они в силах осушить моря, затопить сушу и воздвигнуть горы среди песков пустыни…

Леонид понял, что заснуть не удастся, заставить безумца замолчать – тоже. Оставалось выслушать.

– По велению гуру вырастают деревья, травы и кустарники, люди дряхлые и больные становятся молодыми и крепкими, мертвецы встают со смертного одра. В неведомых нам колесницах носятся подземные жители по узким расщелинам внутри планеты. Это не ложь!.. Несколько брахманов из Индии и тибетских далай-лам совершили труднейшие восхождения на горные вершины. Они встречали в местах, где никогда прежде не ступала нога человека, наскальные надписи, следы людей и колес…

– В общем, ты их сдал, – не выдержал Пантёлкин. – Вместе со всеми колесницами и брахманами. Сделал дело – отдыхай, шуметь только не надо.

Из безумных глаз плеснула боль.

– Тюрьма… Я не могу жить в тюрьме, не могу переносить неволю. Они обещали, поклялись, клятва убьет их, если будет нарушена.

Беседовать с сумасшедшим не имело смысла, но Леонид все же попытался объяснить.

– Везде свои законы. Здесь порядок такой: ты умираешь сегодня, а я завтра. Они из тебя всё вытрясли, значит, до завтра дотянут. А что будет потом, всем известно. Ты что, вечно жить решил?

Разбитый рот оскалился.

– Там – смог бы! В Недоступном царстве позволено жить даже таким грешникам, как мы. Жить везде – в воде, в воздушном эфире, в земной толще. И мертвые там не одиноки. Я говорил со старейшим гуру – с тем, кто опекает усопших. Этот гуру никогда не обнажает лица, ведь вместо головы у него череп, на котором только и живого – глаза и язык. Я присутствовал при таинстве, меня допустили… Он, старейший, подходит к гробу, простирает руки, и на крышке появляются языки пламени. Да, я все видел, я был там!.. Пламя вспыхивает ярче, огонь бежит по стенам, потом затухает и сплетается в узоры букв алфавита «ватаннан», языка этого мира. Из гроба начинают подниматься струи синего света. Это мысли мертвых, их желания, тревоги и надежды. Огненные буквы на стенах пишут веления и пожелания божества…

Старший оперуполномоченный прикинул, что самое время лупить кулаком по несуществующему столу. «Адреса, пароли, явки! По делу говори, хватит сказки рассказывать!» Терпеливый, видать, был у психа «следак».

– Блюститель Мира слушает советы умерших и постигает мысли тех, кто оказывает влияние на судьбы человечества – царей, королей, ханов, полководцев, первосвященников, ученых. Он узнает все их помыслы. Если те угодны божеству, Блюститель тайно поможет их осуществлению, если нет – помешает. Эту власть дает тайное знание – «Ом»…

– Хватит! – как можно мягче попросил Леонид. – Ты и так все знаешь, а мне твои гуру совершенно ни к чему.

К его удивлению, безумец послушался. Тяжело вздохнув, встал, добрел до нар, но садиться не стал.

Обернулся.

– Артоболевский им ничего не сказал про Агартху. Его напрасно били, этот непосвященный видел только краешек, он лишь постоял у входа. Нужные ворота в монастыре отыскать просто – они единственные в копоти, черные от сажи. Но зайти в них сможет не каждый. Я указал способ, и мне обещали жизнь. Они дали слово, они поклялись!

Леонид почему-то ничуть не удивился. «Спятили дураки-чекисты, мистикой восточной головы забивают». Это ты, Блюмочка, верно подметил.

– Ивановича-то как полностью кличут? – поинтересовался он самым светским тоном. – Такой худой, уши слегка оттопырены, нос длинный, верхняя очень губа тонкая. Он что, тоже клялся?

– Клялся! – голос безумца загустел угрозой. – Его имя – Глеб. Блюститель мира слышал наши слова и знает, кто их произнес!..

Леонида так и подмывало спросить, слышал ли их иной Блюститель – Феликс Дзержинский. Первочекист ни в бога, ни в черта не верил, мистику же откровенно презирал. А вот тот, что с длинным носом и тонкой верхней губой…

Глеб Иванович Бокий, он же «Кузьма», он же «Максим Иванович» или просто «Иванович», член коллегии ГПУ, глава Специального отдела. Леонид свел с ним знакомство еще с 1918-го, когда обладатель длинного носа был назначен председателем ЧК Союза коммун Северной области. Теперь Бокий служил в Столице, и его «специальное» ведомство пользовалось в узких кругах не меньшей славой, чем Цветочный отдел ЦК. Официально «специалисты» занимались шифрами, но, судя по всему, не только ими. «Знал бы ты, Леня, какие сейчас дела сейчас на этом Востоке намечаются!» Блюмочка мистикой никогда не увлекался, но на «дела» имел тонкое чутье. Вот, значит, для кого старается Яшка!

Все стало на свои места, словно детские кубики с веселым рисунком. Глеб Бокий думает занять место Первочекиста. Не только ради себя самого – и он, и вездесущий Черный Яша давно идут одной тропой с Красным Львом Революции. В 1918-м глава Реввоенсовета спас нагрешившего Блюмочку, отправил на фронт, орденом оделил. Именно он посылал «Не-Мертвого» в деникинский тыл и далекую Персию. А Глеб Бокий смертно поссорился с питерским вождем Зиновьевым и, говорят, не слишком ладит с Генеральным.

Вот и расклад будущей битвы Красных Скорпионов. Троцкий и Бокий – РККА и ГПУ в единой связке. Кто устоит, кто сможет помешать? Цветочный отдел? Едва ли. Излишне осторожный Первочекист? И на него найдется управа. «Никому не отдавай бумаги, Лёнька. Пусть лучше сгниют, меньше зла на земле останется…» – велел на прощанье Жора Лафар. Бумаги не сгнили, и зло никуда не делось.

* * *

К первой самостоятельной операции Пантёлкина начали готовить в марте 1918-го, наскоро и в очень большой спешке. Задание не казалось сложным: попасть в немецкий концентрак, найти нужного человечка – и вместе с ним вернуться. Линии фронта, считай, уже не существовало, а местное подполье само рвалось помочь. Но все-таки задание было первым, и перед отправкой с молодым чекистом переговорил лично Феликс Дзержинский. Тогда и запомнил Леонид простую оперативную мудрость: самое трудное в любой операции – отход. Первочекист даже процитировал пословицу на непонятном иностранном языке, а после перевел: «Сделать все белым, как снег». Что за собой заметать надобно, Пантёлкин и сам понимал, но мудрость заключалась не в этом. Зачем снегу быть белым? А затем, пояснил Дзержинский, чтобы на нем четкие следы оставить. Но не свои, а именно те, что для дела требуются, чужие и ложные. А еще лучше – настоящие, но тоже чужие.

Понимали эту мудрость далеко не все, что Пантёлкин чуть не испытал на собственной шкуре. С «Американским портным» разобрались красиво и четко. Завербованный шофер остановил машину в безлюдном месте, где поджидали Леонид с напарником. Стреляли, стоя спиной к закатному солнцу, что после очень пригодилось, когда напарника все-таки потащили на очную ставку. Повезло! Так и не смогли опознать парня – ни шофер, ни две дамочки, решившие в тот вечер прокатиться в одном авто со шпионом. Снег остался белым, но несколько дней спустя Леонид сообразил, что ходит под топором. Питерский пролетариат, распаленный передовицами газет, жаждал мести, требуя от ВЧК головы убийцы. А такового не было, не озаботились по горячке и отсутствию опыта. И вот на многотысячном митинге сам товарищ Луначарский привселюдно объявил, что искомый злодей – простой рабочий-печатник, сбитый с толку эсеровской пропагандой. Продолжения Пантёлкин ждать не стал и в тот же день уехал на фронт. «Сбитого с толку» нашли только в 1922-м, на процессе над партией эсеров, назвав первую попавшуюся фамилию.

Опыт был учтен. Пантёлкин не открывал папку с надписью «Фиалка», но слухами земля полнится. Изверги и злодеи, посмевшие поднять руку на любимого Вождя, заехавшего без охраны на завод Михельсона, сработали чисто и умело. Не убили, но кто сказал, что собирались именно убивать? Зато никто из группы не был арестован, а набежавшему сознательному пролетариату аккуратно сдали двоих: случайного прохожего, которого за неимением улик пришлось расстрелять на следующий день, и, конечно, Фиалку. Полуслепая Фейга Каплан не была способна увидеть даже мушку на стволе пистолета, если бы таковой у нее имелся, но не тем оказалась интересна. Почти сразу же она начала давать показания, причем такие, что почуявший запах паленого всесильный Свердлов приказал следствие немедленно прекратить. Говорливую Фейгу поспешно расстреляли, спалив труп в железной бочке. Следы на белом снегу остались непрочитанными, однако теперь никто даже не пытался отрешить Первочекиста от должности и контролировать работу ВЧК.

Фиалку готовили долго и тщательно, о чем и свидетельствовали документы в папке желтого картона с белой наклейкой. Сейчас, весной 1923-го, когда умирающий Вождь был фактически обожествлен, эти бумаги стали бы смертным приговором Феликсу Дзержинскому. Блюмкин рассчитал все точно.

Старший оперуполномоченный Леонид Пантёлкин не сочувствовал никому из Скорпионов. Все одинаково хороши, всем чужая шейка – копейка. Но пока бумаги Лафара оставались под спудом, в надежном месте, он, бывший налетчик Фартовый, даже в камере смертников мог рассчитывать на то, что умрет только завтра. Невеликая радость, но у других и такой не осталось.

«Кукушка лесовая нам годы говорит, а пуля роковая нам годы коротит…»

3

…Под утро он снова бежал по гремящей железной крыше, под ухом жужжали пули, а глаза светило беспощадно яркое Последнее Солнце. Воздух стал вязким и горьким, каждый его глоток отзывался резкой болью, а край, за которым кончался мир, был уже совсем рядом. Раскаленные от летней жары ржавые металлические листы обрывались неровным клубящимся туманом. Тогу богу – ни дна, ни покрышки. Жизнь завершалась, подходя к своему давно понятному финалу. Лесовая кукушка постаралась от души, подарив лишние годы. Старший уполномоченный Леонид Пантёлкин не погиб в полузабытом уже 1918-м, выполняя первое задание Дзержинского, уцелел на фронте, расплатился чужой головой за страшную судьбу налетчика Фартового, отошел невредимым от затянутой фанерой расстрельной стенки. Он дожил до своего Завтра, но только для того, чтобы вновь ощутить под подметками неверное железо и увидеть впереди Смерть-Ничто. Пусть даже пуля роковая прожужжит мимо, все равно не уйти. Безвидная бездна пересекает путь, свернуть некуда, и он может только бежать, бежать, бежать…

* * *

– На-а прогулку-у!

Коридорный-«два сбоку» из очередной смены попался особенно голосистый. Рявкнул так, что ушам больно стало. И голос, и молодая румяная морда были незнакомые, и Леонид в очередной раз удивился. Странные все же порядки на этой киче! Чуть ни каждый день охрану тасуют, и лица все время новые. Шмон в камере не проводят, «бульдог» в карман суют, прогулки прямо на крыше затеяли.

– Шевелись, шевелись!..

Куртка на плечи, кепка набок. Готов! Новый сосед оказался не столь проворен, только и сподобился пригретое место от нар оторвать. С кряхтеньем встал, принялся зачем-то поправлять галстук…

– Пошел!

Полночи Леонид не спал, за психом приглядывал. Вдруг опять наброситься, галстуком-удавкой душить станет? Пронесло – затих ненормальный, только стонал, не переставая. Так под стоны Пантёлкин и задремал. Потому, видать, и снилась всякая дрянь: крышка, гремящая железо, серый туман впереди. Тогу богу… Блюмочка рассказывал, что в школе, в своей одесской Талмуд-торе, никак понять не мог, что значит «пусто-пустынно»? Так в жизни не бывает, даже в порожнем молочном бидоне хоть малый остаток, но имеется. И тогда наставник Менделе-Мойхер-Сфорим посоветовал вглядеться в глаза безумца. Таковых на Молдаванке хватало с избытком. Возле самой школы по улице шатался голый Йоська Шлемазл, за углом из окна выглядывала вечно хихикающая Рива Холомойед, но маленький Яша так и не решился последовать совету мудрого учителя.

– Быстрей, быстрей! Шевели ногами!..

Лестница, привычные ступени… Леонид вдруг понял, что за последние дни совершенно разучился беспокоиться. Близкая, уже привычная смерть заставила принимать происходящее, как единственно возможную данность. У солдата в бою две задачи: приказ выполнить и самому уцелеть. Все приказы старший уполномоченный исполнил до точки, второе же от него никак не зависело. Так чего волноваться?

Ступени, ступени, ступени, снова площадка. Сзади постанывал псих, то и дело понукаемый конвоиром, и Леонид нетерпеливо ждал, когда, наконец, сможет увидеть небо – настоящее, не то, что в его страшном сне. Очень хотелось, чтобы сегодня не было туч. В конце марта такое случается редко, на Пантёлкин все же надеялся. Загадал даже: солнце увидит – все в порядке будет. В каком именно, не важно.

Будет!

* * *

– Леонид Семенович! Обычно говорят: сколько лет!..

Вот и небо, вот и солнце. И Александр Александрович Артоболевский – живой и неунывающий, хоть и побитый крепко. Губы в запекшейся крови пытаются улыбаться.

– Правильно говорят! – выдохнул Леонид. – Здесь день, считай, за год идет. Ну, со свиданьицем!..

Охрана, двое серошинельных с зелеными петлицами, мешать, как и прежде, не стала, отошла в уголок под железный навес. Пантёлкин поглядел вверх, в чистое весеннее небо, руки в стороны раскинул, хотел заорать во все горло… Сдержался. И так на душе оркестр играет.

– А мне про вас, Леонид Семенович, страхи всякие рассказывали. Мол, упрямились вы и за то вновь в подвал угодили. Тот самый, черный который, со мной беседы вел. Правда, на этот раз сей гражданин не рукоприкладствовал и даже не настаивал сильно.

Старший оперуполномоченный хотел пояснить, что к чему, но его опередили.

– Але… Александр Александрович! Батенька!.. Они, они!..

Псих был уже здесь, подбежал, протянул худые руки, пальцы грязные растопырил. То ли обнять захотел, то ли за горло ухватить.

– Они меня обманули, обманули! Не верьте им, Александр Александрович!..

Леонид вовремя выставил руку, поймал психа на кулак, толкнул несильно. Тот намек понял, попятился, взглянул испуганно.

– Александр Александрович! Осторожно! Это бандит, душегуб! Меня к бандиту подсадили…

– Эй, не орать! – лениво откликнулся один из серошинельных конвоиров. Ненормальный вздрогнул и поспешил отойти подальше.

– Довели беднягу, – археолог покачал головой. – Хоть и жалеть его как-то не с руки. Знаете, кто это? Мокиевский – тот самый, которого Иванович нахваливал.

Леонид чуть не присвистнул. Нострадамус! Друг-приятель самого товарища Бокия!..

– Кажется, они со своим учеником слегка не поладили.

Псих услышал. Шагнул вперед, дернул себя за галстук-удавку.

– Да! Я им все сказал об Агартхе! Все!.. И про закопченные ворота в монастыре тоже. Пусть! В Недоступном царстве побывали уже тысячи, но не все смогли вернуться. Вы же сам стояли у входа, вы все видели…

Археолог досадливо поморщился, кивнул в сторону.

– Давайте отойдем, Леонид Семенович. Сей господин бывает очень шумным.

– …Я их заставил поклясться, да! Глеб повторил слова священного обещания Цзюпаня, если он солжет, если не отпустит нас…

Не договорил, зашелся к кашле. Артоболевский невесело вздохнул:

– Страшно, когда человек верит в собственную выдумку. Наверняка и вам успел наплести с три короба.

Леонид смотрел в небо и улыбался. Менее всего хотелось думать о какой-то дурацкой Агартхе. Как он загадал, так и сбылось. Солнце! Значит, все будет в порядке?

– Наплел, Александр Александрович, не без этого. Пламя у него вспыхивает, огонь вприпрыжку бежит по стенам, сплетается в узоры какого там алфавита…

– …«Ватаннан». Это Елена Блаватская, шкодная старушка, выдумала – взяла первое попавшееся восточное слово. Между прочим, оно означает «родина», но в каком-то там падеже. Песня на Кавказе есть: «Ватаннан туштын тиар тиарай, биз сани ағаннан хабар билманых…». «Ходишь ты, несчастный, забыв и родину, и свой язык…» Ерунда все это! Видел я закопченные ворота. Реликвия, очень древняя, настоятель рассказывал, что их привезли из знаменитого тибетского Шекар-Гомпа. Теперь по милости этого истерика в монастыре все разгромят, разграбят, разберут на сувениры. Хорошо хоть до Шамбалы мало кто доберется. Там археолог нужен, а не свихнувшийся мистик. Я вам уже рассказывал – памятник сохранности уникальной, один из центров распространения калачакры на Тибере. Но идти надо через горы, очень далеко и не слишком безопасно. А еще есть Пачанг с его потрясающей библиотекой. Кстати, местные очень удивляются, откуда у нас, европейцев, столь дикие представления о Востоке. Подземные царства, владыки, блюстители…

Леонид слушал, не спорил, вдыхал звенящий весенний воздух. Какая, собственно, разница, сидит где-то под землей унылый и мрачный Блюститель, свихнувшийся от разговоров с неупокоенными мертвяками? Тайн вполне хватало и в этом мире. То, что лежало в папках Жоры Лафара, куда страшнее всякого подземного царства, а странный чемоданчик с Кирочной – намного интереснее. А еще лучше – чтобы ни тайн, ни ужасов. Много ли живому человеку требуется? Воздухом свежим подышать, на солнце взглянуть…

– Знак! Знак!.. Знамение! Меня слышат, слышат!..

На этот раз вопль психа Мокиевского звучал победной трубой. Длинная худая рука указывала прямо в небо, в солнечный зенит.

– Блюститель Мира! Приди, приди!.. Ай!..

Один из конвоиров, потеряв терпение, слегка пнул крикуна сапогом. Мокиевский упал на четвереньки, приложился подбородком к грязному металлу крыши, но и не думал смиряться:

– К тебе взываю, Блюститель Недоступной! Ом! Ом! Ай-й-й!..

Теперь в дело пошел приклад. Удар под ребра принудил Нострадамуса к молчанию, но жест руки вновь красноречиво указал на небо.

– Между прочим, там и вправду что-то летит, – щурясь от яркого солнца, констатировал археолог. – Похоже на аэростат.

– Да что вы, граждане, паникуете! – возмутился серошинельный. – Все в порядке. Это летательный аппарат, по-научному если, дирижабль. Вчера в «Правде» писали: состоится показательный полет первенца советского, значит, дирижаблестроения, чтобы вся Столица увидела и порадовалась. Называется аппарат «Красная звезда», если кому интересно.

– Ом! – вновь возопил Мокиевский. – Сокровище в сердцевине лотоса!..

Конвоир вновь поднял винтовку, нацелился прикладом, но бить не стал. Пожалел, видать.

– А еще образованный человек! – укоризненно молвил он, закидывая оружие на плечо. – Дирижаблей, значит, боится. Интелихенция!..

Леонид тем временем смотрел в небо. Яркое весеннее солнце мешало, приходилось прикрываться ладонью, чтобы разглядеть небольшую серебристую капельку, парящую прямо в зените. Привязные аэростаты на фронте приходилось видеть, и не раз, но свободный полет Пантёлкин наблюдал впервые. Издалека дирижабль казался беззащитным, игрушечным. Подует ветер – и лови капельку над Атлантическим океаном!

Душу царапнуло, словно волчьим когтем. Там, наверху – свобода. Вольные люди в вольном небе.

– А дирижаблей-то два, – негромко проговорил Артоболевский. – Чуть правее, Леонид Семенович. Солнце, конечно, мешает…

Старший уполномоченный последовал совету и согласно кивнул. Два! Еще одна серебристая капелька, правее и выше. Интересно, писала ли об этом всезнающая «Правда»?

– Такой бы в Туркестан! – археолог улыбнулся черными разбитыми губами. – Расстояния там – не нашим чета. Подняться над Памиром, над Тянь-Шанем… Немецкие «Цепеллины» в последнюю войну имели потолок до семи километров и летали через Северное море до Лондона и обратно. Если постараться, этак до самой Лхасы добраться можно. Конечно, нужен водород, эллинги, мастерские. Когда все это будет? Но помечтать-то можно?

Серебристые капли стали заметно больше. Один из дирижаблей неспешно плыл над Столицей, следуя строго на юг, но второй – тот, что слева, явно поворачивал. Острый нос смотрел прямо в сторону тюремной крыши.

– Над нами пройдет, – рассудил любопытствующий конвоир, глядя в небо. – Полчаса у нас еще есть, так что понаблюдаем, граждане. Товарищ Антипов, слазь с лавки, присоединяйся!..

Серошинельный Антипов, куривший вторую папиросу подряд, только махнул рукой. Ему было и так хорошо.

Дирижабль приближался. Уже можно было рассмотреть сверкающие белым металлом рули, подвешенную на стальных тросах гондолу, яркие красные литеры на серой ткани оболочки и даже услышать негромкий шум работающих двигателей. Аппарат шел под небольшим углом, что мешало прочитать всю надпись, но Леониду почудилась, что первая буква «Л».

– Это не «Красная звезда», – проговорил незнакомый голос под самым ухом.

От неожиданности Пантёлкин вздрогнул. Чудеса продолжались. Псих Мокиевский стоял рядом, скрестив руки на груди, и улыбался. Безумие исчезло, светлые глаза смотрели остро и зло.

– Помянутый вами аппарат – старье, «француз», оставшийся еще с войны. А это что-то новенькое. Кстати, граждане, советовал бы сложить оружие и не делать резких движений.

Последнее относилось к конвоирам. Они тоже что-то почуяли. Безразличный ко всему Антипов уже очнулся и стоял с винтовкой наготове, знаток же современной технике недоуменно крутил головой, не сводя глаз с воздушного гостя.

Аппарат был уже совсем рядом, в нескольких десятках метров. Шум моторов усилился, дирижабль сбавил скорость и начала разворачиваться. Сухо ударил винтовочный выстрел, за ним другой, третий. Стреляли снизу, вероятно, с тюремного двора или с вышек охраны, пытаясь отогнать бесцеремонного пришельца. Аппарат вздрогнул и на мгновенье завис в теплом весеннем воздухе.

– «Линейный № 1» – негромко прочитал Артоболевский открывшуюся надпись на серой оболочке.

И в то же мгновенье ударили пулеметные очереди.

Вначале Леониду показалось, что огонь открыла тюремная охрана, но в следующий миг он заметил яркие огоньки, вспыхивающие в иллюминаторах гондолы. Мелькнуло и пропало что-то темное, устремившееся вниз, к невидимому с крыши двору. Пантёлкин вспомнил мудреное слово «балласт», но фронтовой опыт не дал обмануться.

– Уши закройте! – рявкнул он, поспешив первым выполнить собственную команду.

Здание вздрогнуло, тугая гремящая волна ударила по вискам. Зазвенели разбитые стекла, неуверенно завыла сирена. Новый взрыв, еще сильнее первого, заставил ее замолчать. Дирижабль неспешно приближался к отгороженной щитами крыше.

– Ах ты, контра!

Серошинельный Антипов попытался прицелиться, но третья очередь прогремела пулями по железу. Конвоир дернулся, разжал руки… Человек упал беззвучно. Винтовка негромко ударилась о металл.

– Бросай оружие! – грозно прокричали небеса.

– Ом! – удовлетворенно выдохнул в ответ Нострадамус Мокиевский. – Я же их предупреждал!

Леонид поманил рукой археолога, и они отошли подальше, под железный козырек. К ним поспешил присоединиться уцелевший конвоир, уже без винтовки. Мокиевский остался стоять посреди площадки. Худые руки взметнулись к небу, гримасой подернулось лицо:

– Агартха-а-а!..

Дирижабль, ревя моторами, завис над крышей. Из открытой двери гондолы упала веревочная лестница с блестящими металлическими ступеньками. За нею последовали два толстых каната.

– Блюститель прибыл, – хмыкнул Леонид, нащупывая в кармане рукоять бесполезного «бульдога». – Прямо-таки фильма американская. Может, вам, Александр Александрович, отсюда убраться, пока еще не поздно? Как думаете?

– Не вижу разницы, – негромко ответил седой.

По лестнице уже спускался первый человек в незнакомом серебристом комбинезоне и летном шлеме. Еще двое, такие же серебристые, скользнули вниз, держась за канаты. Тот, кто спускался по лестнице, быстро огляделся и спрыгнул на гремящее железо.

– Я здесь! Здесь! – Мокиевский рванулся к нему, задел носком ботинка о край листа, покачнулся, едва устоял на ногах.

– Здесь!!!

Громко и резко ударил выстрел. Нострадамус дернулся, взмахнул руками… Черная куча тряпья беззвучно рухнула на грязное железо. Серебристый подошел ближе, поднял руку с маузером «номер два»…

– Б-бах!

Бесформенная куча дернулась и затихла. Еще один выстрел – один из серебристых всадил пулю в недвижное тело Антипова. Все трое переглянулись и неспешно направились к тем, кто еще был жив.

– «Кукушка лесовая нам годы говорит», – негромко пропел Леонид.

– «…А пуля роковая нам годы коротит!» – весело откликнулся тот, кто кто убил Мокиевского. – Лёнечка, ты ли это? Вот так встреча!

Рука с «маузером» дернулась.

– Б-ба-бах!

Серошинельный конвоир, знаток современной техники, схватился за грудь, захрипел…

– Свидетели, думаю, нам не нужны?

Яков Блюмкин довольно улыбался. Оружие смотрело прямо в грудь археолога.

– С гражданином Мокиевским, а лох ин коп, вопрос урегулирован, теперь ваша очередь Александр Александрович. Вопрос вам известен. Ответ?

– Известен, – спокойно и твердо проговорил Артоболевский.

Блюмочка хмыкнул. Толстые красные губы искривились довольной усмешкой.

– Оно и к лучшему. Лёня, знаешь, что такое «а лох ин коп»? Пожелание дырки в голове.

– Хорошая мысль, – согласился Пантёлкин.

Черный ствол «бульдога» был нацелен прямо в голову Яши Блюмкина. Тот моргнул, взглянул изумленно.

– Лёнечка, ты бы шутку посвежее выдумал. Патрончики-то…

«Щелк!» – ответила пуля, отрикошетив от железного листа. Блюмкин поспешил отдернуть ногу.

– Ты… Ты чего, Лёня?!

Старший оперуполномоченный неспешно прицелился, на этот раз не мимо, а точно меж Яшкиных глаз.

– «Кукушка лесовая нам годы говорит…» Александр Александрович, я пока шлемазла[16] под прицелом подержу, а вы вниз идите. За меня не беспокойтесь, я этим штукарям живым нужен. Помирать не спешите, вдруг свидимся еще? Да идите же!..

– Хорошо, – чуть помедлив, кивнул Артоболевский. – Мы обязательно увидимся, Леонид Семенович. До встречи!

Застучали шаги по железу. Пантёлкин не опускал оружие, внимательно следя за физиономией хитрого Блюмочки. Тот кривился, морщился, но терпел. Двое в серебристых комбинезонах тоже не двигались, равнодушно ожидая завершения истории. Леонид не спешил, растягивал мгновения, давая археологу шанс уцелеть. Кроме того, грех было не поставить излишне наглого Яшу на место. Пусть до конца дней запомнит!

…Патрон был единственный, найденный в расстрельном подвале рядом с забытым шомполом. Раззява, чистивший оружие после очередной «ликвидации», оставил бывшему чекисту хороший подарок. То, что оброненный.38 Sp подошел к «бульдогу», Леонида нисколько не удивило. Если уж фартит, то на полную катушку!

Шаги затихли. Пантёлкин считал секунды. Не «раз-два», а по всем правилам, как учил его когда-то Жора Лафар. Секунда – это неспешно проговоренные «двадцать семь». Пять раз скажешь, загибаешь палец. Две руки и два пальца сверху – минута.

«Двадцать семь, двадцать семь, двадцать семь…»

– Хватит уже! – Блюмкин стер гримасу с лица, попытался усмехнуться. – Сделал ты, дурак, свое доброе дело. Только зачем, его же все равно шлепнут? А за шлемазла, между прочим, отвечать придется.

Леонид спрятал револьвер, хотел напомнить, что его счет куда длиннее, но не успел. Один из серебристых, резко шагнув вперед, выбросил руку с блеснувшей на солнце граненой медью кастета.

«…А пуля роковая нам годы коротит!»

4

– Давай, давай, радость моя! Приходи в себя, чай, не барышня… Лёнька, хватит дурака валять!

В голове гудело, гудели моторы, нестерпимо пахло чем-то острым и горьким. Леонид застонал, разлепил свинцовые веки. Перед носом плавала тряпка, от которой и шел резкий дух.

– А вот мы и глазки открыли! – радостно констатировал голос Блюмочки. – Лёня, тебя же не били, а гладили. Все, вставай!

Пантёлкин попытался приподняться, уперся о что-то твердое, ощутил внезапный резкий толчок…

– Это мы скорость набираем, – лапища Блюмкина поддержала, не дала упасть. – Садись, садись!..

Наконец, удалось не только присесть, но и отдышаться. Со зрением было хуже, перед глазами плавала белая муть, сквозь которую перемигивались золотые искры. Зато можно было слушать и делать выводы. Моторы ревут, вокруг все дрожит, вибрирует, Яшке, чтобы быть услышанным, кричать приходится… Неужели летим?

Вспомнилась собственная мечта о вольных людях в вольном небе. Кто знает, может, не всем мечтам надлежит сбываться?

– Надень! Разговаривать сможем.

Что-то большое и мягкое налезло на самые брови. Не иначе, летный шлем, такой же, как был на Блюмкине. Леонид ощупал голову, дотронулся до тонких проводков…

– Не порви, – на этот раз голос Яши прозвучал в наушниках. – Система ненадежная, но другой нет. Какой же ты, Лёнька, все-таки лейб нар[17]! Не я бы тебя шлепнул, так эти ребята, им на наши с тобой сантименты плевать с Потемкинской лестницы. Повезло тебе – живой и здоровый начальству требуешься. Твой чемоданчик спас, ты же единственный, кто его в руках держал.

Леонид не спешил с ответом – сначала следовало разогнать мутное облако, застившее мир. Тряпку он еще видел, а дальше начиналось непонятное. Яшка сообразил, пододвинул пропитанную острым раствором ткань к самому носу. Пантёлкин закашлялся, резко выдохнул…

– Ну, как, лучше, шлемазл?

– Лучше.

Муть исчезла, но белый цвет никуда не делся. Он был всюду – на стенах, потолке, на узких лавках-сидениях, даже на полу. Его дополняло серебро, которым искрились комбинезоны тех, кто был рядом. Синевы было меньше, она проступала сквозь толстое стекло находившегося прямо перед ним иллюминатора. Мелькнул и сгинул неровный край серого облака.

Леонид перевел дух. Стало заметно легче, хотя боль не пропала, лишь отступила к затылку, готовая в любой момент вернуться.

– Мы в гондоле нашего «Линейного», – без особой нужды пояснил Блюмочка и не без удовольствия прибавил: – Сейчас начнется!

Пантёлкин недоуменно моргнул, и Яша соизволил пояснить.

– За нами гонятся. Погляди в иллюминатор.

* * *

…Яркое весеннее солнце царило над миром, наполняя прозрачный эфир теплом и светом. Синяя бездна, золотое сияние… После долгих дней тюремного полумрака смотреть на восхитительное весеннее буйство было почти невозможно. Горячий желтый огонь слепил глаза. Леонид вытер непрошенные слезы, резко выдохнул застрявший в горле комок, с трудом справился с приступом воспрянувшей боли.

Где же? Ага, вот! Среди бездонного синего неба – нестройный караван серых туч, а прямо над ним – острый серебряный силуэт воздушного аппарата.

– «Красная звезда», – сообщили наушники. – Мы полет специально под нее подгадали, чтобы народ удивлялся меньше и тревогу объявлять не спешил. Но у них на борту радио, того и гляди аэропланы на нас наведут.

Первенец советского дирижаблестроения был уже близко. Леонид мог разглядеть висящую на тросах серебристую гондолу, точно такую же, как на «Линейном», бешено вращающийся винт, красные буквы на серой ткани обшивки. Их явно догоняли. Пантёлкин хотел спросить у всезнающего Блюмочки, что тот задумал, но не успел. Гондола наполнилась грохотом и дымом. Шлем не помог, Леонид прижал ладони к залитой болью голове, и прикрыл глаза, пытаясь сдержать стон.

Заработали пулеметы.

Глава 10. Сатирусы и не только

1

Этой ночью красный командир никак не мог заснуть. Впервые за многие месяцы очень хотелось курить, он достал подарок Генерального, закусил мундштук зубами. Не помогло, трубка была новой, еще не раскуренной, без табачного духа. Просто сухое мертвое дерево.

Краском сидел на узкой железной койке, держа в руках бесполезную трубку, смотрел, ничего не видя, в темное ночное окно и слушал гремевший на волне памяти ненавистный марш Чарнецкого. Большая Крокодила прусским шагом маршировала по комнате общежития, высоко вскидывая зеленые когтистые лапы и бодро подмигивая на ходу. Зеленая тварь торжествовала не зря, и марш вспомнился не просто так.

Он ошибся, и кажется, непоправимо.

Командир никогда не считал себя героем. Воевать пошел добровольно, из чувства долга, надеясь в душе, что победа Всемирной Революции воспоследует если не через полгода, то через год всенепременно. Когда же закрутило, потянуло по горящим фронтам, мечты стали скромными и очень конкретными: выспаться, поесть, выжить, вновь увидеть пропавшего без вести товарища… Грядущее представлялось уже не великим торжеством всепланетной Коммунии, а возможностью вернуться домой, снять опостылевшую форму, заняться чем-то таким, от чего не пахнет кровью.

Ничего не вышло. Родственников убила «испанка» в 1919-м, дом забрали соседи, он же, чудом уцелевший инвалид, вынужден донашивать то, что когда-то выдало интендантство. На костюм и пальто скопить не удалось.

Соглашаясь на работу в Техгруппе, демобилизованный краском рассчитывал и вовсе на самое малое. Работа по силам, жизнь в Столице, в перспективе, если повезет, институт. Во что все вылилось, не хотелось и думать. Выжить на фронте можно, большая часть ушедших на войну все-таки возвращается. На том фронте, куда он попал, шансы совсем иные.

Марш Чернецкого не умолкал, Крокодила, обнаглев совершенно, щерила пасть, дразнясь длинным розовым языком. Она, она голодная была – но не слишком унывала. В страшной бессмысленной атаке на польском фронте тварюка под разухабистый гром оркестра сожрала весь их батальон, теперь же доберется и до него самого.

Красный командир ошибся, но не в марте 1923-го, согласившись на работу в Технической группе ЦК, а намного раньше. Не тогда ли, в начале сырого, стылого декабря 1919-го, когда узнал о расстреле товарища Полонского?

Краском прикрыл веки. Из бездонных глубин памяти пахнуло знакомой горькой гарью.

Горит черный костер!

* * *

– …Полонский, командир 1-го Стального кавалерийского, его жена, Семенченко, его адъютант. Затем товарищ Вайнер – он прежде в 1-м Екатеринославском полку служил, а еще товарищ Бродский, бывший военный инспектор. Их вчера расстреляли, 2-го декабря. Арестовали еще человек сорок, из них сейчас измену шомполами выколачивают…

Слушает атаман Нечай, сжимает кулаки, до боли, до хруста.

Не верит.

Зимой и весной этого страшного года в РККА начали стрелять командиров. Некоторых по суду, обвинив в абсолютной ерунде, большинство же просто так, в порядке дружеской беседы. Поговаривали, что не по душе товарищу Троцкому излишне самостоятельные «партизаны». Уже попав к Махно, Нечай узнал, что пуля нашла товарища Щорса, навстречу которому прорывалась Южная группа. Враги стреляют в лицо, начдива убили в затылок.

В декабре «партизанов» стал расстреливать Махно. Товарищ Полонский и все остальные прежде служили в Красной армии, взглядов своих большевистских не скрывали, и никто этим их не попрекал. Теперь же, выходит, они изменники? И все прочие, с кем сейчас товарищ Голик, начальник контрразведки Повстармии, беседы душевные ведет? От черного огня несло трупным смрадом. Как понять? Или товарищ Махно не герой революции, а обычный бандит, только с тачанками?

Чего молчишь, комиссар?

– Не бандит он, – хмурит брови комиссар. – Был бы бандитом, чего ему желать? Степь да воля, добыча да песни у костра. А теперь? Не Украину он освобождает, а территорию под себя гребет. Катеринослав у него вроде столицы, в столице же той – власть, а никакая не «анархия». Вот тебе штаб, вот – контрразведка. Начальников не любишь? Так посмотри на Махно, кем он стал? Петлюра от России кусок отрезать хочет, и этот хочет. У Деникина царство царя Антона, а здесь – царя Нестора. Вот тебе и вся свобода. Не веришь мне – глаза протри да взгляни повнимательней.

Смотрит атаман Нечай, не видит ничего. Черное пламя перед глазами, густое, душное. Догорает вольная степная Утопия.

– Завтра уходим всем полком, – решает комиссар. – На север прорвемся, к Полтаве, там уже наши. Начальству и ЧК доложим, что из Южной группы мы, к Киеву шли да не попали, и будет это самая настоящая правда. Ты молчи, я сам за всех скажу и телеграмму, кому следует, отобью. Не пропадем!

Не спорит атаман Нечай, в темное пламя смотрит. Прощается.

Черный костер, черная память…

2

– «Героический подвиг героического экипажа», – с выражением прочел Виктор Вырыпаев, держа страницу «Правды» на весу, чтоб сподручнее разбирать было, – «Не оскудели доблестью сыновья рабочего класса страны Советов. На земле, на море и в небесах несут они бессонную вахту…» Та-а-ак, уже интересно. Чего там эти вахтеры натворили?

Отхлебнул чаю, зашелестел газетой.

– Это про дирижабль, – сообщила Ольга Зотова, ставя пустую кружку на подоконник. – Вчера «Красная звезда» с аэростатом столкнулась. «Парасоль»-корректировщик из Хамовников улетел, недоглядели товарищи военные. А эти герои его поймать решили. Оболочку порвали, двигатель сожгли, хорошо хоть сами живы остались.

– «…Чем нанесли очередной удар зловещей контрреволюционной гидре, бряцающей своим ржавым оружием», – наставительно заключил батальонный, складывая газету. – Нам на когда назначено?

Вопрос явно предназначался Семену Тулаку, но тот, удобно устроившись за столом, целиком углубился в чтение.

– В полдвенадцатого в приемной у товарища Товстухи, – ответила вместо него замокомэск. – Если хотите, могу перезвонить. Коммутатор, номер 034.

Вырыпаев покачал головой и, присев за стул, взялся за многострадальный доклад. Но поработать не удалось. Семен отложил только что прочитанный документы, неспешно встал, приподнял здоровой рукой парализованную кисть, долго прятал ее в карман.

– Товарищ Зотова, погляди-ка чего там в коридоре.

Ольга, ничуть не удивившись, шагнула к двери, растворила ее сильным рывком, выглянула.

– Чисто, товарищ Тулак.

– Тогда читаем.

Семен взял со стола несколько тонких машинописных листков, приподнял повыше.

– Опять в «Известия» сунули. Ловко вражины работают. Только, чур, не шуметь, прочитал – передай товарищу.

Листки пошли по рукам. Озадачив сослуживцев, цыганистый вернулся за стол и взял из папки очередную бумагу. Несколько минут царило полное молчание.

– Нет! – внезапно выдохнул Вырыпаев. – Не верю! Они там что, с ума сошли?

* * *

– «…Если проанализировать практику руководства партией и страной со стороны Сталина, вдуматься во все то, что было допущено Сталиным, – негромко читала замокомэск, – убеждаешься в справедливости опасений Вождя. Те отрицательные черты Сталина, которые при Вожде проступали только в зародышевом виде, развились в последние годы в тяжкие злоупотребления властью со стороны Сталина, что причинило неисчислимый ущерб нашей партии…»

– Дальше, дальше! – нетерпеливо перебил Вырыпаев. – Это все болтовня, ни одного факта. Ниже!

– «Сложилась практика массовых репрессий по государственной линии сначала против троцкистов, зиновьевцев, бухаринцев, давно уже политически разбитых партией, а затем и против многих честных коммунистов, против тех кадров партии, которые вынесли на своих плечах гражданскую войну, первые, самые трудные годы индустриализации…»

– Какие репрессии?! – альбинос резко вскочил, дернул шеей. – Провокация! Бред!..

– «…Сталин ввел понятие «враг народа». Этот термин сразу освобождал от необходимости всяких доказательств идейной неправоты человека или людей, с которыми ты ведешь полемику: он давал возможность всякого, кто в чем-то не согласен со Сталиным, кто был только заподозрен во враждебных намерениях, всякого, кто был просто оклеветан, подвергнуть самым жестоким репрессиям, с нарушением всяких норм революционной законности. Это понятие «враг народа» по существу уже снимало, исключало возможность какой-либо идейной борьбы или выражения своего мнения по тем или иным вопросам даже практического значения…»

– Положим, первых «врагов народа» еще в 1917-м оприходовали, – негромко проговорил Семен Тулак. – Но по новому кодексу за антисоветскую агитацию предусмотрена исключительная мера.

– А чего их, контриков, по головке гладить? – удивленно прохрипела Зотова. – Не во врагах вовсе дело. Тут же о своих, о наших речь! «Основным и, по сути дела, единственным доказательством вины делалось, вопреки всем нормам современной юридической науки, «признание» самого обвиняемого, причем это «признание», как показала затем проверка, получалось путем физических мер воздействия на обвиняемого. Это привело к вопиющим нарушениям революционной законности, к тому, что пострадали многие совершенно ни в чем не виновные люди, которые в прошлом выступали за линию партии…» Не понимаю. Они о чем?

– Тебе как, по алфавиту? – ротный недобро усмехнулся. – Астрахань, Батайск, Рыбинск, Тамбов, Шуя, Ярославль… Еще?

– Мы врагов уничтожали, – возразил Вырыпаев. – Не миндальничали, верно, на то и гражданская война. Не мы, между прочим, ее начали. Но товарищ Сталин-то тут каким боком? Он был наркомом национальностей, а не председателем ВЧК. Кстати, здесь, в бумажках, письмо Крупской к Каменеву о том, что кто-то кого-то по телефону обругал. Это же ерунда, кухонные сплетни!

– Это вы точно заметили, товарищ батальонный, – кивнула Ольга. – Кухонные и есть. Вопрос в том, чья кухня. Вот, читаю… «Я не намерен забывать так легко то, что против меня сделано, а нечего и говорить, что сделанное против жены я считаю сделанным и против меня…» Это, если не врут, сам Вождь писал. Получается, что Генерального вроде как отлучить хотят. Партийная анафема по всем правилам… Знаете, товарищи, хватит языками зря трепать. Подбросили нам это враги, значит, и относиться надо как к самой настоящей вражеской пропаганде.

Спорить и возражать никто не стал. Замкомэск собрала бумаги, вернула их на стол, придавив тяжелым пресс-папье.

– Самовар растопим, – резюмировала она, набивая «козью ногу». – А где шрифта меньше, на самокрутки пойдет. Одно странно. Писали словно из будущего. Вроде, полвека уже прошло, и никого в живых не осталось, ни Сталина, ни нас всех… И еще какую-то «коллективизацию» помянули. Когда ж такое было?

Ей опять не ответили. Виктор занялся докладом, ротный же трудолюбиво выводил левой длинные столбики цифр.

…Красный командир был растерян. Фракционной писанины приходилось читывать в последние месяцы немало, но только что виденный подметный документ казался совсем иным. Поразмыслив, он понял – Зотова права. Кто-то хитрый и весьма неглупый написал не о том, что есть, а о том, что должно случиться: товарищ Сталин станет диктатором хуже Столыпина, перестреляет «гвардейцев Октября», объявив их врагами народа, создаст противоречащий марксизму «культ личности». Термидор в чистом виде!

Выдумка казалась злой, но по-своему остроумной. Однако почему – Сталин? По сравнению с Красным Львом и тем более Зиновьевым, которому многие старые товарищи давно уже перестали подавать руку, Генеральный смотрелся очень прилично. Такому бреду никто не поверит!

И все-таки на душе остался тяжелый осадок.

Поручик же не стал глубоко вникать. Полистав подброшенный документ, он внезапно повеселел. Еще совсем недавно казалось, что война завершена, и ему надо осваиваться и наступившем Новом мире, пусть чужом, но единственном. Теперь же его переполняли искреннее злорадство и смутная надежда. Нет, еще ничего не кончилось! «Я твердо знаю, что мы у цели, что неизменны судеб законы, что якобинцы друг друга съели, как скорпионы. Безумный Вождь наш болезнью свален, из жизни выбыл, ушел из круга…»

– Товарищ Вырыпаев! – внезапно позвал ротный. – Удели-ка мне минутку.

Альбинос со вздохом отложил бумаги, подошел к столу. Семен Тулак внезапно улыбнулся.

– Ты уж не обижайся, Виктор. У тебя в докладе подсчеты сделаны – по деньгам, по валюте всякой. Ты меня еще спрашивал, мол, годится ли. Не годится! Вот как нужно, смотри. Я кое-что переделал.

Вырыпаев долго глядел на предъявленные ему каракули, недоуменно крутил головой.

– Ну ты даешь! Так только в банке считают!..

– Почти, – Семен дернул губами. – У нас начфин полка был как раз из банковских, из сочувствующих. А я ему помогал после госпиталя, кое-чего нахватался. Он мне еще про доллары всякие рассказывал и про эти… схемы финансирования… Держи! Сейчас попросим товарища Зотову, чтобы перестучала на «ремингтоне»…

Виктор едва нашел в себе силы, чтобы поблагодарить. Семен с первого дня показался ему человеком очень неглупым, но такое…

Чудеса!

* * *

– …Первый запрос поступил три месяца назад из Исполкома Коминтерна, – голос батальонного звучал уверенно и твердо. – Товарищи были всерьез озабочены трудностями при переводе крупных сумм в некоторые страны. В первые годы финансирование братских партий шло напрямую…

– Помню, – улыбнувшись, перебил товарищ Сталин. – После II Конгресса Коминтерна наиболее перспективным товарищам было выдано по несколько «единиц хранения». «Единицей» считался средних размеров чемодан с драгоценными камнями. Золото не брали – тяжело. Итак, Исполком Коминтерна, товарищ Зиновьев. Ха-ра-шё…

– Второй запрос поступил из Главного штаба РККА. Их соответствующее управление, тогда это был Региструпр, тоже просило помощи в налаживании заграничного финансирования…

– Рабоче-крестьянская Красная армия, – вновь вмешался Генеральный. – Стало быть, товарищ Троцкий. Очень ха-ра-шё… Вы, товарищ Вырыпаев, привыкайте. Начальство любит перебивать докладчика, показывая свое всезнание и всеведение. Вы должны мужественно терпеть. Значит, Коминтерн и РККА…

На «обезьяний» доклад Семен и Виктор пошли вместе. Обоих и пустили в знакомый сталинский кабинет. К их удивлению, товарищ Ким отсутствовал, зато нежданно-негаданно появился суровый товарищ Лунин. Зашел, поздоровался, присел возле окна. Сталин и не думал возражать. Оставалось вновь удивиться.

– Таким образом, – продолжал Вырыпаев, – требуется новая схема нелегального и полулегального финансирования наших операций по всему миру. Хорошим прикрытием, как показывает зарубежный опыт, являются разного рода научные экспедиции. Способ старый и проверенный, но плох тем, что прекрасно известен контрразведке…

Семен Тулак внимал с немалым любопытством, хотя сам доклад уже прочел. После того, как Виктор узнал о работах в «Сеньгаозере», играть в секретность посчитали излишним. Итак, ротный слушал, а заодно внимательно наблюдал. Вырыпаев казался совершенно спокойным, говорил без запинок и лишних пауз, не иначе, удачно вошел в роль. Сталин, доклад тоже читавший, внимал с явным удовольствием, улыбался в рыжие усы, то и дело закусывал зубами знакомую трубку-носогрейку. Не курил, видать, оставлял на сладкое.

Товарищ Лунин слушал молча и невозмутимо, ни разу даже не взглянув на докладчика. Кажется, он тоже вполне представлял, о чем пойдет речь. Семен прикинул, для чего могла понадобиться сегодняшняя встреча. Все в курсе, все всё знают…

– Несколько предложений показались перспективными, в том числе идея профессора Вавилова об организации экспедиций по сбору коллекции семян сельскохозяйственных растений. Первую предполагалось направить в Китай и Переднюю Азию, то есть, в регионы, очень интересующие и Коминтерн и разведку. Но Вавилов – человек на Западе известный, его передвижения обязательно будут отслеживать. Требовалось нечто или менее заметное или, напротив, как бы точнее сказать…

– Экстравагантное, – Сталин неторопливо огладил усы. – Чтобы шпионы буржуазных разведок ушам своим, понимаешь, не поверили и не восприняли всерьез. Правильный подход! Кажется, мы дошли-таки до наших обезьян.

– Так точно, – кивнул батальонный. – Два месяца назад поступило предложение профессора Ильи Ивановича Иванова о проведение межвидового скрещивания человека и обезьяны для выведения гибрида, названного Ивановым «сатирусом»…

Виктор специально сделал паузу, ожидая, что его перебьют. Но на этот раз все почему-то смолчали, лишь Генеральный в очередной раз позволил себе довольную усмешку.

– Иванов – ученик Павлова, серьезный ученый. Честно говоря, мне вначале показалось, что его именем просто воспользовались, чтобы сочинить подобную… экстравагантность.

– Вы правы, товарищ Вырыпаев, поначалу так оно и было.

Молчавший до этого комиссар Лунин достал из нагрудного кармана небольшой листок бумаги, развернул, положил на колени.

– Полгода назад Центральная контрольная комиссия пресекла попытку приобретения в зоологических садах Европы нескольких приматов. Деньги для этого собирались снять с зарубежных партийных счетов, секретных, между прочим. Обезьяны понадобились для личных нужд двух членов политбюро, а конкретно для пересадки им некоторых органов. Фамилии называть пока, так и быть, не стану.

Присутствующие переглянулись:

– Зачем?! – не утерпел Вырыпаев. – Им что, хвост понадобился?

– У человекообразных обезьян нет хвоста, – наставительно заметил Генеральный. – Зато есть кое-что другое, куда более нужное мужчинам после сорока. А то, что наш докладчик задает подобные вопросы, свидетельствует о его молодости и отменном здоровье.

Виктор провел рукой по изуродованному лицу, недоуменно моргнул.

– То есть… Не может быть!

На этот раз рассмеялись все, включая невозмутимого Лунина.

– Нескольких безвинных обезьян мы спасли, – продолжил он, когда все немного успокоились. – Все это было бы весело, товарищи, если не касалось партийных средств…

– …И блудливых партийных бояр! – резко перебил Сталин. – Иногда так и хочется взять, понимаешь, овечьи ножницы… Боюсь, балерины Большого театра меня не поймут.

– Зато поймет ЦКК, – комиссар стер с лица улыбку. – Товарищ Сталин! Контрольная комиссия предлагает не рассматривать предложение профессора Иванова. Уже сейчас ясно, что не все обезьяны доедут до Сухуми. Но даже те, которых не зарежут ради столь полезных органов, будут использованы не на нужды науки. Зачем нам «сатирусы»? Военные предлагают испытывать на них отравляющие вещества, а сам Иванов – заставить работать в сельском хозяйстве вместо, как он пишет, «кулацкого элемента». Такое даже не хочется комментировать. Я лишь напомню, что существует Постановление от 20 января 1920 года «Об осуждении практики злоупотребления некоторыми видами научных работ».

– Погодите! – растерялся Вырыпаев. – Товарищ Лунин, я же еще не закончил. Мы произвели подсчеты. Если срезать ассигнования на сами опыты, то есть на этих «сатирусов», схема представляется перспективной. Можно будет организовать финансирование и командировки нужным людям не только в страны Европы – под видом посещения зоопарков и научных центров, но и в Азию, например в Индонезию, и даже в Африку. Накладные расходы будут минимальны. Надо лишь обязательно оговорить в одном из пунктов, что «сатирусы» – всего лишь прикрытие. Профессор Иванов станет время от времени печатать статьи…

– Нет! – Лунин встал, поднял вверх документ. – Это – список материалов, которые желает получить Иванов. Чуть ли не треть всего проходит по категории «ТС». Те самые «странные технологии», товарищи. Такие работы на территории СССР строжайше запрещены. Покровители Иванова найдут возможность финансирования, если программа будет в целом одобрена. Вы хотите повторения того, что делали Кедров и Берг? Мало нам красных Франкенштейнов?

Сотрудники Техгруппы вновь переглянулись. Ни о чем подобном в документах, предоставленных Научпромотделом, не говорилось. Или комиссар Лунин напутал – или от них утаили нечто очень важное.

– Не будем горячиться! – негромко проговорил Сталина, набивая свою носогрейку. – Товарищу Вырыпаеву опять не дали высказаться. Извинимся перед товарищем Вырыпаевым. Теперь по сути. Я читал первый вариант доклада. Разница невелика. Техгруппа настаивает на специальной оговорке о фиктивности предполагаемых экспериментов профессора Иванова, которые должны лишь служить прикрытием для работы Коминтерна и военной разведки. С этим в принципе можно согласиться…

Лунин попытался возразить, но Генеральный резко махнул рукой:

– Соблюдаем порядок, товарищи!.. Однако имеется другая опасность. Если мы в постановлении оформим запрет на опыты Иванова, это может сорвать всю задумку. Врагов недооценивать нельзя, наши документы они читают очень внимательно. Постановление по «сатирусам» должно стать легальным прикрытием, значит, в нем не может быть ничего лишнего. Пусть Иванов ездит пока по миру, покупает своих обезьян. Это займет пару лет, за это время наши нелегалы смогут закрепиться и наладить работу. А потом мы профессора слегка поправим. Что скажете, товарищ Вырыпаев?

Батальонный неуверенно пожал плечами:

– Как-то несерьезно, товарищ Сталин. То ли врагов обманываем, то ли самих себя. Не знаю, как было с работами Берга…

– Не знаете, – согласился Генеральный, с удовольствием затягиваясь. – А было это до известного постановления ЦК. Сейчас мы в данном вопросе наводим должный порядок. Берг увез своих питомцев в Закавказскую Федеративную республику, и мы уже дали необходимые распоряжения товарищам Орджоникидзе и Орахелашвили. Они, кстати, присмотрят и за тем, что творится в Сухумском питомнике. Скажем прямо: до недавнего времени в Центральном Комитете левая рука часто не знала, что делает правая. Теперь, если эта левая будет своевольничать, мы ее оторвем к чертовой матери!

Клуб сизого дыма, поднявшийся над столом, послужил своеобразной точкой, более похожей на восклицательный знак.

– Товарищ Сталин! – комиссар Лунин встал, без особой нужды поправил пиджак. – Мне известно, что было до постановления. До постановления несколько товарищей расписались под очень важными документами. Напомню один. Это решение Реввоенсовета РККА об оказании помощи революционному движению на юго-востоке Китая. Речь шла о Тибете, о строительстве на месте монастыря Шекар-Гомп военной базы, известной ныне, как Объект № 1. Подписал документ не Троцкий, а его заместитель Склянский, но отвечать пришлось именно председателю Реввоенсовета, причем в самый неподходящий момент – перед Х съездом партии. На самом съезде у него оказались связаны руки…

Для белого офицера сказанное было китайской грамотой, а вот красный командир невольно насторожился. Про драматичный и шумный Х съезд рассказывали всякое. Знающие люди утверждали, что прогремевшая «дискуссия о профсоюзах» должна была стать предлогом для полной смены партийного и советского руководства. Красный Лев уверенно шагал к самой вершине… Не вышло. В решающий момент Лев, по злому выражению одного из свидетелей, «постыдно скрылся в кусты, как провинившийся Трезор», бросив своих ничего не понимающих сторонников. Выходит, есть на то причина?

– …А теперь мы ввязываемся в авантюру, за которую рано или поздно придется расплачиваться. А кто окажется под ударом? Вы сами их, товарищ Сталин, назвали. Заявки, с которых и началось все дело, подали исполком Коминтерна и Главный штаб РККА, Зиновьев и Троцкий. Удачный предлог для очередной фракционной свары. И по вашему, это ха-ра-шё?

Генеральный слушал безмятежно, лишь пальцы, сжимавшие носогрейку, напряглись и слегка побледнели.

– …Центральная контрольная комиссия в числе прочих задач призвана охранять единство партии и предотвращать подобные «обезьяньи» скандалы – даже если они кому-то персонально очень выгодны. Я думал решить вопрос без Кима Петровича и его отдела, но вы не оставляете мне выбора… До свиданья, товарищи!

Лунин коротко кивнул присутствующим и, не оглядываясь, прошел к выходу. Негромко хлопнула высокая белая дверью.

– Какой горячий молодой человек, понимаешь, – усмехнулся Сталин, пряча трубку в карман. – С товарищем Кимом и его отделом мы решим любой вопрос, а не только эту мелочевку. Боюсь, товарищ Лунин близок к созданию культа собственной принципиальной личности…

Ротный и Вырыпаев, не сговариваясь, взглянули на Генерального. О «культе личности и его последствиях» читать приходилось, причем совсем недавно.

– Уже ознакомились? – понял тот. – Вам очень страшно, товарищи? Если верить этой филькиной грамоте, я сейчас должен отдать вас в застенки какого-то Ежова и его «эн-ка-вэ-дэ». Там вы сразу признаетесь в том, что шпионили для короля Сиама и всех сорока его жен.

Сталин поморщился, встал, вышел из-за стола.

– Иногда просто устаешь от человеческой глупости и подлости. Надеюсь, вы, товарищи, не поверили в подобный бред?

– Да чепуха это все! – искренне воскликнул красный командир. – Не обращайте внимания, товарищ Сталин!

Поручик немного промедлил с ответом, но тоже сказал, что думал:

– Товарищ Сталин! Лунин – человек несдержанный, но, по-моему, очень прямой и честный. У него нет камня за пазухой. Опасаться следует совсем других, которые не говорят в лицо, а рассылают подметные письма. Все это, конечно, не случайно, ваши противники что-то готовят. Я бы не верил тем, кто слишком сладко улыбается.

Генеральный чуть подумал, кивнул и протянул руку.

– Вы хорошо сказали. Спасибо!

* * *

В знакомую комнату входить не спешили, задержались в пустом коридоре, возле широкого пыльного подоконника. Хотелось поговорить, но слова не шли.

– Курить хочется, – вздохнул один. – У товарища Зотовой попросить, что ли?

Второй поглядел в немытое окно, дернул плечами.

– Думаешь, легче будет? Я бы не стал, это вроде как перед самим собой капитулировать… Слушай, а как Лунин товарища Кима-то назвал? Кимом Петровичем? Выходит, Ким – не фамилия?

– Я заметил, – согласился первый. – Вероятно, псевдоним. Разницы, впрочем, не вижу, особенно для шпионов короля Сиама и его сорока жен. Влипли мы с тобой, можно сказать, капитально.

Второй согласно кивнул:

– По уши. Но этот не повод киксовать. «Разведчик весел и никогда не падает духом». Не забыл?

– Будь готов!

– Всегда готов!

3

День был теплый, солнечный, поистине весенний. Вечер тоже удался, солнце уходило неспешно, оставляя за собой длинные мягкие тени и глубокую синь темнеющего неба. Мертвые прошлогодние листья, устилавшие аллеи, мягко хрустели под ногами, сырость ушла, воздух был свеж и чист. Мраморные ангелы за железными оградами смотрели спокойно и мудро, даже надмогильные кресты не казались зловещими. Просто старый камень…

– Нам вроде бы налево, – без особой уверенности предположил Вырыпаев. – Странно, мне казалось, что я все хорошо запомнил. Надо было на бумаге нарисовать.

Гондла, она же Лариса Михайловна, даже не попыталась скрыть недоверчивую улыбку. Поход на кладбище казался ей бессмысленным с самого начала.

– Ведите, куда вам нравится, – рассудила она. – Будем считать все происходящее прогулкой. Давно не была на Ваганьковском… Вы – инфернальная личность, Вырыпаев. Склепы вам, подавай, кресты с бабочками. Антураж для нервных провинциальных барышень.

Шутила Гондла с весьма кислой миной, и Виктор решил не отвечать. Прогулка, значит, прогулка.

Встретились там же, где несколькими днями ранее альбинос познакомился с Доминикой – на почти пустом в этот час базарчике возле трамвайной остановки. Вырыпаев, отпросившись со службы, приехал чуть раньше назначенного времени, и успел заметить большое черное авто, в котором Лариса Михайловна изволила приехать. Он ничуть не удивился – с переполненным трамваем нагловатая дамочка ассоциировалась плохо. Самому Виктора эта затея тоже чрезвычайно не нравилась, причем он даже не хотел думать о причинах. Хватит и того, что идти придется на кладбище. Невелика радость!

«И больше никогда не смейте сюда приходить. Слышите? Никогда!..» Говорила ли эти слова Доминика? Или просто почудилось?

Аллея казалась знакомой, и батальонный ощутил привычную уверенность. Он ничего не забыл – налево, потом направо, запомнить легко. Это не в ночном лесу по звездам плутать. Если бы со спутницей чуть больше повезло…

– А почему вы Гондла? – поинтересовался он, дабы разговор поддержать.

– Шутите? – удивилась женщина. – Или в самом деле не знаете? Вырыпаев, мне за вас стыдно. Это же пьеса Николая Гумилева! Гондла – главный герой, весьма почтенный джентльмен с большой бородой. А назвал меня так Егор исключительно из вредности и зависти. Догадаетесь, почему?

– Потому что Гумилев эту пьесу вам посвятил, – изрек Виктор первое, что в голову пришло, и поспешил прикусить язык. Поздно!

– Так вы знали? – Лариса Михайловна резко остановилась, взглянула прямо в лицо. – Все-таки знали и валяли дурака?

– Что – знал? – растерялся альбинос. – В смысле, что Гумилев – вам… То есть…

– Вы безнадежны, Вырыпаев. – Гондла отвернулась, поглядела вперед. – Может, вы вообще не слыхали о Гумилеве? Долго нам еще фланировать между гробами?

Виктор пожал плечами, не зная, на какой вопрос отвечать в первую очередь. Гумилева он читал и совершенно не впечатлился. Какие-то жирафы, трамваи летающие… Контрик-вырожденец, если коротко. Таким жил, таким и у стенки стал.

– Фланировать недолго, идти – еще меньше, – рассудил он. – За тем высоким крестом – налево. А Гумилев мне совершенно не нравится.

– Демьяна Бедного предпочитаете? – ядовито поинтересовалась дамочка. – Или кого-нибудь еще из РОСТА?

Ефима Придворова – Лакея Придворного – Вырыпаев на дух не переносил. Но не ругаться же по такому поводу, да еще посреди кладбища!

– «Кинулась тачанка полем на Воронеж…» – негромко проговорил он.

– Как? – удивилась Гондла. – Какая тачанка?

– Кинулась тачанка полем на Воронеж,

Падали под пулями, как спелая рожь.

Сзади у тачанки надпись «Хрен догонишь!»

Спереди тачанки надпись «Живым не уйдешь!»

– Это песня, – безапелляционно заявила поклонница Гумилева. – В последней строчке размер нарушен, но весьма экспрессивно. «Хрен догонишь!» – это хорошо. Ваша?

– Нет, – улыбнулся Виктор. – Не моя. Лариса Михайловна! Мы оба воевали, но у каждого – своя война. Вас Троцкий награждал, вам миноносец к пирсу подавали, а у меня все иначе было. Поэтому и стихи у нас – разные. Вам – про Гондлу и какого-то там изящного жирафа, а мне…

– Прекратите! – поморщилась женщина. – Во-первых, не изящного, а изысканного, а во-вторых, вы, Вырыпаев, все-таки безнадежны… Кстати, здесь поворот.

Вырыпаев согласно кивнул и внезапно понял: что-то переменилось. Небо оставалось по-прежнему ясным, предзакатное солнце все так же светило сквозь голые кроны деревьев, но в воздухе уже чувствовалась знакомая сырость. Ночь близилась, и Некрополис, город мертвых, начинал просыпаться…

Виктор отогнал нелепую мысль и храбро шагнул вперед. Вот и аллея, такая же пустая, как и в тот раз, те же желтые листья под ногами, старые могильные ограды в рыжей ржавчине, остовы цветов у каменных подножий. Его словно ждали.

– Нам куда? Налево? Направо? – нетерпеливо бросила Гондла. Батальонный окончательно пришел в себя и устыдился.

– Нам? Нам направо.

Последнюю сотню метров он едва сдерживался, чтобы не побежать. Все равно куда – к близкому уже склепу или назад, к кладбищенским воротам. Ожидание томило, забирало силы, в ушах зазвенели знакомые молоточки…

…Всё хорошо, хорошо всё, песок тихонько шуршит, под пригорком Вечный Жид, на пригорке Каин – далека дорога, неблизко до порога. А у раба божьего, у мальчонки, глаза сами закрываются, сон начинается…

– Вот! Пришли.

Склеп оказался на месте, такой же – или почти такой – как в прошлый раз. Это странное «почти» Виктор заметил сразу, но никак не мог осмыслить. Вроде, все прежнее: затейливые славянские буквы над входом, грустный ангел с отбитым крылом в круглой нише слева, на покрытом потемневшей медью куполе – покосившийся крест. Вот и знакомое окно с чудом уцелевшими осколками витража, и мраморная доска с едва видимой надписью.

Справа от входа – черный каменный крест. Почетный караул? Нет, забытый часовой.

– Смотрим!

Гондла достала из кармана длинного темного пальто сложенную в несколько раз схему, развернула, наморщила лоб.

– 37-й квартал, посередине… Тут есть единственный склеп – Шипелевых. Сергей Иванович Шипелев, калужский предводитель дворянства, его сын, Иван Сергеевич, племянница, Киселева Доминика…

Виктор согласно кивнул, вспоминая. Молодое, очень грустное лицо. «Киселева Доминика Васильевна. 1884–1910», крест, который справа. Маленький серебристый венок у черного гранитного подножия, две засохшие розы, в фотография в облупившейся рамке. И бабочка-махаон – горящие огоньки камней-самоцветов.

Вырыпаев почувствовал, как на лбу выступает холодный пот. Крест, который справа. Их же было два – почетный караул, двое часовых! Пальцы коснулись правого, слепого глаза. Может, зрение шутки шутит? Но альбинос уже понимал – дело не в зрении. Ему не велели сюда возвращаться, никогда, никогда…

– Что-то не так? – удивилась Гондла, пряча схему. – Вы же сказали, что это здесь. Перепутали?

Не отвечая, батальонный шагнул вперед, к одинокому кресту. Заныли виски, пульс-молоточек зачастил, ударил дробью. Шаг, шаг, еще шаг… Серебристый венок у подножия, две мертвые почерневшие розы, осыпавшаяся серебрянка вокруг небольшого фото на эмали. «Киселева Доминика Васильевна…» Худое, бледное, словно после болезни, лицо, недобрые, строгие глаза. Неудачная ретушь исказили знакомые черты, но сомневаться не приходилось.

«Меня зовут Доминика. Я сестра Георгия Васильевича Игнатишина. Имени не удивляйтесь, матушка удружила…»

Бабочки на камне не было.

Что-то быстро и резко говорила Гонда, похоже, очень сердилась, но Виктор даже не пытался понять. С трудом оторвав взгляд от мертвых глаз на фото, он повернулся, заставил себя дойти до каменных ступеней склепа.

Присел.

– Дайте папиросу!

Слова упали, словно в пустоту, секунды тянулись пустые и гулкие, но вот что-то твердое ткнулось в губы, негромко щелкнула зажигалка…

– Спасибо.

Батальонный курил неспешно, с наслаждением затягиваясь и смакуя каждый глоток дыма. Он даже успел пожалеть об английской трубке, ждущей своего часа в кармане гимнастерки. Надо было не полениться, высыпать табак в подаренный товарищем Сталиным «bent», опробовать, наконец, британское диво.

Докурив, он аккуратно растоптал окурок и прикрыл глаза.

…А у раба божьего, у мальчонки, глаза сами закрываются, сон начинается, про то, как Господь собрал войско из гвоздя и доски, всех чертей согнал в сарай, спел им песню, баю-бай, а наутро у чертей ни рогов, и ни когтей…

* * *

– Очнулись?

Вырыпаев удивленно оглянулся. Ступеньки, невысокий каменный крест, кладбищенская аллея, утонувшая в ранних весенних сумерках, лицо Гондлы – растерянное и одновременно очень злое.

– А что случилось?

Женщина шумно вздохнула.

– Я вам пощечину залепила. Теперь хочется вымыть ладонь, желательно уксусом. По лицу я бью только мужей и любовников, в остальных просто стреляю.

Альбинос сочувственно кивнул:

– Мне бы ваши проблемы!

– Встать сможете?

Наваждение ушло, остались слабость и полная, безнадежная апатия. Людмила Михайловна чуть ли не силой стащила его со ступенек, встряхнула, повернула лицом к черному кресту:

– Что не так? Что вы увидели?

Вырыпаев поглядел в темнеющее небо, глубоко вдохнул влажную кладбищенскую сырость, устало повел плечами.

– Скоро стемнеет. Пойдемте, по дороге расскажу…

* * *

Черный автомобиль терпеливо ждал возле трамвайной остановки. Гондла заглянула внутрь, о чем-то коротко переговорила с шофером, затем быстрым движением достала папиросницу:

– Еще по одной. Будете?

Альбинос протянул руку, но в последний миг передумал. Не стоит, он и так дал слабину.

– Тюфяк вы, Вырыпаев! – резюмировала Лариса Михайловна. – Я бы с вами в разведку точно не пошла.

В светлых тевтонских глазах светилось откровенное презрение, с легкой, едва уловимой долей снисходительного сочувствия.

– А если, извините, здоровьишко не позволяет, сидели бы на печи, а не совались в такие игры. Ладно, слушайте, что с вами действительно было. Егор абсолютно прав. На кладбище вы ходили, но вначале та особа вас элементарно загипнотизировала. У нее вполне могла быть фотография Доминики Киселевой. Вначале вам показали бабочку, ввели в транс, затем предъявили фото – и вы запомнили тридцатилетнюю женщину с неудачным макияжем. Ретушь в вашем воображении превратилась в театральный грим. Кстати, любопытная деталь – она не стала ждать вас у церкви. Знаете почему? Опасалась, что ее, так сказать, чары развеются. Многие суеверные люди в такое верят…

Батальонный не спорил. Все было вполне логично и даже не противоречило столь дорогой сердцу каждого материалиста науке. Недаром на кладбище он чувствовал себя так странно, думал о всякой мистике, о Некрополисе. Тени у входа, странная колыбельная, ощущение, будто он забыл нечто важное – все становилось понятным. Запрет возвращаться тоже объясним та, что назвалась Доминикой, не хотела, чтобы игра выплыла наружу.

– Могу даже предположить, как сия таинственная особа выглядит. Вы, кажется, сказали, что фотография на кресте была совсем другая? Это и есть лицо вашей знакомой. Сознание заместило образ, попыталось расставить все по местам. Нарисовать сможете?

Молодое, очень печальное лицо… Виктор попытался вспомнить, но черты расплывались, исчезали в сером клубящемся тумане. Только взгляд – тревожный и одновременно странно беззащитный.

– Нет, к сожалению, не смогу… Ладно, будем считать, что вы меня, Гондла, почти убедили. Гипноз – и никакой чертовщины.

Женщина возмущенно фыркнула:

– Почти?! Не верите? Вам больше по душе чертовщина и неупокоенные души? Некрофилией увлекаетесь? Для таких, как вы, и сочиняют байки про красных зомби и большевистских волколаков. Ладно, я, кажется, обещала показать вам свой «браунинг».

Батальонный даже не успел вспомнить, каком оружии речь, а ствол именного пистолета уже смотрел ему прямо в сердце:

– Там табличка, – мадам Гондла дернула накрашенными губами. – Жаль, стемнело, надпись не причитаете. Начало наизусть помню: «Героической подруге Ларисе…» Горжусь! Я обмывала его не в спирте, а в шампанском. Набрала полную ванну… Чего стоите, Вырыпаев? Быстро в машину. И попробуйте только дернуться!..

4

«Доехали благополучно зпт погода архипрекрасная тчк доктор»

Ольга Зотова еще раз перечитала телеграмму, аккуратно сложила бланк, спрятала в карман шинели и быстро огляделась. Возле окошка с надписью «До востребования» змеилась угрюмая очередь. Все были заняты, никто не смотрел на высокую худую девушку в старой шинели, подпоясанной ремнем со «счастливой» артиллерийской пряжкой.

Кавалерист-девица усмехнулась. Все правильно! Потому и зашла на телеграф ближе к вечеру, когда народу погуще, потому и телеграмма «до востребования». Текст оговорили заранее. Если «архипрекрасная», а не как-то иначе, значит, и в самом деле порядок. Дмитрий Ильич Ульянов был опытным подпольщиком. «Мыльную девочку» Наталью Четвертак он отвез в Симферополь, на бланке же стояло «Ростов, проездом».

Конспигация в пегвую голову, товагищи!

Девушка вздохнула и принялась проталкиваться к выходу. Она тоже не сплоховала – кварцевая лампа исчезла из квартиры, наиболее любопытные соседи строго предупреждены. Все хорошо, только без шкодливой Наташки будет очень уж скучно. «Тетя Оля, скажите «раз!..»

– Зотова? Вот так встреча!..

Встреча была по всем правилам – сначала взяли под локти, а уж потом поздоровались. Двое с боков, третий, весь в черной коже, впереди, к фуражке руку прикладывает.

– Не помнишь меня, Зотова? Яша Блюмкин, с Южного фронта. Я с отрядом из окружения прорывался, а твой эскадрон нас прикрывал. У Севска, в ноябре 1919-го. Неужто забыла?

В ином случае кавалерист-девица высказалась бы на всю катушку, но револьверный ствол у поясницы призывал к сдержанности.

– Помню, – шевельнула губами. – Только ты, товарищ Блюмкин, тогда рыжим был.

– Точно! – фронтовой знакомец счастливо рассмеялся. – Рыжий, рыжий, конопатый, убил Мирбаха лопатой!.. А я еще думаю, какая это Зотова? Неужели та самая?

Ненужная улыбка сгинула, толстые губы хищно дернулись:

– К выходу! И без всяких выдумок. Умереть не дадим, а помучаться придется. Пошла!..

– Здравствуйте, товарищ Зотова! – дохнули в правое ухо. – Синцов я, оперуполномоченный ГПУ. Станция Черусти, помните? Как хорошо, что мы вас нашли!..

«А уж я как рада!» – хмыкнула девушка, но не вслух, чтобы не унижаться. Страха не было, только внезапная горькая обида. Подошли, револьвер в спину ткнули… «Пошла!» Если с нею, партийной и в ЦК служащей, такое можно, что про остальных говорить?

На улице от нее не отстали и локтей не отпустили. Блюмкин, шедший первым, кивнул в сторону ближайшего переулка. Только когда зашли за угол, в тихое безлюдье, девушка почувствовала, что хватка ослабла.

– Оружие я уберу, – негромко проговорили слева. – Но вы лучше не рискуйте, товарищ Зотова. Здесь все очень хорошо стреляют.

Сказано было самым спокойным тоном, вполне добродушно, но именно от этих слов Ольге стало действительно страшно. Она вдруг поняла, что могут и вправду убить – не сейчас, так часом позже.

Ее отпустили, он не сразу. Блюмкин не преминул заглянуть в кобуру, которую теперь Зотова носила на шинельном ремне. Убедившись, что там табак, он взял шепотку на пробу, хмыкнул и махнул рукой. Невидимая хватка разжалась. Ольга перевела дух.

– Еще раз здравствуйте, товарищ Зотова! – оперуполномоченный Синцов вынырнул, словно чертик из табакерки. – Вопрос к вам, важный очень…

– Потом! – махнул рукой Блюмкин. – Отведем сначала. Пошли!..

– Нет, я все же спрошу! – Синцов вновь пристроился справа, взял под локоть. – Товарищ Зотова! На станции вас видели с ребенком, с девочкой. Это была не Наталья Четвертак из «Сеньгаозера»? У нее кожа красная, как от ожога…

Блюмкин шел по-прежнему впереди, неизвестный – тот, что советовал не рисковать, сзади. Редкие прохожие, сразу сообразив, что дело нечисто, старались обходить их стороной. Не убежишь и на помощь не позовешь…

– …У нас ее всюду ищут, и в соседнем уезде ищут. А товарища Громового арестовали, упустил, мол, бдительность потерял. Так это она, Четветак, была с вами?

Девушка почти не слушала, пытаясь подсчитать шансы. Если отведут на Лубянку, можно будет вытребовать начальство. Удостоверение и партбилет при ней, плохо, что телеграмму порвать не успела… Шли, однако, недолго и совсем не в сторону Лубянской площади. Миновав небольшой перекресток, Блюмкин уверенно свернул в одну из подворотен.

– За мной!

Сердце сжалось. Выходит, даже не арест? Зотова запоздало пожалела, что не попыталась вырваться в набитом людьми зале. Там, по крайней мере, был шанс.

За подворотней оказался небольшой двор-колодец. Рассмотреть его Ольга не успела – Блюмкин уже стоял возле дверей ближайшего подъезда.

– Вниз, – распорядился он. – Там открыто.

– Сейчас будут ступеньки, – предупредил вежливый голос сзади. – Осторожнее, пожалуйста.

– Вы что – добрый следователь? – не выдержала девушка и резко обернулась.

Крепкий парень в зимней куртке и кепке вынул правую руку из кармана.

Улыбнулся.

– Я не следователь. Пантёлкин Леонид Семенович, бывший старший уполномоченный ВЧК.

* * *

Внизу оказался подвал, в подвале – уголь огромной черной кучей, электрический светильник под железным колпаком и две лопаты у стены. В центре место расчищено, как раз, чтобы тесной толпою постоять.

Зашли. Блюмкин, прочих пропустив, дверь на щеколду запер да там же остался, вроде сторожа. Прочие дальше проследовали, к самому углю.

– Теперь можно? – оперуполномоченному Синцову явно не терпелось. – Товарищ Зотова, так что там с девочкой? Уж, извините, но ответить вам придется.

Шинель свою серую с зелеными «разговорами» гэпэушник сменил на пальто, тоже серое. Ремень не надел, оттого стал очень походить на дезертира, из тех, что в Гражданскую по лесами прятались.

– Зотова, вы бы ответили! Всякому терпению предел положен.

Ольга еле сдержалась, чтобы не сунуть руку в карман, к телеграмме поближе. Самого Синцова она не слишком опасалась, даже если тому вздумается «шпалер» достать. Но с остальными ей не справиться.

– Товарищи! – оперуполномоченный нетерпеливо обернулся. – Помогите гражданку связать. Шинельку с нее снимите и, если можно, ножик дайте.

Пантёлкин взглянул на Блюмочку, тот молча кивнул. Бывший чекист шагнул ближе, достал из кармана куртки перчатки. Не абы какие, лайковые, тонкой серой кожи. Не спеша расправил, не спеша надел. Девушка стояла молча, глядя прямо перед собой. Дышала тихо, лицом не дрогнула, только на худой шее слева синяя жилка проступила.

Леонид пошевелил пальцами в серой коже, неторопливо развел руки.

– Ох-х-х…

Удар был настолько быстрым, что и заметить его было трудно. Дернулась правая, чуть в сторону ушла… Гэпэшуник Синцов лежал, уткнувшись лицом в жесткий уголь. Пантёлкин присел, быстро обшарил карманы, достал револьвер, пачку патронов, вытащил из внутреннего кармана пальто документы.

Встал, плечи расправил.

– А это для вас, товарищ Зотова.

На широкой ладони – небольшой квадратный пакетик. Синяя наклейка, белые буковки.

– Иголки, при нас куплены. – Блюмкин, вновь нацепив веселую улыбку, принялся спускаться вниз. – Рабочий инструмент, помогает узнать всю правду, так сказать, под-но-гот-ную. Лёня, чего стоишь, продолжай.

Пантёлкин провернул барабан трофейного револьвера, поморщился.

– Уши заткните. Товарищ Зотова, вас тоже касается.

Подождал, пока совету последуют, вновь над павшим склонился, оружие в бессильную руку вложил, поднес к самому виску товарища Синцова…

– Б-бах…

Не слишком громко вышло, даже эхо не проснулось. Блюмкин ближе подошел, пошевелил тело носком сапога, кивнул одобрительно.

– А знаешь, похоже вышло. Почуял субчик, что жареным запахло, в Столицу кинулся, понял, что не помилуют – и забился, как крыса, в подвал. Лёня, ты вещички ему верни для пущей достоверности, только иголки оставь … Зотова, что за девчонка такая? Все ГПУ на ушах, частый гребень пустили, арестные ордера выписывают. Говорят, дочь самого Деникина.

– Не знаю, – выдохнула Ольга.

Смерть не ушла, она была совсем рядом, дышала холодом в лицо, смотрела в глаза. Синцов, любитель иголок и подноготной правды, слишком увлекся, по сторонам не смотрел.

Между тем, Пантёлкин достал из кармана зажигалку, щелкнул, полюбовался маленьким трепещущим огоньком.

– Яшка, дай своих турецких!

Блюмкин с явной неохотой вынул из-за пазухи большую желтую коробку. Подумал немного, протянул папиросы Ольге:

– Угощайся, Зотова. А то таскаешь в кобуре всякую отраву, твоей махрой лишь комаров отгонять… «О койвшен, койвшен папиросен, ком зи мир, зольдатен унд матросен…» Только, товарищи, окурки здесь не бросайте, чтоб сыскари лишнее не увидели.

Девушка протянула одеревеневшие пальцы, с трудом ухватила зубами мундштук…

– Мой папашка в Перемышле жизнь свою отдал,

Мамку милую с ружья Петлюра расстрелял,

А сестра моя в неволе

Погибает в чистом поле —

Так свое я детство потерял.

С выражением пропел Блюмкин, доставая собственную зажигалку и прикуривая.

– Подходите, пожалейте,

Сироту меня согрейте!..

Курили прямо над трупом. Бывший замкомэск, преодолевая смертное оцепенение, принялась незаметно присматриваться и выводы делать. Ребята были, конечно, тертые, воевавшие, видевшие смоленого волка – что Яшка Блюмкин, что вежливый парень Леонид. Она тоже воевала и врагов по головке не гладила, однако имелась и разница… Бывшая гимназистка седьмого класса была солдатом, а не палачом.

Блюмкин сделал глубокую затяжку, мечтательно улыбнулся:

– Эх, жаль, нет здесь Сереги Есенина! Он бы чистую работу оценил. В Харькове, в 1919-м, ходили мы с ним на исполнение, так он чуть не пищал от восторга. Не смерть ему нравилась. Он, душа наивная, всё понять не мог. Как это, мол, так получается? Человек, образ Божий, венец творения, с целым миром в башке – и пулька дурная в девять грамм, ни ума, ни души, просто свинцовая капля. Шлеп – и нет венца творения! Когда с одной пули раба божьего валили, очень ему нравилось… Нам твоя девка не нужна, Зотова. Дурак этот, Синцов, на тебя вывел, но интерес у нас совсем даже другой. Веришь?

Ольга чуть не поперхнулась дымом.

– Верю.

– Вот и прекрасно. Все остальное от тебя зависит. Глядишь, и не придется помирать. Ты где сейчас служишь?

Девушка прикрыла глаза, собираясь с силами. Началось!

– В Горпромхозе, в центральном управлении. На «ремингтоне» стучу.

Блюмкин покивал, весьма ответом утешенный.

– Конечно, конечно…

– О койвшен, койвшен, койвшен папиросен

Трикинэ ин трэволас барбосэн.

Куйвче куйвче бэна мунэс,

Готах мир ай шенрахмурэс,

Ратовита ё сын финэ той…

Пел с чувством, даже со слезой. Маленький еврейский мальчик Симха-Янкель Гершев из трущоб Молдаванки, торгующий папиросами на шумном перекрестке. Как такого не пожалеть?

– Леонид, ты в перчатках? Забери у нашей ремингтонистки зажигалку. В руки мне не давай, в карман положишь.

Толстые красные губы плямкнули. Маленький мальчик сгинул без следа. Агент «Не-Мертвый» если и позволял себе расслабляться, то очень ненадолго. Пантёлкин пожал плечами, полез в карман куртки, зажигалку достал.

Щелк!

– Работает, – констатировал он. – Товарищ Зотова, давайте обменяемся.

Спорить Ольга не решилась. По крайней мере, этот вежливый не станет ее обыскивать. Телеграмму от «доктора» показывать нельзя.

– Чудно! – ухмыльнулся Блюмкин, когда обмен завершился. – Этот будет су-ве-нир-чик. А теперь слушай, Зотова. Вариант первый, самый неприятный. Мы не договариваемся, и я тебя здесь же рву на части. Иголки мне нужны, руками обойдусь. Ты скажешь все, но оставить тебя живой, извини, не смогу. Негуманно!..

Яков подошел ближе, заглянул в лицо. Ольга еле сдержалось, чтобы не отшатнуться. Взгляд невольно скользнул в сторону, где стоял «добрый следователь».

– На Лёньку не надейся, – понял ее Блюмкин. – Он мне и так одну жизнь должен, кроме того, выбор у нас с ним невелик. Поэтому вариант второй, щадящий. Ты отвечаешь на вопросы…

– Нет, – прохрипела замкомэск. – Не дождешься. Убивай, сволочь!..

Взгляды их встретились. В черных глазах Якова Блюмкина плескалась тьма, светлые зрачки гимназистки седьмого глаза казались ледяными. Секунды тянулись медленно, словно в кавалерийский схватке, перед последним мигом, когда шашка уже по крови соскучилась.

«Не-Мертвый» первым отвел взгляд, отвернулся.

– Дура идейная!

Хотел сплюнуть, да не решился. В сторону отошел, ткнул носком сапога в кучу угля.

– Здесь, значит, и оставим, а сверху угольком притрусим. Не люблю с бабами возиться, вечно у них все на истерике. Ни ума, ни догадливости, кошки и то потолковей будут.

Ольге внезапно стало легче. Врет Блюмкин, дурака перед нею валяет, страхом хочет опутать. Хотел бы прикончить, не стал бы лишние слова тратить. Ни ума, ни догадливости, значит?

Замкомэск улыбнулась сухими губами.

– Говорите лучше, чего нужно. Если не враги вы и не шпионы, авось и столкуемся. Я – человек невеликий, но за мной и другие стоят. Могу письмецо передать, могу и на словах.

Пантёлкин и Яков переглянулись.

– Заговорила! – хмыкнул Блюмкин. – Только, зажигалку я не зря у тебя стребовал. Увильнешь, сбежать попытаешься – сувенирчик этот возле трупа найдут. Пальчики на нем твои, и Синцов, царствие ему небесное, тебя, а не кого другого, отслеживал. Никакой адвокат не отмажет. А дело простое, хоть и важное. Найдешь Лунина, главу вашего Цветочного отдела, и передашь ему слово в слово…

5

Авто, свернув на неширокую тихую улицу, затормозило возле внушительного вида сооружения под двумя острыми шпилями. Темнота не позволяла разглядеть детали, но Вырыпаеву показалась, что перед ними католический храм. Столицу он знал плохо, и мог лишь догадываться, куда его привезли. Они проехали мимо бывшего Александровский вокзала, затем свернули…

– Выходите! – мадам Гондла распахнула дверцу. – И не пытайтесь бежать. Стреляю и я вправду скверно, но по вам ей богу не промахнусь.

Батальонный, решив не отвечать, молча выбрался из машины. Здание темной громадой высилось над ним, закрывая ночное небо.

– Костел Святого Варфоломея, – небрежно пояснила женщина. – Местные немцы построили как раз перед Империалистической. Нам не сюда, рядом. Идите первым.

Шофер остался у машины, боец же из Ларисы Михайловны был никакой. Виктор прикинул, что бежать действительно не имеет смысла, а вот разоружить наглую дамочку и поучить ее вежливости очень даже возможно. Подумав немного, он все же решил не рисковать. Вдруг товарищ Ким на такое обидится?

Шли недолго, до следующего дома – небольшого двухэтажного особнячка за железным забором. Калитка оказалась не заперта, как и входная дверь. В прихожей было темно, горела лишь небольшая лампа, освещавшая мраморную лестницу, ведущую на второй этаж.

– Вверх и налево, – подсказала Гондла. – Вам повезло, Вырыпаев – сюда нелегко попасть. Выйти, впрочем, еще труднее.

Виктор вновь промолчал. На втором этаже тоже царил полумрак, но одна из дверей оказалась приоткрытой. Из щели струился желтый электрический свет. Альбинос шагнул к двери, постучал по твердому дереву костяшками пальцев.

– Разрешите?

– Милости просим! – ответил знакомый голос.

Первое, что успел заметить Виктор – это горящий экран. Памятный стальной сундучок удобно пристроился на столе рядом с большим черным телефоном и дымящимся медным чайником. Возле стола, с кружкой в руке, стоял Егор Егорович, но не в знакомом кожаном пальто, а в темно-зеленом английском френче и широких брюках-галифе. Товарищ Ким, при сером пиджаке, светлом галстуке и неизменной «шкиперской» бородке, сидел на стуле перед экраном и дымил знакомой черной трубкой.

– Заходите, товарищ Вырыпаев! – улыбнулся он. – И ты, Лариса Михайловна, тоже на пороге не стой… Егор, у меня большой соблазн – арестовать их обоих прямо сейчас. Виктора Ильича просто запереть денька на три, а с нашей боевой подругой как следует разобраться.

Егор Егович согласно кивнул:

– Пожалуй, стоило бы. Гондла, ты что не знаешь, кого сюда можно приводить?

– Выбора не было, – женщина поморщилась, присела на ближайший стул. – С ним что-то не так, я это чувствую. Если бы я пристрелила товарища Вырыпаева прямо на кладбище, это бы вам понравилось больше?

– Что сделано, то сделано, – товарищ Ким повернулся к экрану, положил трубку на стол. – Подходите ближе, Виктор Ильич. Кажется, нам собираются объявить войну.

Глава 11. Мертвые и живые

1

– Я вас провожу, – предложил Пантёлкин. – Хотя бы до трамвая. Сявок вокруг полно, а вы даже без оружия.

Ольга хотела отказаться, но, взглянув на недовольную физиономию Блюмкина, передумала.

– Гуляйте, голубки, гуляйте, – хмыкнул Яков. – Ты, Зотова, на Лёньку не слишком западай. Обрати внимание: сявок назвал, а про деловых придержал, не стал своих поминать.

С тем и сгинул. Была черная кожанка – нету, одна угольная пыль на тротуаре.

– Это он про вас гадость сказал, – определила кавалерист-девица. – Только я не поняла, какую.

Леонид развел руками, и они не спеша двинулись в обратный путь, к шумной Тверской. Говорить было не о чем, Леонид, лишившийся зажигалки, лишь попросил огоньку. Курили все так же молча.

– А вот мне интересно, – не выдержала, наконец, Зотова. – У вас, гражданин Пантёлкин, с Блюмкиным заранее роли расписаны? Он – злой, вы – добрый, он на куски рвать грозится, а вы провожать беретесь?

Леонид слегка обиделся на «гражданина», но ответил честно.

– Когда в паре работаешь, всегда так. Поскольку операция его, он и ведет, а я на подхвате. Нас так товарищ наш старший учил, распределение ролей называется.

Ольга нащупал в кармане скомканную телеграмму и еле заметно улыбнулась. А Наташка-то – дочь Деникина, значит? Вот удумали!

– Вы, гражданин Пантёлкин, о своей работенке больно хорошего мнения. «Распределение ролей», будто в театре каком. Вы с Яковом просто разбойники, если без красивостей сказать.

На этот раз бывший старший оперуполномоченный обижаться не стал, улыбнулся только.

– Вот вы, гражданка Зотова, на фронте были, войну прошли и домой вернулись. А у нас война – тайная, и не будет ей конца, разве что при полной Коммуне. Говорят, она без всяких правил, но это неправда. Правила есть, только очень непростые, не для каждого писаны. Зато жизнь настоящая, интересная, такую даже за деньги не купишь. Я только что в камере смертной был, потом в поднебесье летал, теперь с вами гуляю. На что такое променяешь?

«Да хоть на мой «ремингтон» – чуть было не сорвалось с губ. Девушка невольно вздохнула. На службе в Техгруппе она тоже не только чай заваривала, но «роль», ей предписанная, казалась слишком уж простой. По поднебесью летать еще не приходилось.

Зато она была в Шушморе!

– А вы, гражданин Пантёлкин, Бога видели?

Леонид вначале решил, что ослышался, а после даже слегка растерялся:

– Н-нет, пожалуй, не приходилось. А вы, извините…

Девушка весело рассмеялась.

* * *

Переполненный трамвай, отчаянно звеня, тронулся с места. Пантёлкин махнул рукой вслед, повернулся и неспешно направился обратно, в самую гущу маленьких улочек и кривых переулков. С Блюмкиным они устроились в служебном общежитии на Пресне, но Леонид не торопился возвращаться. Яшка все равно придет поздно, да и говорить с ним, считай, не о чем. Центр остался позади, близкая ночь прогнала народ с улиц, и старший оперуполномоченный привычно сунул руку в карман, где прятался револьвер-«бульдог». Патроны в нем были правильные, «сырые».

Поздний вечер, пустые улицы, весна…

Свобода.

До утра можно ни о чем не беспокоиться. Что задумали, сделали, все кончилось хорошо… Леонид невесело усмехнулся. Лучше не бывает! А как же незадачливый гэпэушник Синцов, отправленный в вечный отпуск? Не повезло служивому, иголки купил, план допроса разработал…

«Кукушка лесовая, нам годы говорит, а пуля роковая…»

– Леонид Семенович!

Сглазил!..

Впереди – пустая улица, черный силуэт давно погасшего фонаря, глухие заборы справа и слева…

– Оружие вы уже достали, но не торопитесь стрелять. Вас могли прикончить в Петрограде, расстрелять в подвале, убить при побеге, а вы все-таки живы. Не без моей помощи, между прочим. Не горячитесь, я вам уже говорил, что в следующий раз патроны будут боевыми.

Леонид опустил револьвер. Рисковать и вправду не стоило. «Если передумаете, дайте знать». Черная Тень из расстрельного подвала пришла за ответом.

– Можете повернуться. Предпочитаю говорить лицом к лицу.

Пантёлкин подчинился. «Бульдог» сунул обратно в карман. Понял – не поможет.

…Та же пустая улица, забор, тихие дома. И Черная Тень – совсем близко, в пяти шагах.

– Я скажу, а вы послушайте, Леонид Семенович. Не удивляйтесь, просто запомните и попытайтесь понять. Сегодня вас спросили, видели ли вы Бога. Я спрошу иначе: знаете ли, каким Он видит вас? Я не про грехи, не про воздаяние, это не по моей части. Я о жизни, о вашей судьбе. У некоторых она уже определена, как железнодорожное расписание. Ваш друг Яков Блюмкин будет расстрелян через шесть лет за то, что впервые в жизни попытается поступить по закону чести. Девушка, с которой вы сейчас говорили, если ей, конечно, очень повезет, умрет очень нескоро на другой планете, где даже время течет иначе, чем на Земле. А ваш тюремный знакомец Артоболевский… Вы с ним еще встретитесь, но не здесь, а очень далеко… Надеюсь, вы догадываетесь, что это не шутка.

– Допустим, – кивнул Леонид, почему-то не особо удивленный. – А я-то причем? Если уже все расписано, зачем вообще волноваться?

– Ваш случай – очень редкий. Вы должны были умереть уже несколько раз, но все-таки живы вопреки всякой исторической и прочей логике. Вы – не просто везучий, вы еще очень упрямый. Такие люди мне нужны, Леонид Семенович. В этом мире вам все равно не протянуть долго, но есть иные миры и другие времена. Мне требуется помощник. А насчет того, что все расписано… Кое-кто стремится изменить Историю, причем самым решительным образом. Получится или нет, не знаю, но в любом случае крови будет предостаточно.

«Это вам к товарищу Дзержинскому» – чуть было не посоветовал Леонид, но вовремя прикусил язык. Ведомство Первочекиста само не прочь переписать железнодорожное расписание.

– Насчет миров и этих… планет, не шутите? – поинтересовался он просто ради того, чтобы потянуть время. Задержать неизвестного не удастся, но, может, получится разговорить?

Темнота негромко рассмеялась:

– Заинтересовались? Не шучу. Одна из планет называется Тускула, и как раз туда вы сможете попасть довольно скоро. Кстати, представлюсь. Моя партийная кличка – Агасфер, но сейчас меня чаще называют Ивановым. Ударение на первом слоге, по-офицерски. Я не шпион и не марсианин, работаю в Совете народных комиссаров. Ну, как, договорились?

Пантёлкин на миг задумался. Отказаться, принципиальность проявить? А зачем? Не в террористы в конце концов вербуют.

– Отвечу чуток попозже, товарищ Иванов. Неожиданно оно как-то. А скажите…

Вопрос завис в сыром весеннем воздухе – Черная Тень исчезла. Леонид немного постоял, затем достал папиросы, вспомнил, что остался без зажигалки.

– Блюмочке рассказать надо, – проговорил он вслух. – А то ведь шлепнут парня.

Но старший оперуполномоченный уже знал, что никому ни о чем не расскажет.

«Кукушка лесовая, нам годы говорит, а пуля роковая нам годы коротит…»

2

Семену Петровичу Тулаку этим вечером тоже довелось постоять возле окошка «До востребования», но не на телеграфе, а на Главном почтамте. Он заходил туда каждую неделю, хотя и в разные дни, письма же получал не чаще раза в месяц, причем с одного и того же адреса. Читал прямо в зале, очень внимательно, потом рвал исписанную бумагу на мелкие клочья и бросал в ближайшую урну. Конверт, на котором была написана его фамилия, уносил с собой, чтобы сжечь в более спокойной обстановке.

На этот раз письмо задержало Семена надолго. Ротный прочитал его трижды, смял левой рукой в маленький твердый комок, но уходить не спешил. Основательно поразмыслив, он купил конверт и пару марок с изображением меча, разрубающего оковы, достал лист бумаги и принялся тщательно выводить на ней замысловатые буквицы. Писать левой было не слишком удобно, но Семен очень старался. Однако прежде чем начать свое послание, он аккуратно, штришок за штришком нарисовал на листе бумаги стилизованную лилию Хлодвига, среди скаутов называемую попросту «жабой».

Точно такая же лилия была в письме, только что им прочитанном.

* * *

– А вы что скажете, Виктор Ильич? – поинтересовался товарищ Ким, не отрывая взгляд от экрана. На белом четырехугольнике творилось что-то непонятное. Квадраты, цифры, латинские буквы, стрелки, указующие во все стороны. Все это двигалось, смешивалось, время от времени исчезало, чтобы появиться вновь.

– Я все уже сказал, – невесело улыбнулся батальонный. – Как на духу – или как в разведотделе на допросе. Никто меня не вербовал и предложений никаких не делал. Доминика даже вопросов не задавала.

– Все равно, не верю, – зло бросила Гондла, ставя пустую чашку на стол. – Таких, как он, вербуют втемную. Делается это очень просто. Загипнотизировали и дали задание. Вырыпаев не зря говорит, будто забыл что-то важное. Его заставили забыть!

Чаю здесь не пили, зато угощались хорошим кофе из настоящих фарфоровых чашек. Виктор отказался, во рту и так было горько.

– Ладно вам! – примирительно заметил Егор Егорович, наливая из кофейника третью чашку подряд. – Это у вас, Гондла сублимируются материнские чувства. Пристаете к молодому человеку, пристаете…

Вырыпаев ждал вспышки гнева, но женщина лишь презрительно усмехнулась.

– Егор! Вам известно, что я никогда не ошибаюсь. А ваша доверчивость, извините, обошлась уже очень дорого. И прежде всего, вам самим.

На этот раз никто не стал спорить. Товарищ Ким допил кофе и занялся трубкой.

– Придется самому на Ваганьковское съездить, – рассудил он. – Но это успеется. Виктор Ильич, как вы думаете, что это за прибор?

Вырыпаев хотел признаться в полном неведении, но внезапно вспомнил документы Техгруппы.

– «ТС», «странная технология» – твердо заявил он. – Судя по тому, что на нем есть клавиши с буквами, это средство связи или управления.

– Блестяще!

Товарищ Ким резко развернулся на стуле, едва удержав равновесие. Трубка так и осталась на столе.

– Неужто сами сообразили? Именно так и есть. «ТС»…

– «Технология Сталина», – негромко проговорил Егор Егорович.

– «Технология Сталина», – согласно кивнул любитель трубок. – В общем плане это верно.

Переспросить батальонный не решился, хотя был весьма удивлен. Если Сталина, то почему только «в общем плане»?

– Два года назад мы сумели проследить, скажем так, провод, по которому осуществляется связь между теми, кто применяет «ТС». Нечто вроде телеграфа, хотя, конечно это и не провод, и не телеграф. Но подключиться мы все-таки сумели. Не хватало одной детали, очень важной. Этого!..

Товарищ Ким, не оборачиваясь, указал рукой на «сундучок».

– Нам помогли друзья из Коминтерна, переправили прибор в СССР с верным человеком, но дальше начались сложности. Вы, Виктор Ильич, этот вопрос успешно решили, хотя и ввели во искушение нашу Ларису Михайловну…

Гондла отвернулась и фыркнула. Товарищ Ким улыбнулся в «шкиперскую бородку».

– Ничего, еще помиритесь. Теперь мы не только подключились к, если можно так выразиться, «ТС-связи», но и можем блокировать некоторые их действия. Могли!..

Он резко встал, бросил взгляд в сторону темного окна.

– Я уже отдал приказ об эвакуации на основную базу, мы слегка подзадержались… Так вот, нас вычислили и очень скоро, как я понимаю, последует ультиматум. Гондла, Егор, уходите и уводите парня, встретимся на базе, завтра утром. Уходите!..

Никто не двинулся с места. Егор Егорович покачал головой, дернул яркими губами:

– Не стоит, товарищ Ким. Да и поздно уже.

Он кивнул в сторону экрана. Квадратики и цифры на нем исчезли, вместо них на ослепительно-белом фоне ярко вспыхнули черные буквы:

«Luft! Luft! Luft!»[18]

– Почему все время на немецком? – ни к кому не обращаясь, бросила Гондла. – Культурные люди предпочитают французский. Нет у этих господ вкуса!..

Товарищ Ким вновь устроился у экрана, пальцы легли на клавиши.

– Прошу, товарищи, соблюдать тишину…

Договорить он не успел. В «чемоданчике» что-то захрипело, и негромкий чужой голос резко и четко произнес:

– Achtung! Amtsleitung! Amtsleitung!..[19]

Виктор пригляделся и заметил небольшое решетчатое отверстие повыше экрана, похожее на миниатюрный репродуктор. Звук шел определенно оттуда.

– … Amtsleitung!.. Luft! Luft!..

Альбинос принялся лихорадочно собирать свой невеликий запас немецкого, но это не понадобилось. Репродуктор звонко щелкнул, гася чужую речь.

– Ким Петрович! Вы на связи?

Голос, говоривший по-русски, звучал совсем иначе – мягко и очень доброжелательно, словно неизвестный обращался к давнему другу. Буквы на экране исчезли, уступив место чему-то странному, напоминающему клубящуюся дождевую тучу.

– Здесь, – коротко бросил товарищ Ким. – Добрый вечер!

– И вам добрый. Ким Петрович! Вы и ваш Третий отдел, можно казать, успешно сдали экзамен. Освоить «странную технологию» без чужой помощи людям первой четверти ХХ века достаточно сложно. Вы это сделали. Присоединяйтесь, дела хватит для всех. Переговоры можем начать прямо сейчас. Или предпочитаете беседу наедине?

Виктор невольно перевел дух. Кажется, никто не собирался воевать. На странный «Третий отдел» он даже не обратил внимания, хотя такой в номенклатуре ЦК не значился.

– Сначала вопросы, – голос товарища Ким был холоден и тверд. – Прежде всего, с кем я говорю?

– Мы с вами давно знакомы, – Вырыпаеву почудилось, что там, по другую сторону дождевой тучи, улыбнулись. – В партийных документах вы встречали мой псевдоним – «Агасфер». Виделись мы в Париже и Цюрихе, потом в Копенгагене, у Парвуса. Правда, там меня звали немного иначе.

– Псевдоним я помню, – товарищ Ким, кажется, нисколько не удивился. – Итак, именно вы, Агасфер, стоите за теми, кто использует чужие технологии. Шекар-Гомп – это вы, и опыты над людьми – это тоже вы. Именно вы стремитесь превратить революцию в эксперимент над человечеством…

– В совместный эксперимент, – мягко поправил голос. – Человечество участвует в нем на равных правах. «ТС», чужие, как вы говорите, технологии, это и проект «Мономах», и наши эфирные полеты, и планета Тускула. Мы внедряем новое очень осторожно, постепенно, чтобы не вызвать всеобщего стресса. Вы упомянули Шекар-Гомп – Объект № 1. Многим не нравится то, что там делается, но именно Шекар-Гомп, наше Око Силы, помог закончить войну с относительно небольшими жертвами. Все эти наработки помогут и в дальнейшем, вы это знаете. Вам ли предъявлять претензии? Извините, Ким Петрович, но вы сами – чужая технология.

– Вот сволочь! – негромко бросил Егор Егорович. Гондла согласно кивнула и приложила палец к губам.

– …Вы родились в 1932 году по здешнему счету, всю молодость провели на Тускуле, а потом вами просто воспользовались, чтобы подложить мину под то, что я делаю. Ваши друзья, уверен, рассказали обо мне много плохого. Не стану оправдываться, но вы уже поняли: мы относимся к разным, если можно так выразиться, цивилизациям. Со своими я в ссоре, и они решили воспользоваться вашими услугами для элементарного сведения счетов. Сейчас вы в комнате не один. Спросите у тех, кто рядом, хотят ли они участвовать в войне, скажем, марсиан и обитателей Альфы Кентавра? Спросите!..

– Скажите этому… марсианину, – Гондла подошла ближе, дернула тяжелым подбородком в сторону экрана. – Альфа Кентавра нас не интересует. А вот диктатуры в стране мы не допустим. Это уже наша забота, человечья.

Виктор решил, что он ослышался. Дела межзвездные и межпланетные интересны лишь сказочникам – и уэллсовским марсианам. Но диктатура? Чья? В СССР существует диктатура пролетариата – класса, он не отдельной личности. Это же бред, полный бред!

– Историю можно и нужно направлять, – негромко ответил голос за экраном. – Это позволительно, хотя бы потому, что помогает избежать лишних жертв. Но менять уже случившееся – значит обречь на гибель целую Вселенную. История этого мира уже состоялась, на моем, истинном, календаре сейчас 2010 год. Вы, Ким Петрович, не имея на то никакого права, вторглись в Прошлое, между прочим, используя возможности, которые никогда не будут доступны людям. Если вы измените уже случившееся, погибнут прежде всего десятки миллионов тех, кому не доведется родиться. Не возникнет великая держава, которую предстоит выстроить в ближайшие десятилетия. То, что случилось, уже принадлежит вечности. Это История, и менять ее – преступление. Осознайте это!

– Осознал, – кивнул товарищ Ким. – Сначала когда по вашей вине погибли почти все мои родственники, потом – в 1991-м, когда погибла страна. Этим и кончился ваш «совместный эксперимент». Если мы вас сейчас не остановим, Россия найдет своего диктатора – похоронщика революции, какие бы красные перья не были на его костюме. Смотрите сами на свой календарь. У нас сейчас 1923-й, 31 марта. Еще не поздно! Родятся десятки миллионов тех, кого вы погубили еще до рождения, и наша страна счастливо переживет не только 1937-й, но и 1991-й. А вы, Агасфер, катитесь ко всем своим тибетским чертям!..

Несколько секунд динамик молчал, затем в нем что-то хрустнуло, и в ту же секунду экран погас. Его Егорович шагнул к темным оконным стеклам, резко отшатнулся:

– Осторожно!..

Он опоздал. Пулеметная очередь разнесла стекла, брызнула мелкими осколками, впилась тяжелым свинцом в штукатурку. Прицел был взят слишком высоко, пули ушли в потолок, лишь одна, самая шальная и глазастая, ударила ниже, срикошетив от стальной крышки «сундучка». И тут же пришел ответ откуда-то снизу, с первого этажа. Очередь, вторая, третья… Наконец, наступила тишина.

– Все живы?

Товарищ Ким стоял у пробитой пулями стены, прижимая ладонь к окровавленной щеке. Его Егорович остался там же, где был, возле окна, счастливо избежав свинцового гостинца. Вырыпаеву, не успевшему даже встать со стула, тоже повезло, если не считать испачканной штукатуркой шинели.

Лариса Михайловна ничком лежала на полу, прямо посреди комнаты.

– Гондла! – Егор Егорович сорвался с места, но Виктор успел первым. Присел рядом, осторожно коснулся запястья, нащупывая пульс.

– Вырыпаев, прекратите! Щекотно!.. – женщина негромко застонала, попыталась привстать. – Жива я, не радуйтесь слишком рано.

Батальонный взял ее за плечи, подвел к стулу. Егор Егорович и товарищ Ким подержали, помогли усадить.

– Чепуха! – Лариса Михайловна глубоко вздохнула, выдохнула, попыталась улыбнуться. – В меня не попали, сама головой приложилась, когда падала. Ким, что у вас с лицом?

Товарищ Ким нетерпеливо дернул рукой:

– Тоже чепуха, стеклом задело. Чего стоим? Вниз, все вниз! Вырыпаев, помогите Ларисе. Егор, уноси машинку, я – последний.

Мадам Гондла явно не спешила уходить, и Виктору пришлось ее поторапливать. Попытка взять дамочку под руку кончилась яростным шипением и звонком хлопком по ладони.

– Сама! Киму лучше помогите.

Вырыпаев, не слишком понимая, что делает, бросился назад и чуть не столкнулся с начальником, который на миг задержался на пороге.

– Свет гасил, – в «шкиперской» бородке промелькнула знакомая усмешка. – Режим экономии… Виктор Ильич, вы сырости не боитесь?

Альбинос недоуменно моргнул, но ответить не успел. В оставленной комнате грянул телефонный звонок. Товарищ Ким покачал головой и шагнул обратно.

– Ким Петрович! Ким! – Гондла рванулась следом, и почти сразу же ударил выстрел. Пуля, миновав разбитое окно, мягко вошла в стену слева от входа.

– Алло? – послышался невозмутимый голос любителя трубок. – Кто, говорите? Зотова? Ольга Зотова? Да, соединяйте, немедленно.

Следующая пуля в пыль разнесла только что погасшую лампочку.

3

Ольга Зотова опустила трубку на рычажок аппарата, повернулась к вахтеру.

– Спасибо. Я здесь, возле входа подожду.

Ответом был весьма красноречивый взгляд. Как ни старалась замкомэск говорить обиняками, но слов «коммутатор ЦК» оказалось вполне достаточно для служивого. То, что донесет, ясно, главное, чтобы не слишком торопился. Девушка многозначительно покачала головой, и вахтер, поправив железные окуляры, поспешил взять в руки газету.

Ольга отошла в сторону, нетерпеливо топнула жесткой подошвой о давно не мытый пол. Сколько можно еще ждать?!

– Товарищ Зотова? Я здесь, я иду!..

Слава историческому материализму! Ротный Тулак спускался по лестнице, на ходу вдевая непослушную десницу в рукав шинели.

– Что случилось?

Замкомэск, не говоря ни слова, помогла Семену разобраться с верхней одеждой, застегнула шинель на крючки, поправила ремень, а затем кивнула в сторону двери.

Откашлялась.

– Поговорим!..

На улице она достала только что купленную пачку «Ириса», закусила мундштук зубами:

– Не знаю, что и делать, Семен. Дома мне лучше пока не ночевать, у тебя и у Виктора тоже нельзя. Позвонила товарищу Киму, а там и вовсе не до меня. Вроде как война началась, или даже чего хуже. Посоветуй, что делать.

– Так…

Ротный долго молчал, затем поправил шуйцей густой цыганский чуб.

– Есть адрес, на одну ночь могу пристроить. В ГПУ не сдашь?

Обижаться Ольга не стала, ответила серьезно.

– Нет, товарищ Тулак. Не из таких я.

– Пошли! По дороге расскажешь.

Наглого Блюмкина и вежливого Пантёлкина Зотова нисколько не боялась. Однако, уже выйдя из трамвая, она решила перестраховаться, понаблюдать за собственным подъездом – и почти сразу же заметила двух крепких ребят в штатском, гуляющих неподалеку от входа. Затем подъездная дверь хлопнула, и на улицу выскочил третий, уже не в штатском. Форму с зелеными «разговорами» легко узнать даже в слабом свете уличных фонарей.

Надеяться на совпадение не стоило. «Дочь генерала Деникина» разыскивал не только любитель подноготной правды Синцов.

– И тебя искать станут, Семен, – заключила замкомэск. – Втравила я нас обоих в историю, да так, что и не выбраться. Но если бы мы Наташке не помогли, кем после этого стали? Хуже белогвардейцев!

– Хуже, – охотно согласился ротный. – Ты даже и не представляешь, насколько. Так чего горевать?

Ночь на 1 апреля года от Рождества Христова 1923-го выдалась неожиданно холодной, под ногами потрескивал лед, старые шинели грели плохо, а над замерзшим городом бесшумно распахнулось ледяная звездная бездна. Улицы вымерли, каждый шаг далеко разносился чутким эхом.

Странное дело, но Семен случившееся совсем не расстроило, скорее взбодрило. Он шел по холодному пустому городу ровно, отмахивая левой каждый шаг и широко расправив плечи. Зотова, привыкшая замечать всякую мелочь, невольно удивилась. Походка была непривычной, чужой.

Куда больше заинтересовала цыганистого история с Блюмкиным. Он долго уточнял и переспрашивал, а затем подвел итог:

– Забавно получается, Ольга. Выходит, мы с тобой служим в Цветочном отделе? У Вождя свой отдел, у товарища Троцкого свой, с террористом Блюмкиным в роли ротвейлера, а мы вроде пешек, которых под бой подставляют. Одно не пойму, почему главным Лунин? Они же с товарищем Кимом постоянно грызутся!

Кавалерист-девицу высокие материи не слишком интересовали. Возбуждение прошло, навалилась усталость, главное же впереди не было никакой ясности. Защитит ли товарищ Ким, станет ли связываться со всесильным ведомством Дзержинского? А если и прикроет, то надолго ли? У парней с Лубянки хорошая память. Убитого Синцова непременно найдут…

– Незадача выпала, – вздохнула девушка. – Думала, что спокойную службу нашла. На «ремингтоне» постучу, чаю выпью… А нам-то с тобой и податься некуда. В Крым, к Дмитрию Ильичу, нельзя, на след наведем, и к родичам моим не поедешь, сразу найдут. В Шушмор, что ли вернуться? Или товарища Соломатина попросить, чтобы у дхаров своих спрятал?

– В гёрлскаутах не состояла? – как бы ненароком поинтересовался товарищ Тулак.

– Не-а, – равнодушно откликнулась Ольга. – Хотела, да матушка не пустила. Думаешь, помогло бы? Сейчас этих скаутов с собаками ищут.

«Разведчик весел и никогда не падает духом». Тот, к кому они сейчас шли сквозь холодную ночь, был одним из последних скаут-мастеров Столицы. Скаутское подполье не сдавалось. Место погибших и арестованных заступали младшие братья, горели костры, вполголоса, но звучали знакомые песни.

На апрель был назначен слет в селе Всехсвятском. Идти решили в полной форме и со знаменами.

– В психи, что ли, обратно податься?

Девушка невесело усмехнулась и вновь зашлась в кашле. Отдышавшись, вытерла губы платком, поморщилась.

– Иногда такое накатывает, хоть в смирительную рубашку лезь!..

Ротный поглядел вверх, в ледяное мертвое небо, качнул головой:

– Все мы после этой войны психи, Ольга. Ты еще нормальнее прочих. У меня что ни ночь – кошмары. Всадников черных вижу. Скачут прямо, не сворачивают, вот-вот рубить станут, а поделать ничего нельзя. Ни убежать, ни винтовки поднять… Так и гибну заново перед каждым рассветом. А ведь в действительности все иначе кончилось…

* * *

…Подернутая сизым туманом вечерняя степь. Серые поздние сумерки, холодная замерзшая грязь. Кровавый закат.

Поручик вскинул карабин, но тут же понял – выстрелить не сможет. Оружие налилось свинцом, непривычная тяжесть валила с ног, не давая даже взглянут в сторону врага. Он опустился на колено. Стало легче, и офицер без труда поймал в прицел первого всадника – того, что был слева.

Выстрел!

Стрелком он слыл неплохим, теперь же, когда мишени казались огромными, почти на весь темнеющий горизонт, промахнуться было просто невозможно. Поручик рассмеялся, легко передернул затвор.

Выстрел! Выстрел! Выстрел!..

Когда офицер перевел дыхание, стало ясно, что их осталось двое: он и красный кавалерист, последний. Между ними – всего дюжина шагов.

Один патрон. Прицел!..

– Не стреля-а-а-ай!

Кавалерист отчаянно взмахнул руками, понимая, что не упросит, не умолит. На Гражданской, где свой убивает своего, не милуют, не отпускают под честное слово. Между ним и полумертвым «беляком» не метры холодной степи, а кровь, кровь, кровь…

– Не стреля-а-а…

Офицер опустил винтовку, с трудом встал, пошатнулся. «Красный» был уже совсем рядом. Лица не разглядеть, одна черная тень.

– Спасибо, браток…

Кавалерист развернул коня, погнал вдаль раскидистой рысью. Белогвардеец помахал ему вслед. Война кончилась…

Счастливая доля – вернуться с той войны.

Контужен в походе – награда от богов.

Поручик улыбнулся и мягко завалился на бок. Черная земля ударила в висок.

Это было – и этого быть не могло. Каждую ночь он, пощадивший последнего врага, умирал сам. Наутро же, проснувшись в холодном поту, поручик не мог понять, чем заслужил такую казнь. Тем, что вопреки всему выжил? Не захотел убивать?

Война, искалечившая, но не забравшая жизнь, не отпускала на волю.

* * *

– Столицы в расходе, как в бурю облака.

Надгробные игры сыграли в синеве.

И в горы уходят неполных три полка,

летучего тигра имея во главе.

Счастливая доля – вернуться с той войны.

Контужен в походе – награда от богов.

Вчистую уволен от службы и страны,

навеки свободен от всех своих долгов.

– Чьи это стихи, Семен? – уже ничему не удивляясь, спросила девушка. – Твои?

– Нет, – улыбнулся белый офицер. – Не сподобил господь. Прапорщик один из соседней роты написал. Александр… Точно! Александр Немировский. Надо же, фамилию вспомнил. Зимой 1918-го, когда все только начиналось, мы с ним были в кубанском отряде Виктора Покровского, бывшего авиатора, «летучего тигра»…

– Как же я вас, «беляков», ненавижу! – прохрипела красный замкомэск.

– Я знаю, – ничуть не обиделся поручик.

Серебряная иконка – плененный «Царь-Космос» – лежала в нагрудном кармане, у самого сердца. Последняя память о прошлом, последняя тонкая ниточка. Та, прежняя, жизнь давно миновал, этой ночью завершалась еще одна, начавшаяся в миг, когда уставший от смерти офицер не захотел больше убивать. Чужая, заемная жизнь, изделие безумца Франкенштейна… Впереди же – ничего, только пустой город и холодная вязка тьма.

Поручик улыбался.

* * *

Под ногами хлюпали лужи, воздух пах ледяной гнилью, а впереди стеной стояла плотная густая тьма. Луча фонаря скользил по неровному черному камню, то и дело ныряя в невысокие ниши-вырубки, уходившие в глубину стен. Холодная твердь окружал со всех сторон, потолок то уходил вверх невысоким сводом, то резко спускался вниз, заставляя пригибать голову.

«Виктор Ильич, вы сырости не боитесь?» Батальонный ударился боком об острый камень, чертыхнулся сквозь зубы. Если бы только сырости!

– Веселее, Вырыпаев, – подбодрила идущая на шаг позади Гондла. – Я уже поняла, что вы не герой. Но версту-другую можно, пройти, не падая?

Насчет версты-другой дамочка пошутила. Они прошли значительно больше, а черный коридор и не думал заканчиваться.

В подземелье попали прямо из подвала. У входа уже гремели выстрелы – охрана особняка отбивала новый штурм. Очередная дверь оказалась чуть пониже остальных. Товарищ Ким кивнул Егор Егоровичу, тот поставил на пол «сундучок», извлек из кармана тяжелую связку ключей.

За дверью их встретила темнота – и обещанная Виктору сырость. Товарищ Ким засветил фонарь и первым шагнул в узкий каменный коридор. Лариса Михайловна подтолкнула в спину Вырыпаева и пошла третьей. В арьергарде остался Егор Егорович, у которого тоже оказался небольшой военный фонарик.

Дверь со скрипом захлопнулась, заскрипели ключ в старом замке. Два ярких узких луча, словно клинки светящихся шпаг…

Тьма.

Вначале Виктор решил, что они перебираются в соседнее здание. Сразу вспомнился ушедший в ночное небо костел. Не туда ли? Но коридор вел все дальше, и батальонному стало ясно, что они попали в самой толщу подземной Столицы. Коридоров было много, перекрестки попадали каждые несколько минут, но товарищ Ким, по-прежнему шедший первый, безошибочно находил дорогу.

– Перекур! – прозвучало уже в третий раз. Альбинос успел заметить, что начальник отдает эту команду каждые полчаса. Сколько же они прошли?

Задымили все, кроме некурящего Вырыпаева. Лариса Михайловна попыталась протереть платком окровавленное лицо товарища Кима, но тот отмахнулся.

– Успеется! – заявил он, раскуривая красный трубочный огонек. – Ну как настроение? Люблю такие встряски!..

– Какие встряски? – удивился Егор Егорович. – Никого даже не ранили. Виктор Ильич, вы как?

– Скис, – не без злорадства констатировала дамочка, не дав батальонному и рта раскрыть. – Ким Петрович, где вы таких гимназистов находите?

Вырыпаев решил все-таки ответить, но его опередил кожаный.

– Гондла! Prenez ce jeune homme de son amoureux pour un mois et se détendre…[20]

– Вы! – дамочка вскочила, уронив недокуренную папиросу. – Вы, Егор, такой наглый, потому что уж вас с вашими дворницкими манерами я бы никогда… Vous, noble! Pas honte?[21]

– Молоде-е-ежь! – негромко протянул любитель трубок, и Гондла, не договорив, умолкла.

– Теперь интересуюсь я, – продолжал товарищ Ким, выбивая из трубки пепел. – Виктор Ильич, как настроение?

– Голова кругом, – честно ответил батальонный. – И куча вопросов.

– Можно один, – начальник улыбнулся в «шкиперскую» бородку.

Один?! У Виктора их было под сотню. Но если так…

– Ким Петрович, как ваша фамилия?

– Она вам известна, – начальник спрятал трубку и посветил фонарем вперед. – Не догадались? Я Ким Петрович Лунин. С Николаем Андреевичем мы родственники, и я решил взять псевдоним. Отвечу и на второй вопрос. Мы старых катакомбах под городом, этот участок появился не позже конца XVI века. Чуть дальше – подземная часовня Скуратовых, чрезвычайно интересный объект, открытый незадолго до войны профессором Белиным. Ну, перекурили? В путь!..

И снова черные стены, глубокие ниши слева и справа, уходящий в темную даль потолок. Холодная земная твердь… Виктор уже приноровился и шел быстро, вполне успевая за энергичным и резким Кимом Петровичем. На постоянное ворчание Гондлы он уже не обращал внимания. Пусть ее!

Всезнающий начальник на этот раз ошибся. Второй вопрос батальонного был бы совсем иным. Катакомбы – невеликая загадка, почти в любом старом городе найдутся. А вот кто таков сам товарищ Ким? Виктор уже понял, что лет их командиру, несмотря на бодрый вид, не так и мало. Тридцатилетние спутники для любителя трубок просто «молоде-е-ежь». Если таинственный Агасфер не солгал, и Ким Петрович – пришелец из непонятного Грядущего, то все еще больше закручивается. Родился в 1932-м, сейчас «там» 2010-й…

Альбинос подметил еще одну очевидную странность. Товарищ Ким в РСДРП уже много лет, Николай Лунин вступил в партию едва ли раньше 1917-го. Однако, псевдоним взял себе первый, словно заранее оставляя фамилию родственнику.

О том, возможно ли в принципе путешествие сквозь Время, Виктор решил пока не задумываться.

– Вырыпаев, вы не можете идти быстрее? С вами мы здесь до утра проплутаем!..

Чем дальше они шли, тем меньше запоминалась дорога. Все те же коридоры, перекрестки, ниши в стенах. Батальонный мог лишь удивляться, как товарищ Ким умудряется находить в этом каменном хаосе путь. Несколько раз попадались вырубленные в камне помещения, чаще размером с комнату, реже – целые залы с намеченными в камне колоннами и аккуратно обработанными стенами. Везде было абсолютно пусто, лишь однажды под ноги попалось россыпь свежих винтовочных гильз.

На очередном привале Ким Петрович рассказал, что они прошли мимо очень интересного археологического объекта, открытого все тем же профессором Белиным. В XVI веке там по некоторым предположениям располагалась допросная, где разбирались с наиболее секретными узниками – русскими «железными масками». Сам товарищ Ким в это не верил, считая «объект» обычным складским помещением, каких в те годы было немало под Столицей.

Вырыпаеву стало не по себе. Он представил себе подземную тюрьму – узилище в толще глухого камня. Ни света, ни свежего воздуха, только лица палачей под красными колпаками. Фантазия в духе читанных им еще в гимназические годы «страшных» готических романов. Виктор прекрасно это понимал, однако неприятное чувство осталось. Свежие гильзы – это уже не археология.

После шестого привала воздух стал заметно свежее, а коридор шире и суше. Под ногами стал попадаться вполне современный мусор, главным образом, тряпье и пустые бутылки. В этих местах явно бывали чаще. Гондла подтвердила догадку, пробурчав о беспризорниках, встреча с которыми им совершенно ни к чему. Однако впереди было пусто, а вскоре они опять свернули, на этот раз в узкий коридорчик, ведущий резко вверх. Под ноги попалась первая ступенька.

– Лестница. Осторожней! – с некоторым опозданием предупредил товарищ Ким.

Заскрипел открываемый железный люк. Темнота отступила, сменившись неровным желтым огнем.

– Вырыпаев, быстрее можете?

Понукаемый вредной дамочкой, Виктор миновал последнюю ступеньку.

– Пришли, товарищи! Вопрос с эвакуацией урегулирован.

Веселый голос любителя трубок донесся откуда-то со стороны. Они были в обычном подвале с небольшими окошками под потолком и огромными черным бочками вдоль стен. Неярко горели керосиновые лампы, прямо напротив люка, из которого только что довелось выбраться, красовался огромный, на половину стены плакат: красный пароход с надписью «РСФСР» рассекал бушующее море, по которому сиротливо плавала царская корона. Возле входа скучал часовой в форме, напоминающей знакомую ЧОНовскую, но все же слегка иной. Серая шинель, черные петлицы, короткий кавалерийский карабин у ноги, на поясе – штык-нож от «Арисаки». Альбинос прикрыл правый глаз, всмотрелся. На петлицах желтели буквы «Ч.С.Р».

– Пошли, пошли! Вырыпаев, чего стоите?

Гондла опять торопила. Его Егорович, держа в руках «сундучок», уже стоял на ступеньках лестницы, ведущей наверх. Виктор нерешительно шагнул следом. Часовой в серой шинели проводил его равнодушным скучающим взглядом. Батальный вспомнил: весной 1921-го, когда ЧОН начали переформировывать, его хотели назначить инструктором в губернский штаб Частей стратегического резерва.

«Ч.С.Р.» Теперь стало понятнее.

Виктор почему-то решил, что окажется на улице, но за лестницей их ждал коридор – широкий и пустой. Пахнуло старой пылью и еле уловимым духом воска и ладана. Товарищ Ким и Егор Егорович ждали, стоя возле узкого зарешеченного окна.

– С боевым крещением, Виктор Ильич! Надеюсь, не с последним.

Начальник резко шагнул вперед, протянул широкую ладонь.

– С боевым! – Егор Егорович тоже протянул руку. – Гондла, традицию нарушаешь!..

Дамочка фыркнула, но тоже подошла ближе и внезапно поцеловала Виктора в небритую щеку:

– Вырыпаев, толку с вас никакого, но поживите подольше!

Пожелание было не из веселых, но альбинос поспешил списать его на вредный нрав знакомой поэта Гумилева.

– Расходимся! – товарищ Ким бросил быстрый взгляд на наручные часы. – Мы с Егором в Главную Крепость, ты, Лариса, бери авто и прямо к Адольфу Абрамовичу Иоффе, он ждет. Звонила Ольга Зотова. Троцкий предлагает договориться, нам это на руку. Ты начинай, мы позже подъедим. А вы, Виктор Ильич, пока отдыхайте. Для ясности: мы находимся в одном из бывших столичных монастырей. Сейчас здесь – наша основная база. Отдыхать здесь можно со всеми удобствами.

Батальонный хотел возразить, что вовсе не желает бездельничать, но не успел. Начальник махнул рукой, указывая куда в глубь коридора, и через несколько мгновений Виктор остался один. Он поглядел вслед ушедшим, неуверенно оглянулся.

– Пройдемте, гражданин!

Двое красноармейцев в уже виденных серых шинелях с черными петлицами и кавалерийскими карабинами. Сытые розовые лица, равнодушный скучающий взгляд.

– Внимание! Объясняю правила. Шаг влево, шаг вправо считается побегом. Прыжок на месте – провокация. Стреляем без предупреждения. Ясно?

Желтый свет керосиновых ламп почернел, загустел подземной тьмой. Виктор прикрыл глаза. Вот теперь действительно полная ясность. Отдыхать здесь можно со всеми удобствами…

Крепкие ладони охлопали шинель, извлекли пистолет и патроны.

– Руки за спину! За спину, я сказал!..

Спорить не имело смысла, Виктор подчинился.

– Па-а-ашел!

Странная женщина Лариса Михайловна, желая ему прожить подольше, знала, что говорила.

4

Поручика остановили возле входа в Александровский сад, неподалеку от обелиска 300-летия Дома Романовых. Трое бойцов в серых шинелях с кавалерийскими карабинами и цивильный совершенно неопределенной внешности.

– Документы, пожалуйста.

Доставая удостоверение, офицер вспомнил, что видел уже этих серошинельных на Манежной и в начале Тверской, но не придал этому значения. В Столице привыкли к служивым на улицах. Поговаривали, что товарищ Муралов, командующий округом, таким образом напоминает urbi et orbi о своей скромной персоне, давно уже претендующий на пост заместителя наркома. Повод же, дабы провести ребят в буденовках по улицам, всегда найдется: то подготовка к очередному параду, то учения местного уровня. Однако в это первое апрельское утро все было иначе. Войска окружили Главную Крепость, а на это уже требовалась санкция не только Председателя Реввоенсовета, но и Политбюро.

Оставалось удивиться и подождать, чем все кончится. Удостоверение проверили очень внимательно, после чего старший караула покосился на цивильного. Тот сделал вид, что разглядывает облака в ярком весеннем небе.

Пропустили. Если и шла охота, то пока еще не за ним.

В Главной Крепости тоже кое-что изменилось. Внутренняя охрана определенно нервничала, а возле входа в Сенатский корпус появился новый пост, где документы проверялись с особым рвением. Обошлось и на этот раз. Семен получил ключ у дежурного, благополучно добрался до знакомой комнаты и первым делом взялся за чайник. И тут же зазвонил телефон. Вездесущий Гриша Каннер интересовался, не заходил ли в Техгруппу какой-то Борис Бажанов. Узнав, что такового здесь не было и нет, отчего-то ужасно расстроился и даже забыл попрощаться.

Ольга Зотова в этот день впервые опоздала на службу, хотя и ненамного. Чайник уже успел закипеть, комната парила мятным ароматом, а Семен Тулак восседал за столом, изучая только что принесенные бумаги.

– Задержали у ворот, – сообщила кавалерист-девица вместо «доброго утра», – Меня и еще с полсотни гавриков. Удостоверение наши не понравились, чего-то там не было.

– У гавриков? – поинтересовался цыганистый, не отрываясь от бумаг. – Ольга, какого черта ты вообще пришла?

Товарищ Зотова присела на стул, достала початую коробку «Ириса», щелкнула зажигалкой.

– А куда идти? Здесь хоть не арестуют, гэпэушникам сюда хода нет. Вырыпаев не появлялся?

Поручик покачал головой. Отсутствие сослуживца, всегда аккуратного и даже щепетильного, ему самому начинало не нравиться.

– Может, заболел? – неуверенно предположил он. – Тогда бы позвонил, Виктор – человек обязательный… А нам враги опять весточку прислали, как всегда, в «Известия» вложено. Хочешь почитать?

Замкомэск сжала губы.

– Чьи враги, беляк?

Хотела шепотом, а вышел сплошной хрип. Поручик не обиделся, лишь покачал головой:

– Извольте, Ольга Вячеславовна, взглянуть и мнение свое большевистское составить. Особливо на козявок внимание обратите. Весьма поучительно-с!

Девушка встала, взяла протянутые листки, нерешительно кашлянула.

– Семен! Ты… Ты извини, злая я сегодня и дурная. Не буду больше!

Поручик улыбнулся в ответ.

– И я не буду. Я тоже злой, главное, почти ничего не понимаю. В прошлый раз нам доклад прислали с какого-то ХХ съезда, а теперь вообще… Читай!

* * *

– «…1937-ой год вскрыл новые данные об извергах из бухаринско-троцкистской банды. Судебный процесс по делу Пятакова, Радека и других, судебный процесс по делу Тухачевского, Якира и других, наконец, судебный процесс по делу Бухарина, Рыкова, Крестинского, Розенгольца и других, – все эти процессы показали, что бухаринцы и троцкисты, оказывается, давно уже составляли одну общую банду врагов народа под видом «право-троцкистского блока…».

Зотова отложила листок в сторону:

– Ерунда какая! 1937-й! Еще бы написали, 2037-й! Бред!..

– Не бред, – терпеливо пояснил поручик. – А пропагандистский прием, причем очень удачный. Мол, оставите товарища Сталина Генеральным, и получите на полную катушку. Так сказать, репортаж из ближайшего будущего. Читай!

– «Судебные процессы выяснили, что троцкистско-бухаринские изверги, выполняя волю своих хозяев – иностранных буржуазных разведок, ставили своей целью разрушение партии и советского государства, подрыв обороны страны, облегчение иностранной военной интервенции, подготовку поражения Красной армии, расчленение СССР, отдачу японцам советского Приморья, отдачу полякам советской Белоруссии, отдачу немцам советской Украины, уничтожение завоеваний рабочих и колхозников, восстановление капиталистического рабства в СССР…» Не хочу я такое читать!

Замкомэск вскочила, выхватила из пачки новую сигарету, нервно зажевала мундштук.

– Извини, Семен, что опять напоминаю, но такие сказочки тебе в радость, не мне.

– Ты еще до козявок не дошла, – поручик забрал листок, скользнул взглядом:

– Вот «…Эти белогвардейские пигмеи, силу которых можно было бы приравнять всего лишь силе ничтожной козявки, видимо, считали себя – для потехи – хозяевами страны и воображали, что они, в самом деле, могут раздавать и продавать на сторону Украину, Белоруссию, Приморье…» Козявки, не кто-нибудь! А все это будет называться, если примечанию верить, «История ВКП(б). Краткий курс». Представляю, каким должен быть пространный! Памфлетец, конечно, злобненький до невозможности…

Семен подошел к подоконнику, скользнул взглядом по уже привычному булыжнику небольшого двора. Сегодня там стоял не один черный автомобиль, а целых три, причем возле одного скучали бойцы в знакомой серой форме.

– Ты о другом подумай, Ольга. В чем обвиняют Сталина? По сути, в Термидоре. В том, что он, придя к власти, уничтожит всю эту, прости господи, большевистскую гвардию, бухариницев и троцкистов, сам станет диктатором и начнет строить сильное российское государство. Так?

Замкомэск кивнула:

– Точно, в Термидоре. Я еще гимназию не забыла, Робеспьера под нож, буржуям полная воля… И в том докладе, что нам подкинули, об этом было. НКВД, Ежов, репрессии против «старых большевиков», ослабление партийного руководства…

– Вот! – торжествующе воскликнул поручик. – Это же выход! Единственный возможный выход из катастрофы. Мы, белые, проиграли и уже никогда не победим. Нас не хочет народ. Единственное спасение – самоликвидация большевистского режима. Да, Термидор! Сталин – самый разумный, самый прагматичный из всей этой компании. Если это так, то лучшего и не придумать, понимаешь Ольга? Сталин – это спасение страны, возможность воссоздать жизнеспособное государство, покончить с большевистскими экспериментами!.. Всеобщая резня – это, конечно, выдумка, пропагандистский прием, но если Троцкого с Зиновьевым и вправду выгонят в чертовой матери!..

– Замолчи, Семен. Пожалуйста…

Голос гимназистки седьмого класса был негромок, без привычного хрипа, но этого хватило. Поручик, не договорив, умолк. Замкомэск затушила папиросу, стряхнула пепел с гимнастерки.

– Если ты прав, то все наши погибли зря. И меня убивали зря. Но и ты не радуйся, когда начнется всеобщий террор, бывших «беляков» тоже под нож отправят. Термидор – он один на всех, Директория своих «аристо» по головкам не гладила. И получится, что вся наша Революция – одна страшная ошибка. Но ты зря радуешься, Сталин – надежный товарищ, а эти бумажки – мерзкая клевета. Памфлетец, как ты говоришь, и в самом деле талантливый, раз на тебя так подействовало. Не будем больше об этом, а то ругаться начнем.

В комнате воцарилась тишина. Поручик, пожав плечами, вновь присел к столу. Из канцелярии Научпромотдела доставили пакет с очередными делами, но бывший офицер не спешил с ними знакомиться. Он уже понимал, что служба в Техгруппе подходит к концу. Отсидеться в тихом месте не получилось, надо было решать, как жить дальше. Но и об этом не думалось. Семен прикидывал, куда мог пропасть красный командир Вырыпаев – и где лучше скрыться ретивому замокомэску Зотовой. О себе он не слишком беспокоился. Бесполезный калека – кому он нужен? Даже Смерть обходит стороной. Незадачливый доктор Франкенштейн сможет, наконец, распрощаться с надоевшим Монстром – и слава богу. Чужая шкура слишком жгла кожу.

Телефонный звонок грянул внезапно, резко. Поручик с омерзением покосился на беспардонный аппарат. Для полного счастья не хватало еще одного разговора с Гришей Каннером!

Телефон не унимался. Девушка с недоумением поглядела на сослуживца, подошла к столу:

– Алло! Техгруппа Научпромотдела. Зотова слушает.

– Ольга Вячеславовна? Это вы? Здравствуйте! – отозвался незнакомый приятный голос. – Берг вам телефонирует. Владимир Иванович Берг. Слыхали о таком?

– Слыхала, – выдохнула Ольга. – Здравствуйте, товарищ Берг.

Она махнула рукой вскочившему Семену, приложила палец к губам. Тот понял, осторожно прошел к двери, выглянул…

Тихо.

– Мне про вас всякие ужасы наплели, – продолжала трубка. – Будто в розыске вы, чуть ли не к Врангелю в Сербию подались. А я решил взять – и вам на работу позвонить… Ольга Вячеславовна! Как там Наташа, я за нее очень волнуюсь.

Замкомэск хотела солгать или даже бросить трубку, но в последний миг передумала.

– С Натальей все в порядке, товарищ. Надеюсь, вы ее никогда не найдете.

– Вы не понимаете, – заспешил невидимый собеседник. – У девочки необычный организм, она нуждается в постоянных процедурах, в ежедневном контроле. Все это можно обеспечить только в нашей клинике. Ребенок может заболеть, погибнуть…

– Я вам ее верну, – прохрипела Зотова. – Только с одним условием.

На другом конце провода наступила мертвая тишина.

– Хвост собачий себе пришейте и научитесь через заборы прыгать.

Трубка с тихим стуком опустилась на рычаг.

– Уходи немедленно, Оля! Уезжай!

Поручик вынул бумажник, вытряс содержимое на подоконник.

– Деньги бери – все, что есть, я себе еще найду. Переночевать сможешь, там, где и сегодня, но лучше тебе перебраться куда подальше. На польской границе полно контрабандистов, с ними можно договориться…

– Погоди, – девушка улыбнулась. – Ты как меня назвал?

– Олей, – удивился «беляк». – А что, нельзя?

– Непривычно. Никто еще так не называл. В детстве все больше «Оленька», а потом по фамилии. А ты и в самом деле Семен?

– Семен, – поручик улыбнулся в ответ. – Когда биографию новую сочинял, имя и отчество решил свои сохранить.

Ольга Зотова подошла ближе, протянула руку, словно хотела погладить «беляка» по плечу.

Не решилась. Словами сказала.

– Ты тоже не умирай, Семен, тебе и так под самую завязку досталось. Ты вчера про всадников рассказал, про то, как убивать не захотел, отпустил. Не со мной это было, не там воевать довелось. Но могло ведь могло и по-другому повернуться… Пусть не снится тебе Смерть, пусть отпустит.

* * *

Окно было самым обычным, с приоткрытой форточкой, на третьем этаже пятое, если от подъезда считать.

– Запомнил, – кивнул Леонид. – Не спутаю.

Он еще раз оглядел двор. Ничего особенного, три дома красного кирпича, куча подъездов, возле нужного уголь горой свален, с зимы еще остался, поди. Ворота на улицу – настежь. Дворник или лентяй или запил.

– Вот и прекрасно, – Блюмкин дернул толстыми губами. – Светиться не будем, на улице поговорим.

Прошли подворотню, завернули за угол, нашли место потише и поукромней.

Закурили.

– Значит так, Лёнька, – Яков быстро оглянулся, понизил голос. – В квартире этой живет Иоффе Адольф Абрамович. Он – друг товарища Троцкого, а значит, и наш тоже. Сейчас ты вернешься во двор, найдешь там себе дело, чтобы глаза лишние не мозолить, а сам станешь на окошко смотреть. Если ничего не случится, я тебя часа через два заберу. Но если форточку захлопнут…

Блюмочка резко затянулся, оскалил крепкие зубы и, бросив папиросу, принялся надевать перчатки:

– Форточка! Не спутай. Из подъезда выйдут двое, у одного бородка без усов, «шкиперская». Положишь обоих. Наверняка, чтобы ни один Склифосовский не откачал. Держи!..

Рука в плотной кожаной перчатке сунула в карман пантёлкинской куртки небольшой черный пистолет.

– Чистое дело! Это «браунинг» Бориса Бажанова, дружка Каннера, сталинского секретаря. Смекаешь? Генеральный, значит, прослышал про переговоры и прислал человечка со «стволом», чтобы не дать хорошим людям к соглашению прийти. Такой вот, понимаешь, цорес[22]. Пистолет бросишь там же, пусть сразу следок возьмут, только отпечатки не оставь, чтобы картины не портить. Сделай, Лёнька! Не нужен нам Лунин, опасный он человек, и без него с Цветочным отделом договоримся. А потом мы документы Жоры Лафара заберем, в дело пустим, и я тебя отсюда увезу. На Восток поедем Агартху искать. Счастливый ты человек, Лёнька, азай юр аф мир[23]! Я бы сам Лунина уложил, но личность моя еврейская уж больно приметная, запомнить могут. Помоги, сделай!..

Темные глаза «Не-Мертвого» горели, кривились толстые красные губы.

– На тебя надежда, Лёнька. А я другим делом займусь, хвосты пока подчищу, чтобы вслед нам собак не пустили… Ну!..

Леонид медлил с ответом, хотя выбирать было не из чего. Смерть ждала всюду, с Блюмочкой же имелся шанс выжить. Если для этого требуется прикончить Лунина, то так тому и быть. «Умри ты сегодня, а я – завтра» – не им придумано.

– Хорошо, Яша, сделаю. Как думаешь, Жора Лафар такое бы одобрил?

Блюмочка недоуменно моргнул:

– Ты и в самом деле шлемазл, Леня. «Американского портного» кто тебе велел убрать? Молчал бы лучше, толстовец хренов!..

Дело себе Леонид нашел сразу. Лопату, кем-то брошенную возле угольной горки, срисовал еще с первого раза. Значит, как в школьном учебнике по арифметике. Из кучи А в кучу Б…

…И-раз!

Вид у Пантёлкина для подобного занятия был самый подходящий: старая куртка да кепка, на ухо надвинутая. Единственный прокол – перчатки дорогой лайки, но кто станет к трудяге, угольной работой занятому, присматриваться?

…И-два! И-три!

Сомнений больше не было, дело казалось простым и очевидным. Выручит ли Блюмочка, предаст, а попытаться стоило. Черная Тень все больше обедами кормит, а выжить следовало здесь и сейчас, иначе другой, не он, бывший старший уполномоченный, завтрашний день увидит.

…И-семь! И-восемь! Эх, яблочко, да цветик маковый, как Фартовый убежал, в «Крестах» все плакали…

Была одна куча, две стало, после – снова одна. Что за беда? Сейчас снова две будет. Как там форточка?

…И-раз!

Леонид понимал, что Блюмочка и сам по волосинке ходит. Все эти годы он прятался между когтями Красного Льва, но времена изменились. Яков сам рассказал: и о письме Политбюро, обвиняющем Троцкого в ликвидации «руководящей роли» РКП(б), и о готовящейся схватке на грядущем XII съезде. Лев не мог больше ждать, и Блюмочка решил подсуетиться, поторопить судьбу. Не выйдет с переговорами – ваше слово, товарищ «браунинг»! С Мирбахом когда-то получилось. Авось, и с Луниным выгорит.

…И-семь! И-восемь!..

Форточка захлопнулась, когда кучи вновь воссоединились, как братские республики в Союзе. Леонид, однако, работу не бросил, напротив, приналег от души. И даже когда подъездная дверь отворилась, бросил лишь беглый взгляд, кидать продолжая.

…И-двадцать…И-двадцать один…

Двое, как и обещано было, у того, что пониже – небольшая русая бородка. На лица можно не смотреть, все равно народец незнакомый. Лучше спросить для верности. Леонид все рассчитал точно. Дорожка от подъезда вела аккурат мимо угольной кучи. Оставалось подождать самый чуток. Пять шагов, четыре, три…

– Простите, вы товарищ Лунин?

Лопату Пантёлкин не бросил, придержал в левой руке. Пусть на инструмент смотрят, а не правую, что уже в кармане.

– Да, я Лунин Ким Петрович.

– Здравствуйте! – лучезарно улыбнулся Леонид, отпуская лопату.

– А со мной не поздороваешься, Лёнька? – удивился второй, тот, что был повыше.

Деревянная ручка с негромким стуком коснулась земли.

– Ким Петрович! Это же Лёнька, Лёнька Пантёлкин!..

Бывший старший оперуполномоченный ВЧК закрыл глаза и вдруг видел себя самого – мертвую голову в банке со спиртом. Искаженный последней мукой рок, белые губы, бессмысленные остекленевшие глаза. Голова медленно опускалась вниз, в синеватую глубину, где не было ничего, ни дна, ни покрышки, ни воскресения.

Тогу богу…

– Лёнька, очнись! Это же я, Егор, Георгий Лафар! Ким Петрович, мне же сказали, что его убили. Слышишь, Лёнька! Мне сказали, что ты мертвый!

Господь пасет мя, и ничтоже мя лишит. На месте злачне, тамо всели мя, на воде покойне воспита мя…

Белые губы в стеклянной банке шевельнулись.

– Точно. Мертвый я, Жора.

Глава 12. Кукушка лесовая

1

На трамвае Зотова решила не ехать, пешком пошла. Рассудила просто: народу днем на улице полно, всем в лицо не заглянешь, а на трамвайной остановке почти наверняка шпика выставят. Хорошо бы еще шинель сменить на что-нибудь цивильное, но тратить на это время не хотелось. Авось и так обойдется, в военном многие ходят.

Надо было спешить на вокзал, однако замкомэск все еще не могла определиться. Вокзалов много, во все стороны «железка» раскинулась. А куда податься? Не на польский же кордон, как поручик советовал! Вспомнят ей поляки прошедшую войну, да и швали эмигрантской там полно.

Решила не торопиться, по городу побродить. Была мыслишка заглянуть в Дхарский культурный центр, повидать Родиона Геннадьевича, но, подумав, Ольга идею не одобрила. Чумная она сейчас, незачем хорошим людям лишние неприятности. Соломатину она позже напишет, а вместо подписи что-нибудь понятное изобразит, чтобы наверняка догадался. Нарисует, допустим, Шушмор – и всех их разом возле розовых камней.

С тем Ольга и пошла гулять. Час был еще не поздний, солнце обещало теплую весну, ноги сами несли вперед, и девушка даже не заметила, как начала напевать что-то знакомое, фронтовое. Хорошо еще, не в полный голос, мурлыкала больше. Опомнилась, язык прикусила, и только тогда поняла, где оказалась. До подъезда, где ее квартира, метров двести всего. Что значит привычка!

Замкомэск перешла на другую сторону улицы и хотела уже повернуть назад, но передумала. Захотелось на подъезд взглянуть. Вдруг охрану сняли? В квартире ее два входа, парадный и черный, можно рискнуть, зайти напоследок через лестницу, которой прежде прислуга пользовалась, из вещей самое нужное взять. Подумав, эту идею она отвергла, но поглядеть все же решила, из принципа. А чтобы не рисковать, свернула направо, в небольшой переулок. Если до перекрестка дойти, до следующего переулка добраться, то можно попасть дворами к подворотне, что почти напротив ее подъезда. Выглянуть, обстановку оценить – и назад. Разведка по всем правилам!

В переулках было тихо, редкие прохожие спешили по своим делам, и Ольга решила, что все идет правильно. Сейчас поглядит на знакомые окна, рукой помашет, а потом об отъезде подумает. Только не на поезде, уж больно на вокзалах чужих глаз много. Безопаснее добраться до одного из пригородных рынков, куда крестьяне на подводах из окрестных уездов съезжаются. Договориться за червонец да и отправиться малой скоростью в Богородицк или Клин. А там видно будет.

В подворотне пахло кошками. Девушка оглянулась, ничего опасного не заметила и неспешно прошла вдоль стены. Выглянула, вздохнула.

…Подъезд, возле него – двое в штатском, братья-близнецы тех, что в прошлый раз были. Ждут, подметки стаптывают, всех, кто мимо проходит, внимательными взглядами провожают.

Ольга отступила назад, в кошачий сумрак подворотни, прикинула, что надо бы все же на окна взглянуть.

– Привет, Зотова!

Знакомая лапища на плече. И голос тоже памятный.

– А я за тобой уже минут двадцать иду. Хоть бы назад поглядывала, дуреха!

Крепкие ладони охлопали карманы, коснулись кобуры на поясе.

– Никак папиросы себе не купишь? Что за цимес[24] горло всякой дрянью портить?

Развернули.

Яков Блюмкин, агент «Не-Мервый», довольно кривил толстые губы. В полутьме подворотни странным огнем горели черные глаза.

– Что ж ты, Зотова, смерть ищешь? Я так и знал, что к дому своему пойдешь, ровно кошка какая.

Хмыкнул, дернул длинным носом, принюхался.

– Точно, кошка. По кошачьей тропе. Ну что, Зотова, продолжим? Я уже тебе говорил, две возможности есть, вот и выбирай. Без толку помрешь – или исповедуешься мне, как отцу, сыну и духу святому в одном моем еврейском обличии.

Руки не отпускали, держали крепко, черные глаза глядели в упор. Ольга дернулась, отвела взгляд.

– Отпусти, Блюмкин! Я же все передала, товарищ Ким сказал, что согласен на переговоры…

– Передала, передала! – Яков довольно хохотнул. – Сама предложила, сами и сделала, отпускать же тебя я не собирался. Сперва про свой отдел расскажи, людишек обрисуй, про бумаги вспомни. Ты же ремингтонистка, все входящие-исходящие видеть должна. А заодно и о девке этой, Наталье Четвертак, доложись. Что за цаца такая ценная, всем нужна, всем интересна? Где спрятана, как найти? А я тебя, Зотова, бить не буду, если и помрешь, то человеком, а не куском визжащего мяса. Начинай, начинай!..

Замкомоэск чуток подумала, вздернула подбородок.

– Зверюга ты, Блюмкин, нелюдь. Только не это страшно, нагляделась я на всякую сволочь. Страшно то, что ты видом человек. Ногами ходишь, словами говоришь. Небось, женат и дети есть.

Яков ничуть не удивился, хмыкнул.

– Женат, само собой. Дочка у меня, такая же черная. И нос, точно мой, шнобель.

– А у меня так ничего и не сложилось. Представляешь, Блюмкин, пришла я с фронта да влюбилась, как дура последняя. Сама себя не помнила, словно в тумане все. А он женатый, да еще сосед по квартире, вторая комната по коридору. Я с ним даже поговорить не успела, супруга его законная почуяла что-то да крик подняла. Соседи сбежались… А я их, Блюмкин, постреляла, лупила в упор, пока патроны не кончились. С тех пор и стала в кобуре махорку держать, понял?

«Не-Мертвый» разжал хватку, вынул из кармана желтую папиросную коробку, открыл.

– Рассказала, называется, аф алэ сойним гезукт[25]! Жалобить меня решила, что ли? На вот, покури, чтобы в мозгах посветлело. Нет у меня охоты тебя, Зотова, убивать, и не зверюга я вовсе. Но приказ имею, и все нужное из тебя вытрясу, если понадобиться, то и с кишками. Бери папиросу!

Кавалерист-девица покачала головой, кобуру табачную расстегнула.

– Я лучше махорки, привычнее как-то. Знаешь, Блюмкин, и я тебя убивать не хочу. Покалечу слегка, ногу прострелю. Больно будет, ну да ничего, отлежишься. Жена бульону куриного сварит, в госпиталь, прямо в палату принесет…

Яков зажевал папиросу, взглянул искоса.

– Табаком кидаться вздумала? Ты это бро…

Сухо ударил выстрел. Черные глаза удивленно округлились, моргнули.

– Ну, с-сука!..

Девушка успела отступить на шаг. Тяжелое тело рухнуло на тротуар, дернулось, захрипело. Замкомэск спрятала в кобуру маузер «номер один» и мысленно поблагодарила белого офицера Семена Тулака. Уговорил-таки не ходить по городу с махоркой на поясе.

– С-сука, сука гадская, залц дир ин ди эйгн, штейнер ин арцн…[26]

Ольга обошла лежащего и, не оглядываясь, поспешила покинуть пропахшую кошками подворотню. Во двор, потом переулком до ближайшего перекрестка… Выстрел наверняка слышали, но Блюмкин наводить на ее след не станет, не в том его интерес. Мелькнула и пропала мысль о том, то опасных зверей следует добивать. Она – не зверь, и война уже кончилась.

Пули догнали уже во дворе. Первая истратила злобу впустую, сумев лишь прожечь дыру в шинели, вторая и вовсе прошла мимо, прожужжав возле уха.

Попала третья.

Девушка охнула, схватилась за онемевшее плечо, попыталась устоять на ногах. Упала. Еще ничего не успев сообразить, вскочила и бросилась бежать вглубь двора. Но сапоги, внезапно отяжелев, заставили перейти на шаг, потом остановиться…

– Держи! Держи ее!..

Кричали на улице. Резкой трелью ударил милицейский свисток. Ольга закусила губу, чтобы не закричать, выхватила маузер и медленно, с трудом передвигая непослушные ноги, побрела в сторону уже близкого переулка. Сзади кричали, свисток не умолкал, но замкомэск упрямо шла вперед, пытаясь продаться сквозь заступившую путь серую пелену. Она еще сумела подумать, что ранение не слишком тяжелое, разве что кровью можно изойти, но это не беда. Сейчас дойдет до своих, ее подберут, перевяжут, укроют чем-нибудь теплым. Ничего с ней, с гимназисткой седьмого класса, не случиться!..

– Оленька, доченька! Да куда же ты? – спросила мама.

Замкомэск Ольга Зотова попыталась ответить, но так и не нашла слов.

2

Ключей от комнаты не выдали. Незнакомый вахтер в плохо сшитом штатском костюме потребовал удостоверение, долго его изучал, а затем неохотно кивнул в сторону лестницы:

– Вам в кабинет к товарищу Киму. Поторопитесь!

Сотрудник Техгруппы Научпромотдела ЦК Семен Тулак спорить со служивым не стал, впрочем, как и спешить. Сдал шинель в гардероб, долго расчесывал черные цыганские кудри возле огромного старорежимного зеркала…

Войск на улицах стало заметно меньше, и на них уже перестали обращать внимание. Вечерний выпуск «Известий» сообщил о проводящейся в городе «передислокации в связи с переходом на летне-весенние условия квартирования», что окончательно успокоило даже самых пугливых. Зато Главная Крепость оказалась оцеплена намертво. Внутрь пускали не всех, выпускали же, если верить слухам, и вовсе лишь по специальному разрешению то ли Предреввоенсовета, то ли Генерального. Аборигенов, обитавших здесь с весны 1918-го, эти строгости ничуть не пугали. Не впервой! Вспоминали дни болезни Свердлова, а также бурный Х Съезд. Не иначе, рассуждали они, очередная заковыка с мордобоем на Политбюро. Семену уже успели шепнуть, что Вождь при смерти, и ожидается, якобы, экстренное заседание ЦК.

Поручика мало интересовали тайны Мадридского двора. На службу он явился в последний раз. Не из чувства долга перед большевистским Синедрионом, а в слабой надежде узнать о судьбе сгинувшего без следа Вырыпаева. Уходить, не узнав об участи брата-скаута, офицер считал бесчестным. Вызов к товарищу Киму был весьма кстати.

У кабинета Кима Петровича оказалось неожиданно людно. Секретарь отсутствовал, зато в приемной толпился десяток молодых крепких ребят в новых темно-зеленых гимнастерках, но без нашивок и петлиц. На вошедшего поглядели без особой симпатии, и Семен сразу же почувствовал себя не слишком уютно. Зато возле окна он сразу же приметил знакомое лицо. С этим человеком они никогда не были – и не могли быть! – друзьями, но поручик внезапно успокоился. По крайней мере, какая-то ясность.

– Здравствуйте, товарищ Лунин! На Чукотку едем?

Молодой комиссар протянул правую руку, потом спохватился.

– Извини, товарищ Тулак. Извини – и здравствуй, вот тебе левая, она к сердцу ближе. Напомню, что в прошлый раз мы на «ты» перешли, от чего оказываться не вижу причины. А до Чукотки еще дожить нужно. Твои в группе все целы?

Какой-то миг поручик колебался, но потом решил, что хуже не будет.

– Ольге Зотовой пришлось бежать. Вырыпаев пропал куда-то, в общежитии нет, на работе тоже. Не звонил и писем не присылал. Я хотел спросить у товарища Кима.

Лунин поглядел странно, покачал головой.

– Трубку тебе выдать успели?

Поручик порылся в кармане, достал «billiard».

– Масонерия! – голубые глаза Николая Андреевича потемнели. – Тем хлопцам, что до вас были, еще и зажигалки подарили, с надписями. «Спи спокойно, дорогой товарищ!»…

Семена передернуло. Комиссар если и шутил, то уж слишком мрачно.

– …Что же касается Чукотки, товарищ Тулак, то могу тебе доложить, что дорога туда хоть и долгая, но начинается, как известно, с первого шага. Его мы, считай, уже сделали.

Поручик вновь оглядел заполненную парнями в одинаковых гимнастерках комнату.

– Мы… Мы арестованы?

– Приглашены. – Лунин недобро усмехнулся. – Чаю, правда, не обещают. А вот товарища Куйбышева, председателя ЦКК, не выпускают из квартиры. И не его одного.

Офицер впервые пожалел о своей принципиальности. Надо было не играть в рыцарство, а уходить еще вчера, да не одному, а с закомэксом Зотовой. Девица нервная, того и гляди, дров наломает. С другой стороны, грешно пропускать такое. Где еще увидишь схватку Красных Скорпионов? Может, для этого судьба и сберегла его, добровольца декабря 1917-го? «Я твердо знаю, что мы у цели, что неизменны судеб законы…»

– Всем – добрый день!

Товарищ Ким вышел из кабинета. Трубка в зубах, черная кожаная папка под мышкой.

– Николай Андреевич!.. Товарищ Тулак!..

Рукопожатие вышло сильным и энергичным. Поручик, догадываясь, что сейчас все завертится, решил воспользоваться моментом.

– Товарищ Ким! Виктор Вырыпаев исчез.

– С ним все в порядке, – шкиперская бородка дрогнула. – Виктор Ильич включен в состав особой группы, за него не волнуйтесь… Ну, что товарищи? Пошли!

Знакомый широкий коридор, Сенатский корпус, второй этаж, до конца и налево. Семен сразу понял, куда они идут и невольно удивился. Отчего-то казалось, что они спустятся на первый этаж, где кабинет Троцкого или поднимутся на третий, к товарищу Каменеву.

Их опередили. В знакомой приемной трое молчаливых молодых людей в одинаковых гимнастерках окружали стол секретаря, прижав к стене мрачного темноволосого мужчину с густыми черными усами. Тот затравленно озирался, но даже не пытался вырваться.

Семен его узнал и вновь удивился. Иван Павлович Товстуха, главный помощник Генерального. Вот, значит, до чего дошло.

Еще двое в таких же гимнастерках стояли у двери в сталинский кабинет.

– Лунин и Тулак со мной, – товарищ Ким кивнул на дверь. – Остальные – согласно плану.

Поручик почему-то решил, что энергичный любитель трубок проложит себе путь ударом сапога, но тот приоткрыл дверь очень аккуратно, словно крышку от ящика с ручным бомбами.

– Разрешите?

– Здравствуйте, товарищи! Хорошо, что заглянули. Проходите!..

Товарищ Сталин ждал их посреди кабинета. Улыбался, сжимая зубами потухшую трубку-носогрейку, маленькие желтые глаза смотрели спокойно и с легкой хитринкой.

– Вижу, кто-то с утра пораньше затеял ряд перемен в нашем политическом строе. Думаю, надо посоветоваться на этот счет. Садитесь, товарищи!..

Он кивнул на стулья, стоявшие у большого Т-образного стола, а сам прошел на свое место под большим портретом Карла Маркса. Товарищ Ким положил черную папку на стол, но садиться не стал. Вынул трубку изо рта, спрятал в карман.

– Товарищ Сталин! По приказу Председателя Реввоенсовета Троцкого в Столицу введены войска. В Главной Крепости сейчас находится батальон Частей стратегического резерва РККА. Лубянская площадь и здание ГПУ блокированы. Такое положение нетерпимо, уже идут слухи о военном перевороте. Нужно решить вопрос немедленно. Товарищ Троцкий скоро придет в ваш кабинет вместе с товарищем Каменевым и в вашем присутствии подпишет приказ о выводе всех войск. Требуется только одно…

Ким Петрович немного помолчал, взял в руку папку.

– Наш отдел создан для того, чтобы приказы руководства выполнялись незамедлительно и точно. В декабре прошлого, 1922 года, Вождь дал указание о перемещении вас, товарищ Сталин, с должности Генерального секретаря ЦК…

Зашелестела бумага.

– Цитирую: «Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека…» Письмо подлинное, оно заверено секретарями и стенографистом. Прошло больше трех месяцев, а этот вопрос до сих пор не рассматривался.

Сталин молчал, вместо него ответил Николай Лунин.

– Письмо предназначено будущему съезду, товарищ Ким. Вы не должны вмешиваться, пока решение не принято. Иначе это и в самом деле напоминает переворот.

Любитель трубок дернул плечами.

– Я бы подождал, но Троцкий не хочет, против него в ЦК началась травля, и он опасается, что съездом будут руководить его враги. Войска вы видели. Троцкий их выведет и должности Генсека не получит, но вам, товарищ Сталин, нужно сейчас же написать заявление об отставке. Скажу сразу, что с этим согласно большинство Политбюро. Диктатора Троцкого они не хотят…

– И желают договориться на моих костях, – негромко перебил Сталин. – Знаю, уже сообщили… Зиновьеву кто-то очень умело подсунул памятное всем вам «обезьянье» дело. Григорий, известный храбрец, решил, что его собираются сделать крайним. Царем обезьян, понимаешь… Товарищ Ким, я сумею объяснить членам Политбюро суть этой дурацкой интриги. Жаль, что я не послушал вас, товарищ Лунин.

– Вчера арестован Григорий Каннер, – резко бросил товарищ Ким. – У него найдена большая картотека, там компрометирующие материалы на руководства партии и Совнаркома. Он признался, что собирал эти сведения по вашему приказу. Более того, сообщил, что через управляющего делами ЦК Ксенофонтова устанавливал слежку за людьми, изымал материалы. Были случаи незаконных арестов…

– Подлец! – желтые глаза плеснули пламенем. – Подлец и провокатор! И он, и этот Ксенофонтов. Они воспользовались…

– Не только они, товарищ Сталин. Разрешите?

Любитель трубок положил папку и прошел к Т-образному завершению стола, где находился Сталин. Справа от Генерального стоял большой черный телефон, рядом желтела скверной бумагой тощая книжица.

– Телефонный справочник Главной Крепости, как я понимаю? Вы не будете возражать?

Товарищ Ким взял книжицу со стола, открыл наугад:

«049 – Богданов, 059 – Бубнов, 054 – Бухарин…» А вот и товарищ Дзержинский – 007, интересный номер. У Троцкого, само собой – 001, иначе нельзя. Ваш, товарищ Сталин, насколько я помню – 034.

Он снял телефонную трубку, немного послушал.

– Да, пусть войдет.

Двери раскрылись. Двое парней в зеленых гимнастерках втащили за руки третьего – небольшого роста, узкоплечего, со вздыбленными темными волосами. На лицо его лучше было не смотреть – в гробу такие прячут под покрывалом. Семен невольно отвернулся. Подобного Грише Каннеру он все-таки не желал.

– Говорите, – кивнул товарищ Ким. Человек дернулся, судорожно глотнул воздух.

– Так точно… Да… Два года назад Председатель Совнаркома дал указание об устройстве автоматической телефонной сети в Главной Крепости. Инстанция… То есть… Товарищ Сталин непосредственно руководил этой работой. Был приглашен инженер, коммунист из Чехословакии. Центр сети технически целесообразнее всего было ставить в том пункте, где сгруппировано больше всего абонентов. Инстанция… Товарищ Сталин приказал поместить его на нашем этаже, возле своего кабинета. Для… Для товарища Сталина был выделен отдельный аппарат и устройство, чтобы незаметно прослушивать разговоры. Устройство называется «контрольный пост»…

Генеральный медленно встал, крепкие пальцы вцепились в край столешницы.

– Сейчас «контрольный пост» находится здесь, в нижнем правом ящике стола. Его можно в любой момент присоединить к сети. По приказу Инстанции я стенографировал разговоры товарища Троцкого, товарища Зиновьева, товарища Дзержинского…

Каннер задохнулся, долго глотал воздух. В кабинете стояла мертвая тишина.

– После окончания работы инженер по приказу товарища Сталина был арестован и расстрелян…

– Бред! – ладонь Сталина упала на зеленую ткань. – Здесь не ГПУ, я не могу никого расстреливать!..

Изувеченное лицо Гриши Каннера дернулось.

– Не… Не бред. Товарищ Сталин обратился к товарищу Ягоде, начальнику Особого отдела ГПУ, тот оформил…

Ким Петрович махнул рукой, и все трое вышли из кабинета. Каннер двигался с трудом, ноги заплетались, цеплялись о красный ковер. Негромко хлопнула дверь.

– Центральная контрольная комиссия подтверждает эти факты, – комиссар Лунин подошел к телефону, брезгливо прикоснулся пальцем. – Но делу следует дать законный ход, а не использовать для шантажа, иначе мы будем ничем не лучше этих «контролеров». Вы можете меня арестовать, как товарища Куйбышева, но если нет, я сейчас же собираю пленум ЦКК. Заодно рассмотрим деятельность вашего отдела, товарищ Ким. Давно пора!

Николай Лунин попрощался коротким кивком и шагнул к двери. Никто его не задерживал.

– Какой горячий товарищ, панымаишь, – проговорил Ким Петрович с узнаваемыми сталинскими интонациями, когда дверь за комиссаром закрылась. – Пусть теперь кто-нибудь попробует утаить шило в мешке. Все равно бы не получилось, Троцкий рвет и мечет, а у Зиновьева чуть ли не апоплексический удар. Кому понравится такой «контроль»?

– Почему? – Сталин вскинул голову, посмотрел товарищу Киму прямо в глаза. – Почему предал, шэни набичуар[27]? Чем подкупили?

– Предать можно Вождя, – любитель трубок выдержал взгляд Генерального на удивление спокойно. – А ты обычный «каппо», ничем не лучше Свердлова и Троцкого. Рано ты себя «Инстанцией» вообразил. Это первое, а вот и второе…

Из черной папки был извлечен сложенный пополам журнал в блестящей глянцевой обложке. Товарищ Ким расправил его и положил перед Сталиным. «Огонек» – успел прочитать Семен. Над красными буквами надписи был помещен портрет усатого старика в старорежимной фуражке с большим гербом, обведенный жирной траурной рамкой.

Генеральный пододвинул журнал ближе, вгляделся.

– Март 1953-го… Значит, это ты, товарищ Ким, памфлеты подбрасывал? Гербертом Уэллсом себя вообразил? Мог бы и умнее придумать. ХХ съезд, понимаешь, культ личности, пигмеи, козявки… Это, кто по-твоему, Сталин? Ерунда, даже не похож.

– Мне было пять лет, – негромко заговорил Ким Петрович. – Арестовали соседа по лестничной клетке, редактора газеты «Труд», затем другого, командарма 2-го ранга… А потом отключили лифт. Жильцы сами попросили – никто в подъезде не мог спать, слушали, не едут ли за ними. К нам постучали в четыре утра. Я еще удивился, звонок работал, но они предпочли бить кулаками в дверь. Отец думал, что пришли по его душу, но взяли маму, она была дальней родственницей маршала Якира… Ты что думаешь, Усатый, я это прощу?

Товарищ Сталин долго смотрел на обведенную траурной рамкой фотографию, наконец, медленно покачал головой.

– Нет!

Он вышел из-за стола, шагнул к закрытому тяжелыми темными шторами окну, остановился:

– Неправда. Это был не я, товарищ Ким. Кем бы ни стал, какую бы фуражку ни надел, даже если бы царем кликнули, Мономахову шапку напялили… Нет! Нет на мне крови. Клянусь!

Семену Тулаку почудилось, что все трое стоят на краю черной безвидной бездны. Шажок, легкое движения – и земля уйдет из-под ног. А еще стало ясно, что после этого разговора ему не выжить.

– Может быть, и не ты, Коба, – мертвым голосом ответил Ким Петрович. – Не Иосиф Виссарионович Джугашвили из Гори. Но это был Сталин, Сталин, Сталин! На плакатах, в учебниках, на постаментах… Сталин! «ТС» стала Технологией Сталина, погибли тысячи и тысячи…

Не договорил, умолк, отвернулся. Генеральный подошел ближе, взглянул внимательно.

– Ты совсем запутался, товарищ Ким. «Странные технология» и безумные эксперименты курировал Агасфер, ты знаешь это не хуже меня. А теперь мы с тобой догадались, кого скрывал псевдоним. Это уже Прошлое.

Всеми забытый поручик грустно улыбнулся. Выходит, в тот день, когда им вручили трубки-пароли, большие начальники им лгали? «ТС» – не марсиане и не американские миллионщики, а кто-то из Скорпионов? Зачем же было комедию ломать?

Между тем, Ким Петрович вновь стал самим собой. Еле заметная улыбка в русой бороде, жесткий взгляд.

– Нет, не Прошлое. У Агасфера будет новый псевдоним, и этот псевдоним – Сталин, тот самый, с обложки «Огонька». Мы сами виноваты, что строили не политическую партию, а неаполитанскую каморру. Но еще не поздно, именно сейчас можно создать устойчивое коллективное руководство из тех, кто не завяз в партийных драках. Кстати, в «Письме к съезду» именно это и сказано. Вопрос ясен, и этот вопрос будет решен. По крайней мере, нынешний век мы проживем без тирании…

– Можем не прожить!

Товарищ Ким удивленно вздернул брови, по хмурому лицу Генерального скользнула неожиданная усмешка. Поручик шагнул вперед, стал посередине кабинета. Он тоже улыбался, ибо терять было совершенно нечего.

– Товарищ Ким, я не все ваши намеки расшифровал, но понимаю дело так. Вы уверены, что ближайшие годы в России будет создана сильная авторитетная власть, которая восстановит экономику, наведет порядок и завершит, наконец, революцию. Страну возглавит Сталин. Так чего еще желать? Сейчас мы слабее Персии и Китая, мы – изгои, бывшие союзники не желают с нами считаться. И не будут, пока мы не воссоздадим могучую державу. Вы против? Почему? Из чувства личной мести? Людей арестовывают при любом режиме, это неизбежнее зло. И не всякая жертва – невинна…

Он хотел добавить, что по всем «пламенным революционерам», начиная с того, у кого номер «001», давно плачет пеньковая веревка, но вовремя сдержался.

– Не знаю, зачем вы меня сюда пригласили, но если уж позвали, то слушайте… То, что вы творите, это не просто государственный переворот. Это очень глупый государственный переворот – вы лишаете власти того, кто может вернуть Россию из небытия. А чего хотите вы? Хаоса? Слабой власти безвольных болтунов? Ссылаться на распоряжения умирающего просто, но надо же и своей головой думать! Хватит нам Николая II с его нерешительностью и «гуманизмом». Не нравится товарищ Сталин? Так станьте сами диктатором, это, по крайней мере, честнее!..

– Из товарища Ким получился бы неплохой диктатор, – Генеральный достал носогрейку, прихватил мундштук зубами. – Если бы не его эмоции. В политике нет места личным чувствам.

– Ваша мечта о сильной державе, о новой Империи – тоже личное чувство, – ровно, без выражения, проговорил товарищ Ким. – Что ж, вопрос действительно ясен. Позвал я вас, товарищ Тулак, потому что считал единомышленником. Кроме того, вы были в «Сеньгаозере», ваши свидетельства могут заинтересовать членов Политбюро. Кстати, они сейчас сюда пожалуют, пойду их встречу. Искренне советую в их присутствии не говорить лишнего. Я вас пойму, а вот они – не знаю.

Товарищ Ким вынул из кармана кривую черную трубку, усмехнулся.

– Думаете, нельзя обойтись без диктатуры? А мы попробуем.

Вновь хлопнула дверь. Семен подошел к столу, без особой нужды отодвинул стул. Присесть? Так все равно по стойке «смирно» поставят. Он вспомнил о сгинувшем Вырыпаеве, прикинув, на чем мог погореть парень. Жаль, спросить некого и помочь нечем…

– Товарищ Тулак!

Поручик невольно вздрогнул. Сталинская ладонь сжимала его плечо.

– Быстро уходите, здесь есть вторая дверь.

Генеральный кивнул в левый дальний угол, где стоял высокий книжный шкаф темного дерева. «Зачем уходить?» – чуть было не спросил белый офицер, но быстро опомнился. У живого человека всегда найдутся дела.

– Пойдемте, я открою.

Семен подумал, что шкаф, как это порой случалось в авантюрных романах, должен со скрипом отъехать в сторону, открывая путь в сырой темный тоннель. Но все оказалось проще: дверь обнаружилась справа, замаскированная деревянной стенной обшивкой. Вместо мрачного тоннеля за ней была обычная пустая комната – и еще одна дверь.

– Там коридор, – пояснил Генеральный. – Дорогу найдете. Из города уезжайте немедленно, смените документы. Сейчас я назову адрес, но письмо адресуйте не товарищу Сталину…

Желтые глаза весело блеснули.

– …А, скажем, товарищу Чижикову. Такая смешная фамилия, понимаешь.

Переспрашивать и благодарить не дали. Сталин медленно проговорил несколько слов, заставил повторить, а потом без особых церемоний подтолкнул поручика в спину.

– Нахвамдис[28]! Еще встретимся, товарищ!..

И вновь – легкий стук двери, но уже за спиной. Семен резко выдохнул и быстро прошел через комнату. Дверь, коридор… Пусто!

Офицер улыбнулся, расправил плечи. «Счастливая доля – вернуться с той войны…» Впрочем, теперь он окончательно понял: его война не кончилась, и длиться ей еще очень долго. Это почему-то совсем не расстроило. Губы дрогнули, высвобождая из-под спуда похороненное, казалось, навсегда:

– Марш вперед, трубят в поход, добровольцев роты!

Кончен бал, настал черед боевой работы!..

3

– Кинулась тачанка полем на Воронеж,

Падали под пулями, как спелая рожь.

Вырыпаев отложил в сторону тощую брошюрку с мрачной забинтованной физиономией на обложке и поморщился, покосившись на узкое оконце под самым потолком. День уходил, и читать, тем паче имея единственный глаз, становилось сложно. Лампой, даже керосиновой, его не снабдили, значит, его знакомство с подвигами доблестного Ника Картера прервется на самом интересном месте.

– …Сзади у тачанки надпись «Хрен догонишь!»

Спереди тачанки надпись «Живым не уйдешь!»

Он был не в камере, а в обыкновенной келье, без решеток и замков. Их и не требовалось: в окошко не пролезть, дверь же имела наружный засов. В коридоре охрана, во дворе, куда его водили на прогулку, тоже. Виктор, впрочем, не жаловался и не протестовал: его кормили, позволяли дышать свежим воздухом и даже выдали купу книжонок про героя-сыщика. И смысла нет, никто бы его попросту не стал слушать.

– Любо, братцы, любо! Любо, братцы жить,

С Нестором Махною не приходится тужить.

С самим Батькой он виделся всего несколько раз, и то исключительно по делам военным. Лишь однажды, после взятия Александровска, Нестор Иванович позвал после совещания на чью-то свадьбу. Гулялось весело. На дворе был сентябрь 1919-го, великий месяц побед, час рождения таврической Утопии, когда все казалось возможным и близким. Батько пил мало, зато много шутил, а потом стал серьезен и принялся рассказывать о Бутырской тюрьме, где провел семь лет. «Царских жандармов» привычно ругал, но о тюремных порядках высказывался снисходительно. Не пугачевские, чай, времена, книги, письма, учеба, долгие беседы о политике и обо всем на свете. «Мои университеты, – улыбался Махно. – Полный курс окончить не дали. Революция – и только!» А потом стал читать свои стихи – не про тачанки и пулеметы, а тюремные, которые даже записывать не стал, наизусть помнил.

Атаман Нечай, командир Ударного Южного отряда, слушал вместе со всеми, хвалил неложно, сам же прикидывал, что не семь лет, а и семь месяцев за решеткой не выдержит. Не тот нрав, и силы не те. Не всех тесали из днепровского гранита.

– А первая пуля, а первая пуля, а первая пуля ранила коня…

Шаги в коридоре он не услышал, слишком толсты были древние стены. Лишь когда заскрипел засов, батальный удивился. Для прогулки поздно, для вечернего чая рановато. Встал, на всякий случай одернул гимнастерку, застегнул верхнюю пуговицу.

– Ну и вид же у вас, Вырыпаев!

Поздороваться мадам Гондла не сочла нужным. Вошла покрутила носом, головой покачала.

– Хоть бы побрились. Вы похожи на преждевременно состарившегося ежа.

Виктор невольно провел рукой по начавшей зарастать голове. Привычку бриться под героя-кавалериста Григория Котовского он завел жарким летом 1920-го, в сухой пыльной Таврии, и сейчас чувствовал себя не слишком ловко. И в самом деле, ежик-альбинос, ошибка природы. Но спускать такое наглой дамочке все-таки не следовало. Вспомнилась ее байка про обмытый в шампанском браунинг.

– А это не вы, Лариса Михайловна, когда все с голоду дохли, ванну из шампанского сподобились принимать? И еще жаловались, что сорт вам не подходит.

– Да, принимала, – улыбка женщины больше походила на оскал. – Причем, что интересно, не одна. Завидуешь, мальчик?

Виктор отвернулся, чтобы не высказаться по полной. В ушах вместо напевного «Любо, братцы…» загремела непрошенная мерзкая «Крокодила». «Во-а-а рту она держала…» Не к месту вспомнился миноносец, на котором мадам Гондлу изволили катать в самый разгар волжских боев. А как не покатаешь, если ихний супруг в наркомах ходит, начальничек? Ходил, если точнее. До посла понизили – отставку от «мадамы» получил. Сейчас вместо миноносца – секретный отдел товарища Кима. Горячит кровь после ванны с шампанскими бульбочками.

Внезапно Виктор почувствовал кожаную перчатку на своей щеке. Прикосновение было коротким – то ли попытались погладить, то ли хлопнули вполсилы.

– Извините, Вырыпаев.

Оборачиваться он не стал, голову отдернул.

– Не люблю, когда вспоминают эту дурацкую байку про ванну. Ее, если вам интересно, выдумала Ольга, жена Каменева, она мне всегда завидовала. А еще я очень нервничаю, из-за вас, между прочим.

– Чего нервничать-то? – удивился батальонный. – Дверь надежная, стены из пушек не пробить.

Короткий злой смешок, словно он неудачно пошутил.

– Да кто вас здесь держит, Вырыпаев? Собирайтесь. Книжки можете с собой не брать. Помните у Мережковского? «И в этот день мы больше не читали…» На выход!..

Знакомому «браунингу» батальонный ничуть не удивился. Накинул шинель, привычно застегнул пряжку на ремне. Фуражка…

– Руки за спину – или в карманы можно?

Лицо женщины искривилось.

– Вы что думаете, мне это доставляет хоть малейшее удовольствие? Связалась с вами на собственную голову… По коридору налево – и вниз!..

Охраны у кельи не оказалось. Коридор был тоже пуст, и Вырыпаев понял, что служивых в серых шинелях убрали неспроста. Заныло сердце, в уши вновь ударила торжествующая «Крокодила». «По-а-а Невскому ходила…». Альбинос скрипнул зубами, и прежде чем сделать первый шаг по гулкому камню, усилием воли остановил ненавистную музыку. Пусть ничего не будет, только звуки шагов за спиной.

Пошел!

Стены коридора сузились, сомкнулись узостью склепа, подернулись черной тенью. Под ногами заскрипела старая, залитая осенними дождями зола. Костер затоптали, засыпали могильной землей, а после долго выискивали тлеющие в густой траве угли.

«…За успешное выполнение задания командования и личное мужество, проявленное при уничтожении махновских банд наградить тов. Вырыпаева Виктора Ильича Орденом Красного знамени РСФСР..»

* * *

– …Товарищ батальонный, товарищ батальонный!.. Сюда!..

Горячее лето 1921-го. Позади Перекоп и Кронштадт, позади долгая война. Но мира нет, горит Тамбовщина, жарким белым пламенем полыхает Украйна. Сумщина, леса да речки, белые хаты под соломенным стрихами, древние порушенные церкви. Недригайлов, маленький городишка с гербом, похожим на базарный лоток. «Восемь черных слив в золотом поле, означающие великое в том месте оных изобилие…».

– Товарищ батальонный! Мы его достали, достали!..

На золотом речном песке – трупы. Много их, куда больше чем слив на старом гербе, урожайным оказался горячий месяц июнь. Батальон атаковал сходу, разворачиваясь на бегу. Дорога была каждая минута, враг, ощетинившись тачанками, докашивал свинцовой косой неосторожную конницу, «червонцов» из 8-й кавдивизии. Вот-вот прорвутся, перейдут реку, исчезнут в лесной чащобе.

Успели! Настал час сбора урожая.

– Вот он, вражина. Вот, вот!..

Батальонный смотрит – и не видит. Труп, как труп, много их здесь, одинаковых, мачехой-Смертью усыновленных. Старый офицерский китель, портупея доброй кожи, «кольт» в окаменевших желтых пальцах. Лица не видать – утонуло носом в песке.

– Да он это, товарищи. Ну-ка, взялись, ну-ка перевернули!..

…Песчинки на лице, на белых губах, на щеках небритых, и на мертвых стеклянных глазах, и на черных бровях.

– Точно он! Начштаба ихний, самый, говорят, лютый после Батьки. Не ушел, не скрылся!.. Изверга Нестора Махна приятель-собутыльник, всех наших в пень рубил, коммунистов на воротах вешал. Долго тешился, душегуб, кровь народную пил, словно упырь проклятый. Так пусть теперь мокрым песком заедает!

Бывший атаман Нечай, бывший командир Ударного Южного отряда, смотрит на труп бывшего друга. Не ушел ты, Феодосий Щусь, начштаба 2-й повстанческой группы. Не захотел, с хлопцами на берегу остался, чтобы погоню на лишние четверть часа задержать.

«Извини, товарищ. По дурному вышло.»

Молчит Виктор Вырыпаев, командир славной Рабоче-крестьянской Красной армии. Ни слова, ни звука, только мрак ночной в глазах. Дивятся бойцы, понять не могут. Или виноваты в чем? Не иначе сердит батальонный, что не взяли живым лиходея, так ведь невозможно было. До последнего отстреливался, бомбы бросал, волком бешенным кидался.

И уже не песок – мокрый пепел под сапогами. Затоптали Черный костер, задавали последние угли. Прощай, вольная степная Утопия!

«Кинулась тачанка полем на Воронеж…»

* * *

– Там ступеньки, Вырыпаев. Не забыли?

Он не забыл. Все возвращалась, шло по кругу, словно в черном водовороте Мальмстрема. Коридор, знакомая дверь, подвал, неяркий свет керосиновых ламп, плакат не стене. Красный пароход с надписью «РСФСР» рассекает бушующее море, отодвигая острым носом царскую корону. Ступеньки. Подземелье. Бесконечный сырой тоннель…

– Стойте! Дальше не пойдем.

Вырыпаев послушно остановился. Закрыл глаза, привыкая к темноте, вдохнул памятную сырость. Сзади щелкнула зажигалка. Мадам Гондле приспичило перекурить.

Виктор открыл левый, живой глаз, попытался всмотреться. Тоннель, небольшой перекресток, поворот направо, поворот налево. Сзади – неровный трепещущий свет. Не иначе, дамочка прихватила с собой один из фонарей. Он пожалел, что даже не попытался запомнить путь, по которому они сюда добирались. Но как запомнить? Тут и с картой разобраться мудрено.

– Вырыпаев, папиросу дать?

Последний раз батальонный курил на кладбище, на ступеньках склепа. Повторять не хотелось.

– Курить не буду, – решил он. – Для здоровья, говорят, вредно. Лариса Михайловна, а можно вопрос напоследок?

Сзади помолчали.

– Можно. Обернитесь, но не пытайтесь бежать. Застрелю сразу.

Виктор повиновался. Женщина стояла в трех шагах. В левой руке папироса, правая – в кармане пальто. Возле левого ботинка – керосиновая лампа.

– Спрашивайте!

Сказала, словно сплюнула. В глаза не смотрела, отвела взгляд.

– Гондла, все-таки, за что? Неужели из-за кладбища? Вы решили, что я солгал, умолчал о чем-то?

– Не мелите ерунды!..

Папироса упала на мокрую землю. Лариса Михайловна резко затоптала ее, поморщилась.

– Кладбище и то, что там произошло, заинтересовало только меня. С вами случилось что-то очень странное, но Ким Петрович не стал слушать, он слишком закоснел в своем материализме. Вырыпаев! Когда вы подавали документы в Техгруппу ЦК, неужели не ясно было, что вас станут проверять? Не бумажки просматривать, а по-настоящему? Вы скрыли свою службу в Повстанческой армии Нестора Махно. Вот они, ваши тачанки – полем на Воронеж! Тогда, в 1919-м, вам удалось получить чистые документы, никто копать не стал, не было времени. Но потом… Неужели вы думали, что не выплывет?

Бывший атаман Нечай пожал плечами.

– У Махно тогда служили многие. С тех пор дважды объявляли амнистию.

– Не поняли, значит, – женщина вздохнула. – При чем тут амнистия? Вас привлекли к работе в нашем отделе, вам стали доверять, вы узнали такое, что рядовому партийцу даже не снилось. И тут нам сообщают, что вы элементарно лжете. Вы даже не враг, Вырыпаев, вы переметчик и трус, такие люди Киму Петровичу не нужны. Егор вас пытался защищать, и я вашей смерти вовсе не жажду, но порядок – один на всех. Жаль, вы нам поначалу всем понравились.

– Даже вам? – не выдержал Виктор.

В ответ – знакомое фырканье.

– Что вы понимаете в женщинах, Вырыпаев? По-вашему, меня тянет в царские постели? Да пошли все эти вожди к черту. Троцкий – и тот ничем не лучше медного самовара, кипятится, булькает, блестит, а внутри одна вода. Власть – вот что имеет значение. Настоящая, абсолютная, не та, которая на съездам и сессиях избирается. Над людьми, над всем миром, над эфирным пространством, над Временем, над жизнью и даже над смертью. А власть – это не только оружие и деньги, это прежде всего знание. Люди пока питаются малыми крупицами, но есть то, что собрано не ими и до них. Вы могли бы стать одним из немногих, перед вами открыли дверь, за которой – нелюдское, надмирное могущество… А сейчас я вас шлепну и даже не смогу затащить в ванну с шампанским, чего мне, признаться, очень хотелось. Думала поцеловать вас на прощанье, он не стану. Сниться будете.

– А я и так вам буду сниться, – улыбнулся красный командир. – Нервы у вас дамские, тонкие. Убивать надо без всяких чувств, как дрова рубить. Под утро явлюсь, ждите.

Он поглядел вверх, в черный недвижный свод, закрывший собой небо и понял, что совершенно спокоен.

– Я знал, что не протяну долго, что найдут и расстреляют. Поделом! Я действительно струсил, может, единственный раз в жизни. Испугался свободы, не поверил, товарищей предал. Когда меня искалечило, но не убило, я все понять не мог, для чего мне жить дальше? Может, чтобы заглянуть за краешек, увидеть, что мир наш на самом деле иной, не плоский? За это спасибо Киму Петровичу передайте, не в обиде я на него.

На язык просилось и другое. Виктор вдруг понял, что этой женщине тоже не прожить долго, ее гибель уже рядом, в двух шагах, почти за самым плечом холодом дышит. За надмирное могущество придется платить по полному счету. Но быть вестником смерти не хотелось, пусть лучше не знает. А ему действительно позволили заглянуть за край. И не только когда он увидел блестящий металлический «сундучок», но и прежде, на Ваганьковском. Батальонный вспомнил лицо женщины, но не давно умершей Доминики, а иное, которое увидел, когда открыл глаза на холодном полу склепа – лицо со старой фотографии на каменном кресте.

«…К сожалению, вам придется все забыть, Виктор. На время, потом я вас найду. Некоторые тайны слишком тяжелы для людей.»

Теперь завеса начала приподниматься. Можно было без страха уходить.

– Господь милостив к бунтовщикам и разбойникам, – беззвучно шевельнулись губы, – потому как сам вырос на Хитровке. Сам свинец заливал в пряжку, сам варил кашку. Этому дал из большой ложки хлебнуть…

Выстрелы он услышал, но странная колыбельная не умолкала, вела за собой, манила плеском невидимой реки, чьи воды расступились перед ним.

– …Этому из ложки поменьше, но два раза, а этому со дна котелка дал черпнуть. Сам бродит, ходит, голодный, но довольный, на крышу залезает, голубей гоняет. Соседней яблони яблоки кислые, сами на ладонь просятся…

4

На одном из столичных вокзалов в шумном зале ожидания, переполненном спешащим озабоченным людом, возле стены с пожелтевшим плакатом, призывающим на борьбу с брюшным тифом, негромко разговаривали два молодых человека. Они ничем не выделись из окружавшей их толпы, разве что черными цыганскими кудрями, выбивающимися из-под головных уборов. Один был в старом пальто и темном картузе, второй носил офицерскую шинель, тоже старую, и военную фуражку с красной звездой. Тот, что предпочитал шинель, держал правую руку в кармане и время от времени поправлял ее левой. Лица были настолько похожи, что могло показаться, будто каждый из них смотрится в зеркало.

Оба улыбались. Улыбки тоже были одинаковыми.

– …Tout d'abord nous nous sommes rendus à Minsk, il y aura une personne fiable… – негромко говорил тот, что был в пальто.

– По-русски, братишка, – шепотом перебил второй. – Услышат, точно за шпионов примут.

– В Минск поедем, там у надежного парня остановимся, он скаут-мастер, начинал у Янчевецкого в «Легионе юных разведчиков…» Граница рядом.

Тот, что был в шинели, поправил мертвую руку, так и норовящую убежать из кармана, покачал головой.

– Через границу нельзя. Сами не перейдем, а среди контрабандистов chaque seconde – agent[29]. То есть…

Ответом был смех, веселый и злорадный.

– Nous sommes… Мы их по ветках развесим, как старые портянки! Семен! Я не через границу тебя зову. Под Минском действует отряд «Народного союза защиты родины и свободы», нас с ними свяжут, дадут пароль. Наконец-то мы сможем взять винтовки!..

– Винтовки…

Поручик коснулся бессильной десицы, вновь улыбнулся, но на этот раз невесело. Его собеседник понял, смутился.

– Не беда, Семен, маузер тебе дадим. Да я их зубами грызть стану, голыми руками душить! Хватит, насмотрелся, наслушался…

– Погоди, братишка. Не спеши…

Младший вырвался из Киева чудом, буквально в последний миг. Конспирация не подвела, «Братство костра» продолжало жить и действовать, но над скаут-мастером нависла беда. Очередной «частый гребень», пущенный по спискам «бывших», прошел совсем близко. Арестовали соседей, соучеников по гимназии, товарищей по юнкерской дружине, защищавшей город от Петлюры. Верный человек предупредил: придут и за ним. Арест мог погубить всех, и брат решился на отъезд. Но душа была не на месте, его мальчишки остались в Киеве, а за этим «частым гребнем» неизбежно последуют другие. Может, потому скаут-мастер рвался в бой. Не спасти – так отомстить!

– Ни винтовка, ни маузер уже ничего не изменят, братишка. А за кордоном мы никому не нужны.

Брат взглянул удивленно.

– Так что же? Прятаться, надеть чужую шкуру и дрожать при каждом стуке в дверь? Я уже пробовал, больше не хочется.

– Представь, что в село ворвались волки, – поручик улыбнулся. – Можно надеть овечью шкуру и забиться в самый глухой угол. А можно – волчью и примкнуть к стае. Стать там своим, загрызть вожака – и самому сделаться вожаком. А там – верти, как хочешь, можешь вывести стаю на красные флажки, под облаву, а можешь использовать для караульной службы.

– Скажешь! – брат недоверчиво покачал головой. – И кто это сделает? Мы с тобой?

– И мы с тобой тоже. Слыхал стишок про скорпионов? «Я твердо знаю, что мы у цели, что неизменны судеб законы…»

«…– Что якобинцы друг друга съели, как скорпионы», – подхватил скаут-мастер. – On nous dit très bien[30], но это только стихи. Или ты нашел Белого Скорпиона?

– Скорее, Черного, – улыбнулся поручик. – Среди крыс бывают крысиные волки, а это Волк Скорпионов.

Семен вспомнил адрес «товарища Чижикова» и еще раз повторил его про себя. Написать следовало как можно скорее. Помощи и защиты не просить, напротив, предложить товарищу Сталину кое-что дельное. Усатый старик в генеральской фуражке с обложки «Огонька», год от Рождества Христова 1953-й. Целых тридцать лет, можно многое успеть. Очень-очень многое!

– Помнишь?

Потемневший серебряный лик на ладони. Воздетые руки, каменная твердь над головой, суровый твердый взгляд.

– Наша иконка? – изумился младший. – Так вот где она! Папа перед смертью, в бреду, ее вспоминал, боялся, что пропала. Я еще понять не мог, с чего это он, атеист, о таком забеспокоится. Это же бабушкина? Пророк Илья?

– Царь-Космос!

Поручик спрятал образ, поглядел вверх, на тяжелый каменный свод, казавшийся еще совсем недавно непоколебимой скалою. Улыбнулся.

– Он услыхал Благую Весть. Для погибающих это глупость, а для спасаемых есть мудрость и сила Божья.[31]

5

Товарищ Москвин отхлебнул чаю с мятой, бросил на язык маленький кусочек колотого сахара… Хорошо! Он поглядел в залитое весенним дождем окно, на мокрый скользкий булыжник маленькой площади. Там было пусто и голо. Бойцы в серых шинелях покинули Главную Крепость еще ночью, уйдя тихо и незаметно, словно и не было их никогда. Река Времен плеснула, вздыбила волны и вновь вернулась в свои берега.

На подоконнике лежала пачка «Иры», но курить не хотелось. В комнате не нашлось пепельницы, и товарищ Москвин решил не рушить чужую традицию. Покурит потом, в коридоре, заодно и новости от братьев-курильщиков узнает. Приятное – с полезным!

Надо было работать. На столе скучала стопка бумаг, присланных из Научпромотдела. Часть, уже разобранная, оказалась полной ерундой. Молодой ретивый партиец из Шуи советовал ради экономии средств на дорожное строительство в сельской местности пересесть на малые планеры его собственной конструкции. Чертеж, исполненный синими чернилами, прилагался.

Но было и что-то серьезное – два толстых «дела» в желтых картонных папках. С ними предстояла долгая возня.

Товарищ Москвин присел за стол, поставил недопитую кружку рядом, покосился на сегодняшние утренние газеты, присланные вместе с документами. Вчера почты не было. Всезнающие курильщики сообщили, что в экспедиции идет великий «шмон», половине сотрудников грозит увольнение, а некоторым и кое-что похуже. И правильно, нечего подметные письма в номера «Известий» вкладывать!

Слово «шмон» было товарищу Москвину хорошо известно, но он предпочел показаться наивным и на всякий случай переспросил. И в самом деле! Откуда ему, потомственному пролетарию-печатнику, знать бандитскую «феню»?

Сегодня газеты пришли. На первой страницы «Правды» красовался знакомый портрет человека в кепке и галстуке в горошек. Огромные литеры извещали: «ВОЖДЬ ВЫЗДОРОВЕЛ! ВОЖДЬ ВЕРНУЛСЯ К РАБОТЕ!» Вот об этом и следовало поговорить в курилке, естественно, со всей осторожностью, не задавая лишних вопросов. Если правда, если все подтвердится, то перемены грядут немалые. «Каппо ди тутти каппи» решил повременить с кончиной. Для кого радость, для кого вообще – восторг до полного посинения. Поспешили красные бояре, слишком рано наследство делить принялись… А вот вам всем!

Товарищ Москвин отодвинул газеты в сторону и решительно взялся за самую толстую папку. На желтом картоне – размашистая чернильная вязь. «Предложение тов. Тернема по строительству специального убежища». Внизу пояснение: «Проект жилого дома для ответственных работников на Барсеневской набережной, архитектор тов. Иофан».

Это были уже не самодельные планеры. Специальное убежище? Для кого, а главное, от кого?

Первые же строчки заставили замереть от удивления. В дверь постучали, но читавший даже не поднял головы.

– Здрасьте, то есть добрый день! – бодро прозвучало с порога.

– Дальше по коридору и налево, – флегматично отозвался товарищ Москвин, перекладывая страницу. – Если курить, то на лестничной площадке.

– Некурящие мы, – охотно отозвался бодряк. – А по коридору уже прошли, засвидетельствовали. Ты, стало быть, товарищ Москвин, который Техгруппа при Научпромотделе? А я тебе в помощь.

– Так точно, я Москвин…

Читавший неохотно закрыл папку, сунул ее в ящик стола.

– …Который Техгруппа. Пока в единственном числе.

Он привычным движением поправил темно-зеленую гимнастерку, улыбнулся.

– Ну что, давай знакомиться?

У порога стоял невеликого роста паренек лет девятнадцати в короткой, плохо подшитой солдатской шинели. Правая рука сжимала инвалидскую трость твердого дерева с отполированный до блеска черной рукоятью. Чуть смуглое, восточного типа лицо, белозубое усмешка, темные внимательные глаза…

– Знакомиться? Так затем и пришел. Касимов я, Василий Сергеевич, член РКП(б) с октября 1919-го. Из рабочих, умеренно грамотный, да еще, как видишь, инвалид по причине колчаковской гранаты.

Москвин шагнул вперед, протянул руку.

– Леонид Семенович. Инвалид по причине отсечение головы. В партии с января 1918-го.

Касимов понимающе кивнул, скользнул острым веселым взглядом:

– Неплохо пришили. А у меня дохтур безрукий попался, безногим, значит, сделал. Прислан я к тебе техническим работником с приказом выучиться буржуйской машине под названием «ремингтон». Он как, в порядке?

Леонид поглядел в угол, где на круглом столике скучала помянутая машина. Сам он к ней не прикасался, только вытер пыль.

– Все ясно, будем овладевать, – рассудил неунывающий Касимов. – Да, ты не пугайся, сейчас сюда сейф приволокут. Большой такой, белый, фирмы «Сен-Галле», чтоб, значит, секреты прятать. Только пока без ключа, найти никак не могут. Ничего, у меня опыт слесарный, разберемся.

Леонид чуть было не заметил, что и сам может кое-чему научить, но вовремя прикусил язык.

– Чаю могу налить, – предложил он. – Нам тут мяты оставили, даже сахар есть. Странно как-то получилось, всё на месте, группа работает давно, а состав набирают заново. Никого из прежних нет, спрашивал – никто ничего не знает.

Усмешка на лице Касимова погасла, посуровел взгляд.

– Странно, говоришь? Я бы это, Леонид Семеныч, иными словами выразил. Но не стану, замну для пущей ясности. Как у нас в батальоне пели, «Кукушка лесовая нам годы говорит…»

– «…А пуля роковая нам годы коротит» – подхватил товарищ Москвин.

– Неужто знаешь? – обрадовался Касимов. – Ну, здорово! Сразу видно, наш человек, проверенный. А давай-ка вместе, только тихо, чтобы народ не распугать. Эх!..

– Здорово, брат служивый,

куришь ли табачок?

Трубочка на диво,

давай курнём разок.

– Она у кирасира

отбита на войне,

В память командира

досталась трубка мне.

Наш полк вперед несётся,

всех рубит наповал,

Вдруг выстрел раздаётся,

полковник с коня пал.

Кукушка лесовая

нам годы говорит,

А пуля роковая

нам годы коротит!..

6

Александровский сад накрыло дождем. Огромная лужа наползла на каменное подножие Обелиска, вода стекала по серой ровной поверхности, заливала врезанные в твердь имена основоположников и творцов единственно верного социалистического учения. Но влага и сырость, споря с камнем, делали тайное явным: рядом с новыми надписями проступали прежние, уничтоженные, казалось, навсегда – имена Государей Российских. Весна года от Рождества Христова 1923-го, от начала же Великой Смуты Шестого победно шествовала по мокрой земле.

Девушка в старом перешитом мужском пальто поправила влажные волосы, без особого интереса скользнула взглядом по Обелиску и прошла дальше, мимо угрюмой краснокирпичной стены.

Генерал-марш

Глава 1

Ночь

1

Серебристый венок у подножия, две мертвые почерневшие розы, осыпавшаяся серебрянка вокруг небольшого фото на эмали. «Киселева Доминика Васильевна. 1884–1910».

Некрополис. Царство мертвых…

Дождь шел всю ночь, но к утру распогодилось, тучи потянулись к горизонту, унося влажную прохладу. В полдень жаркое августовское солнце палило в полную силу, загоняя прохожих в нестойкую тень. Булыжник на мостовых высох, привычная белая пыль вновь затянула небо, превратив синюю бездну в плоскую безжизненную твердь. Горячее лето года от Рождества Христова 1923-го, от начала же Великой Смуты – Шестого, не знало пощады.

Здесь, среди мраморных ангелов и старых облупившихся оград, жара почти не ощущалась. На главной аллее и у старой церкви солнце лютовало вовсю, но в зеленых глубинах огромного кладбища его лучи были бессильны. Густая зелень крон распростерлась тяжелым шатром, храня покой мертвых и живых. Последних было мало – будний день, ни праздника, ни юбилея. Лишь очень немногие посмели нарушить чуткий сон Некрополиса.

Молодой человек поглядел на старую фотографию, беззвучно дернул губами и, наклонившись, убрал мертвые черные цветы. Бросать не стал. Подержал в руке, потом, заметно прихрамывая, отошел в сторону, где возле одной из давно брошенных могил догнивала серая куча прошлогодней листвы. Сухие розы легли у подножия. Молодой человек отряхнул ладони, повернулся, без особой нужды поглядел сквозь зеленые кроны старых деревьев, затем шагнул обратно, к черному кресту.

– Покой, Господи, душа усопшей рабы Твоей. И елика в житии сем яко человецы согрешиша… Ты же, яко Человеколюбец Бог, прости и помилуй…

Слова звучали еле слышно, почти не двигались губы. Гость Некрополиса достал из старого портфеля аккуратно завернутые в желтую оберточную бумагу цветы, две большие чайные розы, положил на место прежних, на миг прикрыл веки.

– Вечныя муки избави, Небесному царствию причастники учини…

Помолчал немного, затем резко выдохнул:

– …И душам нашим полезная сотвори. Аминь!

Креститься не стал, мотнул головой, словно с кем-то споря, потом скользнул взглядом по близкому входу в склеп, отступил на шаг, пригляделся…

Затейливые славянские буквы над входом, грустный ангел с отбитым крылом в круглой нише слева, на покрытом потемневшей медью куполе – покосившийся крест. И белый лист бумаги на двери, закрывающий замочную скважину. Две синих, размокших от ночного дождя, печати, еще три сургучные по краям.

Молодой человек вновь дернул губами, но промолчал. Неспешно поднялся по ступеням, всмотрелся в расплывшиеся фиолетовые пятна печатей, протянул руку, однако прикасаться не стал. Оглянулся назад, прислушался…

– Никак к нам гости, Доминика Васильевна?

Портфель был уже в руке, но уходить молодой человек не спешил. Вернулся к подножию креста, протянул руку ладонью вверх… Большая бабочка неслышно опустилась на пальцы. Ярко-желтые крылья с черной траурной каймой. Пятнышки синие, пятнышки красные…

– Ну, стало быть, прощайте!

Со стороны главной аллеи уже слышались голоса. Тишину разорвала резкая трель свистка. Гость неодобрительно покачал головой и шагнул в узкий проход между двумя соседними могилами.

2

Идешь себе по ночной улице, не спешишь, воздух теплый вдыхаешь, портфельчиком желтой кожи помахиваешь ходьбе в такт. Папироска в зубах, кобура при поясе, и еще одна, секретная, под мышкой. Револьверы пристреляны, смазаны, проверены, патронами заправлены. В портфеле – свежая сайка да кулек с конфетами. Кончена дневная служба, пора и отдохнуть.

А сзади Смерть легкими каблучками:

– Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук!..

Остановишься, прислушаешься – тихо. Ты ждешь, и она ждет. Шагнешь вперед, и тут же сзади легким эхом:

– Тук-тук! Тук-тук!..

…Здесь я, мой хороший, не волнуйся. Не уйду, не отстану! Ты иди, и я – за тобою вслед. Не потеряюсь, даже не надейся!

– Тук-тук!

Леонид негромко чертыхнулся, бросил недокуренную папиросину, замер.

– Тук…

Тихо…

Рука нырнула под пиджак, где в самодельной кобуре темной кожи ждал своего часа старый приятель-«бульдог». Первое – пот со лба вытереть, второе – оружие достать и еще раз проверить…

Платок скользнул по влажному лицу, раз, другой… Теперь – револьвер. Патроны пересчитать, курок взвести… Нет, сначала поставить на землю портфель, чтобы не мешал. Бумаг секретных в нем нет и быть не может, потеряется – невелика беда. Итак, портфель прислонить к стене, оружие проверить – и навстречу! Не по своему следу, а вдоль все той же стены, неслышно, дыхание затаив. Стрелять сразу, без дурацких «Стой! Руки вверх!». Не в патруле он и не в карауле, чтобы уставы блюсти. Жизнь дороже!

Леонид поставил портфель, достал из кармана красно-черную пачку «Марса», покрутил в руке зажигалку. Вот так и сходят с ума, товарищ Москвин, легко и быстро, без зеленых чертей и белой горячки. Просто летняя ночь, просто чьи-то шаги за спиной…

– Тук-тук! Тук-тук!

Чьи именно, Леонид уже вычислил, причем без всякого труда. Девушка, его помладше, туфельки недавно куплены, потому как ступает не слишком уверенно. Жакетка наверняка контрабандная, польская, на голове – шляпка-«колокольчик», стрижка под Мэри Пикфорд, косметика румынская или опять же польская.

Зажигалка щелкнула, загорелась неровным огоньком. Товарищ Москвин вдохнул запах бензина, прикурил, вслушался.

Тихо? Тихо! Молчат каблучки.

А еще эта девушка из совслужащих или из нэпмановской челяди, причем калибра самого мелкого. Имела бы приличное жалованье – извозчика бы взяла, чтобы не пробираться ночными переулками Пресни. И не проститутка, таким здесь делать ну совершенно нечего. Что остановилась, тоже понятно: идет одна, без кавалера и, само собой, без оружия, а впереди – подозрительный гражданин при портфеле и пиджаке. А зачем в такую жару пиджак надевать? Уж не затем ли, чтобы оружие спрятать? Вот и ждет, чтобы с этим гражданином в пустом переулке не встречаться.

Правильно, товарищ бывший старший уполномоченный?

Леонид заставил себя улыбнуться, взял портфель, оглянулся, поймал зрачками ночную тьму. Ближайший фонарь за два квартала, да и тот включают не каждый день.

Вздохнул, повернулся, пошел.

– Тук-тук-тук! – радостно откликнулись каблучки, но Леонид лишь дернул щекой. Идешь? Иди, не заказано. Ты идешь – и я иду. Нечего бояться, правильно Жора Лафар говорит: настоящий страх не снаружи – внутри. Если в собственных мыслях непорядок, начнешь не только каблучков – писка воробьиного бояться. Правильно, товарищ руководитель Техгруппы ЦК?

Леонид на миг остановился, прислушался (тук-тук-тук!), покачал головой. Горазды мы себя успокаивать. Да, убедительно – для канцелярской крысы с желтым портфелем. А вот для бывшего оперативника…

От места службы, Главной Крепости Столицы, до общежития – 3-го Дома ЦК, что на Пресне, он ходит пешком. Сорок – сорок пять минут хода в среднем темпе. Это раз.

– Тук-тук-тук! – охотно согласились каблучки.

Ходит одним и тем же маршрутом – самым прямым. Где-то треть пути – узкими пресненскими переулками. Вечерами здесь редко кого встретишь, кроме вездесущей шпаны. С этими Леонид разобрался быстро, теперь пятой дорогой обходят.

– Тук-тук!..

И вот – шаги, легкий стук каблучков за спиной. Услышал бы в первый раз, внимания не обратил. Второй – уже призадумался, но волноваться бы не стал. Вдруг совпадение, вдруг они с барышней одной дорогой со службы топают? Странно только, что барышня куда-то девается, как только они к улице Первой Баррикады подходят, где фонари горят и наряд милицейский скучает.

– Тук!..

Два раза – совпадение, три – правило. Легкий стук за спиной он слышит четвертый вечер подряд. Все повторяется: пустые переулки, неяркий свет в редких окошках, заборы слева, забор справа – и Смерть за спиной.

Бывший старший уполномоченный ВЧК улыбнулся, радуясь наступившей ясности, и понял, что самое время подумать о чем-то ином, глубоких размышлений не требующем. Скажем, о печатной машинке с буржуйским именем «ремингтон». Американская, новенькая, высший шик, не в каждом наркомате встретишь – а печатать, считай некому. Бывший техработник, ныне же его заместитель товарищ Касимов Василий Сергеевич лупить по клавишам наловчился быстро, грохот стоит – словно от пулемета «Гочкис». Вот только с грамотностью у парня – полный провал, корову через «ять» пишет. А ведь их бумаги не только к товарищу Киму попадают, порой и куда повыше. Непорядок!

Кого другого за «ремингтон» усадить? Техника тонкая, как бы не напортачил…

И тут Леонид понял, что его смущало. Каблучки! Хотели бы «хвост» пустить, иную, удобную, обувку девице бы подобрали. А вдруг он в бега ударится? Хотели бы прикончить – прикончили, быстро и без всякого «тук-тук». Значит, не просто следят – знак подают. Поимей, мол, в виду, товарищ, не один ты на белом свете. Мы здесь, мы рядом, по следу идем, в затылок дышим.

Рука вновь скользнула в карман за платком. Жаркая ночь, душная, а пиджак не снимешь. И оружие не поможет, ни то, что у пояса, ни «бульдог» под мышкой. У той, что за ним идет, ушки на макушке. Снимет свои «тук-тук» – и в ближайший переулок нырнет, не найдешь и не догонишь.

Он оглянулся на ходу, скользнул взглядом по густой вязкой темноте, вспомнил, чему старшие товарищи учили… Нет, одному не справиться. Знать хоть бы, кто эти затейники! Местным бандитам-душегубам на нервах играть ни к чему, не их метода. Сявки да «деловые» тишину любят да внезапность. А если не бандиты? Тогда дело совсем плохо, считай, хуже некуда. Или бравые ребята из ГПУ – или свои, из Третьего отдела ЦК, именуемого также Цветочным. Эти могут, эти на выдумки горазды.

А причины есть?

Леонид вновь скривил губы улыбкой. Это кто бы спрашивал! Даже искать не стоит, сто причин имеется – и еще дюжина в запасе. Скажем, недавний разговор в кабинете товарища Кима. Днем поговорили, а вечером он впервые услыхал за спиной легкий стук.

Может, и это совпадение?

Может…

3

– Товарищ Москвин? Не заняты? Загляните ко мне на второй этаж. И захватите документы по предложению Резунова.

– Понял, товарищ Ким. Иду.

Леонид, положив телефонную трубку, отставил в сторону недопитую кружку чаю, пружинисто встал, одернул гимнастерку. Теперь бумаги. Письмо от члена РКП(б) с мая 1920-го Резунова Богдана Ивановича прислали с курьером всего час назад, значит, оно еще здесь, в кабинете. А если в кабинете, то на столе справа, где лежат еще не просмотренные бумаги.

Кажется, вторая снизу. Есть!

Месяц назад о Техгруппе вспомнили. Сначала прислали двух сотрудников «на укрепление», потом еще троих, а неделю назад, в самом конце июля – еще одного, в качестве, как было сказано в сопроводиловке, «сверхштатного техработника». В результате собралось чуть ли не отделение полного состава. Работать стало легче, зато обнаружился явный недостаток мест – небольшая комната, выделенная группе еще два года назад, оказалась переполнена. Начальство пообещало разобраться, пока же выделило небольшой закуток в том же коридоре – персонально для руководителя Техгруппы товарища Москвина. К комнатке-закутку полагался большой черный телефон, сейф, стол и два стула.

«Ты теперь, товарищ Москвин, совсем начальник, аж страшно», – констатировал Вася Касимов.

Леонид не стал спорить и, оставив за старшего товарища Касимова (дабы не слишком умничал), перебрался в импровизированный кабинет. Сразу же стало скучно, зато появилась возможность спокойно заниматься бумагами. Теперь все входящие просматривались им лично и лишь потом передавались сотрудникам группы для разработки. Сегодняшние бумаги изучить он уже успел, а вот отдать – еще нет.

Тем лучше. Отдал бы он письмо Резунова кому-нибудь длинноногому – и бегай потом за ним по всей Столице.

Леонид, захватив нужную папку, направился в Сенатский корпус. Приказ начальства несколько удивил, но не слишком. На то оно и начальство, дабы чудить. Бумажку туда, бумажку сюда…

Насторожился, лишь войдя в кабинет. Товарищ Ким восседал на подоконнике у открытого настежь окна, дымя английской трубкой. Запах табака показался знакомым – «Autumn Evening», то ли контрабандный, то ли, чем черт не шутит, трофейный. Это было привычно, но вот за столом расположились некурящие.

– Здравствуйте, товарищ Москвин! Проходите!..

Товарищ Ким слез с подоконника, шагнул вперед, резко пожал руку.

– Знакомы?

Леонид уже успел пожалеть, что не отдал письмо кому-нибудь с резвыми ногами. С товарищем Кимом любые вопросы решались просто, но вот гости…

– Знакомы…

Справа – товарищ Лунин, зам председателя ЦКК – РКИ. Ростом невелик, плотью тощ, костью крепок, ликом мрачен. Не иначе товарищ Ким успел скормить гостю целый лимон, причем без сахарина. Но товарищ Лунин – еще не беда, а вот рядом…

– А я, кажется, нет. Здравствуйте, товарищ Москвин. Очень приятно!..

Этот лимона не ел – улыбается, руку трясет. А у самого ручищи – грабли и рукопожатие, словно у кузнеца. Саженный, лицо-череп, кости из-под кожи проступают, глаза глубоко спрятались, смотрят остро, с любопытством. И еще разница: товарищ Лунин стрижен коротко, по-армейски, а вот у этого черная грива чуть ли не до плеч, словно у провинциального трагика.

– На всесоюзную известность не претендую, поэтому представлюсь. Валериан Владимирович…

…Куйбышев, председатель Центральной Контрольной комиссии, ныне, по воле Вождя, объединенной с наркоматом Рабоче-крестьянской инспекцией. Недреманное Око партии.

Виду Леонид не подал, представился в ответ, присел поудобнее, даже достал папиросы, но закурить не решился. Не так что-то. От знающих людей он слыхал, что в прежнее время с Техгруппой тесно работал товарищ Сталин, бывший Генсек. Сам задания ставил, сам принимал отчеты. Но где теперь тот Сталин? И группа где? Ни следочка, ни пятнышка даже.

Сам Леонид решал дела только с товарищем Кимом. Так оно и проще и безопаснее.

Недреманное Око – зачем?

– Как я понимаю, в папке письмо Резунова? – товарищ Ким, пыхнув трубкой, вновь присел на подоконник. – Называется оно, если память не изменяет, «Предложения по совершенствованию проведения партийных мероприятий»?

Память начальству не изменила. На всякий случай Леонид приподнял папку, продемонстрировал – и вновь уложил на зеленое сукно столешницы.

– Дело в том, что у товарищей из ЦКК возник вопрос…

– Да! – Куйбышев встал, расправил широкие плечи. – Понимаете, товарищ Москвин, действительно возник, но не вопрос, а, скорее, мнение. Возникло…

Леонид удивленно моргнул. Такое у начальства случается постоянно, но почему Недреманное Око мнется? Словно не в радость ему это «мнение».

– В общим, мы предлагаем письмо не рассматривать – и отослать в архив.

– А еще лучше – сжечь! – неприятным голосом перебил товарищ Лунин.

Если бы не это, Леонид, пожалуй бы, смолчал. Чего из-за бумажки волноваться? Не первая она и не последняя. Но слишком уж резок был стриженый.

О Николае Лунине товарищ Москвин слыхал немало. На первый взгляд – из героев герой, всю войну прошагал, от самых первых выстрелов на столичных улицах в октябре 1917-го. Если же присмотреться, то и вправду герой: два ранения да еще тиф, еле выходили парня. Все так, только знал Леонид и другое. Был товарищ Лунин комиссаром знаменитой Стальной имени Баварского пролетариата дивизии – той самой, что кровью изошла на Перекопе. Семь раз поднимали бойцов – в лоб да на пулеметы. Хотели и в восьмой, только некого стало.

Погибла дивизия, костьми легла вместе с начдивом, штабом и духовым оркестром. Комиссар же уцелел, вот он, член ЦК товарищ Лунин Николай Андреевич!

Везучий, однако!..

Леонид вновь взял в руки папку с письмом, поглядел на прямое и непосредственное начальство.

– Товарищ Ким! А что, правила изменились? По инструкции после того, как я за входящие расписался, документ находится в полном распоряжении группы. И я, между прочим, за него отвечаю. Или уже нет?

Секретарь ЦК огладил короткую шкиперскую бородку, пожал плечами:

– Правила, товарищ Москвин, не менялись. Письмом Резунова распоряжаетесь только вы.

Затянулся трубкой, выдохнул серую струю дыма, в окошко поглядел.

– Но позвольте!.. – Лунин вскочил, дернул худой шеей. – Вы, кажется, забываетесь, товарищи. Только что вы получили распоряжение от самого председателя…

– Погоди, Николай! – Недреманное Око досадливо поморщился. – Ты же не на партийной чистке! Мы потому сюда и пришли, чтобы спокойно разобраться. Леонид Семенович, формально вы правы, да и по сути тоже…

То, что обратились по имени-отчеству, Леониду понравилось. Товарищ Куйбышев хоть и начальник, да не хам. Ясно стало, что не его, долгогривого, эта затея. Кажется, Председатель ЦКК – РКИ сам не рад, что ввязался.

– Письмо поступило в Общий отдел Центрального Комитета, оттуда его направили в Орграспред, там тоже не захотели разбираться и перебросили вам…

– Так точно, – удивился Леонид, на этот раз вполне искренне, – Валериан Владимирович, Техгруппа для того и создана – чтобы разбираться. В чем дело-то?

Вместо ответа Куйбышев поглядел на Лунина. Тот вновь вскочил.

– Это письмо – вредительское, вражеское! В нем предлагается способ тайного контроля над партийными выборами, по сути – их подтасовки. Хуже того! Там изложены предложения по организации слежки над членами партии. Прямо опричнина какая-то! Этого Резунова надо самого немедленно арестовать и разъяснить. Он – провокатор!..

Леонид представил, каков был Николай Лунин на фронте. Да, этот на пулеметы поведет! И в первую атаку, и в восьмую, до полного и окончательного результата.

– Если хотите арестовать, телефон на столе, – донеслось от окна. – Можете сигнализировать лично Феликсу. Коммутатор, номер 007.

Товарищ Ким с самым невозмутимым видом дымил трубкой. Легкая улыбка пряталась в шкиперской бородке.

– Я не о том!.. – Лунин осекся, поморщился. – Дурак он, этот Резунов…

– Не дурак…

Леонид резко выдохнул, встал.

– У меня не было времени, чтобы поработать с письмом, но понял я вот что… Резунов обращает наше внимание на то, что в последние два года съезды и конференции РКП(б) стали многочисленными, на сотни участников, если с приглашенными считать. Последний съезд резко увеличил состав ЦК, там сейчас тоже за сотню, в том числе много новичков. В такой ситуации люди друг друга знать не могут, значит, на съезд, конференцию или пленум вполне может пробраться враг. Технически это не слишком сложно. Что будет потом, представить легко. Нам же не нужен теракт прямо на съезде, товарищи?

Куйбышев согласно кивнул, Лунин же вновь дернул лицом, явно желая возразить. Не решился, в сторону поглядел.

– Резунов предлагает систему мер безопасности. Для начала делегаты сдают все личные вещи, кроме партийного билета. Необходимое для работы им выдают при регистрации: папку, самопишущую ручку, бумагу, подборку документов. Это, кстати, будет прекрасным подарком…

– …И памятью на всю жизнь, – перебил Недреманное Око. – Идея хорошая, на следующей конференции мы так и сделаем. Но, Леонид Семенович, там же не только о подарках?

– Предлагается в качестве приглашенных направлять агентуру – в соотношении пять к одному. Наших работников рассаживать так, чтобы каждый сотрудник мог контролировать своих соседей…

– Контролировать! – фыркнул Николай Лунин.

– Контролировать, – невозмутимо повторил Леонид. – Это лучше, чем терять людей.

– Летом 1919-го анархисты пробрались на заседание Столичного горкома, – негромко напомнил товарищ Ким. – Убита дюжина, вдвое больше раненых, погиб секретарь горкома товарищ Загорский.

Товарищ Москвин кивнул, благодаря за поддержку. Историю эту он помнил, вот только насчет анархистов сильно сомневался. Убиенный Загорский считался креатурой покойного Свердлова. На заседание должен был также приехать Вождь, но почему-то не смог.

– Резунов предлагает брать у каждого делегата отпечатки пальцев – незаметно, при регистрации. Вот тут я категорически возражаю.

И действительно! Зачем именно при регистрации? Среди делегатов наверняка будет немало бывших чекистов, сообразят сразу. Тоньше работать надо, товарищи, изобретательней.

– И, наконец, система контроля над голосованием. В данном вопросе я с товарищем Луниным совершенно согласен – такое нам совершенно не требуется…

Леонид широко улыбнулся, словно при разговоре с подследственным. Бывший комиссар, не выдержав, отвернулся.

– Для нас, товарищи, не требуется, для РКП(б). Но для работы за кордоном, для разведки и Коминтерна такое очень даже может понадобиться. Представьте, что проходит съезд не коммунистической, а фашистской партии…

– Лучше – социал-демократов, – деловито поправил Недреманное Око. – С фашистами мы в любом случае каши не сварим, а социал-демократов можно и нужно разлагать – и перетаскивать на нашу сторону. А что конкретно предлагается, Леонид Семенович?

Товарищ Москвин вновь не удержался от усмешки. Клюнуло!

– Для начала – специально подобранная бумага, на которой будут печататься бюллетени. Надо найти такой сорт, чтобы отпечатки пальцев были четкие и легко определяемые…

На этот раз Леонида никто не перебивал. Слушали внимательно, не пропуская ни слова. Куйбышев даже взял со стола бумагу и карандаш, но писать ничего не стал. Товарищ Москвин же увлекся. Кроме предложений неведомого ему Резунова, бывший чекист имел и свои собственные мысли, которые не преминул озвучить. Скажем, неплохо бы озаботиться образцами почерка. При тайном голосовании порой не только фамилии замарывают, но и слова пишут…

Исчерпав тему, товарищ Москвин хотел присесть, но спохватился:

– Кажется, вопросы полагаются?

Присутствующие переглянулись.

– У меня вопрос, – отозвался товарищ Ким. – Очень простой, но важный. Если наши службы освоят всю эту технику, какая гарантия, что подобные хитрости не попытаются использовать против партии?

На этот раз начальник не улыбался. Голубые глаза смотрели сурово и твердо.

– Точно формулируете, товарищ Ким! – не преминул вставить Лунин. – Я и сам хотел…

Не договорил, остановленный резким жестом руки, в которой была зажата трубка «Bent».

– У меня не только вопрос, но и ответ. В таких делах гарантий нет и не будет – кроме нас самих. Вы, товарищ Лунин, заместитель председателя ЦКК – РКИ, стало быть, гарантия первая. Товарищ Куйбышев – кандидат в члены Политбюро и руководитель Центральной Контрольной комиссии. Значит, он – гарантия номер два…

– Ладно тебе, Ким, – махнул рукой-граблей Недреманное Око. – Все мы – гарантия. Пока живы, такому не бывать. Эта, как ты говоришь, техника – вроде змеиного яда, когда отрава, а когда и лекарство. Главное в рецепте не ошибиться.

Куйбышев говорил вполне искренне, без всякой нарочитости, но Леониду почудилось, что в голосе долгогривого самым краешком скользит радость. Он явно не хотел ссориться с товарищем Кимом, тем паче по поводу какого-то сомнительного письма. Валериан Владимирович в партии человек не последний, но и ценитель английских трубок – не из рядовых. Секретарь ЦК, член руководящей «тройки» – и тоже кандидат в Политбюро.

– А вам, Леонид Семенович, большое спасибо за столь интересный доклад. Когда оформите на бумаге, обязательно прочту.

И вновь грабля-ладонь вцепилась в пальцы. Тряхнула – раз, другой.

– Кстати, Ким, ты не говорил товарищу насчет сектора? Почему? Это же Леонида Семеновича в первую очередь касается.

– Валерьян, не порть мне сотрудника, – донеслось от окна. – Такие новости мешают сосредоточиться на работе.

– Вот еще! Леонид Семенович, Секретариат решил преобразовать Техгруппу в сектор при Научно-техническом отделе. Другие штаты, другая ответственность.

– И руководитель другой, – бывший комиссар Лунин впервые за весь разговор улыбнулся. – Не ниже кандидата в члены ЦК.

Леонид понял, что нажил себе врага. Не испугался, но все-таки огорчился. Иметь такого за спиной – невеликая радость.

– Вот и прекрасно, – усмехнулся в ответ. – Честно говоря, не люблю быть начальником. Сотрудником оставите – и хорошо.

Куйбышев явно хотел что-то возразить, но, покосившись на товарища Кима, промолчал.

Когда дверь кабинета закрылась, любитель трубок, проводивший гостей до порога, резко обернулся:

– Рисковый вы человек, товарищ Москвин. Право, не ожидал!

Леонид чуть не обиделся. И даже не чуть, а вполне серьезно. Неужели Секретарь ЦК не пролистал личное дело своего сотрудника – хотя бы из чистого интереса? А вдруг руководитель Техгруппы – не большевик с декабря 1917-го, а, скажем, питерский бандит Фартовый с чужой ксивой?

– Здесь не фронт и не тюрьма, – понял его товарищ Ким. – Иная смелость требуется. В этих коридорах героизм быстро тает. Одно дело рискуешь жизнью, совсем иное – властью… Кстати, вы со своим заместителем, с товарищем Касимовым, не ссоритесь?

«Кстати»! Леонид невольно восхитился. Тебе бы в следователи, начальник! Интересно, какого ответа он ждет?

– С товарищем Касимовым отношения у нас рабочие. Не ссоримся. Иногда спорим.

Отрапортовал – и в чужие глаза поглядел, скользнул взглядом по синему льду.

– Тем лучше, – еле заметно дрогнул лед. – Между нами… Товарищ Лунин перед вашим приходом предлагал перевести вас на другую работу, а на Техгруппу поставить Касимова – временно, пока сектор создается. Это я вам так, исключительно для сведения.

Леонид выждал секунду, взгляда не отводя. Губы сжал.

– Так точно, товарищ Ким. Для сведения.

И улыбнулся.

4

– Тук-тук! Тук-тук! – напомнили о себе каблучки. Кажется, Смерть-девица заспешила, подобралась поближе. До Первой Баррикады всего квартал остался, и если вдруг решит нагнать…

Леонид представил, как бы он действовал на ее месте. Сейчас они оба в темноте, но скоро зажгутся фонари и нарисуется раб божий черным силуэтом по желтому пятну. Если эта, с каблучками, хорошо стреляет – сразу положит, даже близко не подходя. Особенно когда в сумочке (наверняка тоже контрабандной) не наган, а что-то посерьезней.

Тьфу ты!

Остановился, подождал, пока затихнет знакомый стук, повернулся резко:

– Эй, чего вам надо?!

Ответа не ждал, даже эха. Откуда ему взяться, не в горном ущелье они, а в пресненском переулке. Просто так крикнул, чтобы на душе полегчало.

– Завтра после семи. Пивная «У Грека» на Тишинке. Приходи, Лёнька.

Голос молодой, веселый, с легкой издевкой. Видать, с характером девка, непростая.

– А кто зовет?

– Пан зовет…

И словно эхо проснулось, загуляло в дюжину голосов по тихому, утонувшему в ночи переулку. «Пан… Пан… Паны…»

«Мы ведь чего Паны, Лёнька? Не потому что ляхи, а потому что я – Пантюхин, а Серега – Панов. А ты, Пантёлкин, стало быть, третьим будешь».

Смерть-девица звала на встречу с мертвецом.

* * *

– Тук-тук-тук… – дальним, еле слышным отзвуком. Незнакомка уходила, Леонид улыбнулся ей вслед – прямо в черную тьму. И спасибо сказал, неслышно губами шевельнув. За ясность поблагодарил. Пусть и не полную, но все-таки…

Старший уполномоченный ВЧК Пантёлкин никому не говорил о Пантюхине и Панове. Ни связному, ни руководителю операции, ни позже – на допросах. Значит, бывшие его сослуживцы, равно как мудрый товарищ Ким, эту, на легких каблучках, не присылали.

Пан… Знать бы который!..

Впереди неярко замаячил знакомый желтый свет. Почти пришел, улица Первой Баррикады, теперь налево, мимо райкома – и прямиком к трехэтажному зданию красного кирпича. 3-й Дом ЦК, бывшая фабричная гостиница. Получив там комнату, товарищ Москвин очень удивился: зачем фабрике гостиница? Неужто столько гостей съезжалось?

Леонид ступил на освещенный желтым огнем тротуар, облегченно вздохнул, хотел достать платок.

Замер.

Желтый свет – черное авто. И кто-то огромный, громоздкий, словно гиппопотам из Столичного зоосада. Тоже черный – против света стоит.

По чью душу – ни думать, ни спрашивать не требуется. Авто по улице Первой Баррикады только днем ездили, и то не слишком часто. Райкомовская машина, еще от заводоуправления – считай, и все. Чужих и не было, что им делать в рабочем районе? В Доме ЦК селили служащих калибра среднего, скорее даже мелкого, среди таких и товарищ Москвин – большой начальник. А тут ночь, пустая улица, авто – прямо посреди, словно Первая Баррикада. И этот громоздкий, само собой.

Леонид поставил на булыжник портфель, одернул пиджак, волосы по привычке пригладил. Веселая ночка выдалась. Что, интересно, к утру случится?

Самому подойти – или подождать?

Пока думал, громоздкий колыхнулся, вперед шагнул тяжкой гиппопотамьей поступью. И пока топал, на левую ногу-тумбу хромая, пока сопел да тяжко дышал, как-то незаметно в размере менялся. Была гора – уже горушка, а там и холм невеликий. Когда же доковылял и руку протянул, никаким гиппопотамом уже не казался. Росту среднего, в плечах то ли узок, то ли широк, лицом нечеток, разве что глаза не спутаешь. Хоть и меняют цвет, зато взглядом памятны.

Костюм белый, сукна дорогого, заграничного, туфли летние, в мелкую дырочку, из-под пиджака кобура топорщится. И улыбка – тоже из зоосада, крокодилова. Если же все вместе сложить, то ничего особенного – агент Живой собственной шкандыбающей персоной. Он – же Не-Мертвый, он же Симха-Хаим-Гершев, он же – просто Блюмочка.

– Привет, Яша!

– Здорово, Лёнька!

Пока руки пожимали да по плечам друг друга охлопывали, словно при обыске, Леонид мысленно выругал себя за беспамятность. Яшка звонил вчера ему на работу, сказал, что убывает, причем надолго, обещал следующим вечером подъехать. А следующий вечер – это как раз сегодняшний. Точнее, не вечер уже, ночь.

– Я тебя, Лёнечка, все жду, жду, волноваться начал. Дай я на тебя хоть посмотрю, к свету повернись. Шейн ви голд![1] Похорошел, щечки наел, сразу видно, не из тюрьмы. А я, как видишь, все хромаю, как подстрелили весной, так до сих пор мучаюсь. Потому и авто у начальства вытребовал, чтобы ножку не трудить. Ну пойдем, я там кой-чего захватил, хлебнем на посошок. Скверное у меня было сегодня настроение, Лёня, а тебя увидел, похорошело сразу.

Фэйгэлэ фин ибер Шварцер ям

Ун мир гебрахт а бривеле

Финн малке фин Таргам…

[2]

Пока Блюмочка рулады выводил, ночную тьму распугивая, пока к автомобилю волок, товарищ Москвин пытался разгадать простую загадку. Зачем он Яшке понадобился? То годами не видятся, черепа друг другу чуть не дырявят, а тут вдруг такая внезапная любовь с серенадами. Любовь же у товарища Блюмкина бывает только одна, которая с интересом. Какой же интерес в том, чтобы его, скромного работника ЦК, чуть не полночи ждать?

Хлопнула черная дверца, Блюмочка с невиданным проворством нырнул в автомобильное чрево, повозился, сопя, выглянул:

– Держи! Да поставь портфель, бюрократ паршивый!..

…Бутылка, черная, без этикетки, кружка легкого британского серебра с гербами по бокам. Не контрабандная – трофейная, из персидского города Энзели. Когда в прошлый раз встречались, Яшка целую историю про кружку успел сплести. Как Энзели брал, как раздавал винтовки «персюкам», местных бандитов наркомами ставил, а потом самолично в расход выводил. Была, была Гилянская Советская республика, агентом Не-Мертвым опекаемая! Куда только делась? Кружка же – из офицерского чемодана. Быстро лейтенанту-англичанину бежать пришлось, вот и бросил добро, чтобы самому уцелеть.

Яшка выбрался из авто, бутыль отобрал.

– Это, Лёня, не самогон, не надейся. Из Франции, какое-то их особое «шато», я даже название не запомнил. Ну, выпьем!

Пробку зубами вынул, ударил стеклянным горлышком о серебро.

Как цветок душистый аромат разносит,

Так бокал игристый тост заздравный просит.

Выпьем мы за Лёню, Лёню дорогого,

Свет еще не видел красивого такого!

Кружка, пусть и серебряная, была одна, поэтому пили по очереди, как на фронте – или на киче. Леонид отхлебнул глоток, поморщился. Кислятина!

– Дикарь ты, Лёнька! – рассмеялся Блюмочка. – Нельзя тебя к правильным винам подпускать. Французы его как пьют? Там такая, извини, церемония, ни один бадхан[3], будь он из самой Жмеринки, не разберется. Сперва на стол ставят, обязательно чтобы при свечах, смотрят, глаз не отводя, потом, понимаешь, кланяются – благодарят напиточек…

Сам Яша кланяться не стал – отхлебнул от души, из бутыли подлил.

– А потом – глоточками, глоточками, и еще причмокивают. Мне это, Лёнька, нашу Мясоедовскую улицу в Одессе напомнило. Дом там желтый стоит – для тех, которые по самые уши мишинигер[4]. Они тоже причмокивать горазды. Ничего, дай срок, установим в этой Франции правильную власть, тогда и научим лягушатников самогон мануфактуркой занюхивать. Ну, еще по одной!

Я цветы лелею, сам их поливаю,

Для кого берег я их, лишь один я знаю.

Ах мне эти кудри, эти ясны очи,

Не дают покоя часто до полночи!

Певун из Яшки был никакой, ни слуха ни голоса, но петь любил, особенно в компаниях – чтобы лишнего не болтать. Спросят о чем-то, а Блюмочка глазами моргнет и вместо ответа романс затянет. Слушать же самому это нисколько не мешало.

Пел он и в их последнюю встречу, когда впервые за много лет собрались втроем – Лёнька с Яшкой и восставший из мертвых Лафар. Но это с точки зрения бывшего товарища Пантёлкина, ныне же Москвина. Жора (теперь – Егор Егорович) и сам в изумлении пребывал. В своем далеке он за судьбой друзей следил внимательно, благо и про эсеровского террориста Блюмкина, и про бандита Лёньку Пантелеева писали немало. Когда газеты о смерти Фартового сообщили – не поверил. Но потом, в СССР вернувшись, заехал в Сестрорецк родню повидать, затем, самой собой, в Питер подался. А там шустряки из ГПУ, дабы лихость свою показать, банку со спиртом предъявили. Спирт синий, почти лиловый, а сквозь него мертвая голова пустыми глазами смотрит. Вот вам, мол, товарищ Лафар, бандит Фартовый персоной собственной, пусть и в неполном виде.

Тогда и поверил Жора, что нет больше друга Лёньки на свете. Так и смотрели они друг на друга весь вечер, два то ли покойника, то ли воскресших. Блюмочке же, даром что на костыле приковылял с ногой в бинтах, хоть бы хны – острил, смеялся, друзьям подливал. И песни пел. С романсов начал, потом на еврейские свернул, а после затянул что-то заунывное на фарси.

Самым же обидным было то, что ни о чем друга не спросишь. Куда ездил, чем занимался – поди догадайся. Жора лишь сказал, что про арест не соврали – было, причем по полной программе. Два ребра сломали, и челюсть фарфоровую ставить потом пришлось. Накрыли тогда, в марте далекого 1919-го, всю Иностранную коллегию во главе с Ласточкиным и Лябурб. Жора не с ними работал, даже связь из осторожности не держал, но арестовали и его.

– Значит, правда? – не выдержал Леонид. – Наши тебя сдали?

– Говорят, план такой был, – улыбнулся в ответ Лафар, блеснув фарфоровыми зубами.

Всех товарищей на Большой Фонтанской дороге расстреляли, а Жору вывезли из Одессы прямиком к туркам, в Константинополь, оттуда же – на родину предков, в Belle France.

И – все. Чем занимался друг в этой самой «Белль» – ни слова. И про иное, сегодняшнее, тоже молчок. А когда уже крепко поддали, поднял Жора стакан с польской вудкой.

– Везучие вы ребята, – сказал. – И я везучий, даже сам удивляюсь. Оглянусь назад – и пожалеть не о чем, правильно все сложилось. Один камень на сердце – не уберег я тогда, в 1919-м, Веру Васильевну, которая меня на французского полковника в штабе вывела. Самому прорываться следовало, да вот решил голову поберечь. Вера замечательным человеком была, только не готовил ее никто, не учил нашему ремеслу. Раскрыли сразу… И товарища погубил, и детей ее, двух девочек сиротами оставил. Последнее это дело – женщинами в бою прикрываться. Мой это грех! Почтим память, ребята, красной разведчицы Веры Васильевны Холодной!

Выпили молча, ни о чем не спросили. Фамилия Леониду показалась знакомой – то ли певица, то ли актриса. Уточнять, понятно, не стал, чтобы душу Жоре не тревожить, о другом подумал. У Лафара – один грех, пусть и тяжкий. А у него? Враги на фронте и мразь бандитская в Питере – не в счет, за этих ему только спасибо скажут, что на этом свете, что на том. А люди невинные, что под его пули попали? А семья на Кирочной улице? Нет, лучше не вспоминать!

Хорошо еще, Яша новую песню затянул, отвлек.

Так и посидели, а на следующий день Жора Лафар уехал. Сказал, что надолго, а куда и зачем, гадайте сами.

* * *

– Чего грустишь, Лёнька? – Крепкие пальцы взяли за локоть, встряхнули. – Тебе бы, чудак-человек, радоваться надо. Не жизнь у тебя, а полный нахес и ихес[5]. В Столице сидишь, в спецбуфете пайки получаешь… А у меня вместо жизни – сплошные командировки, и каждая из таких, что в один конец. Живым вернусь – все равно не в радость. Кто во всем виноват? Понятное дело, Блюмкин! Я, считай, штатный Suendenbock. Что, и немецкого не знаешь, неуч? Козел отпущения, вот кто. Я ведь чего тебя видеть хотел? Опять меня в дальние края отправляют, куда даже товарищ Макар телят только под конвоем гоняет…

Леонид слушал, цедил винцо мелкими глотками, по-французски, молчал. То, что агент Не-Мертвый ждал его среди ночи не только, чтобы попрощаться, стало ясно сразу. Не такой он человек, Яков Блюмкин, чтобы в чувственность без служебной надобности впадать. Все разузнал до мелочей, авто подогнал как раз к переулку. И та, с каблучками легкими – не Яшкина ли затея? Поди, разберись!

А еще Блюмочка разговор продумал до мелочей – с песнями, с тостами, с жалобами на жизнь свою козлиную. И вино кислое, с малым градусом, неспроста взял, чтобы голову трезвой оставить. Сбить бы этого выдумщика с мысли, чтоб подрастерялся слегка, уверенности лишить…

– Все хромаешь? – как бы невзначай поинтересовался Леонид, в очередной раз кружку подставляя. – Или пуля кость задела?

Бутыль слегка дрогнула. Яшка поморщился, огладил левое колено.

– Не задела, заразу в госпитале занесли. Ну сука, а лох им коп, попомнит у меня!..

Осекся, убрал бутылку.

– Кому эту дырку в голове? – товарищ Москвин удивленно моргнул. – Ты же нам с Жорой заливал, будто тебя на операцию назначили, персов залетных брать – знакомых твоих с Гиляна. Сука, значит, персидская была?

Яшка засопел, отвернулся.

– Я еще тогда подумал, как тебя на такое дело взять могли? Ты же, Блюмочка, по бумагам в Госполитуправлении не числишься, ты у нас сейчас по военной части, у самого товарища Троцкого служишь. Так откуда пуля прилетела?

Блюмкин поглядел без всякой приязни, но огрызаться не стал, спокойно ответил:

– Прилетела, откуда не надо. Если честно, сплоховал, недооценил объект. Ничего, обменялись гостинцами… А насчет ГПУ сам знаешь, мы оба до сих пор в кадрах, никто нас не отпускал и не отпустит.

Леонид постарался не улыбнуться. Твоя метода, Яшка, сам же учил. Вот и первая новость – насчет того, что он, бывший старший уполномоченный, в кадрах числится. Выходит, чтобы выгнали, и смертного приговора мало?

Давай, Блюмочка, сыпь дальше!

– А все, Лёнька, из-за тебя! Проявил сознательность, сберег бумаги Георгия. И кому на радость? Может, Георгий того и хотел, чтобы в ход их пустить – твоими и моими руками? Сам-то не мог, в дальних краях пребывал. А ты, как в притче про Бен-Пандиру, зарыл, понимаешь, талант в землю, шлемазл! И что выгадал? Кресло да портфель в своей конторе? Комнату в общежитии? Такую задумку сорвал, дурак!

Товарищ Москвин не обиделся – ни на шлемазла, ни тем более на дурака. Улыбнулся – прямо в лицо Яшкино.

– Тебе, Блюмочка, слова про дружбу да про долг говорить смысла нет. Ты у нас человек конкретный, реалист, можно сказать. Так вот тебе реальность: я по Столице с портфельчиком гуляю и в цековском буфете отовариваюсь. А ты, Яша, с Макаром на пару поедешь телят гонять. Кто в выигрыше, сравни.

Потом Черную Тень вспомнил, слова, той ночью услышанные.

– Мне на судьбу твою, Яша, вроде как цыганка гадала. Расстреляют тебя аккурат через шесть лет. И знаешь за что? За то, что в первый раз по закону чести жить попытаешься. Таков вот твой, как ты говоришь, мазал.

Сказал – и язык прикусил. Зря это он, обидится Яшка. Но тот лишь засопел, шагнул ближе, дохнул табачным перегаром:

– «Итак, возьмите у него талант и дайте имеющему десять талантов, ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет…» – Потемнели глаза, загустел голос, серым камнем подернулось лицо. Словно не друг Яков уже перед ним, а кто-то иной, незнакомый. – «…А негодного раба выбросьте во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов». Притчу я тебе, друг мой Лёнька, не зря напомнил. За меня не беспокойся, о себе подумай. А чтобы лучше думалось, приходи завтра к двенадцати в Большой Дом на Лубянке, там тебе все внятно разъяснят.

Леонид лицом не дрогнул.

– Прямо-таки приходи? Повестку шлите. И не мне, а в Центральный Комитет, прямо в Орграспредотдел. Там все и разъяснится. Какой дурак сам на Лубянку пойдет?

– Ты и пойдешь, – Блюмочка хмыкнул, скривил толстые губы. – И не просто, а по делу, бумагу занести или справку какую взять. Чтобы твои начальники в Орграспредотделе в сомнения не впали. Пропуск на тебя уже выписан, назовешься, документ покажешь, тебя и проведут.

Теперь все и вправду стало ясно. Потому и поджидал его Блюмкин, потому и авто выпросил. Значит, днем – встреча на Лубянке, вечером, если выпустят, на Тишинке… Не многовато ли будет?

– Помнишь, Лёня, наш разговор на киче? Говорил я тебе – будут перемены. Вот они и начались.

Товарищ Москвин пожал плечами. Плохой из Блюмочки пророк. Все ждали смерти Предсовнаркома, о близкой схватке Скорпионов-наследников думали. Иначе вышло. Вождь-то живехонек!

– Не надейся, – понял его Блюмкин. – Дело уже не в Вожде. Жив он или мертв, здоров или болен – какая теперь разница? Пока он в Горках лежал, власть уже поделили и даже успели передел начать. Задвигались колесики, а за ними и жернова. Так что, Лёнька, осторожным будь, чтобы меж этих жерновов не оказаться. Итак, завтра в полдень заходи прямо в главный подъезд, где пропуска проверяют. И будет тебе, Лёнечка, счастье, это я тебе без всякой цыганки скажу. А то, что к стеночке прислонят – меня ли, тебя, – беда невелика. За один наш день я целую жизнь, скучную да серую, не променяю. Не нам, Лёнька, портфели таскать и начальственные кресла просиживать. Ты в Столице тосковать будешь, а я поеду туда, где, глядишь, судьба целого мира решится. Завидуй!..

Подошел совсем близко, лапищей за плечи приобнял:

– Ну, пьем посошок!

Остаток разлил, передал кружку.

– Мазал тов[6], Леонид! Удачи – и тебе, и мне!.. «Кто забот не знает, счастлив будет вечно, кто же выпивает, проживет беспечно!»

Весело спел, ногой здоровой по булыжнику притопнув, пустую бутыль в ночное небо бросил, поймал, губы улыбкой растянул чуть ли не до ушей. Только о глазах позабыл.

Недобро глядел на друга Лёньку агент Не-Мертвый.

* * *

Комната товарищу Москвину досталась на втором этаже с окнами во двор. Лучше не придумаешь: в мае сирень цветет, летом в густых тополиных кронах птицы голосят-стараются. И тихо. Будто не в Столице живешь, а в городишке уездном. Леонид по примеру начальства быстро освоился курить на широком подоконнике, дабы комнату не слишком задымлять. Одно удовольствие! Хочешь на сирень смотри, хочешь – на зеленые кроны, а надоест – гляди прямо в небесный зенит. Днем синевой любуйся, ночью звезды считай.

Сейчас за окном была горячая душная тьма. Леонид достал пачку «Марса», покрутил в руках, положил на подоконник. Вспомнилось, как они в Техгруппе спорили по поводу названия. И в самом деле, отчего «Марс»? Добро бы еще древний бог войны с мечом и шлемом по самые ушли, так нет же, другое на рисунке. Слева черно, вроде как безвоздушный эфир, справа же – Красная планета. Или курильщиков астрономии учить вздумали?

Кто-то из самых молодых предположил, что началась пропаганда будущих эфирных полетов. Вон, под самой Столицей село тоже Марс назвали, непроста это. Сегодня папиросы «Марс», завтра – «Советский Марс».

Посмеялись, конечно. Какой там Марс! Тут бы энергию электрическую в губернию провести. В этом Марсе, поди, до сих пор лучины в ходу. И товарищ Москвин посмеялся, шутку оценив. Действительно, до эфирных ли полетов сейчас?

* * *

Подробную справку о Тускуле Леониду довелось прочитать месяц назад, в середине июля. Случилось это неожиданно. Все утро он работал с настырными товарищами из военного наркомата. Освободившись лишь к полудню, завернул в комнату Техгруппы, чтобы выпить чаю и бежать по делам дальше. Но планы пришлось изменить – на столе ждала телефонограмма из Научно-технического отдела, в которой ему предписывалось «по прочтении сего» немедленно направиться на второй этаж желтого Сенатского корпуса в «секретную» комнату.

Товарищ Москвин ничуть не удивился и даже обрадовался редкой возможности отложить дела в сторону. Обождете, товарищи военные, все равно ваш «сонный газ» эксперты забраковали. В самой же «секретке» бывать приходилось неоднократно. Именовалась она «комнатой», но таковых там имелось целых три. В первой стояли два стола для посетителей, во второй размещались суровые хмурые сотрудники, весьма походившие на бывалых тюремных надзирателей, о третьей же комнате, дальней, спрашивать вообще не полагалось. Товарищ Москвин был несколько раз приглашаем за один из столов, дабы ознакомиться с очередной бюрократической тайной. Пока что все они не произвели на руководителя Техгруппы особого впечатления. Даже подборка документов по технологиям ТС показалась бывшему старшему оперуполномоченному не слишком удачно составленной «липой». Такое и в его прежнем ведомстве делали: все непонятные случаи сваливали в одну кучу, приписывая «неизвестной резидентуре неуточненной державы». А бумаги по Объекту № 1, спрятанному в горах Тибета, сразу же напомнили о Блюмочке и его дальних поездках. Болтливый Яшка поминал как-то этот «Объект», (он же монастырь Шекар-Гопм), весьма им восхищаясь.

Тоже мне, тайны!

На этот раз все было иначе. Секретчик-надзиратель, поглядев с плохо скрытой неприязнью, долго возился с бумагами, заставил подписать целых три бланка «о неразглашении» и отвел в третью, заветную комнату. Тогда-то и увидел Леонид аккуратно написанное чернилами слово «Тускула». Обычная папка желтого картона, черные тесемки-завязки, несколько затертых строчек поверх названия…

«…Одна из планет называется Тускула, и как раз туда вы сможете попасть довольно скоро. Кстати, представлюсь. Моя партийная кличка – Агасфер, но сейчас меня чаще называют Ивáновым. Ударение на втором слоге, по-офицерски». Черная Тень, нашедшая его в расстрельном подвале, не солгала.

«Я не шпион и не марсианин, работаю в Совете народных комиссаров…» Обещанное исполнялось. На саму Тускулу, маленькую планету, очень похожую на Землю, пока не направили, но документы – вот они! И это не бульварный роман, не бред нанюхавшегося кокаина поэта.

Бумаги Леонид читал долго, стараясь побольше запомнить наизусть. А потом папкой занялся. Картон самый обыкновенный, а вот затертые строчки – уже интересно. Бывший старший уполномоченный включил стоящую на столе лампу, поднес папку поближе, повертел.

Строчек было три. Первая – число, вроде как седьмой месяц 1920-го. Ниже – два коротких понятных слова: «В архив» и подпись – несколько букв. Их затерли очень старательно, но Леониду показалось, что он все-таки угадал. «Иванов». Само собой, с ударением на втором слоге.

Все сходилось. «Одна из планет называется Тускула…». Тускула! Марс, говорите? Эфирные полеты? А «Пространственный Луч», чтобы на миллионы верст, слабо?

Щелкнула зажигалка. Леонид жадно вдохнул острый колючий дым, поглядел вниз, в черный, наполненный ночью двор. Прав Яшка, во всем прав! Не для чекиста Пантёлкина, не для налетчика Фартового кабинетная жизнь. Желтые папки, желтый портфель, чай с мятой и сахаром вприкуску, партсобрания, перекуры с обязательным обменом сплетнями… Две недели, много – три, и стреляться можно. Только не знает Блюмочка, что все это – дым, обманка, театральная бутафория вроде липового паспорта или накладных усов. «Есть иные миры и другие времена», – обещал ему большой любитель темноты товарищ Агасфер, он же Иванов, с ударение на втором слоге, по-офицерски. Не обманул – есть! Ему показали пока только краешек, что-то дальше будет? Пусть Яшка ездит по Персиям да Тибетам, пусть тайны древние ищет. Ищи, ищи, Блюмочка, вдруг и тебе повезет!

Вспомнилась байка про скрытую от глаз страну Агартху. Блюмкин, он настырный, и туда попадет. Ну и ладно, авось вправят мозги герою!

Леонид, поглядев в темное беззвездное небо, прикинул, в какой стороне может быть Тускула (его Тускула!), а потом вспомнил седого археолога, Арто-болевского Александра Александровича, с которым вместе у смертной стенки стояли. Ему бы про далекую планету рассказать! Только где он, седой? И жив ли вообще? Не у Блюмочки же, а лох ин коп, спрашивать!

Папироса, названная в честь Красной планеты, давно погасла, но товарищ Москвин даже внимания не обратил. Его считают везучим, и это правда. Но фарт не в том, чтобы просто выжить и сытую должность получить. Настоящее везение только начинается.

Держись, Фартовый!

5

– Псевдоним должен быть коротким, точным и загадочным. Для врага он – недоступная тайна, для своих же, посвященных – вроде боевой награды. Сотрудник обязан чувствовать гордость, услыхав или прочитав свое рабочее имя. Итак, что вы для себя выбрали?

– Я еще немного подумаю, господин Чижиков.

Двое стояли у раскрытого окна, глядя в затопившую Столицу ночь. Света не зажигали.

Курили.

– Не «господин» – «товарищ». Привыкайте и не ошибайтесь больше. В нашей стране, в Социалистическом Союзе Республик, господа имеют право находиться только в одном месте – в Соловецком лагере особого назначения.

– Знаю… Сам себе удивляюсь, госпо… товарищ Чижиков. Еще недавно я и подумать не мог о том, чтобы сотрудничать с кем-либо из большевистского руководства. Когда брат предложил, мне подумалось, что это глупая шутка. Помогать врагам – тем, кто все погубил и уничтожил!.. Врать и хвастать не буду, в Гражданскую с красными воевать не пришлось, но, поверьте, не по моей вине. Однако сказавши «алеф», придется говорить «бейт». Бывший юнкер Киевского пехотного Великого Князя Константина Константиновича военного училища ждет вашего приказа… Офицером стать не успел – ушел воевать с Петлюрой.

Тот, что был постарше, курил трубку – маленькую носогрейку на полдюжины затяжек. Его собеседник предпочитал папиросы «Ира». Затягивался глубоко, а перед тем как щелкнуть зажигалкой, сминал картонный мундштук гармошкой.

Пепельницу заменяла стоящая на подоконнике пустая консервная банка.

– Вы из Киева? Тогда должны помнить, как в августе 1919-го город пытался захватить атаман Струк. Он, кажется, дошел до Подола?

– Струк? Еще бы не помнить, товарищ Чижиков! Кто ждал Деникина, кто – Петлюру, а тут этот погромщик. Странно вспоминать, но мы с друзьями, товарищами по училищу, пошли в ваш, большевистский военный комиссариат и попросились на фронт. Как раз на Подол, там уже стреляли. Красные – враги, политические противники, Струк же – людоед, первобытный троглодит. Хуже марсиан мистера Уэллса!

За окном давно стемнело, горел лишь небольшой газовый фонарь. Острые тени рассекали размякший за день асфальт. Редкие прохожие, словно чего-то опасаясь, оглядывались, ускоряли шаг.

День был жарким, но и тьма не принесла прохлады.

– Вот потому вы и пришли, сначала в военный комиссариат, а теперь – сюда. Осенью 1917-го, когда шут Керенский уронил власть, страшна была даже не диктатура Корнилова. Мы в Центральном Комитете всерьез обсуждали возможность всеобщего анархического взрыва, новой пугачевщины, которая бы уничтожила остатки цивилизации в России. Троглодиты были уже готовы выйти из пещер, и никакой Корнилов, никакой Колчак с ними бы не справились. Мы – смогли. Не погубили, не уничтожили, а спасли то, что еще можно было спасти. Нас, большевиков, обвиняют в жестокости, в терроре, в реках пролитой крови. Пусть! В городах горит электричество, ходят трамваи, работают школы и больницы. Потом поймут, от чего мы уберегли страну. Вы пока еще не поняли, но почувствовали, потому и согласились помочь. Очень вовремя! Мы по-прежнему стоим на грани. Нынешнее руководство РКП(б) берет курс на длительный мир и торговлю с Западом. Но чем торговать? Зерном и сырьем, у нас больше ничего нет. Мы превратимся в аграрный придаток, и через десять лет нас легко схарчит какой-нибудь паршивый Муссолини. Но и это не самое страшное. Наши бояре из Политбюро болтают о «внутрипартийной демократии», а под шумок разваливают РКП(б). Дошло до того, что некоторые товарищи пытаются проводить свою личную внешнюю политику. Одну из таких попыток вам и предстоит разъяснить… Итак, какой будет ваш псевдоним?

– Дарвалдай, товарищ Чижиков.

На столе стоял остывший чайник, пустые стаканы и маленькое блюдце с синей каймой. Тоже пустое – лежавший на нем сахар съели вприкуску. Каждому досталось по два маленьких кусочка. Хозяин хотел угостить гостя сухим красным вином, но тот не стал пить. Скаутский зарок нерушим. Он и так дал слабину, позволив себе закурить.

– «И колокольчик Дарвалдая…» Коротко, точно, загадочно… В детстве я плохо знал русский язык, и мне казалось, что Дарвалдай – это кузнец с огромными ручищами и щедрой душой, который дарит ямщикам колокольчики. Слово-тайна… Слушайте внимательно, товарищ Дарвалдай…

Глава 2

Главная Крепость

1

– Шинелька ваша, гражданка. Кровь вроде отстиралась, а уж зашьете сами. Оно не к спеху пока, жарынь на дворе. Август!

Служивому, что вещи выдавал, видать, было скучно, вот и язык распустил вопреки всем правилам. На себя, красивого, внимание обратить хотел, женский интерес привлечь.

Ольга Зотова взялась за сухое колючее сукно, взвалила шинель на плечо, поморщилась. Хлорка! Всюду она, вездесущая. И гимнастерка ею провоняла, и галифе, и она сама до самой стриженой макушки. На улицу не выйдешь – стыдно.

– Денежки, стало быть. Два червонца и полтинник серебром. Теперь распишитесь, гражданка Зотова. Здесь за вещи, а здесь – за червонцы ваши.

На бумажку, что ей подсунули, Ольга, даже не посмотрела.

– Оружие, – хрипло напомнила она, – «Маузер № 1». – И патроны, сколько осталось.

Служивый молча развел руками, но девушка не отставала.

– У меня разрешение есть, сами только что мне отдали вместе с документами. Про конфискацию решения не было, так что пистолет верните. А то не уйду!

И прямо в глаза начальничку взглянула. Тот, уже было открывший рот, дабы возмутиться (на волю выпускают, понимаешь, а она!..), сглотнул, немного подумал, а затем кивнул на некрашеный табурет.

– Присядьте пока, гражданка. Я позвоню.

Присела, шинель на коленях пристроив, отвернулась, чтобы на ряху тюремную не глядеть, и вновь от хлорного духа поморщилась. Про пистолет она, конечно, зря, только гонору ради. Едва ли вернут, не в здешних обычаях. Но и промолчать нельзя. Еще подумают, будто напугали, в мышь цвета шинельного превратили. Приоткрыли дверцу клетки, мышка и побежала с радостным писком, даже не оглянувшись.

Не дождутся!

Пока служивый разъяснял телефонной трубке, что «гражданка Зотова опять», девушка сидела недвижно, упершись взглядом в серую краску ближайшей стены, словно желая прожечь в ней дыру. Конвоир в светлой летней форме, которому еще предстояло вести ее к наружным воротам, томился рядом. Второй табурет имелся, но садиться – не по уставу. Ольга парня не жалела. Пусть стоит столбом, паек отслуживает. Не под пулями, поди, и не на сибирском морозе.

Ни о чем ином пока не думалось. Хлорка, серые стены, некрашеное дерево, морды протокольные… Вот на солнышко выйдет, вдохнет вольный воздух, тогда и о прочем порассуждать можно. Только пусть сперва оружие вернут.

– Говорит, что не уйдет! – повысили голос за спиной. – Да! Та, что драться лезла и в карцере дверь сломала. А вы ей сами скажите, товарищ Сидорчук. Лично объясните!

Зотова не удержалась, хмыкнула. Запомнят тут ее, бывшего замкомэска! А они что думали, крысы тюремные? Еще бы подержали, она бы и придушить кого-нибудь могла. Слабый здесь народец, жирком обросший. Таких только и давить!

Я гимназистка седьмого класса,

Пью самогонку заместо кваса!..

Ах, шарабан мой, американка.

А я девчонка, я шарлатанка!

– Не положено! – заученно буркнул конвоир, но девушка только улыбнулась.

С одним корнетом я целовалась,

В «чеке» пропал он, какая жалость!..

– Гражданка Зотова!

На этот раз воззвали сзади. Ольга неторопливо встала, повернувшись строго через левое плечо, и вновь не удержалась от усмешки. Маузер уже лежал на деревянной стойке, а рядом пристроилась пачка патронов.

– Вот! Только расписаться не забудьте…

* * *

Тюрьма была уже третьей, если с госпиталем считать, тоже тюремным. Там только лечили, лишь протокол составили после первой перевязки. Во второй, внутренней ГПУ, начались допросы, уже без всяких послаблений. Бить не били, но всего прочего было вдосталь. Ольга прочно обжила карцер, научившись обходиться кружкой воды в день и, что оказалось куда труднее, не реагировать на запах хлорки.

На вопросы не отвечала, протоколы не подписывала. В кабинете следователя молчала, зато в камере, в перерывах между карцером, тешила душу, доводя видавших виды надзирателей до синюшного цвета.

А на душе было пусто и горько. Первые дни еще надеялась, что помогут, вступятся. Если не сам товарищ Ким, то хотя бы знакомые из военного наркомата, здорово выручившие ее в прошлый раз, после стрельбы на коммунальной кухне. Затем поняла, что не тот ныне случай – и тюрьма другая. «Не жди, не бойся, не проси» – не ею придумано.

Потом – авто с зашторенными окнами и третье узилище. Одиночка, пять шагов на три, железная дверь, окошко в решетках под самым потолком. Допросы кончились, карцер остался. Время сомкнулось, мир окрасился серым, надеяться стало не на что. Но как-то после очередной отсидки в карцере принесли передачу – незнакомые конфеты в ярких обертках, кусок сыра, искромсанный на мелкие кусочки, полфунта настоящего индийского чая и столько же махорки, самой лучшей, тамбовской.

Хватило сил – не разревелась. Спросила от кого, не ответили.

Передачи приносили еще дважды. После второй Ольга впервые за эти месяцы улыбнулась. Наверно, из-за того, что среди прочего в узелке оказалась пачка печенья. Местные товарищи, бдительность проявив, вскрыли упаковку и небось каждое печеньице обнюхали. Но ничего, не зажилили все же.

Бывший замкомэск поглядела на картинку, что упаковку украшала, печеньице раскусила – и поняла, что не пропадет. И уже не горько на душе было, иначе совсем.

И вот, наконец, железные ворота, калитка сбоку врезана, возле калитки еще один в светлой форме при трехлинейке скучает.

– Не имеете ли, гражданка, что-либо заявить перед тем, как… – начал было сопровождающий, но девушка слушать не стала. Шинель поудобнее на плече пристроила, через калитку шагнула. Зажмурилась, подождала немного, открыла глаза.

Простор. Лето. Свобода…

Слева – неширокая улица, дома в два этажа, красный кирпич, зеленые палисадники. Скучный извозчик-ванька при худой кобыле, дальше еще один, за ним – темное авто, вроде как американский «Форд».

Направо…

– Здравствуйте, барышня!

– Значит, все-таки барышней звать решили, товарищ Соломатин, – не оглядываясь, констатировала бывший замкомэск. – А с конфетами вы здорово придумали. Кооператив «Свободный труд», Шатурский уезд – где Сеньгаозеро. Я сразу поняла. Неужто специально в Шатуру ездили?

Потом все-таки обернулась. В прошлую их встречу Достань Воробышка щеголял в прорезиненном плаще и английском кепи. На этот раз интеллигент вырядился в светлый костюм при сером галстуке и легкомысленной шляпе-стетсоне. Этакая непролетарского вида сажень. На загорелом лице – улыбка, глаза тоже веселые…

– И с махоркой – это вы тоже хорошо, – прохрипела Зотова и внезапно всхлипнула. Закрыла ладонью рот, зажмурилась.

Бесполезная шинель с легким шорохом упала на землю, как раз между высоким и стриженой.

– Н-не, не смотрите на меня!

Ольга отвернулась, достала из кармана галифе пропахший хлоркой платок, долго терла лицо. Наконец опустила руку, заставила себя улыбнуться.

– Вот такая я, товарищ Соломатин, психованная, я вас уже предупреждала… Что встретили – спасибо, и за передачи, само собой, и… Родион Геннадьевич, там было печенье «Наташа». Это… Случайность просто?

Ученый сжал губы, поглядел куда-то назад.

– Потом… Вытрите глаза и повернитесь.

Замкомэск глубоко вздохнула, на миг прикрыв веки… Рано она нюни распустила. К бою, товарищ замкомэск!

– Поняла.

Мелькнул и сгинул платок. Девушка расправила плечи. Кру-гом!

Сначала она заметила авто. Черный «Форд» тормозил, причаливая всего в нескольких метрах от места, где они стояли. Задняя дверца открылась, оттуда высунулась трость, постучала по булыжнику… Девушка прикинула, что арестовывать прямо у тюремных ворот, пожалуй, не станут, да и авто выглядело излишне штатским. На таких невеликое «начальство» да нэпманы средней руки раскатывают.

Вслед за тростью появился ее владелец. Теперь следовало удивиться. Трость новая, с костяными накладками, а костюм, темный в полосочку, определенно с барахолки, что у Сухаревой башни. Брюки на коленях обвисли, на левом локте – заплата. Стрижка пролетарская, под ежа, сандалии белые, из самых дешевых, на поясе – желтая кобура.

Годами молод, едва ли Ольги старше. Лик татарский, хмурый.

– Стало быть, здрасьте вам, граждане!..

Дверцу захлопнул, шагнул вперед, тростью себе помогая, затем взглядом острым окинул, словно шилом царапнул.

– Товарищ Зотова, как я понимаю?

Девушка шагнула вперед.

– Я – Зотова!

Внезапно парень улыбнулся.

– А про меня ты, поди, слыхала. Касимов я, Василий Сергеич.

Хватило секунды. Бывший замкомэск удивленно моргнула.

– Вы же в музее работаете? В бывшем Цветаевском?

Владелец трости вновь усмехнулся.

– И это было! Только давай сразу на «ты», все-таки не баре, а партийные, можно сказать – соратники. Сейчас я тебя, товарищ Зотова, удивлю. Во, гляди, а я пока с товарищем профессором поздороваюсь…

Знакомая восковая бумага. И гриф наверху памятный, не спутаешь: «Российская Коммунистическая партия (большевиков). Центральный Комитет».

– Товарищ Касимов!..

Тот как раз в этот миг руку ученому пожимал, не просто так, а с немалым чувством.

– Сейчас, товарищ Зотова. Я ведь товарища профессора помню, он к нам в музей два раза приезжал лекции читать. Как первая называется, запамятовал, а вторую помню: «Современный взгляд на материалы из курганных раскопок графа Уварова». Про эти… Скороборские курганы, правильно?

– Именно так! – охотно подтвердил Достань Воробышка. – Молодой человек… То есть, простите, товарищ Касимов, честно скажу, вы не Ольгу, вы меня удивили. Действительно, читал. Меня пригласил мой давний знакомый, господин Игнатишин. После лекции мы с ним крупно поспорили, но не по поводу курганов, а в связи с мифологическим представлением автохтонов Русской равнины. Бедняга всюду искал свою Агартху…

Зотова хотела переспросить, но вовремя сдержалась. Агартха… «Мадмуазель Агата Рисурс», – пошутил когда-то Воропаев.

– Товарищ Касимов! – не выдержала девушка. – Если ты сейчас в Техгруппе, то знать должен… Сотрудники, что вместе со мной работали, Семен Тулак и Воропаев Виктор. Что с ними?

Тот взглянул странно, покачал головой:

– Не спрашивай о них, товарищ Зотова. Ни меня, ни других тоже, особенно же тех, что из начальства. Не ответят!.. Как в песне известной: служили два товарища – и ага. Сама их искать не пытайся…

Подумал немного, трость в руке покрутил.

– Без меня, понятно… Ладно, товарищи, я вам вроде как разговор перебил. Так что пока в авто подожду, а вы мнениями обменяйтесь, сколько требуется. Потом прошу в машину, развезу, кому куда надо. Зря я, что ли, в гараже ЦК «Форд» вытребовал? И шинельку, товарищ Зотова, подберите, чего ей без толку на земле валяться?

Хлопнула черная дверца. Ольга и Достань Воробышка переглянулись.

– Бросили ребят, значит, – шевельнула сухими губами Зотова. – Сволота паскудная…

– Не волнуйтесь так, Ольга, – негромко проговорил Родион Геннадьевич. – И не ругайтесь, прошу, не идет вам. Творится что-то и вправду мерзкое, но не все так плохо. Товарищ Тулак жив-здоров и вам привет передает. Он-то мне про вас и рассказал. А насчет печенья, о котором вы спросить изволили…

– Да! – спохватилась девушка. – «Наташа» которое.

Ученый усмехнулся.

– Целый день по магазинам ходил, дабы нужное отыскать, да-с. К счастью, новая экономическая политика не подвела, нашел, причем чуть ли не в самом центре, в Китай-городе. История же эта вполне достойна столь модных ныне шпионских романов. Получаю я как-то телеграмму содержания самого невинного. Некий доброжелатель очень интересуется вашим, барышня, здоровьем…

– Обратный адрес «Ростов. Проездом»? – сообразила девушка.

…Дмитрий Ильич!

Достань Воробышка покачал головой.

– Отнюдь. Не Ростов, а Харьков, но действительно «проездом». А потом меня посетил помянутый только что товарищ Тулак…

2

Как и всякий привыкший к табаку человек, Леонид всегда начинал любое дело с перекура, тем паче дело не слишком приятное. Уложив запечатанный, весь в синих штемпелях и сургуче, пакет в желтый портфель, он завернул в узкий закуток Сенатского корпуса, где обычно собирались курильщики. Слева стена, справа стена, и впереди она же. Никто не увидит, никто не станет объяснять про каплю никотина, убивающую бедную лошадь. Заодно и словом перемолвиться можно. Стены толстые, окна высоко.

На этот раз в закутке было абсолютно пусто, если не считать старого пожарного ящика, заменявшего урну. Товарищ Москвин поставил портфель на землю, достал пачку «Марса». Негромко щелкнула сработанная из австрийского патрона зажигалка.

Идти в Большой Дом совершенно не хотелось. Леонид понимал, что ничего плохого с ним, работником аппарата ЦК, не случится. Номенклатуру Центрального Комитета гэпэушники старались не трогать, не их калибр. А на всякий пожарный товарищ Москвин оставил записку на имя прямого и непосредственного начальника. Если не вернется к концу рабочего дня, бумага ляжет на стол товарища Кима. Беспокоиться не о чем… Если бы приглашал не Блюмочка!..

– Кукушка лесовая нам годы говорит, – негромким шепотом сорвалось с губ.

Табак горчил…

А вечером придется идти на Тишинку. Леонид уже прикидывал, не взять ли с собой кого-нибудь из группы для подстраховки, но потом решил: не стоит. Его это дело, личное и персональное, вроде цыганочки с выходом. Товарищу Москвину незачем мешаться в дела бандита Фартового.

– Не помешаю, товарищ?

Леонид обернулся. Еще один курец – с желтой пачкой старорежимных папирос «Salve»! Где только достает?

– Нет, конечно…

Ответил, не думая, и только после сообразил. Папиросы «Salve», светло-зеленый френч с большими накладными карманами, аккуратно подстриженная борода, очки в золотой оправе, немецкая электрическая зажигалка – подарок от Коминтерна.

– Здравствуйте, товарищ Каменев!

– Товарищ Москвин? Здравствуйте, Леонид Семенович! Ну как там ваши вечные двигатели?

Все мы люди, все человеки. Лев Борисович Каменев, член Политбюро и секретарь ЦК РКП(б), тоже был курильщиком с многолетним стажем. Табаки предпочитал турецкие, коллекционировал зажигалки. Поговаривали, что именно он не позволил ретивым борцам с никотином полностью запретить курение в Главной Крепости.

Курильщики им гордились. Наш человек!

– Вечные двигатели, Лев Борисович, в ассортименте, – бодро отрапортовал руководитель Технической группы при Научпромотделе. – Много ерунды присылают, это правда. Но, знаете, иногда интересное попадается, хоть фильму снимай. Недавно один товарищ прислал письмо про Землю Санникова…

– Вот как? – Густые брови секретаря ЦК взлетели вверх. – Крайне любопытно! И что именно сей товарищ написал? Если, конечно, это не государственная тайна.

Леонид еле заметно улыбнулся.

– У вас, Лев Борисович, допуск есть. Письмо написал товарищ Расторгуев – тот самый, что в экспедиции барона Толя участвовал, а потом с врагом трудового народа Колчаком этого барона искал. Тогда и решили, что никакой Земли Санникова нет, мираж это все и обман зрения. Но товарищ Расторгуев Колчаку не поверил и решил еще раз там побывать…

Байку про бдительного Расторгуева и загадочную землю за Полярным кругом товарищ Москвин держал про запас – именно на такой случай. В последнее время о Техгруппе начали слишком много болтать. Следствием стало то, что «начальство», высокое и не очень, при каждом удобном и неудобном случае осведомлялось: как, мол, дела технические? Вечный двигатель поминали чаще всего, Машину Времени и эфирный планетомобиль – реже.

Леонид откровенничать ни с кем не собирался. В запасе у него имелось несколько подходящих историй, среди которых Земля Санникова была, пожалуй, самой интересной. Как раз для товарища Каменева.

* * *

В Главной Крепости Столицы товарищ Москвин чувствовал себя новичком, новобранцем, впервые попавшем в полк. С одной стороны, это плохо и неудобно. Приходилось осторожничать, следя чуть ли не за каждым словом. И, само собой, аккуратно собирать факты, один к одному, словно пустые гильзы на стрельбище. Но была и хорошая сторона: свежий взгляд порой позволял увидеть то, что многоопытные ветераны не замечали в упор.

Первое, что ощутил Леонид, попав в Главную Крепость, – это всеобщее чувство облегчения, словно сотни больших и малых функционеров разом выдохнули застоявшийся в легких воздух. Неспроста! Всю зиму и весь март ждали беды. Из Горок, где лежал больной Вождь, глухо доносились неутешительные вести, а в самой Столице вожди поменьше готовились к решительной драке за власть. Особенно боялись Троцкого – Лев Революции, потерпев поражение на двух последних съездах, был готов решить дело силой. Ему мог противостоять только Генсек, но и о Сталине говорили разное. По рукам ходили засекреченные письма Вождя и совсем странные документы: то ли пророчества неведомых красных Нострадамусов, то ли страницы из фантастических романов о грядущей сталинской диктатуре. В любом случае, Грядущее казалось грозным и неясным. Ждали беды.

Все изменилось в начале апреля, как раз в те дни, когда товарищ Москвин принял Техгруппу – пустую комнату с пустыми кружками на подоконнике и сухой мятой в консервной банке. Вождь вернулся – без всякого шума и парада, просто приехал на работу. Как раз накануне «Правда» сообщила об отставке Генсека Сталина «по состоянию здоровья и в связи с переходом на другую работу». А еще через неделю собрался очередной партийный съезд[7].

На самом съезде Леонид не был, заглянув по гостевому билету лишь в последний день – речь Вождя послушать. Ему вполне хватило разговоров. Все, от умудренных жизнью ветеранов до партийцев последнего призыва, радостно улыбались, повторяя одно и то же: «Все хорошо, все как прежде!» Добавили бы и «Слава богу!», да по чину не полагалось. Конечно, «как прежде» не получилось, достаточно было заглянуть на первую страницу «Правды». Вождь не выступил с докладом, почти не участвовал в прениях, да и присутствовал лишь на половине заседаний. Но не это казалось важным. Главное, что вражьи пророчества не сбылись, – кому на радость, кому на горе. Раскола не случилось, Красные Скорпионы, так и не вступив в смертельную схватку, обернулись старыми друзьями и товарищами по партии. Троцкий рукоплескал Зиновьеву, Каменев поддерживал резолюцию Бухарина. Вместе осудили национал-уклонизм, объединили ЦКК и РКИ и защитили монополию внешней торговли. Тот, кто был понаивнее, посчитал это следствием общей радости по поводу выздоровления любимого Вождя, циники же, усмехаясь, называли случившееся «поминками по Генсеку». Год сталинского секретарства вспоминался теперь как дурной сон.

«Личность партии нужна, – строго заметил в своем докладе товарищ Ким. – А культ личности – нет!»

Самого товарища Сталина на съезде не было, но и его не обидели – оставили в Политбюро, вернув знакомый по прежней работе «национальный» наркомат. «Не все Троцкому радость», – ухмылялись все понимающие циники. В Центральном Комитете любили и умели взвешивать…

Вождь выступил в последний день съезда, уже после выборов ЦК. Говорил недолго, минут двадцать. Леонид слушал – и удивлялся. Мысль Предсовнаркома парила в неимоверных высях: Мировая революция, освободительное движение колониальных наций, как союзник пролетариата, неизбежный кризис империализма, который уже этой осенью непременно разразится новым взрывом восстаний и революций… В конце речи, под бурные овации, Вождь предложил дополнить известный лозунг Маркса про «пролетариев всех стран» словами про их, пролетариев, новых союзников.

Итак, пролетарии всех стран и угнетенные народы, соединяйтесь! Леонид недоумевал и честно пытался понять. Угнетенные народы далеко, а со страной как быть? Неужели Вождь со своих горных высей ничего не замечает?

Не удержался – спросил у одного подозрительного ветерана с козлиной меньшевистской бородкой. Тот, сверкнув золотыми дужками пенсне, снисходительно пояснил: все идет как должно. Задача Вождя – выстроить работающий механизм. Это сделано, причем быстро и успешно. Вот он, работающий, на полном, можно сказать, ходу. Вождь же имеет теперь не только право, но и обязанность смотреть далеко вперед, на годы, на века!

Услыхав такое, товарищ Москвин лишь сглотнул, козлобородый же, усмехнувшись, добавил, что ход с назначением Генсека вообще гениален. Сталин напугал всех, надолго отбив у смутьянов охоту ломать единство партии. Потому-то «капказского человека» и оставили в Политбюро, вроде как волкодава в будке.

Действительно, о новом Генсеке никто и не заикнулся. Выбрали секретарскую «тройку». Товарищ Сокольников, отец советского червонца – главный по части хозяйственной, товарищ Ким – по делам аппаратным, любитель же турецких табаков товарищ Каменев – над ними старший. И никаких «генеральных», никаких «культов личности». Как верно указал пролетарский классик Евгений Потье: «Никто не даст нам избавленья, ни бог, ни царь и ни герой».

С тем делегаты разъехались. Теперь в стенах Главной Крепости царили великая тишина и в партийных человецех благоволение. Вождь отъехал на юг, в Закавказскую Федерацию, дабы поучить местных товарищей уму-разуму и заодно укрепить здоровье, в Столице же дела делались неспешно, основательно и строго по уставу. Товарищ Каменев всем нравился, всех устраивал, включая и Льва Революции, женатого на его сестре. «Это – пока!» – каркали скептики, но те, что поумнее, в сомнении качали головами: «Как бы не надолго!» Партийная верхушка, уставшая от дрязг и тревожных ожиданий, была готова защищать обретенный покой со всей серьезностью. В курилках острили: «А кто над нашим миролюбием надсмеется, тот кровавыми слезами обольется!»

Товарищ Москвин ни с кем не спорил и своего мнения не высказывал. Присматривался ко всему, улыбался, на ус мотал. Против Льва Борисовича он тоже ничего не имел. Однако за широкой спиной любителя «Salve» неприметно густела тень его младшего коллеги по секретарской «тройке», скромного и обаятельного товарища Кима…

* * *

– Весьма логично! – одобрил товарищ Каменев, доставая из желтой пачки вторую папиросу. – Значит, говорите, вулкан? Отсюда и постоянный туман, и опускание морского дна? Не знаю, как в реальности, но для научной теории – очень дельно. Так отчего же не послать на Таймыр экспедицию? Кто мешает?

Леонид еле сдержался, чтобы не поморщиться. Человеку сказку рассказали, а он виновных требует! Назвать? Экспедицию запретил товарищ Троцкий, поименовавший в своей резолюции Землю Санникова «романтической химерой».

– Пошлют когда-нибудь, – осторожно заметил он. – Но средств мало, военные хотят вначале закрепиться на острове Врангеля, чтобы туда не высадились американцы. А на Таймыр экспедицию собирается Академия наук организовать, как только деньги появятся. Заодно и Землю Санникова поищут.

Секретарь ЦК энергично кивнул, одобряя такое решение. Товарищ Москвин не стал уточнять, что у академии нет средств не только на экспедиции, но и на немногие работающие институты. Зачем усугублять? Товарищ Каменев и без него это прекрасно знает.

– Кстати! – Рука с незажженной папиросой протянулась вперед. – Хорошо, что мы встретились, Леонид Семенович. Я уж думал вам сегодня звонить.

Товарищ Москвин так не считал, ибо начальственное «кстати» всегда было очень некстати. Но виду, естественно, не подал.

– В моем секретариате жалуются. Ваши документы, то есть документы Техгруппы, приходится перепечатывать. У вас там не слишком, как бы помягче сказать, внимательная ремингтонистка.

Леонид мысленно ругнул безграмотного товарища Касимова, а заодно и себя – за излишнюю мягкотелость. Надо было сразу же усадить парня за учебник, причем в приказном порядке и с проверкой результатов.

– Так точно, Лев Борисович, есть такой грех.

– Не беда! – Папироса теперь была нацелена прямо в нос собеседника. – Я бы мог с этим помочь. У меня на примете есть один товарищ. Партийный, ветеран войны, курсы ремингтонистов закончил. И с грамотностью все в порядке, семь классов гимназии.

А вот это уже было плохо, даже очень. Товарищ Ким предупредил сразу: никакой кадровой инициативы. Состав Техгруппы определяет Научпромотдел, «варягов», откуда бы они ни появились, нельзя подпускать и близко. Леонид, вспомнив пустую комнату и банку с сушеной мятой на подоконнике, отнесся к предупреждению со всей серьезностью.

– Понимаю, – товарищ Каменев опустил папиросу, взглянул прямо в глаза. – Вы подчиняетесь Киму Петровичу, а я пытаюсь действовать через его голову. Обязательно поговорю с ним, но хотелось бы знать и ваше мнение.

– Вы поговорите с товарищем Кимом, – вздохнул Леонид. – Тогда и у меня мнение появится. К тому же свободных единиц в Техгруппе нет, все заполнено.

Каменев наконец-то закурил. Сделал несколько затяжек, поглядел куда-то в сторону.

– У меня в этом свой интерес, Леонид Семенович. К моей супруге обратились очень хорошие люди. Не тот случай, чтобы отказать…

Товарищ Москвин не стал спорить, но почувствовал себя совсем кисло. Ольга Давидовна, супруга уважаемого Льва Борисова, – сестра товарища Троцкого. Это кого же им в группу желают пристроить?

«Внедрить», – поправил себя бывший чекист. Ремингтонист – единственный, кто знает в группе всё и обо всех. Даже руководитель может не вникать в какие-то мелочи.

– К тому же этот сотрудник, точнее она, Ольга Зотова, уже работала в Технической группе, имеет, так сказать, опыт. У нее трудная судьба. Было бы неправильно не помочь товарищу по партии…

Ольга Зотова, худая девушка в старой шинели… «А вы, гражданин Пантёлкин, Бога видели?» Леонид понял, что придется задержаться. Подождут его в Большом Доме, авось, от слез не раскиснут. Надо обязательно зайти к товарищу Киму, если же его не будет, оставить записку, но не у секретаря, а прямо на рабочем столе…

* * *

– Не пойму я тебя, Фартовый! Других понимаю, тебя – нет. А если не могу человека понять, то и верить ему трудно. Не обижайся, Леонид, правду говорю.

Чистая русская речь. Сергей Панов, бывший студент Петроградской техноложки, из принципа не употребляет феню. Когда слышит, морщится, словно от дурного запаха.

– Если бы не Гриша Пантюхин, я бы с тобой работать не стал. Ну сам посуди, Леонид! То, что ты чекист бывший, понятно и объяснимо. Большевики – и есть банда. Как изволит выражаться ваш Вождь: «Грабь награбленное!» Но бандитов я знаю, у них инстинкт самосохранения на первом месте, иначе не выжить. Отбор строго по мистеру Дарвину…

Панов – дальний родственник профессора Таганцева. Всю семью арестовали в 1921-м, отец и дядя расстреляны, сестры сгинули в лагерях где-то на Печоре. Сергей бежал с этапа, убив двух конвоиров.

С Пантюхиным проще. Обычный «деловой», до жизни жадный, неглупый, но без лишних идей, дальше своего конопатого носа ничего не видит. Давно бы погорел, если бы не Сергей. Этот грабит, словно в шахматы играет. Не успел Серега Пан к Колчаку и Деникину, вот и отводит душу. Тех, кто в форме, не щадит никогда.

– У тебя, Фартовый, смертный приговор, исключительная мера, ты из «Крестов», из расстрельной камеры бежал. Так почему до сих пор в Питере? Если за кордон не хочешь, то мало ли городов на Руси? Или жизни тебе не жалко – и своей, и нашей?

Ответить есть чего, операцию неглупые люди готовили, и основная легенда имеется, и запасная. Но поверит ли Пан? Ошибиться нельзя, это не фронт, здесь в спину стреляют.

Обоих Панов, Сергея и Гришу, Пантёлкин своим не сдавал, хоть и опасно с ними было. Каждый полководец должен иметь резерв на самый-самый случай. Если придется с боем из города прорываться – или даже, чем черт не шутит, уходить за близкий финский кордон. Для такого дела простая шпана не подойдет.

– Только дураку жизни не жалко, – ответил бандит Фартовый бандиту Пану. – Но здесь игра крупная идет, крупнее, чем кажется. Не сам я из ВЧК ушел, погорел на жадности, на больших деньгах. Но друзья меня не забывают, вместе работаем. Транспортный отдел ГПУ, тот, что всей «железкой» ведает, – слыхал? Там у меня не просто наводчик – «крыша», да такая, что всякой шапки-невидимки лучше. Если будем вместе, и на вас с Гришей этой шапки хватит. В Питере засиживаться не станем, я уже давно окошко на кордоне присмотрел…

Гришка Пан погиб в квартире на Можайской, нарвавшись на засаду. Именно его голову ребята из уголовной бригады бросили в банку со спиртом. С Пантёлкиным они и вправду были похожи, если конопатый нос в расчет не брать.

Сергея Панова Леонид убил сам – двумя выстрелами в спину.

3

Сопровождающий – черные бархатные петлицы, темно-зеленые «разговоры» на новенькой гимнастерке – поглядывал с интересом, явно порываясь о чем-то спросить. Дисциплина превозмогла, до нужного кабинета на третьем этаже Большого Дома они дошли молча, после чего парень кивнул на ничем не приметную дверь без таблички:

– Сюда, товарищ Москвин. Вас ждут.

Затем быстро огляделся, убедившись, что коридор пуст, и еле заметно дрогнул губами:

– Я вас в Питере ловил, товарищ Пантелеев. Ну вы и сильны! Здорово!..

Щелкнул каблуками – четко, по-гвардейски, улыбнулся. Леонид подмигнул в ответ, взялся за сияющую чищеной медью дверную ручку…

Прошлое не отпускало. Чужая фамилия, чужие документы, и город чужой… Все равно найдется свидетель, всех не застрелишь. Кто ждет его за этой дверью? И кого ждет? Чекиста Пантёлкина? Бандита Пантелеева? Или бюрократа Москвина, явившегося с очередной пачкой писем про белогвардейские клады?

Обычно подобную ерунду на Лубянку доставляли курьеры. Однако на этот раз бдительные граждане проявили активность, писем за неделю накопилось с полторы дюжины, и руководитель Техгруппы взялся лично доставить их по назначению. Чем не повод для визита?

– Разрешите?

Прежде чем услышать радостное: «Заходи, значит!», Леонид почуял сквозь приоткрытую дверь необычный редкий запах. Кофе! И, кажется, не самый плохой.

– Заходи, заходи, товарищ Пантёлкин. А я уже и кофий налил. Как, значит, с поста охраны позвонили, так я сразу…

Знакомый кофейник в окружении фаянсовых чашек, хилый очкарик с елейной улыбочкой при темно-зеленых петлицах. И «значит» через слово. Если все вместе сложить…

– Обознался, товарищ Петров. Пантёлкина знать не знаю, а сам я Москвин…

Очкарик, радостно рассмеявшись, протянул худую ладошку, на стул кивнул:

– И ты, значит, обознался. Я такой же Петров, как и ты Пантёлкин. Служба у нас, значит, особая, фамилии меняем, как буржуи перчатки. Садись, садись, сейчас мы, значит, кофиечку…

Кофе и на этот раз оказался неплох, со всем же прочим ясности не было. Принесенные бумажки Петров даже смотреть не стал. Расписавшись на конверте, в ящик стола кинул и пальчиками в воздухе пошевелил. Мол, не за этой чепухой кликали.

Наконец кофе был выпит. Чашки легко ударили донцами о некрашеный стол.

– Зачем вызвали-то? – поинтересовался бывший старший уполномоченный.

– Не вызвали, товарищ, значит, Москвин, – очки радостно блеснули. – Не вызвали, а пригласили, причем в личной персональной форме. А ты не задумался, почему так? Почему, значит, не с конвоем?

Любитель кофе ждал ответа, но товарищ Москвин решил не подыгрывать и просто промолчал. Петров засопел, поерзал на стуле.

– Скучный ты сегодня, товарищ Пан… э-э-э-э… товарищ Москвин.

– Значит, – не стал спорить Леонид.

Петров, подумав, приоткрыл ящик. На стол упала бумажка о трех лиловых печатях.

– Значит… Ну тогда распишись – за секретность и неразглашение.

Вслед за бумажкой на столе появилась папка, не слишком толстая, но тоже с печатью, правда, всего одной, поверх белой наклейки.

– Читай. Торопить не стану, но учти, больше этих бумаг ты не увидишь, так что пользуйся возможностью. А я пока еще кофе заварю… Уже сообразил, чего это?

Леонид, открыв папку, пробежался взглядом по первым строчкам.

– Решение коллегии Госполитуправления при НКВД РСФСР по результатам операции «Фартовый»… Мне бы это перед расстрелом увидеть!

Петров хихикнул, но комментировать не стал.

Читать пришлось долго, сначала один раз, после и второй, от «шапки» с грозными грифами на первой странице до столь же грозных подписей под последней строчкой. От абзаца к абзацу, словно от одной питерской подворотни до следующей. Маузер «номер два» зажат в потной ладони, чужие пули жужжат над самым ухом, рикошетят от кирпичных стен, а впереди нет ничего, кроме страшной пропасти, виденной в кошмарных снах. «Тогу богу» – «пусто-пустынно», ни дна ни покрышки.

…Эх, яблочко, да все мерещится, а Фартового башка в спирте плещется!..

Безотказный Петров подливал кофе. Третью чашку Леонид допить не смог. Слишком горько.

– Признать крупной политической ошибкой… – наконец вздохнул он, откладывая папку в сторону. – Не удивили, это я и раньше знал, можно было и не расписываться! Хорошо хоть семье Варшулевича пенсию назначили, у него детей двое.

Встал, поискал глазами портфель, к двери повернулся.

– Да погоди ты, значит! – Петров был уже рядом, преграждая путь. – Ты чего, товарищ Москвин, читаешь плохо? Главное! Главное в чем? А в том, что… Как там это, значит? Непосредственных исполнителей признать, это самое, свободными от ответственности и восстановить в прежних должностях! Тебе же полная амнистия выходит!..

– …И орден матери комиссара Гаврикова отдадут, – не стал спорить Леонид. – А по чьей вине все покатилось? Этих самых «непосредственных»? Кто результаты требовал, запрещал операцию сворачивать? Кто ребят под пули подставил? Не отвечай, Петров, я и без тебя ответы знаю.

– А мы тебя сюда пригласили не для того, чтобы на вопросы, значит, отвечать, товарищ Москвин!

Петров стер ненужную улыбочка с лица, блеснул окулярами.

– Не ценишь ты, вижу, человеческий подход. А зря! Думаешь, твои новые дружки в ЦК тебя бы защитили? Да за один побег знаешь что полагается? А у тебя побегов два, и между прочим, с трупами. Ты чего, Блюмкиным себя вообразил? Так и до Блюмкина доберемся, приговор ему никто, значит, не отменял, как и тебе, кстати…

– Отставить!

…Как открылась дверь, никто не услышал. Не иначе, петли правильно смазали.

Петров замер, как и был, с открытым ртом, затем начал медленно пятиться. Тот, кто стоял на пороге, еле заметно скривился.

– Так и знал, что нормально поговорить не сможете. Талант у вас, товарищ Петров!

Темно-синяя гимнастерка, белый металл в петлицах, ромбы на рукаве, широкие галифе, мягкий блеск дорогих яловых сапог.

– Идите, Петров, охладитесь слегка.

Любитель кофе согласно кивнул, заскользил по-над стеночкой. Мягко и неслышно закрылась дверь.

– Я отвечу на ваш вопрос, товарищ Москвин. Садитесь!

…Худой, уши слегка оттопырены, нос длинный, нижняя губа самая обычная, верхняя очень тонкая. Мягкая южная речь.

Садиться Леонид не спешил. Подождал, пока нежданный гость пройдет к столу, проводил взглядом, пытаясь вспомнить, когда они виделись в последний раз. Кажется, осенью 1918-го, на день пролетарской революции. Председатель Чрезвычайной Комиссии Союза коммун Северной области выступал перед вернувшимися с фронта сотрудниками. А потом они вместе пили морковный чай.

– Ах да! – вошедший коротко улыбнулся. – Не поздоровался. Здравствуйте, товарищ Москвин!.. Кто вам такую фамилию выдумал? Не Блюмкин, надеюсь?

Бывший старший уполномоченный пожал плечами:

– Фамилия в документах уже стояла. Взяли комплект из сейфа – и мне выдали. А чем плоха? Не слишком приметная, но красивая… Здравствуйте, товарищ Бокий!..

…Он же Кузьма, он же Максим Иванович, или просто Иванович, член коллегии ГПУ, глава Специального отдела, ценитель мистических тайн, ученик известного теософа Павла Васильевича Мокиевского. Тот, кому нужна недоступная страна Агартха.

«Его имя – Глеб. Блюститель мира слышал наши слова и знает, кто их произнес!»

– Фамилия неплоха, – Бокий коротко улыбнулся. – Мы обратили внимание, что с осени 1917 года в аппарате ЦК обязательно работает какой-нибудь Москвин. Причем только в одном случае, первом, он был действительно таковым, остальным, как и вам, выдали новые документы. Может, эта фамилия – вроде талисмана? Что ни говори, а странно.

Спорить не приходилось.

– Теперь отвечаю на ваш вопрос, товарищ Москвин…

Улыбка исчезла, темные глаза смотрели сурово и строго.

– Вы в Чрезвычайной Комиссии практически с первого дня, так что не притворяйтесь наивным. После марта 1918-го, когда руководство покинуло Питер, начался раздрай между вашими местными чекистами и Столичным аппаратом. Надеюсь, вы помните, как убили Урицкого. Тогда Феликс пошел напролом, его противники в ЦК, объединившись с Петерсом и питерцами, не оставили бы от этого шляхетского зазнайки даже костей…

Леонид вздрогнул. Обо всем этом он знал, но впервые такое произносилось вслух. И где, в каких стенах! Впрочем, Бокий – сам из питерских, с покойным Урицким они, кажется, дружили.

– Когда в Столице узнали про операцию «Фартовый», то решили ее использовать сразу в нескольких целях. Прежде всего, удар по Зиновьеву, по его питерской партийной вотчине. Затем – компрометация головки местного ГПУ, как конечная цель, замена ее своими людьми. Была еще одна задача: проверить на практике некоторые наработки по партизанской войне в крупных городах. Представьте, что такой Фартовый появился в Варшаве или Париже. Крайними же должны были оказаться не только питерские товарищи, но и кое-кто в Столице, из числа противников тогдашнего Генерального. Про исполнителей и речи не шло – никто не должен был уцелеть. Кстати, именно это значилось в первоначальном плане операции, так что приговорили и отпели вас в Столице, а не в Питерском ГПУ.

Слова падали мерно и ровно, как куски мерзлой земли на крышку гроба. Леониду вновь в который раз увиделось то, что преследовало его в предрассветных снах. Неровная крыша питерской многоэтажки, подошвы бьют в гулкое железо, в глаза смотрит яркое полуденное солнце, в ушах – свист ветра и револьверный лай. Быстрее, быстрее, быстрее… Вечная погоня, от одной смерти к другой. И пропасть впереди.

Тогу богу…

– Лично вас, товарищ Москвин, спасло то, что кое-кто из руководства ГПУ захотел вытащить бандита Фартового на открытый процесс. Так вы оказались в Столице. А потом в дела вмешалась третья сила. Блюмкина послал действительно я, но не только по своей воле. Дальнейшее, как говорит классик, – молчанье. Я ответил?

– Так точно, Глеб Иванович…

Дальнейшее – молчанье… Леонид прикинул, что загадка не так и сложна. И Глеб Бокий, и Яков Блюмкин давно и прочно шли по одной тропе с Красным Львом Революции. Троцкий решил слегка нарушить планы слишком возомнившего о себе Генерального секретаря.

– Теперь о том, почему я вам все это рассказываю. На коллегии ГПУ мнения были разные. Большинство склонялось к тому, чтобы о конкретных исполнителях операции вообще не упоминать. По всем бумагам Гавриков, Варшулевич и вы давно мертвы, вопрос, так сказать, закрыт. Но я все-таки настоял, чтобы вас признать невиновными в случившемся. У меня свой интерес, товарищ Москвин. В будущем при проведении подобных операций наши сотрудники должны знать, что тех, кто честно исполняет приказ, не сделают козлами отпущения. Одно из правил разведки – никогда не предавай агента!

Товарищ Москвин с трудом удержался, чтобы не хмыкнуть. Ну еще бы!

– Что касается лично вас… Пока вы работник среднего звена, руководитель небольшой группы в ЦК. Но скоро это будет сектор, а там… Кто знает? Этой фамилией вас одарили не зря. Кстати, уполномочен передать большой привет от гражданина Арто-болевского. Мы с ним быстро поладили и теперь успешно сотрудничаем…

Глеб Иванович намеренно сделал паузу, но Леонид даже не шелохнулся. То, что Бокий очень серьезно подготовился к разговору, было ясно. Любитель мистики совсем не прочь обзавестись своим человеком возле секретаря ЦК товарища Кима. В общем, самая обычная вербовка. Теперь и седой археолог пригодился.

– А чтобы вы не подумали плохого, Александр Александрович просил вам напомнить: «Господь пасет мя, и ничтоже мя лишит. На месте злачне, тамо всели мя, на воде покойне воспита мя…»

Леонид вздрогнул. В устах начальника Секретного отдела слова 22-го Псалма – в прославление Бога за особенное хранение – звучали странно. Чувствовалось, что это – не его Бог.

На что хотел намекнуть Артоболевский? Дать знак, что жив, и напомнить, как они оба стояли у расстрельной стенки?

– За привет – спасибо, – наконец проговорил бывший чекист. – Значит, решили-таки Агартху искать, товарищ Бокий?

Ответом был веселый взгляд.

– А вы, значит, Фома-апостол, которому надо обязательно вложить персты в рану, дабы убедиться? Думаете, я верю в ведьм, колдунов и всяческих горных арвахов? Нет, не верю. Не верю, но знаю! А вы не допускаете мысли, что кроме нашей цивилизации на Земле существуют и другие, нечеловеческие? До сегодняшнего дня они просто не хотели с нами разговаривать. Люди, к сожалению, со стороны выглядят не слишком привлекательно. А теперь у нас появился шанс!..

Леонид постарался не дрогнуть лицом. Началось! Искусил-таки мистик и теософ Мокиевский старого большевика. Другие цивилизации… Зачем так далеко искать? Планета Тускула и установка Пространственный Луч куда интереснее, чем вся эта восточная ерунда. «Что на Востоке, что на Западе хватает тайн и чудес. Но все они, уж поверьте мне, вполне земного и материального происхождения». Именно так, Александр Александрович!

Впрочем, не беда. Пусть Блюмочка по горам побегает, ему полезно будет, а то набрал лишнего веса чуть ли не в пуд.

– Между прочим, Агартхой интересуются не только в моем ведомстве, но и в вашем. Кто-то из руководства снаряжает туда экспедицию, причем не по поручению ЦК, а свою личную, без утверждения на Политбюро. Не слыхали, товарищ Москвин?

– Не слыхал, – Леонид безмятежно улыбнулся. – Товарищ Бокий, единственная экспедиция, которой мне пришлось заниматься, это та, которая на Землю Санникова. Если начальство разрешит, с удовольствием вам расскажу.

– Земля Санникова, – задумчиво повторил начальник Секретного отдела. – Согласен, очень интересно, сам бы съездил.

Кивнул, помолчал немного.

Встал.

Леонид тоже поднялся со стула, решив, что пора и честь знать. Но Бокий не спешил. Подошел к зашторенному окну, отодвинул тяжелую ткань, зачем-то постучал пальцами по стеклу.

– В ближайшее время, товарищ Москвин, намечаются крупные изменения, в том числе и в Госполитуправлении. Есть мнение, что для усиления и упорядочения нашей работы за рубежом следует создать отдельное Управление при НКВД и сосредоточить там наши лучшие силы. Возглавит его, вероятно, товарищ Дзержинский, создатель и бессменный руководитель советской разведки…

Пальцы вновь ударили по стеклу. Глеб Иванович обернулся. Легкая, еле заметная усмешка.

– Есть также мнение поручить товарищу Дзержинскому руководство Высшим Советом народного хозяйства, учитывая его опыт работы на транспорте. Естественно, такая нагрузка запредельна, поэтому Феликсу Эдмундовичу следует помочь. И мы, конечно, ему поможем!..

Он вновь подождал, давая возможность собеседнику осознать сказанное. Но Леонид уже понял. Скорпионы все-таки вцепились друг в друга. Дзержинского в очередной раз хотят снять с поста председателя ГПУ.

4

А кого любила, ведь не скажет,

А что дальше будет, бог покажет… —

пропела Ольга Зотова и, спохватившись, поглядела на дверь: плотно ли закрыта. Еще соседей распугает, лови их потом по соседним дворам. Что значит свобода! Хорошо хоть петь тянет, а не с саблями плясать.

Сколько было их, таких отважных,

А теперь они в земле во влажной.

А какие были хлопцы званы,

Как огни, глаза у них сияли…

В то, что «товарищ военная» вернулась из длительной командировки по служебным делам, видавшие виды обитатели коммунальной квартиры не поверили. Кивали сочувственно, глаза пряча, а потом подарили роскошный персидский халат, почти новый. Отказа слушать не стали, заявив, что таково решение коллектива, выраженное на общем собрании и зафиксированное в протоколе. А когда Ольга, попав наконец-то в свою комнату, закрывала за собой дверь, то услышало чье-то негромкое: «Ее-то, болезную, пораненную, – за что? Ироды большевистские!..»

Поняли, конечно, не слепые.

Как они на вороных скакали,

На скаку все шибко как стреляли,

Никому никто не станет нужен,

Обласкали – и ушли на службу…

Пока девушка была «в командировке», в квартире починили ванную и даже заменили краны на кухне. Зато лестничную площадку убирать перестали. Не подъезд, а свинюшник, и только. Бывший замкомэск покачала головой. Ох придется порядок наводить, ох кому-то будет весело! Но с делами можно подождать до завтра. Свобода! Как хорошо, когда ты дома, на собственной кровати, и хлоркой почти не пахнет.

А казаки, баюны-вояки,

В седлах скачут, злые забияки…

Зотова, улыбнувшись, взялась за недочитанное письмо. Изучала его не спеша, абзац за абзацем, потому как послание оказалось непростым – ни фамилий, ни имен, ни названий. Подписано «ваш доктор», адресовано «матушке-печальнице», говорится же в тех абзацах исключительно про лечение, лекарства да лекарей. Старый подпольщик Дмитрий Ильич Ульянов хорошо знал, что такое «конспигация». Хоть и послано не по почте, а с верной оказией, но опаска все равно должна быть. «Матушка-печальница» даже не сразу поняла, что «племянник Ваш» – не кто иной, как шкодливая Наташка. Только когда «Ваш доктор» лечение кварцевой лампой помянул, сообразила. Отрицал доктор его полезность, зато всячески восхвалял перемену климата, подействовавшую поистине благотворно.

Наташу удалось пристроить в Крыму, в одном из новых санаториев. Девочка скучала, просилась назад в Столицу «к матушке», зато была жива, здорова – и под наблюдением толковых врачей. Это было очень хорошо, но все остальное не шибко радовало.

Из Крыма Дмитрий Ильич поехал на Кавказ, надеясь встретиться с братом. Вождь как раз приехал в Тифлис, после чего собирался отправиться в Абхазию, дабы отдохнуть на тамошних пляжах. Но братья так и не увиделись. Дмитрию Ильичу передали, что Вождь очень-очень занят.

Зато Предсовнаркома нашел время для встречи с Владимиром Ивановичем Бергом, то есть «с прежним лечащим врачом Вашего, матушка, племянника». И не только встретился, но и собирался посетить его «скудельницу» – новый гелиотерапевтический центр, построенный где-то возле Сухуми. Там же возводилась лечебница для опытов профессора Иванова, которому уже доставили первых обезьян, купленных в зоопарках Европы. Про это Дмитрий Ильич писал открытым текстом. Не тайна – об опытах с приматами, естественно, без лишних подробностей, сообщали местные газеты. «Новый шаг в развитии учения великого материалиста Павлова!»

Было над чем задуматься, причем очень крепко. То, что Берг – не маньяк-одиночка из американской фильмы, Ольга сообразила сразу, не знала она лишь о том, насколько серьезна поддержка у этого «целителя». Теперь поняла. Чему удивляться? Вождю тоже надо поправлять здоровье, а Берг наверняка наобещал с три короба, да еще с верхом.

Зачем Вождю бедные обезьянки профессора Иванова, бывший замкомэск старалась не задумываться. Как ни крути, выходило скверно.

Девушка отложила письмо, мельком прикинув, где будет удобнее его сжечь, и в который уже раз удивилась, отчего до сих пор на белом свете гуляет. Могли убить при аресте, могли срок за Блюмкина, поганца, навесить, в «домзаке» сгноить – или в психлечебнице запереть, на цепи посадив. Но все-таки выпустили. Не иначе потому, что не принимают всерьез. Кто она, бывший замкомэск, для этих штукарей? Контуженная барышня при ремингтоне, буйная, но не слишком опасная.

Зотова усмехнулась. Так, значит? Ну поглядим.

Отгремели поутру набаты,

Улетели соколы из хаты,

Все воюют, шашками секутся

Да опять до дому не вернутся!..

5

Балалаечник крутанул инструмент в воздухе, ловко поймал, пристукнул по гулкому дереву – и вновь принялся щипать струны. Проделывая все это, он умудрился левой рукой поднести ко рту маленький стаканчик, осушить и поставить на столик. В ответ послышались недружные хлопки, артист ухмыльнулся и завел «Барыню».

– Вы бы раков взяли, гражданин. Дивные сегодня раки, из-под Тулы возим. Глядите, какие клешни, страшно даже!

Леонид покосился на поднос в руках официанта. Раки и вправду смотрелись грозно. Ближайший, даром что вареный, так и тянул клешню, дабы ущипнуть несговорчивого посетителя. Остальные тоже были готовы вступить в драку.

– Нет, спасибо. Только пиво.

Официант, грустно вздохнув, поставил кружку на скатерть и сгинул. Товарищ Москвин сдул пену, отхлебнул, кивнул одобрительно.

Пиво «У грека» было не только холодным, но и вкусным, определенно не с государственного завода, а местной пивоварни. И вообще, пивная оказалась заведением весьма приличным. Скатерти на столах, чистый пол, балалаечник-виртуоз на небольшой эстраде. На притон совсем не похоже, да и публика иная. Не то чтобы излишне приличная (пивная все-таки), скорее разная. В одном углу – веселая компания «совбуров» успех обмывает, в другом работяги, похоже, из одной артели, то ли грузчики, то ли строители. Подозрительные личности также имелись. Один прятал под пиджаком «ствол», причем не слишком умело, другой, прикончив вторую кружку, принялся вертеть в руках нож-финку с черной рукоятью, не иначе балалаечнику подражая. Но и эти вели себя тихо, не шумели.

За соседним столиком вольготно расположился шкет-беспризорник, облаченный в невероятно старое пальто с обрезанными полами и рукавами. Огромная, не по размеру, кепка сползла на ухо, на ногах красовались дырявые галоши. Ликом шкет походил на арапа, то ли от грязи, то ли от «вечного» южного загара. Красавца и на порог пускать не хотели, но он, блеснув белыми зубами, предъявил полную ладонь мелочи, заявив во весь голос, что пришел картошки поесть, а пить, как известно, вредно.

Картошку, вареную, с льняным маслом, он получил – целую миску – и теперь уминал ее за обе щеки, даже не глядя по сторонам.

Леонид тоже заказал картошку, но жареную, с рыбой. Пообедать в этот хлопотливый день он так и не успел. Со службы пришлось уходить пораньше, брать извозчика-«ваньку» и спешить в общежитие, дабы переодеться. В синей гимнастерке и с кобурой при поясе идти в пивную было слишком рискованно. Теперь же на товарище Москвине красовался старый поношенный костюм с заплатами на локтях, такие же туфли и застиранная почти до белизны косоворотка, когда-то бывшая красной. Скромно, неприметно – и револьвер не очень заметен.

Пивную искать не пришлось, «ванька» сразу же сообразил, куда доставить седока. Леонид сошел за два квартала, неспешно прогулялся, осмотрел окрестности. Ничего приметного: одноэтажные дома с палисадниками, глухие дощатые заборы. В конце улицы два дома повыше, в три этажа. Еще дальше – шумный Тишинский рынок с его знаменитыми «блошиными» рядами, но до него надо идти еще минут десять. Шкет наверняка оттуда. Где еще можно столько мелочи срубить?

Бывший чекист не слишком волновался. Обычная операция, для такого же, как Фартовый, легкая прогулка. Хотели бы убить – уже убили, а против разговора он ничего не имел. По крайней мере, что-то разъяснится.

Итак, он на месте, прошел час или даже больше. Долго еще ждать-то?

Леонид достал нераспечатанную пачку «Марса», поискал глазами пепельницу. Обнаружив, достал зажигалку…

– Эй, дяденька! Дай ман подырить!..[8]

Веселый шкет был уже рядом, грязная лапка уверенно тянулась к папиросам. Товарищ Москвин хотел объяснить юному гражданину, что курить вредно, но взглянул на чужие пальцы, уже прикоснувшиеся к пачке…

Промолчал. Пачку отобрал, папиросу выдал. Шкет радостно улыбнулся, задвинул полученное за ухо.

– А «зайчика»[9], гражданин хороший?

Леонид щелкнул зажигалкой. Шкет потянулся вперед, но рука с «зайчиком» резко ушла в сторону.

– С ногтями – прокол, маникюр видно. Не годится, барышня.

На чумазом лице – белозубая улыбка.

– Так это же для тебя, Лёнечка. Зачем тебе шмара с ногтями коцаными? Пиво поторопи и хиляй на выход, на вольном воздухе крик будет[10].

Бывший старший уполномоченный усмехнулся в ответ. А он все ждал, когда застучат знакомые каблучки! Подумал, головой покачал.

– На воздух вольный? Невеликая радость – со звездою ходить[11].

«Шкет» стер с лица улыбку.

– Ну, не тальянку ломать. Ты, запасаю, китобой битый, козырный, а если шухер какой, я тебе цинкану[12]. Все, бывай!

Так и не закурив, «шкет» с сожалением поглядел на недоеденную картошку и, приплясывая, направился к выходу. Руки в карманах, кепка набекрень. В дверях обернулся, ладонью растопыренной махнул, с честной компанией прощаясь.

Исчез.

Леонид встал, поправил пиджак и пожалел, что не попробовал тульских раков. А вдруг не доведется больше? Обидно!

* * *

«Шкет» топтался у крыльца. Увидев Леонида, молча кивнул в сторону близкого переулка. Товарищ Москвин спешить не стал, осмотрелся. Два фонаря по бокам, несколько поздних прохожих, а в переулке – тьма египетская.

Ладно, рискнем!..

Перешел улицу и только тогда сообразил, что «шкет» уже рядом, в левое ухо дышит. Когда только успел?

Белозубая улыбка, веселый взгляд.

– Запасаю, не менжуешь, красивый![13]

Леонид остановился, вдохнул глубоко.

– По фене – не буду. Если честно – ненавижу, обезьянья речь.

– Воля ваша, Леонид Иванович, – глаза Смерть-девицы блеснули. – Хотелось соответствовать. Пан тоже «музыку» не любит, морщится. Знаете, вы с ним очень похожи… Ну идемте, здесь близко.

Леонид мельком отметил «Ивановича». С этим отчеством он вышел из питерского домзака, готовясь стать Фартовым. В справке об освобождении написали и печатью прихлопнули: «Пантелеев Леонид Иванович». Потом сыскари подлинные документы раскопали, и началась великая путаница. И фамилия другая, пусть и похожая, и отчество, и год рождения. На суде, когда к исключительной мере приговаривали, для пущей ясности оба отчества записали, одно так, второе в скобках. Какое именно, Леонид даже помнил.

Теперь шли рядом. «Шкет» уже не приплясывал, ровно шагал. Вот и переулок, в нем чернота плещется.

Девушка поглядела вперед, дрогнула губами.

– Не спешите.

Остановилась, прямо в глаза поглядела.

– Леонид Иванович, у меня вопрос, важный очень. Вы… Вы действительно Фартовый?

Глава 3

Сайхот

1

– …Продолжаю, господин Кречетов… В крае, то есть теперь в республике Сайхот, предусматривается созыв сейма во главе с председателем, именуемым чулган-даргой. Помянутый является лицом, объединяющим все хошуны, сиречь племенные и родовые территориальные единицы. Соответственно сейм представляет собой собрание руководителей вышеизложенных хошунов, именуемых нойонами. Он собирается ежегодно для обсуждения насущных проблем края, а также для избрания чулган-дарги. При упомянутом организовано управление с двумя помощниками, переводчиком и штатом чиновников…

Мерный негромкий голос походил на рокот дальнего барабана. Хотелось вскочить в седло и мчать, закрыв глаза, в любую сторону света, хоть в Монголию к товарищу Сухэ-Батору, хоть в Джунгарию к китайским милитаристам – только бы подальше, подальше…

Иван Кузьмич Кречетов подошел к открытому окну, полюбовался белыми вершинами, заступившими горизонт, вдохнул прохладный утренний воздух… И вправду, бежать бы, не оглядываясь, от всех этих бумажек. Нельзя, нельзя!.. Хоть и не война, а все равно, самое настоящее дезертирство выйдет.

Дезертиров бывший унтер-офицер Кречетов возненавидел еще в революционном 1917-м. Не воспринимал кавалер двух «егориев» подобную форму борьбы за народное дело. Если по безлюдью и брал «вышеизложенных» в отряд, то с немалым скрипом. На командные должности не ставил никогда.

– Внешняя атрибутика власти чулган-дарги согласно имеющимся инструкциям выражается в четырехугольной медной с позолотой печати с надписью на русском и монгольском языках: «Управляющий девятью хошунами Сайхота чулган-дарга». К ней прилагается шарик темно-коричневого цвета… В связи с последними событиями можно заменить монгольский язык на местное наречие, однако же во всем прочем я бы не стал нарушать традицию.

Голос-барабан загустел. Его бывшее высокородие статский советник Вильгельм Карлович Рингель традиции чтил свято, за что и был дважды ставлен к стенке. В последний раз – в 1919-м, когда «заячьи шапки» партизанского генерала Щетинкина, прорвавшись по инскому тракту в Сайхот, разнесли в кровавую капель отряд колчаковского есаула Бологова. Вильгельм Карлович, оружия в руки отроду не бравший, умудрился попасть в плен со всеми вытекающими последствиями. «Заячьи шапки», будучи злы, как черти, после неудачных боев на севере, не собирались церемониться с врагами, что в военной форме, что в вицмундире. Советник верховного комиссар Сайхотского края так и просился для показательного расстрела: очки золотые, голова бритая, усы тараканьи, вид надменный. Да еще в придачу «помянутый» вицмундир с орденами и прочими старорежимными висюльками.

От стенки Вильгельма Карловича отдирал лично Кречетов, сумевший объяснить суровым «шапкам», что и статские советники полезны для пролетарской диктатуры бывают. Особенно в тех случаях, когда на тысячу верст вокруг нет ни пролетариата, ни диктатуры, зато полно гаминов-китайцев, монголов, недобитых колчаковцев и просто разбойного люда. Русских же, считая с остзейским немцем Рингелем, кучка невеликая. А Россия далеко, за Усинским перевалом, за таежным морем.

– …Однако самостоятельность сейма и чулган-дарги должна быть ограничена. Оная ограниченность проистекает из самой природы протектората. Избрание чулган-дарги обязано сопровождаться утверждением результатов выборов в соответствующем ведомстве Российского государства. Прежде это было Министерство внутренних дел в Санкт-Петербурге, а с 1919 года – в Омске, теперь же, насколько я понимаю, сие стало компетенцией Народного комиссариата внутренних дел.

– Гражданин Рингель, – как можно мягче перебил разошедшегося советника Кречетов. – Мы же новое государство строим, можно сказать, народное, страну трудящихся сайхотов и примкнувших к ним товарищей-русских. А вы нам колчаковский проект предлагаете…

– Милостивый государь!..

Тараканьи усы дрогнули, грозным огнем сверкнули спрятанные за толстыми стеклами светлые тевтонские глаза.

– Я был направлен в Сайхот двадцать лет назад для защиты интересов России, чем в меру своих скромных сил и занимаюсь до сегодняшнего дня. Нашей с вами Родины, господин Кречетов, пусть она сейчас стала именоваться какой-то, прости господи, «Эсэсэсэрью»! А интерес России состоит в том, чтобы крепкой ногой стать в здешнем крае, отнюдь не допуская сюда ни китайцев, ни монголов, ни японцев. Сие возможно только при наличии доброго согласия с вождями инородцев, чьи интересы мы просто обязаны учитывать. Впрочем, если ваша «Эсэсэсэрь» пришлет сюда казачью дивизию с горной артиллерией, я согласен выслушать ваши доводы.

Иван Кузьмич вновь подошел к окну, поглядел на недоступные горы, представил, как здорово сейчас пройтись по тайге, хотя бы рядом с его Атамановкой… Дивизию сюда не пришлют – и полк не пришлют. Стоял в Сайхоте конный отряд Кости Рокоссовского в неполных двести сабель, так и тот отозвали. Воюй, как можешь, георгиевский кавалер Кречетов! Хочешь, сопливых мальчишек в бой веди, хочешь, сайхотам, отроду в армии не служившим, раздавай трофейные «арисаки». Мало «арисак», три сотни всего? А это уже ваши трудности, товарищ командующий, вы же сами предложили независимую республику утвердить…

Товарищ Кречетов коснулся лбом оконной рамы, прикрыл веки, чтобы горы не смущали.

Эх!..

Что вы головы повесили, соколики?

Что-то ход теперь ваш стал уж не быстрехонек?

Аль почуяли вы сразу мое горюшко?

Аль хотите разделить со мною долюшку? —

не пропел – продышал, еле губами шевельнув. Но гражданин Рингель почуял.

– Я бы тоже мог что-нибудь исполнить, – донеслось из-за спины. – Хотя бы арию Каварадосси, которую сей герой перед расстрелом петь изволит. Господин Кречетов, положение очень серьезное. Вы все по тайге за хунгузами гоняетесь, ровно шериф из Северо-Американских Штатов за ирокезами. Дело, конечно, увлекательное…

Иван Кузьмич неспешно обернулся, поймав острый блеск стеклышек-очков. Хунгузов в этих местах отродясь не было. Гражданин Рингель, начинавший свою служебную карьеру в Харбине, изволил вспомнить молодость.

– А между тем руководство вашей «Эсэсэсэрьи» явно склоняется к передаче Сайхота правительству Внешней Монголии, потому как при власти там, видите ли, стоят боль-ше-ви-ки. Монголы-большевики, помилуй Бог! Посему, если мы в ближайшее время не примем Основной Закон, равно как принципы взаимоотношений с метрополией, не утвердим их согласно всем инструкциям и правилам в Столице, Россия рискует потерять эту землю. Может, это и в интересах Мировой революции, но отнюдь не в моих. И мне отчего-то кажется, что не в ваших тоже!..

* * *

Сайхот хотел отдать монголам товарищ Шумяцкий, вождь большевиков Сибири. У него был свой интерес – поближе сойтись с новым руководством Урги, которое регулярно клялось в своей горячей любви к «улан-орос», требуя за это не только золото и оружие, но и соседние территории. Дело не ограничивалось словами, монгольские конные сотни то и дело нарушали границу на юге и западе. Монголы – невеликие бойцы, но несколько тысяч приличного войска у них найдется. Для Сайхота, уже много веков не имевшего своей армии, более чем хватит.

Шумяцкий настаивал, убеждая Столицу, что укрепление братской Монголии наверняка послужит делу подъема революции в странах Азии. Примеры уже были. Турецкий диктатор Кемаль, топивший своих коммунистов в кожаных мешках, тем не менее получил в подарок Карс, как залог верности общему делу борьбы с мировым империализмом. Но про Карс, отвоеванный когда-то русской кровью, хотя бы написано в учебниках. А много ли знают о Сайхоте? Не на каждой даже карте сыщешь, не в каждом гимназическом пособии найдешь.

Родители Ивана Кузьмича в гимназиях не учились, не по чину было. Обычные воронежские землепашцы, позавчера – помещичьи, вчера – временнообязанные, а ныне хоть вольные, но малоземельные, курицу некуда выгнать. И надеяться не на что. Был к ним, простым крестьянам, добр Царь-Освободитель, только убили его помещики, поляки да скубенты за то, что свободу людям дал. Велик мир Божий, но податься некуда, разве что в антихристову страну Америку, где улицы золотом мостят, или в православное Беловодье в земле восточной, дальней.

Про Беловодье говорили разное. В книжках, что господами в городах напечатаны, сказывалось, что такой земли нет и не было никогда. Но книги правильные, потаенные иное гласили. Есть Беловодье! На полдень от земли Сибирский, на север от земли Монгольской, в котловине между горами, что вечным снегом покрыты. Ведет в эту страну одна лишь дорога, такая узкая, что и коня не повернуть. А зовется та дорога Усинский тракт…

На Усинском тракте Иван Кузьмич и родился, то ли еще в России, то ли уже в Беловодье, на землях, управляемых китайским губернатором-дуцзюнем. Кречетовы были не первые и даже не тысячные на этом долгом пути. Сайхот русские начали заселять еще при Петре Великом, сперва раскольники-староверы, после – крестьянская голытьба. Земли было много, и китайские власти не слишком возражали. Потом в Сайхот начали заглядывать сибирские купцы и промышленники, а следом за ними и деловые люди из русских губерний. Неподалеку от древнего дацана Хим-Белдыр, где обитал Пандито-Хамбо-Лама, духовный глава местных буддистов, начал расти русский город Беловодск.

В последние годы XIX века далеким краем заинтересовался державный Петербург. При дуцзюне появился русский консул, через горы потянулись телеграфные провода, Беловодск же после рождения наследника престола торжественно переименовали в Цесаревич.

Китайские власти не обращали внимания на суету северных варваров, сайхоты же, особенно из числа немногочисленной знати, начали поглядывать на русских с немалым интересом. Российский Орел был им более по душе, чем жестокий ханьский Дракон.

А в 1911-м от Рождества Христова, по-здешнему – в год Белого Кабана, в Сайхот из далекой китайской земли пришла Синхайская Революция.

Ветры перемен почти не касались станицы Атамановки (по-сайхотски – Суг-Бажы), где поселилась Кречетовы. Земли и леса было вдоволь, переселенцы жили дружно, ненавистное «начальство» осталось далеко за горами. Поистине Беловодье! Оружие никогда не прятали, но не видели в том беды, даже стали поговаривать о вступлении всей станицей в казачье войско. Сперва в Сибирское, куда уже посылали гонцов, а после, глядишь, и в свое, Сайхотское.

Но ветры были настойчивы, добираясь до самых глухих углов. В 1914-м грянула Германская война. Сперва забрали двух старших братьев, в начале 1916-го настал черед Ивана. Так Кречетов-младший впервые попал в Россию.

Из всех троих домой вернулся он один, старшие пропали без вести во время великого отступления 1915-го. Унтер-офицер Иван Кречетов приехал в Атамановку в марте 1918-го, поклонился отцовой могиле на станичном погосте, а затем собрал сход таких же, как он, фронтовиков.

Через месяц на чрезвычайном съезде Русской общины Сайхота, созванном в Цесаревиче, была провозглашена советская власть.

* * *

– Оно, пожалуй, еще хуже выходит, гражданин Рингель. И не в бумагах сила…

Иван Кузьмич кивнул на заваленный папками стол.

– Это при Николае Кровавом выше МВД власти не было. Сейчас такие дела Центральный Комитет решает, а наркомат лишь печать прикладывает. Сколько мы им обращений и прошений за эти два года послали? А воз и ныне там. Не признавали Сайхотскую Аратскую Республику и признавать не хотят. Понять их, конечно, можно. В масштабе всепланетной революции наш Сайхот уж больно неприметен, вроде как гриб среди леса. Опять же товарищ Шумяцкий умную политику ведет, шелковыми халатами цекистов одаривает. Может, и нам чего послать? Верблюда, скажем, или даже двух?

Бывший статский советник, вздернув редкие брови, кисло усмехнулся – оценил. Захлопнул папку, отложил в сторону.

– Еще лучше, господин Кречетов, отправить им осла… А я еще жаловался на некомпетентность правительства Его Императорского Величества! Сайхот – уникальная стратегическая позиция в самом сердце Азии. Только слепой от рождения и российский бюрократ не могут этого увидеть. Сейчас к сим господам прибавился третий – комиссар… Не целесообразнее ли вам, милостивый государь, самому поехать в Столицу? Ослов там, поверьте мне, и так хватает.

– Это верно. И верблюдов – тоже, – согласился Иван Кузьмич. – Может, и придется. При монголах все равно нам не жить. Помните, как в 1919-м русских резать начали? И кто? Его светлость князь Максаржав, который сейчас «товарищ» и первый боец Мировой революции. Ох, не достал я его тогда, хунгуза недобитого…

В 1919-м и вправду было плохо, хуже не придумать. Юг заняли китайцы-гамины, Цесаревич, к тому времени вновь ставший Беловодском, захватил колчаковский есаул Бологов, а на севере зверствовали монголы. Пытаясь выжить, русские станицы и села создали Оборону – военный союз, в который вошли и «красные», и «белые». Бывший унтер Кречетов был избран командующим сперва в родной Атамановке, а следом и во всей округе. Именно ему довелось прогнать обнаглевшего князя Максаржава, которого уже успели окрестить Мамай-жабой. С Бологовым пришлось повозиться, но тут пришла подмога – через Усинский перевал прорвались «заячьи шапки» товарища Щетинкина.

В начале 1921-го русские и сайхоты на совместном съезде-хурале провозгласили независимую Сайхотскую Аратскую Республику.

– Вот как мы сделаем, – рассудил Кречетов. – Вы, Вильгельм Карлович, бумаги оформите по-быстрому, только, пожалуйста, без шариков и печатей с позолотою. Все-таки народную республику строим, соответствовать надо. А я с местными товарищами поговорю, прикину, кого в Столицу лучше взять. Они же, чудики, обращение во ВЦИК в стихах написали. Жаль, переводчика толкового нет, чтобы на русский переложил.

Ответом вновь была кислая усмешка.

– Вы, батенька, с местными, извиняюсь, «товарищами» осторожней будьте. Надеюсь, помните, что они хотели в Конституции, в раздел «права и обязанности граждан» записать? Китайцев всех из Сайхота изгнать, корейцев же не изгонять, зато перерезать, невзирая на пол и возраст. Гражданская лирика здесь весьма специфична.

Спорить не приходилось. Иван Кузьмич присел к столу, без особой нужды придвинул к себе ближайшую папку, приударил ею о зеленое сукно столешницы.

– А все одно – не сдадимся. Когда Бакич-генерал к самой Атамановке подступил, еще хуже было. Ничего, сдюжили.

Гражданин Рингель, служивший при Бакиче советником, взглянул без лишней симпатии, хотел возразить. Не успел, стук в дверь помешал.

– Разрешите, товарищ командир?

– А не разрешаю, – откликнулся товарищ Кречетов, даже не оглянувшись.

В дверях – лопоухое недоразумение лет четырнадцати в огромных старых галифе и такой же, не по росту, гимнастерке, из которой торчит худая гусиная шея. На ремне пылает кавалерийская бляха, сбоку – фляжка в чехле, из-под краснозвездной фуражки светлые волосы выбиваются.

Аника-воин, и только.

– Так я же по делу! – В ярких голубых глазах – обида.

Иван Кузьмич не шелохнулся:

– Сгинь, Кибалка! Не до тебя.

Аника-воин не послушал, в комнату шагнул.

– Не Кибалка, а красноармеец Кибалкин. Это, во-первых. А во-вторых, дядя, сам же учил, что донесения выслушивать нужно. Вдруг белые уже в городе?

Товарищ Кречетов и гражданин Рингель переглянулись. Бывший статский советник ухмыльнулся не без яду:

– Многообещающе звучит, молодой человек. Вашими бы устами!..

Иван Кузьмич бросил укоризненный взгляд на разошедшегося «спеца», тяжело шагнул к порогу.

– Ты, Кибалка, так не шути и гражданина Рингеля не смущай. Вечно у тебя белые в городе. Я ведь, Вильгельм Карлович, этого орла чего из Атамановки вызвал? Он, паршивец, вздумал систему оповещения проверить. Четыре станицы переполошил, в ружье поставил!..

Орел, он же паршивец, и ухом не повел.

– Только две, дядя, остальные даже не проснулись. Вот тебе и боевая готовность… Белых в городе нет, однако чужак через все посты прошел, и через внешние, и через те, что возле площади. И не предупредил никто! Теперь у входа стоит, тебя спрашивает.

Товарищ Кречетов подошел к подоконнику, раскрыл пошире раму, выглянул.

Повернулся резко.

– Через все посты, говоришь? И как такое случиться могло? Ваши соображения, красноармеец Кибалкин?

Аника-воин подобрался, вздернул острый подбородок.

– Вы, товарищ командир, местных в караул ставите. А у них в башке не пойми что, то ли устав, то ли ихний будда. Вот и проворонили.

– В корень смотрите, юноша, – Вильгельм Карлович кивнул одобрительно. – Говорил я вам, господин Кречетов! С сайхотами ухо востро держать надо. Стихи-то они, конечно, писать горазды…

Иван Кузьмич на провокацию не поддался, лишь светлые брови к переносице свел. Бороду огладил, повел крепкими плечами.

– А ну-ка пойдем, племяш! Значит, меня требует? Ну-ну, поглядим…

* * *

Племянник, сын старшей сестры, товарищу Кречетову достался в качестве жернова на шею. Сестрин муж на Германской сгинул, вот и пришлось тезку, Ваню Кибалкина, на воспитание брать и разуму учить. А как воспитаешь, когда что ни день – война, если не поход, то перестрелка? Вот и вырос Аника-воин, такой, что оторви и выбрось. Матери – горе, всем прочим – забота великая. Правда, с некоторых пор Иван Кузьмич понял, что жернов хоть и тяжел, но полезен, хотя бы иногда. Год Кибалка честно прослужил адъютантом, а потом серьезно занялся связью. Между станицами – ни телефона, ни телеграфа, одна тайга. Как народ по тревоге поднять, чтобы быстро и не слишком заметно?

Кое-что придумал сам товарищ Кречетов, кое-что друзья-фронтовики подсказали. Кибалка же, собрав мальчишек, создал команду связных. Взрослый мужик на коне слишком приметен, да коню не везде сподручно, особенно через тайгу напрямки. Кибалкина команда старалась не зря. Именно она подняла соседние станицы, когда пришел Бакич. Под Атамановкой генерала встретили главные силы Обороны Сайхота.

После боя Иван Кузьмич выдержал еще один, с собственной сестрой, чуть не сошедшей с ума от страха за «робёнка». А потом и с самим Кибалкой, требовавшим зачисления всей его босоногой команды в Красную Армию.

Товарищ Кречетов понимал, что это – только начало. Даже не понимал, сердцем чуял.

2

В книге «Далекий Сайхот», изданной в Петербурге перед самой войной, автор, известный репортер Янчевецкий, обратил внимание господ читателей на одну из достопримечательностей города Цесаревича – самую большую в мире центральную площадь. Высказав должный восторг, автор уже вполне по-деловому предположил, что недалек тот день, когда на эту площадь будут садиться российские аэропланы.

С аэропланами Янчевецкий угадал, а вот насчет прочего слегка слукавил. Гигантский пустырь в центре города никто не планировал и площадью не считал. Это было незастроенное пространство между русским поселением и сайхотским Хим-Белдыром с его знаменитым дацаном. Оба города стояли друг против друга, дистанция, их разделяющая, сокращалась, но без излишней спешки. В последние годы из-за войны строиться перестали, и площадь по-прежнему расстилалась от горизонта до горизонта. Для предупреждения пожаров – очень удачно, для обороны же не слишком хорошо. Есаул Бологов, загнанный повстанческой конницей в Хим-Белдыр, ощутил на своей собственной шкуре.

Этим утром простор огромного пустыря скрашивал конный разъезд в мохнатых шапках с луками при седлах. Вид у сайхотских вояк был слегка растерянный. Ближе стояло двое русских ополченцев при «арисаках». Увидев появившегося на крыльце Кречетова, старшой шагнул вперед, привычным движением подбросив ладонь к белой, застиранной фуражке.

– Товарищ командир, докладываю. Гражданин сопровожден, оружие изъято. Сопротивления не оказывал. Вот!..

«Вот» – мосинский кавалерийский карабин лег на ступени крыльца.

Виновник всей этой суеты стоял тут же – высокий, плечистый, в новой красноармейской форме, увенчанной «богатыркой» с синей звездой на лбу. На ярко-красном, словно после сильного ожога, лице странно смотрелись светлые, почти белые глаза.

Вещевой мешок-«сидор» у ног, нашивки на рукаве, желтый пояс, щегольские сапоги. Будто с парада пришел, только кожа сапожная слегка запылилась.

– Здравия желаю, товарищ Кречетов!

Иван Кузьмич недоуменно моргнул, затем еще раз…

– Товарищ Волков? Да откуда ты?! Вот дела… Товарищи, тревога отменяется, свой это человек, проверенный. А на постах не спите, вечером лично погляжу.

Сбежал с крыльца, схватил гостя за широкие плечи.

– Ну удивил, комполка!.. Откуда только взялся?

Обнялись, ладонями по спинам похлопали. Остальные глядели уважительно и с легкой опаской. О товарище Волкове, командире легендарного 305-го полка, была наслышана вся Сибирь. Воевал он под старой партийной кличкой Венцлав, но фамилию его тоже помнили. Всеслав Игоревич Волков жил в Сибири еще до 1917-го, как говорили злые языки, выйдя на поселение после многолетней каторги. Другие, не столь предвзятые, рассказывали не о каторге, а о молодом офицере, отказавшемся в 1905-м расстреливать восставшую Читу и вышедшем из-за этого в отставку. О комполка Венцлаве можно было услышать всякое: и хорошее, и плохое, и вовсе страшное. Все сходились в одном: там, где товарищ Волков, врагу придется туго.

Про Венцлава и его Бессмертных Красных Героев Иван Кузьмич впервые узнал еще в далеком 1918-м. А два года назад довелось и знакомство свести при обстоятельствах необычных, можно сказать, чрезвычайных.

– Посты у тебя, Иван Кузьмич, и вправду дырявые, – комполка Волков поднял с земли «сидор», закинул за плечо. – Подтяни народ, а то не ровен час… Откуда я взялся, доложить могу, не тайна. На аэроплане к тебе летел, но за десять верст от города сел на вынужденную. Подмоги ждать не стал, пешком пошел. Ну, принимай гостя!

Товарищ Кречетов кивнул в сторону крыльца, прикинув, что разбираться придется не только с постами, но и с разведкой. Аэроплан сел в десяти верстах от города, а ему не доложили.

Не годится!

3

Поговорили в бывшем кабинете красноярского купца Юдина, виноторговца и золотопромышленника, которому в недавние годы принадлежало и само это здание, и еще очень многое в городе. Юдин, известный меценат, подарил русской общине Сайхота богатую библиотеку и обещал основать сельскохозяйственный институт. Библиотеке повезло – чудом уцелела после городских пожаров в 1919-м, когда добивали Бологова, а вот недостроенное здание института попало под огонь партизанских пушек. Вероятно, поэтому вид у длиннобородого мецената на портрете был суровый и обиженный.

От завтрака гость отказался, пили желтый китайский чай. Товарищ Кречетов положил на стол красный кисет с махоркой-самосадом, Волков, усмехнувшись тонкими бесцветными губами, достал пачку американских папирос «Вирджиния». Иван Кузьмич лишь головой покачал. Откуда?

– Телеграмму про авиаперелет получили? – поинтересовался гость, щелкнул зажигалкой.

Товарищ Кречетов наивно моргнул:

– Про то, что ты летишь? Ни сном ни духом, Всеслав Игоревич. Рейс из Красноярска раз в две недели, сам, наверное, знаешь.

Комполка понимающе кивнул, отставил пиалу и расстегнул нагрудный карман. На стол легла сложенная вчетверо бумага.

– Мои полномочия. Читай, товарищ конспиратор!

Иван Кузьмич развернул твердый пергаментный лист. По верху страницы-бланка – четкие ровные буквы, словно солдаты на царском параде. «Всероссийская Коммунистическая партия (большевиков). Центральный Комитет». Исходящий номер, несколько строчек текста. Печати…

– Понял, – уже без улыбки сообщил Кречетов, возвращая удостоверение. – Шифротелеграмму о перелете получили вчера. Рейс ожидается сегодня ближе к вечеру. Из-за этого я караулы выставил, чтобы без неожиданностей обошлось…

Взгляд скользнул по папиросной пачке. Волков заметил, пододвинул американское диво ближе к хозяину, зажигалку положил рядом.

– Угощайся!

Иван Кузьмич взял папиросу, хотел по привычке сложить ее гармошкой, но пожалел. Закурил, вдохнул незнакомый душистый дым, подумал немного.

– Резкая, однако. И крепкая, китайские и японские слабее будут… Я потому вчера вечером за документы сел и гражданина Рингеля мобилизовал, чтобы пакет с аэропланом передать.

Гость еле заметно дрогнул губами.

– Документы? Все надеешься, что Сайхот в Столице признают? Наши сейчас ведут переговоры с правительством Сунь Ятсена в Кантоне. Он, конечно, революционер, но отдавать китайскую территорию едва ли захочет.

Кречетов кивнул.

– Слыхал, как не слыхать? И про Шумяцкого с его монголами, и про то, что денег на Сайхот в бюджете нет и что войск в Сибири мало. Но должны же они понимать?

Вирджинский табак внезапно стал горчить. Иван Кузьмич отложил папиросу, подался вперед:

– Нельзя Сайхот отдавать, неправильно будет! Даже если земля эта не нужна, если об интересах Союза Республик совсем забыть. Здесь же нас, русских, тысяч сорок, а то и больше. Не выживем при монголах, а китайцы защитить не смогут, у них самих война…

Не договорил, схватил папиросу, резко затянулся.

– Не горячись!

Бесцветные глаза Волкова посуровели, на красном лице обозначились резкие скулы.

– Влезли в большую политику – терпите! Сайхот – ключ к Тибету, дорога в Непал и Британскую Индию. Думаешь, чего беляки за этот край так цеплялись? Войска СССР сейчас сюда ввести не может, ни дивизию, ни даже роту. Китайцы в ответ могут запросто забрать себе КВЖД. А мы еще с Британией переговоры ведем на предмет дипломатического признания. Что такое «Большая игра», слыхал? Англичане еще полвека назад на эти земли глаз положили, если бы не война в Афганистане, давно были бы здесь.

Ивану Кузьмичу внезапно почудилось, что он в окружении. Со всех сторон враги, при пулеметах, при артиллерии, у его ребят одни «берданы» и охотничьи дробовики. Хоть песни пой, хоть митинг проводи, хоть письмо в Коминтерн пиши, все одно крышка. Сейчас начнут обстрел, закидают осколочными…

– Вижу, осознал, – голос Волкова был холоден и тверд. – Потому и не спешили в Столице, ждали. Вождь был болен, без него никто не хотел такие вопросы решать. Ваша монетка вроде как на ребре стояла. Влево упадет – орел, вправо – решка.

Немного подождал, улыбнулся.

– Кто-то у нас сегодня везучий.

Иван Кузьмич взглянул недоуменно. Гость вновь полез в нагрудный карман, достал еще один листок.

– Выписка из решения Политбюро. В руки не дам. На стол положу, а ты прочитаешь.

Малая бумажка, не на бланке даже. И печать всего одна. Вверху – «слушали», чуть ниже, как и положено, «постановили»… Кречетов не без опаски взглянул…

– Мене, мене, текел, упарсин, – негромко, словно самому себе, – сказал Волков. – Взвесили царствие твое, князь Сайхотский…

Иван Кузьмич не услышал, строчки разбирал. Вчитался, пальцем по той, где «постановили», провел, выдохнул резко. А потом и брякнул первое, что в голову прикатило:

– А они там, того, не передумают?

Потом, спохватившись, на гостя исподтишка взглянул и еще более удивился. Комполка смеялся – беззвучно, почти не разжимая губ. Вспомнилась чья-то байка о том, что товарищ Волков единственный раз в жизни улыбнулся – когда о свержении Николая Кровавого узнал.

– Не передумают, не бойся! – отсмеявшись, махнул широкой ладонью гость. – С аэропланом прибудет курьер, официальный документ привезет. Я выписку захватил, чтобы тебя заранее порадовать.

Товарищ Кречетов помотал головой, чувства утрясая, провел пальцами по вспотевшему лбу, затем наконец-то улыбнулся:

– Прямо гора с плеч! Признали-таки, решились!.. Это ж какую ты радость всем привез, товарищ Волков! Да что там говорить, эх!..

Не горюйте, не печальтесь – всё поправится,

Прокатите побыстрее – всё забудется!

Разлюбила – ну так что ж,

Стал ей, видно, не хорош.

Буду вас любить, касатики мои!.. —

на этот раз не выдержал, в голос завел. Комполка вновь засмеялся, подхватил:

Ну, быстрей летите, кони, отгоните прочь тоску!

Мы найдем себе другую – раскрасавицу-жену!

В дверь уже заглядывала чья-то встревоженная физиономия. Кречетов дернул рукой, отсылая бдительного товарища подальше, сжал пальцы в кулак, по сукну столешницы пристукнул.

– А вот так им всем!.. Хрен печеный вам, товарищи монголы, вместо Сайхота. И товарищу Шумяцкому – тоже хрен с прибором! И Сунь Ятсену…

– Погоди ты! – поморщился Волков. – Пошумели, и хватит. О том, что знаешь, пока молчи, не трезвонь раньше времени.

Отхлебнул остывший чай, поставил пустую пиалу на край стола.

– О другом подумай. Признали твою Сайхотскую Аратскую, а почему?

Иван Кузьмич честно попытался, но без особого результата. Не думалось совершенно. Даже настоящей радости пока не было, только страшная глухая опустошенность – и непонятная дальняя тревога где-то у самого горизонта. Почему-то вспомнилось, как они с товарищем Волковым впервые встретились. Очень похоже на сегодняшнее утро, только вокруг расстилалась желтая степь Северной Халхи, у подножия поросшего сухой мертвой травой холма змеилась маленькая речушка, которой даже нет на карте, а в небе неслышно парили две большие черные птицы.

– Товарищ Кречетов, здесь кто-то чужой, не наш!..

Всеслав Игоревич тогда тоже явился при полном параде, только на «богатырке» синела не звезда, а буддийская «лунгта». И карабина не было, лишь маузер в деревянной кобуре.

Про аэроплан в тот день речь не шла. Товарищ Волков, предъявив удостоверение, небрежно пояснил, что решил лично произвести рекогносцировку местности. Что ж, самое обычное дело – командир красного полка, сам-один, без коня, даже без мотоциклетки, посреди монгольских просторов. Тогда Кречетову было не до загадок, но после пришлось поломать голову.

А еще Иван Кузьмич понял, что разведка не виновата. Никакой аэроплан возле Беловодска этим утром на вынужденную не садился. Ни в десяти верстах, ни даже в сотне.

– Мне сейчас, Всеслав Игоревич, о другом думать надо, – наконец рассудил он. – За признание, конечно, земной всем поклон. И тебе поклон за весть радостную. Только это, как понимаешь, не конец, а всего лишь начало. Теперь можно и как ее… Конституцию принимать, и комитеты трудящихся аратов организовывать…

Не договорил, с товарищем Волковым взглядом встретился.

– Долг платежом красен, Иван Кузьмич! Мене, мене, текел, упарсин… Вам в Сайхоте повезло больше, чем царству Валтасара, но взвешивали вас не боги, а люди.

Широкая ладонь легла на стол, словно печать поставила.

– Руководство СССР пошло на риск обострения отношений с соседями, чтобы иметь верного союзника в центре Азии. Сейчас мы устанавливаем дипломатические отношения с Западом и Востоком, а значит, ряд, скажем так, акций проводить своими силами не можем. Поэтому Совнарком и Центральный Комитет будут просить… – По красному лицу промелькнула снисходительная усмешка. – Да, именно просить наших сайхотских товарищей об оказании помощи по решению ряда вопросов.

Привычные казенные слова прозвучали недобро, даже зловеще. Но Кречетов уже пришел в себя и пугаться не стал, равно как и особо удивляться. Это только на первый взгляд Союз Социалистических Республик, держава «от тайги до британских морей», в помощи их маленькой страны нуждаться не может. «Сайхот – уникальная стратегическая позиция в самом сердце Азии». Его бывшее высокородие Вильгельм Карлович знал, что говорил.

– Перейдем к делу. Прошу подумать и ответить. Какой вы, товарищ Кречетов, занимаете официальный пост в Сайхотской Республике?

Иван Кузьмич улыбнулся. А не в ГПУ ли ты служишь, комполка Волков? Уж больно «манер» подходящий. Еще бы в зубы двинул – для верности.

– Депутат Малого Хурала. Вроде как член ВЦИК, если с Россией сравнить…

Отвечал, думая совсем о другом. Это очень хорошо, что товарищ Волков взял подобный тон, на казенное «вы» перепрыгнув. Когда давят и права качают, сразу полная мобилизация настает. Никаких тебе буржуйских сантиментов, сплошная готовность к бою.

– …А еще заместитель председателя Русской общины по военным делам. Нашу Оборону вроде как распустили по случаю окончания войны, но кадры остались. И оружие есть. Так что, считай, командующий местной Красной Армией.

Иван Кузьмич вспомнил паршивца Кибалку, вздумавшего станицы по тревоге поднимать, и обругал себя за лень и нерасторопность. Самому надо этим заниматься, а не мальчишкам на откуп отдавать. Зарылся он тут в бумагах, ровно хряк в отрубях!

Ничего, наверстаем.

– Не обижайся, товарищ Кречетов, по делу спрашиваю.

Волков попытался улыбнуться, но не слишком удачно. Лишь зубы крепкие показал, фамилии собственной соответствуя.

– Значит, нужные бумаги оформить можешь? Чтобы со всеми печатями, с визой вашего главного попа… Как его кличут? Хамбо-Лама, кажется?

– Он самый и есть, – степенно кивнул Иван Кузьмич, окончательно приходя в доброе расположение духа. – Его Святейшество Пандито-Хамбо-Лама. Умный старичок и не вредный. С пониманием, можно сказать.

Он вдруг понял, что не зря потратил эти годы. Поначалу в независимый Сайхот мало кто верил. Местных товарищей вполне устраивал российский протекторат и даже возвращение под перепончатые крылья китайского Дракона (при условии, что грабить будут меньше и позволят перебить всех корейцев). А русской общине очень хотелось выжить. Но большевистской Столице и колчаковскому Омску было не до земель за Усинским перевалом. Единственно, в чем были единодушны и белые, и красные, так это в категорическом нежелании ссориться с Китаем. Все советы сводились к одному: «Сидите тихо!»

А если режут?

И вот – Сайхотская Республика. Раскачали местных, уговорили хитрого и осторожного Хамбо-Ламу, отбили монголов, заставили уйти китайцев-гаминов…

Иван Кузьмич поспешил себя одернуть и устыдить. Если и есть его заслуга, то не столь великая. Дело вершили вместе, и зря товарищ Волков «князем» дразнится.

Князь Сайхотский, член РКП(б) с июля 1917 года товарищ Кречетов поглядел прямо в глаза своему странному гостю.

– Так чего от нас требуется, Всеслав Игоревич? Ты уж прямо скажи, а мы думать будем.

* * *

Как Иван Кузьмич и предполагал, паршивец Кибалка топтался у крыльца да на окна поглядывал, не иначе томясь в ожидании новостей. Кречетов усмехнулся в густые усы. Новостей тебе, герой? Сейчас будут!

– Красноармеец Кибалкин!..

Спешить не стал. Сперва стойку «смирно» отработал, затем велел ремень подтянуть, а заодно и намекнул, что стричься самое время. Обычно племянник начинал обижаться да губы надувать, но в этот раз даже лицом не дрогнул, видать, что-то понял. Наконец товарищ Кречетов, смилостивившись, скомандовал «вольно» и в сторону кивнул. Отойдем, мол, нечего глаза мозолить.

Прошли за угол, где глухая стена. Кречетов поглядел по сторонам для пущей надежности, подумал немного… Эх, этому орлу да годков пять бы прибавить!

– Какая часть у нас в Обороне самая надежная, как считаешь?

– Серебряная рота, понятно, – рассудил Иван-младший, ничуть не удивившись. – Все воевавшие, многие еще с Японской. И «егорий» почти у каждого.

Иван Кузьмич согласно кивнул.

– Это верно, сплошь кавалеры. А чего ж они приказов не слушаются, без спросу в атаку лезут?

На этот раз Кибалка задумался, но не слишком надолго.

– Умными себя считают, дядя. Мол, им виднее, и когда в атаку, и с какой руки заходить. Есть там бузотеров с дюжину, они всех и мутят. Да ты их и сам знаешь.

Товарищ Кречетов вновь головой покивал, а потом взглянул племяннику прямо в глаза.

– Приказ тебе дам со всеми, значит, полномочиями. Лети в Атамановку и бойцов подбери, но только добровольцев. Первым делом, понятно, из Серебряной роты, но чтобы без бузотеров, ясно? Людей ты знаешь, так что с понимаем к вопросу подойди. И не слишком мешкай, считай, что мы на войне.

Кибалка дернул худой шеей, глазами блеснул.

– Ясно, товарищ командир, как на войне. А скольких брать? И кого именно? Пулеметчиков, при пушках которые?

Иван Кузьмич сдержал улыбку. Молодец парень, не теряется.

– Все в приказе будет, прочитаешь. Только учти, Иван, теперь ты – главный. Пусть перед тобой хоть десять унтеров с полным Георгиевским бантом горло дерут, а ты все одно решай по делу, а не как они хотят. Справишься?

Можно было и не спрашивать, а просто на конопатый нос взглянуть. Ишь, в небо смотрит, прямо как противосамолетная пушка системы Лендера! Как говорили господа офицеры – амбиция! Само собой, с каждым добровольцем самому говорить придется, причем не один раз. Но все одно забот вполовину меньше.

– Дядя!.. Товарищ командир! Я и насчет оружия могу… – совсем осмелел младший.

– Отставить! – осадил его Кречетов, брови насупив. – Чего сказали, то и выполняй, а то разжалую и пошлю в конюшню, кобылам хвосты крутить. Оружие, оно опыта требует. А ты молодой еще, Кибалка!

Ответом был взгляд, от которого спичка загореться может.

– Так точно, молодой, товарищ командир… Зато ты, дядя, старый да еще и бородатый!

Хотел Иван Кузьмич дать наглецу по шее, но не поднялась рука. Вздохнул, бороду огладил. Уел, паршивец! Бороду он после Германской отпустил, чтобы старше казаться. В отряде чуть не половина стариков, кое-кто еще Шипку от турка оборонял. Покомандуй такими! А теперь уже и казаться не надо. Хоть и не старик, а, считай, в летах. Двадцать восемь годков, не шутка.

Эх…

Как, бывало, к ней приедешь, к моей миленькой —

Приголубишь, поцелуешь, приласкаешься.

Как, бывало, с нею на сердце спокойненько —

Коротали вечера мы с ней, соколики!..

– Дядя, не надо, не огорчайся, – заспешил Кибалка, сообразив, что перестарался. – Не такой ты и старый, просто пожилой…

Объясняться с молокососом Иван Кузьмич не стал, а направился прямо через площадь к краснокирпичному двухэтажному дому, где размещалась библиотека, подаренная городу бородатым меценатом Юдиным. Библиотекарю решил ничего не объяснять, а попросить хороший атлас, чтобы Азия во всех подробностях была. Для начала следовало определиться, в какие края комполка Волков откомандировать его желает. Название казалось знакомым, уже слышанным.

Пачанг…

4

Аэроплан появился над площадью в начале пятого пополудни. Его уже ждали. Не сплоховала северная застава, вовремя пустив в небо черную дымную ракету. А еще через несколько минут послышался негромкий рокот мотора.

Авиалинией Красноярск – Беловодск в Сайхоте гордились, и не без оснований. Пусть летали редко, пусть машины старые, пусть каждая лишь одного пассажира берет. Зато в мире не одни! И уже не так страшно, что вокруг на сотни верст тайга и горы, а игольное ушко Усинского перевала каждую зиму запирает страну на недели. Аэропланы возили почту и лекарства, а самые смелые из горожан решались даже купить билет, чтобы посетить СССР, благо вся Русская община еще год назад получила советское гражданство.

Последний плановый рейс был всего три дня назад. Прилет новой машины, слухи о котором, несмотря на всю секретность, уже разнеслись по округе, вызвал немалое оживление. Шифротелеграмму никто посторонний не читал, но, когда полсотни всадников на невысоких мохнатых лошадках начали объезжать площадь, советуя прохожим поскорее ее покинуть, все всё поняли. На одной стороне громадного пустыря собрался чуть ли не весь Беловодск, от мальчишек до членов правительства. На другой стороне, ближе к стенам дацана, ждали сайхоты. Издали можно было хорошо разглядеть желтые монашеские плащи.

Ближе пока не подходили. Сядет аэроплан, мотор заглушит, тогда уж…

Первым машину заметил гражданин Рингель, видать, очки вовремя протер. Всмотрелся, головой покрутил.

– Однако, господа! Что-то новенькое.

Бывший статский советник не ошибся. Вскоре и все остальные поняли, что таких аэропланов в небе Сайхота еще не было: большой, ширококрылый, сверкающий ярким светлым металлом. Закрытая кабина, темные окошки, красная надпись на борту…

Аэроплан сделал над площадью круг, словно желая покрасоваться. Самые зоркие сумели прочитать надпись на борту. Семь букв киноварью: «ДОБРОЛЁТ», а рядом – «№ 4».

– Немецкий, – пояснил товарищ Волков, прикрываясь от солнца ладонью. – «Юнкерс», модель «F-13», двигатель фирмы «Мерседес». В Столице сейчас таких уже с десяток. Четыре пассажира, и все, между прочим, Иван Кузьмич, к тебе в гости.

Кречетов молча кивнул, принимая услышанное к сведению. Один из тех, кто в небе, – курьер из Столицы с долгожданными документами, если, конечно, комполка не пошутил. А остальные кто? Самое время обидеться на товарища по партии. Если рейс такой секретный, стоило ли сажать машину прямо посреди города? Конечно, иной посадочной площадки в Сайхоте пока нет, но в любом случае через несколько минут все секреты станут видны, как на ладони. Оцепление из надежных местных ребят, конечно, выставлено, зевак близко не подпустят, но глаза-то у людей есть, в том числе и у тех, кто аэроплан охранять назначен. Тем более к нему, к Ивану Кречетову, гости спешат, не к кому другому. Неужели нельзя заранее предупредить?

– Не говорю, потому что сглазить боюсь, – понял его комполка. – Машина немецкая, новая, но пусть уж сначала сядут.

На этот раз его улыбка не походила на волчью. Иван Кузьмич, решив не обижаться, усмехнулся в ответ.

Вокруг уже шумели, громко обмениваясь впечатлениями, мальчишки, не слушая окриков, забегали за оцепление, стараясь получше рассмотреть приближающийся аэроплан.

– Летит! Близко уже! Летит!.. На посадку пошел!..

Наконец черные каучуковые колеса коснулись истоптанной сухой земли. Аэроплан пробежал по полю, постепенно замедляя ход, а затем ловко подрулил к встречающим. Остановился, заглушил рычащий мотор. Из открытого окна кабины выглянул пилот, махнул рукой.

Конники уже окружали машину, не подпуская зевак. Оружия не доставали, но грозно щелкали в воздухе кожаными нагайками-камчами.

– Пойдем, пожалуй, – рассудил Кречетов. – А то неудобно получится, если не встретим. Гости все-таки.

Комполка молча кивнул – кажется, все еще боялся сглазить.

Между тем открылась врезанная в борт металлическая дверь. Первым из машины выбрался летчик, которому и достался целый шквал приветствий. Пилот, вновь помахав рукой, белозубо улыбнулся и заглянул внутрь. Иван Кузьмич прикинул, что следующим должен выйти курьер. При старом режиме фельдъегерям всюду была зеленая улица.

Ошибся.

Из чрева машины на землю соскочил крепкий мужчина неопределенного возраста в командирской форме РККА, но без знаков различия. Вздыбленные иссиня-черные волосы оттеняли загорелое лицо с резкими морщинами на лбу и щеках, издалека походившими на шрамы. Желтая кобура на ремне, в руке – небольшой фанерный чемоданчик.

Товарищ Кречетов, не без удивления поглядев на нежданного гостя, повернулся к невозмутимому Волкову, дабы разъяснить личность, но не успел.

– Граждане трудового Сайхота! Товарищи!.. Слава Российской коммунистической партии – партии большевиков!..

Громкий, пронзительный крик спугнул слетевшихся птиц. Громко заржала лошадь. Люди, напротив, онемели.

– Привет вам, товарищи, из Красной Столицы! Привет от великой державы – Союза Советских Социалистических Республик! Ура, товарищи!..

На этот раз не оплошали. Ответное «ура» разнеслось до самых краев громадной площади. Черноволосый энергично кивнул, поставил чемоданчик на землю, шагнул вперед:

– Вы, товарищи, передовой отряд Мировой революции! Ее волны уже захлестывают Азию, будят от вековечного тяжкого сна эксплуатации…

– Господа, какая прелесть! – восторженно воскликнул кто-то. – К нам большевики клоуна прислали!

Гость отреагировал молниеносно. Острый длинный палец взметнулся, словно шпага:

– Ты!.. Ты, вражий голос! Я – клоун, над которым смеются только один раз. В нашем Союзе такие, как ты, уже отсмеялись до смертной икоты. Последние хихикают в Соловецком лагере особого назначения. Скоро и ты, недобиток, будешь вечно скалиться, как шут Йорик у прогрессивного английского поэта Шекспира. Ну, похохочи, поупражняй челюсти!

В ответ и вправду хихикнули, но как-то неуверенно. Черноволосый немного подождал, резко вскинул голову:

– Вот она, классовая борьба, товарищи, в ее чистом, незамутненном виде! Не нам, большевикам, ее страшиться. Ибо коммунист – это тот, кто сдаст оружие в арсенал только после полной победы великого учения Маркса!..

Услышав «ибо», Иван Кузьмич невольно сглотнул. В Сайхоте имелись собственные комиссары, куда без них, но подобное ни от кого из здешних не услышишь. Гость между тем, быстро осмотревшись, указал на крыльцо купеческого дома:

– Пройдемте туда, товарищи! Здесь нет трибуны, но она не нужна. Я не собираюсь возноситься над вами, я не вождь и не учитель. Я – голос победоносного российского пролетариата и расскажу вам о Столице, о том, чем живет сейчас великая советская страна. В Сайхоте нет радио. Не беда! Теперь я – ваше радио. На митинг, на митинг!..

Толпа расступилась. «Голос», решительно махнув рукой, направился прямиком к крыльцу. Люди охотно потянулись следом. О том, что творилось за Усинским перевалом, в Сайхоте знали не слишком много. Казенный телеграф скуп на новости.

– Сообразил, не растерялся! – Волков дернул губы усмешкой. – Лишние люди нам здесь не нужны, правда, товарищ Кречетов?

Толпа возле аэроплана и вправду стала значительно меньше. Тех, кто остался, без особого труда оттеснили в сторону спешившиеся конники. В проеме двери показался еще один пассажир.

– А вот теперь пойдем, Иван Кузьмич, – краснолицый кивнул в сторону аэроплана. – Встретим!..

Светлая гимнастерка, красные петлицы, черная сумка на боку. Скупая улыбка, внимательный взгляд.

– Я – курьер Центрального Комитета. Могу взглянуть на ваши удостоверения, товарищи?

Когда с формальностями было покончено, гость облегченно вздохнул.

– Был бы верующим, сказал «слава богу». Давно такую почту возить не приходилось!

Кречетов поглядел на сумку, но курьер невесело хмыкнул:

– Здесь только бумаги, товарищи, главное – внутри, в салоне. Товарищ Кречетов, надо бы сюда конвой, а то у меня всего один боец. Почта не простая, кусаться лезет.

Иван Кузьмич с опаской покосился на металлический бок «Юнкерса». Рядом негромко рассмеялся комполка Волков.

5

Пакет, еще пакет, тяжелый кожаный тубус с печатями на шнурках. Три полотняных мешочка – тоже с печатями.

Товарищ Кречетов осторожно коснулся тубуса, затем осмелел, взял в руки.

– Будто из чугуна!..

Комполка согласно кивнул:

– Внутрь не заглядывал, но там, очевидно, металлический футляр. В мешках – золото, царскими червонцами. С остальным сам разберешься. Но не слишком тяни с отъездом, а то и опередить могут.

Иван Кузьмич в ответ лишь головой покачал. На большее его не хватило, слишком много всего сразу навалилось. В одном из конвертов – нота НКИДа, долгожданный документ о признании и установлении дипломатических отношений. Открывать его Кречетов не стал. Успеется, тут бы прочее разъяснить.

Он поглядел на Волкова. Комполка присел на стул, отодвинул в сторону ближайший пакет, оперся о столешницу локтями.

– Если что-то непонятно, спрашивай.

– Спрошу!

Иван Кузьмич присел рядом, положил ладонь на кожаный бок тубуса.

– Расскажу как понимаю, а ты поправь. СССР не хочет с Китаем ссориться. Если вы сами посольство в Пачанг пошлете, будет вмешательство и нарушение их этого…

– Суверенитета, – негромко подсказал краснолицый.

– …Наш Сайхот для китайцев – обычная губерния. И этот Пачанг – тоже. Получается не вмешательство, а вроде как два губернатора дружбу заводят. Так?

Волков согласно кивнул:

– Юридически так. Едва ли подобная дружба обрадует китайское правительство, но придраться будет трудно. Пачанг откололся от Срединной Империи в 1912-м, когда началась Синхайская революция. Его пока никто не признал, так что вам будут рады. Договаривайся с ними о чем хочешь, устанавливай дипотношения, но главное – передай почту из Столицы. Если получится, вы будете представлять интересы СССР в Пачанге…

Комполка умолк, помолчал немного, затем ударил пальцами в столешницу.

– …До той поры, пока в Китае не произойдут решительные и необратимые перемены.

Теперь его улыбка снова напоминала волчий оскал.

– Трудность в том, что в Пачанг сложно попасть. С запада нельзя – война, на юге тоже. Поэтому пойдете через Монголию, там стоят наши войска, вас сопроводят до границы. А дальше – сами.

– Ага! – подхватил Иван Кузьмич. – Я, между прочим, карты смотрел, наши и английские. И книжку мне в библиотеке показали, которую путешественник Козлов написал. Знаешь, что там насчет Пачанга сказано? Что города уже нет, его пески засыпали…

– Козлова не пустили в Пачанг, – резко перебил краснолицый. – Китайцы его просто обманули, но другие город видели. Карта у тебя будет, но главное, мы привезли человека, который сможет указать дорогу.

– Этот, который «радио»? – поразился Кречетов.

– Другой – тот, что кусаться лезет. «Радио» – твой сопровождающий из ЦК. Я был уже в Красноярске, когда прислали шифровку из Столицы. А потом и сам он явился. Не хотел его брать, но бумаги у этого деятеля такие, что лучше не спорить.

– Комиссара, стало быть, назначали, – констатировал Иван Кузьмич, отчего-то загрустив.

Волков взглянул сочувственно:

– А куда деваться? Личность, кстати, известная. На войне не встречались, но слыхать приходилось. На деникинских фронтах геройствовал, а потом в Столице, в наркомате Рабоче-крестьянской инспекции ценные указания давал. Может, и ты о нем знаешь. Мехлис…

– …Мехлис Лев Захарович, член Центрального Комитета РКП(б) и его специальный представитель! – эхом отозвались с порога. Голос победоносного российского пролетариата стоял в дверях. Волосом черен, ликом суров, взглядом ярок.

Иван Кузьмич честно попытался представиться. Не тут-то было.

– Вы большевик, товарищ Кречетов?

Острый длинный палец, словно японский штык, устремился к его груди. Иван Кузьмич едва не подался назад. На миг почудилось, что он в колчаковской, а то и хуже, китайской контрразведке. Самому бывать не приходилось, но слухом земля полнится.

Устоял, плечи расправил.

– С 1917-го, товарищ Мехлис. А что?

– Что?! – специальный представитель даже подпрыгнул. – Почему не обеспечили наше прибытие? Почему в городе постороннее население? Кем и с какой целью дано указание на провокационное сборище возле аэроплана? А если бы сюда пробрались японские шпионы и белогвардейские террористы? Куда вы смотрели, большевик Кречетов? Где усугубленная, ужесточенная бдительность? Ибо коммунист… – Палец-штык взлетел к потолку: – Обязан верить только в учение Маркса. Все прочее берется под подозрение и разъясняется!..

Иван Кузьмич беззвучно двинул губами, с трудом сдерживаясь, чтобы не ответить на все вопросы сразу, коротко и честно. По какому адресу должно направлять за разъяснениями таких горлопанов, он понял еще будучи беспартийным.

Однако как направишь? Все-таки гость, да еще из Столицы.

– План нумер пятнадцать, – мрачно изрек он.

Мехлис осекся. Краем глаза Иван Кузьмич заметил, как беззвучно, не разжимая тонких губ, смеется комполка Волков.

– Согласно этому плану, товарищ Мехлис, на площади присутствовала не публика, а красноармейцы и партийный актив, должным образом переодетые. А про клоуна я сам придумал, чтоб достовернее вышло. Вдруг с вами бы, скажем, товарищ из Коминтерна прилетел? Был бы ему, значит, полный реализм с классовой борьбой. И радио у нас, между прочим, имеется, еще со старых времен, именем революции национализированное…

Он поглядел на бородатый портрет, словно ожидая подтверждения. Меценат Юдин, насупив густые брови, солидно кивнул.

Искровая станция молчала уже второй год, но в наличии и вправду имелась.

– Еще вопросы, товарищ Мехлис?

Столичный гость слегка притих, но все же не потерял прыти. Палец метнулся в сторону купеческого лика.

– Это у вас такой Карл Маркс? А Энгельс где?

У портрета начала отвисать челюсть, палец между тем ткнулся в стол:

– Здесь золото и секретнейшие документы, а возле комнаты нет караула! А вдруг сюда зайдет белогвардеец? И не говорите, что этого не может быть. Ибо коммунист…

– Белогвардеец сейчас зайдет, – невозмутимо согласился Волков. – Умоется только. Кто ж его знал, что гражданин болтанки не переносит?

– Безобразие! Требую меня не переби…

Товарищ Мехлис так и не смог выразить свое возмущение. Краснолицый легко дернул ладонью, и голосистый член ЦК, находившийся от него в нескольких шагах, каким-то образом влип в ближайшую стену. Постояв немного, отлип и начал медленно сползать на пол. Иван Кузьмич воспринял случившееся без особого удивления, занимало его другое. Пассажиров в «Юнкерсе» было четверо. Один сейчас на полу, курьер отправлен отдыхать, остались парень в форме и при карабине, а также тот, который…

– Разрешите?

Парень с карабином оказался легок на помине.

– Вводите! – хмыкнул Волков. – Готовься, Иван Кузьмич. Говорят, кусается.

Кречетов ощутил внезапную робость, но виду не подал. На всякий случай приняв суровый вид, оправил гимнастерку, бороду огладил…

Пахнуло хлоркой. На пороге появилось что-то серо-рыжее, лохматое, бородатое, в старой дырявой шинели и дырявых же ботинках на босу ногу.

– Иди, иди, не задерживай!..

Вошло, невнятно забурчав, взглянуло исподлобья, блеснуло яркими голубыми глазами…

– Помнишь, товарищ Кречетов, как мы с тобой познакомились? – негромко спросил Волков. – Расскажи гостям.

Иван Кузьмич понял, что удивляться уже не способен.

– Такое не забудешь, Всеслав Игоревич. Мы тогда за Бакичем-иродом гнались. Упустил я его под Атамановкой и вдогон кинулся, через границу. Шли мы по Халхе, где чахары живут, самое их разбойное племя. Карта кончилась, лошади устали, сухари мы почти догрызли. А тут ты – посреди степи…

Прервавшись на миг, дабы дух перевести, Кречетов заметил, что лохматое и бородатое слушает очень внимательно и даже кивает. Товарищ Мехлис, успевший уже встать с пола, напротив, присел на стул и отвернулся.

Откуда взялся посреди степи командир 305-го полка, Иван Кузьмич решил не уточнять.

– И хорошо, что встретились. Ты нам карту показал и разъяснил обстановку. Если бы мы назад не повернули, как раз нарвались бы на Унгерна, он тогда с бандой своей к Троицкосавску шел. У него с две тысячи сабель, а у меня – двадцать три человека с комиссаром и фельдшером. Так что, товарищ Волков, какой бы ты ни был, все мы тебе, так сказать, по гроб жизни…

Лохматое-бородатое шагнуло к стене, на которой висела большая карта Сайхота и Монголии, принявшись с интересом ее рассматривать. Грязный ноготь уткнулся в бумагу, и Кречетов сообразил, что место указано абсолютно точно.

Волков дернул щекой.

– Сделай добро – и брось в реку Тигр… Я не потому спросил. Тогда ты с Унгерном так и не познакомился. Теперь можешь наверстать.

Иван Кузьмич скользнул взглядом по комнате, прикидывая, кто из присутствующих – Унгерн. Товарищ Мехлис на эту роль не слишком подходил, Всеслав Игоревич тоже.

– Так вы – Кречетов? – послышался высокий пронзительный голос. – Значит, это вы оперировали в Сайхоте и разбили Бакича?

Лохматый-бородатый резким движением сбросил шинель с плеч и шагнул вперед, ударив в пол стоптанными подошвами.

– Я еще тогда понял, что против Бакича действует талантливый и грамотный офицер. Посему смело могу сказать, что рад знакомству. Позвольте отрекомендоваться: генерал-лейтенант Роман Федорович Унгерн!..

Товарищ Кречетов, сглотнув, молча кивнул в ответ и покосился на Волкова. Все, конечно, на свете бывает, однако кровавого белогвардейского палача барона Унгерна, если верить газетам и телеграфу, поставили к стенке больше года назад!

– Исполнение приговора сочли возможным временно отложить, – невозмутимо пояснил комполка. – На одном из допросов гражданин Унгерн пообещал провести Красную Армию до самого Тибета. Так далеко нам пока не требуется…

– Но вам надлежит попасть в Пачанг! – подхватил лохматый. – Я имел честь посетить этот город в 1912-м году, а теперь с немалым интересом проделаю этот путь с вами. Касаемо же моего нахождения в живых, смею заметить, что пощады не просил и в совершенном не каялся. Поражение свое, однако, в полной мере признаю и заявляю, что готов служить великой России. Большевиков все равно прогонят, интересы же империи на Востоке следует защищать.

– Враг трудового народа! – донеслось со стула. – Японский наймит!..

Товарищ Мехлис определенно пришел в себя. Барон, вздернув брови, втянул ноздрями воздух:

– А вы, сударь, – масон вавилонский!

Иван Кузьмич отошел к подоконнику и, достав кисет, принялся сворачивать козью ногу.

А теперь лечу я с вами – эх, орёлики! —

Коротаю с вами время, горемычные.

Видно, мне так суждено,

Да не знаю я, за что.

Эх, забудем же, забудем мы про всё!..

Глава 4

«Стружка»

1

– Теперь налево, – кивнул сопровождающий. – По коридору почти до самого конца.

Ольга Зотова едва удержалась, чтобы не огрызнуться. Объясняла же понятными русскими словами: дорогу знает, в няньке, а тем более конвое не нуждается. Или она Техгруппу не найдет? Даже если все попрятались, завернет на лестничную площадку, где народ курит, и выяснит. Все равно приставили живчика в алых петлицах, дабы до места довел. Порядок, видите ли, у них в Орграспредотделе такой.

Дверь налево, дверь направо… Еще четыре, и нужная будет. О том, кого она там встретит, бывший замкомэск старалась не думать. Главное, есть «ремингтон», к которому она опять приставлена. А с кем служить придется, особой разницы нет. Как говорится, что тот солдат, что этот…

Но где-то на самом донышке все равно плескалась горечь. Ребят уже не будет, и чая с мятой им вместе не пить. Не входят дважды в одну реку, как верно заметил древнегреческий товарищ Гераклит.

– Пришли, товарищ Зотова.

Ольга недоуменно покосилась на живчика. Куда пришли? Или он двери считать не умеет?

– Вам сначала к товарищу Москвину, – сопровождающий кивнул на табличку. – Здесь его кабинет.

Табличку она и вправду не заметила. Свежая эмаль, черным по белому. «Л. С. Москвин. Техническая группа. Прием по личным вопросам с 14.00 по 16.00 ежедневно». Надпись издали походила на кладбищенскую, да и вблизи не слишком отличалась.

Девушка подождала, пока живчик отойдет подальше, прикинув, что такие двери приятнее всего открывать сапогом. Затем постучала для порядка, но ответа ждать не стала, сразу за медную ручку взялась.

– Разрешите?

В кабинете пахло мятой. За столом сидел гражданин Пантёлкин и пил чай. Лицо мятое, невеселое, взгляд тусклый, словно после бессонной ночи. На левой щеке царапина, не иначе от бритвы, ворот синей гимнастерки расстегнут.

Блюмкина, к счастью, не было. Ольга откашлялась, чтобы не слишком хрипеть, нужную бумагу достала.

– Добрый день, товарищ…

Положила документ на стол, поглядела на новый чайник, на чашки фаянсовые, на колотый сахар горкой. Хорошо тут живут, не бедствуют!

– Добрый день, товарищ Зотова.

Долго вставал, еще дольше ворот застегивал. Наконец протянул руку, кивнул на стул:

– Садитесь.

Друг на друга поглядели. Леонид за чайник взялся.

– Яшку, стало быть, вы подстрелили.

Не спрашивал и ответа не требовал. Просто так сказал, словно о погоде. Налил чаю, сахар пододвинул.

– Здесь нас услышать не могут, я проверял. Но лишнего все равно говорить не стоит.

Ольга вновь промолчала. О чем говорить-то? Чьим велением бывший чекист товарищем Москвиным обернулся? Не ее забота, начальству виднее, кого на службу брать. Ее дело – «ремингтон». Пантёлкин между тем взял бумагу из Орграспредотдела, проглядел бегло, плечами дернул.

– Техническим работником взять не могу. Напутало начальство, нет у нас свободной должности. Если точнее, была, но уже заместили. Техническим работником назначена товарищ Петрова, закончившая этой весной курсы ремингтонистов. Поэтому вас зачислим сотрудником, тем более опыт соответствующий имеется. Оклад выше, и в четырех стенах сидеть не надо.

Прямо в глаза поглядел, не просто так, со значением. Мол, поняла ли?

– Это, значит, чтобы я бумаги лишние не читала, – рассудила Зотова. – Быстро вы обернулись, еще вчера днем должность свободной была.

На этот раз отвечать не стал Пантёлкин. Чай допил, чашку в сторону отодвинул, достал пачку папирос с черно-красной картинкой на этикете, раскрыл, положил на край стола.

– Угощайтесь. Тут курить можно, в помещение группы – нет. С внутренним распорядком вас ознакомит мой заместитель товарищ Касимов. Работы сейчас очень много, бумаги поступают не только из ЦК, но из наркоматов, поэтому график у нас жесткий, каждый документ должен был сдан в строго установленное время…

Пустые слова, и взгляд пустой, словно не о деле речь ведет. Ольге вспомнилось, как Леонид убивал незадачливого гэпэушника Синцова. С душой человек работал, не скучал.

Бывший замкомэск подалась вперед, локти на стол положила.

– Я, товарищ Москвин, книжку в госпитале читала – про шпионов английских. Там один злодей своей службой хвастался. Мол, где другую такую найдешь? Позавчера в камере смертной сидел, вчера – по поднебесью летал, сегодня перед девушкой павлином выступаю, себя, молодого и красивого, нахваливаю. И такое у меня дело интересное, что не променяю его ни на какие кабинеты с портфелями. И на чай с мятой – тоже не променяю.

Пантёлкин, лицом не дрогнув, стряхнул пепел в пустую консервную банку.

– Помню эту книжку, читал…

Ударил взглядом, словно насквозь прострелить хотел.

– Так оно и есть, товарищ Зотова. Сперва в камере, после в кабинете дирижабля, потом в кабинете, где чай с мятой. А завтра, глядишь, еще где-то, на другой планете, к примеру. Насчет же того, чтобы променять, так это просто для красного словца. Кто позволит? Взбрыкнешь, так сразу в Могилевскую губернию командировку выпишут. Помнишь, как на киче говорят…

Не уследила за собой, дернулась. Леонид заметил, улыбнулся.

– «Шаг влево, шаг вправо…» Это не только шпиона из книжки касается.

Над столом наклонился, дохнул табаком.

– А знаешь, Зотова, какие песни в смертной камере поют?

Уже и взгляд не пустой, и голос ожил. Совсем другой человек, смотреть приятно. Ольга, улыбнувшись, еще ближе подвинулась, словно поцеловать хотела.

Ах, тошным мне, доброму молодцу, тошнехонько,

Что грустным-то мне, доброму молодцу, грустнехонько,

Мне да ни пить-то, ни есть, доброму молодцу, не хочется,

Мне зелено вино, братцы, на ум нейдет.

Мне Россия – сильно царство, братцы, с ума нейдет.

Шепотом спела, губ почти не разжимая. Леонид оскалился, зашептал в ответ:

Побывал бы я, добрый молодец, в Столице кременной,

Погулял бы я, добрый молодец, днем остатошным,

А купил бы, братцы, на Пожаре три ножика,

А порезал бы я, братцы, гончих-сыщиков.

Не дают нам, добрым молодцам, появитися,

У нас, братцы, пашпорты своеручные,

Своеручные пашпорты, все фальшивые.

Откинулся назад, головой покачал.

– Удивили, товарищ Зотова. Эту песню я всего раз слыхал. В мае 1918-го подсадили меня в камеру к одному старому «ивану», из настоящих каторжных, от него и сподобился.

Ольга достала зажигалку. Чужими папиросами побрезговала, свои предпочла.

– Это песня Ваньки Каина, товарищ Москвин. Пугать меня не надо, пуганая. Если решили, что подослали меня к вам в Техгруппу, то зря. Шпионить не собираюсь, хотите верьте, хотите нет.

Леонид, немного подумав, порылся в папках, что край стола загромождали, достал три, самые тонкие.

– Начните с этого. Нам присылают много ерунды, мы ее «стружкой» называем…

«А мы – вермишелью, – вспомнилось Ольге, – Семен Тулак придумал».

– Научитесь правильно оформлять заключение, чтобы не придрался никто. Товарищи вам помогут, обращайтесь смело… У вас есть вопросы?

Ольга встала, затушила папиросу, взяла папки, на свое новое начальство покосилась.

«Скучный ты, Пантёлкин, когда Москвиным становишься!»

Хотела сказать – не сказала. Молча ушла.

* * *

Дверь закрылась. Леонид, не глядя, нащупал папиросу, закусил мундштук, долго щелкал зажигалкой. Все сделано правильно, нужные слова сказаны, а все равно, не так что-то. И дело не только в Ольге Зотовой. Иметь такую в группе он бы не хотел, особенно после их первой встречи, но воля начальства, как известно, закон. Вспомнился разговор с товарищем Кимом. Секретарь ЦК, не пускаясь в туманные намеки, говорил прямо и откровенно, что Леониду очень понравилось.

…В марте этого года Зотова и еще один сотрудник Техгруппы, скрыв от Центрального Комитета важные данные, полученные на объекте «Сеньгаозеро», помогли бежать какой-то подозрительной девице, вдобавок ремингтонистка умудрилась насмерть поссориться с всесильным ГПУ. Решили вместе: на работе восстановить, раз уж сам товарищ Каменев вмешался, но к важным документам и близко не подпускать. Пусть пишет отчеты по «стружке», завалы разгребает. Шпионить не станет – хорошо, а если попытается, многого не узнает.

Точка!

Леонид, налив остывшего чаю, глотнул, не чувствуя вкуса. Да, что-то не так, но не Зотова тому причиной. Сегодня утром, разговаривая с товарищем Кимом, он понял, что сам зашел за черту. Не по мелочи, как бывшая кавалерист-девица, а сразу на полную катушку. И не то страшно, что найдут и к стенке поставят, плохо в миг предсмертный последнего утешения лишиться – веры в то, что невиновен, что за нужное дело гибнешь. А такая вера стального стержня прочнее. Приходилось чекисту Пантёлкину врагов революции в расход выводить, понавидался всякого. Иной у стенки как на параде стоит, а иной жабой в собственной луже ползает. Не смелость или трусость, а тот самый стержень на колени перед врагом упасть не дает.

Побывал бы я, добрый молодец, в Столице кременной,

Погулял бы я, добрый молодец, днем остатошным…

Старую песню Леонид запомнил на слух, с одного раза. А она-то, выходит, самого Ваньки Каина! Каинова, так сказать, окаянная…

2

– Пан так и приказал. Если признается, что он – Фартовый, в ножи берем сразу…

Смерть-девица спешила, слова вила плотным узлом, на темный переулок смотрела. Не ошибся Леонид, верно гибель почуял, когда в первый раз услыхал стук легкий каблучков за спиной.

– Он Фартового в Питере видел, брат показал, но издали, ошибиться не хочет.

Леонид слушал вполуха, о другом думал. Бежать нельзя, сыщут, хоть в Столице, хоть в Чите. Не о деньгах речь, о крови. Выбора нет, иное непонятно.

– А твой интерес в чем?

Девица отшатнулась, но Леонид держал крепко. Правой рукой за плечи обхватил, левой сжал подбородок.

– Если их кончать, значит, и тебя тоже. Просекла, красивая? Зачем мне на суде каблучки твои слушать?

Не испугалась, только головой дернула.

– Машкой быть не хочу.

От удивления чуть не отпустил. «Машка» на блатной фене, известное дело, чья-то зазноба. Горшки с сожителем побила, что ли?

– Мария я, Мария Поликарповна Климова. А для Пана и его дружков – просто Машка, не человек, подстилка безъязыкая. Такое со мной делали, что жить не хочется. А я их ничем не хуже, и силы хватает, и ума. Возьми меня к себе, Фартовый, но не Машкой – товарищем…

Леонид поглядел вперед, в смертную тьму. Значит, резать собрались, не стрелять. Револьвер, памятный «бульдог», спрятан в кобуре под мышкой, но расчет не на него, а на то, что в рукаве, на упругой резинке. Вовремя он вспомнил, чему старшие сослуживцы в ЧК учили! Среди своих такое называли «носить эсэриком». Почему, догадаться нетрудно.

– А как обману? – усмехнулся бывший чекист. – Сама понимаешь, где три трупа, там и четвертый ляжет. Не сегодня, так завтра.

Мария Поликарповна Климова улыбнулась:

– Лягу трупом – поделом мне будет. Значит, ума мало, если тебя, Лёнечка Фартовый, насквозь не увидела. Один ты сейчас, спину даже прикрыть некому. Пистолет дашь, сама Пана порешу, остальных тебе оставлю. Вот и повяжемся кровью, не с руки мне тебя сдавать будет.

Леонид решился.

– Ладно, возьму в товарищи. Только не смей больше Лёнечкой дразниться, не люблю. А тебя как называть? Марией или Марусей?

– Муркой! – блеснули белые зубы.

Бандит Фартовый, глубоко вздохнув, улыбнулся в ответ. Эх, Мурка, Маруся Климова, знала бы ты, сколько у него уже товарищей перебывало! И куда делись? Только чекист Пантёлкин знает.

Расстегнул кобуру, «бульдог» достал.

– Слушай сюда, товарищ Мурка…

* * *

Сергей Панов – Серега Пан – до мелочей все продумал. В феврале банда остатние дни доживала. Питерское ГПУ взялось за дело всерьез, еще день-два, и сомкнется кольцо. «Малина» на Можайской последней была, но Пан соваться туда не советовал, опасался. Значит, пора уходить. Деньги – червонцы, пачка валюты и горсть «камешков» покрупнее – в надежном месте. Поэтому на Можайскую не идти, а забрать запас – и к Исаакиевскому собору, где рынок. Там найти знакомого скупщика, что в пригороде живет, пристроиться к саням, вместе с уезжающими торговцами выбраться из города – и к границе. Было у Пана на примете «окно» – прямиком в Эстонию. А в Ревеле живет его дядя, белый эмигрант, капитан 1-го ранга.

Фартовый с планом тут же согласился, только предложил Пантюхину ничего пока не рассказывать. Дружба – дружбой, а жизнь у каждого одна. За деньгами пошли вместе, два Пана, два товарища: Панов и Пантёлкин. Спешили – рассвет близко. В конце Литейного свернули в нужную подворотню, чтобы к черному ходу попасть, а оттуда сразу на чердак.

Не дошли. Леонид пропустил товарища вперед, достал из деревянной кобуры маузер и дважды выстрелил в спину.

Вернулся, забрал сонного Пантюхина и повел его на Можайскую.

* * *

– Я Николай Панов, брат Сергея. Если ты Фартовый, то у меня к тебе разговор.

Не обманула Мурка – втроем встречали, загородив узкий переулок. Николай Панов посередине и на полшага впереди, дружки же по бокам, вроде конвоя. Лиц не разглядишь – тьма такая, что собственные пальцы не пересчитать.

– Фартового в Питере еще в феврале порешили, – чуть помедлив, откликнулся Леонид.

Справа, у самого забора, еще одна тень – Мурки, Маруси Климовой. Не стоит, в глубь переулка пятится.

– В начале года я приехал в Петроград, хотел уговорить брата уйти за границу. Тогда я их вдвоем и видел, Сергея и Пантелеева. А потом увидел тебя, здесь, в Столице…

Речь чистая, без всякой «музыки», сразу видно – «бывший». Братья Пановы преступниками себя не считали, они убивали большевистскую нелюдь и забирали награбленное. Экспроприация экспроприаторов.

Чекист Пантёлкин покачал головой. Интеллигенты-чистоплюи! На том и погорели, недорезанные. Сергей ему спину подставил, а этот речь закатил, вместо того чтобы сразу убивать.

– Так что, если ты Фартовый, хочу задать вопрос…

Уловка была проста, как нож за голенищем. Вопроса не будет, убьют сразу. Почему, Леонид уже догадался. Не верил ему Серега Пан, предупредил брата.

Пантёлкин вдохнул горячий ночной воздух, поглядел направо, где тень к забору прижалась.

– Литейный…

Хлестнуло по ушам – раз, другой, третий. Леонид немного подождал, отпустил горячую рукоять. Револьвер скользнул вверх, к правой подмышке. «Эсерик» не подвел.

И снова хлестнуло. Мурка, подойдя ближе, вогнала пулю в мертвого Пана. Она-то его и убила, выстрелив первой, как только прозвучало «Литейный». Слово-сигнал Пантёлкин подобрал со смыслом. Вопрос не задан, но он все-таки ответил, не солгал. Пусть удивятся напоследок.

– Добей левого, – велел.

Снова хлестнуло. Мурка негромко рассмеялась.

– Уходим!

* * *

А купил бы, братцы, на Пожаре три ножика,

А порезал бы я, братцы, гончих-сыщиков.

Не дают нам, добрым молодцам, появитися…

Товарищ Москвин потер ладонью глаза, мотнул головой, прогоняя накопившуюся в затылке боль. Этой ночью поспать не удалось. Уже в предрассветной дымке он добрался до общежития, упал на узкую казенную койку, ткнулся в подушку лицом. Не помогло. В ушах все еще отдавалось хлесткое эхо выстрелов, тело била крупная дрожь, а перед глазами переливалось пестрое марево. Леонид понял, чего ему не хватало все эти месяцы. Это пугало и одновременно взвинчивало, горяча кровь.

Мысль о том, что придется брать портфель и спешить на службу, казалась необыкновенно смешной, и руководитель Техгруппы еле сдерживался, чтобы не расхохотаться в полный голос, распугивая сонных соседей.

Потом отпустило. Веселье исчезло без следа, на смену прикатила усталость, а на службу все равно пришлось идти.

У нас, братцы, пашпорты своеручные,

Своеручные пашпорты, все фальшивые…

«Бульдог» он оставил Мурке. Та не стала спорить, взяла – то ли не слыхала про баллистическую экспертизу, то ли риск любила. И деньгами, что в карманах Пана нашлись, не побрезговала. Тем лучше, лишняя гарантия не помешает. Если что, станут к стенке вместе.

Леонид вдруг понял, что не давало ему покоя. Умирать все равно придется – за нужное ли дело, за себя самого, просто по глупости. Не страшно! Зато он начал двигаться, а не скользить по течению, несущему неведомо куда. Пешка, не став ждать, пока до нее дойдет очередь, прыгнула сама – сразу на два хода.

Теперь у него есть армия. Пусть пока маленькая, но своя.

Бывший чекист Пантёлкин невесело усмехнулся. Не армия, дорогой товарищ, не армия. Банда!..

Тем лучше!

* * *

– А в этой папке, товарищ Зотова, образцы на все типичные случаи. Сверху про вечный двигатель, их нам в неделю по три проекта присылают, ниже про всякое оружие. Вчера, например, мы проект снаряда на колесиках получили, а позавчера – целый танк в виде шара сорока метров в диаметре. К счастью, только нарисованный, зато акварелью. С этим просто: пишите, что проект взят на изучение, засекречен, номер разработки такой-то. Номер ставьте от фонаря, но обязательно пятизначный, для солидности. Это, кстати, не мы придумали, а военный наркомат, чтобы Эдисонов отвадить…

Бывший замкомэск не стала спорить, кивнула покорно. Велено отвадить – отвадим.

– Там еще несколько примеров. В любом случае должна быть ссылка, лучше всего на какой-то ученый труд. Автор, том, страница. Если уж совсем глупость пишут, то на учебник. Сейчас покажу, я как раз закончил…

Ольга окинула взглядом знакомую комнату. Подоконник остался прежний, и дверь не сменили, а все прочее даже не узнать. Столов четыре, в два ряда стоят, словно в гимназическом классе, возле стены сейф громоздится, стульев чуть ли не дюжина, да еще табуретов пара. Дверь во внутреннюю комнату открыта, оттуда знакомый стук «ремингтона» доносится. Значит, товарищ Петрова к работе уже приступила. Девушка прислушалась и одобрила. Бойко печатает, не хуже, чем она сама.

– Вот, товарищ Зотова, смотрите. Прислали нам проект агитации среди инопланетного пролетариата путем, как тут сказано, «высевания текста соответствующих размеров на полях Южной и Западной Сибири…».

В группе теперь числилось восемь сотрудников и два техработника, не считая самого товарища Москвина. Все вместе в комнате помещались с трудом, поэтому дальше по коридору имелась еще одна, для написания отчетов. Сейчас сотрудники разбежались по делам, не считая ремингтонистки и дежурного. Он-то Ольгу и встретил, усадил за чей-то пустующий стол и теперь вводил в курс дела.

– Как на такое надо отвечать? Я написал, что проект перспективный, но средств на него пока не имеется, равно как заявок от Коминтерна и прочих заинтересованных ведомств. Предложил подумать над текстом посланий, а главное – языком, чтобы инопланетные пролетарии сразу поняли, без перевода. Очень важно, товарищ Зотова, людей не обидеть. Не потому, что мы добрые, а потому, что снова напишут, причем в Центральную контрольную комиссию. А оно нам надо?

Парень был видным – саженного роста, рыжий и голубоглазый, очень похожий на Василия Буслаева с иллюстраций Билибина. И улыбка приятная. На синей гимнастерке – незнакомый орден, вместо левой ноги – полированная деревяшка. Представился Сашей, Александром Полуниным, бывшим комбатром – командиром батареи трехдюймовок. Орден оказался бухарским – Знак военного отличия «Защитнику революции».

Так поглядишь – герой, этак – тоже.

– Этим мы и занимаемся, товарищ Зотова. Вы не удивляйтесь, сейчас все отделы ЦК такие письма нам сплавляют, чтобы самим не возиться. Из сотни одно интересное попадется, и то праздник.

Ольга бегло пересмотрела «образцы», отложила папку в сторону.

– Товарищ Полунин…

– Саша, – улыбнулся рыжий. – И лучше – на «ты». Меня еще Сильвером дразнят, в честь пирата, который у Стивенсона. Я не обижаюсь.

Протез-деревяшка выбил по паркету дробь. Зотова пожала плечами:

– Да хоть в третьем лице, без разницы. Спросить хочу. Выходит, вы тут такой ерундой заняты? Ты же, Александр, красный командир, батареей целой верховодил. Да на эту работу надо девчонок из прогимназии поставить, у них и почерк лучше, чтоб ремингтонистке глаза не портить. Я тут недолго прослужила, но, извини, такой дурью не мучилась.

Хотела про «Сеньгаозеро» рассказать, но вовремя язык прикусила. А еще поняла – спятит она с этими «образцами». Неделю еще вытерпит, а потом под стол залезет и хихикать начнет.

Бывший комбатр Полунин стер улыбку с лица, вновь деревяшкой по полу пристукнул.

– Был командир, да весь вышел, Ольга. Образования у меня – пять классов и командирские курсы в Питере. И все остальные в группе тоже вроде меня, в неполном комплекте. Какая сейчас безработица в стране, сама знаешь. А делом заняты мы полезным. Во-первых, на письма отвечаем, а во-вторых, среди, как ты говоришь, ерунды иногда что-то ценное встречается. И наша задача – такое письмо не пропустить.

Устыдил… Зотова, открыв одну из своих папок, взяла листок бумаги – желтый, в мелких чернильных пятнышках «Проект бронированного водолазного костюма с пулеметным вооружением». Спрятав письмо, вынула из кармана пачку папирос, но вспомнила, что здесь не курят…

Не хотела же в Техгруппу возвращаться, чуяла! Так нет, уговорил товарищ Касимов, улестил. Мол, пользу принесешь, такие работники здесь нужны.

Ага!..

– У меня тоже так поначалу было, – понял ее рыжий. – Хочешь, чего интереснее дам? Тоже бред, но забавный. Про Грааль.

– Святой который? – безнадежно откликнулась девушка. – Давай про Грааль!

Обменялись. Вместо письма про бронированных водолазов Ольга получила целых три страницы машинописи и две вырезки из иностранных журналов. Подписи под письмом не обнаружилось. Рыжий артиллерист, сочтя свой долг исполненным, вернулся к работе. Товарищ Зотова, расположившись поудобнее, достала первую страницу. Поверх текста красовалась чья-то резолюция, исполненная синим карандашом: «Впредь подобный бред сразу отправлять в Техгруппу без рассмотрения!»

Вчиталась. И быстро поняла, что письмо не совсем про Грааль.

3

– Я, Леонид Иванович, и сама долго думала, чего мне в жизни этой хочется?

Мурка, улыбнувшись, подняла бокал с вином, поглядела сквозь него на неярко горящую лампу. Прищурилась, к губам поднесла.

«Мизинец оттопыривать не надо, – отметил про себя товарищ Москвин. – И помады бы поменьше, так только девки на Тверской красятся». Вслух ничего, понятно, не сказал. Зачем человека обижать?

– Все, наверно, перехотела в жизни. Мужа, красивого и богатого, и денег, и свободы, и чтобы били меньше, и чтобы Пан, сука позорная, меня дружкам своим не отдавал…

И вновь Леонид промолчал, хотя от «суки» его дернуло. Не потому, что грубо, а потому, что негоже о покойнике так. Если и грешен Сергей Панов, то иной суд ему сейчас положен.

Вино вместе с бокалами сам товарищ Москвин и принес. Специально в «Моссельпром» завернул, благо от службы не слишком далеко. Вначале хотел взять «Изюм», который на каждом рекламном плакате увидишь («мягкий, сладкий, из лучших сортов»), а потом, махнув рукой, раскошелился на две бутылки «Абрау-Дюрсо». Как-никак новоселье.

– Европы всякие повидать хотела. И по Питеру вволю погулять. И чтобы мертвецы под утро не снились. А потом поняла – выбирать придется. Всего не ухватишь, цель должна быть одна, тогда и путь проложить можно.

Вновь подняла бокал, Леониду кивнула. Тот поддержал, из своего пригубил. Пили мало, час разговора, а всего полбутылки приговорили.

Комнату для гражданки Климовой на окраине нашли. Хоть и далеко от центра, зато тихо и удобно. Домик одноэтажный, окна во двор выходят, в заборе калитка на щеколде, хозяйка неговорливая, лишнего не спросит. К приходу гостя Мурка успела прибраться и даже принарядиться. Платье белое с синим, новые туфельки, модная стрижка «а-ля гарсон» и даже тонкая золотая цепочка на шее. Не то чтобы высший шик, но уже не Машка-замарашка.

…Кровать клетчатым одеялом застелена, но уголок – тот, что к стене ближе, отвернут, дабы простыня белым пятном светила, вроде как намекая. Леонид даже бровью не повел. Напросилась ты в товарищи, Маруся Климова, а про что иное уговора не было. Девка, конечно, видная, но пусть кто другой со Смертью простынь делит.

– Вот я и выбрала, Леонид Иванович. Мне нужно всё. Вообще – всё.

Бывший старший оперуполномоченный, взглянув с интересом, подлил вина из темной бутылки.

– Понятно.

Мурка, поставив локти на стол, уткнулась подбородком в сцепленные пальцы.

– В самом деле понятно, Леонид Иванович? Не велел ты себя Лёнечкой называть, но уж очень хочется. Ты среди «деловых» – король, о тебе уже сказки рассказывают и песни поют. Не слыхал разве? Красиво так:

Лёнька Пантелеев, сыщиков гроза,

На руке браслетка, синие глаза.

У него открытый ворот в стужу и в мороз,

Сразу видно, что матрос.

Не выдержал товарищ Москвин, рассмеялся.

– Ну и день сегодня! Вторая уже девушка мне песни поет. Избалуете!

Придвинулась ближе, наклонилась… Ну точно Ольга Зотова!

– И кто же тебе песни поет, Леонид Иванович? Певунью, значит, себе нашел? Небось красивая, ласковая, ночью скучать не дает?

Товарищ Москвин на выпад не отреагировал, ответил честно:

– Не я нашел, мне нашли. Красивая и ласковая – не скажу, не знаю. Но вот когда ей иглы под ногти загонять хотели, труса не праздновала. И в спину, если что, не убьет, в грудь стрелять будет.

Улыбка погасла. Мурка, выпрямившись, облокотилась на спинку стула.

– Прав ты, Леонид Иванович. По королю и королева. А я тебе лишь товарищ, на большее не прошусь. Но – выслушай. Когда ты в Питере терпил жирных на гоп-стоп брал и легашей за нос водил, понять я не могла: чего ты хочешь? Век короля недолог, Мишка Япончик в Одессе и двух лет не процарствовал, Кошелькова в Столице за месяц достали. Неужто только на шаг вперед и смотришь? Один день – но мой?

Хотел Леонид ответить, да язык прикусил. Неохота пулю в спину получать!

– Говорили, что ты сам легавый, что в ГПУ служишь. Даже если так. Что у тебя впереди? Неужто с этой властью ужиться можно? Перестреляют чекистов, как собак бешеных, слишком кровью они измазаны. Не через год, так через десять…

– Это тебе Пан такое сказал? – хмыкнул товарищ Москвин, на миг забывшись. – Вот ведь контра!

Мурка прищурилась, бокал в пальцах повертела.

– Пан много чего говорил, Леонид Иванович. Умный был, считать умел. По его разумению НЭП еще лет на пять, на семь, а потом всех совбуров по лагерям растасуют, а заодно с ними и «деловых» с жиганами, чтобы коммунизм строить не мешали. Не наша это страна, Леонид Иванович. Смекаешь, к чему виду?

На этот раз бывший чекист ответил сразу, не думая:

– И смекать нечего. О таком среди «деловых» давно крик стоит. И лекарство прописано. Лечь в Столице на дно, на гоп-стоп ходить редко, только чтобы на хлеб хватало, и готовить крупный скок. Брать только валюту, не меньше чем на несколько «лимонов», и через кордон рвать. А там завязать попервах, вячить и обнюхаться, каким ветром веет. Повезет – среди тамошних «деловых» прописаться и уже не червонцами, «лимонами» вертеть…

Увлекся и сам не заметил, как на феню съехал. Но так оно еще лучше вышло. Мурка слушала, лишний раз моргнуть не решаясь. Наконец не выдержала, перебила звенящим шепотом:

– Давай сделаем, Фартовый! На все согласна, кем хочешь стану, кровью умоюсь – и других умою. Сделаем!..

Леонид не сомневался – сделает, крови не убоявшись. Такими бешеными и братья Пановы, не к ночи поминаемы, были. Потому и отпускал чекист Пантёлкин подобную публику только в смерть. Но сейчас – это его войско, его единственный боец.

Щелкнула зажигалка. Товарищ Москвин, затянувшись, пододвинул пачку, улыбнулся в полный оскал, словно подследственного «колоть» собирался.

– Шабай, Мурка, кури то есть. Вредная, я тебе скажу, привычка, что дым глотать, что по фене ботать. На тебя поглядел и зачиркал, а если бы услышал кто? Все, полный завяз!..

Девушка взяла папиросу, мундштук закусила. На зажигалку не взглянула, вперед потянулась – от чужой папиросы прикурить. Не спешила, долго в глаза смотрела, наконец откинула голову:

– На меня глядючи, Леонид Иванович, не только чирикают – зайчиками пляшут, слюнки роняя. С феней и вправду лучше завязать, но не о том наш разговор был.

Товарищ Москвин кивнул.

– Не о том, хоть и это важно. Если решим на большое дело идти, не только одежку сменить придется, но и все прочее. Разговор, привычки, вид внешний. Про шпионов книжки читала? Считай, это про нас с тобой… Кстати, когда станешь бокал в руку брать, пальчик свой красивый не отставляй, иначе людей в сомнение введешь.

Мурка, усмехнувшись, взялась левой за правый мизинец:

– Не послушает – оторву. За это, Леонид Иванович, не волнуйся. Мне только приглядеться надо, а там кого хочешь сыграть могу, хоть комсомолку, хоть графиню. Ты о главном скажи, не томи!

Бывший старший оперуполномоченный пожал плечами:

– Найти деньги можно, взять – тоже. В 1921-м в Гохране, куда все ценности свозят, банда орудовала. Без всякого шума, просто с главным оценщиком мосты навели. Сколько сумели себе отвернуть, до сих пор не сосчитано. И сейчас такие места есть, поискать только надо.

Лукавил Леонид – искать особо не требовалось. Коминтерн, к примеру, за границу не золото, бриллианты пересылает, чтобы посылки легче были. А уж наркомат внешней торговли можно сразу, без всякого суда, колючей проволокой обносить и караулы ставить. Но о таких вещах Мурке знать еще рано.

– А вот кордон с деньгами перейти сложнее. Контрабандисты всюду есть, но они с пограничниками в доле. Если объявят кого в розыск, рисковать не станут, сразу сдадут. И на другой стороне тоже пограничники есть. Поймают с большими деньгами – пристрелят, имени не спросив. Если их пройдешь, на местную полицию наткнешься, она наших легашей не добрее. И бандиты там свои имеются, и жулья хватает. Нужны ли им чужаки, сама подумай.

Мурка не перебивала, не пыталась спорить – слушала. Леонид внезапно вспомнил заметку во вчерашних «Известиях». Как, бишь, этого «делового» звали?

– При царе еще был такой жулик, из офицеров. Корнет… Точно! Корнет Николай Савин. Масть его, если по-блатному, «артист», или «чистяк». Однажды он англичанину дом столичного генерал-губернатора продал, представляешь?

– Здорово! – согласилась Мурка. – Я о нем слыхала, он чуть царем Болгарии не стал.

– Верно. И где он теперь? Вывез из России в Китай целый вагон побрякушек, пытался расторговаться – и погорел. Местные «деловые» тоже работу свою знают. Сейчас он в Шанхае, в каталажке, и китайские легавые его воспитывают – бамбуковыми палками по пяткам. Говорят, очень больно.

Климова, немного подумав, поглядела хитро.

– А как надо? Научи, Фартовый!

Леонид затушил папиросу, поставил пачку «Марса» на ребро.

– Едет делегация, во Францию, скажем. Сейчас НКИД повсюду своих людей рассылает, готовят установление дипотношений. Мы в делегации, с дипломатическими паспортами, легально.

Пачка легла картинкой вверх. Красная планета, черный космос…

– Но у нас другие документы есть, тоже настоящие. Допустим, эстонские.

Красная планета исчезла – пачка легла картинкой вниз. Товарищ Москвин подождал, взял папиросы в руку, взвесил на ладони.

– А деньги уже в банке, где-нибудь в Швейцарии. Все, что нужно, – грамотно оторваться и к нужным людям попасть, чтобы пересидеть первое время…

…Допустим, у родственников Жоры Лафара. Когда в последний раз встречались, был такой уговор на самый-самый крайний случай.

– Из Европы лучше всего сразу податься в Северо-Американские Штаты, там вопросов меньше задают. А дальше можно и новый план обмозговать, с деньгами и верными документами оно легче будет. Нравится?

– Нравится! – выдохнула Мурка. – Только… Такое провернуть – трудно очень.

Леонид кивнул:

– Трудно, конечно. А ты как думала?

Подобный план у товарища Москвина и вправду имелся. Еще в Питере, когда под ногами булыжник плавиться начал, старший оперуполномоченный принялся поглядывать в сторону близкого кордона. Тогда не решился, до конца захотел достоять. И хватит! Вновь обживать смертную камеру Леонид не собирался. Не упомянул он об одной мелочи – уходить будет только один. И свидетелей живыми не оставит.

Но это все на тот самый крайний-крайний, если здесь, в Столице, крупно не повезет. В Америке, конечно, интересно, но оттуда на Тускулу не попадешь.

– Я в деле, Фартовый!

Мурка взяла со стола пачку «Марса», поглядела на картинку.

– Вот как, значит, настоящие «деловые» на мир смотрят! Согласна я, говори, что делать нужно. Вопросов лишних задавать не стану, ученая. Считай, что еще одна рука у тебя появилась.

– Вот и хорошо. – Леонид взял бутылку, разлил остатки «Абрау-Дюрсо». – Выпьем, товарищ Климова, за понимание и сотрудничество, а также за то, чтобы ты свое «всё» получила и в сумочку спрятала. Только учти: больше никаких Фартовых и Леонидов Ивановичей. Моя фамилия – Москвин, Москвин Леонид Семенович, сотрудник Центрального Комитета РКП(б).

4

Рисунок красовался аккурат посреди журнальной страницы. Печать цветная: ярко-синяя пирамида, а по бокам два ражих молодца в гривастых золотых шлемах и зеленых набедренных повязках, весьма напоминающих дамские юбки. Детины радостно улыбались, вероятно, от осознания собственной значимости, ибо вершина пирамиды едва доходила им до плеч. Поверх шли две строчки непонятных значков, весьма отдаленно напоминающих египетские иероглифы.

Сама статья была на французском, и Зотова невольно морщилась, переводя наиболее мудреные пассажи. Толстый словарь, весь в закладках, лежал рядом, под правой рукой.

– Может быть, помочь? – негромко предложил товарищ Соломатин

– Je vous remercie, – вздохнула девушка, откладывая журнал на край стола. – Еn quelque sorte à faire face[14]. Я, Родион Геннадьевич, конечно, одичала, но на память пока не жалуюсь. Впрочем, можно и не уродоваться, уже и так вижу, что чушь. Сказала бы, собачья, так Жучек обижать не хочется.

– Эк вы, барышня! – улыбнулся Достань Воробышка. – Зачем же столь категорично? Скажем иначе: коллега слегка увлекся.

Ольга решила не спорить. Пусть будет так. Сначала увлекся, потом повлекло, потом синие пирамидки мерещиться начали.

Этим вечером в Дхарском культурном центре было малолюдно. Последние посетители – двое учителей из Перми, уже ушли, осчастливленные несколькими экземплярами только что изданной грамматики дхарского языка, и директор центра, товарищ Соломатин Р. Г., имел возможность уединиться с гостьей в своем кабинете. Еще один гость, товарищ Касимов, был по его просьбе отправлен в кладовую, что находилась в полуподвальном помещении большого старого дома. Там размещались «фонды» – собрание находок, привезенных из археологических экспедиций. Василий клятвенно обещал ничего руками не трогать и даже лишний раз не дышать на собранные под каменными сводами древности.

– Вот еще, – Достань Воробышка положил на стол несколько вырезок и стопку машинописи. – Можете взять с собой, невелика ценность. Не пойму только, зачем вам это нужно?

– Неприятностей ищу, Родион Геннадьевич, – честно призналась Ольга. – Характер уж больно несчастливый. У меня это, видать, семейное. Батюшку весной 1915-го ранили на Юго-Западном фронте, еле в госпитале отлежался. Поставили запасным полком командовать, а он начальство рапортами изводил, обратно на фронт просился. Уважили, наконец. Уж как рад был! Вот его на том же Юго-Западном и убило. А мы с братом в 1918-м добровольцами вызвались, только я за красных, а он – за Учредилку. Такие мы, Зотовы, беспокойные.

Соломатин внимательно поглядел на гостью, но комментировать не решился. Девушка между тем взялась за машинопись. Бегло проглядев несколько страниц, тоже отложила в сторону, пристроив рядом с журналом.

– Дома погляжу, если не возражаете. А широко вы тут, Родион Геннадьевич, развернулись. Учебники, экспедиции, курсы по изучению языка… Да вы, как погляжу, прямо Ушинский!

Достань Воробышка скромно потупился.

– Мы еще Сектор малых народов при Академии наук создаем… На лавры Ушинского не претендую, но рискну заметить, что Константину Дмитриевичу было легче. По крайней мере не требовалось доказывать, что русскому народу нужна школа. Если б вы знали, Ольга, сколько приходится спорить! Некоторые энтузиасты заявляют, что дхарский язык – никому не нужный пережиток Средневековья, и предлагают учить эсперанто, наречие будущей Всемирной Коммуны. Наши старики тоже против…

– Ваши-то почему? – поразилась девушка. В ответ Соломатин развел длинными руками:

– Сразу не объяснишь. Дхары только для виду приняли христианство. Все эти столетия они оставались двоеверцами и слушались наших жрецов-дхармэ. А у тех все уже решено. Дхарские племена не должны покидать леса, пока не придет спаситель народа, Эннор-Гэгхэн. Более того, они предсказывают страшные бедствия, причем в ближайшем будущем. Дхаров якобы выселят из родных мест, сровняют с землей Дхори-Арх, уничтожат всех потомков наших князей. Русскому народу («мосхотам», если по-дхарски) тоже не сулят ничего хорошего. Как сказал один дхармэ, Красный Зверь сначала будет терзать свой хвост, а потом сам себя и проглотит.

– Обычная контрреволюционная агитация, – рассудила товарищ Зотова. – Эти ваши дхармэ за собственный хвост боятся, чтобы им пролетарской соли не подсыпали. Спасителя своего они откуда ждут? Из Франции или, может быть, прямо из Лондона? Антанта не откажет!

Родион Геннадьевич, смутившись, хотел что-то пояснить, но не успел. В дверь постучали.

– Это я, товарищи, – сообщил Василий Касимов, появляясь на пороге. – Фонды осмотрены, свет выключен, но, если нужно, я еще погуляю.

Его в два голоса заверили, что он нисколько не мешает, более того, самое время выпить чаю. Василий, пристукнув тростью о пол, подошел к столу:

– Прежде всего, значит, огромное спасибо, профессор. Понял я хорошо если пятую часть, зато нагляделся на год вперед, а то и на два. Вам бы выставку устроить, а еще лучше постоянную экспозицию. Могу с народом в Цветаевском музее потолковать на предмет безвозмездной шефской помощи.

Родиону Геннадьевичу вновь довелось разводить руками.

– Увы! Много находок до сих пор не описано, требуется огромная работа, а специалистов практически нет. Академии наук, равно как только что помянутая Антанта, помочь пока не имеют ни малейшей возможности.

– Это мы международный империализм ругали, – пояснила Ольга. – И попов всяких с шаманами.

Василий взглянул странно:

– А ты, товарищ Зотова, вижу, от генеральной линии ни на шаг не отходишь. Как раз сегодня об этом в «Правде». Не читала еще? Сам Вождь написал. «О добреньких попиках и глупеньких коммунистах».

Он пододвинул стул и присел поудобнее, пристроив трость между коленями.

– Плохо мы, товарищи, стараемся. Вождь прямо говорит: мало попов в расход выводим, мало!

– Так и сказано – «в расход»? – Голос интеллигента Достань Воробышка еле заметно дрогнул.

На лице Касимова проступила усмешка, не слишком приятная.

– Сказано: «самое решительное и беспощадное сражение». Если это выдача усиленных пайков, то уж извините за ошибку. Две цитаты также имеются из самого товарища Маркса – о том, что уничтожение христианства важнее даже самой пролетарской революции. А еще Луначарского наш Вождь припечатал: за богоискательство и за то, что колокола с иконами уничтожать не дает. Такая у нас, выходит, генеральная линия.

Ему не ответили, да и сам товарищ Касимов того явно не ждал. О чем спорить, если Вождь велит?

Глава Совнаркома был по-прежнему в Закавказье, но и о Столице не забывал, регулярно присылая письма для публикации в «Правде». Перекуривая на лестничной площадке, Ольга краем уха услыхала обрывок чужого разговора. Кто-то знающий пояснял, что далеко не все в Политбюро считают нужным такое печатать, но большинство не решается спорить с Вождем. «Вот вам и культ личности!» – заключил его собеседник.

Про «культ» в коридорах ЦК то и дело вспоминали, когда просто так, но порой и по делу.

– Был у меня хороший знакомый, товарищ Игнатишин, – вновь заговорил Василий. – Со странностями человек, но знающий. Он так говорил: церковь – вроде защитной системы в организме. Если эту систему уничтожить, организм либо погибнет, либо совсем другим станет. Выходит, не царская власть нам, коммунистам, помеха, не буржуазия, а сам народ. И когда комсомольцы на митингах про «нового человека» кричат, то не выдумка это, а чистая правда. Интересно только, каким человека нового задумали? То ли с жабрами, то ли с питанием от динамо-машины, то ли с винтиком в голове, чтобы с линией партии не спорил. Товарищ Игнатишин считал, что такое лишь чужак мог придумать – который не из нашего мира. А большевики лишь приказы его выполняют, кто от незнания, а кто из выгоды. Идеалист он был, Георгий Васильевич, Блаватскую читал, в Агартху с Шамбалой верил. Вот его за этот идеализм и упокоили навечно. Такая она, победа материализма в чистом виде.

5

Дождь шел уже третий день. Тяжелые тучи висели над Столицей, погружая город в зыбкий влажный сумрак. Лишь изредка проглядывало солнце, чтобы сразу же исчезнуть за серой пеленой. Жара никуда не исчезла, воздух струился паром, даже ночь не приносила прохлады. Маленький дворик Главной Крепости утонул в лужах. Авто, обычно стоящее под окнами, спрятали в гараж, и за окном осталось лишь серое скучное озерцо, покрытое неопрятными белыми пузырьками. С утра капало, но к полудню вновь полило в полную силу.

Разверзлись хляби…

Леонид, затушив папиросу в пустой консервной банке, последний раз взглянул в серое пространство за стеклом.

– Прочитали, товарищ Полунин?

– Сейчас, Леонид Семенович. Последняя страница осталась.

Одноногий комбатр пристроился в торце стола, весь уйдя в изучение машинописных листов. Товарищ Москвин невольно усмехнулся. Ага, интересно! Что значит целый месяц «стружку» перебирать!..

На комбатра Полунина руководитель Техгруппы имел особые виды. Парень был умен, точен, как трофейные швейцарские часы, а главное, прекрасно ладил с сослуживцами. Если Леониду придется уйти, группу должен возглавить не Василий Касимов, отчего-то полюбившийся настырному товарищу Лунину, а кто-то иной. Комбатр казался наилучшей кандидатурой, но товарищ Москвин не спешил, загружая сотрудника исключительно «стружкой». Тот терпел и работал. Такое рвение следовало поощрить.

– Прочитал! – рыжий артиллерист вскочил, ухватился за край стула. – Товарищ Москвин! Леонид Сергеевич! Это как раз по моей части. Разрешите приступить?

Документ касался нового противосамолетного орудия, которое военный наркомат отказывался брать на вооружение ввиду крайней дороговизны. Так рассудил загадочный и грозный КОСАТОРП и его начальник Трофимов, однако бумаги были отправлены не в архив, а прямиком в Техгруппу. Товарищ Троцкий мягко намекал на то, что положительный отзыв был бы совсем не лишним. Артиллерия, как это и прежде бывало, прогрызала дорогу политике.

– А справитесь? – улыбнулся руководитель Техгруппы.

Выслушав горячие уверения (рыжему явно надоело заниматься вечными двигателями), он сочувственно покачал головой:

– Рад бы вам поручить… А на кого «стружку» скинем? Кстати, как там эта новенькая, Ольга Зотова? Справляется?

* * *

Сегодняшняя «Правда» лежала на краю стола. Как только за комбатром закрылась дверь, Леонид, взяв пахнущей свежей типографской краской лист, положил перед собой. Предстояла встреча с товарищем Кимом, а значит, главную партийную газету следовало просмотреть. А вдруг секретарю ЦК захочется обсудить текущие новости?

Первая же страница удивила. Большие черные буквы вещали: «О грузинских нацменах и русских шовинистах». Вождь написал новое письмо. Товарищ Москвин, скользнув глазами по первому абзацу, где речь шла почему-то не о Грузии, а об Осетии, прикинул, отчего Предсовнаркома ударился в эпистолярный жанр, вместо того чтобы просто отдавать приказы. Или власть всесильного и почти что богоравного Вождя изрядно пошатнулась, или готовятся какие-то серьезные изменения, к которым должно приготовить паству. В любом случае, летнее спокойствие скоро кончится.

– Разрешите? – прозвучало с порога.

– Прошу, товарищ Зотова, – отозвался Леонид, откладывая газету. – Проходите, садитесь и курите.

Кавалерист-девица проследовала к столу, но садиться не спешила, равно как доставать папиросы. Вместо этого на зеленое сукно столешницы легла внушительного вида папка. Товарищ Москвин удивленно вздернул брови.

– Должок за мной, – хриплым голосом пояснила Ольга, не дожидаясь вопроса. – Подзадержалась слегка, но теперь готова доложить.

Леонид с некоторой опаской покосился на папку.

– Все-таки садитесь, товарищ Зотова. Я вас позвал, собственно, чтобы узнать, как вам работается… А почему – должок?

Девушка присела на стул, положила ладонь на желтый картон.

– Ничего работается. Хороший народ собрался, не хуже, чем у нас было. А должок потому, что отчет вовремя не сдала, поработать пришлось. Помните письмо по поводу Грааля?

Товарищ Москвин решил было, что ослышался, но быстро сообразил.

– Там, где резолюция, чтобы бред сразу к нам пересылать?

– Так точно. Читать они не умеют. Но и тот товарищ, что сигнализировал, тоже хорош. Вместо того чтобы сразу и по делу, начал про Грааль сказки рассказывать. А речь там о другом. Вам сейчас доложить или отчет оставить?

Леонид, достав из пачки папиросу, привычным движением смял мундштук гармошкой, пододвинул пепельницу.

– Уже напечатали? Давайте вначале взгляну.

Читал недолго. Папироса так и осталась лежать на столе рядом с зажигалкой. Рука легла на черную телефонную трубку:

– Товарища Кима, пожалуйста. Да, срочно!

* * *

– Итак, по мнению анонимного, но сознательного гражданина Граалей в мире сейчас имеется шесть единиц. Это он к тому пишет, чтобы мы казенные деньги зря не тратили и седьмой не искали. И так уже перебор.

– Шесть? – улыбнулся товарищ Ким, набивая трубку. – Давайте-ка память проверю. Венский Грааль – большое золотое блюдо; испанский, который в Валенсии, – каменная чаша; итальянский – чаша изумрудного стекла. И еще тот, что нашли пятнадцать лет назад в Антиохии Сирийской, – серебряный футляр с простой чашей без украшения внутри. Где он сейчас, сказать затрудняюсь.

Ольга взглянула на лежащий перед нею листок машинописи:

– Чаша из Антиохии сейчас в Париже, ее на аукцион хотят выставить. Вы, товарищ Ким, еще про два не сказали, которые из Англии. Если хотите, можете посмотреть, у меня вырезка из журнала имеется…

Одно из окон в кабинете секретаря ЦК было открыто настежь, но дым все равно стоял столбом. Курили все трое, сотрудники Техгруппы – папиросы, товарищ Ким же предпочитал трубку – роскошный английский «Bent». Пачка табака «Autumn Evening» лежала на столе рядом с перекидным календарем.

Гости сидели, хозяин кабинета стоял у окна.

– Это все к тому написано, – продолжила Зотова, – что какой-то товарищ с воображением ходит по инстанциям и народ смущает. Предлагает он поиски Грааля организовать, причем не где-нибудь, а в Крымреспублике, возле города Судака.

– Разумно! – товарищ Ким дернул шкиперской бородкой. – К пляжам поближе. Значит, нам советуют на провокации не поддаваться и денег на отдых в Судаке этому товарищу не отпускать? А, кстати, кто он, этот любитель пляжей?

– Фамилии в письме нет, – Зотова взяла следующий листок. – Видать, не хотел автор, чтобы доносчиком его посчитали. Не иначе, из интеллигентов, недаром подписаться побоялся. Однако намекает, причем достаточно ясно. Еще до революции этот неведомый дурил народ какой-то «лучистой энергией», а потом решил медиком стать и открыл новую болезнь – такую, что от одного названия помереть можно: «мерячение».

Леонид невольно хмыкнул, но хозяин кабинета отреагировал совсем иначе. Улыбка исчезла, взгляд ярко-голубых глаз посуровел.

– Продолжайте!

– Я с народом ученым поговорила, и все разом на одну личность указали. Василий…

– …Барченко!

Товарищ Ким, закусив трубку, прошелся вдоль окна.

– Барченко Василий Ксенофонтович… Упустили мы штукаря, не позаботились вовремя. Значит, сейчас он решил Грааль искать? Спасибо, что предупредили, товарищ Зотова!

– Это же не все! – удивилась бывший замкомэск. – Я про самое важное не доложила. В письме сказано, что Барченко умудрился уже получить деньги на одну экспедицию, но не в Крыму, а на севере, возле Мурманска, как раз год назад, в августе 1922-го. Я в Румянцевскую библиотеку сходила – мурманские газеты полистать. Была такая экспедиция, изучала жизнь лопарей, инородцев тамошних. Деньги на экспедицию выделило Губернское экономическое совещание. Я поинтересовалась в ВСНХ, но там со мной и разговаривать не захотели.

– Немудрено! – шкиперская бородка вновь дернулась. – Мурманское Губэско – вотчина Государственного Политического управления. Там сейчас строится несколько новых исправительно-трудовых лагерей… Итак, в прошлом году ГПУ организовало втайне от ЦК научную экспедицию под руководством Василия Барченко, а сейчас готовит новую, на этот раз в Крым. Очень интересно!..

Товарищ Ким неторопливо прогулялся по кабинету, попыхивая трубкой, затем резко повернулся.

– Наш общий знакомый Яков Блюмкин… – Леонид и Ольга, не сговариваясь, переглянулись. – …сейчас возглавил экспедицию где-то в Центральной Азии, скорее всего, за пределами СССР. Скоро каждый наркомат начнет проводить собственную внешнюю политику.

Товарищ Москвин закусил губу, чтобы не улыбнуться. Подумаешь, наркомат! Друг Яшка давно уже свою личную внешнеполитическую линию гнет, а остальные лишь подстраиваются. Хоть песню сочиняй: «Выпьем мы за Яшку, Яшку дорогого, свет еще не видел наглого такого!..»

– Кстати, товарищи, вам в бумагах не попадалось имя, точнее, кличка «Дарвалдай»? Может быть, случайно?

– «И колокольчик, дар Валдая…» – неожиданно чисто пропела товарищ Зотова. Леонид даже позавидовал.

– Никак нет, товарищ Ким, – доложил он, вставая. – В тех бумагах, что я читал, не встречалось. Но могли и пропустить, не обратить внимания. Мы тонем в письмах, штат сотрудников…

– Знаю, знаю! – Начальственная длань нетерпеливо дернулась. – Документы по созданию сектора уже готовы, скоро пропустим их через Секретариат… На всякий случай обратите внимание. Вдруг бдительный корреспондент попадется? Сей Дарвалдай – личный разведчик товарища Сталина. Хотел бы я знать, по ком он собирается звонить!..

Товарищ Ким отвернулся, положил трубку на стол, поглядел в залитое дождем окно:

И колокольчик, дар Валдая,

Звенит, качаясь под дугой…

Получилось ничуть не хуже, чем у кавалерист-девицы. Леонид беззвучно улыбнулся, благо начальство не видит. Расскажи кому, не поверят. Секретарь ЦК романсы в служебном кабинете поет, по подоконникам рассиживается…

Бывший чекист понял, что именно с таким человеком он и хотел всегда работать.

– Вы, товарищ Москвин, стойку «смирно» не отрабатывайте, садитесь, – товарищ Ким был уже рядом, на этот раз без трубки. – А вам, товарищ Зотова, большое спасибо за доклад. Можете возвращаться к работе…

– То есть! А Грааль?!

Девушка, вскочив, схватила со стола бумаги.

– Товарищ Ким, Барченко ошибается или нарочно в заблуждение вводит. Если правда, что Грааль переправили из Константинополя в Крым, в княжество Феодоро, чтобы туркам не достался, его там не стали бы прятать. Грааль следовало передать тому, кто должен возглавить Православный мир…

Зашелестела бумага.

– Вот. «…Ибо Чаша Христова подобна горящему светильнику, коий не должно держать под спудом, но возле места Царского, дабы освещал он путь огнем Божьим…». Феодоро тоже захватили турки, единственная уцелевшая православная держава – Русь!

Товарищ Ким поглядел с интересом, затем, подойдя к одному из шкафов, достал толстую книгу.

– Значит, Грааль передали сюда, в Столицу, – продолжала Зотова. – Здесь его тоже не прятали, просто не называли Чашу Христовой, чтобы внимание лишнее не привлекать. Очень надежный способ – оставить на самом видном месте, никто и не заподозрит. Если Грааль уцелел, сейчас он находится здесь, скорее всего в Патриаршей ризнице. Я поглядела каталоги, чтобы со временем определиться…

Тяжелая книга легла на стол. Товарищ Ким быстро перелистал страницы. На нужной обнаружилась большая цветная картинка.

– Потир Василия Темного, его дар Троицкому монастырю. Ориентировочно – 1450 год. Правильно?

На этот раз товарищ Москвин улыбался с особенным удовольствием. На гордячку Зотову было просто приятно смотреть.

– Об этом написал профессор Карташов еще двадцать лет назад. Пошутил, конечно. Но после находки чаши из Антиохии потир изучили со всей серьезностью. А вдруг это всего лишь футляр? Если хотите, товарищ Зотова, после работы сходим в ризницу, посмотрим вместе.

Ольга покачала головой, молча собрала бумаги, встала.

– Извините, зря время ваше потратила.

Ушла, едва простившись. Даже дверь прикрыла неплотно.

«Здорово вы ее, товарищ Ким!» – чуть было не брякнул Леонид, но прикусил язык. Товарищу Зотовой преподали наглядный урок. Наглядный – потому что не только для нее предназначенный.

– Письмо Вождя в «Правде» читали?

Вопрос был быстр, как удар ножа. Товарищ Москвин принялся лихорадочно припоминать газетную страницу. Значит, вопрос с Осетией и, кажется, с Абхазской республикой…

– Вождь предлагает пойти навстречу, как он пишет, «многажды оскорбленным в прошлом товарищам-нацменам». Но даже не это главное. Он считает, что русский народ должен искупить вину перед остальными народами России и всего мира. А поскольку после победы революции в Европе СССР превратится в отсталую социалистическую страну – по сравнению с той же Германией, – то для управления ею лучше всего привлечь иностранных специалистов. Русский человек – ленив и вороват, и его придется очень долго перевоспитывать.

– Немцам нас отдать? – поразился Леонид. – Чушь какая! То есть…

Товарищ Ким резко повернулся, оперся кулаками о стол:

– А вы все-таки прочитайте! Впрочем, после того как он зарубил проект создания единой РСФСР, удивляться, пожалуй, и нечему… Кстати, кто допустил вас к секретным документам? Тем, что вы читаете в Сенатском корпусе?

Леонид понял, что самое время завидовать Ольге Зотовой.

– Я думал…

Встал, глубоко вздохнул, пытаясь отогнать навалившийся, словно каменная плита, страх. Здесь не темный переулок на Тишинке, здесь помочь некому.

– Я… Я считал, что эти документы мне положено знать по долгу службы. Мы часто сталкиваемся с ТС, «странными технологиями»…

– Про Тускулу вам тоже положено знать? – мягко улыбнулся начальник.

Леонид усмехнулся в ответ. Никак, отгулял ты свое, Фартовый! Жаль, ушла Зотова, спели бы с ней на два голоса: «Ах тошным мне, доброму молодцу, тошнехонько, что грустным-то мне, доброму молодцу, грустнехонько…»

– Вы, товарищ Москвин, в курсе, кто такой Агасфер? Он еще называет себя Ивáновым. Ударение на втором слоге, по-офицерски.

Глава 5

Сигнал

1

Окно в коридоре было закрыто наглухо. Ольга, поглядев сквозь мутные стекла на залитый дождем двор, уткнулась горячим лбом в перекрестье крашеной рамы. Зажмурилась. Потир князя Василия Темного только этого и ждал: соткавшись из клубящегося мрака, блеснул цветными каменьями, демонстрируя узорный золотой бок. Мы, мол, вашего Грааля заморского ничем не хуже!

Или ты в армии не служила, товарищ заместитель командира эскадрона? Потому и эскадронным не стала. Два раза представление подавали, но в штабе полка и слушать не хотели. Как брякнул один субчик из недорастрелянных «спецов»: «Поберегла бы, девица, свою ретивость для семейной жизни!»

Когда передали, объясняться пошла, чуть не убила беспогонного – прямо при полковом комиссаре. «Спец» извинился, но мнения отнюдь не изменил.

Зотова открыла глаза, прогоняя глумливый блеск золотой обманки, и рассудила: так ей и надо. Однако и каяться не спешила. Щелкнуло начальство по носу, зато, что задумано, то и сделано, совесть чиста. Разве что следовало и вправду выправить пропуск и зайти в Патриаршую ризницу. А вдруг этот Грааль, будь он трижды неладен, на полочке рядом с княжьим потиром стоит, никем не узнанный, без таблички и надписи? Товарищ Соломатин, в существование Чаши Христовой не веривший, тем не менее такой вариант вполне допускал.

Пора была возвращаться к «стружке». Утром она получила целых четыре папки, успев просмотреть всего одну.

* * *

Комната Техгруппы встретила ее привычным стуком «ремингтона» из открытой внутренней двери. Товарищ Петрова на посту! Столы же пустовали, кроме крайнего справа, за которым сидела Сима Дерябина, маленькая, черноволосая, в старом перешитом платье, тоже черном. Работала – острый нос целился прямо в бумаги, словно желая к столу их пришпилить.

Сибирская подпольщица тоже на боевом посту.

Перед тем как они с Симой познакомились, Вася Касимов предупредил, чтобы Ольга не удивлялась и лишнего не спрашивала. Все равно не ответят.

В конце марта 1919-го в занятом колчаковцами Томске состоялась Всесибирская партийная конференция. Часть делегатов арестовали еще в дороге, поэтому приходилось соблюдать тройную осторожность. Член Сибирского областного комитета РКП(б) товарищ Дерябина отвечала за безопасность. Никто из участников не знал, где находится место проведения заседаний, поскольку попадал туда через две, а то и три нелегальных квартиры. Для верности решили никого не выпускать до самого конца работы – в том же помещении и спали, и обедали. Провала удалось избежать.

Предосторожности были не лишними – делегат от Челябинска оказался агентом контрразведки. Он и указал сыщикам на Симу. За ней установили слежку и вскоре арестовали – уже в Екатеринбурге, куда она приехала, надеясь перейти фронт.

Когда через несколько месяцев город заняли красные, Симу нашли в тюремной больнице. Она была жива, но могла лишь улыбаться, и то левой половиной лица. Правая часть тела оказалась полностью парализована, исчезла речь, плечи и спину покрывали глубокие, плохо зажившие шрамы.

Орден Боевого Красного Знамени РСФСР товарищу Дерябиной вручали в госпитале.

Паралич постепенно прошел, но правая часть лица оставалась недвижной, не восстановилась и речь. Приходилось писать самые нужные фразы на обрывках бумаги. Сима, оформив инвалидность, выпросила у знакомого трофейный револьвер и принялась приводить его в порядок. Стреляться из нечищенного оружия орденоносец Дерябина не считала возможным.

Друзья подоспели вовремя. Отняли револьвер, сумели успокоить. Симу устроили на тихую службу, где требовалось лишь подшивать бумаги. Девушка терпела, честно возилась с документами, но вскоре вновь начала подумывать о трофейном «стволе». К счастью, пришла телеграмма из Столицы. Руководитель Сибирского бюро товарищ Смирнов лично рекомендовал Симу для работы в аппарате Центрального Комитета.

В Техгруппе бывшей подпольщице поручали самые сложные дела. Два раза выписывали премию, а за один случай девушку благодарил лично товарищ Троцкий.

* * *

Ольга присела за свой стол, поворошила бумаги. Заниматься «стружкой» совершенно не хотелось. Товарищ Зотова воззвала к собственной сознательности, протянула руку к ближайшей папке…

Ай!

Маленький, сложенный из бумаги «голубок» клюнул точно в запястье. На миг почудилось, будто она снова в гимназии. Классная дама на миг отвернулась…

Кто у нас тут такой меткий?

Орденоносец Дерябина подмигнула левым глазом и приложила палец к губам. Ольга встала, оглянулась для верности. А нет ли в комнате белогвардейского шпиона? Не обнаружив такового, подошла.

– Случилось что, товарищ?

В руках у бывшей подпольщицы – небольшой конверт. По желтой бумаге – неровные карандашные буквы. «Техническая группа. Товарищу Зотовой О. В.». Ни входящих, ни исходящих, ни номера.

Ольга взглянула недоуменно. Сима, улыбнувшись, кивнула на одну из папок. Открыла, ткнула в середину пальцем. Никак внутрь вложили? Давненько такого не бывало!

Между тем Дерябина взяла карандаш, пододвинула маленький лоскуток бумаги…

«Если надо, обращайся!»

Ольга, поблагодарив безмолвным кивком, отошла на шаг, взвесила конверт на ладони. Не иначе кто-то по старой памяти решил про «культ личности» написать.

Ошиблась. Письмо оказалась коротким, всего три строчки.

«Верстовский и Нащокин, Андреевский храм.

Подруга моряка, вернувшегося из страны, где перевал несет беду, и тот, кому правая часть мира темна.

Вместе пришли, уехали вместе».

* * *

Ольга, спрятав послание, добралась до ближайшего стула, но садиться не спешила. Правая часть мира была темна, левая тоже. Почему-то подумалось о карте острова Сокровищ, а заодно о Пляшущих человечках англичанина Конан Дойля. Если это розыгрыш, то дурацкий. Верстовский – композитор, «Аскольдову могилу» написал, Нащокин – Пушкина друг…

Легкое прикосновение к плечу. Сима, незаметно оказавшаяся рядом, глядела вопросительно.

– Шутки шутят, – прохрипела кавалерист-девица, игнорируя всякую конспирацию. – Высокое дерево, понимаешь, на плече Подзорной Трубы, слитки серебра в яме, йо-хо-хо и бутылка рома.

Достав листок, вновь взглянула на три короткие строчки. Чушь! Пожала плечами, отдала письмо подпольщице.

– Может, тебе интересно будет?

Для себя уже решила – разыграли. Скучно товарищам глупые письма читать, сами решили за дело взяться. А может, ее подбодрить задумали, романтики в служебный быт добавить?

Сима уже сидела за столом. Бумаги отодвинула в сторону, письмо прямо перед собой уложила. В руке – карандаш, бледные губы сжаты. Интересно, что она там увидеть могла?

Удивлялась Ольга недолго. Резкий жест рукой, нетерпеливый взгляд. Остроносая что-то учуяла.

Товарищ Зотова, послушавшись, вернулась обратно к столу. Что с письмом? Первая строчка карандашом обведена. Неровный тонкий овал… Грифель завис над бумагой, подчеркнул слово «Андреевский».

– И что с того? – не поняла замкомэск.

Карандаш, явно возмутившись, дернулся, нарисовал два креста с перекладиной – и возле Верстовского, и возле Нащокина. Померли, значит. Затем скользнул под овал, впился в бумагу:

«Ваганьково! Кладбище!»

Ольга лишь рот раскрыть сподобилась. Вот оно, значит, что! Сама она родом не из Столицы, на Ваганьковом бывать не приходилось, какой там храм (сейчас уже закрыли, поди!), знать не могла. Но и Сима не местная, из Сибири приехала.

Ну, молодец!

Карандаш между тем обрушился на вторую строчку. «Моряк», «страны», «перевал». «Перевал» – подчеркнуто дважды.

– Не понимаю, – честно призналась Ольга. – Плохой перевал, беду несет.

Карандаш вновь впился в бумагу. На этот раз буквы оказались иностранными: «We took our chanst among the Khyber 'ills»! Зотова еле успела сообразить, что это не французский, а карандаш успел подсказать: «Хайберский перевал! Киплинг! Афганистан!»[15]

Совсем непонятно! Киплинг – как известно, бард империализма, во время Гражданской призывал поливать Россию бензином, чтоб горела ярче[16]. Но удивляться было некогда. Допустим, Афганистан. Оттуда приехал моряк, видать, искал там море, да найти не сподобился.

Моряк?! У Зотовой перехватило дыхание.

– Наш полпред! Товарищ Раскольников, бывший мичман флота… Его подруга… Нет, жена – в посольство мамзелей не таскают.

Сима быстро кивнула, а неутомимый карандаш уже успел нацарапать нужную фамилию, вслед за ней – имя с отчеством.

– Лариса Михайловна, значит, – негромко проговорила Ольга. – Слыхала о ней, боевая, говорят, дамочка.

Что получилось? Среди могил Ваганьковского кладбища прогуливались Лариса Михайловна, бывшая супруга товарища Раскольникова, и тот, кому…

Узкая ладонь подпольщицы легла на лицо, закрывая правый глаз, но Ольга уже знала ответ.

– …Кому правая часть мира темна.

Виктор Вырыпаев.

* * *

Страх прошел, сменившись полной ясностью. Выбор прост: Черная Тень далеко, секретарь ЦК Ким – рядом. Ложь не простят.

Леонид помолчал немного, собираясь с мыслями, посмотрел начальнику прямо в глаза.

– Товарищ Ким! Агасфером называл себя человек, присутствовавший на моем расстреле. Если точно, двое нас там было, профессор Артоболевский и я…

Рассказывал недолго, в пять минут уложившись. Промолчал лишь о Блюмочке, которому к стенке стать еще предстояло. Незачем Яшку впутывать.

– Тускулу, значит, вам обещали?

Товарищ Ким, достав из нагрудного кармана трубку, закусил зубами мундштук, поглядел без улыбки.

– Зотова – честный и умный человек, прекрасный работник. Но я ей не доверяю и доверять не буду. Однажды она солгала, пусть даже из лучших побуждений. С ней вместе работал один молодой парень, бывший командир батальона. Признаться, я имел на него очень большие виды. Велел проверить биографию, просто так, для порядка. Он тоже лгал, скрыл свою службу у Махно. Это не мелочи, товарищ Москвин. «Верный в малом и во многом верен, а неверный в малом неверен и во многом». Надеюсь, вы еще помните Писание? «А негодного раба выбросьте во тьму внешнюю, там будет плач и скрежет зубов».

Секретарь Центрального Комитета большевистской партии цитировал Библию. Леонид прикинул, что это, пожалуй, еще невероятнее, чем Тускула.

– В Писании не силен, – спокойно ответил он. – Я чекист, товарищ Ким, что такое служебная тайна, знаю. А еще знаю, что лишние вопросы задавать нельзя. Если мне доверяют секрет, значит, так нужно Центральному Комитету. Докладывать по этому поводу лично вам не считал возможным, потому что давал подписку. Там сказано – «никому не разглашать», значит, ни сослуживцам, ни девице знакомой, ни товарищу Троцкому…

– Ни товарищу Киму.

Голубые глаза блеснули. Кажется, начальство не в обиде.

– А что же вы мне Агасфера сдали? Потому что он подписки не потребовал?

Леониду представилась Черная Тень – прямо здесь, в углу кабинета. Впервые он не почувствовал страха. При свете дня таинственный товарищ Иванов смотрелся совершенно неубедительно.

– Агасфер меня вербовал, товарищ Ким, кстати, не слишком умело. Феликс Эдмундович нас учил: «Tani ryby – zupa paskudny, towarzyszy. – Учитесь работать красиво». Давить на человека, когда на него винтовки направлены, – для такого немного ума требуется. Я ему ничего не обещал, сказал, что подумаю. Считайте, что уже подумал. Конечно, на Тускулу попасть хочется, даже очень. Зацепило меня… Но я почитал документы, а в них сказано, что связь с Тускулой поддерживают не наши товарищи, а белогвардейцы-эмигранты, значит, Иванов либо мне лгал, либо он сам – враг. Тогда с ним и говорить не о чем.

Товарищ Ким взглянул странно, но ничего не сказал. Леонид между тем прикидывал, стоит ли продолжать. Пожалуй, да. Верный в малом и во многом верен.

– И еще… Агасфер сказал, что работает в Совнаркоме. Я выяснял, нет в Совете Народных Комиссаров человека с такой партийной кличкой. И в Центральном комитете нет. Значит, это секретный псевдоним, а тут уж, извините, заговором пахнет. Нет, не хочу!..

Начальник, кивнув, медленно прошелся вдоль стола.

– Заговор, значит… С суждением вы поторопились, но проблему видите верно. Садитесь, Леонид!..

Впервые товарищ Ким назвал его по имени. Бывший старший уполномоченный осторожно присел на край стула. Если начальство не вызвало конвой, а вроде как по душам говорить собирается, что из этого следует?

«Вербовка, понятно!» – пожал плечами чекист Пантёлкин, само собой, мысленно.

– Прежде всего о том, что вам рассказал Агасфер. Вы поняли его так, что кому-то в руководстве страны открылась дорога в Будущее. Скажу сразу – нет. Нашего Будущего мы не знаем и знать не можем, его еще не существует. Зато есть нечто иное. Наш мир – не един, миров очень много, и в каждом – своя История, похожая на нашу, но все-таки немного другая. Такое, конечно, понять нелегко… Вообразите, что мы верим, будто Земля плоская, а звезды – огоньки на небесной тверди. И вдруг узнаем о планетах, звездных системах, о том, что Солнце – всего лишь небольшая звезда на краю галактики. Сразу ли поверим? Поэтому не пытайтесь представить, примите пока как данность. Вы можете спросить, почему такое открытие прячут, не кричат о нем на каждом углу? Гипотеза о множественности миров известна давно, а несколько лет назад в специальных научных журналах появились статьи, где приводятся достаточно убедительные доказательства. Но это пока заинтересовало немногих, Америку мало открыть, надо еще растрезвонить о ней по всем городам и весям. Но с этим ученые не спешат, слишком серьезный вопрос.

Леонид и сам не заметил, как встал. Удивился лишь, когда увидел перед собой залитое дождем оконное стекло. Нет, так в шпионы не вербуют! Чего хочет от него начальник? Чтобы принял как данность?

– Товарищ Ким, если верить Агасферу, мы не просто знаем об иных мирах, но можем с ними связаться. А вот это, по-моему, уже тайна. Думаю, «странные технологии» – как раз оттуда.

– Да, это тайна. Часть ТС действительно, как вы говорите, оттуда, но не это главное. Взгляните сюда!..

Товарищ Ким стоял возле шкафа. В руке – том в бордовой палитурке. Леонид не без опаски подошел, протянул руку. Книга оказалась неожиданно легкой, и бывший чекист, вспомнив типографскую молодость, решил, что бумага наверняка лучшего сорта, тонкая и белая.

– В одном из миров История ушла вперед, ненамного, на несколько десятилетий.

– «История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. Под редакцией комиссии ЦК ВКП(б)», – прочитал товарищ Москвин, не слишком удивившись. – Этой весной в ЦК кто-то распространял документы о «культе личности» и будущих репрессиях. Отсюда взято, товарищ Ким?

Начальник кивнул:

– В том числе и отсюда. В этом варианте Истории партию и страну возглавил Иосиф Виссарионович Сталин. Рассказывать не буду, потом прочтете сами.

Книга вновь исчезла в шкафу.

– Присядем…

На этот раз оба закурили. После первой затяжки Леонид окончательно поверил, что арест откладывается. Оставалось узнать, что от него хотят.

– Вы наверняка слыхали о Третьем – Цветочном – отделе, – негромко заговорил товарищ Ким. – Как и о том, что именно я его возглавляю. Не верю, чтобы Блюмкин вам не рассказал.

– Было, – согласился Леонид, не вдаваясь в подробности.

– Тогда вы должны понимать, что секреты Центрального Комитета – как раз по моей части. Кто такой Агасфер, я знаю. Об этой личности давно ходят легенды, порой весьма забавные. Считают, например, что это некий демон из иного мира, способный вселяться в людей и диктовать свою волю. Скажем, лет тридцать назад он завладел телом Вождя и с тех пор успешно руководит большевистской партией. Вождь заболел, и он начал готовить себе новую оболочку, чтобы снова стать самым главным.

– В Сталина вселился? – Леонид кивнул в сторону книжного шкафа. Идея и вправду показалась ему весьма забавной.

Товарищ Ким, усмехнувшись в ответ, тоже поглядел на шкаф.

– Бедный Коба!.. Тот, кто это придумал, плохо знает Иосифа Джугашвили. Он и без всяких демонов способен наломать дров, панымаишь. А истина проста. Агасфер – коллективный псевдоним, им могут пользоваться несколько высших руководителей партии и страны. В первую очередь, конечно, Вождь, но и кроме него еще как минимум трое. Псевдоним используется в документах высшей секретности. Представьте, что вражеский агент сумел получить на руки протокол заседания Политбюро. Там идет речь о некой тайной операции, за которую отвечает не Вождь, не Троцкий и не Каменев, а товарищ Агасфер. Кто это такой, знают только те, кто непосредственно решал вопрос. Врагу остается лишь теряться в догадках. Спросите, кто вас вербовал? Не знаю, но попытаюсь выяснить. Едва ли с вами разговаривал лично Троцкий или, допустим, Зиновьев.

Бывший старший оперуполномоченный согласно кивнул:

– Не того полета я птица. Поручили сотруднику, разрешили Агасфером назваться, чтобы туману напустить. И чтобы намекнуть: мол, с самого верха интересуются.

Говорил, а сам в сторону смотрел, не в глаза. Не слишком в такое верилось. Секретный псевдоним – не галоши, чтобы его в пользование давать. И сам Агасфер, он же товарищ Иванов, никак не походил на обычного агента.

Товарищ Ким, однако, спорить не стал, то ли был согласен, то ли спешил закруглить вопрос.

– Сделаем так, Леонид. Не хочу быть голословным. С завтрашнего дня приходите в Сенатский корпус, в известную вам комнату. Я распоряжусь, чтобы вам предоставили все необходимые материалы. Почитаете, а потом поговорим.

Крепкое рукопожатие, улыбка, острый, внимательный взгляд. Товарищ Ким отпускал его – живого.

Оказавшись в коридоре, товарищ Москвин аккуратно закрыл дверь, сделал два шага по коридору. Остановился, запрокинул голову.

И беззвучно захохотал.

2

Телеграмму пришлось порвать, хоть и жалко было. На этот раз весточку прислал не Дмитрий Ильич, а сама шкодливая Наташка. Ольга даже удивилась. Знакомы хорошо если неделю, а ведь помнит! В коротких строчках все казалось понятным: жива, здорова, погода отличная. И только последняя фраза смутила: «Нас теперь тут много». «Нас» – кого? Детишек, отдыхающих в крымском санатории, – или тех, кто прежде жил в «Сеньгаозере»? Если так, то откуда они в Крыму?

Спросить было некого, и Зотова решила не томить душу, понадеявшись на доктора Ульянова. Не тот он человек, чтобы ребенка в обиду дать!

Выйдя из здания Главного телеграфа, девушка направилась вверх по Тверской. С работы она ушла пораньше, выписав местную командировку, и теперь решила использовать время с толком. Одно из писем, пришедших в Техгруппу, было написано репортером «Известий» М. А. Огневым, защищавшим изобретателя с подозрительной фамилией Унгер от происков целой стаи бюрократов. Репортер заявлял о готовности немедленно явиться в ЦК для личного доклада в любое время дня и ночи, но бывший замкомэск решила зайти в редакцию сама. Созвониться удалось быстро, и теперь Ольга пробиралась сквозь густую толпу, прикидывая, что еще можно узнать в штабе главной советской газеты, кроме драматической истории трактора «Запорожец».

Встретились прямо в редакции, в небольшом, отгороженном фанерой закутке. Репортер, носивший столь боевую фамилию, сразу же предложил называть его просто Мишей. На Михаила и тем более Михаила Аркадьевича он и вправду не походил. И ростом не вышел, и статью, зато оказался решителен и горяч, словно паяльная лампа. Перед Зотовой немедля воздвиглась целая пирамида документов, увенчанная небольшой деревянной моделью нового трактора – чуда советской технической мысли. Чудо потребляло сырую нефть с прожорливостью дредноута, двигаясь с крейсерской скоростью в два километра в час, причем исключительно по прямой. Поворот и остановка не предусматривались, равно как и ремонт. Все эти мелочи Миша предлагал смело игнорировать, ибо главное заключалось не в них, и даже не в самом «Запорожце», а в трудовом энтузиазме трудящихся масс.

Сей вывод был подкреплен наглядной демонстрацией модели. Деревянный трактор, зигзагом пробежав по комнате, уткнулся в ножку стула и с достоинством перевернулся.

Ольга вспомнила техническое заключение наркомата, но решила не заострять, тем более Миша перешел к следующей песне своей Илиады – описанию героической борьбы с ордами озверевших чиновников за спасение первого советского сыронефтяного трактора. Бывший замкомэск поняла: самое время применить военную хитрость. Походя обмолвившись, что читала «Известия» еще на фронте, она поинтересовалась, давно ли работает в газете сам Миша и как здесь вообще идут дела. Этого оказалось вполне достаточно – о любимой газете товарищ Огнев был готов рассказывать часами. Ольга, выслушав первый пенный вал редакционных новостей, вспомнила, как в уже далеком 1918-м читала очерки о борьбе за Казань, написанные очень талантливой женщиной. Кажется, ее звали Лариса Михайловна…

Теперь можно было смело звать стенографиста. Про знаменитую Ларису Михайловну, прозванную Красной Валькирией, Миша был готов рассказывать еще охотнее, чем про родную газету. Еще бы! Именно в «Известиях» печатались ее знаменитые «Письма с фронта», сюда она заезжала в перерыве между боями, выступала, читала стихи. Последний раз Красная Валькирия навестила «Известия» совсем недавно, после возвращения из далекого Афганистана.

Трактор был забыт. Миша, оседлав телефон, прозвонил по нескольким адресам и радостно доложил, что им необыкновенно повезло. Лариса Михайловна собирается в Германию, но перед отъездом намерена встретиться с читателями. Редакция «Красной нови», в шесть вечера, послезавтра.

Можно было прощаться, но Ольга, пожалев ни в чем не повинный «Запорожец», лично подняла модель и установила ее посреди стола. Трактор ей понравился. Вперед, не сворачивая и без остановок, – такое дорогого стоит. И ничего ему не сделается, железному.

Людям труднее…

3

После партсобрания пришлось задержаться. Товарищ Москвин не любил оставлять на столе не разобранные бумаги, а накопилось их за последнее время немало. Сам виноват – уже второй день в Сенатском корпусе пропадает, а письма из канцелярии продолжают прибывать. Конечно, можно было скинуть работу на Полунина, но рыжий артиллерист, высшими соображениями пока не отягощенный, распределит «стружку» и важные дела по справедливости, а не так, как следует. Леонид, достав из кармана недавно купленные часы-луковицу, прикинул расклад и решительно направился в кабинет. Компанию ему составил Василий Касимов, желавший проверить, отчего заедает замок сейфа «Сен-Галле» в комнате Техгруппы.

Товарищ Москвин управился первый, но не спешил уходить. Свободного времени оставалось еще навалом, и он решил, проявив солидарность, подождать старательного заместителя. В последнее время они общались редко, и бывший чекист был не прочь перемолвиться словцом-другим, пусть даже о совершенных пустяках. Порой не так важно, что именно человек говорит, главное – как.

Из Главной Крепости вышли вместе, но беседа не клеилась. Василий, постукивая тростью по булыжнику, думал о чем-то своем, а товарищ Москвин без особого успеха прикидывал, как бы разговорить парня. Спросить о серьезном? Не тот Касимов человек, чтобы сразу на откровенность пойти. Ответит односложно – и нырнет улиткой в раковину.

Выход нашелся быстро и совершенно неожиданно. Касимов, внезапно остановившись, покрутил головой и решительно заявил, что намерен выпить водки, не пьянства ради, а для поднятия настроения. Предваряя неизбежный вопрос, откуда в Столице водке быть, небрежно заметил, что голь на выдумки хитра. Пока заместитель Предсовнаркома товарищ Рыков решает вопрос о торговле высокоградусной, знающие люди его для себя уже разъяснили.

Товарищ Москвин поглядел на заместителя с немалым уважением. «Сухой закон», введенный еще Николаем Кровавым, продолжал действовать. Не так давно разрешили продажу легких вин и пива, но чтобы водка?!

Искомое обнаружилось совсем рядом, в закусочной при недавно открытом ресторане «Метрополь». Контрабандную водку, польскую и немецкую, разливали из нарзанных бутылок. Леонид подивился такой простоте, но Касимов пояснил, что рядом находится Лубянка, а тамошние товарищи имеют свой интерес. Не всем охота дамскими винами причащаться.

Первая пошла колом. Товарищ Москвин то и дело оглядывался, опасаясь встретить бывших сослуживцев, но быстро успокоился. Знакомых лиц не заметил, а те, что имелись, были заняты полезным делом.

Вторая пролетела соколом. Самое время затевать разговор, но Леонид вдруг понял, что о ерунде трепаться нет охоты, а о серьезном… Мало ли кто сидит за соседним столиком?

– А я вот прикинул, – первым нарушил молчание Касимов. – Скоро люди в закрытой комнате откровенничать не станут, остерегутся. Как говорили давеча, каждый коммунист обязан быть чекистом. Стало быть, один разговор – два доноса.

Кажется, он подумал о том же. Леонид вспомнил, что в первые годы сотрудники ВЧК и сами любили откровенничать, нисколько не опасаясь последствий, но уже к концу войны все стало быстро меняться.

– Троцкистско-бухаринские изверги, выполняя волю своих хозяев – иностранных буржуазных разведок, ставили своей целью разрушение партии и советского государства, – негромко проговорил он, – подрыв обороны страны, облегчение иностранной военной интервенции…

– Помню! – хмыкнул Василий. – До сих пор бумажки по рукам ходят. Говорят, в Орграспредотделе вся книжка целиком имеется – «Краткий курс». Подкузьмили тогда известного товарища с его «культом». А сейчас многие жалеть начинают.

Фамилия вслух произнесена не была, что бывший чекист полностью одобрил. Вдруг в распивочную зашел кто-то особо ушастый?

– В Орграспреде у этого «культа» полно сторонников, он их туда и насажал, пока при власти был. Чую, скоро дадут кому-то новый веник… Самый центровой отдел, важнее не бывает.

Об этом сегодня не раз вспоминали на собрании – и неспроста. Именно сотрудники «центрового» нарушили чинное благолепие очередного партийного сборища. Повестка не предвещала сюрпризов. Специально приглашенный ради этого случая товарищ Радек сделал доклад о положении в Коминтерне и перспективах Мировой революции. Таковая ожидалась в ближайшие месяцы, причем сам докладчик был намерен в скором времени отбыть прямо в центр намечающихся событий, город Берлин. Товарища Радека переполнял задорный оптимизм, даже синеватые стеклышки его очков сверкали как-то особенно воинственно. Три года назад Красную Армию позвали «На Варшаву! На Берлин!». Тогда не вышло, но теперь ей навстречу выступит Красная Армия Социалистической Германии!

После такого полагалось, дружно спев «Интернационал», столь же дружно поклясться умереть в борьбе «за это». Получилось, однако, совсем иначе. Первый же выступающий, воздав хвалу германским братьям по классу, усомнился в нашей готовности вовремя прийти им на помощь. Панская Польша, не пожелавшая в 1920-м стать «мостом» для РККА, за эти годы отнюдь не ослабла, но главная загвоздка даже не в «панах». Из-за мудрости отдельных товарищей в СССР того и гляди начнется собственная война, скажем, между Грузией и Абхазией. И что тогда с Мировой революцией будет? А если еще вспомнить призывы к расстрелу священников, то и за Российскую Федерацию поручиться нельзя. Не пришлось бы вместо Берлина вновь усмирять Тамбов!

Зал ахнул. Председательствующий, вместо того чтобы объявить следующего оратора, принялся шушукаться с президиумом. Над рядами стоял густой шум, кое-где пытались аплодировать и даже кричать «браво». Тогда-то Леонид и заметил, что самые шумливые и решительные – это прежде всего сотрудники всесильного Орграспреда, а значит, каша заваривается очень серьезная. Наконец на трибуну вышел сам товарищ Каменев. Мягко попеняв предыдущему оратору за несдержанность и пессимизм, он заверил, что Центральный Комитет не допустит ни нового Тамбова, ни грузино-абхазской войны. Намеки же на последние письма Предсовнаркома он отвергает с порога. Разве не благодаря мудрости Вождя в стране наконец-то наступил покой? Не он ли предложил и сумел провести в жизнь НЭП – столь необходимый стране второй «Брестский мир», на этот раз с крестьянством?

Лев Борисович явно ждал аплодисментов. Они последовали, но уж больно жидкие. Из задних рядов прокричали нечто малоприятное о «культе личности». Помянули и первый «Брест», отдавший Украину немцам, а Грузию туркам. Прения пришлось срочно свернуть. Резолюцию так и не приняли, ограничившись благодарностью в адрес докладчика. Под самый занавес встал один из сотрудников Орграспреда – высокий парень с орденом на красной бархотке, предложив всем желающим приходить к ним в отдел для продолжения дискуссии.

Стало ясно, что летнему затишью пришел конец. Не успокаивало даже то, что никто из Техгруппы к смутьянам открыто не присоединился. Молчание – не всегда знак согласия.

* * *

– Мне, Леонид Семеныч, семнадцатый год на ум пришел, – Касимов поднял рюмку повыше, поглядел с прищуром. – Тогда водку в чайниках подавали. Помнишь?

Василий именовал начальника исключительно с «ичем», несмотря на все просьбы и даже протесты. Убедившись, что упрямого парня не переспорить, товарищ Москвин и сам стал обращаться к нему по отчеству.

Леонид тоже взялся за рюмку, поглядел по сторонам.

– Мне, Сергеич, тогда и шестнадцати не стукнуло. Непьющий был, даже не нюхал еще. Давай по последней и пойдем. Не слишком тут уютно.

Его спутник, однако, не спешил.

– Я еще чего тот год вспомнил? Свергал тогда народ Николашку Кровавого. А как свергал, не забыл? Ты же тогда жил в Питере.

Это Леонид помнил во всех подробностях.

– Просто свергали. Сначала в полицейском участке побили стекла, потом городового ловили. Осмелели – и стали у офицеров погоды срывать. А кто оружие добыл, отправился с обысками в те квартиры, что побогаче.

Оглянувшись на всякий случай, прибавил шепотом:

– Я бы сейчас, Сергеич, это хулиганье через одного бы пострелял, а прочих на Соловки отправил, чтоб дурь выморозить. А тогда хоть и глупый был, но все равно уже осенью на патрулирование попросился, чтобы на улицах спокойнее стало.

Касимов кивнул одобрительно.

– Я тебя, Леонид Семеныч, с первого дня, как познакомились, за самого сознательного почитаю. Но вот вопрос. Тогда в феврале что генералы, что министры труса спраздновали. А почему сам Николашка в Питер не приехал с полком гвардейским да не устроил разбор по всем правилам с занесением на надгробие? Только не говори, что дурак был: когда вода к горлу подступит, всякий поумнеет.

Таких подробностей товарищ Москвин не знал и лишь развел руками.

– Тогда и вправду, пора. Допиваем и уходим, – совершенно нелогично заключил Василий.

На улице уже стемнело. Леонид, достав часы-луковицу, щелкнул крышкой и вперед поглядел, где сквозь сумраки летели чугунные кони Большого театра.

– Мне туда, Сергеич, к фонтану. Если хочешь, проводи.

Касимов, невозмутимо кивнув, ударил тростью о парапет.

– Отчего ж не проводить? А не приехал Николашка в Питер потому, что железную дорогу напрочь перекрыли. Писали тогда в газетах, что пролетариат постарался, но скоро и правда выплыла. В железнодорожном министерстве нужные люди сидели, они и отдали приказ. Не просто поезд царский задержали, а загнали на станцию Дно. Там Николашку и прищучили.

– Толково сработано, – оценил бывший старший оперуполномоченный. – А ты это к чему-то вспомнил или просто так?

Касимов ответил не сразу, подождал, пока дорогу перейдут. Остановился, вновь тростью пристукнул.

– Ну вот тебе и фонтан, Леонид Семеныч. Сказал я это к тому, что от Могилева, где Ставка царская была, до Питера куда ближе, чем от Тифлиса до Столицы. Это я не к тому, что враги народа Предсовнаркома в Грузии заперли. Умный человек старый прием повторять не станет, новый выдумает, еще позаковыристей. Ты сам видел, как Вождь в путь-дорогу собирался и в поезд садился?

Бывший чексит, еще более удивишись, покачал головой.

– Ну, счастливо на фонтан поглядеть!

Руку пожал – и был таков. Леонид даже рот закрыть не сподобился. Это же на что товарищ Касимов намекает? Вождь уже больше месяца и вправду в Тифлисе, письма оттуда пишет. Это если, конечно, газетам верить…

* * *

– А не угостите девушку папиросой?

Мурка незаметно подошла сзади, взяла под локоть.

– Стою у фонтана, скучаю, принца своего жду, воздыхателей спроваживаю. А ты, Леонид Семенович, никак без меня гулять начал?

Товарищ Москвин вынул из кармана пачку «Марса», раскрыл, протянул не глядя.

– Парня, что со мной был, хорошо рассмотрела?

– Не беспокойся, срисовала, как живого, – девушка щелкнула зажигалкой. – Что сделать с ним надо? Полюбить да обласкать – или сразу ножичком в печень?

Леонид достал папиросу, привычно смял мундштук гармошкой.

– «Кукушка лесовая нам годы говорит, а пуля роковая нам годы коротит…» Еще не знаю, гражданка Климова. И очень плохо, что не знаю.

4

В годы давние, довоенные, гимназистка Оленька Зотова учила древнегреческий. Тяжелый язык, вязкий, словно клейстер, да еще и мертвый. Кому он вообще нужен, если на физику и математику времени не хватает? Отец объяснил: в сложности и дело. Сможешь выучить, прогрызешь зубами, значит, любую иную мудрость станешь семечкам щелкать. Так что не сдавайся, Ольга Вячеславовна, грызи!

Делать нечего, грызла, первой в классе была.

В учебнике Соболевского, где вся мудрость древнегреческая собрана, встречались маленькие, на два абзаца рассказики, само собой, про Грецию. Некоторые она до сих пор вспоминала. Вот, скажем, зачем спартанские воины перед боем обязательно марафет наводили, прически делали?

Ольга, взяв со стола зеркало, погляделась без всякого удовольствия. А затем, товарищ заместитель командира эскадрона, что красивые еще краше становились, а остальным полагалось супостатов пугать. Вопросы есть?

У отражения вопросов не имелось, одна лишь готовность устрашить врага. А у нее же самой таковые были. Самый простой: чего надеть? Не в том даже дело, что в «Красной нови» соберутся писатели с поэтами и прочая интеллигентская публика. Ее туда и без бриллиантов пустят, но лишнего внимания привлекать все-таки не стоит. На службе синей гимнастеркой никого не удивишь, и галифе многие носят. А вот среди чистой публики в костюмчиках и платьицах ее наряд сразу вызовет лишние взгляды. Хорошо еще, в запасе юбка с блузкой имеются. Простенькие, на колене сшитые, но хоть казармой не отдают. И сумочка – пистолет спрятать.

Переоделась, вновь в зеркало взглянула. Р-разбегайсь, враги!

Ничего особенного Ольга не планировала, идти решила исключительно наобум, словно в ночную разведку. За единственную ниточку подержаться хотелось – ту, что к пропавшему сослуживцу ведет. Товарищ Касимов предупреждал не зря, значит, ни у начальства правды не потребуешь, ни в милицию не заявишь. Остается Лариса Михайловна, Красная Валькирия. Аноним, письмо приславший, мог соврать или перепутать, но вдруг?

Пистолет заряжен, удостоверение на месте… Подумав, Ольга положила в сумочку недавно купленный блокнот вместе с карандашом. Авось пригодится!

* * *

О Феб, сожми узду в протянутой ладони!

По золотым следам пылающего дня

Да повлекут тебя торжественные кони,

На облачных путях копытами звеня…

Лариса Михайловна читала стихи. Выходило это у нее излишне торжественно, даже с подвыванием, но публике определенно нравилось. Хлопали, ладоней не жалея, требовали еще. А поэтессе иного ничего и надо, стихов у нее целый мешок, на десять встреч хватит.

Пусть раб порвет, смеясь, извечные вериги,

Услышав мерный гул серебряной квадриги.

Неутолимый зной, мучительный и сладкий,

На землю да падет, как звонкая праща,

Немолчно-шумный лес заполонит украдкой

И там рассыплется, на листьях трепеща…

Народу в небольшом зале редакции собралось с излишком, даже в проходах стояли. Если бы не Миша Огнев, Ольга бы точно потерялась. Репортер оказался на высоте – встретил, места поближе к сцене отыскал, давал пояснения по ходу действа, о собравшихся не забывая. Здоровяк в первом ряду, в черный костюм облаченный, оказался Маяковским, худая тетка на два кресла дальше – упаднической поэтессой Ахматовой, вдовой контрика Гумилева. Товарища Радека, дежурного спутника жизни Валькирии, Зотова узнала сама. Примелькался!

И вдруг, забыв слова стыдливости и гнева,

Приникнет к юноше пылающая дева…

Еще, о Гелиос, о царственный Зенит!

Благослови сады широкогрудой Гебы…

Он-то и подбил Ларису Михайловну на поэзию. Народ про Афганистан спрашивал, про революционную Азию, но Радек вмешался, предложив почитать стихи. Видать, не слишком хороши дела в Афганистане, неспроста Валькирия ноги оттуда сделала, бросив мужа-моряка.

Ольга вспомнила чью-то шутку. Карл Радек, если коротко – К. Радек. «Крадек» – по-польски «вор». Родом же товарищ Крадек аккурат из Польши.

Благослови шафран ее живых ланит,

На алтаре твоем дымящиеся хлебы,

И пьяный виноград, и зреющие сливы,

Где жертвенный огонь свои прядет извивы.

Слушать такую нудятину было тяжко. Впрочем, Ольга почти и не слушала – смотрела, а еще больше думала. Не сходилось что-то. Саженная плечистая тетка при амбициях и бриллиантах с Гебами и Фебами в голове – и скромный, тихий Виктор Вырыпаев. Конечно, бывший батальонный – парень что надо, за такого всякая правильная девушка двумя руками схватится. Но эта? В светлых холодных глазах чуть ли не божественность плещется, подбородок, словно нос линкора, мировой простор рассекает, белы ручки вовек за холодное не брались, с двадцати шагов видать. Не барыня даже – боярыня. Такая на инвалида в старой гимнастерке и смотреть не станет, побрезгует.

Может, они родственники дальние? Или знакомый имелся общий, с фронта, к нему на могилу и ходили?

Гадать не имело смысла, можно было лишь подивиться. Интересно, что такая цаца на войне делала, кроме как очередному мужу бока согревала? Или бриллианты – всего лишь видимость, а под блеском и мишурой кто-то иной прячется, куда более опасный?

Стихи, к счастью, кончились, пошли вопросы. Тут уж Ольга откровенно заскучала, ибо речь шла то об имажинистах, то вообще о Филиппе Маринетти и его «Красном сахаре». Миша Огнев, тихо просидевший всю встречу, тоже отличился – полез спорить о каком-то дадаизме. Были вопросы и поинтереснее, про тот же Афганистан, но Лариса Михайловна таковые игнорировала, пояснив с улыбкой, что скоро напишет книгу, в ней-то все и будет.

Спросили о Берлине, куда Валькирия была намерена вскоре отъехать. Вопрос вдохновил, Лариса Михайловна, воздев руки к потолку, громовым шепотом помянула Мировую революцию, но, взглянув на невозмутимого Крадека, предпочла сменить тон. В Германию, как выяснилось, ее зовут давние литературные знакомые, желающие издавать журнал, посвященный современной поэзии. А если и в самом деле случится Мировая, читатели получат еще одну книгу.

Стало ясно – тетку заносит. Не привыкла барыня-боярыня за речью следить и мысли прятать. Ну если так…

Ольга украдкой взглянула на соседа, но Миша был весь на сцене, только из штанов не выскакивал. Девушка, открыв сумочку, достала блокнот. Вот и карандаш пригодился!

«Где Виктор Вырыпаев?»

Написав, прикинула, не стоит ли помянуть Ваганьково, но воздержалась. Вырвала листок, сложила, передала вперед. Валькирия между тем сцепилась с Маяковским. Тот, встав без спросу, принялся громить старое искусство вообще и поэзию в частности. Припомнив читанное сегодня стихотворение «Эрмитаж», поэт пожелал музею гореть фабрикой макаронной, стихи же призвал писать понятные пролетариату, потому как улица корчится безъязыкая.

Валькирия взвилась, блеснув ледяными очами, и ринулась в бой.

Ольга терпеливо ждала. С Маяковским была полная ясность. От фронта прятался, предпочитая писать агитки, отличался редким умением искать и находить выгодные кормушки, из партии же вылетел за участие в грабежах вместе с бандой анархистов. Недавно ЦК в очередной раз отклонил его заявление о восстановлении в РКП(б). Как выразился один знающий товарищ, Маяковскому следует платить, но целоваться с такими, как он, не принято.

Поэта, наконец, удалось усадить, и Лариса Михайловна вновь принялась отвечать на записки. Зотова между тем прикидывала, не могла ли тетка каким-то образом пересечься с Виктором по делам служебным. В аппарате ЦК Валькирия не числилась, в Главной Крепости если и бывала, то редко. Через товарища Радека? Но Крадек тоже не имел никакого отношения к Техгруппе, его удел – в Коминтерне.

Оставалось списать все на случайность. Вдруг они пришли на кладбище порознь и только там познакомились? Помог, скажем, Виктор этой белоручке ведро с песком принести. Но в письме сказано «вместе». «Вместе пришли, уехали вместе».

Ага!

Свою записку Ольга узнала сразу – на видном месте пристроилась, поверх всех прочих. Валькирия, однако, выбрала не ее, а соседнюю, и принялась отвечать. Ольге почудилось, будто она играет в карты, в окопную «железку». Какая масть выпадет? Не подведи, фронтовая удача!

Наконец-то! Взяла, развернула, скользнула равнодушным взглядом:

«Где Виктор Выры…»

Обрезало. Холеные пальцы скомкали ни в чем не повинный листок, сжались в кулак…

– Кто?! Кто это написал?

Даже не крикнула – проорала, словно мертвеца пред собой увидев. Взвившись над столом, махнула рукой, выронила смятую бумажку, вцепилась ногтями в пуговицу на горле.

– Кто?!

Подскочил Радек, схватил за плечо, принялся успокаивать. Затем повернулся к залу, пытаясь унять взметнувшийся к самым люстрам шум. Валькирия, впрочем, уже пришла в себя. Шагнула вперед, вскинула голову, дернула яркими губами.

– Все в порядке, товарищи! Фамилия показалась знакомой, был у нас на Волге, на славном боевом корабле «Ваня-коммунист» такой товарищ. Погиб у Пьяного Бора, ушел на дно вместе с кораблем. Вспомнила я его, и зашлось сердце, словно заново все увидела, через душу пропустила… Но – обозналась, чуть другая фамилия у товарища была – Воропаев…

Много еще говорила: про героев-балтийцев, про десант у Казани, про то, как сам товарищ Троцкий их в бой провожал. Потом, стихи подходящие вспомнив, прочла под аплодисменты.

Ольга уже не слушала. Главное сказано, всего два слова, зато правдивые. «Зашлось сердце». С чего бы твоему сердечку заходиться, Лариса свет Михайловна? Хотелось встать да в лоб спросить – при всех, чтобы свидетелей было побольше. А еще лучше вниз спуститься, к подъезду, где авто боярыню поджидает, разъяснить шоферу, пассажирку подождать…

Понимала – нельзя. Ничего нельзя: ни у товарища Кима спрашивать, ни с этой придумщицей откровенничать. Даже смотреть на нее не стоит, чтобы глазами лишний раз не встречаться. Вдруг почует?

* * *

Вдохновленный встречей, Миша Огнев долго не мог успокоиться, повторяя, что это все следует немедленно записать для истории, ибо о таких людях будут вспоминать и через век, и через два. Затем призвал восхититься скромностью Валькирии, никогда не хвастающей собственными подвигами. А зря! Он сам был свидетелем, как летом 1918-го около Свияжска Лариса Михайлова лично участвовала в спасении фронта от развала. 2-й Петроградский полк, бросив позиции, побежал, за что и был подвергнут «децимации». Расстрельщики, такие же рабочие, поначалу отказались убивать, но Лариса Михайловна лично выступила перед ними, убедив выполнить свой тяжкий, но необходимый долг. Потом вся армия повторяла ее слова о том, что новому мира не требуется лживая формальная справедливость, его удел – справедливость высшая, истинно пролетарская…

Воздав хвалу Красной Валькирии, репортер бросил внимательный взгляд на свою спутницу и внезапно предложил пойти в ресторан, дабы отметить столь интересно начавшийся вечер, присовокупив, что только сегодня получил неплохой гонорар за статью о «Запорожце».

Ольга отказалась.

5

Первый расстрел, в котором участвовать довелось, Леонид помнил плохо. Весь день на улицах мерзли, следили за офицерами, что собрались ехать на Дон. Вражины попались хитрые, в засаду не шли, наружное наблюдение замечали сразу, вдобавок оказались мастерами на предмет переодеваний и прочих клееных бород. Жора Лафар сразу понял: не просто ловкость тут, а специальная подготовка. Потом, когда офицеров все-таки проследили и взяли, выяснилось, что верховодил среди них некий жандармский чин. Но это потом, а в тот январский вечер 1918-го молодой чекист Пантёлкин вернулся на Гороховую злой и смертельно усталый. Хотел служебное оружие сдать, не успел – кликнули. Вместе со всеми, кто с дежурства пришел, построили, проверили наличие патронов и повели в подвал. Там зачитали приказ про революционную законность и высокое доверие, потом вновь выстроили и стали ждать, пока нескольких субчиков в цивильном возле стенки разместят. Леониду очень хотелось спать, к тому же револьвер был старый, толком не пристрелянный. А вдруг осечку даст или, хуже, в руке взорвется?

«Решением Президиума Всероссийской Чрезвычайной Комиссии…» Огонь, товарищи!

Исполнили, сдали оружие и пошли пить морковный чай. Пантёлкин даже не запомнил, скольких тогда в штаб Духонина отправили. Вроде бы четверых, средь них – одна женщина, ее старшему по наряду пришлось добивать контрольным в голову.

Потом, когда исполнения пошли одно за другим, тот случай быстро забылся. Лишь много позже Леонид узнал, что выпало ему поучаствовать в самом первом чекистском расстреле. В октябре 1917-го, как Советы власть взяли, депутаты, на радостях слабину проявив, отменили высшую меру. Пришлось товарищей поправить. А исполнили тогда, в январе, не кого-нибудь, а банду графа Эболи, пугавшую питерских обывателей ничуть не меньше, чем налетчик Фартовый несколькими годами спустя. Так что не просто к истории приобщился, а двойным пайком.

Скольких всего в лучший мир отправить довелось, Леонид считать не пытался. Не потому, что страшно, просто со счету легко сбиться. И смысла нет. Здесь за души погубленные приплату к жалованью не начисляют, а в адской канцелярии все давным-давно в гроссбухи записано.

Товарищ Москвин вытащил из кармана папиросную пачку с черным космосом и Красной планетой, покрутил в руках, неуверенно поглядел на запертую дверь. В «секретной» комнате курить не полагалось, выйти же на минутку, дабы на ближайшую лестничную площадку завернуть, не получится. Литературу требовалось каждый раз сдавать, расписываться и чуть ли не страницы пересчитывать.

На столе – две книги и журнал. За эти дни довелось прочитать едва ли не целую полку. Помог типографский опыт, но все равно каждая новая книга давалась все тяжелее. Никаких тайн уже не хотелось, скучная работа со «стружкой» казалась теперь верхом удовольствия, а за окном по-прежнему лил дождь, навевая серую тоску. Товарищ Москвин решил, что одну книгу, потолще, он сегодня, так и быть, добьет и на этом шабаш. На несколько дней следует прерваться, иначе в голове начнет булькать пшенная каша.

Закладки не было, но память тут же подсказала номер страницы. Сто семьдесят девятая… Говорилось там о заговоре военспеца Тухачевского и о том, почему его совершенно напрасно реабилитировал товарищ Хрущев.

Дверь открылась как раз в ту секунду, когда рука перелистнула двухсотую страницу. Как проворачивался ключ в замке, товарищ Москвин даже не услыхал.

Увлекся.

* * *

– Как успехи?

Товарищ Ким быстро прошел к столу, протянул руку. Леонид еле успел встать, чтобы поздороваться. Отвечать не пытался, зная манеру начальства сперва выговориться и только потом слушать.

– Сегодня доложили с мест. По первичкам распространяется письмо в защиту демократического централизма и уставных, видите ли, норм. Подписантов три десятка, сошка мелкая, но почти все – сталинские выдвиженцы. Требуют начала партийной дискуссии.

Товарищ Москвин ничуть не удивился. В первый раз, что ли? Не слишком умно придумано, сейчас за фракционность мигом «из рядов» вылетишь.

– Сталин, конечно же, заявляет, что ни при чем, что это – троцкистская провокация, дабы расправиться с его сторонниками. Кто бы мог сомневаться? Ладно, разъясним этих борцов за устав… А у вас как дела? Садитесь, Леонид, что за старорежимная привычка – стоять столбом?

Товарищ Москвин, однако, не спешил – подождал, пока начальство стул возьмет, пока к столу присядет. Теперь и говорить можно.

– Дела идут, Ким Петрович. Прочитал где-то половину, понял – хорошо если с треть…

Чуть ли не впервые начальника по имени-отчеству назвал. Помедлил немного, обиды ожидая, но товарищ Ким улыбнулся. Огладил бороду, кивнул. Продолжай, мол, слушаю.

– Думаю, вы меня не для экзамена готовите по этой… истории КПСС. Самое основное уже ясно.

– Что именно? – Голубые глаза блеснули.

Леонид вновь помедлил. Все выкладывать – или себе чуток оставить?

– Самое главное, Ким Петрович, то, что нет мне уже пути назад. Здесь не Питер, по крышам не убежишь, на «малине» не заляжешь.

Всякого ожидал в ответ, но не смеха. Товарищ Ким чуть ли не в поясе согнулся, отдышаться не мог. Наконец, махнув ладонью, долго рылся в кармане, «Bent» свой вытащил.

Курить не стал, положил трубку на стол.

– Леонид! Не следует путать Российскую Коммунистическую партию большевиков с итальянской преступной группировкой, именуемой мафией. Сходство присутствует, но не в такой же степени! Даже если мы с вами, допустим, не найдем общий язык, никто вас бетоном заливать не собирается. Будете и дальше работать, только о подписке не забывайте. Лучше, конечно, нам договориться…

Товарищ Москвин начальственному смеху не поверил напрочь, мысль же насчет бетона показалась весьма перспективной. Вариантов, впрочем, имелось много. Любители они в этой мафии, кустари!

– А если по тому, что прочитано… Вначале страшно было, а потом – противно. Все, сволочи, загубили, растратили, по ветру пустили! Сейчас у них, у потомков наших, хуже, чем при Николае!.. То есть не потомков, конечно…

– Пусть будет так! – Ким Петрович, взяв трубку, закусил зубами мундштук. – Спрямляем реальности ради лучшего понимания. Они действительно потомки, хоть и не наши. Дорога общая!

– А самое плохое, Ким Петрович, что они и через сто лет разобраться не могут. Вцепились в этого Сталина, будто дел у них поважнее нет. Плох он был, хорош… Это все равно что мы бы сейчас партийную дискуссию про Николая Первого открыли. И ведь что обидно? Союз республик распался, партию запретили – и ради чего? Не белогвардейцы к власти пришли, не эсеры, а публика вроде наших нэпманов. А этим ничего не надо, только бы кошелек набить.

– Белогвардейцы, по-вашему, лучше?

Теперь товарищ Ким не улыбался. Взгляд голубых глаз был холоден и тверд.

– Для нас – да, – выдохнул Леонид, – потому как ясность имеется. Классовые враги – и точка! Против таких легче народ поднять. Вы вспомните, как туго в 1921-м пришлось, когда Антонов и морячки кронштадтские под красным знаменем выступили. А нэпманы – они подлые и хитрые, народ под себя перестраивают, вроде как ядом травят. Я сейчас не только про потомков, но и про нас. НЭП вторым Брестским миром называют, а что в том Бресте хорошего? Полстраны врагу отдали, а война все равно не кончилась…

– Вы еще скажите, что кое-кто в ЦК работал на германский Генеральный штаб, – резко перебил Ким Петрович. – Не распускайте эмоции, Леонид! Вам не нравится НЭП, а меня тошнит от Сталина. Нет, не от нашего Кобы – от того, настоящего.

– А чего тошнит-то? – удивился товарищ Москвин. – С ним как раз все понятно, с тем Сталиным. Обычная контра и перерожденец. За что его потомки хвалят? Да за то, что революционеров перестрелял, а на их костях свою Империю выстроил. Я поглядел, кого из чекистов он жизни лишил. Считай, всех подряд, все враги, все шпионы японские! Понятно почему – чтобы не мешали погоны вводить да маршалом себя назначать. И люди для него – даже не пигмеи, а букашки или вообще винтики. На черта тогда революцию делали?

Сказал и умолк, ожидая ответа. Ким Петрович неторопливо встал, взял со стула трубку, сжал в руке.

– Вам не придется убегать по крышам, Леонид. Общий язык мы с вами, считайте, уже нашли. А теперь послушайте… Страшный опыт наших потомков не должен пропасть зря. Во все века люди творили Историю начисто, спотыкаясь и делая глупости на каждом шагу. Мы теперь можем избежать ошибок. Пусть тот, не наш ХХ век станет для нас черновиком. На календаре 1923 год, все еще впереди. Как сказал бы один известный коммунист, на чистом листе Истории мы напишем самые красивые иероглифы. Даже наследство Сталина нам очень пригодится. Коба прав в главном – интересы страны должны быть на первом месте, социализм строится прежде всего для тех, кто живет в СССР. Мировую революцию нельзя начинать, не имея танковых корпусов. Придется создавать промышленность, решать крестьянский вопрос, укреплять армию. Не так, как Сталин, но с использованием самых удачных его наработок. А насчет конкретных методов нам еще придется крепко думать.

Леонид тоже встал, поглядел в залитое дождем окно.

– Товарищ Ким, а кому это – «нам»? Вы – один из секретарей ЦК. Не мало, но и не слишком много. Троцкий, Зиновьев, Каменев, да и сам Вождь… Они-то как решат? Вон, сейчас новая каша заваривается, скоро стенка на стенку пойдут. Боюсь, им не до этих… Не до красивых иероглифов.

– «Я твердо знаю, что мы у цели, – негромко проговорил Ким Петрович, – что неизменны судеб законы, что якобинцы друг друга съели, как скорпионы…» Насчет Вождя не волнуйтесь, я действую исключительно по его приказу. А по поводу всех остальных… Считайте, что этих скорпионов уже нет!

Их взгляды встретились. Леонид подобрался, выпрямил плечи.

– Так точно, товарищ Ким! Скорпионов уже НЕТ!..

Секретарь ЦК, одобрительно улыбнувшись, закусил трубочный мундштук.

– Из этого и станем исходить, товарищ Москвин. Вы, кажется, служили в армии? Знаете такой сигнал – «генерал-марш»?

– Так это же в старой армии, чуть ли не при первом Николае! – удивился бывший чекист. – Был у меня во взводе один дед-ветеран, рассказывал. Сигнал на трубе играли, чтобы знать, когда в поход идти. Там еще слова имелись: «Конники, други, в поход собираетесь!»

– Не совсем так, ваш ветеран перепутал. Движение начиналось по сигналу «фельдмарш». «Генерал-марш» играли ровно за час, чтобы армия успела приготовиться. Так вот, считайте, что сегодня вы его услышали.

– Генерал-марш, – повторил Леонид. – Хорошо, будем считать, что услышал.

Глава 6

Посольство

1

С гадами-белогвардейцами у товарища Кречетова разговор был короткий, но каждый раз особый. С есаулом Бологовым он честно пытался договориться, наступив на горло здоровому инстинкту классовой борьбы. Уж больно досаждали китайцы-гамины, да и монголы князя Максаржава наглели с каждым часом, вырезая в захваченных станицах и старых и малых. Имелся такой грех – тлел в душе Ивана Кузьмича неубиенный огонек идеализма. Свой был Бологов, из довоенных переселенцев, неужто русских от верной гибели не защитит? Но есаул оказался упрям, первым делом потребовав у Обороны сложить оружие. Пришлось взяться за колчаковца всерьез, а тут и «заячьи шапки» подоспели.

А вот черногорца Бакича товарищ Кречетов невзлюбил от всей свой широкой души. Умен был вражина и воевал грамотно, по-партизански, хоть и генерал золотопогонный. Маленькой армии Обороны Сайхота пришлось туго, потому и мечтал Иван Кузьмич лично изловить атамана, даже в монгольскую степь за ним кинулся. Шептались, правда, будто еще причина имелась. Когда беляки взяли станицу Изюмскую, генерал Бакич объявил о создании народной русской власти в Сайхоте под красным знаменем с трехцветным треугольником в левом вернем углу. Никого из местных он этой властью не прельстил, и не такое видели, но одна казачка заслушалась да засмотрелась. Красив был генерал-черногорец, сорокалетний вдовец. Пошли головорезы Бакича дальше, сквозь тайгу, а казачка с ними увязалась, палатку генералу по ночам греть. Узнал об этом красный командующий Кречетов, потемнело у него в глазах…

Эй, Настасья, Настасья Павловна!..

Приглянулся моей кралечке богатенький.

Отдалась ему позорно, всё за златенько.

А когда-то клялась со мною вечно жить

Обещала никогда меня не разлюбить,

А теперь в уста целует старика —

Знать, забыла моя краля Ваню-ямщика!..

Бакич вел свои отряды сквозь горы Тану-Ола по реке Элегест – прямо на Атамановку. Там и ждал его черный от злобы Иван Кречетов. Элегест – речка невеликая, но опасная ледяными заторами, а еще более внезапными подъемами воды. Именно возле Атамановки имелась самая удобная переправа. Знал генерал от лазутчиков, что мало войск у «красных», считай, половина ушла на север, где еще воевали усинские казаки, оставшиеся верными мертвому Адмиралу. Иван Кузьмич, собрав в кулак всех, кто мог держать винтовку, занял позиции на правом берегу. Деваться генералу было некуда, именно здесь Элегест тек в одном русле, еще не делясь на десятки рукавов. Ниже по течению ни коннице не пройти, ни пушки не переправить.

Отступающая вместе с «беляками» зима пришла к ним на помощь. Возле Атамановки сохранились ледяные мосты, неудобные, но все же проходимые, вполне пригодные для перетаскивания артиллерии. Кречетов ждал. Расчет был прост, как винтовка Бердана. Когда головные сотни перейдут по льду по пояс в холодной воде, им ничего не останется, как сделать привал, чтобы белье да портянки сменить. Вот тут их и прищучить можно, а потом и со второй половиной разобраться. Но и черногорец воевать умел. Первым делом переправил конницу и развернул две трехдюймовки. Добродошао, браћа-партизани![17]

И тогда Иван Кузьмич поднял Серебряную – ветеранскую – роту.

Потом уже ему рассказали, что такие роты воевали по всей бескрайней партизанской Сибири. Имя давали им за блеск крестов и медалей. Рота собралась непростая. Те, что дрались еще на Японской, не слишком жаловали молокососов. Серебряная рота Обороны Сайхота была ужасом для комиссаров и головной болью командиров. Бородатые дядьки и деды, помнившие Мукден и Августовские леса, слушались хорошо если через раз.

«Серебряные» атаковали молча, перейдя ледяной Элегест вброд. И только когда ударили в штыки, заорали и заревели – да так, что столпившиеся у переправы казаки Бакича кинулись врассыпную. Тот, кто был поближе, не желая искушать судьбу, предпочел сразу бросить винтовку. А на другом берегу партизаны уже брали в кольцо ополоумевшую от такого наворота конницу. Бакич ушел – прорвался с десятком самых верных через узкое речное ущелье. В горячке боя не заметили, а потом уже поздно было. Не достались Кречетову-победителю ни сам черногорец, ни Настасья Павловна…

– Ну, быстрей летите, кони, отгоните ж прочь тоску!

Мы найдем себе другую – раскрасавицу-жену!..

2

– Вот, значит, какая канитель, товарищи, – подытожил Иван Кузьмич. – Как далеко идем, сказать права не имею, когда вернемся – и сам знать не могу. Так что решайте. Кончилась война, стало быть, за вами вольный выбор, как душа ляжет.

Речи говорить Кречетов не умел и не любил, зато был способен, когда нужно, ухватить самую суть.

– А кто пойдет, такое увидит, что внукам-правнукам рассказать не стыдно. Так что решайте, товарищи бойцы, думайте!..

Пустая площадь, вдали дацан Хим-Белдыр золотом под ярким солнцем блещет, над головами – бездонное синее небо. Легкий ветер, белесая пыль.

Тридцать два добровольца. «Серебряные».

Пришли, как на войну, при полной выкладке, с «винтарями» и самодельными бомбами у пояса. Красные ленты на гимнастерках, широкие охотничьи ножи. Впереди строя, сошками в пыли, два трофейных «Люиса».

Стариков не было, вызвались, кто помоложе да кровью горячей. На том и расчет строился. Знал Иван Кузьмич, как трудно после войны к миру привыкать. Иной и не сможет, душой закиснет. Вот и нашлась отдушина.

Что скажете, бойцы?

– Гражданам нужно разъяснить! – проскрипело сбоку. – Вы, товарищ Кречетов, напрасно не коснулись политического момента.

Лев Захарович Мехлис одернул гимнастерку, шагнул вперед.

– Товарищи! Красные орлы революции!.. Международное положение Союза Советских Социалистических Республик!..

Иван Кузьмич тяжело вздохнул. И ведь не прогонишь! Увязался с самого утра, словно хвост за собакой. К делу бы полезному его пристроить, только вот к какому?

Комполка Волков уехал так же незаметно и тихо, как появился, пообещав встретить отряд в Монголии и проводить до южной границы. Мехлис, к сожалению, остался, вроде как похмелье после праздника. И тошно, и на душе гадко, и деваться некуда.

– …Близок день, когда могучие волны Мировой революции захлестнут желтые пески спящей Азии, пробудят миллионы рабочих и крестьян!..

Посланец ЦК оказался неутомим и деятелен, словно тифозная вошь. С утра до ночи он либо шнырял по Беловодску, смущая народ, либо сопровождал Кречетова, дабы поддержать его огненным комиссарским словом. Трудно сказать, что было хуже.

– …Чем наглядно покажем пролетариату всех континентов яркий пример классовой борьбы. Выполняя указание нашего великого Вождя о союзе рабочего класса и угнетенных народов колоний и полуколоний…

– Заткни звонаря, Кузьмич!

Товарищ Мехлис замер с широко открытым ртом.

Правофланговый бородач, бывший старший унтер-офицер, получивший первый «Егорий» еще в августе 1914-го, неторопливо шагнул вперед, смерив посланца ЦК откровенным взглядом. Тот попятился.

– Ты, Кузьмич, зряшные вопросы не задавай. Раз вызвались да пришли, значит, считай, выбор сделали. Но только уговор: подчиняемся только тебе, а не всяким там, извиняюсь, прочим… Правильно говорю, станишники?

«Серебряные» отозвались негромким дружным гулом.

– Это анархизм! – воззвал товарищ Мехлис, но уже тоном пониже. – Нельзя так грубо игнорировать руководящую и направляющую…

– Стало быть, пошли размещаться, – вновь перебил бывший старший унтер. Повернулся к строю, посуровел лицом: – Р-р-рота-а-а смирррна-а-а!.. Напра-а-а-а-во! Шаго-о-м…

Парочку любопытных мухоловок-горихвосток, залетевших в город из близких предгорий, сдуло ветром. Товарищ Мехлис пошатнулся, но все-таки устоял. Иван Кузьмич спрятал улыбку в бороду. Сильны!

– …Ма-а-а-арш!!!

Он понимал, что еще наплачется с бородачами, но надежнее до самого Усинского тракта никого не найти. Красноармейцев в поход брать нельзя, а с местными товарищами в бою каши не сваришь.

* * *

– Это безобразие, товарищ Кречетов! Я требую!.. Да, требую незамедлительно предоставить мне все личные дела этих граждан для сугубой и ужесточенной проверки!..

Лев Захарович пылал, что солнце в зените, хоть папиросину прикуривай. Черные волосы дыбились, на широком лбу капельками проступил пот, сжатая в кулак десница смотрела в бесстрастное азиатское небо.

– Я намерен разъяснить эту банду анархистов, я…

– Оно бы неплохо, – сочувственно вздохнул Иван Кузьмич. – Только не получится. Засекречено все – приказом Сиббюро от декабря 1918-го. Какие бумаги имелись, все в печку кинули. Номер приказа назвать?

Номера Кречетов, конечно же, не помнил, но приказ об уничтожении всех партийных и советских документов действительно существовал. Отменить его забыли, и сейчас Иван Кузьмич имел законное право полюбоваться выражением лица столичного гостя.

Товарищ Кречетов отнюдь не был злопамятен и худого никому зря не желал, но Мехлис за эти дни стал для него если не Бакичем, не к ночи будь помянут, то уж точно есаулом Бологовым. Что ни час, из города приходили сбитые с толку обыватели, жалуясь на вездесущего посланца Столицы. Заглянул он и в Хим-Белдыре, в результате чего едва не началось массовое бегство монахов. Делами же экспедиционными Лев Захарович занялся с еще большим усердием. Прежде всего он запер все золото в сейф и забрал ключи, заявив, что намерен контролировать каждую копейку народных денег. На чердаке купеческого дома товарищ Мехлис отыскал старую бухгалтерскую книгу, выбил из нее пыль и приступил к работе. Были затребованы проекты общей сметы, тарифная сетка жалованья личного состава, расклад по продовольствию и еще с полдюжины подобных бумаг.

Это еще как-то решалось, хоть и не без труда. К сожалению, посланец Центрального Комитета был не единственным подарком из Столицы.

– Это ваши солдаты, господин Кречетов? Какие, однако, чучелы!..

Иван Кузьмич вздрогнул. Барон Унгерн, словно снежный барс, подобрался сзади. Где только прятался?

– Моя б воля, рассажал быть их по крышам, чтобы службу вспомнили. Ни погон, ни ремней, рыла небритые… Хунгузы, а не войско!

Товарищ Кречетов покосился на Мехлиса, но тот отвернулся, сделав вид, что не слышит. Это еще ничего, главное, чтобы опять на кулачки не полезли. Разнимай их тут!

Член ЦК и недорасстрелянный беляк умудрились подраться в первый же вечер. Конвоир, сопровождавший Унгерна, попытался вмешаться, за что и получил от обоих. После нескольких неудачных попыток драчунов все-таки растащили, облив для верности водой. Барон заработал большой синяк под левым глазом, а Лев Захарович был вынужден надеть траурную повязку, скрывшую всю правую половину лица.

– И вообще, поражен слабостью дисциплинарного момента. В Новониколаевске на следствии господа комиссары ставили мне на вид порку личного состава, да-с. Агнцы невинные нашлись! Да по-хорошему стрелять надо было через одного, но пришлось учитывать узость мобилизационной базы. Рискну дать совет, господин Кречетов…

– Мне – не надо, – вздохнул Иван Кузьмич. – Вы к личному составу сходите, гражданин барон, и проясните вопрос прямо на месте. Они у меня не злые. Посидите недельку на крыше дацана, ветерком свежим подышите.

Вражина осознал и заткнулся, зато комиссар Мехлис издал звук, отдаленно напоминающий хихиканье.

«Гражданин барон» за эти дни тоже изрядно попил кречетовской крови. Но, будучи человеком справедливым, Иван Кузьмич признавал такое кровопускание достаточно щадящим.

Началось все с того, что барона отправили в баню, против чего не возражал даже Мехлис – уж больно от врага трудового народа пованивало хлоркой. Внешний вид бывшего генерал-лейтенанта тоже требовалось срочно менять, дабы не дразнить здешних собак. В данном вопросе, однако, Лев Захарович уперся, не желая тратить казенные средства даже на баронский саван. Иван Кузьмич со вздохом полез в собственный карман, после чего направил Унгерна в сопровождении двух конвоиров на здешний базар.

«Гражданин барон» вернулся неузнаваем. Исчезли борода и неопрятные космы, сменившись короткой стрижкой по-солдатски и лихо закрученными рыжими усами, причем левый ус торчал вверх, правый же спускался к подбородку. Вместо старых ботинок на ногах вражины поскрипывали новенькие сапожки, а на плечах красовался желтый монгольский халат-курма, увенчанный казацкой фуражкой с красным околышем. За пояс была заткнута большая кожаная плеть. В довершение всего от барона за десять шагов несло дешевым китайским одеколоном. Унгерн браво доложился, походя заметив, что сапоги и плеть пришлось брать в кредит, а посему «господин Кречетов» не должен удивляться скорому визиту здешних торговцев.

Плеть Иван Кузьмич тут же отобрал, всем же остальным остался доволен. Теперь бывший генерал вполне мог выступать в заезжем цирке.

Хуже было то, что Унгерну, как и товарищу Мехлису, не сиделось на месте. Держать человека взаперти не хотелось, и Кречетов, приставив конвоира, отправил пленника гулять по городу. Свою ошибку он осознал уже через час, когда ему было доложено, что барон, собрав возле базара митинг, принялся учить обывателей уму-разуму, налегая на происки вавилонских масонов и грядущую победу желтой расы в мировом масштабе.

Митинг свернули, барону же разрешили гулять только по площади, не заходя в жилые кварталы. Помогло лишь отчасти, местные жители толпами сбегались поглазеть на желтый халат. Каждое появление барона сопровождалось громкими криками и одобрительным смехом. Унгерн козырял в ответ и временами принимался маршировать от одного края площади к другому.

Каждый день товарищ Мехлис требовал заковать вражину в кандалы. Иван Кузьмич отговаривался отсутствием таковых как в городе, так во всем Сайхоте.

* * *

– Инструкция! – строго заметил Вильгельм Карлович Рингель, протягивая пожелтевшей от времени бумажный лист. – Сочинено в Министерстве иностранных дел именно на подобный случай. Пункт «г» – «Правление посольства к диким инородцам». Извольте внимательно ознакомиться и соответствовать, господин Кречетов. Вам теперь придется не в казаки-разбойники играть, а защищать интересы России. Это государственное дело! Пока изучайте, а завтра будьте готовы к экзаменовке.

Иван Кузьмич не без колебаний взял грозный документ. Спорить с бывшим статским советником он не решился. Рингель был суров, портрет мецената Юдина на стене – тоже. Государственное дело!

Кречетов поудобнее устроился на стуле и углубился в чтение.

– Инструкция-то времен царя Гороха! – удивился он, одолев первую страницу. – С тех пор все изменилась, революция опять же…

Вильгельм Карлович от возмущения даже привстал.

– Не царя Гороха, сударь, а благоверного Государя Александра Николаевича Освободителя. Отвыкайте от вашей комиссарской вульгарности. Что касаемо изменений, то они очевидны для вас, но отнюдь не для инородцев. Они до сих пор пребывают во временах Чингисхана, что, без сомнения, свидетельствует в их пользу.

Иван Кузьмич сглотнул, прикинув, что неплохо бы привести сюда Мехлиса. То-то бы столковались!

– Что касаемо области, именуемой Пачанг, то в архиве имеется сводка донесений военных агентов, а также иные материалы. Завтра представлю вам выписки. Однако не рассчитывайте на обилие сведений. Область сия – одна из наименее изученных во всей Срединной империи, прежде всего из-за ея отдаленности. Некоторыми специалистами высказывалось обоснованное мнение, что до середины восьмидесятых годов прошлого столетия города вообще не существовало.

Вильгельм Карлович открыл лежавший на столе атлас.

– Извольте полюбопытствовать!

Карту Иван Кузьмич уже видел, но спорить не стал. Подошел, заглянул через плечо.

– Пачанг находится, как видите, в юго-западной части пустыни Такла-Макан. Однако сие неточно. Авторы атласа взяли за основу средневековую китайскую карту. На ней был обозначен город, погибший в результате монгольского нашествия. Пачанг, возродившийся в прошлом веке, построен уже на новом месте. Где именно, единого мнения нет. Едва ли нынешний город стоит в самой пустыне. Такла-Макан обоснованно считается самым страшным местом в Азии. Во времена Чингиса там еще можно было жить, но с тех пор климат стал определенно жарче. Думаю, точного пути в Пачанг в документах вы не изыщите.

– Потому сюда и гражданина барона прислали, – кивнул Кречетов. – Он там вроде уже бывал.

Брови Вильгельма Карловича взметнулись вверх.

– Сей «гражданин барон», рискну заметить, самый настоящий разбойник. Хуже того, жулик и стри-кулист! Того и гляди, направит вас не в Пачанг, а куда-нибудь в Кохинхину, причем не по злобе, а из-за собственной глупости. В Монголии он вел себя, словно шут, что кончилось известным нам образом. Впрочем, и сейчас помянутый выглядит ничуть не умнее…

Кречетову вспомнился желтый баронов халат. Шут-то он шут, но не дай бог такому волю дать!

– …Даже ваш комиссар, господин Мехлис, не в пример приличнее. Мы с ним неплохо побеседовали. Образованием не блещет, но на дело смотрит здраво. Более того, несмотря на понятную племенную принадлежность, в ряде вопросов обнаруживает прямо-таки государственный подход.

Иван Кузьмич изумленно моргнул. Никак и вправду столковались? Ну чудеса!

– Продолжу. Необходимо озаботиться, чтобы посольство имело должный статус. С этой целью я испросил сегодня аудиенцию у его святейшества Пандито-Хамбо-Ламы, каковую он мне милостиво предоставил. Хоть и не без трудов, однако же вопрос удалось решить.

Товарищ Кречетов весь обратился в слух. Бывший статский советник зрил в корень. Правительство Сайхотской Аратской Республики единодушно одобрило миссию в Пачанг, даже не расспросив подробно о ее целях. Однако с оформлением документов просило повременить, ожидая решения хитрого старика из Хим-Белдыра.

– Его святейшество посольство благословил, однако выразил обеспокоенность его составом. В Пачанг, по его мнению, должны отправиться не только представители Русской общины, но местные уроженцы. Возразить ему я не мог.

Иван Кузьмич невольно задумался. Хамбо-Лама, конечно, прав, однако с кандидатурами определиться будет нелегко. Красный командир Кречетов глубоко уважал народ Сайхота, более того, честно воевал за его свободу и независимость. К сожалению, вековая отсталость так и не позволила созреть здешнему пролетариату. Прочие же трудящиеся понимали классовую борьбу весьма своеобразно, сводя таковую к безжалостному грабежу богатых соседей и особенно корейцев. Были еще буддийские ламы, которых товарищ Кречетов в глубине души побаивался, и, конечно, всяческие эксплуататоры. С последними было легче, нойоны по крайней мере знали русский язык. Более того, неоднозначный и сложный процесс создания местного государства привел к тому, что после первых свободных выборов в правительстве Аратской Республики оказались не трудящиеся араты, а те самые русскоговорящие. Местное бытие подсмеивалось над сознанием.

– Мы пришли к договоренности о том, что послов будет двое. Кроме вас, господин Кречетов, в Пачанг отправится представитель его святейшества господин Чопхел Ринпоче. Мне известно, что он – лама, прибывшей не так давно из Лхасы и пользующийся особым доверием в Хим-Белдыре. Хамбо-Лама оговорил также возможность иных рекомендаций, к которым советовал бы внимательно прислушаться.

Иван Кузьмич невольно почесал затылок. Час от часу не легче!

* * *

Среди ран и язв, от коих страждал в эти нелегкие дни товарищ Кречетов, шкодник Кибалка занимал место видное, но все же несравнимое с прочими. Более всего Иван Кузьмич опасался того, что племянник станет проситься в Пачанг. Брать его туда старший Иван не собирался, зато представлял, сколь трудно будет отговорить и вразумить юнца. Но случилось чудо – Кибалка о посольстве даже не вспомнил. Прибыв вместе с «серебряными», он с ними и разместился – на старом китайском постоялом дворе возле реки, пустующем уже второй год. Там и время проводил, почти не показываясь в центре. Большевик Кречетов мысленно перекрестился. Хоть одной заботой, но меньше!

– Сейчас, товарищ командир!

Кибалка ловко спрыгнув с невысокой гривастой лошадки, потрепал ее по холке, усмехнулся довольно.

– Неплохо у меня получается, да?

Иван Кузьмич переглянулся с соседом – бывшим вахмистром драгунского полка, на свою голову взявшимся поучить резвого юношу выездке. Тот ухмыльнулся в густую бороду. В седле Иван-младший сидел, как собака на заборе, хоть и очень старался.

– Лошадь по кругу поводи, орел, – бородач покачал головой. На верблюда его посадить, что ли?

Постоялый двор был почти пуст. «Серебряные», выставив караулы и назначив очередных в наряд, отправились в предгорья, дабы размяться на вольном воздухе. План маневров оказался незамысловат: одна половина прячется, вторая ее ищет и при обнаружении режет. Кому быть зарезанным, определялось жребием. Кибалку ветераны с собой не взяли, заранее зачислив в покойники.

За своих бойцов командир Кречетов мог быть спокоен. Не подведут! Иное дело племянник. Выездка – дело доброе, только как бы с лошади не навернулся. Объясняйся потом с сестрой!

Кроме их троих и лошади во дворе присутствовали зрители, тоже трое, судя по виду, из местных. Они скромно пристроились возле ворот, не рискуя подходить ближе. Все они были в возрасте Кибалки, причем один щеголял в новенькой китайской гимнастерке и русских галифе, а двое носили привычные для Сайхота длинные халаты с запáхом на правую сторону и двумя застежками (на плече и под мышкой), подпоясанные матерчатыми кушаками. Различались лишь головные уборы, черный у одного и ярко-алый у другого. Точнее – у другой.

Ивана Кузьмича уже предупредили. Гости были из головки Революционного союза молодежи Сайхота, созданного полгода назад по настоятельному совету из Столицы. Пришли вместе с Кибалкой, потому и были пропущены. Товарищ Кречетов решил, что племяш собрался похвастать перед приятелями успехами в выездке, однако вскоре понял: дела много хуже. Иван-младший, отведя лошадь в стойло и даже не поприветствовав толком родственника, чуть ли не бегом направился к ожидавшей его троице. Через минуту все четверо уверенно направились к Ивану Кузьмичу.

– Дра-стуй-те, товарич Кречетов! – бодро начал тот, что в гимнастерке. – Рады далу… доложить, что Ревсомол принимать шефство над посолу… посольством. Мы порму… формируем отряд вам помогать!

– А з-ачем? – только и смог выдавить из себя Иван Кузьмич.

– Ревсомола Сайхот и комсомола СССР вместе до полный расстрел мировой буржуй! – радостно подхватил тот, что был в черной шапке. – Комсомола и ревсомола – как муж и младшая жена жить! Ай…

– Ондар, помолчи! – Кибалка потер локоть, ушибленный о приятельский бок. – Извини, дядя, ребята еще плохо говорят по-русски…

– Но решения уже принимают, – понимающе кивнул Кречетов. – Вот что, растолкуй товарищам, что я их сердечно благодарю, от всей души, можно сказать. Но если еще сунутся со своим шефством – надаю по шее. Тоже от всей души.

Кибалка, ухватив приятелей за руки, оттащил подальше и принялся им что-то горячо втолковывать. Между тем девушка в красной шапке осталась там, где и была. Иван Кузьмич успел заметить, что халат на ней китайский, пояс-кушак в серебряных бляшках, а сапожки такие, что не каждому эксплуататору по карману. Сколько лет, сразу и не скажешь, то ли ровня племяннику, то ли на пару годков старше. Улыбка веселая, взгляд тоже веселый, немного наивный. Не иначе, совсем по-русски не понимает.

Увидев, что девица уходить не собирается, товарищ Кречетов поскреб по сусекам и выдал по-сайхотски:

– Экии! Здравствуйте, стало быть. Кандыг, тур силер?

Красная шапка слегка наклонилась вниз:

– Славному в наших землях воину также здравствовать. Да примет он нижайшую благодарность за то, что осведомился, как идут дела у недостойной…

Иван Кузьмич быстро оглянулся в поисках неведомого толмача, но такового не обнаружил.

– Мои друзья слишком заняты и забыли нас представить. Недостойная Чайганмаа Баатургы ожидает вашей милости…

«Славный в наших землях воин» невольно приосанился. Конечно, ничего особенного девушка не сказала, всего лишь перевела на русский витиеватую фразу, полагающуюся при знакомстве. Однако на такое не хотелось отвечать простецким: «А я, стало быть, Ваня!» Пришлось вновь скрести по сусекам, вспоминая заковыристые местные обороты.

– День сегодня светел, – внушительно заметил он. – И не смениться ему ночью, ибо мне, скромному Ивану Кречетову, выпал удел знакомства с вами.

Не сбился, за что и был вознагражден белозубой улыбкой.

– Недостойная попросила друзей придумать повод, чтобы прийти сюда, подальше от лишних глаз. Так повелел мой дядя, властительный гун нойон Сат Баатургы…

Иван Кузьмич чуть не хлопнул себя по лбу. Засмотрелся на гостью, а главное мимом ушей пропустил. Гун нойон Баатургы – председатель Хурала, стало быть, местного ВЦИКа, а церемонная девица…

– Недостойная – дочь его покойного младшего брата.

Красная шапка вновь склонилась в поклоне.

– Дядя узнал, что посольство уже привлекло внимание китайской разведки, поэтому вам с ним не стоит встречаться в официальной резиденции. Подумайте, где лучше будет вас… извините, вам с ним провести беседа… поговорить. Увы, недостойная слишком долго прожила во Франции и начала забывать великий русский язык. Прошу простить!

Товарищ Кречетов сглотнул. Франция!.. Это ж куда «недостойную» занесло, в какую глушь! И как только вернуться решилась?

Вслух не сказал, о другом спросил:

– Насчет разведки китайской… Это точно?

Улыбка исчезла, посуровели глаза.

– Гун нойон не первый год пьет горькую чашу власти. Дракон Срединной империи ранен, но не убит, у него по-прежнему тысячи глаз. Хвала великому Будде, в городе ничего не знают о Пачанге. Дядя объявил, что посольство едет в монгольскую Ургу, чтобы решить пограничные вопросы. Об этом скажет и его святейшество, однако слуги Дракона умеют не только смотреть, но и видеть.

Иван Кузьмич почесал затылок. Слуги – слугами, а фамилии с именами не помешали бы.

– Недостойная – лишь голос, и ничего более, – поняла его Чайганмаа. – Не бывало такого, чтобы державные мужи посвящали в свои тайны слабых разумом девиц…

Взгляд, брошенный из-под красной шапки, невольно заставлял в этом усомниться.

– Потому и зашла речь о месте тайной встреча… встречи славного в наших землях…

– Эй-эй! – спохватился «славный». – Не надо больше так, неудобно. По отчеству зовите или просто «товарищем», Чайганмаа… Как вас по батюшке?

Девушка внезапно рассмеялась, вскинула голову:

– В Париже друзья звали меня мадемуазель Шай. Мне не нравилось, слишком похоже на китайское имя. Я – не служанка Дракону. Зовите просто Чайга, так короче.

– Чайга, – повторил Иван Кузьмич. – Почти что Чайка выходит.

– Пусть будет Чайка, – девушка согласно кивнула. – Мне нравятся чайки над морем…

– Дядь, а дядь! – вмешался заскучавший Кибалкин. – Может, вам еще гармошку принести? Мы к тебе, понимаешь, по важному делу, а ты разговорами товарища отвлекаешь…

«Прибью!» – шевельнул губами Кречетов, но отчего-то смутился.

3

Шпионы Ивана Кузьмича не слишком удивили. Если чужая держава рядом, как им не быть? Срединная Империя, даже став республикой и распавшись на десятки кровоточащих обломков, не собиралась отдавать Сайхот. Не китайцы его беспокоили и даже не монголы. С этими еще разобраться можно…

Прошлой осенью, в начале октября, он ненадолго заехал в Атамановку. Соскучился по родным местам, да и дел накопилось изрядно. Война кончилась, и сходы окрестных станиц порешили распустить Оборону, а с ней и постоянное наблюдение за близкими приграничными предгорьями. Провозгласили Сайхотскую державу, вот пусть она теперь и отвечает за безопасность кордона.

Дезертирские настроения товарищ Кречетов пресек в корне, где добрым словом, а где и по старой привычке – «наганом». Народ приутих, дозоры вновь ушли в тайгу. И не напрасно. За день до отъезда к Ивану Кузьмичу примчался на взмыленной лошади один из «серебряных». В предгорьях было тихо, но вот с севера, от Усинского тракта, к станице двигался отряд – сотня при «мосинках» и двух пулеметах. Шли ночами, обходя зимовники и редкие хутора, а днем отсиживаясь в чащобе.

Кречетов кликнул племянника, отдал боевой приказ: «Кибалка! Аллюр три креста!..» Мальчишки на свежих конях унеслись в тайгу – будить Оборону. Над Атамановкой гудел набат, «серебряные» привычно занимали окопы у реки, а Иван Кузьмич все не мог взять в толк, отчего враг идет с севера? Усинский тракт под надежной охраной батальона ЧОН, мышь не должна проскочить, не то что вооруженная пулеметами сотня. А если какая-то лихая банда все-таки прорвалась, почему не предупредили? Телеграф работал, и гонцам дорогу никто не заступал.

А еще товарищу Кречетову страх как не хотелось терять людей. Соседи, земляки, друзья-приятели, сослуживцы… Скольких уже перехоронить успел за эти годы, ни на одном станичном погосте не поместятся! Война-то и вправду кончилась… Иван Кузьмич собрал стариков с «Егориями» еще за Шипку, положил на траву трофейную китайскую карту…

Выручайте!

Перво-наперво врагов спугнули, не пустив к Элегесту. Сотня была уже за полверсты до берега, когда заговорили обе партизанские пушки. Снарядного парка для гостей не пожалели, потратив все восемь имевшихся в наличии выстрелов. Били наугад, в полночной тьме, надеясь на бандитское жизнелюбие и здравый смысл. Не самураи же там, в конце концов!

Намек был понят правильно, сотня попятилась, получила несколько пулеметных очередей из засады – и рванула к горам Тану-Ола в поисках ближайшего ущелья, надеясь проскользнуть в недальную Монголию. Преследовать не стали, лишь пальнули вслед, чтобы не оглядывались.

С тем и кончилась баталия. Потерь не было, лишь Кибалка умудрился подвернуть ногу, неудачно спрыгнув с лошади. Иван Кузьмич уже собирался ехать к Усинскому перевалу, дабы поговорить по душам с тамошним заслоном, но тут трофейная команда принесла ему найденный в тайге офицерский планшет. Один из снарядов угодил-таки в цель, залив кровью небольшую поляну. Пять трупов в шинелях без погон и ремней. Ни документов, ни винтовок – свои же не поленились, забрали. Планшет, однако, забыли – то ли в спешке, то ли темнота помешала.

…Карта Генерального штаба с подробным маршрутом, план Атамановки на отдельном листе, большой крест рядом с домом Кречетовых. А чтобы сомнений не оставалось, на полях даты: день приезда и день отъезда. И фотография – старая, еще с Германской войны. Унтер-офицер Иван Кречетов при «Егориях», медалях и лихо закрученных усах.

Никто не знал в станице, когда командир собирался уезжать, зато его ждали в Беловодске на сессию Народного Хурала. А вот карт Генерального штаба не было во всем Сайхоте. Какие имелись, пропали вместе с Бологовым, утонув при переправе.

Карту и план Иван Кузьмич сжег, фотографию же оставил. Будет память…

* * *

– Бдительность, бдительность и еще раз бдительность, товарищ Кречетов! Коммунист должен быть одновременно и чекистом, так сказал сам великий Вождь. Верить же нельзя никому, повторяю – ни-ко-му!

Лев Захарович Мехлис вскинул кулак к потолку, с подозрением покосившись на портрет мецената Юдина. Здешний «Карл Маркс» не пользовался его доверием.

– То, что вы мне рассказали, правильно. Вражеская агентура – это факт. Какие же мы сделаем выводы из этого факта?

Выводы Кречетов уже сделал. Самое дорогое на земле, как известно, глупость. Ее-то он и проявил, доложив представителю ЦК о случившемся. Теперь приходилось расхлебывать последствия, причем полной ложкой.

– Гражданку Баатургы следует немедленно разъяснить! – Острый длинный палец метнулся к кречетовской груди. – Происхождение, связи, пребывание за границей, контакты с дипломатическими службами буржуазных государств. Ибо коммунист!.. – Рука с острым пальцем указала на потолок. – …Обязан быть суровым и безжалостным не только с прямой агентурой врага, но и с его возможными пособниками!..

– Рискните, – согласился Иван Кузьмич. – Род ее самый знатный в Сайхоте, вроде как княжеский или даже еще повыше. Не так с девушкой поговорите – без кожи останетесь. Есть тут умельцы, одним куском снимают и солят. Говорят, у ее деда целая кибитка такими шкурами нагружена.

– Большевика не запуга… – начал было Мехлис, но осекся. – А что именно солят? Кожу – или…

Кречетов сочувственно вздохнул. Все эти страсти он честно выдумал, вспомнив жуткие рассказы о монгольском разбойнике Джа-ламе.

– Сначала – «или», потом и кожу. Насколько соли хватит. Можете и ее дядю, председателя Хурала, на предмет шпионажа прощупать. Только вначале с его охраной разъясниться придется.

Не без удовольствия понаблюдав за впавшим в глубокое раздумье Львом Захаровичем, товарищ Кречетов занялся наконец бумагами. Для того он и пришел на ночь глядя в кабинет с портретом бородатого купца. День и часть вечера ушли на разнообразные хлопоты по организации экспедиции, потом пришлось обстоятельно объясняться с двумя бритыми монахами, присланными Хамбо-Ламой, а после еще и завернуть домой к бывшему статскому советнику, умудрившемуся подхватить сильную простуду. Вильгельм Карлович, стараясь кашлять в сторону, провел долгую беседу о хитростях дипломатической практики среди буйных и кровожадных инородцев.

Телеграф между тем продолжал работать, подбрасывая Ивану Кузьмичу новые поводы для беспокойства. Из монгольской Урги пришло многоречивое послание народу и правительству Сайхота с уверениями в любви и дружбе, но с решительным отказом в признании независимости. Товарищ Сухэ-Батор выражал надежду, что сайхоты в ближайшее время вспомнят о своих исторических корнях, дабы воссоединиться с братским монгольским народом в единой державе.

Откликнулись и китайцы, заявившие решительный протест по поводу незаконных действий руководства Сайхотской Республики, каковую они упрямо именовали губернией. В довершение всего пришла длинная шифровка из Урги от старого знакомца товарища Щетинкина, вождя «заячьих шапок», ныне пребывающего в должности военного советника в Монголии. Товарищ Кречетов запер телеграфиста на три замка, приказав закончить расшифровку к полуночи.

Дел вполне хватало и без посланца ЦК. К сожалению, товарищ Мехлис считал иначе.

– Я должен выступить перед народом! – решительно заявил он.

– Перед всем? – уточнил Иван Кузьмич, не отрываясь от очередной телеграммы. – Или вам половины хватит?

– Вопрос отметаю как провокационный! Трудящиеся Сайхота должны быть уверены в поддержке их правого дела со стороны СССР. Я предложу немедленно начать переговоры между Аратской Республикой и Монголией по урегулированию существующих разногласий… – Кречетов отложил телеграмму в сторону. – …И поддержу идею направления специальной миссии в Ургу с самыми широкими полномочиями, причем как можно в более сжатые сроки. Время не ждет!..

Иван Кузьмич поскреб бороду. Официально посольство направляли именно в Монголию, и если это подтвердит посланец из Столицы…

Неплохо!

– Вы, Лев Захарович, завтра на заседание Малого Хурала приходите, дадим вам там слово. А потом митинг соберем, прямо на площади. Про посольство прямо не говорите, намекните лучше. Пусть, кто надо, решит, что вы прибыли нас с Сухэ-Батором мирить.

Сказал и взглянул выжидательно. Не переоценил ли он внезапно поумневшего комиссара?

– Не «кто надо», – наставительно уточнил Мехлис, – а «кто не надо». Враг не дремлет, товарищ Кречетов! Более того, представителя в Монголию следует обязательно направить, пусть убедятся, что мы не хитрим. Человек в Урге нам понадобится. Вот!.. – На стол лег густо исписанный лист бумаги. – Это – примерный расклад, чего и сколько требуется нашей экспедиции. Я взял ваш список и несколько уточнил. Взгляните!

Иван Кузьмич бегло проглядел цифры, затем принялся за основательное чтение.

– Пожалуй, – наконец рассудил он не без некоторого удивления. – Из этого, стало быть, и будем исходить.

– А здесь – калькуляция по ценам на продукты, снаряжение и лошадей…

Еще один бумажный лист, столь же густо исписанный, причем с двух сторон.

– Вначале я составил список того, что выгоднее приобрести в самом Сайхоте. Но нельзя забывать о бдительности, большие закупки сразу привлекут ненужное внимание. Для поездки в Ургу не требуется столько продуктов, про лошадей я и не говорю. Поэтому уже сейчас надо направить верного человека в Ургу, пусть купит все по списку и караваном направит на место встречи…

– Щетинкина попрошу, чтобы с охраной помог и нужных торговцев сосватал, – подхватил Иван Кузьмич.

– А еще лучше, чтобы он от своего имени все приобрел, якобы для нужд Красной Армии. Там расчеты, это позволит уменьшить расходы примерно на треть. Надо также часть золота обратить в векселя для учета в Урге, на курсе мы неплохо сэкономим.

Кречетов, согласно кивнув, вновь покосился на разошедшегося «цекиста». Мехлис ли это? Вроде и волосы черные, и повязка на правой щеке, и голос похож. Может, просветление внезапно накатило? Края здесь буддийские, всякого ожидать можно.

– Кстати, монголам хорошо бы, как вы говорите, на-мек-нуть по поводу Унгерна. О том, что этот враг трудового народа здесь, в Беловодске, слухи уже разнеслись, а в Халхе он по-прежнему популярен среди части несознательного населения. Товарищу Сухэ придется крепко задуматься…

– Угу! – хмыкнул Иван Кузьмич, вдохновленный такой перспективой. – Только в самой Монголии его переодеть надобно, чтобы халатом не светил. Если узнают, шуму не оберешься.

– Тем не менее!.. – Палец-шпага вновь грозно приблизился к самой груди Кречетова. – И даже, тем более недопустим тот анархизм, который вы себе позволяете. Где партийный контроль над кадровой политикой? Я до сих пор не получил характеристики на бойцов отряда сопровождения. Какой процент партийности? Есть ли члены комсомола и ревсомола? Имеются ли бывшие офицеры? Если вы думаете, товарищ Кречетов, что это ваше личное дело, то как бы ему не стать делом пер-со-наль-ным!.. Ибо коммунист!..

Миг просветления прошел безвозвратно. Вздыбились волосы, темным огнем загорелся взгляд, рука привычно указала на потолок. Лев Захарович Мехлис вновь стал самим собой.

«Кибалку ему пришлю! – рассудил Иван Кузьмич. – Пущай ведет среди него кадровую работу!»

Счастьем положено делиться, тем более с хорошими людьми.

* * *

Товарищ Кречетов очень уважал Петра Ефимовича Щетинкина, прежде всего за умение масштабно мыслить. Вождь «заячьих шапок» не терялся даже в самой провальной ситуации. Когда партизан оттеснили в глухие староверские края, где большевизм ассоциировался исключительно с происками Антихриста, он тут же призвал к восстановлению на российском троне законной династии, права которой узурпировал английский немец Колчак. Староверы прониклись и вознесли молитвы за грядущего царя Михаила и воеводу его красного болярина Петра. Попав в Сайхот, Щетинкин предложил в качестве товарищеской помощи раз и навсегда решить классовый вопрос, перевешав князей, нойонов, лам и всех, у кого жилище застелено коврами. Ввиду немногочисленности туземного населения на всю операцию отводилось три дня. Ивану Кузьмичу пришлось не только оттаскивать от стенки статского советника Рингеля, но и ставить караул у дацана Хим-Белдыр, к которому уже подбирались «шапки», решившие для почину вздернуть Хамбо-Ламу.

Плененного им Унгерна Петр Ефимович советовал отправить во главе карательной экспедиции на Тибет, дабы разобраться с тамошними оккупантами-китайцами, и уж потом расстреливать. Теперь Щетинкин наводил революционный порядок в Монголии, наводя ужас не только на классовых врагов, но и на окрестных китайских губернаторов-дуцзюней.

Расшифрованную телеграмму из Урги Кречетову принесли в два ночи, когда он мирно дремал в кресле аккурат под купеческим портретом. Пересчитав количество исписанных торопливым почерком страниц, он понял, что поспать не удастся. Очень уж основательно Петр Ефимович отнесся к просьбе о содействии.

Иван Кузьмич не ошибся. Прежде всего Щетинкин бодро доложил, что все части РККА в Монголии подняты в ружье и выведены из расположения на внеочередные масштабные маневры. Одновременно проведены превентивные аресты местной «контры» и наиболее засветившейся иностранной агентуры. В западной Халхе, по которой предстояло двигаться отряду Кречетова, всем местным обитателям предложено в трехдневный срок откочевать подальше. Паника, возникшая в результате столь крутых мер, успешно ликвидирована, а против выдвинувшихся к границе китайских частей выставлены заслоны.

Вопрос о продовольствии и снаряжении товарищ Щетинкин предвосхитил. Им был объявлен день шефской помощи братской Красной Армии, по случаю чего всем купцам и прочим богатеям было предложено внести совершенно добровольный взнос товарами и продуктами на заранее согласованную сумму. Результатом Петр Ефимович остался доволен, обещая поделиться излишком за вполне разумную цену. Чистка правительства от капитулянтов и двурушников, попытавшихся помешать мероприятию, успешно завершена, товарищ Сухэ-Батор выпущен из-под домашнего ареста и отправлен в госпиталь.

Кречетов, представив, что сейчас творится в Монголии, схватился за голову. Вместе с тем он вынужден был признать, что Петр Ефимович, взбаламутив пол-Азии, и в самом деле отвлек внимание от посольства. Большее могло сделать лишь землетрясение в девять баллов по шкале Рихтера.

Непосредственно для сопровождения кречетовского отряда Щетинкин выделил три сотни кавалеристов по главе с добрым приятелем Ивана Кузьмича комбригом Костей Рокоссовским, твердо обещавшим сопроводить гостей до самой границы так, что и полевая мышь ничего не заметит.

Радоваться, однако, было рано. Даже если удастся проскользнуть невидимыми и необнаруженными через монгольскую степь, дальше все равно придется пересекать желтые равнины Китая. Щетинкин заранее сочувствовал товарищу, но в качестве помощи мог лишь поделиться последней разведсводкой, которая и занимала большую часть телеграммы. Синьцзян, Западная Ганьсу, Цинхай – сотни километров через разоренные войной земли без всякой надежды на чью-то помощь. В тех краях бессильна не только центральная китайская власть, но и администрация провинций. Всем заправляют племенные вожди и главари крупных банд. Список наиболее знаменитых разбойников с их короткими характеристиками прилагался.

О цели посольства Петр Ефимович мог только догадываться. На всякий случай вождь «заячьих шапок» давал старому товарищу совет: ни в коем случае, даже под угрозой верной гибели, не пересекать границу царства Смерти – пустыни Такла-Макан.

Товарищ Кречетов нашел на карте маленький кружок, обозначавший недоступный город Пачанг, и пригорюнился.

Как, бывало, к ней приедешь, к моей миленькой —

Приголубишь, поцелуешь, приласкаешься.

Как, бывало, с нею на сердце спокойненько —

Коротали вечера мы с ней, соколики!

4

– Первое отделение… Пошли!.. Второму приготовиться.

– Тра-та-та-та!.. – весело отозвалась трещотка в окне второго этажа. Бородач, отдававший команды, прищурился, прикидывая расстояние:

– Мажут, молокососы!

– Тра-та-та!.. – возразила трещотка, исполнявшая роль пулемета, но продолжать не решилась. По условиям маневров патронов у обороняющихся было негусто. У наступающих, впрочем, тоже, что вполне соответствовало привычным реалиям. Через Усинский перевал много огнеприпасов не провезешь.

– Третье отделение…

Иван Кузьмич, опустив трофейный немецкий бинокль, привезенный с Юго-Западного фронта, оглянулся, оценивая обстановку. «Серебряные» атаковали постоялый двор, яростно огрызавшийся двумя пулеметами-трещотками и громким стуком позаимствованных ради такого случая храмовых барабанчиков, обозначавших винтовки. Квадратом стояло оцепление – местная молодежь из сочувствующих на невысоких монгольских лошадках. Большая лавка, установленная прямо за линией всадников, цвела яркими халатами – Малый Хурал в полном составе почтил маневры. А дальше толпились зрители, среди которых тут и там желтели монашеские накидки.

– Тра-та-та-та! Третье отделение!.. Семен, падай, подстрелили тебя. Падай, говорю!.. Тра-та-та!

Рядом с правительственной лавкой красовался барон фон Унгерн при полном параде с большим красным веером в руке. Именно ему, как личности совершенно незаинтересованной, доверили роль посредника. Взмах веера выбивал из рядов атакующих очередного бойца.

Защитников твердыни решили считать бессмертными до начала штурма, только в патронах ограничили.

– По окнам, по окнам сади! Лексей, гаси пулеметчика, левого, левого говорю!.. Тра-та-та-та!

– А-а-а-а-а-а-а! – дружным эхом откликнулся зрительский хор.

Барон бдил. Боец, попытавшийся стрелять с колена по наглому пулемету, получил взмах веера и нехотя завалился на бок. Но и пулемет, выпустивший излишне длинную (тра-та-та-та-та-та-та!) очередь, был вынужден умолкнуть. Берегите патроны, товарищи!

Унгерн, довольно усмехнувшись, поправил торчащий вверх ус. Нежиданное развлечение пришлось ему по нраву.

Мысль о маневрах родилась сама собой. Появление «серебряных» в городе не прошло незамеченным. По Беловодску птицами-вьюнками летали слухи один нелепее другого. Дабы сие пресечь, Иван Кузьмич лично выступил на импровизированном митинге, сообщив обывателям чистую правду: ветеранский взвод вызван для охраны посольства. А чтобы продемонстрировать высокий уровень боевой подготовки, было решено устроить показательное сражение. Условного противника поименовали «мурнуу», то есть «южными», что вызвало радостное и несколько злорадное оживление, ибо с полуденной стороны находился не только враждебный Китай, но и братская Монголия.

Суета вокруг игрища оказалась весьма полезной, отвлекая внимание от подготовки похода. Никто не удивился, что этот вопрос был рассмотрен на Малом Хурале, причем заседание провели прямо на постоялом дворе. Встречу товарища Кречетова с Хамбо-Ламой тоже поняли правильно. Из-за высоких стен дацана просочился слух, что его святейшество всерьез задумался о создании национальной армии.

Все остались довольны, даже барон Унгерн, которому по этому поводу не только подарили китайский веер, но и вернули плеть.

– Тра-та-та-та! А-а-а-а-а-а-а!

Ракета! Приступ начался. Захлебнулась и умолкла последняя трещотка, барабанчики еще гремели, но дружный крик зрителей не позволял усомниться в победе. Барон, спрятав веер, принялся загибать пальцы, подсчитывая выбывших из строя. Наконец на крышу выбрался мрачный бородач и трижды взмахнул красным флажком.

Спеклись «южные». Амба!

Товарищ Кречетов, довольно улыбнувшись, поправил ремень со старорежимной бляхой и направился к воротам. Конечно, в настоящем сражении все было бы иначе. «Условный» бой оказался слишком уж условен, однако «серебряным» хотелось размять кости, а ему самому – без шума решить некоторые скользкие вопросы. И то, и другое вполне удалось.

…На заседание Малого Хурала, проходившее на постоялом дворе, позвали не всех. Двоим, наиболее подозрительным, приглашение прислать забыли, не взяли с собой и секретарей. После общей встречи члены правительства отправились пить чай, а Иван Кузьмич уединился с гун нойоном Баатургы в маленькой комнатушке на втором этаже. Караул у дверей несла лично недостойная Чайганмаа с японским карабином за плечом.

В тот вечер Чайка не улыбалась.

* * *

– К стенке становись, щучий сын! К стенке!.. Щас мы тебя, наглеца малолетнего, насмерть пытать будем.

– Не надо, дяденьки, не надо, не убивайте!..

Кибалкин все-таки доигрался. Его решили зверски замучить, причем прямо у стены постоялого двора. Именно он командовал обороной, имея в своем распоряжении пятерых ревсомольцев и две трещотки. Может, и обошла бы Ивана-младшего горькая чаша, если бы не Унгерн, объявивший результаты боя. Потери оказались столь велики, что «серебряные» постановили пленных не брать. Ревсомольцев признали погибшими в бою, Кибалке же досталась худшая участь.

– А ну говори, какая у вас самая главная военная тайна? А не то сейчас ремней из спины нарежем, в пень порубим, ломтями попластаем!

– Ой не надо, дяденьки, не мучайте! – голосил довольный Кибалка. – Не знаю я никакой тайны, у товарища Кречетова спросите!..

– Говори!!!

Зрители, собравшиеся поглядеть на расправу, охали, ахали и даже пускали слезу. Это еще более заводило шкодника.

– Есть, есть у нас главная военная тайна! Только я вам ее не скажу, вы и так уже все убитые, я вас из пулемета пострелял!..

Ивану Кузьмичу внезапно подумалось, что в плен его племяннику сдаваться нельзя. Именно на Иване Кибалкине вся связь Обороны, невидимые ниточки, протянувшиеся через тайгу от станицы к станице. Считай, парень и есть – главная военная тайна. Узнают, перехватят, станут пытать… Нет, и думать не хочется!..

– Начинаем! Условно сдираем условную шкуру…

– Ай-й-й-й! Дяденьки, не надо, я лучше вам песенку спою. «Партизан в тайге сидит, пятый день не евши. Ну и пусть себе сидит, без него всем легше!..» Ай-й-й! Умираю, спасите!..

Товарищ Кречетов сочувственно вздохнул.

– Вижу, ваши бойцы на правильном пути, да-с! – прозвучало сзади. Барон Унгерн вновь подобрался неслышной барсовой стопой и теперь с немалым интересом наблюдал за расправой. – Пусть учатся, как большевичков изводить, доброе дело! Я бы и сам этого молодого человека, признаться…

– Ухо отрежу, – пообещал добрая душа Иван Кузьмич. Подумав, уточнил: – Левое.

Барон на всякий случай прикрыл ухо ладонью, но не отступил.

– Господин Кречетов! При всей ея нарочитости сегодняшняя игра произвела на меня отрадное впечатление. Слова о чучелах беру назад, хоть и не в полной мере. Над внешним видом, а особенно над строем еще работать и работать… Насчет же вашего племянника я говорил исключительно в шутку, детей никогда пальцем не трогал…

«Ухо ему жалко», – рассудил Иван Кузьмич.

– Могу я попросить о личной беседе, желательно с гарантией полной конфиденциальности?

Искомое нашлось быстро. Кречетов, велев конвоиру оставаться на месте, отвел барона в сторону, под тень росшей возле дороги сосны. Бывший генерал осмотрелся, на всякий случай заглянув за толстый, пахнущий смолой ствол.

– Будем надеяться, – без особой уверенности проговорил он, не обнаружив там шпиона. – Я не о себе беспокоюсь, господин Кречетов, исключительно о вас.

Иван Кузьмич понимающе кивнул.

– Премного благодарен, ваше превосходительство. Только нас, масонов вавилонских, не так легко схарчить. За каждого германский Генеральный штаб горой, понимаешь, стоит.

– Смеетесь? – барон дернул плечами. – Смейтесь, воля ваша. Мне много пришлось убивать, и каждый раз, видя смерть русского человека, я приходил в ужас. Честные, смелые люди, такие, как вы и ваши солдаты, гибли даже не за масонов, это было бы еще полбеды. За этой революцией стоит нечто нечеловеческое, не из нашего мира…

Кречетов достал часы-луковицу и щелкнул крышкой. Унгерн дернул щекой.

– Не надо намекать, я не задержу вас надолго. Сказать я хотел вот что… Лично вам я не желаю зла. Более того, я вам обязан, вы отнеслись ко мне по-человечески. Такое у большевиков нечасто встретишь. Поэтому открою вам то, что не удосужились сообщить ваши комиссары. Им не нужен Пачанг. Там ничего особенного нет. Небольшой город среди пустыни, славный разве что своей библиотекой. Не думаю, что руководство РКП(б) заинтересовалось теорией и практикой калачакры. Они и слова-то такого не знают! Зато им известно, что из пяти ворот в Агартху ныне проходимы только одни – те, что находятся именно в Пачанге, во дворце правителя. Я не сумасшедший, господин Кречетов, я сам был там в 1912-м, потому меня и не расстреляли, приберегли для нынешнего случая. Им нужна Агартха, понимаете?

– Понимаю, – согласился Иван Кузьмич. – А что такое Агартха?

Барон шагнул вперед, ударив бешеным взглядом голубых глаз.

– Еще узнаете, красный командир Кречетов! А пока запомните мои слова, может, они сберегут вам жизнь. Я вас предупредил, и совесть моя чиста, да-с!

– Насчет совести завидую, – красный командир спрятал часы. – Просто это у вас получается!

– Когда вы перешагнете порог Недоступного царства и предстанете перед Блюстителем, когда увидите огоньки, горящие на крышках гробов, тогда и поймете, чего стоит ваша совесть и прочие человеческие побрякушки. Синий огонь приоткроет вам истину, и вот тогда вы почувствуете, что такое настоящий страх!

Их взгляды встретились, и Кречетову внезапно стало не по себе. Барон не бредил и не лгал. На какой-то миг поверилось, что Недоступное царство действительно существует.

…Пачанг. Агартха. Синий огонь.

5

Посыльный от Хамбо-Ламы пожаловал ровно в полночь. Дверь без скрипа отворилась, и на порог ступил желтый монах. Короткий поклон, сложенные ладони у груди, негромкий шепот на вдохе.

– Намастэ…

Сидевшие за столом Иван Кузьмич и Лев Захарович Мехлис, не сговариваясь, встали. Уже третий час они возились с бумагами, устав до рези в глазах, поэтому полночный визит обоих нисколько не удивил, скорее обрадовал. Хоть какое разнообразие!

– Здравствуйте, товарищ, – первым нашелся представитель ЦК. – Вы по какому вопросу?

Монах, взглянув бесстрастно, достал из-под плаща свиток, уложил посреди разложенных на столе бумаг.

Поклон…

Когда дверь закрылась, Мехлис неуверенно кивнул на стол.

– А… А на каком языке товарищи ведут переписку?

– На сайхотском, ясное дело, – охотно пояснил Иван Кузьмич, снимая печать со свитка. – Буквы – монгольские, своих еще не выдумали. Вы часом не захватили из Столицы словарь?

Лев Захарович неуверенно поскреб затылок. Кречетов же углубился в чтение. Монгольские буквы были для него китайской грамотой, однако его святейшество, снисходя к малой образованности своих друзей, непременно прилагал к письму русский перевод.

– Состав посольства, – сообщил Иван Кузьмич, отдавая письмо Мехлису. – Пишет старик, что было ему просветление, а под просветление и списочек составился. Спорить не станем, себе дороже выйдет…

Лев Захарович дернул густыми бровями. Пришлось пояснить.

– Там все родственники членов правительства. Обычай такой: если сам нойнон не может поехать, он шлет вместо себя кого-нибудь ближнего, чтобы честь соблюсти. У гун нойна родичей-мужчин не осталось, так он племянницу записал…

– Чай-ган-ма-а Ба-а-тур-гы, – по слогам прочитал Мехлис. – Так это же товарищ из ЦК Ревсомола!

Кречетов только хмыкнул. Весь Центральный Комитет и состоял из младших родичей сайхотской знати. Впрочем, он был уверен, что Чайка оказалась бы в списке при любом раскладе. Боевая девица!

– Честь, значит, – бормотал Лев Захарович, изучая список. – Знаем мы эту феодальную часть! Целая дюжина граждан, не прошедших должную проверку, а значит, крайне подозрительных… Позвольте!..

Мехлис, довольно ухмыльнувшись, встал и протянул письмо.

– Предпоследний.

Еще ничего не понимая, но чуя беду, Иван Кузьмич скользнул взглядом по строчкам, выведенным аккуратным писарским почерком. Предпоследний, это, стало быть…

…Кибалкин Иван Петрович.

– Товарищ тоже родственник? – наивно поинтересовался столичный гость. – А не подскажете, чей именно?

Командир Кречетов рванул ворот гимнастерки, ударил плечом в дверь.

– Кибалка, паршивец!

Эхо пронеслось пустым коридором.

– Кибалка! Где спрятался? А ну выходи! Я тебе сейчас ухи-то поотрываю, я тебя на цепь прикую, я тебя, негодника… Кибалкаа-а-а-а!!!

Глава 7

Технический сектор

1

Холодным ноябрьским вечером, когда на замерзших лужах начал потрескивать лед, а на шумной Тверской включили электрическую подсветку, оставшуюся после недавнего празднования шестой годовщины Переворота, по гранитной набережной большой реки, рассекающей Столицу с востока на запад, шли двое: молодой человек в модном заграничном пальто и черной шляпе и девушка в старой шинели, перепоясанной потертым ремнем с артиллерийской бляхой. Шапки на ней не было, и первые робкие снежинки, падающие с черного неба, застревали в короткой стрижке. Эта поздняя прогулка могла бы показаться очень странной, однако удивляться было некому – набережная оказалась совершенно пуста. Несмотря на это, молодые люди разговаривали вполголоса, словно кто-то невидимый, но опасный следовал за ними по пятам.

Рука девушки, обтянутая новенькой лайковой перчаткой, сжимала букет – три лиловые осенние астры. Ее спутник, не слишком обращая внимание на этикет, грел пальцы в карманах. Непослушная правая рука то и дело выпадала наружу, и молодому человеку приходилось водворять ее на место.

Издалека, с противоположного берега, отдаленный звон церковного колокола.

– К вечерне, – молодой человек щелкнул крышкой серебряных часов. – А я уже не думал, что услышу. «…Как много дум наводит он». Товарищи комсомольцы явно оплошали, в результате чего не был выполнен встречный план по сбору цветного лома. Истовым христианином меня назвать сложно, но в Париже я несколько раз ходил на службу в Свято-Александро-Невский кафедральный собор, что на улице Дарю. Просто не верилось: певчие, дух ладана, свечи возле икон, лики на фресках. Ничто не поругано, не оплевано, не смешано с грязью, словно я наконец-то попал домой. Отец и мама живы, моих одноклассников не убили и не замучили в ЧК, а я снова чувствую пальцы на правой руке и даже могу ими пошевелить…

– Зачем же ты вернулся, Семен?

Бывший поручик, поморщившись, словно от боли, отвернулся, положив здоровую ладонь на ледяной гранит парапета.

– Потому что дом здесь, там – только призраки. Выскопарно, даже нелепо, но это так. Есть такое поверье – о неупокоенных мертвецах. Самое страшное, что они никак не могут поверить в свою смерть, по-прежнему пытаются что-то делать, с кем-то общаться, любить, ненавидеть. Те, кто уехал из России, уже мертвы, пусть даже их похоронят через сто лет. Они этого еще не поняли, для них случившееся – только страшное наваждение. Мертвые тени на мертвой земле… А жить нужно тут, в России, пусть это и очень больно. Если болит, значит, ты еще живой…

Ольга Зотова тоже подошла к каменному парапету, положила астры на гранит.

– Пессимизм разводишь пополам с идеализмом, товарищ Тулак, причем на ровном месте. Прямо как поэт Бальмонт. «И я уже не тот, и вы уже не те. Вы только призраки, вы горькие упрёки, терзанья совести, просроченные сроки…»

– А мы с Бальмонтом виделись, – усмехнулся поручик. – Он сейчас живет в Капбретоне, это Бретань, на северо-западе Франции. Но мне повезло, Константин Дмитриевич заехал по издательским делам в Париж, и дядя нас познакомил, как раз после службы на рю Дарю. Ты даже не представляешь, какой у нас с ним обнаружился общий знакомый. Догадайся!..

– Спросил, называется! – девушка покачала головой. – Меня в такие эмпиреи не пускают, не тот парфюм. Из ВЧК кто-нибудь?

– Не поминай к ночи! Константин Дмитриевич живет в Бретани уже второй год и, чтобы от скуки не околеть, занимается местным фольклором. Даже бретонский язык учить начал. Заинтересовали его логры – те самые, которые жили при короле Артуре, а заодно и прочие сходные персонажи, мистические и очень загадочные. Ну?!

– Соломатин? – ахнула Ольга. – Родион Геннадьевич?

– Точно!

Семен взял с гранита астры, вручил девушке.

– Не будем стоять, замерзнем. Как верно подметил все тот же Бальмонт, «лес совсем уж стал сквозистый, редки в нем листы, скоро будет снег пушистый падать с высоты». Мне мама в детстве читала… Снег, кстати, уже падает, поэтому пойдем бодрым шагом, а ты в популярном ныне телеграфном стиле расскажешь мне новости. Прежде всего о тебе самой: где, что, как?

– Жива зпт здорова тчк, – тут же откликнулась замкомэск. – Так хорошо тире аж тошнит вскл знак три раза. И ты, Семен, хорош! Сначала исчезаешь на полгода, а потом – в телеграфном стиле. Ладно, пойдем, изложу тебе штабную сводку – «сов. секретно, перед прочтением сжечь»…

* * *

Поручик перехватил товарища Зотову возле самого подъезда, когда та возвращалась со службы. Ольга сразу заметила богато одетого «иностранца», успев подумать, что в ГПУ такие пальто не выдают, и внезапно сообразила, что у незнакомца что-то не так с правой рукой. А потом увидела букет лиловых астр.

За астрами последовали лайковые перчатки, английские, знаменитой фирмы Дерби. Подарок по погоде, как раз в тон с ее старой шинелью.

А еще Ольге показалось, что бывший белый офицер нашел ее не случайно. И не ностальгия вернула его домой из Парижей и прочих Лондонов. Белогвардейцу, мечтающему о возрождении Великой России, зачем-то понадобилась сотрудница Технического сектора ЦК большевистской партии.

* * *

За последние месяцы Зотова дважды садилась писать заявление об уходе с работы. Первый раз в середине сентября, когда была расформирована Техгруппа. Ольга, узнав, что в новом Техническом секторе ей предстоит все та же возня со «стружкой», попросила у соседа по столу лист белой бумаги и честно написала все, что думает по этому поводу. Переделывать заявление не стала, отдала как есть, после чего принялась собирать свой нехитрый скарб. Вызову к начальству бывший замкомэск ничуть не удивилась, заранее решив не спорить и все равно поступить по-своему. Вышло, однако, иначе. Ее, к немалому изумлению сослуживцев, захотел видеть сам товарищ Каменев. Лев Борисович был очень вежлив и чрезвычайно настойчив, прося ее, «самого опытного сотрудника», не покидать новорожденный сектор. Зотова, едва удержавшись от того, чтобы не поинтересоваться, куда подевали иных, еще более опытных, хотела сказать твердое «нет», но Лев Борисович внезапно принялся рассказывать о своем старом друге, опытном враче, который тоже не советует ей уходить со службы. «Ради добрых дел должно претерпеть, матушка», – твердо, без улыбки заметил секретарь ЦК, и Ольга поняла, чьи слова слышит.

Претерпела, осталась и вскоре была назначена руководителем группы по работе с письмами. Отныне все вечные двигатели целиком и полностью повисли у нее на шее. В помощь дали полдюжины новичков, уже не ветеранов-инвалидов, а молодую комсомолию со средним образованием. И все покатилось прежним ходом, только еще скучнее и безнадежнее.

Новый сектор оказался неожиданно велик – целых шесть групп. Руководителем был поставлен мало кому известный латыш Ян Эрнестович Рудзутак, работавший до недавнего времени в руководстве профсоюзов. Товарищ Москвин скромно отошел в тень, получив под свое руководства одну из групп – научно-исследовательскую, располагавшуюся на отшибе, в помещение бывшего Чудова монастыря.

Второй раз рука потянулась писать заявление недавно, после того как грянула очередная партийная дискуссия. Надеждам на мир в РКП(б) пришел конец. Прочитав подброшенный вместе с письмами пасквиль с разоблачением зажимщика партийной демократии Троцкого, Ольга решила, что самое время уезжать из Столицы. Партийные споры все больше напоминали ей праздник каннибалов. Отсидеться не удастся, именно аппарат ЦК генерировал колебания, сотрясавшие РКП(б). Скоро от нее потребуют подписать, заклеймить, поддержать единодушно…

Надежды что-то узнать о Вырыпаеве больше не было. В отделе кадров значилось, что Виктор уволен в связи с переходом на другую работу, Касимов на ее вопросы повторял одно и то же: «Не ищи!» – всех же остальных пропавший сотрудник совершенно не интересовал. За единственную ниточку, ведущую к великолепной Ларисе Михайловне, потянуть не удалось. Та уехала и не появлялась в Столице, время от времени присылая очерки о тяжкой жизни пролетариата в загнивающей Европе.

Заявление Ольга все же не написала, решив подождать, тем более дискуссия, так всерьез не разгоревшись, внезапно погасла. Чуда не произошло, каннибалы не подобрели. Но в середине октября тихое течение года от Рождества Христова 1923-го было нарушено.

В Германии начиналась долгожданная революция. Грянуло! Точнее, вот-вот должно было грянуть, буквально через час, через минуту, в следующий миг…

2

Гряда черных холмов на горизонте, серые песчаные дюны, узкая полоска морского берега. Ни травы, ни деревьев, вместо них – неровный ряд каменных призм, похожих на воткнутые в песок карандаши. Внизу, у самого обреза, надпись синими чернилами: «Гранатовая бухта. 15 мая, 7-го года. Тускула».

Леонид, еще немного полюбовавшись фотографией, неохотно спрятал ее в папку, запер в сейф. Пока что единственная, но ему обещали целый альбом, причем даже с цветными, по новейшей немецкой технологии. Можно будет рассматривать по одной в день, чтобы продлить удовольствие…

Все, работать!

Груда бумаг, почти все прочитаны, не один день на это убил, пора делать выводы. Перо скользнуло в чернильницу, привычно вывело посреди страницы: «План следственных действий». Второе слово было явно лишним, но бывший старший уполномоченный решил пока не вычеркивать. Все равно – черновик.

«1. Следственные действия на территории СССР».

С этим просто, все давно уже продумано и согласовано. Сначала фигуранты. Прежде всего побеседовать с Владимиром Бергом… Побеседовать? Товарищ Москвин покачал головой. Этак до гнилого либерализма рукой подать!

«В. И. Берга арестовать по месту нахождения, доставить в Столицу, подвергнуть интенсивному допросу. Выяснить все о его братьях – Карле и Николае Бергах, а также о племяннице – Берг Ольге Николаевне. Научные интересы, исследования, их результаты, а также контакты и нынешнее местонахождение. Отдельно – изучить материалы о гибели К. И. Берга в 1921 г.».

Точка!

Бумаги, связанные со смертью старшего Берга, спрятаны в архивах ГПУ, показывать их не хотят и даже отрицают само их существование. Леонид усмехнулся, дописал «выяснить ответственного в Госполитуправлении», подчеркнув второе слово. Пора объяснить товарищам с Лубянки, что спорить с Центральным Комитетом – себе дороже.

Не только им – Владимира Берга защищали на самом высоком уровне, словно Тулу от Деникина. Вождь, побывав в его гелиотерапевтическом санатории возле Батума, даже написал что-то вроде охранной грамоты. Ничего, разъясним гражданина!

Перо дважды подчеркнуло слово «арестовать». Материала хватало с избытком. Опыты над людьми, гражданами СССР, да еще несовершеннолетними – такое на исключительную меру тянет. После того как удалось организовать отъезд части детей в Крым, товарищ Ульянов Дмитрий Ильич провел медицинское обследование, целый консилиум собрал. Полезный он человек, брат Вождя! Надо бы познакомиться.

А если Вождь вступится? Этот вопрос Леонид уже задавал товарищу Киму. Начальник невозмутимо пожал плечами: «Если не лично, то игнорировать». Тем лучше!

Перо замерло над бумагой. В этом случае «арестовать» не напишешь. Итак, побеседовать с Луниным Николаем Андреевичем. Предлог – его запрос в Центральный Комитет по поводу судьбы кандидата в члены ЦК РКП(б) Косухина Степана Ивановича, убитого при не разъясненных обстоятельствах в марте 1921 года. Покойный Косухин знал о Тускуле, более того, лично наблюдал установку Пространственный Луч. Плохо, что комиссар Лунин на товарища Москвина смотрит волком, значит, следует подобрать подходящего собеседника. К счастью, нужные люди в группе имеются.

Создание Технического сектора при Научпромотделе поначалу вызвало протесты. Товарищ Троцкий громогласно заявил, что «некоторые члены Политбюро» пытаются создать себе собственную ЧК. Лев Революции зрил в корень, и дабы не дразнить гусей, Ким Петрович предложил назначить руководителем любимца Вождя – не слишком известного в Столице латыша Рудзутака, которого сватали в наркомы транспорта. Троцкий этим удовлетворился и про ЧК больше не заговаривал. Председатель Реввоенсовета имел скверную привычку видеть все исключительно с птичьего полета.

Товарищ Рудзутак оказался прекрасным руководителем, особенно после того, как удалось познакомиться с сопроводительными материалами. Не дурак выпить, ходок по веселым девицам, в особенности же по несовершеннолетним. В случае сопротивления объекта латыш охотно применял силу. Имеющихся бумаг вполне хватало если не для ареста, то для громоподобного скандала с вылетом «из рядов». Побольше бы таких любимцев у Вождя! Сам Ян Эрнестович, вероятно чувствуя дыхание у затылка, вел себя чрезвычайно покладисто, соглашаясь со всеми нужными предложениями. В дела исследовательской группы нос не совал, кадровые вопросы решал мгновенно.

Итак, все, что намечается в пределах государственных границ, трудностей не представляло. За кордоном придется поработать. Прежде всего с этим малоприятным господином…

С фотографии на Леонида смотрела надменная бородатая физиономия, обрамленная морской фуражкой и адмиральским мундиром. Великий князь Александр Михайлович, он же Сандро, недорасстрелянный царский дядя. Эмигрантский адмирал в прошлом руководил эфирными полетами и всей Междупланетной программой Российской империи. Сейчас именно ему подчинялась установка Пространственного Луча в Париже – единственная тропинка на далекую Тускулу. Товарищ Москвин вновь вспомнил черные холмы на фотографии. Ничего, прорвемся! Царский дядя – человек вполне понятный. Всю жизнь завидуя родичу-императору, пытался его подсидеть, шел на контакт с английской разведкой. Казенными деньгами не брезговал, скупал земли в Крыму и на Кавказе, а заодно по уши замарался в корейской «дровяной» афере, спровоцировав Японскую войну. К шкуре своей княжьей относится трепетно, в Германскую войну не вылезал из штабов, на «Гражданку» и сам не пошел, и сыновей не пустил. С такими фигурантами только и работать!

Командировка в Париж намечалась на январь. Товарищ Ким советовал для начала предложить руководителям программы эфирных полетов равноправное сотрудничество. Их опыт – наши деньги. Если удастся договориться с великим князем и с еще одним фигурантом, генералом Барятинским, то Леонид станет первым гостем из СССР, ступившим на сухую каменистую почву далекой планеты.

Щелчок зажигалки. Товарищ Москвин, взвесив на ладони пачку «Марса», прикинул, как могли бы выглядеть папиросы «Тускула». Если все получится, то уже в следующем году секрет можно будет раскрыть, сообщить всем городам и весям. Пусть завидуют! Целая планета – это вам не Германия, с которой все равно ничего не вышло. И не надо! Товарищ Ким не слишком расстроен по поводу очередного провала Мировой революции, значит, и прочим умным людям не стоит горевать. Игнорировать – и баста!

Для полной уверенности в успехе не хватало одного – крепко сколоченной боевой группы, на которую можно опереться и здесь, и за рубежом. Леонид уже дважды говорил с начальством, но Ким Петрович отшучивался. «Вы – исследовательская группа? Вот и занимайтесь, чем положено! Могу выписать новый микроскоп, английский, фирма «Vision Engineering», очень хороший». Товарищ Москвин догадывался, что такая группа давно создана, но ему знать об этом пока не положено, а уж распоряжаться – тем более.

Ничего, справится и так! Сначала – подрубить хвосты на месте, затем – Париж, потом… Тускула? Леонид старался не загадывать. Все равно он там побывает, пусть и не в этом январе. Как и было обещано товарищем Агасфером.

…Черную Тень Леонид вспоминал не слишком часто. Кто бы это ни был (пусть даже человек от самого Вождя), в нынешнем раскладе он решал не слишком много. Перемены катились словно волны в океане далекой Тускулы, в котором никогда не бывает штиля. Серые громады идут одна за другой, ветер срывает клочья пены… Не таким уж тихим оказался год 1923-й!

Мне зелено вино, братцы, на ум нейдет.

Мне Россия – сильно царство, братцы, с ума нейдет.

Леонид дописал страницу, сложил бумаги, запер стальную дверь швейцарского сейфа. Все на сегодня? Нет, конечно! Позвонить – или сходить самому? Лучше позвонить, меньше внимания. Мало ли кто кому телефонирует?

– Коммутатор? Экспедицию, пожалуйста. Алло, Техсектор беспокоит. Нет-нет, газеты все получили, и письма тоже, все в полном порядке. Пригласите к телефону товарищу Климову. Да-да, Марию Поликарповну, которая корреспонденцию разносит…

3

В комнате было темно, лишь из приоткрытой двери в коридор сочился неяркий желтый свет. Стол, бутылка вина, пустые стаканы, открытая пачка папирос, яркий огонек горящей трубки. Курильщик стоял у окна под приоткрытой форточкой – темный силуэт на неясном сером фоне. Второй, тот, что не курил, сидел за столом, держа в левой руке кружку остывшего чаю. Правая рука, чуть согнутая в локте, покоилась в кармане пиджака.

– Вы – буржуазный индивидуалист, товарищ Тулак, – курильщик, глубоко затянувшись, неспешно выдохнул табачный дым. – Не пьете, не курите, компанию не поддерживаете. Ваш брат, между прочим, проявил солидарность, пить не стал, но по паре папирос мы с ним выкурили.

– Брату надаю по шее, – откликнулся тот, что сидел за столом. – Может, я индивидуалист, товарищ Чижиков, но, по крайней мере, не Культ Личности, как некоторые.

Ответом был негромкий смех.

– Да, прилепилась кличка. Спасибо пламенному большевику товарищу Киму. Недавно узнал, что этот борец за демократию провел через секретариат новые правила безопасности при проведении партийных мероприятий, в том числе предложил уделять особое внимание тем, кто голосует. Чтобы, видишь ли, враги к ним не подобрались, лишнее в бюллетень не вписали. Товарищ Ким прекрасно понимает, что важна не сама баллотировка, а подсчет результатов. Но и каждый голосующий сам по себе тоже интересен. Кадры, как известно, решают все. А вы говорите – Культ!

Некурящий дернул плечом:

– Уже и до этого дошло? Честно говоря, не думал, Ким Петрович казался мне человеком порядочным.

– Он по-своему порядочный, только очень умный. Если вы вспомните бумажки про страшного Сталина, а потом сравните с тем, что делает сам товарищ Ким, то сразу поймете, чем он руководствуется. Обыватель назовет такое цинизмом, но для политика этого понятия не существует, есть только целесообразность. И все же я не в обиде. Ким Петрович не любит злодея Сталина, однако согласен с ним в некоторых важных вопросах, более того, берется решить их практически. Личный момент неизбежен в политике, но не станем уделять ему слишком большое внимание… Итак, что у нас с братьями Штрассерами? Насколько серьезно можно с ними иметь дело?

Семен Тулак допил чай, поставил кружку на стол, задумался на миг.

– Грегор Штрассер согласен сотрудничать с руководством СССР. О коммунистах пока речи нет, он им не слишком доверяет, но идея союза России и Германии ему очень нравится. Когда Грегор узнал, что договариваться придется не с евреем Зиновьевым и не с евреем Троцким, то сразу заинтересовался. Его младший брат Отто – левый социал-демократ, но из партии вышел. С РКП(б) сотрудничать согласен, с немецкой компартией тоже, но с некоторыми оговорками. Я посоветовал ему вступить в НСДАП, сейчас брат сможет быстро провести его в руководство. Вы спрашивали, товарищ Чижиков, можно ли будет сделать нацистов нашими друзьями? В этом не уверен, но они – враги наших врагов, единственная партия, кроме коммунистов, откровенно враждебная Антанте. Более того, НСДАП может создать единый фронт от откровенных националистов-консерваторов до умеренных в компартии Германии…

– И вы видите в этом основу будущего русско-германского союза.

Это был не вопрос, но Семен на всякий случай кивнул.

– Остается решить, как сделать Грегора Штрассера, второго человека среди нацистов, номером первым. Баварская полиция не захотела нам помочь и не пристрелила господина Гитлера. Вы уверены, что с ним не удастся найти общий язык?

Поручик вновь не стал спешить с ответом.

– Я говорил с ним два раза, представился немцем, уроженцем Риги, у меня как раз подходящий акцент… Адольф Гитлер не видит смысла в союзе с Россией, «белой» или «красной», все равно. Он мечтает договориться с Англией, чтобы отменить часть условий Версальского мира. И кроме того… Гитлер не совсем нормален, товарищ Чижиков. Для него некоторые народы – потомки атлантов, другие вообще какие-то лемуры. Когда я помянул Агартху, просто для оживления разговора, он чуть за ворот меня схватил и принялся доказывать, что в Агартхе собрались враги арийского мира, а друзей следует искать в Шамбале… Зря вы не разрешили помочь баварской полиции во время путча! Я бы справился.

Его собеседник, покачав головой, принялся набивать трубку, кроша папиросы и уминая табак большим пальцем. Наконец щелкнула зажигалка.

– Вы правильно поступили, что не стали помогать полиции буржуазной Баварии. Грегор Штрассер должен стать вождем сам, пусть научится перегрызать глотки. Помочь ему мы еще успеем… Кстати, в следующий раз вам стоит посетить фашистскую Италию. Муссолини – мерзавец и предатель, но около него есть свои Штрассеры…

– Николо Бомбаччи, Джузеппе Боттаи, – негромко проговорил Семен.

– И не только они. Радикальные националисты левого толка смогут стать серьезной опорой, которая заменит нам социал-предателей, окончательно порвавших с идеалами революции… Товарищ Тулак, а вас не удивляют эти зарубежные командировки? Вместо того чтобы искать поддержки в ЦК и в первичках, Культ Личности посылает вас крепить контакты с сомнительными элементами в Германии и Австрии. Не странно ли это?

– Ничуть, – не замедлил с ответом поручик. – Чем больше поддержка за рубежом, тем вернее успех в России. Немецкое золото неплохо помогло в свое время Вождю…

– Не повторяйте сплетен! – Красный огонек резко взлетел вверх. – Когда-нибудь я расскажу вам, чье это было золото, и вы очень удивитесь. Но мыслите вы верно. Недаром Зиновьев так рвался поджечь Германию с помощью своего Коминтерна. Если бы этой осенью там победила революция, это была бы его Германия. Поэтому против выступили все, включая Троцкого, меня и даже товарища Кима. Теперь на товарище Григории можно смело ставить большой тевтонский крест.

Семен покачал головой.

– Все как в том эмигрантском стишке. «Бухарин, Троцкий, Зиновьев, Сталин, вали друг друга!»

– А мы не боимся борьбы, – любитель трубок, шагнув вперед, взглянул собеседнику прямо в глаза. – И вам не стоит бояться. Пока мы фактически в подполье, работаем под кличками и встречаемся на конспиративных квартирах. Но это ненадолго. Наши догматики боятся цитировать Библию, а я люблю вспоминать древнюю мудрость. Псалом 44, не забыли? «Препояши меч твой…»

Поручик вскинул голову, вспоминая.

– «Препояши меч твой по бедре твоей, сильнее…»

– «…Красотою твоею и добротою твоею: и наляцы, и успевай, и царствуй истины ради».

4

Комбатр Полунин поморщился, словно хинина сжевал, покрутил окурок в руках, ловко забросил в урну.

– Есть попадание!.. У нас тоже не сахар, Ольга. Группу, как ты знаешь, производственной назвали, и стали кидать нам все, от чего наркоматы отказываются. Вот сейчас готовлю заключение по коксохимическому заводу в Харькове. Нужно его строить, не нужно? Это значит, чтобы потом на нас, на Технический сектор, всю ответственность взвалить. Лучше уж вечными двигателями заниматься, знакомить партийцев, так сказать, с аксиомами физики.

– Ага, – невпопад прохрипела Зотова, прикидывая, добросит ли окурок. Рассудила, что нет, не обучена артиллерийской премудрости.

– Я подсчитал, что сейчас через Техсектор пропускают чуть ли не треть документов, поступающих в Центральный Комитет. Если дальше так дело пойдет, то без нашей визы ни одной бумаге ходу не будет. Бюрократия в чистом виде!

Удар деревянного протеза об пол заменил отсутствующий восклицательный знак.

Работали порознь, а курили вместе, на одной лестничной площадке. В своем кабинете Александр Полунин, руководитель производственной группы Техсектора, дымить стеснялся. Ольге же и кабинета не досталось, всего лишь стол у окна в большой комнате. Не по чину, видать. Отписки по поводу очередной пролетарской Машины Времени – не коксохимический комбинат.

– Хоть бы одно интересное письмо было! – пожаловалась бывший замкомэск. – Два дня назад прислали проект снаряда на тележке, чтобы по полю бегал, так за бумажку эту чуть не подрались.

– На тележке?!

Рыжий комбатр расхохотался, вероятно, представив себе вышесказанное.

– На тележке, – безнадежным голосом подтвердила Зотова. – Из пушки вылетает, падает прямо на колесики и начинает за врагом гоняться. Ладно, пойду, мне в архив надо, буду историю РКП(б) изучать.

Полунин удивленно вскинул брови, но девушка лишь махнула рукой. Было бы о чем рассказывать!

* * *

Для плохого настроения имелся еще один повод. Выходя в коридор и закрывая дверь, она услыхала негромкое: «Убралась старуха!» Кто именно из юных комсомольцев наградил начальницу таким титулом, Ольга не разобрала, да и не особо пыталась. Значит, уже старуха. Двадцать три года… Сопливые юноши и столь же сопливые девицы свысока поглядывали на мрачную тетку в немодной темной юбке и перешитой блузке. Ремингтонистка Петрова, ныне пребывающая в группе самого товарища Москвина, куда как популярнее с ее контрабандной косметикой и камешками в золоте. А ведь на десять лет старше!

Архив был на первом этаже. Ольга спускалась медленно, словно и вправду волокла на плечах лишние полвека. Глядела под ноги и чуть было не столкнулась с кем-то высоким, быстрым шагом идущим навстречу.

– Извините!..

Одновременно вырвалось. Девушка подняла голову, узнала.

– Товарищ Куйбышев! Здравствуйте!..

– И вам добрый день, Ольга… – глава ЦКК – РКИ на миг задумался, – Вячеславовна. Не ошибся?

Девушка попыталась улыбнуться.

– Не ошиблись. Вы же всех по имени-отчеству помните, Валериан Владимирович!

– Помнить-то помню…

Темные глаза на лице-черепе смотрели внимательно, изучающее. На миг Ольге стало не по себе.

– Так… Товарищ Зотова, говорите быстро, кто вас обидел. Пленум собирать не буду, лично разберусь!

Огромная ладонь как будто случайно сжалась в кулак. Бывшему замкомэску представилось, как всесильный глава Центральной Контрольной вламывается в комнату группы и начинает гонять из угла в угол перепуганных до посинения комсомольцев. Будет им «старуха»!

– Спасибо на добром слове, – девушка вновь усмехнулась, на этот раз вполне искренно. – Вы мне с другим помогите. У нас считается, что партия в 1898-м образовалась, после Первого съезда, на самом деле еще позже, только в 1903-м…

Зотова даже не заметила, как лапища Валериана Васильевича, ненавязчиво ухватив ее под локоть, повлекла обратно на второй этаж.

– …А человек в письме пишет, что состоит в партии с 1893-го. Как это может быть?

Очнулась она уже в приемной председателя ЦК – РКИ. Куйбышев, махнув рукой вскочившему секретарю, рывком отворил дверь кабинета:

– Кондуктор сказал: заходим. Так с какого года, говорите? Очень интересно!..

* * *

– Самозванцев сейчас множество, – Валериан Владимирович жадно отхлебнул только что принесенный секретарем чай. – Особенно в провинции, там каждый второй начальник год-другой партстажа себе накидывает. Читал я анкеты: «В партии состою с 1916 года». А в какой – не указано. То ли в нашей, то ли меньшевистской, то ли вообще в Союзе Михаила Архангела…

Зотова взяла в руки тяжелый металлический подстаканник, отпила глоток.

– Не с мятой, конечно, – подмигнул Куйбышев. – По данным партийной разведки, вы у себя другой чай не пьете.

Ольга пожала плечами:

– Это раньше было, сейчас в моей группе даже чай не заваришь. Так что там с годом?

– Есть такая категория: старые большевики. А есть вообще допотопные – те, что работали в социал-демократических кружках еще до Первого съезда. Сейчас их по пальцам перечислить можно, каждый на виду. Вот они указывают в анкете год начала своей революционной деятельности, как первый год партийного стажа. Вождь в анкете пишет: «1893 (до партии)». А вашего как фамилия?

Зотова замялась. Не то чтобы бумага была такая секретная, но человек писал в ЦК, надеясь на помощь, а не на огласку. Валериан Владимирович усмехнулся костистым лицом и внезапно поднял вверх сложенные вместе указательный и средний пальцы:

– Страшная клятва Омского кадетского корпуса. За нарушение – вечный позор с исключением из текста «Звериады». Секрет, секрет, секрет!

Ольга не поняла, но прониклась.

– Летешинский…

Куйбышев взглянул недоуменно.

– Пантелеймон Николаевич Летешинский? Интересные дела! Старейший член партии пишет в ЦК, а его письмо отправляют в группу вечных двигателей. Это что же происходит-то? Ладно, раз пообещал, буду молчать, но с условием, что вы, Ольга Вячеславовна, сами разберетесь и мне потом доложите. Согласны?

Девушка кивнула. Председатель ЦК – РКИ, подойдя к высокому книжному шкафу, скользнул длинным худым пальцем по одной из полок.

– Вот. Прочитаете и вернете.

На стол легла тоненькая брошюрка. Синие буквы, неровно раскиданные по желтоватой скверной бумаге, гласили: «Летешинский Пантелеймон Николаевич. К 50-летию со дня рождения и 25-летитю пребывания в РКП(б)».

– Только будьте осторожны. Говорят… – Куйбышев замялся, дернул яркими губами. – В общем, у него не все в порядке с рассудком. Медицинского заключения не видел, но… Имейте в виду.

«Псих, значит?» – чуть было не переспросила Зотова, но вовремя прикусила язык. Настроение, и без того скверное, испортилось окончательно.

* * *

– Что же ты, Леонид Семенович, такой деревянненький? – Мурка подошла совсем близко, дохнула жарко. – Редко с тобой видимся, товарищ Москвин, а как встретимся, только лясы точим. Ты ничего не говори, моргни только. У меня кровь горячая, не рыбья…

Леонид моргать не стал, поглядел со значением.

– А у меня батя столяром был. Ты, гражданка Климова, уговор не забывай. Ляжешь Муркой – Машкой встанешь. С шалавами дел не имею.

В ответ – шипение, словно и вправду кошку раздразнили.

– Больно бьешь, Фартовый! Я же не за деньги к тебе липну, не по службе. А ты, гордый такой, девочку утешить не хочешь? Или у тебя там все засохло и узлом завязалось?

Товарищ Москвин решил не отвечать. Встречались они не так и редко, иногда и по нескольку раз на день, но именно по службе. С октября гражданка Климова числилась в экспедиции Центрального Комитета. Устроилось все просто. Оклады в экспедиции были мизерные, и вакансии курьеров никак не удавалось заполнить. Леонид подошел к начальнику, рассказал о сестре боевого товарища, погибшего на Нарвском фронте, помянул наличие жилья в Столице. Даже бумаги подделывать не пришлось, хватило обычной справки из городского совета. Правда, гражданка Климова по странной случайности не состояла в комсомоле, но и это пошло на пользу. В первичке двумя руками ухватились за возможность «пополнить ряды», враз улучшив показатели работы. Все остались довольны – кроме самой Мурки. Девушка не роптала, но в их редкие встречи на квартире каждый раз показывала характер.

Товарищ Москвин не обижался. Утешаться и так было с кем, безотказная ремингтонистка Петрова понимала его без всяких намеков. Мурку же подпускать близко он по-прежнему опасался. Девка и так нос дерет, воображать пытается. Заснешь с такой в одной кровати – только в гробу и проснешься.

Присел на краешек кровати, достал пачку «Марса».

– Вопрос закрыли. Рассказывай!

Мурка спешить не стала. Наклонилась, в глаза взглянула:

– Будь по-твоему, Фартовый. Обещала тебя слушаться, слово ломать не стану. Но и ты пообещай… Если проверну такое, что даже тебе, королю, не под силу, то и ты со мной спорить перестанешь, и все по-моему будет, как захочу. Пусть я и девка, да только многих мужиков умнее, и спать со мною не в позор, а в награду, понял?

Леонид только моргнуть и сподобился. Ишь, завернула! Отвечать не стал, протянул раскрытую пачку. Щелкнула зажигалка, раз, другой.

– Молчание – вроде как знак согласия? – усмехнулась Климова. – Или боязно тебе такие обещания давать? Неволить не буду, но и ты не забывай… Ладно, слушай Леонид Семенович. Ничего важного, одна, скажу тебе, морока…

* * *

«Морока» началась странно. Позвонил товарищ Рудзутак, попросил зайти. Начальник вызывал не слишком часто, и Леонид на всякий случай набрал целую охапку бумаг, дабы продемонстрировать служебные успехи. Над чем работал он сам, жизнелюбивому латышу знать незачем, но и прочего хватало, дабы товар лицом показать. Сима Дерябина, бесценная девка, раскопала историю с тайной купеческой факторией на реке Зее. Нашли там сибирские промышленники золото еще до Германской войны, месторождения густые, самородки хоть в лукошко собирай. Если подтвердится, к ордену бывшую подпольщицу представить следует. А еще документы по автоматическому оружию – серьезный сигнал про бывшего генерала Федорова. В военном наркомате отмахнулись, а дело чуть ли не изменой пахнет.

Бумаги не понадобились. Товарищ Рудзутак лишь покивал, пообещав изучить, и заговорил совсем о другом. Есть, мол, у него хорошая знакомая, старая большевичка, в газете «Правда» служит. Живет одна, по гостям почти не ходит, в санаториях не лечится – в общем, только и делает, что горит на работе. И вот беда – заболела. Месяц была в больнице, теперь домой вернулась, но силы еще не те. В квартире убираются и продукты привозят, но мало ли какие еще дела могут быть? Каждый день письма приходят, из редакции бумаги шлют, врачи же пока из квартиры выходить не велят. Надо бы пособить товарищу. Нужна помощница, толковая, грамотная и не слишком болтливая.

Сперва товарищ Москвин очень удивился. Или в Центральном Комитете эпидемия началась? Взять любую тетку из аппарата, разъяснить задачу…

Ян Эрнестович покачал головой, поглядев, словно на несмышленыша, потом соизволил объясниться. Людей в ЦК хватает, но это все чьи-то люди. А надо бы своего человечка, чтобы ни к Троцкому с докладом не побежал, ни к Зиновьеву. В Техсекторе много новичков, товарищ Москвин наверняка уже успел присмотреться и даже выводы сделать…

Леонид вновь не понял. Работает женщина в «Правде», должность важная, но все-таки не центральная. Откуда тайны в редакции, причем такие, чтобы к самому Льву Революции с докладом спешить? Спрашивать, однако, остерегся – почуял. Товарищ Рудзутак в Столице человек новый, но в РКП(б) очень давно, весь партийный расклад знает не хуже, чем шулер – меченую колоду.

«Есть такая!» – сказал. Для убедительности повторил байку про погибшего на фронте друга. Подходящих, мол, и в Техсекторе найти нетрудно, но за товарища Климову он головой поручиться может.

Верный человек!

Тем же вечером он направил Мурку прямиком к товарищу Рудзутаку. Если скучно девке почту разносить, пусть разведчицей поработает, разъяснит вопрос.

* * *

– Тетка как тетка, самая обычная, – Мурка задумалась, стряхнула пепел. – Вежливая, на учительницу похожа. А характер крепкий, сразу понятно. Ей пока читать нельзя и писать тоже, приходится мне самой все бумажки разбирать. Хорошо, что я грамоте ученая, впервые в жизни пригодилась. Квартира у нее барская, на три комнаты, а брать нечего. Ни золота, ни камешков, ни одежды приличной, только книги, и то партийные. Мебель, смешно сказать, казенная, с номерками. Но – не барыня, свысока не глядит.

Товарищ Москвин слушал, понять не мог. Может, и нет никакой тайны? Скажем, давняя сердечная знакомая Яна Эрнестовича, двадцать лет назад в ссылке амуры крутили?

– Зовут как?

Просто так спросил, ничего особенного не ожидая.

– Как и меня, Марией, – Мурка довольно усмехнулась. – Удачно вышло, тетка очень обрадовалась, что тезку прислали. Мария Ильинична, если полностью.

Леонид встал, аккуратно затушил папиросу, вздохнул глубоко. Не зря чуял! Старая большевичка, работает в «Правде», давняя знакомая Рудзутака…

– А фамилия ее часом не Ульянова?

Сестра Вождя…

Товарищ Москвин еле сдержал усмешку. Ай да Мурка, Маруся Климова! Недолго пришлось ждать обещанного! Такого ни ему, ни даже товарищу Киму не осилить. Недоступен Вождь, нет к нему дороги, ни прямой, ни окольной. А тут если и не путь, то дорожка…

Леонид поглядел с интересом. Неужели не поняла девка, к кому приставлена?

– Ну да, – ничуть не удивилась Мурка. – Ульянова, младшая сестра нашего главного. Только она его с января не видела, хотела перед самой болезнью встретиться, так не пустили. Там, в Горках, сейчас охрана, хуже чем на киче, чуть ли не дивизию пригнали. А вот с другими моя тезка встречается, вчера Сталин заходил, варенья орехового принес. Троцкий звонил, о здоровье спрашивал, и его сестра звонила, которая Каменева…

Товарищ Москвин покивал, слушая вполуха. Наконец-то сложился пасьянс! Ян Эрнестович Рудзутак семье Вождя не чужой, много лет знакомство водит. Потому и обратилась к нему младшая Ульянова, зная, что поможет и подлость не совершит.

И что теперь? При себе новость оставить – или товарищу Киму доложить? Каждый коммунист – он еще и чекист, не им придумано. Однако здесь не об измене речь и не о происках контры. А кроме того, бывший старший уполномоченный давно уже понял: подлецы долго не живут. Платят им хорошо, пайка не жалеют, но и к стенке ставят при первой возможности. Сдал бы он своих, рассказал об операции «Фартовый» – стали бы раба божьего из кичи вынимать? И седой археолог вспомнился – Артоболевский Александр Александрович. Не в укоризну – в пример.

Лёнька Пантелеев, сыщиков гроза,

На руке браслетка, синие глаза…

Рука Мурки легла ему на плечо, погладила, дальше потянулась к расстегнутому вороту гимнастерки, словно в горло вцепиться хотела.

…У него открытый ворот в стужу и в мороз,

Сразу видно, что матрос.

– Никак озадачила тебя, Леонид Семенович? – дохнула в самое ухо. – Вот дела-то! Простая девка самого Фартового в непонятное определила. Так ты мне скажи, я совет дам.

Мягкие губы скользнули по щеке. Товарищ Москвин даже внимания не обратил, словно и вправду батей из полена был вытесан. Не спеши радоваться, Маруся Климова!

– Не озадачила. И советовать тут нечего.

Встал, гимнастерку одернул, улыбнулся зубасто.

– Рассказала – и забыли. Чужие тайны мне, Мария Поликарповна, ни к чему. Попросили пособить хорошему человеку – пособи, зачтется когда-нибудь. И не мне помощь понадобиться может, а тебе. Смекаешь?

Мурка хмыкнула недоверчиво, и Леонид решил объяснить:

– Не меня в непонятное определили, а, считай, всю страну. Где сейчас Вождь? Вроде бы в Горках, тогда почему в Столицу не заехал, когда с Кавказа возвращался? Не появляется почти, не звонит, только записки пишет. Болен? Может, и болен, а может, и хуже чего. Товарищ Рудзутак не просто человека искал, а человека верного, чтобы сестру Вождя защитить. Вот и соответствуй. А если нужно, меня зови. Прямо не выйдет – намекни, слово какое-нибудь передай, чтобы чужим непонятно было. Допустим, что холодно очень. Понимаешь?

Климова сжала губы, неспешно кивнула.

– Поняла. Честности учишь, сыщиков гроза? Чтобы, значит, я у тетки «Капитал» Маркса не позаимствовала? А о другом сказать не хочешь? Обещал ты мне, Леонид Семенович, деньги да чистые паспорта, чтобы за океан податься. Пока что в иную сторону поезд идет, и хорошо, если не в один конец дорожка. Про то, что холодно очень, поняла, не забуду. Но и ты с обещанным не тяни. Мне эти тайны ни к чему, я – воровка, а не активистка комсомольская. Надоест ждать – хвостиком махну, и лови, Фартовый, ветер в поле!

Поворачиваться Леонид не стал, просто дернул рукой. В последний миг сдержал удар, не вполсилы врезал, в четверть. Упасть не дал, за плечо придержал.

– Машка ты была, а не воровка, – уточнил без злости. – Потом убийцей стала, а теперь и вовсе, считай, заговорщицей. Вот и подумай, какая награда тебе за все следует и кто тебя из могилы за уши вытащить может.

Уходил, не оборачиваясь. Руку у пояса держал, к кобуре поближе.

* * *

Библиотека закрывалась в девять вечера, но Зотовой разрешили посидеть в читальном зале лишний час. То ли удостоверение помогло, то ли книжки, которые принести попросила. Посетители, сотрудники Центрального Комитета, штудировали главным образом газеты и труды вождей, лишь изредка разбавляя сухое чтение беллетристикой из журналов. Когда Ольга попросила принесли Платона, на русском и в подлиннике, а заодно и словарь древнегреческого, на нее посмотрели странно. Требуемое выдали, но вниманием не оставляли, время от времени осторожно интересуясь, не требуется лишь еще чего. В конце концов бывший замкомэск потребовала выдать ей полное собрание рассказов про великого сыщика Ивана Путилина, после чего ее оставили в покое.

Час прошел быстро. Ольга, сложив записи в папку, отдала книги и без особой спешки вышла через служебный вход в переулок между двумя зданиями, ведущий на маленькую площадь в самом центре Главной Крепости. Днем там стояли авто, теперь же от них остался лишь мокрый булыжник. Дождь, начавшийся ранним вечером, сменился мелким холодным снегом. Зотова поправила воротник шинели, без всякой радости прикинув, что домой придется топать пешком. Трамваи в этот поздний час ходили редко, а на извозчике пусть нэпманы катаются.

Девушка поудобнее пристроила портфель в руке, сунула левую ладонь в карман, к теплу ближе.

– Ольга? А почему так поздно?

Сзади подошли, потому и не заметила. А когда увидела и узнала, даже не сообразила, как лучше ответить. Никогда еще ее начальник по имени не называл.

– В библиотеке была, Ким Петрович, – наконец сообщила она. – Платоном развлекалась. Грааль не нашла, так, может, с Атлантидой больше повезет?

Товарищ Ким негромко рассмеялся, кивнув второму, незнакомому.

– Я тебе рассказывал. Ольга Вячеславовна Зотова, героическая девушка. А это, товарищ Зотова, мой давний друг…

– Егор Егорович, – кивнул незнакомец, даже не попытавшись улыбнуться. – Ким про вас действительно говорил, причем настолько убедительно, что я стал вашим заочным поклонником.

Девушка взглянула недоверчиво. Что за странный тип? Английский кожаный плащ, темная шляпа с широкими полями, полные яркие губы, светлые виски. Неужели седой, ему же и сорока нет!

Хотела смолчать, но все-таки не сдержалась:

– И что же вы, товарищ, подарите своей принцессе Грёзе?

– Что пожелаете, – по лицу промелькнула тень улыбки. – Через неделю я увижусь с генералом Барбовичем. Хотите, привезу его скальп?

…Ударило по глазам – горячим ветром, пороховым кислым дымом. Конский топот, конский храп. Мертвецкий Гвардейский полк – против ее эскадрона, глаза в глаза, шашки «подвысь», пальцы вровень с лицом…

«Идя в бой, мы должны себя считать уже убитыми за Россию!» Иван Гаврилович Барбович, полтавский дворянин, белый генерал.

Егор Егорович ждал, спокойно, неулыбчиво. Зотова поняла – если и шутит кожаный, то всерьез.

– В спину – не надо, – прохрипела, кашель давя. – Будет Мировая революция, сама его достану, верну должок. А если бесчестно, значит, за ним победа останется.

Короткий кивок, внимательный тяжелый взгляд.

– Я передам ему ваши слова. Пусть помнит, за чей счет живет.

– Пойдем, Егор, нам пора!

Товарищ Ким взял знакомца под локоть, улыбнулся Ольге.

– Платон плюс Атлантида, это значит диалоги «Тимей» и «Критий»? А до «Паракрития» докопались? Какой апокриф вам больше понравился – «Евдокс» или «Гермократ»?

Зотова взглянула без всякой симпатии:

– Нечестно выходит, Ким Петрович. Работаешь, работаешь, а вы и так все знаете. Зачем тогда мы нужны? Носом в серость нашу тыкать?

Прикусила язык, но поняла – поздно. Начальник, однако, и не думал гневаться.

– Иначе бойцов не выучишь. Ваше поколение, Ольга, должно не сравняться с нами, а обогнать. Греция Платона выросла именно на духе соревнования. Кстати, и Гражданскую мы выиграли не за счет силы, а благодаря уму. Не обижайтесь, а делайте правильные выводы!

Попрощались и разошлись. Девушка побрела дальше, вновь почувствовав себя никому не нужной «старухой». Правильные выводы? Легко сказать! Гимназию – и ту не закончила. А еще подумалось, что товарищ Ким все-таки лукавит. Перед прочими ум свой показывать не спешит, а ее вроде как на место ставит.

«А чего ты хотел? – негромко донеслось сзади. – Полковничья дочка, голубая кровь!»

Кто именно сказал, не расслышала, но все-таки обернулась. Двое были уже на другом конце площади. Нет, не двое! Из-за древнего собора к ним скользила третья тень, пониже и в плечах поуже. Подошла, замерла…

Ольга прикрыла веки, ловя далекие еле различимые обрывки чужих слов.

– Гондла, когда вы, наконец… К черту, Егор, надоело!.. Не ссорьтесь, товарищи, Лариса, ты…

Люди-тени, голоса-тени. Товарищ Ким, кожаный человек Егор Егорович и Гондла – она же Лариса… Зотовой внезапно почудилось, что женщину она уже встречала. Голоса слились в неясный, далекий шум…

– Ты это своему Радеку скажи!

Чей-то смех, резкий голос в ответ. Трое, горячо споря, завернули за угол. Исчезли. Бывший замкомэск невесело хмыкнула. Вот все и разъяснилось! Как говорится, с миру по нитке – голому петля.

Лариса – «свой» Радек – Гондла.

Несколько лет назад еще не расстрелянный Гумилев посвятил пьесу «Гондла» своей подруге – молодой поэтессе Ларисе Михайловне. Ныне уже не столь молодая Лариса Михайловна числилась гражданской женой Карла Радека.

Получите – и распишитесь!

И вдруг, забыв слова стыдливости и гнева,

Приникнет к юноше пылающая дева…

Еще, о Гелиос, о царственный Зенит!..

Ольга, поставив портфель на мокрый булыжник, вырвала из кармана папиросную пачку, достала зажигалку. Резкий горький дым, горькая недобрая память.

Благослови сады широкогрудой Гебы,

Благослови шафран ее живых ланит,

На алтаре твоем дымящиеся хлебы…

Значит, вот о чем твои стишки, Лариса Михайловна? Пылающая многомужняя дева, Гелиос в кожаном пальто и царственный Зенит по имени Ким Петрович… Интересно, на Ваганьковом ты тоже их читала?

«Где Виктор Вырыпаев?»

5

– Па-а-а-аберегись!..

Звон стекол, а следом громкий треск, словно где-то рядом занялись колкой дров. Крик – откуда-то сверху, не иначе с ближайшей тучи. Товарищ Москвин машинально поглядел на небо, ничего, кроме все тех же туч, не увидев…

– Да что вы делаете, товарищи?!.

Ага, за углом!

Сворачивать Леонид не собирался. В Сенатском корпусе у него дел не было, к тому же подъезд находился в двух шагах. Однако не каждое утро в Главной Крепости начинается столь весело!

– На третьем! Они на третьем!..

Товарищ Москвин, мельком взглянув на равнодушных охранников у входа, посмотрел за угол – и невольно зажмурился. Сверху что-то падало.

Трррресь!

Это был стул, самый обычный, с казенной кожаной обивкой. Все, что от него осталось, теперь лежало на влажных после ночного дождя булыжниках. Чуть дальше было раскидано то, что совсем недавно числилось креслом. Стекол тоже хватало вместе с остатками рам.

Леонид покачал головой и, отойдя подальше, взглянул наверх. Итак, третий этаж, длинный ряд окон под скучной зеленой крышей, посредине – невысокий купол со шпилем, тоже зеленый. Все рамы оказались на месте, кроме одной, пятой от угла. Товарищ Москвин принялся вспоминать, что именно там находится, но не смог. В Сенатском корпусе он бывал не слишком часто и не выше второго этажа.

– Лети-и-и-и-т!

Еще один стул – не из разбитого окна, из соседнего. Протиснулся через раму.

Трррррресь!..

Между тем собиралась толпа. Время было самым подходящим: начало рабочего дня, сотрудники спешили на службу. Неведомые хулиганы на это, вероятно, и рассчитывали. Из разбитого окна выглянула чья-то голова, дернулась, поглядела по сторонам:

– Товарищи-и-и-и-и! Сюда, товарищи-и-и!..

Бывший оперуполномоченный прикинул возможную причину безобразий. Пожар с потопом отверг сразу, белогвардейский налет – тоже. Буйное помешательство прямо на рабочем месте? Тогда почему охрана скучает?

– Квартира Вождя, – констатировал кто-то. – Ну, будет им сейчас!..

Леонид, не поверив, еще раз поглядел наверх, лихорадочно вспоминая расположение кабинетов. Служебный, Председателя Совнаркома тоже на третьем, но двумя окнами правее. Неужели?..

– Товарищи-и-и!

Все та же голова, на этот раз вместе с плечами, свесилась вниз.

– Слушайте-е-е! Руководство ЦК, прикрываясь именем Вождя, готовит государственный переворот. На ближайшем Пленуме будет принято решение о ликвидации Союза Социалистических…

Голова исчезла, сквозь разбитое окно послышались громкие крики. Толпа ответила дружным недоумевающим гулом. «Спятили!» – уверенно заявил чей-то начальственный бас. Товарищ Москвин мысленно с этим согласился, но уходить не спешил. Психи тоже разные бывают. Одно дело, если орут: «Я – Наполеон!», совсем другое, когда поминают Центральный Комитет.

– Товарищи-и-и-и!..

Снова голова, причем не одна.

– Читайте сегодняшнюю «Правду»!.. Вождя никто не видел с мая месяца!.. Это не его письма!.. Требуйте от ЦК встречи с Вождем!.. – В два голоса, перебивая друг друга.

Леонид вспомнил ходившие уже не первую неделю разговоры. В Столице Вождя действительно почти не видели. Сначала он был на Кавказе, затем поехал в Киев. Теперь Предсовнаркома в Горках, но даже с родной сестрой не спешит встречаться.

– Расходитесь, товарищи! Расходитесь!..

Охрана наконец-то проснулась. Цепочка бойцов в серых шинелях с зелеными петлицами выстраивалась вдоль корпуса, трое, в форме и в цивильном, подступили к толпе.

– Товарищи, инцидент ликвидирован. Просим покинуть площадь! Просим…

Товарищ Москвин, не став спорить, направился в сторону бывшего монастыря. Оставалось поздравить себя с тем, что под его началом всего лишь небольшая группа. Если и придется вести разъяснительную работу, то не с сотней сотрудников сразу.

Объясняться не пришлось. Сотрудники были уже на месте, молчаливые и хмурые. На начальственную улыбку никак не отреагировали и так же молча разошлись по рабочим местам. Вопросов никто не задавал. Товарищ Москвин пожелал всем хорошего дня и уже собрался к себе в кабинет, но тут с места встала Соня Дерябина. Подошла, поглядела пристально. В руках – газета, «Правда», сегодняшняя.

Бывшая подпольщица газету развернула, указав на подчеркнутые синим карандашом места, сложила аккуратно, вручила начальству.

– Спасибо, товарищ Дерябина, – бодро отозвался Леонид и поспешил ретироваться. В кабинете бросил газету на стол, развернул, скользнул взглядом по подчеркнутым строчкам. Так и есть, очередное письмо Вождя, не первое и, видать, не последнее. Но зачем было мебель ломать?

Как и многие фронтовики, Леонид не испытывал к Вождю особо трепетных чувств. Троцкий, постоянно бывавший на линии огня и не кланявшийся пулям, был ближе и понятнее. Выступать Предсовнаркома не умел, брал больше нахрапом, чем логикой, потому и требовал перед каждым митингом, дабы слушателей как следует «подготовили». Старший оперуполномоченный знал это не понаслышке. За время войны Вождь дважды заезжал в Питер, но каждый раз отказывался ехать на заводы, даже на совершенно «свой» Путиловский. Видом же Предсовнаркома был неказист, а нравом – трусоват.

Но главное было даже не в этом. Гражданскую войну выиграло молодое поколение партийцев, желавшее не в заоблачные теории, а здесь, в России, построить справедливое общество. К концу 1920-го мечта начинала сбываться. Казалось, еще немного, еще один рывок…

Победу украли. Сначала НЭП, задушивший первые слабые ростки коммунизма, потом беспощадная чистка, оставившая вне РКП(б) чуть ли не половину тех, кто брал Перекоп и Волочаевку. Несогласие с мнением начальства официально приравнивалось к преступлению.

Последние письма Предсовнаркома и вовсе заставили задуматься. Из Тифлиса Вождь призвал беспощадно давить русских шовинистов, поддержав претензии местных руководителей. Между тем из Грузии шли тревожные вести. Русское население изгонялось, ставился вопрос о каком-то особом – закавказском – гражданстве. А в Киеве Предсовнаркома публично поддержал Раковского с его «национальным коммунизмом» и планами конфедерации. России же Вождь не обещал ничего, кроме беспощадной борьбы с духовенством и нескольких новых «политических» статей Уголовного кодекса. Кого собирались судить? Для «контры» статей вполне хватает, значит, очередь теперь за кем-то другим?

Итак, что там?

«…Вернуться на следующем съезде Советов назад, т. е. оставить союз советских социалистических республик лишь в отношении военном и дипломатическом, а во всех других отношениях восстановить полную самостоятельность отдельных наркоматов…»

Товарищ Москвин, помотав головой, на всякий случай поглядел на заголовок. Газета «Правда», орган ЦК РКП(б). И шрифт тот же, и бумага. Но как такое может быть? Военные наркоматы объединили еще летом 1919-го, в самый разгар войны. А промышленность, транспорт? А контрразведка? Четыре республики – четыре Госполитуправления?

«…Вред, который может проистечь для нашего государства от отсутствия объединенных аппаратов национальных с аппаратом русским, неизмеримо меньше, бесконечно меньше, чем тот вред, который проистечет не только для нас, но и для всего Интернационала, для сотен миллионов народов Азии, которой предстоит выступить на исторической авансцене в ближайшем будущем, вслед за нами…»

Все еще не веря, бывший старший оперуполномоченный перечитал подчеркнутую фразу, подивился. Разве для сотен миллионов народов Азии станет интересен распавшийся Союз – куча бессильных, никому не нужных обломков? Неужели Вождь не понимает? Тогда зачем?!

Синий карандаш подсказал, отчеркнув двумя жирными линиями:

«…Защитить российских инородцев от нашествия того истинно русского человека, великоросса-шовиниста, в сущности, подлеца и насильника…»

Леонид поглядел в сторону ближайшего окна и понял, что и сам не прочь кое-что вышвырнуть.

Нет, не мебель, другое совсем.

– С-сука! – беззвучно шевельнулись губы.

Глава 8

Безумец и демон

1

Дверь отворила женщина, уже немолодая, с сединой в волосах. Очки в железной оправе, внимательный пристальный взгляд…

– Вы к кому?

Зотова, сообразив, что словам здесь не верят, достала удостоверение и только после представилась. Женщина поглядела странно, бегло просмотрела бумагу.

– Хорошо, заходите. Но под вашу ответственность.

Начало оказалось многообещающим, продолжение воспоследовало немедля. Сначала Ольгу заставили долго ждать в полутемном коридоре наедине с чем-то черным и трехглазым. Присмотревшись, она сообразила, что это идол, причем, судя по ожерелью из человеческих черепов, весьма злого нрава. Сверху свисала громадная птица, то ли тоже деревянная, то ли чучельная, из перьев и ваты. Вспомнилось читанное в юбилейной брошюре. Ветеран партии Пантелеймон Николаевич Летешинский первый раз оказался в Сибири еще в 1897-м, одновременно с Вождем, пробыл же там до Первой революции с небольшими перерывами на два неудачных побега. Не оттуда ли трофеи? Интересно, каков их хозяин? Не иначе, примет ее в шаманском одеянии с бубном – или (Ольга вспомнила предупреждение Куйбышева) в сером больничном халате, пропахшем ненавистной хлоркой.

– Сюда!

Высокая дверь в облупившейся краске. Зотова без особой уверенности шагнула за порог. А если бросится и начнет кусаться?

– Вы из Научно-технического отдела?

Очевидно, это означало «здрасьте».

Умом тронутый старый большевик Летешинский встречал гостью возле накрытого белой скатертью стола. Ни халата, ни бубна, старый, тщательно выглаженный темный костюм-тройка, галстук в горошек, аккуратно подстриженная бородка. Очки в узкой оправе, не железной, золотой.

Ликом бледен, взглядом тускл. Посмотрел без удивления, галстук поправил.

– Не самый страшный случай. Могли бы прислать и кого-нибудь из нынешних красных бойскаутов, с горном и барабаном… Ладно, садитесь.

Ольга вновь представилась, для верности предъявив удостоверение, а заодно попыталась осторожно осмотреться. Комната выглядела совершенно по-старорежимному. Часы-ходики за стеклом, книжный шкаф от потолка до пола, тяжелая бронзовая люстра. В углу – груда папок, картонных и кожаных.

– А что вы ожидали увидеть? – чуть брезгливо поинтересовался хозяин, в свою очередь разглядывая казенную бумагу. – Чучело Плеханова в полный рост? А документы делать так и не научились, я вам такое удостоверение за десять минут изготовлю… Вас предупреждали, что я сумасшедший?

– Предупреждали, – покорно согласилась Зотова, присаживаясь к столу.

– Кто?!

Глаза блеснули живым огнем, недобро скривились губы.

– Товарищ Куйбышев.

– Валерьян, значит? – Взгляд вновь стал тускл и равнодушен. – Ну, этот с чужого голоса поет. В вашей бумаге сказано, что вы из Техсектора. Вас сам товарищ Ким озадачил или лично сподобились?

Ольга, решив не реагировать на тон, рассказала все, как было. Летешинский скривил рот в усмешке.

– Пробой в системе… Не поняли? Ким для того и создал Техсектор, чтобы полностью контролировать работу ЦК. Скоро все документы станут пропускать через ваш, так сказать, фильтр…

Зотова почему-то не слишком удивилась. Так и есть. Как заметил глазастый комбатр Полунин, если дальше так дело пойдет, то без их визы ни одной бумаге ходу не будет.

– Я был почти уверен, что мое письмо аккуратно похоронят. Собственно, если бы не вы, Ольга Вячеславовна… Если не секрет, почему заинтересовались?

– У меня в группе в основном с вечными двигателями разбираться приходится, – честно призналась бывший замкомэск. – А вы про философию написали, про Платона. Интересно все-таки! Пантелеймон Николаевич, значит, вы хотите передать в Центральный Комитет свои философские работы?

Старый большевик кивнул в сторону сложенных папок.

– Да, я все приготовил. На публикацию в ближайшие полвека не рассчитываю, а в обычный архив отправлять опасаюсь. При первой же чистке сожгут. Если договоритесь о размещении в одном из фондов, буду благодарен. Честно говоря, была у меня надежда, что на мое письмо кто-то клюнет…

Девушка невольно улыбнулась.

– Я клюнула. Вы в списке работ упоминаете диалог «Критий»…

– «Критий» – это не мое, – вздохнул Летешинский. – Платон его написал!

– Знаю! Я его вчера читала, между прочим, по-гречески. Вы хотите понять, почему Платон не завершил диалог, так? Комментаторы считают, что помешала смерть, но «Критий» писался сразу после «Тимея», Платон был тогда жив-здоров и…

Осеклась. Уж больно странно смотрел безумец.

– Кому вы уже успели рассказать про свои штудии? Имейте в виду, я не просто так спрашиваю.

Вспомнился вчерашний вечер. Черт ее дергал за язык! Похвастать перед начальством захотела, дура!..

Пантелеймон Николаевич, выслушав ее сбивчивый рассказ, задумался.

– Дела ваши, конечно, плохи, – рассудил он. – Выход, однако, есть. Сразу же после нашего разговора вы идете к Киму и все ему пересказываете, во всех подробностях. Может, и обойдется, только не забудьте намекнуть на то, как трудно было вам разговаривать с ненормальным. Пересаливать не надо, если скажете, что я качался на люстре, Ким не поверит.

Девушка поглядела на люстру, представив, как это могло выглядеть.

– Пантелеймон Николаевич, вас что, как Чаадаева? Официально признали умалишенным? Или вы сами?

Старый большевик впервые улыбнулся.

– Сравнили! Я до таких глупостей, как господин Чаадаев, все-таки не дошел. Ну если вам интересно… Еще в первой ссылке я поделился с друзьями некоторыми из своих выводов. Нет, не касательно политики, исключительно по науке. А вскоре узнал, что кое-что из помянутых друзей поспешил сообщить миру и городу, что бедняга Пантелей не вынес тяжелых условий сибирского бытия и успешно спятил. Так сказать, вы жертвою пали в борьбе роковой, позор самодержавию и вечная память… У меня тогда как раз две статьи вышли во Франции, представляете мою реакцию? Покатили соболезнования, курсистки всякие стали приезжать, привозить передачи. Местный фельдшер, пьяница запойный, принялся косо посматривать. А я гордый был, не захотел объясняться… Потом все утихло, забылось, но уже после 1905 года, когда в партии началась философская дискуссия, я не утерпел, решил высказаться. Вот тогда мне припомнили. Сам Вождь написал, то, мол, Богданов и Базаров – ренегаты и махисты, а Пантелея жалко, больной он человек. Проклятая Сибирь, до чего людей доводит! Кончилось все тем, что к пятидесятилетию мне вместо обещанного ордена выдали справку. Впрочем, эта тема не слишком веселая… Итак, читали Платона? И как впечатления?

Ольга даже растерялась, не зная, что ответить. Впечатления? Греческий она изрядно подзабыла, даже словарь не помог, русский же перевод оказался немногим прозрачнее оригинала.

– Атлантида утонула, – подумав, резюмировала она. – Причем на самом интересном месте. Комментаторы считают, что Платон собирался написать трилогию, вроде как обобщить свое учение. Есть даже несколько «Паракритиев» – продолжений, написанных много позже другими авторами. Но сам Платон «Критий» дописывать не стал, что-то помешало. А поскольку он в эти годы не болел и спокойно работал, значит, это «что-то» – в нем самом. Вроде как разочаровался – или в сомнение впал.

– Так считают, – кивнул Летешинский. – А теперь посмотрим с другой стороны. Почему даже Аристотель, лучший ученик, не мог понять Платона? Да потому, что учитель описывал мир, неподвластный человеческой логике. Не наш мир, чужой. Вначале он искренне пытался очеловечить виденное, отсюда его «Государство», проект идеального общества. Но вскоре стало ясно, что «Государство» – не для людей. Пришлось выдумывать аппарат насилия, целую шкалу репрессий и запретов, превращая задуманный рай в самый настоящий ад. Но это частный случай. Все его видения, описания совершенной, но чужой, не нашей реальности – не выдумка. Платону и в самом деле что-то открылось, и он честно хотел поделиться с современниками. Но уже работая над «Критием», пришел к выводу, что эти знания людям не нужны, они бесполезны или опасны.

Ольга потерла лоб, решив, что не отказалась бы от папиросы. Но в комнате определенно не курили, и она приготовилась страдать.

– Об этом тоже пишут, Пантелеймон Николаевич. Платон был потомком афинских царей, как считали тогда, божественной крови. Стало быть, он видел мир всяких Зевсов и прочих Гелиосов. Так выходит?

Не к месту вспомнилась Лариса Михайловна с ее царственным Зенитом и широкогрудой Гебой.

– В греческих богов мы не верим, – улыбнулся старый большевик. – И правильно делаем. Перефразируя математика Лапласа, можем сказать, что боги для нас вообще не требуются. А если все проще? Представим, что до нас, людей, на Земле существовала иная разумная цивилизация. Никакой марксизм этому не противоречит. Можно, конечно, возразить: слишком мало осталось следов. Но, может, не там ищем? А что, если эта цивилизация была основана на ином типе материи? Федоров и Циолковский предлагали человечеству перейти в высшее, эфирное состояние, но, может, они лишь угадали то, что в самом деле уже когда-то было? И все легенды о встречах с богами, с Сынами Божьими, с ангелами – это всего лишь память о контактах людей с их предшественниками? Таких примеров истории очень много…

– Стойте, стойте! Подождите!..

Ольга встала, помотала головой. Не помогло.

– Про ангелов – не надо, а? – попросила жалобно. – У меня тетя на Блаватской чуть не свихнулась, ей под каждым диваном махатмы мерещились. Федоров, Циолковский… Это же самая настоящая мистика, причем людоедская. Читала я как-то Циолковского, в госпитале подсунули. Да такого самая страшная «контра» придумать не сможет! Сначала убиваем преступников, потом психически больных и калек, затем кошек с собаками… Кошки-то ему чем помешали?

– Вы даже не захотели выслушать, – горько вздохнул Летешинский. – Ладно, тогда только факты. Весной 1892 года полиция разгромила группу Михаила Бруснева. После ареста руководства уцелевшие опустили руки. Марксизм явно не подходил для России, рабочее движение только зарождалось, да и самих рабочих была горстка. В общем, разброд и шатания. А где-то через год в Петербурге объявилась любопытная личность. По внешнему виду – обычный молодой человек из провинции, приехавший делать карьеру, этакий самоуверенный барчук из волжских помещиков. Он-то и принялся собирать участников кружка Бруснева. Кое-что удивляло с самого начала. Провинциал оказался нелегалом, взял чужое имя – позаимствовал у одного молодого революционера, умершего в Самаре. Такое было привычно у бомбистов-народников, но марксисты действовали открыто. А еще этот приезжий обещал нам помощь, очень серьезную, причем не только деньгами. Вначале мы насторожились, провокацией пахло. Охранка только и мечтала связать марксистов с польским подпольем, а то и вообще с британской разведкой. Но этот приезжий объяснил, а главное сумел доказать…

Пантелеймон Николаевич замолчал, потух взглядом, худые руки бессильно легли на скатерть. Ольга не торопила, хотя именно сейчас ей стало очень интересно. Это уже не ангелы, не Сыны Божии из шестой главы Книги Бытия, о которых ей твердили на уроках Закона Божьего.

– Слушаете? – Летешинский скривился, словно от боли. – Все равно не поверите, они для того и прислали полуграмотную девчонку, для которой Циолковский – это убийца кошек. Нам сказали, что за человечеством наблюдают. Не ангелы с бесами, не марсиане, а наши земляки, для которых борьба с капитализмом – уже позавчерашний день. Какая-то древняя цивилизация, точнее ее остатки. Вмешиваться не хотят, то ли из брезгливости, то ли напротив, из щепетильности, уважая своих братьев меньших. Все равно, как если бы мы открыли дикое племя где-нибудь на Чукотке. А возможности этих древних, судя по тому, что я знаю, немалые. Им доступно большее количество измерений и даже Время для них нелинейно.

– Нелинейно – это как? – вновь перебила Зотова. – Пантелеймон Николаевич, вы понимаете, что говорите?

Старый большевик посмотрел удивленно. Умолк. Затем отвернулся, пожевал губами.

– Понимаю? Да, кажется… Он объяснял мне, подробно объяснял, но я не верил. И тогда – показал…

Летешинский негромко рассмеялся. Встал, взглянул, не узнавая.

– Вы… Вы… Зачем?

Захохотал.

– Пантелеймон Николаевич! – Ольга, вскочив, шагнула вперед. – Товарищ Летешинский, что с вами?

Хохот стал громче, лицо исказилось, худые руки рванулись вперед.

– Встреча… встреча… встреча… Я умер тогда, да, я умер!.. Мы все умерли!

Хохот сменился воем. Закатились глаза, пальцы вцепились в скатерть, потащили, сорвали…

– Товарищ Летешинский!..

Тело дернулось, попыталось шагнуть, уткнулось в стол. Запрокинулась голова, из широко открытого рта на подбородок начала сползать тонкая полоска крови.

– Не-е-е-е-ет! Я понял, я понял! Не он, другой, это был другой!..

Безумец попытался поднять стул, поскользнулся и медленно сполз на пол. Вой сменился утробным ревом.

– Помогите! Помогите!..

Зотова бросилась к дверям, вцепилась в медную ручку…

– Вас предупреждали, товарищ!

Лицо женщины на пороге ничего не выражало, ни страха, ни удивления. Только усталость.

– Д-да, – выдавила из себя девушка, проскальзывая в коридор. – Конечно… Вам… Вам помочь?

– Вы ничем не поможете, – негромко донеслось из комнаты. – Сейчас он успокоится, и я сделаю укол.

Зотова, быстро кивнув, поискала глазами портфель, схватила, прижала к груди.

– Извините, что побеспокоила… Я… Я пойду, до свидания.

Ответа она не дождалась.

На улице Ольга долго курила, глядя в равнодушное серое небо. В ушах все еще стоял дикий хохот несчастного безумца. Девушке внезапно подумалось, что он смеется и над ней. Платона читала, хотела открыть Атлантиду?

Вот тебе твоя Атлантида!

2

– Вызывал, товарищ Москвин?

Василий Касимов, шагнув за порог, поглядел с интересом, пристукнул тростью о паркет.

– Это я у тебя вроде впервые? Неплохо обустроился, одобряю!

– Да-да, – заспешил Леонид, выходя навстречу гостю, – заходи, товарищ Касимов, я как раз чаю заварил.

– С мятой? – парень смешно дернул носом. – И это одобряю. У нас все большей голимый потребляют, вприкуску и под буржуйские пирожные.

Получилось так, что в Чудовом монастыре, где теперь располагался кабинет товарища Москвина, его первый сотрудник еще не бывал. В группе действовал особый пропускной режим, и даже для работников Техсектора требовалось особое разрешение.

Леонид, усадив гостя, разлил чай, пододвинул жестяную коробку с печеньем, украшенную яркой надписью «Питательнее и выгоднее булки!», пепельницу поставил.

– Полный буржуйский плезир, – констатировал Василий. – Сюда б еще полового, чтоб на цырлах бегал.

Товарищ Москвин стер с лица улыбку.

– Обойдемся… Стены здесь почти двухметровые, не подслушаешь, но для верности я две соседние кельи, по бокам которые, пустыми оставил. Вот это действительно плезир. Если хочешь, проверь ради полного взаимного доверия.

Касимов, поглядев внимательно, отхлебнул чаю.

– И так верю. Я, Леонид Семеныч, сразу понял, что человек ты очень непростой, но не подлый.

Бывший чекист усмехнулся:

Здорово, брат служивый, куришь ли табачок?

Трубочка на диво, давай курнем разок.

Она у кирасира отбита на войне,

В память командира досталась трубка мне, —

подхватил Василий.

– Помню, как же! Тогда мы с тобой, считай, на пепелище пришли. Никого вокруг – одна мята.

Товарищ Москвин задумался. Разговор поворачивал в нужное русло, но стоит ли рисковать?

Надо!

– Я узнал про прежний состав группы. Их было трое. Про Зотову ты знаешь…

Касимов кивнул:

– Знаю. Правильная девушка. Это ты молодец, что на группу ее назначил. Я уж думал, что после внутренней тюрьмы ГПУ ей только курьером светит.

Бывший старший оперуполномоченный покачал головой:

– Не я, Ким предложил. Он, похоже, хочет держать ее рядом с собой, чтобы под рукой была, но подальше от наших секретов. Так вот, кроме нее там числились еще двое: Вырыпаев и Тулак. Один исчез, второй – в розыске. По непроверенным данным, скрылся за границей. Такой вот расклад…

– Вырыпаев по моему делу проходил, – негромко проговорил Василий. – Точнее, по делу об убийстве Георгия Васильевича Игнатишина. Я из-за этого в группе и оказался. Вначале как свидетеля вызвали, а потом службу предложили. А к чему это ты все, Леонид Семеныч? Не такое здесь место, чтобы в сыщика Ника Картера играть. Зотова вот попробовала…

Кукушка лесовая нам годы говорит,

А пуля роковая нам годы коротит!.. —

негромко пропел Леонид.

– Зотова, Сергеич, погорела от неумелости, это раз. Второе, одна действовала, а в таких делах самому не справиться. Теперь третье и главное. Сейчас здесь очень скверная каша заваривается, а у меня пропадать особой охоты нет. Существует такое правило: если тебя втянули в заговор, создавай свою группу и определяйся, иначе не выживешь. Но здесь, в Главной Крепости, народ особый, даже к собственному сотруднику подходить боязно. Есть у меня один человек, но только один. Мало это, понимаешь!

Касимов допил чай, отодвинул пустую кружку.

– От меня чего требуется?

Товарищ Москвин, поставив пачку папирос на ребро, подождал немного, легко толкнул пальцем.

– Упала, – сообщил не без грусти. – Я, товарищ Касимов, с декабря 1917-го служил во Всероссийской Чрезвычайной Комиссии. Меня туда сам Дзержинский чуть не за руку привел. Последняя должность – старший оперативный уполномоченный…

– Ого! – Василий даже головой покачал. – Быстро же ты вырос, прямо зависть берет! Значит, насчет фронта…

– И фронт был, больше года под Нарвой. Всюду, считай, успел. Я это не ради хвастовства рассказываю, а чтобы пояснить. На такой службе быстро учишься. Всему – но прежде всего в людях разбираться. Так что слушай и не обижайся. Не берет тебя, Сергеич, зависть, потому как не по душе тебе ни ВЧК, ни чекисты. А главное, сдается мне, что не случайно ты в группу попал. Доказать не могу, но в совпадения, извини, не верю. Если бы мне поручили твою разработку, я для начала выяснил бы, где на самом деле находился гражданин Касимов в тот день, когда убили Игнатишина. Если ездил, то куда? Запрос можно послать прямо сейчас, достаточно снять телефонную трубку…

Он специально сделал паузу, бросив взгляд на черный аппарат.

– Дело Игнатишина – темное дальше некуда, именно из-за него пропал Вырыпаев. И вот появляешься ты. Почему фигуранта, пусть даже и свидетеля, в Техгруппу взяли, не знаю и знать пока не хочу. А вот чего я хочу… Нужно грамотно обеспечить отход, сначала из Столицы, а потом, если понадобится, из страны. Сможешь?

Касимов аккуратно восстановил status quo, вернув папиросную пачку в исходное положение. Кивнул не без гордости:

– Стоит!.. Много ты чего, Леонид Семеныч, наговорил, не знаю даже, как и ответить. Наверно, даже пробовать не стану, что ни скажу, криво выйдет. Насчет же главного, то в плане принципиальном возражений не вижу. Из Столицы уйти не так и сложно, даже если обложат со всех сторон. Ты только заранее отмашку дай, чтобы не в последнюю, значит, минуту. А по поводу границ – не ко мне, дальше Пскова бывать не приходилось. Да и зачем? Мест укромных и здесь хватает.

Товарищ Москвин, молча кивнув, хотел вновь повалить пачку, но почему-то воздержался.

– А насчет Вождя ты ошибся, Сергеич. Как уехал, так и приехал, никаких неожиданностей.

– А я тебя снова спрошу: ты его видел? – улыбнулся Касимов. – Или, может, товарищ Ким с ним встречался? Или сам Предреввоенсовета товарищ Троцкий? Кто его сейчас охраняет, ты знаешь?

Товарищ Москвин невольно поглядел в сторону двери. Пусть и дубовая, пусть и закрыта плотно…

– А я негромко, – понял его Василий. – Внешняя охрана, которая в Горках, из Государственного политического управления, главный там не то Белый, не то Белесый…

– Беленький, – шевельнул губами Леонид, – Беленький Абрам Яковлевич, начальник спецотделения при Коллегии ГПУ.

– Хоть Зелененький. Ничего он не решает, Леонид Семеныч. У Вождя есть личная охрана, не меньше сотни гавриков. Они никого к Предсовнаркома и близко не подпускают. И переписка вся через них идет, и разговоры телефонные. Даже родственникам, говорят, неделями ждать приходится. Это, значит, к вопросу о заговоре. Так что, и дальше будем шептаться да на двери оглядываться?

– Шептаться не будем, – товарищ Москвин повысил голос. – И вопрос ты поднял правильный. Только, думаю, руководство и без нас все знает. Никакого заговора здесь не было и нет.

Касимов встал, покивал согласно.

– Утешил ты меня, Леонид Семеныч. Прямо, значит, на сердце полегчало. А ты хоть знаешь, кому Политбюро заботиться о Вожде поручило? Кто всем парадом в Горках командует?

– Погоди! – товарищ Москвин на миг задумался. – Действительно, такое решение было… Сталин?

– Сталин.

3

Секретарь товарища Кима посмотрел выжидательно, но Ольга, ничего не сказав, положила папку на стол. Докладная – три листа машинописи, сама за «ремингтон» села по старой памяти. Подписала и число проставила.

Все! Пора обратно в отдел, вечные двигатели разъяснять.

Повернулась, шагнула к двери… Внезапно почудилось, что секретарь ухмыляется ей вслед, вот-вот хохотать начнет. И поделом!

Пока докладную сочиняла, подыскивая нужные слова, комсомольцы из группы только что на стол верхом не взбирались. «Товарищ Зотова, утром такое было! Товарищ, Зотова, объясните!..» Выслушала, головой помотала. И здесь чушь творится! Кто хохочет и нелинейное время поминает, кто мебелью из окошка кидается.

– Спятили, видать, – прохрипела «Старуха», вызвав тем всеобщее разочарование. Интересно, каких откровений от нее ждали?

…Коридор, коридор, истоптанная ковровая дорожка, давно потерявшая первоначальный окрас, серый сумрак за окнами. Бывший замкомэск прикинула, что по дороге можно завернуть на лестничную площадку, выкурить папиросу, а то и две.

– Товарища Зотова! Ольга!..

Оборачиваться не было ни малейшей охоты. Опять носом тыкать станут, на посмешище выставлять…

– Ольга!

Все-таки обернулась. Товарищ Ким был уже рядом, неулыбчивый, серьезный, с потухшей трубкой в зубах. Взял за руку, поглядел в глаза.

– Так… Пойдемте со мной, и не вздумайте спорить!

Спорить Зотова не стала, безропотно позволив завести себя в кабинет и усадить в кресло. Вслед за этим в ее руке оказалась тяжелая хрустальная рюмка.

– Пейте! Пейте, говорю!..

Думала – валерьянка, оказался коньяк. Проглотила, почти не чувствуя вкуса, повертела рюмку в пальцах, затем, спохватившись, поблагодарила. Товарищ Ким, рюмку отобрав, снова вручил, полную.

– Пейте еще!

– Не стоит, Ким Петрович, – девушка поморщилась, словно от зубной боли. – Пьяной буду, что вам за радость? Просто глупо оно как-то получается.

Начальник взглянул удивленно.

– Отчего – глупо? Работу выполнили, пусть и не самую приятную. То, что лично сходили к Летешинскому, тоже правильно, человек заслуженный, известный. Или хотите, чтобы вас пожалели?

Ольга, скрипнув зубами, встала – как была, с полной рюмкой в руке.

– Никак нет, товарищ Секретарь Центрального Комитета! В этом не нуждаюсь!..

– Тогда пейте.

Проглотила залпом, снова поморщилась, опустилась в кресло. Мелькнула и сгинула мыслишка: а если и вправду развезет? Стыдоба полная, с двух коньячных рюмок – это после фронтовых-то норм!..

Подумала да и решила: пусть! Хуже не будет.

Между тем начальник, тоже присев, но на стул, принялся изучать знакомые машинописные страницы – ее докладную. Читал неспешно, буквы не пропуская. Потухшая трубка по-прежнему торчала во рту.

– Можно не переписывать, сойдет, – заключил он, оторвавшись от чтения. – Возможно, Ольга, вас попросят все это повторить на заседании Политбюро. Нет, не сейчас, конечно, дня через два. Справитесь?

Девушка сглотнула.

– На Политбюро? Доложу, если надо. Значит, дело все-таки важное?

Ким Петрович, встав, подошел к столу, ящик выдвинул. На зеленое сукно столешницы легла толстая папка.

– Как вам сказать? Для молодежи фамилия Летешинского мало что говорит, но старики его хорошо знают. В свое время он слыл умнейшим человеком, чуть ли не пророком. В его болезнь поначалу никто не хотел верить. Вождь рассказывал, как ему в Красноярске пришлось присматривать за Пантелеем после первого приступа. Говорит, было страшно. И не само безумие пугало, а то, во что превратился незаурядный человек. Словно в его оболочку вселилось что-то чужое, нездешнее. Может, Летешинский и сам это чувствовал, отсюда и его бред о перевоплотившихся эфирных сущностях. Обычно он рассказывает о Вожде, но порой в оборотни попадают и Сталин, и Зиновьев, и ваш покорный слуга…

«Я понял, я понял! Не он, другой, это был другой!..» – вспомнила Ольга.

– А если вас интересует подоплека этой истории…

Зотова хотела возразить, но товарищ Ким властно поднял руку.

– Все-таки послушайте, пригодится. Об известных людях всегда ходят слухи, из которых потом складываются легенды. Особенно в условиях подполья, когда даже о близких товарищах знаешь далеко не все. Летешинский, говоря о личности, появившейся в Петербурге, имел в виду, конечно, Вождя. Так вот, пункт первый. Мы специально проверили. В Самаре в 1891 году умер и был похоронен молодой человек, его однофамилец. Но звали его иначе – Николай, Николай Иванович Ульянов. Фамилия, как вы понимаете, не редкая.

Из папки была извлечена фотография на твердом паспарту. Ольга, мельком взглянув, отдала назад. Все так и есть, черный крест, хорошо различимая надпись…

– Слухов было много, причем часть явно распускалась охранкой. У Вождя не лучшие отношения с семьей, поэтому стали рассказывать, будто его перестали узнавать брат и даже родная мать. С братом он двадцать лет не разговаривает, а Мария Ульянова вернулась, якобы, после их встречи в Копенгагене в полной уверенности, что это не ее сын.

Ольга вспомнила доктора Ульянова. Ссору (из-за шахмат!) он действительно поминал, но не более того.

– А потом кто-то включил тяжелую артиллерию. Вот смотрите!..

Несколько пожелтевших страниц, густо исписанных непонятным готическим шрифтом. Фотографии вождя – одна, вторая, третья… Некоторые целые, другие почему-то разрезаны пополам.

– Извольте видеть – экспертиза, последнее слово немецкой полицейской мысли. Это уже для умных – тех, кто простым сплетням не верит. Взяли несколько фотографий, от самых ранних до последних, 1920-го и 1921 годов, и провели сравнение. Вы наверняка слыхали, что левая и правая половина лица у человека не совпадают. Это очень устойчивый индивидуальный признак. Эксперты считают, что это фотографии как минимум троих разных людей, причем не слишком похожих внешне.

Зотова взглянула удивленно. Товарищ Ким улыбался.

– На самом деле даже не троих. Часть фотографий взята из конспиративных документов. Допустим, летом 1917-го Вождь скрывался под Петроградом, и ему приготовили пропуск на имя рабочего Иванова. Сейчас рассказывают, будто в Разлив специально возили фотографа. Хорошее у них представление о нелегальной работе! Все проще: нашли подходящего человека и слегка загримировали. Много ли требуется для пропуска? И так можно рассказать о каждом случае. Опровержения мы, понятно, не даем, дабы не опускаться на подобный уровень… К сожалению, далеко не все враги столь примитивны – особенно те, что прячутся в наших рядах.

Хозяин кабинета замолчал, принявшись набивать трубку. Ольга терпеливо ждала. Товарищ Ким заметил, подмигнул.

– Ждете раскрытия страшной тайны? Вот станете членом ЦК, тогда и расскажу. Впрочем, кое-что не тайна. С лета 1917 года партию большевиков обвиняют в получении немецких денег. Кто только нас за это не пинал! Проблема в том, что всерьез опровергать эту клевету у нас нет возможности, тогда бы пришлось назвать наших настоящих друзей. Но их подводить мы не имеем права, приходится отмалчиваться. Интересно?

– Еще бы! – выдохнула Ольга.

– Увы, даже Вождь не всегда был осторожен. В августе 1917-го он избрал неверную тактику, принявшись все подряд отрицать. Скажем, свое знакомство с товарищем Ганецким, которого газеты назначили чуть ли не казначеем Германского генерального штаба. Этим, само собой, воспользовались…

На этот раз из ящика стола был извлечен журнал, как успела заметить девушка, немецкий.

– Свеженький. Германские социал-демократы издают источники для будущих историков нашей революции. Среди прочего – переписка Вождя с Ганецким на протяжении нескольких лет. Документы из наших архивов, сейчас мы выясняем, кто стал Иудой… Вот так, Ольга! Ну что, успокоились?

Зотова хотела возмутиться, но вовремя прикусила язык. Улыбнулась.

– Так точно, все в порядке. Спасибо, Ким Петрович!

Начальник шутливо поклонился, блеснув голубыми глазами.

– Всегда рад помочь. Но, поскольку я человек вредный, напоследок все-таки вас уязвлю. Вы обиделись после разговора о Граале, а, между прочим, зря. Раз уж занялись вопросом, нужно было довести дело до конца. Не были в Ризнице?

– Не была! – вздохнула Ольга. – Времени мало и… В общем, виновата! А… А вы?

– И я не был. Так что выносим друг другу выговор за лень и нерадение. Насчет Грааля не знаю, но что-то там нечисто.

Бывший замкомэск взглянула удивленно, и Ким Петрович пояснил:

– Профессора Карташова арестовали. Да-да, того самого. Подозревают крупное хищение. У вас, товарищ Зотова, потрясающее чутье на неприятности. Вот только завидовать вам почему-то не хочется.

4

– Вы Москвин, – заметила женщина. – Ким должен был вас предупредить.

Не спросила, даже не констатировала, просто обмолвилась, будто о камень при дороге споткнулась. Ни «товарища», ни «гражданина», еле фамилию выцедила.

– Простите, кто должен был предупредить? – недоуменно моргнул Леонид. – И о чем?

Тетка ему сразу не понравилась. Пальто дорогущее, настоящей черной кожи, шляпка с накладным серебряным пером, пальцы в серой лайке, тяжелая челюсть чуть ли не на локоть вперед торчит. А на ногах – британские пехотные ботинки на прочном шнурке. Бывший старший уполномоченный нашивал такие под Нарвой. Удобные!

– Ким Петрович Лунин, – женщина нетерпеливо поморщилась, – Москвин, не валяйте дурака. Вот что, пароль нужен? Пожалуйста, «Генерал-марш», сигнал часовой готовности к выступлению. Достаточно?

Тетка ждала, как и было договорено, возле выхода из Александровского сада. Не одна – впритык к тротуару стояло небольшое авто, черное и блестящее, как пальто незнакомки.

– Достаточно, гражданка, – Леонид скользнул взглядом по оттопыренному правому карману. – В следующий раз пароль говорите сразу, иначе вам и браунинг может не понадобиться.

Подбородок надменно дернулся.

– Москвин, не надо о себе много воображать. Вы здесь только для того, чтобы выполнять мои приказы, Ким вам это должен был разъяснить. И не называйте меня «гражданкой», я вам не посудомойка.

– Тогда – «подследственная», – не стал спорить бывший чекист. – В самый раз будет.

Ни о чем подобном начальник не предупреждал. Позвонил перед концом рабочего дня, попросил подойти к выходу из сада, встретиться с дамой в кожаном пальто и с нею же обсудить некоторые вопросы. И пароль назвал, чтобы без путаницы обошлось.

Встретились вовремя, с «обсудить» же выходила явная накладка.

– Дело вот в чем, – неохотно заговорила незнакомка, пропустив «подследственную» мимо ушей. – В Цветочном отделе, которым руководит Ким Петрович, существует группа, мы называем ее «внутренней». Старшим в ней является ваш знакомый Егор, но сейчас он в отъезде, и я его временно замещаю.

Леонид не слишком хорошо представлял, чем именно занимается Жора Лафар, но на всякий случай предпочел согласиться.

– Допустим. Только загвоздка имеется. Егора я знаю, товарища Кима – тоже. А вы, простите…

– «Но злой дух сказал в ответ: Иисуса знаю, и Павел мне известен, а вы кто?» На Святое Писание изволите намекать? – Крашеные брови взлетели вверх. – Странный у вас юмор, однако! Деяния апостолов, глава девятнадцатая, насколько я помню. Так вот, злой дух, можете называть меня Ларисой Михайловной, но не слишком злоупотребляйте. От товарища Кима имею приказ ознакомить вас с работой внутренней группы. Сейчас мы с вами сядем в авто. В салоне вести себя спокойно, дверцу не открывать и не мешать шоферу. Ясно?

– А прыжок на месте? – поинтересовался товарищ Москвин, но ответом удостоен не был.

* * *

Ехали, словно в тюрьму. Лариса Михайловна устроилась рядом, выложив браунинг себе на колени. Шторки на заднем сиденье оказались задернутыми, а от шофера пассажиров отделяло толстое непрозрачное стекло. В таких авто даже бандиту Фартовому не доводилось путешествовать, и Леонид невольно возгордился. Страха не было, наглая тетка и безмолвный шофер – не конвойные волки, к тому же сам он при «железе» и без «браслетов». Куда именно направлялись, никто ему не сообщил, а товарищ Москвин не слишком задумывался. Сами скажут в свой срок, никуда не денутся. А вот узнать, чем занимается внутренняя группа Жоры Лафара, и в самом деле хотелось.

Ларису Михайловну он раскусил сразу. Обычная «шестерка» с «понтами», нос дерет не по чину, не иначе душу отвести пытается. При Киме Петровиче, поди, лишний раз чихнуть боится, а перед новичком хвост распускает, ровно пава. Но и опаску терять не следовало – такая и шлепнуть может, просто из вредности. Не зря ствол под рукой держит, волчицей косится!

Спутница такое внимание к себе отметила. Внимательно поглядела, губы сжав, дернула породистыми ноздрями. Пистолет все же спрятала – и улыбнулась, словно пошутила удачно. Леонид отвернулся. «Шестерка», но козырная, иначе бы не стал Жора ее в заместителях держать. И товарищ Ким не из тех, кто в людях ошибается.

Приехали где-то через час. Охрана, встретив у ворот, заставила выйти из машины и принялась изучать документы. Ворота оказались монастырскими, из тех, что только из гаубицы раскурочишь. Над ними – башня серого камня, влево и вправо зубчатые стены, а дальше черные тени церковных маковок. Столицу товарищ Москвин знал лишь вприглядку, но о монастырях же здешних слыхал немало. С 1917-го в них анархисты водились, а после, как черно-красных пролетарским дустом извели, ВЧК и прочие серьезные организации приспособили гнезда мракобесия под свои нужды. Этот был освоен основательно – посты охраны, стоянка авто за воротами, черные змеи-провода, уходящие в глубь стены. Служивые носили знакомую форму Частей стратегического резерва – черные петлицы с желтыми буквами, штык-ножи при поясе, карабины образца 1910 года.

Лариса Михайловна по-прежнему молчала, даже дорогу указать не изволив. Повел их сопровождающий с нашивками на рукаве в компании с двумя плечистыми конвойными – сначала через какие-то темные палаты, затем гулким пустым коридором, пропахшим воском и ладаном. Наконец дверь на скрипучих петлях, а за нею лестница в дюжину ступенек.

– Пригнитесь, товарищ, низко здесь, – запоздало предупредил один из конвойных. Леонид уже успел зацепиться о каменный свод, хорошо, что фуражка голову защитила.

Подвал.

Лариса Михайловна, подойдя к одной из бочек, стоящих возле стены, взяла стоящий сверху небольшой черный фонарь, щелкнула выключателем. Электрический свет ударил в крышку железного люка.

– Приготовьтесь, Москвин, – бросила равнодушно. – Сейчас попутешествуем. Сапоги испачкаете, но не беда. Почистите, если вернетесь.

Леонид поглядел под ноги, однако грязи там не обнаружил. Пол каменный, ровный, даже подметенный. Что на стенах, не разглядишь, темно, по сторонам бочки натыканы, в углу неярко горит керосиновый фонарь.

– Сдайте оружие, – велел старшой с нашивками. – И патроны тоже.

Очевидно, в этом и заключалась подготовка. Товарищ Москвин оказался послушен, расстегнул шинель, вынув из кобуры, что под мышкой пряталась, «наган». Затем полез в карман галифе, достал маленький черный «маузер». Патроны…

Улыбнулся, руки поднял. Чисто, гражданин начальник!

Сопровождающий улыбаться не стал. Охлопал карманы, скользнул ладонями по бокам, поглядел недоверчиво.

– Что в сапогах?

Леонид поглядел удивленно.

– Топор-колун, ясное дело. Показать?

Начальничек поглядел исподлобья, но проверять не стал. Между тем служивые уже возились с люком. Заскрипело старое железо, пахнуло стылой сыростью. Женщина, подойдя к открывшемуся проходу, посветила фонарем, обернулась.

– Слушайте, Москвин, два раза повторять не стану. Внизу подземелье, если заблудитесь, искать вас не станут. Я иду первая, вы – сразу за мной. Хожу я быстро, так что постарайтесь успеть. Ясно?

Леонид молча кивнул, Лариса Михайловна снисходительно усмехнулась и первая ступила на узкую черную ступеньку.

* * *

Подземелий бывший старший уполномоченный не любил, будучи твердо уверен, что ничего хорошего вдали от солнечного света происходить не может. Когда сразу же за лестницей под сапог попала винтовочная гильза, в своей уверенности он только утвердился. О том, как столичная ВЧК использует древние выработки под городом, его сослуживцы рассказывали еще в 1918-м, причем не без зависти. В Питере исполнение приходилось проводить в море, на баржах и понтонах, что было не слишком удобно и не давало полной гарантии. Мертвые, даже связанные и с грузом на ногах, упорно выбирались наверх, к живому солнечному свету. Здесь же, в каменной толще, всем, правым и неправым, обеспечен поистине вечный покой. А еще вспомнился подвал с обшитыми фанерой стенами, резкий свет фонарей, Черная Тень у прохода. В ту ночь Господь, в которого бывший старший уполномоченный напрочь не верил, помог грешному рабу Своему.

«…На месте злачне, тамо всели мя, на воде покойне воспита мя», – беззвучно шевельнул губами Леонид, глядя в густую тьму. Жив ли еще седой археолог? Может, и его сейчас таким же подземельем ведут. Не поможешь, даже не станешь рядом. «…Душу мою, обрати, настави мя на стези правды, имене ради Своего. Аще бо и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла…»

Мысли были далеко, но глаза привычно примечали: узкий коридор, большой зал с несколькими проходами под каменными арками, возле нужной – два черных креста, слева и справа. Потом новый коридор, но уже пошире, ниши в стенах, камешки и галька под ногами. Луч фонаря скользил по влажному камню, утыкаясь в низкие, грубо рубленные своды. Где-то совсем близко капала вода. Кап-кап… Кап-кап… Кап-кап…

Первый перекур сделали примерно через час. Лариса Михайловна осветила фонарем большую неровную вырубку слева от прохода. Внутри – две глубокие ниши и несколько крупных, грубо отесанных камней.

– Туда!

Когда закурили, присев на соседние камни, спутница кивнула в сторону черного прохода.

– Ну как, Москвин, не страшно?

Леонид огрызаться не стал, ответил серьезно:

– Нет, не страшно. Лариса Михайловна, почему вы так волнуетесь? Или я вам настолько не по душе?

Женщина дернула губами, словно выругаться хотела.

– Вы… Какое вам, собственно, дело? Если интересно, скажу. В прошлый раз мне пришлось идти здесь с одним молодым человеком. Он мне очень нравился, очень… Но я уже знала, что ничего у нас с ним не будет. И у него тоже не будет – ничего… А вы, извините, обычный бандит, мы таких в 1918-м в Волге топили, чтобы патроны не тратить.

Товарищ Москвин кивнул, соглашаясь, прищурился:

– Бандит, согласен. Кстати, в нашей банде есть такой закон: «Умри ты сегодня, а я – завтра». Так что вы поосторожней будьте. Отсюда я твердо намерен выйти живым, а насчет вас – как получится. С товарищем Кимом мы уж как-нибудь это перетрем. Ясно?

– Не пугайте, – блеснули крепкие зубы. – У меня за спиной целый батальон таких, как вы. У каждого амбиций было – вагонами загружай. И ничего, сплю крепко.

Достала пистолет, в руке взвесила.

– Докурили? Тогда двигайте, впереди пойдете. Оступитесь, нос расквасите – невелика беда!

Теперь идти стало труднее. Камни так и норовили прыгнуть под ноги, а луч фонаря, бивший в спину, больше мешал, чем освещал дорогу. К счастью, коридор стал заметно шире. Ниши исчезли, зато появились надписи, некоторые на понятном русском, но большинство – славянскими буквами, словно в церковной книге. Имена: Алексий, Сергий, Петр, Николай… «Помоги, Господи!», «Укрепи душу мою», «Пропадаю безвестно». И снова имена: Никифор, Марья, раб Божий Стефан…

После одного из перекрестков Леонид невольно остановился. Из стены выпирало что-то черное, большое. Камень? Нет, не камень – металл. Он протянул руку…

– Это гроб, – пояснили сзади. – Желаете удостовериться?

Рука отдернулась. В ответ – негромкий смешок. Ларисе Михайловне было весело.

Вскоре товарищ Москвин заметил, что привычный стук капель умолк, песок под ногами зашуршал, задымился легкой пылью. Луч фонаря пробежался по стенам, уткнувшись в глухой камень…

– Поворот, – негромко бросила женщина. – Нам направо. Считайте, пришли.

За поворотом оказался еще один коридор, такой же широкий и сухой. Слева, шагах в тридцати, мелькнуло что-то похожее на ступени.

– Идите, идите, – подбодрила Лариса Михайлова. – Возле входа поговорим.

Это действительно оказался вход, аккуратно врезанный в неровный серый камень. Ступеньки, витые колонны по бокам, наверху – небольшая ниша для иконы, пустая. Церковь? Часовня?

Луч фонаря скользнул по тверди, утонув в черной глубине вырубки, затем уткнулся в серый камень ступеней.

– Действуем так, – велела женщина. – Вы входите, а я стою на пороге. Справа стоят две керосиновые лампы, зажжете обе. Потом войду я. Вопросы?

– Что это? – Леонид кивнул в сторону пустой ниши.

– Точно неизвестно. Краеведы называют это место часовней Скуратовых. Считается, что ее приказал вырубить сам Малюта, причем не для христианских служб, а чуть ли не для черной мессы. Малюта, он же Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский, имел двор, расположенный не так далеко отсюда… Впрочем, что я вам рассказываю? Вам разве интересно?

Товарищ Москвин, усмехнувшись, развел руками.

– А вдруг пригодится? Опыт предшественников, так сказать.

Что возговорит Малюта, злодей Скурлатович:

«Ах ты гой еси, царь Иван Васильевич!

Не вывесть тебе изменушки до веку!

Сидит супротивник супротив тебя,

Ест с тобой с одного блюда,

Пьет с тобой с одного ковша,

Платье носит с одного плеча!»

– «Князя Серебряного» читали? – Луч фонаря вновь исчез в черной пустоте. – Странно, мне эта книга в детстве очень нравилась. Почему-то я думала, что между нами не может быть ничего… Впрочем, не важно.

Леонид, рассмеявшись, легко шагнул на ступеньки.

– Я его набирал – в типографии. До того, как в разбойники податься, еще и поработать довелось. Если интересно, с двенадцати лет. Вы-то когда в куклы играть перестали?

Заглянув в темноту, вдохнул сухую застоявшуюся пыль.

– Малюта, говорите? Весело выходит!

Надевайте на него платье черное,

Поведите его на болото жидкое,

На тое ли Лужу Поганую.

Вы предайте его скорой смерти!

Все бояре разбежалися.

Один остался Малюта-злодей…

Луч помог – высветил правый угол. Вот и фонари! Товарищ Москвин, достав из кармана зажигалку, щелкнул для верности, двинулся дальше.

Первый фонарь… Есть фонарь!

– Поставьте посредине. Второй – к дальней стене. Там есть дверь…

Лариса Михайловна стояла на пороге. Рука – в правом кармане, к «браунингу» поближе.

– Внутри ничего интересного, просто маленькая комнатка, прохода нет. Не убежите!

Керосин горел нервно, то вспыхивая, то свертываясь трепещущим синим огоньком. Товарищ Москвин поднял фонарь, огляделся, шагнул обратно к входу…

– Эй, вы куда?

Опоздала! Фонарь уже стоял на полу – в пяти шагах от двери. Огонь в очередной раз съежился, и Леонид мягко шагнул в подступившую темноту.

Исчез.

– Вы где?

Луч фонарика, неуверенно пробежавшись по залу, уткнулся в массивный камень ближайшей колонны…

– Москвин, это не смешно. Прятаться здесь негде, убегать некуда…

Лариса Михайловна шагнула вперед, поднимая руку с пистолетом. Керосин ярко вспыхнул, прогоняя тени.

– Я здесь. А вы – стойте на месте. Не вздумайте поворачиваться.

Леонид неслышно возник за ее спиной, заграждая выход. Женщина стояла как раз между ним и фонарем.

– А это – для полной ясности!..

Пуля сухо щелкнула о камень.

Товарищ Москвин опустил «браунинг». «Эсерик» опять не подвел. Как чувствовал – с утра, проснувшись пораньше, занялся резинкой. Накануне специально в «Моссельпром» завернул, в дамский отдел, где рейтузами торгуют. Пиджак надевать не стал, прямо под шинель приспособил.

Щупали – не нащупали, хлопали – прохлопали! И что теперь скажешь, тетка?

Лариса Михайловна молчала, словно камнем оделась. Неспешно текли минуты, одна, другая, третья… Леонид прикинул, насколько еще хватит керосина. Если лампа погаснет, шансы вновь уравняются.

– Поговорим? – как можно небрежнее бросил он. В ответ послышался негромкий обидный смех.

– Зачем? Вам никуда не деться, Москвин. Даже если запомнили дорогу назад, из монастыря вам не уйти. Других путей вы не знаете, так что либо вас поставят к стенке, либо будете блуждать под землей до скончания века. Здесь сотня призраков, будете сто первым.

Леонид вновь представил, как гаснет лампа.

– Хорошо, – вздохнул он, – уравняем шансы. Поворачивайтесь.

Лариса Михайловна обернулась, подняла руку с пистолетом… Опустила.

– Не искушайте… Ладно, хватит мелодрамы. Там дальше есть что-то похожее на скамью. Зажигайте вторую лампу!

Скамья оказалась каменной – грубо вырубленная лавка возле правой стены. Одну лампу оставили у входа, другую Лариса Михайловна взяла себе. Неровный свет изменил ее лицо, казалось, женщина постарела на много лет.

– Я вам кое-что должна объяснить, – заговорила она, глядя не на собеседника, а куда-то вбок. – Не обольщайтесь тем, что Ким Петрович обратил на вас внимание. В нашей группе каждый играет свою роль. Я отвечаю за безопасность, без моего слова в группу никто не будет включен. Судьба же отвергнутых кандидатов не слишком завидна. Итак, вначале вы должны ответить на некоторые вопросы…

Леонид пожал плечами:

– Смотря на какие. В моей… банде обычаи суровые, языки на лету режут.

Женщина поморщилась.

– Не надо кокетничать! Я прекрасно знаю о вашей работе в ВЧК. Егор расхваливал вас, словно тульский пряник на меду. Но вы расстались с ним еще в 1919-м, с тех пор много воды утекло… Почему Бокий приказал вытащить вас из тюрьмы?

– Если верить ему самому… – товарищ Москвин задумался, вспоминая. – «Вмешалась третья сила. Блюмкина послал действительно я, но не только по своей воле». Кажется, дословно.

– Вот это мне и не нравится.

Лариса Михайловна встала, расстегнула пальто.

– Вам не жарко? Здесь, внизу, очень странный климат – все время меняется, хотя с точки зрения науки такого быть не должно… Вы уже знаете, что кем-то в руководстве партии установлен контакт с иными… пусть будет мирами, хоть это и не совсем точно. Не только получение информации, но и прямая связь, возможно даже – перемещение…

Леонид вспомнил книги, читанные им в секретной комнате.

– Людей – тоже? – на всякий случай уточнил он.

Женщина поглядела недоверчиво.

– Вам это обязательно нужно знать? Хорошо, скажу. Да, существовала и, возможно, по-прежнему существует линия связи. Мы называем ее – Канал. Он вполне реален, именно благодаря Каналу в наш мир попал хорошо известный вам человек. К сожалению, тот Канал перестал существовать, а новый, созданный взамен, мы не контролируем. Пока все понятно?

Бывший старший уполномоченный усмехнулся.

– Будь мы на допросе, обязательно потребовал бы разъяснить. Но я, кажется, догадался. Канал контролирует некто Агасфер. А вот с ним у вашей группы большие трудности. Известный человек – это вы о Вожде?

– Интересный ход мыслей! Вам уже успели насплетничать?

Женщина, достав портсигар, закусила крепкими зубами папиросный мундштук.

– Прикурить дайте!

Леонид присел поближе, щелкнул зажигалкой.

– Спасибо. В последнее время про Вождя распускают очень много слухов, это, конечно, не случайность. Поздно! Для миллионов людей он уже стал богом, а богохульству никто не верит. Нет, не он. Значит, не догадались… Ким Петрович Лунин родился в 1932 году, в нашей истории до этой даты еще целых девять лет. Кстати, он родной племянник наглого мальчишки из Центральной Комиссии – Николая Лунина, понятно, не нашего, а, так сказать, своего. Поэтому Ким не воспринимает этого фанатика всерьез, и, между прочим, зря… Ким жил при диктатуре Сталина, в его реальности она длилась больше тридцати лет. Он почему-то считает, что за всем этим стоит все тот же Агасфер. По-моему, в глубине души Ким уверен, что имеет дело не с человеком, а с каким-то демоном.

Товарищ Москвин не слишком удивился.

– Да, он так говорил. Но… Как я понял, Агасфер – коллективный псевдоним, который сейчас использует кто-то из Политбюро. А болтовня про демона – просто для отвлечения внимания.

Женщина дернула плечами:

– Не знаю. Что Агасфер – не выдумка, а вполне конкретное лицо, я уже успела убедиться. Ничего, возьмем за жабры – будем разбираться. Теперь о нашей группе. Мы занимаемся Временем – всем, что связано с контактами между реальностями. Цель – взять их под полный контроль и самим перейти в наступление. Знаете, зачем вы понадобились Киму? Он считает, что скоро мы сумеем добраться до Канала и нам понадобятся разведчики. Вы пока – единственная кандидатура. Интересно?

– Не слишком, – Леонид, тоже закурив, взглянул на почти неразличимый в полутьме каменный потолок. – Другое Время… Пусть даже другой мир, но очень похожий на наш – он вроде здешнего подземелья. Воздуху мало – и неба не видать. Может, Киму Петровичу требуется тамошнего Сталина оприходовать? Нет, не хочу. Мне Тускулу обещали, так что я лучше подожду.

Достал папиросную пачку, полюбовался Красной планетой, на ладони взвесил.

– И вообще, не люблю в чужих драках участвовать. Товарищ Ким – свой, но и Агасфер не деникинец. Разберитесь вначале между собой, а потом других зовите. Сколько ребят из Техгруппы из-за вашей свары пропало? Жора… Егор Егорович меня на нынешнюю должность сосватал, вот я при ней и остаться хочу. Понятно?

Сказал – и о Париже подумал, где родичи Лафара проживают. Если совсем припечет, надо будет уходить, но не к тамошним эмигрантам, а к тем, кто держит установку Пространственного Луча. Найти бы к ним подходящий ключик, чтобы дорога на Тускулу открылась. А там пусть ловят раба божьего в межзвездном эфире!

Лариса Михайловна встала и спрятала портсигар, достав вместо него что-то очень похожее, но не из серебра, а из черного металла.

– Я и сама против вашей кандидатуры, Москвин. Агасфер вполне мог провести вербовку еще в тюрьме, а потом приказать Бокию вас выручить. Почти уверена, что так и было. Но Ким Петрович все-таки решил попробовать. У нас есть гарантия – Канал единственный, остаться же в ином мире вы не сможете, месяц-два – и рассыплетесь на молекулы. И никакие демоны не помогут! Так что не зарекайтесь… Чтобы не быть голословной, кое-что покажу. Мечтаете о Тускуле? Взгляните вначале на нашу планету!

Рука с черным «портсигаром» дрогнула, и в тот же миг прямо в черной пустоте под каменным потолком возник огромный голубой шар. Он мало походил на привычный школьный глобус, континенты едва угадывались, полюса покрывали неровные белые пятна, но не узнать Землю было невозможно.

Леонид встал. Голубая планета притягивала, маня, словно недоступная тайна. За редкими облаками, в черной ночной тени – Столица. Где-то там, в темном безвидном подземелье, он сам…

– А это вы, Москвин, – женщина словно читала его мысли. – Полюбуйтесь!

Голубой шар пропал, вместо него из пустоты соткалось что-то желтое, страшное, едва различимое среди синеватой мути. Голова… Перекошенный последней мукой рот, пустые впалые глазницы, перебитый нос в клочьях разорванной кожи…

– Гриша Пантюхин, – скрипнул зубами бывший бандит Фартовый. – Даже хоронить не стали, сволочи!..

Лариса Михайловна махнула рукой, убирая мрачное видение.

Повернулась.

– Ошибаетесь, Москвин! В нашей истории вам очень повезло, но везде бандитам такое счастье. В мире, с которым нам предстоит иметь дело, Леонид Семенович Пантёлкин был убит при аресте на улице Можайской 13 февраля 1923 года. Так что вы имели сомнительную честь увидеть себя самого в банке со спиртом. Понравилось?

5

Родион Геннадьевич вид имел несколько растрепанный. Ни шапки, ни картуза, пальто на одну пуговицу застегнуто – нижнюю, из раскрытого портфеля бумаги топорщатся, выпрыгнуть норовят.

– Ничего не понимаю, товарищи!

Развел длинными руками, улыбнулся виновато.

– Пригласил бы в гости, но, увы, лишен даже этой возможности. Видите?

Ольга и Семен Тулак переглянулись. Милиционеров в шинелях цвета маренго они заметили сразу. Один – возле самого входа в Дхарский культурный центр, еще двое служивых на мостовой. Как увидели, подумали о самом худшем. К счастью, обошлось. Достань Воробышка хоть слегка не в себе, зато на свободе.

Тулак разыскал кавалерист-девицу накануне вечером. Зашел в гости, чаю выпил, а потом предложил на следующий день навестить их общего знакомого, присовокупив, что скоро опять уезжает, причем очень надолго. Зотова охотно согласилась, чувствуя себя виноватой перед бывшим сослуживцем. За последние дни они виделись три раза, но, несмотря на ее опасения, поручик никаких тайн не выведывал, службой ее не интересовался, в агенты не вербовал и лишь походя обмолвился о пропавшем Вырыпаеве. Оказывается, милиция все-таки объявила его в розыск, но быстро закрыла дело. Причину Семен не назвал, но поглядел странно. Зотова, слегка обидевшись, решила не говорить пока ни о подброшенном письме, ни о таинственной Ларисе Михайловне.

Встретились, купили в ближайшем нэпманском магазине шоколадный торт «Венский Захер», не поскупились на извозчика-«ваньку», чтобы успеть как раз к концу рабочего дня. И вот, пожалуйста…

Дхарский культурный центр обворовали. Родион Геннадьевич сообщил об этом лично, выскочив из охраняемой двери с раскрытым портфелем под мышкой.

– Чушь какая-то! – в который уже раз повторил он. – У нас и брать нечего. Жалованье еще третьего дня раздали, в сейфе хорошо, если два червонца, да и не тронули сейф. Я, конечно, испугался за фонды, вдруг объявился какой-нибудь сумасшедший коллекционер. Но слава богу…

Ольга хотела привычно констатировать, что бога нет, но вместо этого предложила вновь поймать «ваньку» и отправиться прямо к ней домой, дабы торт не пропал. Достань Воробышка охотно согласился, попросив лишь немного обождать, пока закончит дела с милицией.

– Граждане сыскари и сами ничего не понимают, – присовокупил он. – Воры забрались в мой кабинет, перевернули все вверх дном, однако и там ничего не взяли, даже самопишущую ручку с золотым пером. Кроме одного… Вы не поверите, товарищи, что им понадобилось!

– Плакат «Наш ответ Чемберлену», – с невозмутимым видом предположил поручик.

– Почти угадали! – отчего-то обрадовался ученый. – Почти! Жулики утащили мою рукопись о дхарской школе. Я книгу готовлю, пытаюсь обобщить имеющийся опыт преподавания среди малых народов СССР. И вот…

– А может, они для дела, – наивно моргнула Ольга. – Семилетку, допустим, решили организовать при местном домзаке?

Когда все отсмеялись, Семен, внезапно став серьезным, поинтересовался, что особенного было в рукописи. Может, речь там шла не только о школе?

– Исключительно о дхарской школе, – твердо заявил Родион Геннадьевич. – И написано по-дхарски, я хотел дать рукопись кое-кому из наших стариков, они плохо знают великий и могучий…

– По-дхарски, – задумчиво повторил Тулак. – Не думаю, что местное ворье знает ваш язык. Может, они искали что-то другое и просто перепутали?

Достань Воробышка взглянул недоуменно, пригладил взлохмаченные волосы.

– Вы думаете? Последний месяц я работал над статьей, писал тоже по-дхарски, а позавчера отнес рукопись домой. Но… Помилуйте, кому могла понадобиться наша древняя магия?!

Глава 9

Мерзлая долина

1

– Трусость есть в каждом, – негромко проговорила Чайганмаа, допивая чай и ставя пиалу на войлок. – Только безумцы ее лишены. Вместилище трусости – между поясом и сердцем, это легко почувствовать, когда входишь в холодную воду. Главное – не поддаться слабости и не выпустить то, что там спрятано, на волю.

– Идеалистическая трактовка, – привычно, но без особого напора возразил Лев Захарович Мехлис. – Вам, товарищ Баатургы, не мешало бы познакомиться с современной естественнонаучной литературой. Ибо коммунист – это тот, кто…

– У меня диплом по химии, – улыбнулась девушка, но пламенного большевика это ничуть не смутило.

– У вас буржуазный, эксплуататорский диплом! Наука – столь же классовое явление, как и вся общественная идеология. Игнорировать это – значит впасть…

– Господин Мехлис, вам не предлагали место на железной дороге? – не вытерпел барон, в свою очередь ставя на войлок пустую кружку. – Допустим, рельсом поработать или даже семафором?

– Ваш намек, враг народа Унгерн, отвожу без обсуждения как провокационный!..

Иван Кузьмич Кречетов улыбнулся и прилег поудобнее, бросив взгляд в низкое, покрытое тучами осеннее небо. Еще один день позади. Прошли не так и мало, степная дорога пуста, холмы пологи, а главное – не встретилось ни единой переправы. Но вот травы становится все меньше, лошадям приходится выщипывать остатки среди придорожных камней. Еще неделю-другую можно продержаться, а дальше…

Степь кончилась, начались горы. На ночевку отряд разместился в ущелье – огромной расщелине с отвесными скалами, уходящими к самому небу. На дне шумел ручей, разбухший после недавних дождей, а впереди высилась огромная черная скала, с которой низвергался небольшой, но громкий водопад. На карте ущелье не имело имени, однако всезнающий Унгерн назвал его Мерзлой долиной.

Весь завтрашний день придется идти вдоль этих скал. Места здесь безлюдные, но товарищ Кречетов все равно без всякого доверия поглядывал вверх, в сторону неровного каменного гребня. Мало ли кто там гнезда вьет?

Между тем спор о высоких материях увял, так и не разгоревшись. Все устали, да и успели уже наругаться за долгую дорогу. В первые дни Иван Кузьмич всерьез опасался, что некоторых, особо горячих, придется, как это уже случалось, отливать водой. К счастью, обошлось. Сначала притерлись, потом привыкли…

– Виноват, господа! – барон резко встал, одернул халат. – Вынужден вас покинуть, самое время кормить птицу. Честь имею!..

Ему недружно ответили, переглянулись, кто-то хмыкнул, но тоже без всякого энтузиазма. И к этому привыкли. Еще в Монголии, где-то на юге Халхи, Унгерн подобрал молодого филина с перебитым крылом. Выходил, выкормил и теперь вволю наслаждался его обществом. Филин, прозванный Гришкой, весь день гордо восседал на бароновом плече, изредка косясь на мир огромными желтыми глазами. К вечеру просыпался, требовал еды и время от времени пытался летать.

Иван Кузьмич привстал, огляделся и удовлетворенно кивнул. Порядок! Часовые на постах, народ у костров, кони нашли себе травяную лужайку. О всем прочем можно будет подумать завтра…

Ничего, разберемся!

Посольство было в дороге уже третий месяц. Вначале путь не казался трудным. Ехали по Монголии, земле хоть и вприглядку, но знакомой, к тому же в хорошей красноармейской компании. Кречетов вволю наговорился с Костей Рокоссовским, продемонстрировал ему Унгерна, заодно обсудив с товарищем Щетинкиным некоторые тонкие моменты в отношениях Монголии и независимого Сайхота. Петр Ефимович много не обещал, обходился больше намеками, прося потерпеть до следующей весны. При этом глядел многозначительно и улыбался. Оставалось поверить старому знакомому и набраться терпения.

А вот с товарищем Волковым повидаться не пришлось. Вместо него пришла телеграмма, извещавшая, что того задержали неотложные служебные дела. Всеслав Игоревич, передав наилучшие пожелания, сообщил, что догонит посольство при первой же возможности. Учитывая то, куда они направлялись, Кречетов не поверил, но почему-то ничуть не расстроился.

За всеми делами не заметили, как очутились на следующей границе, монголо-китайской. Предъявлять посольские грамоты оказалось некому – земли между Синьцзяном и Внутренней Монголией были дочиста выметены многолетней войной. Исчезла не только местная власть, ушло население, спасаясь от безжалостных разбойничьих шаек. Но и бандитов стало меньше – за последний год части Щетинкина вместе с «красными монголами» товарища Сухэ-Батора несколько раз переходили кордон, разбираясь с отрядами Джа-ламы. После гибели «земного воплощения ужасного Махакалы» его уцелевшие подельщики предпочли откочевать далеко на юг. Для верности отряд Рокоссовского еще три дня сопровождал посольство и только затем повернул назад, пожелав счастливой дороги и удачного возвращения.

И потянулись долгие недели пути. Степь, предгорья, горячая полупустыня, снова степь. Брошенные города, города, ощетинившиеся пулеметными стволами, сожженные в серый пепел кочевья, запуганные, никому уже не верящие люди. Дороги войны… Редкие гарнизоны правительственных войск встречали гостей без всякой радости, но мешать не пытались, то ли уважая древний обычай, защищавший послов, то ли не желая связываться с неплохо вооруженным отрядом. Разбойники тоже попадались, но вели себя не слишком нагло. Лишь дважды пришлось отгонять излишне настойчивых пулеметным огнем.

Впрочем, дело было не только в благоразумии местных головорезов. Во время последней встречи хитрый старик Хамбо-Лама обещал товарищу Кречетову «ковровый путь» до самого Такла-Макана. Объясниться подробнее его святейшество не пожелал, лишь намекнул на наличие полезных «друзей». Иван Кузьмич, проявив благоразумие, не стал расспрашивать, решив, что у Хамбо-Ламы свои дела с тамошними разбойниками. Пропустят без боя – и ладно.

Пока везло, однако пустыня Такла-Макан, царство Смерти, была уже рядом.

За время пути товарищ Кречетов успел приглядеться к своим спутникам, и лично им подобранным, и навязанным со стороны. Меньше всего хлопот доставлял второй посол, представитель его святейшества господин Чопхел Ринпоче. Монах по-русски не говорил и к общению не стремился. Его опекали четверо таких же молчаливых лам, готовивших послу обеды и каждый вечер разбивавших шатер для его ночного отдыха. Все прочие, спавшие у костров под открытым небом, пожимали плечами, но, естественно, не вмешивались.

«Серебряные» ветераны занимались своим привычным делом – неторопливо, основательно и даже въедливо, не нуждаясь ни в подсказках, ни в понуканиях. Охранение и караулы выставлялись вовремя и в нужных местах, оружие всегда было в полном порядке, разве что внешний вид, к явному неудовольствию барона, по-прежнему никак не соответствовал уставному. Бородатые таежники одним своим обликом были способны обратить в бегство шайку средних размеров.

Ревсомольцев было пятеро, включая товарища Чайганмаа Баатургы и ее безмолвную спутницу, представленную как «инструктор молодежного отдела», на самом же деле – обычную служанку. Трое остальных, молодые серьезные ребята, вооруженные не только карабинами, но и луками, поначалу пытались заявлять о своих особых правах, но были быстро усмирены и поставлены в общий строй. В головной дозор их, однако, не пускали за излишнюю горячность и ввиду полного отсутствия боевого опыта. В общем, отряд получился неплохим и вполне управляемым, если бы не три вечные язвы – барон, товарищ Мехлис и, конечно, Кибалка.

Из этой троицы Унгерн был наиболее безобиден. Он с самого начала выбил себе право ехать впереди, дабы обозревать дорогу, и, если не считать крайней сварливости, особого вреда не наносил. На привалах и ночевках старался держаться в стороне, подальше от прочих. Товарищу Кречетову каждый раз приходилось настоятельно приглашать его бывшее превосходительство выпить чай у общего костра. Но тут подстерегала первая и главная опасность – пламенный большевик товарищ Мехлис. «Масон вавилонский» и «недобитая контра» были способны язвить друг друга часами в любое время дня и ночи. Приходилось рассаживать их вне досягаемости кулачного удара, а на походе ставить в противоположные концы колонны.

Сам по себе товарищ Мехлис был хоть и трудно выносим, но по-своему полезен. Как-то незаметно он взял на себя всю хозяйственную часть, чем весьма облегчил командирские заботы. Вел подробный дневник, заполнял расходную книгу и время от времени читал бойцам лекции о международном положении. Были в его поведении и некие странности. Так, черная повязка, закрывавшая давно исчезнувший синяк, по-прежнему украшала комиссарскую физиономию, не иначе, в качестве молчаливого упрека.

Иногда Льва Захаровича тянуло на песни, главным образом почему-то украинские. Голосом пламенного большевика бог не наградил, но слушать было вполне возможно. С душой пел товарищ, хоть и напрочь отрицал ее существование.

Кибалка же… Кибалка!.. Иван Кузьмич, не выдержав, застонал сквозь зубы. Первую неделю шкодный племянник пытался не показываться на глаза, а товарищ Кречетов столь же упорно старался в упор его не видеть. Потом как-то утряслось, боец Иван Кибалкин стал в общий строй и даже начал потихоньку наглеть, пользуясь явным благоволением «серебряных» ветеранов. Иван-старший мужественно терпел, рассудив, что такова, вероятно, его расплата за все грехи вольные и невольные.

Кибалка каждый вечер увивался вокруг Чайганмаа и ее спутницы, а также требовал отправить его «в разведку» и научить стрельбе из пулемета. Оставалось порадоваться, что в отряде нет тяжелых гаубиц.

Эх!..

…Не горюйте, не печальтесь – всё поправится,

Прокатите побыстрее – всё забудется!

Разлюбила – ну так что ж,

Стал ей, видно, не хорош.

Буду вас любить, касатики мои!..

2

Иван Кузьмич проснулся за полночь – излишек вечернего чая просился на волю. Пройдя в конец лагеря ради нужного дела, Кречетов заодно осмотрелся и привычно оценил обстановку. Помянутая не внушала тревоги: часовые не спали, черные гребень над головой был пуст и тих, в небе показались неяркие осенние звезды. Тучи ушли, что тоже порадовало. Два дня назад отряд как следует промочило дождем, и повторения совершенно не хотелось.

Кречетов, с удовольствием вдохнув холодный бодрый воздух, вернулся к погасшему костру, присел на войлок и принялся сворачивать «козью ногу». Папиросы в отряде кончились еще месяц назад.

– У меня к вам партийный разговор, товарищ Кречетов!

Самокрутка едва не выпала из рук. Бессонный комиссар Мехлис был уже рядом, тоже с «козьей ногой», но наполовину выкуренной.

– Угу, – безнадежно отозвался Иван Кузьмич. – И чего на повестке дня?

Представитель ЦК присел рядом, многозначительно прокашлялся.

– Враг трудового народа Унгерн…

Кречетов с раскаянием вспомнил шкодника Кибалку. С племянником все-таки проще. Гаркнул, дал по шее – и спи себе спокойно до самого утра.

– …Ведет антинаучные провокационные разговоры. Пока еще в узком кругу…

– В вашем? – на всякий случай уточнил Иван Кузьмич. – И почему – антинаучные?

– Пока в моем, – буркнул Мехлис. – А вы что, товарищ Кречетов, предпочитаете выждать, пока враг перейдет к массовой агитации и пропаганде? Листовки начнет расклеивать?

Красный командир прикинул, куда можно наклеить листовку, находясь на марше, и без всякой симпатии поглядел на полускрытую повязкой физиономию Льва Захаровича.

– Касательно же антинаучности могу доложить, что современная марксистская наука не признает поповской мистики с ее потусторонними мирами и прочими Шамбалами. Блаватская и Рерих – суть продукты разложения капиталистической цивилизации, ее гниющие зловонные отбросы! Мы такое обязаны отвергать с порога. Ибо коммунист… – Кречетов привычно проследил взлетающий к зениту острый длинный палец – …стоит на твердой скале материалистического учения… Этот вражина уже пугал вас своей Агартхой?

– Скорее предупреждал, – рассудил Иван Кузьмич. – Но если это выдумка, чего волноваться? Лишней бумаги у нас нет, так что и с листовками не получится. Барон – он вообще ушибленный, на такого обижаться не стоит.

– Бдительность теряете, товарищ! – рассудил Мехлис, принявшись сворачивать новую самокрутку. Выходило это у него не особо удачно, видать, привык пламенный коммунист к барским папиросам.

– Курить, между прочим, вредно, – не без злорадства сообщил добрая душа Иван Кузьмич. – Это вам каждый марксист подтвердит.

Длинные пальцы, набивавшие табаком листок бумаги, дрогнули.

– Не курил несколько лет, – странным извиняющимся тоном пояснил Мехлис. – Слово дал, теперь перед самим собой стыдно. В Столице закурил перед отъездом – и покатилось…

«Козью ногу» он все-таки свернул, щелкнул зажигалкой.

– Барон, конечно, не совсем в своем уме, но все-таки не сумасшедший. Он говорит, что был в Агартхе, и сам в это верит. Если Агартхи не существует, то что он видел? Унгерн не пьет, наркотиков не употребляет, у него, как я заметил, превосходная память. Вы правы, он не пугает, скорее, предвкушает. Мне он подробно описал, что делает тамошний Блюститель с грешными членами РКП(б). По-моему, этот белогвардеец просто в восторге, что ему поручили доставить нас в Пачанг. Вроде как, знаете, к сказочному людоеду на завтрак.

Кречетов недоуменно поглядел на собеседника. Полноте, Мехлис ли это? И голос другой, и взгляд, и речь. Подобные метаморфозы уже случались, и каждый раз Ивану Кузьмичу начинало казаться, что перед ним совсем иной человек.

– В биографии Унгерна есть странный пробел. Он действительно поехал в 1912 году в Монголию, якобы для того, чтобы поступить в тамошнюю армию. В Монголию барон прибыл – и немедленно пропал на несколько месяцев. Ни в какой армии он не был, в Ургу даже не заехал, консул хотел розыск объявлять. Когда Унгерн наконец-то появился, то ничего объяснять не стал. Вернулся в Россию, продолжил службу. Именно тогда он бросил пить, чем весьма прежде грешил. Кстати, и белогвардеец он очень сомнительный. Колчака ненавидел, офицеров ставил к стенке – зато не жалел сил для создания свой мифической Желтой империи. Впрочем, не такой уж и мифической. Монголию отвоевал, пытался захватить ваш Сайхот, вел успешные переговоры с китайскими генералами на севере.

Иван Кузьмич задумался.

– Поди пойми! Если бы я, скажем, в ГПУ числился, враз бы гражданину барону обвинение предъявил на предмет вербовки. Служба у него в старой армии, как я слыхал, не очень задалась. Вот и сманили раба божьего в эту Агатрху, заагентурили, помощь пообещали. Он и рад стараться, Желтую империю сколачивать. Но я, Лев Захарыч, и сам воевал. У нас за Усинским перевалом такие места, что и без Агартхи всяких чудес навидаешься. Мы-то в Сайхоте за власть советов боролись, крови не жалели, а что получилось? Ни то ни се с Хамбо-Ламой во главе. Если подумать, то у барона в Монголии тот же результат…

– …Только с противоположным знаком, – закончил Мехлис. – Это, товарищ Кречетов, чистой воды релятивизм, а не теория классовой борьбы. Эдак мы с вами далеко зайдем. Ибо коммунист!.. – Перст вонзился в небо. Лев Захарович вновь стал самим собой. – …Не должен плыть по течению исторического потока, его удел – прокладывать новое русло! Касательно же врага народа Унгерна мы должны соблюдать ужесточенную бдительность. Всякую болтовню пресекать! За ним и за его подозрительной птицей установить круглосуточное наблюдение… – Иван Кузьмич сглотнул, – …поскольку не исключено, что филин может быть использован для доставки разведывательных донесений. Кстати, бдительность нужна не только по отношению к этому вражине. Вы, товарищ Кречетов, знаете, что в свободное время ваш племянник с помощью своих подельщиков из Ревсомола обучается крайне подозрительным песням?

– К-каким песням?! – обомлел красный командир.

– Подозрительным! На непонятном наречии из не утвержденного соответствующими инстанциями репертуара. А вдруг это «Боже, царя храни» на монгольским языке? Надо бы разъяснить товарищей из Ревсомола на предмет источника их вокальных упражнений!

Странное дело, но товарищ Кречетов внезапно почувствовал смутную тревогу. А если через несколько лет такие Мехлисы к власти придут? Споет красный боец Иван Кибалкин со своими боевыми друзьями песню не из «репертуара», заломят парню руки, потащат в подвал…

Нет, никаких «если» не требуется! Лев Захарович Мехлис и так уже в Центральном Комитете.

– Займусь! – выдохнул он. – Прямо завтра с утра и начну. Только, товарищ Мехлис, настоящий коммунист…

Кречетов, прицелившись, устремил указательный палец в небеса.

– …С себя начинать должен. Вот вы украинские песни предпочитаете. А что это за песни? Вдруг их этот… Петлюра петь любил? Ваш-то репертуар где утверждали?

Дожидаться ответа не стал. Окурок затушил и спать лег.

* * *

Поход по чужой, толком не разведанной местности – дело хлопотное и опасное. Тем более по ущелью, где с каждого утеса пулемет приласкать может. Дозоры на скалы не отправишь, слишком крут обрыв, и передовых далеко не ушлешь. Петляет Мерзлая долина, видимость – только до ближайшего поворота. Топтаться же на месте и вовсе опасно, ждать в таких местах нечего, кроме верной погибели.

И все-таки ехали. Барон в своем желтом халате, как обычно, впереди, с филином на плече, следом десяток «серебряных» с оружием наготове, за ними – суровые ревсомольцы с примкнувшим к ним Кибалкой и только потом – само посольство. Иван Кузьмич, постоянного места не имевший, то ехал с передовыми, то перебирался поближе к обозу, дабы и там порядок блюсти. Иное дело – господин Чопхел Ринпоче. Еще в начале пути монах через ламу-толмача потребовал определить его на самое почетное место в караване, дабы не уронить высокое посольское достоинство. С этим решилось просто, ближе к середине – наибольший почет. Господин Чопхел, однако, на этом не успокоился и потребовал конные носилки, сославшись на древнее «Уложение о монахах и монахинях», воспрещавшее высоким духовным лицам принуждать живые существа к труду, в том числе и ездить на них верхом. Носилки, как выяснилось, под запрет не подпадали.

Товарищ Кречетов, не споря, предложил блюстителям традиций дюжину досок, гвозди и рулон полотна, дабы разобрались сами, присовокупив, что принуждать живые существа из состава отряда к сооружению носилок он никак не вправе. Монахи долго совещались и наконец, сославшись на опыт бодхисатв, ездивших не только на слонах, но даже на птицах, согласились сесть на коней. От носилок, впрочем, не отказались, заявив, что соорудят таковые непосредственно перед въездом в Пачанг.

Дно ущелья было неровным, то и дело попадались упавшие с обрыва камни, поэтому ехали неспешно, шагом, стараясь держаться берега ручья. Пользуясь возможностью, Иван Кузьмич время от времени доставал карту, хотя и помнил ее практически наизусть. Если ничего не помешает, к ночи они доберутся до выхода из Мерзлой долины, сразу за которой находится монастырь Цюнчжусы, построенный, если верить той же карте, на вершине высокого холма. Этот монастырь давно уже беспокоил товарища Кречетова – не своей реакционной идеологией, а возможностью разместить за крепкими каменными стенами вооруженную засаду. Он даже обратился за советом к господину Чопхелу Ринпоче, и тот передал через толмача, что волноваться нечего. Сия обитель, полностью именуемая Цюнчжусы Младшая, основана благочестивыми братьями из Старшей Цюнчжусы, что в провинции Куньмин. Барон же, узнавши, в чем дело, вспомнил, что в 1912 году монастырь, действительно основанный пришлыми китайцами, был разрушен, монахи перебиты, руины же облюбовали местные разбойники.

Своими опасениями Иван Кузьмич ни с кем не делился, но ветераны «серебряной роты» уже что-то почуяли. Дневной привал было решено сократить, вместо обеда ограничиться чаем, караулы же выставить двойные. Возле костров сидели тихо, переговаривались редко, словно перед боем. Барон, вопреки своему обычаю, в сторону уходить не стал, устроившись с кружкой неподалеку от самого товарища Мехлиса. Представитель ЦК снес это молча и, тоже поломав традицию, даже не попытался устроить свару.

Иван Кузьмич, окинув взором притихший лагерь, сумрачных хмурых людей, и сам нахмурился. Нет, так не годится! Взбодрить бы народ…

Что там у нас по воспитательной части?

– Красноармеец Кибалкин!..

Племянник вынырнул словно из-под земли. Фуражка съехала на ухо, в руке – белая пиала с синей каймой. Чаевничал, значит.

Товарищ Кречетов, взглянув выразительно, подождал, пока родич приведет себя в уставной вид, покосился на безмолвного мрачного Мехлиса.

– Песни, говорят, разучиваешь? Дело доброе. А ну-ка, спой, покажи умение!

Кибалка, ничуть не удивившись, расставил пошире ноги, воздух вдохнул:

– Монгольская революционная!.. «Улеймжин чанар».

Улеймжин чанар тоголдор

Онго ни тунамал толи шиг

Узесгелент тсарауг чин…

– Стой, стой! – перебил Иван-старший, подобного не ожидавший – Орешь ты, конечно, громко. Только где здесь революция?

Узвел лагшин тогс мани

Унехеер сетгелииг булаанам зее… —

мелодично пропел звонкий девичий голос. Товарищ Кречетов обернулся. Чайка, она же недостойная Чайганмаа Баатургы, скромно поклонилась.

– Позволено ли мне будет ответить великому воину? Эту песню знает каждый монгол. Ее написал прогрессивный общественный деятель Данзан Рабджа, известный педагог и ученый, создатель первой монгольской школы, монгольского театра и народного музея…

Мехлис, внимательно прислушивавшийся к разговору, удовлетворенно кивнул. Барон же, взглянув изумленно, схватился за рыжий ус, словно желая его оторвать.

– Данзан Рабджа всю жизнь боролся с реакционным ламаистским духовенством и китайскими поработителями. Их наймиты отравили великого человека. Но песня осталась.

Девушка подошла к пунцовому от всеобщего внимания Кибалке, встала рядом, улыбнулась белозубо.

Учирмагтс сенгнесен

Уран гол шиг биы чин…

Иван-младший не растерялся, подхватил:

…Угаас хамт бутсен

Улаан зандангиин унер шиг

Улмаар сетгелииг ходолгоно зее…

Аплодисментов не было, но шумели одобрительно, даже товарищ Мехлис изволил кивнуть со значением. Кибалку тут же утащили в круг, дабы исполнил на «бис», Иван Кузьмич же, воспользовавшись суетой, отвел в сторону товарища Баатургы. Оглянулся для верности, дабы чужих ушей не торчало.

– Песня-то о чем? Насчет революции это вы к Льву Захарычу, а мне бы перевод хоть какой. А то мало ли что бойцы распевают?

Чайка взглянула удивленно.

– Перевод не так и важен. Недостойная рискнет напомнить великому воину о разнице восточной и западной культур. У нас не нужно препарировать цветок, чтобы оценить его красоту…

– У нас тоже, – не слишком вежливо перебил товарищ Кречетов. – Только знаете, Чайка, странно получается. Раньше вы монгольских песен не пели.

Знакомый поклон, улыбка в уголках губ.

– Раньше – долгий срок. Недостойная познакомилась с великим воином только этим летом и может лишь пожалеть, что он не сопровождал глупую девчонку в ее долгих странствиях по чужим краям. Но и мне пристало пожалеть о тех днях, когда горстка храбрецов защищала от врага мой Сайхот, а я, жалкая поросль великого рода Даа-нойонов, спорила в Париже с дадаистами и пела шансонетки Мориса Шевалье. Мои предки неспокойны в их новых перерождениях… Данзан Рабджа написал эту песню не только для соплеменников, а для всех, у кого еще бьется сердце. Мой перевод плох и слаб, как и я сама…

Девушка отступила на шаг, посмотрела прямо в глаза:

Совершенство твое во всем

На тебя из зеркал глядит,

Вижу я улыбку твою,

Я тобою навек пленен.

Птичьим пеньем твоя краса

Мне дарует покой по утрам…

Иван Кузьмич почесал затылок.

– Про революцию, значит? Ох надрал бы я кое-кому уши, чтобы парней с толку не сбивала, да политическая ситуация уж больно неподходящая!

Чайка вновь усмехнулась, однако ответила серьезно:

– Кому интересен глупый волчонок? Красноармеец Кибалкин мечтает пострелять из пулемета «Льюис», об ином у него мыслей нет. Однако великий воин неверно понял песню…

– Я же просил, чтобы по отчеству! – вздохнул товарищ Кречетов, но девушка покачала головой.

– …Иван Кузьмич пьет чай у вечернего огня, воитель ведет отряд… «Улеймжин чанар» – песня не только о любимом человеке, но и о родной земле, обо всем, что дорого и что ты готов защищать. Революция – это не бунт обезумевших от ненависти голодранцев. Таким песня и вправду не нужна.

Ответить было нечего, и красный командир предпочел вернуться к костру. Время поджимало, поэтому вопрос о тонкостях поэтического перевода можно было смело отложить на потом.

Мерзлая долина вела к холму с монастырем, а за ним начиналось царство Смерти – пустыня Такла-Макан.

* * *

За это время товарищ Кречетов немало наслушался об ужасах «Покинутого места». Через Такла-Макан пути нет – так считали все, кто сумел живыми вырваться из безводного ада. Особенно Ивана Кузьмича впечатлили двигающиеся песчаные горы-барханы вышиной в триста саженей. В той части Такла-Макана, к которой приближался отряд, их было особенно много. Неудивительно, что Пачанг, оказавшийся посреди песков, считался городом-призраком, очередной жертвой безжалостной пустыни. Именно об этом писали путешественники минувших веков.

Пандито-Хамбо-Лама, с которым Ивану Кузьмичу довелось беседовать на эту тему, с путешественниками не спорил, заметив, что всем даны глаза, но не каждому позволено увидеть. Затем прибавил, что Пачанг существует уже много веков, но не всегда открыт людям. На уточняющий вопрос старик хитро улыбнулся, предложив своему гостю непротиворечивую версию. Лет двадцать назад пески высшею волею были отогнаны, и благочестивые почитатели учения калачакры восстановили город во всей его красе. Ныне Пачанг, по мнению европейцев исчезнувший, процветает посреди царства Смерти, и туда вновь устремляются сотни паломников. Доходят, правда, отнюдь не все.

Ничуть не успокоенный, товарищ Кречетов продолжил расспросы. Петр Ефимович Щетинкин, имевший неплохую агентуру в Западном Китае, про Такла-Макан говорить отказывался, считая, что людям там делать нечего. На осторожный намек по поводу города в пустыне он лишь скривился, заметив, что слухов ходит немало, однако их нельзя воспринимать всерьез. Один кашгарский торговец рассказывал на базаре в Урге, что его знакомый, добравшись до Пачанга, увидел там эллинг для дирижаблей и многометровую антенну дальней радиосвязи. Эта байка, по мнению командира «заячьих шапок», родилась под впечатлением полета британских аэростатов, которые и в самом деле использовались для разведки окрестностей Тибета. Возможно, один из них занесло в Такла-Макан, но в этом случае его экипажу Петр Ефимович был готов лишь посочувствовать.

И, наконец, Костя Рокоссовский, человек веселый и в нечисть напрочь не верящий, пересказал страшную легенду, слышанную им в той же Урге. Будто бы в Такал-Макане некогда жили злодеи, которые грабили торговцев и убивали проходивших мимо монахов. Такое безобразие, само собой, навлекло великий гнев Небесного владыки, отчего негодяям и конец пришел. Семь дней и семь ночей дули черные ветры, злодейский город исчез, остались только неисчислимые богатства. Золото и драгоценные камни лежат под пустынным небом много веков, но никто не может унести даже малую их часть. Если случайный путник возьмет хоть монетку, хоть малый камешек, сразу же поднимется черный вихрь, человек потеряет дорогу и погибнет среди песков. Но даже когда очень повезет и счастливец вернется с добычей домой, мертвецы все равно его найдут и утащат обратно в пустыню.

Иван Кузьмич, виду не подав, посмеялся над страшилкой, но задумался крепко. Его бывшее высокородие статский советник Вильгельм Карлович Рингель из присущей ему классовой вредности предоставил обширную справку, где среди прочего был приведен список сгинувших в Такла-Макане экспедиций. За последний век таковых удалось насчитать двадцать семь.

* * *

– Надо верить в судьбу, – флегматично заметил барон. При этих словах филин Гришка, сидевший на его левом плече, приоткрыл огромный желтый глаз. Иван Кузьмич, едва удержавшись, чтобы не показать вредной птице язык, прикинул, что опасения товарища Мехлиса не столь уж беспочвенны. От филина, как и от самого врага трудового народа, можно ожидать чего угодно.

– Я обещал доставить вас в Пачанг, – продолжал Унгерн. – Мне поверили. Так чего вы еще хотите?

Барон, как и обычно, устроился в авангарде. Товарищ Кречетов обревизовал растянувшуюся по ущелью колонну, дал выволочку обозникам за слишком неспешный ход, а затем проехал вперед, дабы без помех перемолвиться парой слов с белогвардейским вражиной.

– Чего хочу? – переспросил Иван Кузьмич. – Хочу, чтобы, значит, поподробнее. Сами понимаете, гражданин барон, чем ближе к Такла-Макану, тем больше у народа вопросов.

– Народ! – Унгерн, не удержавшись, фыркнул. – Лишний час строевой перед сном – и никаких вопросов не будет, да-с…

При этих словах филин открыл второй глаз и, как почудилось товарищу Кречетову, утвердительно кивнул.

– …Но если хотите подробностей, то извольте. Летом в Такла-Макан идти не имеет смысла – сгорите через полдня. Поэтому еще в Новониколаевске на допросе я предложил вашему командованию осенний поход – до первых снегопадов. Представьте, таковые тоже случаются, причем холода бывают похлеще сибирских. Но с ноября по январь проскочить можно…

Филин вновь кивнул, вполне с этим соглашаясь, после чего прикрыл глаза и вновь предался дреме.

– Спросите, отчего так не поступают? Ответ прост, господин Кречетов, – вода. Источники имеются, но расстояние между ними слишком велико. Единственный путь – река Хотан. Если идти вдоль ее берегов, можно пересечь пустыню с наименьшими жертвами. Но и здесь не все просто, река часто меняет русло, и я почти уверен, что за долиной нас встретят песчаные барханы. Проводник не поможет, весной Хотан мог течь совсем не там, где сейчас…

Барон умолк, но Иван Кузьмич не спешил с вопросами. Судьба – судьбой, однако бывший владыка Монголии явно что-то знает.

– Вы наверняка думаете, почему я взялся вас сопровождать, несмотря на такие сомнительные шансы? – Унгерн повернулся в седле, дернул усом. – Нет, не из желания утащить всех скопом в подземное царство Ямы Близнеца. Нас встретят и укажут дорогу. Только не спрашивайте, кто и почему, все равно не поверите. Вам достаточно знать, что за всеми, чей путь лежит в Агартху…

– В Пачанг, – наставительно уточнил товарищ Кречетов. Барон, поглядев на него без всякой симпатии, закрутил левый ус к самому уху.

– Вам бы поменьше общаться с масонами, господин красный генерал! Пусть будет Пачанг, согласен. За всеми, кто туда идет, присматривают…

Иван Кузьмич хоть и не поверил, но все же не удержался – поглядел вверх, на пустынный край каменистого обрыва, почувствовав себя не самым лучшим образом.

– Вы не пулеметов бойтесь, – понял его Унгерн. – В Монголии у меня пулеметов хватало, но ваш покорный слуга оказался слишком нетерпелив. Я всем обязан Агартхе и ее Блюстителям, но меня искусили, как какую-то гимназистку. Из Шамбалы прислали гонца… Антоний Фердинанд Оссендовский – не слыхали о таком? Хитрый тип и скользкий, но говорил он от имени самого Держателя Колеса, ригдена Царства Спокойствия. Я поверил, повел войска на север…

– И встретили Костю Рокоссовского, – не утерпел Кречетов.

Барон взглянул странно.

– Слепые!.. Тот, кого вы так легкомысленно помянули, – поистине Махакала нашего века. В будущей войне ему предстоит вести в битву миллионы воинов и сокрушить царство Перевернутой Свастики. Я горжусь, что вышел с ним на битву. Когда вы нас познакомили, я увидел за его спиной пылающее небо и сонм ликующих демонов… Впрочем, для вас, как и для товарища из Вавилонского «цека», все это – пустые слова, да-с. Даже ваш племянник что-то почуял, недаром запел «Улеймжин чанар»!

Иван Кузьмич глубоко вздохнул. Выдохнул… Не помогло.

– Песня-то здесь каким боком? Там вообще про любовь и дамочку у зеркала. Этот Данзан Рабджа, между прочим, театр основал…

Барон захохотал. Испуганный филин подпрыгнул, попытавшись взмахнуть непослушными крыльями.

– Прогрессивный общественный деятель! – стонал Унгерн, вытирая слезы сжатым кулаком. – Боролся с реакционным ламаистским духовенством!.. Я чуть не умер, честное слово! Госпожа Чайка, как вы ее изволите именовать, горазда шутить, да-с. Впрочем, с такими, как вы, иначе нельзя.

Барон остановил коня, погладил по голове взволнованного филина.

Оскалился.

– Данзанравжаа Дулдуитийн, Пятый Догшин ноен хутагт, основатель трех монастырей Галба, хранитель северных ворот Царства Спокойствия – величайший святой монгольской земли. Его слова ценнее и дороже любого оберега. Песня про, извините, дамочку у зеркала, заменяет тысячу молитв. Именно ее пристало петь тем, кто стоит на пороге Агартхи!..

3

Станичного священника Иван Кузьмич искренне считал жуликом и пособником мирового империализма. Батюшка в поте лица агитировал за Колчака, вследствие чего был крепко бит. От стенки долгогривого спасло заступничество несознательной части станичного населения, главным образом пожилого возраста. Кречетов попа не расстрелял и даже разрешил проводить церковные службы, но запретил показываться на глаза. Каждый раз, когда командующий Обороной навещал родной дом, долгогривый, подоткнув рясу, вприпрыжку убегал в тайгу – спасать грешную плоть.

Прочих служителей христианского культа Кречетов тоже недолюбливал, особенно за присказку «Иисус терпел и нам велел» и пожелание подставить правую щеку вслед за левой. Всепрощенчеством партизанский командир не страдал.

Духовенство же местное, буддийское, вызывало у него совсем иные чувства. Среди лам и прочих граждан в желтых одеждах хватало жуликов и пособников, однако по глубокому убеждению Ивана Кузьмича бритые в отличие от долгогривых, что-то знали, а главное, многое умели. С первых же дней партизаны получили строгий приказ: «желтых» обходить стороной. Как выяснилось, не зря. Когда в Беловодск ворвались «заячьи шапки», разгромившие воинство есаула Бологова, начался массовый отстрел «бывших». С эксплуататорами из числа русских бойцы Щетинкина разобрались быстро, после чего, окрыленные жаждой мести, приступили к чистке местного духовно-феодального элемента. Возражения Кречетова никто слушать не стал, и целая толпа «шапок», сметя караулы, двинулась штурмовать дацан Хим-Белдыр, где Пандито-Хамбо-Лама, как и обычно, предавался мирной молитве. Что случилось дальше, сам Иван Кузьмич не видел, поскольку предусмотрительно отступил со своим отрядом к городской окраине. И не зря! Очумевшие от ужаса «шапки» в сто голосов рассказывали кто о гигантской морской волне, взметнувшейся к небесам прямо от стен дацана, кто об огненном вихре, а кто и о трехглавом змее. Щетинкин бегал по городу с «маузером», собирая беглецов и обещая лично разобраться с Хамбо-Ламой, но к вечеру, опомнившись, прикусил язык.

Про того же Хамбо-Ламу рассказывали, что его святейшество встречает гостей, паря в воздухе на высоте в полтора аршина. Личное общение убедило в обратном, но Иван Кузьмич все равно поглядывал на хитрого старика с немалой опаской. Чай, которым тот угощал гостя, появился вместе с резным деревянным столиком сам собой, словно соткался из воздуха, речь же его святейшества, излагавшего свои мысли даже не на родном сайхотском, а на тибетском наречии хакка, оказалась понятна без всякого толмача.

К немалому удивлению товарища Кречетова, и Хамба-Лама, и правительство Сайхота сразу же согласились отправить посольство в мало кому известный Пачанг. Для чего? Помощи ждать из глубины песков Такла-Макана слишком долго, а за международным признанием следовало ехать прежде всего в Лхасу к Далай-ламе, чье слово ценилось всеми, кто признавал Желтую веру. Но ведь и Столица атеистического СССР тоже озаботилась посылкой своего представителя в далекий город! В общем, партизанскому командиру было о чем задуматься.

Допустим, неведомая Агартха действительно существует. Но что это такое – Агартха?

…А теперь лечу я с вами – эх, орёлики! —

Коротаю с вами время, горемычные…

* * *

– …Дядь, а дядь! – не отставал вредный Кибалкин. – Дя-я-ядь!..

– Чего тебе? – без особой охоты откликнулся Иван-старший, мерно покачиваясь в седле.

– Дядь, расскажи чего-нибудь. Скучно!..

Кречетов лишь фыркнул. Скучно ему, паршивцу!

– Тебе что, румынский оркестр позвать? Со скрипками?

– А почему – румынский?

Ехали рядом. Убедившись, что в колонне порядок, Иван Кузьмич пристроился поближе к «серебряным». Там и нашел его неугомонный родственник.

– Потому что у нас на Юго-Западном фронте… Ты чего, Ванька, дурака валяешь? Я тебе про это сто раз говорил!

Кибалка дернул носом.

– Говорил… А ты в сто первый скажи, не поленись. Не нравится мне, когда ты так молчишь. Будто я тебя не знаю! А не хочешь про оркестр, так прямо скажи, чего случилось.

Иван Кузьмич хотел огрызнуться, но смолчал, в сторону глядеть принялся. Что сказать, если и самому ничего не ясно? А если неясно, как же он людей дальше поведет?

– Тебе Чайка про Пачанг рассказывала?

Племянник потер лоб, шапку зачем-то поправил.

– Ты бы у нее сам спросил. Прямо не рассказывала, но как-то вспомнила, что в Хим-Белдыре, дацане ихнем, каменная доска есть, где записаны все посольства в Пачанг. Теперь, значит, и мы там будем – имена, в смысле. Еще сказала, что нам всем очень повезло, но за везение иногда дорого платить приходится.

– Угу, – без всякой радости отозвался Иван Кузьмич. – Оно и видно… Еду вот и думаю, зачем я тебя, негодника, с собой-то взял?

В ответ послышалось весьма обидное хмыканье.

– А потому, что Хамбо-Лама велел. Он как поглядел таблицу моих перерождений…

– Иван! – грянул Кречетов. – Ты что мелешь-то?! В попы желтые записаться решил?! Да я тебя!..

– Товарищи, товарищи, не ссорьтесь! Вы, товарищ Кречетов, терпимее относитесь к нашей молодежи, мягче.

Лев Захарович Мехлис, ехавший впереди, умудрился отстать и незаметно оказаться рядом.

– А вы, товарищ Кибалкин, вырабатывайте критический подход. Глава местного духовенства одобрил поездку группы ревсомольцев не из-за каких-то там таблиц, а подчиняясь суровой логике классовой борьбы… Кстати, мне в голову пришла удачная мысль. Сегодняшний опыт исполнения песен братских народов Азии может быть творчески использован.

Оба Ивана переглянулись. Младший скорчил рожу, старший сделал строгое лицо.

– Следует организовать смотр-конкурс строевой песни. Для большей соревновательности разделим отряд на несколько тактико-творческих подразделений…

– Товарищ Мехлис, а можно я с монахами петь буду? – не утерпел Кибалка.

Лев Захарович укоризненно покачал головой.

– Сколько раз я говорил вам, товарищ Кречетов! Запустили, запустили вы политическую работу среди личного состава. Не надо мной надсмехается этот молодой человек, но над партией в моем лице! Я – человек скромный, стерплю. Но хула на РКП(б)…

– …Не отпустится ни в этом веке, ни в будущем, – каменным голосом согласился товарищ Кречетов. – А ну-ка, Ваня, отправляйся пока в авангард. Мы тут с Львом Захаровичем потолкуем про дела партийные.

Кибалка, нехорошо улыбнувшись, приложил ладонь к шапке:

– Слушаюсь!

И ударил коня каблуком.

– Так вот, товарищ Мехлис, – начал Иван Кузьмич, убедившись, что племянник их не слышит, – давно вам, знаете, сказать хотел…

Представитель ЦК поморщился.

– Вы меня перебили, это невежливо. Я тоже давно вам хотел сказать, но не имел права. Сейчас, думаю, уже пора. В Пачанге или около него мы можем встретить тех, кто будет называть себя советским посольством. Это самозванцы, более того, самозванцы очень опасные. Им нужны наши бумаги и прежде всего послание Совета Народных Комиссаров. Нас, скорее всего, попытаются уничтожить, причем всех, чтобы не оставлять свидетелей. Очень надеюсь, что мы их все-таки опередили, но на обратном пути надо быть очень осторожным. Может, стоит выбрать иной маршрут для возвращения в Сайхот, хоть я пока и не представляю, какой именно…

Кречетов, не без труда водворив на место отпавшую челюсть, с опаской поглядел на Льва Захаровича. Опять другим человеком стал!

– Я даже догадываюсь, кто конкретно попытается нас перехватить. Это люди из Госполитуправления, а во главе группы скорее всего поставят одного известного террориста. С этим разговаривать ни о чем нельзя, лучше сразу же стрелять на поражение.

Иван Кузьмич, кивнув, поглядел в серое, затянутое тучами небо.

– Так, значит… А с чего это я вам должен верить, товарищ Мехлис? Если у вас в Столице такой змеюшник, то чем вы, извиняюсь, всех прочих лучше?

Представитель ЦК невозмутимо пожал плечами:

– Я? Ничем. Вождь долго болел, и руководство партии постаралось, как говорится, сплотиться в единое целое. К сожалению, получилось не одно, а сразу несколько «единых целых». Я действую по поручению Политбюро ЦК. Моя задача проста – обеспечить обмен почтой между Столицей и Пачангом. А вот другие сами не прочь взять на себя функции почтальонов.

– Несколько «единых целых», – криво усмехнулся Иван Кузьмич. – А вот скажите, Лев Захарович, не скучно вам дурака валять? Смотр строевой песни, понимаешь…

– То-ва-рищ Кречетов! – от возмущения Мехлис даже подпрыгнул в седле. – Что вы себе позволяете? Правильно поставленная партийная работа – залог успеха любого дела. Ибо коммунист!..

Иван Кузьмич проследил за направлением воздетого к небесам указательного перста и смирился с судьбой.

…Ну, быстрей летите, кони, отгоните прочь тоску!

Мы найдем себе другую – раскрасавицу-жену!

4

Дозорный появился уже в ранних сумерках, когда Кречетов присматривал подходящее место для лагеря. Подлетел наметом на лохматом монгольском коньке, подбросил правую ладонь к шапке.

В густой бороде – веселая ухмылка.

– Есть монастырь, Иван Кузьмич!..

Ущелье обрывалось внезапно, словно обрубленное топором великана. Дорога вела дальше, к подножию холма, над которым нависала каменная твердыня – Цюнчжусы Младшая.

На душе было неспокойно, но вопреки всему Кречетов ощутил что-то похожее на облегчение. По крайней мере, в одном деле удастся разобраться.

– Отря-я-я-ад, стой!..

До утра решили не тянуть. В монастыре могли заметить дозорных, значит, если там враги, ночью жди неприятностей. Иван Кузьмич, кратко переговорив с ветеранами, дал приказ занять оборону, на всякий случай приготовив пулеметы, сам же собрался на разведку, дабы лично разъяснить вопрос. Сунувшийся под руку Кибалка огреб по шее, на рвавшихся в бой ревсомольцев Кречетов выразительно взглянул, с собой же, после недолгих размышлений, решил взять барона. Довольный Унгерн, подкрутив рыжие усы, молодцевато взлетел в седло. В последний момент к Ивану Кузьмичу подъехал Мехлис, прокашлялся, помянул руководящую роль партии…

– Ладно, едем, – согласился красный командир, не желая лишних препираний. – Стрелять-то хоть умеете?

Отвечать Лев Захарович не стал.

Десяток «серебряных» получил приказ проводить разведку до выхода из ущелья. Дальше решили ехать сами.

– Вперед!..

* * *

Вспоили вы нас и вскормили,

Отчизны родные поля,

И мы беззаветно любили

Тебя, дорогая земля.

Теперь же грозный час борьбы настал,

Коварный враг на нас напал,

И каждому, кто Руси сын,

На бой с врагом лишь путь один…

– А что это вы такое поете, господин Мехлис? – не без изумления поинтересовался Унгерн. – Ух как интересно! А дальше, дальше?..

– К смотру строевой песню готовлюсь, – не оборачиваясь, буркнул Лев Захарович. – Старая солдатская, моему брату очень нравится. У вас есть принципиальные возражения, гражданин враг трудового народа?

Барон даже руками замахал, рискнув бросить поводья.

– Что вы, что вы! Просто, знаете, не ожидал…

– Ладно вам, господа и товарищи, – примирительно молвил Иван Кузьмич, поглядывая на темнеющий вдали монастырь. – Чего мы только в армии не пели? Я, правда, эту не слыхал.

Мы дети отчизны великой,

Мы помним заветы отцов,

Погибших за край свой родимый

Геройскою смертью бойцов… —

с вызовом пропел Мехлис, потом, немного подумав, покачал головой:

– Нет, для смотра не годится. Аполитично выходит, к тому же отсутствует классовая адресность. К сожалению, товарищи, вопрос агитации и пропаганды посредством песен решается пока неудовлетворительно…

Из ущелья выехали уже в густых сумерках. В этих краях темнело быстро, и Кречетов не раз уже оглядывался по сторонам, ожидая неприятных сюрпризов. Обитель Цюнчжусы напоминала громадный, слабо отесанный валун. Ни огонька, ни звука. Стук копыт далеко разносился по сторонам.

К болтовне товарища Мехлиса Иван Кузьмич отнесся с пониманием. Наверняка волнуется, вот пробует себя подбодрить. Пусть! На ссору на нарывается, и ладно.

– Там, наверху, кто-то есть, – барон, привстав в стременах, всмотрелся в синеватый сумрак. – Меня, господа, не обманешь, печенкой чую, да-с. А если учесть, что нас до сих пор не окликнули и не попытались пристрелить…

Словно в ответ, на вершине вспыхнул огонь – ярко-белый, словно большая звезда. А через мгновение послышался резкий голос трубы.

– Знакомое что-то, – неуверенно заметил Кречетов.

Унгерн удивленно хмыкнул:

– Неужто не узнали? Сигнал «слушайте все!». Вот вам и дикая Азия-с. Посему можно уверенно предположить, что сие – обращение непосредственно к нам. Интересно, как тамошний гарнизон относится к комиссарам?

Он бросил плотоядный взгляд на представителя ЦК, но Мехлис не дрогнул лицом.

– Комиссары представляют великую социалистическую державу, а за их спиной стоит РККА. А вот битые белые генералы им определенно без надобности. Гражданин Унгерн, а правда, что ваши же монголы связали вас и бросили в степи в одних подштанниках?

– Почему – в подштанниках? – взвился барон. – И вовсе не в подштанниках…

Труба запела вновь, рядом с белым огнем загорелись еще несколько других, поменьше. Филин на плече Унгерна проснулся, завращал круглой головой и глухо ухнул.

– Ага! – барон вновь привстал, поглядел вперед. – Кажется, открыли ворота…

Ивану Кузьмичу подумалось, что Унгерн видит сквозь тьму глазами своего пернатого спутника. Мысль показалась настолько нелепой, что на какой-то миг Кречетов и в самом деле поверил.

– Поедем навстречу, – рассудил он. – Товарищ Мехлис, гражданин барон, вы хоть при чужих-то не лайтесь.

– Это не я, это все он! – в два голоса откликнулись его спутники. Иван Кузьмич улыбнулся и направил коня вверх по склону.

5

Навстречу трем всадникам ехали тоже трое. Левый держал в руках свернутое знамя, у остальных за спиной чернели контуры винтовок. Ивану Кузьмичу показалось, что конь под тем, кто посередине, какой-то особенный. А еще он сумел разглядеть острые монгольские шапки у двоих и знакомую русскую фуражку у того, кто ехал справа.

– Один вроде из наших, – подтвердил его догадки барон. – И фуражка, и шинель… Почти уверен, что переводчик. Слева знаменосец, знамя не русское, но и не монгольское. Интересно!

Оставалось поверить глазам филина.

Конники приближались неспешно, чинно, словно неизвестные не ехали, а плыли в холодном осеннем воздухе. Кречетов мельком прикинул, что, если они не договорятся, отряду из ущелья не выйти. Пулеметы намертво перекроют путь, а в монастыре может оказаться артиллерия…

Пусть каждый и верит, и знает,

Блеснут из-за тучи лучи,

И радостный день засияет,

И в ножны мы сложим мечи, —

негромко пропел Мехлис, и красный командир мысленно согласился с врагом трудового народа: песня и в самом деле звучала не слишком по-большевистски. Интересно, что за брат такой у представителя ЦК?

Всадники приближались. Несмотря на темноту, уже можно было разглядеть их одежду. На том, что ехал посередине, красовался богатый китайский халат, голову венчала шапка с меховой опушкой, ноги обуты в остроносые кожаные сапоги, за плечом висела винтовка незнакомого образца. Знаменосец оделся попроще, но тоже в привычном восточном духе. Тот же, что ехал слева, был в форме, но какой-то странной. Фуражка русская, с двуцветной кокардой, шинель же совсем другая, похожая на хорошо знакомую Кречетову австрийскую. Ни погон, ни петлиц, ни оружия – то ли пленный, то ли действительно переводчик.

Послышался резкий гортанный голос – говорил всадник в меховой шапке. Знаменосец коротко ответил, резко поднял древко вверх.

Знамя…

Оно действительно не походило ни на привычные русские стяги, ни на многохвостые монгольские бунчуки – почти квадратное, темное, с непонятным знаком посередине. Ивану Кузьмичу показалось, что он видит изображение большого белого цветка.

Не доезжая десяти шагов, неизвестные остановили коней. Тот, что был в китайском халате, поднял вверх правую руку.

– Стоять! – негромко выдохнул Кречетов, натягивая повод. – Говорить я буду…

Он привстал в стременах, приложил ладонь к шапке.

– Здравствуйте, товарищи! Мы – полномочное посольство Сайхотской Аратской Республики, следуем в Пачанг. Все бумаги, какие требуется, имеем в наличии. Просим пропустить и указать дорогу…

Подумал и добавил:

– А посол, стало быть, я – Кречетов Иван Кузьмич.

Красный командир хотел представить и своих спутников, но в последний миг сообразил, что Унгерна поминать не стоит.

Воцарилось молчание, стало слышно, как шумно дышат кони. Наконец тот, что был в халате, определенно старший, произнес длинную фразу на непонятном языке, из которой Иван Кузьмич разобрал лишь слово «Сайхот». Он поглядел на барона, но Унгерн лишь пожал плечами. Оставалось надеяться на всадника в шинели. Тот не подвел – поправил фуражку, подбросил ладонь к козырьку.

– Наздар! Командир Джор приветствует послове… посланцев свободного Сайхота. Небо милостиво к тем, кто хче видет… кто желать видеть Великий Пачанг.

Иностранец… Речь, однако, показалась очень знакомой, так говорят…

– Командир Джор спрашивать, стасни… удачна ли быть дорога?

Чехи! Уж их-то Кречетов навидался на своем Юго-Западном. Далеко же занесло парня!

Иван Кузьмич откашлялся, расправил плечи:

– Удачно доехали. А товарищу Джору велено передать поклон и, значит, всяческое уважение от его святейшества Хамбо-Ламы. И от меня лично – огромное спасибо. И вправду, словно по ковру ехали, чистой дорога была.

Именно о Джоре рассказал ему хитрый старик в их последнюю встречу. Есть, мол, такой «друг», что простелет «ковровый путь».

Толмач быстро перевел, командир Джор улыбнулся и даже, как показалось Ивану Кузьмичу, подмигнул. Затем что-то негромко сказал чеху.

– Наш командир проследит, чтобы коберец… ковер стелить и обратная дорога, – заспешил тот. – Но места этого опасайтесь, наша власть здесь нет. Небо велит нам скоро покидать Цюнчжусы. Когда мы уходить, мы вам назначить путь в Пачанг… – Переводчик тоже улыбнулся, указав отчего-то на небо. – И еще командир Джор велел позадат… спросить князя Сайхотского, ведомо ли ему, к чему приводить его посольство?

Кречетову невольно вспомнился краснолицый Волков. Тот тоже «князем» дразнился. Сговорились, что ли?

– Я – человек служивый, – чуть подумав, ответствовал он. – Велели мне, вот и поехал. Но чтобы зло какое через меня приключилось, такому ввек не бывать. Так и перетолкуй товарищу Джору.

Старший, выслушав перевод, поглядел внимательно, кивнул, затем повернулся к барону. Правая рука взметнулась вперед, плетью ударил голос.

– Ты, который представит… возомнил себя Махакалой, ты, который посметь мечтать о моем царстве, – быстро и резко заговорил чех, – как ты сметь переступать прах… порог Агартхи?

Иван Кузьмич чуть не присвистнул. Кажется, его высокопревосходительство влип по самые уши. Как бы вытягивать не пришлось!

Барон, взглянув без страха, закусил левый ус, улыбнулся недобро.

– Я не буду отвечать тебе, Кесарь, сын Хурмасты. Ты потерял свое царство, а я его поднял, пусть и на малый миг. Мой ответ будет перед ликом Блюстителя!

Филин Гришка открыл желтые глаза, клацнул клювом. Ивану Кузьмичу стало не по себе. Эти двое стоили друг друга.

– Пусть будет так, – тот, кого назвали Кесарем, глядел теперь на товарища Мехлиса. – А ты, Чужие Глаза, что думаешь здесь найти?

На этот раз переводчик не ошибся ни в одном слове.

– Глаза у меня, может, и чужие, – спокойно ответил представитель ЦК, – зато голова своя. Товарищ Кречетов проследит, чтобы зла не приключилось, а я ему помогу…

Затем внимательно поглядел на чеха, прищурился.

– У вас, гражданин, на фуражке и красное, и белое. Так из каких вы будете?

Переводчик коснулся пальцем кокарды.

– И белы, и червени. Чешский корпус до кветня… мая 1919-го. За все надо платить, и за доброе и за злое. Теперь я – вояк Джора до самой последней битвы. Мнейтэ сэ гески! Счастливо добраться до Пачанга!..

Распрощались. Джор махнул рукой, безмолвный знаменосец поднял стяг повыше. Застучали копыта…

– Вы, кажется, знакомы с этим феодалом, гражданин Унгерн? – как ни в чем не бывало осведомился Мехлис.

– Знамя видели? – барон ткнул рукой в сторону поднимающихся по склону всадников. – Синее полотнище с «арбагаром», трехлучевой свастикой. Если не узнали по своей комиссарской безграмотности, я вам, извиняюсь, не фельдшер, да-с.

– Тоже мне, Махакала-неудачник, – фыркнул неукротимой комиссар. – Где ваши остальные четырнадцать рук? Сухэ-Батор оторвал?

Кречетов не слушал – в небо смотрел. За холмом, если верить карте, начинался Такла-Макан, царство Смерти с трехсотсаженными барханами. Река Хотан меняет русло, и только птицам дано увидеть, где протекает она сейчас. Командир Джор обещал указать путь…

Но как?

– …Мы вас, господин комиссар, вперед пошлем, дорогу искать, – не унимался между тем Унгерн, – вообразите себя верблюдом, взберетесь на горку, колючек пощиплете. Не получится, на следующий взойдете, да-с. А не найдете, так мы вас – палкой по горбу.

Мехлис вяло отругивался, а окончательно проснувшийся филин громко щелкал клювом. Товарищ Кречетов, князь Сайхотский ждал, глядя в покрытое низкими тучами осеннее небо. Беззвучно шевелились губы.

А когда-то клялась со мною вечно жить

Обещала никогда меня не разлюбить.

Тихое молчаливое небо, пустая холодная земля…

– Смотрите! – Кречетов резко поднял руку.

Прямо по небу, касаясь края темных туч, неслышно скользили тени, похожие на огромных черных птиц. Появляясь над стенами монастыря, они резко уходили ввысь и летели дальше, в сторону близких песков. Одна, вторая, третья… десятая…

– Юго-восток-восток, – деловито заметил барон, вертя в пальцах компас. – Теперь быстро найдем, не собьемся. Вот уж не думал, что увижу воинство Кесаря… Вы, господа-товарищи атеисты, своим об этом не рассказывайте, хе-хе, из масонов исключат!..

Иван Кузьмич смотрел в небо, провожая взглядом исчезающие в ночи тени. Издали они и в самом деле походили на всадников, беззвучно скакавших облачной тропой. Командир Кречетов улыбнулся, помахал вслед. Ну, быстрей летите, кони, отгоните прочь тоску! Кто бы вы ни были, спасибо!..

Небесные всадники уходили вдаль, все выше, пока не исчезли среди темных осенних туч.

Глава 10

«Разделившееся само в себе…»

1

Товарищ Москвин, дочитав последнюю страницу протокола, скользнул глазами по привычному «С моих слов записано верно…», закрыл папку и аккуратно завязал тесемки. Более всего хотелось врезать кулаком по столу, от всей души, чтобы кружка на пол упала.

Сдержался. Папку запер в ящик, бросил на столешницу пачку папирос. «Марс» купить не удалось – не подсуетились нэпмачи, вместо него в магазине подсунули «Аджаристан». «Настоящий турецкий табак из солнечного Батума!» «Настоящий» жутко горчил и пах карболкой, что еще более портило настроение.

Декабрь… Целый месяц, считай, коту под хвост.

Леонид встал, прошел к подоконнику, без всякой нужды провел пальцем по влажному стеклу. В бывшей келье натоплено от души, а за окном уже зима, ранняя и на диво холодная. Всю ночь мело, булыжник Главной Крепости занесло снегом, на уборку выгнали всех, даже охрану. Хоть в спячку впадай! В такие дни бывший чекист желчно завидовал тем, кому не приходится ходить на службу «от сих до сих». Яшка Блюмкин, сволочь, поди не скучает!..

Поглядел на стол, на одинокую папку желтого картона. Самому, что ли, на Лубянку съездить? Нет, и это не поможет.

Владимира Берга этапировали в Столицу три недели назад. Взяли его в том самом Батуме, где табак пахнет карболкой. Местное ГПУ дыбило шерсть, не желая отдавать столь жирного леща. Пришлось! Уж больно много вопросов возникло к поклоннику гелиотерапевтики, причем весьма далеких от науки. Денег, что в «Сеньгаозере», что после, в Закавказье, потрачена прорва, отчитаться же Владимир Иванович мог хорошо если за половину. «Алгемба-два», как выразился один из следователей. Сравнение оказалось очень точным – и в том, и в другом случае за растратчиками маячила вполне зримая тень Вождя.

Арестованного доставили на Лубянку, приставив двух лучших следователей, – и дело остановилось. На вопросы Берг отвечать категорически отказывался, ссылаясь на личные указания Предсовнаркома и туманно намекая на высшие государственные интересы. Следователи же явно не решались раскручивать дело всерьез. В ГПУ держали нос по ветру, чувствуя близость перемен. В такие времена вмешиваться в дела сильных мира сего становилось крайне опасно.

Леонид знал, что проект коренной реформы Госполитуправления уже месяц лежит в Политбюро без всякого движения. Красные Скорпионы тоже осторожничали, не желая связываться с всесильным Дзержинским. Мечты товарища Бокия по-прежнему оставались лишь мечтами – как и надежды самого товарища Москвина. По его настоянию следователь задал Бергу вопрос о брате-эмигранте, получив в ответ очередное «сообщить не имею возможности», чем и удовлетворился. Леониду представилось, как бы он сам разобрался с наглым интеллигентом, причем без всякого мордобоя, одним лишь добрым словом. Увы, Владимир Берг мог чувствовать себя в полной безопасности. Протокол и тот прислали в Центральный Комитет после нескольких напоминаний.

Фотографии с Тускулы лежали в сейфе. Леонид давно уже их не доставал, не желая травить душу.

Товарищ Москвин усмехнулся, вновь провел пальцем по стеклу. Буква… Полюбовавшись, написал следующую, затем еще одну, еще…

Имя Вождя.

На такие высоты бывший старший уполномоченный взлетать опасался – слишком больно падать. Однако все, что он хотел, чего добивался так или иначе упиралось в одну и ту же проблему. Причем не только у него, скромного служащего Техсектора, но и очень и очень многих, включая тех же не слишком решительных Скорпионов.

С Бергом не получилось, слуга не желал выдавать хозяина.

Тем хуже для хозяина!

2

– И не стыдно тебе, товарищ, такое говорить? На погост бы сходил, кресты пересчитал. Сколько там молодых да здоровых червей кормят? А сколько до сих пор голодают, ржаной с отрубями только во сне видят? Ты в зеркало взгляни и аршином портновским личность свою обмерь…

Маруся стряхнула пепел и зубом цыкнула. Комбатр Полунин не выдержал, опустил взгляд, вздохнул виновато.

– Да ладно… Чего ты в самом деле, товарищ Климова? Это я так, не подумавши…

– А надо бы! Причем почаще. Ишь, жалобщик нашелся!

Стоявшая рядом Зотова одобрительно кивнула. Правильно, думать надо, а не языком зря чесать!

Полунин был сам виноват. Стояли в курилке девушки, беседу вели. Пришел – не возражали, новостями поделились. Ольга письмо от родственников получила, первое за этот год. Те жили на Волге, в городе Самаре, не бедствовали, служебным пайком пробавляясь. В самом же городе, а особенно в округе, творилось всякое. Вновь, как и в 1921-м, засуха по посевам ударила. Откровенного голода не было, жили скудно. Нищие из близких деревень шли в Самару, пробиваясь сквозь заслоны ЧОНа. Невесело, в общем.

У бывшего комбатра родственники тоже на Волге жили, в Царицыне. Он их помянул, недавнюю голодуху вспомнив, а потом, девичьим вниманием поощренный, принялся свою судьбу оплакивать. Мол, двадцать пять лет, нога-деревяшка, в институт без аттестата не берут, на рабфак времени не остается, все служба съедает. Вместо дома – комната в общежитии, а жалованье такое, что и подругу в театр не пригласишь. Считай, жизнь кончена!

Наверняка не всерьез плакался, сочувствия ждал. Но не вышло – на Марусю нарвался. Получил по полной, окурок в урну бросил, деревяшкой по полу пристукнул и был таков.

– Зря ты его так! – рассудила Ольга, в свою очередь отправляя окурок в полет. – По содержанию верно, а по форме перебор вышел. Это же он для тебя говорил, платформу для взаимного понимания строил.

– А пусть не жалобит, – фыркнула Климова. – Не для меня, подруга, такие подходцы. Ты бы моего парня видела… – Осеклась, вздохнула горько. – Не моего. Он на меня, товарищ Зотова, как говорится, нуль внимания и пуд презрения. – Плечами дернула, ударила бешеным взглядом. – Другую приметил. Красивая, да еще с образованием, из бывших, недорезанных. Я-то кость серая, пролетарская. Знаешь, иногда так и тянет револьвер разрядить…

Бывший замкомэск поглядела сочувственно, но смолчать не смогла.

– Не вздумай, Маруська! Погубишь себя без толку, кому на радость? Что присоветовать, не знаю, сама такой же была, хлебнула – до сих пор горько. Держись да улыбайся. Не ему назло, так всему миру!

Климова, выдохнув резко, взяла Ольгу за локоть:

– А еще она правильная. Я-то и Крым и Рым прошла, по камешкам полжизни таскали, клочка кожи не оставили. А она, как в книжке, Василиса Премудрая и Прекрасная. Ненавижу!..

– Да что ты! – Зотова оглянулась, на шепот перешла. – Сашку сконфузила, а сама лужей растекаешься. Меня, вон, уже старухой дразнят, а ты молодая и красивая, все парни к твоим ногам повалятся. Знаю, что не нужны все, только один нужен, а ты не сдавайся и отстаивай. Не слепой если – увидит!

Маруся улыбнулась, смешно носом дернула.

– Олька! Только одна ты меня понять можешь. Спасибо! Эту Василису я все равно прикончу, только способ найду, чтобы руки не марать. А ты, между прочим, никакая не старуха, и Сашка твой одноногий не на меня – на тебя поглядывал, глаз не сводил. Все, бежать мне нужно. Завтра, если получится, снова загляну!..

Чмокнула в щеку, в глаза поглядела.

– Хороший ты, Олька, человек!

Зотова помахала вслед, улыбнулась. Надо же, считай, на ровном месте подругой обзавелась! Случайно познакомились – здесь же, в курилке. Слово за слово, и вот уже неделю почти каждый день встречаются. Замечательная Маруся девушка, жаль, с парнем ей так не повезло.

Горячая, конечно, словно цыганка. Но это лучше, чем если на сердце лед.

* * *

Секретарь взглянул виновато.

– Занят товарищ Ким. Куйбышев у него, так что зайдите попозже. Сами понимаете, Леонид Семенович…

Товарищ Москвин кивнул, не споря. Как не понять? Если Недреманное Око в гости приходит, добра не жди.

Да, не задался денек!

Забрал папку со стола, на часы-ходики взгляд бросил.

– Через час загляну.

В коридор вышел, прикрыл за собой дверь, по медной ручке ногтем щелкнув. Позавчера заявление пришлось разбирать – о том, что у одного из членов Центрального Комитета в доме двери с золотыми ручками, да еще и самовар золотой, в два пуда весом. Все, понятно, бронзовым оказалась, но ведь не поленились, комиссию создали!

Папку поудобнее перехватил, повернулся…

– Товарищ… Товарищ Москвин!..

Из открытой двери выглядывал растерянный секретарь.

– Заходите скорее! Они, оказываются, вас ждут!..

* * *

– Просим, Леонид Семенович!

Товарищ Ким восседал на подоконнике, товарищ Куйбышев тоже, но на другом. У одного в руках трубка, у другого – папиросина. Вид у обоих кислый, словно на поминках.

Поздоровались, на стул усадили. Ким Петрович пепельницу пододвинул.

– Доложить готовы?

Товарищ Москвин, покосившись на Недреманное Око, вдохнул побольше воздуха.

– Никак нет! В присутствие посторонних не имею права. Только с вашего письменного разрешения.

– Что я тебе говорил, Валерьян? – товарищ Ким подошел к столу, взял листок бумаги. – Мы – люди предусмотрительные. Читайте и подпись ставьте, что ознакомились.

Пока читал и подписывал, двое смотрели ему в спину. Леонид чувствовал, как по коже бегут мурашки.

– Я готов, товарищи…

Раскрыл папку, взял первую страницу.

– Моей группе было поручено изучить все, что связано с поездкой Вождя из Горок в Столицу 18 октября 1923 года…

* * *

Получив это дело, Леонид чрезвычайно удивился. О том, что Вождь ненадолго покинул Горки, чтобы посетить Главную Крепость, он, конечно, слыхал, но поначалу не придал этому значения. Отчего бы и нет, если Предсовнаркома недавно из Тифлиса? В газетах ничего не писали, поскольку поездка была короткой, можно сказать, частной. Вождь зашел на свою квартиру, побывал в кабинете, заглянул в зал заседаний Совнаркома, а затем поехал по Столице, на Сельскохозяйственную выставку заглянул. Другие, правда, говорили, что Предсовнаркома на ночь в квартире оставался и только утром отъехал обратно в Горки. Даже если так, какая разница?

– Первый сигнал был получен с поста внешней охраны, – товарищ Москвин перевернул страницу. – Там обратили внимание, что Предсовнаркома прибыл без сопровождающих, что является нарушением всех имевших инструкций. Начальник дежурной смены позвонил в Горки, но там сказали, что Вождь никуда не уезжал. Более того, в тот день он почувствовал себя плохо, пришлось вызывать врачей…

– Мы с ним тогда встретились, – негромко проговорил Куйбышев. – Как раз у зала заседаний. Он был такой, как обычно, только рассеянный очень. Посмотрел на меня и спрашивает: «Почему никого нет? Убежали?» Между прочим, правда. Товарищ Каменев незадолго до приезда приказал всем сотрудникам уйти, ничего не объясняя…

– Факт поездки, – товарищ Москвин сглотнул, – подтверждают несколько человек из числа тех, кто проживает в Горках. Товарищ Фотиева, секретарь, врач Доброгаев…

– Леонид! – Ким Петрович, соскочив с подоконника, шагнул к столу. – Сейчас мы вас будем все время перебивать, так что не обижайтесь…

Бывший старший уполномоченный походя отметил «Леонида». Если по имени, значит, и вправду серьезно.

– Я не обижаюсь, товарищ Ким. Если коротко, Вождь из Горок не выезжал. Есть показание трех бойцов охраны, которые тогда были в карауле, обоих шоферов и автомеханика. А что случилось в Столице, вам виднее.

– Слышишь, Валерьян? – секретарь ЦК резко обернулся. – Молодежь нас уже за каких-то Калиостро держит. У вас в ЦКК часом фантома не запускали?

– К порядку, товарищи!

Куйбышев, тоже встав, прошелся по комнате, дернул костистым лицом.

– Прежде всего… Леонид Семенович, как вы считаете, почему сотрудники из Горок лгуг?

Товарищ Москвин еле удержался, чтобы не пожать плечами. Стал ровно, взглянул прямо в глаза:

– Причин может быть много: попросили, запугали, заплатили, в конце концов. Но лучше спросить у товарища Сталина, это его люди. Именно он отвечает за внутренний распорядок в Горках. И отчеты идут ему, причем в единственном экземпляре. Мне их не предоставили. Кстати, начальник внешней охраны, товарищ Беленький, тоже не пожелал нам помочь, сославшись на приказ Дзержинского. Но тут легче, бойцы охраны проявили сознательность. И еще… Я убедился, что объект «Горки» фактически подчинен не правительству и не ЦК, а двум личностям, находящимся в сговоре…

– Выбирайте выражения! – резко перебил Недреманное Око. – Вы говорите о членах Политбюро!

Леонид согласно кивнул:

– Двум членам Политбюро, которые фактически взяли под контроль все, что касается Вождя. Думаю, его самого тоже. В Горки попасть невозможно, нельзя даже позвонить, минуя пост охраны… Еще одна деталь, товарищи. В рассказах о поездке вождя в Столицу неоднократно упоминается то, что он брал в своей квартире какие-то документы. Проверить это нельзя, если помните, квартиру очень вовремя разгромили. Если это не заговор, товарищ Председатель Центральной Контрольной Комиссии…

– Не вам решать! – Огромный кулак врезался в стол. – Вы понимаете, что сказали? Сейчас я просто обязан вызвать охрану и…

– Как говорится, начни с себя, – негромко перебил Ким Петрович. – Что ты мне только что рассказывал? Сможешь повторить при моем сотруднике?

Недреманное Око с силой провел ладонью по лицу.

– Повторить могу. А парня тебе не жалко?

Товарищ Ким вынул изо рта трубку, прищурился.

– Леонид Семенович в нашей жалости не нуждается. А вот в доверии, думаю, да. Вдвоем нам ничего не сделать.

Куйбышев задумался, поглядел в заледенелое окно.

– Если мы вообще что-то сможем изменить… Дело в том, товарищ Москвин, что Вождь вообще не покидал Горки по крайней мере с начала лета. Его не было в Тифлисе, и в Киеве не было. Причем эти поездки были организованы настолько грамотно, что я узнал правду только благодаря несовпадению исходящих номеров на телеграммах. Письма Вождя пересылались прямо из Столицы, об их авторстве даже не решаюсь думать. Сообразил я все это еще неделю назад, но никому не решился сказать, даже товарищу Киму.

– Еще бы! – Ким Петрович невесело усмехнулся. – А вдруг это все козни Цветочного отдела? Валерьян, говорю тебе при свидетеле: такую поездку мы бы организовать смогли, но только по приказу самого Вождя. Приказа не было, я с ним виделся только на съезде, и то недолго. Правда, сейчас я начинаю задумываться, с кем именно мы тогда имели дело. Если уж ты, Валерьян, не усомнился… И еще одно. Уверен, что Каменев и Троцкий о чем-то догадываются. Недаром они отказывались и отказываются обсуждать все, что касается Вождя.

Недреманное Око согласно кивнул.

– Ничего удивительного, ситуация и того и другого вполне устраивает. Над ними сейчас никого нет, ни малейшего контроля. А я еще понять не мог, почему они оставили Сталина в Политбюро?

– И затягивают реформу ГПУ, – товарищ Ким зажег трубку, неспешно затянулся. – Каменев не хочет диктатуры Троцкого, и соответственно наоборот. Связка Сталин – Дзержинский – отличный противовес, и это их тоже устраивает. А теперь вспомни, что еще год назад Вождь требовал снять Сталина и очень плохо высказывался о нашем Феликсе. Вот они и взяли его под колпак… Цветочный отдел создан для того, чтобы решения Предсовнаркома выполнялись точно и в срок. Но сейчас я не знаю, кто отдает приказы. И сделать ничего не могу – без санкции Политбюро. А таковую ожидать, как я понимаю, не приходится.

Куйбышев, смяв огромной ладонью пустую папиросную пачку, бросил на стол, кулаком припечатал.

– Мы можем что-то решить со Сталиным?

– Нет, – невозмутимо бросил Ким Петрович.

– С Дзержинским? Не отвечай, сам знаю. Я говорил с Троцким, и тот откровенно признался, что боится путча ГПУ. Феликса в его конторе, к сожалению, многие любят.

Леонид вспомнил желтые папки с карандашными надписями на обложках, надежно спрятанные в Петрограде. Бумаги Жоры Лафара могли бы здорово навредить Первочекисту. Интересно, знает ли о них товарищ Ким? Спрашивать опасно, нельзя даже намекнуть, тем более за документами и так идет охота. Глеб Иванович Бокий, он же Кузьма, он же Максим Иванович или просто Иванович…

– Ким Петрович! Товарищ Куйбышев!..

Бывшему старшему оперуполномоченному представилось, что он стоит у проруби. Прыгать страшно – и не прыгнуть нельзя.

– Я… Я неплохо знаю своих бывших сослуживцев. Если ЦК попытается снять Феликса Эдмундовича с должности, за него и в самом деле станут грудью все сотрудники аппарата. Не потому что любят, а потому что боятся за себя. Но у товарища Дзержинского есть не только друзья, но и враги, в том числе в верхушке Госполитуправления. Если пообещать поддержку и гарантировать безопасность, они уберут председателя ГПУ, а заодно и вычистят его самых преданных сторонников. Сами, без чьей-либо помощи!..

Выдохнул, прикрыл на миг глаза. Вот, кажется, и прыгнул.

– «Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит…» – негромко проговорил товарищ Ким. – Помнишь, как дальше, Валерьян?

– «…И если сатана сатану изгоняет, то он разделился сам с собою: как же устоит царство его?» – Голос Куйбышева прозвучал глухо и сипло. – Вы понимаете, куда клоните?

– К тому, чтобы изгнать сатану.

Недреманное Око с хрустом сжал крепкие кулаки, резко повернулся.

– А я еще удивлялся, когда слушал вас, Леонид Семенович! Спрашивали насчет заговора? Так вот он, перед вами. А вы еще на Сталина кивали! А ты, Ким, до чего докатился?

– До того же, что и все мы, – секретарь ЦК отложил в сторону погасшую трубку. – Нас что, в октябре 1917-го парламент избирал? Когда решался вопрос со Свердловым, тоже находились слюнтяи. Не слушал я их тогда и сейчас слушать не стану! Ты с нами?

Леонид вспомнил лето 1918-го, теплый июньский вечер, часовню в Прямом переулке неподалеку от Обуховского завода, за которой они с напарником ожидали Американского Портного. Шум мотора, визг тормозов, громкие женские голоса. Напарник, Петер Юргенсон из следственного отдела, кивает, достает револьвер…

Чекисту Пантёлкину только-только исполнилось восемнадцать. Слюнтяем он не был.

– С вами, – неожиданно легко ответил Куйбышев. – Как говаривал Гёте, лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Если не Дзержинский, то кто? Менжинский?

Ким Петрович рассмеялся, махнул рукой:

– Шутишь? Вяча Божья Коровка – Председатель ГПУ? Зачем нам еще один поляк? Есть другое мнение…

Повисла пауза. Леонид смахнул пот со лба.

– Разрешите идти?

– Пока еще не разрешаю, – начальник взглянул внимательно, задумался. – Да, пожалуй пора… Леонид Семенович, вам за все ваши подвиги полагается подарок. Так сказать, от имени командования.

Товарищ Москвин открыл рот, желая возразить, но не успел.

– И какой у товарища будет номер?

Голос Куйбышева звучал странно, словно речь шла не о подарке, а о тюремной камере.

– Думаю, первый, – невозмутимо ответил Ким Петрович. – На меньшее Леонид Семенович не согласится… Держите!

На зеленое сукно стола легла небольшая темная трубка с округлой чашкой. Изогнутый мундштук, тонкие бронзовые кольца, неяркое свечение полированного дерева…

– Это «Bent apple», его еще называют «гнутым яблоком». Прекрасно смотрится и очень легко чистится. Прошу!..

Товарищ Москвин неуверенно протянул руку, прикоснулся, затем, осмелев, сжал подарок в пальцах. Рассматривать пока не решился.

«Дорогая, наверно», – подумал он, хотел даже спросить, но вовремя прикусил язык. Открыл ладонь, взглянул. «Bent apple» был хорош.

– Спасибо!

Начальник и Недреманное Око переглянулись.

– Носите всегда с собой, – строго заметил Ким Петрович. – Если попросят показать, не спорьте – предъявите. Но потребуйте отзыв.

Он взвесил свой «Bent» на ладони и положил на стол. Куйбышев нахмурился, пошарил в кармане. Рядом с первой трубкой легла вторая – с круглой, немного приплюснутой чашкой и коротким тонким чубуком.

– «Prince», – пояснил товарищ Ким. – Назван в честь Альберта, принца Уэльсского, будущего короля Эдвардом VII… Леонид?

Товарищ Москвин протянул руку. «Гнутое яблоко» с легким стуком ударилось о столешницу.

Три трубки лежали рядом.

3

Как на возморье мы стояли,

На каспийском бережке,

А со возморья мы смотрели,

Как волнуется вода, —

хрипло пропела Зотова, поправляя крючок шинели под самым горлом. Подумала и сделала вывод:

– А потому, товарищ Касимов, что ты ни говори, я все одно по-своему поступлю. И так чуть не полгода ждала, пока ты вспомнить соизволишь. Сейчас вот прямо и пойду.

Василий Касимов отряхнул тростью снег с ботинка, папироску поудобнее закусил.

– Не пойдешь!

Девушка поглядела вверх, в близкое темное небо, откуда неслышно падали-скользили холодные колючие снежинки.

Не туман с моря поднялся —

Сильный дождичек пролил.

Как по этому туману

Враг Деникин подошел.

– Что же это получается, Василий? К начальству обращаться нельзя, потому как опять в домзак запрут, а то и вообще определят под известку. Я к Семену, к товарищу Тулаку, а он мне, будто о щенке каком спрашиваю. Искали, мол, не нашли. Я к тебе, а ты и вовсе…

Спорили о Викторе Вырыпаеве. Все эти месяцы Ольга сдерживалась, сама себе руки выкручивала. Никуда не ходила, никого не расспрашивала, даже о Ларисе Михайловне заставляла себя не думать. А все из-за Василия! Пообещала парню, что без него искать не станет. Сколько ждать можно?

Не выдержала, встречу назначила – в Александровском саду, у Обелиска, сразу как служба кончится.

Встретились, ругаться принялись.

– Ты пойми, товарищ Касимов, времени и так прошло много. Семен сказал, что розыск был. А какой? Результаты где? Потому я и хотела для начала в общежитие сходить, где у Виктора комната была, соседей порасспрашивать. Народ у нас зоркий, обязательно чего-то заметит. Потом… – Хотела про кладбище сказать, осеклась. Не желают с ней откровенничать, так и она промолчит. – С тобой бы поговорить, только чтобы откровенно.

Василий провел тростью по булыжнику, сметая тонкий слой только что выпавшего снега. Взгляда не поднял, собственными ботинками любуясь.

– О чем – откровенно?

– Как – о чем? – поразилась девушка. – О деле Игнатишина! На нем Виктор погорел, а ты, товарищ Касимов, не просто свидетель, а можно сказать, участник.

– Не-а. – Трость вновь прошлась по снегу. – Ничего я толком не знаю. Георгий Васильевич попросил письмо написать. Морока была, два раза переделывали, прежде чем отправили. Потом велел уехать на месяц и носу никуда не казать. Думал, он ареста боится, а оно вон как обернулось! Знал бы, что убить хотят, ни за что бы не бросил. А больше и рассказывать не о чем.

Все это Ольга уже слышала, причем не однажды. Слово в слово, будто граммофонную пластинку поставили. Слаб оказался на выдумку товарищ Касимов.

Бывший замкомэск вновь поглядела в черное небо, чувствуя, что ничего больше не добьется. То ли не верят ей, то ли за контуженную держат.

Врешь ты, врешь ты, враг Деникин,

Не возьмешь ты Красный Дон.

Красной Армии отряды —

Они любят угощать… —

не пропела, проговорила с хрипом. Мелькнула и сгинула подлая мыслишка – бросить все и забыть. Выходит, вокруг одни умники, одна она – дура без понятия? И пусть! От такого ума до подлости даже не шаг, меньше.

– Ольга Вячеславовна…

Зотова невольно вздрогнула. Не своим голосом говорил Василий, как будто кто иной, незнакомый, губами двигал.

– Товарища Вырыпаева действительно искали. Соседи по общежитию подали заявление. В милиции вначале даже разговаривать не хотели, потому как на службе значилось, будто он убыл в командировку. Но в общежитии не простой народ прописан, настояли. И вот чего узнать удалось. По месту жительства считается, что Вырыпаев Виктор Ильич умер от последствий ранения летом 1922 года. Но бумага об этом в парторганизацию почему-то не поступила, кто-то за него даже взносы платил. И видели его, Вырыпаева, так что, думаю, никто не помирал, бумажки липовые. А если все-таки умер, то кого в ЦК работать пригласили? Чего наше начальство подумало, когда это раскопали, сама можешь предположить.

Ольга помотала головой:

– Чушь какая-то! Ты уверен, что о Вырыпаеве речь, а не о Семене…

Спохватилась, да только поздно. Касимов, хмыкнув, поглядел весело:

– Надо же! О товарище Тулаке совсем иное рассказывают. Будто твердокаменный он – из тех, что вместе с генеральной линией гнуться не желают. Ладно, считай, ты не говорила, а я не слышал. О Вырыпаеве забудь. Такими, как он, пусть иные службы интересуются.

Пристукнул тростью, в глаза поглядел.

– Поняла?

Зотова, взгляд выдержав, усмехнулась в ответ.

– Поняла, товарищ Касимов, как не понять? Сперва Виктора вроде как на другую работу переводят, потом забыть велят, а теперь, значит, в шпионы определяют? Сам придумал – или подсказал кто? А я тебя, между прочим, за настоящего человека держала!

Хотела еще сказать, но раздумала. Было бы на кого слова тратить!

Повернулась – и пошла.

* * *

«…Здравия желаю! Я опять к вам, товарищи. Если тут Техгруппа, то принимайте пополнение…» Незнакомая комната, широкий подоконник, густой мятный дух. Худой бритый парень в старой гимнастерке встает из-за стола, смотрит с интересом. «Виктор Ильич Вырыпаев, рад знакомству. Приветствую вас в нашей инвалидной команде!» Виктора она приметила первым, сразу решив, что «бывший» он, из офицеров. Потом, когда познакомились, приглядывалась вначале, но быстро поняла – свой. Судьбы у них почти одна в одну, Вырыпаев в Красной гвардии с лета 1917-го, Ольга – с осени, оба с начальством всю войну ругались, потому и карьеры не сделали, а после победы стали никому не нужны. Неужто ошиблась, врага проглядела?

Снег валил вовсю, ледяной ветер забирался под шинель, но бывший замкомэск даже не чувствовала холода. Пальцы покраснели, и она, не думая, спрятала руки в карманы, нащупала папиросную пачку…

Зажигалка гасла на ветру.

Зотова, представив, каково будет идти домой пешком, свернула на Манежную, к трамвайной остановке. Вечером вагоны ходили редко, зато можно ехать без толчеи и давки. Оставалось найти убежище от ветра и не спеша покурить. Обо всем прочем Ольга решила не думать.

На этот раз бензиновый огонек загорелся сразу. Зотова закурила, жадно вдохнув резкий горький дым, прикрыла глаза. Почему-то вспомнилось, как в гимназии, в младших классах, она взахлеб читала Карла Мая. Тогда, в тихом уютном детстве, казалось, что на свете нет ничего лучше приключений. Бешеные скачки, перестрелки в ночи, страшные тайны, заброшенные сокровища… Увы, мечты иногда сбываются. Сколько томов герр Май написал бы о ее жизни? Наверняка ни одного, на книжных страницах все должно выглядеть красиво и благородно, ни вшей, ни тифа, ни людской подлости, ни жуткого ощущения собственного бессилия. Герои побеждают, а не воют от отчаяния…

Папироса погасла. Ольга вновь полезла за зажигалкой и тут только заметила, что на остановке не одна. Кто-то стоял неподалеку – с нее ростом, в темном перешитом пальто и старой шапке. Руки в карманах, значит, наверняка без перчаток. Зотова вспомнила о подарке Семен Тулака – лайковом чуде фирмы Дерби. Специально на самое видное место положила, а все равно забыла надеть…

Зажигалка щелкнула, погасла. Бывший замкомэск отбросила недокуренную папиросу, закусила губу. Что-то не так… Человека в пальто она уже определенно видела, только одетым совсем иначе. Пальто явное лишнее, должна быть шинель, такая же, как на ней самой…

Сейчас обернется!

А еще должен быть ремень с бляхой, но не артиллерийской, как у нее, а обычной, пехотной…

Повернулся, кивнул без улыбки.

– Добрый вечер, товарищ Зотова.

Ольга едва не захлебнулась ледяным воздухом.

– И тебе добрый, товарищ Вырыпаев.

Виктор, вынув руки из карманов, пошевелил пальцами правой, поморщился, взглянул мертвым недвижным глазом.

– Мне подойти?

Хватило сил кивнуть. Вырыпаев шагнул вперед, на свежем снегу четко отпечатались следы ботинок. Вдали послышался негромкий звон – часы на башне Главной Крепости играли «Интернационал».

Приблизился, протянул левую руку:

– Можешь заодно ущипнуть. Хочешь – меня, хочешь себя.

Шутил, но левый живой глаз смотрел серьезно, твердо. Старый шрам на щеке побелел.

– Ущипну…

Рукопожатие было теплым, живым. Ольга, не выдержав, отвела взгляд. В призраков она не верила, но и в такие случайные встречи – тоже.

– А вот скажи, товарищ Вырыпаев, что там с пресмыкающимися не так?

– «Во рту она держала кусочек одеяла…» – ничуть не удивился тот. – Голодная была. В последний раз мы с тобой виделись в тот день, когда я докладывал у Сталина. Ты еще цифры перепечатать успела – раскладку по расходам на покупку обезьян… Это я, Ольга, прими, как данность. Искать меня не надо. Ничего не найдешь, а тебе и так уже досталось.

Слова падали ровные и правильные. Бывший замкомэск слушала, кивала согласно. Не верила.

– Искать не надо, – повторила она. – Поняла, не маленькая… Это хорошо, что ты про обезьян помнишь. А как ты умер в 1922-м?

Живой глаз весело блеснул.

– Уже рассказали? Все просто, Ольга. Я служил у Махно. Пока шла война, на это не обращали внимания, но потом за таких, как я, взялись всерьез. В 1922-м намечалась очередная чистка. У меня в военном столе родственник, он помог, выправил бумагу. Запасные документы у меня были, думал уехать, начать все сначала. Тогда не понадобилась, а сейчас, как стали копать, все и всплыло. Еще что-то хочешь узнать?

Ольга пожала плечами:

– Зачем? Ты жив, все в порядке… Разве что про кладбище. С кем ты там был? И зачем?

– Ты про Ваганьково? – ничуть не удивившись, уточнил Виктор. – Там я был несколько раз в связи с делом Игнатишина. Склеп семьи Шипелевых, в нем оборудован тайник. Говорю тебе, чтобы ты больше этим не интересовалась, ничего там сейчас уже нет. А вот с кем туда ходил, сказать не могу, извини.

Сзади послышался знакомый стук колес – к остановке подъезжал трамвай. Вырыпаев дернул уголками губ:

– Поезжай, пора мне!

Ольга, не став спорить, протянула левую руку. На этот раз почудилось, будто в ладонь ей вложили кусок льда. Уже стоя на подножке, она обернулась. Виктор стоял недвижно, в незрячем глазу тускло светилась снежинка.

Трамвай тронулся, девушка взялась за ременной поручень, уткнулась горячим лбом в затянутое льдом стекло. Надежда, еще теплившаяся в душе, угасла, искать было некого и незачем.

Виктор Вырыпаев мертв.

* * *

– Давно в ресторане не была! – Мурка, улыбнувшись, отхлебнула из бокала. – Странный ты человек, Леонид Семенович. Ни погулять, ни повеселиться, одна служба на уме. Даже сейчас весь в мыслях, отвлечься не хочешь!

Товарищ Москвин допил вино, не чувствуя вкуса. Гражданка Климова ошиблась, именно в эту минуту думать ни о чем не хотелось. Потому и не стал спорить, когда в ресторан потянула. Хоть часок, но можно отдохнуть, поболтать о всякой ерунде. Не одной Марусе «служба» поперек горла стала.

– Чего играют? – девушка прислушалась, наморщила нос. – А, знаю! «Девочка Надя», у соседей граммофонная пластинка была.

Леонид улыбнулся.

Как цветок душистый аромат разносит,

Так бокал игристый тост заздравный просит.

Выпьем мы за Марусю, Марусю дорогую,

Свет еще не видел красивую такую…

Подлил вина, поднял бокал повыше. Отпил.

– Это грузинская песня «Тамара», у нас ее Морфесси пел, который сейчас эмигрант. За границей ее называют «Русский тустеп».

Мурка, опершись локтями на скатерть, потянулась вперед.

– Ты прямо профессор, Леонид Семенович, такие вещи знаешь. Расскажи еще чего-нибудь!..

Товарищ Москвин не стал спорить.

– «Девочка Надя» потому называется, что в Столице кондитерская фирма была, шоколад свой рекламировала. К каждой покупке ноты прилагались, а там песня. Так и разнеслось по стране.

Все эти подробности он узнал от Блюмочки. Вот кто действительно профессор, пробы негде ставить!

– Ох непростой ты человек, Леонид Семенович! – девушка уже не улыбалась. – Жаль, меня к себе близко не подпускаешь. Ничего, подожду, я терпеливая!..

Завернули в «Метрополь», благо совсем близко от работы. Товарищ Москвин знал, что сюда часто захаживают из Главной Крепости, поэтому их визит никого не удивит, даже если в зале есть чужие глаза. Главное, не позволять ничего лишнего – и о тайнах служебных не трепаться в полный голос. Поговорить же с Муркой стоило. Виделись они в последнее время нечасто, откровенничали еще реже. Мало ли какие мысли гражданке Климовой в голову прийти могут?

* * *

– Езжу много, и по редакциям, и по начальникам всяким. Мне даже, смеяться будешь, авто выделили, словно нэпманше какой. А еще меня в «Правде» напечатали, заметка маленькая, инициалами подписанная, но все-таки…

Леонид курил третью папиросу подряд, прикидывая, что отдых не получился. Сам виноват! Поддался бы на Марусины чары, сейчас уже вторую бутылку бы допивали, предвкушая беззаботный вечерок и веселую ночку. Как ни крути, девица штучная, не соскучишься с такой.

Он и сейчас не скучал. Агент из Мурки получился первоклассный.

– А тетка хорошая, несчастливая только. Пока царь был, по «кичам» и по ссылкам моталась, потом в «Правде» работала почти без отпуска. Совестливая – за санаторные путевки из собственного кармана платит, не хочет бесплатно получать. И ко мне хорошо относится. Говорит, что поможет в газету устроиться – в редакцию или репортером. Даже не хочется тебе ее сдавать…

Товарищ Москвин, покивав сочувственно, взялся за бутылку, разлил остаток.

– Никто ей плохого не сделает. И не сдаешь ты ее, а помогаешь защищать. Она из семьи сама знаешь кого, тут любая мелочь важна. Насчет газеты ты, конечно, не отказывайся, но и не увлекайся. Зачем это тебе?

Мурка подняла бокал, привычно отставив мизинец. Затем спохватилась, спрятала.

Поглядела странно.

– Мне-то? Уж не для того, чтобы про фабрики и заводы глупости сочинять. А вот получу командировку во Францию по линии Профинтерна и в Париж прокачусь – поглядеть, что там и как. Ты же, Леонид Семенович, только завтраками меня кормил, а теперь про обещанное даже и не вспоминаешь. Так я и сама могу. Ручкой сделаю – и пойду по Европам гулять.

– Действуй! – не стал спорить товарищ Москвин. – Дадут тебе за все про все пять червонцев суточных, вот на них и будешь новую жизнь строить. В шлюхи не возьмут: языка не знаешь, и сутенера знакомого нет. Ограбят, в ножи поставят – и в речку кинут. А если в полицию попадешь, то вначале ногами отметелят (это у них «пропускать через табак» называется), а потом законопатят на тамошнюю кичу. И будет тебе полное счастье.

Климова отвернулась, дернула плечом.

– Ладно тебе, я же не всерьез. Лучше слушай… У этих, которые давно в партии состоят… Как их называют?

– Старые большевики, – Леонид на всякий случай оглянулся. – Говори тише.

«Метрополь» был полон, оркестр гремел, посреди зала танцевали пары, но товарищ Москвин предпочитал перестраховаться, твердо решив в следующий раз назначить встречу в более тихом месте. Квартира, которую он снял для Климовой, уже не внушала доверия. Нужна «конспиративка», как и полагается при правильной работе с агентом.

– Старые, – неуверенно повторила Мурка. – Старые, это верно, но, знаешь, там не только большевики. У тех, кто еще при царе на кичах парился, общак имеется. Не разбираюсь я в партиях всяких, но Мария… то есть тетка говорила и про меньшевиков, и про каких-то максималистов. Есть такие?

– Есть, – шевельнул губами бывший старший оперуполномоченный. – Эсеры-максималисты. Сейчас они вне закона.

– Общак называется очень красиво – «Политический Красный Крест». Тетка и ее сестра старшая, Анна, там заправляют, через них все деньги проходят. Документы есть, но тетка их дома не хранит, осторожная очень. Кому именно помогают, могу узнать, мне она доверяет. Нужно?

Леонид покачал головой:

– Пока не надо. Доверяют – и хорошо. Про этот «Крест» я знаю, ничего там особо опасного нет, передачи шлют, деньги арестованным и ссыльным. Не я один это знаю, много там глаз и ушей, поэтому ты особо не светись, чтобы не взяли рабу божью за жабры. Твою тетку ГПУ не тронет, а ты костей не соберешь.

– Где наша не пропадала? – Мурка сверкнула белыми зубами. – Обожаю я, Леонид Семенович, риск, он даже любви слаще! А этих политических я тебе сдавать не буду, не жди. Там не только «дачки» и прочий «грев», дела у этих старичков интересные. Вчера деньги одному передавала, от «дяди» ушел, чуть ли не с Туркестана сюда добирался. Мужчинка – зависть одна! Если бы не ты, я бы, знаешь, задумалась. Седой, красивый, умный. А как рассказывает интересно! И, между прочим, профессор, самый настоящий. Посадили его за глупость – он еще в прошлом веке с генералом Корниловым был знаком…

Товарищ Москвин прикрыл глаза. «Новая власть изобрела интересную формулу осуждения: ты виноват, а в чем, сам должен знать. Презумпция абсолютной виновности…»

– Что же ты его сдала, сука поганая?!

Посмотрел – ударил взглядом наотмашь. Мурка побелела, на стуле заерзала.

– Я?! Я же ничего… Я же не по имени!..

– По имени!

Товарищ Москвин встал, подошел к девушке, руку на плечо положил.

– Хорошо работаешь, Маруся Климова! Никого не назвала, добрых слов, как пряников, накидала – и всех заложила. Может, зря я на тебя «маслину» пожалел?

Мурка не двинулась с места, только плечом еле заметно дрогнула.

– Тебе заложила, Леонид Семенович. Тебе! Твоя я сейчас – со всеми потрохами твоя. Стараюсь, себя не жалею, а ты меня «маслинами» кормить собрался?

Бывший старший уполномоченный наклонился к самому девичьему ушку, словно губами пощекотать хотел:

– Сперва Пана была, теперь моя. Чьей завтра станешь, кому меня сдашь? Только учти, если и дальше легавить будешь, сам перо в бок засажу. Твое дело тетке помогать, а мое – следить, чтобы не обидел вас кто. Нам том и порешим? Ладно?

Климова быстро кивнула.

– Ладно. Я же как лучше…

– А товарищу Артоболевскому Александру Александровичу от меня – земной поклон. Если чего ему требуется, мне скажи, поняла?

Мурка дернулась, поглядела с ужасом:

– Я не называла!..

– «Эх, яблочко, бочок подпорченный! – оскалился Лёнька Черные Глаза. – Труп в подъезде лежит разговорчивый!» Поняла теперь, что значит языком, как шамилёй[18] махать? Твое счастье, друг он мне, даже больше чем друг…

Прислушался, чего в зале творится, подмигнул:

– Никак танго завели? Пошли танцевать, Мурка! Не умеешь – научу, а ты мне тем временем на ухо шептать станешь. И не глупости всякие, а то, о чем спрашивать буду. Танго, кстати, аргентинское, «Початок» называется, его у нас хор братьев Зайцевых исполняет. Не слыхала? «Зачем, товарищи, чужая Аргентина? Я расскажу вам всю история раввина, который жил в роскошной обстановке в большом столичном городе Каховке…» Идем!

Климова встала, вздохнула горько:

– Хуже, чем с собакой, ты со мною, Леонид Семенович. Лучше бы бил каждый день, чем так. Но все равно, люблю я тебя, Лёнька!..

4

Слева стул пустой, справа занятый. Впереди дверь, на ней табличка с фамилией и званием. Секретаря нет, по рангу, видать, не положено. Не директор, заместитель только. Но все равно начальник, просто так не войдешь.

– Вы, наверное, студентка?

Это справа, там тип пузатый расселся. Если по-нынешнему, то жиртрест с ограниченной ответственностью. Молодой, а брюхо, как у империалиста с плаката.

Оборачиваться Зотова не стала.

– Не студентка. Неужто похожа?

Справа закашлялись, словно муху носом поймали.

– Ну… Сейчас у нас на факультете много бывших военных. Я решил, вы у Родиона Геннадьевича учитесь.

Ольга, подумав, все-таки повернулась, чтобы вконец невежливой не посчитали. Толст, толст парень! Не от голода распух, не от водянки. Щеки такие, что хоть крыс о них бей.

– К сожалению, нет. Шесть классов гимназии, даже аттестат не получила. А вы студент?

Толстяк приосанился, поглядел строго:

– Я аспирант профессора Белина, Блинчик Константин Федорович. Специализируюсь по русскому Средневековью.

Сказано было так, что впору по стойке «смирно» становиться. Бывший замкомэск, поглядев внимательно, языком цокнула.

– Блинчик, Блинчик… Хорошая у вас фамилия, запоминается сразу. А вот скажите мне, товарищ Блинчик, какое у вас мнение по поводу исследований профессора Прозорова? А в особенности тех, которые про культ бога Велеса?

Даже не улыбнулась, словно беляка на допросе колола. Что значит иметь хорошую память! Всего-то раз про неведомого профессора слыхала, но пригодился, дабы спесь аспирантскую слегка сбить.

– Про… – Блинчик повел челюстью, будто лимон укусил. – Прозоров… Д-да, конечно, читал, еще на втором курсе. Антинорманист, ученик Гедеонова, его исследования сейчас всерьез никто не воспринимает. Он, если помните, предлагал запретить слово «варяг», а всех финно-угоров считать славянами. Русопятство, подогретое к ужину, типичный продукт интеллектуального кризиса конца столетия. Дхаров Родиона Геннадьевича он вообще не признавал, считал, что их выдумали фольклористы…

Девушка, кивнув одобрительно, протянула руку:

– Вижу, разбираетесь… Зотова Ольга. По отчеству не надо, не научный я человек, скорее канцелярский.

Ладонь аспиранта, как Зотова и предполагала, была пухлой, словно блинчик на Масленицу. Но не потной, что несколько успокоило.

– Очень приятно… А по поводу Велеса, это вообще, извините, песня. Прозоров настолько увлекся язычеством, что у себя в имении решил построить капище, за что получил на всю катушку вначале от приходского священника, а после от Синода. Крестьяне же на всякий случай решили сжечь барина живьем. Говорят, ученому мужу пришлось убегать среди ночи в самом непотребном виде…

– Пострадал за науку, – невозмутимо рассудила Ольга. – Весело тут у вас! Товарища Соломатина за язычество в Сибирь упекли…

– А у Миллера диссертацию спалили, – подхватил Блинчик даже с некоторым азартом. – За клевету на орден Андрея Первозванного… Что-то наши ученые мужи, однако, задерживаются.

Бывший замкомэск поглядела на украшенную табличкой дверь. Да, чего-то долго.

* * *

К Родиону Геннадьевичу она зашла, даже не предупредив. Вначале не собиралась. Сдала ключ на вахте, распрощалась с сослуживцами, прошла полдороги до Манежной, где трамвай. Остановилась – и назад повернула. Куда спешить? В квартире пусто, на Почтамте побывала вчера, напрасно простояв у окошка «До востребования», в синематографах идет какая-то американская ерунда… Подумала и на Солянку направилась – прямиком в Дхарский культурный центр. Но и там повезло не слишком. Достань Воробышка встретил ее в дверях, уже в пальто. Рабочий день у него тоже кончился, и Родион Геннадьевич спешил в Исторический музей, что на Главной площади. Ольга решила составить ему компанию, в результате чего пришлось еще раз пройтись знакомым маршрутом.

В музее Соломатин, ничего не объяснив толком, направился прямиком в кабинет с табличкой, где обитал заместитель директора профессор Белин. Так Зотова и очутилась на стуле в компании с пухлым аспирантом.

– А вы, значит, дхарами занимаетесь? – не отставал настойчивый Блинчик. – Признаться, Прозоров был в чем-то прав. У дхаров вместо истории – сплошная мифология, ухватиться не за что. Несколько упоминаний в летописях – и все.

– Что ж это выходит? – удивилась девушка. – Народ, значит, есть, а истории нет?

– Именно так. Меря, весь, мещера, вепсы – много ли мы о них знаем? История, как верно заметил Леопольд фон Ранке, начинается с письменных источников. Фольклор и черепки из курганов – это больше для поэтов. «Когда же на западе дальний, бледнея, скрывается день, сидит на кургане печально забытого витязя тень…»

Ольга прикинула, чем бы уязвить излишне самоуверенного аспиранта, но тут дверь в кабинет отворилась. На пороге появился профессор Белин – седой, важного вида джентльмен в костюме-тройке с приметными пегими бровями.

– Заходите, товарищи. Мы тут с Родионом Геннадьевичем увлеклись…

Профессорский кабинет оказался под стать хозяину – респектабельный и несколько старомодный. Обстановку оживляли глиняные черепки, густо усеявшие подоконник, и рыцарский доспех в углу, правда, без шлема и левой латной перчатки.

Достань Воробышка стоял у большого письменного стола, разглядывая какую-то фотографию.

– Ну-с, Константин Федорович, – профессор обернулся к жиртресту. – Сей предмет вам, кажется, знаком?

Аспиранту была вручена большая бронзовая пластина с неровными обломанными краями.

– Моя дипломная работа, – ничуть не удивился тот. – Вещь из коллекции Бартеневых, вероятно, часть ритуального доспеха. Север, район Вятки, ориентировочно XV век. Ничего примечательного, кроме орнамента в верхней части.

Сказано было с некоторой ленцой, словно речь шла о чем-то совершенно очевидном и понятном. Зотова, покосившись на Родиона Геннадьевича, заметила на его губах легкую усмешку.

– Орнамент в верхней части, – задумчиво повторил Беллин. – В свое время вы, Константин Федорович, даже меня убедили. А теперь взгляните!

Взамен пластины аспирант получил несколько фотографий. Ольга, не удержавшись, заглянула через плечо, но ничего разобрать не смогла.

– Орнамент, – упрямо заявил жиртрест, удостоив фотографии беглого осмотра. – Более того, скорее всего современная подделка. Откуда это?

– Абердинский университет, – Соломатин положил свое фото на стол. – Кафедра профессора Уильяма Рамсея. А нашли у нас, в Таврии, в разгромленной библиотеке Вейсбахов. Это деревянные таблички, я видел их своими глазами, но, как и вы, усомнился. Однако вердикт мистера Рамсея однозначен: подлинник и очень древний.

– Письменность, – резко кивнул Белин, щелкая пальцами в воздухе. – Теперь все сомнения отпали! А если учесть, что в описи коллекции Бартенева сказано…

– Орнамент! – мрачным голосом перебил Блинчик, глядя куда-то в пол.

– …Что это часть дхарского доспеха из военной добычи Семена Курбского, то предположение глубокоуважаемого Родиона Геннадьевича о существовании неизвестной нам дхарской письменности становится очень вероятным.

Ах вот оно что! Бывший замкомэск, подойдя к столу, с интересом поглядела на потускневшую, покрытую патиной бронзу. В Шушморе Достань Воробышка рассказывал им с Семеном о дхарских князьях. Последнего, вспомнила она, звали Ранхай, русские же дразнили его Рангайкой.

Буквы и в самом деле напоминали рисунок – два десятка маленьких, еле заметных жучков.

– Не факт, – хмуро констатировал аспирант. – Это может быть случайное сходство, нужен серьезный анализ…

– Вот и займитесь! – рассудил профессор. – Родион Геннадьевич даст вам адреса мистера Арцеулова, сотрудника кафедры Рамсея, он как раз работает над табличками. Можете писать ему по-русски, все-таки соотечественник. Все это, конечно, хорошо, но Президиум Академии наук отчего-то вычеркнул из плана работы исследования по дхарам.

Достань Воробышка покачал головой:

– Не слишком удивлен. С Дхарским культурным центром тоже творится что-то странное. Ольга, помните, как у меня статью украли – про дхарскую школу?

– Вора нашли? – вскинулась Зотова. – И кто это был?

– Не нашли и, по-моему, не слишком искали. Наркомпрос посчитал, что отдельная дхарская школа не нужна, учеников следует направить в школы русские или татарские, по выбору родителей. Я, конечно, написал товарищу Луначарскому, но мне уже успели намекнуть, что это не его инициатива. Кто-то на самом верху решил, что наш язык – искусственный, жреческий, а значит, в основе своей глубоко реакционный. Что будет с моими фольклорными исследованиями, не представляю, но даже не это самое неприятное…

Соломатин прошелся по кабинету, развел длинными руками:

– Словно сговорились! Старики из самых уважаемых семей собрались возле Дхори Арха, нашего древнего святилища, и постановили не выходить из лесов. Молодежь не должна ехать в город, детей нельзя посылать в русские школы. Теперь я уже не удивляюсь, что так поступили с моей рукописью.

– Мракобесие! – констатировал Блинчик, и на этот раз бывший замкомэск была с ним полностью согласна.

– Причем еще год назад мнения высказывались совсем иные. Я попробовал узнать, что случилось. Мне было, представьте себе, заявлено, что в Грядущем произошли большие перемены…

– Как это – в Грядущем? – поразилась Ольга. – Откуда они знают?

– Откуда знают, неведомо, – улыбнулся профессор Беллин. – А вот насчет Грядущего понятно. У народов, придерживающихся древней традиции, Время течет не как у нас, из Прошлого в Будущее, а наоборот. Недаром «предки» – это те, кто идет впереди. Грядущее уже состоялось, и, если его изменить, под угрозой окажется не только Прошлое, но и все мироздание.

– Где-то так, – согласился Родион Геннадьевич. – Но есть еще одно обстоятельство. У дхаров имеется предание, связанное с предсмертным пророчеством князя Гхела Храброго. Если ему верить, в ближайшие десятилетия должен прийти наш Мессия – Эннор-Гэгхэн. О Князе Вечноживущем нам известно буквально все: и какого он рода, и как будут звать. Поэтому дхары чувствовали себя очень уверенно, спасение уже близко. Изменение Грядущего поставило все под вопрос. Отсюда и такая реакция.

– Читал! – вспомнил аспирант. – Ну конечно, в вашей же статье! Вот уж не думал, что в ХХ веке возможна такая архаика. А эти старики… Они назвали причину изменений?

– Назвали следствие, – грустно улыбнулся Соломатин. – Грядущего уже нет. Изменилось все, начиная, точнее заканчивая, весной текущего года. В конце марта в нашей стране действительно произошли некие перемены, но не думаю, что наши старики читают газету «Правда».

– Родион Геннадиевич! – внезапно спросила Ольга. – Грядущее изменилось только у дхаров или у всего мира?

Кажется, такого вопроса никто не ожидал. Белин удивленно вскинул пегие брови, его аспирант громко хмыкнул. Достань Воробышка, однако, ничуть не удивился.

– У всего мира. Кто-то неведомый оказался так силен, что изменил даже волю Высокого Неба. Христиане посчитали бы это обещанным Концом Света, но с одной поправкой: Мир погиб, но Иисус не явился.

5

Товарищ Москвин застегнул верхнюю пуговицу на гимнастерке, прислушался. В соседней комнате, где стоял «ремингтон», кто-то шумно возился. Легкий стук, негромкое бормотание…

Ужасно шумно в доме Шнеерсона,

Шухер такой, что прямо дым идет!

Там женят сына, сына Соломона,

Который служит в Губтрамот…

Вот уже и запели! Леонид только головой покачал. Стоит зайти в конце рабочего дня в помещение группы, и столько открытий сразу. Сегодня поют, завтра, глядишь, плясать станут.

Невеста же, курьерша с финотдела,

Сегодня разоделась в пух и прах:

Фату мешковую надела

И деревяшки на ногах…

Песня стихла, сменившись топотом каблучков. Дверь отворилась:

– А вот и я, товарищ Москвин! Не сильно задержала?

Товарищ Петрова, моргнув наивными детскими глазами, улыбнулась, продемонстрировав свежую помаду и слегка желтоватые зубы. Леонид привычно оглядел подчиненную. Косметика и сережки на месте, модное серое пальто застегнуто, шапка на ухо не свисает, выражение лица… Ну с этим ничего не поделаешь.

– Сейчас открою. Завтра, как и договаривались, можете взять отгул.

– Ой спасибо, Леонид Семенович. Вы такой добрый!..

Товарищ Москвин взял ключ с подоконника, подошел к двери. Дамочка уже нетерпеливо притоптывала, глядя на часы.

– Мне спешить надо, муж уже со службы приехал… У-у-у, мой пупсик, мой выдумщик!..

Накрашенные губки скользнули по щеке. Товарищ Петрова, отработанным движением выхватив носовой платок, вытерла помаду с начальственного лика.

– Ой, я такая неловкая…

Сгинула, даже дверь за собой не закрыв.

Леонид молча переварил «пупсика» и сам стал одеваться. Всем, всем хороша товарищ Петрова, даже на «ремингтоне» печатает почти без ошибок, но лучше бы ей онеметь, а не Симе Дерябиной. Нет в мире совершенства!

Телефон зазвонил в тот миг, когда товарищ Москвин уже собирался тушить свет. Чертыхнувшись, он шагнул к столу, схватил трубку.

– Техсектор, аналитическая группа.

– Пантёлкин? – хмыкнули в трубке. – Шлюшку уже попользовал? Молодец, молодец!.. А теперь слушай внимательно: сегодня домой не ходи, там у себя и ночуй, целее будешь.

Гудки…

Леонид почему-то ничуть не удивился. Положив трубку на место, дернул рукой, освобождая спрятанный в рукаве «браунинг», взял стоящий возле стола портфель, скользнул к стене, нащупал выключатель.

Тьма…

В этом помещении ночевать не стоило, слишком дверь хлипкая и окон много, а вот в его кабинете-келье – самое оно. Дивана там нет, но можно стулья составить. Не барин, перебьется…

* * *

Ночью, во сне он опять бежал по крыше. Подошвы били в гулкое железо, в глаза смотрело полуденное солнце, в ушах – свист ветра и револьверный лай. Быстрее, быстрее, быстрее… Но все было не так, как прежде. Исчез страх, сменившись веселым азартом. Погоня не за ним, он сам преследует врага. Крыша изгибалась, то вздымаясь вверх, то падая уклоном, пули уже не свистели – гудели, а впереди была пропасть, куда сейчас упадет загнанный. Судьба переминалась – теперь не ему, другому падать в безвидную бездну. И так будет всегда!

Леонид остановился, вскинул револьвер и выстрелил в чужую, залитую потом спину. Ни дна тебе, ни покрышки!

Тогу богу!..

* * *

Первой в дверь постучала уборщица, а вслед за нею – курьер из экспедиции с пачкой свежих газет. Товарищ Москвин, едва протерев глаза, схватил лежавшую сверху «Правду», развернул, бросил взгляд на первую страницу.

«В Президиуме ЦИК СССР…» Есть!

Теперь можно неспешно привести себя в порядок, умыться, встретить веселой улыбкой спешивших на службу сотрудников и даже объявить большое утреннее чаепитие.

«В Президиуме ЦИК СССР. Постановление Президиума ЦИК о создании Объединенного государственного политического управления (ОГПУ) и Иностранного политического управления при СНК СССР…»

О новости уже знали. Обсуждали не слишком бурно, но достаточно активно. Товарищ Москвин в дискуссии вступать не стал, сославшись на полное незнакомство с предметом. Собственно, что обсуждать, если в «Правде» все написано? В связи с образованием СССР республиканские ГПУ сливаются в одно – Объединенное. Чтобы новая структура не получилась слишком громоздкой, внешнюю разведку выделяют в отдельное управление – Иностранное, во главе с опытным чекистом товарищем Менжинским. ОГПУ возглавит товарищ Бокий, тоже ветеран ЧК, а Феликс Эдмундович Дзержинский направляется на повышение в Высший Совет народного хозяйства, который и возглавит. Перемены, конечно, серьезные, но давно ожидаемые.

Улыбался Леонид от всей души. Не тому, что с Первочекистом разобрались, – тому, что сам уцелел. Этой ночью густо коса косила, многим довелось в одних подштанниках незваных гостей встречать. Повезло Лёньке Фартовому, недаром кличку такую дали!

А со всем прочим… Прав товарищ Куйбышев, лучше ужасный конец, чем ужас без конца!

«Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит…»

Глава 11

Северный ветер

1

Чаша была прекрасна. Массивное золотое основание, ребристое «яблоко» посередине высокой ножки, розовый мрамор по бокам, лента орнамента, бегущая по краю, – легкие, невесомые завитки. Металл неярко светился. Хотелось протянуть руку, дотронуться, подержать на весу…

Ольга с сожалением вздохнула. Трогать нельзя, хорошо хоть взглянуть позволили.

– Обратите внимание на орнамент, сударыня, – смотритель ризницы, маленький седой старичок, осторожно поднес указку к бортику, – скань, именуемая также филигранью. Сложнейшая ювелирная техника, узоры ее, обычно стилизованного растительного характера, выполняются из тончайшей золотой проволоки и припаиваются к металлическому фону. Хочу заметить, что выразительность рисунка во многом зависит от качества припоя. Это один из лучших образцов!

Зотова согласно кивнула. Про чашу ей уже рассказали все, что можно. Потир – вклад великого московского князя Василия Темного, образец ювелирного искусства средневековой Руси. На поддоне – надпись с именем мастера: «А делал Иван Фомин».

– Хранилась в Троицко-Сергиевой лавре, – продолжал шелестеть старичок, – но после того, как пришел гегемон… То есть после известных событий было решено переправить сие чудо в Столицу. Понимаю ваш интерес, такую вещь надо обязательно увидеть хотя бы раз в жизни.

Началось все утром. Зотова только успела распределить среди своих комсомольцев очередную партию «стружки» и отобрать несколько взятых наугад писем, дабы самой не бездельничать, как зазвонил телефон. Негромкий, слегка дребезжащий голос пригласил «глубокоуважаемую Ольгу Вячеславовну» в Патриаршую ризницу. Идти недалеко – через маленькую площадь, где стояли служебные авто, к церкви Двенадцати апостолов, за которой находится бывший патриарший дворец.

Всезнающий и ничего не забывающий товарищ Ким распорядился продемонстрировать излишне любопытной сотруднице несостоявшийся Грааль – золотую чашу великого князя Василия.

В саму ризницу Ольгу не пустили, направив в один из кабинетов, где ее уже ждал Потир, заботливо опекаемый вежливым старичком из «бывших». За дверью скучал рослый охранник с карабином, сама же чаша красовалась на письменном столе рядом с большой бронзовой чернильницей.

Бывший замкомэск смотрела, слушала и тихо вздыхала. Сотворил мастер Иван Фомин чудо, но, увы, Граалем оно быть никак не может. Дата изготовления указана рядом с фамилией, тайника же в чаше нет, проверено, и не один раз.

Профессора Карташова, замешанного в темном деле с продажей экспонатов за границу, уже успели выпустить из внутренней тюрьмы Лубянки, но под следствием пока оставили. Поговорить с ним не удалось, о чем Зотова очень сожалела.

– Ваше начальство переслало мне ваш доклад, – внезапно заметил старичок. – Тот, который про Чашу Господню. Уж не обижайтесь, сударыня, но доставили вы мне немало веселых минут…

– Ага, – констатировала товарищ Зотова, вставая из-за стола. – Похохотали, выходит, гражданин? Хоть какая с него польза.

«Бывший» замахал руками.

– Что вы, сударыня, что вы! Просто собственная юность вспомнилась, порывы, мечтания… Я ведь, как и вы, еще студиузом понял, что если и существует Грааль, то искать его должно либо в музее, либо в храме. Его никто не терял, потому как Чаша Господня всегда была на виду. Тут вы абсолютно правы…

– Толку-то? – поморщилась бывший замкомэск. – Если б найти!

– Знать бы, что именно искать. Вы, Ольга Вячеславовна, вслед за господами популяризаторами уверовали в то, что в Восточной Римской империи, сиречь в Византии, имелась своя Чаша. Об этом и вправду писали, но, обратите внимание, отнюдь не византийцы. Взгляните сюда…

Из папки, лежащей на краю стола, была извлечена большая фотография на твердом паспарту. Девушке вспомнился Исторический музей. Не иначе, очередной древней надписью угостят? Любят это дело граждане ученые!

Так и вышло – надпись, точнее большая каменная таблица с оной, укрепленная на ветхой, потрескавшейся стене. Буквы оказались знакомые – греческие.

– Сие – церковь Фаросской Божьей Матери при императорском дворце в Константинополе, где хранились реликвии, связанные со Страстями Христовыми, – голос старичка окреп и загустел. – Надпись на стене церковной, а в надписи все оные реликвии перечислены. Ежели бы Чаша Господня и вправду пребывала у византийцев, то ея непременно бы упомянули, причем среди самых первых и важных. Иначе и быть не могло!

– «Хитон, хламида, лентион…» – не без труда разобрала девушка.

– «…Одеяния Слова, плащаница, кровь, венец терновый, кость, древо, волос Дидима, креста светильника…», – подхватил старичок. – Как видите, наизусть помню. Нет ничего сходного с чашей! Надпись же как раз тех времен, когда на западе рассказывали байки о византийском Граале. Весьма определенно о сокровищах сих поведал рыцарь Робер де Клари, храм этот грабивший. Среди прочего он упоминает хрустальный сосуд с Христовой кровью, но это отнюдь не Чаша. Увы, сударыня, все разговоры о константинопольской реликвии – всего лишь легенды. На Русь из Византии переправили немало святынь, но не Грааль, и ваше заключение о том, что гражданин Барченко – обычный шарлатан, совершенно справедливо.

Ольга, бросив взгляд на неяркое золото Потира, положила фотографию на стол.

– Легенда, значит? Ну, с наукой не поспоришь. Спасибо, прибавили ума.

Попрощалась, поблагодарить не забыв. Аккуратно прикрыла за собой дверь. Скучавший в коридоре служивый закинул за плечо карабин, дернул подбородком:

– Пойдемте, гражданка. Провожу…

Пустой коридор, пустая лестница, тяжелые шаги за спиной… Зотовой вспомнилось, что товарищ Ким и сам хотел взглянуть на Потир, но, видать, времени лишнего не нашлось. Неудивительно, с утра в Главной Крепости царила суета. Внутренние караулы удвоены, пропуска проверялись с особым старанием, народ же забился в курилки, обсуждая очередное сотрясение основ. Ольга успела узнать, что ночью арестована чуть ли не вся коллегия ГПУ, возле квартиры Дзержинского стоит охрана, самого же Первочекиста никто не видел. В полдень намечалось заседание Политбюро, поговаривали даже о внеочередном пленуме Центрального Комитета. Бывший замкомэск прикинула, что среди такой бучи приглашение в ризницу выглядит странно. Не иначе, загодя распорядились, вот и совпало.

– Сюда!

Ольга недоуменно поглядела на служивого. Дорогу она помнила, и небольшая дверь в конце коридора на улицу определенно не вела.

– Бумаги заполнить надо, – неохотно пояснил боец, берясь за ремень карабина. – Пройдите, гражданочка!

Спорить не стала. Постучав, потянула за бронзовую ручку, за порог шагнула.

– Здравствуйте!

Сказала, не глядя, и лишь после поняла, что никакими бумагами заниматься не придется. Ни стола, ни стульев, один табурет возле окна. На нем – черное кожаное пальто и женская шляпка с накладным серебряным пером.

– Зотова, значит?

Лариса Михайловна шагнула вперед, дернула крашеными губами:

– Так это вам интересно, где Виктор Вырыпаев? Хотите с ним повидаться?

* * *

Сима Дерябина протянула очередной листок, но товарищ Москвин покачал головой.

– Погодите, еще не дочитал.

Речь шла о танках. Докладная, направленная в военный наркомат, пришлась там не ко двору, однако, следуя принятым недавно инструкциям, ее не отправили в архив, а переслали в Техсектор. Сотрудники Троцкого предпочитали перестраховаться, передавая спорный документ на суд Центрального Комитета. Причина стала понятна с первых же строк. Военный инженер товарищ Рукавишников самыми черными красками описал любимое детище Председателя Реввоенсовета – первый советский танк «Красное Сормово».

Железные боевые машины Леонид наблюдал дважды, причем первый раз, отступая в толпе очумевших от ужаса красноармейцев. Белогвардейская «танька», громыхая тяжелым металлом, неспешно ползла вслед, время от времени постреливая из пулемета. После эту же «таньку» командир пулеметного взвода видел уже пленную и даже фотографировался рядом со стальным чудищем.

– Не убеждает, – товарищ Москвин, положив листок в папку, привычным движением смял гармошкой папиросную гильзу. – «Красное Сормово» ничуть не хуже французского «Рено», скорость больше, и бронирование, между прочим, сильнее. А что трудно работа шла, так его еще в 1920-м делали, во время войны. Нам бы, товарищ Дерябина, хотя бы парочку таких машин под Псков! По-моему, этот Рукавишников просто злобствует.

Бывшая подпольщица, помотав головой, схватила лежавшие наготове карандаш и обрывок оберточной бумаги. «36 000 рублей золотом», – прочел Леонид и задумался. На такие деньги и вправду не разбежишься. Десяток машин для парада выпустить можно, а вот для большой войны «Сормово» – удовольствие слишком дорогое.

Впрочем, дело не только в деньгах. Товарищ Москвин догадывался, что докладная бдительного инженера – еще один камешек в огород Льва Революции. Маленький, конечно, но если таких целую платформу подбросить?

– Давайте дальше, – решил он, однако прочитать следующую страницу не довелось. Стук в дверь, знакомый голос, белозубая улыбка:

– Леонид Семенович, здрастье!

Мурка с интересом осмотрела кабинет, но входить не стала, лишь взглянула выразительно.

– Поговорить бы нам! Холодно очень…

Товарищ Москвин, неслышно чертыхнувшись, извинился перед невозмутимой Симой и шагнул к порогу. Климова поспешно отступила в коридор.

– Просил же! – выдохнул Леонид, прикрывая за собой дверь. – Что про «холодно» не забыла, молодец. Но нельзя было до вечера подождать?

Улыбка исчезла. Мурка дернула носом.

– Потом сердиться будешь, красивый. Полчаса всего у меня, еле вырваться смогла. Мы в Горки уезжаем.

Товарищ Москвин быстро огляделся. Коридор пуст, двери заперты…

– Тетка уже неделю туда просилась, и вот позвонили, позвали. Там вроде как вся семья решила собраться…

– Правильно, что сказала, – Леонид взял девушку за руку, к себе притянул. – Никому больше не звонила? Вот и молодец, товарищ Маруся. Пошли, Киму Петровичу доложишь.

* * *

– Почерк в записке был женский, – Лариса Михайловна взглянув снисходительно, улыбнулась уголками губ. – Поэтому я и ошиблась – искала даму, а не, извините, такую, как вы, в гимнастерке и старых штанах…

Зотова стояла ровно, не дрогнув лицом. Сама Гондла принарядилась в синюю юбку и черную шелковую блузку. Расстегнутая кобура пристроилась на ремне слева от пряжки.

– Перешерстила всех родственников Виктора, узнала много интересного, а вот о вас подумала в последнюю очередь. Вырыпаев был интересным мужчиной, я даже представить не могла подобный, так сказать, альянс. Или у вас это безответное?

Ольга хотела смолчать, но все же не удержалась:

– А у вас конвейерное, как у капиталиста Форда на заводе? В три смены трудитесь?

Лариса Михайловна покачала головой:

– Не дерзите! Вы-то даже на штучное производство не тянете. Догадываюсь, что весь ваш опыт – на грязной эскадронной попоне, а в мирной жизни мужчины от ваших прелестей разбегаются. Честно скажу: самое вам место в сумасшедшем доме…

Зотова кивнула, не споря, губы сжала:

– Виктора вы убили?

Тяжелый подбородок дернулся:

– Вы что, ответа ждете? Это только в нравоучительных романах злодею положено исповедоваться, дабы просветить читателя. У меня задача другая. Сейчас вас отвезут куда следует, и там мы очень подробно побеседуем. Я не садист, поэтому заранее предлагаю быть откровенным. Жизнь не обещаю, но умереть можно по-разному.

– Это понятно, – вновь согласилась бывший замкомэск. – А вот я думаю, что будет, если я вам нос сломаю?

Гондла хмыкнула:

– Попробуйте. Я вас просто застрелю, если только дернуться попытаетесь. Или вы меня собрались шашкой рубать? У вас в кобуре пистолет, но не пытайтесь вытащить, не советую.

– Табак там, – улыбнулась девушка. – Вы ко мне подойдете, а я вам в глаза кину.

Лариса Михайловна только вздохнула.

– Ремень расстегните и на пол бросьте. Это для начала. Потом снимите ботинки… Что стоите? Приступайте!..

Зотова неспешно расстегнула «счастливую» пряжку со старорежимным орлом. Ремень с глухим стуком упал на паркет. Присела, развязала шнурок на левом ботинке.

– Поживее, – поторопила Гондла, держась за кобуру. – Вы не Мата Хари, чтобы демонстрировать здесь эротический танец с раздеванием. Никого вы этим зрелищем не порадуете, милочка.

– Угу…

Зотова аккуратно поставила снятый ботинок перед собой, взялась за другой.

– Я знаю, Лариса Михайловна, почему вы злая такая. Вы в Кима Петровича влюблены, а он в вашу сторону и смотреть не хочет. Чего удивляться? У вас нижняя челюсть – как кирпич. И задница отвислая.

– А ты – сволочь!..

Гондла резко шагнула вперед, хлопая пальцами по кобуре. Ольга встала навстречу, дернула рукой. Тяжелый ботинок врезался Ларисе Михайловне в лицо. В ту же секунду девушка отпрыгнула в сторону, уклоняясь от пущенной наугад пули. Второй раз Гондла выстрелить не успела – удар ребром ладони по горлу заставил ее выпустить оружие и медленно осесть на пол.

В дверь уже протискивался конвойный, но Ольга, схватив упавший «браунинг», быстро повернулась.

– Проваливай! Войдешь – пристрелю!..

Карабин служивый снять с плеча не успел, а посему резво попятился. Сзади захрипела Гондла, Ольга, чуть отступив назад, со всей силы ударила ее рукоятью по лицу.

Хрип оборвался.

– Зови начальника караула! Быстро, не то всех здесь перестреляю!.. Эй, товарищи, тревога!

Зотова орала из всех сил, рассчитывая, что в коридоре услышат. Не ошиблась – за дверью загремели сапоги, конвойный отлетел в сторону, а в комнату ворвался высокий военный в серой командирской шинели с желтыми петлицами.

– На месте – и бояться! – велела кавалерист-девица. – Я – Зотова из Технического сектора Научпромотдела. На меня только что напали вражеские диверсанты. Немедленно звоните товарищу Киму!..

2

– Ничего, подождем, – товарищ Москвин, присев на стул, кивнул Мурке. – Несколько минут у нас есть.

Секретарь виновато развел руками. Леонид кивнул в ответ, мол, не в обиде, взял за руку Климову, слегка потянул.

– Сядь! Успеешь еще.

Маруся упала на стул, оглянулась, зашептала в самое ухо:

– Спешить нужно. Тетка сегодня все утро у товарища Сталина просидела, они с ним друзья, так она его уговорила, чтобы в Горки пропустили…

– Не надо, – поморщился товарищ Москвин, – Киму Петровичу расскажешь.

Им не везло. Начальник оказался занят, причем секретарь получил категорический приказ никого не пускать и ни с кем не соединять. Такое случалось редко, и бывший старший оперуполномоченный невольно прикинул, кто мог зайти к товарищу Киму в гости. Не иначе, сам товарищ Троцкий пожаловал!

В каких отношениях Ким Петрович с Большими Скорпионами, Леонид мог только догадываться. С Каменевым начальник общался часто, отзываясь о нем неплохо, но, как показалось товарищу Москвину, с некоторым снисхождением. «Не боец», – как-то обмолвился он, напомнив давнюю историю, случившуюся в декабре 1917-го. Председатель ВЦИК Каменев, первый человек в стране, побоялся ссориться с Вождем и подал в отставку, упустив реальный шанс создать единое социалистическое правительство. Как понял товарищ Москвин, Ким Петрович был тогда не на стороне Предсовнаркома. Тот упрямо вел страну к гражданской войне, с чем были согласны далеко не все в партии.

Зиновьева товарищ Ким не воспринимал всерьез, что ничуть не удивляло. Гришку партийцы откровенно не любили, считая выскочкой, уцепившимся за пиджак Вождя. А вот Троцкий… Однажды начальник сравнил Льва Революции со стихийным бедствием. Предотвратить невозможно – и спрятаться негде. Однако в последнее время львиный рык звучал уже не так грозно. Несколько дней назад Ким Петрович показал товарищу Москвину последние сводки по демобилизации РККА. От могучей некогда армии осталась едва ли десятая часть. Недаром Троцкий с такой надеждой смотрел на Запад, где никак не начнется долгожданная Мировая революция.

Но не это было главным. Все Скорпионы выросли под жесткой дланью Вождя и без него мало что стоили. Поэтому и стал объект «Горки» главным секретом страны. Даже превратившись в неясную тень, Предсовнаркома продолжал определять всю жизнь государства, пусть и не лично, а через свою свиту.

– Когда же!.. – нетерпеливо выдохнула Мурка, но договорить не успела. Телефон, стоящий на секретарском столе, звякнул. Товарищ Москвин вначале не придал этому обстоятельству значения, но вдруг с изумлением увидел, как обычно невозмутимый секретарь бледнеет, растерянно шлепает губами…

– С-сейчас! Сейчас доложу!..

Вскочил, на месте потоптался – и рванул в начальственный кабинет, даже забыв прикрыть за собою дверь. Леонид и Мурка переглянулись.

– Надоело мне здесь, Фартовый, – шевельнула губами девушка. – На волю хочу, душно тут!

Товарищ Москвин улыбнулся, по руке погладил:

– Не спеши! Будет что в Париже вспомнить.

А сам глаз от двери не отрывал. Что за притча? Или взбунтовался кто? Может, у товарища Дзержинского друзья нашлись – с броневиками и пушками?

– Где это случилось? В Патриаршей ризнице?

Товарищ Ким появился на пороге, не взволнованный, скорее удивленный.

– Сюда… Сюда приведут. Всю охрану подняли! – частил секретарь, возникая под начальственным боком. – Позвонили коменданту, Троцкому позвонили…

Ким Петрович, хмыкнув, обернулся:

– Вот, товарищ Ульянов, какие у нас здесь страсти!

– Архилюбопытно, батенька! – донеслось в ответ. – Как, говорите, фамилия этой воительницы? Верно сказал мастер революционной тактики Дантон: смелость, смелость и еще раз смелость!..

Леонид встал. Захотелось протереть глаза, а заодно как следует стукнуть себя по макушке.

– Во французском оригинале еще лучше: «всегда смелость»!

В приемную вошел невысокого роста человек в сером костюме-тройке и старых стоптанных ботинках. Широкий темный галстук в горошек демократично сдвинут на сторону, короткая рыжая бородка пистолетом торчит вперед.

– Значит, договорились? – негромко проговорил товарищ Ким, внезапно становясь очень серьезным.

Рыжебородый кивнул, дернув бородкой.

– Договорились. Признаться, очень не хотел вмешиваться в ваши свары, но вынужден признать, что сие – типичная позиция русской интеллигенции, которая, как известно, не мозг нации, а нечто совсем иное…

Поглядев по сторонам, шагнул к замершему в изумлении Леониду, резко выбросил вперед ладонь:

– Ульянов!

Бывший старший уполномоченный пожал протянутую руку, сглотнул.

– Д-да, конечно… Я Пан… Москвин Леонид Семенович…

– Дмитрий Ильич! – внезапно воскликнула Мурка. – Здравствуйте!..

Владелец галстука в горошек радостно улыбнулся:

– И вы здесь, прекрасное дитя? Я, Ким Петрович, сразу сказал товарищу Марусе, что она – цыганка, но данная девица от признания этого очевидного факта уклонилась.

Леонид облегченно вздохнул. Дмитрий Ильич Ульянов, младший брат. Немудрено, что так похож!..

– Мы с товарищем Марусей у сестры, у Маняши, познакомились, – не без гордости пояснил Дмитрий Ильич, – и даже выпили по этому поводу очень хорошего розового муската. С бочкой, откуда его нацедили, связана одна презабавнейшая история…

Однако узнать эту историю присутствующим не довелось. Входная дверь распахнулась, пропуская изрядно смущенного красноармейца в шинели, буденовке и при карабине наперевес.

– Здравия желаю! – неуверенно начал гость. – Мы, значит, согласно распоряжению…

Не договорив, отошел в сторону, давая дорогу тем, кто был сзади. На пороге обозначилась женская фигура в расстегнутой черной блузке и мятой юбке. Негромко охнула Мурка, Леонид и сам поморщился, заметив кровь, густо заливавшую лицо. Пришедшая стояла нетвердо, цепляясь пальцами за дверной косяк. В висок ей упирался черный пистолетный ствол.

– Двигай!

Толчок. Женщина шагнула вперед, пошатнулась. Та, что держала в руке пистолет, – высокая, худая девушка в зеленой гимнастерке, вошла следом. Оглядевшись, заметила начальство и удовлетворенно выдохнула:

– Прибыли! Товарищ Ким, разрешите доложить!..

В приемную уже вбегала охрана, но Ким Петрович резко поднял руку:

– Всем стоять на месте. Старшего ко мне! Леонид, помогите Гондле!..

Только сейчас товарищ Москвин сообразил, кого привели в кабинет секретаря ЦК. Зотову он узнал сразу, но почему-то совсем не удивился.

– Я сейчас присоединюсь, – подхватился Дмитрий Ильич. – У меня в кабинете саквояж. Маруся, голубушка, организуйте воду и чистое полотенце…

Мурка, пискнув «ага», убежала. Товарищ Москвин подвел Ларису Михайловну к стулу, усадил, прислонив голову к стене. Из сжатых губ послышался негромкий стон. Между тем Ким Петрович, выслушав сбивчивый рапорт караульного, поблагодарил за службу и отправил вооруженный люд восвояси. Топот сапог, растерянные голоса в коридоре… Наконец все стихло.

– Так мне докладывать? – как ни в чем не бывало поинтересовалась кавалерист-девица. – Товарищ Ким, подверглась вражескому нападению прямо в помещении Патриаршей ризницы. Убить хотели и, между прочим, про работу расспрашивали. Изъято оружие и удостоверение.

– Какой-то бред! – негромко проговорил начальник. – Ольга, а без рукоприкладства нельзя было?

Гондла расцепила губы, пытаясь что-то прошептать. Леонид наклонился, прислушался:

– Кима… Кима сюда…

Товарищ Москвин хотел позвать начальника, но тут одновременно появились доктор Ульянов с большим фельдшерским саквояжем и Климова с кувшином и полотенцами. На Леонида замахали руками, и он предпочел отойти в сторону.

– Будете ассистировать, Маруся, – распорядился Дмитрий Ильич, сбрасывая пиджак. – Даже если эта дама – врангелевская шпионка, медицинская помощь должна быть оказана незамедлительно и в полном объеме.

Лариса Михайловна с трудом подняла голову:

– Я не ш-шпионка, я не…

– А я – не трибунал, матушка, – резко оборвал ее доктор. – Головой не двигайте, лишних слов не произносите и вообще не безобразничайте… Маруся, вы куда?!

Мурка, воспользовавшись паузой, сунула кувшин в руки товарищу Москвину, а сама, подскочив к Киму Петровичу, принялась что-то оживленно шептать, для чего ей пришлось стать на цыпочки. Что случилось дальше, Леонид увидеть не смог, будучи окликнут Дмитрием Ильичем. Пришлось заняться перевязкой. Краем глаза бывший старший уполномоченный заметил, как Климова, поговорив с начальством, подбежала к товарищу Зотовой, схватила ее за плечи… Товарищ Москвин недоуменно моргнул. Выходит, они знакомы?

– Не отвлекайтесь! – строго заметил Ульянов, и Леонид вновь занялся раненой. Из коротких замечаний доктора он уже понял, что кости целы, а вот сотрясение «всенепгеменно» имеет место быть, а с носом – так совсем беда. Смотреть на то, во что превратилась наглая и самоуверенная дамочка, было не слишком приятно, но по-своему поучительно. Товарищ Москвин решил, что Блюмочке еще крупно повезло.

Через несколько минут, когда перевязка уже заканчивалась, подоспела подмога – врач с несколькими санитарами, волочившими за собой брезентовые носилки. Леонид, поспешив сдать пост, убедился, что в приемной уже никого не осталось. Он взглянул на секретаря, и тот безмолвно кивнул на дверь кабинета.

* * *

– Заходите, Леонид. Мы тут как раз приступили к Страшному суду.

Вопреки традиции начальник не сидел на подоконнике, а стоял возле стола, упираясь в столешницу сжатыми кулаками. Позабытая трубка скучала в стороне. Товарищ Зотова застыла по стойке «смирно», высоко вздернув острый подбородок.

– В любом случае пойдете под арест, – Ким Петрович поморщился, легко пристукнув кулаком по зеленому сукну. – Ольга, вы же не террорист, в конце концов. Нельзя же постоянно так нарываться!..

– Действовала по обстоятельствам, – невозмутимо прохрипела кавалерист-девица. – Мне, между прочим, смертью угрожали. А если бы эта дамочка стала бы меня пытать на предмет партийных тайн? То, что она из вашего отдела, мне доложено не было. И документов никто не предъявлял.

Начальник только головой покачал. Леонид решил, что пора вмешаться.

– Товарищ Ким! Зотова действовала правильно. Я бы на ее месте этой… дамочке вообще шею бы свернул. Мы объявим, что тревога была учебной, проверяли охрану в Патриаршей ризнице в связи с открывшими там хищениями. А Ольгу Вячеславовну, по-моему, следует наградить.

В глазах девушки мелькнуло удивление, и товарищ Москвин с трудом сдержал усмешку. Он бы и сам с удовольствием отправил ее под арест, но уж больно хотелось досадить зазнайке-Гондле. Судя по всему, у «дамочки» не только сотрясение, но и нос сломан. Молодец, товарищ Зотова!

– Своих покрываете? – безнадежно вздохнул начальник. – Про учебную тревогу я и сам сообразил, даже предупредил заранее. Если бы не стрельба, никто бы не стал паниковать… Садитесь, товарищи, чего уж там!..

Когда все разместились, Ким Петрович взял наконец трубку, закусил крепкими зубами чубук.

– Я привык доверять людям. Лариса Михайловна работает со мной уже три года, она прекрасная контрразведчица. Ни разу не ошиблась, хотя методы у нее, признаться, не слишком приятные. Никто бы вас, Ольга, не пытал и не убивал, но поспрошать как следует стоило. Почему вы постоянно интересуетесь Вырыпаевым? Это – не ваша компетенция!

– Компетенция, значит, – негромко повторила Зотова, не поднимая головы. – Смотрю я на вас, товарищ Ким, и понять не могу. Вроде не зверь вы, за всяческую законность стоите, про «культ личности» рассуждаете. А от парня даже могилы не осталось!..

В голубых глазах товарища Кима мелькнуло что-то странное. Леонид решил, что слова кавалерист-девицы задели его всерьез.

– Комментариев не будет, – начальник, поморщившись, поудобнее перехватил трубку. – Не стану ни оправдываться, ни что-либо объяснять. Вы и так коснулись высших секретов государства. Могу лишь сказать, что противник, с которым мы ведем борьбу, опасен, умен и вооружен до самых зубов. Его возможностей вы себе даже не представляете. А то, что вы, Ольга, до сих пор живы, как раз доказывает, что я не зверь, а совсем наоборот. Под арест я вас все-таки отправлю – до вечера, пока бумаги не оформим. Вопросы есть?

Зотова пожала плечами:

– Да сколько угодно! Но я только один задам, насчет возможностей. Враг этот, о котором вы сказали, способен создать двойника? Чтобы и голос, и лицо, и память? Один в один человек – но все-таки не он.

– Может, и кое-что похлеще, – Ким Петрович поглядел с интересом. – Уже сталкивались? А еще он владеет техникой – такой, что нам даже не снилась. Все, идите в комендатуру и пишите объяснительную. Об учениях вы не знали, поэтому и действовали, как на Перекопе. На том и стойте, авось, с пониманием отнесутся. Если отпустят, поезжайте домой и никуда не выходите. Ясно?

Когда за девушкой закрылась дверь, Ким Петрович, достав из ящика стола пачку табака «Autumn Evening», принялся неспешно набивать трубку.

– Значит, 15 октября сюда приезжал двойник? – осторожно поинтересовался Леонид. – Если даже товарищ Куйбышев поверил?

Начальник покачал головой:

– Комментариев не будет – ни сейчас, ни через сто лет. Есть тайны, которые навсегда должны остаться тайной. Наш противник – тоже тайна, и я, к сожалению, раскрыть ее до конца так и не смог. Безумец Летешинский уверен, что к нам на Землю сошел падший ангел, чтобы навязать людям свои законы, другие грешат чуть ли не на тамплиеров, желающих воздвигнуть в России новый Храм, третьи всерьез ищут причины в происках Шамбалы. Думаю, все эти версии нам подкидывают, чтобы мы продолжали заблуждаться и дальше. Но очевидно, что некая сила взялась за нашу страну всерьез. Вы уже знаете, что я родился не здесь, не в этом мире. Там, где я вырос, состоялась сталинская диктатура – верная по замыслам, но чудовищная по исполнению. Уверен, что за нею стоял не наш Коба, а кто-то совсем другой. Поэтому я знаю, что нас ждет, и очень хочу, чтобы здесь История пошла иным путем. Очень трудно найти единомышленников, нужны лучшие, а их не так много. Наш противник тоже набирает себе команду, дорог каждый человек. Теперь я остался без Ларисы Михайловны, ее придется заменить. Кем?

– Зотовой, – усмехнулся товарищ Москвин, доставая папиросы. – По-моему, это очевидно… Вы разрешите?

– Курите, конечно, – Ким Петрович поглядел на трубку, которую так и не зажег. – А я, пожалуй, пока не стану… Вы, возможно, удивитесь, Леонид, но Ольгу Зотову нам кто-то навязывает, причем не слишком аккуратно. Она не агент, работает вслепую, но опекают ее очень плотно… Кстати, огромное спасибо за товарища Климову. Теперь у нас будет свой человек в Горках, это здорово облегчает задачу. Если не секрет, она вам просто знакомая?

Бывший старший оперуполномоченный покачал головой:

– Очень не просто, товарищ Ким. С нею вообще все непросто.

Начальничьи брови взлетели вверх, но расспросов не последовало. Леонид удивился такому вниманию, но внезапно понял. Гондла уже не в фаворе, кавалерист-девице веры нет. Товарищ Ким решил испробовать в деле новую сотрудницу.

Эх, Мурка, Маруся Климова!

3

А там во лесу во дремучем

Наш полк, окруженный врагом.

Патроны у нас на исходе,

Снарядов давно уже нет… —

негромко напевала Ольга, сидя на жестком деревянном топчане. Шинель набросила на плечи, но холод все равно пробирал до костей. В маленькой комнатке-пенале отродясь не топили, даже стекла на зарешеченном окне оказались выбиты. Не хватало только снега, но его вполне заменяла осыпавшаяся сырая штукатурка. Помещение весьма походило на старый, давно разоренный склеп, что никак не улучшало настроения.

А в том во лесу под кусточком

Боец молодой умирал.

Поник он своей головою,

Тихонько родных вспоминал…

Ее все-таки заперли, несмотря на объяснительную, едва уместившуюся на трех листах. Заместитель коменданта тонко намекнул на товарища Троцкого, чья супруга заработала в это утро мигрень. Официально Зотову обвинили в грубом нарушении правил «учений» и, несмотря на протесты, отконвоировали в сырой склеп с разбитым окошком. Папиросы забрали вместе с оружием и ремнем, газеты или книгу выдать отказались, зато посоветовали для пущей бодрости время от времени маршировать от решетки до запертой двери.

Итак, она опять кругом виновата. Не радовала даже разбитая физиономия наглой тетки. Лариса Михайловна не простит и не забудет, а товарищ Ким едва ли станет заступаться за строптивую сотрудницу.

Над озером чаечка вьется,

Ей негде, бедняжечке, сесть.

Лети ты в страну, в край далекий,

Снеси ты печальную весть…

Несмотря на мрачные мысли, кавалерист-девица ни о чем не жалела, разве что о собственной мягкотелости. Случись это в армии, она бы пристрелила Гондлу, даже не задумываясь, а тут – вот напасть! – дрогнула рука. Укатали, видать, крутые горки бывшего замкомэска!

А еще Ольгу огорчил Дмитрий Ильич. Не поздоровался, даже не кивнул. «Конспигация» – вещь нужная, но все-таки грустно как-то. Маруська-то хоть и спешила, а все-таки подошла, выкроила минуту.

О том, что рассказал товарищ Ким, как-то не думалось. Большие бояре играют в большие игры, такое разве что Пантёлкину интересно. А ее дело маленькое и к тому же скверное, считай, пропащее.

– Что за притча такая! На роду мне написано, что ли?

Не выдержала, вслух проговорила. И почти сразу же услыхала ответ.

– Не жалуйтесь на судьбу, Ольга Вячеславовна. Она к вам по-своему добра.

Голос был знаком, хоть и звучал непривычно. Девушка обернулась, поглядела с насмешкой.

– Ты, никак, товарищ Касимов, в цыганки записался? А еще партийный!

Тот, кто стоял под разбитым окном, даже не улыбнулся.

– Вы наверняка уже догадались. Настоящий Василий Касимов, бывший помощник истопника Музея изящных искусств, погиб в тот же день, что и Георгий Игнатишин. Ему не повезло – в поезде нарвался на бандитов, тело даже не смогли опознать. По крайней мере так написано в соответствующих документах. Мы посчитали, что имеем право воспользоваться его личностью.

– Это как с Вырыпаевым? – не выдержала Ольга. – Ты, часом, товарищ, не из похоронной команды?

– Не из похоронной. Такие бумаги, как показал опыт, сильно затрудняют расследование. Это вы, а не мы, спешите хоронить своих друзей. А что касаемо вашего вопроса, ответ прост. В человеческом обществе всегда есть те, кому тесно в обычной жизни. Что бы вы делали, если бы не война? Служили бы ремингтонисткой в нэпманской конторе? Так что не жалуйтесь.

– Угу, – кивнула Зотова. – Осознала. Выходит, ты не только шпион, но еще и философ? Из «бывших», что ли? Куда только ГПУ смотрит, не пойму?

В ответ послышался негромкий смех. Неизвестный, шагнув вперед, слегка покачнулся, оперся ладонью о сырую стену.

– Я не работаю ни на Врангеля, ни на англичан. Моя задача – исключительно наблюдение. Кстати, не думайте, что мы – противники здешнего режима. Напротив, всячески помогаем одному из ваших руководителей. Не Агасферу, если вам что-то говорит это имя. С вами, с вашей Историей поступили несправедливо, и мы помогаем это исправить.

Бывший замкомэск покосилась недобро.

– Чего-то знакомое, как я погляжу. Нам с 1917 года только и делают, что помогают Историю править. Рубала я таких, да, видать, недорубала. А ты, оборотень, ближе подойди, глядишь, и голыми руками обойдусь!

Тот, кто был похож на Касимова, покачал головой.

– Как вам угодно, Ольга Вячеславовна.

Шагнул ближе, по-прежнему держась за стену, поглядел выжидательно. Девушка вдруг сообразила, что трости у неизвестного нет, потому и на ногах стоит плохо.

– Калеку – не могу, – вздохнула. – Катись, в общем, хоть сквозь дверь, хоть через решетку.

– Но вы же мне вызов бросили? Неспортивно!..

Их взгляды встретились, и в тот же миг свет для Ольги погас, сменившись не тьмой, а гулкой, едва ощутимой пустотой. Все сгинуло, потеряв цвет и размер, и только где-то в невероятной дали, на самом донышке небытия, эхом отдавались звуки чужого незнакомого голоса.

– …Мы не боимся. Мы не вмешиваемся. Мы не обещаем. Вы, люди, столь же разумны, как и мы, а потому вправе сами выбирать путь. Мы ошиблись только однажды, позволив старшему из нас прийти к вам, одеться плотью и отравить вас ядом искушения. Мы спорили и убеждали, вместо того чтобы действовать. Сейчас сами люди взялись исправить ошибку, и мы не вправе отказать в помощи. Вы, Ольга Вячеславовна, не способны помешать, но можете посодействовать. Присоединяйтесь к нам, это будет справедливая война! Этот разговор вы сейчас забудете, но в подходящий момент мы вам напомним.

Девушка открыла глаза, скривила губы, еле сдерживая стон. Привстала, огляделась… Каменный пенал никуда не делся, как и деревянный топчан, на который ее пристроили. На самом краю узкого ложа – маленький яркий прямоугольник. Открытка…

Зотова осторожно прикоснулась к холодной гладкой бумаге, поднесла к глазам. На рисунке – избушка с бородатым дедом в красной шапке и чужие буквы веселого золотистого цвета в ярких праздничных блестках. «Happy New Year!»

Ниже цифры – «2011».

4

– Выходим! – сопровождающий кивнул в сторону бегущей за окном поезда платформы. – Герасимово.

Леонид поправил тулуп, попытавшись застегнуть верхний крючок, но пальцы слушались плохо. Вагон не отапливался, а перчатки он оставил в кармане шинели. Тулуп выдали перед самой поездкой, пообещав ледяную ночь и сильный северный ветер.

Ночь уже наступила. Теперь предстояло узнать, откуда дует.

Паровозный гудок… Вагон качнуло, завизжали тормоза, мир за окном дрогнул. Товарищ Москвин запоздало вспомнил, что остался не только без перчаток, но и без оружия. Все было велено сдать, даже верную «заначку» в рукаве. С приказом товарища Кима бывший чекист предпочел не спорить.

Два последних дня прошли тихо и спокойно, третий тоже начался, как обычно, но после обеда руководителя группы срочно вызвали в начальственный кабинет…

Проводник долго возился с дверью, наконец, справившись, опустил железную лесенку и спрыгнул на платформу. Леонид взялся рукой за холодный поручень и, негромко, чертыхнувшись, последовал за ним. На платформе, как он успел заметить, народу было немало. Некоторые в таких же полушубках, но большинство в очень знакомых шинелях.

– Вам в тот конец, товарищ Москвин! – сопровождающий показал в сторону стоявшего на краю платформы черного авто, но оттуда уже спешили двое в серых шинелях с темно-зелеными петлицами. Синие суконные шлемы, неулыбчивые внимательные глаза…

– Документы предъявите.

Удостоверение смотрели недолго, а вот небольшую, написанную от руки бумагу, полученную перед самым отъездом в канцелярии, изучили вдоль и поперек. Внизу имелась подпись Кима Петровича Лунина, а наверху темнели большие прописные буквы:

«ГОРКИ».

Наконец бумаги вернули. Один из встречающих скупо улыбнулся:

– Уж вы извините, Леонид Семенович. Приказ – один на всех. Пойдемте, вас ждут.

Товарищ Москвин уже это понял и даже узнал того, кто стоял возле автомобиля. В эту ночь ветер был северным…

* * *

– Согрейтесь, товарищ Москвин!

Бокий, протянув плоскую металлическую флягу, оскалился, поглядел в черное небо.

– Еще до революции удалось мне как-то побывать на помещичьей охоте – настоящей, прямо по «Графу Нулину». «Пора, пора! рога трубят; псари в охотничьих уборах чем свет уж на конях сидят, борзые прыгают на сворах…» Нынешняя ночь мне очень ее напоминает…

Во фляге оказался коньяк. Леонид, отхлебнув, не чувствуя ни вкуса ни крепости, вернул обратно.

– А мы здесь в каком качестве? Псарей или борзых?

Председатель ОГПУ быстро оглянулся и, взяв Леонида под локоть, отвел в сторону: шептать не стал, но говорил тихо, еле двигая губами.

– Самому интересно. Я подготовил батальон, но товарищ Троцкий дал отбой. Сюда переброшен ОСНАЗ Частей стратегического резерва. Ребята Фраучи – те, которыми раньше командовал Слава Волков. Приказано не стрелять ни при каких обстоятельствах. Будут ловить пули грудью, им не привыкать. Абрам Беленький в последнюю минуту сообразил, чем пахнет, и согласился нас пропустить, но внутренняя охрана станет драться до конца.

Товарищ Москвин понял не все, но решил не расспрашивать. Главное ясно: объектом «Горки» занялись всерьез.

– Внутри командует товарищ Сталин, – заметил он. – Неужели он такое допустит?

Бокий нехорошо оскалился:

– А его нет! Был товарищ Сталин – и пропал. Никто не знает куда, даже Феликс, хотя мы его крепко спрашивали. Потом, конечно, Коба найдется – когда здесь все в крови по щиколотку будет. Как фокусник в белом фраке… Ничего, справимся без него, а потом, дайте срок, и этим семинаристом-недоучкой займемся. Много работы будет, Леонид Семенович! Я уж так вас у товарища Кима выпрашивал, но он – ни в какую!..

– Помню! – хмыкнул бывший чекист. – Мне добрые люди на работе заночевать посоветовали, а в общежитии ваш наряд до утра дежурил, пас раба божьего.

Глеб Иванович взглянул удивленно:

– Това-а-арищ Москвин? Неужели вы меня подозреваете?

Леонид молча достал папиросы, щелкнул зажигалкой. Не подозревает, само собой. Подозрение – оно от отсутствия уверенности.

– Открою тайну. Я вас планировал включить в коллегию ОГПУ. Такие опытные работники, как вы, сейчас на вес золота. Но у Кима Петровича на вас, Леонид Семенович, свои виды. Жаль, поработали бы вместе!

Товарищ Москвин попытался изобразить на лице горькое сожаление. Не вышло, губы сами собой растянулись в усмешке. Думал Фартового Колобка поймать, ушастый? Не-е-ет! Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, а от тебя, Глеб Иванович, и подавно!..

Вновь отхлебнул из протянутой фляги, поблагодарив кивком. Вспомнилась Зотова, такая же, как и он, везучая, только счастья своего не ценящая. Может, не зря Мурка ревнует? Стать бы с такой, как Ольга, спина к спине – от всего мира отбиться можно!

Побывал бы я, добрый молодец, в Столице кременной,

Погулял бы я, добрый молодец, днем остатошным,

А купил бы, братцы, на Пожаре три ножика,

А порезал бы я, братцы, гончих-сыщиков…

Бокий прислушался, прищурил глаза:

– Не найдешь ты на меня ножик, Фартовый! Не потому что я Феликса съел, зубов не обломав. Этим не горжусь, уж больно поляк всем стал поперек горла. И не потому что Троцкому друг, тут все тоже вилами по воде писано. В другом моя сила. Кто за тобой стоит? Ким? Страшный человек, не спорю. Только учти, главная битва не здесь начнется, не в Столице. Товарищ Лунин считает без хозяина, а к хозяину его могут не пустить. Дорогу мы оба знаем, а кто в дамки пройдет, еще поглядим.

– В Агартху, что ли, собрался, Глеб Иванович? – Леонид тоже не без удовольствия соскользнул на «ты». – Не понимаю! Вроде реальный ты человек, а в чертей веришь. Да никакие тибетские монахи нам не указ, пусть они хоть по воздуху ходят и мертвецами командуют. Здесь все решится!

Председатель ОГПУ, взглянув не без жалости, искривил тонкие губы:

– И кто из нас фанатик? Монахи нам, конечно, не указ, и Агартха – не царство духов, а место встречи вроде конспиративной квартиры. Неужели главного так и не понял? А песню я эту знаю, правильная она, хоть и старая. «Мне зелено вино, братцы, на ум нейдет. Мне Россия – сильно царство, братцы, с ума нейдет…» Не ссорься со мною, Леонид Семенович, не искушай удачу. Проживешь долго и счастливо, и даже на Тускуле своей побываешь…

– Товарищ Бокий! Глеб Иванович!..

Из открытой дверцы выглянул шофер, держа в руке что-то очень знакомое. Товарищ Москвин всмотрелся – точно! Наушники с проводками, почти такие же, как на борту «Линейного». Там они из-за шума нужны, чтобы говорить без помех. А здесь для чего?

Бокий был уже возле машины. Сбросив шапку на сиденье, натянул наушники, схватил протянутый шофером провод с черным набалдашником на конце.

«Микрофон, – вспомнил товарищ Москвин. – Яшка говорил, что там уголь внутри».

– Здесь Третий, – негромко проговорил Глеб Иванович. – Мы на станции, Москвин со мной, ждем приказа. Понял… Понял!..

Аккуратно снял наушники, отдал шоферу вместе с микрофоном, подмигнул:

– У вас, Леонид Семенович, такое вроде бы называется «ТС»? Ну мы и сами с усами. Поехали, они уже начинают!..

* * *

В машине было тепло, и товарищ Москвин не пожалел о расстегнутом воротнике. Бокий, напротив, застегнулся на все крючки, зябко передернул плечами.

– Морозит, – пояснил с усмешкой. – Тебе, Леонид Семенович, когда в Питере всего страшнее было? То есть, извини, не тебе – бандиту Пантелееву по кличке Фартовый?

Бывший старший оперуполномоченный задумался только на малый миг:

– Когда легаша возле Гостиного двора положил. Выстрелил и только потом понял: и человека безвинного прикончил, и операцию, считай, сорвал.

– А мне сейчас страшно. Думал, обойдется, но потом понял – накроет. Слишком резкий поворот…

Не договорил, поглядел пустыми глазами. Леонид успел удивиться – и вдруг понял, что падает.

* * *

Гремящая крыша осталась за спиной. То, чего боялся, что приходило во снах, надвигалось, не давая вздохнуть, все-таки случилось. И уже не так важно, кем был он, Леонид Пантёлкин, гонимым или гонителем. Он упал – и заждавшаяся бездна спешила наверстать свое.

Тогу богу – ни дна ни покрышки…

Тьмы не было, в бездне царил холодный неясный полумрак, словно в речке под толстым весенним льдом. Свет пробивался скупо, тугими каплями, но за преградой было не исчезнувшее навсегда солнце, а нечто совсем иное. Лучи уходили вверх, в неясный белесый туман, поглощавший и пожиравший их. Вода и холод убивали огонь. Воздух пропал, легкие свело болью, и только сердце продолжало биться спокойно и ровно. Леонид не боялся, не пытался вырваться – ждал, считая секунды, как когда-то учил его Жора Лафар. «Двадцать семь… двадцать семь… двадцать семь…» Фартовому всегда везло, может, даже здесь, за пределами мира, выпадет удача. У Жоры тоже была своя бездна, свой бетонный блок, прикрученный проволокой к ногам, но не погиб же, не дал себя погубить! «Двадцать семь… двадцать семь…»

Дождался! Ледяная твердь, еле заметно дрогнув, покрылась сеткой неровных трещин. Она теряла форму и объем, обращаясь в клубящийся серыми осколками хаос. Леонида сдернуло с места, закрутило талой снежинкой, потянуло верх. Безвидная стылая мгла поглотила мир, скрадывая пространство. На малый миг клубящийся хаос истончал, делая видимым гигантский черный контур окруженного морями континента…

Тьма.

Но вот мир возник снова – сперва неясными звуками, чуть позже – незнакомой картиной. Небольшая комната с узким кожаным диваном, часы-ходики, мебель в белых чехлах. Из полумрака проступило знакомое по десяткам фотографий и портретов лицо. Огромный выпуклый лоб, глубоко сидящие глаза, небольшая бородка, худые, впалые щеки. Лик Вождя был насмешлив и суров. Бледные губы дрогнули, тяжелым огнем вспыхнул взгляд.

Тишина… Слова, готовые сорваться с губ, так и не были произнесены. Глаза потухли, судорога искривила рот, лицо застыло недвижной гипсовой маской. Живыми оставались только губы, они дергались и дрожали, но оставались безмолвными. На мгновение ожили глаза, плеснув безумием и болью. Погасли…

Мир вновь стал самим собой. Бездна сомкнулась, выталкивая из своих недр чужака. Боль ударила в затылок, пробежала по вискам, тяжелым камнем легла на сердце…

Бывший чекист Леонид Семенович Пантёлкин с трудом разлепил веки и понял, что жив. Возле лица возникла знакомая фляжка.

– Сильно тряхнуло? – Голос Бокия звучал спокойно и чуть насмешливо.

– Д-да, сильно, – товарищ Москвин, вновь становясь самим собой, сделал глоток, резко выдохнул. – Вроде как контузило!

Провел ладонью по лицу, стирая холодный пот, поглядел по сторонам. Авто ехало по заснеженной дороге, за окном темнела еле различимая стена леса, мелькнул и пропал покосившийся телеграфный столб.

Председатель ОГПУ коротко хохотнул.

– Привыкай, если уж с нами связался. Ненадолго твоего материализма хватит, вот увидишь. Тебе, Леонид Семенович, еще повезло, остался в вагоне. Не понял? Представь, что поезд на полной скорости перескакивает на другой путь…

– Стрелку перевели? – не удивился товарищ Москвин.

– Вроде того. Тех, кто внутри вагона, только слегка качнуло, а вот которые у окошка, да еще наружу выглянули… Ты бы своего Артоболевского поспрошал, если встретить получится. Умный гражданин, только верткий до невозможности…

Леонид уже пришел в себя. Спросит, не забудет, когда срок подойдет. Не это пока главное. Не выпал из вагона – и хорошо. А вот куда поезд движется?

– Объект «Горки», – словно услыхал его мысли Глеб Иванович. – Сейчас нам будет не до разговоров, но на дальнейшее имей в виду. Твой Ким круто забирает, но без моего ведомства ни у него, ни у тебя никакого будущего не предвидится – ни светлого, ни темного, ни в крапинку. Так что лучше всем нам в дружбе жить. Иначе будет доброму молодцу ой как тошнехонько. Понял?

Бывший старший оперуполномоченный криво усмехнулся.

– «Мне зелено вино, братцы, на ум нейдет. Мне Россия – сильно царство, братцы, с ума нейдет».

– Мне тоже, – неожиданно серьезно заметил Бокий. – На том, глядишь, и поладим…

* * *

Первой к Леониду подбежала Мурка. Ухватила за руку, потянула:

– Пошли, пошли, Леонид Семенович! Тебя товарищ Ким заждался. Тут такое, такое!..

Товарищ Москвин оглянулся. Такое – где? Слева – заснеженная дорога, несколько авто, аэросани, десятка три народу. Дальше оцепление, бойцы в теплых зимних буденовках и светлых шинелях, еще дальше – высокий забор, за которым прятались во тьме неясные силуэты многоэтажных зданий. Оттуда слушались выстрелы, не слишком громкие, больше похожие на хлопки. Бывший чекист понял, что бой идет внутри дома.

– Скорее!..

Пока шли, проваливаясь чуть не по колено в пушистый нетронутый снег, Климова рассказывала о каком-то черном ходе, о пулеметчике возле окна, о том, как ее чуть не пристрелили, «которые с красными лицами». Леонид почти не слушал, сообразив лишь, что Мурка в очередной раз умудрилась отличиться. То-то сияет, словно медный самовар!

– Я тетку из дома вывела, – похвасталась Маруся. – Эти атаковать не решались, все-таки Вождь, но Мария Ильинична им объяснила…

Что именно, Леонид так и не узнал. Ким Петрович, стоявший возле одного из авто рядом с Дмитрием Ульяновым, заметил, махнул рукой.

– Сюда, товарищ Москвин!

Доклад о прибытии слушать не стал.

– Потом… Леонид, дела скверные, дальше некуда. Внутренняя охрана открыла огонь, сейчас бойцы Фраучи их выковыривают по одному, очень надеюсь, что Вождь не пострадает.

– Брату очень плохо, – негромко проговорил Дмитрий Ильич. – Эти сволочи несколько месяцев скрывали его от всех, отдали на милость каким-то шарлатанам…

– Товарищ Ульянов будет наблюдать за лечением, – перебил Ким Петрович. – Вы, Леонид, назначаетесь временным комендантом объекта – на несколько дней, пока все не утрясется. Бокий в курсе, он вам поможет. Сейчас сюда приедут товарищи из Политбюро, будем решать. Есть мнение, что следует создать чрезвычайную «тройку» до ближайшего съезда и немедленно реорганизовать власть.

Рядом шумно дышала Мурка. Товарищ Ким заметил, улыбнулся:

– Наша сегодняшняя героиня! Сумела провести бойцов в дом, без нее мы бы до сих пор на пулеметы лезли. Хорошие кадры подбираете, Леонид Семенович!

– Хорошие, – не стал спорить бывший бандит Фартовый. – Главное – гибкие.

Когда начальник, заговорив о чем-то с доктором Ульяновым, отвернулся, Леонид почувствовал, как его уха коснулись горячие мягкие губы, защекотали вязким шепотом:

– Не ценишь ты меня, Лёнечка, от себя гонишь. Смотри, как бы другие не оценили! Я ведь и вправду гибкая, где надо прогнусь, под кого надо – лягу, а кого и ножичком пощекочу. Не пожалел бы потом, красивый!

Товарищ Москвин отстранился, поглядел в глаза:

– И ты бы не пожалела, Машка!

* * *

– Только не шумите, – вздохнул Дмитрий Ильич. – Ему архинеобходим покой. Нам с вами придется о многом позаботиться, Леонид… Можно просто по имени?

Товарищ Москвин улыбнулся:

– Архинеобходимо – и только по имени! Не волнуйтесь, товарищ Ульянов, порядок мы наведем, будьте уверены.

Все, что можно, уже делается. Трупы убраны, работники из соседнего совхоза замывают кровь и убирают разбитую мебель, привезенные из Столицы врачи помогают раненым, Бокий занят внешней охраной, члены Политбюро совещаются в одной из комнат первого этажа.

Комендант объекта «Горки» приступает к своим обязанностям. Вперед!

Белая дверь, круглая медная ручка…

– На минуту, не больше, – строго предупредил доктор Ульянов. – И не пытайтесь с ним заговорить.

Леонид взялся за холодную медь.

– Конечно. Я только загляну.

…Полутемная комната, мебель в белых чехлах, узкий кожаный диван, глухие шторы на окнах, острый резкий запах лекарств – и маленький человечек в кресле, укутанный до горла теплым серым одеялом. Безумный, наполненный ужасом взгляд, искусанные, в черной корке, губы, густая слюна в уголках рта, неясные звуки, с трудом складывающиеся в слова…

– Вот-вот!.. Вот!.. Вот-вот!..

Худая желтая рука дернулась, приподнимая край одеяла, пальцы вцепились в подлокотник, горло зашлось долгим протяжным воем.

– Во-о-от! Во-о-о-о-о-от!.. О-о-о-о-о!..

Леонид отвернулся. Власть, политика, амбиции всемогущих Скорпионов, судьба замершей в ожидании страны – все теряло смысл в этом скорбном пристанище. Вождя уже не было, маленький человечек, сраженный безумием и болезнью, доживал последние дни. Чья-то рука перевела стрелку, и поезд на всех порах устремился в неведомую бездну.

Тогу богу. Ни дна ни покрышки.

5

Зотова еще раз проверила «маузер номер один», уложила в кобуру – да и убрала с глаз подальше, чтобы мысли плохие в голову не лезли. И так уже навспоминалась, пока оружие чистила. Про войну старалась не думать, но память все равно удружила.

…«Матушка, а что это за снимок у батюшки в альбоме?» Отца уже месяц как убили, первая боль прошла, гимназистка Оленька разбирает старые фотографии. Одну из них, с оторванным уголком, опознать не смогла, показала маме. Та, почему-то смутившись, отвечала неохотно. Дальняя, мол, отцова родственница, двоюродная тетка. Актриса, в хороших домах ее не принимали.

А на фотографии – ничего особенного. Щеки толстые, подбородок двойной, носик вверх торчит, волосы собраны в «дульку». Не Сара Бернар.

Позже узнала и подивилась еще более. Евлампия Кадмина, любимица самого Чайковского. Отец, молодой юнкер, письма ей чуть не каждый день посылал, а она их нераспечатанными назад отправляла. Так что не просто тетка, не зря мать смущалась.

Хоть и не Сара Бернар, а царила Кадмина на сцене, пусть больше на провинциальной. Цветы, поклонники, страстные признания в стихах и прозе… Потом и сама влюбилась, да так, что наглоталась серных спичек и померла, два дня промучившись.

Гимназистке Оленьке даже плохо стало. Не от того, что погибла папина тетка, а от того, как глупо ушла. Сперва бог весть в кого влюбиться, а после спички прямо на сцене жевать!

Зотова, присев за пустой стол, уткнулась подбородком в сжатые кулаки. Дура она, Евлампия Кадмина, не тем будь за гробом помянута. А с другой стороны, актриса знала, за что помирает. Ей же, Ольге Зотовой, и такого не дано. Ударил бы точнее Мертвый Всадник, полтавский дворянин Барбович, ушла бы красный замкомэск счастливой, словно с собственной свадьбы.

Фу ты, мыслишки!

Девушка, покосившись на дверь, кашлянула, пробуя голос. Не напугать бы соседей! Вздохнула да и завела хриплым шепотом:

Завеса спущена! Не надо притворяться!

Окончен жизни путь, бесцельный и пустой!..

Сзади, за перегородкой, что-то негромко стукнуло. Ольга лишь удивилась, петь не переставая.

Нет сил надеяться, нет сил сопротивляться,

Настал расплаты час с бездушною судьбой!

Чему шуметь-греметь в пустой комнате? Не иначе ветер в форточку ударил. Открыла, чтобы проветрить, да и забыла за делами.

Зачем же с прежнею мучительной тоскою

Сомненья прошлых дней закрались в сердце вновь? —

Не согласился веселый детский голос. Зотова охнула, вскочила, уронив стул.

И вместо нового, желанного покоя —

Волненья старые, тревога и любовь!..

Из-за раскрытой дверцы выглянула румяная мордашка. Наталья Четвертак довольно улыбалась.

– Вы меня все-таки услышали, тетя Оля. Это я чемодан через окно втаскивала, чтобы соседям на глаза не показываться. Там в чемодане – кварцевая лампа, но не такая, как была, настоящая…

Кавалерист-девица шагнула вперед, потерла ладонью глаза.

– Через окошко, значит? Летать научилась?

– А как вы догадались?

Девочка, легко оторвавшись от пола, на миг зависла под люстрой, а затем звонко шлепнула босыми пятками о паркет. Хотела обнять Ольгу за плечи, но не хватило росту – руки сомкнулись на пояснице.

– Я не только летать умею, я еще много чего… Тетя Оля, почему вы плачете? Не нужно плакать, все хорошо, все замечательно. Не плачьте, не надо, не надо!..

Глава 12

Врата Агартхи

1

– Боец Рабоче-Крестьянской Красной Армии не нуждается в траншеях! – Указательный перст товарища Мехлиса уверенно ткнулся в зенит. – Ибо коммунист обязан грудью встречать всякую опасность. Не прятаться в грязных, пропитанных страхом норах, но наступать, наступать, наступать! Днем и ночью, без перерыва, без сна и отдыха!..

– Вообще без сна? – уточнил Иван Кузьмич, поудобнее усаживаясь на сложенный вчетверо войлок. – А как насчет обеда и оправки?

Представитель Центрального Комитета поморщился.

– Я слышу голос желудка и кишечника, а хотелось узнать мнение настоящего большевика. Товарищ Сталин под Царицыном показал всему миру, как нужно воевать. Первая атака, вторая, десятая – и так сутки подряд, трое суток, неделю… Я бы вычеркнул полевые кухни из списков полкового имущества. Жрать – это низменный буржуазный предрассудок!..

Товарищ Кречетов, покивав согласно, допил чай, хрустнул кусочком сахара. Слушая пламенного коммуниста, он не переставал коситься налево, где топталась разведка, которой давно пора прийти и доложиться. Вместо этого двое плечистых бородачей, братья Епанчины, о чем-то оживленно толковали с врагом трудового народа Унгерном. Бывший генерал этим утром сам напросился в дозор. Сходили, вернулись и, видать, ругаться принялись.

– Вы меня совсем не слушаете, – в голосе Мехлиса колокольцем прозвенела обида. – Это не по-партийному, ибо коммунист…

Иван Кузьмич отвел взгляд от взволнованных разведчиков.

– Слушаю, не беспокойтесь. Это вы верно предрассудки помянули – низменные которые. Что у нас с продуктами? На сколько еще хватит?

Лев Захарович уверенным движением достал из командирской сумки толстую тетрадь, пролистнул несколько страниц:

– При нынешних нормах – на четыре дня. Если урежем, неделю еще протянем. Предлагаю членам партии в качестве почина добровольно отказаться от половины пайка. Готов начать с себя, причем сегодня же.

Кречетов невесело вздохнул. Великий почин не поможет, нормы придется урезать всем, даже Кибалке. До Пачанга, если верить барону, восемь дней пути. Дня через три начнутся обжитые места, там голодать не придется. Главное – дойти…

Дорога Ивану Кузьмичу была не слишком по сердцу. Хотан, маленькая мутная речка, змеился в неглубокой долине, то и дело ныряя в барханы. Приходилось раз за разом искать путь, в особенности же – редкие травяные лужайки, чтобы подкормить вконец отощавших лошадей. Но песок и бестравье – еще полбеды. Такла-Макан, окружавший маленький отряд со всех сторон, вовсе не был пустым и безжизненным. Несколько раз у горизонта появлялись темные силуэты верблюжьих караванов, на берегах реки встречались свежие кострища, разведка же приносила и вовсе тревожные вести. За посольством следили – чужие тени мелькали за барханами, пытаясь подобраться ближе, отсвечивали неяркими отблесками костров.

Командир Джор не мог помочь отряду в Царстве Смерти. Друзей здесь нет – только враги.

– А вот и разведка, – Кречетов встал, одернул ремень. – Оставайтесь, Лев Захарович, чует сердце – неладно что-то.

* * *

Вопреки обыкновению, Унгерн, небрежно подбросив руку к фуражке, даже не пытался вступить в разговор. Сел прямо на песок, поджал ноги, отвернулся. Бородачи между тем никак не решались приступить к докладу. Старший брат, Осип Николаевич, мялся, нерешительно поглядывая на сурового и невозмутимого Мехлиса, младший же, Семен, полный Георгиевский кавалер, и вовсе скис, рта раскрыть не решаясь. Иван Кузьмич хотел было гаркнуть по-фронтовому, но в последний момент передумал.

– Чего сотворили, станишники? – вздохнул сочувственно. – Кайтесь уже.

Послышался странный звук. Враг трудового народа Унгерн достаточно внятно зарычал. Сидевший на его плече филин открыл глаза, осмотрелся удивленно…

– Ну виноваты! – махнул крепкой ручищей Осип Николаевич. – Кто ж его знал?

Барон, пружинисто встав, поправил левый ус, шагнул ближе, не забыв погладить проснувшую птицу по серым перьям.

– Господин Кречетов! Вину беру на себя, как старший по званию. За барханом обнаружен вражеский секрет, три человека при лошадях и ручном пулемете. Осматривали лагерь, имели бинокль и, почти уверен, фотографический аппарат. Попытка задержать была неудачна, да-с. Спугнули – и себя обнаружили. Теперь противник знает о нас все, а мы о нем – ничего. Готов понести наказание. Найдите дерево, я на него залезу…

– Это мы Романа Федоровича не послушали, – вступил в разговор младший. – В лоб сунулись, обходить не стали, потому как лень было по песку ноги трудить. А они, аспиды, словно растворились, ни лошадей, ни следов даже.

– А еще эти, чужие, махорку курили, – прогудел Осип Николаевич. – Наша махра, родимая, я ее дух ни с чем не спутаю. Так что не азиятцы за нами идут, а свои. То есть не свои, понятно…

Мехлис выразительно поглядел на Ивана Кузьмича, тот кивнул, вспомнив недавний разговор. Свои – да не совсем.

– Отряд, причем немаленький, – неторопливо рассуждал барон. – Основные силы впереди, к Хотану жмутся, а за барханы посылают разведку. Сие уже понятно, а вот чего задумали эти инкогнито, не хочется даже предполагать.

Филин, вероятно в знак согласия, громко щелкнул клювом.

– Хотели бы поговорить – прислали б парламентера, – не стал спорить Мехлис. – Но в бой пока не вступают. Почему?

Разведчиков отослали, сами же, разведя небольшой костерок, сели поближе, разлив в кружки остатки зеленого чая. Ароматный напиток горчил.

– Дня через два выходим на равнину. – Унгерн поглядел на карту, задумался. – Если точнее, через два с половиной, то есть где-то к полудню. Равнина – это уже Пачанг, значит, с каждый верстой больше шансов встретить тамошних пограничников. Видел я их – народец крепкий и при оружии. Поэтому брать нас будут, скорее всего, при выходе. Господа, одолжите карандаш и листок бумаги.

По желтому фону – резкие черные линии, словно змеи среди песка.

– На карте не обозначено, но места эти помню неплохо, да-с. Где-то через день начнутся скалы, сперва по правую руку, а позже – с обеих. Если сверху взглянуть, то вроде как гору пополам разрубили, чтобы реке русло обозначить. Выход узкий, называют его Врата Агартхи. Если там устроят засаду да еще при пулеметах, шансов у нас нет.

Карандаш провел длинную черту – прямо перед обозначенными на самодельной схеме Вратами.

– Обойти слева, где скал меньше, – предложил Мехлис. Унгерн, покрутив левый ус, взглянул выразительно.

– Вас, господин комиссар, лично бы этим маршрутом отвел. Слева – барханы, справа – скала. Расстреляют за милую душу, причем вы их даже не увидите. К тому же идти долго, больше суток – по песку и без воды. Придется вам лошадей агитировать. Будете им читать вслух Карлу Марлу, авось поможет.

– Контра недобитая! – не слишком уверенно отреагировал пламенный большевик.

– Что не может не радовать, – Унгерн оскалился по-волчьи. – А вы знаете, господин Мехлис, предок мой, барон Отто-Рейнгольд-Людвиг, слыл ученейшим человеком, Лейпцигский университет закончил, книги писал. А еще был великим шутником. У себя на острове Даго маяк построил – прямо перед скалами. Начиналась буря, на маяке зажигали огни, в колокол били. Кораблики к берегу поворачивали, а тут такой сюрприз! Эх, вас бы на такой корабль, да не одного, а со всем вашим Красным Вавилонским синедрионом!..

«Пу-гу!» – мрачно прокомментировала птица.

Ивану Кузьмичу внезапно подумалось странное. И барон, и представитель Центрального Комитета вволю валяли дурака. Но если страшной байкой про маяк на Даго Унгерн хотел уязвить нелюбимого им большевика, то перед кем скоморошествовал Лев Захарович? Что ни день чуть ли не каждое рисовое зернышко пересчитывает – и про «голос желудка» чушь мелет.

Кречетов взял листок со схемой, положил перед собой.

– По причине вашей социальной вредности, гражданин барон, рискну заключить, что идти нужно правым курсом, через скалы. Если имеется тропа, то и спуск на равнину найдется. Обходим ваши Врата – и прямо на Пачанг.

Унгерн взглянул невесело, покачал головой.

– Увы, мы не в сказке, господин Кречетов. Прямо пойдешь – голову сложишь, налево – комиссара потеряешь, направо – без коня останешься. Насчет коня – правда, тропа через скалы есть, но пройти можно только на своих двоих, и то не без труда. Если бы у нас был батальон, то я бы предложил отправить лучшую роту в обход, дабы прищучить супостатов как раз возле выхода на равнину. Но у нас еле-еле взвод, если монахов и детей не считать. На скалах можно отсидеться и переждать, и то не всем. Кто-то должен пойти главной дорогой, дабы отвлечь внимание. Пока станут считать наши трупы, тот, кто будет наверху, успеет спуститься и проскользнуть дальше. Иного предложить не могу.

Костер догорал, пламя слабело, прижималось к чернеющим углям. Трое, сидевшие рядом, молчали. Ни у одного не поднялась рука, чтобы спасти умирающий огонь.

2

– А вы уже не поете, товарищ Кречетов, – не без грусти заметила Чайганмаа Баатургы. – Мы все привыкли, что великий воин поет про быстрых коней и неверную деву. Недостойная даже не рискнет спросить о причине, она может лишь пожалеть.

Иван Кузьмич вставил в зубы самокрутку. Огонек зажигалки выскочил всего на малый миг, хорошо еще, прикурить удалось. Был бензин – да весь вышел. Кречетов бросил зажигалку в карман, поглядел с упреком.

– А вы, Чайка, по-человечески говорить умеете – без этих поклонов в три погибели? Смотрю я на вас и удивляюсь. Какой-то ходячий феодализм, а не красивая девушка.

Думал – улыбнется, но Чайганмаа ответила очень серьезно:

– Могу на китайском – это язык врага. Встать! Руки вверх! Кто командует отрядом? А еще по-французски, на языке свободных людей, живущих в огромном прекрасном городе. Il est dommage que vous ne parlez pas français, mon Jean brave! Mais mieux, chacun de nous plus facile à jouer son rôle[19].

Товарищ Кречетов потянулся пятерней к затылку, дабы наскрести ума, но в последний миг сдержался. Сколько ни чеши, а церковно-приходскую школу не вычешешь.

Костры давно погасили, лагерь спал. Красный командир и сам честно пытался отправиться в гости к пустынному Морфею, но глаза упорно не хотели закрываться. Кречетов, решив не продолжать бесполезных попыток, присел на сложенный войлок и достал кисет. Тогда и пришла к нему Чайка. Наследнице рода властительных нойонов тоже не спалось в эту ночь. Поклонилась, стала рядом, про песню спросила.

– И еще одного понять не могу, – продолжал Иван Кузьмич. – Дядя вас учиться посылал, деньги платил, и немалые. А зачем? Чтобы вы с карабином по Такла-Макану мотались?

На этот раз девушка улыбнулась.

– У Махакалы, охранителя и защитника, шестнадцать рук, чтобы разить врагов. У знатного человека должно быть много сыновей и дочерей, и каждому найдется дело. В нашем роду не осталось наследников, и недостойной приходится быть всеми сразу. Судьба не спрашивает, она ведет. Недостойной Чайганмаа остается лишь мечтать о тихой незаметной жизни возле семейного очага – уделе каждой сайхотской женщины.

– О тихой жизни мечтаете? – хмыкнул Кречетов. – Как-то не слишком верится, уж извините, Чайка.

Чайганмаа покачала головой.

– «Ну, быстрей летите, кони, отгоните прочь тоску!..» Страна мечты дарована Небом каждому из нас, и мы вправе населять ее любимыми призраками и несбыточными грезами. Но уходит туда только слабый. Есть еще долг, и есть то, что выше всего – Судьба. Смешной рыжеусый барон на какой-то миг добился ее благосклонности, и теперь его имя будут повторять веками. Но он слишком слаб и суетлив, чтобы удержать Судьбу надолго. Жаль! Как бы точнее сказать по-русски? Vos façons de stupide, il compromis…

– Вы это… сядьте, – Иван Кузьмич пододвинулся, поправил войлок. – Не переводится, и не надо. Барон! Было бы о ком толковать!..

Девушка вновь коротко поклонилась. Присела, поджала губы:

– Пожалуй, так… Своей страшной жестокостью и своим нелепым шутовством Унгерн ославил не только Белое движение, но и великую идею Желтой империи. Его словно нарочно под локоть толкали.

– И толкали, – согласился Кречетов, вспомнив бароновы откровения. – Из самой Шамбалы человечка прислали, дабы его превосходительно в искушение ввести.

Чайка ничуть не удивилась.

– Похоже на правду. Тем, кто правит Шамбалой, нужны слабые люди на разоренной земле. Унгерн прав в том, что Европа уже сделала неверный выбор. Теперь черед Азии. Монголия – маленькая страна, но она могла бы стать подножием трона нового Потрясателя Вселенной. Наш Сайхот тоже невелик, но из него вышли воины, покорившие землю. Сам Субэдэ-багатур, правая рука Чингиса, – мой далекий предок. Я вернулась из Франции не только ради родной земли, но и ради великой надежды на возрождение Желтого царства. Может, еще не поздно…

Поглядела прямо в глаза, дрогнула губами:

Не горюйте, не печальтесь – все поправится,

Прокатите побыстрее – все забудется!

Разлюбила – ну так что ж,

Стал ей, видно, не хорош.

Буду вас любить, касатики мои!

Спела негромко, но Кречетов на всякий случай оглянулся. Не увидел бы кто! Заметят – чего подумать могут? Что они тут в глухую полночь про Желтое царство речи ведут?

Чайганмаа словно мысли его прочитала. Поглядела по сторонам, фыркнула презрительно:

– Пусть слушают! Мой род слишком высок для их языков. Жаль только, что великий воин так мало думает о Судьбе. Унгерн вообразил себя богом, но потерял Монголию. Князь Сайхотский твердо правит своим уделом, но не хочет смотреть вперед. Может, Пачанг откроет ему глаза?

– Вы вот что, Чайка… – Иван Кузьмич, прокашлявшись, провел ладонью по отросшей за эти месяцы бороде. – Считать будем, будто не слышал я ничего, а вы не говорили. Не князь я, красный командир. А вы с мечтами своими осторожней будьте. Пришлют к нам в Сайхот еще полдюжины товарищей Мехлисов, и все, чего я для вас сделать смогу, так это рядом у стенки стать. И будет нам обоим Желтое царство по самое не хочу. Понимаете?

Девушка встала, поправила халат, вздернула голову:

– Недостойная поняла, что великий воин говорил о нас двоих – и о Царстве, которое свяжет наши судьбы навеки. Давно не слыхала я таких сладких слов!..

Товарищ Кречетов открыл рот, дабы внести ясность, но наследница рода нойонов уже шагнула прочь, в затопившую лагерь темноту. Бедный Иван Кузьмич так и остался сидеть у погасшего костра, пытаясь решить несложную загадку. Может, Чайка в своих Франциях русский язык позабыла и теперь простых слов понять не может?

А может, он сам чего-то не понимает?

* * *

Как-то, разговорившись с бароном (благо, товарищ Мехлис был в отлучке), Иван Кузьмич поинтересовался у врага трудового народа, на что тот рассчитывал, беря Монголию на шашку? Допустим, провиант. Сколько смогли бы монголы, и без того разоренные войной, кормить прожорливое воинство его превосходительства? А фураж для лошадей, а сукно для одежки? Про патроны и снаряды можно не спрашивать – нет в Урге оружейных заводов. Народ лишним налогом не обложишь и не пограбишь – взбунтуется и к красным за помощью побежит. Щетинкин что ни месяц помощь из России получает, а все равно жалуется на всякие нехватки.

Самому Кречетову пришлось немало помучиться, кормя и вооружая Оборону, но ополченцы воевали у собственных околиц. А если вокруг степь на недели пути?

Унгерн кисло заметил, что «господин красный командир» изволит рассуждать в духе низкого материализма. Потом, еще более помрачнев, попросил не считать его полным и к тому же безграмотным идиотом, не знающим азов военной науки. Держаться в Урге он и не собирался, сам же Монгольский поход – лишь часть великого плана…

Уточнять барон, однако, не стал, а вместо этого принялся, под злобное уханье филина, ругать трусов и предателей из собственной армии, под конец же не без зависти вспомнил атамана Бориса Анненкова, который как сыр в масле катался, держа под рукой Чуйскую долину. Было бы в Монголии столько мака!..

Посему добрая душа Иван Кузьмич и обижался, слушая намеки на «князя Сайхотского». Какой там князь! Через пару лет в Сайхот придет Красная Армия, и командующему Обороной хорошо если спасибо скажут. Была у товарища Кречетова мечта – создать в Беловодске большое автохозяйство с американскими грузовиками и настоящей авторемонтной мастерской. Там бы и покняжил, там бы и развернулся. А еще дороги бы построил, про то у них с гражданином Рингелем интересный разговор был.

А царство – зачем оно? Хоть Желтое, хоть Белое. Даже без Красного обойтись можно.

3

Господин Чопхел Ринпоче в последний раз шевельнул губами и умолк, устало прикрыв глаза, словно поленницу дров перекидал.

– Речи русского посла удивляют, – подхватил монах-толмач, даже толком не дослушав. – Негоже тому, кто персоной своей представляет суверенное государство, лазить по скалам, подобно ящерице. Посол должен сохранять достоинство во всем – и в жизни, и в смерти.

Сам посланец Хамбо-Ламы о своем личном достоинстве позаботился в полной мере, даже не соизволил оторвать седалище от потертого цветастого коврика. Товарищу Кречетову тоже был предложен коврик, но он, наплевав на этикет, так и остался стоять, глядя на посольскую лысину сверху вниз.

Утреннее солнце неярко светило сквозь низкие серые облака. Отряд уже строился, дабы продолжить поход. Задерживаться не хотелось, но разговор с первых же слов пошел вкривь и вкось.

– Господин Ринпоче намерен следовать с караваном в Пачанг. Никакие угрозы не заставят его забыть о долге. Господин Ринпоче призывает своего… – монах на миг замешкался, подбирая нужное слово, – своего сотоварища по посольству в дальнейшем не предлагать ему подобное…

Толмач умолк. Посланец Хамбо-Ламы соизволил, приоткрыв веки, бросить на «сотоварища» выразительный взгляд. Кречетов кашлянул в кулак и призадумался.

План Ивана Кузьмича рушился на глазах, причем решительно и безвозвратно. К утру все было продумано. Барон уверил, что тропа, ведущая через скалы, вполне проходима, пусть и трудна. Посему красный командир решил разделить посольство надвое. Сам он с двумя десятками «серебряных» намеревался идти дальше до самых Врат, понадеявшись на удачу и пулеметы. А вот всех прочих, и прежде всего монашескую компанию во главе с тибетцем, отправить в горный поход, дабы ноги размяли. Проводником назначить барона, а к нему приставить Мехлиса, нагрузив представителя ЦК секретными документами, и прежде всего тубусом с печатями, хранившим письмо из Столицы. Само собой, туда же послать всю молодежь под началам Кибалки. Иван-младший вечно просился «в разведку». Вот пусть и сбегает, потешит молодую дурь!

За себя товарищ Кречетов не слишком опасался. Не так легко будет его схарчить, особенно когда за штатскую публику можно не волноваться. А если уж совсем не повезет, то все равно не зазря голову сложит, а с немалой пользой. Остальные же, пока враг боем связан, к Пачангу поспешат. Господин Ринчопе нужные слова тамошним правителям скажет, а товарищ Мехлис послание вручит.

И вот – не заладилось. Хочешь ругайся, хочешь наново планы строй. А чего еще придумать можно?

Краем глаза Иван Кузьмич успел приметить, что возле шатра уже собралась чуть ли не половина отряда. Впереди всех молчаливые и хмурые ревсомольцы – то ли что-то почуяли, то ли кто из монахов сболтнул. «Серебряные» держались поодаль, но тоже не сводили глаз.

Посол вновь разомкнул уста. Толмач, подойдя ближе, склонился, внимая, Кречетов же, поглядев направо, где речной берег, без всякого удовольствия приметил Кибалкина при карабине и с двумя гранатами у пояса. Мельком подумалось, что гранаты следует немедля отобрать, паршивцу надавать по шее…

– Господин Ринпоче выражает желание узнать подробности того, что беспокоит его сотоварища по посольству, – заговорил переводчик, не забыв придать голосу оттенок легкой озабоченности. – В противном случае господин Ринпоче лишен возможности дать нужный совет, дабы решить возникшую проблему. И прежде всего его интересует, на чьей территории нам грозит опасность.

Иван Кузьмич, недоуменно моргнув, полез в командирскую сумку за картой. Там же лежала схема, нарисованная бароном.

– До этих самых Врат земля китайская, – наконец рассудил он. – Прямо за ними – уже Пачанг, его владения. Китайцы, понятно, это не признают…

Тибетец, дослушав толмача, еле заметно улыбнулся и проговорил несколько коротких фраз.

– Опасность не так велика, – зачастил перевод-чик. – Согласно международным обычаям, страна пребывания отвечает за безопасность послов. Мы попросим помощи, как только окажемся на территории Пачанга. Дадим нужный сигнал. Господин Ринпоче почтительно просит своего сотоварища взять эту заботу на себя…

Кречетов недоуменно покрутил головой. Просить помощи у местных властей – дело, конечно, разумное. Вот только как? И поспеет ли она? Патронов в отряде – на пару часов боя, и то если стрелять через раз.

– Сиг-нал, – повторил толмач по слогам. – Про-сить по-мо-щи…

Иван Кузьмич хотел было внести ясность, но посол внезапно поднял руку. Двое монахов, стоящих за его спиной, поклонились и молча проследовали в шатер. Вернулись через минуту, волоча нечто напоминающее здоровенную бутыль вина, для неведомой надобности завернутую в белую холстину. Подтащили ближе, поставили на песок, вновь склонились в поклоне. Господин Ринпоче, неспешно встав, положил руку на «бутыль», вновь дернул губы в усмешке.

– У нас есть предание о волшебном музыкальном инструменте, монгольском рожке эвэр-буре. Его звук прогоняет злых духов и зовет на помощь святых защитников…

На этот раз переводчик не торопился, говорил распевно, с немалым чувством.

– Даже сам Гэсэр-хан бросит свои многотрудные дела, что пособить зовущему. В детстве господину Ринпоче очень нравились такие сказки. Время легенд ушло, но не ушли защитники. Нам обязательно помогут.

Посол выразительно пошевелил пальцами, и один из монахов поспешил снять холстину. Товарищ Кречетов шагнул вперед, поглядел с интересом.

– Так, значит? Ну… Попробовать можно.

* * *

Скалу заметил барон. Приложил ладонь ко лбу, прищурился, ткнул пальцем:

– Вот-с, извольте видеть!

Издали скала напоминала неровный рыжий столб со скошенной вершиной. Как выяснилось, она, первая на пути, имеет собственное имя. Кречетов предположил, что ее называют Часовой, но Унгерн, зловеще хихикнув, пояснил, что имя, в переводе с китайского, означает Вкопанный Мертвец. Ехавший тут же Мехлис меланхолично посоветовал переименовать каменное диво во Вкопанного Беляка. Барон окрысился и привычно зарычал.

На этот раз ехали втроем, если Гришки-филина не считать. Иван Кузьмич, не пустив Унгерна в дозор, велел ему смотреть направо в поисках тропы, несмотря на его уверения в том, что до нужного места ехать еще не один час. Рисковать бароном в такой решительный момент товарищ Кречетов не хотел. А поскольку Лев Захарович никак не мог оставить его без комиссарского присмотра, ехали вместе, причем беляк и представитель Центрального Комитета, как и ожидалось, беспрерывно язвили друг друга.

Вместе с тем красный командир не мог не отметить, что, за вычетом дежурной ругани на вечную тему вавилонских масонов и японских наймитов, беседа между супостатами шла достаточно конструктивная. Барон весьма живо и даже в лицах воспроизвел один из допросов в штабе Пятой армии, на котором ему пришлось рассказывать о спрятанных сокровищах.

– И вот, представьте, господин Мехлис, – продолжал бывший генерал, начисто забыв о Вкопанном Беляке. – Делаю я серьезную мину и говорю господину Красному Торквемаде: так точно, есть такой грех, спрятал от трудового народа сокровища. Тот даже подпрыгнул, слюну пустил мелкой струйкой. «Сколько?!» – спрашивает, а у самого на физиономии чуть не блаженство. Пуда три, говорю, может, даже с половиной. Он мне карту под нос, я ему все нарисовал, изъяснил, схему набросал с приметами, точно у господина Стивенсона. Он из камеры выскочил, даже конвой забыв прислать, побежал в свой Синедрион докладывать. И что бы вы думали? На следующий же день искать поехали чуть ли не целым батальоном. Это мне уже потом рассказали в Красноярской тюрьме, после того, как холостыми пальнули и землицей присыпали…

Кречетов между тем смотрел вперед, на приближающего Мертвеца. За ним угадывались другие скалы, такие же рыжие, но еще повыше. У подножия теснилась небольшая рощица туранга – пустынного тополя. Если верить барону, часа через две такие же скалы появятся и по левую руку. Достав часы, Иван Кузьмич прикинул, что у Врат Пачанга они будут, как и предполагалось, в полдень или получасом позже.

– Нет-нет, господин Мехлис, я и не думал обманывать ваших комиссаров. На первом же допросе обещал говорить только правду и слова своего ломать не намеревался. Там, в тайнике, не три пуда оказалось, а все пять. И сибирские, и семеновские, и керенские, и даже николаевские. Этих, правда, немного, фунтов шесть. Так точно-с, бумажные деньги они же, хе-хе, ассигнации, слегка, конечно, уже подгнившие. Везли мы их из Даурии на телегах, а уже на монгольской границе решили закопать, чтобы с лишним грузом не возиться. Золото-то у меня было, пусть и немного, но кто же такое закапывать станет? Война на деньги прожорлива, до Урги все и потратил…

На первом же привале Иван Кузьмич собрал «серебряных» и велел пересчитать боезапас – весь, до последнего патрона. Прибавив мысленно то, что имелось в обозе, он решил, что к пулеметам надо ставить надежных, дабы ни одна очередь не ушла впустую. Имелась, конечно, надежда, что у Врат засады не будет, но очень уж слабая. Чужаков видели утром, причем обнаглевший вражеский дозор почти не прятался.

Тем временем товарищ Мехлис, весьма заинтересовавшись финансовым вопросом, пытался вызнать у врага трудового народа, как был организован учет и контроль в его Азиатской дивизии. Барон мог лишь развести руками:

– Помилуйте, или я двойную бухгалтерию изучал? Деньги держал при себе, выдавал по строгой надобности. Не пересчитывал, по весу определял. Подниму мешок, в руке подержу, встряхну для верности…

Кречетов не отводил взгляда от рыжих исполинов. Все уже решено и договорено, поворачивать поздно. Но на душе все равно неспокойно. В сотый раз он, пожалев, что взял в поход Кибалку, попытался представить разговор с сестрой, если с паршивцем что-нибудь случится… Стало совсем кисло, и красный командир решил думать о чем-то другом. Например, о том, что в Пачанге ему, послу, и надеть будет нечего, когда придется к тамошнему начальству идти. В суете сборов этот вопрос упустили, и теперь Иван Кузьмич прикидывал, у кого можно позаимствовать приличный халат, причем непременно с поясом. Баронов был неплох, но за время пути уже успел обтрепаться.

Очередь рассказывать тем временем перешла уже к пламенному большевику.

– Родственник у меня есть, – сообщил товарищ Мехлис. – Известный враг трудового народа, банкир-кровопийца. Так вот, когда наших в 1915-м бить на фронте стали, все кричали о недостатке снарядов и о министрах-предателях, а он сразу сказал, что у нас не со снарядами беда, а с порядком. Учет – хуже, чем в Золотой Орде. Командование даже не знало, что лежит на складах.

– Точно-с, точно-с, – охотно подхватил барон, погладив разволновавшуюся птицу. – Сразу видно, что родственник ваш – не комиссар, как некоторые. Бардак был полнейший, из-за этого я и погорел. В начале 1917-го был вызван с фронта в Петроград. Приехал, а мне даже место в гостинице предоставить не изволили! Возмутился, подрался с комендантским адъютантом – и чуть не пропал, как швед под Полтавой. Из полка вылетел, из нашего 1-го Нерчинского, господин Врангель, чтоб ему пусто было, лично приказ подписать изволил…

Иван Кузьмич уже не слушал. Рыжие скалы росли, упирались в бледное зимнее небо, холодный ветер из Такла-Макана догонял, толкал в спину, тревожил лошадей, на зубах скрипели сухие песчинки…

«Что вы головы повесили, соколики? Что-то ход теперь ваш стал уж не быстрехонек?»

Не пелось.

* * *

– Р-равняйсь! Смир-р-рно!..

Невелик строй – пятеро всего. Фланговым Кибалка, уже без гранат на поясе, зато с карабином и ножом, левее Чайка при луке и тоже при карабине. Трое ревсомольцев, с полной выкладкой, в мягких ичигах – горных сапогах без каблуков. Лица серьезные, ответственные, в глазах – радость пополам с тревогой.

– Вольна-а-а!..

Остальные вне строя. Барон присел на камешек, намотал на палец левый ус да так и застыл. Рядом с ним – молчаливый монах в желтом плаще с большим холстяным мешком за плечами. Там – «бутылка», заботливо запеленатая в крепкую ткань.

Товарищ Мехлис рядом, партийную линию обозначает.

– Слушай боевой приказ!..

Отряд ушел вперед, через полчаса остановится на привал, чтобы догонять проще. Тропа справа – узкий лаз между камней. Все продумано, все решено.

– Повторяю еще раз. Сигнал подавать только внизу, спустившись на равнину. Почему – объяснять не стану, нужно так – и точка. За сигнал отвечает гражданин Шокжап. Ему оказывать всяческую помощь.

Желтый монах, услышав свое имя, сложил ладони перед грудью, неслышно шевельнул бледными губами.

– Проводником пойдет гражданин Унгерн…

Барон, не сдвинувшись с места, крутанул ус.

– Командиром назначается товарищ Кибалкин.

Иван-младший, о своем командирстве заранее извещенный, постарался сохранить невозмутимый вид. Только глаза блеснули да дернулся подбородок.

С Кибалкой вышло не слишком ладно. Иван Кузьмич был уверен, что шкодник до небес подпрыгнет, узнав об «особом задании». Вышло совсем иначе. Иван-младший поглядел без радости, насупился:

«А ты, значит, дядя, на смерть пойдешь?»

Не пожалел родную кровь командир Кречетов – что есть силы по губам парню врезал. Хорошо еще ладонью бил, не кулаком. Стерпел племянник, характер показав. Потом, правда, объяснились. Иван Кузьмич заранее байку придумал – такую, что и поверить можно. Война сейчас в Пачанге, китайские милитаристы готовятся город брать. Без заранее оговоренного сигнала можно под ударом оказаться, потому как за врага примут и к ногтю возьмут. А молодежь для этого дела нужна по понятной причине – юным да быстроногим проще по камням бегать.

Вроде бы поверил. И то хорошо.

– Какие вопросы будут?

Без таковых не обошлось. Один из ревсомольцев, еще по Беловодску памятный («Дра-стуй-те, товарич Кречетов!»), непременно хотел узнать, что за сигнал, как его подавать требуется и, главное, отчего бы не просигналить прямо отсюда. Иван Кузьмич с немалым удовольствием вопрос отмел как несвоевременный и раскрывающий Военную Тайну. Голосу прибавил, взглянул сурово…

Насчет «прямо отсюда» ему и самому толком не объяснили. Однако господин Чопхел Ринпоче в своем мнении был тверд, и товарищ Кречетов, человек военный, решил не спорить. Сказано: «на земле Пачанга», значит, так тому и быть.

– Командир Кибалкин, выйти из строя для получения личного оружия!..

«Наган», который паршивцу Ваньке перед строем вручить требовалось, был тому хорошо знаком. Сам же и пристрелял еще в Беловодске втайне от дяди. Иван Кузьмич револьвер отобрал, теперь же вернул обратно, но не просто так, а пояснив с глазу на глаз, для чего командиру личное оружие. Особо велел за бароном следить и, если что, стрелять «контру» без всяких сомнений. Но и про остальных сказал. Не подчинятся – первый выстрел в воздух, а уж потом…

Вроде бы все? Вопросов нет, Ванька кобуру к поясу цепляет…

– Товарищ Кречетов! Можно сказать?

Недостойная Чайганмаа Баатургы шагнула из строя без всякого разрешения.

– Прошу не посылать меня на задание. Не справлюсь я, товарищ командир, не умею по горам ходить, подведу товарищей. Умоляю простить мою слабость!..

Взгляд в землю, вид унылый, плечи опущены, словно стыдом придавило. А над строем – негромкий гул. Не ожидали члены Ревсомола такого заявления от товарища по Союзу, растерялись. Один Кибалкин спокоен.

– Товарищ командир, разрешите два слова сказать!

Как отошли в сторонку, прямо в глаза поглядел:

– Пусть остается, дядя, – при тебе остается!

Ясно стало – сговорились. А тут и Мехлис подоспел, поддержал предложение. Мол, незачем товарищем нежного полу рисковать, если хватает парней. Вдруг ее слабость поперек партийного дела станет?

Не поспоришь даже. Остается одно – приказ отдать.

– Товарищ Баатургы с отрядом не идет, будет при посольстве. Еще заявления? Нет, таковых. Командуй, Иван Кибалкин!

– Отря-я-яд!..

– Церемонии у вас, однако, китайские, – барон, докрутив ус, наконец-то соизволил встать. – Я уж боялся, что «Интернационал» исполнять начнете, уши думал затыкать… Хотите, господин Кречетов, уберечь сопляков от смерти? Ладно, попытаюсь.

– Смотри, беляк, если что, под землей найду! – сказал товарищ Мехлис злым шепотом.

Унгерн ответить не соизволил. Поправил пояс на халате, кивнул на тропу.

– Встретимся внизу, господа. А если не повезет – то в Агартхе, у престола Блюстителя. Филина я в обозе оставил, приглядите, если что.

Ушли. Трое остались, мужчины и недостойная. Иван Кузьмич подошел к девушке, кашлянул неуверенно. Хотел объясниться, но не пришлось.

– Труден путь из Ронсевальского ущелья! – сказала Чайганмаа Баатургы.

4

Слева скалы – почти до самых небес, и справа они же, словно гигантские толстые сваи, вколоченные в серую твердь. Еще одна скала, поменьше, посередине, дорогу перекрывает. Упала еще в незапамятные времена, вросла боками в землю.

Речка с камнем не спорит, сперва вдоль него дорогу ищет, а потом поворачивает за правый угол, где проход.

– Это еще не Врата, – товарищ Кречетов, спрятав нарисованную от руки схемку, сверился с картой. – Дальше они, саженях в трехстах.

Семен, Георгиевский кавалер, кивнул согласно.

– Так и есть, Иван Кузьмич, мы за каменюку эту заглянули, как раз их и увидели. Две скалы – близко сходятся, вроде и в самом деле ворота. Только дуриком соваться туда я бы не стал. Опасная каменюка, непростая.

Стоящие поблизости «серебряные» – двое разведчиков и старшой, бывший драгунский вахмистр, когда-то учивший Кибалку выездке, о чем-то негромко шушукались. Наконец бывший вахмистр повернулся, подбросил ладонь к шапке.

– Так что, Кузьмич, диспозиция такая будет. На скале, что поперек лежит, засада, парни пятерых разглядели. Тихо лежат, но увидеть можно. Пулемет у них, и думаю, не один. А вот слева и справа пусто, не забраться туда человеку, стало быть, с флангов стрелять не станут. Значит, обоз и монахов назад отсылаем…

Командир Кречетов покачал головой:

– Нет. На скалы, что по бокам, не забраться, а вот обойти можно, всего пару часов пути. Поэтому коней и монахов в середину, позиции занять и к бою приготовиться. Я ближе подойду, камешки пощупаю, а вы меня прикрывайте.

– Мы подойдем, – негромко напомнил непременный Мехлис. – Не забывайте о руководящей роли партии. Ибо коммунист… – на этот раз указующий перст вонзился прямо в грудь Ивану Кузьмичу, – не должен рисковать попусту. Но если уж вы решили…

Красный командир не стал спорить. Что-то подсказывало: стрелять начнут не сразу. Не разбойники это – нечего душегубам делать среди Такла-Макана. И не местные, из Пачанга, те бы прятаться не стали. Значит, свои – из тех, что чужих похуже.

Карабин оставил, проверил револьвер в кобуре, шапку поправил.

– Пойдемте, Лев Захарович.

– Недостойная вас проводит…

Чайка была в новом халате. Шапка в соболе, пояс в серебре. За плечом – колчан со стрелами, в левой руке – лук.

– А как же насчет слабости? – подивился Иван Кузьмич. Девушка покорно склонила голову.

– Недостойная и вправду обделена силой, поэтому пройдет с вами лишь полдороги. Возле реки есть подходящий камень, недостойная спрячет свою слабость за ним. Когда услышите песню, знайте, что я уже на месте. Идите рядом, но не слишком близко друг к другу. Если враг захочет говорить, не подпускайте его вплотную, между вами должно быть несколько шагов.

Мужчины переглянулись.

– Карабин не хотите взять? – поинтересовался Мехлис, но Чайка покачала головой:

– Карабины есть у других. Пули слепы, стрела видит врага.

* * *

Под сапогами скрипела влажная земля, от близкой речки несло сыростью, рыжие, словно бароновы усы, скалы закрывали небо.

– Документы у них могут быть любые, – негромко рассказывал Мехлис. – Скорее всего, вам покажут бумагу за чьей-то серьезной подписью. Их интересует послание, которое мы везем. Как только получат, нас тут же перебьют. Не хотел вас пускать, Иван Кузьмич, но мне и самому интересно стало, кому мы здесь понадобились. Если уцелеем, будем уже в Столице разбираться… Кстати, наша спасательная бригада с сигналом не опоздает?

– Договорились, что при первых же выстрелах, – Кречетов поглядел вперед, прищурился. – Никого, вроде, и не видать…

Улеймжин чанар тоголдор

Онго ни тунамал толи шиг, —

донеслось сзади. Лев Захарович внезапно рассмеялся.

– Чего это вы? – удивился красный командир.

Узесгелент тсарауг чин

Узвел лагшин тогс мани… —

песня стихла. Мехлис, быстро оглянувшись, снова хмыкнул.

– Здорово барышня нас всех дурить пыталась – насчет «Улеймжин чанар». «Прогрессивный общественный деятель Данзан Рабджа»! Ну девица! Не завидую тому, кому такая достанется.

– Так вы знали? – поразился Кречетов, вспомнив, как смеялся барон. В ответ представитель ЦК пожал плечами:

– В любой книжке про Монголию о святом Данзане написано предостаточно… Впрочем, сейчас не это у нас на первом плане.

Иван Кузьмич согласно кивнул – не это. Из-за скалы навстречу им шел человек.

* * *

– Здравствуйте, товарищи! Вы, может, и не поверите, но я таки рад земляков встретить!

Кожаное пальто, черная шляпа, из-под шляпы торчит длинный нос. Глаза темные, белые зубы, веселый взгляд.

– Блюмкин Яков Григорьевич. Кто из вас будет товарищ Кречетов?

Иван Кузьмич открыл было рот, дабы представиться, но не успел.

– Я, стало быть, Кречетов, – Мехлис нахмурился, поправил повязку на лице. – А вы, гражданин, земляком станете, когда документ предъявить не поленитесь.

– Зайгезунд, что за вопрос?

Рука Блюмкина нырнула за отворот пальто. Иван Кузьмич невольно подался назад, но в руке Блюмкина оказалась сложенная вчетверо бумага.

– Прошу ознакомиться.

Лев Захарович взглянул исподлобья.

– Мы – таежные, в грамоте не сильны. Разверните, чтобы видно было, печатку, стало быть, покажите. И медленно, а то я дерганых не люблю.

Кречетов чуть не обиделся за «таежных», но вовремя сообразил: Мехлис не хочет подпускать кожаного слишком близко. Яков Григорьевич же, ничуть не смутившись, вновь продемонстрировал белые зубы:

– Нам скрывать нечего, товарищ!

Развернул бумагу, подержал на весу.

– Красивая печать, – согласился Лев Захарович, делая шаг назад, – на ту, что в мой бумажке, похожа. А вот номер подгулял, такие исходные в позапрошлом году ставили.

Блюмкин, горько вздохнув, скомкал документ.

– Эх, никто мне не верит, обидно даже. Верно говорил я другу Лёньке: жизнь у него – сплошной нахес и ихес, а все дерьмо мне расхлебывать!..

Пистолет вылетел из рукава – маленький и черный, словно вороненок. Первые две пули клюнули Мехлиса в грудь, сбили с ног, отбросили назад. Кречетов успел выхватить револьвер, но третья пуля ударила в руку. Яков Григорьевич Блюмкин, оскалившись, дернул стволом:

– Какая жалость, даже не познакоми…

Слово застряло в горле, сменившись невнятным хрипом. Тяжелая стрела, пробив пальто, глубоко вошла в живот. Вокруг уже гремело. Длинными очередями бил пулемет со скалы, ему отвечали «серебряные» – в два десятка стволов, от всей души. Кречетов, упав, перекатился за ближайший камень, нащупывая левой рукой запасной «браунинг» в кармане шинели. Кисть правой сочилась кровью, но пальцы двигались.

Блюмкин лежал под скалой, побелевшие губы пузырились розовой пеной, рука дергалась, пытаясь ухватиться за древко стрелы. Товарищ Мехлис, упав навзничь, не двигался, лишь сжатые веки еле заметно подрагивали.

– Ну, быстрей летите, кони! – вздохнул Иван Кузьмич. – Что же ты, девка, раньше не выстрелила?

Приподнял голову, поглядел в низкое серое небо.

– Кибалка, паршивец, а ты чего ждешь?

Ударили пулеметы – «серебряные» взялись за дело всерьез. Между камней мелькнула серая шапка, за ней другая, третья… На скале засуетились, ответив нестройным залпом, затем послышался громкий надрывный крик. Вниз скатилось тело, насквозь пробитое стрелой, упало на землю, дернулось. Замерло…

– Кибалка! – вновь шевельнул губами Кречетов.

И словно в ответ в небе вспыхнул огромный красный цветок. Ракета – она же «бутылка», – направленная умелой рукой гражданина Шокжапа, наконец-то вырвалась на волю.

Сигнал Пачанга…

Иван Кузьмич улыбнулся. Жив Кибалкин, молодец. Если бы еще помогло! Когда эти, из Пачанга, сюда поспеют?

– Командир, командир!..

«Серебряные» были уже рядом. Кречетова схватили в несколько рук, попытались приподнять.

– Прекратить! – Иван Кузьмич вырвался, неторопливо встал. – Бинт дайте и обстановку доложите.

– Позвольте недостойной вас перевязать!

Чайка, уже без лука и колчана, но с карабином за плечом, знакомо склонила голову.

– И меня… Меня тоже… – послышался сдавленный голос. – Кажется, ребра сломаны…

Товарищ Мехлис уже не лежал – полусидел, держа в руке помятый пулями портсигар. Повернулся, искривив лицо усмешкой.

– А еще говорят… курить вредно. Между прочим, документ у этого гада подлинный, по всей форме. Вот штукари!

* * *

За скалой стреляли, но не слишком часто. Враг отступил, оставив двух убитых и упорно не желавшего умирать Блюмкина. Отрядный фельдшер стрелу вынимать отказался, заявив, что операцию проведет после боя, без излишней суеты, если, конечно, будет еще кого спасать.

Мехлиса, отделавшегося двумя сломанными ребрами, унесли в тыл. Товарищ Кречетов рвался в бой, благо рука пострадала не сильно, но бородачи даже слышать не хотели. Строго наказав: «Тута и сиди, Кузьмич!», они оставили его неподалеку от скалы на попечение Чайки. Красный командир решил не спорить, поскольку военные действия ограничивались пока вялой перестрелкой. С Блюмкиным был лишь небольшой авангард, основные же силы врага оставались у Врат Пачанга. «Серебряные» попытались двинуться вперед, но быстро отступили, попав под огонь полудюжины пулеметов.

– Недостойная очень старалась, – вздохнула Чайганмаа, вручая Кречетову не слишком ловко скрученную «козью ногу». – Пусть великий воин извинит…

Иван Кузьмич, изловчившись, извлек из зажигалки маленький трепещущий огонек, прикурил и тут же закашлялся, обильно вкусив махорки. Девушка виновато потупилась. Красный командир, стараясь не морщиться, решил повторить попытку.

– Угощайся, товарищ Кречетов! – негромко произнес знакомый голос.

Всеслав Волков протянул пачку, улыбнувшись бледными губами.

– «Вирджиния», американские. Тебе, кажется, они понравились.

Иван Кузьмич сунул левую руку в карман шинели, но краснолицый покачал головой.

– Вот этого не надо. И вы, девушка, не смотрите на карабин. Кричать тоже не стоит – меня не видят, а пока сообразят, вы оба будете уже мертвы. Кстати, ваши пули мне не повредят. Бери папиросу, товарищ Кречетов. Табак, он мысли проясняет.

Закурили оба. Волков, щелкнув электрической зажигалкой, с удовольствием затянулся.

– Блюмкин – все-таки мелкий уголовник. Даже не попытался, дурак, договориться. А дела у нас такие, Иван Кузьмич. В Пачанг я тебя в любом случае не пущу. Со всем прочим возможны варианты…

Всеслав Игоревич говорил спокойно, не повышая голоса. Кречетову даже почудилось, что бывший командир полка Бессмертных Красных героев не слишком рад тому, что происходит.

– Самый лучший вариант – ты отдаешь мне письмо из Столицы. После этого у тебя, как говорили в старину, «путь чист», иди куда угодно, кроме, разумеется, Пачанга. Если нет, я возьму письмо сам, но тогда пленных не будет. Что скажешь?

– Скажу, что плохи дела, товарищ комполка, – Иван Кузьмич поглядел краснолицему прямо в глаза. – Если уж ты предателем стал, кому после этого верить?

– Никому, – равнодушно бросил Волков. – Особенно когда вопрос стоит о власти. С тех пор, как тебе вручили письмо, многое изменилось. Мое начальство решило, что Блюмкин справится лучше. Или хуже – кто их там в Столице разберет? Я получил задание доставить Яшу вместе с письмом в Пачанг.

Чайка весьма непочтительно рассмеялась. В ответ краснолицый пожал плечами.

– Мертвым Блюмкин меня тоже устраивает – послушней будет. Иван Кузьмич, не валяй дурака! Чего ты хочешь? Сайхот со всеми потрохами? Бери, властвуй, хоть на трон садись. Щетинкину мы кинули Монголию за куда меньшие заслуги. А если понадобится, скажем, навести порядок в Китае, без тебя и твоей армии Союзу никак не обойтись…

Кречетов вдруг понял, что Всеслав Игоревич не так и не прав. Отдавать Сайхот в чужие руки опасно. Для тех, кто в Столице, Аратская Республика – просто разменная монета. Надо создать новое правительство, а главное – армию, настоящую, свою…

Дзинь! Негромко звякнули серебряные украшения. Пояс, брошенный недостойной Чайганмаа, упал между говорившим и молчащим. Волков поглядел удивленно.

– Прекратите, не поможет. Такое напугает разве что горного арваха, по ошибке забежавшего в вашу юрту…

– Агартхын сэрэг боложо турэхэмнэй болтогой! – негромко, нараспев проговорила Чайка. – Да станем мы в строй вместе воинами Агартхи! Да станем мы в строй…

– Хватит, я сказал! – краснолицый отступил на шаг, поморщился. – Агартха вас не спасет, вы поверили дикарской легенде.

Девушка встала, шагнула вперед, держа в руках большой костяной гребень.

– Твоя смерть в моих пальцах, забывший свое имя мертвец. Здесь, у порога Агартхи, ты бессилен…

Краснолицый резко дернулся, пытаясь закрыться ладонью, но не успел. «Браунинг», брошенный Иваном Кузьмичем, угодил точно в висок.

– Пули, значит, не повредят? – Кречетов вскочил, выхватывая нож. – Что предупредил – спасибо!..

Волков медленно оседал на землю, прижимая пальцы к щеке. Не упал, сумел выпрямиться, резко выдохнул:

– Напрасно. Сгинете без всякого толку… А это тебе на память!..

Ладонь краснолицего метнулась в сторону девушки. Чайганмаа закричала, закрывая руками глаза…

– До скорой встречи!

Кречетов опоздал. Там, где только что стоял его давний знакомый, не осталось ничего, даже следов на сером речном песке.

– Иван Кузьмич! – послышался крик дозорного. – Иван Кузьмич, командир! Атакуют! Они в атаку пошли!..

Чайка лежала лицом вниз. Полы распахнутого халата, словно бессильные крылья, разметались по земле.

* * *

– Обидно, – Мехлис, поморщившись, провел ладонью по груди. – И не повоевал даже.

Товарищ Кречетов покосился на пламенного большевика, затем, осторожно привстав, выглянул из-за камня.

– Идут, заразы… А вы, Лев Захарович, антипартийный пессимизм не разводите. Ибо коммунист… – Иван Кузьмич, прикинув, куда ловчее ткнуть пальцем, в конце концов указал прямо на комиссарский лоб, – …должен не геройствовать, как некоторые, а сидеть в штабе и проводить среди масс агитацию с пропагандой – и бумажки писать. Такие у нас в Обороне, правда, не задерживались, на третий день убегали. Иные до сих пор по тайге бродят, медведей распугивают.

В обозе представитель ЦК не усидел – приполз на передовую. Кречетов усадил его за камень, рассудив, что разница между фронтом и тылом не слишком велика, а скоро и вообще исчезнет. По речной долине двигались цепи – одна за другой, неторопливо, без выстрелов и криков. Не меньше трех сотен, а дальше, у самых Врат строились новые, готовясь шагнуть следом. Пулеметы молчали, стрелять решили в упор, когда будут видны белки глаз.

Все, кто мог, взяли оружие. Иван Кузьмич положил рядом с собой две ручные гранаты, еще одну отдал Мехлису. Оставалось надеяться на то, что у врага нет артиллерии. Пару атак Кречетов твердо надеялся отбить, а там уж…

О помощи из Пачанга уже не думалось. Не успеют, понятно. Кибалку с его воинством подберут, и то спасибо.

– Что с этой девушкой? – негромко поинтересовался Лев Захарович. – С товарищем Баатургы? Ранена?

Красный командир покачал головой:

– С глазами что-то. И лицо… Вроде как огнем попалило, живого места нет. Ох, не верил я, когда про Волкова рассказывали! Ох, встретить бы его еще разок!..

Он вновь выглянул из-за камня, присел, переждав, пока просвистят торопливые пули… Фельдшер даже не стал отвечать, когда Иван Кузьмич спросил у него, сможет ли Чайка видеть. Поглядел нехорошо, отвернулся.

Теперь же грозный час борьбы настал,

Коварный враг на нас напал,

И каждому, кто Руси сын,

На бой с врагом лишь путь один, —

громким шепотом спел товарищ Мехлис. Пододвинул гранату поближе, затем, чуть поразмыслив, сдернул со щеки черную повязку. Скомкал, сунул в карман.

– Давно пора, – одобрил Кречетов. – А то бойцы сильно удивляются. Постойте-ка, Лев Захарович, да у вас с лицом что-то не так!

Присмотрелся да чуть не присвистнул.

– У вас же морщины были! И вообще, помолодели как-то, прямо не узнать…

– Воздух здесь целебный, – вяло отреагировал пламенный большевик. – Опять же, питание и правильный распорядок дня…

Иван Кузьмич, ничуть не убежденный, хотел переспросить, особенно насчет распорядка дня. Не успел. Резкий, раздирающий уши свист над головой…

– Пада-а-а-ай!!!

Когда грохот разрыва стих, Кречетов, широко раскрыв рот, помолчал секунду.

Выдохнул:

– Миномет. Лихонинский…[20] Ну, значит, амба!..

* * *

Разрывы, разрывы, разрывы… Мин не жалели, били густо, целя и по позициям, и по ближнему тылу, разом отрезав пути к отступлению. Кречетову уже доложили, что одному из пулеметов – полная амба, вместе с расчетом, второй еще пытаются починить. О потерях он даже не спрашивал, все равно скоро узнает. Безмолвные цепи подходили все ближе, можно уже разглядеть знакомую красноармейскую форму, буденовки с черными звездами, примкнутые штыки на японских винтовках.

Иван Кузьмич в который уже раз прикинул, все ли сделано правильно. Пожалуй, да. Плохо лишь, что, дав себя уговорить, не отправил Чайку вместе с сигнальщиками. Все равно бы не послушалась, характер не тот!..

Красный командир тщательно пересчитал патроны в «браунинге», пожалев, что не догадался забрать выбитый пулей «наган». На душе царил странный покой, ничто уже не страшило, ничего не хотелось. «Видно, мне так суждено, Да не знаю я за что. Эх, забудем же, забудем мы про все!..»

– Ну, быстрей летите, кони, отгоните прочь тоску!..

– Иван Кузьмич! – внезапно позвал Мехлис. – Шансы я и сам прикинул, но вдруг вам очень повезет… Напишите, пожалуйста, моему брату…

– Погодите-ка!

Кречетов, привстав, недоуменно покрутил головой.

– А ведь не стреляют!

Выглянул из-за камня, охнул. Затем, спохватившись, помог подняться соседу, ткнул рукой в сторону каменных Врат.

– Вот!!!

Небо исчезло, скрывшись за серой песчаной метелью. Вместо привычных облаков горизонт закрывала невероятной высоты стена, вознесшаяся к самому зениту. Она двигалась, с каждым мгновением становясь ближе, исторгая из своих глубин низкий тяжелый гул. Дрогнул камень, рыжие скалы расступались, пропуская Девятый Вал – вставший на дыбы, потревоженный в своем неспокойном сне Такла-Макан. Врата затуманились и сгинули. Смятые серой толщей, песчаные волны с громким шорохом прокатились по прижавшимся к земле людям, погребая их в холодной многометровой толще, хлестнули, потянулись дальше, к самому подножию перегородившей ущелье скалы. Замерли, постояли, теряя мощь и силу, и наконец начали медленно отползать.

В самой гуще взбесившегося песка, под потерявшими покой небесами, беззвучно распустился знакомый красный цветок.

Пачанг ответил.

5

– Товарищу Троцкому значительно лучше, – радостно доложила Мурка. – Температура стаби… стабили… ну в общем почти нормальная, сон улучшился…

– И это очень хорошо! – товарищ Ким, закончив набивать трубку, щелкнул зажигалкой. – Здоровье товарища Троцкого – наше революционное достояние. Докладывайте о положении дел каждые двенадцать часов. И подготовьте бюллетень для «Правды»…

Климова, что-то черкнув в блокноте, закивала, потом бросила короткий взгляд в сторону товарища Москвина. Леонид сделал строгое лицо и незаметно подмигнул.

Товарищ Троцкий захворал совершенно не вовремя. Еще в октябре, после очередной «царской» охоты, он умудрился подхватить странную лихорадку, перед которой пасовали лучшие врачи. В ноябре дела пошли совсем плохо, и Председателя Реввоенсовета пришлось срочно эвакуировать в Сухуми, как раз туда, где находился гелиотерапевтический центр. Врачи, возглавляемые преемником Владимира Берга, взялись за дело настолько всерьез, что уже через неделю «Правда» напечатала первый тревожный бюллетень.

Временная «тройка», утвержденная на совещании в Горках, лишилась главы. Был еще Зиновьев, но Григорий Евсеевич не спешил уезжать из Петрограда. Поговаривали, что местное ОГПУ раздобыло материалы о готовящемся покушении, и глава Коминтерна, известный храбрец, занял круговую оборону на укрепленной даче.

Все дела свалились на широкие плечи Кима Петровича. Он не жаловался.

– Что у нас еще?

– Сталин, – негромко проговорил Егор Егорович, вынимая из папки какие-то бумаги. – Опять послал своего сотрудника в Германию.

Совещания в кабинете Кима Петровича проводились теперь каждый день. Леониду пришлось оставить группу на заместителя, более того, начальство прямо намекнуло, что Техсектор скоро будет если не ликвидирован, то сильно сокращен. Наступали новые времена.

– «Я могилу милой искал, но ее найти нелегко. Долго я томился и страдал. Где же ты, моя Сулико?» – улыбнулся секретарь ЦК, бегло просмотрев документы. – Но почему могилку милой надо искать обязательно в нацистском Мюнхене? Что ж, ответим симметрично. Прошлым летом товарищ Сталин напечатал в Германии секретные документы о нашем Предсовнаркома. Да-да, именно он передал немцам письма Вождя к Ганецкому. Мы предложим вниманию немецкой публики материалы по кавказским экспроприациям. Пусть там оценят подвиги нашего Кобы. Неделя сроку, Егор Егорович, справитесь?

Лафар невозмутимо кивнул.

– Что еще? Про Пачанг ничего нового? Не страшно, в любом случае наше письмо попадет по назначению, и чем больше будет шуму, тем нам быстрее поверят… Но за этими делами мы не должны забывать главного. «Генерал-марш» сыгран, пора в поход! Следующий съезд РКП(б) будет не просто очередным подведением итогов. Партии требуется новое руководство, избранное, само собой, строго в соответствии с уставом. Леонид Семенович, как там у вас дела? Сможете завтра доложить на Секретариате?

– Так точно, товарищ Ким! – Леонид встал, протянул папку. – Особое внимание обращено на меры безопасности и ужесточенный контроль за соблюдением тайны голосования.

Предложения безвестного товарища Резунова воплощались в жизнь в невиданных масштабах, постоянно дополняясь и совершенствуясь. Работы предстояло еще много, но уже сейчас товарищ Москвин был уверен в результате. Система голосования, надежно защищенная от любых случайностей, не подведет.

Будущий съезд был только одной из многих свалившихся на товарища Москвина забот. В круговерти дел он даже начал забывать о Тускуле. Лишь иногда, в редкую свободную минуту, достав из сейфа фотографии, раскладывал их на столе, смотрел, улыбался.

Мечтал…

– Садитесь, Леонид Семенович. Мы, слава богу, не на параде, – начальник, затянувшись трубкой, устало повел плечами.

Встал.

– А вот я, пожалуй, поброжу… На будущем съезде нам требуется решить два принципиальных вопроса. Первый, о котором мы не станем распространяться в прессе, это наши отношения с Церковью. Война кончилась, пора налаживать сотрудничество. Бессмысленные атеистические эскапады следует прекратить, репрессии свернуть…

– Емельяна Ярославского отправить обратно в Якутск, – негромко добавил Егор Егорович.

– Можно и на Землю Санникова… Значительная часть трудящихся верит в Бога, и партия не имеет права оскорблять их чувства. Все это уже решено. Теперь главное – правильно разъяснить новую политику рядовым членам РКП(б). Второе…

Леонид мельком подумал, что Вождь, не так давно требовавший массовых расстрелов духовенства, не только не похоронен, но еще жив, полузабытый в своих Горках. И пусть живет – подольше и подальше! Может, его рассудка хватит на то, чтобы понимать газетные новости.

– …Октябрьскую революцию совершил прежде всего великий русский народ. Но именно русские сейчас лишены всяких прав, унижены и поставлены в невозможное положение. Это мы исправим. На съезде следует провозгласить новый, советский патриотизм. Русский патриотизм, товарищи!.. А если отдельные космополитические недоумки будут против, мы им сумеем разъяснить…

– Может, начнем еще до съезда? – деловито поинтересовался Лафар. – Я и списочек уже составил. Первый номером идет Раковский с Украины…

– Нет! – Ким Петрович резко повернулся, рука с зажатой в ней трубкой сжалась в кулак. – Никаких публичных репрессий! В том варианте истории, который вам известен, в варианте Сталина, главной ошибкой было то, что расстреливать начали своих же товарищей, однопартийцев. Именно это не простили и не простят, а вовсе не коллективизацию или высылку татар. Гильотина должна остаться сухой! Никаких Московских процессов и Особых совещаний!

– Зачем же расстреливать? – удивился бывший старший уполномоченный. – Есть иные методы.

– Вот именно! – Рука с трубкой протянулась в его сторону. – Иные! И-ны-е! Вот о них мы и должны крепко подумать, причем немедленно и сейчас. Номером первым пойдет всем нам известная Лариса Михайловна. Какие будут мнения?

– Отправим лечиться, – пожал плечами Лафар. – Отдельная палата, постельный режим.

Товарищ Ким поморщился.

– Что-то у нас слишком много больных. Да и лечить в этом случае следует радикальнее.

– Разрешите мне? Я что-нибудь придумаю.

Мурка усмехнулась, облизнув губы красным язычком. Леониду внезапно стало не по себе. Эта точно придумает, не пожалеет!

Эх, Мурка, Маруся Климова!..

– Хорошо, возьмитесь. Не забудьте про архивы, Гондла очень любит марать бумагу… Второй вопрос куда сложнее. Нашему дорогому Феликсу Эдмундовичу нелегко приходится на посту руководителя ВСНХ. Ему требуется помощь, и помощь очень серьезная.

– Я им займусь!

Бывший старший уполномоченный ВЧК Леонид Пантёлкин улыбнулся, услышав дальний отзвук сигнального марша.

Дзержинского он убьет сам.

Век-волкодав

Глава 1

Прощание с Агасфером

1

Вчера здесь горели костры, отогревая непослушную ледяную твердь. Пламя давно погасло, но горький дым никуда не исчез, напротив — сгустился, накрывая сизым полупрозрачным куполом недвижную, наполненную народом площадь. Ночью шел снег, но к утру, к позднему зимнему рассвету, перестал. Низкое серое небо молчало, тяжелые тучи неопрятным рваным саваном накрыли Столицу. Над огромной молчаливой толпой — облака нестойкого белого пара. Морозы ударили еще на новый год, 1924-й от Рождества Христова, но в последнюю неделю похолодало всеконечно, до инея на губах и спазма в горле.

27 января, воскресенье. Заледеневшая площадь, красный кумач на невысоком деревянном постаменте, тяжелый гроб под кумачом…

Тишина — и голос посреди тишины.

— Товарищи! Мы, коммунисты, — люди особого склада. Мы скроены из особого материала. Мы — те, которые составляем армию великого пролетарского стратега, армию товарища Троцкого. Нет ничего выше, как честь принадлежать к этой армии. Нет ничего выше, как звание члена партии, вождем и руководителем которой является товарищ Троцкий…

Ольга Зотова не смотрела на трибуну. Речь она уже прочла — ночью, когда ее внезапно вызвали к товарищу Киму. Ей достался плохо различимый «слепой» лист машинописи — серые буквы по серой бумаге. Секретарь ЦК положил карандаш на зеленое сукно стола, кивнул на стул.

— Прочитайте, Ольга Вячеславовна. Если что заметите, черкните.

Делать нечего, села, прочла, исправила неудачный деепричастный оборот.

— …Не всякому дано выдержать невзгоды и бури, связанные с членством в такой партии. Сыны рабочего класса, сыны нужды и борьбы, сыны неимоверных лишений и героических усилий — вот кто, прежде всего, должны быть членами такой партии. Вот почему наша партия, партия коммунистов, называется вместе с тем партией рабочего класса…

Последние три дня Ольга ночевала прямо на работе, освоив кожаный диван в одном из пустых кабинетов. Домой не отпускали, не разрешили даже позвонить соседям, чтобы те предупредили Наташку. Все пропуска были отменены, взамен выдали временные карточки, а вместе с ними — тяжелые казенные полушубки в комплекте с шапками черного собачьего меха и рукавицами. Кто-то остроумный поспешил назвать все это комплектом «Замерзал ямщик». Никто не жаловался. Ходить пришлось много, в привычной же шинели воспаление легких можно было заработать за полчаса. Товарищ Ким тоже надел скромный серый полушубок, странно смотревшийся на трибуне между роскошной черной шубой товарища Зиновьева и рыжей дохой Культа Личности — товарища Сталина. Шапку Ким Петрович сдвинул на затылок, подставляя лоб стылому ледяному ветру.

— Уходя от нас, товарищ Троцкий завещал нам хранить единство нашей партии, как зеницу ока. Клянемся тебе, товарищ Троцкий, что мы с честью выполним и эту твою заповедь!..

Прочитав речь, Зотова сразу обратила внимание на «клянемся тебе», поморщилась, но править не стала. Как еще сказать? Смерть Троцкого обрушилась внезапно, словно снег с январского неба. Лев Революции серьезно захворал еще в ноябре, в декабре «Правда» начала печатать бюллетени, но в последние недели дело пошло на поправку, ушлые репортеры поспешили напечатать несколько свежих фотографий с улыбающимся Предревовоенсовета. Всезнающие сплетники предположили, что наученный жизнью Лев воспользовался обычной простудой, как предлогом, дабы не появляться на XIII-м партсъезде, где его сторонникам пришлось туго.[1] Ждали совсем другой смерти, близкой и предсказуемой — в Горках врачи все еще боролись за жизнь парализованного Вождя. Но тот не сдавался вопреки всем мрачным прогнозам. Поговаривали, что состояние Предсовнаркома никак не безнадежно, потому и не спешит в Столицу мудрый Троцкий, предпочитая отсиживаться на Кавказе. Почуял бы близкую смерть Вождя, примчался бы сразу — власть делить.

Так и болтали, посмеиваясь над призраком Костлявой. Но поздно вечером 20 января из Сухуми пришла телеграмма-молния.

— …Тяжела и невыносима доля рабочего класса. Мучительны и тягостны страдания трудящихся. Рабы и рабовладельцы, крепостные и крепостники, крестьяне и помещики, рабочие и капиталисты, угнетённые и угнетатели, — так строился мир испокон веков, таким он остаётся и теперь в громадном большинстве стран. Десятки и сотни раз пытались трудящиеся на протяжении веков сбросить с плеч угнетателей и стать господами своего положения. Но каждый раз, разбитые и опозоренные, вынуждены были они отступить, тая в душе обиду и унижение, злобу и отчаяние и устремляя взоры на неведомое небо, где они надеялись найти избавление…

Зотова, поглядев на низкие серые тучи, зябко передернула плечами. Даже полушубок не спасал — слишком силен мороз… В тексте, ею читанном, этот абзац был в двух вариантах. В первом упоминалась Церковь, веками обманывавшая доверчивый народ. Ким Петрович предпочел, однако, осторожные слова о «неведомом небе». Неспроста! На партсъезде было принято решение о «дальнейшем совершенствовании» атеистической работы. Главный безбожник страны Ярославский-Губельман отбыл в длительную командировку на Дальний Восток и почти сразу же был выпущен из-под ареста Патриарх Тихон. Не он один — на Соловки, в страшный СЛОН, была направлена специальная комиссия дабы пересмотреть дела «контрреволюционных попов». С «неведомым небом» явно намечалась мировая.

— …Уходя от нас, товарищ Троцкий завещал нам хранить и укреплять диктатуру пролетариата. Клянёмся тебе, товарищ Троцкий, что мы не пощадим своих сил для того, чтобы выполнить с честью и эту твою заповедь!..

Голос Кима Петровича загустел, налился тяжелым металлом. Стоявший рядом Сталин согласно кивнул и, не удержавшись, бросил взгляд на красный кумач, покрывавший гроб. Ольга вспомнила свежую утреннюю шутку про бывшего Генсека, якобы попросившегося в почетный караул вне очереди — дабы проследить, чтобы Лев Революции внезапно не воскрес. Отношения между вождями ни для кого не были тайной. Все предвкушали будущую яростную схватку двух всесильных Скорпионов после неизбежного ухода Предсовнаркома. Но тот все еще жив, и схватки не будет…

— Основой диктатуры пролетариата является наша Красная Армия, наш Красный Флот. Товарищ Троцкий не раз говорил нам, что передышка, отвоёванная нами у капиталистических государств, может оказаться кратковременной. Он не раз указывал нам, что укрепление Красной Армии и улучшение её состояния является одной из важнейших задач нашей партии. События, связанные с ультиматумом Керзона и с кризисом в Германии, лишний раз подтвердили, что товарищ Троцкий был прав. Поклянёмся же, товарищи, что мы не пощадим сил для того, чтобы укрепить нашу Красную Армию, наш Красный Флот!..

Бывший замкомэск вновь окинула взглядом близкую трибуну, покачала головой. Нет, ничего еще не кончено. Красивые слова над гробом едва скрывают горькую правду. «Наша Красная Армия» вовсе не наша, а Председателя Революционного военного Совета товарища Троцкого. Кому отойдет наследство? А десятки, — нет, сотни тысяч! — молодых партийцев, вступивших в РКП(б) на фронте? Кого поддержит бывшая гвардия Льва? Сейчас они все здесь, на одной трибуне — Ким и Сталин, Зиновьев, Каменев, Бухарин, Рыков. А что будет завтра?

Безумный Вождь наш болезнью свален,

Из жизни выбыл, ушел из круга.

Бухарин, Троцкий, Зиновьев, Сталин,

Вали друг друга!

Одного уже свалили… Кто следующий?

— …Громадным утёсом стоит наша страна, окружённая океаном буржуазных государств. Волны за волнами катятся на неё, грозя затопить и размыть. А утёс всё держится непоколебимо. В чём её сила? Не только в том, что страна наша держится на союзе рабочих и крестьян, что она олицетворяет союз свободных национальностей, что её защищает могучая рука Красной Армии и Красного Флота. Сила нашей страны, её крепость, её прочность состоит в том, что она имеет глубокое сочувствие и нерушимую поддержку в сердцах рабочих и крестьян всего мира…

Ольга не выдержала — поморщилась. Интересно, кто речь писал? Уж точно не сам товарищ Ким, любитель трубок предпочитает выражаться просто, без лишней поэзии. Вспомнилось, как начальник, получив обратно текст с ее правками, бегло проглядел, взглянул вопросительно, словно и сам был не слишком уверен. Зотова спорить не стала. Все вроде на месте: и про партию, и про единство, и про международный пролетариат. Пусть себе! Будет что в учебники вставить — между рассказами про очередного съеденного Скорпиона.

— …Уходя от нас, товарищ Троцкий завещал нам верность принципам Коммунистического Интернационала. Клянемся тебе, товарищ Троцкий, что мы не пощадим своей жизни для того, чтобы укреплять и расширять союз трудящихся всего мира…

Пора было уходить. Ольга нащупала в кармане серебряную луковицу часов, достала, щелкнула крышкой. Десять минут на то, чтобы выбраться из толпы, столько же — дойти до входа в Исторический музей, где расположилась временная комендатура. Еще четверть часа на всякие формальности: получить, расписаться, спрятать полученное понадежнее… Авто будет ждать у Александровского сада сразу за внешним оцеплением.

Бывший замкомэск проверила на месте ли пропуск.

Время!

Уже уходя, девушка спиной почуяла чей-то внимательный взгляд. Оборачиваться не стала, лишь плечом дернула. Пусть себе! Товарищ Троцкий умер, что, конечно, очень печально… Но пусть мертвые хоронят своих мертвецов!

2

Товарищ Москвин, проводив Ольгу взглядом, поправил жесткий воротник полушубка, хмыкнул беззвучно. Непартийно выходит, товарищ Зотова, не по-большевицки! Даже не соизволила досмотреть, как мертвого Льва землицей мерзлой засыплют. Надо бы в первичке вопрос поставить, на очередной партийной чистке вспомнить…

Леонид подивился собственной кровожадности и вдруг понял, что очень хочет курить. Нераспечатанная пачка «Марса» ждала в кармане, но достать ее было никак невозможно. Вокруг все свои, трижды проверенные, у каждого глаз-алмаз. И не то плохо, что запомнят и в рапортах пропишут. Нельзя! Он, Москвин Леонид Семенович, теперь не абы кто, а начальник.

Начальничек…

Бывший старший оперуполномоченный, вздохнув горько, тронул пальцами пачку, вынул руку из кармана, варежку надел. «Ох, начальник, ты, начальничек, отпусти на волю». Права ты, Мурка, Маруся Климова — не для него такая служба. Рвать отсюда, рвать, самое время! Не то оглянуться не успеешь, и привычный кабинет с телефоном обернется расстрельной камерой — тоже привычной. Пока что молнии бьют по вершинам. В самом конце декабря — Дзержинский, теперь — Троцкий. Но это пока…

«Ой, гроб несут да и коня ведут. Но никто слезы не проронит. А молодая, ох молодая комсомолочка жульмана хоронит…»

Песня прицепилась со вчерашнего вечера, всплыв откуда-то из глубин памяти. Вроде бы слыхал ее чекист Пантёлкин в питерском домзаке, куда угодил аккурат после увольнения. Удивился еще: странное что-то шпана поет. После уже узнал, что комсомолку да жульмана в старую песню вставили, казацкую, чуть ли позапрошлого века. Но все равно, невесело выходит.

Течет, течет речка да по песочку,

Моет, моет золотишко.

А молодой жульман, ох, молодой жульман

Заработал вышку.

* * *

Приказ не покидать Главную Крепость товарищ Москвин выслушал без особых эмоций, твердо решив в дела похоронные не вмешиваться. У Льва верных шакалов — целая стая, пусть они и бегают, преданность напоследок кажут. Хватало дел иных. Ким Петрович определил Леонида в группу ЦК, следящую за порядком в Столице. Работа не слишком трудная: сотрудники сидят за телефонами, его же дело — бумаги в папку подшивать да начальству три раза в день перезванивать. Проскучав за столом первый день, бывший чекист рассудил, что можно особо не волноваться. Волна идет стороной…

Успокоился — и зря.

Ему позвонили под утро — незнакомый голос, хриплый то ли от простуды, то ли от бессонной ночи. Руководителя группы Техсектора ЦК вызывал товарищ Каменев. Самое время было удивляться. Вся Столица вверх дном, только вчера прибыл траурный поезд, днем начнется прощание в Колонном зале Дома Советов, со всех городов спешат делегации… Какое дело может быть у члена Политбюро к рядовому сотруднику?

Бывший старший оперуполномоченный удивляться не стал. Уложил бумаги в сейф, проверил спрятанный в рукаве пистолет, подумал и, сняв пиджак, отвязал резинку. «Эсерик» не для такого случая. Охрана у Льва Борисовича на уровне, обнаружат — неприятностей не оберешься.

В приемную товарища Каменева набилась целая толпа, и Леонид перевел дух. Могли и просто вызвать, для отчета о делах в Столице, скажем. Сводку он прихватил и мог с чистым сердцем сообщить, что количество происшествий значительно ниже, чем в обычное время, бойцы товарища Муралова, начальника Столичного военного округа, службу несут исправно, обеспечение же полевыми кухнями будет налажено к полудню сегодняшнего дня.

Сводка не понадобилась. Бывший чекист понял это, даже не переступив порога. В кабинет его вызвали не одного, что сразу заинтриговало. Этого парня он не знал, хотя и видел мельком пару раз в коридорах Сенатского корпуса. Леонид еще успел прикинуть, что такого на дело не пошлешь — заметен больно. Годами его постарше, широкоплеч, словно волжский амбал, голова до синевы брита, брови белые, легким пушком. Глаза же серые, будто шляпки от гвоздей. Не человек, а ходячая особая примета.

— Заходите, товарищи, заходите!..

Голос Льва Борисовича Каменева звучал устало, даже стекла очков потухли, перестав отражать неяркий зимний свет. Председатель Политбюро попытался привстать, встречая гостей, правда, без особого успеха. Приподнялся с немалым трудом, да и рухнул обратно на стул. Товарищ Москвин мысленно посочувствовал хозяину кабинета. Поди, намаялся за это время. Не каждый день Льву Льва хоронить приходится!..

Каменева Леонид не слишком опасался, но в кабинете хватало и прочих. Возле окна пристроился товарищ Сталин. С бывшим Генсеком товарищ Москвин дел еще не имел, но вот справа, рядом с пустующим креслом, стоял Ким Петрович собственной персоной с неизменной трубкой «bent» в руке. В довершение всего рядом с ним оседлал стул Николай Лунин, заместитель отсутствующего товарища Куйбышева.

Компания подобралась, что ни говори, странная. Если Лев Борисович по долгу службы старался ладить со всеми, то прочие определенно друг с другом в контрах. Ходили упорные слухи, что именно оба Лунина, старший и младший, помогли уйти в отставку Генсеку, теперь же Николай Лунин на каждом шагу критиковал Кима Петровича, обвиняя того чуть ли не в узурпации власти.

Сегодня все они, собравшись вместе, зачем-то возжелали видеть скромного руководителя научно-технической группы. Едва ли такое к добру. И пистолет не помог бы — из этого кабинета не выпустят.

— Проходите ближе, к столу.

Это уже товарищ Ким — пустую трубку к губам подносит. И смотрит странно, будто бы намекает. На что? Никак покурить самое время?

Спорить гости не стали, вперед шагнули, к самому столу. Леонид слева, Особая Примета — справа.

Остановились.

Легкий стук — трубка товарища Кима легла на зеленое сукно. Лев Борисович наморщил лоб, полез в боковой карман френча, долго возился… Вторая трубка, хоть и совсем непохожая. Большая, вся в неяркой бронзею И снова стук — Сталин, неслышно шагнув к столу, положил рядом свою маленькую носогрейку.

Товарищ Москвин вновь еле сдержал улыбку. Вот на что намекал начальник!

«Bent apple» — «гнутое яблоко» сам скользнул в руку. Леонид аккуратно пристроил трубку рядом со всеми прочими. В тот же миг на зеленое сукно легла еще одна — Особая Примета тоже сообразил, что к чему.

Все? Нет, не все. Каменев блеснул стеклами очков, оглянулся удивленно.

— Товарищ Лунин?

Заместитель председатели ЦКК-РКИ поморщился, словно лимон сжевал, но спорить не стал — порылся в кармане, повертел трубку в пальцах, к столу шагнул. Трубка показалась Леониду знакомой. Именно такую — «Prince», поименованную честь Эдуарда, Принца Уэльского — он видел у товарища Куйбышева.

«Масоны какие-то», — рассудил бывший старший оперуполномоченный, но совсем не расстроился. Почему бы и нет? Масоны — ребята серьезные, под каждой кроватью, говорят, стрелковую ячейку отрыли.

— Вас пригласили, товарищи, для того, чтобы разъяснить один вопрос…

Товарищ Каменев договаривать не стал, в сторону покосился — прямиком на Лунина-младшего. Тот, дернув плечом, поглядел на гостей без всякой симпатии.

— Разъяснять вопрос следует не здесь, а как минимум на пленуме Центрального Комитета, гласно. Но я подчиняюсь партийной дисциплине…

Товарищ Москвин успел заметить легкую усмешку, тенью промелькнувшую по лицу бывшего Генсека.

— …Итак, товарищи… Вам обоим приходилось иметь дело с… с личностью, именующей себя Агасфером.

Леонид не удержался — дрогнул, вновь почувствовав за спиной холод расстрельной стенки. «Моя партийная кличка — Агасфер, но сейчас меня чаще называют Ива́новым. Ударение на первом слоге, по-офицерски.»

Черная Тень…

— В свое время вам были даны разъяснения, но они не были исчерпывающими.

— Конспираторы хреновы, — буркнул в густые усы товарищ Сталин. — Не обижайтесь, товарищи, это не про вас, а про всех, здесь присутствующих. Заигрались в неаполитанскую каморру, панымаишь!..

Бывший старший уполномоченный невольно поглядел на того, кто стоял рядом. Значит, и к Особой Примете приходила Тень? Интересно, чего хотели от парня?

Глаза-гвоздики тускло блеснули:

— Лично мне было разъяснено, что Агасфер — коллективный псевдоним некоторых членов Политбюро. Его использовали из соображений секретности. Мне такая практика представляется странной и опасной. Об этом я уже писал в докладной в Центральный Комитет.

Голос у бритого оказался под стать облику — тусклым и невыразительным. Товарищ Москвин прикинул, что такого он группу брать бы не стал — поостерегся. Ишь, докладные про Агасфера пишет, не боится! То ли очень смелый, то ли очень глупый…

— История, собственно, очень простая, — Ким Петрович шагнул вперед, пригладил шкиперскую бородку, — Агасфер — прозвище. Не партийный псевдоним, а именно прозвище, дружеская кличка. Так мы называли товарища Троцкого. Лев Давыдович не обижался, ему даже нравилось.[2]

Леонид вспомнил строчки некролога во вчерашней «Правде». Покойный Председатель Реввоенсовета и вправду чуть ли не весь мир успел объездить. Если и быть кому Вечным Жидом, так именно ему, Льву Троцкому.

— А потом, когда Лев Давыдович стал наркомом, это прозвище очень пригодилось…

Товарищ Ким на миг замялся, подыскивая нужные слова.

— Троцкий был странным человеком, — подхватил Сталин. — И сильным, и слабым. Его силу видели враги, а слабость мы, его товарищи. Троцкий был очень обидчив, не выносил, когда кто-то вмешивался в военные вопросы. Развел в Политбюро настоящее местничество. Прямо-таки вотчинный боярин при царе Иване…

Бывший старший оперуполномоченный отметил про себя «Троцкого». Не «Предреввоенсовета», даже не «товарища». Права, ох, права антинаучная книга Библия. Лучше быть живой собакой, чем мертвым Львом!

— Троцкий потребовал, чтобы посторонние — он так и говорил: «посторонние» — упоминались в военных документах под особым псевдонимом, особенно в тех случая когда его, Троцкого, полномочия узурпировались. Такой, панымаишь, ранимый человек. Политбюро согласилось. Иногда такое и вправду полезно — из соображений секретности. Сам я был Агасфером чуть ли не полгода, в 1919-м, когда Троцкого отстранили от командования Южным фронтом…

— А я — ни разу, — товарищ Каменев развел руками. — Зато Вождь — регулярно, особенно когда товарищ Троцкий, так сказать, не в полной мере справлялся. Таким образом, наш коллективный Агасфер отвечал за самые важные военные вопросы. Но не только. Вы знаете, товарищи, что существуют так называемые ТС…

— Технологии Сталина, панымаишь, — вставил бывший Генсек.

— Это — часть помощи, которую наша партия получала и получает из различных источников. Чтобы не выдавать наших тайных друзей, мы договорились указывать в документах, что ТС получаем через Агасфера. Тем, кто в курсе, сразу понятно, о чем речь. Так что псевдоним сослужил хорошую службу. Так продолжалось до весны 1921 года.

Ким Петрович согласно кивнул.

— До Х съезда. Лев Давыдович повел себя тогда не по-товарищески, и мы решили отказаться от использования общего псевдонима. Вождь сказал, что каждый должен отвечать за себя. К сожалению, на этом история не кончилась…

Он умолк, бросив взгляд на Лунина-младшего. Тот резко дернул головой:

— Именно! Товарищ Троцкий решил использовать «Агасфера» для личных целей. В верхах партии уже ходили слухи об этом всесильном персонаже…

— Легенды, — Сталин провел ладонью по усам. — Агасфер — марсианин, Агасфер — выходец из Атлантиды.

Николай Лунин поморщился.

— Атлантида это ерунда, товарищ Сталин. Хуже, что многие уверились будто Агасфер — один из псевдонимов Вождя. Троцкий этим пользовался, его люди, тот же «товарищ Иванов», выдавали себя черт знает за кого!

— Не черт! — бывший Генсек наставительно поднял вверх указательный палец. — А один вполне конкретный политический авантюрист, маймуно виришвили.[3] Теперь этот вопрос закрыт. Навсегда!

Широкая короткая ладонь ударила по столешнице.

— Агасфер умер, — твердо и жестко проговорил Ким Петрович. — Его больше нет. И не будет. Никогда! Вы поняли, товарищи?

Леонид сглотнул. Почудилось, будто в дальнем углу промелькнула знакомая Тень.

— Умер, — повторил он, — Агасфер умер.

— Агасфер умер, — эхом отозвался бритоголовый.

— И вы больше никогда, ни при каких обстоятельствах, ни будете о нем упоминть, — заключил товарищ Каменев. — Это понятно?

Бывший чекист вновь вспомнил Черную Тень. Товарищ Троцкий умер, это правда, но…

— А что мне делать, если ко мне опять явится этот… товарищ Иванов. Который с ударением на первый слог?

— Можете его пристрелить, — хмыкнул Ким Петрович. — Я вас прикрою.

— Това-а-арищ Ким! — Каменев укоризненно покачал головой. — Ну что вы советуете Леониду Семеновичу? Нельзя же так шутить! Убивать никого не нужно, но вот слушать этого авантюриста и вправду не следует.

— У меня личная просьба, — Николай Лунин шагнул вперед, улыбнулся костлявым лицом. — Задержите этого типа — и сдайте в ОГПУ. Надеюсь на ваш опыт, товарищ Москвин!

Бывший чекист прикинул, как на такое следует отвечать, но его опередил бритый:

— Так точно, товарищ Лунин. Постараюсь!

Леонид только и смог, что моргнуть. Это кто же из них Москвин-то?

* * *

Часом позже, запершись в своем кабинете-келье и заварив крепкого чаю, Леонид по минутам вспомнил этот странный разговор, даже набросал на листке бумаги рисунок каменевского кабинета. Сталин возле окна, Лунин-младший — на стуле, ближе к столу, за столом — сам Лев Борисович… Думал, крутил рисунок в руках, дымил «Марсом». Все было не так, все казалось неправильным. Сталин и Ким Петрович — снова друзья-товарищи? Когда только помириться успели? И на чем, на трупе Троцкого? И что это за бритый самозванец? Николай Лунин обращался к нему, к Москвину![4] А сам Лунин-младший хорош, в принципиальность играет, фракции громит, а в кармане трубку-пароль носит!

Про Агасфера бывший старший оперуполномоченный решил пока не думать. Начальство сказало «умер» — значит, умер, примем как данность, подошьем в делу, а на полях поставим маленький-маленький вопросительный знак.

Листок с рисунком Леонид сжег в пепельнице. Спрятал пачку «Марса» в карман, достал из ящика стола кисет с табаком, раскурил трубку.

«Ой, начальничек, начальничек, отпусти на волю!»

Командировка в Париж была намечена на начало февраля. Оставалось решить самый простой вопрос:

Стоит ли возвращаться?

3

Ларек оказался самым обычным, деревянным, в зеленой краске. На крыше снег, под крышей — сосульки. Слева над окошком номер на крашенной жести: «22/5». Все, как на схеме, не ошибешься. Сбоку — бумажка с кривыми буквами «Сахарина нет!», рядом с нею еще одна, типографская, с рекламой Моссельпрома. На окошке — ставень, прикрыт неплотно, щель видна.

Зотова оглянулась. Центральный рынок работал, но народу мало, и ларьки открыты хорошо если через один. Удивляться нечему: патрули на улицах, пригородные поезда отменены, перекрыт весь центр. Не каждый день Льва Революции хоронят!

Ольга, легко тряхнув портфелем, еще раз вспомнила, чему ее наставляли. Ох, уже эти нэпманы-совбуры! Ох, буржуины!.. Подошла ближе, легко ударила костяшками пальцев в дерево ставня.

— Эй, хозяева, ау! Хозяева!..

Хотя еще постучать, уже в полную силу, но ставень уже поднимали.

— Вам что, гражданка? Мы уже закрыты…

Женщина — ни молодая, ни старая, в самой серединке. Лицо круглое, в уголках бесцветных губ морщинки, белый пуховой платок на голове. Вроде и не довольна, что потревожили, а улыбается. Улыбка, между прочим, приятная.

— Здравствуйте! — бывший замкомэск улыбнулась в ответ. — Мне гражданку Красноштанову. От гражданина Федорова я, по делу.

Кажется, не перепутала, все правильно сказала. Красноштанова… Каково это — с такой фамилией жить?

— От Федорова? — женщина вновь улыбнулась, — Очень приятно. Вы заходите, дверь слева, я сейчас отопру.

Зотова кивнула, хотела усмехнуться в ответ… Замерла — на взгляд чужой наткнулась. Словно ударили ее сквозь разрисованную личину заточенным до игольной остроты штыком. Привычен был взгляд, не нов. Сколько раз смотрели так на нее, на командира Рабочей и Крестьянской, чужие глаза. Взгляд-удар, взгляд-выстрел…

…Конский топот, конский храп.

— Вперед, вперед, вперед! Полевой галоп! Руби гадов, руби!..

Эскадроны заходят во фланг. Амба врангелевской пехтуре! Три конных дивизии — локоть к локтю, так, что конским бокам тесно — тяжелым колуном рушатся на врага. Не сдержать лихого удара, не отбиться, не спастись.

Мертвецкий Гвардейский полк — против лучшего красного эскадрона, дочь полковника — против генерала. Глаза в глаза, шашки «подвысь», пальцы вровень с лицом.

Ледяные зрачки — мертвые очи Мертвого Всадника.

Ольга резко выдохнула, закусила губу. Так значит, гражданка Красноштанова? Видать, не тот тебе цвет для панталон твоих выдали, перепутала Небесная канцелярия, чужую ведомость на довольствие подписала.

Страха не было, и не таких остроглазых бывший замкомэск в пень пластала. Только обида в глубине души плеснула. Опять ее обманули! Отправили к буржуям, к нэпмачам толстобрюхим, а к кому попасть довелось? Она даже оружия брать не стала…

* * *

На Центральном рынке Столицы Ольга Зотова оказалась согласно распоряжению товарища Каменева. Не его лично — одного из референтов с длинной интернациональной фамилией. Позвонил Ким Петрович, велев зайти в Сенатский корпус, в один из кабинетов второго этажа, разыскать гражданина, выслушать, чего скажет, выполнить — и об исполнении донести. Кавалерист-девица даже обрадовалась. Все лучше, чем в кабинете круглые сутки торчать, тем паче утром ей были выданы полушубок в комплекте с мохнатой черной шапкой. Гуляй — не хочу!

Разыскала без особого труда. Гражданин с интернациональной фамилией представился, предъявил документ. Ольга внимательно изучила удостоверение (новое, с фотографией) и приготовилась слушать. Что дело предстоит непростое и не слишком приятное, интернационалист предупредил сразу.

Так и вышло. Прошлой осенью, как раз перед роковой охотой, товарищ Троцкий лично санкционировал создание некоего треста[5], причем совместного, с иностранным капиталом. Дело в свете Новой экономической политики очень полезное, однако Лев Революции, как это часто бывало, поторопился, не став ждать, пока весь центнер документов оформят. А чтобы работа шла веселее, поставил во главе не товарищей из внешнеторгового наркомата, а своих собственных сотрудников, военных и транспортников. Товарищи из ведомства внешней торговли хотели скандал учинить, но остереглись и стерпели.

Теперь, после смерти Предреввоенсовета, все изменилось. Шум намечался немалый, а потому Политбюро постановило ошибку исправить и незаконный трест ликвидировать. Зотовой предстояло самое щекотливое — сплавить за границу двоих граждан, пока на них не выписаны арестные ордера. Референт подчеркнул, что все сие не слишком законно, однако помянутые граждане весьма полезны и еще пригодятся для нужд Союза. Скандала же вокруг имени покойного товарища Троцкого следует избежать любой ценой.

Затейка Ольге не слишком понравилась, удивило и то, что ехать придется на Центральный рынок. Неужто Лев Революции с такой шушерой дело имел? Спорить, однако, не стала: командир сказал, боец выполнил. Товарищам из Политбюро виднее. Предреввоенсовета Троцкий и ей самой, красному командиру, можно сказать, не чужой.

Портфель с пакетом и все инструкции Зотовой выдали в одном из кабинетов Исторического музея — как раз в те минуты, когда товарищ Каменев, всему делу заводчик, произносил речь над покрытым красным кумачом гробом.

* * *

— Садитесь, гражданка. Сюда, на табурет.

Ларек, как Ольга и ожидала, изнутри смотрелся не слишком презентабельно. Не конура, так конюшня для не очень крупного пони. Про конюшню девушка вспомнила, узрев не стенах несколько старых хомутов. В углу стоял бочонок, все прочее место было заставлено коробками и ящиками, с надписями и без. Пахло чем-то резким, то ли креазотом, то ли дегтем, то ли всем сразу. Дверей оказалось две: та, через которую ее впустили, и еще одна, как раз напротив окошка. Значит, за стеной — еще комната, вероятнее всего, кладовка.

Дверь, ведущую на улицу, гражданка Красноштанова закрыла на щеколду. Вторая оказалась слегка приоткрыта.

— Садитесь, садитесь… Так значит вы от Федорова?

Голос странной женщины звучал приветливо, губы улыбались и взгляд теперь казался самым обычным. Зотова, не без сожаления вспомнив про оставленный в служебном сейфе «маузер» № 1, присела, положив на колени портфель, немного подумала и сняла шапку.

— Федорова я, если честно, не видела. Мне сказали, что он в наркомате водного транспорта служит…

Гражданка Красноштанова молча кивнув, взглянула выжидательно. Губы уже не улыбались.

— Вам вот чего, гражданка, знать требуется…

Голос сбился на хрип. Зотова прокашлялись, провела тыльной стороной ладони по губам.

— Извините… Трест ваш с сегодняшнего дня закрыт. Почему — не ко мне вопрос. Вам с гражданином Красноштановым надлежит сейчас же уехать в Ревель, во избежание, так сказать. А переговоры начальство с вашим дядей продолжит, но уже не через вас, а напрямую. Это понятно? У меня ваши паспорта, билеты и деньги на дорогу. Сейчас все это добро выдам, и распрощаемся. Вы ручку достаньте, тут расписаться надо.

Ольга хотела открыть портфель, но помешала шапка. Пока бывший замкомэск искала, куда бы ее пристроить, Красноштанова шагнула вперед. Правая рука в кармане черной шубы, губы сжаты.

— Федоров… Где Федоров? Где все остальные? Кто закрыл трест? Говорите, быстро, иначе отсюда не выйдите!..

Кавалерист-девица пристроила шапку на один из ящиков, туда же положила портфель. Встала, не торопясь.

— Вы, гражданка, эскадроном своим командуйте, а мне указания мое начальство дает.

Женщина отшатнулась, словно от толчка.

— Про эскадрон… Откуда знаете, кто рассказал?

Ольга хмыкнув, поправила полушубок и без особой спешки опустила руку в правый карман, где лежали папиросы.

— Не ошиблась, значит. А ведь обидно выходит! Я всю войну оттоптала, а выше замкомэска не поднялась. Вас-то за какие заслуги?

Красноштанова дернула губами, но сдержалась. Помолчала, затем взглянула прямо в глаза.

— Я на фронте с осени 1915-го. 3-й гусарский Елисаветградский Ее Императорского Высочества Великой Княжны Ольги Николаевны полк.

Кавалерист-девица произвела несложный подсчет.

— Ага, понятно. А я только с 18-го, значит, не так и отстала. Еще бы годик, в равных чинах ходили. Мне, между прочим, эскадрон два раза обещали, да у начальства ко мне все время вопросы возникали. Прямо, как вас.

Женщина отвернулась, вновь помолчала.

— Значит, в коннице служили? А я думала, в «чеке» кнутобойствовали.

На такое Зотовой и отвечать не хотелось. В хорошенькое же дело ее втравили, отправив прямиком к недорезанной контре! Но даже не это обидно. Это кто ж ее попрекать вздумал?

— А вы идейная, значит? Идейные, гражданка, в таврических степях насмерть бились. Их я уважаю, пусть они и мировому пролетариату враги. А вы, извиняюсь, спекулянтка, и я сейчас вас от домзака спасаю. Так что никакой у вас идейности, а сплошные товаро-денежные отношения, как и учит нас товарищ Карл Маркс.

Достала конверт, бланк расписки сверху пристроила.

— Получите, стало быть, и распишитесь.

Красноштанова резко обернулась:

— Что вы мелете? Почему — спекулянтка? Да что вы вообще понимаете в идеях — и в тех, кто идее служит? Вы только и видели, что своих комиссаришек, у которых вместе идеи — спирт с кокаином!

Зотова понимающе кивнула:

— Знакомо, как же. Как захватим ваш штаб, так непременно кокаин обнаружится. То банка, то две, а то и целая дюжина. Под Александровском помню… Так что по себе не судите, гражданка. А идейных я навидалась, что наших, что ваших. С настоящими, между прочим, и поговорить можно по-людски.

Ольга вспомнила Семена Тулака, поручика недорасстрелянного. Вот этот — и вправду идейный. И еще умный, пусть и враг, но в трех политических соснах не плутает, разбирается. А еще хорошие стихи знает, про таких же идейных.

Сказать? А почему бы и нет?

— У меня, гражданка Красноштанова, знакомый есть, офицер бывший. Правильный он, пусть и чужой. Из настоящих, которые за летучим тигром шли.

Ответом был недоуменный взгляд. Бывший замкомэск усмехнулась.

— Стихи есть такие, их какой-то ваш прапорщик написал, фамилия его вроде как Немировский. Красивые стихи, между прочим.

— Столицы в расходе, как в бурю облака.

Надгробные игры сыграли в синеве.

И в горы уходят неполных три полка,

летучего тигра имея во главе.

Матросы по следу, шенджийцы впереди,

повозки и кони сплелись в гнилую нить,

и прапор к победам шагает посреди,

еще ничего не успевший сочинить…

Стальной взгляд, взгляд-штык внезапно стал совсем иным. Бесцветные губы шевельнулись:

— Счастливая доля — вернуться с той войны.

Контужен в походе — награда от богов.

Вчистую уволен от службы и страны,

навеки свободен от всех своих долгов.

[6]

Женщина дрогнула голосом, отвернулась.

— Вы знали Сашу Немировского? Это был гениальный юноша, щелкал восточные языки, как орехи, за два дня выучил цыганский, чтобы общаться с этими шенджийцами. Его хотели оставить на кафедре, но Александр пошел добровольцем на фронт.

Зотова покачала головой.

— Немировского я не знала. Его стихи мой знакомый любит, который бывший офицер.

Красноштанова выдернула правую ладонь из кармана. Миг — и рука бессильно повисла вдоль тела. Женщина с помощью левой подняла ее, вложила обратно в карман, взглянула на гостью.

Зотова не слишком удивилась. Тесен мир!

— Вроде бы он и есть. У него еще дядя деньги считать умеет.

— Слава богу…

Красноштанова, тяжело вздохнув, присела на табурет.

— А я вас чуть не застрелила. За полчаса до вашего прихода принесли записку от одного верного человека. Он предупредил, что сюда может прийти агент ГПУ, скорее всего, женщина…

— ОГПУ, — не думая, поправила бывший замкомэск. — ГПУ — это раньше было, до прошлого ноября.

— ОГПУ… А тут вы, да еще с такими новостями. Что я могла подумать? Хорошо еще, Семена Петровича… бывшего офицера вспомнили. Погодите, да он же о вас рассказывал! Он служил у большевиков вместе с девушкой, которая воевала в кавалерии, была ранена…

— Ага, — кавалерист-девица встала, протянула ладонь. — Я и есть, Зотова Ольга Вячеславовна.

— Мария Владиславовна. Фамилию называть не буду, у меня их слишком много.

Пожатие было сильным и коротким, словно удар ножа.

— Итак, вы служили вместе с Семеном Петровичем в одном департаменте… Но ведь это — Центральный Комитет, правильно?

— Служили, — не стала спорить Ольга. — А вот где именно, запамятовала.

Мария Владиславовна поморщилась.

— Бросьте! И так законспирировались дальше некуда, своя своих не познаша. Федоров говорил, что у треста есть люди в большевицком ЦК, но фамилий не называл…

Зотова поняла, что пора закругляться. И так наговорено слишком много, в два отчета не вместится. Надо бы разъяснить товарища референта на предмет подобных поручений. Прямо шпионы какие-то!

…А может, и в самом деле шпионы? Ольга почувствовала, как по спине бегут мурашки. А что ж ей тогда про трест да про внешнюю торговлю мозги компостировали? Надо сразу же идти прямо к товарищу Каменеву… Нет, лучше к Киму Петровичу! Или не лучше?

— Мария Владиславовна, я вам сейчас еще раз все перескажу, а вы конверт возьмете, с содержимым ознакомитесь и подпись на бланке поставите.

— Погодите…

Женщина подошла к приоткрытой двери, легко ударила костяшками пальцев. Дверь заскрипев, медленно приоткрылась. На порог шагнул некто в расстегнутом тулупе, меховой шапке, надвинутой на самые брови — и с «наганом» в руке, почему-то в левой.

— Прошу любить и жаловать! Георгий Николаевич, мой супруг. А это — Ольга Вячеславовна, нам о ней Семен рассказывал.

Супруг послушно кивнул и, не пряча оружия, протянул руку, дохнув тяжелым перегаром.

— Гоша. Очень приятно, сударыня… По-моему, наша гостья права, нужно уходить, причем немедленно. Провал, как я понимаю, полный, а о деталях будет время поговорить в Ревеле, а еще лучше в Париже.

Бывший замкомэск облегченно вздохнула. Хоть кто-то умный встретился!

Немного успокоившись, девушка вдруг сообразила, что здесь не только шпионское гнездо, но и, как ни крути, нэпманский ларек. Когда еще на рынок выбраться удасться. Хомуты ей, правда, без надобности, но кое-что иное…

— Эй, граждане, — воззвала она. — У вас тут цены как, не слишком кусаются?

4

Товарищ Москвин навел пистолет на дверь, нажал на спусковой крючок.

Щелк!

«Бульдог» можно было прятать, но Леонид не спешил. Оружие в руке успокаивало, придавало уверенность. Просто так не схарчат раба божьего, кровью умоются. Первого же, кто шагнет на порог! Потом второго, если повезет, третьего…

Бывший старший уполномоченный дернул щекой. Ерунда, не поможет! Если уж отбиваться, то не «бульдогом», а привычным «маузером» № 2, чтобы пуля с ног сбивала. И в кабинет ломиться не станут — пригласят в канцелярию, скажем, бумажку подписать, там и возьмут, чисто и незаметно. Или даже в кабинете Кима Петровича, отчего бы и нет? Сам бы он точно так распорядился, если бы имел приказ на задержание врага трудового народа Пантёлкина-Москвина.

Итак, пистолет вычищен, оставалось прибрать ветошь и как следует вымыть руки. Больше делать нечего. Со службы так и не отпустили, пообещав дать в конце пятидневки сразу два выходных подряд. Можно было остаться во временном штабе — принимать же донесения о городских делах, но и там наступило затишье. Похороны Красного Льва прошли истинно по-революционному, без провокаций и происшествий, представители трудящихся организованно отправились по домам. Скучный голос из ведомства Муралова докладывал одно и то же: на улицах Столицы полный порядок, патрули мерзнут, пятерых уже отправили в госпиталь, причем одного с подозрением на воспаление легких.

Все звонки и составление рапортичек Леонид без особых зазрений совести перевалил на заместителя — незаменимого Сашу Полунина, бывшего комбатра, сам же отправился в Чудов монастырь, решив поскучать в собственном кабинете. Телефон здесь тоже имелся, равно как принадлежности для чистки оружия и новый кожаный диван, недавно одолженный в хозяйственной части. К сожалению, всё понимающая ремингтонистка Петрова, первый и главный претендент на знакомство с диваном, отсутствовала, будучи отправлена в тарифный отпуск. Начальник научно-технической группы по этому поводу слегка погоревал, но недолго. Он уже давно понял, что от судьбы нельзя требовать всего сразу.

Руки вымыты, вытерты насухо вафельным полотенцем. На стол легла знакомая фотография.

…Гряда черных холмов на горизонте, серые песчаные дюны, узкая полоска морского берега. Ни травы, ни деревьев, вместо них — неровный ряд каменных призм, похожих на воткнутые в песок карандаши. Внизу, у самого обреза, надпись синими чернилами: «Гранатовая бухта. 15 мая, 7-го года. Тускула.».

Фотографий в сейфе накопилась уже больше дюжины, но эту, первую, товарищу Москвину нравилась больше всех прочих.

«…Одна из планет называется Тускула, и как раз туда вы сможете попасть довольно скоро. Кстати, представлюсь. Моя партийная кличка — Агасфер, но сейчас меня чаще называют Ивановым. Ударение на первом слоге, по-офицерски.»

Есть Агасфер, нет его, но далекая планета — вот она, протяни руку…

Под новый, 1924-й год, бывший старший оперуполномоченный получил неожиданный подарок. Бокий прислал в большой запечатанном конверте целую кипу бумаг — протоколы допросов Владимира Берга. Новая власть на Лубянка не церемонилась, профессор заговорил, да так, что стенографисты не поспевали. Протоколы читались, словно американский фантастический роман, вот только про Тускулу нового оказалось до обидного мало. Берг рассказал о своем покойной брате, одном из создателей установки «Пространственный Луч», о его учителе — академике Глазенапе, даже о том, как и в честь чего далекая планета получила свое имя. Все это было очень любопытно, но ни на шаг не приближало к цели.

Товарищ Москвин вспомнил пункты набросанного им еще осенью, в прошлом ноябре, плана. Почти все намеченное выполнено. Материала по Парижскому центру, где собрались руководители Российской Междупланетной программы, собрано немало. По Александру Михайловичу, царскому дяде, документы вообще убойные, хоть сейчас вербуй. И адреса есть, и приметы. Выбраться бы только в Париж!

Беседа с неприятным человеком Николаем Луниным оказалась куда менее результативной. Заместитель Председателя ЦКК РКИ отмалчиваться не стал, но и сказал немного, не более того, что было в старой докладной по поводу гибели его друга Степана Косухина. Леонид мог лишь в очередной раз пожалеть, что нельзя поговорить с самим Косухиным. Тот знал куда больше — и не молчал. Эх, не было рядом с ним чекиста Пантёлкина, вдвоем бы они точно на Тускулу прорвались!

А еще бывший старший оперуполномоченный очень жалел, что не дано ему как следует допросить загадочного товарища Иванова. С этим бы он миндальничать не стал, по полной чекистской программе обработал. Сначала — измордовать до щенячьего визга, потом к расстрельной стенке толкнуть. Пусть прочувствует, вражина! Стрелять не холостыми — настоящими, чтобы крошка от штукатурки летела. А потом и поговорить можно, основательно, ни одной мелочи не пропуская.

Товарищ Москвин усмехнулся. Мечты, мечты!

В общем, почти все сделано. Главное, чтобы во Францию отпустили, не перехватили последний момент. Вновь вспомнилась прицепившаяся, словно репей, песня. Эх, начальничек, начальничек…

Течет, во, течет речка да по песочечку,

Бережок, ох, бережочек моет,

А молодой жульман, ох да молодой жульман

Начальничка молит…

Грустная песня, сплошной пессимизм. Не повезло бедняге жульману! Но и начальник не много выгадал. В том же питерском домзаке Леонид слыхал такой куплет:

— Ходят с ружьями курвы-стражники

Длинными ночами,

Вы скажите мне, братцы-граждане:

Кем пришит начальник?

Бандит Лёнька Пантелеев по кличке Фартовый оскалился в недоброй усмешке. А вы как думали, гражданин начальник-начальничек, ключик-чайничек? «Стволы» и «перья» не только у легавых в наличии.

То-то!

Стук в дверь. Фотография Гранатовой бухты беззвучно упала в ящик стола.

— Да-да, войдите!

— Холодно очень, товарищ Москвин. Если бы ты знал, как холодно!..

Товарищ Климова шагнула на порог, расстегнула полушубок, не глядя, кинула на диван. Следом полетела шапка, за нею — рукавицы.

— Какие же люди суки, Лёнька! Везде суки, что у нас на малине, что у вас в «цека»…

Подошла к стулу, но садиться не стала, на спинку облокотилась. Достала из кармана зеленой гимнастерки пачку «Иры» долго щелкала зажигалкой.

Леонид терпеливо ждал. На улице и в самом деле гулял лютый мороз, но «холодно» — это еще и пароль на крайний случай.

Папироса, наконец, зажглась. Леонид пододвинул пепельницу поближе и сам закурил. Не трубку («Bent apple» при чужих светить не следовало), а привычный красно-черный «Марс».

— С-суки! — девушка резко выдохнула дым, зашлась в кашле. — Пристрелила бы гада!..

Затушила папиросу, поглядела прямо в глаза:

— Рудзутака знаешь? Да что спрашивать, это же твой начальник в Техсекторе! Кабан чухонский!.. Зайдите, товарищ, говорит, в кабинет, дело есть важное. Дело у него прямо на столе, при двух стаканах. Самогон грузинский, желтый, словно моча. Как его там? Чуча?

— Чача…

Товарищ Москвин понимающе вздохнул. Ян Эрнестович Рудзутак ко всем своим достоинствам еще и крепко попивал. В последнее время — даже на рабочем месте. Поговаривали, что вопрос о его переводе из Столицы куда-то на Дальний Восток уже решен. Отсюда и «чуча».

— Пить я, понятно, не стала, а он стакан навернул — и под юбку полез. Я его по рылу, а он, гад, руку заломил — и к дивану тащит, на ходу галифе расстегивает, достоинство свое кажет, урод…

Леонид открыл левую тумбу стола, где ждала своего часа бутылка польской вудки. «Чучу» ему тоже предлагали, но желтый цвет сразу отпугнул.

Две серебряные стопки с чернью, на Тишинке по случаю купленные…

Мурка выпила залпом, привычно поднесла к носу рукав гимнастерки, нюхнула.

— Закуска у тебя, Леонид Семенович, отроду не ночевала. Ничего, мануфактуркой обойдемся. А у чухонца твоего, Рудзутака, апельсины в вазе, небось, по червонцу штука… Понятно, я ему всю сладость обломала — двинула коленом куда следует, а потом еще разок, для верности. Пока он по ковру катался и мяукал, я к двери проскочила. Ну, что же это за дела, Лёнька? Когда меня Пан с дружками по кругу пускал, с него, с бандита, какой спрос? А с этого кабана? Он же самому Вождю вроде как друг-приятель!

Бывший чекист вновь наполнив стопки, взял свою, на чернь узорчатую поглядел.

— Отвечать нужно? Или сама ответ знаешь?

Мурка фыркнула, потянулась за стопкой. На этот раз пила не спеша, небольшими глотками, словно героиня из иностранной фильмы про высший свет. И палец уже не отставляла, держала правильно.

— Вот и говорю: суки они все, Леонид Семенович, взять бы кровельные ножницы да лишнее им отчекрыжить… А ты знаешь, почему этот кабан с рельс съехал?

Товарищ Москвин хмыкнул. Невелика тайна!

— Снимать его будут. Рудзутак нужен был Троцкому — чтобы Кима Петровича подальше от Техсектора держать. А еще Вождю, как верный человек. Троцкого уже нет, Вождь болен. Снимут — и скоро!

— Уже! — Мурка белозубо улыбнулась. — Час назад. Вот он и стал тризну править. И сектор хотят разогнать, говорят, не нужен больше.

Леонид молча кивнул. И об этом слыхали. Умные люди шептались, что техгруппа, а потом и сектор нужны были товарищу Киму для контроля над ЦК. Теперь же, когда он сам — власть, лишние инструменты ни к чему. Вдруг кто иной воспользоваться вздумает?

— Не все ты знаешь, красивый. Не разгонят Техсектор, сократят — и нового начальника поставят. Сказать кого?

Маруся Климова взглянула хитро, и бывший чекист внезапно сообразил, что и «суки», и гнев на сластолюбивого товарища Рудзутака — всего лишь повод, чтобы в дверь постучаться. А он-то хорош! Расчувствовался, только что слезу не пустил.

— Как хочешь, — бросил равнодушно. — Днем раньше узнаю, днем позже…

— Скажу, скажу, красивый! — девушка встала, потянулась вперед. — Разве я от тебя, Лёнечка, что-нибудь скроешь? Ты ведь Фартовый, верхним чутьем на ходу все ловишь. Только не тайна это, прав ты, конечно. Подумаешь, Техсектор, эка невидаль! А то, что Третий отдел, Цветочный, тот самый, где наш Ким Петрович — царь и бог, расформируют — это знаешь?

— Что?!

Леонид зачем-то потянулся к пустой стопке, затем опомнился, отдернул руку. А Мурка уже улыбалась во весь зубастый рот.

— Видишь, какой я полезной бываю? Ты, Леонид Семенович, конечно, король, но и я — не «машка».

Ответа дожидаться не стала, еще ближе наклонилась:

— Лёнька Пантелеев, сыщиков гроза,

На руке браслетка, синие глаза.

У него открытый ворот в стужу и в мороз

Сразу видно, что матрос.

Товарищ Москвин слабины не дал. Выпрямился, улыбнулся в ответ — да на стул кивнул.

— Вы присаживайтесь, товарищ Климова. Если есть что рассказать, не стесняйтесь, время у нас есть. А не хотите — и не надо, и без ваших секретов проживем.

Заряженный «бульдог» лежал в ящике стола, рядом с тускульской фотографией. Оно и к лучшему — спокойнее будет.

* * *

Последние пару месяцев товарищ Москвин старался держаться от Мурки подальше. Даже встречаться почти перестал, только однажды вместе в «Метрополь» заглянули. Объяснил просто: слишком они на виду. Лучше переждать, судьбы не искушая.

Гражданка Климова спорить не стала, лишь поглядела с насмешкой. Или страшно тебе со мною, Лёнечка?

Бывший бандит Фартовый не боялся — и не таким ушлым в спину стрелять приходилось. Но ухо востро держал — уж больно быстро набирала силу бывшая рядовая сотрудница экспедиции.

В Горках Леонид комендантствал недолго, неделю всего. Навел порядок, да и распрощался не без облегчения. Однако насмотреться успел. Мурка стала там своей, чуть ли не родственницей. То, что Мария Ильинична не делала без нее и шагу, еще ничего, но гражданка Климова была одной из немногих, кого пускали к больному Вождю. Товарищ Москвин попытался поговорить с Дмитрием Ульяновым, но тот и слушать не стал. «Марусе-цыганке» он полностью доверял.

Без всякого удивления товарищ Москвин узнал, что Мурка успела стать кандидатом в члены РКП(б), а заодно и внештатным корреспондентом «Правды». Теперь, когда намечался внеочередной призыв в партию — в память о почившем товарище Троцком — нужные «корочки» товарищу Климовой обеспечены.

Но все это мелочи, решила девка карьеру сделать, и ладно. Но было и другое, куда более серьезное.

После разговора в кабинете товарища Кима — того, где решена была судьба Ларисы Михайловны — Леонид принялся ждать. Начальник крови не хотел, и пуля в подворотне бывшей знакомой Гумилева не грозила. Что могла придумать Мурка? Бывший чекист прикинул, что на ее месте он пригласил бы троих громил с Хитровки, дабы уложить Ларису Михайловну в лечебницу минимум на полгода. «Tani ryby — zupa paskudny, towarzyszy»[7] — сказал бы покойный Дзержинский. Да, грязная работа, зато нужный результат налицо: и жива тетка, и не при делах.

Неприятности, однако, начались не у Ларисы Михайловны, а у непотопляемого товарища Радека. Центральная контрольная комиссия принялась изучать весьма пикантный вопрос: на что потрачены средства, вложенные в так и не состоявшуюся Германскую Революцию. В коридорах Главной Крепости знающие люди удивленно разводили руками — такого не бывало с самого 1919-го года, с создания Коминтерна. Расходы на Мировую революцию решено было не контролировать, ибо такую великую цель оправдают любые траты. К тому же за коминтерновскими агентами маячила тучная тень Григория Зиновьева, болезненно и чутко реагировавшего на всякое вмешательство в свою епархию. На этот раз дела пошли иначе. На пленуме ЦКК с громовой речью выступил Николай Лунин, обвинивший Радека в самой вульгарной уголовщине. Ушлый Крадек умудрился организовать несколько каналов контрабанды, используя, разумеется, сверхсекретные каналы Коминтерна. Часть купленного на партийное золото шло напрямую в Питер, правда, не самому Зиновьеву, а его супруге, товарищу Лилиной.

Особенно возмутил участников пленума список того, что закупалось в Германии, шелковые и фильдеперсовые чулки, дамские жакетки, мужской одеколон и даже американские «кондомы».

В прежние времена Зиновьев затоптал бы правдолюбцев, но Вождь, его друг и опора, был болен, Сталин же, союзник в борьбе против Троцкого, не имел прежней силы. Григорий Евсеевич, однако, не растерялся, взвалив всю вину на Радека, посмевшего обмануть его доверие, равно как доверие партии.

Дело все же раздувать не стали, дабы не радовать мировой империализм. Крадек, тоже видавший виды, сослался на не слишком чистоплотных агентов, вины же не признал, отговорившись необходимостью получением наличных денег для негласного финансирование германских товарищей.

Все так бы и затихло, но тут подала голос немецкая пресса. Социал-демократическая газета «Vorwarts» начала печатать фельетоны, посвященные похождениям Крадека в Германии. С немалым вкусом описывались попойки и кутежи, в ходе которых налево и направо швырялись североамериканские доллары и золотые червонцы с портретом бывшего императора Nikolaus`а. Неизменной спутницей разгульного агента Красной Столицы была некая Frau Larissa, любительница бриллиантов, ванн с шампанским, а также юных танцовщиков и танцовщиц.

Фельетоны в «Vorwarts» сопровождались иллюстрациями, не только отменно исполненными, но и весьма узнаваемыми. Frau Larissa (во всех тех же фильдеперсовых чулках) выглядела бесподобно. Когда один из номеров ревизионистской газеты попал на стол товарищу Москвину, тот лишь головой помотал. Организовать такое, имея знакомства в «Правде», было, конечно, возможно, но каков размах!

Ай да Мурка, Маруся Климова!

Первым не выдержал чуткий Крадек, сбежав к законной жене. «Известия», где регулярно печаталась Лариса Михайловна, не пожелали ее больше знать, в ЦКК завели «дело», а всесильная Ольга Каменева, хозяйка главного столичного «салона», перестала пускать нагрешившую Frau на порог. В довершение всего по рукам стала ходить развеселая пьеска «Пессимистическая комедия», в которой описывали срамные похождение дамочки-комиссарши в компании анархистских матросов.

Но это было еще полбеды. Однако совсем недавно, в январе наступившего 1924 года, когда страна каждый день читала бюллетени о состоянии здоровья Льва Революции, из Британии, цитадели мирового империализма, пришла еще одна весть. Молодая, но уже очень известная скульпторша Клэр Шеридан, не так давно приезжавшая в Советскую Россию, напечатала воспоминания о своих встречах с товарищем Троцким. Председатель Реввоенсовета предстал перед читателями истинным Ланцелотом, окруженным, однако, толпой мерзавцев, воров и убийц. Особенно возмутительно выглядел эпизод с некоей «комиссаршей Ларисой», штурмовавшей скромную походную постель Троцкого в самый разгар битвы за Казань. Лев Революции, естественно, отверг сластолюбивую фемину, которой пришлось утешиться в глубинах матросского кубрика.

Неделю назад Леониду рассказали в курилке, что «комиссаршу» направили в санаторий, то ли с нервным расстройством, то ли даже после «удара». Знающие люди были уверены, что после выздоровления Frau Larissa не сможет вернуться в Столицу. В лучшем случае ее отправят «на низовку», и хорошо еще в Казань, а не на афганскую границу.

Бывший старший оперуполномоченный итог работы товарища Климова оценил очень высоко, самокритично признав, что его идея с хитровскими громилами на этом фоне выглядит весьма бледно. Ким Петрович, который и познакомил его с публикацией болтливой скульпторши (и даже перевел с английского самые удачные фрагменты), горестно развел руками. Цветочному отделу будет очень не хватать Гондлы. Увы, ничего поделать нельзя.

С Гондлой было покончено. Теперь наступил черед самого Цветочного отдела.

* * *

Леонид затушил в пепельнице очередную папиросу, без всякой радости взглянув на черно-красную пачку. Чуть не половину выкурил. Неудивительно — под такой разговор! Хорошо еще догадался вудку спрятать, иначе бы двумя стопками не обошлось.

— Понимаю так, — вздохнул он. — Отдел товарища Кима выполнял личные распоряжения Вождя. Сейчас идет смена власти, в Политбюро опасаются, что отдел вмешается и продавит своего человека. Вождь в нынешнем раскладе уже лишний.

Товарищ Москвин на миг прикрыл глаза. Горки, небольшая полутемная комната в боковом флигеле, мебель в светлых чехлах — и маленький человечек в глубоком кресле. Потухшие глаза, искривленный судорогой рот, недвижная гипсовая маска вместо лица. Живы только губы, но и они шевелятся безмолвно.

Председатель Совнаркома был уверен, что даже мертвый сможет приказывать партии и стране. Маленький человечек еще жив, но его воля уже ничего не значит. Леониду почему-то думалось, что Ким Петрович останется верен Вождю, не предаст. Или это — игра? Отдел формально распустят, но все останется по-прежнему?

— Ты не хмурься, Леонид Семенович! — ладонь Мурки на миг коснулась его щеки. — Морщинки будут, а ты молодой еще, красивый. Не о том ты думаешь. Пусть Ким Петрович за власть дерется, ты про Францию вспомни, про то, что мне обещал. Или забыл?

Рука привычно коснулась папиросной пачки. Отдернулась. Лучше не курить, и так во рту горько.

— Не забыл, товарищ Климова. Съезжу во Францию, погляжу, что и как…

— Без меня, значит?

Мурка встала, обошла стол. Леонид тоже поднялся.

Лицо к лицу, глаза к глазам.

— Обещанного три года ждут, правда, Лёнечка? Терпеливая я, только каждому терпению предел положен. А я ведь и осерчать могу. Ты меня всякой видел, а вот осерчавшей — еще нет. Хочешь увидеть?

Бывший бандит по кличке Фартовый дернул губами:

— Басишь, «машка»? Запарилась, что ли? Рогами шевелишь, будто длинная очень? За крик не по чину в перья ставят и маслинами кормят. Номер твой — шестой, свистну, тогда и привехряешь.[8]

Мурка усмехнулась в ответ:

— Убедительно очень, Леонид Семенович, страшно прямо. В театр бы тебя, который МХАТ, зрителей пугать. И учти, мне не только деньги и чистые документы нужны.

Вновь руку протянула, словно погладить желая.

— Мало этого мне, Лёнька, мало!

Глава 2

Наследство Льва

1

За дверью ждал мороз — накинулся, впился в сжимавшие портфель пальцы. Соскучился, видать. Ольга, в который раз вспомнив о так и не полученных казенных рукавицах, мысленно обругала себя за подобный афронт. Забыла она, бывший замкомэск, службу, слабину показала. В армии бы с кровью у интендантов вырвала, да еще припечатала бы тройным революционным с присвистом.

Увы, посреди опустевшего рынка ругаться было не с кем, и девушка неспешно побрела к выходу, чувствуя себя совершенно по-дурацки. Словно в синематографе побывала, но не в зрительском зале, а прямо в фильме. И не поймешь, что за фильма такая: то ли комедия, то ли драма про шпионов, а может, и то и другое разом.

Одно хорошо — дело сделано, умотали граждане Красноштановы, даже ларек запирать не стали. Но, как говорится, хорошо, да не очень. А вдруг гражданин из секретариата Каменева — белогвардейский шпион? Пробрался на должность, и ее в беду втравил. И рассказать некому. Товарищ Каменев наверняка знает, а Киму Петровичу докладывать нельзя, сама же за секретность расписывалась.

Куда ни кинь, всюду плохо выходит. Пытаясь выбить клином клин, девушка прикинула, что уже завтра придется возвращаться в отдел, где ее ждут — не дождутся письма про Вечный двигатель и Пролетарскую Машину времени, а заодно и орлы-комсомольцы, взявшие за привычку хихикать в спину «старухи». Не к месту вспомнился белый офицер товарищ Тулак. В прошлую встречу, выслушав про невеселые дела в Техсекторе, Семен мягко намекнул, что мир велик и за стенами Главной Крепости не заканчивается. На польской границе есть верное «окно», во Франции же устроиться не так ли трудно, если знаешь язык и работы не боишься.

Кавалерист-девица намека не поняла, а вот теперь крепко задумалась. Не о буржуйской Франции, конечно, нечего ей, члену РКП(б) с 1919 года, там делать. Но и на Волге, оттуда она родом, люди живут. Можно сдать экзамены за последний класс гимназии («десятилетки», если по-нынешнему), потом, подучившись, поступить на рабфак. Когда-то гимназистка Оленька Зотова мечтала окончить восьмой, педагогический, класс, чтобы стать народной учительницей. Разве плохо? Или стране учителя больше не нужны? Все лучше, чем дурацкие бумажки перебирать!..

А еще можно поступить на исторический, к строгому профессору Белину. И в экспедицию съездить, на розовые камни Шушмора вновь поглядеть. А еще лучше куда-нибудь подальше, например, на Землю Санникова, про которую Пантёлкин рассказывал. Уговорить Родиона Геннадьевича — да и махнуть вместе. Вдруг на этой земле его дхары живут?

— Гражданка! Стойте, гражданка!..

Ольга без всякой охоты обернулась. Ларек слева, ларек справа, выход — каменные ворота в облупившейся краске — совсем рядом.

…Двое — один ошую, одесную другой. Полушубки одинаковые, короткие, словно обрезанные, и шапки одинаковые, и кожаные ремни. У того, что слева — рука в правом кармане.

— Гражданка!..

Зотова послушно остановилась. Тот, у которого рука в кармане, уже совсем близко. Спешит, свежий снег валенками загребая. Ну, беги, беги…

— Ай, черт!..

Промахнулась, но не слишком — целила портфелем в нос, в подбородок попала. Добавила подошвой ботинка в колено…

Н-на!

— Стой! Стреляю!..

Бывший замкомэск вновь не стала спорить. До ближайшего ларька она уже добежала.

— Стою!

За спиной — холодные доски, в левой руке, к поясу поближе — портфель, замок уже расстегнут. Двое в полушубках рядом. Один оружие достал, второй не успел, колено ушибленное гладит.

— Так чего, граждане? Стреляем — или как?

В правой руке — тяжелый брусок, бечевкой обвязанный. Сквозь порванную бумагу что-то черное бок свой кажет.

— Взрывчатки здесь — фунт целый, на всех хватит. Разнесет — год собирать будут. Ну, чего стали? Оружие бросить, руки поднять!..

Оружие бросать не стали, но и с места не сдвинулись, заслушались, видать. Зотовой и самой понравилось. Давненько по душам говорить не приходилось! И горло отпустило, чисто голос звучит, по всем рынке, поди, слышно.

— Мы из ОГПУ! — не слишком уверенно проговорил ушибленный.

Замкомэск оскалилась:

— Из хре-не-у. Вы чего, в форме? Или мандат предъявили? Дернетесь — и вас в небесной канцелярии устав наизусть учить заставят до самого Страшного Пролетарского суда… Ни с места, я сказала!..

Для пущей верности Ольга шагнула вперед, качнув бруском в воздухе. Тот, что был слева, отшатнулся.

— Гражданка! Вы своим поведением усугубляете…

Не договорил, на брусок взглянул. Второй все еще колено гладил, похоже, попала удачно, в нужную точку. Кавалерист-девица, решив ковать железо, пока горячо, поудобнее перехватила замотанный в газету предмет. Кидать надо в левого, потом — сразу вперед, к дорожке…

— Что здесь происходит? Немедленно прекратить!..

Эх, не успела! Еще двое — высокий и плечистый в таком же полушубке и пониже, в темном пальто, со стеклышкам на носу. Очки? Нет, пенсне, словно у меньшевика с плаката.

— Гражданка, вы бы мыло спрятали.

Тот, что повыше, понимающе усмехнулся, не иначе, тоже оценил. Лицо внезапно показалось Ольге знакомым — то ли в Главной Крепости встречались, то ли во Внутренней тюрьме на Лубянке. Красивый парень, видный, не то, что этот, в пенсне.

Мыло, дегтярное, с березовой чагой, для бани незаменимое, прятать все же не стала, просто руку опустила. Гражданка Красноштанова хотела подарок сделать, но Зотова, характер проявив, расплатилась согласно прейскуранту.

Знакомый парень между тем что-то шептал на ухо другому, который в пенсне. «Меньшевик», дослушав, поморщился и посмотрел на горе-агентов, что уже успели отступить к самой дорожке:

— А ну, пошли вон!

Те и пошли, причем весьма резво, несмотря на то, что ушибленному пришлось даже не хромать, а подпрыгивать на одной ноге. Скромное дегтярное мыло и вправду оказалось вещью, совершенно незаменимой.

«Меньшевик» бросил кислый взгляд на отступающее воинство, затем, резко повернувшись, блеснул стеклышками:

— Зотова, значит? Это какая Зотова? У которой дочка генерала Деникина проживает?

Не проговорил — прокаркал. Голос резкий, непривычный — и недобрый, с таким только расстрельным взводом командовать.

Стало ясно: Ольгу узнали. Сообразила девушка и насчет голоса. Акцент у товарища, почти такой же, как у Генсека Сталина, даже еще заметнее. «Меньшевик» между тем продолжал разглядывать сквозь пенсне скромную личность бывшего замкомоэска. Вид у него при этом был, словно после съеденного пайкового лимона.

— Слюшай, Зотова! А почему ты за деникинский дочкой не следишь? У нее по русскому языку — сплошные, понимаешь, тройки. А еще в гимназии училась.

Кавалерист-девица решила не провокацию не поддаваться, но все-таки не сдержалась.

— А ты бы, товарищ, учебники для начала сравнил. В гимназическом все на месте, а в этом, новом, даже причастных оборотов нет. И на шкрабов[9] поглядел бы, они из тех, что «корову» через «ять» пишут. А система эта — бригадная? Учат все по-разному, а отметка по худшему ставится.

Подумав немного, вздохнула:

— Вины своей не отрицаю. Мы уже с Наташкой насчет дополнительных занятий договорились. А про Деникина-гада слушать даже не желаю. Не дай бог при девке скажете, я вам эти шуточки без солидола кой-куда вкручу.

На узких губах «меньшевика» проступило нечто, издали напоминающее улыбку.

— Страшная какая, да? Сыроежкин, спроси у гражданки почему она так себя с ОГПУ ведет? Мы таким враз горло ломаем.[10]

У симпатичного парня и фамилия оказалась под стать. В попугая Сыроежкин играть не стал, лишь взглянул выразительно. Бывший замкомэск даже ухом не повела.

— Сначала, граждане, мандат, а потому уже вопросы. Или без Дзержинского у вас на Лубянке службу забыли?

— Какой бюрократ, слюшай, — восхитился «меньшевик». — Бумажкам верит, людям не верит.

Сырожкин, шагнув вперед, достал из глубин полушубка книжицу в красном сафьяне.

— Прошу!

На фотографии товарищ оказался еще симпатичнее да и моложе на пару лет. А вот должность занимал такую, что Ольга едва удержалась, чтобы не присвистнуть.

— Ничего себе! Да что случилось-то, товарищ заместитель начальника оперативного отдела Главного Управления?

Сыроежкин молча развел руками. Ольга, спрятав мыло в портфель, достала свое удостоверение на хрустящей пергаментной бумаге. Заместитель начальника сам смотреть не стал, отнес «меньшевику». Тот снял пенсне, поднес бумагу к глазам.

— Это мы, Зотова, у тебя спросить должны. Ты же руководитель группы при Техсекторе ЦК. А здесь чего делала?

— Мыло покупала, — буркнула девушка. — А с прочими вопросами в ЦК обращайтесь. В письменном виде и в трех экземплярах.

«Меньшевик» вновь скривил губы, Сыроежкин же укоризненно покачал головой.

— Это наша операция, Ольга Вячеславовна. Вмешательство со стороны может все погубить. А если бы вас убили?

Кавалерист-девица доброту и участие не оценила.

— Угу, заботливые, поняла. Чья это операция, Центральному Комитету виднее. Или вы карательные органы поверх власти партийной ставите? А если мешали вам эти Красноштановы, то могли бы сразу их взять, меня не дожидаясь.

— У тебя, Зотова, не спросили, — каркнул в ответ «меньшевик». — Видал, Сыроежкин, чего у вас Столице делается? Дочка Деникина русского языка не знает, всякие нахалки нас оперативной работе учат. Не хотел сюда приезжать, как чувствовал!

— Документы и билеты Красноштановым должен был доставить агент треста, — пояснил Сыроежкин. — Их человек, знакомый. А тут приходите вы.

— Точно, — сообразила девушка. — Они кого-то другого ждали. Но их предупредили, что может прийти агент ОГПУ, женщина.

«Меньшевик» с Сыроежкиным молча переглянулись. Владелец пенсне подошел ближе, сунул Ольге документ.

— Теперь поняла, Зотова, зачем тебя сюда прислали? Нет? Ты книжку про шпионов купи на Кузнецком и почитай. Жаловаться твоему начальству мы, понятно, будем, но и тебе иногда думать полезно. Пошли отсюда, Сыроежкин, а то ругаться начну, а мне не хочется.

— Может, подвезем товарища? — предложил заместитель начальника оперотдела. — Она служебную машину отпустила, а трамваи сейчас почти не ходят.

Стекляшки блеснули:

— Иисусик нашелся! Этот твой товарищ нам всю операцию чуть не сорвала, еще расхлебывать придется… Ладно, подвезем. Тебе, Зотова куда надо? Сразу домой — или сперва к начальству, слезу, понимаешь, пустить?

2

По небольшому четырехугольному экрану беззвучно плавали неровные пятна: серые, черные, белые. Словно тучи кружились, предвещая близкую грозу. Ни звука, ни шороха, но миг тишины недолог, вот-вот — и грянет.

— Нравиться? — негромко поинтересовался Ким Петрович.

Леонид быстро кивнул, потом, немного подумав, все же уточнил:

— Нет, товарищ Ким, не совсем так. Я ведь даже не знаю, для чего это все нужно. Просто когда смотришь, чувство странное. Не из нашего мира вещь. Вроде и не опасная, а все же боязно.

Получилось не слишком складно, но начальник не возразил, товарищ же Москвин решил не уточнять, дабы лишнего сболтнуть. Солгал! Из каких миров это чудное устройство, пока неведомо, зато в его собственном мире…

… «Кирочная, дом восемь, товарищ Пантёлкин. Всех, кто в квартире. Повторяю — всех, это приказ. Имитируете налет, но искать будете вот что…» Какой-то профессор, служил при Северо-Западном правительстве Юденича, только что вернулся из эмиграции. Чемоданчик, небольшой да тяжелый, сделан непонятно из чего. Материал твердый, гладкий, рукой приятно гладить. Вроде как розетки, только размер совсем иной…

«Говори, где машинка с Кирочной и, честное слово, сегодня же тебя отпустим…»

А еще подвал расстрельный вспомнился — и мысли, что перед самыми выстрелами в голове мухами роились. Подумалось тогда, что обидно будет умереть, тайны не узнав. В руках держал, а не далась. Недостоин, значит.

И вот она — тайна. Прямо на знакомом столе, на сукне зеленом. Хочешь, пальцем коснись, хочешь так смотри, облаками любуйся.

Свиделись!

* * *

Бесконечный день наконец-то сменился ночью, такой же долгой и томительной. Можно было подремать на диване в кабинете — или прямо в большой комнате на первом этаже Сенатского корпуса, куда по-прежнему стекались донесения о делах в Столице. Но бывший старший оперуполномоченный знал, что не уснет. Ночь не кончилась, что-то еще случится. Отправив трудягу-Полунина отдыхать, он сел у телефона, приготовившись ждать, словно в чекистской засаде — терпеливо, спокойно, никуда не торопясь. Так на Можайской ждали Фартового, чтобы уже перед самым рассветом услышать короткий и резкий стук в дверь.

Товарищ Ким позвонил в начале четвертого. Леонид, ничуть не удивившись, поинтересовался лишь, куда идти, в чей кабинет. В Главной Крепости сейчас все начальство, полный набор Скорпионов, ступить некуда. Мало ли что руководству в голову придет? Пристрелить Гришку Зиновьева к примеру. Сначала пулю в висок, потом — револьвер в еще теплую руку, а затем нужную бумажку на стол, например, подписку о работе на британскую разведку. Отчего бы и нет? По Гришке-Ромовой Бабе точно уж никто плакать не станет!

Обошлось. Ким Петрович ждал его у себя в кабинете. Леонид почему-то решил, что начальству тоже скучно. У товарища Москвина в тумбе стола польская вудка, у секретаря ЦК наверняка тоже что-то имеет, ничуть не хуже.

Вудки не было. Товарищ Ким сидел на подоконнике, держа в зубах давно погасшую трубку, а на зеленом сукне неярко горел экран, встроенный в верхнюю крышку знакомого «чемоданчика». Леонид пододвинул стул, пристроил поближе пепельницу, закурил — стал смотреть на клубящиеся тучи. О том, зачем пригласили, и почему чудной «чемоданчик» включен, он решил пока не думать. Редко бывает, чтобы мечта сбылась, да еще такая.

А ведь сбылась же!

— Ни о чем не хотите спросить? — негромко поинтересовался начальник, неторопливо набивая свой «Bent» табаком из большой яркой пачки, лежавшей там же, на подоконнике.

Товарищ Москвин покачал головой, не отрывая взгляд от экрана.

— Нет, Ким Петрович. У меня, если честно, от всех наших тайн уже зубы ноют. Мне бы что попроще, я же не ученый.

— Не скромничайте, — табак в трубке вспыхнул ярким огнем, словно уголек в ночном костре. — В одном вы правы: точный вопрос не сразу сформулируешь. Сделаем иначе. Расскажите-ка мне, что вы сейчас видите?

Товарищ Ким улыбался, рука поглаживала короткую бородку, но Леонид уже понял, что звали его сюда не просто так, от предрассветной скуки.

Подобрался, вновь на экран поглядел, отложил недокуренную папиросу.

— Такие устройство проходят у нас под грифом ТС, то есть Странные Технологии или Технологии Сталина. Сам товарищ Сталин считает, что их создали либо в Северо-Американских Штатах, в секретной лаборатории, либо… либо вообще не на Земле.

— Докладную нашего Кобы я тоже читал, — перебил начальник. — Фантазер он изрядный. Могу вас уверить: это все создано на нашей планете.

Товарищ Москвин пожал плечами. Начальству виднее.

— Что касаемо именно этого устройства… Его привезли из-за границы, насколько я помню, из Швеции, в Петроград в ноябре 1922 года. А потом долго искали.

Он покосился на подоконник, но там ничего не изменилось. Ким Петрович невозмутимо дымил трубкой.

— Не хотите рассказывать о своих подвигах? — наконец, отозвался он. — Признаться, Леонид Семенович, никак не могу одобрить вами сделанного. Даже не знаю, в каком качестве вы принесли больше вреда — как бандит Фартовый или как чекист Пантёлкин. Я вообще не люблю ВЧК. Понимаю, что у контрразведки свои методы, и что белые перчатки там не выдают, но всему есть предел… Вчера, кстати, вас поминал товарищ Зиновьев.

Леонид почувствовал, как холодеют пальцы. Если питерский диктатор узнал, кто таков скромный сотрудник Техсектора товарищ Москвин, дела плохи. Гришка не из тех, кто прощает.

Эх, если бы и самом деле выдали приказ на исполнение Ромовой Бабы! Пистолет — в руку, бумажку на стол…

Вы скажите мне, братцы-граждане:

Кем пришит начальник?

— Он на вас также весьма зол, но крови не жаждет. Вашей крови, Леонид Семенович. Но вот использовать опыт старшего оперуполномоченного Пантёлкина в своих целях очень даже не прочь. Впрочем, об этом позже. Сначала о приборе. И пусть зубы у вас не ноют. По вине известного вам чекиста погибло несколько хороших людей — тех, ко мне помогал. Придется вам занять их место…

Бандит по кличке Фартовый скрипнул зубами. На сознанку давит, ключик-чайничек? А кто терпил под пули поставил? Сам бы и вез «чемоданчик» из Швеции, глядишь, на Кирочной и встретились бы.

Виду, понятно, не показал, кивнул только. Мол, слушаю, готов!

Ким Петрович слез с подоконника, шагнул к столу.

— Итак, устройство. Прибор… Только сейчас сообразил, что у него нет названия. Пусть будет… «Око». Коротко и точно.

Пальцы легли на клавиатуру. Тучи исчезли, сменившись ровной чернотой.

— Его делали не марсиане и даже не ваши любимые тускуланцы. Кстати, на Тускуле тамошние товарищи не считают себя инопланетянами. Они живут на Земле. Мы — тоже Земля, но Старая. Я вначале очень обижался.

— Так вы и на Тускуле жили?!

Товарищ Москвин на миг ощутил то, что много страшнее зависти. Мир перестал быть плоским, стены кабинета беззвучно раздались, освобождая звездный простор, пол истаял, превратившись в черную бездну. Над головой вскипели тучи, неслышно ударила белая колючая молния… Человек, стоящий перед ним, переступал границы Миров. А кем был он, Леонид Пантёлкин? Серым пятном на сером асфальте, никак не больше.

Начальник ничего не заметил, только взглянул удивленно.

— Не рассказывал? Я вырос на Тускуле, Леонид. Свято-Александровск, улица Академика Глазенапа, дом три. Вы еще не знаете, но время там течет иначе, прожил я там пять лет, гимназию закончил, думал вернуться домой. А возвращаться стало некуда…

Он подошел к ящику стола, повернул ключ.

— Вот, посмотрите.

Фотографическая карточка, цветная, яркая, левый верхний край оборван, правый загнут. Видно, что часто доставали, не держали под спудом. На карточке — старик и мальчишка. В нижнем правом углу — надпись, неровные буквы синими чернилами: «1980 год, 5 июня.»

Дата не слишком удивила, Леонид помнил то, что рассказала Гондла. Ким Петрович родился в 1932 году. Но те, кто изображен на карточке…

— Узнали?

— Лунин, — товарищ Москвин уверенно указал на старика. — Николай Лунин. Мне говорили, что он ваш родственник, кажется, дядя.

— Два Лунина, — негромко поправил начальник. — Два Николая Андреевича, дед и внук. С младшим я встречался всего лишь один раз, как раз перед тем, как мы с отцом уехали на Тускулу.

Леонид мысленно отметил «уехали». Не улетели сквозь мировой эфир, не перебрались даже, а вроде как просто сели в вагон скоростного поезда.

— Мы с отцом тогда чуть не поссорились. Я считал, что мы оба станем дезертирами, что наше место дома, в СССР. Дядя Коля уезжать не захотел, хотя ему тоже грозила опасность. А Коля-младший, внук, все не мог понять, почему его родственник такой сердитый.

— А вам сколько лет тогда было?

— Если по обычному счету — одиннадцать, — коротко улыбнулся товарищ Ким. — Но я самого детства понял, что Время — дискретно. Даже не понял, на себе прочувствовал. Когда я закончил гимназию, в СССР уже начались большие перемены, я решил вернуться, отец тоже не был против. Но тут подвернулось одно дело, опасное и очень интересное. Мне было семнадцать, хотел себя испытать, проверить… Не учел одного: там, куда пришлось отправиться, Время текло совсем иначе, не как на Земле и даже не как на Тускуле…

Рука с зажатой в пальцах трубкой беззвучно ударила по зеленому сукну.

— Не учел… А если точнее, просто не задумался. Домой я вернулся в 1998 году, если по нашему счету. И… И нашел только могилы.

Товарищ Ким взглянул на фотографию.

— Дядю Колю, Николая Лунина, убили в 1991-м. Через два года погиб отец, а еще через год умер Коля-младший. Ему ввели препарат Воронина, удивительно, что парень продержался так долго. И все они погибли не случайно. Вам, Леонид Семенович, помнится, было сделано некое предложение? Точнее, вам двоим — чекисту Пантёлкину и профессору Артоболевскому.

Бывший старший оперуполномоченный беззвучно шевельнул губами. «Господь пасет мя, и ничтоже мя лишит. На месте злачне, тамо всели мя, на воде покойне воспита мя…» Не всех смог спасти 22-й защитный Псалом…

— Ваших родственников убил Агасфер? — спросил он, заранее зная ответ.

— Агасфер… Агасфера, как вам недавно уже сообщили, не существует. Нет, ни Каменев, ни Коба не солгали, и я говорил вам только правду. Но — не всю. За Троцким и за Вождем стоял еще кто-то, и этот кто-то никуда не делся. Он здесь, с нами. Мне кажется, мои коллеги в Политбюро просто испугались. Если поверить в Агасфера, сразу придется отвечать на вопрос — кто он и откуда. И все ответы будут плохи.

Полумрак в углу кабинета сгустился, оброс плотью. Товарищ Москвин словно воочию увидел знакомую Черную Тень. «Вы — не просто везучий, вы еще очень упрямый. Такие люди мне нужны, Леонид Семенович. В этом мире вам все равно не протянуть долго, но есть иные миры и другие времена. Мне требуется помощник.»

Может, следовало согласиться? В этой войне нет правых и виноватых, есть лишь победители и проигравшие, живые и мертвые.

— Поэтому не станем гадать, — любитель трубок зло усмехнулся. — Гадание, как известно, противоречит основам марксизма. Будет исходить из фактов, а они таковы. Агасфер, кем бы он ни был, имеет доступ к технологиям из иных времен и миров — и регулярно этими ТС пользуется. Это первое. Второе вытекает из первого — Агасфсер стоит НАД Временем, оно для него нелинейно.

Леонид помотал головой. Время дискретно, Время нелинейно… Такому в заводской школе не учили.

— Вы имеете в виду этот… Канал? Мне Гондла рассказывала… Она даже мне мою собственную голову показала — в банке с эфиром.

— Сочувствую, — начальник вновь искривил губы улыбкой. — Гондла любит дешевые эффекты. Нет, Канал — это всего лишь техника, пусть и завтрашнего дня. Как и прибор, что стоит на столе. Агасфер НАД Временем, более того, миры, о которых мы можем лишь догадываться, для него доступны и достижимы, как для нас, допустим, Америка. Это, конечно, не так легко понять.

Товарищ Москвин невесело вздохнул:

— Не так легко… Это вы еще мягко сказали. Объясните, Ким Петрович! Только попроще, чтобы я понять мог.

Хозяин кабинета ответил не сразу. Вначале долго набивал трубку, раскуривал, глядел в темное окно. Наконец, повернулся.

— Земля — одна из планет, она вращается вокруг Солнца. Солнце — звезда, звезд очень и очень много. Планеты, звезды, галактики — это Вселенная. Даже если Вселенная конечна, размеры ее невероятно велики и для нас пока непредставимы. Но мы способны увидеть хотя бы краешек нашего мира — и уже научились по миру путешествовать. Мы не только можем попасть в Америку, но даже побывали в межзвездном эфире.

— Тускула! — улыбнулся товарищ Москвин, вспомнив фотографию Гранатовой бухты.

— Тускула, — согласился Ким Петрович. — А также станции на околоземной орбите, полеты на Марс, на Венеру, даже на Меркурий и Сатурн. Я знаю мир, где все это — уже реальность… А, скажите, как мы можем увидеть Вселенную? Звезды, планеты, Солнце?

Товарищ Москвин не сразу нашелся с ответом.

— Ну… Глазами видим. Поглядим на небо…

— Поглядим вверх? — жестко перебил любитель трубок.

— Д-да, — совсем растерялся Леонид. — Конечно, вверх.

— А теперь представьте, что существует еще одна Вселенная. Бесчисленное множество миров, таких точно, как наш, или очень похожих. И с каждой секундой этих миров становится больше, миры ветвятся, любое наше действие порождает новую реальность. В этой Вселенной нет единого Времени, нет деления на живых и мертвых, на Прошлое и Будущее…

Товарищ Москвин прикрыл глаза. Звезды, планеты, Солнце, даже далекая Тускула — все это представить можно. Но — не такое. Нет!

— Осознать подобное трудно, — Ким Петрович словно услыхал его мысли. — Почему мы не видим эти миры? Мы же видим звезды! Наше зрение, как и все чувства, не слишком совершенны, но не это главное. Мы не можем посмотреть вверх.

Бывший старший оперуполномоченный хотел переспросить, но внезапно вспомнил о сером пятне на сером асфальте. Звездная бездна, бесчисленные миры — и простое неровное пятно, присыпанное летней пылью.

— Потому что мы… плоские? Так выходит, Ким Петрович? В той Вселенной, о которой вы говорите, мы даже головы не можем поднять?

Начальник отложил трубку в сторону, оскалил крепкие зубы:

— Правильно, Леонид! Отлично! Именно так. Одно лишнее измерение — и мы становимся плоскими, слепыми. А вот Агасфер — нет. Теперь ясно? Ну, а наше «Око»…

Он подошел к прибору и легко коснулся пальцами клавиатуры. Экран ожил. Черная тьма сменилась чем-то странным, похожим на древесную крону. Белые ветви, белые листья, маленькие желтые огоньки…

— «Око» может очень многое. Прежде всего, мы теперь можем поднять голову. То, что на экране — маленький уголок недоступной взгляду Вселенной. Видите желтые точки? Это маяки тех миров, до которых мы уже можем дотянуться. Остальное — уже дело техники, надо лишь настроить Канал. А еще «Око» обеспечивает связь между мирами-маяками, пусть пока не слишком надежную. Вот так, Леонид! Скоро Канал заработает на полную мощность, и я очень надеюсь, что вы станете одним из первых наших посланцев.

Товарищ Москвин кивнул, но без всякого энтузиазма.

— Так точно, Ким Петрович. Гондла мне уже это обещала… Но, товарищ Ким, неужели вам на Тускуле свой человек не нужен?

Секретарь ЦК внезапно рассмеялся.

— Ах, Агасфер, Агасфер! Искусил он вас Тускулой, верно? Знать бы, зачем ему это. Зря, Леонид, отказываетесь, иные миры куда интереснее чужих планет. Но будь по-вашему, все равно именно вы работаете по Парижскому центру. Читал я ваши предложения по поездке, и вот о чем подумалось. Дипломатических отношений у нас с Францией пока нет, всякий гость из Союза — на виду. Французская контрразведка станет следить за каждым вашим шагом — просто по долгу службы. Не хотелось бы выводить их на нужных нам людей.

Бывший старший оперуполномоченный внезапно понял, что очень хочет курить. Папиросы? Нет, сейчас пригодится трубка!

Увидев «Гнутое яблоко» начальник, улыбнувшись, пододвинул поближе пачку табака и зажигалку.

— Париж — город большой, — констатировал товарищ Москвин, набивая трубку. — Значит, и возможности для нелегальной работы там имеются. Захожу, скажем, я в универсальный магазин в пальто и кепке, а выхожу другими дверями, в плаще и шляпе. И с документами новыми. Способов, Ким Петрович, много, это я самый простой назвал.

Он еле удержался, чтобы не помянуть Питер, где местные операм довелось вволю побегать за неуловимым Фартовым. Бегали, бегали, да так и не поймали. А все почему? Потому что в таком деле не ноги главное, а голова.

Закурил, глубоко вдохнув ароматный дым, улыбнулся. Были времена! Эх, яблочко, с медом тертое. Пантелеева ловить — дело мертвое!

Ким Петрович задумался, ударил пальцами о зеленое сукно.

— Очень неудачный момент. Отдел закрывают, паспортное бюро уже не в моем распоряжении. И деньги… Валютные счета я вчера передал в Общий отдел ЦК. Через пару месяцев мы все, конечно, восстановим, но пока что вам помочь нечем. Зато все это есть в ОГПУ. Леонид Семенович, а не завербовать ли нам ради такого дела товарища Бокия?

Кажется, начальство изволило шутить. Леонид усмехнулся.

— Дело доброе, Ким Петрович. Только для вербовки ха-а-ароший повод требуется!

— Угу, — невозмутимо согласился любитель трубок. — Повод предоставит нам лично товарищ Зиновьев. Я же говорил, у него на вас виды.

Товарищ Москвин сглотнул:

— Вы… Вы что, про вербовку серьезно?

Начальник, встав, аккуратно пристроил «bent» поверх бронзовой чернильницы. Взглянул снисходительно.

— Учитесь, Леонид, учитесь!

3

Наталья Четвертак плакала. Горько, безнадежно, почти беззвучно, только плечи еле заметно дрожали. Лица не видать: села за стол, уткнулась носом в сжатые кулачки…

— Тетя Оля! Тетя Оля!..

Ольга Зотова повесила шапку на крючок, расстегнула полушубок, хотела с плеч стащить, но все-таки не выдержала, к столу подошла.

— Ты чего, горе мое луковое?

Почему-то вспомнились «тройки» по русскому, помянутые наглым «меньшевиком». Может, до «двойки» дело дошло? По всем остальным предметам — высший бал, а Наташка — девка с норовом. Нет, ерунда, из-за такого она слезу не пустит.

Полушубок кавалерист-девица все-таки сняла, на спинку стула бросив. Последние сутки вымотали до желтых пятен перед глазами. Как отпустили со службы, домой помчалась, червонец на лихача не пожалев. Думала, отдохнет, чаю с вареньем выпьет, с Наташей в шашки сыграет…

Если не школа, то что? Мальчишки обидели? Это вряд ли, с самыми наглыми одноклассниками девочка разобралась сразу без всякой посторонней помощи, а с остальными прекрасно ладила. И с учителями не ссорилась, даже директор ее хвалил.

После шашек, немного отдохнув, Зотова хотела обсудить с Натальей один и вправду серьезный вопрос. «Меньшевик», когда они уже к Главной Крепости подъезжали, посоветовал не шутить с социальной службой. У дочки генерала Деникина отец имеется, а вот гражданка Четвертак — круглая сирота. Значит, заберут — и в детский дом отправят, причем строго по закону.

Ольга даже огрызаться не стала. Так оно и есть. То, что до сих пор девочку не забрали, уже чудо. И удочерить Наташку нельзя, тот же закон не позволяет. «Меньшевик», блеснув стеклышками, снисходительно посоветовал перечитать Семейный Кодекс РСФСР 1918 года. Есть там раздел о патронате…

В общем, поговорить было о чем, но теперь все планы требовалось менять. Ольга пододвинула стул, присела рядом:

— А кто мне говорил, что плакать не надо, а? Ну-ка, перестань!

Наталья, всхлипнув, оторвала от рук зареванную пунцовую мордашку:

— Это вам не надо, тетя Оля. Вы большая и сильная, у вас пистолет есть. А я только плакать могу.

Искривила рот, взглянула безнадежно сквозь слезы.

— Они Владимира Ивановича убивают. Убивают его, понимаете?

Ольга, решив, то ослышалась, хотела переспросить, но внезапно поняла. Владимир Иванович… Владимир Иванович Берг, бывший хозяин Сеньгаозера.

— Так… Я сейчас разденусь, а ты водопровод свой закрути и рассказывать приготовься.

Кавалерист-девица пристроила полушубок на вешалке и принялась стягивать тяжелые австрийские ботинки. Менее всего ей хотелось беседовать о Берге. В то, что «убивают» она сразу не поверила. Убивали бы — уже убили, дело простое и нехитрое. А с остальным пусть разбирается сам. Небось, влип во что-то, а девка по доброте и малолетству жалеть этого Франкенштейна принялась. Убивают? А нечего детей уродовать!

— Ну, рассказывай, чего стряслось?

Наташка уже успела умыться и теперь терла кулачками покрасневшие глаза. Всхлипнула, промокнула нос платком.

— Арестовали его, тетя Оля. В ЧК он сейчас на этой… Лубянке. Бьют там его каждый день. И пить не дают…

Бывший замкомэск еле удержалась, чтобы не хмыкнуть. Ужасы «вэ-чэ-ка», как же, слыхивали!

— И какая добрая душа тебе сообщила? Ерунда все это. Я сама целый месяц во Внутренней тюрьме проскучала. Ничего там хорошего нет, но без приговора никого не убивают. А бьют… Знаешь, я бы этому Бергу лично половину зубов выбила. Он же тебя резать хотел, забыла?

Девочка мотнула головой:

— Владимир Иванович меня спас. И других спас, мы бы без него все давно мертвые были. И никто мне про него не рассказывал, я с ним сама говорила.

— Ага, — Зотова напряглась. — По телефону? В нашей квартире телефона нет, значит, в соседнюю звонили? Или прямо в школу? Стой, так у вас же занятий в эти дни не было!..

— Не было занятий, — подтвердила Наташа. — Отменили по случаю смерти вождя Красной армии товарища Троцкого. И по телефону мне никто не звонил. Мы с Владимиром Иванович так разговаривали. Он позвал, я услышала, ответила…

— Он позвал, ты ответила, — ровным голосом констатировала бывший замкомэск. — Поняла, так точно.

Присела к столу, уперлась локтями в скатерть, в темное окно поглядела.

— А там во лесу во дремучем

Наш полк, окруженный врагом:

Патроны у нас на исходе,

Снарядов давно уже нет.

А в том во лесу под кусточком

Боец молодой умирал.

Поник он своей головою,

Тихонько родных вспоминал…

— Тетя Оль! Тетя Оля! — девочка пододвинулась поближе. — Вам плохо?

Кавалерист-девица вздохнула:

— Устала немного. Кстати, я мыло купила, очень хорошее, с березовой чагой. Помнишь, какие у вас там, в Сеньгаозере, березы? Квадрифолические! Сегодня попозже воду нагреем и будем тебе шею мылить…

— Вы не верите мне?

— Почему? Очень даже верю, — Зотова грустно улыбнулась. — Детекторный радиоприемник с шеей немытой и с тройкой по русскому языку. Но это еще ничего, была бы ты, к примеру, с прицелом артиллерийским вместо левого глаза…

Простите, папаша, мамаша,

Отчизна — счастливая мать.

Уж больше мне к вам не вернуться,

И больше мне вас не видать.

Допела, откинулась на спинку стула, глаза прикрыла.

— Ладно, Наташка, давай по порядку. Только подробно, чтобы я понять могла.

Подробно не получилась. Наташа знала лишь то, что рассказывал им Берг, но многое успела позабыть. К тому же Владимир Иванович, как ни старался, был вынужден говорить очень длинными и трудными словами. Он их, конечно, объяснял, но все равно выходило слишком сложно.

Все началось весной 1920-го, когда несколько воспитанников Сеньгаозера внезапно заболели. Врачи разводили руками, но ничем помочь не могли. Болезнь была странной: приступы головной боли перемежались с временной глухотой, сильно и неровно бился пульс, мускулы сводила судорога. Потом наступало облегчение, на день-два, редко на неделю, гл затем все повторялось по новой, только в еще более тяжелой форме. Так воспитанники Берга познакомились с одной из «солнечных болезней».

Впервые с подобными хворями столкнулись в далекой Индии. Доктор Нен-Сагор, придумавший «солнечное воспитание», описал случаи внезапного заболевания, возникавшего у его питомцев без всяких видимых причин. Первых больных спасти не удалось, но затем доктор сумел найти лечение. Солнечные лучи, питавшие его пациентов, пропускались через особый цветной фильтр. Приступы становились реже, а потом и вовсе исчезали. Обычно болезнь проходила бесследно, но в некоторых, очень редких случаях выздоровевшие приобретали новые свойства. Какие именно, индийский врач не уточнял. К счастью, к статье прилагалось подробное описание фильтра. Владимир Иванович съездил в Столицу, привез стекло и мастеров, и вскоре больным стало заметно лучше. А еще через полгода заболела Наташа. Фильтр она хорошо запомнила, цветов было несколько, но все холодные — голубой, зеленый, и еще какие-то, вроде как они же, но перемешанные друг с другом.

Слышать на расстоянии девочка научилась не сразу. Вначале различала отдельные слова, обрывки чужих фраз, а чаще — просто шум, словно от работающего мотора. Испугавшись, она побежала к Владимиру Ивановичу. Тот не удивился, ее случай был уже не первый. Берг прописал лечение, тоже солнечное, но уже без фильтра, зато с особым графиком «питания». Чужие голоса стихли, Наташа успокоилась, и тогда доктор предложил девочке научиться разговаривать с теми, кто находится далеко, без всякого телефона. Это оказалось не слишком сложно, но долго. К чужому голосу следовало привыкнуть, а потом искать его в долетающем из неведомой дали шуме.

— Мы с Владимиром Ивановичем даже песни вместе пели, — вздохнула Наташа. — Чтобы голос хорошо запомнить и сразу узнавать. Еще я какие то слова с бумажки читала, не наши, не русские. И Владимир Иванович читал… Я бы и вас, тетя Оля, научила, если бы умела. Владимир Иванович обещал, что объяснит, но не успел, уехал… А вчера я его услыхала. Он не меня звал, а всех, кто его слышать умеет. Я отозвалась…

— Где живешь, сказала? — резко перебила Зотова.

Девочка взглянула укоризненно.

— Тетя Оля, я маленькая, а не глупая. Да он и не спрашивал, он про себя рассказывал, помощи просил. Какой-то начальник у вас есть, ему надо письмо написать…

— Ага, прямо сейчас — и сразу, — бывший замкомэск недобро усмехнулась. — Это, Наташка, «тюрпочта» называется. Враги трудового народа связь с волей ищут. А на бумажке пишут или по радио вашему, это без разницы. Забудь! Если хочешь, я заявление напишу, чтобы к нему прокурорскую проверку прислали. Пусть он им и жалуется. Ко мне дважды приходили, про баню спрашивали и про крыс. Если бьют, пусть сам заявление пишет, не маленький. Хорош твой Берг! Ребенка в свои дела впутывает. Сам нагрешил, пусть сам и отвечает.

Наташа задумалась, наморщила нос:

— Дубль… Дубль-дирекция, да правильно. Его, тетя Оля, потому бьют, чтобы он над этой дирекцией работал. Это что-то плохое, очень плохое. Владимир Иванович не хочет. Мы — солнечные, мы не такие, как все, нам и кузнечиками стать можно. А его хотят заставить обычным людям чего-то пришивать.

— Кузнечиками! — Ольга хмыкнула. — Добрая же ты стала! Ладно, попытаюсь что-нибудь узнать. А ты с Бергом больше не разговаривай, считай, что не слышишь ничего… Ох, Наташка, Наташка!.. А чего ты еще умеешь? Говори сразу, а то с твоими сюрпризами кондрашка хватить может.

Девочка встала, отставила стул и медленно поднялась над полом. Зотова поглядела вверх, кивнула.

— Уже знаю. Хотя, конечно, молодец, не спорю. А еще?

Наташа улыбнулась.

Исчезла.

— Эй! Ты где? — бывший замкомэск, вскочив, быстро оглядела комнату. — Наташка, это не смешно, ты куда делась?

Ответа не было. Зотова присела на стул, безнадежно махнула рукой.

— Над озером чаечка вьётся,

Ей негде, бедняжечке, сесть.

Лети ты в Сибирь, край далёкий,

Снеси ты печальную весть.

— Я здесь, тетя Оля.

Наташа сидела за столом. Кавалерист-девица потянулась вперед, осторожно погладила девочку по голове.

— В следующий раз все-таки предупреждай, чего задумала. Невидимой становишься, да? Мне бы такое на фронте, враз бы «Боевое Красное Знамя» получила!

— Невидимой? — Наталья Четвертак задумалась. — Это значит, вы смотрите, а меня не замечаете? Нет, тетя Оля, не так. Меня в комнате не было, я вроде как в сторонку отошла. Там темно и воздуха мало, но немножко переждать можно.

Переспрашивать Ольга не решилась.

4

Неприятности начались с ключей. Зотовой их выдавать отказались, сославшись на распоряжение за каким-то длинным номером, поступившее прошлым вечером. Бывший замкомэск попыталась объяснить, что ключи эти от комнаты, где работает группа писем Технического сектора, но ничего не помогло. Девушка, пожав плечами, направилась на рабочее место, где ее встретили запертая дверь и большие сургучные печати на суровом шнуре. Ольга на всякий случай оглянулась, ожидая ражих молодцев с арестным ордером, но не обнаружив таковых, достала папиросы и побрела в курилку.

Несмотря на начало рабочего дня, народу там оказалось немало, в том числе и трое из ее группы. Комсомольцы вежливо поздоровались, но сообщить путем ничего не смогли, помянув все те же печати и запертые двери. Как выяснилось, закрыт был весь сектор. Зотова, не поверив, поспешила к товарищу Рудзутаку. Секретаря в приемной не оказалась, дверь же кабинета была не только опечатана, но и заклеена крест-накрест полосками бумаги с чьей-то замысловатой подписью.

Ольга вернулась в курилку, надеясь застать там комсомольцев и с помощью попытаться собрать группу, но те уже исчезли. Зато появилось подкрепление — шумные парни из Орграспреда, самого могущественного отдела ЦК, бывшей вотчины Генсека Сталина. Печати, как выяснилось, появились и там, причем было объявлено, что прежний заведующий снят, а нового должны назначить с часу на час. Но даже не это поразило видавших виды сотрудников. Смену власти они давно ожидали, понимая, что после отставки Сталина Орграспред ожидает серьезная чистка. Была еще одна новость, свежайшая, только что просочившаяся из-за плотно закрытых дверей, за которыми заседало Политбюро. Все последние дни в Главной Крепости только и разговоров было о преемнике Льва Революции. Революционный Военный Совет да еще наркомат — этакое наследство не всяким плечам впору. Назывались разные имена, но не угадал никто.

— Простите! — растерялась Зотова, краем уха услыхав фамилию. — Вы сказали…

Ответом были довольные усмешки. Ольге с удовольствием повторили. Да, новым Предреввоенсовета и наркомом назначен товарищ Сталин. Парни, явные сторонники бывшего Генсека, видели в этом проявление высшей справедливости. В конце концов, кто такой Генеральный секретарь? Начальник партийной канцелярии, бумажка налево, бумажка направо. Власть, конечно, но разве можно сравнить ее с должностью покойного Льва? Рабоче-крестьянская Красная армия — главная сила диктатуры пролетариата, ее стальной ударный кулак. Вот теперь товарищ Коба им всем покажет!

Бывший замкомэск спорить не стала. Начальству виднее, ее дело простое — приказы выполнять. Но все же вспомнилось. В далеком 1919-м красный кавалерист Зотова, недавно получившая кандидатскую карточку РКП(б), присутствовала на собрании, где выступал делегат, вернувшийся с Х съезда партии. Доклад проходил бурно», выступающего то и дело прерывали. На съезде решался вопрос с «военспецами. Осуждение «военной оппозиции», ратовавшей за восстановление выборности командного состава, пришлось по душе далеко не всем. В пылу полемики докладчик помянул речь Вождя на заседании военной секции. Предсовнаркома, осуждая зарвавшихся оппозиционеров, привел в качестве примера Сталина, руководившего обороной Царицына. «По 60 тысяч мы отдавать не можем», резюмировал он, помянув огромные потери красных войск.

Про эти погибшие тысячи красный командир Зотова не забыла, потому и не спешила радоваться решению Политбюро. Впрочем, не она одна. Некто, явно постарше остальных, при бородке и золотых очках, снисходительно пояснил излишне разгорячившимся парням, что новому Предреввоенсовета придется туго. Весь военный аппарат — это люди покойного Троцкого, с которым Сталин был на ножах. Для того и назначили товарища Кобу — чтобы шею сломал. Если даже и справится, толку все равно будет мало. От прежней армии огрызок остался, да и тот сократить намерены. А все, что еще есть боеспособного, из состава РККА постепенно выводят. Вот, скажем, Части Стратегического резерва. Стоило Троцкому захворать, их тут же переподчинили.

Зотова вспомнила бойцов Фраучи (серые шинели, черные петлицы, штык-ножи от японских «Арисак») и невольно задумалась. Переподчинили? Интересно, кому?

Впрочем, хватало и куда более насущных вопросов. Докладную о том, что случилось на Центральном рынке, Ольга написала еще вчера, но так и отдала по назначению. Помощника товарища Каменева не оказалось на месте, да и можно ли верить гражданину с интернациональной фамилией? На шпиона этот тип не тянет, зато на бестолкового чинушу, по глупости или разгильдяйству чуть не подставившего ее под пули — вполне. Он-то отвертится, недаром на таком посту штаны протирает. А кого виноватым назначат, дабы наказать для примера? Догадаться не так и трудно.

Пойти к товарищу Каменеву? Могут сразу не пустить, а тот же деятель первым доложит. К Киму Петровичу? Нельзя, не по его ведомству, помощник не зря с Ольги подписку брал. Почему-то вспомнился товарищ Москвин. Этот бы точно что-то толковое присоветовал! Но обращаться к бывшему чекисту Пантёлкину слишком опасно, не будь даже подписки о неразглашении.

Ольга прошла коридором, затем спустилась этажом ниже, где был кабинет товарища Кима, заглянула в приемную, с секретарем поздоровалась. И вновь коридоров пошла. Вот и лестница. Обратно, что ли, к сургучным печатям?

— Ольга Вячеславовна! Вас, кажется, поздравить можно?

Поздравить?! Зотова растеряно обернулась.

— Или еще не знаете? Тогда мне повезло, первым сообщу.

Валериан Владимирович Куйбышев, Недреманное Око партии, улыбнулся, протянул огромную ладонь:

— С новым назначением!

Кавалерист-девица, ничего не понимая, пожала руку, но благодарить не спешила.

— Знаете, товарищ Куйбышев, была бы верующей, сказала бы, что вас бог послал.

— Впечатлен! — густые темные брови взметнулись вверх. — Никогда не был о себе плохого мнения, но услышать подобное от молодого, перспективного, а главное очень симпатичного партийного работника… Погодите, да что случилось-то?

Ольга ответила не сразу. Слова подбирались с трудом, ускользали, теряли смысл.

— Если член партии попал в затруднительное положение… Если… По начальству обратится нельзя, и к товарищу Киму нельзя. Может, вы подскажете?

С лица Куйбышева исчезла улыбка. Потемнел взгляд.

— Товарищ Зотова! Удивлен и даже возмущен неверием в возможности Центральной Контрольной комиссии. Говорят, британский парламент может решить что угодно, кроме превращения мужчины в женщину. В отличие от буржуазного парламента, ЦКК может абсолютно все.

— В женщину никого превращать не надо, — вздохнула бывший замкомэск. — А вы знаете, Валериан Владимирович, что такое «трест»?

5

— …Удачи вам, товарищи! — Леонид широко улыбнулся. — Удачи и всяческий успехов!

Махнул рукой, точно на перроне прощаясь, взял со стола папку.

— Товарищ Москвин! — донеслось из угла. — А как же вы? Кто будет группой руководить?

Бывший старший оперуполномоченный взглянул недоуменно:

— Все вопросы, товарищи, в Сенатский корпус. Третий этаж, кабинет секретаря ЦК Льва Борисовича Каменева. Волнуетесь, что без начальства остались? Не беспокойтесь, пришлют.

Повернулся, шагнул к двери. За спиною — негромкий гул. Не ожидали! С утра прошел слух, будто товарищ Рудзутак от должности освобожден, а Техсектор распущен, к полудню из Сенатского корпуса сообщили, что вопрос еще решается, но любом случае на службе останется хорошо если половина сотрудников. Ко всему еще — сургучные печати на дверях, словно после визита ОГПУ. А если вспомнить, что подобное творится во всем Центральном Комитете, то поневоле задумаешься. В Главную Крепость по крайней мере пускают, а в здании ЦК на Воздвиженке караул стоит при карабинах и штык-ножах.

В Чудском монастыре печатей не было. Особый режим, своя охрана. Руководитель научно-технической группы Леонид Семенович Москвин имел возможность беспрепятственно собрать сотрудников, дабы сообщить пренеприятное известие: он переведен на другую работу, группа же будет формироваться заново. Из кого — новому начальству виднее. Пока говорил, в лица всматривался, словно перед расстрельной стенкой, когда приговор уже зачитан. Здесь смерть никому не грозит, но понаблюдать все равно интересно.

Коридор был пуст. Леонид устало повел плечами и направился в сторону своего бывшего кабинета. Хорошо, вещами не успел обрасти. То, что в ящиках стола, в портфеле уместиться, а сейф можно забрать целиком, вместе с содержимым.

Он хмыкнул, представив, что сейчас творится в коридорах и курилках. Зашевелился народ, забегал. Ткнули палкой в муравейник!

Чистку Центрального Комитета начали готовить еще в ноябре, когда Троцкий тяжело заболел. Однако к январю все вопросы утрясти не удалось, слишком лакомые куски приходилось делить Скорпионам. И заменить людей непросто, чуть не треть сотрудников подлежала скорому увольнению, в первую очередь сторонники покойного Льва и здравствующего Кобы. В качестве компенсации Сталину отдали военное ведомство. Как выразился злоязыкий товарищ Радек: «опричный удел». Пусть там своих сторонников и собирает, в Центральном Комитете отныне места «опричникам» нет.

Кто победил? Леонид не торопился с ответом. Скорпионов стало меньше, но схватка еще в самом разгаре. «Бухарин, Троцкий, Зиновьев, Сталин. Вали друг друга!»

* * *

Оказавшись в кабинете, товарищ Москвин первым делом открыл сейф и достал фотографии Тускулы. Их лучше забрать, вдруг сейф придет опечатывать комиссия? Лишние вопросы, лишние сплетни… Китайский чай в большой жестяной банке и купленную на Тишинском рынке мяту решил оставить. Традиция!

Замок портфеля щелкнул за секунду до того, как в дверь негромко постучали.

— Войдите!

В кабинет заглянула Сима Дерябина, дернула острым носом.

— Заходите, — кивнул Леонид. — И двери закройте.

Усадив гостью, товарищ Москвин не всякий случай лично проверил замок, затем, вернувшись к столу, положил перед Симой листок бумаги и карандаш.

— Составьте список сотрудников группы. Тех, кого прислал Рудзутак, не включайте. Кого именно, подсказать?

Сибирская подпольщица только носом повела. Леонид улыбнулся.

— Я за их лицами наблюдал. Очень поучительно! Этих всех — поганой метлой. Остальные — на ваше усмотрение, но если сомневаетесь…

Договаривать не стал, уж больно взгляд у товарища Дерябиной был выразительный. Карандаш завис над бумагой, резко клюнул, выведя единичку, опирающуюся на круглую скобку. Остановился. Бывший старший уполномоченный понял.

— Меня не пишите. Группой пока будете руководить вы.

Девушка, удивленно моргнув, коснулась ладонью губ, но Леонид покачал головой.

— Уже решено. Я скоро уезжаю, а кого попало товарищ Ким назначать не хочет. Группу временно подчинят Общему отделу, он огромный, на нас и внимания не обратят. Группой больше, группой меньше.

Карандаш вновь скользнул по бумаге. Товарищ Москвин подошел ближе, наклонился. «Технический сектор?» Ага, ясно.

— Техсектор, товарищ Дерябина, решено оставить. Он будет заниматься тем же, что и бывшая Техническая группа — на письма трудящихся отвечать. Зачем для этого нужен сектор, сам не знаю, но вроде бы его собираются нацелить на международные контакты по линии науки. Будут искать идейно близких изобретателей и конструкторов.

На это раз взгляд Симы был особо выразителен. Бывший старший уполномоченный нахмурился:

— Товарищ Дерябина, не впадайте в пессимизм. Помощь международного пролетариата в деле создания Вечного Двигателя переоценить невозможно!

Не выдержал, рассмеялся:

— Сектор — еще ладно, кому-то не захотелось штаты сокращать. Иное интересно. Знаете, кто будет руководить этой лавочкой? Ни за что не догадаетесь…

И вновь не удалось фразу закончить. Стук в дверь помешал — громкий, требовательный. Не костяшками пальцев, и даже не кулаком.

Листок бумаги исчез. Сибирская подпольщица деловито расстегивала маленькую кобуру при поясе. Вновь ударили. Товарищ Москвин прислушался, покачал головой:

— Приклад или рукоятка револьвера… Сима, в любом случае это за мной.

Ответом была веселая улыбка. Пистолет в руке, острый нос повернут в сторону двери. Бывший бандит по кличке Фартовый одобрительной кивнул. Сильна! Была бы с ним в Питере Сима, а не Сергей Пан с его дворянскими замашками, то и за границу можно было бы уйти. Вместе бы не пропали!

…Чекист Пантёлкин беззвучно оскалился. Ушли бы, как же! И словно воочию увиделось: Литейный проспект, раннее утро, предрассветный ноябрьский мороз. Они с товарищем Дерябиной входят в подворотню, Сима делает вид, что оступилась, пропускает его вперед, стреляет в спину…

— Спрячьте оружие, товарищ Дерябина. И кобуру застегните!

Открыл, даже не спрашивая. На тех, кто на пороге стоял, поглядел.

— Зачем по двери колотили? Вас что, не учили, как арест производится?

Двое крепких парней, — один в штатском, другой в знакомой светлой форме при петлицах, — переглянулись.

— Дерево больно толстое, — ухмыльнулся «штатский», — боялись, не услышите.

Второй — тот, что в форме, глядел серьезно. Осмотрел кабинет. Заметив Симу, неодобрительно дернул губами:

— На два слова, товарищ Москвин. Пожалуйста, в коридор.

Весельчак, закрыв дверь, развернулся, стер с лица улыбку.

— Товарищ Москвин, прошу одеться и пройти с нами. Вам велено передать…

Замолчал, на второго взглянул. Тот шагнул ближе:

— Слова из песни. «Мне зелено вино, братцы, на ум нейдет. Мне Россия — сильно царство, братцы, с ума нейдет.»

Бывший старший уполномоченный вздохнул:

— Ах, тошным мне, доброму молодцу, тошнехонько,

Что грустным-то мне, доброму молодцу, грустнехонько

Гостей он ждал ближе к вечеру, но кто-то оказался слишком нетерпелив.

— А купил бы, братцы, на Пожаре три ножика,

А порезал бы я, братцы, гончих-сыщиков

Не дают нам, добрым молодцам, появитися,

У нас, братцы, пашпорты своеручные,

Своеручные пашпорты, все фальшивые.

* * *

Машина Бокия приткнулась к стене собора. Шторки закрыты, возле капота — крепкий детина в белом полушубке. Обыскивать не стал и документ не спросил, лишь взглянул очень внимательно. Подумав немного, пожевал губами, словно сомневаясь, наконец указал на заднюю дверцу:

— Сюда! В салоне не курить, голос не повышать, обращаться: «Товарищ Бокий» или «Товарищ Председатель Государственного политического управления».

Леонид, не став спорить, взялся за блестящий металл, открыл дверцу. Изнутри пахнуло теплом и бензиновым духом.

— Здравствуйте, товарищ Председатель Государственного политического управления!

Бокий, взглянув угрюмо, подвинулся, освобождая место, руку протянул.

— И тебе, Леонид Семенович, не болеть. Зря я тогда не настоял, чтобы тебя к нам вернули. Было бы одной проблемой меньше.

— Есть человек — есть проблема, — охотно согласился бывший старший оперуполномоченный. — Нет человека — нет проблемы.

Бокий взглянул недоуменно, и Леонид поспешил пояснить.

— Так о товарище Сталине говорят, о его кадровой политике. Когда Иосиф Виссарионович узнал, то очень обиделся.

Председатель ОГПУ неодобрительно покачал головой:

— Шутки у вас в ЦК… Человек есть — и проблема тоже есть. Леонид Семенович, ты помнишь Москвина? Ивана Москвина, он при тебе был заведующий отделом Петроградского комитета? Иван Михайлович, белесый такой, голову бреет. Он потом стал секретарем Северо-Западного бюро.

Леонид задумался, но ненадолго. Усмехнулся. «Надеюсь на ваш опыт, товарищ Москвин!» Еще один знакомец Черной Тени.

— Я его недавно у товарища Каменева встретил. То-то, показалось, что лицо знакомое! К нему Лунин, который Николай, по фамилии обращается, а я понять не могу. Интересно, он — настоящий Москвин?

Отвечать Председатель ОГПУ не стал. Сунул руки в карманы шинели, отвернулся.

— Мы с твоим начальником, с Кимом Петровичем, договорились. Я не буду вмешиваться в его дела, но за это получу определенные гарантии. В будущем — членство в Политбюро, а сейчас — контроль над Орграспредотделом. Заодно почищу там все до белых костей, так что Киму одна только выгода. Сам я в Генеральные не собираюсь, но Орграспред — это действительно гарантия от случайностей. Иван Москвин — мой друг, и, кстати, очень хороший работник. Кандидатура на заведование отделом уже согласована в Политбюро…

Бокий замолчал, потом резко повернулся:

— Что, не знаешь? Тебя хотят сделать его заместителем. Зиновьев хочет. Понравился ему Лёнка Пантелеев! Ты же теперь всем питерским — кровный враг, вот и будешь костью в горле. Откажись! Я с Кимом уже говорил, он на тебя кивает. Мол, приказать не могу, нельзя человеку карьеру ломать. Я его понимаю, лишние глаза в Орграспреде ему не помешают. Откажись, Леонид Семенович!

Товарищ Москвин еле заметно улыбнулся. Товарищ Ким — он такой! Отвечать, однако, не спешил.

— Во Францию, говорят, едешь?

Бокий резко обернулся, посмотрел в глаза:

— Ты работаешь по Парижскому центру, по бывшей Российской Междупланетной программе. Помогу! Скажи, что нужно.

Товарищ Москвин взгляд выдержал. «Гранатовая бухта. 15 мая, 7-го года. Тускула.». Вот оно!

— Два иностранных паспорта, один — на мою фамилию… А то, сам понимаешь… «У нас, братцы, пашпорты своеручные, своеручные пашпорты, все фальшивые.»

— Эстонские, — быстро перебил Бокий. — Сделаем.

— И две чековые книжки, номерные счета, банк в Швейцарии. Много не прошу, но так… Чтобы было.

В ответ — нежданная улыбка.

— Будет, Леонид Семенович. И со всем прочим поможем. Значит, договорись?

Товарищ Москвин протянул руку: Пожатие вышло крепким и резким, до боли в пальцах.

— Отлично! — Бокий уже не улыбался, скалился. — Помнишь, Леонид Семенович, я тебе перемены обещал? Вот они! Сейчас бы только шею не сломать. А должность ты получишь, дай срок, не зря тебя такой фамилией одарили. Но два Москвина — это уже перебор. Кстати, на чье имя второй паспорт? На Зотову Ольгу Вячеславовну?

Леонид взглянул изумленно. Глеб Иванович понял, покачал головой:

— Ну и зря. Девица правильная, хоть и с характером. Мой новый заместитель, он из Грузии, недавно ее встретил, так до сих пор губами причмокивает. «Слюшай, — говорит. — Такая дэвушка!»

— Такая, — согласился товарищ Москвин. — Как ты и сказал: кость в горле.

6

— Олька! Олька! Ну ты такой молодец! Поздравляю, поздравляю!..

Маруся Климова! Подбежала, чмокнула в щеку, за плечи обняла.

— Теперь ты, Олька, всем им покажешь! А то заладили: равенство, равенство, а девушек только в курьерах и в экспедиции держат. И еще в техработниках, полы мыть. Ты же первая!

— Ага, — прохрипела бывший замкомэск. — Полы мыть — это хорошо. Помыл — и свободен. За поздравления — спасибо, конечно…

Встретились, где и обычно — в курилке. Новому руководителю Технического сектора кабинет выделить еще не успели, и поздравления Ольга принимала прямо в коридоре.

— А еще меня во Францию посылают. К товарищу Марселю Кашену, контакты крепить. Буду демонстрировать решение женского вопроса в СССР на личном примере. Для того, видать, и назначили.

Климова взглянула странно, словно хотела о чем-то спросить. Промолчала, на пачку кивнула, достала зажигалку. Затянулась глубоко, резко выдохнув дым:

— И все равно — молодец, Ольга! Завидую я тебе, ох, завидую, подруга! Умная, красивая, грамотная — и всех мужиков обставляешь. Мне бы твоего счастья кусочек!

Зотова невесело усмехнулась:

— Не завидуй, Маруська! Столько всего свалилось, и за год не расхлебать. Жаль, рассказать не могу, даже тебе. Вот такое у меня, значит, счастье — словно плитой придавило, вздохнуть сил нет. Ты лучше скажи, как там твой принц? До сих пор мучаешься — или отправила малой скоростью по известному адресу?

Климова закусила губу, головой мотнула.

— Не отправила. Не денется он никуда, подруга, мой будет. Если бы не та девка! Стоит между нами, отходить не хочет, ровно собака на сене. А я, Олька, отступать не умею, всегда своего добиваюсь, пусть даже кровью платить придется.

Схватила за плечи, к себе притянула:

— Права ты, подруга моя лучшая. Нельзя из-за такого душу губить, грех это. Только иначе не могу.

И — шепотом на самое ухо.

— Убивать не стану. Пусть сама себе порешит, а я посмеюсь — и на могилу плюну!..

Глава 3

Гиперболоид Пачанга

1

— Стало быть, гиперболоид, — задумчиво изрек Иван Кузьмич Кречетов, опуская бинокль. — Стальная оболочка… Как вы ее назвали, Лев Захарович? Несущая?

— Несущая, — подтвердил представитель ЦК, — Такие проекты уже есть, у нас в Столице даже пытались строить, на Шаболовке, кажется, но выше трех секций не поднялись. Потом что-то сломалось, и архитектора приговорили к расстрелу. Говорят, условно.[11]

Сзади послышался негромкий смешок. Враг трудового народа Унгерн, восседавший на корточках чуть в стороне, явно оценил сказанное.

— Расстрел условно, господа! Как мило-с! Пятьдесят условных ударов ташуром по пяткам. Знал бы, непременно использовал.

Филин Гришка, четвертый в этой мужской компании, заворочался, без всякой охоты приоткрыл огромный желтый глаз и вновь задремал, удобно устроившись на бароновом плече.

Иван Кузьмич, проигнорировав классово враждебный выпад, между тем продолжил:

— Понимаю так, что гиперболоид этот из готовых частей собирается. Их привезти можно, хоть и далеко. Допустим, из Британской Индии. Но его еще и собрать надо, какая-никакая техника нужна. А здесь я ничего подобного пока не видел.

Товарищ Мехлис согласно кивнул.

— Я тоже не заметил. Три британских аэроплана, грузовики «Форд», несколько легковых авто, трактора, кажется, американские… Собственно, все.

— И причальная мачта для дирижаблей, — Кречетов вновь поднес бинокль к глазам. — Не все нам показали, Лев Захарович, не все!

— Исходя из этого очевидного факта, — длинный палец представителя ЦК метнулся в сторону стальной башни. — Мы обязаны проявлять тройную ужесточенную бдительность. Ибо коммунист не может позволить застать себя врасплох и провалить тем порученное партией дело!

Барона передернуло.

— Господин Мехлис, — вздохнул он, — Вы не могли бы как-то разнообразить ваши масонские поучения? Этак и стошнить может.

Лев Захарович сделал вид, будто не слышит, но палец все-таки убрал.

* * *

Собрались на крыше, пользуясь теплым солнечным днем. Тучи отступили к северу, к дальней горной гряде, и над Пачангом распростерлась бездонная синева. Сам город остался чуть в стороне, зато предместье — маленькие желтые домики из грубого местного камня, острые силуэты храмов и несколько зданий европейского типа — лежало, словно на ладони. По мнению барона, все это очень напоминало хорошо знакомую ему Ургу, за одним очевидным исключением. В Монголии не было гиперболоида — огромной решетчатой башни, вросшей в склон небольшого холма. Серый стальной гигант, подпирающий небо, и стал тем первым, что они заметили, подъезжая к городу. Вначале не могли понять, когда же сообразили, только руками развели. Такла-Макан, горы на горизонте — и металлическое диво, какое не в каждой европейской столице увидишь. Все прочее, и грандиозный Синий Дворец, и даже помянутая Кречетовым причальная мачта, смотрелось на фоне гиперболоида весьма блекло. Иван Кузьмич вспомнил все, слышанное и читанное о загадочной стране и мысленно посетовал на своих информаторов. Обо всем предупредили — и о злых духах, и о ходячих мертвецах, даже о подземной стране Агартхе. Стальную же башню под три сотни саженей высоты никто и не приметил.

Посольство пребывало в Пачанге уже неделю. Не в самом городе, в предместье, ибо для вхождения за высокие белые стены местной цитадели требовалось особое разрешение. Этим сразу же занялся второй посол, господин Чопхел Ринпоче, Кречетов же принялся за привычные хозяйственные дела. Прежде чем идти в Синий Дворец (по-местному — Норбу-Онбо), надо требовалось решить множество вопросов — от организации котлового питания личного состава до покупки парадных одеяний.

До Пачанга дошли не все. Восемь человек (семь бойцов и один из монахов) погибли в бою у Врат, еще четверо умерли от ран несколькими днями позже. Прочим тоже досталось изрядно. Ивану Кузьмичу приходилось каждый день менять повязку на руке, пламенный революционер товарищ Мехлис передвигался с немалым трудом, морщась от боли в сломанных ребрах, трое бойцов лежали в местной больнице, находящейся тут же в предместье. И без того невеликая армия командира Кречетова растаяла почти наполовину.

Раны на лице у Чайки начали подживать, но перед глазами по-прежнему плескалась черная тьма. Лишь иногда девушке казалось, что она различает смутные неровные пятна, проступавшие сквозь вечный мрак.

Что сталось с Блюмкиным, Ивану Кузьмичу не сообщили. Отрядный фельдшер, человек серьезный и основательный, считал, что того уже давно едят местные собаки, но Кречетов почему-то был уверен в обратном. Верткий мерзавец и жилистый, такого одной стрелой не убьешь.

О случившемся у Врат Кречетов подробно, через переводчика, доложил местному пограничному чину, крепкому парню в стеганном халате и китайском кепи с «маузером» при поясе. Тот, ничуть не удивившись, велел занести рассказ в протокол — длинный свиток на желтой бумаге — после чего заметил, что уважаемым гостям еще крупно повезло. Время сейчас такое! В последний год война, охватившая всю Поднебесную, подступала уже к самому городу.

Кем были нападавшие, Иван Кузьмич уточнять не стал, дабы избежать лишних вопросов. Мало ли разбойников в Такла-Макане?

Посольство разместили на большом постоялом дворе. На третий день, когда народ отоспался, Иван Кузьмич, приказав собрать два десятка уцелевших «серебряных», устроил им смотр, после чего разбил личный состав на два отделения и велел приступить к обычным занятиям, с упором на строевую подготовку. Ветераны зашумели, но командующий Обороной показал им крепкий мосластый кулак. Ввиду больших потерь в общий строй были поставлены и ревсомольцы, включая Кибалку, которому в качестве поощрения была объявлена благодарность перед строем.

Жизнь потекла обычно, словно после возвращения из очередного партизанского рейда, но Иван Кузьмич понимал, что сделано лишь полдела. Война — занятие знакомое, в дипломатии же Кречетов был не силен. К счастью, бывший статский советник Рингель перед отъездом вручил ему взятую из библиотеки книгу «Правление посольства к диким инородцам», каковую Иван Кузьмич внимательно изучал в свободное от службы время. Правда, помянутые в книге инородцы не умели строить башни-гиперболоиды, что делало посольскую миссию еще более сложной. На второго посла Кречетов особой надежды не имел. Господин Чопхел Ринпоче сословия духовного, можно сказать, ангельского чина, а значит, дела земные такому лучше не доверять. Мало ли чего попу в голову взбредет?

Лишь иногда выдавалась свободная минута. Тогда и поднимался Иван Кузьмич на крышу — мир посмотреть, гиперболоидом полюбоваться, филина Гришку послушать.

* * *

— Пу-гу! — напомнил о себе Гришка. Барон погладил птицу по серым перьям, взглянул неуверенно. Затем, пересадив сонного филина на пол, резко встал, одергивая мятый халат-курму.

— Господа большевики! Прошу вашего внимания.

Иван Кузьмич спрятал бинокль, повернулся, Мехлис же, не сдвинувшись с места, беззвучно дернул тонкими губами, словно желая выругаться. Кречетов походя отметил, что во внешности пламенного большевика за последние дни вновь произошли перемены. Волосы, ставшие за время путешествия пегими, приобрели цвет вороньего крыла, а на загорелом лице прибавилось морщин, одно время почти незаметных. Теперь Лев Захарович выглядел так же, как и в первый день их знакомства, когда представитель ЦК шагнул с самолетного трапа на землю Сайхота.

Барону было не до комиссарской внешности. Расправив плечи, он шагнул вперед, прокашлялся.

— Господин красный командующий! Уставы армий всего мира, включая вашу РККА, требуют от тех, кто попал в плен, предпринять попытку к бегству. Это законное право всех военнослужащих. Я попал в плен 20 августа 1921 года. Попыток бежать не предпринимал, считая это бессмысленным ввиду полного завершения антибольшевистской борьбы. Теперь же, в Пачанге, передо мной стоит выбор, о котором я хочу поставить вас в известность.

Мехлис лениво зевнул:

— Бежать хочешь, беляк? Пристрелим, как собаку — и собакам кинем.

Унгерн даже ухом не повел. Из-за пазухи была извлечена вчетверо сложенная бумага. Барон осторожно развернул документ, поднял повыше:

— Мой приговор, господин Кречетов. Изменен согласно решению вашего большевистского ЦИКа. Уголовный кодекс РСФСР, статья 20, пункт «а»: объявить врагом трудящихся и изгнать из пределов СССР. Как видите, приговор исполнен. Более того, я честно выполнил обещание и привел вас в Пачанг. Проводник вам больше не нужен, посему прошу меня отпустить, причем сегодня же.

Иван Кузьмич, подойдя ближе, взял бумагу, поглядел на синие печати с гербом и передал приговор Мехлису. Лев Захарович читал долго, затем, сложив документ вчетверо, приподнялся на локте.

— Зря надеетесь на закон, гражданин Унгерн. Когда по вашему приказу сжигали людей живьем, о каком законе вы думали? Расстрел отложили ввиду вашей полезности, а потому сидите тихо, пока о вас не вспомнили.

Барон, презрительно фыркнув, дернув себя за левый ус.

— Мораль проповедовать изволите, господин вавилонский масон? Это после того, что ваши подельщики сотворили с Россией? Я воевал! Костер — для предателей и негодяев, всем прочим же для острастки. Что касаемо побега, то я собираюсь не в Париж к тамошним кокоткам. Двенадцать лет назад я уже был в Пачанге, дал определенные обещания и теперь обязан явится на суд. Едва ли меня там ждет что-то хорошее, но честь выше всего. Или вам не терпится приступить к обязанностям палача?

Мехлис молча отвернулся. Иван Кузьмич, забрав у него документ, вернул бумагу барону.

— Проводник, гражданин Унгерн, нам понадобиться может, потому как домой мы еще не вернулись. Но не это главное. Судить вас здесь — значит выдать местным властям сотрудника посольства на расправу. Кто же после такого нас уважать станет? Это, Роман Федорович, полная потеря лица. Мне не верите, господина Ринпоче спросите, он вам все и подтвердит.

Соответствующий раздел из книги про посольство к инородцам был прочитан не далее, как вчера, потому и говорил командир Кречетов, в своих словах нисколько не сомневаясь. Для себя же твердо решил: отпустить бывшего генерала никак невозможно. Это сейчас барон филина воспитывает, а если ему опять волю дать? Неужто мало крови пролилось?

Унгерн долго молчал, наконец резко поднял голову:

— Потерять лицо… О таком я не подумал. В ваших словах, господин Кречетов, ест резон. Хорошо, я приму решение сам, не ставя вас в известность. Честь имею, господа! С вашего разрешения, Гришку оставлю, пусть воздухом дышит.

Мягкие сапоги-ичиги негромко простучали по твердой глине. Кречетов проводив барон взглядом, присел рядом с пламенным большевиком, поглядел на филина. Гришка, словно почуяв, открыл оба глаза.

— Пу-гу! Пу-гу!..

— Наверняка подслушивает, — непонятно, в шутку или всерьез констатировал Мехлис. — Караулы, Иван Кузьмич, надо сегодня же удвоить, а Унгерна запереть и, если потребуется, связать. Мы с ним слишком долго миндальничали, не без вашего, между прочим, согласия. Если убежит к местным, те его тряхнут, как следует, и допросят с пристрастием. Что он про нас расскажет? Мне и так здешние власти, честно говоря, сугубо подозрительны. С кем они по радио беседы ведут? Эта радиовышка обеспечивает прием не на сто километров, и, думаю, не на тысячу. С Британской Индией? С Бейпином? Или может, с Токио?

Иван Кузьмич, не став спорить, поглядел на башню-гиперболоид, вздохнул:

— Красивая! Нам бы такую в Сайхот. Ничего, со временем даже получше построим, чтобы наше радио Столица слышала.

Усмехнулся, бороду огладил:

— Ничего!

— А теперь лечу я с вами — эх, орёлики! —

Коротаю с вами время, горемычные.

Видно мне так суждено,

Да не знаю я за что

Эх, забудем же, забудем мы про всё!..

Мехлис, согласно кивнув, подхватил громким шепотом, насколько позволяли сломанные ребра:

— Ну, быстрей летите, кони, отгоните прочь тоску!

Мы найдём себе другую — раскрасавицу-жену!

2

— Следят за нами товарищ командир, — уверенно заявил боец Кибалкин. — Это у ворот караульный всего один, и тот снулый. А в доме, что напротив, где лавка, пост круглосуточный. И еще один — в доме, что на углу. Там вечно нищие сидят, и каждые два часа к ним монах подходит. Одежка одинаковая, желтая, а монахи разные. И не подают ничего, я специально проверял. А если кто-то из наших в город идет, следом сразу «хвост» тянется, даже не прячутся, открыто идут. И в доме этом у них кто-то есть, наверняка из обслуги или семьи хозяйской. Только кто именно, пока неясно.

— Шпиёны, стало быть, — задумчиво кивнул Кречетов. — И там шпиёны, и сям. Ну-ну, посматривай дальше.

Обо всем этом Иван Кузьмич уже знал. «Серебряные» — народ опытный и глазастый, сразу вычислили, причем без особых трудностей. Но и Ваньке-младшему с его ревсомольцами полезно поучиться.

— Еще чего скажешь, Аника-воин? Какие будут твои наблюдения и выводы?

Кибалка взглянул исподлобья, но сдержался. Повзрослел, вояка!

— Прячут от нас армию, дядя. Краешек показывают, а главные силы подальше увели. Вот такой вывод у меня будет.

Кречетов молча покачал головой. Да, повзрослел парень. Отряд по горам провел быстро и грамотно, ни одного человека не потеряв. Сам Унгерн изволил похвалить, хоть и не без кислой усмешки. И ракету — Сигнал Пачанга — ввинтил в небо в самый нужный миг. Молодец!

А все равно — учить еще и учить.

— Насчет армии здешней ты, Иван, не торопись. И фантазиям воли не давай. Народу тут, в Пачанге, немного, и город всего один. Значит, большие силы не соберешь. Пастухи — не вояки, это мы с тобой видели, что у нас, что в Монголии…

Теперь красный командир был серьезен. Как с равным говорил, со взрослым.

— Значит, армия в Пачанге невеликая, зато оружие новое, британское. Не иначе, из Индии доставили. Мачту для дирижабля заметил? Мачта есть, а дирижабля нет, значит, не для себя строили, а для гостей-союзников. Аэропланы тоже британские, неплохие, но всего три…

— Не три, — упрямо буркнул Кибалка. — Твои старики аэропланы считали, а я номера записал. Вчера два улетело и два вернулось, но уже с другими номерами. За холмами у них настоящий аэродром, а здесь просто обманка. А возле холмов вроде как склады, заметил?

— Есть такое, — кивнул Иван Кузьмич. — И что?

Иван-младший дернул плечом.

— А ничего. Бетонные они. Это кто же тут из бетона строит? И башня эта железная для радио — откуда она? Нет, товарищ командир, армия тут есть. Иначе зачем нас сюда с посольством посылать? Мало ли городов в Китае?

На этот раз Кречетов спорить не стал. В Беловодске, готовя посольство, он и сам удивлялся. Почему надо ехать за признанием в никому не ведомый Пачанг, а не, допустим, в Лхасу, к Далай Ламе? Баронов рассказ про страну Агартху не слишком убедил. А вот боеспособная армия — это причина. Выходит, и Столица об этом знает, и хитрый старик Хамбо-Лама? Но все равно не слишком понятно получается. Пусть здесь, в Пачанге, кто-то силы собирает. Где Пачанг и где Сайхот? Даже если на карту глянуть, слишком далеко выходит. А если еще и про горы с пустынями вспомнить?

— Продолжай наблюдать, красноармеец Кибалкин. Чего заметишь, так сразу ко мне. Приказ ясен?

— Так точно! — племянник без особого успеха попытался принять стойку «смирно». — А я еще заметил. Ночью, часа в два пополуночи…

Иван Кузьмич хотел было объяснить излишне ретивому Кибалке, что ночью надлежит спать, а не играть сыщиков-разбойников, но в последний момент сдержался. «Серебряные» тоже видели кое-что странное.

— …Дворец, Синий который, где здешний начальник живет. Норбу-Онбо. Он светиться начинает. Не весь, а левая часть, которая к нам ближе. Свет синий, очень яркий, потому, наверно дворец так и назвали.

Именно это заметил в первую же ночь бдительный дозор «серебряных». Поначалу Кречетов не слишком удивился. Он уже знал, что в Пачанге электричество есть, пусть и не во всем городе. Почему бы дворец соответствующим огнем не осветить? Может, обычай здесь такой, раз этот Норбу-Омбо — Синий? Однако потом, проведя личную рекогносцировку, крепко задумался. Для обычных ламп свет слишком сильный, на прожектор не похоже.

У кого бы спросить? Не у Кибалки же!

— Инициатива наказуема, Ванька. Ты увидел — ты и узнавай. И не слишком мешкай, чтобы, значит, завтра к полудню был с докладом. Красноармеец Кибалкин, приказ понятен?

* * *

В коридоре было темно, желтый огонь керосиновой лампы горел слишком далеко, в самом конце коридора. Зимний вечер уже вступил в свои права.

Кречетов отсчитал нужную дверь, немного помедлил. Постучал, затем.

— Экии! — проговорил он, переступая порог. — Здравствуйте, стало быть.

— Bonsoir, Jean! Merci de ne pas oublier les personnes handicapées. — донеслось из глубины. — J'espérais que vous viendriez…[12]

Чайганмаа Баатургы, племянница властительного Гун нойона Баатургы, устроилась на толстой кошме, брошенной прямо на деревянный пол. Красный с золотом халат, круглая шапочка цветного шитья, пояс, украшенный тяжелыми серебряными бляхами.

…Недвижное лицо в пятнах и шрамах, пустые мертвые глаза. Иван Кузьмич не выдержал, отвел взгляд.

— Прошу простить недостойную, — бледные губы попытались улыбнуться. — Приходится встречать славного в наших землях воина без всякого вежества. Служанку я отослала, хотелось побыть одной. Сидела, вспоминала Париж — и мечтала, что вы из великой милости посетите ту, что не сберегла лицо. О большем недостойная не смела мечтать.

Кречетов поставил поближе стул, присел, вперед наклонился.

— Высказались? А теперь, Чайка, меня послушайте. Жизнь не кончилась, а значит, и сдаваться нельзя. Сколько хороших товарищей легло, чтобы мы сюда прорвались. Так что живите — и надежды не теряйте.

Вроде и правильно сказал, но сразу понял — напрасно. Девушка сглотнула, закусила губы, с трудом сдерживая стон.

— Погибшие — погибли. Они заслужили счастье в своих новых перерождениях. Недостойная лишена даже этого. Я пела «Улеймжин чанар» не только для того чтобы великий дух Данзанравжаа Дулдуитийна, Пятого Догшина ноен хутагта был милостив к идущим трудной дорогой. Я пела и для вас. Помните?

— Совершенство твое во всем

На тебя из зеркал глядит,

Вижу я улыбку твою,

Я тобою навек пленен.

Птичьим пеньем твоя краса

Мне дарует покой по утрам…

Иван Кузьмич попытался что-то сказать, но Чайка резко подняла руку.

— Слова пусты. Недостойная даже не может посмотреться в зеркало, чтобы ужаснуться своей беде.

Красный командир встал, прокашлялся.

— Это верно, слова — только воздуха сотрясенье. А вот боевой приказ — дело иное, он и вес имеет, и последствия в случае невыполнения. На лошади усидите, товарищ Баатургы? Или вам сопровождающий требуется?

Плечи под красным халатом еле заметно дернулись.

— Для того, чтобы держаться в седле, глаза не нужны. Если понадобится, поеду и без стремян. Куда славный в наших землях воин повелит направить свой путь недостойной?

— А вот вопросы — лишние, — перебил Кречетов. — Значит, одеться потеплее и быть готовой после полуночи. На разведку едем.

Повернулся, к двери шагнул, но остановился, китайскую пословицу вспомнив. Был в Обороне парень из Харбина, поделился мудростью.

— Лицо теряют трусы. Достойные — сохраняют. Для героя лицо — его подвиг.

3

После полуночи ударил мороз. Копыта лошадей звонко били в окаменевшую пыль, пустая темная улица отражала звук, усиливала, отпускала вдаль громким эхом. Черная небесная твердь горела узором зимних созвездий. Недвижный воздух был холоден и чист.

— Города стоят не на камне, а на памяти и легендах, — неспешно рассказывала Чайганмаа. — В этом их мощь и залог долгой жизни. Даже если камень разрушить и разметать по пустыне, память поможет воздвигнуть все заново, а легенды дадут силу преодолеть боль потерь. Почанг разрушали много раз, но разрушители мертвы, а город жив.

Ехали шагом, Кречетов и Чайка впереди, четверо «серебряных» за ними, отставая на два корпуса. Сзади неслышными тенями следовало сопровождение из местной стражи. Поздняя прогулка не вызвала вопросов, старший в карауле даже обрадовался возможности развеять ночную скуку.

— Но память — прихотливое божество. Она отбирает угодное ей одной, воля властителей перед нею бессильна. Летописи, написанные их приказу, горят, память же прочнее бумаги и долговечнее мрамора. Но и она не всегда правдива. Когда мы попадем в Синий Дворец, нам станут рассказывать легенды о царях и бодхисатвах, а мы станем вежливо слушать. Историю же Пачанга приходится собирать по крупицам — не всему в ней верить.

Девушка держалась в седле уверенно, ехала ровно, почти не прикасаясь к узде. Умный конь сам находил дорогу, не отставая от ехавшего рядом Кречетова. Пару раз Иван Кузьмич порывался забрать у девушки поводья, но потом успокоился. В Сайхоте дети садятся в седло прежде, чем начинают ходить.

— Калачакра — Колесо Времен. Славный воин наверняка слыхал это слово, у нас в Сайхоте многие верны Запредельному учению. Говорят, все началось очень давно, еще при земном воплощении Лотоса. В пятнадцатый лунный день третьего месяца, через год после своего Просветления, Будда Шакьямуни изложил сутру Праджняпарамита на горе Пик Грифов… Но и это легенда. История же говорит том, что тысячу лет назад учение Калачакры стало широко распространяться по всему Востоку. Пандит Соманатха принес его в горы Тибета. Не все поверили в Колесо Времен, начинались споры, потом ссоры, а потом и война. На юге твердыней Каалачакры стала горная Шамбала, на севере же — пустынный Пачанг.

— Мне про Шамбалу Унгерн рассказывал, — вспомнил Иван Кузьмич. — Будто бы его тамошняя разведка в оборот взяла и на поход в Сибирь подбила.

Чайка негромко рассмеялась.

— Рыжеусый барон думает, что понял Азию. Ничего-то он не понял, просто наслушался не слишком умных болтунов и прочитал несколько книжек в ярких обложках. Шамбала давно погибла, ее руины засыпаны снегом, даже паломники забыли путь к ее остывшему порогу. Европейцы выдумали для себя свою Шамбалу — и тешатся ею. Запад, Царство Христа, им наскучил, теперь им любы клыкастые восточные демоны. Пусть их! Царства Шамбалы нет, но умные и хитрые люди творят свои дела, прикрываясь давней легендой. Барон им поверил и погубил себя и свое дело.

— С такого станется, — согласился Кречетов, всматриваясь в подступавшую к самой конской морде темноту. — А насчет легенд, так они не только в Азии есть. Мои батя с мамкой из России уехали, думали в Беловодье дорогу найти. А попали аккурат в Сайхот. Если б не Беловодье, жил бы я сейчас где-нибудь под Воронежем, а про Сайхот только бы в газетах читал.

Девушка улыбнулась уголками губ.

— Судьба! Глуп тот, кто пытается с ней спорить. Беловодье — очень красивая легенда. Ирий, страна молочных рек, русский Эридан. Это не мрачные сказки госпожи Блаватской. Но оставим Шамбалу в ее вечном ледяном покое. Она погибла шесть веков назад, тогда же погиб и Пачанг, но город в пустыне сумел возродиться…

Придержала коня, задумалась на миг.

— Кажется, улица кончается. Недостойная смеет просить славного воина придержать наших коней у подножия холма — там, где лучше виден Норбу-Онбо. Тогда мои слова помогут скрытому стать более ясным. Мне не приходилось бывать в Синем Дворце, но там был мой покойный отец, и его рассказ запечатлелся во мне каждым словом.

— Так точно! — Иван Кузьмич, прокашлялся, скрывая смущение. — За последними домами и остановимся. Я это место еще в первый день приметил.

Дворец красному командиру Кречетову был без особой надобности. Штурмовать он его не собирался ввиду отсутствия соответствующего приказа, знакомится же с бытием местных царей и попов Иван Кузьмич считал ниже своего большевистского достоинства. Чего он там в этом дворце не видел? Золота с каменьями? Покажут, как посольство принимать будут, еще надоесть успеет. Даже загадочный синий свет не слишком впечатлил. Мало ли где какие лампочки вкрутили? А вот Чайка беспокоила сильно. Девушка не жаловалась, крепилась, но было ясно, что ее силы на исходе. Подбодрить нечем — и отрядный фельдшер, и местный врач-китаец только руками развели. Бессильна медицина! Может, в Европе или в Северо-Американских Штатах найдется доктор-кудесник, но пока Чайка обречена видеть лишь вечную ночь.

Занять девушку полезным делом предложил товарищ Мехлис, причем не пустыми беседами, а чем-то конкретным и нужным, не в четырех стенах. Кречетов партийную мысль принял близко к сердцу, вот только повода не находилось. Загадочный свет над дворцом пришелся кстати. Не слишком нужный для дела, он был по крайней мере конкретен. А завтра, глядишь, еще какая загадка отыщется.

Последние дома остались позади. Широкая площадь, за нею — крутой склон. Иван Кузьмич оглянулся, поднял руку.

— Стой! Приехали, товарищи!..

Остановил коня, подождал, пока девушка придержит своего, кивнул невозмутимым «серебряным», уже успевшим достать кисеты с ядучим местным самосадом.

— Дворец? — еле слышно шепнула Чайка.

— Он самый, — бодро доложил командир Кречетов. — Вышли к цели, начинаем наблюдать. Я, чего вижу, излагаю, а вы, товарищ Баатургы, толкование даете.

Девушка невесло усмехнулась, но тут же, подобравшись, вскинула голову:

— Готова, товарищ командующий Обороной!

* * *

— На гору похоже, — наконец, рассудил Кречетов. — Гора, а на ней вроде как костры жгут.

И на Чайку поглядел. Угадал или нет? Девушка прикрыла глаза, помолчала краткий миг. Кивнула.

— На этот раз славный воин сказал то, что увидел. Гора! И он прав — Синий Дворец строился, как твердыня веры, утес, на котором будет стоять Колесо Времени. Иным дворцам важна красота, Норбу-Онбо олицетворяет силу.

Иван Кузьмич поглядел на погруженную во мрак вершину холма, призадумался. За эти дни он успел рассмотреть Синий Дворец во всех подробностях, благо, бинокль всегда под рукой. Норбу-Онбо строили на совесть, и для мира, и для войны. По склону холма — ряды высоких белых стен с острыми зубцами, две дороги, ведущие наверх, тоже прикрытые стеной, но уже пониже. А за стенами — сам дворец, причем не синий, а скорее, бурый. В центре — главное здание в восемь этажей, слева и справа — пристройки. Еще правее — решетчатая причальная мачта для гостей-дирижаблей. А более ничего приметного, кроме радиоантенны над главным зданием. Товарищ Мехлис, тоже антенну увидевший, предположил, что радиостанцию первоначально разместили в самом дворце, а уж потом принялись строить гиперболоид.

Особой охраны у дворцовых стен красный командир не приметил. То ли внутри спрятана, то ли здешний народ беспечностью страдает. Сам же Нору-Омбо для защиты неплох, такую громаду лишь гаубицами расковырять можно. А если учесть, что строено все еще до огнестрельной эры, то дворец и вправду можно считать твердыней. Насчет Колеса Времени Иван Кузьмич твердого мнения не имел, но с батальоном полного состава и нужными запасами взялся бы продержаться за этими стенами недельку-другую.

Чайка рассуждала иначе. Прежде чем начать рассказ, она поинтересовалась у «славного воина», на что похож Нору-Омбо ночью. Про гору Иван Кузьмич сообразил только с третьего раза. Если подумать, то и вправду на гору похоже. Словно бы надстроили холм, но так, что дворец с земной твердью единым целым смотрелся.

— Синий Дворец начали возводить четыре века назад, — негромко заговорила Чайка. — Пачанг восстал из праха, и его правитель повелел соорудить олицетворение власти и веры на месте старого храма, основанного самим Соманатхой. Сейчас древние камни можно увидеть в одном из залов, их оставили, как память о старом Пачанге. Но главная святыня сохранилась. Под дворцом, как раз посередине, находится пещера, в которой великий проповедник скрывался от врагов. Туда пускают немногих, рассказывают же всякое, и трогательное, и страшное. Именно там якобы находится вход в Недоступное Царство.

— В Агартху, что ли? — сообразил Кречетов. — Его превосходительство меня ею пугать изволил. Гробы, значит, огнем горят, мертвецы чуть ли не вприсядку пляшут. И еще какой-то Блюститель вроде начальника здешней ВЧК.

Чайка только головой покачала.

— Каждый видит в святыне то, что может и хочет. Барон смог разглядеть только гробы и мертвецов. Пусть его! Блюститель же — прозвище Соманатхи, точнее, его не слишком удачный перевод. Великого проповедника называли Ракхваала, на языке хинди этот Тот, Кто Ничего Не Упускает Из Виду.

— Всеведущий, значит, — прикинул Иван Кузьмич. — А может у них там, во дворце, еще один Соманатха завелся?

Сказал и язык прикусил. Чайка, конечно, член Сайхотского ревсоюза молодежи и человек политический грамотный, но лучше ее такими вопросами не смущать. Девушка, однако, отреагировала на удивление спокойно.

— Воин, славный в наших краях, и в самом деле умеет видеть сквозь ночную тьму. Правители Пачанга носят титул Хубилгана — Перерожденного. Считается, что каждый из них — очередное воплощение Соманатхи. В Лхасе этого не признают, два века назад тибетцы послали в поход свое войско, чтобы сломить гордыню Пачанга. Войну они проиграли, и после этого стали распускать слухи, будто город защищали неприкаянные духи-цха. Об этом написано в поэме «Смятение праведного», в библиотеке Хим-Белдыра есть старый свиток, привезенный из Китая… Но мы говорим о дворце. Воин, славный в наших краях, спрашивал о синем огне. Он его сейчас видит?

— Наблюдаем! — с готовностью отозвался Кречетов, доставая бинокль. Духи-цха, пусть и полезные в деле обороны, это, как ни крути, поповские байки. А вот огонек — дело реальное. Тем более, задача не казалось сложной. Огоньков было не слишком много, с три десятка. Дюжина — поверх стенных зубцов, еще столько же — большим желтым пятном посередине, остальные же вразброс, маленькими неяркими звездочками. Иван Кузьмич провел биноклем слева направо, примечая каждый огонек.

— Отсутствуют, — констатировал он, пряча оптику. — Лампочки, видать, поменяли.

— Рано еще, Кузьмич! — откликнулись сзади.

Двое «серебряных», наскучив бездельем, незаметно подъехали, дабы тоже принять участие в ночной рекогносцировке.

— Рано для синего. Я дважды время засекал, и каждый раз после двух пополуночи выходило. А сейчас еще без трех минут.

— Стало быть, график у них, — понимающе кивнул красный командир. — Обождем, не холодно вроде. Вы как, товарищи?

«Серебряные» и не думали возражать. Сидение на постоялом дворе уже успело надоесть, посему загадка, пусть и маленькая, была воспринята, как прекрасный повод развеяться. О синем огне бойцы даже пытались расспросить местных жителей, но те не слишком откровенничали. Зато караульный у ворот, тоже изрядно скучая, сообщил, что в Пачанге хранится некое очень ценное зеркало, а еще живет слоненок. В последнем бойцы были не слишком уверены, поскольку общались с местным товарищем на ломанном китайском. Но вроде бы ошибки нет. «Хианг», только «хиао» — маленький.

Услыхав про «хианга», Чайка рассмеялась, впервые за много дней, и Кречетов не без облегчения вздохнул. Не зря поехали! Пусть все эти огни со слонами — ерунда на репейном масле, зато девушка не прячется посреди четырех стен наедине со своей бедой.

— Недостойная просит прощения у храбрых воинов, — отсмеявшись, заговорила Чайганмаа. — Им не солгали, Зеркало в Пачанге действительно есть. Его называют Черным и хранят в недоступном тайнике. Говорят, оно показывает человеку его самого, его силу и слабость, храбрость и страх. А еще оно может дать ответ даже на самый трудный вопрос. Слоненок же…

— Синий, товарищи! — перебил один из бойцов. — Слева, над двумя огоньками.

Кречетов вскинул бинокль. Есть! Там, где только что была тьма, загорелась большая синяя звездочка. Одна, другая… Третья.

— Почти под самой крышей, — рассудил Иван Кузьмич. — Стало быть, горница там…

— La salle, — негромко подсказала девушка. — Зал.

— Или зал. А времени у нас сейчас…

— Три минуты третьего, — подсказал один из «серебряных», щелкая крышкой часов. — Только, Иван Кузьмич, не электричество это. Я электриком в Чите три года работал, не спутаю.

Красный командир спорить не стал, хоть и не поверил до конца. В Чите таких дворцов не строено. Да и чему еще там гореть? Не керосину же!

Огоньков прибавилось. Четыре, шесть, восемь… Они горели ярко, затмевая ровным синим свечением желтизну окон. Ярче, ярче, ярче… Вот уже стали видны стены, проступили неясные контуры крыши, синий огонь растекался по огромному зданию, осветил стальные конструкции причальной вышки, поднялся ввысь, к низким зимним тучам.

— Вот почему его Синим назвали! — выдохнул Кречетов. — Не зря, значит.

— Нору-Омбо, — откликнулась девушка, — Jean! Mon brave, Jean! Pourquoi ne puis-je le voir? Ils disent que les miracles se produire ici…[13]

Иван Кузьмич, почуяв неладное, хотел переспросить. Не успел. Огонь стал пламенем, вскипел, полыхнул из окон. Синяя клубящаяся стена беззвучно поднялась к самому небу, задрожала, покрылась яркими белыми прожилками…

— Вижу, вижу! — внезапно крикнула Чайка. — Горе мне, утратившей веру отцов. Прости меня, Воссиявший в Лотосе! Ом мани!..

Закрыла глаза ладонями, всхлипнула, качнулась в седле… Один из «серебряных», бывший электрик, успел придержать за плечи, помог не упасть.

…Синяя стена таяла, распадалась клочьями светящегося тумана. Ночная тьма вернулась, окутывая здание, спустилась с холма, плеснула в глаза.

— Ничего, товарищи, все в порядке. Прошу простить недостойную за ее слабость!

Чайка уже пришла в себя. Выпрямилась, попыталась улыбнуться.

— Спасибо! Я видела. Пусть недолго, секунду, но видела. Говорят, Синий огонь Пачанга различают даже мертвые. Спасибо, товарищ Кречетов, что взяли меня с собой. Теперь будет легче жить.

Иван Кузьмич смущенно кашлянул. Ночная разведка явно удалась. Синий огонь Пачанга — установленный факт. Но какие будут выводы из этого факта?

4

…— Налицо также момент небритости и неопрятности. Борода, товарищи бойцы, должна быть подстрижена и ухожена, а не иметь подобие дворницкой метлы. Ежели к вечеру кого увижу с мочалой на подбородке — лично поброю, причем без мыла.

Красный командир Кречетов был суров. Ощетинившийся бородами строй замер, один лишь Кибалка, с бритвой еще незнакомый, позволил себе глумливую усмешку. Иван Кузьмич, однако, заметил.

— А у отдельных товарищей, которые на левом фланге, бляха не чищена и ремень не затянут. Опять же, к вечеру лично проверю. Если два мои пальца под ремень войдут, затягивать будем целым отделением в течение часа…

Красноармеец Кибалкин, сглотнув, попытался принять молодецкий вид.

— Мы, товарищи, представляем здесь не только наш Сайхот, но можно сказать всю Мировую Коммуну. А у Коммуны должно быть лицо, а не рожа небритая, да к тому же похмельная. А чтобы мысль моя до каждого дошла, после завтрака личный состав займется строевой подготовкой, причем с песнями…

Строй негромко взвыл, но Кречетов лишь нахмурил брови.

— Повторяю: с песнями. Товарища Мехлиса прошу проследить за репертуаром, чтоб похабщину не орали. А то знаю я вас!.. Потом — на политзанятие опять же к товарищу Мехлису.

Представитель ЦК, стоявший чуть в стороне, многообещающе кивнул. Бородачи приуныли.

— Вот в таком, значит, разрезе, — удовлетворенно подытожил Иван Кузьмич. — А то рассобачились, кавалеры егорьевские!.. Перед местными товарищами стыдно.

Местные товарищи присутствовали тут же, скромно разместившись на скамеечке у ворот. Пришли как раз вовремя, к началу построения, чем и вдохновили Кречетова на столь яркую речь.

Гостей было двое — желтый бритоголовый монах и невысокий парень в светлой шинели при ремнях, но без знаков различия. Китайское зимнее кепи, кобура при поясе, офицерская сумка на боку. Лицом желт, чисто выбрит, стрижен коротко, но аккуратно. Сразу видно — начальник, пусть и не из главных.

— Р-разойдись!..

Во двор уже спускался монах-переводчик из свиты господина Ринпоче. Кречетов удовлетворенно кивнул. Вовремя! Сейчас познакомимся.

* * *

Чутью своему Иван Кузьмич привык верить, особенно в вопросах кадровых. В Обороне пришлого люда было немало, приходилось беседовать с каждым, приглядываться, выводы делать. Людей распознавал почти без ошибок, особенно если врать пытались. Кое для кого вранье закончилась ближайшей стенкой или, за неимением таковой, стволом вековой лиственницы.

— …Воевал в отряде товарища Тян Юнсана, в Приморье. А язык выучил еще в детстве, наша семья жила во Владивостоке, а потом мы переехали в Харбин, там тоже много русских.

Гость глядел весело. Иван Кузьмич, кивал, усмехался в ответ.

— Здесь я уже два года, отвечаю за встречу гостей и их безопасность. Прибыл для личного знакомства.

Кречетов удовлетворенно кивнул. Значит, не ошибся, с первого взгляда срисовал. Местная ВЧК пожаловала.

Гости числились по посольскому ведомству. Желтый монах оказался главным по организации приемов и прочих необходимых церемоний. Русского языка не знал, зато хорошо понимал тибетское наречие хакка, посему Иван Кузьмич с легким сердцем отправил его к господину Ринпоче. Пусть на своем хакка договариваются на предмет поклонов и здравиц. «Чекиста» же взял на себя. И не таких улыбчивых видали!

Гостя звали Ляо Цзяожэнь, однако «чекист» сразу же предложил называть его товарищем Ляо. Кречетов, естественно не возражал.

Прошли в комнаты, выбрались на широкий деревянный балкон, в кресла сели. Китаец положил на стол папиросную пачку с изображением круторогого буйвола. Закурили, помолчали немного.

— Как вам Лаин Хуа? — товарищ Ляо беззаботно улыбнулся. — Впечатлило?

Кречетов моргнул, не понимая, и гость поспешил перевести.

— Синее… Да, правильно, Синее Пламя. Вчера полыхнуло как-то по особенному, такого уже несколько лет не бывало.

Иван Кузьмич понимающе кивнул. Все-то мы знаем, за всем следим. Чекисты везде одинаковы.

— Сильно, — согласился он. — Стало быть, пятый этаж, зал не слишком маленький, прикидываю, шагов этак на сто в длину.

Товарищ Ляо глубоко затянулся, поглядел в холодное зимнее небо.

— Больше, значительно больше. Зал квадратный, выходит прямо под крышу. Его перестроили лет тридцать назад, во время большого ремонта дворца. Мой уважаемый покойный отец был среди тех, кто зал украшал. Вы все увидите, Хатхи Ке Бачи обязательно показывают гостям, ведь это одна из величайших реликвий.

Кречетов поглядел непонимающе, и гость поспешил пояснить.

— Хатхи Ке Бачи — священный камень, одна из двух Скрытых святынь Калачакры. Название можно перевести с хинди, — товарищ Ляо на миг задумался. — Ну, конечно, маленький слон, Слоненок! Если по-китайски, то Хья Хианг.

Иван Кузьмич мысленно похвалил разведку. «Хианг», только «хиао» — маленький». Слоненок и есть.

— Вам о нем расскажут много красивых легенд, но это уже вне моей компетенции.

Гость вновь улыбнулся, показав крепкие желтоватые зубы, и красный командир почувствовал себя не слишком уютно. Всезнающий «товарищ Ляо» не пришелся ему по сердцу с первых же слов. В то, что китаец жил в России, а потом партизанил в Приморье, вполне можно поверить. Только почему он там оказался? По зову революционного сердца — или по иной надобности? Батюшка его вроде бы придворный мастер. Каким же ветром семью занесло в русский Владивосток?

— Легенды — это лишнее, — Кречетов согласно кивнул. — Я в них тоже не слишком силен. Но вы, товарищ Ляо, реликвии Скрытыми назвали. А если они Скрытые, значит, уже целиком, можно сказать, по вашей части.

Гость, нисколько не смутившись, кивнул.

— Отчасти и по моей. Точнее, ими занимались мои предшественники. Когда два века назад началось возрождение Калачакры, ее приверженцы принялись за розыск пропавших и спрятанных святынь. Наиболее ценными считались два огромных камня-самоцвета, когда-то украшавшие дворец правителя Шамбалы. Их и назвали Скрытыми святынями. Стоимость камней поистине неимоверна, поэтому спрятаны они были очень надежно. Но, представьте себе, нашли.

Папироса товарища Ляо погасла, пришлось вновь щелкать зажигалкой.

— Увлекся, — китаец с удовольствием затянулся. — История и вправду потрясающая. К сожалению, отчет о поисках прочли немногие. Я видел его, это три больших свитка, исписанные с двух сторон тибетской скорописью «умэ». Власти в Лхасе предпочли объявить об очередном чуде, вероятно, надеясь эти реликвии получить. Но просчитались. Слоненка верные люди привезли в Пачанг. Само собой, без небесного вмешательства не обошлось и в этом случае.

«Чекист» негромко хмыкнул.

— Не считайте меня циником, товарищ Кречетов, но, как говорят у вас на родине, нельзя путать грешное с праведным. Реликвия, как вы понимаете, это и авторитет, и тысячи паломников, и предмет для торга. Теперь Хатхи Ке Бачи — главная наша гордость, даже Черное Зеркало вспоминают не так часто. Так что все вам покажут, правда, обычно гостей приводят к Слоненку днем.

— Ага, — понял Иван Кузьмич, — чтобы, значит, не посинели.

Товарищ Ляо безмятежно кивнул.

— Именно из этих соображений. Лаин Хуа — Синее Пламя в принципе неопасно, но стоит ли рисковать здоровьем уважаемых гостей? Товарищ Кречетов, кажется, мы уже отдали дань принятой в этих местах вежливости. Поэтому позвольте задать вам вопрос…

Красный командир, ничего иного не ожидавший, спокойно кивнул. В Сайхоте тоже так принято: сперва про слонят, потом про снаряды к трехдюймовкам.

— Приезду посольства из Хим-Белдыра здешние власти очень рады. Не выдам особой тайны, если скажу, что вам охотно пойдут навстречу. Вопрос о взаимном признании, можно сказать, решен…

Кречетов удовлетворенно огладил колкую, только что подстриженную бороду. Сначала СССР, теперь Пачанг, а там, глядишь, и остальные подтянутся. Не зря, значит, объявляли Сайхотскую Аратскую!

— Есть весьма интересные предложения по сотрудничеству, но об этом с вами поговорят в свое время. Нас же интересует иное. В состав посольства включен Лев Захарович Мехлис. Могу я осведомиться о его здоровье?

Красный командир поспешил заверить, что здоровье Льва Захаровича отменное. Про сломанные ребра решил не распространяться, помня еще по Сайхоту, что больной человек — слабый человек.

— Насколько нам известно, он не только высокопоставленный деятель РКП(б), но и человек, близкий к Сталину, одному из руководителей СССР. Как понимать его приезд? Уполномочен ли он вести переговоры от имени Союза Социалистических Советских республик?

Иван Кузьмич глубокомысленно прокашлялся. Как ответить? Про письмо в стальном футляре говорить пока рано, о своих же полномочиях пламенный большевик никому не докладывал. Но тайна невелика. Нужен был бы при посольстве комиссар, прислали бы кого попроще, а не члена ЦК.

— С товарищем Мехлисом на любые темы говорить можно, — рассудил, наконец, он. — Так что пусть ваше начальство в полной надежде будет.

«Чекист» поджал губы, немного помолчал. Взглянул прямо в глаза.

— Вчера похоронили Троцкого.

Кречетов, резко выдохнув, попытался поймать губами ускользающий воздух.

— Похоронили, значит…

Больше слов не нашлось. Даже боли не было, только холод и пустота, словно в зимней тайге, когда гаснет костер.

— Соболезную, — негромко проговорил «чекист». — Следовало сообщить вам раньше, но это не мое решение. Похоже, наше руководство само хотело разобраться. Новости мы получаем по радио, их требуется обязательно перепроверить, особенно такие важные. Официальные телеграммы вам доставят. После приема посольства во дворце будет проведена траурная церемония. Кончина такого человека поистине сотрясла мир.

Теперь оба молчали. Иван Кузьмич, отогнав тяжелые мысли, попытался сообразить, как смерть Председателя Реввоенсовета может сказаться на посольстве. Им не зря ничего не сообщали. В Синем Дворце желали сперва узнать, что и как переменилось в Красной Столице. Но если «товарищ Ляо» спросил о Мехлисе, значит, здешние власти решили все-таки начать переговоры с СССР.

Китаец достал новую папиросу, закусил крепкими зубами мундштук.

— Не хотелось бы в столь горький час говорить о бренном, но в нашем мире все тесно связано. Когда мы узнали о нападении на посольство, то вначале подумали об очередной банде, их сейчас немало крутится возле Такла-Макана. Но в наш госпиталь попал пленник, и очень непростой пленник.

Иван Кузьмич только вздохнул. Вот и до Блюмкина очередь дошла.

— Человек, руководивший Гилянской республикой, убийца посла Мирбаха, личный порученец Троцкого, можно сказать, острие его копья. Что он делал в Такла-Макане? Я не спрашиваю вас, товарищ Кречетов, просто размышляю. Какими были отношения между Троцким и Сталиным — не тайна. В последние месяцы Сталин почти утратил власть, его исчезновение из политики казалось совершенно очевидным. И вот на посольство из Сайхота, с которым едет представитель Сталина, нападают не разбойники, а люди Троцкого. Неудивительно, что наши власти не спешили вас приглашать. Гадания никак не могли подсказать благоприятный день, такая вот незадача. Но теперь все изменилось. Великого человека больше нет, Сталин же вероятнее всего получит его наследство. Поэтому гадания дали нужный результат, и меня прислали к вам…

— Чтобы узнать о здоровье товарище Мехлиса, — подытожил Кречетов. — Все в мире связано, это вы верно сказали, товарищ Ляо. Вот, например, ваши священные камни. Про Слоненка вы мне рассказали, а что со вторым? Его вроде тоже нашли?

Скрытые святыни Калачакры Ивана Кузьмича не слишком интересовали. Но всё та же восточная вежливость предписывала завершать разговор, переведя его на нечто не слишком актуальное. Священные камни вполне для этого подходили.

— Нашли, — ответил «чекист» неожиданное серьезно. — Слоненок, камень Пачанга синий, второй же — красный, похожий на рубин. По-китайски его имя звучит очень длинно — Гай Тхо Дай Cан, на хинди чуть короче — Хатхи Ха Се. Его я не видел, и, думаю, увижу не скоро. Он сейчас в монастыре Шекар-Гомп, в западном Тибете. Вы, может, удивитесь, но Блюмкин, доставивший вам столько неприятностей, знает об этом камне ничуть не меньше, чем здешние монахи. Не исключаю, что он даже имел счастье лицезреть красную святыню. Все в мире связано… Если власти Сайхота заинтересованы в том, чтобы узнать о Хатхи Ха Се побольше, мы охотно объединим наши усилия.

— Хатхи Ха Се, — не слишком уверенно повторил Кречетов. — А по-русски как будет?

— Голова Слона.

5

Траурный митинг, горячая речь товарища Мехлиса, не слишком складные, но искренние слова бойцов. Нашлась даже фотография — товарищ Троцкий на трибуне, правая рука вздернута вверх, торчком бородка. Фото прикрепили в большой гостевой комнате, возложив к нему наскоро изготовленный венок. «Серебряные» надели траурные повязки из купленного на местном базаре китайского крепа. Один из ревсомольцев принялся писать поэму, посвященную подвигам почившего Льва.

Пухлую стопку радиограмм, принятых здешним «гиперболоидом», доставили к вечеру. Текст был на самых разных языках, кроме русского. Лев Захарович, не растерявшись, отобрал французский вариант и сел за перевод. Справился быстро, но ясности внести не смог. Официальная извещение, медицинский бюллетень, назначение нового Председателя Реввоенсовета, сообщение о похоронах… Зато телеграммы иностранных агентств оказались щедры на предсказания. Общим было мнение, что вместе с Троцким похоронили и Мировую революцию. Новая власть (чаще всего называли «тройку» Каменев, Ким и Сталин) едина в том, что внутренние проблемы СССР куда важнее, чем погоня за изрядно поблекшим фантомом. Ситуацию могло бы изменить возвращение к власти Вождя, но в такую возможность никто всерьез не верил.

О Сайхоте не упоминалось, зато о Китае говорили немало. Троцкого считали сторонником союза с республиканцами-южанами, что неизбежно втягивало СССР в китайскую междоусобицу. Теперь же верх могли взять умеренные, сторонники мира с северными «реакционерами», что позволяло обезопасить советские границы и вернуть КВЖД. Наиболее же дальновидные считали, что СССР в любом случае будет поддерживать местных сепаратистов и стравливать центральные китайские власти, чтобы избежать восстановления Срединной державы.

* * *

— Значит, меня считают человеком Сталина? — товарищ Мехлис тряхнул черной шевелюрой. — Че-ло-ве-ком! Как в трактире на Подоле: человек, еще пива! Для меньшевика Горького это звучит гордо. Феодальный подход к политике! Здешние бонзы до сих пор живут в Средневековье, в эпоху династии Мин. Ибо коммунист верен не личностям, но великой идее!

Указательный палец на этот раз не взлетел к потолку — представитель ЦК пытался свернуть самокрутку. Предложенные Кречетовым китайские папиросы отверг, не иначе из чистого упрямства.

— Но пусть считают, если это поможет делу. Будем говорить уверенно, жестко и конкретно. Феодальные мракобесы надеются вбить клин в позицию советского руководство по китайскому вопросу. Напрасно!

Закусил самокрутку зубами, зажигалкой щелкнул, поморщился.

— Гадость какая!.. Да, они зря надеются! РКП(б) в минуту скорби сплотилась в единое целое…

— В несколько единых целых, — мягко поправил Кречетов, — Сами же говорили. И курить бы вам, Лев Захарович, поменьше. А вдруг ребра легкое царапнули?

Пламенный коммунист вынул изо рта «козью ногу», поглядел нерешительно.

— Потому и папиросы не покупаю — чтобы удовольствия не получать. Стыдно! А я еще своим разведчикам курить запрещал…

— В разведке — никак нельзя — согласился красный командир. — Попадется среди вражин некурящий, враз учует. Значит, разведкой командовали?

Мехлис, кивнув, улыбнулся неуверенно.

— Песня у моих ребят, Иван Кузьмич, была:

— Нас десять, вы слышите, десять!

И старшему нет двадцати

Нас можно, конечно, повесить,

Но надо сначала найти!

— Ух ты! — восхитился Кречетов. — Твердый, вижу, народ. Кибалка мой, паршивец, все в разведку просился. Молодежь у нас, можно сказать, героическая… А курить все же не надо, вот ребра срастутся, тогда уж…

Для разговора уединились на втором этаже постоялого двора, в маленьком комнатушке, которую занимал представитель ЦК. Пачка радиограмм лежала на столе, наиболее важные — отдельно, каждая с нацарапанным на обратной стороне переводом. Иван Кузьмич заметил, что Мехлис, несмотря на привычное громыхание с обязательным поминанием «ибо», не слишком расстроен и даже не особо удивлен. Видать, крепкая закалка у мужика! Сам же Кречетов, поразмыслив, рассудил, что дела и в самом деле не так уж плохи. Во всяком случае, Блюмкину в Пачанге ничего не светит.

Красный командир вспомнил комполка Волкова и мрачно усмехнулся. И у этого предателя не выгорело! Жаль, что три года назад в монгольской степи товарищ Венцлав встретился с ним, с Кречетовым, а не с бароном. Своя своих бы познаша!

— А с этими вашими камнями… — товарищ Мехлис поморщился. — Не туда смотрите, Иван Кузьмич. Красный, синий, да хоть ультрафиолетовый. Поповские реликвии политики не делают. Это погремушки для слабых разумом и волей! Господин контрразведчик сознательно пытался отвлечь вас, пусть по ложному следу. Ибо!..

На этот раз указующий перст, не оплошав, ввинтился в воздух чуть ли не со свистом, указуя прямиком в давно не метенный потолок. Но товарищу Кречетову так и не довелось познать комиссарскую мудрость — помешал громкий стук в дверь. Удар, затем еще, еще…

Мужчины переглянулись.

— Пожар, что ли? — Кречетов встал, оправил застиранную добела гимнастерку. — Если и пожар, зачем молотить-то? А насчет погремушек, я вам Лев Захарович, позже расскажу. Имеется тут такая, Лаин Хуа зовется.

За дверью пожара не было, зато присутствовал барон Унгерн, на помине легок.

— Разрешите войти, господин красный командующий?

Пахнуло дешевым одеколоном, в пол ударили вычищенные до блеска желтые сапоги. Халат-курма тщательно выглажен, кожаная плеть пристроилась при широком поясе, фуражка надвинута на самый нос, один ус вздернут к уху, второй, как и полагается, смотрит вниз.

…Погоны — когда-то золотые, ныне вытертые почти до самых ниток. Маленький белый крестик на груди.

— Здравия желаю, господа!

«Господа» вновь переглянулись.

— Вечер добрый, Роман Федорович, — невозмутимо кивнул Кречетов. — Проходите, не стойте у порога.

Представитель ЦК, поморщившись, принялся глядеть в темное окно. Гостя, впрочем, это ничуть не смутило.

— Господин красный командующий! Прошу дозволения в вашем присутствии обратиться к господину Мехлису!

На этот раз Иван Кузьмич промедлил с ответом. Прежде барон отнюдь не обременял себя китайскими церемониям.

— Обращайтесь, — наконец, разрешил он. — Только кричать не надо, а то караульные тревогу поднимут.

Бароновы усы шевельнулись. Плотоядная усмешка, горящий злой радостью взгляд…

— Господин ко-мис-сар!..

— Лучше «гражданин начальник», — не оборачиваясь, бросил Мехлис. — Такое обращение принято в местах заключения на территории СССР. Привыкайте, пригодится.

— Господин комиссар, гражданин начальник, — барон резко выдохнул. — Ввиду изменившихся обстоятельств считаю возможным ознакомить вас с приговором, мною вынесенным. Сразу уточню, что он окончательный и ни-ка-кому обжалованию отнюдь не подлежит.

Лев Захарович неспешно встал и, взяв из лежащей на столе пачки папиросу, щелкнул зажигалкой.

— Может, лучше фельдшеру зайдете? Бром у него еще остался.

— Вавилонский масон, член большевицкой «цеки» Мехлис Лев Захарович приговаривается к квалифицированной казни — разрубанию на части посредством мясницкого топора, начиная с пяток…

Унгерн, задохнувшись воздухом, яростно дернул себя за ус.

— Казнь будет производиться под духовой оркестр. Репертуар: русские народные мелодии, начиная с «Комарицкой». Время исполнения: не менее шести часов, после чего комиссарский фарш надлежит скормить собакам, голову же обработать должным образом и поместить на казацкой пике в людном месте ради воспитательного момента!..

Мехлис, глубоко затянувшись, выдохнул синеватое колечко папиросного дыма. Иван Кузьмич же горестно констатировал, что за фельдшером идти придется. А еще понадобится пара веревок и ведро с водой.

— Однако!!!

Стены комнаты дрогнули, зазвенели стекла.

— Исходя из нынешних обстоятельств казнь временно… Вы слышите, граж-да-нин на-чаль-ник? Временно откладывается. Господину Мехлису присваивается звание полковника, он назначается моим специальным представителем в России. Задача: проведение переговоров с руководителями СССР. К исполнению обязанностей приказываю приступить немедленно!.. Вы меня поняли, господин Мехлис?

Кречетов шагнул к двери, дабы привести фельдшера, а заодно пару бойцов покрепче, но был остановлен негромкими словами пламенного большевика.

— А вам не кажется, гражданин Унгерн, что вы опоздали на три года?

— Хмм…

Барон грузно опустился на стул, бросил на колени фуражку.

— Господин Мехлис! Три года назад я не имел нужных сведений о составе большевицкого синклита. Откуда? Степь, дикость, тарбаганы бегают… Про масонов в составе вашего «цека» мне, понятно, доложили, но о здоровом, так сказать, элементе, я и не слыхивал. Потом, уже в плену, довелось почитать вашу прессу, да и поговорить кое с кем. На допросе я изложил господину Щетинкину некоторые соображения по поводу военных действий русской армии в Китае и на Тибете. Не из надежды на помилование, а исключительно ради пользы дела.

Кречетов невольно почесал затылок. А ведь действительно! Щетинкин как-то при встрече обмолвился, что план похода из Монголии в Тибет давно проработан, причем план отменный, прямо как из Генерального штаба.

— За час до расстрела из Столицы пришла телеграмма, с господином Ярославским, государственным обвинителем, даже истерика случилась. А потом от меня потребовали все изложить в письменном виде, предоставили не только карты местности, но и разведывательные донесения…

— Допустим, — все так же невозмутимо откликнулся новоиспеченный полковник. — Но внешней политикой в СССР руководит Политбюро, а вооруженными силами — Революционный Военный совет. Ваша инициатива, гражданин Унгерн, избыточна.

Барон, привстав, уперся руками в стол, ухмыльнулся злорадно:

— Об этом предоставьте судить мне, господин специальный представитель. Ваше дело — доложить и выслушать ответ. Решение по Тибету давно принято, однако ему противостояла воля господина Бронштейна. Сей иудеомасон не хотел ссориться с республиканским правительством в Кантоне. Ныне же, когда помянутый отправился прямиком в котел к господину Карлу Марксу, время настало.

— Так это же большая война выйдет! — не утерпел Кречетов. — На весь Китай война, а то и на всю Азию. А какая сейчас война, если от РККА едва десятая часть осталась!

Именно об этом толковал ему Щетинкин, объясняя отказ Столицы от размещения частей Красной армии в Сайхоте. Даже с цифрами познакомил. Была когда-то непобедимая Рабоче-Крестьянская, теперь же один скелет место обозначает.

Унгерн дернул плечом под истертым погоном.

— Господин командующий Обороной Сайхота! Нужный приказ будет доведен до вас в должное время. И не думайте, что я не знаком с обстановкой. В западном Китае правительственных войск очень мало. России нет необходимости вступать в войну. На помощь восставшему Тибету придут армии Монголии, Сайхота, а также подразделения добровольцев из Маньчжурии. Но это уже детали.

Барон встал, гордо вскинул подбородок:

— Итак, господа, можете считать, что операция уже началась. Честь имею!

Ответа ждать не стал — прогрохотал сапогами. Громко хлопнула дверь.

— Может, все-таки свяжем и брому дадим? — задумчиво молвил добрая душа Иван Кузьмич. — Или караул приставим?

* * *

Унгерн бежал в ту же ночь, перед рассветом. Оплошавшие часовые только руками развели, однако вскоре все разъяснилось. В толстом глиняном заборе, окружавшем постоялый двор, как раз за отхожим местом чернела сквозная дыра. Кусок покрытой побелкой мешковины лежал рядом, еще один обнаружился снаружи. Беглецу не понадобилось проходить сквозь камень.

На улице, возле пролома, прямо на свежем, недавно выпавшем снегу лежала большая черная собака. Ее пытались прогнать, незваная гостья огрызалась, выла, кидалась на людей. Наконец, ушла, но не слишком далеко, к соседнему забору. Улеглась в снег, блеснула желтыми глазами…

Глава 4

Париж, Париж…

1

Ольга вдохнула сырой промозглый воздух, зябко повела плечами. Оттепель! Всю ночь шел снег, к утру подмерзло, но ближе к полудню лед подтаял, задул теплый ветер, небо Столицы задернули тяжелые низкие тучи. Полушубок Зотова надевать не стала, предпочтя привычную шинель, теперь же искренне пожалела. На кладбище было как-то по-особенному зябко, сырость пробирала до костей, вдобавок левый ботинок совсем не вовремя прохудился. Хоть возвращайся!

Бывший замкомэск вытерла платком мокрый нос и, осудив себя за пораженческий мысли, твердо шагнула в мокрый снег. Главная аллея, четыре поперечные пропустить, на пятую свернуть. Два белых гвоздики, купленных на маленьком базарчике у ворот, торчали из-за отворота шинели. В кобуре на поясе — «маузер» № 1. Вперед!

На Ваганьково девушка хотела съездить еще перед Новым годом, но так и не собралась. Спешит некуда, мертвые — мертвы. «Склеп семьи Шипелевых… Ничего там сейчас уже нет.» Но все равно на душе было неспокойно, и Ольга решилась. Нашла в библиотеке подробный план кладбища, дождалась ближайшего выходного, купила цветы.

На похороны Виктора Вырыпаева ее не пригласили. Пусть белые гвоздики останутся там, где батальонный бывал…

У закрытой церкви, перед заколоченными крест-накрест вратами, сидели в снегу трое нищих. Ольга порылась в карманах, нащупала несколько серебряных монеток с гербом СССР.

Вчера с нею долго беседовал товарищ Ким. Когда позвонил секретарь, Зотова решила, что речь пойдет о ее секторе. Поздравления схлынули, она получила новое удостоверение (не бумажку, а твердую книжку с фотографией), ясности же почти не прибавилось. Кабинет уехавшего на Дальний Восток товарища Рудзутака ей не отдали, все группы, числившиеся в секторе, перешли в подчинение Общего отдела, Зотовой же осталась привычная комната с наглыми комсомольцами и ежедневная пачка писем с проектами Вечных двигателей. Начальство ничего не желало пояснять, отговариваясь великой занятостью. В Центральном Комитете, как и на кладбищенской аллее, дули холодные ветры.

Не стал говорить о ее новой работе и товарищ Ким. От прямого вопроса отмахнулся, заметив, что сектор создается практически заново, причем «на вырост». Через месяц-другой будет создана группа по международному сотрудничеству, потом еще одна — по пропаганде технических достижений среди советской молодежи. Успеется! А вот командировку товарища Зотовой в буржуазную Францию надлежит обсудить со всей серьезностью.

Ольга весьма удивилась. В Париж направлялась большая делегация во главе с товарищем Бухариным, которому и положено распределять обязанности среди своих сотрудников. Зотовой предстояло встретиться с руководителями молодой французской компартии, дабы в неофициальной обстановке обсудить весьма скользкие финансовые вопросы. Год назад руководители ФКП ловким маневром отсудили у предателей-социалистов газету «L'Humanité». Это был большой успех, но ежедневный выпуск стоил очень дорого, и товарищ Марсель Кашен очень рассчитывал на братскую помощь. Ким Петрович задание подтвердил, но уточнил, что ввиду конфиденциальности вопроса, ехать Ольге придется одной, причем не в составе делегации, а приватно, как частное лицо. Предваряя вопрос, пояснил, что ее кандидатура одобрена на самом высоком уровне, решающим же фактором стало знание французского языка. Переводчики при таких переговорах лишние.

Поскольку Ольге придется работать самостоятельно, товарищ Ким не исключал вероятности провокаций. Несмотря на ожидающееся со дня на день установление дипотношений, врагов у Союза среди французских властей предостаточно. Кроме того, в Париже немало эмигрантов-белогвардейцев, которые уж точно церемониться не станут. А посему товарищу Зотовой было строго предписано рук не распускать, на провокации не поддаваться, но и контактов не избегать. Если же будут не провоцировать а спрашивать по делу, то отвечать, потому как посланцу РКП(б) отмалчиваться негоже.

Весьма удивившись, кавалерист-девица поинтересовалось, какое именно «дело» может быть у недобитых беляков, кроме расстрельного, с подписью коменданта. Начальник вопрос одобрил и передал Ольге папку с документами. Читать пришлось там же, в кабинете, запивая партийные секреты горячим чаем.

Ехать во Францию расхотелось совершенно. В годы давние матушка с восторгом рассказывала маленькой Оленьке про Париж, где ей довелось побывать всего однажды. Зато не одной, а с папенькой, только что выпущенным в полк молодым офицером. Свадебное путешествие запомнилось на всю жизнь. В глубине души руководитель сектора ЦК тоже не отказалось бы от такого, но раз не судьба, то буржуйскую Францию надлежит посещать исключительно в конном строю. Елисейские поля, звонкий цокот копыт, ровный строй эскадрона в буденовской форме. Даешь Мировую революцию!.. А ей что предстоит? Беседовать с неумехами, которые даже деньги на свою «L'Humanité» достать не могут? Или во Франции банковские сейфы перевелись?

* * *

Мраморный ангел… Ольга остановилась, скользнув взглядом по источенному временем и дождями каменному лику. Вовремя, нужную аллею она едва не пропустила. Вот она, сразу за оградкой. Девушка сверилась с набросанным на листке бумаги планом. Все верно, направо и вперед. Склеп Шипелевых должен быть тоже справа, как раз посередине квартала.

Теперь идти стало труднее, влажный нетоптаный снег так и норовил попасть в ботинки. Вдобавок вновь задул ветер, зашумел, застучал черными голыми ветвями. Каменные кресты, серые надгробия, неясные лики на эмалированных портретах, полустертые надписи… Зотова привидений не боялась, в кладбищенские страшилки не верила даже в прогимназии, но на душе все равно было кисло. Что она увидит? Чужую могилу, чужие имена?. «Виктор Ильич Вырыпаев, рад знакомству. Приветствую вас в нашей инвалидной команде!» Незнакомая комната, широкий подоконник, густой мятный дух — и худой бритый парень в старой гимнастерке. Ольга с трудом сдержалась, чтобы не разреветься. Нельзя же так! Жил человек, хороший, правильный — и пропал. Не на войне, не в чумном городе. И никому он больше не нужен и не интересен. Ни-ко-му!

Плакать не стала. Вытерла глаза, смахнула каплю крови с потрескавшихся губ. Раскисать нельзя! Неправда, что Виктора не помнят — она помнит! Неправда, что не ищут его убийц — она ищет. Гондла, наглая барынька из наркомовской спальни, еще получит свое, но не она в этом страшном деле главная. Значит, ничего еще не кончено. Искать! «Не стану ни оправдываться, ни что-либо объяснять. Вы и так коснулись высших секретов государства» — сказал всезнающий товарищ Ким. Ничего, сначала коснулась, потом, глядишь, и за горло возьмет…

Склеп Ольга узнала сразу, даже не взглянув на надписи. Таким она его себе и представляла — массивный, серый от времени, похожий на часовню. Над высокой железной дверью — затейливые церковнославянские литеры, в небольшой круглой нише — ангел с отбитым крылом. Покосивший на крест на обитом медью куполе, осколки витражных стекол в черных оконных глазницах, мраморная доска со следами исчезнувшей позолоты. Слева и справа от входа — каменные кресты.

Бывший замкомэск достала из кармана шинели папиросы, но, чуть подумав, спрятала. Негоже в таком месте. Зачем-то прокашлявшись, взглянула в низкое, подернутое тучами небо. Пришла. И что теперь?

Осмотр не занял много времени. Имена на памятниках, надпись над входом, дверь, новый, недавно врезанный замок. «Склеп семьи Шипелевых, в нем оборудован тайник.» Очень похоже! Знать бы еще, кто тайнику хозяин! Покойный Игнатишин, наглая тетка Лариса Михайловна, некто иной, пока неизвестный? Снега на каменных ступенях было заметно меньше, между могил угадывалась протоптанная дорожка. Значит, ходят, не забывают. Последний раз заглянули еще до январских снегопадов, но дверь не открывали. Тот, кто был так похож на Вырыпаева, сказал, что здесь уже ничего нет. Ольга отошла к дорожке, поглядела внимательно. Если нет ничего, зачем о склепе рассказали? В засаду заманить?

Бабочке Зотова совершенно не удивилась, по крайней мере в первый миг. Старый знакомец — Papilio machaon, семейство парусников или кавалеров. Брат коллекцию собирал, а маленькая Оленька возмущалась ужасной «морилкой», в которой умирали гордые и красивые бабочки. Махаон, правда, был какой-то странный. Крылышки желтые, сразу узнать можно, а на каждом — по два огонька, красный и синий. Горят, взгляд притягивают…

Девушка, резко выдохнув, отступила на шаг. Вот и махаоны летать начали — аккурат посреди зимы! Достав платок, вытерла пот со лба, осмотрелась и беззвучно дернула губами. Плохи дела! Зато не зря пришла, есть тут что-то, есть!..

— Здравствуйте, Ольга!

Зотова неспешно оглянулась. Женщина стояла слева и чуть сзади, у самого края аллеи. Лет тридцати, возможно, и старше. Черное приталенное пальто, легкое, явно не по погоде, нелепая круглая шапочка с узкими полями, в руках сумка крокодиловой кожи. Лицо худое, костистое, брови подведены черным, кожа в густой косметике, губы блестят от помады. Не лицо — маска в скверном театральном гриме.

— Здравствуйте, — кивнула бывший замкомэск, почему-то не слишком удивившись. Пригляделась, вдохнула сырой кладбищенский воздух. Вот он, Papilio machaon! На темной ткани пальто незнакомки, чуть ниже воротника — большая бронзовая брошь. Бабочка-махаон, два красных камешка, два синих.

Женщина, заметив ее взгляд, прикрыла брошь рукой.

— Меня зовут Доминика. Я сестра Георгия Васильевича Игнатишина. С Виктором Вырыпаевым мы познакомились недалеко отсюда, на трамвайной остановке. Виделись с ним всего один раз. Виктор помог мне достать одну вещь из тайника, а потом передал по назначению. Что вас еще интересует?

Зотова поглядела на ладонь в темной перчатке. Опоздала дамочка, раньше следовало брошь прятать.

— Интересует? Для начала разъясним один вопрос, гражданка. Тут недалеко, с дюжину шагов всего.

И на могильный крест кивнула — тот, что от справа от входа в шипелевский склеп. Ответа ждать не стала, повернулась, шагнула прямо в снег. Верно предупреждал Ким Петрович! «Противник, с которым мы ведем борьбу, опасен, умен и вооружен до самых зубов.» Только нас зубами не напугаешь!

…Черное гранитное подножие, присыпанный снегом маленький серебристый венок. Выше — фотография в облупившейся рамке. Вот и надпись старым сусальным золотом: «Киселева Доминика Васильевна. 1884–1910». А над золотыми буквами распростер крылышки вырезанный в твердом граните махаон. Неведомый мастер украсил изображение маленькими огоньками. Два красных камешка, два синих.

— Вы наблюдательны, — Доминика уже стояла рядом. — Ничего не поделаешь, приходится соблюдать осторожность. Даже если вас будут допрашивать по-настоящему, без сантиментов, вы не сможете вспомнить ни мое настоящее лицо, ни голос.

Ольга поглядела на старое фото, потом на женщину. Усмехнулась недобро.

— Оборотни, значит? Неглупо, но подло. Доминика Васильевна на вас уже не обидится, но зачем было Виктора представлять? Человека убили, а вы…

— Мы не знаем, что случилось с Вырыпаевым! — резко перебила Доминика. — Представили его, если вашим выражением воспользоваться, исключительно ради вас самих. Вы, Ольга, подняли совершенно лишний шум. Это нам могло помешать, и мой коллега решил таким способом вас переубедить. Глупо, согласна. Вы слишком упрямы. Поэтому я и решила с вами поговорить. Что вас интересует? Мы не шпионы и не белогвардейцы. В последние месяцы наша группа помогала товарищу Киму, потому мы и привлекли Виктора.

Зотова не поверила. В последние месяцы? А в предпоследние? Честным людям чужие лица без надобности.

— С Виктором было так. Он не принял НЭП, посчитал предательством. Некоторое время входил в группу демократического централизма Осинского и Сапронова, потом, когда фракции запретили, хотел выйти из РКП(б). Виктор был уверен, что в стране начался Термидор, верхушка партии загнила, а вожди стали предателями. Поэтому он согласился с нами работать.

На этот раз Зотовой пришлось задуматься. Против Новой экономической политики возражали многие, особенно молодые фронтовики, верившие в скорую победу коммунизма. Ей и самой не по души были жирные «совбуры» и перерожденцы с партийными билетами. Но нелегальная группа? В подполье можно встретить только крыс, не ею сказано.

— Деталей позвольте не касаться. Намекну лишь, что прикрыт Вырыпаев был очень надежно. Проговориться или сознательно выдать нас он просто не имел возможности…

Женщина протянула руку, коснулась вырезанной в камне бабочки.

— Вы, как я вижу, принесли цветы. Можете оставить их здесь, Виктор тоже стоял у этой могилы.

Ольга, молча кивнув, положила гвоздики на мокрый снег.

— Киму Петровичу мы помогали, но многое в его деятельности вызывало вопросы. Цветочный отдел — по сути нелегальная организация, организованная по образцу неаполитанской каморры. Это, кстати, не я сказала, а сам товарищ Ким. Такое сравнение ему, кажется, очень льстит.

И вновь пришлось задуматься. Цветочная «каморра» создана по приказу Вождя. Теперь отдел вроде бы расформировали, но каморру невозможно ликвидировать росчерком пера.

— А потом что-то случилось, и Виктор исчез. Как ни печально, но скорее всего он мертв. К его гибели могли быть причастны двое. Одну вы знаете…

Зотова мрачно усмехнулась:

— Нос я ей сломала, проявила мягкотелость. В висок надо было!

— Не надо, — Доминика поджала губы. — Поэтому мы и хотели вас остановить. Она должна все рассказать, именно она, потому что второй человек слишком опасен. Георгий Лафар, он один из самых опытных террористов Дзержинского.

— Лафар, — повторила замкомэск, запоминая. — Стало быть, Гондла, Лафар и товарищ Ким…

«А чего ты хотел? Полковничья дочка, голубая кровь!» Товарищ Ким, кожаный человек Егор Егорович и Гондла — она же Лариса. Пылающая многомужняя дева, Гелиос в кожаном пальто и царственный Зенит по имени Ким Петрович…

— Лафар? Крепкий такой, по виду лет тридцать пять, виски седые, вежливый, из бывших.

«Через неделю я увижусь с генералом Барбовичем. Хотите, привезу его скальп?

Женщина кивнула.

— Да, это он. Держитесь подальше, а лучше вообще избегайте встреч. Что случилось с Вырыпаевым, мы узнаем сами. Надеюсь, его удасться похоронить по-людски. А у вас, Ольга, сейчас есть выбор. Можете вновь увидеть бабочку — и все забыть. На здоровье это никак не отразится, просто небольшой провал в памяти. Если не хотите, соглашайтесь на сотрудничество. Собственно, я для этого сюда и пришла.

— Мне бы чего третье, — хмыкнула Зотова, отступая на шаг, спиной к сырым камням склепа. Рука была уже на поясе, к пистолету поближе. Доминика покачала головой, поглядела куда-то в сторону.

— Мы здесь не одни, оружие вам не поможет. Я вам не враг, Ольга. Ладно… Может, так и лучше, теперь вы предупреждены и, очень надеюсь, будете осторожнее. Честное слово дадите? О нашей встрече никому — и никогда.

Бывший замкомэск быстро кивнула, не убирая пальцев с кобуры.

— Слово! Никому — и никогда. Клещами не вырвут.

— Верю…

Доминика, глубоко вздохнув, внезапно подняла руку. Между пальцев блеснуло что-то яркое, похожее на маленькую звезду.

— Тогда вам лучше заснуть. Ненадолго, на несколько минут. Хотите колыбельную?

Ответить Ольга не успела, как и удивиться. Серый зимний день исчез, подернулся черной непроглядной пеленой, а в ушах зазвучал сухой старушечий голос.

«Господь милостив к бунтовщикам и разбойникам, потому как сам вырос на Хитровке. Сам свинец заливал в пряжку, сам варил кашку. Этому дал из большой ложки хлебнуть, этому из ложки поменьше, но два раза, а этому со дна котелка дал черпнуть. Сам бродит, ходит, голодный, но довольный, на крышу залезает, голубей гоняет…»

«Сейчас упаду», — поняла девушка, но чьи-то руки подхватили и бережно опустили на теплый снег.

«Соседней яблони яблоки кислые, сами на ладонь просятся — Господь через забор лезет, морщит переносицу, а тут Ванька Каин — жадный, сорок лет в обед стукнет, лезет с двустволкой через крыжовник, хрипит, лает. Господь видит такое дело и смело прыгает через Каина, теряет яблоки, они из рубахи как живые катятся, но донёс-таки три-четыре самых кислых, самых вкусных…»

2

Лёнька Пантелеев — сыщиков гроза, ловко выудив из кармана пальто твердую картонную пачку с изображением цыганки, щелчком выбил папиросу, закусил зубами мундштук. Смять гармошкой не решился, не принято такое у здешней публики. Зачем добрых людей в удивлении оставлять? Потому и зажигалку прикупил местного производства, очень неудобную, на две руки. Не зажигалка — целый пулемет. А «Gitanes» этот, если подумать, дрянь дрянью, даром что пачка красивая.

«Эх, яблочко, пойдешь закускою. Пьем да курим мы все французское!»

Морщиться не стал, выдохнул дым, поправил шляпу. Хоть и зима, а шапок здесь не носят, во всяком случае, в центре. А тут, считай, самый настоящий центр и есть. Как выразился прогрессивный писатель Эмиль Золя, Чрево Парижа — Le Ventre de Paris. По влажной от утреннего тумана торцевой мостовой ходко катятся двухколесные телеги, гремят копыта крепких гривастых першеронов в хомутах, покрытых бараньими шкурами, бичи щелкают, возчики «кровь христову» поминают. У французов, оказывается, это самое гадкое ругательство и есть.

Леонид поглядел налево, где рыночная площадь плавно перетекала в улицу. Там уже были не телеги — авто, одно за другим, непрерывным гудящим потоком. С непривычки даже боязно, без feux de circulation[14] на другую сторону не перейдешь, враз под колесами окажешься. Вспомнился знакомый с детства Питер. В Гражданскую улицы совсем опустели, даже на Невском авто не каждый час увидишь. А уж на Васильевском вообще тишина, словно мор напал. При НЭПе, конечно, поживее стало, но не слишком. То ли дело здесь, самый буржуйский разгул!

Пальто и шляпу Леонид купил вчера на маленьком блошином рынке неподалеку от Сены. Специально выбирал, чтобы не новое было, но и не совсем рванье. Обувь рискнул оставить прежнюю, чтобы мозолей не натирать, а вот папиросы с зажигалкой сменил, хоть и привез с собой дюжину коробок любимого «Марса». Надо будет еще и костюмчик подобрать, но с этим спешить не стоит, приглядеться следует.

Зато документ уже есть — большая белая книжка с большими буквами на обложке. «Passeport Nansen»[15], лучший друг эмигранта. Всем хорош, а особенно отсутствием фотографии. Приметы, правда, описаны, но вприглядку, дюжина под такие подойдет. Один раз здешние «ажаны» уже проверили. Скривились, буркнули что-то, но отпустили, даже не забыли козырнуть.

Пора на дело, Фартовый?

Товарищ Москвин на такой вопрос даже не стал отвечать, сходу отнеся к провокационным. Какое там «пора»! За два дня даже приличный «скок» не подготовить, а здесь не Питер и не тамошние нэпманы, которым вполне хватит приставленного к пузу «ствола». Народ в Париже тертый, битый, а главное чужой. Хоть пальто купи, хоть зажигалку, а опытный глаз все равно срисует. Вот, к примеру…

Этого типа Леонид приметил почти сразу. Стоит чуть в стороне от площадки, где товар сгружают, на людей не смотрит, на богатырей-першеронов тоже ноль внимания, а от тюков и ящиков вообще рожу воротит. В небо глядит, иногда, разнообразия ради — на собственные ногти. А вокруг двое мальчишек в драных клифтах. Эти как раз бегают, у народа денежку просят. Круг-другой сделают — и к ценителю собственных ногтей. На миг малый подбегут, словно бы случайно, и назад, у телег мелькать. Дело понятное, хоть сразу сыскарей из Первой бригады зови, зато тип любопытный. Одет просто, почти как сам Леонид, зато держится иначе. Недокуренная папироса за ухом торчит, пальто нараспашку, шляпа-котелок на затылке. Волосы зачесаны назад, галстук — бабочкой, пиджачок узкий, приталенный, а брюки по щиколотку — носки видать. Рубашка мятая, зато из дорогих, в хорошем магазине куплена. В общем, хоть и неряха, зато с «шиком» и с воображением. Девицы мимо проходят, взгляды кидают.[16]

Бывший чекист взглянул на объект, запоминая на всякий пожарный, затушил папиросу, за правым ухом пристроил. Теперь пальто расстегнуть, благо не мороз… Можно идти, нужный человек появится минут через пятнадцать. В Чрево лучше не соваться, стороной обойти. Улица как раз за рынком, как раз четверть часа неспешной ходьбы. Проверено!

* * *

В последних числах января советский гражданин Леонид Семенович Москвин пересек эстонскую границу — легально, с заграничным паспортом и совершенно невинным багажом. Через три дня, уже в феврале, эстонец Лайдо Масквинн сел на пароход в Ревеле с билетом второго класса до французского города Гавра. Таможенный контроль был самым поверхностным, и новоявленный гражданин свободной Эстонии решил рискнуть. Кроме «нансеновского» паспорта, в багаже притаился новенький «бульдог-паппи». Оружие по сравнению с любимым «маузером» казалось совершенно несерьезным, зато «щеночек» прекрасно прятался под пиджаком, ничем себя не выдавая. Резинку для «эсерика» Леонид уложил в чемодан еще в Столице.

В Париже господин Масквинн устроился в недорогом отеле в 10-м округе неподалеку от площади Республики. Прошелся по центру, купил разговорник, прислушался к чужой непривычной речи. Несколько самых нужных слов запомнились сразу, остальными же бывший чекист решил пренебречь. Иностранцев в столице прекрасной Франции полно, и безъязыкий эстонец никого не должен удивить.

«Нансеновский» паспорт пришлось достать из тайника в чемодане через два дня, когда Леонид впервые увидел нужного человека. Разглядел во всех деталях, хотел проводить до дому — и с интересом убедился, что искомая личность после службы спешит отнюдь не домой. Первый раз такое могло оказаться случайностью, но когда маршрут в точности был повторен на следующий день, товарищ Москвин сомнения отбросил. Тогда и прикупил пальто вместе со шляпой и зажигалкой. Господин Лайдо Масквинн был одет прилично, но слишком уж не по-парижски. Не годились и часы. Респектабельная серебряная «луковица», вполне подходящая для партийного работника, на здешних улицах смотрелась странно. Требовались наручные. Товарищ Москвин хотел было приобрести на том же блошином рынке потертую старую «Омегу» с минутным репетиром, но в последний момент решил раскошелиться, купив в фирменном магазине новинку — швейцарский «Harwood». Часы заводились сами собой, о чем сигнализировала цветная точка в отверстии циферблата возле цифры «6».[17] Леонид остался доволен. С таким дивом на запястье можно смело отправляться не только в поход по парижским улицам, но и прямиком на Тускулу.

…Цветная точка горела ровным желтым огнем. Пять минут шестого пополудни. Улица показалась неожиданно пустой, и бывший чекист предпочел задержаться возле газетного киоска. Ничего покупать не стал, пристроился чуть в сторонке, вынул из кармана пачку с черноволосой цыганкой, спрятал назад. Пора привыкать, что «бычок» за ухом пристроен. Ну, и где наш клиент?

Вот!

Человек вышел из такси, быстро оглянулся, чуть прихрамывая, перешел улицу. Дом, куда он направлялся, смотрелся не слишком парадно — серая трехэтажка, нижние окна закрыты железными жалюзями, слева подворотня, питерским родная сестра, за нею небольшой грязный двор с кучей угля посередине. Подъезда два, человек должен войти в тот, что ближе.

Вошел…

Бывший бандит по кличке Фартовый дернул щекой. Все-таки плохо без языка! Сейчас бы потолковать с консьержем, они тут в Париже болтливые, непуганые. Предлог отыскать легче легкого, прикупить, скажем, в киоске пачку газет… Пять минут работы, и хоть сразу в дамки! Но с подозрительным эмигрантом подъездный страж говорить не станет, языкатого же, чтобы без акцента изъяснялся, еще найти требуется. Вспомнился тип на площади у Чрева. С таким и договориться в принципе можно, но без переводчика все равно не подойдешь. К тому же опаска есть. Для местных «деловых» чужак — законная добыча. Оберут до нитки — и сдадут «ажанам». С полицией же — никаких дел, за один только «бульдог-паппи» можно схлопотать тюремную камеру, а уж если начнут крутить-вертеть по-настоящему…

Как раз вчера в столицу Франции прибыла советская делегация во главе с товарищем Бухариным. Эти тоже помочь не могут, разве письмо домой передадут, если не страх не пересилит. Зато этим утром в Париж должна приехать Ольга Зотова. Руководителя Техсектора ЦК в состав делегации почему-то не включили, что несколько удивило и даже заинтриговало. Леонид мельком прикинул, не подключить ли бывшую гимназистку к операции, но, поразмыслив мысль эту оставил. Товарищ Зотова хороша там, где нужно шашкой с наскока рубить. Недаром Ким Петрович не доверяет полковничьей дочке, подальше от важных дел держит.

Товарищ Москвин затушил окурок, отправил в ближайшую урну и, не оглядываясь, пошел обратно, на шумную рыночную площадь. Спешить нельзя, дорога на Тускулу долгая, по ней еще шагать и шагать. Игра только началась, карты сданы, на руках пока только мелочь, если не считать валета. Невелика карта, зато козырная…

* * *

За день до отъезда в Ревель Леонид зашел в Моссельпром и купил колоду карт в новенькой хрустящей упаковке. Игрой никогда не увлекался, побывав же в бандитской шкуре, и вовсе это дело невзлюбил. Зато пристрастился к пасьянсам. Раскладывать «Могилу Наполеона» его научили в питерском ДОПРе, во время короткой отсидки перед операцией «Фартовый». А после, на одной из «малин» бандит Пантелеев познакомился с «деловым» из «бывших», профессором пасьянсного дела. Тот показал целую дюжину вариантов, даже такие редкости, как «Архангел» и «Красавица Люсия». Перед очередным «делом» Леонид всегда раскладывал «Архангела», гадая на удачу. Сойдется или нет? Комиссар Гавриков, пока жив был, эту привычку не одобрял, глядел сурово.

В Столице о пасьянсах пришлось на время забыть, и вот, наконец, карты легли на стол.

Пасьянс «Тускула»!

Путь на далекую планету начинался в Париже, где находилась установка «Пространственный Луч». Каким образом живого человека переправляли через миллионы километров безвоздушного эфира, бывший чекист решил пока не задумываться. В бумагах, которые удалось достать, были формулы и длинные ряды цифр, а также совершенно непонятные чертежи. Итак, примем, как данность: установка, созданная академиком Глазенапом и профессором Карлом Бергом, позволяет пасть на Тускулу.

…На стол лег цветной джокер.

Установки было две, но та, что находилась под Питером, уничтожена еще в 1918-м. Ребята из Питерского ГПУ собрали все, что уцелело, до последнего винтика, но груда старых железок ничем помочь не могла.

Черный джокер лег обратно в колоду, туда же отправились тузы. Правительство Тускулы, а таковое, без сомнения существует, оставалось полной загадкой. Ни имен, ни фамилий. Значит, смотрим на королей, их, как и полагается, в колоде четверо.

Король червей… Леонид не без сожаления отложил карту в сторону. Великий князь Александр Михайлович, руководитель Российской Междупланетной программы, сейчас в Париже, но к его бывшему императорскому высочеству сразу не подойдешь. Слишком на виду, даже не дадут переговорить толком. Нужен подход, верный человечек под великокняжеским боком, а такового еще придется искать.

Король треф… Полковник Барятинский, первый испытатель эфирного корабля «Владимир Мономах». Местонахождение неизвестно, последний раз видели в Париже больше года назад. Бубновый — генерал Аскольд Богораз, ответственный за безопасность. С этим лучше дел не иметь, умен и опасен, без козыря не побьешь Король пик…

Товарищ Москвин, подержав карту в руке, отложил ее на самый край стола. Профессор Карл Берг, создатель «Пространственного Луча». Завербован в 1920-м, работал честно и умело. Но и на него нашелся козырь — убит весной 1921-го в Столице, не успев наладить действующую установку.

Дамы… С ними хуже. В бумагах фигурировала только одна — Наталья Федоровна Берг, племянница Карла и Владимира Бергов. Увы, и эта карта легла на край стола. Владимир Берг на допросе показал, что Наталья исчезла почти сразу же после смерти его брата. По непроверенным слухам, она уже на Тускуле.

Остались валеты, карта мелкая, несерьезная. Людишки оказались ей под стать — ненадежная агентура, ничем толком не умевшая. Бубна, треф, черви — все мимо. Но вот валет пик…

Товарищ Москвин пристроил карту посреди стола. Пиковый валет, если верить гадалкам — молодой брюнет или человек с хорошими намерениями. С брюнетом они угадали, намерения же привели чернявого аккурат в камеру Внутренней тюрьмы на Лубянке. Валета подозревали в убийстве Карла Берга, доказать ничего не удалось, но подписку о вербовке с него стребовали. Значит, наш человек, с такой карты и зайти можно.

Итак, валет пик, по-французски «Hogier», в протоколах ВЧК — Гастон де Сен-Луи, физик, ученик Карла Берга, а заодно и бывший жених его племянницы.

Играем!

Найти господина де Сен-Луи оказалось просто, равно как навести о нем справки. Молодой человек работал в Радиевом институте Склодовской-Кюри и читал лекции на физическом факультете университета. Возле одного из корпусов Сорбонны, где находилась бывшая кафедра Пьера Кюри, Леонид его и встретил. Помогла особая примета — ученик Берга сильно хромал, подволакивая правую ногу. Домашний адрес валета бывший чекист узнал еще в Столице, отметив нужный дом на большой карте Парижа. Но после лекций де Сен-Луи отправился не домой и не в Радиевый институт.

Улица возле Le Ventre de Paris, трехэтажный дом, железные жалюзи. Игра становилась интересной.

3

Носильщик, крепкий парень в фартуке и кепи, уже тянулся к чемодану, но Зотова покачала головой, для верности добавив «Non». Не барыня, сама справится, на фронте и не такое волочить приходилось.

Gare du Nord[18] пропах едким паровозным дымом. Вместо неба — вогнутая железная крыша, на перроне — нестройная толпа. Чужие лица, чужая речь. Ольга знала, что встречать ее некому, разве что местная охранка сподобится. Гости с советскими паспортами в Париже пока наперечет. Ничего, в разведке, когда по врангелевским тылам шастали, труднее было. Всего-то и заботы — на привокзальную площадь выбраться и таксисту адрес назвать.

Указующая стрелка нашлась быстро, и кавалерист-девица поволокла чемодан к подземному переходу. С такси, правда, не все оказалось просто. Знающий товарищ из соответствующего учреждения объяснил, что за рулем может оказаться белогвардеец с револьвером в кармане и бомбой под задним сидением. Недобитая контра перекупила чуть ли не половину здешнего таксопарка, значит, ухо следует держать востро и на провокации не поддаваться.

О провокациях ей рассказывали много и подробно. Работники ЦК ездили в заграничные командировки нечасто, а посему знающий товарищ был весьма многословен. Враги, если ему верить, поджидали повсюду, за каждой дверью и под каждой лавкой. А посему бдительность, бдительность и еще раз бдительность. Не поддаваться!

Ольга поддаваться не собиралась, бояться же эмигрантской публики и вовсе считала ниже своего достоинства. Однако влипать в неприятности без особой нужды не следовало, а посему, добравшись до загруженной гудящими авто площади, девушка поставила чемодан на асфальт и тщательно осмотрелась. За спиной — серая громада Gare du Nord, по фасаду — статуи, тоже серые, в пятнах от сырости. Над головой — темное небо, солнцу вставать еще через час, не раньше.

— Сударыня, vous où aller?[19]

А вот и белогвардейская контра собственной мордатой и усатой персоной. Как и обещано, из окошка таксомотора выглядывает, провокацию обещает. Девушка хотела вежливо сказать «Merci», но не утерпела:

— Язык учи, беляк!

— Су-сударыня!.. — провокатор явно растерялся. — А на каком фронте воевать изволили? Не под Питером?

— На Южном, — буркнула кавалерист-девица, перехватывая чемодан. Соседние авто тоже не вызывали доверия. Шоферы, из окон глазеющие, сплошь мордатые и усатые, с генеральской спесью во взоре. Были и помоложе, но ничуть не лучше, эти, видать, выше поручика не дослужились. Ольга прикинула, что где-то здесь, если верить путеводителю, должна быть станция знаменитого парижского метро, и уже совсем было собралась совершить подземное путешествие, когда заметила негра.

Чернокожий курил возле таксомотора, имея вид печальный и брошенный. Кажется, его авто не пользовалось популярностью — не иначе из-за свойственного буржуйскому обществу расизма.

— Monsieur! — окликнула Зотова, кивая на авто. — Vous êtes libre?[20]

Негр расцвел, одарив пассажирку зубастой улыбкой, подскочил к багажнику, ухватил чемодан. Бывший замкомэск облегченно вздохнула. Среди беляков уроженцев знойного континента встречать не приходилось, зато в РККА таковые имелись, наглядно подтверждая теорию классовой борьбы. Впрочем, опаску иметь всегда следовало, посему, прежде чем сесть в авто, девушка на приличном французском пригрозила не заплатить, если «мсье» вздумает накручивать лишние мили по улицам. Маршрут же ей известен досконально, так что, как говорится, шаг влево, шаг вправо…

Негр замахал длинными руками, изображая воплощенную невинность, и широко распахнул заднюю дверцу.

О вредной привычке парижских таксистов Ольга прочитала в том же путеводителе, насчет же маршрута малость преувеличила. Ехать предстояло не куда-нибудь, а на знаменитый Монпарнас, где в квартале Вожирар следовало отыскать отель с экзотическим названием «Abaca Messidor». Товарищи, готовившие поездку, предупредили, что гостиница не из дешевых, зато расположено удачно, на левом берегу Сены, почти в центре. Главное же, ее владелец пусть и не коммунист, но из сочувствующих, и если что, всегда поможет. Вот уже год гости из Красной Столицы, приезжающие в Париж, останавливаются именно там. Последнее обстоятельство Зотову не слишком вдохновило. Если так, то и враги к месту пристрелялись, а значит, жди неприятностей. Да и не слишком верилось, что какая-то Абака да еще Мессидор делу революции сочувствует. Цены-то зубастые, не слишком пролетарские. Или хозяин за сочувствие лишний процент требует?

Внезапно Ольга сообразила, что она, как ни крути, а уже в самом Париже. Прильнула к окошку и разочарованно вздохнула. Темень, дома-многоэтажки с желтыми пятнами окон, редкие прохожие на тротуарах, черные голые деревья. А дальше туман, ничего не понять. Дома сменились широкой площадью, но разглядеть ничего не удалось, разве что дюжину черных жуков-автомобилей, припаркованных у бордюра. Хоть бы увидеть что интересное! Допустим, Эйфелеву башню, ее издалека разглядеть можно.

— La Tour Eiffel! — хрипло проговорила Зотова, глядя в негрскую спину.

— Route, mademoiselle[21], — невозмутимо откликнулся таксист, не оборачиваясь.

Пришлось согласиться с тем, что ради искомой башни «Route» можно слегка подкорректировать. Негр, ухмыльнувшись в зеркальце заднего вида, резко свернул налево, где туман был гуще. Ольга сразу же пожалела, шофер же, явно повеселев, принялся негромко напевать нечто негрское народное.

Башню кавалерист-девица все-таки увидела, правда, не всю, а нижнюю часть, и то издали. Выше наблюдался все тот же туман, подъехать же ближе оказалось невозможным. Таксист предложил прогуляться, но Зотова, махнув рекой, велела ехать прямиком в отель. Поглядела — и ладно!

Искомый «Abaca Messidor» оказался о шести этажах с большими светящимися витринами на первом и двумя непонятными флагами над главным входом. Перед отелем обнаружилась стоянка такси, на которой скучали два темных авто. Негр, лихо затормозив возле крайней машины, обернулся — и с немалым удовольствием назвал цену. Ольга спорить не стала, но почувствовала, что начинает разочаровываться в интернационализме.

Авто укатило, и Зотова осталась одна посреди площади. В путеводителе было сказано, что будущих постояльцев обязан встретить швейцар, в случае необходимости — с зонтиком и тележкой для багажа. Однако двери отеля оставались закрытыми, в окнах темно, и девушка нерешительно взялась за ручку чемодана. Буржуазный «services» в лице неведомого Абаки явно давал сбои. Ко всем неприятностей с черного неба начал накрапывать мелкий холодный дождь. Ольга подняла воротник пальто, без всякого удовольствия взглянула на горящую неоном вывеску.

— Так значит, на Южном фронте изволили комиссарить, сударыня!

Как открылись дверцы авто, она не услыхала. Мордатый беляк уже стоял рядом, держа руку в правом кармане. Еще один, толще и плечистей, с немалым трудом выбирался из машины. Задняя дверца была ему явно мала.

«Вот тебе и La Tour Eiffel!» — с запоздалым раскаянием констатировала кавалерист-девица, отступая на шаг. Второй белогвардеец тем временем уже вылез из машины, и теперь неторопливо оправлял черное длиннополое пальто. Он был тоже усат и мордат, а ко всему еще носил пышную дворницкую бороду. Глядел мрачно, слегка прищурившись. Хлопнула дверца, выпуская из авто третьего, помельче и без бороды, зато с роскошными пшеничными усами.

— Она? — негромко бросил бородатый, ни к кому не обращаясь. Усачи дружно закивали в ответ.

— Приметы сходятся, Александр Павлович — шофер удовлетворенно потер руки. — «Ах, попалась, птичка, стой! Не уйдешь из сети.» Помните, сударыня, кто сие написал?

— Порецкий, — Ольга отступила еще на шаг, оставляя чемодан противнику. — «Не расстанемся с тобой ни за что на свете!»

Одобрительный смех. Усачи переглянулись.

— Именно, госпожа Зотова, — удовлетворенно кивнул толстяк по имени Александр Павлович. — Что там бишь дальше?

— Нет, не пустим, птичка, нет!

Оставайся с нами;

Мы дадим тебе конфет,

Чаю с сухарями…

— Ежели желаете, сударыня, ржаными, — гоготнул шофер. — Как у вас на Южном фронте.

— Вы меня не помните, Ольга. Вячеславовна? — внезапно спросил тот, что помельче. — Давеча мне от вас привет передавали.

Зотова хотела возмутиться, сходу отвергнув такую возможность, но вдруг вспомнила. Гелиос в кожаном пальто, он же Георгий Лафар, террорист с седыми висками. «Через неделю я увижусь с генералом Барбовичем. Хотите, привезу его скальп?»

Барбович, полтавский дворянин…

В глаза ударил отсвет дальнего пламени. Горячий ветер, пороховой кислый дым. Мертвецкий Гвардейский полк — против ее эскадрона, глаза в глаза, шашки «подвысь», пальцы вровень с лицом. Ледяные зрачки — мертвые очи Мертвого Всадника. И вкус запекшейся крови во рту, когда она, очнувшись, наконец, смогла приоткрыть веки. Там, у двух курганов-сторожей, навеки остались бойцы эскадрона. Ей же, красному командиру Зотовой, вышла отсрочка. Недорубил пышноусый, поленился лишний раз клинок опустить.

Со свиданьицем, Иван Гаврилович, Мертвый Всадник!

Хотела крикнуть — сдержалась. Выдохнула резко и, обо всем забыв, шагнула вперед, к своему убийце. Тот, иного ожидая, попятился.

— Госпожа Зотова! — Александр Павлович предостерегающе взмахнул огромной, с хорошую лопату, ладонью. — Понимаю ваши чувства, но будьте сдержанней. Не заставляйте прибегать к силе.

Усатый шофер был уже рядом, под левым боком. Барбович, отступление завершив, сунул руку за отворот пальто, ухмыльнулся в густые усы. Ольга с запозданием вспомнила, что безоружна. Остановилась, скользнула ладонью в карман, к папиросам поближе.

— Ольга. Вячеславовна! — бородач грузно шагнул вперед. — Бросьте глупости и садитесь в авто. Все прочее будет зависеть от вашего благоразумия.

Под левым ухом громко хмыкнул шофер:

— Птичка, птичка! как любить

Мы тебя бы стали!

Не позволили б грустить:

Всё б тебя ласкали.

Девушка отскочила назад, но усатый не отставал. Барбович, все так же скрывая ладонь за отворотом, неторопливо двинулся в обход, забирая вправо. Ольга сообразила, что ее окружают по всем уставным правилам. Самое время убегать, но куда? Сзади пустая площадь, нагонят, собьют с ног.

— Хватит, сударыня! — Александр Павлович словно прочел ее мысли. — Мы и рассердиться можем. У нас у всех к красногадам счет на ста страницах…

— Полегче, кабан! — перебил генеральскую речь чей-то веселый голос. — А то маслину в печень получишь.

Бородач осекся, попытался оглянуться…

— Стой, где стоишь! И остальные тоже, иначе всех мордами в землю положу. Олька, ты как?

Зотова ахнула.

— Маруся!..

— Паршивый, я тебе скажу, городишка Париж, — сообщила Климова, появляясь из-за ближайшего авто. — Бандит на бандите, ровно у нас на Хитровке. Ты, Ольга, чуток назад отойди, потом ко мне дуй, а я пока говнюков на мушке подержу. Генералы, мать их, трое на одну девушку!..

— Маруська! — Ольга помотала головой, все еще не веря. — Ну, ты даешь!

— Хорошим людям не отказываю, — Климова весело оскалилась, поднимая двумя руками тяжеленный «кольт». — Иди ко мне, подруга, сейчас мы их с тобой приласкаем.

* * *

Бок авто показался неожиданно теплым, очевидно, мотор выключили совсем недавно. Зотова пристроилась за капотом, кивнула.

— Сюда, Маруська. Обопрись локтем, целиться удобней.

В полный голос сказала, дабы полюбоваться дрогнувшими спинами. Климова, тоже заметив, подмигнула:

— Штаны б не испачкали, герои! Кого первого кончим? Жирного?

Замкомэск подмигнула в ответ:

— Не жирного, а всех. А ты знаешь, пуля от «кольта» быка с копыт валит.

— Проверим, — пообещала подруга, беря на прицел Александра Павловича. — Как тебя, Олька, одну отпустили? Мы даже в boutique по трое ходим, чтобы не нарваться. Кстати, вчера пальтишко прикупила, погляди и оцени. Модное самое, от Шинели. Дорогое правда, за такие деньги на взвод шинелей нашить можно.

Зотова оценила. В новом, «от Шинели» пальто да еще в сером, надвинутом на ухо берете с помпоном, Маруся выглядела истинной парижанкой. «Кольт» и сумка крокодиловой кожи удачно дополняли гарнитур.

— Сударыни! — воззвал «жирный», он же «кабан», он же Александр Павлович. — Это недоразумение!..

«Сударыни» весело рассмеялись.

— Мы собирались побеседовать с госпожой Зотовой. Только побеседовать, ничего больше. Ольга Вячеславовна! Вы же сами сказали моей племяннице, что переговоры будут продолжены непосредственно со мной, напрямую. Мы узнали, что вы приезжаете…

— Понятно, — Ольга помрачнела. — Маруська, убери пистолет. Они не бандиты, а здешние нэпманы. Трест создали, чтобы торговлишку с нами завести. А это их главный — купец первой гильдии Кутепов.

— И чем торговать решили? — поинтересовалась Климова, с трудом втискивая «кольт» в крокодиловый зев сумки.

Кавалерист-девица мрачно усмехнулась.

— Смертью, понятное дело.

Потом, немного подумав, бросила прямо в чужие затылки:

— Если поговорить, то по одному приходите и в дверь постучать не забудьте. Тогда и разъясню я вам партийную линию по самое не могу.

* * *

О «Тресте», в узком кругу более известном, как Монархическая организация Центральной России, Ольге рассказал товарищ Куйбышев, причем не просто, а в два захода. Вначале о том, что на Политбюро докладывали и в тайных сводках сообщали. История оказалась такой, что хоть роман про доблестных чекистов пиши. И в самом деле! Злобные контрики во главе с недорасстрелянным интеллигентом Федоровым, пробравшимся на службу в наркомат водного транспорта, решили побороть советскую власть, для чего и создали свою Монархическую организацию. Набрали целую толпу «бывших», кличками обзавелись, пароли придумали. Не тут-то было! ВЧК, всех субчиков отследив, под наблюдение взяло. Интеллигента Федорова, арестовав и пугнув как следует, надежно перевербовали, чтобы не на врагов работал, а на советскую власть. А дальше, как фильме: глупые враги «Трест» за настоящее подполье принимали, а ВЧК всех их отлавливало и к стенке ставило. «Тресту» удалось выйти на парижских эмигрантов, главой которых и был «купец первой гильдии» — генерал Александр Павлович Кутепов, заместитель Черного барона Врангеля. Беляки готовили террористов, «Трест» же брался переправить их в СССР через верные «окна» на границе. Само собой, террористов там же, на кордоне, брали, а чтобы врага и дальше дурить, писали от их имени донесения в Париж. Игра шла уже не первый год, и прекращать ее пока не собирались. Главной целью оставался сам Кутепов. Заманить бы «купца» в СССР, да под показательный пролетарский суд отдать! От такого удара беляки до смерти кровью не отплюются.

История и вправду была хороша. Зотова восхитилась чекистской лихостью, но ненадолго, поскольку за первой последовала история вторая. И вот тут-то восхищаться стало нечем.

Документы таинственного Цветочного отдела ЦК были доступны только узкому кругу. Питерский диктатор Гришка Зиновьев, к примеру, в число посвященных не входил, как и «любимец партии» Бухарин. Однако для Валериана Куйбышева, Недреманного Ока партии, тайн не существовало. Среди прочих дел, ведомство Ким Петровича отслеживало вражьи голоса, особенно те, что перемывали кости руководству РКП(б). Очень рано, еще с осени 1917-го, наметилась любопытная закономерность. О германских связях Вождя не писал только ленивый, несмотря на то, что никаких доказательство «шпионажа» обнаружить не удалось. Немцы подкармливали русских революционеров, но чрезвычайно скупо, предпочитая тратить золотые шпионские марки на далекую Мексику и вечно бунтующую Ирландию. России доставались крохи, шедшие главным образом финнам и украинцам. «Народный министр» эсер Чернов тоже отметился у немецкой кормушки, причем так, что Керенский, даром что романтик, запретил знакомить того с секретными документами. Но о «немецком следе» и продавшемся германскому Генеральному штабу Вожде упорно продолжали писать, фальсифицируя документы и выдумывая откровенную чушь. О связях же великолепного товарища Троцкого вражеские газетчики молчали, словно кто-то всесильный прищемил их болтливые языки. А рассказать было о чем. Лев Революции, прозываемый также Агасфером, прожил жизнь бурную и яркую, вполне достойную шпионского романа. Но никого почему-то не заинтересовали ни невероятные побеги из ссылки, ни золотые ручейки, стекавшиеся к малоизвестному эмигранту, ни очень любопытные знакомые, включая будущего убийцу эрцгерцога Франца-Фердинанда и американского госсекретаря.

За год до начала революции Троцкий прибыл в Северо-Американские Штаты, где немедленно, в обход всех правил, получил американское гражданство. Весной 1917-го он отбыл в Россию во главе целой группы свои сторонников с толстой пачкой долларов в кармане и чековой книжкой. И то и другое изъяли подозрительные англичане, однако самого Льва им пришлось отпустить по просьбе полковника Хауса, личного друга Президента САСШ. Вступив в большевистскую партию, будущий Лев Революции поспешил расставить своих «американцев» на ключевые посты. Товарищ Куйбышев предложил Ольге сравнить два списка: эмигрантов из «пломбированного вагона», приехавших с Вождем, и людей Троцкого, приплывших с ним одним пароходом. Кадры Председателя Реввоенсовета смотрелись куда заметнее.

Весной и летом 1918-го, когда войска Антанты уже начали интервенцию, возле Троцкого продолжали крутиться агенты «союзников». Арест им не грозил. Английскому шпиону Сиднею Рейли Троцкий помог устроиться в ВЧК, а позже, когда за англичанином началась охота, отдал на попечения Федорова, будущего руководителя Треста. Тогда же чекисты сумели выйти на одного из «американцев» — Володарского-Гольдштейна, прямо связанного с американской разведкой. Высокопоставленного шпиона даже не решились арестовать. Пришлось срочно организовывать «теракт».

— Выходит, товарищ Троцкий — враг? — поразилась Ольга. — Как же партия такого терпела?

Валериан Владимирович, взглянув строго, качнул костистым лицом.

— Товарищ Троцкий был политиком. Его связи с руководством САСШ помогли сорвать интервенцию. Вам мало Колчака и Врангеля?

Зотова прикусила язык.

Лев Революции блистал и гремел, руководя фронтами и предрекая близкую Мировую Коммуну. Но на первое место в партии не претендовал, а посему был терпим и Вождем, и сотрудниками Цветочного отдела. Змея за пазухой опасна, но без ее яда порой не обойтись.

Все изменилось в конце бурного 1920-го. Польское поражение ослабило позиции Вождя, и зарвавшийся Лев попытался прыгнуть выше головы — прямо на место Предсовнаркома. На Х съезде партии ему дали укорот, не пропустив к верховной власти, а следом нанесли еще один удар, начав массовую демобилизацию РККА. За какой-то год всесильный Троцкий превратился в генерала без армии. И тогда его верный сотрудник Федоров принялся создавать Монархическую организацию Центральной России.

— «Трест» — не белогвардейское подполье, — подытожил Куйбышев. — Это лишь прикрытие. Но и не чекистская западня, это тоже прикрытие, причем очень умелое. «Трест» — подполье Троцкого, заготовка для государственного переворота. Теперь вы понимаете, почему Политбюро хотело избежать огласки? Официально «Трест» распущен, но люди Троцкого живы, подполье действует, и каждый из нас рискует получить пулю в спину.

4

Двор очень напоминал обычный питерский — ровный квадрат-колодец с кучами угля посередине и низким серым небом вместо крыши. На этом сходство кончалось. Дом оказался совсем иным, непохожим. Когда-то трехэтажный с лепниной над подъездами, беломраморными скульптурами и высокой, скошенной по краям крышей, он был безжалостно перестроен. Этажи разрублены надвое перекрытиями, высокие окна заложены красным, потемневшим от времени, кирпичом, сбиты мраморные украшения на карнизе. Древний трехэтажный дворец превратился в нескладную шестиэтажную коммуналку.

Товарищ Москвин, сложив карту, спрятал ее в карман пальто, достал пачку «Марса». Все правильно: улица Сент-Антуан, бывший дворец Сюлли. Цветная точка на циферблате горела неярким желтым огнем. Без трех минут четыре пополудни, по-здешнему 15.57.

Бродяга-эмигрант с нансеновским паспортом исчез. Леонид не без удовольствия надел купленное в Ревеле пальто, сменил шляпу на привычную кепку, не забыв тщательно побриться. Эстонский гражданин Лайдо Масквинн, гость прекрасной Франции, зашел поглядеть на парижскую старину.

Двор бывшего дворца Сюлли был всем хорош. Два выхода, суета любопытных туристов, жильцы, то и дело хлопающие дверями подъездов. Никому нет дела до скромно одетого эстонца с небольшим букетиком фиалок за отворотом пальто. Наверняка романтик-влюбленный, назначивший свидание посреди древних стен. Потому и не спешит, ходит неторопливо, по сторонам смотрит.

Лайдо Масквинн и вправду не торопился. В городе «хвоста» за ним не было, но лишний раз провериться не мешало. Для верности Леонид свернул под арку, ведущую на соседнюю улицу, немного подождал, вернулся — и остался вполне доволен. Чисто! Швейцарец «Harwood» докладывает: ровно четыре, 16.00.

Пора бы…

— Здравствуй, Леонид Семенович.

Бывший чекист невольно вздрогнул. Что за привычка — со спины подбираться?

Повернулся без спешки.

— Здравствуй, Мурка.

Вынул из-за отворота пальто фиалки, отдал без слов, ощутив ледяной холод ее ладоней. Девушка смотрела странно, наконец, подалась вперед, всхлипнула.

— Цветы от Фартового… Застрели меня, Лёнька, все равно лучше не будет. Только не говори, что это все для виду, для глаз чужих. Сама знаю, не маленькая.

Сглотнула, поглядела вверх, на низкие облака.

— Вот мы и в Париже, Леонид Семенович. Обещал, что вместе кордон перейдем, а иначе вышло. Легкое у тебя слово, Фартовый! Дунь — и улетит.

Леонид даже не обиделся, удивился.

— А как ты хотела? Под пулями, по пояс в болоте? Неблагодарный вы народ, бабы. Чего я тебе обещал? Документы чистые и деньги, чтобы до Америки хватило?

Взял за руку, развернул ладонь.

— Так и держи.

Сначала паспорт достал, следом чековую книжку. Положил на ладонь…

— Получила? А теперь катись в свою Америку, шмара коцаная, а не то в самом деле пристрелю.

Хотел повернуться, уйти, но не решился. Плохо вышло. Обещал быть Мурке товарищем, а откупился, словно от надоедливой «машки». Хотел извиниться, но слова, как назло, куда-то спрятались.

Климова, не глядя, переложила документы в карман пальто, поднесла к лицу фиалки.

— Знаешь, что я заметила, Леонид Семенович? Встречусь с тобой, хочу что-то хорошее сказать, а вместо этого злить тебя начинаю. Вроде как два человека во мне спрятались, две бабы, что между собой на ножах. Одна тебя любит, а второй лестно над Королем верх взять, волей волю передавить, чтобы сам Лёнька Пантелеев перед шмарой коцаной, подстилкой бандитской, лужей растекся. Злая я, Леонид Семенович, очень злая. Но не прогоняй, сделай милость. Пригожусь я тебе, если надо — жизнь отдам. Не прогоняй!

Улыбнулась сквозь слезы:

— Лёнька Пантелеев, сыщиков гроза,

На руке браслетка, синие глаза.

У него открытый ворот в стужу и в мороз

Сразу видно, что матрос.

Товарищ Москвин, взяв девушку под руку, кивнул в сторону ближайшей арки.

— Пошли отсюда, Мурка. Незачем двум гражданам свободной Эстонии чужие глаза мозолить. Кстати, в паспорте ты Эда-Мария, привыкай. А как чековой книжкой пользоваться, я тебя быстро научу. Там главное подпись свою запомнить…

* * *

Ближе к вечеру пошел снег, сырой и колючий. Тротуары быстро пустели, люди спешили укрыться за кирпичной толщей стен, закрыть за собой двери подъездов, спрятаться в тепло, в нестойкий уют квартир, забыв хотя бы на время о холоде зимних улиц. Ушли даже вездесущие бродяги-клошары, найдя убежище под мостами и за отпертыми решетками водостоков. По площадям гулял ветер, задувая снег в узкие коридоры улиц, бил в лицо, слепил глаза. Париж исчез, растворяясь в подступавшей ночи.

— …Иначе сделаем, Фартовый, — Мурка, поморщившись, смахнула платком снежинки со лба. — Есть у нас в делегации парень, репортер «Известий». За пролетария себя выдает, вроде как прямо за станком родился, а на самом деле из «бывших», из богатеньких. Папашка в Екатеринославе гешефты проворачивал, сыночка же в частную гимназию пристроил. Французский этот Мишка знает не хуже своего идиша. И не трус, от фронта не прятался. А еще он троцкист, мира с буржуями не хочет. Вот я ему и предложу Мировой революции послужить. Он, очкарик, как меня сквозь свои стеклышки разглядел, так и задышал неровно. Не откажется — и не выдаст!

Леонид молча кивнул. Доноса он не слишком опасался. Бумага все равно попадет к Бокию, да и не станет репортер лишний раз головой рисковать, с Лубянкой связываясь. На него, троцкиста, все и повесят.

Девушка внезапно рассмеялась.

— Как, говоришь, меня теперь зовут? Эда-Мария Климм? Накрутили твои чекисты. А я и сама фамилию сменить могу. Хочешь, Ульяновой стану?

От неожиданности Леонид остановился.

— Шутишь?

Мурка внезапно стала очень серьезной.

— Нет, Леонид Семенович, не шучу. Меня Мария Ильинична удочерить хочет. По закону, правда, нельзя, не замужем она, но уж для такого человека исключение найдут. И Дмитрий Ильич не против, он сам сейчас думает мальчишку одного усыновить. Так что стану я Вождю мирового пролетариата племянницей. Оценил?

— Оценил, — чуть подумав, кивнул бывший старший оперуполномоченный. — Твоя жизнь, товарищ Климова, тебе и решать. Но я бы не советовал, слишком высоко…

— …И падать больно, костей не соберешь, — девушка вздохнула. — Думаешь, не понимаю? Не по мне такая честь, Фартовый. За океан бы податься, в Штаты Северо-Американские. Может все-таки рискнем? И паспорта есть, и деньги.

Ответа не дождалась, усмехнулась горько.

— Только другую с собой на Тускулу не бери, Лёнька. Плохо умирать буду.

5

Стрелять гимназистку Оленьку учил папенька — в те редкие минуты, когда маменьки не оказывалось рядом. Оленька очень старалась, все части револьвера «наган» наизусть выучила и даже нарисовать могла. А со стрельбой не ладилось, слишком тяжелым казался «наган», слишком опасным. Легко ли после учебника смерть в руки брать? Тогда и объяснил дочери конный егерь, что не пойдет дело, пока не станет оружие частью ее самой, пока не почувствует, что без «нагана» она не вся, а только обрубок. Половина человека, и то не самая лучшая.

Отцова наука пригодилась на фронте, и с тех пор красный боец Зотова старалась с оружием не расставаться. Когда после «психушки» пришлось кобуру махоркой набивать, бывший замкомэск и в самом деле чувствовала себя инвалидом, обрубком на тележке с культями вместо рук. И за себя не постоишь, и другим не поможешь, огрызок — и только.

В Париже командированному сотруднику ЦК оружие не полагалось. Если за руку возьмут, не только себя подставишь, но и всю страну заодно. С этим не поспоришь, но и себя не защитишь. Конечно, воевать можно и словом, но какой разговор с белыми гадами, когда под рукою нет веского довода с полной обоймой?

Добрая душа Маруська предлагала «кольт» оставить, но Зотова, чуть подумав, отказалась. Беляки оружие видели, значит, могут в полицию заявить, дабы птичке из сети не выбраться. Значит, что? Значит, иное требуется, такое, чтобы и по закону — и чтобы с ног напрочь сшибало.

Бывший замкомэск накинула пальто и пересчитала франки в бумажнике. Спустившись вниз, выбралась на площадь, прошла по rue de Vaugirard до станции метро, затем свернула налево, на иную «rue» — de Vouille. В первом же продовольственном спросила водки. Таковой не нашлось, и Ольга, приценившись, выбрала три бутылки итальянской граппы.

Пока юркий le vendeur[22], почуяв денежного покупателя, расхваливал напиток (Grappa Storica Nera! наилучшей выдержки! полтора года в бочке из дуба лесов Лимузена!), Зотова опытным глазом присмотрелась к тяжелым, внушительного вида скляницам. Цвет, словно у свекольного самогона, и градусов, если этикетке поверить, ничуть не меньше…

Сойдет!

Глава 5

Дорога на Тускулу

1

Международную солидарность трудящихся красный командир Ольга Зотова допускала чисто теоретически, на практике же не шибко верила братьям по классу. На очередной партийной чистке высказанное вслух сомнение в возможностях пролетариев всех стран чуть не стоило ей билета. Председатель комиссии не преминул напомнить о чуждом классовом происхождении коммуниста Зотовой, за что едва не был послан окопным трехэтажным в единственно верном направлении. Вовремя прикушенный язык позволил отделаться «постановкой на вид» и снисходительным советом вспомнить подвиги славных солдат Мировой Революции — воинов-интернационалистов — на фронтах Гражданской.

Совет пропал даром. Ольга ничего не забыла. Еще в прогимназии ей объяснили, что слово «солдат» происходит от «сольдо», золотого византийского «солида», обычной платы средневековых наемников. Бравые парни-интернационалисты брали свои «сольдо» не чинясь — жалование солдат Мировой Революции превышало таковое в обычных красных частях втрое. Отряды китайских товарищей воевали неплохо, но с белой стороны им противостояли точно такие же китайцы, получавшие «сольдо» из деникинской казны. Без всякого удивления замкомэск узнала, что первым поставил китайцев-интернационалистов в строй не красный командир, а «белый партизан» Василий Чернецов. Немцы, венгры и словаки тоже воевали прилично, но в откровенных беседах честно признавались, что в огромном желании, что давным-давно подались бы с фронта куда подальше, если бы не строгий и однозначный приказ. На вопрос, чей именно, разводили руками, молча тыкая пальцем в зенит. После отречения кайзера «камрады» построились в колонны и, не оглядываясь, зашагали «нах Фатерланд».

Окончательно развеяла все иллюзии Польская кампания. Вернувшиеся оттуда сослуживцы в один голос рассказывали о подвигах польских трудящихся под Варшавой, Львовом и Замостьем. Если от надменного пана-шляхтича красноармейцы еще могли ожидать пощады, то «пролетаржи» и «хлопы» вырезали всех подряд.

После партийной чистки Зотова предпочитала не говорить вслух на скользкую тему, но как-то в беседе с товарищем Кимом не утерпела и высказалась. Секретарь ЦК взглянув строго, огладил шкиперскую бородку и наставительно заметил, что объединять пролетариев всех стран должно не как попало, а с умом. Если взять семьи в заложники, а сзади поставить заградительные отряды, энтузиазм трудящихся не будет иметь границ.

Мудрые слова Кима Петровича Ольга не раз вспоминала, читая в «Правде» об очередной неудаче на фронтах Мировой революции. Вспомнила и сейчас, в столице буржуазной Франции, налаживая сотрудничество с местными коммунистами. Почему-то думалось, что на переговоры придут хмурые парни с вечными мозолями на трудовых ладонях, в крайнем случае, сознательные интеллигенты — тоже с мозолями, но с кандальными, на запястьях. Встретиться же довелось с депутатом парламента, членом комиссии по иностранным делам и чуть ли не бывшим министром. С биографией товарища Марселя Кашена бывший замкомэск ознакомилась еще в Столице, но при виде усатого расфуфыренного буржуя, первым делом попытавшегося приложиться к ручке, наступила окончательная ясность.

Впрочем, бывший министр все же сумел удивить. Денег он просил много, но главным образом не на бедствующую «L'Humanité», а в некий фонд, создаваемый для обеспечения скромных потребностей членов местного Центрального комитета. Часть средств предполагалось вложить в акции, остальное же в недвижимость. Подробная калькуляция прилагалась, причем скромный товарищ Кашен поспешил заметить, что лично для себя ничего не просит. Профессорский оклад, им получаемый, вполне достаточен.

Кавалерист-девица калькуляцию взяла, но взглянула выразительно. Вождь французских коммунистов, ничуть не смутившись, заметил, что для camarade Zotova вполне можно организовать покупку фермы под Парижем, в кредит и на льготных условиях.

Настроение, и без того скверное, испортилось окончательно. Махнув рукой на Лувр, куда она собиралась направиться, девушка поехала обратно в гостиницу. Дабы не общаться с беляками-таксистами, Ольга предпочла спуститься в метро, в результате чего заблудилась в грохочущих подземельях, проездив лишний час в душном, битком набитом вагоне. В результате в холл «Abaca Messidor» Зотова входила в состоянии тихого бешенства и чуть не набросилась на портье, сообщившего, что некий мсье ожидает мадемуазель уже больше часа. Бывший замкомэск, вспомнив усатые хари своих парижских знакомцев, мысленно зарычала.

К удивлении Ольги, человек, ее ожидавший, усов не носил да и возрастом был заметно моложе. Не генерал и не полковник, хоть и с заметной военной выправкой. Лет тридцати, скуласт, взглядом тверд, на левой щеке небольшой шрам… Увидев ее, гость пружинисто встал, расправив широкие плечи под дорогим модным пиджаком:

— Добрый день! Имею честь видеть госпожу Зотову?

Госпожа Зотова взглянула без особой приязни. Еще одно «благородие» пожаловало, будто прочих мало. Видом да и манерами, конечно, поприличнее, и лицом не разбойник, но все они, беляки, одним классовым миром мазаны!

Незнакомец, что-то почувствовав, слегка смутился.

— Вероятно, я не вовремя, извините, но мне скоро уезжать. Рискнул бы задать вам несколько вопросов.

Ольга понимающе кивнула:

— Рискните. Про чего спрашивать будем? Про состав столичного гарнизона или насчет режима охраны границы? А может, сразу про мобилизационный план?

— Простите?

Смущение сменилась растерянностью, но Зотову это лишь раздраконило.

— Не прощу. Это сейчас вы такие вежливые, а как пленных к стенке ставить и раненых штыками колоть…

Скуластое лицо дернулось, словно от боли, и девушка, не договорив, умолкла. Незнакомец закусил губу.

— Вы правы, госпожа Зотова. Через кровь не перешагнуть. И все же рискну спросить. Не знакомы ли вы с господином Луниным? Николай Андреевич Лунин, худой такой, ростом меня чуть повыше…

— Нашли господина! — восхитилась Ольга. — Товарищ Лунин — член ЦК и заместитель председателя Контрольной комиссии. А на фронте Николай Андреевич комиссаром был.

Скуластый быстро кивнул.

— Да, это он. Я познакомился с ним весной 1921 года через нашего общего друга, Степана Косухина. Извините, сударыня, забыл представиться. Арцеулов Ростислав Александрович, подполковник Русской армии, ныне сотрудник Абердинского университета.

Кавалерист-девица хотела привычно огрызнуться по поводу «сударыни», но внезапно сообразила, что о подполковнике Арцеулове ей кто-то уже рассказывал. Нет, она читала… Да, и читала, и рассказывали!

Ольга, оглянувшись, кивнула на стоящие возле стены кожаные кресла:

— Давайте присядем. Набегалась я сегодня.

Гость без слов повиновался. Устроившись поудобнее, девушка расстегнула верхнюю пуговицу пальто, вздохнула устало:

— Откуда вас столько на мою голову! Не успел товарищ Фрунзе в ноябре 1920-го флот в море вывести, не перетопил золотопогонников… Бумага насчет вашей лисности есть, гражданин Арцеулов, потому как разыскиваетесь вы за преступления против трудящихся и, между прочим, за убийство кандидата в члены ЦК РКП(б) товарища Косухина Степана Ивановича.

Подполковник горько усмехнулся:

— Знаю. Боюсь, вы мне не поверите. Я — золотопогонник, враг. Мою невиновность мог бы подтвердить господин Лунин…

Ольга достала платок, отвернулась, сдерживая подступивший кашель. Наконец, отдышавшись, взглянула прямо в глаза.

— Да стала бы я с вами разговаривать, гражданин, если бы убийцей считала! Не убивали, знаю. Только не от Лунина.

Усмехнулась:

— А вот скажите, какого рода письменность на табличках из коллекции Вейсбаха — иероглифическая или слоговая?

Арцеулов замер, не веря. Потом медленно встал.

— Иероглифическая, госпожа Зотова. Еще недавно сомневался, но теперь могу доказать… Как дела у господина Соломатина?

— Не очень. Того и гляди, без службы останется. Отчего-то его дхары не ко двору нашей власти пришлись. Помнит вас Родион Геннадьевич. Он-то мне все и рассказал: и про Сибирь, и про таблички, и про то, что человек вы хороший. Хотя, конечно, и беляк.

Бывший замкомэск тоже встала, протянула руку:

— Давайте заново знакомиться. Ольга! С отчеством не надо, не старуха еще.

— Ростислав! — подполковник улыбнулся. — Искренне могу сказать, что очень рад. Значит, тоже наукой занимаетесь?

— Ага! — охотно подтвердила кавалерист-девица. — Вечными двигателями в основном, а также Машинами Времени системы товарища Герберта Уэльса и снарядами на тележках. И еще меня хотят на землю Санникова отправить.

— К-куда?!

* * *

— Этот! — Леонид дернул подбородком в сторону ковыляющего по тротуару Гастона де Сен-Луи. — Третий раз подряд вижу, и время то же, и место.

На всякий случай взглянул на циферблат с желтой светящей точкой. Все верно, две минуты разницы, если со вчерашним днем сравнить.

Мурка, пристроившись на заднем сидении, шумно дышала в ухо. Молчала, не желая мешать. Худой очкастый паренек, сидевший за рулем, тоже не торопился. Наконец, обернувшись, кивнул уверенно.

— Запомнил, товарищ Леон. Только мне кажется, что для нас пока важнее дом, а не человек.

— Просто — Леон, — мягко поправил бывший старший оперуполномоченный. — «Товарищ» не для здешних ушей, а нам и при посторонних общаться придется. Поняли, Мишель?

Мишель, он же Михаил Аркадьевич Огнев, беззвучно усмехнулся:

— Ничего, еще приучим! И «товарищ» им будет, и «гражданин начальник». Я вот что, Леон, сделаю. Мы, репортеры, народ дружный. Есть тут одна газета с хорошим криминальным отделом. Прямо сегодня туда загляну и поговорю о тонкостях профессии. Когда вы мне эту историю рассказали, я вначале о самом простом подумал. Завел буржуй хромоногий шерочку-машерочку и грешит от жены подальше. Нет, не похоже! Француз без цветов к мамзельке не пойдет. И дом какой-то странный. На жалюзи обратили внимание? На всем первом этаже закрыты, значит, не квартиры там, а что-то иное.

— Игорный притон, — предположил Леонид, глядя на репортера с немалым уважением. Головастый парень!

— Притон? — Огнев явно удивился. — Товарищ… Извините, Леон, мы не в СССР. Играют здесь легально, разве что казино… Но тогда почему он один, где остальные? Нет, без фактов дедукция невозможна, как учит нас прогрессивный английский писатель Артур Конан Дойл.

Знакомец Мурки товарищу Москвину понравился сразу. Не тем, что охотно вызвался помочь таинственному Леону, нелегальному сотруднику Иностранного Политического управления. Репортеры — они такие, запах гари чуют за версту. Однако Мишель, едва успев получить агентурную кличку, тут же заявил, что без авто работать будет трудно, а значит, следует взять на прокат что-нибудь незаметное, например подержанный «рено». За руль сел сам, машину вел уверенно, не теряясь на шумных парижских улицах. А еще умел смотреть, подмечать и делать выводы.

— Вы в «Известиях» тоже криминалом занимаетесь? — поинтересовался бывший чекист, наблюдая как Гастон, неуверенно поглядывая по сторонам, открывает дверь подъезда.

Мишель помотал головой:

— Если бы! Письма трудящихся, командировки на заводы, рационализаторы, Сельхозвыставка. Не скажу, что плохо, но хочется чего-то погорячее. Я, между прочим, на фронте в трибунале служил, привык вражин на чистую воду выводить и на размен пускать.

Товарищ Москвин невольно кашлянул. На размен — это да, знакомо. Руководствуясь революционной законностью…

— Михаил и стихи пишет, — добавила Мурка. — Смешные очень. Миша, прочитай те, которые про тараканов.

Репортер заметно смутился.

— Не про тараканов, а про клопов. Про тараканов капитан Лебядкин у Достоевского написал, у меня так не получится. Да и какие стихи! Это так, от скуки. Сижу в отделе, бумажки разбираю…

Леонид поглядел на молчаливый дом, скользнул взглядом по окнам. Время еще раннее, значит, свет включать не станут. Еще эти жалюзи… Нет, на сегодня, пожалуй, все.

— Ждать не будем, — решил он. — А вы, Мишель, прочитайте про клопов. Чтоб веселее было.

Жора Лафар, сам поэт не из худших, как-то сказал, что для пишущих хороший человек — это тот, кто их стихи слушать согласится. А уж если сам попросит, сразу в друзья попадет. Так почему бы не послушать про кусучую мелочь?

Огнев еще более смутился, даже слегка порозовел:

— Ну… Если хотите…

Сделал строгое лицо:

— Я видел сегодня лирический сон,

И сном этим странным весьма поражен:

Почетное дело поручено мне:

Давить сапогами клопов на стене.

Большая работа, высокая честь,

Когда под ногой насекомые есть!

Клопиные трупы усеяли пол…

[23]

Замолчал, поправил очки:

— Дальше пока не написал. Вообще-то размер не мой, я его у Гейне позаимствовал, у поэта немецкого…

Товарищ Москвин счет услышанное полной чушью, но обижать автора, конечно же, не стал.

— Не позаимствовали, Мишель, но экспроприировали именем трудового народа. Стихи правильные, как раз про наш случай. Клоп у нас в наличии…

— Значит, будем давить, — без тени улыбки согласился Михаил Аркадьевич Огнев.

2

Ольга поднесла листок ближе к настольной лампе, прищурилась, разбирая собственные каракули. Красивый гимназический почерк остался в почти забытом прошлом, вместе с навыком укладывания тяжелой русой косы и полупоклоном с приседанием. И зрения начинало пошаливать. Зотова представила себя в очках, больших, черепаховых, как у классной наставницы, и чуть не застонала. Классическая старая дева, только с короткой стрижкой и привычками беглой сахалинской каторжанки. «Старуха» — как верно подметила зоркая комсомолия.

Почему-то подумалось, что ее новый знакомец, скуластый подполковник из Абердина, хоть и прошагал две войны, но лоска не утратил, хоть сейчас на скачки в ихний британский Эскот, к графьям и герцогиням. Ее, полковничью дочку, столбовую дворянку, туда и уборщицей не возьмут. А еще говорят, «белая кость»! А то, что Ростислав Александрович в университете над древними языками работает, и зеленую зависть вогнать может. Старинные надписи — не бессмысленные бумажки с Вечными двигателями.

Зато она теперь — начальник. Большой начальник, «ха-ха» три раза.

Бывший замокомэск, ужаснувшись собственным классово враждебным мыслям, подсунула листок к самому носу. Читай, убоище слепое!

Итак, дубль-дирекция… Термин появился относительно недавно, как не очень удачный дословный перевод английского «double direction» — двойное управление. В англоязычных работах встречается также сокращение «DD»…

В Национальную библиотеку Ольга заехала перед встречей с товарищем Кашеном. Добрые люди подсказали, что нужно ей не в знаменитое здание на улице Ришелье, а в новый филиал на Страсбургском бульваре, где среди прочего имелся медицинский фонд. Особо в удачу не верилось. Книг — сотни тысяч, статей и того больше. Поди вылови из этого моря что-нибудь полезное про загадочную дубль-дирекцию. И расспрашивать боязно. Вдруг здешние служители про каждого гостя из СССР отчет пишут? Но — повезло. В каталоге новых журнальных статей под буквой «D» почти сразу же обнаружилось искомое: три статьи, одна на малопонятном английском и две на знакомом французском. Вчитываться не было времени, но даже беглый просмотр кое-что дал. Все оказалось и просто, и сложно. Просто — потому что речь шла о контроле за работой человеческого сердца. А сложно…

Кавалерист-девица вновь уткнулась в записи. Автор одной из статей начал с мифического доктора Франкенштейна, сотворившего из человеческих останков своего Монстра. В романе, тем более фантастическом, такое вполне возможно. Но не в жизни. Оказывается, сердце человека с рождения «заточено» под конкретный, свой собственный, организм. Отсюда и трудности с пересадкой органов. Что-то похожее сердце еще станет снабжать кровью, но если человеку пересадить, допустим, хвост от крокодила — или искусственно созданные по методике Франкенштейна двухметровые ноги, сердце работать не сможет.

Девушка понимающе кивнула, вспомнив рассказы Наташки. Добрый доктор Владимир Берг хотел превратить своих пациентов в кузнечиков с металлическим протезом вместо коленной чашечки. К счастью не успел. И не вышло бы у товарища Франкенштейна, погубил бы, сволочь, детишек без всякой пользы для мировой революции.

Зотова не без удовольствия представила Берга в одиночной камере Внутренней тюрьмы на Лубянке. Бьют? Не дают воды? Мало ему, выдумщику, еще бы шомпол, желательно пулеметный, накалить до белого свечения и засунуть докторишке кой-куда по самые гланды!

Но если Наташа не ошиблась, Берг что-то знает о «DD». А ведь «double direction» — это попытка управлять сердцем со стороны, навязать ему чужой устав, дабы гнало кровь, куда прикажут. Значит, Монстра Франкенштейна все-таки можно оживить, пусть пока только в теории.

Зотова, пододвинув ближе тяжелую бронзовую пепельницу, достала зажигалку, чтобы превратить записи в пепел, но в последний момент передумала. Надо еще перечитывать и запомнить накрепко. В гимназии биологию почти не учили, потому как воспитанным девицам такое без надобности. То ли дело древнегреческий!

Бумага исчезла, вместо нее на столе воздвиглась бутылка Grappa Storica Nera, силуэтом отдаленно напоминающая творение инженера Эйфеля. Рюмки тяжелого хрусталя в свою очередь вполне могли сойти за средневековые крепостные башни. Ольга достала купленную в уличном киоске пачку «Caporal ordinaire»[24], и, поудобнее устроившись в кресле, закурила. Папиросы с милитаристским названием оказались сущим фронтовым горлодером, что мгновенно улучшило настроение.

Ну, где вы, беляки?

* * *

— Здравствуйте, глубокоуважаемая Ольга Вячеславовна!

Генерал Кутепов в этот вечер выглядел чинно и даже респектабельно. Костюм-тройка, слегка узкий в плечах, галстук-бабочка, трость с костяным набалдашником, легкий дух дорогого одеколона.

— Дозволите войти?

Зотова дозволила. Из холла уже позвонили, предупредив что «мсье» пожаловал один. Такое соотношение сил кавалерист-девицу вполне устраивало. Не свяжет и в мешок не сунет, разве что кусаться попытается.

— Куда прикажете пройти?

Ольга, соизволив вежливо улыбнуться, указала в сторону стола. «Купец первой гильдии» пристроил пальто на вешалке у входа, там же оставив трость, и грузно прошествовал в комнату. Было заметно, что его превосходительство несколько не в себе. Бывший замкомэск его прекрасно понимала. «Здравствуйте» и «дозволите» — политес, генералам несвойственный. И перед кем? Перед краснопузой комиссаршей?

Жалеть гостя, однако, не стала. Сам напросился, врангелевец.

Устроившись за столом, Кутепов оглянулся несколько растерянно и внезапно зашелся в кашле.

— Vous ne serez pas attraper froid? — заботливо поинтересовалась кавалерист-девица, закуривая очередного «капрала». — Le temps terrible ce Janvier, n'est-ce pas?[25]

Генерал, не без труда отдышавшись, промокнул рот платком.

— Если можно, по-русски, по-здешнему так и не выучился. У нас в Архангельской гимназии «француз» из запоев, извиняюсь, не вылезал. А потом, в Санкт-Петербургском пехотном все больше на командный налегали… Накурено тут у вас!

— Комиссарская привычка, — не без сожаления вздохнула бывший замкомэск. — У нас некурящих на учете в ОГПУ держат, как особо подозрительный элемент.

«Купец первой гильдии» взглянул невесело.

— Шутите? А мне, знаете ли, грустно. Вы — дворянка, дочь полковника конных егерей. До чего докатиться изволили?

— Как поется в известной песне, «вышли мы все из народа», — согласилась кавалерист-девица. — А вас, гражданин генерал, из народа, можно сказать, вытурили. Аж до Франции катиться пришлось.

«Гражданина генерала» передернуло.

— «Вытурили»! Какой ужасный жаргон! Понимаю: фронт, одичание, постоянное общение с уголовным элементом… Но нельзя же до такой степени опускаться!..

— И не говорите! — Зотова, ловко открутив пробку с «Эйфелевой башни», точным движением плеснула граппу в рюмки. — По-французски я насчет здешней погоды выразилась. Ветер, сырость, простуда. Поэтому мы сейчас с вами, Александр Павлович, самогончику приговорим. Не пьянства проклятого ради, а лечения для. Прошу!..

Гость неуверенно протянул огромную ладонь, вновь закашлялся.

— Я, знаете, не сильно пьющий.

Ольга еле заметно улыбнулась. В бумаге, которую дал ей прочесть товарищ Куйбышев, про генеральскую личность было изложено со всеми подробностями. Французского не знает, не пьет, не курит, даже дыма не выносит… Нужная вещь — разведка!

— Я тоже — не сильно, — кавалерист-девица подняла рюмку. — Но по такой погоде — самое оно. Меньше кашлять будете. Помню, у нас в эскадроне тост был: «По коням! Пики к бою! Шашки вон!»

Генерал внезапно усмехнулся в черную бороду:

— Пьется, стоя на вытяжку, выпятив грудь, вытаращив глаза и растопырив усы, за неимением оных — можно топорщить уши. Ладно, убедили. Здравия для!

Проглотил залпом, выдохнул резко, крякнул, залился густой краской до самой шеи.

— А и вправду. Полегчало, вроде.

На этот раз бывший замкомэск усмешку прятать не стала. Не полегчало, ваше превосходительство, а повело. Еще пара рюмок — цыганочку плясать станете.

* * *

— …У Степаныча, у полковника Тимановского, фляга была знаменитая, — густым басом вещал Кутепов. — Как передышка, так господа офицеры в очередь выстраиваются, а Степаныч, добрая душа, из фляги всех и причащает. Спрашиваю его: «Чего, полковник, потребляешь?» Он отвечает: «Наливку клубничную». Против наливки, я возражать не стал, дело полезное и безопасное…

Ольга, сняв со стола пустую бутылку, принялась сворачивать пробку следующей. В голове шумело, генеральский голос гулким молотом бил в уши, но пьянеть было пока не с чего. После первой рюмки, как она и рассчитывала, его превосходительство не слишком внимательно следил за тем, чтобы пили поровну. Пару тостов удалось пропустить.

— Во время Второго Кубанского похода мы как-то грузились на железную дорогу. Маленькая платформа, ветер, холодище. А Степаныч — ничего, бодр, только от ветра попрыгивает. И веселый, шутит не переставая. Я к нему подхожу, а он, этак с прищуром: «Что, Александр Павлович, холодно? Хотите наливки?» Я-то непьющий, но в такую погоду, как говориться, сам бог велел.

Теперь генерал пил, не крякая. Лицо из красного сделались бурыми, ноздри грозно раздувались, издавая паровозное сопение, глаза смотрели прямиком в мировой эфир.

Зато не кашлял. Помогло!

— Снимает он с пояса флягу, мне вручает. Пробую я эту наливку — и чуть с ног не падаю. Представляете, Ольга. Вячеславовна, спирт! И не просто, а красным перцем. Тимановский эту смесь «фельдмаршальской» окрестить изволил.

Бывший закомэск взглянула не без сомнения. Еще налить, или будет с генерала?

— Когда Степаныч тифом заболел, то в госпиталь идти отказался. Пил свою «фельдмаршальскую» и снегом заедал. Сердце не выдержало, так и помер, бедняга, с фляжкой в руке.

«Вот кому дубль-дирекция не помешала бы», — констатировала Зотова, но, естественно, не вслух. Плеснула себе на донце, выпила, закусила зубам папиросный мундштук.

— Помню вашего Степаныча. Под Курском, когда город сдали, агитвагон к марковцам попал. А там — актерская бригада, девчонки и мальчишки. Мальчишек шомполами до смерти засекли, а что с девушками сотворили, я лучше вслух говорить не буду. Потом наш особый отдел розыск провел на предмет этого геройства. Оказывается, лично начальник дивизии распорядился, Тимановский Николай Степанович. Жаль, не достали!

Налила гостю полную, затушила в пепельнице окурок.

— Так что насчет уголовного элемента, чья бы корова мычала… Александр Павлович, а вас не удивило, что я, работник ЦК РКП(б), после такой теплой встречи пригласила вас в гости, а не вызвала полицию?

Генеральская длань сгребла рюмку, подержала… Отставила в сторону.

— Признаться, нет. В Столице вы спасли от расстрела мою племянницу и ее мужа. Догадываюсь, что это не доставило вам удовольствия, госпожа партийная начальница, но у вас был приказ. А значит, в вашем ЦК имеются люди, сей приказ отдавшие.

Зотова невольно восхитилась. Силен генерал, сходу трезветь начал. Ничего, сейчас расшевелим!

— Такие люди, Александр Павлович, есть. И вот что они вам велели передать…

Взгляд Кутепова стал серьезен и тверд.

— Слушаю, Ольга Вячеславовна.

— Сейчас за кордоном живет более миллиона бывших российских подданных. Многие из этих людей не участвовали в Гражданской войне, они просто беженцы. В ближайшее время ЦИК СССР объявит полную амнистию. Всем вернувшимся предоставят гражданские права и возможность свободного трудоустройства. Амнистия будет касаться и тех, кто воевал, но не замарался в невинной крови.

Генерал засопел, подался вперед:

— А кто замарался? В вашей черной, поганой комиссарской крови?

Бывший замкомэск закусила губу.

— Таким, как вы, советская власть предлагает оставаться в живых. Прекратите всякую борьбу, забудьте о возвращении — и коптите небо в своих заграницах. И мы тогда о вас забудем. Думаю, это щедрое предложение.

Черная борода дрогнула, ударил голос-гром:

— Сидеть тихо? Забыть? Не дождетесь, господа боль-ше-вич-ки!

— Ну, тогда…

Ольга прикрыла глаза, стараясь точнее вспомнить слова товарища Куйбышева.

— По сведения советской разведки, вы, генерал, в ближайшее время объявите о создании эмигрантской офицерской организации. Она будет называться РОВС — Русский общевоинский союз. Одной из целей РОВСа станет посылка террористов на территорию СССР и покушение на советских представителей за кордоном. Предупреждаем, что первая же кровь отольется вам сторицей. Никакие границы нас не остановят. Перестреляем вас, как собак, хоть в Париже, хоть в Буэнос-Айресе.

Генерал, криво усмехнувшись, покачал головой:

— Иного, признаться, не ожидал. А вам не кажется, что среди наших офицеров найдется немало тех, кто с радостью пожертвует жизнью? С радостью, Ольга Вячеславовна! Умереть за Россию — это истинное счастье. Вам, боюсь, этого не понять.

Зотова, слегка пожав плечами (куда уж нам, сирым!), наполнила рюмки. Подняла свою, но пить не стала. Горечью свело рот.

— Я видела сводки по боям в Белоруссии, господин генерал. Поляки охотно дают деньги вашим, которые умереть стремятся. Но чаще умирают не они, и не красноармейцы, а мирные жители. На одного погибшего военного, нашего и вашего, приходится впятеро больше штатских. Не комиссаров — обычных крестьян. И еще учителей, ваши герои убивают их особенно охотно.

Кутепов потянулся к рюмке, опрокинул залпом. Гулко выдохнул, тряхнул бородой.

— Согласен, это ужасно. Но — война. А на войне, как на войне!

«A la guerre comme à la guerre», — мысленно перевела бывший замкомэск. Значит так, ваше превосходительство? Не хотелось говорить, а придется.

— Если ваши группы начнут переходить границу, мы объявим заложниками семьи всех членов РОВС. Убивать будем подряд, как говорится, невзирая на пол и возраст. У вас, Александр Павлович, недавно родился сын. Как вы его назвали? Александром?

Сказала — и дыхание затаила. Если «купец первой гильдии» выхватит оружие, она не успеет даже на пол упасть. Разве что в горло вцепится напоследок. Жаль, шея толстая, не прокусить!

— Вы, госпожа Зотова, изложили лишь одну из вероятностей, — неожиданно спокойно проговорил генерал. — Мы ее, без сомнения, учтем. Но позвольте напомнить об ином. Последние два года в большевистском руководстве идет борьба за власть. После смерти Троцкого наибольшие шансы имеют Сталин и Ким. Последний, как я понимаю, ваш непосредственный начальник. Кто победит, для нас не принципиально. Оба они, несмотря на привычные заклинания, являются противниками так называемой Мировой революции. Они собираются восстанавливать Россию, а не бунтовать папуасов и зулусов.

Ольга хотела возразить, но Кутепов взмахнул огромной ладонью:

— Просил бы не перебивать. Внутри РКП(б) сложилась «русская фракция», и она не бездействует. Смягчены гонения на Церковь, поставлены на место малороссийские и грузинские сепаратисты. Про амнистию эмигрантам вы сами изволили напомнить. Следующим шагом неизбежно станет разгром и уничтожение бывших сторонников Троцкого, а также всяческих Апфельбаумов и прочих Розенфельдов.[26] А еще — НЭП, создание твердой валюты, переход от коммун к обычной кооперации, освобождение от японцев Приморья и прочих дальневосточных окраин. Мы не слепые и прекрасно различаем оттенки. Значит, «русской фракции» понадобится наша помощь — хотя бы для того, чтобы передавить еврейчиков и прочих господ интернационалистов. Мы готовы ее оказать, но на определенных условиях.

— Чушь! — мотнула головой кавалерист-девица. — Хинину бы вам принять, говорят, от бреда помогает.

Генеральские губы внезапно заиграли улыбкой. Кутепов наклонился вперед, взглянул снисходительно.

— Чем на фронте командовать изволили, барышня? Полуэскадроном? Стало быть, выше штаб-ротмистра не поднялись? Так вот, госпожа штаб-ротмистр, извольте не умствовать, а передать мои слова по начальству. Вас же сюда за этим прислали, не так ли? И не слишком задирайтесь, не по чину. Будете себя хорошо вести, глядишь, и отделаетесь ссылкой в места не столь отдаленные. А иначе отдадим вас господину Бабровичу для учений по рубке лозы. Думаете, ваше начальство заступится?

Ольга хотела весело рассмеяться в ответ, но вдруг поняла, что ей совсем не смешно.

3

Кафе называлось «La Rotonde». Товарищу Москвину здесь не слишком нравилось: шумно, народу много — и полным полно соотечественников. Прямо над соседним столиком висела фотография товарища Троцкого с черным траурным уголком, чуть дальше — карандашный портрет Вождя, напротив, под медной лампой-бра — маленький портрет полузнакомого меньшевика с козлиной бородкой, то ли Дана, то ли самого Мартова. Хватало и прочих, но уже не политиков, а всяческих поэтов с художниками, когда-то навещавшими заведение, дабы выпить чашку кофе или рюмки анисовой водки. С портретами смириться еще можно, но родная речь слышалась отовсюду, а к языку, как известно, прилагается пара ушей. К сожалению, уйти было нельзя. Именно здесь, на бульваре Монпарнасс, 105, репортер «Известий» Миша Огнев, он же сотрудник Мишель, назначил встречу.

— Ля бо-эм! — тщательно, по слогам выговорила Мурка, закуривая тонкую черную сигарету. — По-нашему, значит, Богемия. Это тебе, Леонид Семенович, не пивная на Тишинке, здесь люди с воображением, тонкого вкуса.

Бывший старший оперуполномоченный хотел напомнить, что и на Тишинке можно повстречать «Богемию» на любой вкус, хоть Есенина, хоть самого Маяковского, но промолчал. «Ля бо-эм!» Пустили Мурку в Европу!

— Значит, все-таки на Тускулу собрался?

От неожиданности Леонид чуть не уронил папиросу. Поморщился, оглянулся на соседний столик, где в полный голос толковали о каком-то Дягилеве.

— Ты бы потише, товарищ Климова. Нашла место!

Мурка дернула ярко накрашенными губами:

— Самое место, Лёнечка. Каждый свое кричит, соседа не слышит. Зачем тебе этот Гастон? Думаешь, на Тускулу дорогу укажет? А вот у меня другое предложение есть, серьезное очень.

— В Северо-Американские податься? — хмыкнул Леонид, отхлебывая остывший кофе. — На гоп-стоп Рокфеллера взять?

Девушка помотала головой, положила сигарету на край пепельницы.

— Не смейся, а выслушай. Куда когти рвать, тебе, Фартовый, виднее. Ты — король. Но и королю одному трудно. Договорились мы с тобой, что товарищем тебе буду. Не хочу больше! Уезжай, куда душа зовет, но возьми с собой. Не товарищем, не «машкой», а женой законной, в церкви венчанной. И не будет у тебя никого в жизни вернее. Вот такой у меня к тебе разговор, Леонид Семенович. А прежде чем ответить, подумай, потому как не только моя жизнь сейчас решается.

Бывший бандит по кличке Фартовый в этот миг пожалел только об одном. Три трупа оставил он в темном переулке возле Тишинского рынка. Три — не четыре! Дал слабину, не накормил «маслиной» наглую девку, потащил с собой.

Расхлебывай теперь, дурак!

— Как ты говорила? — хмыкнул. — Лестно над Королем верх взять, волей волю передавить? Не будет этого! Опасно ходишь, шалава, еще шажок — и хана, не помилую. Король с коцаной под венец и мертвым не станет. Пропетрила, «машка»?

Девушка закрыла глаза, откинулась на спинку стула.

— А я, знаешь, Леонид Семенович, к Ольке Зотовой тебя ревновала. Такая вот дура была. Думала, из-за нее на меня не смотришь. Красивая, образованная, при хорошей должности, а главное, чистая, грязными ублюдками не топтаная. Взглянет — из глаз спесь дворянская плещет. И вправду — царевна! Убить ее хотела, вспомнить стыдно. И только сейчас поняла: не нужен тебе никто, Лёнька. Слишком сильная у тебя к себе самому любовь, мою ты и не заметишь. А Ольку, подружку, может, еще убью, чтобы никому счастья не досталось…

Махнула рукавом по векам, взглянула с улыбкой, словно и не было ничего.

— Я спросила, ты ответил. Никто не в обиде… Кстати, вот и наш Мишка с каким-то нечесаным.

Леонид с трудом заставил себя обернуться. Хорошо, что они в шумной «Ротонде», а не в пустом переулке. Он знал, что стрелять нужно первым, иначе не выживешь. Кажется, свой выстрел Фартовый уже пропустил.

— Мишель! — девушка привстала, махнула рукой. — Бонжур! Ве-не ну!..[27]

* * *

— Это Илья Эренбург. — Огнев кивнул в сторону «нечесанного», уже успевшего протиснуться к стойке и одним залпом опрокинуть в себя сразу две рюмки чего-то темно-красного. — Партийная кличка — Лохматый. Давно хотел познакомиться. Талантливый парень! Печатается у нас, в «Известиях», но возвращаться не спешит. Лучше здесь скучать, чем в Соловецком лагере. Между прочим, Лохматым Илью так сам Вождь окрестил.

— А почему тогда — в Соловецкий лагерь? — поразился товарищ Москвин.

— Потому, что был у партийца Лохматого некий эпизод. В 1919-м он засобирался домой, но почему попал не в Столицу, а в Киев, к Деникину. И не в тюремную камеру, а прямиком в Осведомительное агентство. Вот и ждет, пока забудется. Только у нас память крепкая!

Бывший член военного трибунала многозначительно усмехнулся. Улыбнулась и Мурка, намек оценив. Провела язычком по губам, взглянула весело. Леонид поразился. Неужто и вправду такая железная? Или просто играет — и сейчас, и пять минут назад?

— Дела наши следующие, — вел далее Мишель, доставая из кармана пальто записную книжку. — Пообщался я с коллегами, даже на убийство съездить успел. Зарезали буржуя одного, Антуана Риво[28]. Собственный брат порешил за несколько тысяч франков. И, представляете, Леон, повезло. Обратно ехали как раз мимо рынка, даже улицу нужную видать. Я и спросил, что, мол, у вас тут, так сказать, произрастает?

Порылся в книжке, достал небольшое фото, бросил на стол.

— Вот это!

— Какая гадость! — резюмировала товарищ Климова несколькими секундами позже. Леонид промолчал, но подумал о том же. Огнев, взяв фотографию за уголок, кинул обратно в книжку.

— Я почти не ошибся — дом свиданий. Только не простой, а для…

Пошевелил пальцами в воздухе, пытаясь поймать нужное слово, годное для произнесения вслух.

— В недавнее время это именовали «грамматическими ошибками». В отличие от обычной проституции здесь такое запрещено, особенно если дело касается несовершеннолетних. По нашему клиенту конкретно ничего узнать не удалось, но достаточно сообщить в университет адрес дома, где он бывает после лекций. Как там у старика Шекспира?

— Я видел, он входил в веселый дом,

Сиречь в бордель, иль что-нибудь такое…

[29]

— Бордель — это когда с мамзелями, — девушка наморщила нос. — А за «что-нибудь такое» я бы стреляла.

— Стрелять не будем, — резюмировал товарищ Москвин. — А вот по душам потолковать — самое время.

Он еще раз прикинул шансы. Риск есть, и не малый, но может получиться. Даже герой не захочет идти под суд за «грамматические ошибки». А Гастон де Сен-Луи не слишком походит на героя.

— Завтра!

4

Тяжелый лист покрытой треснувшей краской кожи, красные буквицы, ровные ряды черных строк. А над всем этим рисунок: ярко-синие небеса, два дерева, маленькие человечки под ними…

— Таких рассказов несколько, — рука Арцеулова осторожно перевернула страницу. — В этой рукописи он самый подробный. Латынь, конечно, кухонная, но разобрать можно.

Зотова, поглядев на знакомые с гимназических лет буквы, попробовала прочесть первое слово.

— Cae… Caelum… Это, кажется, «небо»?

— Точно, — подполковник улыбнулся, — «Небо было твердью, земля же хлябью, и тонули в ней сотворенные первыми, пока Господь не простер руку, и не вознес их в горний предел…»

— Здорово у вас получается, — не без зависти заметила девушка. — А я училась, училась, отличницей была…

Ростислав Александрович на малый миг смутился:

— У меня это тоже не сразу. Вроде как способности открылись, легко языки понимаю. Потому меня сэр Вильям Рамсей терпит на кафедре, несмотря на слабое знакомство, как с Ancient, так и с Medieval History. Иногда только ворчит на тему всеобщего регресса и одичания.

Ольга только вздохнула. Каким интересным делом человек занят! Ну, пусть не делом, а древними сказками, однако, и сказки — вещь очень нужная. Товарищ Крупская их, конечно, не одобряет и даже предлагает запретить, но это уже явный уклон. Этак скоро и песни петь нельзя будет!

О сказках, по-научному же, мифах беседовали в тихом кабинете Национальной библиотеки. Не в филиале, где Зотова была в прошлый раз, а в старом корпусе на улице Ришелье. Именно здесь хранились рукописи, собранные после Французской революции из разоренных поместий и монастырей. Эта, например, написанная девять веков назад, прежде считалась гордостью обители города Ванна, что в Бретани.

Арцеулов заглянул в отель утром, сообщив, что задерживается в Париже на пару дней, а потом неожиданно предложил экскурсию в древнее хранилище. Ольга хотела вежливо поблагодарить и отказаться, но внезапно для себя согласилась.

В старом здании, помнившем Великого Кардинала, Арцеулова встретили, как давнего и хорошего знакомого. Без задержек выделили кабинет, рукопись достали. Не из шкафа — из стального сейфа. Ученик сэра Вильяма Рамсея был здесь человеком не случайным.

— Итак, что у нас получается? — Ростислав Александрович, осторожно отодвинув тяжелый манускрипт, откинулся на спинку стула. — Во многих мифологиях, в том числе в христианстве, иудаизме и исламе, есть предания об ангелах, спустившихся на землю. Там они оделись плотью, то есть приняли человеческий вид, и принялись безобразничать.

— «Тогда сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жены, какую кто избрал.» — процитировала бывшая гимназистка, вспомнив уроки Закона Божьего. — Книга Бытие, глава шестая. Только почему — безобразничать? Потому что начальства не послушались?

— Ну-у… — подполковник вновь смутился. — Дочери человеческие — это еще не беда. Но в апокрифах сказано, что ангелы Аза и Азель научили людей всяким премудростям, чуть ли не машинную цивилизацию основали. А цивилизация — это оружие, войны и, само собой, жертвы. Далее, как известно, последовал Всемирный Потоп. Это все хрестоматийно, но в некоторых мифах сказано, что не все ангелы ушли с Земли. С одним из них мы с вами лично знакомы.

Ольга в ответ лишь моргнула. Веселый парень — этот скуластый, не соскучишься.

— Я, Ростислав Александрович, товарища Соломатина очень даже уважаю. И не за науку, потому как понимаю в ней мало, а по причинам личным, можно сказать, человеческим. Но ангелом его счесть не имею возможности. Во-первых, эти крылатые только в книжках поповских прописаны. Во-вторых же, народ дхаров не от ангелов произошел, а лишь изменился в силу строгого дарвинского закона. Были чуть ли не начальниками над всеми, а потом в лес ушли и одичали. Вроде эвенков, которые в Якутии живут.

Арцеулов, взглянув изумленно, тщетно попытался сдержать смех. Не смог, захохотал беззвучно.

— По Дарвину, значит? — наконец, выговорил он. — Были светом, царили в мировом эфире, а потом под влиянием природных факторов перешли из волнового состояния в плен грешной плоти и опростились до эвенков!.. Оля, ваш материализм бесподобен.

Бывший замкомэск хотела уточнить, кто здесь Оля, но почему-то смолчала, решив при случае обозвать подполковника Славиком.

— Нет, дхары остались дхарами, лишь приняли иной облик, человеческий или звериный. Это предание уникально тем, что речь идет не о божьих посланцах, спустивших на Землю, а о представителях разумной, но нечеловеческой расы. Дочеловеческой!

Сильные пальцы легли на черную кожу древнего переплета.

— Здесь, в кодексе из Ванна, говорится не о дхарах, а о неких «первых», сотворенных до Адама. Это разумные существа, но почему-то не способные жить на земной тверди. Господь вознес их в горний предел. Не на небо, а куда-то еще, в какое-то особое место. Или не место — состояние? Очень интересно!..

Зотова хотела было заметить, что идеализм Славика не менее бесподобен, но вдруг осеклась. Вредная девчонка Наташка, появившись ниоткуда, пыталась объяснить…

— Ростислав Александрович! — Ольга сжала губы, ловя непослушные слова. — Про ангелов сегодня больше не будем, сказки это, пусть даже интересные очень. Я про серьезное скажу. Своими глазами видела, не пила и кокаин не нюхала… Человек… Девочка двенадцати лет. Она много чего умеет такого, что остальным даже не снилось. Исчезнуть может. Куда — сама не знает, говорит, что место тесное и дышать трудно. А потом появляется и…

Дальше «и» дело не пошло, потому что сказать «и спускается с потолка на паркет» Зотова не решилась. Поглядела настороженно. А вдруг скуластый опять смеяться начнет?

Арцеулов ответил не сразу. Встал, осторожно развернул рукопись, перелистнул несколько тяжелых страниц.

— Вот здесь… Лицом не похожа не людей, питается светом — лунным и солнечным, способна парить, как птица, хотя крыльев и не имеет. А также обладает даром, доступным лишь двенадцати высшим архангелам — может сбрасывать человеческую плоть, но очень ненадолго.

Девушка не без опаски покосилась на древнюю книгу. Этот кто же такой всевидящий жил девятьсот лет назад?

— Про архангелов не скажу, а в остальном все правильно. Наташка Четвертак, один к одному.

Арцеулов покачал головой.

— Это не о ней. Лилит, первая супруга Адама, сотворенная из солнечного пламени.

5

«Течет, течет речка да по песочку, — беззвучно шевельнул губами товарищ Москвин — Моет, моет золотишко.» Первые же недели работы в ВЧК показали, что самое трудное и невыносимое — ждать. Жора Лафар рассказывал, что настоящих шпионов этому специально обучают, заставляют смотреть, как трава растет и распускаются листья. У них, птенцов Феликса Дзержинского, времени на учебу не было — в засадах и перестрелках нервы закаляли. Но до перестрелки надо дожить и дотерпеть. Ждать, ждать, ждать… «А молодой жульман, ох, молодой жульман заработал вышку.»

— Леон! Можно я закурю?

Миша Огнев, он же Мишель, достал папиросы, взглянул неуверенно. Леонид невольно поморщился. Он и сам с удовольствием сделал бы несколько затяжек, но в машине и так тяжелый дух, окна же открывать не стоит. Подойдет случайный прохожий, скользнет любопытным взглядом… Но даже не это главное.

— Smoke — wroga nie widać, Мишель. Если по-русски: куришь — врага не видишь. Так нас товарищ Дзержинский учил. Потерпим, недолго осталось.

Репортер послушно спрятал знакомую пачку с изображением черноволосой цыганки. Упоминание Первочекиста подействовало безотказно. Бывший старший оперуполномоченный еле заметно улыбнулся. Можно разрешить, но привычка — вторая натура. Когда-то его учили, теперь очередь Мишеля. Чтобы служба медом не казалась! «Ходят с ружьями курвы-стражники длинными ночами. Вы скажите мне, братцы-граждане: кем пришит начальник?»

Муркин знакомец определенно подавал надежды. Сегодняшний план — его заслуга. Угнать авто со стоянки возле вокзала Сен-Лазар, не забыв заляпать номера грязью со снегом, Леонид бы и сам догадался. А вот некоторые полезные мелочи — целиком его, Мишеля, заслуга. Только в таких делах мелочей не бывает. Например, шелковые маски. Кто ж знал, что их можно в обычной сувенирной лавке купить? Огнев знал. И насчет того, чтобы дорогим одеколоном побрызгаться, его идея. Найдут авто, ноздрями пошевелят — и станут искать любителей штучной парфюмерии. Еще один ложный следок на белом-белом снегу… «Течет речка да по песочечку, бережок, ох, бережочек моет…»

Все та же улица, тот же дом с железными жалюзями. И время привычное, если верить циферблату с желтым огоньком. Всё готово, все на свои местах. Еще пара минут — и клиент пожалует. Ради этой встречи Леонид надел купленное у старьевщика тряпье, попытавшись скопировать виденного им возе Le Ventre de Paris «делового». Даже ногти привел в порядок. Все должно получиться…

Товарищ Москвин вновь дернул ртом. Нельзя загадывать! Может, и не пожалует мсье де Сен-Луи, на службе задержится — или иное развлечение найдет. Вдруг ему именно сегодня не мальчиков захочется, а, скажем, козочек? Или живот скрутит, или такое же угнанное авто заденет колесом. Ждать, ждать, ждать… «А молодой жульман, ох да молодой жульман начальничка молит…»

Леонид на миг прикрыл веки, представив себе черный берег Гранатовой бухты. Говорят, он не черный, а цвета запекшейся крови, такого камня на Земле нет. Очень красивый, но с какой-то вредной химией внутри, поэтому в Гранатовой бухте люди бывают редко. Ничего, он все увидит! До Тускулы уже совсем близко, руку протяни…

— Есть! — негромко проговорил Огнев. Товарищ Москвин, открыв глаза, взглянул сквозь заляпанное грязью ветровое стекло. Вот и клиент прихромал, Гастон де Сен-Луи собственной персоной. Соскучился по грамматическим ошибкам.

— Выход товарища Климовой, — шевельнул губами бывший чекист.

Мурка, легка на помине, уже шлепала прямо по подмерзшим лужам навстречу Гастону. Леонид одобрительно кивнул. Хороша! В купленном по такому случаю старом пальто и нелепой шляпке с пером, Маруся издали напоминала огородное чучело, вблизи же, благодаря густому слою дешевой косметики, смотрелась и вовсе невероятно. Даже походка стала другой, дерганной, нервной. Целая куча особых примет — следочков на снегу. И ведь не учил, сама догадалась!

— Мишель, карту не забыли?

Репортер похлопал себя по карману:

— Выезжаем из города — и прямо по Autoroute du Soleil[30]. Я вчера специально такси взял, проехал до самой окраины, чтобы не заблудиться. Через час начнет темнеть, никто и внимания не обратит.

Леонид молча кивнул, продолжая следить за клиентом. Тот, явно ничего не подозревая, бодро обошел очередную лужу, бросив быстрый взгляд на черную дверь знакомого подъезда…

— Я видел, он входил в веселый дом,

Сиречь в бордель… —

Миша Огнев усмехнулся, показав крепкие желтоватые зубы. Гастон между тем обходил вторую лужу… А вот и Мурка! Прошла рядом, пошатнулась, слегка коснулась плечом. Де Сен-Луи отскочил в сторону, но все-таки — истинный француз — не забыл приподнять шляпу.

— Пардон, мадам, — негромко проговорил Мишель. — А вот сейчас точно услышим…

— Маски! — спохватился бывший старший уполномоченный. — Надеваем, быстро!

И словно в ответ, сквозь толстое стекло донеслось:

— Au voleur! Au voleur! Pickpocket!..[31]

Нужные слова Мурка запоминала целый час. А вот всему прочему учить не пришлось: резко повернулась, шлепая по луже, подбежала к замершему на месте Гастону, вцепилась в плечи:

— Pickpocket!.. Au secours! Au secours!..[32]

Громко хлопнули дверцы. Уже выскочив из машины, Леонид сообразил, что маску надел слишком рано. Прохожих поблизости нет, а те, что из окон наблюдают, смогут рассказать самую обычную историю про карманника-ручешника, наивную девушку — и двоих месье, кивнувших на помощь. Шелк на лице — уже перебор. Но и рисковать не хотелось. А вдруг у кого-то бинокль под рукой?

— Pickpocket — не умолкала товарищ Климова, выворачивая руку опешившему любителю веселого дома. — Aidez-moi, s'il vous plait, monsieurs![33]

Гастон попытался вырваться, повернулся, замер с открытым ртом… Бывший старший уполномоченный опустил руку, Огнев и Мурка подхватили обмякшее тело. Леонид хотел напомнить, что клиента следует уложить на заднее сиденье, не забыв заткнуть рот, но промолчал. Сами сообразят, не маленькие. А вот как следует осмотреться, дабы оставить полиции лишнюю улику, это уже его забота.

Бывший бандит по кличке Фартовый любил работать чисто.

* * *

— Quand nous chanterons le temps des cerises

Et gai rossignol et merle moqueur…

[34]

Пел Миша Огнев с душой, налегая на французское «r», хотя и негромко, чтобы не мешать. Леонид же, слегка расслабившись, приоткрыл окно и выкурил подряд пару «житанов». Мурка устроилась на заднем сиденье возле связанного и стреноженного Гастона, положив тяжелые «кольт» на колени.

За окнам авто синел вечерний сумрак. Фары пока не включали. Авто мчалось по дороге, уходя все дальше на юг. Шоссе называлось Солнечным, но сейчас впереди была долгая зимняя ночь.

— Seront tous en fête

Les belles auront la folie en tête

Et les amoureux du soleil au cœur…

Леонид понимал, что предосторожности не имеют смысла. После первых же вопросов де Сен-Луи сообразит, к кому попал, значит, любителя мальчиков следует или надежно завербовать — или оставить на дне ближайшей речки. Материала для вербовки хватит на троих, но из трусов и подлецов получаются никудышные агенты. С такими бывший старший оперуполномоченный уже встречался: и по чекистской службе и в лихой разбойничьей жизни. Предадут, побегут каяться, потом снова предадут… Но валет Гастон нужен живым, он — единственная ниточка, ведущая к установке «Пространственный Луч», и дальше, на Тускулу…

— Можем повернуть, — по-русски проговорил Огнев, откладывая в сторону карту. — Проселок, чуть дальше водохранилище, имеет смысл остановиться прямо на берегу.

Сзади, где темным кулем лежал похищенный, что-то булькнуло, и тут же послышался звук оплеухи. Товарищ Климова бдила.

— Хорошо, сворачиваем.

Репортер уменьшил скорость, включил фары и внезапно рассмеялся:

— Почетное дело поручено мне:

Давить сапогами клопов на стене.

Выйдя из авто, товарищ Москвин полез в карман за папиросами, но вовремя вспомнил, что окурок — тоже улика. Ничего, потерпит! Место ему чрезвычайно понравилось. Темная вода — и голый пустырь вокруг. Ни души, ни огонька.

Фары выключили. Темнота принесла с собой холод, и Леонид невольно вспомнил последнюю ночь в Питере. Они с Паном идут по Лиговке, скоро нужный дом, темная подворотня, где следует сбавить шаг, пропуская товарища вперед…

— Кладите прямо на землю. Простудится — не беда.

Гастона не положили — бросили, услышав в ответ полное обиды мычание. Товарищ Москвин склонился над ерзающим по холодной земле телом, прикидывая, с чего следует начинать. Наверно, с фотографии. Наглядность всегда помогает.

— Мишель, достаньте фото.

— Сейчас, — послышалось откуда-то сзади. Леонид не успел даже удивиться — холодный металл коснулся затылка.

— Не двигайтесь, Леон.

— Миша, отойди чуть назад, а то пулей задену — Мурка держала «кольт» обеими руками, целя прямо в лицо. — А ты, Лёнечка, снимай пальто, только очень медленно. Про пистолет забудь, враз череп снесу!

Леонид на миг закрыл глаза, словно жалуясь на судьбу. Сколько раз убить могли, приговор писали, к расстрельной стенке ставили. Обошла Костлявая стороной! И ради чего? Чтобы на «машку» коцаную нарваться! Товарищ Климова зря надеется на свой «кольт», пуля из «бульдога» успеет раньше, но Огнев тоже не промахнется. Перехвалил парня!

Товарищ Москвин, резко выдохнув, расстегнул верхнюю пуговицу. Сам виноват!

«А молодой жульман, ох, молодой жульман заработал вышку.»

Пальто, резинка, пистолет… Мишель вытряс карманы, забрал эстонский паспорт, деньги, чековую книжку. Мурка стояла рядом, не опуская оружия. Наконец, зубасто улыбнулась:

— Садись. Прямо на землю. Простудишься — не беда.

И вновь Леонид подчинился. Обхватил колени руками, ткнулся подбородком. Рядом приглушенно замычал Гастон. Бывший старший оперуполномоченный прикинул, что ситуация не слишком изменилась. Его будут вербовать — или отправят под черную воду. Но из Лёньки Пантелеева тоже плохой агент…

Репортер собрал деньги и документы, рассовал по карманам, затем подошел к девушке, обнял.

— Погоди, Мишенька! — Мурка, быстро поцеловав парня в губы, опустила «кольт». — Дай мне его пистолет. Сними с предохранителя, я в этих железках не шибко разбираюсь.

Теперь на Леонида смотрел его собственный «бульдог». Ощущение оказалось не из самых приятных. Здесь их четверо, выживет, скорее всего, кто-то один.

— Товарищ Огнев! А вы не опасаетесь, что и вас прикончат? Климова — предательница, свидетели ей ни к чему, особенно на заседании трибунала.

Мишель поглядел на Мурку. Та улыбалась.

— Нет, Лёнечка! У нас с Мишенькой любовь на всю жизнь. Я за него замуж выйду. Но ты в любовь не веришь, поэтому иначе скажу. Товарищ Огнев в составе делегации, если он исчезнет, шум начнется, меня приплетут, а потом и тебя. А зачем нам это?

Бывший чекист согласно кивнул. Верно, он и сам бы так поступил. Значит, будет у Мишеньки любовь на всю его короткую жизнь. До границы СССР по крайней мере дотянет.

— Маруся! А с клиентом нашим чего делать будем? — явно осмелевший репортер легко пнул Гастона носком ботинка. — Если он что-то важное знает, надо бы допросить.

— Нет, Миша, не надо.

Климова подошла ближе, чуть наклонилась:

— Это Леониду Семеновичу очень надо. А нам с тобой эти тайны ни к чему, дольше проживем. Леонид Семенович сейчас сидит и думает, как бы с нами расквитаться. Правда, Лёнечка? И того не понимает, что не я это выдумала. Ему, Мишенька, хотели очень важное дело поручить, а он на Тускулу собрался, вроде как дезертировать решил. А партии дезертиры без надобности. И начальство очень, я тебе скажу, обиделось. Приказал наш начальник за тобой, красивым, присматривать, глаз не сводить. А дальше — целиком на мое усмотрение. Вот я и усмотрела. Лишен ты доверия, Леонид Семенович, а значит, возвращаться домой тебе не с руки. Что живым, что мертвым.

Резко встала, подняла руку. Сухо ударили выстрелы. Тело Гастона де Сен-Луи подпрыгнуло, задрожало… Затихло.

— Миша, брось фотографию, — Мурка дернула подбородком. — Ту самую, срамную, с мальчиками. Для здешних «ажанов» лишний следок будет. А ты, Леонид Семенович, не поминай лихом. Не помрешь — живи, как знаешь. Прощай, Лёнька Черные Глаза!

Товарищ Москвин хотел ответить, но не успел. «Бульдог» плюнул желтым пламенем. Резкая боль обожгла бедро, прокатилась телом, сжала сердце.

«Вы скажите мне, братцы-граждане: кем пришит начальник?»

6

— Пойду, пожалуй, — Арцеулов улыбнулся, поправил кашне. — Поезд ждать не будет. Я и так лишние два дня прогулял.

— Из-за меня, выходит? — прохрипела Зотова, пытаясь сдержать не вовремя подступивший кашель. — Если так, то спасибо, Ростислав Александрович. Послушала сказки, и вроде как на душе полегчало. А то с этой реальностью можно в полную тоску впасть. Потому и завидую я товарищам ученым.

Прощались в холле гостиницы. У входа ждало такси — подполковник завернул в «Abaca Messidor» по пути на вокзал.

— Сказка мне и самому по душе, Ольга Вячеславовна. Но сказка ложь, а в ней намек. Какая-то иная, нечеловеческая цивилизация на Земле скорее всего существует. Не хотел говорить, но уж ладно, авось, за шпиона не примите. Людям всю их историю кто-то помогал, подбрасывал идеи, изобретения, иногда просто хватал за руку в нужный момент. Вы наверняка знаете про ТС — Технологии Сталина. Не Сталин же их выдумал! А есть еще Шекар-Гомп — Око Силы. И еще много чего есть. Говорят, когда мы отворачиваемся, стулья за нашей спиной превращаются в кенгуру. Если бы стулья — и если бы в кенгуру!

Бывший замкомэск хотела привычно возразить, но вдруг поняла, что спорить со скуластым нет ни малейшей охоты.

— Странное дело получается, Ростислав Александрович. Друг у меня есть, как и вы — офицер бывший, у беляков служил. Хороший парень, честный, поможет всегда. Но, как встретимся, все время спорим, ругаемся даже. Не довоевали мы с ним, патроны не дожгли. С вами не так. Словно войны вовсе не было, и не враги мы бывшие, а просто люди.

Арцеулов дрогнул лицом, хотел что-то сказать. Промолчал. Пожал руку, уже у самых дверей махнул шляпой.

Зотова села в большое кожаное кресло, достала папиросы, долго щелкала зажигалкой. Надо было возвращаться в номер, где ждали бумаги от товарища Кашена, но читать пачку «калькуляций» совершенно не хотелось. Девушка вдруг подумала, что так не расквиталась с подполковником за «Олю». Назвал бы еще раз, точно «Славика» бы влепила. А теперь только письма осталось писать, на бумаге же не оговоришься, там все чинно, строчки словно на парад строятся. А Ростислав Александрович тоже хорош. За шпиона его, значит, не принимай, а про ТС ученик профессора Рамсея знает. Вот тебе и Ancient History разом с Medieval! И письма через эстонское посольство будет присылать.

Бывший замкомэск горько усмехнулась. А она чем занята? Заговорщиков финансирует? Хорошо хоть бомбы кидать не заставили.

Папироса погасла. Ольга, повертев окурок в руках, отправила в пепельницу, встала. За работу, товарищ Зотова! «Марш вперед, труба зовет, добровольцев роты!» — как выражается недавно помянутый бывший поручик Тулак. Кончились сказки… А жаль! «Небо было твердью, земля же хлябью, и тонули в ней сотворенные первыми, пока Господь не простер руку…»

— Mademoiselle Zotovа, un visiteur de votre![35]

Ольга долго не могла понять, чего хочет вежливый до приторности veilleur[36], догнавший ее у лифта. Никого не ждала, встреч не назначала. Разве что его превосходительство Кутепов зачем-то пожаловали. Не наругались, что ли?

Гость ждал ее возле только что покинутого кресла — высокий, лохматый, длинноносый. Широкополая шляпа набекрень, белый шарф до пояса…

Увидел — руками взмахнул, ровно мельница.

— Здравствуйте! Госпожа… То есть… Товарищ Зотова? Ольга Вячеславовна?

Кавалерист-девица поглядела без особого интереса:

— А вам кто, собственно требуется? Господа или товарищи? Вы уж определитесь.

Длинноносый сглотнул.

— Я… Я — Эренбург. Илья Эренбург. Я в «Известиях» печатаюсь. Может, знаете? У меня статьи про Францию.

Ольга честно попыталась вспомнить.

— Эренбурга знаю одного — поэта. Про него я еще в 1918 году читала. Чего-то насчет Жмеринки.

Гость, горько вздохнув, взглянул укоризненно:

— Дико воет Эренбург

Одобряет Инбер дичь его

Ни Москва, ни Петербург

Не заменят им Бердичева.

— И вы туда же? Удружил Койранский, сволочь, выдал визитную карточку. Хотя рифма прекрасная, сам Володя Маяковский оценил. Товарищ Зотова, вам просили напомнить…

Наклонился, заговорил громким шепотом:

— …Про какого-то Синцова я иголками. И еще про песню, которую Ванька-Каин сочинил.

Вначале Ольга подумала о мерзавце Блюмкине, но тут же сообразила, что песню слыхала не от него. «Ах, тошным мне, доброму молодцу, тошнехонько, что грустным-то мне, доброму молодцу, грустнехонько». Выходит, Пантёлкин, здесь, в Париже? Вот чудеса!

— Этот ваш знакомый ранен, у него отобрали документы и… И его наверняка разыскивает полиция.

Бывший замкомэск отчего-то совершенно не удивилась. «Сперва в камере, после в кабинете дирижабля, потом в кабинете, где чай с мятой. А завтра, глядишь, еще где-то, на другой планете…» Никак с планетой промашка вышла, товарищ Москвин?

Потом о бумагах вспомнила, что в номере дожидаются. Денежек захотели, товарищ Кашен? Будут вам денежки, только сперва поработать придется.

— Вы, товарищ поэт, не волнуйтесь. И потруднее вопросы решали.

Глава 6

Норбу-Онбо

1

Халат был тяжел, шапка налезала на брови, пояс же под грузом серебряных блях так и норовил соскользнуть на бедра. Иван Кузьмич, хмуро поглядев на собственное отражение в зеркале, попытался принять подобающий послу вид.

Отражение нагло саботировало.

— На купца первой гильдии не тянете, — резюмировал злоязыкий товарищ Мехлис. — Вторая гильдия, и то из провинции, откуда-нибудь из Ирбита. Приезжали к нам такие на ярмарку, верблюдов привозили.

Представитель Центрального Комитета, вольготно расположившись на кошме, неспешно допивал чай из небольшой, украшенной синим орнаментом пиалы. Филин Гришка дремал у него под рукой, время от времени пощелкивая клювом. После исчезновения барона птица быстро нашла нового покровителя. Странное дело, но пламенный большевик почему-то не стал возражать.

— А еще, товарищ Кречетов, вам надо отработать земной поклон. Девять раз лбом об пол, причем непременно с должным почтением. А на коленях ползать сможете? Гражданин Ринпоче вам уже, кажется, объяснил, что в Пачанге действует маньчжурский придворный церемониал, включая обычай «котоу». Может, вам кожаные латки на колени нашить?

Иван Кузьмич еле сдержался, чтобы не зарычать. Церемониальный вопрос обсуждался уже второй день подряд. Сначала переводчик долго и нудно читал свиток с требованиями из Синего Дворца, затем господин Ринпоче составлял встречные предложения, потом большой компанией отправились на рынок покупать парадную одежду. Примерки, новый визит переводчика с очередным свитком, обсуждение порядка вхождения в зал и вручения грамот…

Хорошо товарищу Мехлису! Лежи себе на боку и проводи партийную линию!

— Стихи подходящие имеются. Дворянский либерал граф Толстой написал.

Лев Захарович поставил пиалу на бок, улыбнулся глумливо:

— Сидит под балдахином

Китаец Цу-Кин-Цын

И молвит мандаринам:

«Я главный мандарин!..»

Иван Кузьмич снял с головы шапку (дорогущая, с собольей опушкой, чуть не со слезами покупал), тряхнул, уложил на стоявший в углу ларь.

— Издеваетесь? Сами бы попробовали.

— Не издеваюсь…

Мехлис, морщась от боли, неторопливо поднялся, оперся руками о стол.

— Товарищ Кречетов! Вынужден вам напомнить, что вы не только посол Сайхотской республики, но и гражданин СССР, а также член нашей партии, то есть боец Мировой Революции и ее полноправный представитель. Какие к черту поклоны?!..

— Так ведь… — красный командир совсем растерялся. — Они же этот обычай «котоу» предлагают упростить. Кланяться не придется, и перед троном на колени становиться тоже. А между двух огней пройти — в этом ничего зазорного нет…

— Князь Михаил Черниговский предпочел голову сложить, — резко перебил Мехлис. — Но я вам другой случай напомню, более нам подходящий. В Персии при Каджарах тоже послов муштровали, заставляли обувь снимать и в красные чулки переодеваться. Англичане соглашались, а генерал Ермолов кулак показал и прямо, как был, в сапогах к трону пожаловал. Церемонии отражают реальное соотношение сил. Сайхот — маленькая и слабая страна. Но командующий Обороной красный командир Кречетов имеет право прийти к здешнему царьку в гимнастерке и с карабином за плечами. Халат с шапкой купили — и достаточно.

— Ибо коммунист!.. — не преминул ввернуть памятливый Иван Кузьмич, не забыв ткнуть перстом в потолок.

Мехлис взглянул странно.

— Коммунист… Да, коммунист. Но скажу иначе. Русский человек никому кланяться не должен. Никому! Понимаете?

— Еще бы! — выдохнул Кречетов. — Это я с Германского фронта крепко усвоил. Попадались, знаете, братишки, за сдачу в плен агитировали. Дружба пролетариев, мол, оттого крепче станет. А я темный был тогда, непартийный еще, вот и выводил эту публику в расход — по три свинцовые унции на рыло. Только странно от вас такое слышать, Лев Захарович. Вам же по должности положено все больше про Интернационал поминать, про эфиопов с индусами.

— Я знаю, что мне положено! — сердито бросил Мехлис. — Интернационал — это Интернационал, а Россия останется Россией!

Отвернулся, сжал кулаки…

— Ладно… Спорить не о чем. Вы меня перебили, а я хотел напомнить о важном. После официальной церемонии мы с вами должны непременно повидать здешнего… Как его там?

— Хубилган, — подсказал Кречетов. — Перерожденный, значит. А полностью если: Хубилгана Сонгцен Нима.

— Да, повидать Хубилгана и передать ему послание от Правительства СССР. Лично в руки! И пусть прочтет, причем непременно в нашем присутствии. Мы должны убедиться, что письмо понято правильно, иначе наша миссия будет напрасна… Что вам рассказал Ляо Цзяожэнь? А главное, что пообещал? Давайте-ка поподробнее.

Иван Кузьмич присел к столу, достал пачку китайских папирос, положил рядом зажигалку.

— Поподробнее можно…

* * *

Визит товарища Ляо пришелся аккурат между чтением послания из Синего Дворца и посещением рынка. В прошлый раз Иван Кузьмич, рассказав о послании из Столицы, попросил помочь в организации отдельной встречи с Хубилганом, по ученому же — аудиенции. Ляо Цзяожэнь обещал, хотя и без особой уверенности, теперь же, прямо спрошенный, не торопился с ответом, принявшись рассказывать об особенностях здешнего государственного устройства. Хубилган, по его словам, занят делами очень важными, вселенскими. Его задача — хранить равновесие между мирами, дабы волны разбушевавшейся тверди не поглотили Пачанг. Дипломатия — слишком мелкое занятие для Перерожденного.

Иван Кузьмич, чувствуя, что его начинают водить за нос, поинтересовался, как обстоят дела с государственной безопасностью. Неужто и она недостойна высочайшего внимания? Товарищ Ляо ответил уклончиво, сославшись на неравноценность вопросов. С английской агентурой можно разобраться и без указаний Перерожденного. Но бывают дела посложнее.

— Мое первое задание, — Ляо Цзяожэнь мечтательно улыбнулся. — Только вошел в должность, начал осваиваться. Мне было поручено расставить вехи для посвященных. Пачанг считают закрытой страной, но путь недоступен лишь для невежд. Им нечего здесь делать, мудрый же всегда сумеет отыскать наш город. Однако Хубилган в великой милости своей пожелал открыть дорогу каждому паломнику, странствующему по святым местам.

Товарищ Кречетов, осмыслив сказанное, предположил, что проще всего поставить верстовые столбы со стрелкой, дабы направление не перепутали. Китаец согласно закивал.

— Именно так, но с небольшими поправками. Еще в середине прошлого века наш город, который и сам был недавно отстроен, основал в Кашгарии небольшую обитель. Ей была пожертвована одна из древних реликвий — деревянные врата, уцелевшие после нашествия и пожара. Их установили так, чтобы проход точно указывал в сторону Пачанга. Достаточно взять компас и карту. Как вы знаете, товарищ Кречетов, и то, и другое — не европейское изобретение. Но наш китайский «чин жэнь» не очень точен, кроме того врата давали направление, а не конкретное место.

Иван Кузьмич, намучавшийся в свое время с самодельными картами-кроками, ничуть не удивился.

— Так еще одни ворота поставить, чтобы, значит, две линии провести и засечь пересечение. А еще лучше, чтобы линий было три…

— Мы так и сделали, — улыбнулся товарищ Ляо. — Привезли такие же врата — точные копии — в два монастыря, в Халхе и в Шанси. Теперь каждый паломник, посетив эти обители, знает путь в Пачанг.

«А шпионы?!» — мысленно поразился Кречетов, но прикусил язык. «Чекист», однако, понял.

— Врага мы не боялись. Мало знать место на карте, требуется еще дойти. Кроме того, европейцы оказались чрезвычайно невнимательны. Все три монастыря были обследованы еще до Великой войны, но их экспедиции по-прежнему идут старой восточной дорогой через Такла-Макан. А ведь есть удобный путь с севера. Когда вы будете отправитесь домой, то сами сможете в этом убедится.

Иван Кузьмич, воспользовавшись моментом, намекнул, что без ответа на послание советского руководства им домой лучше не возвращаться. Китаец, став очень серьезным, понимающе кивнул:

— Долг легче пера и тяжелее горы… Это старинная пословица, а вот вам еще одна: «Делать быстро — это делать медленно, но без остановок.» Будем придерживаться народной мудрости, товарищ Кречетов. Ваше посольство отправлено от имени его святейшества Хамбо-Ламы. Он — поистине светоч веры, но письмо из Красной Столицы написано кем-то другим. Сиятельный Хубилган Сонгцен Нима хранит и защищает Пачанг, однако некоторые вопросы должны решаться не в Пачанге. Вы слыхали легенду о Недоступном царстве — Агартхе?

Кречетову немедленно вспомнился рыжеусый барон с его байками о святящихся гробах. Посему пришлось отвечать уклончиво. Мол, слыхивали, да только краем уха.

— Недоступное царство выдумал француз Сент-Ив д’Альвейдра, — улыбнулся товарищ Ляо. — Одной Шамбалы европейцам оказалось недостаточно. Но выдумал не на пустом месте. Агартха — название военного союза эпохи Калачакры. В те годы юг, возглавляемый правителями Шамбалы, попытался покорить царства севера, в том числе Пачанг. Тогда и сложилось Недоступное царство. Война была кровавой и долгой, как и память о ней. Все века Агартха оставалась символом нашего единства. Многие верили, что союзу помогают могучие небесные заступники, братья Лха. Не так давно, после начала Синхайской революции, на юго-западе бывшей Срединной империи несколько областей договорись о совместных действиях. Наш союз пока не слишком заметен, более того, мы его не афишируем, чтобы не давать лишнего повода для вмешательства. Однако на послание руководства СССР должен ответить тот, кто сейчас возглавляет возрожденную Агартху.

Иван Кузьмич прикинул, что Унгерн попал в Пачанг аккурат в 1912-м, когда по Китаю уже катилась война. Здесь-то его и завербовали, только барон по своей бестолковости мало что понял — и все напутал. Как там он вещал? «Синий огонь приоткроет вам истину»? Нет, чтобы все толком разъяснить!

— Делать быстро — это делать медленно, но без остановок, — твердо повторил Ляо Цзяожэнь. — О письме мы немедленно доложим. Возможно, ответ воспоследует в ближайшее время. Кстати, некоторым гостям Пачанга демонстрируют не только Синий камень, но пещеру Соманатхи. Именно там в давние годы собирались вожди Недоступного царства. Мрачное подземелье, признаться, но сейчас туда провели электричество. Привидения и злые духи программой посещения не предусмотрены, но каменное кресло Блюстителя Ракхваалы вам непременно покажут.

Кречетов попытался уточнить, кто именно сейчас возглавляет союз, но «чекист» лишь вежливо улыбнулся в ответ.

* * *

— Масоны вавилонские! — мрачно заметил товарищ Мехлис. — По пещерам прячутся, разводят поповщину! В одном вы правы, Иван Кузьмич. За всей этой мистикой скрывается вульгарная политика, которая, как учит нас Карл Маркс, есть концентрированное выражение экономики. Китайцы, а потом и маньчжуры веками эксплуатировали этот край, вот мы и получили подъем национально-освободительного движения в весьма специфической клерикальной форме. Ввиду этого нам следует быть особенно бдительными. Уверен, что возможны всяческие провокации, а потому мы должны быть готовы. Ибо коммунист!..

Резкий стук в дверь прервал огненное партийное слово. На пороге воздвигся плечистый бородач с японской «арисакой» на ремне.

— Товарищ командир! Тут такой наворот… Выйти бы нам.

Покосился на представителя ЦК, отступил в коридор. Иван Кузьмич шагнул следом, но почти сразу вернулся. Сбросил халат, полушубок на плечи накинул:

— Худо дело, товарищ Мехлис. Кибалку моего арестовали.

Лев Захарович попытался привстать, поморщился.

— Больно… Вы, товарищ Кречетов, идите, а я следом поползу.

Как ни спешил Иван Кузьмич, но все-таки сперва поставил комиссара на ноги. Негоже посланцу ЦК ползать!

Во дворе тем временем собралась целая толпа. В центре красовалась недостойная Чайганмаа верхом на сером гривастом коне. Ее окружали четверо местных стражников весьма хмурого вида и при оружии. Боец Кибалкин отсутствовал, зато на шум выглянули двое монахов из свиты господина Ринпоче. Одного из них, прилично знавшего китайский, Кречетов тут же подманил к себе. Затем гаркнул, велев личному составу расступиться, и решительным шагом направился к одному из стражников. Бинокль на ремне, тяжелая кобура на боку — значит, старший.

— В чем дело, товарищи? Что случилось?

Монах зашелестел, переводя, но Чайка его опередила.

— Товарищ Кречетов! Красноармеец Кибалкин арестован, его повели в комендатуру. Недостойная ничего не смогла сделать…

Попытавшись слезть с коня, пошатнулась, скользнув сапогом по земле. Стоявший рядом стражник вежливо поддержал девушку под локоть.

— Красноармеец Кибалкин ни в чем не виноват. У меня выпали поводья, я же слепая, ничего не вижу. Конь куда-то поскакал, красноармеец Кибалкин попытался мне помочь…

Кречетов, уже смекнув, что дело нечисто, внушительно кашлянул. Чайка подалась вперед, протянула руку:

— Иван Кузьмич! Они считают, что мы шпионили, но это неправда! Мы просто решили проехать… то есть, проехаться верхом, но дороги не знали. А потом я потеряла поводья…

Красный командир кивнул, соглашаясь. Ясное дело, не шпионы. И дороги не знали, и конь несознательность проявил.

Ну, Кибалка!

2

— И кто был инициатором этой поездки? — нехорошим голосом поинтересовался товарищ Мехлис, поудобнее утраиваясь на подоконнике. — Хочу напомнить вам, товарищ Баатургы, что вы являетесь одним из руководителей ревсомола Сайхота. Ваше поведение должно служить образцом для всех остальных. Вы хоть подумали о последствиях?

Недостойная Чайганмаа стояла посреди комнаты, низко опустив голову. Кречетов, куривший уже вторую папиросу подряд, уткнулся плечом в дверной косяк. Он уже знал, что в коридоре собралась целая толпа. Молчат, ждут, сочувствуют.

Переживают…

— Ваша необдуманная поездка, товарищ Баатургы, ставит под угрозу очень многое. Не знаю, что решит ваш непосредственный начальник, но будь на вашем месте боец отряда, я бы не либеральничал, а отдал бы его под трибунал со всеми вытекающими. Но кто вы теперь, я даже не знаю. Надежный товарищ — или глупая сопливая девчонка?

Чайка всхлипнула, мотнула головой:

— Я виновата! Отдайте меня под трибунал, товарищ Мехлис. Я старше Вани, мне следовало его остановить, но он сказал, что дело очень важное. От нас что-то скрывают, нас обманывают… Ваня… Красноармеец Кибалкин предложил объехать холмы — те, которые за железной вышкой. В случае чего можно было отговориться тем, что я, слепая, не знала, куда еду, а он пытался меня остановить…

— А здешние контрразведчики, конечно, полные идиоты, — хмыкнул представитель ЦК. — Иван Кузьмич, решайте сами. Можете лишить товарища Баатургы сладкого и запретить гулять без сопровождения няньки.

— Не оскорбляйте меня! — девушка, резко вздернув подбородок, ударила пустым недвижным взглядом. — Я — взрослая, и отвечу, как взрослая. От нас действительно многое прячут. Я слышала… И даже видела.

Мужчины переглянулись.

— Мир для меня — черная кипящая ночь. Но иногда ночь светлеет. Вместе с товарищем Кречетовым мы видели Синее пламя, и я на миг смогла прозреть. Когда мы с Ваней заехали за холмы, я почувствовала тепло, а потом заметила, что тьма отступает. Сначала — белая полоса, потом… Как это будет по-русски? La Coupole… Да! Купол, белая сфера. А от нее — словно лучи. Нет, не лучи, больше похоже на… Les projecteurs. Прожектора!

— А на самом деле? — осторожно поинтересовался Кречетов. — Прожектора днем не светят.

Чайка задумалась.

— Ваня… Иван не успел подробно рассказать. Я поняла, что это похоже на решетчатую башню, на гиперболоид, но иной формы, не такой высокий…

— …Иначе бы мы его увидели, — кивнул Мехлис. — Выхода у нас, Иван Кузьмич, нет. Будем придерживаться версии о двух ополоумевших влюбленных. А местным не забудьте сказать, что Иван — ваш родной племянник. Тронуть родственника посла они не посмеют. Надеюсь.

— Влюбленные, значит, — раздумчиво повторил товарищ Кречетов. — Ряженные, суженные, на всю голову контуженные… Эх! «Как бывало к ней приедешь к моей миленькой — приголубишь, поцелуешь, приласкаешься…» У вас больше вопросов нет, Лев Захарович? И у меня нет. Идите, товарищ Баатургы, отдыхайте. А мы с товарищем Мехлисом будем сказку про вас сочинять для здешней комендатуры. Идите!

Девушка неловко повернулась, протянула руку. Иван Кузьмич, сообразив, подхватил Чайку под локоть, подвел к двери.

— Товарищ Кречетов!

Чайка, резко отстранившись, провела ладонью по мокрому от слез лицу:

— Я не сопливая девчонка! Женщины рода Даа-нойонов не нуждаются ни в чьем снисхождении, товарищ командующий Обороной Сайхота! И… Я не влюблена в красноармейца Кибалкина. Je… J'aime les deux. Qui de nous est aveugle, stupide moi, Jean?[37]

— Хорошо, что я совершенно забыл французский, — вздохнул товарищ Мехлис, когда за девушкой закрылась дверь.

* * *

Как и подозревал товарищ Кречетов, вызволение шкодника Кибалки из узилища оказалось делом долгим и муторным. Разговаривать в комендатуре отказались, потребовав письменного обращения со всеми посольскими титулами и печатями. Получив таковое, долго тянули с ответом, отговариваясь отсутствием «начальства». Наконец, уже поздно вечером, прибыл гонец с завернутым в белое полотно пухлым свитком. После первых же строчек Иван Кузьмич понял, что дальнейший перевод не понадобится. Задержанного по подозрению в шпионаже «гостя Пачанга» передали в ведомство дворцовой охраны, куда и рекомендовали обратиться «его превосходительству послу».

«От Понтия — к Пилату» — мрачно прокомментировал товарищ Мехлис. Между тем, «серебряные», посовещавшись на заднем дворе, привалили толпой, предложив писем не писать, а двинуть всем отрядом к дворцовым воротам, не забыв прихватить пулеметы и наличный запас ручных гранат. «Азиятцы», по мнению видавших виды ветеранов, иного разговора не понимают. В случае же крайней необходимости Синий Дворец и «штурмануть» можно. И не таковские фортеции брали!

Кречетов штурм строжайше запретил, но и писем писать не стал. Правы старые вояки — бесполезное это дело. Оседал коня, надел на голову соболью шапку — и поехал знакомой дорогой к Норбу-Онбо.

Оружия брать не стал.

Пока ехал, о многом передумать успел. И о том, что товарищ Мехлис — человек, конечно, хороший и правильный, но все-таки странный. И о том, что Чайка вроде как намекает, а на что именно — не понять. Или влюбилась в кого, красна девица? И, конечно, о том, что посол из него, Кречетова, никакой, разве что шапка подходящая, аж до ушей мехом лохматится. Об одном только не думалось — что племянника не вызволит. Не бывать такому!

Во дворец товарища Кречетова не пустили. Но и не прогнали — встретили, в небольшой домишко провели, что слева от ворот притулился. Угостили желтым чаем, попросили обождать. По крайней мере, Иван Кузьмич так понял, ибо толмача прислать забыли. Кивали, улыбались… Ладно!

Сел прямо на ковер возле входа. Чай выпил, пиалу в сторону отставил, часы-луковицу рядом положил. Ровно час ждать собрался. Не вспомнят — сам о себе напомнить сумеет! А чтобы не скучно было, завел привычную. Негромко, чтобы только самому и слышно было.

— Что вы головы повесили, соколики?

Что-то ход теперь ваш стал уж не быстрехонек?

Аль почуяли вы сразу мое горюшко?

Аль хотите разделить со мною долюшку?

Допел, бросил взгляд на циферблат, хотел по-новому начать. Не успел — пожаловали. Сперва стражники, а вслед за ними некий чин в раззолоченном халате, шапке черного меха и красных остроносых сапожках. Говорить ничего не стал, вручил письмо с поклоном и отбыл, справив службу. Иван Кузьмич, помянув все тех же Понтия с Пилатом, взялся за свиток с восковой печатью, но тут же сообразил, что ответили наверняка по-китайски, если не по-тибетски, значит без толмача не разобраться. Но все же развернул, подвинул ближе к висящей на стене керосиновой лампе.

Хмыкнул, затылок почесал, усмехнулся. А ведь по-русски писано!

«Его превосходительству Полномочному Послу Сайхотской Аратской республики господину Кречетову.

Иван Кузьмич!

Ничтожный инцидент, случившийся нынешним утром, можно считать исчерпанным. Ваш многоуважаемый племянник, Кибалкин Иван Петрович, уже отпущен и никакому преследованию подвергаться не будет. Само происшествие стало результатом неточных распоряжений по поводу статуса Посольства и его сотрудников, что также уже исправлено. В свою очередь позволю высказать личную просьбу. Рвение молодого человека было следствием искреннего и благого порыва, а потому не заслуживает строгого наказания. Смиренно прошу о милости в отношении Вашего родственника и его спутницы, владетельной княжны Баатургы Даа, чей род по древности и славе не имеет равных не только в землях Сайхотских, но и всюду, где помнят славу великого полководцы Субэдэ, правой руки Потрясателя Вселенной.

Что касаемо дел посольских, то нам поистине предстоит пройти дорогу в тысячу ли. Отрадно сознавать, что первый шаг мы уже сделали.

Ваш искренний доброжелатель

Брахитма Ракхваала,

Известный также под именованием

Блюститель Неприступного Царства»

* * *

Этой ночью синий огонь над дворцом горел особенно ярко. Низкие зимние тучи, закрывшие небо над Пачангом, отражали кипящую синеву, наполняя трепещущим светом холодный простор. Беззвучные языки пламени раз за разом вставали над черной громадой Норбу-Онбо, опадали, вздымались вновь. Синяя буря не стихала, напротив, становилась все сильнее.

Посольство не спало. Часовые разбудили смену, неурочный шум поднял отделенных, а вскоре проснулись и остальные. Кречетов поднялся на крышу, туда же проследовал молчаливый господин Ринпоче в сопровождении желтых монахов, и, разумеется, непременный товарищ Мехлис, бессонное партийное око.

Никто не курил. Стояли молча, смотрели, думали.

Где-то недалеко, за городскими окраинами, тревожно и зло выли собаки.

Синее пламя заполнило уже все небо, освещая затихший город, приблизило неровную цепь холмов, окружавший Пачанг, плеснуло в зенит, словно бросая вызов ночи и миру. Ответ пришел — на юго-западе, над неровной гранью горизонта, вспыхнула красная точка. Она быстро росла, превращаясь вначале в пятно, затем — в кипящее облако.

Красный огонь шел навстречу синему.

Небеса пылали. Красные волны били в синюю твердь, высекая короткие беззвучные молнии. Стало совсем тихо, смолк собачий вой, но вот из-за далекого горизонта послышался первый, негромкий раскат грома.

На крышу вывели Чайку — двое ревсомольцев поддерживали девушку под руки. Подведя к самому краю, что-то зашептали, указывая в самый центр красной бури. Чайка слушала молча, затем, отстранившись, отступила назад, тревожно оглянулась. Товарищ Мехлис подошел, взял за локоть, подвел к стоявшему в самом центре Кречетову. Владетельная княжна Баатургы Даа, благодарно кивнув комиссару, стала рядом с командующим Обороной. Плечо коснулось плеча.

Внезапно ночь рассек отчаянный крик.

— Ууугу-у-у!..

Черные перья ударили в холодный зимний воздух. Забытый всеми филин, рывком взметнувшись вверх, расправил крылья, взглянул на людей горящими желтыми глазами.

— Ууугу-у-у-у-у!.. У-у-у-у-у!..

Исчез.

3

«…Находится вроде как анбар сфирической формы, каковой анбар весь в решетках. А по сторонам рогульки имеются, каждая на трех железных ногах…»

Товарищ Мехлис отвел бумагу от глаз, потянулся к кисету, но в последний момент передумал.

— Иван Кузьмич, дайте папиросу! Не могу!..

Сидевший тут же за столом Кречетов безмолвно протянул твердую картонную пачку с многоцветной затейливой картинкой. Лев Захарович ловко бросил папиросину в рот, щелкнул зажигалкой.

— Итак, где мы остановились? «Анбар сфирической формы…» Товарищ Кречетов, ну нельзя же так! Кто вашему племяннику русский язык преподавал? А почерк, почерк!.. У вас что, в Атамановке школы не было?

— Имелась, — мрачно ответствовал красный командир. — Церковно-приходская двуклассная. Поп учительствовал.

Ивану Кузьмичу было стыдно, словно не Кибалка, а он сам измарал карандашными каракулями неровные листы желтой оберточной бумаги.

— Попа — гнать! — комиссарский кулак врезался в стол. — В три шеи! И собак вслед спустить!..

Кречетов обрадовался было возможности свалить все на ненавистного служителя культа, но партийная совесть взяла верх.

— Выгнали попа, еще в 1918-м. И от школы отстранили, потому как контра он и долгогривый гад. Вот и стало некому учительствовать. Был, правда, еще один из Иркутска, беженец, в гимназии преподавал. Но и этот контрой оказался. Расстреливать не стали, отправили окопы рыть. А школа так заколоченной и стояла, пока мы там штаб не организовали.

— Это, конечно, вы правильно поступили, — без особой уверенности констатировал пламенный большевик, вновь беря исписанный каракулями лист. — «…На трех железных ногах, каковых рогулек насчитано мною три штуки, но и четвертой быть должно, потому как оне равно и мерно вокруг растыканы. А на рогульке сверху стоит вроде как рыпур…» Иван Кузьмич!..

— «Рупор», видать, — предположил красный командир тоже не слишком уверенно. — Товарищ Мехлис! Моему оболтусу проще словами рассказать. А рисунок его вы видели?

Рука товарища Мехлиса, метнувшись к краю стола, ухватила небольшой бумажный огрызок.

— Видел! На нем даже «рыпура» не найдешь. А товарищ Кибалкин еще в разведку, как вы говорите, просился! Но все же винить вашего племянника не стану. И знаете, почему?

Комиссарский палец привычно взлетел вверх, после чего, проделав сложную дугу, безошибочно нашел широкую грудь товарища Кречетова. Тот покорно вздохнул.

— Знаю. В войске за все командир отвечает, а в семье — батька. А я Ваньке и командир, и батьки вместо…

Иван Кузьмич и в самом деле чувствовал себя во всем виноватым. Дома, в родной станице, Ваньку за очередную шкоду и вожжами воспитать можно. Такого, правда, не случалось, но чисто теоретически Кречетов подобную возможность допускал. А если в бою приказ нарушил? Здесь, в Пачанге, хоть и не стреляют, но обстановка, можно сказать, фронтовая.

Свое красноармеец Кибалкин уже получил. Для начала его разжаловали перед строем, лишив права носить «наган», а затем суровый Кречетов отправил парня под замок и даже караул приставил. Вдобавок, по подсказке товарища Мехлиса, выдал стопку оберточной бумаги, велев приступить к собственноручным показаниям. Просьбу загадочного Блюстителя Иван Кузьмич, однако, уважил. Пачканье бумаги — не расстрел по приговору трибунала.

Пользы же от беззаконной разведки оказалось не слишком много. Сферический решетчатый купол, четыре «рогульки» по сторонам, на каждой — черный «рыпур». Понимай, как знаешь!

Письмо от Блюстителя Кречетов товарищу Мехлису, естественно, показал. Сошлись на том, что неведомый Брахитма Ракхваала, лично вмешавшись в освобождение нагрешившего Кибалки, заодно ответил на просьбу о встрече, переданную через товарища Ляо. Однако упоминание о «дороге в тысячу ли» не было случайным. Переговоры предстояли нелегкие.

— А как вы оцениваете рассказ товарища Баатургы? — внезапно вопросил Мехлис. — Несмотря на проявленные неорганизованность и авантюризм, девушка очень умна, зря бы не говорила.

«Сначала — белая полоса, потом… Как это будет по-русски? La Coupole… Да! Купол, белая сфера. А от нее — словно лучи.»

Иван Кузьмич потер лоб, что было признаком тяжелой умственной работы.

— Насчет этого… купола вроде как совпадает, но ей мог все сам Кибалка обсказать, там же, на месте. Она, Лев Захарович, смириться не может, что зрения лишена. Вот и кажется бедной, что видит, пусть даже на малый миг.

— Воображение, значит? — Лев Захарович лоб тереть не стал, но тоже задумался. — И это возможно. Но обратите внимание, товарищ Кречетов, в каких именно случаях к ней возвращается зрение. Очень яркий свет? Купол они с вашим племянников видели днем, освещение было естественным. Могу предположить, что на ее сетчатку воздействует какое-то излучение, вроде рентгеновского. Оно есть и во дворце, и возле этого непонятного купола. Звучит чистой фантастикой, зато позволяет все объяснить…

Кречетов едва не застонал.

— Това-а-арищ Мехлис! Я ж тоже у попа учился, первую книжку только в армии прочитал. А вы: сетчатка, излучение… Попроще бы! Мне и так перед бойцами выступать на предмет разъяснения ночных дел. Подошли и спрашивают, кто, мол, в здешнем небе хозяин? Куда попали? А чего я им отвечу?

— Отвечу я! — Лев Захарович небрежно отмахнулся. — Товарищам бойцам необходимо разъяснить, что ночные дела, как вы их назвали — обычное полярное сияние, на латыни — Aurora Borealis. Атмосферное электричество — и никакой мистики…

Что такое электричество, товарищ Кречетова представлял, по крайней мере в практическом плане. Он него лампы зажигаются, а еще ток кусает, если палец в провода сунуть. Но электричество в небе, среди облаков, а Синее пламя загорелось от камня, что во дворце спрятан. Или камень этот вроде зажигалки? Щелк — и заполыхало.

— Мне вот еще какая мысль пришла, — продолжал Мехлис, закуривая очередную папиросу. — Купол и рупора вокруг — против какого врага? Того, что по земле движется? Но рупора, как я понял, вверх направлены?

— Против аэропланов, значит, — Иван Кузьмич особо не удивился. — Вроде пушек системы Лендера, только поновее. А почему бы нет, если даже дирижабли летают? Вы бы, Лев Захарович, мне про энергию разъяснили. И про излучение заодно. Чувствую, очень пригодиться может.

— Ладно!

Посланец ЦК, резко встав, скользнул ладонью по ребрам, скривился.

— Болит и болит! Сколько можно? Товарищ Кречетов, в гимназии мы физику учили вприглядку, а на войне вся наука носит весьма прикладной характер… Ну, ничего, будем разъяснять. Как сказал один очень серьезный партийный работник: «Нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики!»

* * *

Низкий поклон, тихий виноватый голос.

— Недостойная благодарит воина, славного в наших землях, за то, что он согласился выслушать согбенную под грузом вины…

— Чайка! — не выдержал Иван Кузьмич. — Товарищ Баатургы! Прекратите, а? Где вы только слова такие берете?

Девушка подняла голову, скользнула пустыми глазами.

— Великий учитель Кун-Цзы сказал, что церемонии — фимиам дружбы…

При слове «церемонии» Кречетову едва не стало дурно. Кибалкины шкоды никак не отменили подготовку к приему во дворце. Договориться никак не удавалось. Если товарищ Мехлис считал возможным прийти на вручение верительных грамот в гимнастерке и с карабином на плече, то высокоученый господин Ринпоче приходил в ужас от одной мысли про отступление от веками установленных правил. Он уверял «сотоварища по посольству», что власти Пачанга и так пошли на все возможные уступки, но отменить должные церемонии невозможно, ибо они — фимиам дружбы, причем тоже ссылался на Великого учителя. Отчаявшийся Кречетов решил наутро свести вместе комиссара и монаха для выработки единой линии. Авось не перекусают друг друга!

Чайганмаа попросила о встрече поздно вечером, дождавшись пока красный командир останется один.

— Меня с детства учили, как должно разговаривать девушке из благородной семьи. Когда я приехала во Францию, то решила забыть все условности, но оказалось, что французы столь же церемонны, хотя и употребляют иные слова. Как мне говорить с вами, Иван Кузьмич? Вы — знаменитый человек, первый полководец Сайхота…

— По партийному и по-товарищески, — отрезал Кречетов. — Сейчас я вам сесть помогу, потом вы переведите с благородного на обычный, а после я вас выслушаю.

Стульев на постоялом дворе нашлось всего два, и оба были отправлены в штабную комнату. Гостью пришлось усаживать на пузатый деревянный ларь. Иван Кузьмич хотел было присесть прямо на кошму, но не решился. Не церемонно выйдет, однако.

— Давайте по партийному, — Чайка невесело улыбнулась. — Могу осудить себя, что не сразу пришла к вам с этим разговором. Боялась! Вы можете подумать, что я лгу, хуже — что я сумасшедшая. Нет, нет, не возражайте. Врачи говорят, что я не могу видеть, но иногда я все-таки вижу. Товарищ Мехлис расспрашивал меня о светящемся куполе, долго расспрашивал. Пытался быть вежливым, но голос не спрятать… Он разговаривал с больной — с несчастной слепой девушкой, которой так хочется хотя бы на краткий миг прозреть.

Иван Кузьмич невольно закашлялся. Недостойная Чайганмаа явно недооценила товарища из ЦК. А ему самому, кажется, самое время устыдится.

— Расскажу то, что не говорила остальным. И не скажу. Насмешки и сочувствие порой имеют одну цену… Иван Кузьмич! Когда нас задержали и допросили, меня сразу же отвели в сторону. Старший, узнав, кто я и увидев… Увидев, какая я сейчас, сказал, что меня отведут обратно, поскольку к таким, как я, — девушка горько улыбнулась, — у них нет претензий. Я стояла возле какой-то стены, конь очень волновался, я гладила его, пыталась успокоить. И вдруг услышала голос…

— Ага! — не утерпел Кречетов. — Голос, стало быть. Мужской, женский? На каком языке обращался?

Чайка негромко рассмеялась.

— Допрашиваете пленного, товарищ командир? Сейчас мне наверняка съездят по уху.

Иван Кузьмич вновь устыдился, хотел объясниться, но не успел.

— Как в русской сказке… Котлы кипят кипучие, точат ножи булатные, хотят меня, девицу, резати… Не знаю! Догадываюсь, что это мужчина, а язык… Вначале казалось, что это родной сайхотский, но потом поняла… Иван Кузьмич! Все было иначе. Я никого не слышала, слова появлялись ниоткуда, как возникают мысли. Словно я действительно сошла с ума, и говорю сама с собой… Только не перебивайте, пожалуйста!

Кречетов замер, для верности прикусив язык. Чайка, глубоко вздохнув, помотала головой:

— Я не сошла с ума! Я не слышала, но все-таки говорила. Мне не надо было шевелить губами, достаточно просто подумать… Да, это был мужчина. Имени своего не назвал, зато спросил о моем. Я растерялась, и вдруг перед глазами предстало лицо, человеческое, но какое-то странное, словно каменное. И я поняла, что это не бред и не болезнь. Назвала себя, сказала кто я и откуда. Он… Вначале я не поверила, но он прочитал стихи. Я мало что поняла, это очень старое наречие, на таком писал еще великий Ду Фу. Но кое-что все-таки запомнила и даже попыталась перевести на русский…

Где земли сайхотов,

заставы пусты давно.

Заброшено всё,

песками заметено.

Пустыня вокруг.

Где прежние города?

Селения все

с земли снесены без следа.

[38]

— Грустно как-то, — не утерпел Иван Кузьмич. Девушка кивнула.

— Да… Китайцы уничтожили нашу державу тогда же, когда пал Пачанг. Этот, неизвестный, точно не из ханьцев. Я немного успокоилась, и тогда он попросил передать вам… Он так и сказал, «его превосходительству послу Кречетову». Точнее, просил вас разгадать загадку.

Красный командир весьма удивился. Ультиматумы ему уже передавали, приглашали на переговоры, бывало, что и о пощаде просили. Загадки же командующему Обороной если и попадались, то оперативно-тактические.

— Загадка такая… Учитель показал ученикам разрисованный с двух сторон лист бумаги. Затем спросил, в каком случае они не смогут увидеть рисунки, если они не слепы, а солнце светит ярко.

Кречетов ждал продолжение, но Чайка развела руками:

— Все! Он лишь добавил, что правильный ответ поможет быстрее пройти дорогу в тысячу ли.

— Ясно…

Иван Кузьмич, встав, повел плечами, взглянул в темное окно. Кое-что и в самом деле прояснилось. Про дорогу в тысячу ли его уже предупреждали.

— Товарищ Баатургы! Благодарю за ценные сведения, но в следующий раз прошу докладывать без промедления. Ваше дело — доложить, а наше — разобраться. Решим задачку, не волнуйтесь!..

Девушка, кивнув, еле заметно шевельнула губами:

— Ты… Ты мне поверил, Жан?

Иван Кузьмич хотел было обернуться в поисках неведомого Жана, но передумал. Потом поищет француза. Вдруг тот в сундуке спрятался?

— Сами же сказали насчет пленных, Чайка. Вы могли все придумать — кроме одной зацепки. Так что костры горючие и ножи булатные отменяются. Вы, Чайка, себе больше верьте, тогда и у других сомнений убудет.

— Спасибо…

Уже на пороге, Чайганмаа обернулась.

— Может, это важно. Этот неизвестный говорил то же самое, чтобы я верила себе — и не теряла надежды. А еще сказал, что мы с ним общались… Тиншань Дех`а… Небесными словами. В древнем Китае так разговаривали с духами. Или друг с другом, когда не хотели, чтобы о разговоре узнали боги.

* * *

Его превосходительство Полномочный Посол Сайхотской Аратской республики Иван Кузьмич Кречетов перестал волноваться ровно за час до начала торжественного входа в Синий Дворец. Удивился даже: куда все делось? Почти как перед боем, когда все приказы отданы, бойцы на позициях, оружие заряжено, вот-вот прогремит первый выстрел. Ничего уже не изменить, не переиграть…

Подумав, Иван Кузьмич, сходство с боем все же отверг. Там кровь, там смертью за победу платят, а здесь и малостью можно обойтись. Невелика трудность — халат застегнуть да выражение на лице обозначить. Все прочее, включая столь волновавшие многих «церемонии», само собой решится. В Хим-Белдыре у его святейшества Хамбо-Ламы, бывать приходилось неоднократно, и ничего, выжил. Ну, трубы воют, ну, барабаны бьют. Поначалу Ивана Кузьмича пугали страшными «канглингами», дудками из человеческих костей. Поглядел, плечами пожал. Дудки, как дудки…

Конечно, все дела переделать к нужному часу не удалось, но это не тревожило. На ходу разберемся! Скажем, уже после торжественного выезда с постоялого двора, само собой, с трубами и барабанами, удалось уговорить товарища Мехлиса сменить старый полушубок на шитый серебром халат. Представитель ЦК взглянул мрачно, но все же переоделся.

…Загадку с листом бумаги Лев Захарович решил с ходу, рассудив, что все зависит от приказа. Если партия велит, настоящий большевик отрастит себе глаз острее, чем у немца Рентгена. И наоборот, прикажут в упор не видеть — не увидит. Ибо коммунист глядит на мир оком РКП(б)!..

Возле дворцовых ворот вышла первая заминка. До самого утра решить не могли, когда посольству с коней слезать. Чем ближе к Норбу-Онбо, тем почета больше. Местные хотели, чтобы посольство сто шагов по дороге прошло, Кречетов же уперся, заявив, что верхами въедут, а надо будет — и до тронного зала по лестницам поднимутся. Сторговались на том, что спешиться придется у самых ворот. Кажется, не прогадал, во всяком случае, господин Ринпоче остался доволен, даже позволив себе улыбнуться.

…Монаху Иван Кузьмич тоже про загадку рассказал. Тот, подняв худые руки к нему, велел перевести «сотоварищу по посольству», что это — не загадка, а «коан». Понять же его смысл возможно только после многолетнего поста и умерщвления плоти, лучше всего — в одиночной келье где-нибудь в самой глубине гор.

За дворцовыми воротами был двор с золоченными Буддами, за двором — лестницы. К счастью, посольский чин требовал неторопливости, поэтому поднимались медленно, не сбивая дыхания. Пока шли, Кречетов прикидывал, что изнутри Синий Дворец выглядит куда внушительнее, чем снаружи — целый город с улицами и переулками. Всюду — знакомые желтые накидки, но встречались халаты, а порой и военная форма. Осмотреться не давали, дело посла — шествовать чинно, а не по углам шнырять.

Еще одной заковыкой стала речь, которую Полномочному Послу надлежало произнести перед здешними властями. Что именно следовало сказать, изложил на бумаге бывший советник Рингель, предварительно свершившись с пожелтевшими инструкциями восточного департамента МИДа. Товарищ Мехлис, ознакомившись с текстом, в целом его одобрил, но вписал несколько решительных фраз про борьбу с империализмом в Азии и грядущее единство угнетенных народов и мирового пролетариата. Речь получилась хоть куда, однако ее надлежало не читать, а провозглашать, причем с должным видом и выражением. Иван Кузьмич попробовал заучить наизусть, но быстро понял, что не справится. Уж больно мудрено написали.

Выручил непременный товарищ Мехлис, напомнивший эпизод из царствования Николая Кровавого. Покойный деспот тоже был не мастак заучивать речи, а посему текст оных, написанный крупными буквами, укладывался в царскую шапку, каковую венценосец держал в руках. Идея оказалась хороша. Шапку, после совещания с Чайкой, Кречетов решил заменить большим веером, который, как выяснилось, в здешних местах не дамское украшение, но знак власти, вполне послу подобающий. Нужный веер быстро нашелся, и теперь Его превосходительство с важным видом нес его в руках, стараясь держать текстом ближе к халату.

При входе в тронный зал, наблюдая, как неспешно раздвигаются створки огромных дверей, само собой, золоченных и в каменьях, Иван Кузьмич почувствовал себя не в бою, а уже после, когда враг повержен и готов бросить оружие. Осталось эту решимость укрепить до полной и безоговорочной капитуляции. Пусть трубят, пусть в барабаны бьют — да хоть костями о черепа лупят. Все равно верх уже наш!

…Шкодного племянника красный командир выпустил на волю ранним утром, чтобы к отбытию посольства тот успел приобрести надлежащий вид. Поставил посреди двора по стойке «смирно», велел ремень подтянуть, а после спросил, все ли красноармейцу Кибалкину понятно. Получив должный ответ, хотел было отпустить грешника с миром, но внезапно решился и загадал все ту же загадку о разрисованном листе бумаги. Пусть оценит — и ответ верный даст.

— Чего тут думать, дядя? — Иван-младший дернул худыми плечами. — Рисунок на каждой из сторон, правильно? А если взять и…

4

От кружки несло тяжелой сивухой. Товарищ Мехлис неуверенно протянул руку, поморщился:

— Не пью я, Иван Кузьмич! У меня вроде зарока…

Кречетов комиссарского отказа не принял. Нахмурил брови, кружку медную пододвинул.

— Пейте! А не то на людей кидаться начнете. Я-то стерплю, а бойцы удивляться будут. Пойло, конечно, не из лучших, ханжа просяная, но все равно поможет. Успокоиться вам нужно.

Лев Захарович, зажав нос двумя пальцами, отхлебнул, закашлялся, закусил зубами папиросный мундштук.

— В подполье не пил. И не курил. Даже когда сказали, что наутро арестуют.

Красный командир взглянул сочувственно. Ханжу, купленную на базаре запасливым фельдшером, он принес сам, решив, что клин клином вышибают. Как говорит тот же фельдшер, в профилактических целях. Уж больно товарищ Мехлис мрачен. Давно уже приметил Иван Кузьмич за комиссаром эту черту — из крайности в крайность кидаться. Морячок-комендор с линкора «Император Павел I», верховодивший в Обороне артиллерией, называл такое отсутствием остойчивости. Вроде как на волнах качает, кидает с борта на борт.

— И горевать нам, Лев Захарович, не с чего. Сколько могли, столько и провернули. Правильно китаец говорит: «Делать быстро — это делать медленно, но без остановок.».

Нос Иван Кузьмич затыкать не стал. И не такое пить доводилось! Осушив кружку, бросил в рот щепоть холодного риса, после чего констатировал.

— Вот и делаем. Отношение установили, письмо передали…

Товарищ Мехлис мотнул черными кудрями:

— Кому передали? Хубилгану? Он же его даже читать не стал.

Кречетов вынужден был признать комиссарскую правоту. И в самом деле, получилось не очень ловко. Сама церемония, долгая и шумная, прошла без сучка и задоринки. И слова нужные нашлись, и речь прочиталась. Господин Ринпоче тоже выступил, хоть и не слишком выразительно — прошелестел, не проговорил. Обменялись бумагами, ответные слова выслушали, подарки вручили. Все по чину, как в книжке господина Рингеля про посольства к инородцам прописано.

За время церемонии Иван Кузьмич так и не смог толком рассмотреть здешнего начальника. Хубилган Сонгцен Нима восседал почему-то не на троне, а на низенькой скамеечке, ноги поджав. Ни золота, ни серебра, только желтый плащ да острая полотняная шапочка. Ликом не молод и не стар, брови черные, на глаза свисают, голос же вообще никакой, даже не шелест — шорох. А чтобы остальным понятно было, слова, начальником, сказанные, кто-то громкоголосый тут же повторял, да так, что в ушах закладывало. В общем, по сравнению с хитрым и мудрым стариком Пандито-Хамбо-Ламой — так себе персона. Не начальник даже — начальничек.

От парадной аудиенции ничего особенного и не ждали, однако устроители встречи обещали еще одну, приватную, причем сразу же после завершения торжеств. Не обманули. Посольство все тем же порядком чинно спустилось к воротам, под грохот барабанов и завывание труб выбралось наружу, к соскучившимся лошадям — и отбыло восвояси. Кречетов же вместе с товарищем Мехлисом вновь отправились наверх, но уже не по большой лестнице, а по боковой, узкой. Комнатка, куда они попали, оказалась лестнице под стать — коморка, где и четверым тесно.

На этот раз Хубилган был без шапочки. Голова начальничка оказалось лысой, как бильярдный шар. Лицо же вновь не запомнилось — не умное и не глупое, никакое. Одни брови да глаза-пуговички.

Выпили чай из маленьких чашечек (по глотку всего и досталось), Хубилган, попытавшись улыбнуться, вопросил о здоровье уважаемых гостей. Забившийся в угол толмач начал переводить, даже не дослушав. Вероятно, личные аудиенции в Синем Дворце не отличались разнообразием.

Гости переглянулись. Кречетов еле заметно кивнул, и товарищ Мехлис встал, расправив плечи во всю свою комиссарскую стать.

Вспоминая позже пламенную речь представителя ЦК, Иван Кузьмич признал, что на этот раз Лев Захарович превзошел самого себя. За пять минут он умудрился ответить на вопрос о здоровье личного состава, охарактеризовать международное положение в странах Азии, воздать хвалу растущим успехам СССР, после чего плавно съехал на перспективы советско-пачангского сотрудничества. Хубилган Сонгцен Нима даже моргнуть не успел, как на столике рядом с изящным китайским чайником оказался тяжелый кожаный тубус с печатями на шнурках. Перст товарища Мехлиса вонзился в толмача, и тот, испуганное кланяясь, поспешил извлечь медный футляр, в котором находилось послание руководства Союза Социалистических Советских республик.

Тут возникла заминка — футляр оказался наглухо запаян. Товарищ Мехлис вновь ткнул пальцем в грудь очумевшего от такого напора толмача, но внезапно Хубилган поднял руку.

— Дорогие гости могут не беспокоиться…

Длинные узкие пальцы хозяина дворца легко коснулись футляра. Кречетов решил было, что медь сейчас сама собой распадется прах, но ничего не произошло. Ладонь Хубилгана недвижно лежала на металле. Иван Кузьмич невольно обратил внимание на ногти — длинные, холенные, явно не пролетарские. Хубилган прикрыл веки, сдвинул тяжелые брови…

— Мудрость, заключенная в этом письме поистине требует серьезных размышлений. Только воля Небес поможет дать верный ответ.

Рука отдернулась. Хубилган Сонгцен Нима открыл глаза, улыбнулся.

— Не желают ли уважаемые гости еще чая? Этот сорт называется Чаочжоу Ча. Его выращивают в нескольких деревнях вокруг города Чаочжоу, в провинции Гуандун на юго-востоке Срединного царства…

* * *

Товарищ Мехлис вновь поднес кружку к носу, дернул ноздрями.

— Вы еще скажите, товарищ Кречетов, что этот феодал пальцами читать умеет — сквозь металл… Факир по имени Нанда проездом из Бомбея в Сестрорецк! Угадывает прошлое и предсказывает будущее! Только в нашем цирке, билеты по гривеннику, гимназистам и членам Политбюро скидка!.. А, ладно, плесните еще!

Иван Кузьмич пожелание исполнил, не забыв пододвинуть тарелку с рисом. Лев Захарович употребил, не поморщившись, без всякого энтузиазма поглядел на рис.

— Я, конечно, виноват, не додавил. Но и вы не помогали. А вы, товарищ Кречетов, между прочим, не только посол, но и член партии. Где ваша большевистская солидарность? Ибо коммунист!..

На этот раз указующий комиссарский перст промахнулся. Лев Захарович, явно удивившись, сделал вторую попытку — и точно указал прямо в грудь возникшего в дверях караульного. Тот, даже не моргнув, отрапортовал.

— Кто, говоришь? — переспросил Кречетов вставая. — Зови!

Потом поглядел на стол. Бутылку надо бы убрать… Но можно и оставить.

* * *

— Ханжа, — безошибочно определил товарищ Ляо, втянув ноздрями воздух. — Есть еще большая дрянь — эргатоу. Один раз в Приморье мы напали на генеральский обоз, там этого эргатоу было десять ящиков. Товарищ Тян Юнсан приказ выдать всем по полбутылки ради согрева, а остальное разбить. Ох, и ругали мы потом генерала, повезло ему, что успел убежать. Нальете, товарищи?

Иван Кузьмич, достав чистую кружку, покосился на враз посерьезневшего Мехлиса. Веселая болтовня «чекиста» никого не обманула. Если Ляо Цзяожэнь пожаловал в гости на ночь глядя, значит, день еще не кончен.

Товарищ Ляо лихо расправился с усиленной порцией «дряни», закусывать не стал.

Улыбнулся.

— У меня хорошие новости, товарищи.

5

В стенах попадались ниши, большей частью пустые, лишь в некоторых застыли молчаливые скорченные изваяния. Тусклый электрический свет не позволял разглядеть деталей, но Кречетову внезапно почудилось, что это не скульптуры, а засушенные человеческие остовы. Невольно вздрогнув, он покосился на своих спутников. Ляо Цзяожэнь был совершенно невозмутим, товарищ Мехлис, напротив, морщился не без брезгливости. Увиденное его явно не воодушевляло.

Коридор вел вниз, в самые недра горы. Вначале спуск был пологим, но затем резко оборвался почти отвесной лестницей. Разбитые ступени, старый растрескавшийся камень, низкий неровный свод…

— Осторожнее, товарищи, — негромко проговорил «чекист». — Смотрите под ноги.

Их пригласили в пещеру Соманатхи. Зачем именно, Ляо Цзяожэнь уточнять не стал, Кречетов же предпочел не спрашивать. Кажется, Лев Захарович напрасно сетовал, что с их посланием не ознакомились. Удивило лишь время. К дворцовым воротам они подъехали уже далеко за полночь, потом долго шли лестницами и переходами, ожидали в пустом темном зале, снова шли. И вот, наконец, тяжелые бронзовые ворота, коридор, ведущий вниз… Иван Кузьмич прикинул, что в пещере они окажутся в начале третьего, когда вспыхнет Синее Пламя.

Кречетов поглядел на стену, приметив тяжелый черный кабель, укрепленный под самым потолком. Электрическое освещение плохо сочеталась с древними выщербленными ступенями, впрочем, как и сам дворец со стальной башней-гиперболоидом. Прав Кибалка-паршивец, не все им в Пачанге показали, куда больше спрятали!..

Рядом негромко чертыхнулся товарищ Мехлис, угодивший ногой в широкую трещину. Не упал, успев схватиться за стену.

— Долго еще? Неужели нам так надо идти в эту дыру?

«Чекист» остановился, покачал головой:

— Это великая честь. Внуки ваших внуков будут гордиться вашей удачей.

Ответный вздох пламенного большевика был полон сомнений. Кречетов и сам был не слишком доволен ночным путешествием. Тайные переговоры — это понятно. Но зачем так глубоко? Или думают страху нагнать?

Про ужасы храмовых подземелий красный командир было немало наслышан, но искренне считал, что виденное на войне перекрывает эти страшилки на раз. Скелеты в цепях, черепа, фосфором смазанные, завывающие призраки в простынях с синей госпитальной печатью… А газовую атаку не хотите?

— Пришли…

Дверь — не золотая, не бронзовая, а самая обычная, старого потрескавшегося дерева. Электрический фонарь наверху, медная бляшка вместо ручки.

— Мне дальше нельзя.

Товарищ Ляо улыбнулся уголками губ, кивнул:

— Да будет милостиво к вам Высокое Небо! Входите!..

Переглянулись. Иван Кузьмич взялся за бляшку, потянул к себе.

— Факир по имени Нанда, — без всякого почтения бросил непримиримый Мехлис. — Прием по личным вопросам в персональном погребе.

* * *

Товарищ Кречетов привычно полез в карман полушубка за папиросами, но вовремя спохватился. Курить, конечно, хотелось, но лучше не искушать судьбу и не обижать хозяев. Факира Нанды за дверью, правда, не обнаружилось, равно как и черепов с костями. Все те же голые стены, каменные лавки по бокам, кресло посередине, тоже каменное. Черные провода, тускло горящие лампы. А вот насчет привидений…

— То есть, как улетел? — хмуро вопросил барон Унгерн. — Господа большевики, да вам же ничего поручить невозможно. За птицей не уследили!

— А вы нам поручали? — огрызнулся товарищ Мехлис, меряя шагами пустой полутемный зал. — Бежали быстрее лани, Гришку своего бросили. За вами наверняка и полетел, бедняга. Нашел с кем связаться!

Барон их и встретил — молчаливая черная фигура, издали похожая на высохшую мумию. Вскочил с каменного пола, подбежал. Узнав, зарычал негромко, упал на каменную скамью, отвернулся.

Исчезновение филина Гришки расстроило бывшего генерала более всего.

— Думал, помру, а птице вольная выйдет. Подлечится, подкормится и тогда уж… Как ему лететь-то было? Крыло не срослось!..

Унгерн дернул себя за ус, поглядел искоса.

— Значит, тоже пригласили? Говорил я им, предупреждал, что с масонами дел иметь нельзя. Ну, да теперь все равно. Если вы, господа, живыми отсюда выберетесь, не забудьте то, что я говорил. Господин Кречетов, главной целью наступления на Тибет должен стать монастырь Шекар-Гомп. Он хорошо укреплен, техники и людей там побольше, чем Пачанге.

— Все не уйметесь? — перебил Мехлис, без особого интереса осматривая пустое каменное кресло. — Или вас уже с командования погнали?

Барон медленно встал, поправил испачканный в пыли халат.

— Синее небо видели? Синее и красное… Это лишь тень, отражение того, что сейчас происходит на Седьмом — Истинном небе. Пачанг против Шекар-Гомпа, Слоненок против Головы Слона. Вот она, великая битва! Я должен был в ней участвовать… Монголия, Сайхот, Бурятия, Тибет — последний остаток неиспорченного проклятым европейским прогрессом человечества. Ошибся — и погубил все дело… Вы знаете, господин комиссар Мехлис, что Богдо-гэгэн, которого я посадил на престол в Урге, уже вел переговоры с вашей Столицей о признании независимости Монголии? Большевики требовали только одного — вывода из страны моей Азиатской дивизии. Все шло по плану, я уже собрался выступить на запад, чтобы разобраться с неким господином Кречетовым и захватить Сайхот. Увы, искусили!.. Ну, я вам, кажется, рассказывал. Думал, все же простят, доверят новую попытку…

Договаривать не стал, вновь присел на камень, отвернулся.

— Значит, всюду нагрешили, — констатировал представитель ЦК. — Знаете, Иван Кузьмич, это, пожалуй, выход. В СССР данного гражданина расстреливать не стали, нам это тоже не с руки. Пусть местные товарищи вопрос решают. С кем вы там спутались, гражданин Унгерн? С тенью мадам Блаватской? Или с самим Гришкой Распутиным в виде гаитянского зомби?

Не получив ответа, Лев Захарович поглядел вверх, на утонувший во тьме каменный свод.

— Кстати, насчет местного руководства. Вы не находите, товарищ Кречетов, что с их стороны это не слишком вежливо — пригласить в музей и даже экскурсовода не выделить?

— Вы должны разгадать загадку…

Мехлис дернулся, обернулся резко… Иван Кузьмич отреагировал куда спокойнее, хотя в ушах зашумело, а кончики пальцев впились тонкие невидимые иглы. Спасибо Чайке предупредила. Тиншань Дех`а — Небесные слова…

— Учитель показал ученикам разрисованный с двух сторон лист бумаги. Затем спросил…

— …В каком случае они не смогут увидеть рисунки, если они не слепы, а солнце светит ярко, — нетерпеливо перебил Лев Захарович. — Товарищ! Мы ценим и уважаем местные народные обычаи, но все-таки рассчитываем на соблюдение азов дипломатического протокола. Надеюсь, за живой водой вы нас посылать не станете? Иван Кузьмич, мне самому ответить — или вы за труд не сочтете?

Кречетов неуверенно кашлянул, вспомнив, что ответа у него целых три, один другого лучше. Пламенный большевик нетерпеливо дернул плечом:

— Тогда я сам. Если повернуть лист бумаги обрезом к себе, то мы ничего не увидим. Только тень.

Красный командир мысленно выразил благодарность Иван Кибалкину, а заодно сделал в памяти зарубку, дабы поговорить по душам с товарищем Мехлисом. Знал ведь ответ, а молол чушь про партийный приказ!

— Только тень, — негромко повторил невидимый голос. — Значит, вы не должны удивляться.

Тени Кречетов не увидел. Свет стал ярче, сильнее закололи невидимые иглы, чаще и резче забилось сердце. Он даже не почувствовал — угадал легкое движение воздуха совсем рядом. Сумрак отступил, забился под самые своды, на каменном кресле вспыхнули маленькие серебряные огоньки.

— Приветствую гостей, званых и призванных. Я мог бы надеть маску, но так будет честнее. В утешение могу сказать, что я тоже вас вижу с большим трудом. Мой здешний титул — Брахитма Ракхваала, европейцы называют меня Блюстителем. Хотел бы представиться настоящим именем, но это невозможно. Как-то я попытался сделать точный перевод. Короче всего получилось по-английски — всего двадцать восемь слов. В Пачанге и на Тибете меня называют Шинхоа Син. Если перевести на русский, то получится… Ну, скажем, «товарищ Белосветов». Будем знакомы, товарищи!

Из угла, где притаился барон, донесся тяжелый, полный безнадежности вздох.

— Здравствуйте! — серьезно ответствовал Полномочный Посол. — Рады познакомиться. Я, стало быть, Кречетов Иван Кузьмич. Со мной представитель Центрального Комитета РКП(б)…

— Мехлис, — Лев Захарович коротко поклонился. — Товарищ Белосветов! Идея с загадкой очень хороша, но вы могли бы прямо сказать, что между нами — лишнее измерение. Вы для нас невидимы, а мы, наверно, похожи на плоские бесформенные пятна.

Ответом был негромкий смех. Огоньки на камне вздрогнули, потянулись вверх.

— Браво, товарищ Мехлис! С одним измерением вы ошиблись, но такой подход мне больше по душе, чем зачисление меня в мертвецы-некроманты с черепом вместо головы. Впрочем, каждый получает по вере. Кому-то проще увидеть синий свет на крышках гробов и буквы алфавита «ватаннан», бегущие по стенам… Товарищи, я прочитал письмо из Столицы. Вы знаете, что там написано?

— Нет, — честно ответил Иван Кузьмич, покосившись на Мехлиса. Тот на миг задумался.

— Письма я не читал, но, насколько я знаю, речь идет о том, что на территории СССР активно действует ваша агентура. Правительство СССР предлагает прекратить враждебную деятельность в обмен на отзыв наших агентов из Пачанга и Тибета. После этого можно будет говорить о серьезном сотрудничестве. У нас есть общий противник — европейские колонизаторы и китайские милитаристы. Наша вражда им только на руку…

Договорить Мехлис не успел. Забытый всеми Унгерн вскочил, отчаянно взмахнул руками:

— Блюститель! Великий Лха Белого Света! Не дай себя обмануть! Большевикам нельзя верить, никогда, никогда!..

— Роман Федорович! — тяжело ударил голос. — Вам ли судить?

…Пламя потемнело, растеклось ручейком по старому камню.

— Вы залили невинной кровью указанную вам дорогу. Вы отдали Монголию, сердце Азии, столь ненавистным вам большевикам. Что вам еще хочется свершить в этом мире?

Барон дернул головой, словно пытаясь возразить, но так ничего и не сказал. Опустил руки, отвернулся…

— Продолжим, товарищи. Позиция советского руководства мне ясна. А теперь выслушайте нашу точку зрения…

Глава 7

Лёнька Пантелеев

1

Чужой ненавидящий взгляд толкнул в спину, пулей ударил между лопаток, легкой болью отозвавшись в сердце. Подошва скользнула по гладкому мрамору ступеней, пальцев левой, живой, руки, вцепились в перила…

Удержался, устоял, выдохнул, заставил себя улыбнуться.

Сзади, на лестничной площадке, двое — высокий здоровяк с привычными «разговорами» на гимнастерке и светловолосый парень ростом пониже в «партизанской» форме Червонных казаков товарища Примакова. Знамение времени — буденовец и «червонец», давние соперники и противники, вместе смотрят в спину нового врага.

Поручик дернул щекой. Задергались, та-ва-рис-чи? То ли еще будет! Или не слыхали, что Красная армия — вроде редиски? А скоро и кожуру соскребем!

На нижней площадке пришлось остановиться. До назначенного времени еще четверть часа, значит, можно забежать в канцелярию, чтобы отдать бумаги по командировке, а можно и возле окна постоять. Вот оно, распахнутое, прямо на весеннюю арбатскую улицу.

Семен Петрович Тулак, на миг закрыв глаза, резко вдохнул пьянящий утренний воздух, вновь усмехнулся, но уже искренно, от всей души. Весна! Еще одна, вырванная у Судьбы, конфискованная, как теплый полушубок в зимней кубанской станице. Апрель 1924-го, шестой год Совдепии, а он, офицер производства января страшного 1918-го, все еще жив. Не в подполье, не в турецкой Галате, не в болгарской каменоломне. Ледяной поход продолжается, под ногами — мраморная лестница арбатского особняка, в спину рикошетят взгляды-выстрелы, а впереди — новый бой. Отлично! Это есть — жизнь!..

Беззвучно шевельнулись губы.

— Матросы по следу, шенджийцы впереди,

повозки и кони сплелись в гнилую нить,

и прапор к победам шагает посреди,

еще ничего не успевший сочинить…

[39]

Товарищ Тулак, помощник Народного комиссара по военным и морским делам, Председателя Реввоенсовета товарища Иосифа Сталина, разменял очередной апрельский день високосного 1924-го. Шесть лет назад Добровольческая армия уходила в степь из-под так и не взятого Екатеринодара — разбитая, обескровленная, потерявшая надежду. Эту весну поручик встречал в большевистской Столице.

Большевистской? Офицер негромко хмыкнул. Куранты вызванивают «Интернационал», по коридорам наркомата слоняются недобитые пасынки покойного Троцкого, на май назначено очередное партийное сонмище, и даже парализованный Вождь все еще дышит в своих Горках. Пусть! Правильно написал неведомый пиит Лоло: «Я твердо знаю, что мы у цели, что неизменны судеб законы…»

* * *

— Вы, товарищ Тулак, насколько мне известно, изучали в Техгруппе документацию по ТС. Что такое «скантр»?

Поручик постарался не улыбнуться — не вопросу, а его предсказуемости. Товарищ Сталин, почитаемый многими чуть ли не египетским сфинксом, в жизни оказался значительно проще. Еще в приемной, здороваясь с Иваном Павловичем Товстухой, первым сталинским помощником, Семен знал, что нарком встретит его неожиданным вопросом, никак не относящимся к теме сегодняшнего доклада. Каким именно, не так важно. «Культ Личности», как давно уже понял Семен, любит наблюдать за реакцией собеседника, оценивая не столько знание, сколько находчивость. Суворов, да и только! Сколько верст до Луны, служивый? Пять гвардейских переходов!

— Товарищ Сталин! «Скантр» — изделие из числа Странных Технологий. Сравнительно небольшого размера, весом до полпуда. Свободно вмещается в чемодан и, судя по всему, чувствительно к ударам. Упоминалось один раз в документе от… от апреля прошлого, 1923 года. Речь шла о возможности посылки курьера. Хочу также уточнить, что я узнал об этом не из документов Техгруппы, а здесь, в наркомате, когда изучал бумаги по Агасферу.

Желтые сталинские зрачки взглянули в упор. Поручик, однако, устоял и глаз не отвел. Еще одна причуда бывшего Генсека, обожавшего игру в «гляделки». Некоторые и вправду смущались, начинали нервничать, сбивались с речи. Семен, насмотревшийся на комиссаров еще с 1918-го, сталинский гипноз игнорировал, чем, как он подозревал, несколько смущал наркома.

— В чемодан, значит… Садитесь товарищ Тулак!

Посетителей кабинета заранее предупреждали, что их место на самом краю огромного Т-образного стола, занимавшего чуть ли не половину помещения. Тулак правила игнорировал, присаживаясь каждый раз на новый стул. Нарком, ничуть не возражая, лишь усмехался в густые рыжие усы. Оба оказались с характером — и «Культ Личности», и его новый помощник. Обоих это вполне устраивало.

Портфель — открыть, папку достать, уложить на стол, развязать тесемки, в очередной раз помянуть бесполезную правую руку.

— Готов докладывать, товарищ Сталин.

Нарком не спешил. Прошел к зашторенному окну, долго рылся в кармане, доставая трубку-носогрейку, затем вернулся к столу, к верхней палочке над «Т», где ждал кисет с табаком. Тоже привычка — потомить сотрудника, вроде как на медленном огне под медной крышкой. Семен не возражал, лишние секунды никогда не помешают. Кроме того, он заметил, что иногда «Культ Личности» искал повод для короткого разговора, чтобы легче «войти в тему», и собеседнику, и ему самому.

— А что это у вас за фотография, товарищ Тулак?

Карточку на твердом паспорту Семен пристроил на столе слева от бумаг — изображением вниз, чтобы не испортить эффекта. Что ж, можно начать и с фотографии.

…Пухлые губы, мешки под глазами, вялый двойной подбородок — и неожиданно высокий лоб с резкими залысинами. Зрачки смотрят прямо в аппарат, взгляд недовольный, болезненный. Костюм-тройка, галстук в полосочку…

Прямо по костюму — чернильная надпись. Две строчки, подпись, дата.

— Это вам, товарищ народный комиссар. Дарственная.

— «Вождю… Der Roten Armee… Красной армии товарищу Сталину, — неспешно перевел желтоглазый, всматриваясь в неровные пляшущие буквы. — Мы… Zerquetschen… Сокрушим наших общих врагов! Грегор Штрассер, Берлин, 30 марта 1924 года.» И вы думаете, товарищ Тулак, что это — лидер будущей Германии? Типичный, панымаишь, аптекарь.

— Аптеку он продал, — поручик невольно улыбнулся. — Сейчас числится главным редактором «Berliner Arbeiterzeitung» — «Берлинской рабочей газеты». Бывший армейский капитан, Железный крест 1-го и 2-го класса. А главное, он активный сторонник союза с СССР.

— И этот аптекарь, по-вашему, сможет перегрызть глотку Адольфу Гитлеру?

Вопрос прозвучал негромко, словно нарком спрашивал не у собеседника, а у самого себя. Поручик встал, одернул гимнастерку, уперся пальцами левой в зеленое сукно столешницы.

— Перегрызет, товарищ Сталин. Ему требуется только время — и наша помощь.

Сталин покачал головой, вновь взглянул на фотографию.

— Не спешите…

Нарком наконец-то закурил. Несколько раз глубоко затянувшись, не без сожаления положил дымящуюся носогрейку на край пепельницы, шагнул ближе.

— Товарищ Тулак! Хочу напомнить, что отныне в вашем ведении находится не только Германия, но и вся Западная Европа, включая наших беспокойных эмигрантов. В Коминтерне есть товарищ Радек. В этом ведомстве вы станете нашим Радеком. Ваша задача — не только поиск потенциальных союзников СССР, но и выявление врагов, явных и тайных. Германские нацисты — всего лишь звено большой цепи. Нельзя забывать стратегическую цель — сорвать совместный поход империалистов на нашу страну. Нужна передышка, пока мы залечим раны и перевооружим РККА. А еще требуется пресечь попытки проведения акций террора и саботажа на нашей территории. Это возможно, если мы проявим не только решительность, но и осторожность…

Крепкие пальцы вновь ухватили рубку, поднесли к рыжим усам.

— …Никаких авантюр! Нельзя провоцировать, давать повод для вмешательства. Скажу больше. В вашу задачу входит борьба не только с европейскими реакционерами, но и с нашими дураками, до сих пор повторяющими заклинания про революционную войну. Вспомните Брест! Тогда мы дали крепко дали по рукам Бухарину и его «левым коммунистам». Нынешним левакам руки следует сразу отрывать!..

Желтые глаза вновь взглянули в упор. Поручик едва сдержался, чтобы не оскалиться в ответ. Выдохнул, взгляда не отводя.

— Оторвем, товарищ народный комиссар. По самую шею!

Вновь вспомнились двое «краскомов» на лестничной площадке, провожавших его, помощника Сталина, ненавидящими взглядами. «Краснюки» всегда умели ненавидеть, и значительно реже — думать. Эта парочка уверена, что Сталин принял наследство Льва Революции, чтобы разобраться с троцкистским кублом в Реввоенсовете и военном наркомате. Мелко плаваете, та-ва-рис-чи, мелко!..

Иосиф Сталин, прозываемый также «Культом Личности», кажется, готовит поход против всемогущего Коминтерна. Главным трофеем станут не пушки и знамена, а голова Гришки Зиновьева, претендующего на звание нового Вождя.

«Я твердо знаю, что мы у цели, что неизменны судеб законы, что якобинцы друг друга съели, как скорпионы…»

2

— Автограф, пожалуйста!..

Темноволосая дама, плотная, широкоплечая с характерным горбатым носом, снисходительно кивнув, ткнула ручкой в чернильницу-невыливайку. Стряхнув лишние чернила, соизволила поднять взгляд.

— Кому подписать, гражданин?

— Леониду Семеновичу, если можно. Очень, знаете, понравилось.

Бывший старший оперуполномоченный искренне улыбнулся. Альманах был уже открыт на нужной, 113-й, странице. «Елизавета Полонская. В петле. Лирическая фильма». Чуть ниже: «Посвящаю М. Шагинян».

Перо пробежало по плотной желтоватой бумаге. Остановилось.

— А что именно, вам понравилось, Леонид Семенович?

То, кто пришел за автографом, быстро оглянулся. В большом кабинете редакции народу собралось немало, но соседний стол пуст, и следующий тоже… Можно и ответить.

— Все понравилось. Правильно вы написали, товарищ Полонская!

Трудно стало в городе жить!

Слишком много добра понабрали…

Только

Не для бедняков, —

Помнишь, как мы голодали?

Революция еще не кончена!

Пусть погоняются с гончими!

Женщина снисходительно кивнула. Ободренный любитель поэзии вновь дернул губы в улыбке.

— А еще про сережки понравилось. Очень!

Полюби меня немножко,

Молодца!

Подарю тебе сережки

С мертвеца!

— Но знаете, товарищ Полонская, не было такого. Ни разу! Не грабил Пантелеев трупы и в женщин никогда не стрелял. Говорят, убил одну — случайно, в перестрелке, да только я не помню. Нет, не было!

Поэтесса поглядела на знатока, но уже совсем иначе.

— В поэме прямо не сказано, что женщину убил Лёнька Пантелеев. Вы, значит, Семенович? Он, если газетам верить, Ивановичем был…

Порылась в ящике, бросила на стол знакомое фото.

— А вот это точно — с мертвеца. — Леонид взял карточку, стер с лица ненужную улыбку. — Труп подкрасили, забинтовали голову, ватой щеки набили. И не Пантелеев это — Гриша Пантюхин.

— У меня супруг на Гороховой служит, — негромко проговорила женщина. — Так что не пытайтесь меня удивить, Леонид Семенович.

Второе фото… Ценитель поэзии всмотрелся, головой покачал. Плохо работают товарищи! Обещали архивы почистить, негативы спрятать…

— Лёньку Пантелеева искали по фотографии из Транспортной ЧК. Но там он в профиль, узнать трудно. Здесь — иное дело.

И вновь не поспоришь. В конце 1919-го снимали, когда группа сотрудников с фронта вернулась на только что помянутую Гороховую. Вот они все — веселые, молодые, живые…[40]

— Лёнька Пантелеев в центре, — дама еле заметно улыбнулась. — А если точнее, Пантёлкин Леонид Семенович, оперуполномоченный, тогда еще не старший. Мой муж на фото слева от вас. Я рада, что вам понравилась поэма, и что вы поняли, о чем она. Меня, признаться, обвинили в идеализации бандитизма, как явления…

Взяла только что подписанную книжку, перелистнула пару страниц:

— Особенно за это:

Ленька Пантелеев,

Сыщиков гроза:

На руке браслетка,

Синие глаза…

— А за что ругать-то? — поразился бывший бандит Фартовый. — Все верно, глаза синие, а вовсе не черные, как некоторые несознательные поют.

Забрал книжку, в портфель спрятал. Отдал поклон.

— Мы с товарищем Полонским под Псковом вместе воевали. Только я пулеметчик, а он — разведка конная.

Повернулся — да и к двери похромал, портфельчиком помахивая. На пороге задержался на миг, махнул кепкой…

* * *

На улице его встретил дождь — привычный, питерский, можно сказать родной. Пантёлкин поправил воротник недавно купленного пальто грубого местного пошива, пристроил кепку на нос — и зашагал прямо по лужам. Здорово вернутся домой, ой, здорово! Пройтись под дождиком, поглядеть на темную рябь одетой в гранит Фонтанки, кивнуть знакомому легашу у Гостиного Двора, полюбоваться его отвисшей челюстью, улыбнуться симпатичной нэпманше…

Соскучились по Фартовому, граждане?

…Полонская — баба умная, тертая, даром что поэтесса. Мужу, конечно, расскажет, но на ушко, заявления писать не станет. А Саня Полонский, скорее всего, промолчит, не захочет лишних неприятностей. Значит, на крайний случай к нему и обратиться можно. Принципиальность проявит — тоже не страшно. Лишний звоночек товарищу Бокию не помешает. Если же и Бокий сдаст, не беда. Не схарчили вы Фартового год назад, а уж сейчас точно подавитесь!

Леонид мельком пожалел непутевого товарища Москвина, с чьей шкурой он почти свыкся. Погорел парень, как швед под Полтавой! А все почему? Потому что забыл золотое правило, каждому «деловому» известное. Не верь, не бойся, не проси! Москвин-бедолага взял да и поверил. И еще просить принялся. Нет, гражданин, пропуск на Тускулу не выпросить!

Пантелкин, хлопнув себя по карману, сообразил, что папиросами так и не разжился. Зажигалки, и той нет, в парижском пальто осталась. Непорядок! И вообще, пора делом заняться. Погуляли, порадовались, автограф получили, даже о поэзии, считай, побеседовали…

У Гостиного двора Леонид светиться не стал. Видели уже — и хватит. Свернул за угол, привычные места взглядом окинул. Парикмахерская с веселой вывеской «В ожидании Вас посетить Нас», дальше — часовая мастерская («Мастерам не доверяю, делаю все сам!») со сквозным проходом во двор, напротив лавка сапожных дел мастера Обувалова. А вот и асфальтовый котел, с прошлого года так и не убрали.

Пантелкин, стряхнув с кепки дождевые капли, подошел ближе, хотел было свистнуть, но передумал. Оглянулся да и врезал ботинком по железному боку.

Буммм!

Ничего, только дождь по котлу стучит-постукивает. Леонид вновь примерился.

— Эй, дядя, чего звонишь?

Чумазое в кепке выглянуло, поймало длинным языком прозрачную каплю, сверкнуло белками любопытных глаз. Бывший чекист сплюнул сквозь зубы:

— Давно тебе, шкет, разрешили вопросы задавать?

Внутри котла завозились, зашумели. Вот уже не одна чумазая рожица, а целых четырые.

— Лёнька!..

Не криком, понятно, шепотом. Леонид улыбнулся, достал бумажник.

— Общий сбор, шпана. Ты, лопоухий, дуй в Гостиный за папиросами. «Марс» бери, и смотри, не перепутай. Держи червонец!.. А вы…

Мальчишки уже стояли рядом. Рты раскрыты, в глазенках — щенячий восторг. И шепот, да такой что крика сильнее.

— Лёнька! Живой, живой!.. А мы легашам не верили, ни капельки не верили!.. Ленька! Фартовый!..

Пантёлкин сделал строгое лицо, руки в карманы сунул. Один в один как на фото из транспортной ЧК, прямо бери да тащи на Гороховую. Голоса смолкли. Только шум дождя да тихое дыхание.

…Лёнька Пантелеев!!!

— Работенка для вас есть, шкеты. Нужно фраера одного проследить. Но чтобы надежно, фраер битый, неумеху враз срисует.

Мальчишки переглянулись. Один, прочих повыше и постарше, вынул из-за уха окурок, во рту пристроил.

— Не обижай, Фартовый. Или подводили мы когда?

В Париже эстонский гражданин Лайдо Масквинн по музеям и прочим объектам культуры не хаживал, даже в Лувр не заглянул. Исключение сделал лишь для Наполеона Бонапарта. В далеком 1918-м Жора Лафар читал стихи про великого Корсиканца, про Маренго с Ватерлоо рассказывал. Как такого человека не почтить? Господин Масквинн зашел в Дом Инвалидов, к экскурсии пристроился, отыскал русскоязычную дамочку из недавних эмигрантов, дабы главное перетолковала. Послушал, у каменного саркофага постоял…

Запомнилось немного: пушки, ветхие знамена, шпага с золотой рукоятью. А еще фраза, приберегаемая императором на самый крайний случай:

— La Garde au feu!

У каждого такое бывает. Кажется, и у него, бывшего старшего оперуполномоченного ВЧК Леонида Пантёлкина, именно такой случай подоспел, крайний самый. Значит, настало время.

Гвардию — в огонь!

3

— Ольга Вячеславовна! Вам по городскому звонят. Какой-то Касимов. Соединить?

Зотова, оторвав взгляд от бумаг, затушила окурок в пепельнице, взялась за тяжелую черную трубку.

— Угу. И чай заварите, товарищ Бодрова. С мятой, а то в горле пересохло.

Хорошо быть начальником! Кабинет чуть не с площадь размером, три аппарата на столе, один другого страшнее, чернильница старой бронзы, хоть сейчас в музей, карандашей столько, что на целый класс хватит. Еще и обслуга полагается: и чай заварят, и даже кофе. А главное, бумаги принесут, чтобы резолюции ставить. Одна бумага, вторая, сотая… двухсотая. Вчера, сегодня, завтра, послезавтра, бумаги, бумаги, бумаги.

Застрелиться, что ли?

— Алло? Касимов, ты? Ты спрашиваю?

В трубке щелкнуло, зашипело.

— Товарищ Зотова?

— А ты кого ждал? — восхитилась кавалерист-девица. — Отыскался, понимаешь, след Тарасов. Фрукт ты, Касимов, овощ даже. Куда пропал? Родион Геннадьевич о тебе спрашивал, ты и к нему не заходишь.

В трубке шипение, фразу разрубило на части, разорвало на слова и слоги.

— …Фамилии… имена… не надо… помина… позвоню… встретиться…

Бывший замкомэск подула в мембрану, поморщилась. Аппарат, что ли сменить? В Общем отделе, говорят, чехословацкие поставили. Легкие, удобные и шипят редко.

— Все ясно, — прохрипела, — Враг подслушивает, утроенная бдительность. Эй, товарищ Касимов, ты еще там?

— Здесь, — четко и ясно доложила трубка. — Я, товарищ Зотова, никуда не пропадал, я в отпуск ездил. Встретимся мы с тобой там, где «фонды», время чуток позже подскажу. А кто меня еще спрашивал?

Ольга на миг задумалась.

— Обращался кто-то с неделю назад, а кто, не упомню уже. Насчет «фондов» поняла, а ты мне вот в чем помоги. Ты же знаешь, контуженная я, шарики у меня за ролики заскакивают…

Трубка попыталась возразить, но кавалерист-девица только поморщилась:

— Не спорь, не тебя же в психбольнице держали. Вспомнить никак не могу. Вроде был у нас с тобой разговор, серьезный очень. Ты еще про какую-то справедливую войну говорил. И еще про себя, что-то очень важное, только забыла. Напомни, будь другом!

Зотова хотела добавить про странную открытку с «Happy New Year!» и датой из следующего столетия, но вовремя прикусила язык. А вдруг и в самом деле подслушивают?

— Касимов, алло?

Трубка молчала. Наконец чей-то голос, чужой, но одновременно странно знакомый негромко, словно раздумывая, произнес.

— Я сказал вам, Ольга Вячеславовна: «Присоединяйтесь к нам, это будет справедливая война!» Хорошо, что вы начали вспоминать, но торопить пока не стану. Если что, вам подскажут. И еще… В письме будет моя фамилия и еще одно слово. Слово — по-французски…

— В каком письме? — поразилась Ольга, но в трубке уже гудел отбой. Кавалерист-девица осторожно положила ее на рычаг и только после этого от души чертыхнулась. Объяснил, называется! И почему голос не такой, почему на «вы»? Их там что, двое?

Насчет «слова» все-таки догадалась. «Слово» по-французски — «mot», но можно сказать и «parole».

— Чай, Ольга Вячеславовна…

На стол мягко приземлился поднос. Привычный аромат мяты, горка желтого сахара, стакан в серебряном подстаканнике с чеканными листьями.

Заведующий Техсектора ЦК РКП(б) хрипло вздохнула:

— Товарищ Бодрова! Просила я тебя это барство из драгметалла подальше убрать. Тащи кружку, и не одну, а две. Договорились же, что чай вместе пьем, если начальство не пожалует. А то не чаепитие выходит, а сплошной, я тебе скажу, Термидор.

* * *

Новую заведующую сектором «Старухой» уже не величали. Из всех новоназначенных в последние месяцы Ольга была самой молодой, и прежняя кличка быстро отпала, словно хвост у неосторожной ящерицы. Новая, увы, оказалась ничем не лучше.

Селедка!

На этот раз бывший замкомэск даже не возмутилась. Поглядела в зеркало, вздохнула горько. Она и есть, только без хвоста. Народ, он не слепой, в самый корень зрит.

Одно хорошо — прозвище сверху навязли, так сказать, в приказном порядке, сектор же кавалерист-девица формировала сама. Пришлось много ругаться, стучать в начальственные двери, даже проситься на прием к самому товарищу Каменеву. Зотова перессорилась со всем кадровым отделом, но своего все-таки добилась. Вместо румяной комсомолии, в сектор, как и когда-то в Техгруппу, набрали инвалидов войны. Которые с руками и ногами работу себе найдут, даже если месяц-другой поголодать придется. А тех, кого чуть не в клочья порвало, куда? На мыловарню по партийной путевке?

Татьяна Бодрова тоже не окончила гимназии. На фронт ушла в 1919-м, в грозном октябре, когда Деникин взял Орел. Служила в штабе ремингтонисткой, не геройствовала, в атаки не ходила. Летом 1920-го дивизию разметала по горячей таврической степи конница генерала Морозова. Штаб изрубили в кровавые клочья, ремингтонистку Бодрову наши через три дня в отбитой у беляков немецкой колонии. О том, что с ней случилась, девушка не рассказала никому. На осторожные расспросы сослуживцев и начальства отвечала просто: снаряд разорвался. Потому и лица нет, и зубы, словно у черепа, щерятся. Повязка черная от бровей до подбородка не очень помогает, все равно смотреть страшно. Про все прочее девушка не говорила, даже когда привычные ко всему врачи на медосмотре лицом зеленели. Снаряд…

Побеседовала бывший замкомэск с отставной ремингтонисткой, про снаряд послушала, заявление подписала. А потом о «кольте» вспомнила — том, из которого Маруська, душа лихая, в белогвардейские туши целила. Положить бы всех троих в кровавые лужи, а еще лучше, чтобы не сразу, а сначала скальпы снять!..

Одноногого комбатра Полунина Ольга выпросила себе в заместители. Не ради писем про Вечные двигатели, а с дальним прицелом. Пока ее сектор в двух комнатах умещается, но скоро и третью придется просить, и четвертую. Товарищ Марсель Кашен уже переслал с верной оказией несколько пухлых папок с документацией по новым авиационным двигателям, в том числе и по уникальному 16-цилиндровому фирмы Bugatti, только что переданному на рассмотрение в министерство обороны. Обещал еще и по танкам, и по новым ядовитым газам. Немцы тоже постарались. Какой-то неведомый Genosse Strasser перебросил целый ящик с документами по «Цепеллинам». Французского Полунин не знает, зато по-немецки читает бегло, без словаря. Вот пусть и займется!

Белогвардейцы писем в сектор, к счастью, не присылали. Поначалу Ольга всерьез опасалась, что ее заставят и дальше общаться с этой публикой, контакты крепить. Обошлось! Написала отчет по командировке, отдельно — секретную докладную по «купцу первой гильдии», на вопросы ответила, выслушала благодарность. С тем все и закончилось. Зотова, немного подумав, рассудила, что беляки пусть и звери, но не самоубийцы. Поджали, небось, хвосты в своих Парижах перед лицом неизбежной классовой мести! А с «Трестом» пусть ОГПУ разбирается, на то им усиленные пайки выделены.

В общем, жилось и работалось товарищу Селедке вполне средственно. Если бы не бумаги! Вчера, сегодня, завтра, послезавтра, одна, вторая, сотая, двухсотая, тысячная…

А еще Ольга забыла пригласить товарища Касимова на грядущий день рождения. Специально записку писала, поверх чернильницы пристраивала. Забыла! Уж больно странным получился разговор.

Справедливая война… С кем?!

4

На лестничной площадке пахло керосином и горелым салом. Дверь первая, вторая… Эта! Пантёлкин взялся за ручку, потянул на себя — и очень удивился. Надо же, открыто! Еще в прошлый свой визит на маленькую пригородную станцию Славянка он решил, что нужный человек либо просто болван, либо болван, но героический. Открытая в десятом часу вечера дверь наглядно свидетельствовала, что без прилагательного можно обойтись.

Оружия Леонид не взял, но это ничуть не смущало. Будь за дверью Гондла или даже влюбчивый репортер Огнев, тогда бы поберечься следовало. А с этим чего бояться?

Темная прихожая, луч света откуда-то сбоку…

— Мусик, это ты?

На язык так и просилось: «Я, миленький!», но бывший чекист предпочел промолчать. Кажется, там кухня, сейчас болван откроет дверь, блеснет очками…

— Мусик?

Кулак врезался прямо в очки. Леонид переступил через упавшего, прошел к шипящему примусу, осмотрелся. Кухня и есть: колченогий стол, два табурета, почерневший о времени сундук в углу, на столе тарелки с синей каймой, верхняя треснутая, того и гляди пополам расколется. Бедновато живут!

Сзади завозились. Пантёлкин, резко обернувшись, перехватил руку с «наганом», вновь ударил, но уже вполсилы, для порядка. Револьвер уложил на стол, к тарелкам ближе, упавшего поднял, на табурет усадил, подобрал с пола окуляры.

— Ш-шволочь… — плямкнули окровавленные губы.

Бывший старший оперуполномоченный повертел очки в руках, пристроил поверх разбитого носа, полюбовался результатом.

— Знаешь, за что бью, Кондратов? Не за то, что ты мне ребра ломал, а за ложь и подлость. Стрелять в спину, а потом «сопротивление при аресте» оформлять — дело, между прочим, подсудное. А чужими подвигами хвалиться? Ты же все банды, что я ГПУ сдал, на свою бригаду оформил. Жадные, я тебе скажу, долго не живут. А мою сестру зачем арестовал? Знал же, что она обо мне ни сном, ни духом.

Сергей Иванович Кондратов, инспектор 1-й бригады питерского уголовного розыска, зашипел, подался вперед.

— На Соловках сестра твоя, Фартовый! У меня все твои родичи отдельным списком идут, все достану, всех в лагерях заморю!..

Бывший чекист, медленно встал, шагнул вперед, зажал двумя пальцами инспекторское ухо.

— У-у-у-у-у-уй!..

Послушал, как воет, отпустил, плеснул из кружки воды прямо в выпученные стеклышки.

— Сестра моя не на Соловках, а в городе Ярославле, ей там новые документы оформили. Не спеши моих ловить, о своих подумай. Я специально ждал, пока супруги твоей дома не будет. Но в следующий придется при Мусике душевные беседы вести. Со всеми вытекающими.

Кондратьев, привстав, попытался взмахнуть ручонкой, за что тут же огреб по многострадальному уху. Взвизгнул, обратно упал.

Зашипел, задергался…

— Не перебивай, — Леонид достал початую пачку красно-черного «Марса», зажигалкой щелкнул. — То, что мне мстить бесполезно, думаю, ты уже понял. Сейчас остальное поймешь.

— А-а-а-а-а-а-а-а!..

Инспекторова тушка, грозно блеснув очками, взметнулась над табуретом, рванулась вперед, прямо к сиротливо лежавшему на столе револьверу. Наткнулась на кулак — чтобы не калечить, Пантёлкин целил в грудь. Пришлось вновь усаживать, водой плескать, поправлять многострадальные стеклышки.

— Слушать готов, товарищ Кондратов?

Ответом был яростный взгляд. Бывший чекист удовлетворенно кивнул:

— Готов, вижу. Докладываю обстановку… Уже сегодня весь Питер шумит про возвращение Лёньки Пантелеева. То, что в Столицу сообщили, ты не сомневайся. Завтра тебя обязательно спросят, откуда этот Лёнька взялся? В загробный мир марксистская наука верить не велит. Что ответишь, Кондратов?

— Что и прежде, два месяца назад, к примеру, — равнодушно бросил инспектор. — Враги трудового народа вкупе с уголовным элементов распускают провокационные слухи. Знаешь, сколько после тебя Пантелеевых было? Я лично троих взял.

Леонид согласно кивнул:

— Сработает — на первый раз. Но будет и второй. Меня многие здесь знают. Ребята с Гороховой языки распускать не станут, уголовным никто не поверит. Но есть репортеры, которые на суд приходили. Их там не дюжина была, больше, чуть ли не на люстрах висели. Заявлюсь я в редакцию «Петроградской правды» или «Красной газеты», соберу народ — и все, как есть расскажу. И про операцию «Фартовый», и про то, чья голова в спирте плавает. В печать, может, и не попадает, успеют задержать, но Зиновьеву точно доложат, и за кордон слушок просочится. Кого крайним сделают, как думаешь?

Дабы ускорить мыслительный процесс, Пантелкин налил из заварничка слегка остывший чай, кипятком разбавил. Одну чашку вручил служивому, себе другую взял.

— Думаю, меня, — инспектор осторожно коснулся разбитыми губами горячего фаянса. — Уже чуть не сделали. Хотели на Дальний Восток направить, чтобы не проболтался. Меня прикрыл товарищ Мессинг, а Ване Бусько, который Пантюхина на Можайской застрелил, не повезло, поехал из Питера прямиком в город Охотск. Если бы ты не был такой сволочью, Пантёлкин, я бы тебе рассказал, как мне руки выкручивали. До сих пор помню: «В ночь с 12-го на 13-е февраля сего года после долгих поисков пойман известный бандит Леонид Пантёлкин, известный под кличкой «Лёнька Пантелеев», совершивший десять убийств, двадцать восемь уличных грабежей…» Рапорт этот заранее написали, и не в Питере, а в Столице. Не хотел я подписывать, но пришлось, чтобы товарищей из бригады защитить. Иначе бы нас всех за невыполнение правительственного приказа…

— Сейчас расплачусь, — Леонид поставил недопитую чашку на стол, рядом с «наганом». — Честный служака комиссар Жюв. Читал про Фантомаса?

Отвечать инспектор не стал, отвернулся.

— Читал, вижу. Ха! Ха! Ха! Помнишь? Только Фантомас от себя работал, а я от ОГПУ. Ощущаешь разницу? Поэтому…

Бывший чекист специально сделал паузу, дабы понаблюдать за клиентом. Тот уже явно пришел в себя. Серые глазенки рыскали по комнате, пальцы нетерпеливо дергались… Неужели опять драться полезет?

— Поэтому сделаем так. Револьвер твой, Кондратов, я заберу вместе со служебным удостоверением. Значит, свой срок ты уже имеешь. А все остальное — согласно плану, так что получишь не только за утерю бдительности, но и за злостный обман советского правительства. Охотском не отделаешься, даже не надейся… Выход у тебя один. Завтра в это же время я сюда подъеду, а ты мне выдашь пропуск в пограничную зону, скажем, в Сестрорецк. За это я оружие и «ксиву», так и быть, верну. Про согласие не спрашиваю, никуда ты, легавый, не денешься.

Инспектор вновь завозился на табурете, засучил ногами, но Леонид ждать не стал — поднял за ворот, к стене толкнул.

— А это тебе вместо «спокойной ночи»!

На этот раз очкам не повезло. Бывший старший оперуполномоченный забрал оружие, переступил через корчившееся на полу тело.

Обернулся.

— Пропуск — на мое имя. А можешь на свое, мне без разницы.[41]

5

Вечер выдался неожиданно холодным. Ветер нагнал тучи, ледяные капли ударили в булыжник брусчатки, поползли по старым кирпичам нависшей над площадью стены. Сырая тьма размыла силуэты башен, затопила тихий, безлюдный в эту пору суток Александровский сад, плеснула дальше, в близкий лабиринт узких столичных улочек. Фонари горели, но их неровный желтый свет едва пробивался сквозь зябкий полумрак, предвестник близкой ночи.

— А я перчатки не взяла, — пожаловалась Зотова, пряча пальцы в карманы шинели. — Те, что ты, Семен, мне осенью привез. И шляпу дома оставила. Купила недавно, Маруська, подруга, уговорила. Мол, самая мода, чуть ли не французская «Шинель». А как надела, как в зеркало взглянула… Нэпманша я, что ли?

Семен Петрович Тулак поднял лицо к плачущему дождем небу, улыбнулся.

— Как здорово, Ольга! Я снова дома, в России, живой… И брат мой живой, мне вчера от него радиограмму передали. И ты живая, и все так же зудишь. Нэпманши, между прочим, «Шанель» не носят, им и румынской контрабанды хватает… Слушай, у меня червонцев в кармане пачка целая, может, в «Метрополь» завернем?

— Не барствуй, товарищ ротный. Охота тебе на всякую жирную сволочь таращиться? Хочешь, прикупим чего и ко мне заедем. Наташка тебе рада будет.

Бывший замкомэск взяла поручика под руку, осмотрела придирчиво, поправила шарф.

— Годится… Пойдем, Семен, расскажешь, что и как. Я за тебя, признаться, волновалась шибко. Сам знаешь, паны дерутся, а у таких, как мы, не чубы трещат — головы с плеч валятся. Ким Петрович может и хороший человек, но миловать не станет, ни меня, ни тебя. У него на все один ответ: «Комментариев не будет». Вроде как некролог от группы товарищей — петитом внизу страницы.

— Некролог? — Тулак покачал головой. — Не дождется твой товарищ Ким. Как говаривал Суворов-Рымникский: «Широко шагает, пора бы и унять молодца».

Поручик свалился, как снег на голову, не написав, даже не телефонировав. Появился в приемной к концу дня, велел доложить. Товарищу Бодровой пришлось дважды повторять, пока Ольга, наконец, сообразила. Выбежала из кабинета, руками всплеснула. Он и есть, беляк недорасстрелянный. Шинель нараспашку, на гимнастерке дорогого сукна — знакомый орден, сапоги желтые, яловые, кобура на поясе. И ни наручников тебе, ни конвоя.

Покачала головой, хотела что-то сказать, но только горлом захрипела. Только после второго стакан воды слова обозначились, и то не в должном порядке.

* * *

— …Сталина хотели в Грузию направить, — негромко рассказывал поручик. — Ким хотел. Не вышло, мой шеф с Каменевым давние друзья, еще с Тифлиса. Но дело не только в дружбе. Товарищи Скорпионы считать умеют. Троцкого нет, Дзержинского нет. Если Сталина убрать, кто в теремке останется? Вот и решили полюбовно. Аппарат ЦК — Киму Петровичу, армию — «Культу Личности», а товарищ Каменев над ними всеми старший.

Ольга, согласно кивнув, закусила зубами мундштук папиросы. Щелкнула зажигалкой, резко выдохнула дым.

— Культу Личности, — повторила негромко. — Прилипла кличка! Знаешь, Семен, мне кажется, что Ким Петрович на Сталине вроде как повелся. Плохо они там, в Будущем, живут! Во всем, понимаешь, Сталин у них виноват, даже если уже сто лет прошло. Мне товарищ Ким книжку подсунул, так в ней написано, что Иосиф Виссарионович жену убил, сына убил, на охранку работал, поляков каких-то перестрелял да еще, представляешь, Корею хотел захватить. Но даже не это самое дикое. По-моему, он, Ким Петрович, уверен, что Сталин — вроде оборотня. То ли подменили в детстве, то ли уже сейчас двойника подбросили.

— Точно, — хмыкнул бывший ротный, вспоминая. — Ким сказал моему шефу так: «Может быть, и не ты, Коба. Не Иосиф Виссарионович Джугашвили из Гори. Но это был Сталин». Кого он, интересно, имел в виду? Марсианина?

Ольга пожала плечами:

— Может, вообще, демона. Я об этом от одного партийного психа услыхала, пересказала товарищу Киму. Начальник вроде бы посмеялся… А теперь даже не знаю, кто из них больший псих.

Семен улыбнулся, подставил ладонь под холодные капли:

— От души лупит! Знаешь, Ольга, самое время ловить таксомотор, а то промокнем и простудимся — мировой буржуазии на радость… Про эти вещи больше говорить не будем, иначе и в самом деле без голов останемся. Но для ясности выскажусь, пока мы одни… Ким — человек очень странный. Допустим, он и вправду из Будущего, из мира, где состоялась сталинская диктатура. Моего шефа ненавидит, считает виновным в гибели своей семьи, тут его не переубедить. Но что он, Ким, делает? Сам рвется в диктаторы, хочет быть Сталиным, но только, понимаете ли, хорошим. Бедняга Вырыпаев это уже оценил… Меня тоже в розыск объявили, но товарищ Наркомвоенмор вопрос урегулировал. С Кимом я встретился, дал подписку о неразглашении, пообещал лишнего языком не трепать. С тем и расстались… Только, знаешь, Ольга, он про тебя как-то непонятно обмолвился. Очень непонятно.

— Ким Петрович? — поразилась Зотова. — Он всегда очень точно выражается, хоть в протокол вписывай.

Поручик поджал губы, задумался на миг.

— Дословно… «Мы, большевики, не верим в Судьбу. Но Судьбе нет до этого дела, она свое возьмет. Ольге Зотовой не слишком повезло. Я не злой человек, но лучше бы ей погибнуть на войне. Держитесь от нее подальше, товарищ Тулак!»

— Лучше бы ей погибнуть, — не думая, повторила Ольга.

Поглядела в черное равнодушное небо, вздохнула хрипло, сглотнув горькую слюну.

— Помнишь, Семен, ты мне про черных всадников рассказывал? Скачут, вот-вот настигнут, а ты двинуться не можешь, смерти ждешь. Вот и за мной, видать, погоня пошла.

6

Жил да был на белом свете ученый немец Карл Эрнст фон Бэр, для коллег по Санкт-Петербургской академии наук — просто Карл Максимович. Полезный человек для Отечества, если справочникам верить, вот только польза эта для трудового народа не слишком очевидна. Открыл, допустим, Карл Максимович спинную струну — хорду. А зачем она рабочим и крестьянам? Или, допустим, яйцеклетка. Какой от нее толк? Маленькая она, неприметная, не разглядеть, ни к делу приобщить. Повезло немцу, не дожил до светлого праздника диктатуры пролетариата, не попал в трудовой лагерь, как бесполезный паразит сомнительного происхождения. Но, может, и миновала бы Карла Максимовича классовая месть, потому как часть трудового элемента он все-таки уважил. Не крестьян и не рабочих — библиотекарей. Лежали в Санкт-Петербургской академии мертвым грузом сотни тысяч книг на всех языках. Тяжко товарищам библиотекарям приходилось, не служба у них была, а чисто помещичья барщина.

Карл Эрнст фон Бэр, пусть и дворянин, проблему осознал и с книгами разобрался, причем не теоретически, а в реальной жизни. Поделил на разделы, указатели придумал, главное же — полки удобные изобрел. На самом верху книжки-малютки прячутся, посередине те, что крупнее, внизу же — толстяки-гиганты вроде «Капитала» товарища Карла Маркса. Понятно, удобно, а также безопасно, потому как на голову только самые легкие издания могут упасть.

Так и возник в Академии Бэровский фонд — сотни тысяч книг, по умной немецкой методе рассортированные. Пользы от них народу, конечно, не слишком много, но и вреда нет. Стоят, есть не просят, пусть и в пыли, зато в полном порядке. Захочет слесарь с Путиловского почитать после рабочего дня Боннское издание-билингву Иоанна Малалы 1844 года — никаких проблем. Вот он, Малала, на самой нижней полке, с три «Капитала» размером.

Бывший старший оперуполномоченный ВЧК Пантёлкин прикоснулся к черному фолианту, сдул пыль с пальца, выключил тяжелый американский фонарь, купленный два часа назад на Сенной. Значит, не перепутал. Огромный том он запомнил с прошлого раза — внушительный больно, на целую ладонь со стеллажа выступает. Примета верная, вроде как артиллерийский ориентир.

В огромном хранилище темно и сыро. Свет горит лишь вдалеке — маленькая лампочка над столом у входа. Слева и справа — стеллажи, каждый в три яруса, по немецкой Бэровский методике. До нужного еще шагов тридцать, если точнее — тридцать два.

Леонид спрятал фонарь, подождал немного, к темноте привыкая. Тридцать два шага… Первый, второй, третий…

«Фиалка»… Папка, не слишком толстая, желтый картон, белая наклейка, надпись черными чернилами. Под словом «Фиалка» — дата, тоже чернилами. Май 1918-го. Тесемок нет, папка перехвачена резинкой.

«Американский портной». На желтом картоне — размашистая карандашная надпись, вместо тесемок ботиночные шнурки.

…Одиннадцатый шаг, двенадцатый, тринадцатый…

Всего папок семь. Три связаны бечевкой, вроде как в комплекте идут. Названий не разглядеть — в газету завернуты. «Северная коммуна» за июнь 1918-го, на первой странице — стихи товарища Демьяна Бедного…

…Семнадцатый, восемнадцатый, девятнадцатый, двадцатый…

«Никому не отдавай бумаги, Лёнька. Пусть лучше сгниют, меньше зла на земле останется…»

Сырость ударила внезапным жаром. Леонид, остановившись, смахнул пот со лба, без всякой нужды оглянулся. Черные полки уходили вдаль, исчезая в тяжелом сумраке, низкий свод давил, наваливался густой темнотой. Склеп… Вспомнились рассказы о парижских катакомбах, куда свезены кости с уничтоженных кладбищ. Не успел он там побывать, да и не слишком хотелось. Здесь не лучше, там — мертвые кости, здесь — мертвые книги.

«Никому не отдавай бумаги, Лёнька… Никому…»

Далеким летом 1918-го молодой чекист Пантёлкин еще в учениках ходил. Когда внезапно нагрянувший в Питер Жора Лафар объяснил задачу, Леонид, слегка растерявшись, предложил завернуть папки в клеенку и спрятать в могиле или склепе, к примеру, на Волковом кладбище. Жора даже смеяться не стал. Пантёлкин устыдился, но вовремя вспомнил о бандитских «заначках» на чердаках и в подвалах. Лафар мысль сходу не отверг, однако предложил не спешить. Тогда-то услыхал Лёнька английскую мудрость о спрятанном листке. А если лист не с дерева, а с бумажной фабрики? Где ему самое место?

…Двадцать третий, двадцать четвертый, двадцать пятый, двадцать шестой…

Пантёлкин напомнил другу о документах в первый же вечер, как встретились, даже стопки не опрокинув. Лафар ничего не сказал, лишь поглядел со значением. Потом появился Блюмочка, и Леонид понял, что ничего не изменилось. Жора воскрес, но бумагам место по-прежнему в склепе, в тридцати двух шагах от Малалы Боннского, на самой верней полке.

«Никому не отдавай…»

Тридцатый шаг… Бывший старший оперуполномоченный расстегнул пальто, поправил кобуру трофейного «нагана». В библиотеку «инспектора Кондратова» пропустили, ничего не спросив. Для верности Леонид лично запер комнату охраны, где имелся телефон, прихватив ключи с собой. Никто не помешает — и помешать не может, дело, считай, на мази. Еще два шага…

Тьма стала гуще, плотнее, точно как в знакомом расстрельном подвале. Там, где только что неярким желтым огнем горела лампочка, проступило белесое пятно. Глаза, губы, сжатый последней болью рот.

…На мертвом лице — мертвые пустые глаза. Белые губы сжаты, на желтом лбу незнакомые резкие морщины. Георгий Георгиевич Лафар…

Пантёлкин резко выдохнул, прогоняя пустое видение. Жора жив-здоров, и все они живы, а бумаги — всего лишь бумаги, желтые папки, ботиночные шнурки. Понадобились — заберет. Сейчас подойдет к нужной полке, подтянется, станет ногой прямо на толстенный фолиант…

— Здравствуй, Лёнька!

Вначале почудилось, будто рухнул потолок. Потом только понял — лампы включили.

* * *

Пальто… Кобура… Пиджак… Ботинки… Леонид не спорил, не пытался хитрить — разделся, бросил одежду на пол, сверху уложил инспекторский «наган». Холода не чувствовал, даже оставшись в брюках, рубашке и тонких парижских носках. Безмолвно прошел вперед, где над маленьким столиком по-прежнему горела ночная лампа.

— Садись…

Оглянулся, усмотрел табурет — там же, под лампочкой. Прошел, пачкая носки.

Сел.

— Знаешь, где ошибся?

Лафар стоял в пяти шагах — незнакомый, мрачный, в тяжелой комиссарской кожанке. В глаза не смотрел — и оружия не прятал. Не верил Жора другу своему Лёньке…

— Ошибся?

Думать не хотелось, но уж слишком прост ответ.

— Когда тебе доложили, что Лёнька Пантелеев воскрес, ты сразу понял, где меня ждать. Легаши кинулись в Сестрорецк, границу стеречь, но ты знал, что мне граница без надобности.

Жора кивнул, поглядел с укоризной. Плохая работа, товарищ старший оперуполномоченный. Очень плохая!

— Тебя могло не быть в Столице, — Пантёлкин прикрыл глаза, спасаясь от беспощадного света. — Ты, Жора, часто уезжал, так что шанс у меня был. Никто бы другой не сообразил.

Перед глазами — знакомая сырая тьма. Не скрыться, не уйти… И голос друга, далекий, словно с края света.

— Вчера у меня был плохой день, Леонид. Очень плохой… Когда мне доложили, я вначале не понял, зачем тебе архив. Дзержинского нет в живых, мертвы Свердлов, Троцкий, Володарский… Это бумаги мертвецов, трупный яд из могилы, живым они не нужны. Ты не отдал их Блюмочке — и я тобой гордился. А кому они понадобились сейчас?

Пантёлкин дернул плечами.

— Мне, понятно.

— Нет, — негромко возразил голос из темноты. — Ты не взял их даже в декабре, когда занимался Дзержинским. За тобой следили. Если бы ты, Лёнька, поехал в Питер, я бы тебя здесь встретил. Думал — ко мне обратишься, а ты не стал. Знаешь, было обидно. С Феликсом я бы тебе, может, и помог…

Леонид рассмеялся — негромко, глаз не открывая.

— Tani ryby — zupa paskudny, Жора! На что обиделся? Что я к тебе, волчине смоленому, на поклон не пошел, один справился? Учись работать красиво, как и учил нас Феликс Эдмундович!

Темнота долго молчала.

— Я читал акт вскрытия, — наконец, заговорил Лафар. — Товарищ Дзержинский умер от разрыва сердца. Ни пули, ни яда. Но убил его ты, Леонид. Если хочешь, покайся напоследок, легче будет.

— Ким Петрович поручил? — понял Пантёлкин. — Нет, Жора, каяться не стану. А Киму передай, что комментариев не будет…

* * *

С Дзержинским все получилось просто. Временный комендант объекта «Горки» товарищ Москвин получил в свое распоряжение все ключи, в том числе от опечатанного сейфа, где хранились личные бумаги Вождя. Леонид забрал только одну папку, но и ее хватило. Осенью 1918-го товарищ Дзержинский был вынужден дать собственноручные показания в связи с получением немалой суммы в фунтах, переданной через датского поверенного в делах. Речь шла об освобождении великих князей, запертых в Петропавловке. К этому времени одному из них, Гавриилу Константиновичу, уже удалось тайно покинуть страну. Дело было слишком ясным, Первочекист даже не пробовал ничего отрицать, лишь упирал на политическую безвредность высокородных заложников. Именно тогда пораженный Вождь сказал Максиму Горькому, недобрым словом поминая изменника: «Лицо как у святого, а сам — вор и взяточник».

Почему бывшего руководителя ВЧК не отдали под трибунал, а восстановили в должности, Леонид так и не понял. Видать, слишком много силы успел набрать Феликс Эдмундович, слишком много секретов держал под рукой. Что ж, пришла пора заплатить по счетам.

Несколько страниц, взятых из сейфа, Первочекист нашел в своей служебной квартире, прямо на рабочем столе. Рядом лежал свежий номер «Правды». Если бы намек не был понят, Леонид прислал бы на следующий день уже сверстанный макет главной партийной газеты с текстом признания на первой полосе. Полчаса работы для бывшего наборщика Пантёлкина.

Обошлось… Сердце, источенное ненавистью и кокаином, не выдержало.

Похороны Дзержинского прошли очень скромно — найденные на столе покойного бумаги говорили сами за себя. Разговоры успели вовремя пресечь, но смутный остаток остался. Леонид ждал, что его вызовет товарищ Ким для откровенного разговора, но этого не случилось. Кажется, секретарь ЦК тоже что-то понял. В сейфе Вождя имелись разные документы.

* * *

— Лёнька!..

Пантёлкин открыл глаза. Лафар был рядом, шагах в двух. Смотрел недобро, пистолет держал в руке.

— Ким Петрович на тебя очень рассчитывал. Он доверял тебе, даже про свою семью рассказал…

Бывший чекист молча кивнул, вспомнив цветную фотографию. Старик и мальчик, два Николая Лунина…

— Ты был очень нужен. Именно сейчас, когда мы вот-вот восстановим Канал, нам потребуются разведчики, первопроходцы… А ты хотел уйти на Тускулу. Зачем? Там же белогвардейцы! И все равно Ким запретил тебя убивать. Ты мог остаться во Франции, уехать куда-нибудь подальше, это отставка, но не смерть.

Леонид не стал спорить. Отставка — с пулей в бедре, с полицией, идущей по свежем следу. Добрый-добрый товарищ Ким. И верная Мурка, Маруся Климова…

— Ты вернулся, Лёнька. Для чего? Эти бумаги никому в стране не нужны, они могут понадобиться только за кордоном, чтобы скомпрометировать РКП(б). Кому решил бумаги продать? Белогвардейцам? Англичанам? Не молчи, Леонид, я же и по-другому спросить могу. Живым ты отсюда все равно не выйдешь, кровь до утра замоют, но умирать лучше без мучений — человеком, а не мешком с переломанными костями.

Сердце зашлось болью, но бывший старший оперуполномоченный все-таки улыбнулся:

— Не надо, Жора! Убей сразу, и я не обижусь. Не было у меня в жизни друзей, только ты да Блюмкин. Яшка — сволочь редкая, но он меня спас. А ты… Дай умереть с легкой душой, тебя не проклиная!

Выдохнул — в глаза друга посмотрел. Понял. Отвел взгляд…

— С чего начнешь? — хмыкнул. — У меня нога простреленная, до сих пор ноет. На фронте обычно по свежим ранам лупили, пока шомпол на огне калился.

Провел рукой по брюкам, пальцем указал:

— Здесь! Штаны снять — или так обойдешься?

— Лёнька, не надо!

Лафар подошел совсем близко, присел, пристроив пистолет под рукой, взглянул снизу вверх:

— Расскажи все, я заступлюсь перед Кимом. Нарушу приказ, черт с ним, отвезу тебя в Столицу… Что, сильно ранили?

Пантёлкин пожал плечами. Рука вновь скользнула по бедру, спустилась ниже, к лодыжке.

— Всюду болит, не хожу — ковыляю… Только врешь ты, Жора, не умеешь ты приказы нарушать!..

Ответом был хрип — негромкий, полный боли. Тяжелое тело завалилась на бок, дернулось раз, другой… Лёнька Пантелеев, сыщиков гроза, подобрал оружие, прицелился.

Стрелять не пришлось. «Ступер», короткий огрызок стальной спицы, вошел точно в горло. Пользоваться такими вещами Лёньку научили еще в питерском домзаке. Ничего сложного, тупой конец следует обмотать бечевкой, на острый — ластик насадить. Спрятать можно, где угодно — в брючине, например, к нижнему шву поближе. Битый «вертухай» такую заначку сразу срисует, а для фраера вполне сойдет.

Уходя, Леонид не выдержал, оглянулся. На мертвом лице — мертвые пустые глаза. Белые губы сжаты, на желтом лбу — незнакомые резкие морщины. Георгий Георгиевич Лафар бросил друга Лёньку, не взял с собой.

Заплакать бы, да слез не осталось.

7

— Ты, Александр, пустой пессимизм на рабочем месте не разводи, — внушительно заметила товарищ Зотова, прикуривая от новой, привезенной из буржуазного Парижа зажигалки «Dupont». — Не могут, научим, не хотят — заставим. Или в армии не служил?

Комбатр Полунин, дрогнув могучими плечами, взглянул неуверенно.

— У нас в отделе французский только ты, Ольга, знаешь. Немецкий — трое, причем один лишь со словарем читает. А тексты, между прочим, технические, терминов непонятных — море…

Поймал начальственный взгляд, осекся, но все-таки решил продолжить.

— А еще не каждого к такой работе подпустишь. Ты мне документы из Германии, дала, а там, между прочим, пропаганда присутствует, прямо между чертежей спрятана. Программа НСДАП, партии ихней, и письмо товарища Штрассера, который, между прочим, никакой не товарищ, а фашист. Пишет, что русских большевиков он, конечно, очень уважает, но евреев нам следует все-таки перевешать. Он даже списочек приложил.

— Я ему ответ напишу, — улыбнулась кавалерист-девица. — А ты, Александр, не теряйся, выход ищи. Не знают языки? Так пусть учат, дело трудное, но решаемое. И не раскисай. Забыл про Вечные двигатели и посевы с призывами к инопланетным пролетариям?

Ответом был тяжелый вздох.

Дела решали в кабинете, под чай с мятой. Одноногий комбатр был во многом прав, но посторонних в сектор привлекать строжайше запрещалось. А то пойдут по Красной Столице копии письма «товарища Штрассера»!

— Я с товарищем Кимом беседовала, — сообщила начальница. — Вопрос ставила об укреплении, чтобы, значит, языкатых к нам прислали. А он мне вот что ответил…

Однако узнать ответ товарища Кима орденоносцу Полунину не довелось. Мягко хлопнула дверь.

— Ольга Вячеславовна!

Товарищ Бодрова прошла к столу, взглянула неуверенно.

— Там, в коридоре… Что-то случилось, вам лучше пока не выходить.

Ольга отодвинула в сторону недопитую кружку, встала.

…Выстрел — совсем близко, за дверью. Еще один, еще… Чей-то крик, снова выстрелы.

— «Наганы», — рассудил бывший комбатр, расстегивая кобуру. Товарищ Бодрова прислушавшись, согласно кивнула. Револьвер секретарша держала в руке, пока что стволом вниз.

— И еще «парабеллум», — прохрипела кавалерист-девица выкладывая на стол «маузер» № 1. — Полунин, к двери, слева станешь, чтобы не задели. Ты, Татьяна, справа. Без команды не стрелять, а скомандую — целить только по конечностям, вдруг субчики для допроса пригодятся? Но учтите — первый мой.

— Ольга Вячеславовна, мы сами справимся, — попыталась возразить секретарша, но Зотова лишь зубами щелкнула.

— По местам!..

…Снова выстрелы, крик, тяжелые шаги, шум многих голосов. Тишина… И выстрел — резкий, отчетливый. Последний.

Громкий стук в дверь.

— Товарищ Зотова! Товарищ Зотова!..

Ольга кивнула, и Бодрова, не опуская «наган», потянула за дверную ручку.

— У вас все в порядке, товарищи?

Трое в знакомой форме с «разговорами». И лица знакомые — стрелки охраны. Старшой, хмыкнув одобрительно, поднес ладонь к козырьку.

— Здравствуйте, стало быть! Гвардейцам революции помощь, вижу, не требуется.

Осмотрелся, посерьезнел лицом.

— Оружие, товарищи, спрячьте, потому как стрелять больше не в кого. А потом прошу пройти со мной на предмет, значит, личного опознания тела.

Ольге вспомнился одиночный — последний — выстрел. Значит, не ушел… Почему-то заныло сердце.

— Что случилось-то? — спросила, как можно спокойнее, отправляя «маузер» обратно в недра письменного стола. Старшой пожал крепкими плечами:

— Хай разбираются! Мы приказ сполнили и уйти не дали. А все прочее уже по вашей части, товарищ, Зотова, по технической. Вражина-то не простой, сквозь стены проходил, чуть к вам, значит, не просочился. Аж до соседнего кабинета добрался, который сейчас пустой. Хорошо, что сообразили, заранее позицию заняли.

«Гвардейцы революции» переглянулись.

— Товарищ взводный, — внушительно проговорил одноногий комбатр. — Будьте добры про вражину еще раз, понятнее только. Внятно и по подразделениям.

Старшой выпрямился, пристукнул прикладом об пол:

— Товарищ Полунин! Чего видел, то и докладываю. По подразделениям если… У входа в корпус заметили. Пропуск предъявлять не стал, а сразу внутри казался, на лестнице, у нижних ступеней. На второй этаж ногами зашел, а как охрану увидел, к стене кинулся. Руку, значит, с блюдцем каким-то приложил — и просочился. Мы вслед пальнули…

— Пошли! — хрипло выдохнула Зотова. — Поглядим на блюдце…

* * *

Труп лежал у стены, уткнувшись лицом в окровавленный паркет. Знакомый костюм — темный в полоску, на левом локте пиджака большая заплата. Старые ботинки с бечевкой вместо шнурков…

Вытянутая вперед рука все еще сжимала «парабеллум».

— Осторожнее товарищи, под ноги смотрите, — негромко предупредил охранник. — Блюдце там, которое, значит, сквозь стены.

Ничего похожего на «блюдце» Ольга не заметила. И не пыталась — на мертвого смотрела. Лица не разглядеть, но это ни к чему. Сразу догадалась, еще когда выстрелы гремели.

«А про меня ты, поди, слыхала. Касимов я, Василий Сергеич.»

Между тем решительный комбатр, подозвав стрелков, распорядился уложить тело на спину, сам же склонился над чем-то круглым и маленьким, лежавшим возле кровавой лужи. На блюдце предмет никак не походил, скорее, на миниатюрный, ладонью накрыть можно, обруч. Полунин осторожно притронулся, поднял, закусил губу.

— Легкий… Очень легкий, это даже не алюминий. А здесь что-то круглое, наверное, кнопка. Смотрите, товарищи!

Секретарша подошла ближе, наклонилась.

— Ольга Вячеславовна! Вам стоит взглянуть…

Зотова не стала отвечать — смотрела. Труп, перевернув, оттащили в сторону, подальше от кровавой лужи. Лицо Василия Сергеевича Касимова, при жизни обычно хмурое, казалось теперь спокойным, даже умиротворенным. Бывший замкомэск вновь вспомнила, что хотела позвать парня на день рождения. Если бы успел, прорвался — точно бы пригласила…

Василий пытался пройти… Для чего? Предупредить, предостеречь — или перестрелять всех, кого встретит, оставив себе последний патрон?

— Пробуем! — Полунин поднял обруч, прислонил к стене, резко выдохнул. — Нажимаю!..

Бывший замкомэск неохотно оторвала взгляд от мертвого лица.

— Ага, действует!

Поначалу Ольга ничего не поняла. Стена оставалась стеной, разве что посреди, вокруг прижатого к побелке обруча, образовалось пятно странного молочного цвета. Исчезла штукатурка, проступили неясные контуры кирпичей, молочный цвет сменился ярко-белым…

Рука комбатра мягко провалилась в стену…

— Назад! Хватит! — Зотова, шагнув вперед, попыталась схватить Полунина за плечо, но тот, пристукнув полированным протезом, уже проскользнул сквозь светящийся контур. Белый цвет вновь сменился молочным. Погас. Стена стала прежней. Товарищ Бодрова, ойкнув, выбежала в коридор.

— Вот так он, вражина, и проходил, — один из стрелков кивнул на труп Касимова. — Только быстрее, ваш товарищ примеривался слишком долго.

Ольге было все равно. Видела она сто чудес, это сто первым станет, а хорошего парня не вернешь. И не напомнит уже ей товарищ Касимов, о чем у них разговор был, и что за справедливая война намечается.

— Я здесь! Здесь! — послышалось с порога. Полунин стоял у входа, вздымая вверх «блюдце». — Товарищ Зотова! Товарищи! Получилось!..

Но порадоваться ему не дали. Чьи-то крепкие руки ухватили комбатра под локти, выдернули странный обруч, оттащили в сторону. В комнату тяжело шагнули двое в светлой форме. Винтовки с примкнутыми штыками наперевес, в глазах — злой азарт.

— Ни с места! Кто дернется, враз положим!..

Стрелки, стоявшие возле тела, молча двинулись навстречу. Штыки дрогнули…

— Отставить!..

В дверях стоял невысокий широкоплечий крепыш, тоже в форме, но без петлиц и нашивок. Голова до синевы брита, белые брови — легким пушком. Глаза, словно гвоздики, не смотрят — царапают.

— Всем, кроме Зотовой, выйти! Быстро!..

На этот раз подчинились без звука, даже прикладами не загремев. Нрав Ивана Москвина, заведующего всесильным Орграспредом, в Главной Крепости уже успели изучить. Желающих спорить с белесым другом товарища Бокия оказалось не слишком много.

— Касимов, значит?

Иван Москвин подошел к телу, скривил узкий рот.

— К тебе он шел, Зотова, больше не к кому. Зачем? Какие у тебя с ними дела имелись? И еще вопрос — что это за устройство? Ваше? По Странным Технологиям оно не числится, значит, со стороны пришло. А с какой стороны? Ты, как я помню, недавно из Франции приехала?

Отвечать Ольга не торопилась. Отвернулась, в серое окошко взглянула. Никак, уже в шпионки записали? Вспомнилась новогодняя открытка, что дома под старыми журналами спрятана. «Happy New Year!», привет от праправнуков. Непрост был Вася Касимов, бывший истопник Цветаевского музея, друг мистика Игнатишина…

— Если ты, Зотова, мне отвечать не хочешь, в другом месте спросят, уже под протокол. Понимаешь?

Глаза-гвоздики впились в лицо. Бывший замкомэск все понимала, но решила молчать. Семь бед — один ответ!

— Товарищ Москвин, вы бы отдохнули.

Знакомый голос с порога. И черная грива волос, тоже знакомая.

— Мы сами справимся. Я, между прочим, специалиста привел.

Белесый резко повернулся к двери, голову наклонив, словно бодаться собрался. Ольга не удержалась от усмешки. Попробуй, если рогов не жалко! Или не видишь, что власть переменилась?

Валериан Владимирович Куйбышев, заметив Ольгу, махнул рукой-лопатой и внезапно подмигнул. Из-за его стены выглянула Сима Дерябина, улыбнулась и, явно не желая отставать от начальства, показала кавалерист-девице острый язычок.

Всесильный глава Орграспреда, засопев, тяжело шагнул к порогу, но Куйбышев загородил путь.

— Погодите, товарищ Москвин. Вы еще не выразили благодарность нашей отважной сотруднице. Ольга Вячеславовна, рискуя жизнью, лично помогла обезвредить опасного вооруженного террориста. Я не ошибаюсь?

Дерябина, между тем, уже прошмыгнула в комнату. «Блюдце»-обруч девушка держала в руках, явно примериваясь к ближайшей стене. Бывший замкомэск облегченно вздохнула. Выручили!

Почему бы им чуть раньше подойти? Эх, Касимов, Касимов!..

Глава 8

Апрельские дожди

1

Вымытая недавним ливнем улица казалась пустой, вымершей, но Леонид не спешил. Гулкая вечерняя тишина тревожила, заставляла напрягать слух. Бывший старший оперуполномоченный предпочел бы встречу в людном месте, в толпе, чтобы заметить и подойти первым, но сейчас не он устанавливал правила. Приходилось рисковать. Пантёлкин расстегнул пальто, поправил кобуру на поясе и неторопливо шагнул вперед — из черной тени на мокрый тротуар. Нужную сторону улицы он уже определил, идти же осталось всего ничего, два квартала, если верить довоенному путеводителю.

Вечер был неожиданно теплым. Леонид снял кепку, спрятал в карман. Почему-то вспомнился кабинет: сейф, привычный запах мяты, фотографии Тускулы на столе. И ремингтонистка Петрова вспомнилась, как живая перед глазами представ. Не дергался бы ты, товарищ Москвин, плыл по течению, все бы сейчас при тебе осталось. Сотрудники уходят домой, понятливая Петрова закрывает ключом дверь кабинета, на новый диван поглядывая. Хорошо быть начальничком, приятно! А еще приятнее не Петрову-дуру на диване воспитывать, а людские судьбы решать, страх в чужих глазах видеть. Все-то у тебя было, Леонид Семенович, все-то ты потерял!..

Бывший чекист всмотрелся в подступавшую темноту, беззвучно дернул губами… «Ох, начальник, ты, начальничек, отпусти на волю». Никак жалеть начал, Фартовый, о судьбе своей несчастной плакаться? Поплачь, поплачь, скоро некогда станет!

— Течет, течет речка да по песочку,

Моет, моет золотишко.

А молодой жульман, ох, молодой жульман

Заработал вышку.

В Столицу он приехал три дня назад. Рассудил просто: без Жоры Лафара здесь его никто искать не станет. Легаши по Сестрорецку бегают, в каждую щель носами тычут, по Питеру наверняка «частый бредень» пустили, «деловых» всех подряд берут, кулаками и каблуками освежают память. А если Зиновьеву доложили, то и спецчасти ОГПУ из казарм вывести могут. Гришка Ромовая Баба к своей особе относится трепетно, такому для охраны и полка мало.

Про старые папки в Бэровском фонде Жора никому не сообщил, иначе бы всю библиотеку войсками окружили. А без него никому и в голову не придет, что призрак Лёньки Пантелеева, побродив по Европе, отправится, страх потеряв, из родного Питера прямиком в Столицу.

Если и догадаются, не беда. Попробуй найди в огромном городе парня в плохо сшитом пальто и старой потертой кепке. Леонид хотел даже купить в привокзальной аптеке очки поуродливее, чтобы лицо не светить, но в последний момент передумал. Очки — примета, чужой взгляд цепляют. Пусть глядят, все равно не увидят!

— Течет, во, течет речка да по песочечку,

Бережок, ох, бережочек моет…

Прохожие по пути все-таки встречались, но не слишком часто, за два квартала трое всего. Потом и они кончились. Пустая мокрая улица, редкие желтые окошки в темных домах, одинокий фонарь с разбитым стеклом…

…И огромная черная тень о двух головах — слева, чуть в глубине.

Леонид, мельком взглянув на часы, подмигнул бессонному желтому глазку у цифры «6». Можно и не проверять, пришел минута в минуту. Костел Святого Варфоломея, построен местными немцами перед самой войной, не освящен, ныне используется в качестве хозяйственного помещения. То ли склад, то ли мастерские.

Глаза быстро привыкли к темноте, и Пантёлкин смог разглядеть храм в подробностях. Ничего особенно, если сравнить, к примеру, с Notre Dame de Paris. Два шпиля, высокое крыльцо под пышной лепниной, стрельчатые окна, тяжелый замок на дверях. Рука полезла в карман за пачкой «Марса», но Леонид решил потерпеть. Вдруг в соседнем доме кто-то глазастый в окно пялится? Проявит бдительность, снимет телефонную трубку…

— А молодой жульман, ох да молодой жульман

Начальничка молит.

Бывший старший оперуполномоченный решил отойти подальше, на угол, где начинался узкий, зажатый двухэтажными домами переулок. Не успел. Темноту рассек яркий огонь автомобильных фар. Негромкий шум мотора, визг тормозов…

Револьвер был уже в руке. Стрелять Пантёлкин решил сразу, если заметит, что приехал кто-то чужой. В случайности такого рода он не верил.

— Ходят с ружьями курвы-стражники

Длинными ночами…

Шаги… Быстрые, резкие, знакомые. Черный силуэт на фоне желтых окон… Леонид облегченно вздохнул:

— Добрый вечер, Гондла!

Женщина остановилась, всмотрелась в темноту.

— Куда спрятались, Москвин? И не смейте меня так называть, это право вы не заслужили!

Бывший чекист одобрительно кивнул. Не меняется тетка!

* * *

— Как меня выследили? Через сестру? В последние дни я встречалась только с нею.

Руку все же подала, чуть брезгливо, словно испачкаться боялась. Не два пальца, но и не ровную ладонь, а вроде как горсткой. От прикосновения дернулась, искривила губы.

— Через сестру, — легко солгал Леонид. — Осторожнее надо быть, Лариса Михайловна! А Москвина больше не поминайте, сейчас в ЦК другой Москвин. Давайте уж по имени.

Телефонный номер он нашел в записной книжке Лафара. Там же был и адрес, но зашифрованный «тарабарщиной».

— Леонид, — женщина задумалась. — Не подходит вам имя, разве что Лёнька… Ладно, не буду привередничать. Что вам от меня надо, Леонид?

Бывший бандит Фартовый не спешил с ответом. На авто дамочка приехала одна, без шофера, на улице по-прежнему пусто, окна костела черны… Гондла, как и он сам, в Столице нелегально, значит, выдавать не станет, побережется.

— Что надо? Хотелось бы мне, Лариса Михайловна, любви. Настоящей, на всю жизнь.

Гондла негромко рассмеялась.

— Позер, позер! Вам бы еще семиструнную гитару с розовым бантом. Как мужчина, вы совершенно не интересны. Как личность… Знаете, я смогла бы стать подругой Сатаны, это заманчиво. А вы — просто мелкий бес.

— Может, и бес, — легко согласился Леонид. — Только выбор у вас сейчас не слишком большой. А настоящая любовь — эта не та, что у гимназисток, а которая с интересом. То, что вас до сих пор не убили — случайность. У начальства, у Кима Петровича…

Женщина вздрогнула. Пантёлкин, наклонившись к самому уху, повторил не без удовольствия:

— Да-да, у нашего с вами Кима Петровича было хорошее настроение. Он приказал всего лишь вывалять вас в дерьме и выгнать, как нашкодившую шлюху. И за что? За то, что не справились с Ольгой Зотовой?

Думал, отстранится, отступит на шаг. Не угадал. Гондла и сама зашептала, еле слышно, губами щеки касаясь.

— Ты за меня не беспокойся, Лёнька. Я бы давно это девку убила, но просто убить мало, и просто унизить — тоже мало. Зотова свое получит, можешь не сомневаться, я на этот счет большая выдумщица. Она сама смерти искать будет, умолять, на коленях ползать. Смерть я ей найду — грязную, омерзительную, тошную…

Пантёлкин выслушал, лицом не дрогнув, за плечо женщину придержал:

— Насчет «ты» не возражаю, но если еще раз «Лёньку» услышу — до конца дней Лариской станешь. Разборки твои бабские мне без интереса, по делу пришел базарить. Так что не маши шамилёй, не гони ветер.

Сам же вспомнил, как по молодости да по наивности понять не мог, отчего у «деловых» женщины, даже мозговитые самые, слова не имеют. Вначале думал, из-за темноты и пережитков проклятого прошлого. Лишь потом понял — не в мозгах вопрос. Гондла трех мужиков, разом взятых, умнее, но как до другой бабы дело дойдет, весь ум паром в небо улетает.

Лариса Михайловна, выдохнув резко, дернулась, чужую ладонь стряхивая.

— «Шамилёй»… Связалась с бандитом… За «Лариску» пулю в затылок получишь, а чтобы ветер не гнать, ответь мне, Леонид, на очень простой вопрос. Ты в СССР по заданию прибыл или просто так, прогуляться?

Пантёлкин с трудом сдержал усмешку. Вот и по делу разговор пошел.

— Парижская организация генерала Кутепова. Прежде они через какой-то «Трест» агентуру посылали, но сейчас решили новое «окно» прорубить, свое собственное. Меня через него первым и отправили, чтобы тропу протоптал.

— Кутеповская организация, значит…

Гондла полезла в карман, долго рылась.

— Леонид, что вы курите? Забыла свои.

Бывший старший оперуполномоченный, походя отметив привычное «вы», достал черно-красный «Марс».

— Может, не здесь? Ночью огонек за версту видать…

Не дослушав, Лариса Михайловна сама открыла пачку, схватила папиросу.

— Зажигалка… Прикурить дайте! Не бойтесь, никого тут нет, по крайней мере, сейчас.

Затянувшись жадно, выдохнула, затем махнула рукой в стороной утонувшего во тьме собора.

— Я не зря назначила встречу у костела Варфоломея. Вообще-то говоря, он никакой не костел, его немцы строили, не поляки… Подземелье помните? Вам там, кажется, понравилось.

Леонид невольно хмыкнул:

— Еще бы! Вы, Лариса Михайловна, в тех коридорах очень даже смотрелись, как бы это сказать…

— …Органично, — Гондла нетерпеливо поморщилась. — Да, мне там нравится. Под землей — целый город, попасть в него трудно, а выбраться без чужой помощи — невозможно. Чувствуешь себя хозяйкой. Здесь, в соборе, один из входов, тоннели пробиты также в подвалы двух соседних домов. Запоминайте, Леонид, пригодится… Так вот, организация Кутепова — не то, что требуется. Там полно агентуры ОГПУ, кроме того, у них мало средств да и ума не палата. Нужны более серьезные контакты. Вы слыхали о Сиднее Рейли?

Бывший старший оперуполномоченный, взяв женщину под руку, кивнул в сторону авто:

— И все-таки пойдемте. Включим мотор, а фар зажигать не станем, всё теплее… С Сиднеем Рейли, Лариса Михайловна, я знаком с весны 1918-го. Он тогда числился в питерской ЧК, как особый уполномоченный Рейлинский, а я у него вроде как на побегушках состоял. Потом товарищу уполномоченному документы достали на фамилию Массино, турецкого купца. Я думал, его к заброске готовят — в Архангельск, к интервентам, или на юг. Он же из Одессы родом, тамошний еврей.

Гондла, остановившись, взглянула с любопытством.

— Знаете Рейли? Это уже серьезный разговор… Леонид, сейчас мы поедем ко мне, квартира безопасная, хозяин — друг отца, не выдаст. Можете даже переночевать, постелю вам в комнате прислуги, только не вздумайте проявлять ко мне лишнее внимание. Дело не только в вас, в последнее время меня от мужчин тошнит. Разве что под настроение попадете, иногда такое накатывает…

Пантёлкин, резко дернув рукой, ухватил женщину за подбородок, пальцы сжал.

— У нас, Лариса Михайловна, с интересом любовь, не забыли? Любовь уже чувствую, а вот интереса не вижу. Насчет настроения понял, только, учтите: не мы меня вербуете, а совсем наоборот. Секреты Кима Петровича мне, конечно, выведать охота, но до них я и сам доберусь, дорогу знаю. Вы мне такое скажите, чтобы на душе у меня сразу потеплело, ясно?

— Прекратите! — Гондла мотнула головой, пытаясь освободиться. — Сразу видно, что вы из пролетариев, из трудящихся дворников! Ким Петрович, по крайней мере, настоящий джентльмен… Хотите, чтобы на душе потеплело? В стране готовится переворот, ориентировочная дата — ночь на 1 мая, Вальпургиева, если по православному Светлая седмица.

Леонид пальцев не отпустил, еще крепче сжал. Наклонился, провел губами по холодной щеке.

— Умница! Ну, что замолчала? Пой, ласточка, пой!

2

На деревянные доски столешницы легло что-то круглое, похожее на маленький разомкнутый обруч с тяжелыми кругляшами на концах. Тускло блеснул старый вытертый металл. Следом еще одно, такое же, но слегка гнутое, с глубокими свежими царапинами.

— Височные кольца — не без гордости прокомментировал Родион Геннадьевич. — Плоские, серповидные, с заходящими концами, орнаментированные, как видите, выпуклыми поясками. С двух сторон имеется зубчатая нарезка. Сама по себе находка рядовая, такие сплошь и рядом встречаются в курганах кривичей. Но это Смоленск и Витебск, а мы вели раскопки в ста верстах от Усть-Сысольска. Славянских находок этого времени на дхарских городищах еще не было, мой коллега Белин мне вначале даже не поверил… Товарищ Тулак, неужели вам это действительно интересно?

— Очень! — поручик осторожно притронулся к холодному металлу. — Ничего в археологии не понимаю, и не пойму уже, вероятно, но это… Словно к вечности прикасаешься.

— Лунница! — возгласил подбодренный ученый, демонстрируя нечто, и в самом деле отдаленно напоминающее лунный серп. — Серебро, причем неплохой пробы, но не это главное. Форма не славянская, не финская, а, рискнул бы предположить, индийская. Нечто подобное англичане находили в предгорьях Гималаев. Обратите, кстати, внимание на полоски. Сие — календарь, пусть и самый простой. Треугольник слева — растущая Луна, справа — убывающая. Количество полосок с двух сторон соответствует числу лунных дней, их ровно двадцать восемь. Можете пересчитать!

Семен Тулак уважительно, взглянув на серебряный серп, улыбнулся.

— Верю! Значит, удачно поработали?

— Как сказать, — ученый нахмурился. — Провели разведку на городище, на соседнем селище недалеко от Вой-Вожа, тоже дхарском, заложили пару шурфов, а вот могильник нам копать не дали. Наши уважаемые старики пошли по начальству, а оно предпочло не нагнетать срасти. Могилы, кстати, не дхарские, наши предки никогда не насыпали курганов. А вот чьи? Теперь уже не узнаешь.

К Родиону Геннадьевичу поручик забежал ближе к вечеру, когда бывший руководитель Дхарского культурного центра уже надевал пальто, собираясь домой. Бывший — потому что с марта особняк на Солянке передали только что созданному Центру культуры малых народов Русского Севера. Товарищу Соломатину оставили небольшую комнатушку на втором этаже рядом с его прежним кабинетом, разрешив хранить в «фондах» собранную им коллекцию дхарской старины. Впрочем, уже не дхарской.

— Товарищ Покровский, заместитель народного комиссара по просвещению, разъяснил вопрос с точки зрения марксизма, — печально улыбнулся Родион Геннадьевич, разливая душистый травяной чай. — Оказывается, феодально-байские элементы искусственно разъединяли народы, подрывая тем базу классовой борьбы. Дхары, как выяснилось — никакие не дхары, а ижемцы, одна из зырянских этнографических групп. Язык, конечно, совершенно иной, но… Тем хуже для языка!

Бывший ротный едва не разлил врученную ему чашку.

— Вы… Вы серьезно? Целый народ взяли — и отменили? Бред какой-то!

Ученый ответил не сразу. Отхлебнул чай, подумал.

— Может, и не бред, товарищ Тулак. Когда я только учил русский язык, мне казалось, что дхары — такой точно народ, как наши соседи-зыряне, как татары, удмурты. Не переваренный имперской утробой огрызок древней цивилизации. В меру моих скромных сил я пытался сохранить то, что еще уцелело: язык, традиции, наши древние святыни. Потом большевики… Я им, знаете, поверил. Ваш нынешний начальник в бытность свою наркомом по делам национальностей, лично меня обнадежил, дал добро на издание дхарских учебников. А теперь я начинаю понимать, что империя, как бы она себя не именовала, относится к моему народу как-то очень несправедливо. Меня, студента, сослали в Сибирь за язычество. Тоже, если подумать, бред, и преизрядный. Но вдруг это не бред, а политика? Самое невероятно, что наши старики, потомки жрецов-дхармэ, считают, что так и должно быть. Мосхоты, русские — обычные люди, сотворенные из праха, а мы, дхары, выходцы из Лхамэ, Вечного Света. Между нами не может быть мира. Рискну употребить смелое сравнение: мы, дхары, живем на планете обезьян.

Семен едва не подавился чаем. Родион Геннадьевич рассмеялся:

— Ну как таких гордецов терпеть? Отменить — и вся недолга. Если же серьезно, то подобные представления — не редкость. Вы бы знали, как относятся к своим соседям эскимосы! Себя величают «иннуиты», то есть, люди, все же прочие, как вы можете догадаться, нечто совсем другое. А чукчи считают, что русские произошли от стаи взбесивших ездовых собак…

— Товарищ Соломатин! — отчаянно воззвал поручик, отставляя чашку. — Так ведь и захлебнуться можно! Обезьян вы лучше вообще не поминайте, была у нас история в Техгруппе, до сих пор забыть не могу… Уверен, нет никакой особой политики. Заставь дурака богу молиться, он лоб расшибет. Только обычный дурак себя калечит, а если его начальником сделают… Вы, главное, не сдавайтесь.

Ученый пожал широкими плечами:

— Я, товарищ Тулак, и не думаю сдаваться. Меня сам Победоносцев, не к ночи будь помянут, каяться не заставил. Но что мы все обо мне? Вы-то как? На службе не обижают?

Бывший ротный дернул щекой.

— Меня тоже, знаете, обидеть трудно. Хорошо служится! А сейчас вообще такое дело образовалось…

Вскочил, заправил в карман непослушную правую руку.

— Хотел бы рассказать, очень хотел, да не могу… Родион Геннадьевич, помните свет над Шушмором? Вы сказали, что это и есть настоящее Небо, истинное. Вам виднее, я не знаток. Но я запомнил этот свет, он был какой-то особый, не такой как солнечный…

Нужные слова никак не находились. Семен щелкнул пальцами.

— Живой… Да живой… Но не природный, а словно кем-то созданный, сотворенный.

— Видели что-то подобное? — спокойно поинтересовался Соломатин.

— Так точно! Два часа назад! — поручик резко взмахнул рукой, улыбнулся виновато. — Не моя тайна… В общем, предмет, изделие, дело рук…

— …Человеческих?

Слово прозвучало негромко, но Семен невольно вздрогнул.

— Н-не знаю. Нет! В смысле, да. Наверное, человеческих, чьих же еще?

Осекся, присел на стул, отхлебнул остывший чай.

— По краю ходите, Семен Петрович, — спокойно констатировал ученый. — Ох, по краю!

Поручик резко обернулся:

— Вы тоже!

Родион Геннадьевич отставил пустую чашку, неторопливо встал.

— Надеюсь, все же нет. Вы, товарищ Тулак, в свои делах секретных осторожней будьте, под ноги не забывайте смотреть, ибо камешки склизкие попадаются. Ну, не мне вас учить. Мои же заботы невинные, сугубо научные. Кстати, вы правы, сдаваться не следует. Не все так однозначно. Помните, у меня рукопись украли? Прошлой осенью?

Бывший ротный на миг задумался.

— Которая по школам? Вы еще тогда предположили, что украсть хотели другую, по дхарской мифологии? Помню! Неужели нашли?

— Нашли, хоть и не в полном виде, — ученый усмехнулся. — Граждане беспризорники пустили несколько страниц на раскурку. Ее бросили на соседней улице, такое впечатление, что вор показал текст кому-то, знающему язык… А недавно меня пригласили в наркомат, в научный отдел. Не ждал, честно говоря, ничего хорошего, но некий чиновный товарищ совершенно неожиданно предложил мне подписать договор на книгу, обещал хороший аванс и издание, само собой, за счет государства.

— Давайте догадаюсь, — поручик ударил костяшками пальцев по столу. — Рукопись школьному делу злодеям не понадобилась, и вам предложили издать книгу по… По дхарской мифологии?

Соломатин молча кивнул.

— Не понимаю! — честно признался поручик. — Допустим, это ОГПУ или даже иностранная разведка…

— Свят, свят, свят! — с самым серьезным видом перекрестился ученый. — Семен Петрович, грешно так шутить!

— Не шучу я, не шучу… Но зачем? Шушмор — это не только старые камни, но и источник невероятной энергии. Но фольклорные записи? Там же ничего такого нет!..

Родион Геннадьевич покачал головой:

— Конечно, ничего «такого» там нет и быть не может. Разве что командование РККА заинтересуют дхарские боевые заклинания, но они, увы, не действовали уже во времена Фроата Великого. Может, в наркомате появился высокопоставленный любитель фольклора? Но ваши слова меня почему-то встревожили. Вы смогли увидеть отсвет Высокого Неба в каком-то рукотворном предмете… Догадываетесь, что это может значить?

Поручик взглянул недоуменно:

— Я имел в виду лишь ассоциацию, сходство, ничего больше. Но если следовать вашей логике… Не Божья же это сила!

— Нет, не Божья! — строго ответил Рох, сын Гхела из племени серых дхаров.

3

Надписи на бутыли не было, и Ольга открывала пробку не без некоторой опаски. Дмитрий Ильич, конечно, человек хороший и в винах разбирается, но мало что белогвардеец Голицын в свои бочки намешал? Когда Крым лихим штурмом отвоевали, сбросив Черного Барона со всем его воинством в холодное осеннее море, победоносная братва атаковала Новый Свет не с меньшей яростью, чем Перекоп и Уйшунь. Даешь заветные погреба! Говорят, потому и Феодосию на день позже взяли, дав врангелевским недобиткам погрузиться на последние пароходы. Узнав об этом, Вождь, мечтавший одним ударом прихлопнуть беляков в крымской «бутылке», весьма и весьма осерчал. Сами же красные орлы, дорвавшись до совсем иных бутылок, беды в том не видели. Золотопогонникам все равно амба. Земля круглая, никуда не деться им от пролетарской мести!

Наливай!!!

Что было потом, замкомэск Зотова, только что вернувшаяся из госпиталя, видела своими глазами. И не только видела. Вначале вместе с иными трезвенниками окружала Новый Свет по всем правилам военной науки, а после сгоняла окрестных татар на вывоз павших. Соотношение пьяных и насмерть упившихся было точно таким, как в настоящем бою — три к одному.

С тех пор кавалерист-девица винный дух переносила плохо, если и пила, то привычный самогон. Дмитрий Ильич, сего не знавший, расщедрился, прислав на день рождения три огромные «голицынские» бутыли. Короткое письмо, после обязательных поздравлений и пожеланий, почти полностью состояло из названий виноградников, винтажных дат и восклицательных знаков.

Одну бутыль Ольга с легким сердцем отдала соседям, вторую отвезла на службу, вручив комбатру Полунину, как представителю трудового коллектива. С третьей пришлось разбираться самой.

К себе на квартиру замкоэск никого приглашать не стала. В ушах все еще отдавалось эхо того — последнего — выстрела. Не попал на ее праздник товарищ Касимов, с пулей утешился. Так что не до веселья было Ольге. Купила для Наташки жутко дорогой торт «Жозефина» с огромной кремовой розой, заварила чай, чашки выставила.

Но гости все равно пришли.

— Бокал-то! — восхитилась товарищ Климова, глядя сквозь хрусталь на лампочку под потолком. — Из такого, поди, только графья раньше пивали.

Ольга посмотрела удивленно.

— Самый обычный, дятьковский, завода Мальцева. Это же тебе не Саксония! Ставь на стол…

Мурка спорить не стала. Отвернулась, вздохнула тяжело.

— Люблю я тебя, Олька! Лучшая ты мне подруга, другой и не будет. Но иногда как скажешь… Саксония! Знала бы ты, их чего мы в детстве пили. Батя — разнорабочий без разряда да еще пьяница, а мать хворала, лежала неделями. Не была бы ты мне подругой…

Не договорила — легкий стук помешал. Наташа Четвертак, допив чай, поставила пустую чашку на скатерть.

— Ты, тетя Маруся, так не думай.

Помолчала, улыбнулась ласково:

— И не говори больше, хорошо?

Мурка даже руками всплеснула:

— Да что ты? Я это, Наташа, к тому, что всем нам много чего пережить пришлось. Олька… Товарищ Зотова Ольга Вячеславовна от хрусталей этих на деникинские фронты ушла. И не вино барское потребляла, а кровь проливала за власть рабочих и крестьян. Горжусь я тобой, красный кавалерист славного Южного фронта! Живи долго, дольше, чем я, чем все остальные. Заслужила! А когда твоей Наталье сто лет исполнится, мы снова соберемся — и опять за тебя выпьем!

Взяла бокал, подняла повыше.

— С днем рождения, подруга!

Зотова, даром что красный кавалерист, от такой здравицы чуть не до ушей зарделась. Наталья же, рот открыв, так и осталась сидеть, глазами моргая. Хорошо сказала тетя Маруся!

* * *

— Сволочи они, Олька, — вздохнула Климова, подчищая с блюдца остатки торта. — И не потому, что злая я, людей не люблю. Сама посуди. Вождь еще в 1921-м, после Перекопа заболел…

Осеклась, на Наташку взглянула. Та, к подобным разговорам привычная, молча прикрыла красными ладошками уши. Не то, чтобы очень плотно.

— Лечить надо было, а у него, у товарища Предсовнаркома, характер еще тот, с перцем и порохом. Тому врачу верит, этому нет. Операцию захотел — пулю вынуть. Дмитрий Ильич сразу сказал, что нельзя, да кто его слушал! Разрезали, пулю вытащили, а через неделю — удар… После — еще хуже. Эти, в Политбюро, оказывается, чуть ли не день смерти уже определили. И похороны придумали царские, чтобы каждому у гроба покрасоваться. На словах — ученики верные, а сами слухи про Вождя распускают, что, мол, и шпион, и гадкой болезнью мучается…

Наталья Четвертак, сглотнув, надавила пальцами на многострадальные уши.

— Распускают, — спокойно согласилась Зотова, подливая чай. — Ты, Наташка, это игры прекращай, не маленькая уже. Про вождей революции всегда мерзости говорят — и будут еще, пока мы со всеми врагами не разобрались. И не только с теми, что в Париже, но и которые в Политбюро. А какие они там ученики, трибунал разъяснит. Сама я тоже наслушалась. И подменили Вождя чуть не в детстве, и не Владимир Ильич он вовсе, и семья не узнавала. Специально такое выдумывают, чтобы несознательным обывателям было о чем языки чесать.

Мурка взглянула странно.

— Это ты, конечно, правильно сказала, если с классовых позиций. Только… Знаешь, давай попросим Наташу, чтобы вышла на пару минут. Наташа!..

Девочка, отвернувшись, засопела сердито.

— А если от того, что скажу, жизнь тети Оли зависит?

— Ой!..

Негромко хлопнула дверь, врезанная в перегородку. Пустой стул, чашка пустая. Была Наталья Четвертак — и нет, даже воздух не дрогнул.

— Не привыкну никак, — Климова зябко повела плечами. — Ведьма она у тебя, Олька. Ох, ведьма!..

Кавалерист девица только хмыкнула:

— Ведьма — это мелко, подруга. Мне вот добрые люди подсказали. Лилит она, Адаму супруга первая, что из огня сотворена. Только маленькая еще, силы своей не знает.

— Иди ты! — Мурка быстро перекрестилась. — Скажешь такое!..

Зотова стерла с лица улыбку.

— Скажу. Ей столько повидать пришлось, что ни мне, ни тебе даже не снилось. Умирала, умерла почти, а потом ее не спасли, изуродовали. Эх, не дотянулась я до этого кудесника, не взяла за горло!

— Знаю я про Берга, — кивнула Климова. — Читала докладную твою и товарища Тулака про Сеньгаозеро. Но читать одно, видеть — иное совсем. Берга, между прочим, с Лубянки выпустили, под суд отдали, впаяли пять лет условно… А вот где и над чем он сейчас работает, даже тебе не скажу, права не имею.

Придвинулась ближе, зашептала еле слышно:

— Про Вождя, Олька, никому ничего не болтай. Никому! Даже как сегодня, врагов ругая. Сплетен никаких не пересказывай, а будут говорить — не слушай. Сейчас за этим втрое следят, всех на карандаш берут, кто язык распускает. А почему — объясню, чтобы ты, подруга, мои слова правильно поняла. Не просто с Вождем! Я в тайны никакие не лезу, ни к чему мне они, но кое-что прямо в глаза бросается. Думаешь, когда он родился? 22 апреля, по-старому, значит, 10-го? Нет, Олька, 12 апреля — день рождения, я документ видела, его рукой написанный. Мелочь, конечно, но как образованному человеку день своего рождения не знать?

Кавалерист-девица пожала плечам:

— Перепутать мог. Перо по бумаге скользнуло.

— Мог, конечно, — Мурка нехорошо оскалилась. — Или он, или другой кто. В документах там такая путаница, что десять трибуналов не разберется. Но это бумажки, дунь — и улетят. А знаешь, как его дома называют? Думаешь, Владимиром? Жена и вправду Володей кличет, а для остальных он, между прочим, Николай!

Зотова медленно встала. Николай Ульянов… И об этом слыхать приходилось. «В Самаре в 1891-м году умер и был похоронен молодой человек, его однофамилец. Но звали его иначе — Николай, Николай Иванович Ульянов.» Товарищ Ким, если ему верить, лично проверял.

— Я ведомость видела, — продолжала Климова. — Денежную, где расписываться нужно. Так в ней…

Ольга резко выдохнула:

— Хватит! Поняла, впредь умнее буду. Спасибо, Маруська, ты и вправду — подруга верная.

Улыбнулась, на дверь кивнула:

— Наташку зовем?

Мурка покосилась на перегородку, наморщила нос.

— Погоди! А то снова твоей Лилит придется уши пальцами закрывать. Некоторая часть народа, между прочим, интересуется и вопросы задает. Вроде бы товарищ Полунин, заместитель твой, не только служебный интерес имеет. Я это к тому, что мы с Мишей день свадьбы намечаем, так может, нам вчетвером в ЗАГС сходить? Знаешь, как сейчас поют?

— Заплати три рубли гербового.

Нынче без волокит,

Лишь перо заскрипит

И счастливая пара готова.

С чувством спела, во весь голос. Из-за перегородки послышалось изумленное «Ай!». Зотова и сама не без труда поймала отпавшую челюсть.

— Кто?! Саша Полунин? Охота людям пустое болтать. Хороший он парень, и другие не хуже. Только этого, подруга, мало.

Упала на стул, отвернулась, губу закусила.

— Раз в жизни такое бывает, не повторяется. Встретила я одного — уже после фронта, в Столице. И всё — насмерть, свет белый без него черным казался. Без толку только. Он женат, при хорошей должности, с дипломом университетским. А я кто? Девка эскадронная в гимнастерке и старых галифе… Вот и отправили рабу божью в психбольницу до полного вправления мозгов. С тех пор и отрезало. Я и друзей нахожу с трудом, а большем даже не думаю. Потому и завидуя тебе, Маруська, что сердце имеешь горячее. А меня не зря Селедкой прозвали. Какая у рыбы-селедки любовь может быть?

Климова, резко вскочив, сверкнула глазами, явно собираясь возразить. Не успела. За дверью, ведущей в коридор, послышался шум, чьи-то негромкие голоса…

Стук — три удара по дереву. Тук… тук… тук…

— Соседи, видать!

Ольга медленно встав, заставила себя улыбнуться:

— Так некоторой части народа и объясни, можно без подробностей. Пусть на ком другом упражняются.

Взялась за дверную ручку, помедлила чуток.

Открыла.

— Где именница?

В дверном проеме — белые лилии в свежей зеленой листве. Не букет — целая корзина, от притолоки почти до самого пола. Что за нею, даже не разглядеть, только чья-то лохматая макушка торчит.

— День рождения у меня, — без особого восторга уточнила Зотова. — А такую буржуазную роскошь, товарищ…

Не договорила — попятилась.

— …Мы сегодня смело признаем социалистической. Поздравляю, Ольга Вячеславовна!.. Многих вам лет!..

Товарищ Куйбышев вручил цветы, быстро осмотрелся, махнул огромной ручищей.

— Вас тоже с праздником, товарищ Климова! Судя по запаху, здесь не обошлось без белого муската, что не может не радовать. Счастлив был бы напроситься на рюмочку, но, увы, должен мчаться дальше. Еще раз, поздравляю, Ольга! Если бы не строгая партийная дисциплина, я бы вас непременно обнял.

Тяжелая корзина с громким стуком впечаталась в пол. Зотова, опустив руки по швам, проговорила хрипло:

— Вы… Валериан Владимирович, вы меня и поцеловать можете.

Сказала — испугалась. Попятилась бы, но гость не позволил. Шагнул вперед, обхватил за плечи, звонко чмокнул в щеку:

— Будем считать, что это — с занесением в личное дело!

Вновь махнул рукой, тряхнув тяжелой гривой волос.

— Кажется, окончательно, разучился говорить по человечески. Спрячусь за классика.

Расправил плечи, взглянул без улыбки, серьезно:

— S'avançaient, plus câlins que les Anges du mal,

Pour troubler le repos où mon âme était mise,

Et pour la déranger du rocher de cristal

Où, calme et solitaire, elle s'était assise.

[42]

Хлопнула дверь. Ольга, как стояла, так и осталась на месте, только руки за спиной сцепила. Мурка, оторвав взгляд от лилий, проговорила деревянным голосом:

— Не поняла я, о чем это товарищ Куйбышев так красиво выразился?

— Бодлер, «Les Fleurs du mal», — не думая, ответила кавалерист-девица. — «Цветы зла», если по-нашему. А о чем именно…

Закашлялась, на шаг от корзины отступила:

— Нет, не поняла. Чего-то сложно переводится.

Климова, понимающе кивнув, подошла ближе, за шею обняла:

— «Цветы зла», значит. Не поняла, значит. И вообще, какая у рыбы-селедки любовь может быть?

Засмеялась, поцеловала в уголок рта:

— Молодец!

Соткавшаяся прямо из воздуха Наталья Четвертак бухнулась на стул, головой покачала:

— Ну, тетя Оля! И на минуту вас оставить нельзя!..

4

Товарищ Сталин, неторопливо затянувшись, положил трубку-носогрейку на край стола.

— Читали ли вы, товарищ Тулак, роман прогрессивного французского писателя Виктора Гюго «93 год»? Вижу, читали. Напомню известный эпизод. Во время бури по вине одного моряка на корабле оторвалась пушка. Корабль получил повреждения и стал тонуть. Моряк, рискуя жизнью, пушку укротил. Стал вопрос: что с ним делать? Расстрелять или наградить?

Бывший поручик стоял по стойке «смирно», насколько позволяла выпавшая из кармана правая рука. На душе было кисло. Верно говорят, что инициатива наказуема.

— Если помните, вопрос решили диалектически. Матроса наградили — и расстреляли. А теперь я хочу послушать ваши оправдания, но заранее говорю, что буду сомневаться в каждом слове.

Семен, немного подумав, засунул мертвую кисть за ремень, отошел от стола и присел в ближайшее кресло.

— Я не собираюсь оправдываться, товарищ Сталин. Я вообще не вам служу. Говорю не потому, что обиделся, а для ясности. Вы — человек проницательный, значит, наверняка заметили, что к большевикам я отношусь без особой симпатии. Как и значительная часть русского народа, между прочим. Но выбора нет, или вы, большевики, или чужая интервенция и превращение в колонию. Великой России, мой Родины, уже нет, но есть надежда, что она все-таки возродится. Ее вождем не мог стать Троцкий, и Зиновьев не может, как бы ни старался. Они — опасные самовлюбленные фантазеры. Вы — реалист, вы сможете. Поэтому если вам требуется помощь бывшего фронтового офицера, я к вашим услугам.

На стол легла знакомая трубка — роскошный «billiard» с янтарным мундштуком. Сталин, усмехнувшись в густые усы, пододвинул кисет с табаком, но Семен покачал головой:

— Нет, спасибо. Скауты не курят, товарищ народный комиссар. Просто в свое время вы велели с ней не расставаться. Мне казалось, что это — знак доверия. Я — ваш помощник, вы спросили меня про скантр. Я узнал. Зачем оттачивать на мне свое остроумие? Ни расстрелять, ни наградить вы меня не сможете, разве что премию выпишите в пять червонцев. А для дрессировки пригласите кого-нибудь другого, будете с ним в гляделки играть.

Желтые глаза Сталина потемнели, рука сжалась в кулак, но голос прозвучал обычно — негромко и не слишком выразительно.

— А почему вы, товарищ скаут, с вашими интеллигентскими рефлексиями, не остались при Киме Петровиче? Он уж точно не Культ, в гляделки не играет, на подоконниках, панымишь, сиживает. Демократ! И тоже за Великую Россию, но без плохого Сталина.

Поручик, взвесив «billiard» на ладони, неторопливо спрятал трубку в левый карман.

— Между вами есть разница. Я понял это не сразу, а бедняга Вырыпаев даже не успел. Вы, товарищ Сталин, политик, а Ким — бандит. Глава каморры, как он сам любит выражаться. Россия не станет великой под руководством уголовного преступника.

— Поняли, значит…

Хозяин кабинета неторопливо прошелся по мягкому ворсистому ковру, затем резко повернулся.

— Итак, жду ваших оправданий, товарищ Тулак. Вы незаконно проникли на секретный объект. Если бы глава каморры товарищ Ким узнал об этом, вы бы доставили немало неприятностей не только себе, но и доверившемуся вам товарищу Сталину. У нас сейчас с товарищем Кимом перемирие. Хотите начать войну?

Семен встал, поправил складку на гимнастерке, поглядел прямо в желтые глаза:

— На войне, как на войне, товарищ Сталин. Я был на объекте «Теплый Стан». Там строится научный центр, который будет непосредственно подчинен товарищу Лунину Киму Петровичу. Уже сейчас смонтирована установка, точное назначение которой мне узнать не удалось, но это нечто, еще невиданное. Целый ангар, посредине — большая площадка из светлого металла, несколько шкафов оборудования, линии электрического питания. Я изложил виденное рапорте, но словами не все передашь. Ким Петрович любит рассуждать о Будущем, так это есть — Будущее. Чья это техника, не скажу, но определенно не наша. Скантр же — главная и самая необходимая деталь.

Сталин пододвинул ближе лежавшую на столе папку, открыл, скользнул глазами по одной и страниц.

— Скантр… Опишите его своими словами, товарищ Тулак. Представьте, что он сейчас здесь, в этом кабинете. Вспоминайте все, даже самые мелкие детали.

Поручик послушно прикрыл веки.

— Постараюсь… Издалека скантр похож на кристалл — неровная призма размером с две мужские ладони. Тяжелый, одной рукой поднять можно, но с явным усилием. Вблизи видно, что над камень (если это, конечно, камень) с двух сторон прикрывают пластинки светлого металла, может быть, алюминия. Кристалл светится, на первый взгляд может показаться, что он наполнен жидкостью. Мне почему-то пришла в голову мысль о прозрачной ртути. Но если присмотреться, можно понять, что светится не жидкость, а сам кристалл. Он цельный, причем поверхность неровная, ничем не обработанная, поэтому я и подумал о камне.

Сталин, взяв со стола карандаш, что-то быстро записал на полях страницы. Семен открыл глаза, резко выдохнул:

— В любом случае это — не простой камень. Ким Петрович намекал, что в Будущем техника уйдет далеко вперед, и я прикинул, что кристалл может быть искусственным, его вырастили, как выращивают кристаллики соли. И, наконец, свет. Он неровный, пульсирующий, временами совсем исчезает, и тогда скантр становится похож на темный рубин. Но что бы ни происходило, поверхность кристалла остается холодной, хотя в воздухе чувствуется присутствие энергии, очень сильной. Пальцы немеют… Моя правая рука, она парализована, внезапно стала болеть, мне даже показалось, что я могу ею двигать.

Поручик задумался ненадолго.

— Пожалуй, все. Доклад закончил. Могу лишь добавить, что человек, который меня туда провел — бывший офицер, прапорщик Русской армии Анатолий Петрович Александров. Свою службу у Врангеля армии скрывает, значит, к стенке мы станем с ним рядом. Думаю, не выдаст.

— «Думаю» — не гарантия, — Сталин отложил папку в сторону, поморщился. — Сейчас вы снова обидитесь, товарищ Тулак, потому что я опять обращусь к примеру из литературы, но уже не мировой, а отечественной. Молодой и весьма талантливый поэт Николай Тихонов написал «Балладу о синем пакете». Речь там идет о секретном и очень срочном письме, предназначенном для советского руководства. Помните финал?

Бывший ротный невольно вздрогнул:

— Так точно, товарищ Сталин…

Желтые глаза взглянули с насмешкой:

— Письмо в грязи и в крови запеклось,

И человек разорвал его вкось.

Прочел — о френч руки обтер,

Скомкал и бросил за ковер:

— Оно опоздало на полчаса,

Не нужно — я все уже знаю сам.

— Описание скантра у меня уже есть, товарищ Тулак. Не такое подробное и яркое, но очень точное. Мне известны даже размер и вес этого изделия. А вот чего мне не доложили, так это назначение установки в Теплом Стане. Вы знаете ответ?

Семен тяжело вздохнул. Выходит, зря старался? И характер показывал — тоже зря? Разведка у «Культа Личности» организована отменно, спору нет. Но все знать не может даже Сталин.

— О назначении установки сотрудникам не говорят, но руководитель группы Лев Тернем несколько раз употреблял слово «Канал». Из его слов можно также понять, что «Канал» уже действовал, но был уничтожен в 1919 году.

— Значит, «Канал», — Сталин невозмутимо кивнул. — Садитесь, товарищ Тулак. Будем считать вопрос закрытым и поговорим о другом. Вы напомнили, что являетесь моим помощником. Хочу услышать от вас, как от помощника Председателя Реввоенсовета, ваше мнение по поводу болтовни о близком перевороте. Вальпургиева ночь, по православному — суббота Светлой седьмицы. Что это? Вульгарная провокация? Желание потрепать нам нервы перед пролетарским праздником — или чего-то очень умный ход? А если так, то чей именно?

5

— Надо было взять авто. — Гондла зябко повела плечами. — Холодно, дождь, да еще ветер. Зря вы возражали!

Пантёлкин согласно кивнул. И дождь, и ветер, и холод чуть ли не зимний. Зато улицы почти пусты, значит, лишних глаз поменьше.

— Авто увидит дворник, а они — народ бдительный, с хорошей памятью. Вы, Лариса Михайловна, ко мне прижмитесь, а я вас обниму, вот и теплее будет.

И под локоток подхватил. Женщина резко отстранилась, взглянула злобно:

— Прекратите ваши намеки! И не смейте на меня так смотреть, я вам не шлюха с «малины». Без глаз останетесь!

Бывший бандит Фартовый с трудом сдержал усмешку. Нащупал-таки слабину у дамочки! Умна, конечно, товарищ Гондла, но ум все равно бабский.

Спорить, однако, не стал. Руку отпустил, пошел рядом. Пеший поход был затеян не только ради конспирации. Хотелось подумать без помех, а в тесной квартирке рядом с вечной шипящей женщиной мысли были все больше о черной лестнице, которую очень просто перекрыть. Чердак надежно заперт, входная дверь тонкая, сапогом вышибить можно. На «малине» поспокойней будет.

Ночевал с револьвером под рукой. Не в комнате прислуги, а на полу рядом с диваном, на котором похрапывала Гондла. Спиной повернулся — и даже не поинтересовался дамочкиным «настроением». Не оттого ли гнев?

— Касимов, — негромко бросила женщина. — Кто он был? Почему вы про него спрашивали?

«Касимов я, Василий Сергеевич, член РКП(б) с октября 1919-го. Из рабочих, умеренно грамотный, да еще, как видишь, инвалид по причине колчаковской гранаты…» О смерти работника Общего отдела ЦК Василия Касимова Леонид узнал за час до того, как они покинули квартиру. Лариса Михайловна перезвонила сестре, та обратилась к верному знакомому…

«Кукушка лесовая нам годы говорит, а пуля роковая нам годы коротит!..» Вот и еще одному прокуковала.

— Служили вместе, — Пантёлкин невольно поморщился. — То, что убит, очень плохо. У Касимова было надежное убежище в городе, он помочь обещал.

Гонда взглянула удивленно:

— И вы ему верили? Вокруг нас — волки и шакалы, такие станут помогать, только если горло зубами сжать. Хорошо еще вашего Касимова живым не взяли. Знаете, как Егор Егорович умеет допрашивать?

Вместе ответа бывший чекист молча дернул щекой. Он-то знал, собственными глазами видел, а заодно и слышал. Стены крик не удерживали… В эту минуту Леонид впервые порадовался тому, что друг Жора мертв — и мертв навсегда.

— Подъезд, — кивнул он, останавливаясь. — Действуем, как условились. Говорю я, вы — только если спросят. И не стреляйте, что бы ни случилось. Задушить человека сможете?

Лариса Михайлова привстала на цыпочки, к уху потянулась:

— А ты, Леонид, меня еще разок оскорби — и узнаешь!

* * *

Трехглазый идол, увенчанный ожерельем из человеческих черепов, смотрел хмуро. Невысокая сухощавая женщина в железных очках вполне могла сойти за его родную сестру.

— Не пущу! — резко бросила она, загораживая узкий коридор. — Мандат предъявите!

Леонид, походя отметив подзабытое слово «мандат», широко улыбнулся.

— Давайте обойдемся без формальностей, гражданка. Представьте, что я уже достал револьвер.

Синеватые стеклышки холодно блеснули:

— Молодой человек! Я на Акатуе котелком звенела, когда ваша мама еще соску сосать не выучилась. Вы что, каторжанку напугать вздумали? Чем? Своим «шпалером»?

Рядом шумно вздохнула Гондла. Пантёлкин, и сам не слишком довольный таким началом, предостерегающе поднял ладонь.

— Гражданка! Давайте не усугублять. Нам нужен гражданин Летешинский Пантелеймон Николаевич…

— Кто пришел, Хельги?

Дверь в полутемной глубине коридора растворилась. Прямо под огромным птичьим чучелом нарисовался высокий черный силуэт.

— Налет, Пантелей, — невозмутимо констатировала женщина, по-прежнему не сдвигаясь с места. — Жиганок и с «марухой» пожаловали.

Леонид мысленно восхитился «жиганком» («А молодой жульман, а жиган-жиганок гниет в каталажке…»), «маруха» же, не стерпев, махнула рукой:

— Пантелеймон Николаевич! Это я, Лариса, дочь Михаила Андреевича…

Черный силуэт неторопливо двинулся вперед.

— Забавно…

Старый большевик Пантелеймон Николаевич Летешинский принимал гостей в старом турецком халате, зато при галстуке. Очки в золотой оправе, маленькая бородка аккуратно подстрижена, на указательном пальце — серебряный перстень с тяжелым черным камнем.

Острый внимательный взгляд…

— Итак, маленькая девочка Лариса, которая успела как-то незаметно вырасти, и…

Пантёлкин едва удержался, чтобы не стать по стойке «смирно».

— …Нет, Хельги, молодой человек не из жиганов, глаза слишком умные. Был бы постарше, вполне бы сошел за «ивана» с тремя побегами. Лариса, я очень уважаю вашего батюшку, однако если вы здесь представляете ВЧК, то разговора не получится. Осознаю полезность этой организации, но не у себя дома. А если вы все же налетчица, рекомендую взять серебряные вилки, больше ничего ценного в квартире нет. Об архиве я, к счастью, побеспокоился.

— Я просмотрела вашу работу по Платону, — негромко проговорила Гондла. — Там эпиграф из Аристотеля: «Целью государства является благая жизнь.» Мы не из ОГПУ, Пантелеймон Николаевич, и нам действительно очень нужно с вами поговорить.

— «Целью государства является благая жизнь.», — негромко повторил Летешинский. — Хорошо! Если вас не смущает беседа с душевнобольным, то прошу!.. Хельги, побеспокойся, пожалуйста, насчет чая. Или молодые люди предпочитают неразбавленный спирт?

* * *

Часы-ходики за стеклом, книжный шкаф от потолка до пола, тяжелая бронзовая люстра… В отличие от коридора, комната, где обитал хозяин квартиры, выглядела на редкость обыденно. Леонид прикинул, что на стену, рядом с портретом Плеханова, стоило бы повесить ржавые кандалы с Акатуйской каторги, а в угол, вместо скучного комода, поставить перевернутую тачку. Пантелеймон Летешинский один стоил трех сибирских «иванов».

— Вы ошибаетесь, товарищи, — устало вздохнул старый большевик, откидываясь на спинку стула. — Не знаю, кто подал вам эту странную мысль, но у меня нет и не было никаких компрометирующих материалов на нынешнее руководство РКП(б). Если бы имелись, вашего покорного слугу не стали бы объявлять сумасшедшим, а просто убили, не глядя ни на какие заслуги. Поверьте, убивали и за меньшее.

— Поверю, — согласился Пантёлкин, не забыв приветливо улыбнуться. — Я, Пантелеймон Николаевич, по жизни человек страх как доверчивый, сам себе порой удивляюсь.

Смотрел не в глаза, не на лицо даже — на руки. Крепкие сухие ладони лежали на скатерти, словно снулые рыбы. Но Леонид знал, как непрочен бывает этот покой. Потому и Гондлу посадил поближе к хозяину. Пусть «девочке Ларисе» первой достанется.

— Но все-таки сомнения разрешите. Вы, товарищ Летешинский, можно сказать, самый старый большевик, если, конечно, Вождя не считать. Вам не только пенсия — музей персональный по чину положен. А держат вас, извините, на птичьих правах. Вроде бы, и свой вы, но без всякого доверия. Только в таком случае человеку справку дают на предмет психического расстройства.

Левая ладонь легко ударила по скатерти.

— Есть еще один случай, Леонид Семенович. Человек может быть и в самом деле болен. У меня бывают припадки, очень, признаться, неприятные. Нечто вроде эпилепсии, выбивает из жизни на два дня, а потом еще целую неделю дико болит голова.

— Эпилептик — не сумасшедший, — негромко констатировала Гондла, глядя в залитое дождем окно.

Леонид кивнул, благодаря за поддержку. Он уже понял, что старый большевик — орех крепкий, сходу не разгрызть. Но может быть, сам откроется?

— Давайте еще раз, — предложил он, — только по порядку. В ненормальные вас определил лично Вождь еще в сибирской ссылке, четверть века назад. Были бы вы провокатором или шпионом, вас бы просто в тайге прикопали. Захотели бы от партии отойти, никто бы мешать не стал. А если бы в уклон впали, то критиковали бы вполне открыто да еще бы в «Искре» пропечатали. Какой делаем вывод?

Пантелеймон Николаевич взглянул на гостя с интересом, но отвечать не стал.

— А вывод такой. Узнали вы что-то, товарищ Летешинский. Или догадались, это в принципе одно и то же. Знание ваше само по себе очень ценно, но для партии совсем ни к чему, мешает даже. В таких случаях принимается единственно верное решение: человека сохранить, но изолировать. Слух, что вы сумасшедший, надежнее, чем тюрьма. Кто больному поверит?

Старый большевик медленно сжал кулаки. Глаза тускло блеснули:

— Не по жандармской линии служите, юноша? Извольте, я и не скрываю. Не так давно ко мне девушка заходила, чтобы архивы мои забрать. Смешная такая, симпатичная, Платоном интересовалась…

— Зотова, — сквозь зубы, процедила Лариса Михайловна.

— Да, Ольга Зотова, от товарища Кима. Я ей все рассказал. У меня есть подозрения, что много лет назад, скорее всего, в 1891 году, известный всем нам Владимир Ульянов умер в Самаре, а вместо него в партию внедрили кого-то другого, возможно, не человека. Демона, инопланетянина, пришельца из Будущего, точно не знаю. Как вы думается, этого достаточно, чтобы попасть в желтый дом?

Пантёлкин покосился на Гондлу. Та дернула плечами:

— Я читала ее рапорт. Пантелеймон Николаевич, сплетни о Вожде распускаются уже много лет. Я была еще маленькой, но помню ваш разговор с отцом. Вы тогда смеялись над всеми этими байками и предложили свою версию — про марсианина, как самую корректную. А потом объяснили, откуда взялись слухи. Например, почему настоящее имя Вождя — Николай…

— Вижу, вы действительно выросли, Лариса, — холодно усмехнулся Летешинский. — Да, я пересказал симпатичной девушке Ольге Зотовой всю эту ерунду. Товарищу Киму хотелось узнать, не сошел ли я с ума по-настоящему. Я ответил, но не прямо, а шарадой. Он человек умный, думаю, понял.

— А почему Вождь — Николай, а не Владимир? — не утерпел Пантёлкин. — Поделитесь, очень уж интересно!..

— Потом! — резко перебила Гондла. — Сама объясню, не велик секрет… Я тоже разгадала вашу шараду, Пантелеймон Николаевич. Нелинейное время — и недоступные нам измерения. Это уже не марсиане, правда? Товарищ Ким понял, что вы в здравом уме, причем настолько, что смогли притвориться перед этой дурочкой сумасшедшим. Она поверила.

— Погодите, погодите!..

Пантёлкин, встав, провел ладонью по мокрому лбу, резко выдохнул.

— …Одно лишнее измерение — и мы становимся плоскими, слепыми. Да! Поэтому мы не можем подняться НАД Временем, увидеть, что наш мир не единственный. Миров много, они ветвятся, любое наше действие порождает новую реальность.

«Чемодан» с Кирочной. Оживший экран, белые ветви, белые листья и желтые огоньки — маяки, куда уже можно дотянуться. Маленький уголок невидимой взгляду вселенной.

— Неплохо, совсем неплохо! — Летешинский тоже встал, расправив широкие костлявые плечи. — С теорией, вижу, знакомы. А с фактами? Про страшного Агасфера вам наверняка уже рассказали…

Леонид молча кивнул.

— Тогда что вам нужно от меня? Суть ереси, которую я разделяю, вы изложили точно. Тогда в Сибири, Вождь пытался вернуть меня к доктрине трех измерений и линейного времени. С его точки зрения, мои взгляды могли смутить молодых партийцев, отвратить от материализма. Для истинного коммуниста Земля должна быть плоской, а Солнце вращаться вокруг Центрального комитета. Вот и все!

— Нет! — Лариса Михайловна покачала головой. — Не все. Вождь объявил бы вас богоискателем, богостроителем, еще кем-нибудь, отлучил от марксизма… У меня, Пантелеймон Николаевич, появилась совершенно невероятная мысль…

Задумалась ненадолго, затем резко вскинула голову.

— Вы встретились с Богом. И теперь вы единственный, который не верит, а ЗНАЕТ, что Он есть. Такой человек для большевистской партии смертельно опасен, но тронуть его страшно. Я права?

Летешинский рассмеялся. Это было настолько неожиданно, что Леонид едва не схватился за револьвер. А вдруг и вправду — безумец?

— Вот оно, увлечение дурной мистикой, — старый большевик стер усмешку с лица. — Если бы я знал, что Он есть, разве состоял бы в РСДРП? Но ход ваших мыслей верен, у меня действительно была встреча.

Сел за стол, ударил ладонью по скатерти.

— Два раза повторять не буду… Итак, наш мир имеет несколько выходов, точнее, «окон», в миры иные, с большим количеством измерений. Два из них создали люди. Это «Пространственный Луч» академика Глазенапа в Париже…

Бывший старший оперуполномоченный невольно закусил губу. Тускула!.. В двух шагах стоял, почти рукой дотронулся.

— … «Луч», как и следует из названия, используется для пространственных перемещений, хотя временные парадоксы тоже наблюдаются. Затем Канал в Столице, про него можете спросить у товарища Кима, если, конечно, голов не жалко. Но это не все. Есть «окна», которыми пользуются представители какой-то иной, древней цивилизации. Через них эти… Эти создания могут войти в наш трехмерный мир. Одно «окно» где-то в Китае, другое — в Западном Тибете, в каком-то монастыре. Пожалуй, все. Вопросы есть?

Леонид поглядел старому большевику прямо в глаза.

— Есть вопросы — насчет созданий. Нам бы фамилии, отчества с именами, агентурные клички, если таковые имеются.

Летешинский взгляд выдержал, скривил улыбкой рот:

— Хотите познакомиться, молодой человек? Не страшно? Тогда извольте… Знаю двоих. Первый имеет прозвище… Белый Свет, если перевести на русский. Второй, его старший брат. У этого прозвищ много, самое короткое — Вечный.

6

Свободных мест не было. Точнее, имелись, но в первом ряду, к начальству поближе. Зотова, прикинув, что хуже, решилась и подошла к единственному еще не занятому в предпоследнем. Место удобное, у прохода, вот только сосед неудачный.

— Вы разрешите?

Отвечать не стал, отвернулся. Ольга, особенно не чинясь, присела, запустила руку в карман, к папиросам ближе, но вовремя опомнилась. На таком сонмище не покуришь. Мало того, что начальство придет, так еще зал переполнен. Окна же еще с осени закрыты, и без табачного дыма дышать трудно.

Совещание вначале решили собрать на Воздвиженке, в главном здании Центрального Комитета, но передумали, и теперь народу приходилось тесниться в Малом зале Сенатского корпуса. Пришли только «самые-самые», не ниже заведующих секторами и отделами, но и таковых оказалось немало. А еще товарищи из Центральной контрольной комиссии, из ревизионной, несколько военных в светлых гимнастерках с «разговорами» из руководства Столичного округа. И с Лубянки тоже — сам товарищ Бокий пожаловал при двух заместителях.

Стол президиума пока пустовал. Прошел слух, что в Столицу приехал товарищ Зиновьев, что само по себе было событием. Гришка Ромовая Баба в последнее время неохотно высовывал нос из своей цитадели в Питере.

Бывший замкомэск щелкнула крышкой часов, поморщилась. Начальство не опаздывает, задерживается. На соседа поглядела.

— Обижаетесь, товарищ Москвин?

Глава Орграспреда, дернув белесыми бровями, поглядел кисло:

— Есть немного, товарищ Зотова. Меня могли бы и предупредить, что вас посылали в Париж со специальным заданием. Кадры — моя епархия, а уж такого уровня контакты, тем более.

Ольга сделала вид, что все поняла, улыбнулась.

— Мир?

И руку протянула. Иван Москвин, характер выдержав, пожал протянутую ладонь, даже на улыбку ответил.

— Мир, товарищ Зотова. Читал ваши докладные. Храбрый же вы человек! Жизнью рисковать нам согласно партийному долгу положено, а вот…

Что именно «а вот» так и осталось невыясненным. Дверь в дальнем конце зала со стуком растворилась. Кто-то в первом ряду поспешил вскочить, ударил в ладоши, аплодисменты тяжелой волной покатились по рядам.

— Культы личности! — недовольно скривился непримиримый Москвин-Орграспред. — Скоро аллилуйю петь будем!

Аплодировать Ольга не стала, наблюдала молча. Товарищ Каменев, Гришка Зиновьев, товарищ Ким, Предревовоенсовета Сталин, «Иванычи» — Рыков с Бухариным.

Товарищ Куйбышев…

За стол президиума «культы» все-таки вместились, хотя для товарища Рыкова пришлось искать дополнительный стул. Лев Борисович Каменев, вальяжным жестом попросив тишины, откашлялся, золотые очки поправил:

— Товарищи…

* * *

Зачем собрались, тайной не было. Слухи о Вальпургиевой ночи и грядущем перевороте уже второй день захлестывали кабинеты ЦК. Поговаривали о подметных письмах с указанием точных планов штурма Главной Крепости, о списках тех, кого надлежит расстрелять у ближайшей кирпичной стенки, и даже об обращении Великого князя Николая Николаевича к народам СССР в связи с грядущим свержением большевизма. Выходила форменная, но довольно опасная ерунда, и Зотова ничуть не удивилась внеочередному совещанию. Что именно предстоит услышать, она тоже догадывалась. Само собой, враг не дремлет, распускает мерзкие слухи, дабы сорвать пролетарский праздник 1 мая…

Именно об этом товарищ Каменев и заявил. Выслушав про врагов внешних и внутренних, народ согласно загудел, проводив оратора аплодисментами, но удовлетворенным отнюдь не остался. Для передовицы в «Правде» такое в самый раз, но после чтения расстрельных списков хотелось чего-то более убедительного. Вероятно, понимая это, Лев Борисович поглядел на товарища Кима. Тот, неторопливо встав, заговорил прямо с места:

— Ждем переворота, товарищи? Почта, телеграф, телефон, вокзалы, мосты в первую голову…

Народ понимающе закивал. Именно этого и ждали. Мосты — ладно, а вот когда средь ночи начинают молотить прикладами в дверь…

— Переворот в СССР можно совершить только внутренними силами. Через границу просочатся единицы, а десять врангелевецев власть не захватят. А кто может захватить? Рабоче-крестьянская Красная армия?

Товарищ Сталин, уловив на себе заинтересованные взгляды, неопределенно улыбнулся. Ким Петрович выждал паузу, кивнул:

— Да, смешно. А чтобы все посмеялись, давайте спросим у присутствующего здесь командующего Столичным округом товарища Муралова…

Несколько смущенный Муралов встал и четко доложил. Вслед за этим оратор обратился к товарищу Бокию по поводу войск ЧОН, расквартированных возле Столицы. Начальник ОГПУ тоже не оплошал, после чего товарищ Ким поинтересовался лично у товарища Каменева, не собирается ли он штурмовать Столицу частями стратегического резерва, подчиненными непосредственно ЦК. Лев Борисович после некоторых раздумий подобную мысль отверг.

— Остаются марсиане с боевыми треножниками, — подытожил секретарь ЦК. — У кого-то есть сведения о высадки десанта с планеты Марс?

Зал зашумел, затем взорвался аплодисментами. Рукоплескал даже товарищ Зиновьев, что само по себе было явлением чрезвычайным. На этом можно было и разойтись, но внезапно слово попросил председатель ОГПУ.

Зотова вновь покосилась на сидящего рядом Ивана Москвина, по слухам — доброго приятеля товарища Бокия. Тот глядел серьезно. Ольга и сама почувствовала тревогу. Уж больно просто все получается.

Бокий тоже улыбаться не стал. Признав, что слухи о перевороте — чушь и провокация, он вместе с тем посоветовал не расслабляться и бдительности не терять. Десять врангелевцев — это десять возможных терактов. К сожалению, белое подполье в стране продолжает действовать. Более того, по сведениям ОГПУ, агенты генерала Кутепова сумели проникнуть в святая святых, в Центральный комитет…

На этот раз шумели долго. Не просто шумели — кричали, требуя назвать имена. Многие, однако, помалкивали. Об убитом при аресте сотруднике Общего отдела Василии Касимове был наслышан каждый.

Председатель ОГПУ смотрел на зал с каменным лицом, наконец, словно нехотя, заметил, что по тем же сведениям в Центральном комитете сложилась целая белогвардейская организация. Во главе ее стоит высокопоставленный сотрудник, получающий указания непосредственно от своего хорошего знакомого — все того же генерала Кутепова. ОГПУ бдит, но и всем прочим рекомендует держать ухо востро.

Ольга не выдержала — привстала, окинув взглядом шумящий зал. Это кто же такой вражина, что с самим Кутеповым дружбу водит, не стыдится? Где спрятался?

Рядом негромко хмыкнул белесый товарищ Москвин.

Глава 9

Коан

1

Господин Чопхел Ринпоче наставительно поднял к самому небу худой длинный палец и что-то негромко проскрипел. Толмач в желтой накидке поспешил с переводом:

— Мудрость не терпит суеты. Терпение — не только величайшая добродетель, но и верная дорогая к сокровищам знания, святости и спасения.

Иван Кузьмич Кречетов молча воззрился на посольский перст, затем перевел взгляд на невозмутимого товарища Мехлиса. Оказывается, не только посланцам ЦК дозволено пальцами тыкать. Надо бы еще подсказать толмачу насчет «ибо».

— Вы, люди Запада…

— Мы — коммунисты! — резко дернул губами Лев Захарович. Толмач немедленно отозвался негромким шелестом. Господин Ринпоче, выслушав, позволил себе еле заметную улыбку:

— А разве вы не считаете, что марксизм вобрал все лучшее, что создано человечеством? Но ваши учителя не были знакомы с учениями Востока, ваш путь — западный. А Запад молод, горяч и нетерпелив. Поэтому начните с малого. Вот, скажем, самый простой коан…

При слове «коан» товарищ Мехлис издал странный звук, отдаленно напоминающий рычание. Иван Кузьмич, напротив, благодушно кивнув, поудобнее перехватив кружку с душистым зеленым чаем. Вечерняя беседа у костра начинала ему нравиться.

— Учитель спросил ученика: «Как звучит хлопок одной ладонью?» Но учтите, для постижения всей мудрости этого коана требуется очень многое. Прежде всего, надо постичь душевное состояние учителя…

Мехлис поморщился.

— Товарищ Кречетов, не откажите в помощи. Разрешите вашу ладонь…

Иван Кузьмич еще не успел ответить, а его кисть оказалась сжата твердыми комиссарскими пальцами. Негромкий хлопок — Мехлис легко шлепнул одолженной ладонью по собственному предплечью.

— Благодарю!

Разжал пальцы, поднес кружку ко рту.

— Еще вопросы будут, гражданин Ринпоче?

Желтые монахи, безмолвно сидевшие у костра, многозначительно переглянулись.

Визит господина посла был уже не первый. Еще в Пачанге, сразу же после возвращения из пещеры Соманатхи, товарищ Кречетов честно доложился «сотоварищу по посольству». Подробности оставил при себе, но факт знакомства с таинственным товарищем Белосветовым не утаил. Иван Кузьмич ожидал всякого, если не обиды на то, что с собой не взяли, то подробных расспросов. Случилось иначе. Господин Ринпоче заявил, что ему требуются уединение и сосредоточенность для постижения случившегося, после чего поспешил откланяться, оставив «сотоварища» с открытым ртом.

В уединении и сосредоточенности посланец Хим-Белдыра пребывал достаточно долго, даже отказался выступать на прощальной церемонии во дворце. Недавно же воспрянул, и вот уже третий вечер с завидной точности являлся к вечернему чаю. Сперва молчал, а вот сегодня разговорился.

— Попробуем иначе, — господин Чопхел Ринпоче на миг задумался. — Учитель спросил ученика: «Куда девается округлость луны, когда она становится полумесяцем или серпом?»

Мехлис, сделав большой глоток, отставил кружку и полез в карман за кисетом. Дослушав шелест толмача, дернул плечами:

— Никуда не девается. Луна — шар, а мы наблюдаем видимую часть диска. Меняется лишь освещение.

На этот раз господин Ринпоче даже сдвинулся с места.

— Вам уже знакома мудрость этого коана, господин представитель Мех-ли? Верный ответ таков: «Когда луна имеет вид серпа, округлость присутствует в ней. Будучи круглой, луна также имеет вид серпа»

Титулованный столь странным образом, Лев Захарович уронил на простеленную возле костра кошму листок бумаги, из которой намеревался вертеть «козью ногу».

— Вашему учителю в учебник астрономии следовало заглянуть!.. Иван Кузьмич, дайте папиросу, с этой антирелигиозной пропагандой никаких нервов не хватит.

Красный командир, постаравшись, не улыбнуться, протянул раскрытую пачку. Мехлис закусил зубами мундштук, громко щелкнул зажигалкой.

— Вы, гражданин Ринпоче, нас воспитывать баснями решили? Нам, истинным большевикам, все эти коаны — на один зуб. Ибо коммунист…

Палец посланца ЦК, пусть и более короткий, чем у господина посла, все равно выглядел внушительно.

— …Подходит ко всему с точки зрения марксисткой диалектики. Ваши архаические мудрости — давно пройденный этап. Мы в СССР не шарады разгадываем, а строим новый, справедливый мир.

На этот раз толмач слегка замешкался, вероятно, споткнувшись на слове «шарада». Господин Ринопче долго качал головой, наконец, тяжело вздохнул:

— Вам двоим выпало величайшее счастье, которое только доступно искателям истинной мудрости. Вы не только побывали в убежище святого отшельника Соманатхи, но и были удостоены беседы с тем, чье имя не позволено называть всуе. Вы больше не смеете оставаться варварами и неучами! Поэтому я, скромный монах, пытаюсь высечь в вашем сознании искру мудрости, дабы…

— Плеханов! — простонал Лев Захарович. — Выездная редакция «Искры», экстренный номер. Иван Кузьмич, может, песню споем? Я и на монгольскую согласен, только бы там про мудрость ничего не было.

* * *

Обратный путь мало походил на тот, которым посольство попало в Пачанг. Намек местного «чекиста» Иван Кузьмич понял правильно, попросив у чиновников, опекавших гостей, карту с указанием пути на север. Ответ пришел быстро. Все тот же улыбчивый товарищ Ляо сообщил, что Хубилган Сонгцен Нима с величайшей милости своей велел простелить посольству «ковровый путь». Кречетов, вспомнив наставления Хамбо-Ламы, решил, что местные власти предупредили разбойников, дабы те держались подальше. Карты однако, не прислали, и красный командир без всякой радости представил себе многодневное путешествие по весеннему Такла-Макану. В апреле пустыня, покрытая нестойкой зеленой растительностью, вполне проходима, но без знания дороги ничего не стоит заплутать. Апрель быстро кончится, с белесого неба рухнет жара… Успеют ли проскочить?

За день до отъезда над Пачангом появился дирижабль. Гордо проплыв над неровными глиняными крышами, он завис возле причальной мачты Норбу-Омбо. Товарищ Мехлис, долго наблюдавший за небесным гостем в бинокль, узнал в нем полужесткого «француза». Кто именно пожаловал в город, посольству не доложили, но тем же вечером на постоялый двор прибежал заполошный чиновник с большим свитком, дабы уточнить число отъезжающих, а заодно количество груза и лошадей.

С личным составом определились легко. Трое раненых уже вернулись из больницы, хоть и в повязках, но вполне бодрые, от отсутствующего же гражданина Унгерна Р. Ф. поступило письменное заявление, в котором помянутый сообщал о своем желании временно остаться в городе для поправления пошатнувшегося здоровья. К заявлению прилагался свиток — заверенная копия приговора, украшенная тяжелыми восковыми печатями.

Филин Гришка не вернулся.

В составе посольства числился также военнопленный — гражданин Блюмкин Яков Григорьевич, также находившийся на излечении. Но на прямой вопрос чиновники отмолчались, а улыбчивый Ляо Цзяожэнь красноречиво развел руками.

Из города выступили с великим шумом и грохотом — местные власти не поскупились на трубы и барабаны. Рявкнули старинные пушки у северных ворот, и посольство сделало первый шаг, ведущей по дороге в тысячу ли. Второй, однако, воспоследовал нескоро. Сразу за окружавшими город холмами отряд задержали, предложив стать лагерем. Дабы гостям не было скучно, старший сопровождения предложил прислать из города танцовщиков и акробатов. Кречетов от культурной программы отказался, приказав выставить караулы и держать ухо востро.

Все разъяснилось ближе к ночи, когда окрестные холмы уже тонули во тьме. Зашумели моторы, и возле лагеря лихо затормозил выкрашенный в защитный зеленый свет автобус. За ним прибыли еще два, а следом подтянулась колонна крытых тентами американских грузовиков. Авто предназначались для лошадей и груза, людям же предложили занять мягкие кожаные сиденья в автобусах. Кречетов был усажен рядом с шофером — крепким парнем в больших авиационных очках, моторы фыркнули, загудели, печально пропел клаксон…

Иван Кузьмич молча покачал головой, вспомнив любимую песню. «Ну, быстрей летите, кони, отгоните прочь тоску!» Пачанг, таинственный город на окраине пустыни, продолжал удивлять.

Неожиданности на этом не кончились. Ехали всю ночь, при первых же отблесках близкого рассвета остановились у подножия приметного холма, где уже был разбит лагерь. Молчаливые пограничники помогли приготовить завтрак, после чего заняли позицию неподалеку. Шоферы отправились отсыпаться, и Кречетов догадался, что дальше они поедут нескоро. Так и вышло, колонна тронулась в путь после заката, чтобы остановится у следующего лагеря при первых лучах горячего весеннего солнца.

Иван Кузьмич понял, что «ковровый путь» им показывать не собираются. Товарищ Мехлис с ним полностью согласился, прибавив, что ночная тьма скрывает не только ориентиры, но и дорогу. Автобусы то увеличивали скорость, легко касаясь шинами твердого покрытия, то тормозили, подпрыгивая на ухабах. Лев Захарович предположил, что через пустыню проложено шоссе, но везут их не прямо, а большей частью в объезд. Значит, даже расстояние прикинуть не удасться. Кречетов ожидал, что комиссар призовет к ужесточенной бдительности, но Мехлис предложил на ближайшем же привале вновь расспросить шкодника Кибалку о виденном им «анбаре сфирической формы», а заодно и самолетах с меняющимися номерами.

Так ехали четыре ночи. Перед последним рассветом показалась река — широкая, но мелкая, курица перейдет. Пустынные берега заросли невысоким зеленым кустарником, а дальше гроздились холмы, скрывавшие встающее из-за горизонта солнце. Брод нашли быстро, и вскоре колонна остановилась неподалеку от маленького глинобитного поселка. Помудрив с картой, Иван Кузьмич уверенно ткнул карандашом в синюю неровную ленточку. Каракаш — река Черной Яшмы. Такла-Макан остался за спиной, впереди — Кашгария, древняя земля, притаившаяся между пустыней и отрогами Тянь-Шаня и Куньлуня.

До советской границы всего ничего — восемь сотен верст.

2

Служанка, она же инструктор ЦК Ревсомола Сайхота, почтительно склонила голову, но речь держала твердо, пусть и путая слова:

— Нельзя нет. Товарищ Баатургы отдыхать-болеть. Товарищ Баатургы извиняться сильно. Товарищ Баатургы спать и спать.

Иван Кузьмич только вздохнул в ответ. «Отдыхать-болеть…» Если бы только!..

Теперь на привалах Чайка ставила шатер. Дело хлопотное и не слишком скорое, но товарищи ревсомольцы помогали без напоминаний. Девушку подводили к общему костру, она молча кланялась и уходила к себе, запахивая тяжелый войлочный полог. На вопросы отвечала коротко и скупо, разговор не поддерживала. Не удалось побеседовать и на этот раз.

— Вы товарищу Баатургы передайте… — начал было Иван Кузьмич, но осекся. Что передать? Строгий боевой приказ?

Служанка, немного подождав, вновь поклонилась:

— Это вам, товарищ Кречетов. Читать!

На ладонь лег маленький, вчетверо сложенный листок бумаги.

То, что с девушкой неладно, понимали и другие. Мехлис не слишком уверенно предложил отвести Чайку в Столицу, а еще лучше в Одесский медицинский институт к знаменитому профессору Филатову. Господин Ринпоче отделался холодной фразой о невозможности спорить с судьбой. Красноармеец Иван Кибалкин предложил найти комполка Волкова и лично его расстрелять.

И вот теперь письмо…

Красный командир, отойдя к гаснущему костру, присел к углям поближе, развернул листок, всмотрелся — и вновь тяжело вздохнул. И охота было товарищу Баатургы по всяким Франциям ездить! Училась бы, как все, по букварю…

«Kogda povstrechala geroja ja, mne bylo semnadcat let

I molodoe lico moe sijalo, kak makov cvet.

Teper krasota poproala mojа, i noch zastupila vzor

I kazhdyj bescelno prozhityj den — esche odin moj prigovor.

Sudba zapretila mne dumat o nem. A mertvye listja letjat,

I kapli zhestokoj beloj rosy pokryli zabytyj sad.»

[43]

Разобрал с пятого на десятое, затем перечитал, но уже внимательно. Спрятал письмо в карман.

Ваши действия, товарищ Кречетов?

* * *

— В монастырь ее отдадут, — мрачно заметил Кибалка, засопев носом. — В Китае который. То ли Цзуси, то ли Джуши. Туда девушек из ее рода уже тыщу лет отправляют, если дома не пригождаются. Ее, Чайганмаа, тоже хотел сплавить, когда отец помер. Дочь не наследница — обуза. Дядя, товарищ нойон Баатургы, не дал, отправил во Францию учиться. А теперь…

Фразы, не закончив, вновь засопел, отвернулся. Кречетов затушил папиросу, поглядел в равнодушное звездное небо, кашлянул неуверенно.

— Времена сейчас другие, Ваня. И власть в Сайхоте другая.

Кабалка даже головы не повернул.

— В Сайхоте другая, дядя. Но не в семьях ихних. А она, Чайганмаа, даже не из дворян, а, если по нашему счету, из самых-самых князей. Слепую замуж не отдадут, это чести поруха. Вот и запрут, хоть головой о камень бейся. Конечно, убежать можно, в Россию уехать, но это значит — род навеки осрамить. Сперва товарищ Баатургы надежду имела, что снова видеть будет, а теперь, сам видишь, духом ослабла. Говорит, что Хамбо-Ламе в ноги падет, но тот с нойонами из-за девки ссориться не станет… Дядя, дай папиросу!..

Иван Кузьмич неспешно поднял руку, ладонь развернул. Чего там коан сделать велит? Хлопнуть, да так, чтобы наглец малолетний носом в траву впечатался? И за «девку» и за «дай папиросу!»

Учитель спросил ученика. А тот его, стало быть, в рыло.

Красный командир полез в карман, пачку с цветной картинкой вынул:

— Держи! Только при матери не кури. Плохой из меня воспитатель, Ванька! Другие по дюжине сопляков на ноги ставят, а я тебя одного человеком сделать не могу. Ничего, сосватаю я тебе… хм-м… девку, чтоб нравом пострашнее нашего ротного фельдфебеля была. Вот она тебе за все мои страдания втрое отомстит!..

Кибалкины пальцы, успевшие ухватить папиросу, сами собой разжались. Тяжелый вздох…

— А я в тайгу уйду, не дамся… Но это дядя, потом будет, а с Чайганмаа сейчас решать надо. Мы с товарищами из Ревсомола внесли предложение, чтобы ты, значит, ее в жены законные взял…

На этот раз папиросу выронил сам Кречетов.

— …Но может не получиться. Ондар, он сам из этих, из нойонов, говорит, что скорее небо на землю рухнет, чем княжескую дочь за арата, за мужика, то есть, отдадут. А если без согласился родичей, то не по сайхотскому закону выйдет. Я, понятно, нос ему раскровянил за узкоклассовый подход, но, боюсь, по его словам все и будет. Пережитки прошлого у нас в Сайхоте такие, что их еще переживать и переживать.

— Мудрец на мою голову, — вздохнул Иван Кузьмич. — Согласие родичей, значит, требуется, а со мною как? Спросить не догадались?

— А ты тут при чем? — поразился было Кибалка, но тут же осекся, полез затылок чесать. Кречетов, вновь поглядел на равнодушные холодные звезды, затянул вполголоса привычную:

— Что вы головы повесили, соколики?

Что-то ход теперь ваш стал уж не быстрехонек?

Аль почуяли вы сразу мое горюшко?

Аль хотите разделить со мною долюшку?

* * *

Холмы за холмами, то в ярких пятнах весенней зелени, то голые, покрытые серым песком. Вдоль дороги — редкие заросли тамариска, а дальше, где песок подступает, и того нет, только полынь и верблюжья колючка. Желтое весеннее солнце, чужое кашгарское небо.

Едет отряд.

Бросишь взгляд, и вроде все как раньше, когда Такла-Макан пересекали. Дозорные впереди, командир Кречетов с комиссаром Мехлисом во главе колонны, ближе к хвосту — желтые монашеские плащи. Бойцы при оружии, с полной выкладкой, кони, службу зная, идут рысью, размашистой, да не раскидистой. Но и здесь иначе. Впереди, за дозорными, конная полусотня при японских карабинах на невысоких гривастых лошадях. Пограничники Пачанга гостей не бросили, по чужой земле сопровождают. Смута в Кашгарии, опасны дороги, а у товарища Кречетова — неполный взвод, даже если с монахами считать.

Сегодня отряду никто еще не встретился, пусты и тихи холмы. Птиц, и тех мало, только над тугайными зарослями, что к малой речушке прилепились, взлетел по своим дневным делам белокрылый дятел, покружил, да нырнул обратно, в негустую зелень.

С птицами, впрочем, полной ясности не было.

— Бойцы говорят, филина видели, — недовольно заметил товарищ Мехлис, прикрывая ладонью глаза от восставшего в самый зенит солнца. — И не просто филина, а нашего Гришку, которого враг трудового народа Унгерн прикармливал.

Иван Кузьмич, ехавший рядом, понимающе кивнул.

— Сами же говорили, Лев Захарович, что птица непростая. Шпиён, не иначе. Ведет воздушную разведку.

Пламенный большевик даже в седле подпрыгнул. Удивленный конь заржал, на седока покосился.

— То-ва-рищ Кречетов! Что я слышу? И это в тот момент, когда силы внутренней и внешней контрреволюции готовы сомкнуть свои ржавые челюсти!..

К равнодушному синему небу взметнулся комиссарский перст. Конь, окончательно сбитый с толку, шарахнулся к самой обочине.

— Осторожнее, Лев Захарович, а то из седла не навернетесь, — посоветовал добрая душа Иван Кузьмич, но представителя ЦК было уже не остановить.

— Ваши шуточки по поводу руководящей роли партии в моем лице, коммунист Кречетов, граничат с полным ее отрицанием! Но я буду выше личной обиды, ибо член РКП(б) думает прежде всего об исполнении долга. Скажите, филин — это факт?

Кречетов недоуменно моргнул:

— Есть такая птица, почти всюду встретить можно. Какого-то филина и вправду видели ночью…

— Факт! — на этот раз палец нацелился прямо в бок командующего Обороной. — А теперь — выводы из данного факта. Отдельные несознательные элементы уже говорят, что это не просто наш Гришка, а сам гражданин Унгерн в виде оборотня. И этих отдельных не так и мало. Даже члены партии, как это ни печально, поддаются. Я им про филинов лекцию прочитал, а они насчет серебряных пуль спрашивают. Кажется, кто-то из товарищей увлекается произведениями Брэма Стокера.

Иван Кузьмич, с творчеством английского мистика не знакомый, все же задумался.

— Даже если оборотень. Не боялись мы барона в людском виде, так чего филина страшиться? Ну, покричит, крыльями помашет. Много ли беды?

Мехлис попытался возмущенно всплеснуть руками, в результате чего завалился набок. От падения на пыльную кашгарскую землю Кречетов его все-таки спас, но кони сбились с ноги, и командиру с комиссаром пришлось свернуть на обочину. Лев Захарович, однако, и не думал успокаиваться.

— Понимаете, что говорите? — зашептал он, косясь на проезжавших мимо бойцов. — Оборотень! Полное отрицание материализма в походных условиях! Хуже того, откровенная демонизация классового врага. А вы, товарищ Кречетов, шутки шутите, вместо того, чтобы принять незамедлительные меры.

Иван Кузьмич глубоко вздохнул, смакуя чистый весенний воздух, на тучку, что по небу плыла, взглянул. Все радости уже в наличии, оборотня не хватало. Не поскупились, подбросили.

— Сами мы, Лев Захарович, виноваты. Еще в Пачанге бойцы вопросом задавались: где, мол, гражданин Унгерн, почему в отряд не возвращен? А мы им чего ответили?

Мехлис задумался.

— Правду ответили. Гражданин написал заявление, мы рассмотрели…

Не договорил, кивнул согласно.

— Есть грех, скрыли некоторые факты. Но если бы сказали, новые вопросы бы появились. Могли бы и понять неправильно. Тонкий, как ни крути, политический момент…

«Момент» и в самом деле был тонким. Оставлять барона в Пачанге Кречетов не собирался, с Унгерном приехали, с ним же и уехать должны, иначе посольской чести убыток. И зачем местным товарищам бывший генерал? Живым оставят да на службу возьмут — советской власти явная угроза. Расстреляют? Из разъяснений дворцовых чиновников Иван Кузьмич понял, что смертной казни в Пачанге нет. Могут в подземелье запереть до скончания века, а могут и хуже чего. Вот это «хуже чего» и смутило. Одно дело к стенке классового врага поставить с соблюдением полной революционной законности, совсем другое — умучить неведомо какими муками. Не по-людски выходит!

Все решило очередное письмо «товарища Белосветова». Блюститель сообщил, что власти Пачанга и сами в затруднении. Учение великого Сиддхартхи Гаутамы не велит причинять вред живым существам, даже если это существо — Унгерн. Но и всех прочих опасности подвергать нельзя, поскольку барон — существо хоть и живое, но очень вредное. Выход, однако, есть. Родственники Унгерна, проживающие в Австрии, просят отпустить Романа Федоровича на поруки, обещая первым делом отправить его в психиатрическую клинику.

Русский перевод письма, подписанного сразу шестью Унгернами, прилагался.

На этот раз даже Мехлис не стал возражать. Смирительная рубашка — чем не мантия для несостоявшегося Махакалы? Бойцам, однако, решили лишнего не говорить. «Товарищ Белосветов» — это уже тайна.

Дирижабль, полужесткий «француз», должен был отправиться в Европу, чтобы среди прочих дел, отвезти бывшего генерала в ничего не подозревающую Вену.

* * *

— С оборотнем так поступим, — рассудил командир Кречетов. — Кто в него верит, тот пусть и ловит. Поймает — благодарность перед строем объявлю и махорки сверх пайка прикажу выдать. Но предупрежу, чтобы птицу не калечили и пулями не дырявили, потому как оборотня пуля не возьмет, а филин сам по себе — создание невинное и даже полезное.

— А если… — начал было Мехлис.

— А если побоятся — тоже перед строем поставлю, трусами объявлю и прикажу оружие сдать. Переводу в обоз — и в приказе пропишу, чтобы не забылось.

Представитель ЦК задумался, а затем неожиданно рассмеялся, продемонстрировав прекрасные белые зубы.

— Вот это по-партийному! Наконец-то слышу голос настоящего большевика. Диалектически рассудили, товарищ Кречетов!

— А то! — ухмыльнулся довольный командир. — Поехали, Лев Захарович, иначе от отряда отстанем.

Приказ был объявлен на ближайшем привале. Товарищ Кречетов присовокупил, что самых активных болтунов будет лично назначать в поиск с последующей проверкой и наказанием в случае невыполнения. «Серебряные», до того весело переглядывавшиеся, разом стали очень серьезными. Иван Кузьмич, одобрительно кивнув, отправил весь личный состав на внеочередное политзанятие к товарищу Мехлису.

Ночью Иван Кузьмич проснулся, отошел подальше к подножию ближайшего холма, папиросу достал. Слушал долго, но знакомого «Пу-гу!» так и не дождался. Думал, душу успокоить, но почему-то расстроился.

Холмы тянулись вдоль дороги еще два дня. Несколько раз отряд проезжал через небольшие глинобитные деревни, по здешнему «кишлаки», но нигде не задерживался. Местные жители смотрели угрюмо, на приветствия не отвечали. Однажды за холмами заметили отряд — немалый, в сотню сабель. До боя не дошло, дозорные чужаков подъехали ближе, прокричали что-то и развернули коней. А перед закатом от самого горизонта донеслась стрельба. Видавшие виды бородачи рассудили, что бой идет по всем правилам, даже с пулеметами.

Опасность взбодрила. Лев Захарович Мехлис удовлетворенно констатировал, что товарищи бойцы про оборотня уже не болтают, зато расспрашивают о близком Кашгаре, единственном крупном городе в этом пустынном краю. Такие вопросы представитель ЦК счел очень полезными, ибо у него имелся самый наилучший из ответов. В Кашгар, по соглашению с местным дуцзюнем-губернатором, вошли части Рабоче-крестьянской Красной армии. Об этом перед самым отъездом сообщил товарищ Ляо, показав в подтверждение своих слов телеграмму на официальном бланке.

«Серебряные» восприняли новость, как должно. Покойный товарищ Троцкий давно уже обещал прощупать штыком закордонную Азию. Видать, началось. Жаль, Лев Революции уже не узнает!

Настроение не испортилось даже когда узнали о скором уходе пачангских пограничников. Товарищ Кречетов расстелил прямо на земле большую карту Китая, чтобы каждый мог увидеть и оценить. До Кашгара — четыре дня пути, если коней не томить. После всего, что уже прошли, считай, безделица.

Никто не спорил. Товарищей из Пачанга проводили весело, напоследок посидев вместе у костра и выпив по кружке жуткой темной «ханжи». Прощались возле переправы через широкий темный Яркенд. Старшой пограничников долго извинялся, ссылаясь на строжайший приказ не переходить реку, и советовал быть осторожнее. Красную армию пригласили в Кашгар не из классовой солидарности, а по суровой нужде. Войска дуцзюня разбиты, по всей провинции — резня и грабеж…

Через Яркенд переправились без помех. И снова потянулись холмы.

3

— Коаны разгадывать не буду! — сурово заметил товарищ Мехлис, допивая чай. Сидевшие рядом бойцы понимающе заулыбались. Господин Чопхел Ринпоче, выслушав перевод, невозмутимо кивнул.

— Однажды ученик не пришел к учителю. Учитель подождал и сам отправился его искать. Нашел он ученика абсолютно свободным от всяких коанов. И вправду, кому они теперь нужны?

Лев Захарович поглядел с опаской:

— Это вы в каком смысле?

— Коан, — шевельнул губами желтый монах. — Извольте разгадать, господин представитель Мех-ли.

Этим вечером у костра собрались почти все, кроме тех, кто был в дозоре — и бородатые бойцы, и серьезные ревсомольцы, и молчаливые монахи. Огонь разложили от души, не пожалев сушняка, но Иван Кузьмич, сидевший тут же, внезапно понял, что костер — всего один, и возле него не слишком тесно. Был отряд невелик, а теперь малая горсть осталась. Довести бы до дома живыми…

Зашлось болью сердце, чуть ли не впервые за весь поход.

Чайка тоже пришла, но у костра не осталась, присев на принесенную кошму чуть в стороне. Молчала, слушала…

Между тем, «серебряные» пошушукались, после чего самый старший, из сверхсрочных унтеров, с самым серьезным видом вопросил:

— А вот скажите, гражданин Ринпоче, про филинов коаны бывают?

При слове «филин» бородачи дружно засмеялись. Воспитательная работа определенно дала результаты, оборотень Гришка Унгерн уже никого не пугал.

Монах, дослушав толмача, чуть подался вперед:

— В некоей стране мыши жили очень плохо, все их обижали. И тогда пошли они к мудрому филину, дабы спросить совета. Тот предался медитации, и на третий день разомкнул клюв…

Возле костра воцарилась мертвая тишина.

— …Филин сказал мышам: «Станьте ежами. У ежей острые иглы, их никто не сможет обидеть». Мыши удивились, ибо не знали, как им превратиться в ежей. Спросили у филина, а тот ответил: «Мудрец не занимается мелочами, его дело — указать путь!»

На этот раз смеялись все, даже обычно невозмутимые монахи. Лишь господин Ринпоче смотрел с легкой укоризной.

— Смех — не худший из ответов, — наконец, молвил он. — Но и смеющемуся важно понять скрытую суть. Кто смешон? Мыши, филин — или вы сами?

Затем, повернувшись к товарищу Мехлису, внезапно ткнул в него сухим длинным пальцем:

— Вы молоды и упрямы, представитель Мех-ли. Судьба и те, кто властен над нею, показали вам очень многое. Но подумайте: это видели вы — или всего лишь вами?

Лев Захарович, дослушав перевод, недоуменно поглядел на толмача. Тот, еле заметно склонив голову, повторил сказанное слово в слово. Тем временем господин Чопхел Ринпоче уже встал, собираясь удалиться. Ивану Кузьмичу почудилось, что посланец ЦК хочет что-то сказать монаху — возразить, а может даже согласиться. А еще вспомнилось, как назвал Мехлиса таинственный командир Джор.

«Чужие глаза»!

Монахи отправились к себе. У костра стало свободнее, «серебряные» дружно закурили (дымить в присутствие «желтых батюшек» многие смущались), Лев Захарович же, подумав, выдал резюме:

— Гражданин монах прав в одном. Нам показали многое, а еще больше не показали. И как это все изложить в отчете, я пока даже не представляю.

Кречетов сочувственно кивнул. К слову письменному он всегда относился весьма настороженно, потому и штабных не слишком уважал. Но сочинять отчет все равно придется — не только Мехлису, но и ему самому. Найти бы кого пограмотнее да с почерком хорошим, чтобы подсобил. Так ведь секретность, чтоб её, не каждому доверить можно!

— А знаете, Иван Кузьмич, чего нам в Пачанге не показали?

Представитель ЦК вставать не стал — подполз, на локоть опираясь. Приподнялся, привычно поморщившись от боли.

— «Слоненка»! Лаин Хуа — Синий Свет по ночам за десять верст виден, а нам какую-то каменюку подсунули. Уверен — не она светилась. Там, во дворце, имеется новейшая секретная техника, а гостей детскими сказками потчуют. Вы мне потом для отчета еще раз опишите этот эффект. Ничего, в Столице разберутся!

Кречетов спорить не стал. Мудрые люди в Столице конечно же все оценят верно, но и самому иногда подумать не грех. Горячий товарищ Мехлис не поверил в «каменюку», и, пожалуй, зря. Не было в большом зале на пятом этаже Норбу-Омбо никакой техники, ни новейшей, всякой прочей. А вот Хья Хианг — «Слоненок» имелся…

* * *

Иван Кузьмич и сам был поначалу весьма разочарован. К священному камню посольство проводили с превеликой пышностью, с трубами, барабанами и даже трещотками. Сам же зал оказался огромен и почти пуст. По стенам — узкие ленты орнамента, под высоким потолком — светильники в простых железных люстрах, высокие ровные окна, совершенно гладкий — ступить страшно — каменный пол. Ни золота, ни серебра, ни цветной мишуры, только скромный глиняный бурхан в дальнем углу.

«Слоненок»…

Хья Хианг оказался не синим, а темным, почти черным. Издали даже на камень не походил, скорее на огромный кусок оплывшего воска. Как Иван Кузьмич ни присматривался, ничего слоновьего в реликвии не заметил. Хья Хианг больше напоминал невероятных размеров грушу, по чьей-то непонятной фантазии подвешенную в центре пустого зала. Подвешенную — но как? Ни веревок, ни цепей, пол да потолок, а между ними — недвижная громада…

Кречетов долго вглядывался в темную неровную поверхность, пытаясь заметить в глубине синий огонек. Не удалось — камень был холоден и тих. «Слоненок» спал.

«Оптический обман» — констатировал по возвращению из дворца комиссар Мехлис, но без особой уверенности. Красный командир предпочел отмолчаться. «Обычно гостей приводят к «Слоненку» днем.» — сказал ему товарищ Ляо. Это — обычно. А когда бывает не-обычно? Лев Захарович напишет в отчете о «новейшей технике». Мало же увидели «Чужие глаза»!..

— Иван Кузьмич!..

Красный командир недоуменно поглядел на недопитую кружку с чаем. Крепко же он в задумчивость впал, не хуже желтого монаха и в ихнем дацане! Привстал, на гаснущий костер поглядел, на примолкших серьезных бородачей…

Чайка!

Девушка стояла совсем рядом, возле разбросанных по земле малиновых углей. Недвижное, в еле заметных пятнах, лицо, закрытые веки, пальцы спрятались в рукавах шитого серебром халата…

Дрогнули губы.

— Да простится недостойной за ее нескладную речь…

Глубоко вздохнув, Чайка открыла глаза. Рука плавно взметнулась вверх.

— Ом падме хум! Дорога, как и песня, иногда кажется бесконечной. Но всему есть предел, скоро наш путь завершится. Чем, еще не знаю, ночь перед моим взором слишком темна. Но я хотела сказать вам всем спасибо…

Низко склонила голову, выпрямилась, шагнула вперед:

— Ни у кого из великого рода Даа-нойнов, потомков Субэдэ, правой руки Потрясателя Вселенной, не было еще подобного войска — столь малого, и столь отважного. Я никогда не забуду вас, друзья!

Переждав крики, вновь рукой махнула, улыбнулась сквозь слезы.

— Хотела спеть для вас «Улеймжин чанар», но моему голосу, и моей душе это сейчас не по силам. Недавно, в час бессонницы, я вспоминала наши песни, которые слышала еще ребенком. Одну попыталась перевести на русский. Пусть песня скажет то, что не смогла я сама…

Вздохнула, расправила плечи.

— Над горами Куньлунь золотая восходит луна,

И плывет в облаках беспредельных, как море, она.

Резкий ветер, пронесшийся сотни и тысячи ли,

Дует здесь, средь пустыни, от родины нашей вдали.

Но мы помним о дружбе, и яшмы прочнее наш строй,

Будет выполнен долг, и солдаты вернутся домой!..

[44]

Когда откричали и отхлопали, Чайка вновь поклонилась, собираясь уйти, но кто-то из бородачей, встав, обратился к Кречетову:

— Непорядок, Кузьмич! Ты не молчи, ты слово скажи. От всех нас!

Красный командир откашлялся, гимнастерку одернул. Подумал немного, вперед шагнул…

— Пу-гу! Пу-гу…

Черная тень метнулась над костром. Покружила, место выбирая, и рухнула вниз, прямо к ногам Ивана Кузьмича. Негромко ахнула Чайка, кто-то из бородачей резко вскинул карабин.

— Гришка…Гришка!.. — прошелестело вокруг.

Ярко вспыхнули желтые глаза. Филин покрутил головой, резко щелкнул клювом, ударил когтистыми лапами в песок.

— Пу-гу!

Крылья рассекли воздух. Черная тень исчезла в густых весенних сумерках.

— Слово сказать, значит? — как ни в чем не бывало, проговорил Иван Кузьмич. — Ну, слушайте, если так. Вам, товарищ Баатургы, от всех нас — сердечное спасибо. Уверены будьте — и долг выполним, и домой вернемся, потому как иначе случиться никак не может.

Поглядел на хмурых бородачей, заставил себя улыбнуться.

— И вам, стало быть, мое слово будет, товарищи бойцы. Во-первых, караулы удвоить, а в карауле не спать и махру не курить. А во-вторых — труса не праздновать, потому как перед девицами стыдно!

4

Первые выстрелы ударили за две минуты до полудня. Товарищ Мехлис, щелкнув крышкой серебряных часов, невозмутимо констатировал:

— Не успели слегка!

Кречетов, не отрывая взгляда от карты, согласно кивнул:

— Потому и засуетились, вражины, что Кашгар, считай, под боком. Лев Захарович, ведите отряд на холм, где стены, и оборону занимайте. А я пока прикрою, у подножия стану.

Комиссар хотел было возразить, но, передумав, молча вскинул ладонь к фуражке.

— Отря-я-ад!..

Кашгар, заветный город, был и в самом деле неподалеку, в трех десятках верст. Иван Кузьмич в глубине души надеялся встретить здесь красные разъезды. Не эскадрон, так хоть два десятка верховых при пулемете, вместе бы точно отбились.

Не судьба!

Чужаки шли за отрядом уже второй день. Филин (Гришка ли или иной, такой же желтоглазый) накликал беду. Поутру дозорные заметили чужой разъезд. Десяток конных подъехали почти к самому лагерю, что-то проорали и повернули коней.

Кречетов приказал отряду перейти на раскидистую рысь. Жалко коней, но своих голов еще жальче. Проскочить бы без боя хотя бы полпути, с каждой верстой опасности меньше. Если в городе и в самом деле свои, красные, враг к околицам не сунется. Значит не два дня пути осталось, а всего полтора.

Чужаки не отставали, но и не близко не подходили. То десяток у самого горизонта появится, то целых два. Вели с двух боков, словно расстрельный конвой. После полудня осмелели, на прямой выстрел приблизились — слева десятка три, справа, считай, полсотни.

Глазастый Кибалка уверенно заявил: не китайцы. Иван Кузьмич, настроив трофейный бинокль, признал, что племянник не ошибся. Стеганные халаты, серые бараньи шапки, нагайки-камчи у пояса, длинноствольные винтовки за плечами. Местные, видать.

Боя ждали ближе к ночи. Лагерь разбили на холме у пересохшей речки, вкопали пулеметы, наскоро прикинув сектора обстрела, подсчитали патроны. Чужаки стали рядом, окружив холм разъездами, но до утра так и не решились напасть. Умудренные опытом «серебряные» рассудили просто: вражин хоть и под сотню, но пулеметов у них нет. Потому и не спешат, караулят, наверняка ожидая подмогу.

Наутро все повторилось. Отряд, быстро собравшись, погнал по дороге отдохнувших коней. Чужие всадники заспешили, вновь заходя с двух боков. Разведка доложила, что враг в прежнем числе, и Кречетов слегка повеселел. Может, и проскочат, близко уже Кашгар.

До полудня оставалось всего две минуты…

* * *

Кречетов оставил с собой десяток стариков — бородатую гвардию. Отогнали лошадей, воткнули в землю сошки трофейного «Люиса», расползлись, прячась за невысокие сухие холмики. Иван Кузьмич снял с плеча «арисаку», поднес к глазам бинокль…

Вот они, в халатах и шапках бараньих!

Сперва успокоился — если и прибавилось врагов, то не намного. Сотня, и то едва ли полная. Потом заметил пулемет, такой же точно «Люис», потом еще один, вроде бы «Мадсен», потом третий. А еще — ручные бомбы при поясах.

Поскучнел…

Геройствовать красный командир не собирался. Отпугнуть хотел, первый приступ отбить, пока остальные на холме позицию занимают. Когда-то на вершине стояло что-то из серого камня. Остались две стены в десяток камней каждая, но за ними все же уютнее, чем на голой земле.

Пули уже свистели над головой, но Кречетов приказал не стрелять, беречь патроны. Мелькнула и пропала мысль о переговорах. Задушевная беседа — лучший способ время потянуть, но эти, в халатах, явно не расположены идти в гости с белым флагом.

— Кузьмич!

Из-за ближайшего камня взметнулась рука, ткнула куда-то вперед. Красный командир схватил бинокль и удовлетворенно хмыкнул. Флаг отсутствует, зато платок в наличии. А вот халата нет. Тот, кто привязал платок к штыку трехлинейки, был в знакомой красноармейской форме — высокий, плечистый, в «богатырке» с синей звездой.

Кречетов неторопливо встал, оглянулся. На холме никого не видать, все уже за стенами. Еще бы чуток потянуть…

— Недолго говори, Кузьмич! — подсказали откуда-то сбоку. — Попроси время, чтобы подумать — и назад дуй, а мы прикроем.

Красный командир нетерпеливо кивнул (не учи ученого!) и шагнул вперед, сквозь сухую редкую траву.

* * *

— Почти как тогда, в Монголии, — усмехнулся комполка Всеслав Волков, — Степь, враги да мы с тобой. Здравия желаю, товарищ командующий Обороной!

Кречетов, не отвечая, потянулся к расстегнутой кобуре. Волков снял с плеча винтовку, подумал немного, на землю положил.

— Не трать патроны, Иван Кузьмич. Лишние пять минут проживешь.

— Пять минут? — не думая, переспросил Кречетов, пытаясь нащупать рукоять «нагана». Пальцы не слушались, скользили. Комполка взглянул сочувственно.

— Уважаю упорных. Обычно холопы сдаются сразу, страх у них в костях сидит. Но не буду тебя обижать, сейчас, как известно, кто был никем, то имеет шанс стать всем, даже князем Сайхота. Тебе просто не повезло, товарищ Кречетов.

Иван Кузьмич, опустив предательницу-руку, принялся считать секунды. Пусть чешет языком, гад краснолицый, время — оно иногда патронов ценнее.

Бесцветные глаза взглянули в упор.

— Пять минут. То есть, уже меньше, четыре с копейками. Решил на холме оборону занять, чтобы мы твоих героев по одному из-за камней выковыривали? Верно придумал, только я — не Блюмкин. У меня приказ, четкий и ясный: ни один из вас не должен уйти. И не уйдет. Объяснить почему? Вы слишком много увидели в Пачанге. И слишком со многими сумели поговорить. Лишние свидетели!..

— Сволочь! — выдохнул Кречетов. — Предатель! Нелюдь!..

Красное лицо дернулось.

— Да, нелюдь. Противно? А двадцать каторги — под землей, в цепях, прикованный к тачке? А дыба, а раскаленное железо? А смерть всех, кто дорог, кто мне верил и меня любил? А то, что я даже не имею права вспомнить собственное имя? Кого я могу предать? Собственных врагов?

Оскалился, поглядел недобро.

— Тебе и твоим людишкам очень повезло, что я тороплюсь. Вы просто превратитесь в прах без всяких предварительных процедур. Все, Кречетов, твое время вышло!

Командующий Обороной вновь попытался выхватить револьвер, но рука не слушалась. Красное лицо Волкова, потемнело, пошло черными пятнами… Иван Кузьмич поднял глаза к небу, поймал взглядом синеву, шевельнул губами:

— Что вы головы повесили, соколики?

Что-то ход теперь ваш стал уж не быстрехонек?

Небо упало…

5

Звука не было, только эхо, почти бесшумное, на самой грани восприятия. Кто-то повторял его имя. Кречетов, ничуть не удивившись, решил отозваться, но понял, что нечем. Ни губ, ни рта, ни его самого. Но в то же время он был здесь, не убитый, не раненый, просто куда-то спрятанный. Нелепая мысль поначалу весьма удивила, но затем и обнадежила. Если думается, значит, не помер еще.

А эхо все звало, становясь тише и тише, исчезая, превпащаясь в неясный отзвук. Иван Кузьмич все же попытался ответить, а заодно и осмотреться, но быстро сообразил, что ни того, ни другого сделать не может. Глядеть не на что, не было даже темноты. И в то же время мир вовсе не казался пустым, Кречетов даже не чувствовал, догадывался, что его куда-то уносит, тянет на глубину, на самое-самое дно, откуда уже не дозовешься, не докричишься…

— Хватит… Хватит!

Вначале подумалось, что это сказал он сам, но в следующее мгновение Кречетов сообразил: голос чужой, совершенно незнакомый, да и слова не слишком ясны. «Хватит!» — чего именно? Если неведомой бездны, куда его влекло, то ее и в самом деле хватит — на очень многих, если не на всех, до кого дотянуться удастся.

— Уровень!

На этот раз слово оказалось совершенно непонятным, но удивиться Иван Кузьмич не успел. Вспыхнул свет — темно-красный, словно густая подсвеченная кровь. Даже не вспыхнул, возник, словно кто-то невидимый, но всесильный отдернул занавес.

Близкая бездна сгинула без следа, зато появился он сам, Иван Кузьмич Кречетов, если не во плоти, то во всяком случае в восприятии. Он был здесь, залитый темно-красным светом, словно неосторожная пчела — горячим воском. Это ничуть не мешало, хотя себя он увидеть не мог, не мог и вздохнуть, зато внезапно понял, что вполне способен говорить.

— Эй, товарищи! — в меру бодро воззвал Иван Кузьмич, даже не двинув губами. — Есть кто живой, не убитый?

— Погодите! — тут же отозвался тот, кто помянул непонятный «уровень», — Раньше надо было спрашивать. Зачем вам вообще вздумалось разговаривать с Волковым?

Иван Кузьмич хотел растолковать неизвестному свой стратегический замысел, добавив, что разглядел краснолицего всего за десять шагов, когда поворачивать было поздно. Вновь не успел. Совсем близко, рукой достать, загорелся синий огонек. Вначале маленький, еле заметный, он быстро рос, тяжелел, наконец, беззвучно взорвался. Синяя кипящая волна потеснила темно-красный мир, сплющила, стала стеной.

— Вот, значит, до чего дошло, брат? — негромко, чуть насмешливо проговорил знакомый голос. — Раньше ты не убивал послов. Ты даже меня удивил. Я отправил сопровождение только до Яркенда, опасался разбойников, а опасаться, оказывается, следовало тебя. Неплохое начало для переговоров.

— Я не приказывал никого убивать!

Красный огонь плеснул, завертелся воронкой, ударил в недвижную синюю стену.

— Я приказывал Волкову совсем другое! Мертвец из царства Ямы посмел ослушаться меня…

Негромкий смех, еле заметный синий всплеск.

— Брат, брат! Духи-цхун послушны лишь приказам, которые им по нутру. А желают они одного — мстить тем, кто еще жив. Мы тоже ошиблись с Унгерном, он повел себя ничуть не лучше вырвавшегося из могилы упыря. Но живого все-таки можно образумить.

Кречетов уже несколько раз кусал себя за невидимый и неощутимый язык, дабы не влезть в чужой разговор и не высказаться от души. Не страх остановил — бояться вроде бы уже нечего, и даже не любопытство. Не хотелось мешать тому, кто говорил из-за синей стены.

Шинхоа Син, он же товарищ Белосветов, гнул свою линию твердо, и Кречетов предпочел не вмешиваться, пока не попросили. Несмотря на невероятность обстановки, все виделось достаточно понятным. Блюститель из Пачанга пришел дать укорот тому, кто командовал такими, как Волков. Чуток опоздал, конечно.

Впрочем, об Иване Кузьмиче тут же вспомнили. Красный огонь заклубился под самым боком, в невидимые пальцы остро впились холодные иглы, зашумело в висках.

— Товарищ Кречетов! Инцидент будем считать исчерпанным. Приношу свои извинения и предлагаю вернуться в привычный вам мир.

— Он же твой посол! — отозвался голос из-за синевы. — Предпочитаешь говорить без свидетелей? Очень знакомо, брат. Сделаем людей счастливыми, не только не спрашивая согласия, но даже не ставя их в известность. Они для тебя по-прежнему лишь злые бесхвостые обезьяны?

Красный огонь молчал, кровавые волны бушевали беззвучно, ударяясь о синюю стену, отступая, рассыпаясь клочьями черной пены. Наконец откуда-то издалека еле слышно донеслось.

— Мне нечего бояться. Поговорим.

И все исчезло.

Иван Кузьмич неторопливо встал, расправил затекшие плечи, вдохнул полной грудью. Глаз пока не открывал, чтобы не удивляться раньше времени. То, что он не в кашгарской степи, стало ясно сразу. Воздух казался сырым, холодным… и очень знакомым.

— Садитесь, товарищ Кречетов.

Красный командир открыл глаза. Кивнул, узнавая: так и есть, пещера Соманатхи, она же персональный погреб факира Нанды. Пустое каменное кресло, лавки по бокам, черные провода, неярко горящие лампы…

На одной из каменных лавок, к креслу поближе, сидели двое, похожие, как близнецы, лишь одетые разно. Один в желтом монашеском плаще, второй в галифе и темно-зеленом френче.

— Садитесь, — повторил монах. — Вначале познакомимся. Меня, вы уже вероятно, узнали, а это мой старший брат. Его имя… Ну, если я — Белосветов, то пусть будет Вечный. Товарищ Вечный… А что, не так и плохо!

То, кто был во френче, еле заметно усмехнулся.

— Да, неплохо. Но не будем терять времени. Товарищ Кречетов, вы будете присутствовать при разговоре в качестве полномочного посла Сайхота и посланника правительства СССР. Мы введем вас в курс дела, вопросы же прошу пока не задавать. Вас это устраивает?

Иван Кузьмич, молча кивнув, пристроился рядом, к товарищу Белосветову поближе. Вечный, немного подождав, поглядел вверх, на низкие каменные своды.

— Ты спросил про обезьян, брат. Нет, люди — не обезьяны, не обижай их. Но человеческий мир, как это пещера, а пещере не увидишь солнца… Итак, начинаю. Несколько миллионов лет назад, строго в соответствии с материалистическим учением, на Земле появился новый разумный вид — человек. Это совпало с гибелью предшествующей цивилизации, остатки которой выродились, разучившись жить в эфире, в мире многих измерений. Уцелеть и не одичать смогли немногие, но потом погибли и они. Мы — четыре брата, последние. Братья! Я говорю это не только для нашего гостя, но и для вас. Мы — последние, осознайте это. Мы тоже смертны, но знания наших предков не должны исчезнуть. Наш долг — передать их людям!..

Кречетов почувствовал знакомое покалывание в пальцах. Еле заметные тени подступили, заискрились неяркими огоньками, стали рядом.

— Вначале все мы ошибались, меряя людей по себе и не понимая, насколько они другие. Три измерения, линейное время, каменный свод над головой… Мы даже думаем по-разному. У людей мысли короткие и прямые, как полет легкой стрелы, у нас — долгие и неторопливые, словно речное течение. После нескольких неудач мы предпочли не пытаться решать за людей, не прокладывать им дорогу. Помогать — но исподволь, поддерживая, но не подталкивая. Я правильно говорю, братья?

Огоньки вспыхнули ярче. Монах в желтом плаще согласно кивнул.

— Все верно, брат. Много веков назад мы взяли под покровительство цивилизации последователей великого учения Сиддхартхи Гаутамы. Буддисты миролюбивы, мудры, отзывчивы, склонны к компромиссу. Но — беззащитны перед злой силой. Сейчас мы помогаем тем, кто еще уцелел — Монголии, Сайхоту, Бурятии, Пачангу, Тибету, гималайским княжествам. Это долгая, кропотливая работа, не на год, и не на век. Спешить нельзя, торопливость приведет к лишней крови… Но наш брат рассудил иначе.

— Это так!

Вечный, резко повернувшись, поглядел на Ивана Кузьмича:

— Вам трудно будет понять, товарищ Кречетов, но мы видим историю людей как бы сверху, с птичьего полета. Для нас она — огромная река с притоками, старицами, усыхающими руслами. Нам доступно и то, что было, и то, что еще будет, по крайней мере, на несколько десятилетий вперед. По всем прогнозам в ХХ-м веке Россию должна постигнуть катастрофа, после которой ваша цивилизация быстро исчезнет, практически без следа.

Такого красный командир стерпеть никак не мог. Встал, подбородком дернул:

— Не выйдет по-вашему! Пытались уже интервенты с беляками, а Россия — живехонька она, Россия, потому как спасли ее партия большевиков и советская власть!

— Совершенно верно! — тяжело, без тени улыбки проговорил тот, что был во френче. — Я живу в России с середины прошлого века. Вначале пытался внедрять новые технологии, развивать науку, образование. Потом понял — не поможет, надо иначе. Я член большевистской партии с 1904 года, Иван Кузьмич. Сейчас занимаю достаточно заметный пост в советском руководстве. Делаю, что могу. А мои братья, устав меня уговаривать, начали создавать подполье и поддерживать моих врагов. Об этом мы и написали в Пачанг. Теперь вам ясно?

На этот раз у Кречетова слов не нашлось. Вечный удовлетворенно кивнул:

— Добавлю вот что… Я прожил в России больше сто пятидесяти лет. На моих часах сейчас — 2012 год. Россия сильна, уважаема соседями и даже счастлива, насколько это возможно в этом мире. Вы спросите, чего мне еще надо? Самая большая проблема сегодня — Память. Двадцатый век был страшен, не зря один несчастный поэт назвал его Веком-Волкодавом. Я думал, все утрясется, забудется, но наследие Прошлого оказалось слишком тяжелым. Этот груз тянет Россию назад, люди до сих пор не могут смириться с тем, что случилось. И я решил облегчить Память, укротить Волкодава. Здесь сейчас 1924 год. Впереди должна быть кровавая диктатура — она не будет такой кровавой. Нас ждет страшная война — мы победим с меньшими жертвами. В 1991-м году страна не рассыплется, словно карточный домик, а превратиться в Русское Сообщество наций, самую заметную и уважаемую силу на планете. Вот чего я хочу!

— Ты не сказал главного, брат, — строго проговорил монах. — Кто создал эту диктатуру? Кто воевал по колено в крови? Кто был виновен в том, что СССР распался? Хватит! Мы требуем, чтобы ты покинул Россию — прямо сегодня, сейчас!

Вечный вновь повернулся к Кречетову:

— Иван Кузьмич! Если я уйду прямо сейчас, начнется кровавая смута. Я, используя любые методы, поддерживаю жизнь Вождя, чтобы борьба за власть началась, как можно позже — и кончилась малой кровью. Да, в прошлый раз пришлось действовать топором, но сейчас можно обойтись скальпелем, я уже знаю, что нужно делать. Выживут сотни тысяч тех, кто погиб, родятся их дети и внуки… А вы чего хотите, братья?

Встал, поглядел по сторонам, ткнул пальцем в неярко горящие огоньки.

— А вы хотите все уничтожить. Все! Страну, сотни миллионов жизней, сделанное и выстраданное. Всю Историю! Это, к сожалению, тоже возможно…

Кречетов вытер со лба ледяной пот. Слова скользили, почти не задевая сознания, лишь где-то в самой глубине отзывалось негромкое глухое эхо. «Уничтожить… возможно… возможно…»

— Я объясню, товарищ Кречетов. Мы смотрим на Историю, как на реку — сверху, любая ее точка вполне достижима. Меня могут остановить в самом начале, вырвать из Бытия. А дальше — «эффект запаздывания», глубина погружения в Прошлое, умноженная на два. К середине XXII века волна дойдет до текущей реальности — и Россия исчезнет. Как говорит один из слуг моего брата, жернова мелят медленно, зато наверняка.

— Не может быть! — выдохнул Кречетов.

Эхо тут же отозвалось: «Может… может… может…»

Может!

Упала тишина — долгая, страшная. Наконец, монах медленно встал.

— Мы подумаем, брат. Но в любом случае ты не станешь внедрять в России технологии иных времен и миров. Ты загонишь нелюдей и мертвецов обратно в небытие. Ты уйдешь из Шекар-Гомпа. Пусь Око Силы погаснет навсегда. Ты захотел стать вровень с людьми — так оставайся человеком. Когда проживешь нынешнюю жизнь и вернешься в наш мир, мы поговорим.

Тот, кого называли Вечным, внезапно улыбнулся.

— Согласен! Поживу в пещере с низким сводом… Но мы не услышали мнения нашего уважаемого посла. Что скажете товарищ Кречетов?

Иван Кузьмич шевельнул губами. То, что подступало из самой глубины сердца, казалось страшным, невозможным. Такое ему, большевику с 1917-го года, даже не выговорить…

Но и промолчать нельзя.

— Что скажу? Вы тут судьбы людские решаете, Историю меж собой делите, поделить не можете… А Бога не боитесь?

Братья переглянулись.

— Не хотелось бы лишать вас привычных для человека иллюзий, — мягко проговорил монах. — Но Бога, увы, нет.

— Бога нет! — не без удовольствия повторил Вечный. — Нет!

— Это у вас, у нелюдей, нет, — отчеканил коммунист Кречетов. — А с нами Он всегда был и будет!.. Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым…

Серый сумрак сгустился, потек черной рекой, гася сознание и стирая нестойкую память, но Иван Кузьмич Кречетов продолжал упрямо повторять памятные с самого детства слова:

— …И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна…

6

Синий купол неба стоял нерушимо, белым огнем горело полуденное солнце, остро и горько пахла молодая трава. Пересохшие губы запеклись в неведомо откуда налетевшей пыли.

— … Отцу, Имже вся быша. Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго…

— Командир! Кузьмич, чего это с тобой?.. Мужики, худо дело, Кузьмич сам себя отчитывает, хуже попа. Ну, взяли!..

Когда ухватили за плечи, Кречетов, наконец, очнулся. Не то, чтобы до полной ясности, но обстановку все же оценил. Чужаки при конях и оружии в двух сотнях шагов, чуть ближе чья-то неторопливо уходящая фигура в светлой красноармейской форме, рядом — трое растерянных бородачей.

…И черная рана — вместо памяти. С кровью выжгло.

— Командир, чего он тебе сказал, хмырь этот? Мы глядим — а ты не уходишь, на месте топчешься. Кузьмич!..

Под ухом свистнула пуля. Командующий Обороной повел плечами, нащупал подошвами непослушную земную твердь. Выдохнул резко.

— Отходим! Поговорили — и хватит. Меня отпустите, сам пойду. Голову напекло, видать. Ну, чего стоим?

Отступали под пулями, и Кречетов быстро успокоился, даже со сгоревшей памятью свыкся. Невелика рана — с четверть часа всего. Другим, кто рук-ног лишился, хуже пришлось.

…От всего разговора — только отблески синего с красным. И ноющая боль чуть пониже сердца.

Не беда, зато время выиграли!

За старую стену Кречетов заскочил последним, с пулями наперегонки. Одного из «серебряных», коновода, все же слегка задело, и командир, не глядя, скомандовал:

— Фельдшера, быстро!.. И лошадей отгоните, не ровен час побьют.

Лишь затем осмотрелся, первым делом приметив готовые к бою пулеметы. Оборону заняли по всем правилам, круговую. Лучшие стрелки возле стен, остальные на подхвате, к патронам ближе. В центре, недвижно застыв — желтые монахи. Глаза закрыты, пальцы четки перебирают.

Чайку Кречетов не увидел и мысленно сделал зарубку в раненой памяти.

— Товарищ командир! — суровый неулыбчивый Мехлис подбросил руку к козырьку. — К бою готовы!..

Иван Кузьмич удовлетворенно повел плечами:

— Вот и добре, товарищ комиссар. Выношу благодарность, после перед строем объявлю.

Лев Захарович закусил губу, поглядел странно:

— Учитель нашел ученика абсолютно свободным от всяких коанов… Если еще год назад меня назвали бы комиссаром!.. А действительно, кому они нужны, эти коаны?

Кречетов кивнул, причем весьма одобрительно. Не теряет духа, большевик пламенный, даже шутить пытается. Ну, чего тут еще у нас? Кибалка? Кибалка, ясное дело. Ремень висит, фуражка на ухо сползла, на щеке пятно от пыли. Глаза веселые, шкодные.

— Могу, товарищ командир, сейчас доложить. А могу и после боя, как скажете.

— Скажу, — пообещал Иван Кузьмич и шагнул к ближайшей бойнице. — Только поглядим сначала.

…Халаты и шапки бараньи подобрались уже к самому подножью. Стреляли бестолково, все больше в белый свет, лишь изредка пули выбивали пыль из старых камней. Часть всадников собиралась в нестройную толпу, остальные двумя крыльями начали окружать холм.

— Чар-яр! — заорал кто-то, крик подхватили, разнесли громким тяжелым эхом.

— Чар-яр! Чар-яр! Чар-я-я-ар! Чалы яры-ы!..

Топот копыт, выстрелы, густой конский дух, сухой запах потревоженной пыли… Иван Кузьмич опустил бинокль, к племяннику повернулся.

— Не будут пока штурмовать. Загонщики это, не герои, орать только горазды. Подмогу ожидают, по всему видать. А ты чего доложишь, боец? Только ремень сперва подтяни, смотреть противно.

Справившись с непослушным ремнем, Кибалкин, выпрямился, дернул подбородком:

— Стало быть, пункт номер раз, товарищ командир. Разъяснили Гришку, филин который. Его гражданин Бурбужал прятал — монах, что послу переводит. Боялся, то мы птицу обидим, потому как она белогвардейская.

Докладывал Иван-младший с самым серьезным видом, лишь в глазах плясали бесенята. Кречетов нахмурил брови:

— После боя с попом разберемся. Филина не обижать, на довольствие зачислить и в безопасное место определить… А какой пункт следующий будет? Мышь полевую заарестовали?

Кибалкин взгляд внезапно стал очень серьезным:

— Ты, дядя, не волнуйся только. Товарищ Чайганмаа Баатургы… Она вроде как видеть начала, но не взаправду, а непонятно что. Фельдшер говорит, с головой у нее непорядок, точно после сильной контузии. Мы ее между стен спрятали, там безопаснее всего.

Кречетов, поглядев на шумящую толпу возле холма, прикинул, что время, пусть и небольшое, еще имеется. Ждут, загонщики…

— Веди к ней, Ванька!

* * *

Девушка сидела в узком промежутке между стен, устроившись на большом круглом камне. Голова опущена, руки сложены на груди. Услыхав шаги, медленно встала, повела недвижными пустыми глазами.

— Жан…

Иван Кузьмич замер на месте. Чайка попыталась улыбнуться, протянула руку.

— Недостойная узнала ваши шаги, товарищ командующий Обороной. Мне было плохо, друзья испугались, но сейчас уже все в порядке. Я не сошла с ума.

Кречетов, облегченно переведя дух, шагнул вперед. Девушка подалась навстречу, оступилась, успела ухватиться за выступающий из стены камень.

Выпрямилась.

— Недостойная сердечно благодарит за участие, но просит великого воина не тратить попусту время. Место вождя — среди бойцов, а не среди слабых женщин…

Осеклась, дернула губами.

— Только скажи мне, Жан… Синий и красный — там, у подножия холма. Это было? Синий я узнала. Лаин Хуа — огонь над Пачангом…

…Отблески синего с красным, ноющая боль чуть пониже сердца. Красный командир глубоко вздохнул:

— Это было, Чайка. Вы все увидели правильно.

Девушка резко вздернула голову:

— Тогда ты должен знать, мой храбрый Жан. С той стороны, где горел свет, у горизонта — полчища демонов-яки и цхун, неприкаянных мертвецов, их тьмы и тьмы, они жаждут крови, они спешат… Не перебивай!..

Повела глазами, затем уверенно указала на север, в сторону близкого Кашгара:

— Там! Уже близко… Красные знамена Великого Махакалы, защитника Севера. Он и его войско рядом, вам надо продержаться совсем немного. Поверь мне, Жан, поверь!..

Иван Кузьмич вытер холодный пот со лба. Чайка ждала ответа, протянутая рука дрожала…

— Товарищ командир! Товарищ командир! Скорее!..

В проеме между стен мелькнула чья-то встрепанная борода.

— Кузьмич, дуй сюда!

Кречетов облечено вздохнув, повернулся, чтобы уйти, но все-таки задержался на миг.

— Я вам верю, товарищ Баатургы. Не беспокойтесь, мы этих духов-цхун до самого царства Ямы прикладами гнать будем!

Сказал — и сам сказанному подивился.

* * *

— Товарищ командир! Они уходят, уходят! Бегут, сволочи!..

Кречетов, упав животом на теплый камень бойницы, подтянулся, встал во весь рост, улыбнулся, радости не скрывая.

Бегут!

Чужаки уходили, торопили коней, не оглядываясь, не пытаясь отстреливаться. Толпа распалась на быстро мелеющие ручейки, пыльное облако потянулась к горизонту. А с севера, со стороны Кашгара неудержимо катилась конная лава в знакомой светлой форме. Острые шлемы-«богатырки», шашки по-уставному, на уровне глаз, красное знамя впереди.

— Ура-а-а-а-а-а-а!..

«Серебряные» заорали в ответ, звонко закричали ревсомольцы, даже безразличные ко всему монахи, разом встав, подняли руки к небесам.

— Ура-а-а-а! Наши-и-и-и!

Мчавшийся впереди всадник — конь вороной, сабля светлая, белая «богатырка», синяя кавалерийская звезда — придержал горячего скакуна, рукой махнул:

— Кре-че-тов! Ваня! Иван Кузьмич!..

Красный командир засмеялся, сорвал фуражку, вверх подбросил.

— Здесь я, Константин Константиныч! Здесь!..

Повернувшись, бросил прямо в бородатые улыбающиеся лица:

— Рокоссовский пришел, товарищи! Костя Рокоссовский!..

Подумал немного, да и проговорил негромко, для самого себя больше:

— Ясное дело — Махакала!

Глава 10

Канал

1

— …А еще много бумаг, — не без сочувствия присовокупила секретарь Бодрова. — Некоторые, Ольга Вячеславовна, хорошо бы сразу просмотреть, не откладывая. Нам план расширения сектора Общий отдел вернул. Чуть ли не половину штатных единиц вычеркнули. А еще письма. Те, что из-за границы я отдельно разложила, по странам…

Зотова хотел поблагодарить, сказать «спасибо», но смогла выдохнуть лишь неопределенное «ага». До высокой черной двери кабинета было всего два шага, но кавалерист-девица предпочла не спешить. Бумаги, бумаги, опять бумаги…

Одно радовало заведующую Техсектором. В портфеле, среди документов, спряталось письмо, только что вынутое из почтового ящика. Обратный адрес отправитель написать забыл, равно как приклеить марку. Печатей тоже не было, но послание все-таки достигло адресата.

Подполковник Русской армии Ростислав Арецеулов имел надежных друзей в Красной Столице.

Ольга решила не торопиться и не читать письмо в переполненном трамвае. Зайдет в кабинет, отодвинет в сторону бумаги, ознакомится со всем вниманием — а потом чаю с мятой выпьет. Глядишь, и день не таким гадким покажется!

* * *

Письмо из Абердина было уже третьим по счету. Подполковник писал, не называя имен, вместо подписи ставил инициалы, лишь изредка позволяя себе вполне понятные намеки. В прошлом послании Ростислав Александрович попросил пересказать своему «сибирскому знакомому» некую легенду, услышанную им от «француза». Предание оказалось логрским, речь же в нем шла о четырех великих реликвиях самого короля Артура. Особенно подробно описывались почему-то ножны, прилагался рисунок и даже, к изумлению Ольги, химический анализ металла.

Письмо Зотова отнесла Родиону Геннадьевичу, сама же крепко задумалась. Сказки — это одно, а ряды формул — нечто совсем иное. Интересно, что будет на этот раз?

Бывший замкоэск пристроила пальто на вешалке, не думая, взглянула в зеркало (у-у, Селедка!), к столу шагнула. Вот и бумаги, товарищем Бодровой разложенные, письма тремя стопками, из Франции, Италии, Германии… А это что?

Прямо посреди стола — сверкающий ярким металлом диск с ярким выпуклым камешком посередине. Рядом записка на малом листке, с краев оборванном. Сверху — короткое слово химическим карандашом:

«Т-щу Зотовой»

Ольга поглядела на дверь, пот со лба смахнула. Почерк незнакомый, но догадаться просто. Обязательным человеком был покойный Василий Касимов. «В письме будет моя фамилия и еще одно слово». И диск приметный, хоть не такой, что возле трупа лежал, а все равно похожий.

Садиться не стала, блестящий металл не тронула. Поднесла записку к глазам.

«Ольга Вячеславовна!

Иногда случается так, что со злом борется не добро, а иное зло, еще более страшное. Заговор существует, его скоро разоблачат, и главной заговорщицей станете Вы. Постарайтесь найти кого-нибудь возле известного Вам склепа. Пароль: «Касимов успел». Что касается этого предмета…»

И больше ничего — оборвана строчка. Василий Касимов не успел…

Бывший замкомэск перечитала письмо дважды, запоминая слово в слово, пододвинула пепельницу, щелкнула зажигалкой. Перемудрил товарищ Касимов с намеками. «Зло» — наверняка заговорщики, что к Вальпургиевой ночи готовятся (и которых по мнению всезнающего товарища Ким нет и быть не может). А «зло» другое, еще более страшное?

Про «главную заговорщицу» решила пока не думать, сердце не травить. Планида у нее, у Зотовой Ольги, видать, такая! И про то, кто письмо принес, тоже. Прикинула лишь, что не Бодровой рук дело, Татьяна наверняка что-то хитрое измыслила бы, не стала посреди стола оставлять. Но мало ли доброхотов на свете? Ростиславу Александровичу друзья-эстонцы помогают, а у покойного Касимова приятели в ЦК нашлись. Жаль, строчка в письме оборвана!

Зотова покосилась на диск, по кнопке-камешку взглядом скользнула. Может, попробовать, рискнуть? Авось, и прояснится что-то! Протянула руку…

— Подождите, Ольга! — негромко проговорил незнакомый голос совсем рядом.

Девушка отступила на шаг, повернулась. Перед глазами вспыхнуло что-то яркое, похожее на маленькую звезду. Выросло, плотью оделось.

Махаон…

Крылышки желтые, на каждом — два огонька, красный и синий. Горят, взгляд притягивают…

— Нет! — Зотова закрыла глаза ладонями, головой помотала: — Нет, нет, не надо!.. Почему вы мне не доверяете?

Подождала, рук от лица не отрывая, заговорила вновь — быстро, убедить пытаясь:

— Из-за вашей конспирации Василий погиб. Если бы я знала, предупредить бы успела. Вы прячетесь, лица скрываете, а все равно не поможет. Перебьют нас по одному!..

— Хорошо, — согласился голос. — Открывайте глаза, Ольга.

Девушка осторожно разжала пальцы… Ахнула.

— Сима? Товарищ Дерябина?!

* * *

— Мы так и не узнали, чья это идея — брать в аппарат Центрального Комитета инвалидов войны. Но получилось очень удачно. Вы смотрите на искалеченного человека, и вам неудобно, вы невольно отводите взгляд…

Голос Симы Дерябиной ничем не напоминал тот, что Ольга слышала на Ваганьковском. И манеры совсем иные. Доминика — личность малоприятная, резкая, с изрядным самомнением. Сима же — душа-человек.

— С документами та же история. Проверяют, конечно, но больше вприглядку. Нас с Вырыпаевым взяли практически без разговоров.

Сима улыбнулась живой половиной лица. Поймав растерянный взгляд, дернула носом.

— Что, табуретка заговорила? Я, оказывается, не такой полный инвалид? Почти полный, Ольга, языком двигать начала год назад, но на всякий случай скрыла. Удобно! Начальство видит во мне не человека, а вычислительную машину — и совершено в моем присутствии не стесняется. Причем не по злой воле, а чисто подсознательно. Что такое «подсознательно», разъяснить?

Кавалерист девица вместе ответа лишь хрипло вздохнула. Ее собеседница стерла с лица улыбку.

— Еще одно преимущество — инвалидов редко принимают всерьез. Про Вырыпаева я тебе уже рассказывала, моя история очень похожа. Я состояла в группе демократического централизма товарища Осинского. Два года назад большинство из нас выкинули из партии, потом начались аресты. Не знала, товарищ Зотова? Ребят, что вступили в РКП(б) на фронте, в самые страшные месяцы, без всякого суда бросили в концлагерь. Причем приказ пришел не из ГПУ, а с самого-самого верха. Тогда мне, как и Виктору, стало ясно, что в руководстве партии действует вражеская группа. Но что мы могли поделать, калеки? И тут мы встретились с нашим руководителем…

Ольга понимающе кивнула:

— Угу, ясно. Из какой разведки товарищ?

Дерябина взяла диск со стола, взвесила на ладони.

— Впечатляет, правда? Таких технологий нет даже в Северо-Американских Штатах. Зато есть у руководства СССР — и у нас, грешных. Можно догадаться, что источник один и тот же. О подробностях позволь умолчать, а вот о группе расскажу. Нам уже не помешает, получен приказ об эвакуации, потому я и зашла к тебе… Итак, лет двадцать назад молодая курсистка Доминика Киселева, поклонница госпожи Блаватской, и, кстати, двоюродная сестра студента-историка Игнатишина случайно установила связь с нашим будущим начальником. Бедняжка приняла его чуть ли не за бога. Она очень надеялась, что он, посланец высших миров, вылечит ее от чахотки. Несколько лет жизни она и вправду получила, а умирая, оставила ему ключи от склепа близких родственников — Шипелевых. Могу добавить, что ее семья помогала своим бывшим крепостным. Да-да, Касимовым. Василий смог получить неплохое образование, уехать учиться в САСШ…

— Погоди! — Зотова встала. — У меня с ним разговор был, очень странный. Теперь я вспомнила почти все. Товарищ Касимов про какую-то войну говорил, а еще новогоднюю открытку оставил — из будущего века.

Сима вновь еле заметно улыбнулась.

— Василий бывал не только там… Итак, мы создали группу. Удалось узнать, что Странные Технологии проходят по ведомству Троцкого, а за всем стоит некто Агасфер, скорее всего коллективный псевдоним той самой вражеской группы. Но у Агасфера, кем бы он ни был, имелся противник — Цветочный отдел товарища Кима. Наш руководитель решил поддержать Кима Петровича. Мы рассчитывали, что Вырыпаев, человек очень способный, проникнет в Цветочный отдел, и это почти удалось.

…Незнакомая комната, широкий подоконник, густой мятный дух — и худой бритый парень в старой гимнастерке. «Виктор Ильич Вырыпаев, рад знакомству. Приветствую вас в нашей инвалидной команде!»

— Не верю! — Ольга наклонилась, резко выдохнула. — Вырыпаев не был шпионом! Не был!..

Упала на стул, закурила, зашлась в долгом кашле… Дерябина спокойно ждала.

— Теперь я понимаю, Ольга, почему тебя в начальство выдвигают, — наконец, проговорила она. — Только не к добру это!.. Касимов зря рассчитывал тебя завербовать, да и я тоже дала маху. Записку помнишь — про Ваганьковское кладбище? Из тебя разведчика не выйдет, но может, это и к лучшему… С Виктором мы поступили следующим образом. На службе он ничего не помнил. Простейший гипноз — но достаточно эффективный. Так казалось безопаснее, Ким Петрович — человек очень проницательный. Можешь успокоиться, тот Виктор, с которым ты была знакома, не шпион. Я должна была встречаться с Вырыпаевым под видом Доминики, говорить кодовое слово — и выслушивать отчеты. Но все пошло под откос. Нам срочно понадобилось передать товарищу Киму одну важную вещь. Связи не было, пришлось писать письмо. И началось… Убили Игнатишина. Кто именно, точно не знаю, скорее всего, люди из отдела Бокия. Как раз перед этим был арестован Мокиевский, давний знакомый Георгия Васильевича. А тут — наше письмо в Техгруппу, кто-то сопоставил, сообразил… Им нужны были координаты одного города в пустыне Такла-Макан. Скорее всего, Мокиевский думал, что Игнатишин их знает… А с Виктором что-то случилось. Кодовое слово не помогло, он не узнал Доминику, пришлось знакомиться заново. Потом, в склепе, ему стало плохо, он выхватил оружие, начал стрелять… Больше я Вырыпаева не видела. В узкий круг Кима Петровича он, кажется, попал — и погиб. А недавно убили Касимова. Он узнал что-то важное, хотел тебя предупредить. Почти наверняка — о том, что должно случиться в Вальпургиеву ночь. И не вообще, а с тобой лично.

Зотова затушила папиросу, взглянула угрюмо.

— Зря рассказала! В ОГПУ сама не пойду, но спросят — молчать не стану. Шпионы вы — и весь разговор. И Виктор погиб из-за вас. Его Гондла убила — которая Лариса Михайловна. Верно товарищ Касимов написал: «со злом борется не добро, а иное зло, еще более страшное». Только я никому из вас не помощница, так и знай! А случится со мной чего, сама разберусь, не маленькая.

Сима неторопливо поднялась, на пепельницу кивнула:

— Письмо сожгла? А про диск я тебе, Ольга, все-таки расскажу. Почти наверняка в ближайшие дни тебя убьют…

Бывший замкомэск мрачно хмыкнула.

— …Но если тебе очень повезет, ты будешь знать, где найти друзей. Группа ликвидирована, наш руководитель договорился со здешним главным об отзыве тайной агентуры. Отправлюсь на Тускулу, буду готовиться к поступлению в университет. Если повезет, стану учиться у самого профессора Богораза… А вам здесь придется туго, война, о которой тебе Касимов говорил, все равно идет. На этом поле битвы, Ольга, раненых не бывает.

Вновь подняла диск, кнопкой-камешком к себе повернула:

— Объясняю…

2

Возле врезанной в стальные ворота калитки путь заступили трое. Фуражки с синим околышем, на светлом сукне гимнастерок — зеленые клапана-«разговоры», кавалерийские сапоги черной кожи, у старшего на плечевом ремне револьвер в кобуре «бывшего офицерского образца».

Штыки примкнуты, глаза пусты.

— Назад!..

Поручик полез в нагрудный карман гимнастерки, достал сложенную вчетверо бумагу. Развернуть не смог, так отдал:

— Я из Революционного Военного совета. Член комиссии.

Старший, тот, что с револьвером, бумагу читал долго. Не отдал, взглянул плохо.

— Оставайтесь на месте, гражданин. Вы задержаны при попытке проникнуть на секретный, охраняемый объект. А начальству сейчас доложу.

С тем и отбыл. Подчиненные винтовки опустили, но не отошли, стали рядом. Семен Тулак еле сдержал усмешку. Хороши сторожа! Какой же шпион через главный вход сунется? Он сам, к примеру, в прошлый раз дырой в заборе не побрезговал. А вот этих, с синими околышами в Теплом Стане раньше не было, видать недавно подогнали.

— Какая комиссия? Зачем комиссия? Гоните его!..

Начальство появилось неожиданно быстро, словно из засады. Не в форме — в сером мятом костюме при шляпе и пенсне, неприлично молодое, немногим старше двадцати. Вид имело сердитый, даже гневный, однако глаза за маленькими стеклышками смотрели спокойно и очень внимательно.

— Не нужна комиссия, сами разберемся! Объект «Теплый Стан» взят под охрану ОГПУ, всех посторонних — в шею!..

Замолчал, прямо в глаза взглянул:

— Ты — Тулак? Какой Тулак?

Бывший ротный невольно поежился, уж больно остро смотрели глаза. Взгляд все же выдержал.

— Мои полномочия — в документе. На объекте случилось чрезвычайное происшествие, создана комиссия. А вы сами из кого ведомства будете?

От такой наглости владелец мятого костюма даже заморгал, отчего стал похож на извлеченного из норы крота.

— Слюшай, какой недоверчивый! Никому не верит!..

Внезапно он ухватил поручика под левый, здоровый локоть и толкнул прямо на замерших по стойке «смирно» стрелков. Те беззвучно расступились. Семен влетел в калитку, «крот», не разжимая хватки, последовал за ним. За воротами остановились. «Крот» блеснул стеклышками и внезапно улыбнулся.

— Ты, Тулак, все правильно в отчете по Сеньгаозеру написал, хорошо написал. Я там неделю назад был, прямо с твоим отчетом приехал. Ходил, смотрел, даже в тот сарай, где свет горит, заглянул.

Отпустил локоть, дернул пухлыми красными губами:

— Я, знаешь, Тулак, вообще технику люблю. Хотел, понимаешь, архитектором стать, техникум окончил. А меня сюда взяли, не спросили. Да, ты убедиться хотел…

Толстые сильные пальцы протянули удостоверение — новенькие темно-красные «корочки». Тулак взял их левой рукой, попытался открыть.

— Извини, уважаемый, не догадался.

На этот раз «крот» развернул удостоверение сам. Семен прочитал, поглядел на фотографию.

— Все ясно, товарищ заместитель Председателя ОГПУ.

Толстые губы недовольно скривились.

— Слюшай, Тулак, не надо. Вот арестую тебя, поставлю посреди кабинета, тогда и станешь меня полным титулом именовать. Зови по имени, а если хочешь — Лавриком-Павликом, меня так друг мой, Боря Штерн называл[45]. Хороший художник, портрет мой писать хотел…

Странный человек Лаврик-Павлик вновь взял Семена под локоть, но уже мягко, словно не желая обидеть.

— Я думал, понимаешь, сам Сталин приедет, он объектом уже интересовался. Ну, пошли, поглядим на диверсанта…

* * *

Товарищ Сталин приехать не мог — с самого утра укатил вместе с Николаем Ивановичем Мураловым, командующим Столичным военным округом, в Хамовнические казармы. Предреввоенсовета уже третий день посещал воинские части, что было не пустым любопытством и не дежурной проверкой. Из не слишком ясных намеков шефа Тулак понял, что в Политбюро не верят в надежность частей гарнизона. Слухи о близком перевороте было велено опровергать и даже высмеивать, но округ решили перетряхнуть всерьез, не дожидаясь возможных неприятностей. Товарищ Сталин принял приказ близко к сердцу, поскольку теперь мог с полным основанием избавиться от наиболее верных сторонников покойного Льва Революции. Именно в Хамовнические казармы перезвонили из секретариата товарища Каменева. На объекте «Теплый Стан», находящимся под особым контролем Политбюро случилось чрезвычайное происшествие. Настолько серьезное, что решено было создать комиссию из представителей трех ведомств — ЦК, Лубянки и военного наркомата.

Обо всем этом поручик узнал прямо в приемной на Арбате, где пил чай вместе с товарищей Товстухой, первым помощником бывшего Генерального. То, что Сталин поручил ехать на объект именно ему, работнику секретариата, а не кому-то из заместителей, Семен расценил не как особое доверие, а как еще одно доказательство слабости сталинских позиций в военном ведомстве. Призрак Троцкого все еще стоял за спиной, не желая исчезать.

Получив приказ на бланке, поручик не удержался от довольной усмешки. Как ни пыжился товарищ «Культ Личности», а загадочным Теплым Станом придется заниматься именно ему. «А вот чего мне не доложили, так это назначение установки в Теплом Стане. Вы знаете ответ?»

Сейчас и узнаем, товарищ Сталин!

Пока же Семен вновь мог полюбоваться секретным объектом, но не переодетый в рабочую «спецовку», а вполне легально, даже с экскурсоводом. Любитель техники Лаврик-Павлик (он же «крот» в пенсне), то и дело тыкал толстым пальцем, давая короткие пояснения.

Объект строился. Два огромных корпуса имели только стены, еще не доведенные до самого верха. Завершен был лишь один, где и находилась недавно смонтированная установка. Какие-то проблемы имелись с электрическим питанием, размещением работников и, само собой, с охраной, о чем «крот» сообщил первым делом. Возможность наложить руку на секретный объект его явно воодушевляла.

Возле входа в зал, где столпилась целая дюжина стрелков с зелеными «разговорами», Лаврик-Павлик, внезапно остановившись, улыбнулся во весь зубастый рот.

— Никуда эти умники теперь не денутся! Хотели без ОГПУ справиться? Хрен им, и не таким гордым горло ломали! Ты хоть понимаешь, Тулак, что это за объект?

Поручик затаил дыхание.

— Все равно узнаешь, — «крот» стер усмешку с лица. — Но граждане ученые станут сказки рассказывать, а я суть выделю. Наша передовая советская наука доказала множественность миров. Чтобы с ними общаться, нужна специальная установка, называемая «Канал». Раньше «Канал» только на прием работал, а нам надо, чтобы и на прием, и на передачу. Как в радио, понимаешь? Или как в телефоне: набрал номер и говоришь. Они, ученые эти, установку смонтировали, включили на пробу, а к ним чужак попал. Без всякого спросу, ясно? Захотел — и появился. А такого быть не должно. Нам не тот телефон нужен, по которому всякие сомнительные личности звонят, а совсем наоборот. А если бы отряд диверсантов прислали? Теперь понял, Тулак?

Поручика так и подмывало спросить про скантр, но он сдержался.

— Не очень понял, Лаврентий. Множественность миров — это другие планеты?

«Крот», снял пенсне, поглядел прямо в глаза:

— Нет, Семен. Это миры, очень похожие на наш, но все-таки немного иные. Время! Этот диверсант прибыл из СССР, где на календаре 1938 год. Ты как, на ногах устоишь, или поддержать?

Бывший скаут-«юкист», за годы войны не выкуривший ни единой папиросы, внезапно понял, что не отказался бы от хорошей затяжки.

* * *

Большой зал под сетчатой (ромбы из пересекающихся профилей) крышей был почти пуст. Возле входа стояла охрана — синие околыши, вся задняя часть оказалась заставленной штабелями деревянных ящиков, от которых шел густой сосновый дух, по стенам змеились толстые черные провода. Слева тоже стояли ящики, но уже покрупнее, из темной жести. Главное находилось в центре, куда сходились провода — генератор, увитый толстыми разноцветными кабелями, огромная, похожая на шкаф, приборная панель и сверкающая светлым металлом квадратная платформа.

Скантр, помещенный в легкую металлическую сферу, был установлен слева от платформы. Возле него недвижно застыл часовой.

Поручик, все это уже видевший, пусть и вполглаза, сразу же заметил разницу. В его первое посещение приборная панель была мертва, теперь же она не только светилась разноцветными лампочками, но и негромко, ритмично гудела. Светился и скантр, но уже совсем иначе. Семен с трудом отвел взгляд от живого кристалла. Зря товарищ Сталин не приехал, такое надо наблюдать своими глазами.

Бывший ротный уже понял, что шеф его обманул. «А вот чего мне не доложили, так это назначение установки в Теплом Стане». Доложили, понятно! Канал, если верить обмолвке Лаврика-Павлика работает уже не первый год.

Впрочем, Семен если и обиделся на товарища «Культа», то как-то мельком. Не до того было. «Диверсант» прибыл из мира, где на календаре 1938-й. Поручик вспомнил читанную им подметную литературу и невольно поежился. «Эти белогвардейские пигмеи, силу которых можно было бы приравнять всего лишь силе ничтожной козявки…» Вот уж где Культ — настоящий! Усатый старик в старорежимной фуражке с большим гербом — и поднятая им из праха Великая Россия. Страшная, беспощадная к своим и чужим, построенная на костях и крови. Победоносная, сокрушившая всех врагов, могущая и щедрая.

Великая…

Живой огонь скантра притягивал, не давал отвести взгляд — маленький маяк в Грядущее. Белая армия погибла на полпути. Он, ушедший в поход за Летучим Тигром, если не дойдет, то увидит…

На малый миг все исчезло, затянулось густым серым туманом. Царь-Космос, образок, спрятанный у самого сердца. Старческий лик в высокой короне, воздетые в сторону руки, глухие стены вокруг. То ли темница, то ли пещера… «Образ Мира, впервые узнавшего, что за привычной реальностью есть что-то Иное», — сказал Великий Вождь товарищ Иосиф Виссарионович Сталин…

— Сильно горит, да. Не наш свет, не земной, — негромко проговорил «крот». Оказывается, они оба смотрели на скантр. Отблески огня отражались в стеклышках пенсне, отчего лицо Лаврика-Павлика сразу же показалось старше и страшнее.

— Пойдем, Семен, — мягко добавил он. — Наглядимся еще. Нам сейчас надо шпиона расколоть.

— Шпиона?! — Семен, наконец, очнулся. — А если он не шпион?

Пухлые губы нетерпеливо дернулись:

— Тулак, не изображай гимназистку! Пленных на фронте допрашивал? Вот и молодец. Работаем, как обычно: я — злой, ты добрый. Первым не лезь, я говорить буду. Шпион, не шпион… Пошли!

«Шпион», он же «диверсант» сидел за деревянным столом и пил чай из большой глиняной чашки. Конвойный скучал рядом. Чуть дальше, у приборной панели, возился с бумагами невысокий чернявый молодой человек в чистом белом халате. Семен его уже видел, но только со спины. Лев Тернем, научный руководитель проекта… Если верить всезнающему поручику Александрову, бывший заведующий лабораторией Физико-технического института в Петрограде, ученик Абрама Иоффе — и дипломированный музыкант, окончивший консерваторию по классу виолончели.

Увидев гостей, физик-виолончелист на миг оторвался от бумаг, взъерошил торчащие черные волосы, махнул рукой:

— Я, сейчас, товарищи!

Ему не ответили. «Крот» уже стоял возле стола. Резким движением отослав конвойного, он поправил пенсне, еле заметно наклонился…

…— Тр-р-ресь!

Чашка с глухим стуком ударилась о каменный пол. Лаврик-Павлик брезгливо смахнул с запястья горячую каплю.

«Диверсант» встал.

Гость из 1938-го был молод и вызывающе красив, словно заморский киноактер с афиши. Темные волосы, яркие тонкие губы, слегка смуглое «южное» лицо. И незнакомая форма светлой ткани с большими малиновыми петлицами, кожаные ремни, расстегнутая желтая кобура. Лишь взгляд казался странным. Неживым…

Сообразив, что «крот» уже успел поздороваться, пусть и таким оригинальным образом, Семен Тулак поспешил назваться. Гость спокойно кивнул в ответ:

— Здравия желаю! Капитан Ахилло Микаэль Александрович, Столичное управление НКВД СССР. Обеспечивал безопасность объекта «Теплый Стан», вызвался добровольцем при проведении эксперимента. Установку включал лично товарищ Тернем — наш товарищ Тернем. Он и оформил разрешение.

— Испытатель, значит? — добродушно усмехнулся любитель техники. — Ну, это еще с какой стороны посмотреть. Статья 27-я УК РСФСР, преступления, направленные против установленных рабоче-крестьянской властью основ нового правопорядка или признаваемые ею наиболее опасными. У тебя этих статей не меньше трех сразу. Перечислить — или на слово поверишь?

Тонкие губы дрогнули.

— Тактика допроса при полном отрицании вины подследственным. Мы это в училище проходили. А я вас знаю, гражданин начальник. В мое время… Точнее, в моем мире, на моей грани кристалла, вы — руководитель Закавказской парторганизации. По слухам, вас собираются назначить заместителем Ежова, нашего «внутреннего» наркома.

Поручик не без удовольствия заметил, как дрогнул кадык на шее у «крота».

— Э-э, удивил! Заместителем? Если бы главным архитектором!.. Грань кристалла, говоришь… Умный, значит? Товарищ Тернем, как там с бумагами?

— Иду, иду! — откликнулся физик. — Уже бегу!

И вправду, не подошел — подбежал. Положил на стол несколько смятых документов, неуверенно провел пятерной по волосам.

— Я сравнил — подпись моя, во всяком случае, очень похожа. Но бумага почему-то на бланке наркомата госбезопасности. Такой наркомат в 1938-м, конечно же, может быть, но в подобном случае моей подписи для проведения эксперимента мало. Есть твердо установленный порядок оформления документов. Не думаю, что за эти годы наша бюрократия сильно изменилась.

Покосившись на «диверсанта», он несколько смутился.

— Извините, товарищ Ахилло.

Стеклышки пенсне блеснули. «Крот» сочувственно кивнул:

— Спешили, видать, бывает… А теперь, Ахилло, меня послушай. Установка эта — секретная, все работы на контроле в Политбюро. Из-за тебя специальную комиссию создали, чтобы разобраться с твоим незаконным проникновением. И тут, гражданин капитан Столичного управления, никаких сомнений быть не должно. А у меня они есть.

Гость слушал спокойно, лишь глаза прикрыл. Поручик вдруг подумал, что так вели себя на допросе пленные комиссары, из тех, что похрабрее. Все уже сказано, осталось лишь достойно умереть.

— Если ты обеспечивал безопасность объекта, почему тебя от дела оторвали? А там, на твоей грани кристалла, кто на хозяйстве остался? Собачка Бобик на цепи? Оружие зачем с собой взял? В кого стрелять собирался?

— Погодите! — не выдержал Тулак. — Человек жизнью рисковал, а вы с ним, как со шпионом германским… Он, между прочим, никуда незаконно не проникал, из СССР отбыл — и туда же прибыл…

Поручик осекся, уловив довольный взгляд из-за стеклышек. Ах, да, он же «добрый»! На душе сразу же стало кисло. Допрос идет строго по плану.

Кажется, гость подумал о том же. Улыбнулся невесело, присел на стул, голову назад откинул.

— В разведке работали, товарищи?

Кадык «крота» вновь дернулся, но ответ прозвучал спокойно и четко:

— По заданию партии я служил в контрразведке буржуазного Азербайджана. Потом руководил агентурным внедрением в грузинские эмигрантские организации.

Гость кинул.

— Тогда вы должны знать, что возможны два варианта поведения при аресте. Агентам рекомендуется первый — полный отказ от показаний. Пытают меньше и убивают быстрее. К этому, пожалуй, добавить нечего. Посоветую лишь надевать при испытании глухую повязку на лицо, плотную, лучше всего кожаную. Очень яркий свет при переходе — как адское пламя. До сих пор горит…

Закрыл глаза, выдохнул резко:

— Убивайте!

Негромко ахнул Тернем. Лаврик-Павлик, быстро приложив палец к губам, оттащил ученого в сторону и молча указал на стул возле приборной панели. Тот, покосившись угрюмо, покачал головой. Подошел Тулак взглянул вопросительно. «Крот» поморщился, снял пенсне.

— Что вы на меня смотрите? Не я «убивайте» сказал — он сказал. Товарищ Тернем, если хотите, чаю ему налейте. Или валерьяновых капель — двадцать на стакан.

Физик, ничего не ответив, отвернулся. Лаврик-Павлик отвел поручика подальше, полез в карман. Семен ждал, что тот достанет папиросы, но на свет божий был извлечен стеклянный флакончик с белыми таблетками. «Крот», быстро вытащив одну, кивнул в рот.

— Желудок больной, — пояснил неохотно. — Говорят, от нервов, болит и болит… Ну что, Тулак, все понял?

Семен поглядел на гостя.

— Думаешь, бежал?

Лаврик-Павлик фыркнул:

— У шпиона все документы были бы в порядке, у честного человека — тоже. Конечно, бежал! Не захотел, понимаешь, пролетарскую пулю кушать. Зря, что ли, он адское пламя помянул? Только ты его, Тулак не жалей. А вдруг он старушку зарезал? Или расстрелял не тех врагов народа? Лишнюю сотню прихватил, а?

Поручик невольно вздрогнул. Он и вправду успел посочувствовать красивому парню в светлой форме. А ведь Микаэль Ахилло — не просто чекист. Он из той самой эпохи с «пигмеями» и «козявками». Как будет сказано двадцатью годами позже, время массового нарушения социалистической законности.

Перед глазами вновь встал портрет с обложки «Огонька». Великая Россия товарища Сталина. Кто жертва, кто палач?

— Пошли дальше колоть, — вздохнул «крот», — Теперь я добрым буду.

* * *

Капитан Микэль Ахилло сидел в той же позе — голова откинута назад, руки на коленях, тонкие губы сжаты. На столе парила кипятком новая кружка с чаем, родная сестра разбитой. Физик-музыкант оказался весьма оперативен.

Услыхав шаги, капитан открыл глаза, скользнул равнодушным взглядом.

— Это, понимаешь, опять мы, — блеснул стеклышками «крот», — такие вот мы с товарищем Тулаком бесчеловечные. Слюшай, Ахилло, а на что ты рассчитывал? Думал, с цветами встретят? Мы бы встретили, даже оркестр позвали, если бы ты и вправду дорогим гостем был. Но если там твое начальство такое злое, почему ты надеялся, что здесь добрые живут? Очень добрые, понимаешь, и очень глюпые?

Ахилло медленно встал, оправил гимнастерку.

— Не хотел под пытками умирать. Пятьдесят шансов на то, что сгорю при переходе, пятьдесят — попаду на иную грань. Не на добрых я рассчитывал, и не на глупых. Думал, что в каком-то из миров есть еще справедливость. Странно звучит, понимаю Несерьезно как-то. Но вы не жили в мое время, вам это только предстоит.

Лаврик-Павлик скривился, словно горького хлебнул:

— Не пугай, пуганные мы. Ты вот что мне, капитан, скажи. Представь, что я злой, а начальство доброе. Позвонят сейчас — и тебя отпустить прикажут. Пойдешь куда?

Поручик прикинул, что в этом мире, вероятно, есть свой Микаэль Ахилло, мальчишка лет двенадцати. А может, и нет, не родился — или умер от «испанки» в 1919-м. Грани кристалла хоть и похожи, но все-таки разные.

— Чем заниматься будешь? В ОГПУ тебя не возьмут, в милицию тоже. В разбойники пойдешь, на большую дорогу? Мне, знаешь, очень интересно. Ты же не за границу бежать хотел, даже не на Марс.

Капитан еле заметно пожал плечами:

— На Марс не претендую. Для начала попросил бы машину с шофером. Покрутился бы по городу, а потом велел остановиться у проходного двора.

— Ай, молодец! — восхитился «крот». — Слюшай, какой умный, а? Может, тебя все же не убивать? Может, ты нам, Ахилло, поможешь? А мы тебе тоже поможем. Только учти, отпускать тебя никто не собирается.

— Отчего же? — негромко прозвучало за спиной. — Есть мнение, что нашего гостя следует отпустить. Мы выделим вам машину, товарищ Ахилло.

Ким Петрович Лунин неторопливо вынул изо рта погасшую трубку, шагнул к столу.

— Я — глава комиссии, созданной по решению Политбюро. Здравствуйте, товарищи! Кажется, мнения уже определились?

Поручик полюбовался выражением украшенной стекляшками физиономии и, не удержавшись, рассмеялся.

3

— Мне, право, неловко, Ольга, — виновато проговорил Соломатин, ежась от внезапно налетевшего ветра. — Вы — человек очень занятый, а я посмел самым беспардонным образом напроситься на встречу. Но присутствуют некие обстоятельства…

Кавалерист-девица взглянула хмуро.

— Еще барышней назовите! Вы, Родион Геннадьевич, прямо-таки интеллигент в галошах. Когда мне в тюрьму передачи возили, небось, не спрашивали! Говорите уж прямо, чего у вас случилось?

Достань Воробышка, поправив знакомое английское кепи, поглядел странно.

— Дело не во мне. Точнее, не только во мне.

Последние два дня в Столице выдались теплыми, по-настоящему весенними, но в этот вечер холод вновь взял свое. Ледяной ветер загулял по улицам, небо исчезло за густым пологом туч, а вместо ожидавшегося дождя в воздухе беззвучно заплясали мокрые снежинки. Ольга догадалась надеть пальто, интеллигент Соломатин остался при костюме и галстуке, зато в кепи. К ботинкам ученого сиротливо прижимался старый, доверху набитый портфель.

Встретились, где обычно — на Солянке, у бывшего Дхарского центра. Ольга сразу же предложила поискать более уютное место для разговора, но ученый отказался, оговорившись, что дело минутное, хотя и важное.

— Сначала обо мне, — Достань Воробышка, быстро оглянулся, перейдя на громкий шепот. — Все архивы бывшего Дхарского центра опечатаны, у меня на квартире был обыск. Вот, удалось кое-что унести.

Он кивнул на портфель, усмехнулся невесело.

— Почему не арестовали, сам не пойму. Искали какие-то прокламации и чуть ли не списки подпольного правительства. Зная методу этих господ, то есть, в данном случае, товарищей, я был уверен, что найдут. Пока бог миловал.

— К Вальпургиевой ночи готовятся, — прохрипела кавалерист-девица, ничуть не удивившись. — Одно странно, чего они в вас вцепились? Не Милюков же вы, в самом деле?

В ответ Соломатин лишь молча развел руками.

Удивляться и в самом деле было нечего. По коридорам и курилкам Главной Крепости ходили слухи о массовых арестах в двух столицах и в нескольких крупных городах. Брали «бывших», причем не столько генералов и царских чиновников, сколько «интеллигентов в галошах». Румянцевскую библиотеку закрыли, обыски шли в бывшей Петровской академии, поговаривали, что отправлен на Лубянку кто-то из вице-президентов Академии Наук. Всезнающие курильщики пояснили эту странность тем, что генералов уже всех извели, а которые остались, защищены крепкой дланью Революционного Военного совета. Комбатр Полунин считал иначе. Один из его знакомых поведал под большим секретом, что причиной стало обнаружение секретного белогвардейского архива в Питере, в «Бэровском фонде» библиотеки Академии.

Циники же рассудили куда проще. Из профессоров и доцентов легче выбить показания, особенно если дело спешное. ОГПУ торопится дать отчет о принятых накануне Первомая «превентивных мерах».

— Чисто интеллигентская дилемма, — констатировал Достань Воробышка. — Ждать ареста — или удариться в бега.

— А чего тут думать? — поразилась Ольга, но Родион Геннадьевич предостерегающе поднял широкую ладонь:

— Не спешите! Ради подобных гамлетовских сомнений я не стал бы вас беспокоить… барышня. То, что арестовывают таких недобитых, как я — не новость. Но готовится нечто худшее. Я постоянно жаловался вам и Семену Петровичу на наших дхарских стариков. Они ретрограды, люди позавчерашнего дня… Но наш позавчерашний день — это суды по обвинению в язычестве, выселения, уничтожение святынь, именуемых в тогдашних документах «капищами», каторга для старейшин и жрецов. В ответ мы создали очень действенную систему оповещения…

— Контрразведку? — понимающе кивнула бывший замкомэск, пряча покрасневшие от холода ладони в карманы пальто.

— Да, контрразведку, — спокойно согласился ученый. — А еще у нас есть тайные убежища и наша главная крепость — Заповедный Лес возле Дхори-Арха. Если грядет беда, каждый дхар получает маленькую веточку ольхи. Мы и зыряне называем ее Ловпу, Древо Души. Свою веточку я нашел в почтовом ящике как раз накануне обыска. Такого не было с начала века, когда были уничтожены поселения серых дхаров на Печоре.

Ольга поглядела вверх, в пустое темное небо, скользнула взглядом по равнодушным белым снежинкам.

— Шушмор вспомнила, — горько усмехнулась она. — Как-то все очень похоже. Древность, капище, легенды — и части Стратегического резерва, что научный объект охраняют. Позавчера и послезавтра. Переплелось — не развяжешь.

— Шушмор не только вы помните. Не претендую на большую известность, на если начнут арестовывать дхаров, мне явно уготовано место если не главы подпольного правительства, то вице-премьера по вредительству. Вас же вполне могут привлечь, как мою знакомую. Заодно и Шушмор приплетут. Уж извините, барышня, ваше столбовое дворянство у вас на лбу прописными литерами написано.

Зотова внезапно рассмеялась — весело, взахлеб. Вынула платок, мокрый нос вытерла.

— Извините, Родион Геннадьевич, я не со зла. На лбу моем сейчас целый букварь прочесть можно, только лучше не на ночь глядя. Что предупредили — спасибо, учту. А вы уезжайте, раз землякам вашим беда грозит. Надеюсь, все же разберутся, не царские сейчас времена, чтобы безвинно целые народы карать. Власть, как ни крути, наша, народная, только гады всякие к ней примазались. Уезжайте!

Достань Воробышка покачал головой:

— Повторюсь — дело не во мне. Убегать не стану. Мужчины из рода Фроата Мхага выполняют свой долг, даже если наша война проиграна много веков назад. Ольга! Сейчас я назову вам адрес в Усть-Сысольске…

— Нет! — Зотова улыбнулась, вновь платком по лицу провела.

— Нет, товарищ Соломатин! Вы про род свой хорошо выразились, хоть и контрреволюционно по сути. Я иначе скажу. Бойцы эскадрона нашего никогда без приказа не отступали. Если убегу, строй брошу, им в могилах стыдно за меня станет. И хватит об этом!..

Поднялась на цыпочки, ткнулась губами в холодную щеку:

— Спасибо, Родион Геннадьевич!

Соломатин помолчал, затем медленно поднял руку.

— Эннах, Хольги! Квэр аг-эсх ахусо эйсор аг Эрво Мвэри! Квэр аг-лах мгхути-цотх!..[46]

Улыбнулся виновато:

— Переводить не буду, а то вновь в контрреволюции обвините. Да встретимся мы еще под Высоким Небом!

4

Авто затормозило слишком резко. Поручик попытался упереться левой рукой в спинку переднего сиденья, но ладонь скользнула, и он ткнулся носом в теплую, пропахшую бензином кожу.

— Не зевай, Тулак, — наставительно заметил Лаврик-Павлик, открывая дверцу. — Помочь — ли сам справишься?

Семен, скрипнув зубами, смолчал. Вновь уперся ладонью, откинулся назад, поправил выпавшую из кармана правую руку. Он уже трижды успел пожалеть, что отпустил свою машину, согласившись ехать вместе с «кротом». Тот всю дорогу косился, а под конец позволил себе весьма ясный намек. Секретарь ЦК РКП(б) товарищ Ким «гепеушникам» пока не зубам, а вот скромный порученец наркома Сталина вполне съедобен, особенно под ткемали.

Протокол комиссии подписали все трое. Лаврик-Павлик, однако, тут же потребовал две копии — для себя лично и для товарища Бокия, присовокупив, что «дело» закрывать отнюдь не намерен. Его не успокоило даже то, что «диверсант» Ахилло потратил три часа на составление подробного рапорта об эксперименте в Теплом Стане. Временный пропуск и разрешение на оружие для капитана зампред ОГПУ подписывал с таким видом, будто к его затылку приставлен револьвер.

Ахилло твердо обещал в течение двух дней явиться в приемную на Лубянке, но и это «крота» не удовлетворило. Законную добычу вырывали прямо из пасти. Семен наблюдал за его конвульсиями не без тайного удовольствия, хотя и понимал, что «крот» во многом прав. Он даже хотел отказаться подписывать протокол без санкции товарища Сталина, однако желание насолить чекисту превозмогло.

Намеки Лаврика-Павлика не слишком испугали бывшего офицера Добрармии. Под ткемали, говоришь? Подавишься, та-ва-рисч!

И вот все решилось. Рапорт составлен, даны письменные ответы на вопросы, решение комиссии подписано, из ближайшего магазина доставлен серый в полоску штатский костюм, кобура с револьвером спрятана на поясе…

Поздний вечер, тихая улица, трехэтажные дома, мокрая мостовая. Два авто…

Шпиона и диверсанта Микаэля Александровича Ахилло отпускали на волю.

* * *

— Вопросов нет, товарищи? — Ким Петрович раскурил трубку, смахнув с бороды пару непрошенных снежинок. — Может, кто-то желает высказаться?

Шоферы и охрана остались в авто. На тротуаре стояли четверо. Ахилло — спиной к черному зеву подворотни, и члены комиссии, плечом к плечу.

— Вопросы? — повторил секретарь ЦК.

Лаврик-Павлик громко фыркнул, Семен Тулак улыбнулся. Капитан же, недолго подумав, вскинул голову:

— У меня вопрос. В моем мире скантр удалось создать только в 1938-м. Мы называем его «Ядро-Н», это самый первый, экспериментальный образец. У вас — 1924 год. Откуда? Конечно, если это тайна…

— Тайна, — перебил товарищ Ким. — Но вам расскажу — для того, чтобы вы поняли, как важен Канал. Наш скантр создан товарищем Тернемом в конце 70-х годов. Это самая совершенная модель. В отличие от «Ядра-Н», она позволяет открывать любое количество Каналов, как во времени, так и в пространстве. Скантр находился в Крыму, на секретном военном объекте. В 1992 году, его удалось буквально вырвать из рук одного очень опасного негодяя и спрятать в горах. Точное место знал лишь один человек, молодой археолог. Все остальные, к сожалению, погибли. Я сумел уговорить парня, и мы забрали скантр. Я доставил его сюда, в наш мир. На нашу грань кристалла… Могу добавить, что установку мы смонтировали очень вовремя.

— Да, — кивнул капитан. — По крайней мере, для меня. Спасибо за откровенность, вопросов больше нет.

Ким Петрович улыбнулся.

— Тогда пожелаем товарищу Ахилло счастливого пути — и всяческих успехов. Надеюсь, Микаэль Александрович быстро найдет свое место в нашем мире…

Ахилло нетерпеливо оглянулся. Кажется, свое место он уже нашел. Вечер, темная подворотня, револьвер при поясе, да еще несколько червонцев, одолженные все тем же добрым товарищем Кимом.

— …Остался только один момент. Товарищ Ахилло, вы свой скантр не забыли?

Поручик и «крот» недоуменно переглянулись. «Шпион» тоже был явно удивлен.

— Товарищ секретарь ЦК! О каком скантре вы говорите?

— Ну, как же? — поразился Ким Петрович. — Разве вам не объяснили? В другом мире, на иной грани кристалла, чужак проживет недолго. Если у вас нет своего скантра, то через две недели вы уже будете больны, а через месяц — распадетесь на молекулы. Поверьте, не самое приятное зрелище!.. Скантр создает защитное поле, только оно не даст вам погибнуть. Смотрите! И обязательно дотроньтесь, сразу почувствуете, какая в этой маленьком кругляше энергия.

Любитель трубок, расстегнув ворот френча, извлек на свет небольшую кожаную ладанку — кружок размером с царский «пятак» на твердом кожаном шнурке. Ахилло подошел, осторожно коснулся. Поручик еле сдержался, чтобы не охнуть — кулак Лаврика-Павлика беззвучно вонзился ему в бок. Степан немедленно ответил.

— Ай, какой молодец! — шевельнулись толстые губы.

— Товарищ… Товарищ Ким, — «шпион» резко выдохнул. — Мне ничего подобного не…

— Не беда! Все решаемо. Держите!

Секретарь ЦК, спрятав ладанку, полез в нагрудный карман, раскрыл ладонь. Тулак невольно сделал шаг вперед. Действительно «кругляш» — светлого металла, легкий, не толще спички.

«Шпион» протянул руку, взял «скантр» двумя пальцами, быстро спрятал в карман. Улыбнулся, взглянул благодарно.

— Спасибо. Может и вправду ваш мир… другой.

Под ухом у поручика яростно дышал «крот».

— Не за что, товарищ Ахилло! Только не забудьте, что скантр каждую неделю следует обязательно подзаряжать от большого скантра в Теплом Стане. Пропуск вас будет ждать на проходной.

Капитан сжал губы. Не оборачиваясь, сделал шаг назад. Скользнул в черный зев подворотни.

Исчез.

— «Мне на плечи кидается век-волкодав. Но не волк я по крови своей», — негромко проговорил товарищ Ким. — Должны же мы дать ему шанс! Правда, товарищи?

— Товарищ Ким! — «крот» громко засопев, бросился вперед. — Товарищ Ким, прошу меня простить. Не повторится больше, клянусь!..

Ким Петрович поднес трубку ко рту, глотнул ароматный дым:

— «…Чтоб не видеть ни труса, ни хлипкой грязцы, ни кровавых костей в колесе…». Не стоит о пустяках, давайте о главном… Мы вступаем в новую эпоху, товарищи. Еще совсем недавно величие державы определялось количеством дредноутов. В мире, откуда я прибыл, считают атомные и водородные бомбы. У нас теперь есть нечто лучшее — Канал. Он даст нашей стране невиданное могущество, надо только правильно выбрать путь. Сначала два мира вместе, после три, четыре… Их число бесконечно. Понимаете? Бесконечно!..

5

Рука скользнуло по влажному железу. Металл был старый, мокрые кусочки ржавчины прилипли к пальцам, и Леонид, нащупав неровный камень, поспешил обтереть ладонь. Рядом вспыхнул фонарь. Луч высветил железную лестницу в несколько ступенек, ведущую тяжелой, почти квадратной двери, врезанной в стену.

— Пришли, — негромко проговорила Гондла. — Чуть раньше, чем нужно, придется обождать. У вас папиросы?

Пантёлкин, поставив портфель на землю, нащупал пачку «Марса» и запоздало сообразил, что взял ее грязными пальцами. Впрочем, здесь, в подземелье, грязь была всюду. Грязь — и сырость. Пальто, купленное в Питере, годилось теперь разве что для старьевщика из самых небрезгливых. Под ногами подозрительно хлюпало, а с низкого потолка то и дело срывались тяжелые капли.

Женщина долго выбирала папиросу, подсвечивая фонарем, наконец, щелкнула зажигалкой.

— Благодарю. Разговаривать здесь можно, но не слишком громко. За дверью не услышат, но за всех прочих не ручаюсь.

Леонид быстро оглянулся.

— Прочих? А кто тут есть?

Сегодняшний подземный маршрут ему совершенно не понравился. Идти пришлось более двух часов, плутая пустыми узкими коридорами. Тьма, резко пахнущая грязь, камни, так и норовящие попасть под ботинок. Взятые с собой свечи быстро догорели, а фонарь Лариса Михайловна включала только возле очередного перекрестка. Леонид несколько раз сильно ударился плечом, разбил до крови костяшки на левой руке, вдобавок умудрился расцарапать щеку.

— Кто тут есть? — женщина на миг задумалась. — В сотне саженей отсюда лежат четыре трупа, двоих исполнила лично я. Чуть дальше старое кладбище. Чье, даже не знаю. Крестов, во всяком случае, там нет. Прямо за ним — стенная костница, вероятно, монастырская. Хватит?

Бывший чекист беззвучно хмыкнул. Кажется, дамочка решила его напугать.

— Сейф открыть сможете?

Красный огонек папиросы резко дернулся.

— Говорила же — смогу! Но имейте в виду, все, что в сейфе — мое. Вы берете себе ваш любимый прибор, он в штабной комнате…

Пантёлкин молча кивнул. Чемоданчик — небольшой, тяжелый, материал твердый, гладкий, рукой приятно гладить. Неровные пятна на экране.

«Говори, где машинка с Кирочной!..»

— …И учтите, переговоры с Рейли буду вести я сама, вы нас только познакомите. Секреты Кима стоят очень больших денег, но без меня вас облапошат в два счета. В Париже, вы уже, кажется, нарвались.

Бывший чекистпроглотил намек, не поморщившись.

— Служба у нас такая, Лариса Михайловна. Умри ты сегодня, а я — завтра.

Красный огонек вновь дрогнул.

— Вы о чем?

Леонид невозмутимо улыбнулся.

С репортером «Известий» Михаилом Огневым он увиделся за час до того, как Гондла отперла тяжелую дверь в подвале костела Святого Варфоломея. Служебное удостоверение — увесистые багровые «корочки» — карман не тянет, а долг, как известно, платежом красен. «Почетное дело поручено мне: давить сапогами клопов на стене…»

Гондла, не дождавшись ответа, подсветила фонариком циферблат наручных часов:

— Еще чуть-чуть, минуты три. Дежурный уходит в семь, но лучше немного потерпеть…

Пантёлкин поглядел на темный четырехугольник двери, нащупал кобуру у пояса.

— А вы мне пока, Лариса Михайловна про Вождя расскажите. Почему он Николай, а не Владимир?

— О чем вы? — поразилась Гондла. — И охота вам такое старье ворошить? Ну, как хотите… У некоторых народов Поволжья есть странный обычай. Когда в семье умирает ребенок, его имя передают следующему. Смерть обманывают — два раза за одним и тем же не придет, в ее ведомостях эта графа уже заполнена…

Бывший чекист невольно поежился.

— В семье Ульяновых был еще один ребенок — Владимир, больной, несчастный мальчик, паралитик от рождения. Он умер в три года, и тогда Николай Ульянов заступил место брата. Он тоже болел, но смерть его не увидела. Говорят, не видит до сих пор…

Бросила папиросу, втоптала окурок в липкую грязь.

— Пойдете первым. Сказки — сказками, но если что-то замечу — застрелю на месте.

Мокрая ржавчина вновь вцепилась в пальцы. Леонид, скользнув подошвой по влажному железу, перехватил поудобнее портфель, не без труда выпрямился.

— Ну, что стали? — донеслось снизу. — Вперед!

Хорошо, когда Смерть не видит. А когда она мысли не читает — еще лучше.

* * *

В прошлый раз они попали в подземелье через подвал. Теперь же за дверью оказалась узкая каменная лестница, врезанная между двух глухих стен. Ступени резко заворачивали вправо, и Пантёлкин сообразил, что они находятся в башне.

Гондла, прикрыв дверь, долго возилась с ключом, наконец, удовлетворенно вздохнула.

— Удачно! Про этот ход знаем только я и Ким, но он не любит спускаться под землю. Внизу караул, посторонних не пускают, так что помешать нам никто не сможет.

Леонид молча кивнул. Этим вечером секретарь ЦК товарищ Лунин должен выступать на пленуме Столичного комитета партии. Вместе с ним, если репортер Огнев напоследок не солгал, на пленум собиралась и товарищ Климова.

Повезло Мурке!

— Нам на самый верх, — шепнула женщина. — Увидите кого-нибудь — стреляйте сразу.

И потянулись ступени — первая, вторая, десятая… сотая.

Уже не впервые бывший старший оперуполномоченный ВЧК ловил себя на странной мысли. Каждый раз он выбирал самый безнадежный путь. Когда стало ясно, что на бандита Фартового началась беспощадная охота, брошенный всеми чекист остался в Питере. После побега, встретившись с Лафаром, он вновь мог уехать, но все-таки согласился стать «товарищем Москвиным». И уж совсем не имело смысла возвращаться в страну сейчас. И все-таки он вернулся — вопреки всякому здравому смыслу.

Леонид сам себе удивлялся, но поступить иначе не мог.

Ответ он нашел в самом неожиданном месте — в дурацкой книжке про злодея Фантомаса. Один из героев, утешая неудачника Жюва, рассказал притчу про узника, рывшего подземный ход под полом камеры. Тяжкая работа длилась много лет, и наконец, путь на волю был открыт. Самое время убегать, но узник вдруг понял, что ему совсем не хочется уходить из тюрьмы. Человеку не нужна была свобода — ему просто очень нравилось рыть землю.

— Налево…

Лестница привела на небольшую площадку. Впереди стена в свежей побелке и самая обычная деревянная дверь. Медная ручка, табличка тоже медная, но без всякой надписи. Витой шнур, ведущий к электрическому звонку, голая лампа под потолком.

Гонда, достав связку ключей, быстро нашла нужный, беззвучно открыла. Обернулась, взглянула прямо в глаза:

— Не передумали? Знаете, Леонид, вы — очень интересный человек. Но… Нет, я бы не смогла стать подругой бандита.

Отвечать Пантёлкин не стал. Взялся за ручки, дверь толкнул, перешагнул порог, портфель на пол поставил. И только потом поздоровался.

— Добрый вечер, товарищ Ким!

* * *

Обыскали вприглядку. Сняли пальто, вынули револьвер из кобуры, сорвали с пояса нож. Заточку в штанине не нашли, но толку с нее — чуть. Четыре парня с винтовками, на столе — тяжелый черный «маузер», да еще Гондла при револьвере.

Комнатка оказалась маленькой, тесной. В стене напротив — небольшое окно, яркие лампы под потоком, врезанная в камень стальная дверь сейфа, стол да два стула. На одном товарищ Ким трубку курит, на другом Лариса Михайловна устроилась.

Закончив обыск, охранники выложили на стол все, найденное в карманах, рядом пристроили нож и «наган». Ким Петрович быстро просмотрел документы, поморщился при виде репортерского удостоверения, затем кивнул парням.

— Двоим остаться, двое — за дверь. Гондла, уберите оружие!..

Женщина не без сожаления спрятала револьвер. Ким Петрович неспешно встал, прошелся вдоль стола. Обернулся, вынул трубку изо рта.

— В 1912 году, накануне Пражской конференции, в городе Вене встретились два члена ЦК РСДРП. Разговор был очень важный, длился больше трех часов. А потом каждому из них пришлось целый вечер писать докладную своему жандармскому начальству. Оба оказались провокаторами. Само собой, друг о друге они не знали.

— Гондла, выходит, вам тоже сообщила? — понял бывший чекист.

Лариса Михайловна возмущенно фыркнула. Товарищ Ким покачал головой.

— После того, как погиб Лафар, мы поняли, что вы станете ее искать. Ларисе Михайловне надоело быть в ссылке, и я решил поручить ей это несложное дело. Гондла, как вы посоветуете поступить с Леонидом Семеновичем?

Женщина дернула плечами:

— Могу сама его исполнить. А можно поручить этой шлюшке Климовой, пусть привыкает.

Пантёлкин почему-то не поверил. Хотели убить — прикончили бы без разговоров.

— Здесь бумаги Лафара. Он прятал их от всех, и от вас, Ким Петрович, тоже.

Портфель поднимать не стал, ногой пододвинул.

— А те бумаги, что вы взяли в сейфе Вождя? — мягко улыбнулся товарищ Ким. — Лафар, может, и был предателем, но он был моим предателем. Знаете, Леонид Семенович, я очень на вас рассчитывал. Но вы каждый раз поступали по-своему, наперекор. То, что вы явились добровольно, это, конечно, хорошо. Но как вы поступите завтра? В обычное время я бы не стал торопиться, но именно сейчас своеволия терпеть нельзя. Слишком ответственный момент.

Пантёлкин внезапно рассмеялся.

— Значит, все-таки переворот? Ким Петрович, да вы себя никак Бонапартом вообразили?

Лариса Михайловна вскочила, подалась вперед. Товарищ Ким поднял руку:

— Гондла, не мельтешите! Вопрос поставлен правильно. Не Бонапартом, Леонид Семенович, а Жаном Полем Маратом. Он первым понял, что вычищать врагов следует сразу, еще в ходе революции. Друг Народа считал, что в первый год достаточно казнить сотню, во второй придется убить несколько тысяч, а на третий понадобиться снять не менее трехсот тысяч голов. В том мире, где я жил, чистку затянули до 1937 года. Сколько было расстреляло и стерто в лагерную пыль, не подсчитали даже через полвека. Не помогло, опухоль слишком разрослась. То, что должно было стать хирургической операцией, вылилось в чудовищное преступление. Именно 1937 год Сталину никогда не простят… Мы не повторим его ошибок! Операция будет короткой — и не слишком кровавой. А потом можно работать спокойно.

— «Тот, кто овладевает государством, должен предусмотреть все обиды, чтобы покончить с ними разом, а не возобновлять изо дня в день; — негромко добавила женщина, — тогда люди понемногу успокоятся, и государь сможет, делая им добро, постепенно завоевать их расположение.» Николо Макиавелли, «Государь», глава восьмая.

6

Лампу не оставили, пришлось пробираться на ощупь в полной темноте. Леонид осторожно шагнул вперед, ударился о что-то деревянное, протянул руку. Нары? Нет, обыкновенный топчан, словно в больнице. Тонкое одеяло, поверх него — небольшая брошюрка, раскрытая точно посередине. Читал кто-то — не дочитал.

Его заперли не в камере, в обычной келье, даже без замка, зато с огромным наружным засовом. В коридоре обыскали еще раз, уже по-настоящему. Забрали заточку, вынули шнурки из ботинок, сняли ремень…

Бывший чекист, осторожно присев, нащупал головой холодную стену. Папиросы оставили, но курить совершенно не хотелось. Рот свело горечью. Леонид сглотнул слюну, откашлялся, ударил взглядом в густую тьму:

— Здорово, брат служивый, куришь ли табачок?

Трубочка на диво, давай курнём разок.

Она у кирасира отбита на войне,

В память командира досталась трубка мне.

Эха не было, тьма гасила звуки. Пантёлкин встал, запрокинул голову:

— Наш полк вперед несётся, всех рубит наповал,

Вдруг выстрел раздаётся, полковник с коня пал.

Кукушка лесовая нам годы говорит,

А пуля роковая нам годы коротит!..

Прокричал, упал на твердое дерево, врезал кулаком по стене:

— Все равно не съедите! Подавитесь, подавитесь, подавитесь!..

— Я же предупреждал вас, Леонид Семенович, что в следующий раз патроны будут боевые, — негромко ответил знакомый голос.

Черная Тень, еле различимая в затопившей келью темноте, неслышно шагнула вперед.

— Говорил я вам и другое. Вы — человек упрямый, но везучий. Однако любое везение кончается. Вы не захотели сотрудничать со мной, избрали свою дорогу. Я обещал вам Тускулу, вы попытались попасть туда без меня. Вот и результат. Ни вы, ни я не смогли добиться того, что желали. Историю все-таки изменят, крови будет очень и очень много.

Пантёлкин сунул в карман руку, нащупал зажигалку.

— Не стоит, — Черная Тень еле заметно качнулась. — Иначе вам придется умирать без глаз. И все-таки выход существует, даже отсюда. Есть иные миры и другие времена…

— Кровью расписывать придется, товарищ Агасфер? — Леонид заставил себя улыбнуться. — Или вы теперь Иванов?

Тьма рассмеялась в ответ:

— Лучше просто Вечный, товарищ Вечный. Расписываться не надо, есть гарантии надежнее. Когда вас вызовет Ким Петрович, предложите ему вот что…

Глава 11

Светлая Седмица

1

— Канал — это интеллигентский фетиш, — наставительно заметил товарищ Сталин, раскуривая свою носогрейку. — Некоторые товарищи пытаются подменить классовую борьбу гонкой научных достижений. В политическом отношении это не только смешно, но и очень вредно!

Поручик даже не пытался осмыслить всю глубину очередной сталинской мудрости. На ум приходили все те же пигмеи с козявками. Шеф был определенно недоволен, хоть и пытался это скрыть. Сегодня 30-е, впереди — Вальпургиева ночь с предсказанным переворотом. Но переворот то ли будет, то ли нет, а первомайский парад должен состоятся в любом случае.

С парадом не ладилось. Нарком поручил это хлопотное дело своему новому заместителю Михаилу Фрунзе, тот спихнул подготовку на Муралова, в результате Сталину все равно приходилось дважды день ездить на Ходынку, где стояли войска. Как подозревал Тулак, в вопросе торжественного прохождения войск бывший Генсек, ни дня не служивший в «настоящей» армии, не слишком компетентен, потому и злится.

— Ваш рапорт по поводу этого перебежчика, товарищ Тулак, напоминает фантастический роман Жюля Верна. Но уж слишком фантастический. Из маленькой научной мухи делают большого политического слона. У нас уже работал Канал — летом и осенью 1919 года. Нам перебросили немного оружия, к которому наши патроны не подходили, и несколько мальчишек-добровольцев. Что изменилось теперь? Если верить товарищу Киму, в 1938-м году в СССР правит кровавая клика во главе с предателем истинного марксизма, злодеем и пожирателем младенцев Сталиным…

Нарком провел ладонью по усам, хмыкнул:

— И Ким предлагает заключить с этим людоедом союз? Настоящий союз может быть только между равными по силе…

— Товарищ Сталин, можно я присяду? — ненавязчиво перебил поручик.

Желтые глаза блеснули:

— Это вы намекаете, что товарищ Сталин слишком много болтает? Да, я повторяю общеизвестные избитые истины. Но почему эти истины неясны товарищу Киму и многим другим товарищам? Нет, в Теплый Стан не поеду, сами отправляйтесь. Ким хочет устроить первомайский бенефис, словно стареющая провинциальная примадонна. У меня других дел хватает.

Насчет последнего Семен был полностью согласен с наркомом. Утром в особняк на Арбате пришла очередная, третья за эти дни, ориентировка из ОГПУ. В ней сообщалось, что бойцам невидимого фронта удалось раскрыть гигантский белогвардейский заговор — некий «Трест», организованный «спецами» (главным образом и числа бывших подчиненных Троцкого) и проникшими в СССР кутеповскими лазутчиками. Превентивные аресты дали богатый «улов», но полностью устранить угрозу пока не удалось. В ночь на 1 мая, в канун воскресенья Светлой Седмицы, ожидались провокации и террористические акты.

Наркомат понес первые потери — были арестованы бывшие генералы Потапов и Зайончковский. Приглашение на торжественную церемонию открытия Канала в Теплом Стане пришло явно не ко времени.

— Отравляйтесь, — повторил нарком, — Молодежи нравится Жюль Верн. Поздравьте, кого надо, от моего имени, но не слишком усердствуйте. Думаю, товарищ Ким со своими завиральными идеями скоро сядет в лужу — и не теоретически, а сугубо практически… Что у вас за бумаги, товарищ Тулак?

Короткий сталинский перст ткнул в сторону лежавшей на зеленом сукне стола папки. Поручик невольно замялся.

— Это по нашим немецким делам, товарищ Сталин. Но, может, я после праздника доложу? Ничего особо срочного…

— А не особо? — негромко поинтересовался нарком, набивая трубку. — Товарищ Тулак, не хитрите. Лишние два дня не превратят плохую новость в хорошую.

Семен невольно поежился. «Культ Личности» прекрасно улавливал оттенки.

— Виноват! — отчеканил он, раскрывая папку. — Хотел перепроверить, уж больно странно выходит… Товарищ Сталин, речь, собственно, не о Германии, а об Австрии. Национал-социалистическая партия существует там с 1918 года. Она не слишком многочисленна, более того, в прошлом году произошел раскол, бывший лидер, Вальтер Риль, создал собственную организацию. Три дня назад национал-социалисты собрали очередной съезд и… И на съезд пришел, точнее прибежал, пациент из психиатрической лечебницы «Ам Штайнхоф»…

Последние слова поручик произнес вполголоса, словно сам себе не веря. Сталин невозмутимо кивнул:

— «Ам Штайнхоф»… Рядом очень красивая церковь, Святого Леопольда, кажется. Продолжайте!..

— Он был в халат. Только не в больничном, а в монгольском, с погонами русского генерала. Психа не хотели пускать, он устроил драку и все-таки прорвался к трибуне. Говорил два часа подряд…

Нарком подошел ближе, оперся кулаком о столешницу. Поручик достал из папки бланк телеграммы.

— Некий Роберт-Николай-Максимилиан фон Унгерн. Местный уроженец, бывший военный.[47] Сошел с ума, решив, что он Унгерн, но не Роберт, а Роман Федорович — тот самый, которого расстреляли три года назад в Новониколаевске. Доставлен из-за границы прямиком в лечебницу, на следующий день избил санитаров, бежал… Товарищ Сталин, этого сумасшедшего австрийские нацисты провозгласили председателем партии! Вчера он приехал в Мюнхен и потребовал переизбрания руководства НСДАП. Сейчас Унгерн ведет переговоры с братьями Штрассерами…

Сталин молча взял из рук поручика телеграмму. Читал долго, затем, отложив бумагу, улыбнулся в усы.

— Понимаю ваши сомнения, товарищ Тулак. Какой-то нелепый цирк. В загнивающем буржуазном обществе такое вполне возможно. Но есть иная вероятность…

Затянулся трубкой, поглядел прямо в глаза:

— Один молодой писатель предложил усовершенствовать шахматы, введя в игру еще одну фигуру — «дракона».[48] «Дракон» ходит, куда хочет и бьет, кого хочет. Кто вовремя выпустит его на доску, тот и победит. Мы с вами выбирали между Гитлером и Штрассером, но кто-то решил поставить на Австрийского Дракона… Или Дракон сам решил вступить в игру.

2

Легко ли уходить в смерть? Дурацкий вопрос — как раз для самоубийцы с намыленной бельевой веревкой на шее. Но у самоубийцы есть еще выбор: хочешь табуреткой ногой отталкивай, хочешь — веревку с шеи снимай. А если выбрал уже?

На фронте командир взвода Пантёлкин, наслушавшись горластых комиссаров, в плен живым сдаваться не хотел. Не из высших соображений, а по причинам сугубо практическим. Не раз и не два видел он трупы таких же, как он, «краскомов», не успевших вовремя пустить пулю в висок. Очень наглядно выходило, убедительней, чем в окнах РОСТА. Потому и обмер до ледяного пота Лёнька-взводный, когда его, взрывом оглушенного, господа офицеры под белы ручки взяли. Сто раз пожалел, что не умер!

Но — не умер. Бежал, заслужив благодарность в приказе, доброй славой разжилася. Тогда и призадумался крепко. А после, как связался с «деловыми», окончательно понял: торопить Старуху смысла нет. Самые лихие налетчики предпочитали славной гибели в перестрелке долгие дни на «киче», пусть даже в смертной камере. Не из страха, но из верного расчета. Доживешь до завтра, а там, глядишь, и судьба переменится.

Леонид допил чай, поставил тяжелую кружку на столик, папиросы достал. Вот и переменилась! Вместо монастырской кельи — комнатушка с фанерными стенами. Ненадолго, но и этот час лишним не будет.

Закурил, пустил трепещущее кольцо прямо в низкий потолок… Хорошо!

За хлипкой, ногой вышибить можно, дверью визгливо заиграл оркестр. Пантёлкин, поглядев на уже ставший привычным «Harwood», подмигнул желтой точке возле цифры «6». 9.55 с секундами, до первого включения Канала неполных пять минут. На митинг его не пустили, да оно и к лучшему. Пусть тот, кого первым в яркую вспышку превращать будут, за них двоих отдувается. Небось, и речь парню написали, и цветами осыпали. Его же, личность подозрительную, на закуску оставили.

— Течет, течет речка да по песочку,

Моет, моет золотишко.

А молодой жульман, ох, молодой жульман

Заработал вышку.

Бывший старший уполномоченный затушил папиросу, снял со спинки стула пиджак, проверил карманы, ткань пальцами прощупал. Документы, несколько золотых десяток под подкладкой, опасная бритва, трубка-пароль, две пачки «Марса»… Оружия взять не позволили, но Леонид не слишком расстроился. Если сразу на «кичу» не законопатят, без «ствола» не останется. Не впервой!

«Приятно иметь дело с умным человеком!» — сказал сегодня утром товарищ Ким. Пантёлкин, не отвечая, склонил повинную голову. Одного боялся — глаза выдадут, потому и в пол смотрел. Мол, осознал, гражданин начальник, готов искупить. Прикажете над Временем стать, в иной мир шагнуть — с радостью, с восторгом даже!

…Древесная крона на черном экране. Белые ветви, белые листья, маленькие желтые огоньки. Какой из маячков — его?

«Ой, начальничек, начальничек, отпусти на волю!»

В восторг Ким Петрович, конечно же, не поверил. И что сломал его, Лёньку Фартового, тоже. Иное на этот случай приберег — поводок крепкий. В чужом мире дольше месяца не прожить, значит, никуда не денется строптивец, вернется!

Черная Тень, он же товарищ Вечный, про скантр рассказал со всеми подробностями. Даже показал — небольшой серебристый кружок с малую монетку размером. Вручить обещал тут же, как встретятся. Где именно, Тени все равно. Установка в Теплом Стане только до трех миров-«листков» достать может, и в каждом из них товарищ Вечный, словно в доме родном. «Агасфер НАД Временем, более того, миры, о которых мы можем лишь догадываться, для него доступны и достижимы». Не ошибся, Ким Петрович, угадал!

Обманет ли Тень? Леонид уже понял — не обманет. Зачем ему мертвый помощник? Иным привяжет, но это уже дня завтрашнего забота.

Пантёлкин надел пиджак, застегнулся. Тут и дверь отворилась. На пороге — крот очкатый в мятом костюме. Поглядел, словно на покойника, скривился:

— Слюшай, а получше найти не могли? Ладно, здесь не расстреляли — там расстреляют… На выход, без вещей!

* * *

…Под ногами — серые каменные плиты. Потом асфальт, свежий, еще черный, затем снова плиты, и наконец, бетон. Сколько шли, Леонид не помнил, что говорили — не слышал. Лишь иногда в спину конвою смотрел. Очнулся, когда по имени позвали, и то не сразу.

— Леонид Семенович! Леонид!..

Бывший старший уполномоченный поднял голову, вздохнул полной грудью.

— Со свиданьицем, Ким Петрович!

Потом осмотрелся. Не слишком внимательно, только взглядом скользнул. Над головой — сетчатые стальные ромбы, в стенах широкие окна, сквозь стекла весенняя синева сочится, вдоль стен — ящики штабелями. Чуть ближе что-то научное, с лампочками и верньерами-циферблатами. Под стальной решеткой — горящий белый кристалл.

Квадрат светлого металла совсем рядом, в двух шагах. А на столе, возле большого шкафа, знакомый чемоданчик с Кирочной. На темном экране — белое древо. Листья-миры, огни-маячки.

— Сегодня это уже второй опыт, — негромко проговорил товарищ Ким. — Первый прошел удачно, отправили парня в мир, где на календаре 1938 год. Время ужасное, но мы побеспокоились о документах. У меня был бланк с подписью Вождя, этого должно хватить… Вас, Леонид Семенович, отправят туда, где нет такой опасности. Год 2012-й, серый, ничем не примечательный. Проблема в самом перемещении, Канал пока еще ненадежен. Вероятность удачного перехода — процентов тридцать-сорок… Не передумали?

Бывший чекист молча покачал головой. В памяти кружились обрывки знакомых фраз. Господь пасет мя… Месте злачнее… Покойне воспита мя… Защитный псалом не вспоминался, исчезал в подступающей тьме.

— Обо всем прочем мы уже с вами поговорили, — донеслось издалека. — Постарайтесь лично встретиться с кем-нибудь из администрации Президента…

Леонид попытался вынырнуть из окружившей его ночи, сбросить неподъемную тяжесть с плеч. Не смерть же, не расстрельный подвал! Тридцать процентов успеха — не так и мало для Фартового. Ему повезет, как везло всегда!

Но тьма не отступала, и Пантёлкин уже знал ответ. Жизнь останется, но исчезнет Мир, его Мир, где довелось родиться, жить, умирать и убивать. Впереди еще многое, может быть, даже недоступная Тускула, но сюда уже не вернуться. Здесь, на родной Земле, довелось хлебнуть всякого, но это была его Земля, его жизнь, его листок на великом Древе Миров. Даже мертвые имеют великое право — остаться навеки под отчим небом. Ему придется умирать под чужим.

… Душу мою обрати, настави мя на стези правды, имене ради Своего. Аще бо и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла…

Вспомнил!

На глаза легла тяжелая кожаная повязка, и Мир сгинул без следа. Под подошвами скользнула ровная поверхность металла. Дальний отзвук чьих-то ненужных слов, громкие удары пульса. Тук-тук-тук… Тук!..

И вдруг Леонид понял, что умирать еще рано. И сдаваться — тоже рано. Нельзя! Даже если выбирать придется между Смертью и Смертью. Вдохнул поглубже, голову запрокинул:

— Я вернусь! Вернусь! Слышите? Я обязательно вернусь!..

В горло плеснул огонь, а он все еще пытался кричать.

3

Зотову арестовали прямо за Боровицкими воротами. По случаю Первомая Спасские были перекрыты, попасть в Главную Крепость можно было только через Александровский сад. Ольга, словно предчувствуя, шла на службу без особой спешки. Остановилась возле изуродованного монумента 300-летию Романовых, перекурила, присев на скамейку у мраморного грота. Что арестуют, не знала, но ничего хорошего от праздничного дня не ждала. Никакого переворота в Вальпургиеву ночь не случилось, но утро воскресенья Светлой Седмицы с самого начала не задалось. Выйдя из подъезда, девушка нос к носу столкнулась с дворником-татарином, который, браво поздравив «товарища жиличку» с праздником, тут же перешел на шепот, посоветовав быть осторожнее. На рассвете откуда-то с юга донесся сильный грохот, потом гремело на востоке, а буквально за полчаса пронесся слух о большом пожаре в одном из железнодорожных депо.

В обычный день кавалерист-девица не стала бы потакать подобной болтовне, но на этот раз позволила себе старорежимную слабость. Вспомнив, как вел себя отец в дни тезоименитства, она полезла и карман, одарив татарина новеньким серебряным полтинником. Служивый, расправив дюжие плечи, степенно поблагодарил, но затем, вновь перейдя на шепот, попросил «госпожу генеральшу» его советом не пренебрегать. Пожар — дело житейское, но гражданин участковый, обходя владенья свои, велел быть непременно на месте, потому как в течение дня наверняка понадобятся понятые. Видавший виды дворник рассудил, что ежели понятые нужны днем, а не ночью, когда обычно проводятся аресты, значит, и вправду дела плохи.

В переполненном трамвае о взрывах толковали в полный голос, а кто-то особо неосторожный крикнул, что Совдепии конец приходит. Через час должны прилететь аэропланы с Ходынского поля и начать бомбить Главную площадь. Потому, мол, и парад отменен.

Бывший замкомэск слушала трамвайную болтовню без всякого доверия, но все-таки успела пожалеть, что оставила оружие дома.

Первомайский парад никто отменять не собирался, о чем Зотова узнала у первого же встреченного в Александровском саду сослуживца. Молодой парень из Общего отдела, по случаю праздника щеголявший в новом пиджаке с красной розеткой на груди, к слухам отнесся без всякого интереса, уточнив, что в депо Савеловского вокзала столкнулись два паровоза, взрыв же произошел на МОГЭС, что едва ли должно удивлять. Городская электрическая станция, возведенная «Обществом электрического освещения 1886 года», с того самого года ни разу серьезно не ремонтировалась. Если и диверсия, то не бог весть какая.

Авиации же на параде и вправду не будет. Кто-то из летунов высокого ранга попал на Лубянку, и командование решило на всякий случай перестраховаться.

Под такие разговоры Ольга добралась до Боровицких ворот. Предъявив пропуск, поглядела на часы и поспешила к Сенатскому корпусу, рядом с которым собирались приглашенные на почетную трибуну. Возле забитых крест-накрест дверей Архангельского собора-усыпальницы к ней подошли двое в штатском в сопровождении стрелков охраны.

— Ваши документы, гражданка!

Так и арестовали. Под конвоем довели до Сенатского корпуса, но не к главному входу, а к торцевому, где народу меньше. Здесь Ольгу ждали. Товарищ Иван Москвин забрал у одного из штатских документы, бегло пересмотрел, шевеля белыми бровями.

— Гражданка Зотова! Вам известно, что час назад в Петрограде убит товарищ Зиновьев?

Бывший замкомэск взгляд выдержала, но вот с голосом не совладала, хрипом зашлась.

— Нет, не известно.

Москвин скривил губы злой усмешкой.

— Не доложила еще, значит, агентура… Гражданка Зотова! Если вы имеете что сообщить о намеченных в Столице антисоветских выступлениях, сделайте это сейчас, не откладывая. В этом случае вы можете рассчитывать на некоторое снисхождение.

При этом поглядел так, что и слепой бы догадался: ни о каком снисхождении речи нет и быть не может. Разве что папиросу позволят выкурить напоследок. Ольга, превозмогая смертную оторопь, выдохнула из последних сил:

— Требую встречи с товарищем Каменевым! Меня без ордера задержали, незаконно это!..

Белесый, покачав бритой головой, бросил сквозь зубы:

— Со стенкой встретишься, сволочь белогвардейская!.. Уводите!

Увели. Не слишком далеко, прямиком в комендатуру, в левое крыло, где арестные помещения. Здесь бывать уже приходилось. Маленькая комнатка-пенал с деревянным топчаном почти не изменилась, разве что стекла в зарешеченное окно вставили. Девушка села на топчан, папиросы достала, закусила губу, чтобы не разреветься…

Перед Вальпургиевой ночью Ольга пересмотрела документы и бумаги. Оставила лишь те, что с печатями, остальные разорвала в мелкие клочья, а после, в самую ведьмовскую полночь, вынесла во двор и сожгла возле мусорного ящика. Наталья Четвертак смотрела молча, вопросов не задавая, а после, когда «тетя Оля» со вернулась со двора, выскочила из-под одеяла, на шею кинулась. Не плакала, не говорила ничего, но и не отпускала. Так и просидели чуть ли час.

Писем было жалко. За много лет накопились: и те, что на фронте получены, и старые, от покойной матери. Последнее письмо от брата из-под Симбирска, написанное за день до смерти, официальное извещение о гибели отца, телеграммы от доктора Ульянова…

Сожгла — не перечитывая, без слез. И только последнее, только что полученное, до утра сохранила. О странных делах писал из Абердина подполковник Русской армии Ростислав Арцеулов.

* * *

Предыдущие письма были очень интересны, хоть в газете печатай. Ростислав Александрович рассказал о своей поездке во Французскую Сирию, где археологи начали раскапывать древнюю крепость Европос. Раскопки — дело обычное, но в Сирии же, подальше от современной жизни, уцелели римские города, брошенные еще пятнадцать веков назад. Рухнули крыши, густой травой поросли улицы, обвалились каменные арки, но города стояли, словно ожидая возвращения хозяев. Улицы, площади, мраморные раковины амфитеатров, опустевшие пьедесталы… Подполковник вложил в письмо несколько зарисовок, но честно признался, что ни рисунки, ни фотографические снимки, не могут передать невероятное ощущение чужого, навсегда ушедшего Времени.

Кавалерист-девица читала густо исписанные станицы вместе с Натальей, мечтая, что долгожданная Мировая Революция разразится где-нибудь в тех местах. Бумаги, с которыми приходилось возиться на службе, казались в эти минуты особо ненавистными, хоть сразу в печку кидай.

Последнее письмо Ольга прочла сама, дождавшись, когда девочка уснет. На этот раз Арцеулов писал не о древности, а о делах более чем современных. Впрочем, и о древности тоже. Монастырь Шекар-Гомп, именуемый также Стражем Раны, был основан много веков назад.

Спрятав послание, Зотова, стараясь не разбудить Наташку, достала купленный на книжном развале у Сухаревой башни карманный атлас, открыла карту Китая, отыскала маленький, притаившийся в самом углу Тибет. Никакого Шекар-Гомпа на карте не оказалось, и Ольга твердо решила ничему из прочитанного не верить. Не иначе бывший подполковник научной фантастикой увлекся, причем не простой, а откровенно антисоветской. Но что-то тревожило, не давая успокоиться. Постановление от 20 января 1920 года «Об осуждении практики злоупотребления некоторыми видами научных работ». Про Шекар-Гомп, он же «Объект № 1» там было не слишком много, два абзаца всего…

Значит, все правда? Тайная военная база, научный центр, «оранжевое» излучение, гигантский кристалл, похожий на голову слона…

Письмо Ольга сожгла в пепельнице. Почему-то вспомнилась Техгруппа: небольшая комната, стол, пачки писем про Вечные двигатели. И Шушмор вспомнился, и Сеньгаозеро, и «дубль-дирекция». А заодно и Наташка Четвертак, мирно сопящая под старым одеялом. Если сейчас ее расстреляют, никто ничего даже не узнает.

А если нет? Кому такое расскажешь?

4

— Как фамилия? — изумился поручик, прижимая телефонную трубку к самому уху. — Повторите!..

Не дослушал, вскочил, чуть не опрокинув стул.

— Сейчас выйду! Да, сейчас!..

Сидевший возле двери в сталинский кабинет Иван Павлович Товстуха, оторвавшись от чтения утреннего выпуска «Правды», взглянул недоуменно. Семен, ничего не став объяснять, вернул трубку на место, привычно заправил за пояс недвижную десницу.

— Я быстро. На проходную — и назад.

Первый сталинский помощник, флегматично пожав плечами, вновь углубился в чтение передовицы. Иван Павлович суеты не признавал. Дела, по его твердому убеждению, должны идти законным порядком, пусть даже за окнами плещет Всемирный Потоп. За что и был уважаем весьма придирчивым шефом.

Семен Тулак канцелярской волокиты чурался, но это утро ему пришлось провести именно в кабинете у двух черных телефонов. На парад поручик не попал, вместо этого пришлось принимать целую лавину звонков, как по делу, так и совершенно пустых. Нелепая сплетня об арестах высшего авиационного командования не рассеялась даже после появления над Главной Площадью сверкающих новеньким дюралем аэропланов, недавно закупленных в дружественной Германии. Хватало и прочих нелепиц. Сообщали о взрыве на пороховом заводе в Казани, диверсии в сухом доке Кронштадта и даже про мятеж Тамбовского гарнизона. Все это после проверки оказывалось форменной ерундой, но само обилие слухов заставляло задуматься. Кто-то явно не прочь крепко потрепать нервы наркому. Едва ли на это способны парижские эмигранты. Иное дело, сторонники покойного Льва Революции, занимавшие видные посты в военных округах и контролирующие связь.

Известие о смерти Зиновьева никого, как успел заметить Семен, особо не взволновало. Курившие на роскошных мраморных лестницах «краскомы» поминали убиенного «Гришку» без всякого пиетета — Ромовую Бабу не любили ни троцкисты, ни люди Сталина. Караулы в здании усилили, усадили наиболее писучих за сочинение статьи о воинских подвигах «Красного Галифе»[49] для завтрашней «Красной Звезды», всем же прочим было велено соблюдать спокойствие. Ни в Петрограде, ни в Столице военного положения вводить не стали, более того, войскам после парада приказали немедленно возвращаться в казармы.

Караул у входа откровенно бездельничал. При виде помощника наркома служивые подтянулись, но без особого рвения. Поручик, невольно скривившись при виде подобного безобразия, толкнул плечом тяжелую дверь. Выскочил на улицу, оглянулся.

— Здравствуйте, товарищ Тулак!

Шпион и диверсант Ахилло был неузнаваем. Вместо строгой формы — полосатый, слегка приталенный костюм, мешковатые широкие брюки, рубашка с мягким воротничком, галстук в крапинку, а в довершение всего — элегантная белая шляпа. Не хватало только розана в петлице.

— Вас и не узнать! — констатировал поручик. — Добрый день, Микаэль Александрович!

По смуглому лицу тенью промелькнула улыбка:

— Работа у меня такая — чтобы не узнавали. Давайте без отчества, и лучше просто «Михаил»…

Ответа ждать не стал, поглядел серьезно:

— Отойдем!..

Ушли недалеко, на противоположную сторону улицы, к киоску с мороженным, украшенному большой яркой вывеской «Коопмолтрест от Моссельпрома». Ахилло, быстро осмотревшись, покачал головой:

— Нет, не узнаю! Бывал здесь в детстве, и времени прошло всего ничего, четырнадцать лет. А все чужое, непривычное. Не мое… Это лирика, товарищ Тулак, а сейчас будет сугубая проза. Вчера я был в Большом доме, по-здешнему — на Лубянке.

— И… И что?

Поручик вдруг представил, что он сам очутился в ином городе — в Столице года от Рождества Христова 1910-го, четырнадцать лет назад. Все еще живы — родители, друзья, учителя, соседи. И Россия, его Россия — жива…

— Что? — Микаэль-Михаил задумался. — К моему крайнему удивлению, ничего страшного. Чуть ли не как героя встретили, товарищ Бокий чаем поил, расспрашивал… Я ведь и там, у себя, был с ним знаком. Странно, конечно… Но я о другом. Мне предложили вернуться на службу, причем по моей прежней специальности…

Капитан сделала паузу, ожидая вопроса, но Семен предпочел промолчать.

— …Я попросил время подумать. Товарищ Бокий согласился, но предложил помочь в ином. У меня, так сказать, свежий взгляд. Если что замечу, что-нибудь важное…

Не договорив, кивнул в сторону входа в наркомат, где скучали караульные.

— Например, это. Товарищ Тулак, здание охраняется совершенно безобразно. Я берусь проникнуть туда без всякого пропуска, причем с оружием. Сейчас в стране очень опасный момент. Зачем было убивать Зиновьева?

Поручик едва успел укусить себя за язык, чтобы не выдать первое, пришедшее на ум. Ахилло, впрочем, понял:

— Личность, конечно, однозначная. В моем мире его судили и расстреляли, никто даже слезы не уронил. Но вы 1918-й вспомните. В Питере убивают Урицкого, товарищ Дзержинский с лучшими оперативниками мчится туда, а в Столице тем временем стреляют в Вождя. Простейший ход, но беспроигрышный.

Тулак поглядел в сторону, чтобы не встречаться взглядом с весьма проницательным чекистом. Судьба большевистских бонз его не слишком волновала. Пристрелят парочку «товагищей», что за беда? Иное дело Сталин. Но что можно сделать?

— Что можно сделать? — проговорил вслух. — За каждым членом Политбюро закреплен порученец, у входа в кабинет — караул, надежный, курсантский…

Капитан невесело рассмеялся.

— Мне вчера товарищ Бокий о том же говорил. Небитые еще вы здесь… Менять систему охраны долго, да и кадров у вас нет. Я бы посоветовал полностью очистить то крыло, где работает товарищ Сталин. Если невозможно — этаж. Выгнать всех — невзирая на чины и должности, поставить караул из лиц командного состава, пароль менять каждый час и ни в коем случае не пользоваться парадным входом. Это на сегодня, потом можно будет подумать основательно.

Семен быстро кивнул, запоминая. Первым делом следует поговорить с товарищем Товстухой. Сталинский помощник сам недавно жаловался на слабость здешней охраны. «Культ Личности» тоже хорош — ходит по городу с одним порученцем, а на все советы быть осторожнее только брови хмурит.

— Сейчас и займусь. Спасибо, Михаил! — Тулак протянул ладонь левой, улыбнулся. — А скажите, как вам наш мир? Первое впечатление иногда самое верное.

Капитан крепко пожал руку, задумался на миг.

— Я не судья, всего лишь гость. Но если о первом впечатлении… Перестал бояться. Здесь могут убить, но убивать будут за конкретные грехи, а не как статистическую единицу. И еще… Рискну повториться: небитые вы здесь. Это и хорошо, и плохо.

— Погодите! — заспешил Семен. — Я знаю, что в вашем мире не все ладно. Культ личности, репрессии, выселение целых народов, страх, наконец. Ваш Сталин — кровавый тиран. Но ведь это плата за Державу, за великую страну! Россия наконец-то воскресла, пусть и под красным флагом. Разве не так?

Беглец поглядел прямо в глаза, покачал головой.

— И да, и нет. Мы построили бронепоезд — огромный и страшный. А вот о рельсах забыли — и о карте маршрута не позаботились. Мчим вперед, дороги не разбирая, а заодно ищем виновных. Но если даже расстрелять всех, от машиниста до стрелочника, крушения все равно не избежать. Я вроде как на ходу спрыгнул, и теперь мне перед всеми — и живыми, и мертвыми — стыдно!

Поручик хотел возразить, но капитан Микаэль Ахилло резко повернулся и зашагал прочь.

5

Открылась дверь, и вошла Мурка.

Вначале были шаги, легкие, еле различимые, затем из-за двери донесся недовольный голос караульного, удар приклада об пол, в ответ — резкий окрик. Ольга, голос узнав, встала с топчана. Неужто пустят? Маруся, подруга лучшая, при товарище Киме человек не последний, но ведь она, Зотова, теперь государственная преступница, вроде княжны Таракановой!

Пустили. Для этого товарищу Климовой еще дважды пришлось голос повысить. Заскрипел засов, дверь приоткрылась:

— Олька! Олька!..

Вбежала, на шее повисла, холодными губами скользнула по щеке.

— Какие они сволочи, Олька! Меня даже пускать к тебе не хотели. Гады, хуже легашей, всех бы на перо насадила! Суки!..

Отошла на шаг, обожгла взглядом:

— А все-таки ты, Ольга — царевна. Даже если в цепи тебя закуют, даже если…

Не договорила, на топчан села, всхлипнула. Зотова пристроилась рядом, погладила по плечу.

— Плохи дела, да?

Климова внезапно хмыкнула:

— Это как у кого. Ким Петрович дожал таки товарища Каменева. В Столицу входят части Стратегического резерва. Слыхала? Они только Центральному Комитету подчиняются, вроде гвардии прежней.

Бывший замкомэск понимающе кивнула. И слышала, и видела. Серые шинели, черные петлицы, карабины кавалерийские, штык-ножи от японской «Арисаки» на поясах. И вправду, гвардия.

— Их еще в Питер их вводят, и вокруг Горок заслоном ставят. Войска округа по казармам разогнали, велели тихо сидеть. Ким Петрович уговаривает Каменева и Куйбышева вскрыть «тревожный пакет». Там, в пакете, постановление об изменение порядка этого… Как его? Судопро… судопроизвола…

— Судопроизводства, — подсказала Зотова.

— Ага… Вспомнила! Я же сам на «ремингтоне» набивала, Ким Петрович никому не доверил. «О внесении изменений в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик». Это, подруга, ночь темная. Следствие в три дня, никаких адвокатов, приговора только два — лагерь или «стенка». И никаких помилований, даже если сам Калинин вступится. А еще списки на арест. Их я, правда, не видела, но страниц там не меньше полусотни. Если пакет вскроют — пойдет губерния писать, за сто лет не отпишется.

Ольга встала, папиросу в рот бросила, подавилась первой затяжкой. Откашлявшись, бросила хрипло:

— Зачем рассказала? Что переворот, мне и так ясно. И что не в Париже его задумали, тоже.

Климова отвернулась, пальцем по стенке провела.

— Зачем рассказала? А затем, подруга, что не могу я тебя спасти. И даже Ким уже не может. Сейчас по всей стране агентов «Треста» арестовывать будут. А ты, Олька, чуть ли не главная заговорщица. И еще террористка, покушения готовила — на товарища Зиновьева, и на товарища Каменева…

Зотова лишь головой покачала:

— Чего-то у них с фантазией плохо совсем. Товарища Зиновьева в Питере убили…

— Хорошо у них с фантазией. Ты с Захарченко знакома, шпионкой белогвардейской. Документы и деньги ей передавала. Мария Владиславовна Захарченко, племянница Кутепова…

Ольга почувствовала, как холодеют пальцы. «Мария Владиславовна. Фамилию называть не буду, у меня их слишком много…»

— …Ее муж, Георгий Радкович, товарища Зиновьева и застрелил. Пробрался в Смольный с поддельным партбилетом, подождал, пока Григорий Евсеевич по лестнице спускаться будет. Он на парад спешил, охрана отстала на минуту…

«Прошу любить и жаловать! Георгий Николаевич, мой супруг». «Гоша. Очень приятно, сударыня…»

— Значит, амба, — шевельнула губами Зотова. — И на том свете не оправдаюсь, а главное, спрашивать не станут…

Врезала кулаком по штукатурке — раз, другой, третий…

— Так мне и надо! Не захотела с ребятами помирать, выжила, дура, в начальство выперлась. Вот и получила по полной. Заслужила!

Маруся рядом встала, на дверь посмотрела, зашептала, под ноги глядя.

— Нет, Олька, не заслужила. Добрая ты, честная, и людям веришь. Мне верила… Я тебя, подруга, с первого дня возненавидела — и сейчас ненавижу. Сперва ревновала, думала, парня моего себе забираешь. Потом поняла, что не в нем дело, а в тебе самой. Все у тебя, Олька, есть, чего у меня нет — и не будет никогда. Сколько раз убить тебя хотела, в спину целилась. А теперь стрельнут тебя, а и дальше завидовать буду, ночами не спать. Будь ты проклята, подруга! Плохо мне дышится, пока ты жива ты, а помрешь — и так вовсе задохнусь… Извини, что о таком говорю, но если бы смолчала, сама бы подохла. Вот такая у нас с тобой дружба случилась, товарищ Зотова.

Ольга дослушала, не возразив. Обняла Мурку за плечи, щекой к щеке прижалась.

— Прости!

Климова вырвалась, к двери отбежала. Вздохнула глубоко, ладонью по мокрым глазам провела:

— Не прощу. И ты меня, подруга, не прощай. А напоследок вот что скажу. Был у тебя друг — Вырыпаев Виктор. Убили его, Ким Петрович приказал. Хоронить не стали, бросили в яму и камнями привалили. Я договорилась — похоронят твоего Виктора. Сама прослежу, чтобы по-людски все было.

Ольга закрыла глаза, горькую слюну сглотнула.

— Спасибо…

Мурка подошла ближе, к руке прикоснулась:

— Пистолет оставить?

— С одним патроном? — бывший замкомэск хрипло рассмеялась. — Так вот зачем ты, подруга, приходила! Нет, не стану стреляться, пусть сами убивают. Так своему Киму и передай!

Климова шевельнула губами, но слов так не нашла. Вышла — и дверь закрыла.

* * *

Была ночь, был древний город, много веков назад брошенный и забытый. Сухая трава по колено, пустые провалы окон, рухнувшие колонны, полустертые надписи на треснувшем мраморе. Зотова шла по пустой улице, а в самом зените белым огнем горела равнодушная Луна — Солнце мертвых. Не повернуть, и в сторону не отойти. Вперед, вперед, вперед… Луна не торопила, она уже все видела и ничему не удивлялась. Ольга слушала негромкий шорох травы, вдыхала недвижный тяжелый воздух. Идти было легко, улица становилась все шире, ледяной свет Луны заливал тихие руины, вдали уже слышался тихий плеск невидимой реки.

Легко, легко идти!..

— Говори, сука! Говори!..

Не комнатка-пенал — кабинет с тяжелыми шторами. Сначала спрашивали, бумагами перед лицом трясли. Затем стали орать, кулаки о стол мочалить.

Потом били.

— Где следующее покушение? На кого? Говори, Зотова, колись, сука белогвардейская! Колись!.. К кому ты убийц, гадина, направила? Кого? Фамилии называй! Говори, падла!..

Ольга жалела только об одном — что город вот-вот исчезнет, а она так ничего не увидела. Некогда было — и жить тоже некогда. Сейчас все кончится, она вступит в холодные воды реки, плеснет вода тяжелой лунной волной… Никто не проводит — и не встретит никто.

— Говори, гадина!.. Колись! Все равно заговоришь!..

Река… Ольга хотела оглянуться, попрощаться навеки, но вода внезапно потемнела, стала стеной, ударила в лицо…

— Кончилась, что ли? Врешь, от нас так легко не уходят!..

Снова плеснула вода — теплая, несвежая вода из графина. В ноздри ударил резкий дух нашатыря, по лицу провели полотенцем. А потом она услышала знакомый голос с приметным акцентом:

— С ума сошли? Кретины, дегенераты! На Чукотку захотели? Белым медведям яйца крутить? Она — главный фигурант, без нее дело рассыплется. Слюшай, Зотова, ты хоть жива? Я, понимаешь, поговорить с тобой пришел, апельсины принес…

Ночь ушла, но день не наступил. Вместо лунного света — серый сырой туман.

* * *

— О ваших методах дознания я сегодня же составлю рапорт. Ближайший пленум Центральной Контрольной комиссии рассмотрит вопрос без всякой очереди. Надо будет разогнать ОГПУ — разгоним, можете не сомневаться.

Апельсины лежали прямо под рукой — на знакомом деревянном топчане. Три желтых кругляша, один другого краше. Чуть дальше табуретка, полупустой графин, полотенце мятое…

— Товарищ Лунин, зачем обобщать? Зачем так вопрос ставить? Дураки попались, собаки безголовые, я с ними сам разберусь, каждому горло сломаю… Слюшай, Зотова, ты как? Не молчи, пожалуйста, скажи.

Возле двери два стула. Пустые — гости у топчана стоят. Слева Лунин Николай Андреевич, заместитель председателя ЦКК-РКИ, справа — «меньшевик» в знакомом пенсне и мятом сером костюме.

Ольга осторожно вдохнула, от боли поморщившись, привстала, опираясь на локоть.

— Скажу, если хотите. Здесь даже бить толком не умеют. У меня на фронте пленные беляки за пять минут в полную сознательность впадали.

— Ай, Зотова, молодец!..

«Меньшевик», схватив апельсин, очистил в мгновение ока, уложил на толстую ладонь.

— Скушай! Свежий, прямо из Тифлиса. Очень вкусный!

Бывший замкомэск, не побрезговав, взяла дольку — вкус крови отбить. Прожевала, вытерла ладонью губы.

— За это спасибо. Только, товарищи, без толку все. Хотите бейте, хотите — апельсинами кормите. Не шпонка я и не террористка. Под пытками, наверно, признаюсь, подпишу. А все равно неправда будет, так и знайте.

Гости переглянулись. «Меньшевик» положил золотистые дольки прямо на топчан, пенсне поправил:

— Товарищ Зотова! Мы здесь по поручению Политбюро. Товарищ Каменев лично приказал разобраться. Вы готовы отвечать?

Ольга взглянула на Лунина, тот молча кивнул. Девушка попыталась приподняться, за стену схватилась.

Встала.

— Готова, товарищи. Спрашивайте!..

Думала, «меньшевик» вопросы задавать станет. Ошиблась — Лунин заговорил.

— Товарищ Зотова! Мы исходим из данных, полученных нашей разведкой. Они проверены и сомнений не вызывают. В Центральном Комитете действует белогвардейская агентура. Во главе ее — женщина, дворянка по происхождению, участница войны…

Поглядел в глаза, словно льдом по зрачкам скользнул.

— Эта женщина лично знакома с генералом Кутеповым, встречалась с ним в Париже. Знакома также с его племянницей, Марией Владиславовной Захарченко-Шульц, и ее мужем — Георгием Радковичем. Встреча с Кутеповым произошла в начале этого года. С данными фактами мы спорить не будем.

— Все мы проверили, Зотова, — негромко добавил «меньшевик». — Кутепов не нам про женщину эту говорил, про нее он Николаю Николаевичу, великому князю, писал. И Врангелю писал. Думаешь, врал белогвардеец?

Ответить было нечего, но бывший замкомэск все-таки попыталась.

— С меня портрет писан, не спорю. Для чего — иной разговор. Встречалась я с Кутеповым, был такой эпизод. Не слишком он умен, но и не такой дурак, чтобы про свою агентуру в письмах сообщать. Наверняка даже не шифром, что вам прочесть легче.

Гости переглянулись.

— По каждому факту могу объяснения дать. Почему встречалась, зачем, кто приказ отдал. Все рапорты и доклады мои — у начальства…

Закашлялась, кровь с губ вытерла.

— Проверьте, товарищи!..

— Проверим, — невозмутимо кивнул Лунин. — Время сейчас только неподходящее. Мы ждем новых террористических актов, здесь, в Столице. Может начаться паника. Некоторые безответственные товарищи предлагают ввести в СССР чуть ли не диктатуру, причем не диктатуру пролетариата, а личную бесконтрольную власть. Это конец Революции, Термидор. Их надо остановить, но для этого мы должны знать замыслы врага.

— Помоги нам, Зотова! — подхватил «меньшевик». — Нам поможешь — себе поможешь. Откуда удара ждать? В кого враги целятся? Кого охранять надо? Не говори «всех», сам знаю. Кто главная цель?

Девушка вновь закашлялась, едва сдержав стон. Присела, на решетки, что свет Божий застили, взглянула. Правильно допрос ведут, по-фронтовому. Сперва измолотили, теперь — «себе поможешь». А как помочь? Писала же она в рапорте про кутеповский план! «Следующим шагом неизбежно станет разгром и уничтожение бывших сторонников Троцкого, а также всяческих Апфельбаумов и прочих Розенфельдов.» И про помощь «русской фракции» в ЦК тоже писала. Зиновьева-Апфельбаума убили, кто следующим будет? Каменев-Розенфельд? Это если врагам поверить…

А если не верить? Если настоящий враг не в Париже, а здесь, в Столице?

— В стране и партии главный сейчас товарищ Каменев. Но он потому и главный, что никому не мешает. Убивать станут самых сильных, чтобы страну обезглавить. А самые сильные кто?

— У товарища Кима хорошая охрана, — не слишком уверено заметил Лунин. — Товарищ Сталин сейчас у себя в наркомате, там тоже охрана…

Не договорил, на «меньшевика» покосился. Тот пожал пиджачными плечами.

— А что я могу сделать? ОГПУ военные на версту к себе не подпускают. И товарищ Ким нам не очень верит, своих людей всюду ставит. Если враг с улицы забежит, мы его арестуем. А если кто из своих? Скажу Бокию, чтобы Сталину перезвонил, а ты, товарищ Лунин, здесь присмотри.

Поглядел на Ольгу, стеклышками блеснул.

— Бумагу тебе сейчас принесут. Пиши все подряд: как на службу поступила, чего делала, а особенно про то, кто приказы отдавал. Обещать я тебе, Зотова, ничего не могу, но чем больше напишешь, тем лучше.

— Для вас главное — дожить до завтра, — негромко заметил Лунин. — Если заговор здесь, в Главной Крепости, вас убьют, чтобы было на кого все свалить. В 1918-м такое уже случилось с гражданкой Каплан. Караул поставим надежный…

Не договорил, к двери повернулся. «Меньшевик», на миг задержавшись, поглядел прямо в глаза:

— Задачу поняла, Зотова?

Бывший замкомэск прикрыла глаза и вновь увидела пустой мертвый город, залитый холодным лунным огнем.

Дожить до завтра…

6

— Надо ехать! — хмуро бросил Сталин, пряча трубку-носогрейку в карман. — Они там какой-то Комитет спасения создать хотят, Робеспьеры хреновы. Боюсь, беда будет. Ким уже войска в город ввел, требует «тревожный пакет» вскрыть. «Культ Личности» ему не нравится, сам царем стать решил!..

Иван Павлович Товстуха наклонился, что-то быстро зашептал. Нарком помотал головой.

— Нет! По телефону революции не делаются. А если отключат, провода перережут? Буду сидеть здесь, как Временное правительство в Зимнем? И так уже под конвоем хожу по милости некоторых товарищей.

Поручик, находившийся тут же, в приемной, воспринял начальственное ворчание, как вполне заслуженную похвалу. За эти несколько часов он сделал, что мог. Этаж, где находился сталинский кабинет, безжалостно очищен от посторонних и перекрыт караулами, пароль меняется каждый час, для поездок Предреввоенсовета приготовлены два одинаковых авто со шторками на окнах. Сталин отнесся к новшествам с плохо скрываемым гневом, но все-таки обещал потерпеть до завтра. Семен, однако, ничуть не успокоился. Поездка в хорошо охраняемую Главную Крепость представлялась единственным выходом.

— А вот скажите, товарищ Тулак, — сталинский палец метнулся в сторону стола, за которым сидел помощник. — Что будет, если после моего отъезда кто-то из здешних негодяев захочет взбунтовать РККА?

Поручик встал.

— Надо отключить все телефоны, товарищ Сталин. Для верности — вывести из строя узел связи. Потом починим.

Нарком блеснул желтыми глазами:

— Правильно мыслите! Отключать всю связь не станем, но…

Договорить не успел. Приоткрылась дверь, в щель заглянул молодой парень в новенькой форме с синей кавалерийской нашивкой на рукаве. Один маленький кубик — отделенный.

— Разрешите?

Сталин кивнул. Кавалерист перешагнул порог, стал по стойке «смирно».

— Товарищ Председатель Высшего Революционного Военного Совета! Прибыл курьер от товарища Муралова с пакетом. Пароль назвал правильный, табельное оружие сдал. Прикажете впустить?

Поручик удовлетворенно вздохнул. Хоть какой-то порядок!

— Пакет? — сталинские брови взлетели вверх. — А, помню. Пусть войдет!

Повернулся к помощнику и внезапно подмигнул:

— Как видите, товарищ Тулак, армией можно управлять и с помощью пакетов. Может быть, конфискуем все чернильницы?

Ответить поручик не успел — курьер уже стоял в дверях. Новенькая форма, нашивка ротного на рукаве, кожаный портфель под мышкой, короткая стрижка — и очки в тяжелой роговой оправе. Семен понимающе усмехнулся. Штабной, не спутаешь!

«Штабной» лихо щелкнул каблуками, поставил портфель на паркет.

— Здравия желаю!..

Правая рука дернулась, взлетая к козырьку. Поручик мельком отметил маленькую странность — отдавать честь курьер явно не приучен. Подобным образом козыряют штатские, пытаясь изобразить фронтовую лихость. Именно таким остался на фотографиях принимающий парады…

Очки с негромким стуком упали на паркет.

…Троцкий!

Семен Тулак успел вскочить, но пуля сбила с ног, отбросив к стене. Следующая досталась Товстухе. Сталинский помощник схватился за грудь, пошатнулся…

— Блюмкин, сволочь, — негромко, без всякого выражения проговорил Сталин и посмотрел убийце в глаза.

Толстые красные губы Не-Мертвого дернулись в злобной усмешке.

— Это тебе за Льва Давыдовича, Гуталин!..

Выстрел, выстрел, выстрел…

Теперь поручик мог видеть лишь белый потолок. Боли не было, только холод и неимоверная слабость. Мысли ушли, оставив гулкую, звенящую пустоту. На какой-то миг мир закрыла ухмыляющаяся физиономия Блюмкина, мелькнул черный вороненый ствол…

Тишина…

* * *

…Подернутая сизым туманом вечерняя степь. Серые поздние сумерки, холодная замерзшая грязь. Кровавый закат.

Черные всадники уже совсем рядом — огромные, беззвучные, неостановимые, как и летящая за ними Смерть.

«…Эскадрон по коням, да забыли про меня. Им осталась доля да казачья воля…»

Поручик вскинул карабин, но тут же понял — выстрелить не сможет. Оружие налилось свинцом, непривычная тяжесть валила с ног, не давая даже взглянуть в сторону врага. Он опустился на колено, упал. Попытался привстать…

Поздно! Воздух рассекли черные клинки. Поручик затаил дыхание, но внезапно почувствовал, как радостно дернулась сердце.

Погоны!

Это же свои! Свои!..

— Стойте! — выдохнул он. — Господа, я офицер Вооруженных сил Юга России. Я — поручик Семен Мерсье, я был в Ледяном походе с генералом Покровским! Я свой, свой, свой!..

Клинки на малый миг дрогнули, но затем вновь взвились в воздух.

— Не тому богу ты молился, поручик, — вздохнула падающая с небес тьма.

«Будет дождь холодный, будет дождь холодный, будет дождь холодный мои кости обмывать…»

7

Зотова, отложив в сторону, карандаш, скользнула взглядом по исписанной странице. Поморщилась, в сторону отложила. Работать приходилось здесь же, на топчане, отчего почерк, и без того скверный, превращался в безобразные каракули. Кто такое читать будет?

Ответ бывший замкомэск уже знала. Будут! Только не сегодня, а после, когда ее труп в бочке с бензином сожгут, как Фани Каплан, Николаем Луниным помянутую. Всякое лыко в строку станет, что ни напиши. Даже если с Кутеповым разъяснится, всего прочего за глаза хватит. Дворянка? В Сеньгаозеро ездила? С Василием Касимовым знакомство водила? С Симой Дерябиной? С Вырыпаевым? С Родионом Геннадьевичем? С белым офицером Арцеуловым?

Ольга встала, морщась от боли, поглядела в зарешеченную синеву за окном. Хорошо если сразу шлепнут, не станут в мешок с дроблеными костями превращать. Может, и ждать не стоит? Первому, кто порог переступит, в горло вцепиться, чтобы только мертвой зубы разжали…

Обо всем прочем старалась не думать. Ни о Наташке Четвертак, ни о Ларисе, будь она проклята, Михайловне, ни о Маруське, подруге лучшей. Что толку? Все они там, за решетками. Не спасти, не отомстить.

Дрогнуло сердце…

За дверью, по коридору — шаги. Целой толпой идут, чуть ли не взводом.

Зотова, поправив измаранную в крови блузку, застегнула ворот, отряхнула грязь с юбки, провела гребенкой по подросшим за последние месяцы волосам. Обернулась к двери — как раз вовремя, чтобы гостя встретить.

— Пошли, Зотова! — процедил сквозь зубы Иван Москвин. — Сейчас за все ответишь, гадина белогвардейская.

В горло не вцепилась. Пошла. Сперва коридором, после лестницей, затем пыльным двором. Охрана спереди и сзади, белесый Москвин в левое ухо дышит.

— Значит, ты и с Блюмкиным знакома была? Ох, поздно мы бумаги подняли! Какая ж ты сволочь, Зотова!..

Не хотела, а все-таки удивилась. Неужто в Яшкины друзья записали? Хороша дружба — она ему свинцовый подарок в ногу, он ей — в плечо…

— Товарищ Сталин убит!..

Ольша опустила голову, на пыльный асфальт посмотрела. Убили… Теперь, и вправду, конец. Больше ни о чем не думала — и не замечала ничего. Очнулась, когда возле знакомых дверей остановили. Приемная товарища Кима, за нею — кабинет…

— Ждать здесь!

Москвин исчез за дверью, караульные подступили ближе. Краешком сознания Ольга представила, что сейчас случится. Приведут в кабинет, перед всеми вождями поставят, ткнут пальцем в лицо: «Она! Она во всем виновата!..» А дальше, как по писанному. Чрезвычайное положение, густые списки на арест, трибуналы без адвоката с заранее составленным приговором. И само собой, Спаситель Отечества.

Зотова поглядела на высокие белые двери. «Не стану ни оправдываться, ни что-либо объяснять» — сказал как-то товарищ Ким. И вправду, не станет. Объяснят потом, через сотню лет, когда под забором в крапиве ненужные кости сгниют…

И тут ударили выстрелы — негромкие, почти неразличимые сквозь толстое дерево, но фронтовая привычка не повозила обмануться. Пистолет, калибр невеликий…

…Один, второй, третий… Четвертый!..

Караульные тоже что-то поняли, Зотову схватили за плечи, прижали к стене.

— Ким! Товарищ Ким!..

Из двери выглянул кто-то незнакомый. Глаза белые, безумные.

— Товарищ Кима убили! Убили-и-и!..

* * *

В приемной тесно — мышь не пробежит. Только возле двери в кабинет пусто. Там охрана стеной, плечи сомкнули, прикладами в пол уперлись…

Зотовой повезло, если, конечно, в таком деле везение бывает. Попала во второй ряд, сразу же за товарищами из Политбюро и Совнаркома. Прямо перед ней — затылок товарища Бухарина, рядом с ним — спина Рыкова, дальше Андреев и Сольц.

Товарищ Каменев у самой двери, на стуле. Из кабинета вышел, вытер мокрые глаза платком… За дверью, где Ким — товарищи Куйбышев и Бокий. И еще кто-то. Прямо на месте убийцу взяли.

Куда делась охрана, Зотова даже не заметила. Кажется, подошел Николай Лунин, потом пенсне знакомое блеснуло. Караульные исчезли, Ольгу втолкнули в приемную. Хотела в угол проскользнуть, не дали, вперед провели. «Стой здесь!» — сказали.

Сказали — стоит. А рядом Москвин-белесый в самое ухо дышит.

— Зотова! Зотова!..

Чуть ли не в десятый раз выкликает. Ольга отмолчаться хотела, да уж больно надоел. Того и гляди орать начнет.

— Чего?

— Товарищ Зотова! Эта сволочь — дворянка? Дворянка, точно?

Девушка только плечом дернула:

— Вас послушать, так все вокруг сволочи. Как вас, товарищ, Москвин, вообще к людям подпускают?

Белесый, обиженно засопев, брови насупил:

— Каждый коммунист должен быть одновременно и чекистом. Никому верить нельзя, дружба между партийцами — первый шаг к предательству!

— Ну и дурак, — рассудила Зотова, член РКП(б) с 1919-го.

Дурак «дурака» проглотил без возражений.

— Ошиблись мы, товарищ Зотова. Сама прикинь: дворянка, за границей бывала, со сволочью всякой знакомилась. Я на нее сразу подумал, но она в кадрах ЦК не числилась. Мне же документы Цветочного отдела не дали! Теперь все понятно, она же из троцкистов, как и Блюмкин. Из самых-самых…

— Тише вы! — пошелестело сбоку.

Дверь в кабинет отворилась. На пороге товарищ Бокий, за ним — товарищ Куйбышев…

— Товарищи! — Председатель ОГПУ шагнул вперед, ударил тяжелым взглядом. — Злодейское преступление можно считать раскрытым. Товарищ Ким убит тремя выстрелами в спину. Оружие изъято, убийца задержана. Хочу отметить, что два свидетеля видели ее с пистолетом в руке…

Тяжелый вздох пронесся над толпой. Зотова же невольно удивилась. Стреляли-то не три, четыре раза! Додумать не успела — убийцу увидела. Под руки ее вели — Ларису Михайловну, бывшую подругу расстрелянного Гумилева. Сначала конвойный в дверь прошел, потом ее протолкнули. На запястьях — наручники, на правой щеке — черное пятно.

— Убийца!!!

Крик оглушил, заставил зажмуриться. Но недоумение не исчезало, росло снежным комом. Гондла?! Но почему? Она же с товарищем Кимом много лет не разлей вода! Или в самом деле — шпионка, агент белогвардейский? Зачем только под Казанью в десанте геройствовала?

Наконец, велели расходиться. Товарищ Каменев срывающимся голосом подозвал членов Политбюро, туда же поспешил Бокий. Гондла стояла недвижно. Глаза закрыты, закованные руки безвольно повисли.

Ольга уже переступала порог, когда из-за спины ударил отчаянный вопль:

— Товарищи! Я не убивала Кима! Там был карлик, черный карлик! Пистолет на столе лежал, я в карлика выстрелила, я его ранила!.. Товарищи!.. Послушайте, я все расскажу!..

Рассказать Ларисе Михайловне не дали. То ли рот заткнули, то ли ударили от души.

Умолкла.

* * *

Попасть в собственный кабинет заведующей Техсектором ЦК оказалось мудрено. В приемной обнаружилась целая террористическая группа. Мрачный комбатр Полунин в окружении полудюжины таких же, как он, служивых, чертил красные стрелки на вырванном из книги плане какого-то здания. Сидевшая тут же молоденькая ремингтонистка лихо стенографировала, слизывая от волнения помаду с губ. Секретарь товарищ Бодрова, управившись с чаем, о чем свидетельствовали расставленные по столу подстаканники, невозмутимо чистила револьвер.

Зотову заметили не сразу. Только когда подошла к столу, послышалось запоздалое «Атас!», расчерченный план исчез, скользнув в чей-то рукав…

— Часовых поставить забыли, — прохрипела кавалерист-девица. — А план откуда выдрали? Книга-то наверняка библиотечная.

С гулким стуком упал чей-то стул. Негромко вскрикнула девчонка-ремингтонистка, закрывая ладонью рот. Полунин, приударив протезом по паркету, кивнул одному из парней:

— За врачом! Аллюр три креста!..

Исчерченная страница оказалась планом комендатуры Главной Крепости. Зотова, мельком ознакомившись с замыслом несостоявшего штурма, велела вклеить страницу обратно, а затем разогнала народ по рабочим местам. Ушли, однако, не все. Комбатр и товарищ Бодрова с помощью подоспевшего фельдшера принялись за медицинские процедуры. Смазывание йодом кавалерист-девица героически претерпела, от свинцовых примочек отбилась, несколько раз глубоко вздохнула, убедившись, что ребра целы, после чего отдала команду: «Разойдись!»

— Я собрала некоторые документы, — невозмутимо сообщила товарищ Бодрова, когда за мужчинами закрылась дверь. — Ольга Вячеславовна, их стоит сжечь, причем немедленно. Вы посмотрите?

Бывший замкомэск согласно кивнула. Отпустили сейчас, но могут отправить на цугундер и завтра, и послезавтра. Списки на арест никуда не делись — полсотни страниц, если верить Маруське, подруге лучшей.

— Я еще раз стол свой перетряхну. А вы, Татьяна, никого не пускайте. Только оружие спрячьте, сегодня у ОГПУ клиентов и без вас в избытке.

По изуродованному лицу секретаря промелькнула странная усмешка.

— За меня не беспокойтесь. Ольга Вячеславовна, если вам деньги нужны…

— …И ероплан до городу Парижу, — перебила кавалерист-девица. — Нет, товарищ Бодрова. От Врангеля не бежала, и от этих не побегу.

* * *

Оставшись в кабинете одна, Ольга заперла дверь на два оборота, подошла к столу, расстегнула тесный ворот блузки. Прокашлялась, голос проверяя.

— Наташа!..

Ответа не было, лишь возле стены что-то ее слышно зашуршало. Зотова нахмурилась, врезала кулаком по столешнице:

— Наташка! Наташка, карлик чертов! Сюда, а не то рассержусь!..

— Не сердитесь, тетя Оля.

Девочка стояла у двери. Не в знакомом, недавно пошитом платьице — в рваном мужском костюме не росту. Рукава пиджака грубо обрезаны, штанины булавками схвачены, по лицу — черная краска большими мазками. Кепка до самых ушей.

Черный карлик…

— Не сердитесь, тетя Оля, — повторила Наталья Четвертак. — Я вам сказать хочу… На Сеньгаозере, в лесу, когда мне на вас указали, я вначале испугалась. Очень уж вы с виду строгая, прямо как моя мама покойная. А вы, оказывается, не строгая. Хороший вы, тетя Оля, человек, буду всю жизнь доброту вашу помнить. А о Киме Петровиче не плачьте, он-то о вас плакать бы не стал!

Ольга подошла ближе, осторожно прикоснулась к черной дырке на пиджачном плече:

— Сильно ранили?

Девочка поморщилась:

— Болит немного. Ничего, на нас, солнечных, быстро заживает. А если что, Владимир Иванович вылечит. Не впервой мне. Когда банду на Тамбовщине брали, я пулю в живот получила. Выжила, даже шрам затянулся. Вы же не заметили, верно?[50]

Зотова провела ладонью по глазам и внезапно всхлипнула, жалобно, по-детски.

— Как же мне теперь жить, Наташка? Скажи, как мне жить? Ты же для меня… У меня же больше никого, никого!..

Не договорила, закусила зубами ладонь.

— Не жалейте, — тихо ответила девочка. — Никого не жалейте, тетя Оля, тогда и жить легче будет. Не стоят люди того…

Махнула грязной, в запекшейся крови, ладошкой.

Исчезла.

Глава 12

Пещера Дракона

1

— Отря-я-ад! Р-р-равняйсь!.. Отставить! По команде «равняйсь» следует обратиться налево, дабы увидеть грудь четвертого человека, а не щериться в бороду, причем нестриженную. Еще раз замечу — отправлю до самого отбоя гильзы подбирать и в мешки складывать… Р-равняйсь!..

Хмурится Иван Кузьмич Кречетов, порядок уставной блюдя, а на душе оркестр полковой, польку-бабочку играет. Выжили! Дошли!..

— Смирррна-а!..

В строй встали все — бородачи-ветераны, Кибалка с ремнем неподтянутым, мальчишки из Ревсомола, желтые монахи. И Чайка встала, и даже служанка ее, что инструктором числится. И комиссар, товарищ Мехлис встал — не перед строем, а среди бойцов. Потому что не встанешь — всю оставшуюся жизнь будешь жалеть.

Окончен поход!

— Товарищ комбриг! Сводный отряд посольства Сайхотской Аратской республики для встречи построен. Докладывал командир, Полномочный посол Кречетов!..

Костя Рокоссовский улыбку с лица смахнул, посуровел взглядом:

— Здравствуйте, товарищи!

— Здра-а-а-а-а!..

От крика у кавалеристов, что напротив выстроены, чуть «богатырки» со стриженных голов не слетели. Рокоссовский ровную ладонь к синей звезде приложил, ударил звонким голосом:

— Спасибо, товарищи! Всем вам — спасибо!..

И шепотом, чтобы бойцов не смущать:

— Командуй «вольно», не будем парад устраивать… Только не комбриг я уже, Ваня. Две недели, как дивизию дали.

У Кречетова даже челюсть отвисла. «Вольно», понятное дело, скомандовал, монахов, к строю непривычных, отправил обратно в лагерь, остальным ради такого случае разрешил курить, сам же только моргал и головой покачивал:

— Дивизию!.. Ох, Константин Константиныч, ох, широко шагаешь!.. Вот возьму — и завидовать начну.

Рокоссовский, взглядом погрустнев, взял друга-товарища за локоть:

— Не надо завидовать, Ваня. Дивизия — только номер, знамя и три сотни сабель, чтобы по Кашгару было с кем проехать, губернатора здешнего успокоить. Дипломатия! Это я тебе завидую…

Окончательно сбитый с толку Кречетов хотел узнать, чего у него в жизни завидного образовалось, однако не успел. Взвизгнули тормоза, хлопнула дверца авто:

— Вижу, митинг уже начали? Это правильно! Ибо коммунист…

Иван Кузьмич невольно сглотнул.

— …Должен нести пламенное партийное слово, используя для этого каждую свободную минуту, каждую секунду! Большевистская правда — оружие посильнее пуль и снарядов!..

…Худой, плечистый, черноволосый, со знакомыми морщинами на загорелом лице. В темных глазах пламя плещется, из ноздрей только что дым не идет. Подошел, ткнул широкую крепкую ладонь:

— Мехлис Лев Захарович, член Центрального Комитета и его специальный представитель. Рад знакомству, товарищ Кречетов!

Иван Кузьмич руку пожал да в сторону покосился, где его бойцы самокрутки палили. А комиссар малокурящий куда делся?

— Здравствуйте, товарищи!

Вот и он, плечистый и черноволосый, с морщинами на лице. Ростом, правда, пониже, и возрастом заметно моложе. А так похож, вроде как брат младший.

— Мехлис!

— Мехлис!

Руки пожали, друг на друга поглядели. Тот, что приехал на авто, брови к самой переносице сдвинул:

— Волосы, как я понимаю, покрасили. А на лице что за грязь?

— Театральный грим, — невозмутимо ответствовал Мехлис-младший. — Неудобно до невозможности. А речи произносить, так вообще тихий ужас. Думал, язык отвалится. Ибо коммунист!..

Комиссарский палец привычно ввинтился в зенит. Тот, что был старше, чуть не поперхнулся.

— И вы!.. С такими настроениями! С такими, я бы сказал, антипартийными установками!..

— Да я же беспартийный! — расхохотался комиссар, подмигнув оторопевшему Кречетову. Тот взглянул на Рокоссовского. Комдив сделал строгое лицо и тоже подмигнул.

— Я чувствовал! Подозревал! — темные глаза метнули молнии. — Бросили на самотек! Загубили партийную работу по корню! Развал! Хуже, идеологическая диверсия!..

Мехлис-старший метнулся вперед, к самому строю, махнул длинной рукой:

— Товарищи красные бойцы! Вы, герои, с честью выполнившие приказ нашей славной партии и ее Центрального Комитета! К вам обращаюсь я, желая услышать честное большевистское слово!..

«Серебряные» недоуменно переглянулись. Член ЦК между тем, подойдя еще ближе, зацепился взглядом за невозмутимого Кибалку.

— Ты, товарищ! Ты, юный герой революции!..

Юный герой четко, по уставному, выйдя из строя, вздернул подбородок:

— Красноармеец Кибалкин!..

— Верный сын большевистской партии! — возопил Мехлис. — Орленок! Доложи мне, недремлющему оку РКП(б), что ты думаешь о своем комиссаре? Хочу слышать правду, какой бы тяжкой она ни была!..

Кибалка расплылся в довольной усмешке.

— Правду? Про товарища Мехлиса, что ли? Да зануда он первостатейная!..

Подумал и припечатал:

— И в каждую бочку — затычка!

Мехлис-старший открыл было рот, но шкодник успел раньше:

— А если ты, дядя, нашего Льва Захаровича пальцем тронешь, я тебе яйца оторву. Потому что товарищ Мехлис — герой, а кто ты, еще разъяснить следует.

И руку протянул — к комиссарским галифе поближе. Черноволосый отшатнулся, вновь уста отверз…

— Комиссара не трожь! — прогудел чей-то серьезный голос. — Вступимся.

Иван Захарович Мехлис одернул гимнастерку, плечи расправил. Улыбнулся белозубо, во весь рот:

— Вот это, я понимаю, партийная работа! Спасибо, товарищи, что не выдали своего комиссара! Так держать!..

Вернулся обратно, руку брату меньшому протянул:

— Поздравляю, товарищ Дарвалдай! От всей души поздравляю!..

На Кречетова поглядел, посуровел взглядом:

— Вы оба представлены к правительственным наградам. Все участники похода получат грамоты за подписью Калинина и денежные премии. Размер установите сами, заслужили.

— Вот за это — спасибо! — радостно выдохнул красный командир. — Товарищам бойцам в хозяйстве очень даже пригодится. Только, товарищ Мехлис, вы бы разъяснили вопрос. Мне наш товарищ Мехлис про своего брата говорил, но вы оба — Львы Захаровичи! Как же так?

Представитель ЦК на миг задумался:

— Это тайна не моя — и не товарища Дарвалдая. Между прочим, я сам в поход просился, дважды заявление писал. Не отпустили, только сейчас сумел вырваться. Дел у нас, товарищи, очень много, и все важные… Пойдемте со мной!

Идти пришлось всего ничего — к покрытому густой лёссовой пылью автомобилю. За рулем скучал шофер в черном кожаном шлеме, а рядом, у задней дверцы, курил папиросу высокий крепкий мужчина средних лет. В отличие от всех прочих он был в штатском — легкий белый плащ, серая шляпа-стетсон с черной лентой, легкая деревянная трость.

…Седые виски, выдубленная загаром кожа, острый внимательный взгляд.

Заметив гостей, папиросу бросил, каблуком притоптал. Улыбнулся.

— Митинг провели? Очень хорошо, предпочитаю общаться не на трибуне.

— Товарищи! — негромко проговорил комдив Рокоссовский. — Представляю вам Полномочного представителя СССР в Пачанге, нашего первого посла. Профессор Артоболевский Александр Александрович.

Когда познакомились, полпред вновь достал папиросы, взвесил коробку на ладони:

— Вы наверняка виделись с Брахитмой Ракхваала. Он до сих пор курит? В последний раз, как мы с ним встречались, обещал бросить, даже слово дал.

Кречетов и Мехлис-Дарвалдай изумленно переглянулись.

— Так он же этот… Вроде листа бумаги, — осторожно начал Иван Кузьмич. — Если, значит, взять бумагу и повернуть…

Артоболевский рассмеялся:

— Любит старик эффекты!

2

Всю первую неделю мая Ольга Зотова ходила на похороны. Стояла в почетном карауле в полутемном зале Дома Советов, ездила на траурные митинги по столичным заводам, помогала составлять списки приглашенных на Главную площадь. И, наконец, оказалась на почетной трибуне, хоть и не среди вождей, а сбоку, с партийцами из аппарата ЦК. Играли оркестры, гремел траурный салют, а видавшие виды «цекисты» ревниво следили за порядком выступающих, прикидывая новый расклад в высшем руководстве.

Товарищи Сталин и Ким упокоились рядом со свежей могилой Льва Революции. На следующий день по Столице пошла гулять листовка — грубо исполненный рисунок всех трех могил и надпись «Великий почин» с отмененным «ером» в последнем слове.

В городе было спокойно. Части Стратегического резерва покинули Столицу следующей же ночью, а волна арестов, несмотря на все опасения, быстро пошла на убыль. Более того, многих задержанных из числа профессоров и доцентов отпустили и даже принесли извинения. Зато густым бреднем брали военных из прежнего руководства наркомата, что встречалось с полным пониманием и тайным злорадством. Не уберегли товарища Сталина, проклятые троцкисты. Вот и получите полной мерой!..

Прошел слух о грядущей чистке в РКП(б). В «первичках» начали составлять списки бывших сторонников Троцкого.

В «Правде» под большим портретом товарища Каменева были напечатаны фотографии Куйбышева и Сокольникова. Секретарская «тройка», восполнив потерю, продолжила работу. А на второй и третьей страницах большим разворотом, поместили официальное сообщение о разгроме антисоветской подпольной организации «Трест». Процесс обещали провести гласный, с полным соблюдением норм революционной законности.

По всей стране искали скрывшего с места преступления врага народа Якова Блюмкина, известного также под кличками «Живой» и «Не-Мертвый». Циники, глумливо усмехаясь, вспоминали 1918-й год. Тогда тоже всем миром ловили убийцу посла Мирбаха, причем с тем же, заранее известным, результатом. «До следующего вождя!» — резюмировали самые смелые.

Зотова газет не читала — не до того. После траурного салюта на Главной площади, в тот же день, на Ваганьково хоронили красного командира Семена Петровича Тулака. Место выбрали со смыслом — бок о бок с могилой отважного партизана Анатолия Железнякова. Вновь гремел оркестр, сменялись ораторы на обитой кумачом трибуне, в темнеющее предзакатное небо ударил сухой винтовочный залп.

«Столицы в расходе, как в бурю облака. Надгробные игры сыграли в синеве…»

Кто-то все же нарушил строгий церемониал партийных похорон. На рыжую могильную землю лег синий скаутский галстук, а рядом с фотографией на временном фанерном памятнике словно ниоткуда появилась маленькая серебряная иконка. Старческий лик в высокой короне, воздетые в сторону руки, глухие стены вокруг.

Царь-Космос…

Ольгу попросили выступить. Она не отказалась, вышла на трибуну, выдохнула с хрипом правильные слова. Сойдя вниз, в сторону отбежала, спряталась за равнодушным мраморным ангелом, заткнула кулаком рот…

А неделя все не кончалась, теплая неделя месяца мая года от Рождества Христова 1924-го. В ночь на понедельник, перед днем памяти преподобного Феодора Сикеота, епископа Анастасиупольского, там же, на Ваганьковском кладбище, в самом дальнем его углу, нашел свой последний приют Виктор Ильич Вырыпаев. Тут уже Ольге стало не до слез. С самого верха был получен строжайший приказ: хоронить ночью, тайно, таблички и креста не ставить, имени не писать.

К товарищу Каменеву Зотову не пустили. Куйбышева не месте не оказалось — новый член секретарской «тройки» уехал в Петроград разбираться с «Гришкиным» наследством. Сторонники покойного Зиновьева готовилась дать бой Центральному Комитету.

Ольга, растолкав секретарей, вломилась к Николаю Лунину, только что избранному председателем ЦКК-РКИ. Просила, умоляла, кричала, била кулаками о стол.

Разрешили… На маленькой деревянной табличке черной масляной краской косорукий кладбищенский сторож вывел несколько неровных букв: «Вырыпаев В. И.». Большего добиться не удалось.

Страшная неделя, наконец, завершилась, май покатился дальше, и только разбирая накопившие за эти дни газеты, бывший замкомэск узнала, что успела не всюду. За день до похорон Вырыпаева на небольшом кладбище в Химках, за городской чертой Столицы, прошли скромные похороны старейшего члена партии Пантелеймона Николаевича Летешинского и его жены. В коротком некрологе, спрятанном на последней странице «Правды», сухо, без эмоций, сообщалось о самоубийстве супругов «под влиянием психического расстройства».

О том, что квартира самоубийц сгорела дотла, Зотова узнала, вернувшись на службу. Это и стало последней каплей. Кавалерист-девица молча, ни с кем не разговаривая и не отвечая на вопросы, прошла в свой кабинет, положила на стол чистый лист бумаги и написала заявление об уходе.

* * *

— Выпить вам, Ольга Вячеславовна, надо, — констатировала секретарь товарищ Бодрова, заявление перечитав. И предупреждая неизбежный вопрос, невозмутимо добавила:

— Я не бром в виду имею.

Хоть и не о том Зотова думала, но все-таки удивилась. Подобных склонностей за Татьяной прежде не замечалось, да и время, считай, самое неподходящее. Утро, начало рабочего дня…

— Выпейте, — твердо повторила секретарь. — Я такие вещи с фронта помню. На вас, Ольга Вячеславовна, Ангел взглянул. Пейте, может, отгоните еще.

Бывший замкомэск примету знала, как и все, кто прошел войну. Взгляд Ангела — страшное отражение близкой гибели. Такое словами не объяснишь, и в книгах ученых не опишешь. Вроде, и лицо, как лицо, и глаза самые обычные. Но Ангел Смерти уже успел наложить печать.

Выпивка и вправду помогала, пусть и не всегда. Уходила Смерть, отступала, чтобы другую жертву найти. Потому и пили перед атакой. Опытные командиры закрывали на такое глаза. Кто скажет, за кем Ангел прилетит завтра?

Зотова все же не поддалась, на заявление кивнула:

— Отнесете в кадры, товарищ Бодрова. И пусть чего хотят, то с ним и делают. Все, шабаш, отслужила!

Секретарь, поджав губы, поправила повязку на страшном лице, присела рядом, стул пододвинув.

— Может, все же останетесь, Ольга Вячеславовна? Весь сектор за вас горой. Вы же видели, как вас выручать собирались. Нужны вы нам. И делу нашему нужны!

— Какому такому делу? — Зотова хрипло рассмеялась. — Авиамоторы у французов воровать? Без меня своруют, дело нехитрое. Я вам, Татьяна, лучше сказку старую напомню — про золото дракона. В пещере дракон жил, сокровище стерег. Шли в пещеру люди, чтобы дракона убить, только не возвращался никто. А потом узнали, что не в драконе дело. Убивали его, дракона, золото в руки брали — и сами драконом становились. Мне в этой сказке жить больше нет охоты. А то и вправду чешуей зарасту.

— Сказка, значит? — проговорила секретарь, вставая. — Жалеть себя начали, Ольга Вячеславовна?

Отступила на шаг, прямо в глаза взглянула:

— Вы нужны нашей стране, России! Великой России! И перестаньте нюни распускать, стыдно!..

Из кабинета вышла, дверь не прикрыв. Зотова так и осталась на месте. Нюни распускать и вправду не след, и дело бросать негоже. Но уж больно голос бывшей штабной работницы звучал непривычно. Холодом от него веяло, пороховым дымом…

Татьяна вернулась через минуту. На стол с легким стуком приземлилась пузатая хрустальная рюмка.

— Пейте!

Вот и бутылка тяжелого черного стекла. На этикетке памятные буквы: «Grappa Storica Nera». Та самая, что полтора года в бочке из дуба лесов Лимузена часу своего ждала.

Татьяна наполнила рюмку до краев, дернула подбородком.

— Залпом — и сразу. Потом поговорим.

Бывший замкомэск не стала спорить. Выпила, вкуса не ощутив, через стол наклонилась:

— Здорово, товарищ ремингтонистка! Это чего же у нас выходит? Дворянка, на фронте была, с Кутеповым общалась, с террористами дружбу водила. Наши-то болваны по верхам шерстили, а зачем шпионке на самый верх карабкаться?

— Не ремингтонистка, — Татьяна вновь коснулась повязки. — Штаб-ротмистр, но в штабах никогда не служила. Летом 1920-го попала в плен к красногадам и, к сожалению, не умерла. У меня было сто причин пустить себе пулю в висок, Ольга Вячеславовна, но я все-таки решила жить. Ради моей Родины, ради России! А вы, извините, как гимназистка, потерявшая невинность с заезжим гусаром. Очнитесь!..

Вновь наполнила рюмку, но Зотова пить не стала. Открыла ящик стола, руку сунула…

— Пистолет ваш я забрала, — невозмутимо заметила штаб-ромистр. — Не нужен он вам. Я не шпионка. Меня пригласили в Столицу, как представителя кутеповской организации. Пока неофициального. Подчеркиваю — пока! В крайнем случае, меня арестуют и расстреляют, но переговоры все равно продолжатся. Кстати, его превосходительство Александр Павлович велел передать привет и напомнить ваш с ним разговор в Париже. Если вы примете правильное решение, вам присвоят офицерское звание согласно последней занимаемой на фронте должности. Так что будем в равных чинах.

Татьяна достала пистолет, положила на стол.

— Держите! Патроны у меня в столе, потом заберете. А с должности просила бы не уходить. Заграничная переписка Техсектора никем не просматривается, для моей работы это очень удобно. Мало ли кого вместо вас назначат? Кстати, о письмах. Это вам, Ольга Вячеславовна!

На зеленое сукно стола, по левую строну от пистолета, лег маленький конверт. На белой бумаге — надпись знакомым почерком: «Госпоже О. В. З.» Зотова ахнула. Арцеулов! Ростислав Александрович!..

Схватила письмо, зубы оскалила:

— Если с ним что-то случилось, я тебя, шкура белогвардейская, голыми руками потрошить буду.

Татьяна не дрогнула, лишь взглядом потемнела:

— Будьте сдержанней, госпожа Зотова. Я всего лишь выполнила работу почтальона. Наш человек в эстонском посольстве уехал в отпуск, а дело срочное. Подполковник Арцеулов больше не сможет вам писать, о чем, собственно, и сообщает. Подробности позвольте не докладывать, дело секретное… Итак, на что мы можем рассчитывать? Я могу порвать заявление?

Бывший замкомэск поглядела на бутылку, прикоснулась к холодному стеклу:

— А если нет? Если не стану вашу шпионскую лавочку покрывать?

По страшному изуродованному лицу промелькнула усмешка, такая же страшная.

— Ангел уже пришел за вами, Ольга Вячеславовна. На вас его печать! А если без поэзии, то в ближайшие дни вас арестуют и расстреляют.

Зотова, понимающе кивнув, перехватила поудобнее бутылку…

— У, контра недобитая!..

Штаб-ротмистр отшатнулась, рука скользнула к поясу. Ольга, рассмеявшись, швырнула черную бутыль точно в центр стальной дверцы сейфа, забрала пистолет.

Вышла — и дверью хлопнула.

3

И снова — траурные повязки на рукавах. И траурный митинг, как недавно совсем, в Пачанге. И горячая речь представителя Центрального Комитета товарища Мехлиса:

— …Кровь павших вождей взывает к классовой мести! Не дрогнем, станем стальной стеной, защитим трудовой народ от обезумевших в лютой злобе белогвардейцев и их приспешников-наймитов. Смерть за смерть! На вражескую пулю — десять пуль! На снаряд — залп из тысячи орудий!..

Только Мехлис на этот раз другой, настоящий. Дарвалдай, комиссар отряда, с митинга ушел. Не сам — увели согласно приказу. Стоял он рядом с командиром Кречетовым, сколько сил было, соболезнования выслушивал по случаю безвременной кончины брата, даже отвечал что-то.

Твердо держался комиссар, как на параде. Но всему предел положен. Побелел лицом товарищ Дарвалдай, пошатнулся…

У Ивана Кузьмича и у самого сердце болью зашлось. Успел шепнуть ему Мехлис-настоящий, что не осталось больше у парня никого на всем белом свете. Был старший брат — убили брата.

Представитель ЦК, оратор закаленный, не растерявшись, нужные слова нашел. О брате погибшем сказал, о смерти героической, об ордене Боевого Красного Знамени, о гранитном монументе. Вот только имени с фамилией не назвал. Извинился перед всеми, голову склонил…

Партийная тайна!

Митинг кончился, жизнь продолжалась. Комдив Рокоссовский умчался с лихой конницей на юг — бандитов обнаглевших в сабли брать, полпред Артоболевский в Кашгар укатил, к радиостанции поближе. Мехлис-настоящий тоже засобирался. К вечеру ждали аэроплан, «цекист» торопился в Столицу. Иван Кузьмич решил, начальству не мешая, в сторонке отсидеться. Обоих Мехлисов он уже успел сравнить — и выводы сделать. Не он один, «серебряные» на новоявленного однофамильца смотрели косо, стараясь держаться подальше.

Не повезло — представитель ЦК о Кречетове все-таки вспомнил, велев предстать пред темны свои очи. Иван Кузьмич, деваться некуда, предстал, заранее предвкушая неизбежное «ибо»

— Ибо коммунист!..

* * *

— …Ибо коммунист не будет достоин своего высокого звания, если станет подчиняться обстоятельствам. Напротив, в интересах революции он может и даже обязан подчинять эти обстоятельства себе…

— А закурить можно? — не утерпел Иван Кузьмич, насчитав третье «ибо» подряд.

— …Но не в личных корыстных целях, а исключительно в интересах нашего общего революционного дела! Да! Именно так!.. Ибо…

Красный командир, сообразив, что его просто не слышат, извлек пачку китайских папирос с драконом, раскрыл, протянул «цекисту». Тот осекся.

— Это следует понимать, как неуважение к Центральному Комитету и его полномочному представителю?

Папиросой, однако, не побрезговал. Когда оба закурили, Мехлис-старший, досадливо вздохнув, проговорил вполне человеческим голосом:

— Я пытаюсь вам растолковать, товарищ Кречетов, что иногда дела идут хреново.

— А то я не знаю! — хмыкнул красный командир.

— Но! — острый, пожелтевший от табака, палец метнулся прямиком к командирской груди. — Мы должны этот хрен ввинтить в прямо в глотку классовому врагу!..

Иван Кузьмич едва не подавился. Мехлис, вполне удовлетворенный эффектом, понизил голос:

— Ситуация очень сложная. В Столице — очевидная попытка государственного переворота. К сожалению, это не все. Умер Сухе-Батор. Монголия на грани гражданской войны…

Кречетов, презрев всякую субординацию, полез чесать затылок. Дела-а-а! Не зря мудрый товарищ Щетинкин советовал потерпеть до весны. Неужто заранее знал?

— В Северном Китае военные действия не прекращаются уже много месяцев. Бои идут непосредственно у границ Сайхота. У Сайхотской Аратской республики армии нет, а части РККА не могут прийти вам помощь, чтобы не сорвать наши переговоры с правительством Сунь Ятсена…

— Не могут, значит? — взъярился Кречетов, даже не дослушав. — Переговоры, значит? А чем я людей защищать буду? «Арисаками» трофейными? От всей Обороны хорошо если неполный батальон остался, и то если с Ванькой моим считать! Стратеги, мать вашу за ногу, крысы штабные!..

Мехлис слушал невозмутимо, только нижнюю губу выпятил.

— Ибо коммунист, — медленно, чуть ли не по слогам, повторил он, — не будет достоин своего высокого звания, если станет подчиняться обстоятельствам. Наркомат иностранных дел и лично товарищ Чичерин выступают резко против создания в Сайхоте собственных вооруженных сил — из тех же дипломатических соображений. Но вы, коммунист Кречетов, на этих, мать их за ногу, стратегов и крыс штабных наплюете и выполните директиву Центрального Комитета. В ближайшие дни Великий Хурал в Беловодске объявит о создании Народного Ополчения Сайхота. Два стрелковых полка, артиллерийский дивизион, несколько эскадронов. Горную артиллерию и пулеметы подкинем.

На этот раз пальцы Ивана Кузьмича вцепились в бороду.

— Маловато будет!.. А главное — кадра нет. Всех русских не мобилизуешь, а местных — учить и учить… Батальон бы прислали, я бы его за полгода в полк развернул.

Представитель ЦК, понаблюдав за его мучениями, внезапно улыбнулся, причем, весьма и весьма ехидно.

— А чего это вы так беспокоитесь, товарищ Кречетов? В главнокомандующие захотели? Сайхот — независимое государство, вы — гражданин СССР. Зачем нашей стране дипломатический скандал? Кандидатура командующего уже согласована. Это местный товарищ, хотя и очень знатного рода, зато целиком и полностью преданный интересам трудящихся. Хороший военный, людей умеет сплотить. Большой друг СССР. Кстати, очень обаятельный человек.

Все-таки не зря Иван Кузьмич унтер-офицерскую школу закончил. Сдержался, даже зубами не заскрипел. Кинул недокуренную папиросу, новую закурил. Поглядел на небо, поверх черных мехлисовых кудрей.

Выдохнул:

— Что вы головы повесили, соколики?

Что-то ход теперь ваш стал уж не быстрехонек?

Аль почуяли вы сразу мое горюшко?

Аль хотите разделить со мною долюшку?

Допел, затянулся горьким дымом…

— Этот русский обычай я знаю, — невозмутимо заметил товарищ Мехлис. — Рекрут, сданный не в срок, куражится. Между прочим, хорошо поете, бойцам очень нравится… Но к делу. Главнокомандующим Народного Ополчения и одновременно военным министром будет назначен Гун-чжен Алдын-Маадыр. «Гун-чжен» — как я понимаю, титул…

— Князь-главнокомандующий, — без всякой охоты перевел Кречетов. — А имечко, вообще, убиться можно — Золотой Герой. Где они только нашли такого?

Лицо представителя ЦК стало строгим. Исчезла улыбка, затяжелел взгляд:

— Кадровые вопросы подобного рода, коммунист Кречетов, ЦК на самотек не пускает. Кандидатура утверждена в Столице. Официально будет объявлено, что князь-главнокомандующий — политический эмигрант из Внутренней Монголии. Китайцам придется это проглотить, для них Сайхот и Монголия — части распавшейся империи. Китайский гражданин возглавит местное ополчение в одной из губерний. Как видите, работа проведена очень серьезная. А все остальное зависит только от вас, товарищ Алдын-Маадыр.

И вновь опыт выручил. Гун-чжен Алдын-Маадыр, главнокомандующий и военный министр Сайхота, папиросу не проглотил, даже не выплюнул. Затушил аккуратно, сапогом притоптал. Застегнул ворот, стал по стойке «смирно»:

— Служу трудовому народу!

— Вот это другой разговор, — удовлетворенно констатировал Мехлис-настоящий. — От имени ЦК желаю вам удачи и успехов! До прибытия в Сайхот все, здесь сказанное, держите в строгой тайне. Враг не дремлет!.. С кадрами решайте осторожно. А вот заместитель по политической части у вас уже есть. Товарищу Дарвалдаю пока запрещено возвращаться в СССР. С партийностью дело решим быстро, заслужил. Мою фамилию с именем пусть оставит, чтобы местных товарищей не смущать, а отчество настоящее взять можно, привыкнут. Он по отцу — Петрович.

— Петрович, — негромко повторил Кречетов. — Все, что оставили человеку…

— Не впадайте в интеллигентский пессимизм! — руководящий перст повелительно дернулся. — Ибо коммунист!..

Иван Кузьмич слушать не стал, вновь в самый зенит поглядел. Жаркий денек, близко уже лето!

— Не горюйте, не печальтесь — всё поправится,

Прокатите побыстрее — всё забудется!

Разлюбила — ну так что ж,

Стал ей видно не хорош.

Буду вас любить касатики мои!

* * *

Ближе к вечеру из Кашгара вернулся полпред Артоболевский с пачкой свежих радиограмм. Одну вручил Кречетову — Малый Хурал Сайхота поздравлял с успешным завершением посольства и торопил с возвращением. Еще одна, к всеобщему удивлению, досталась Чайке.

«Серебряные», наскучив бездельем, начали деловито собираться. Мысленно бородачи были уже дома, в родных станицах.

Комиссар Дарвалдай делами не заниматься не стал. Ушел подальше, к самому подножию холма, сел посреди желтой сухой травы, обхватил руками колени. Бойцы поглядывали с сочувствием, но старались держаться подальше. И жалко человека, и утешить нечем. Да их ли это комиссар? Без привычных морщин Лев — отныне Петрович — Мехлис казался совсем мальчишкой. Двадцать с небольшим — и то много будет.

Комиссары не плачут. Комиссар не плакал.

Молчал.

Не выдержал красноармеец Иван Кибалкин. На бородачей покосился, ощерился недобро.

— Эх, вы! — сказал, как плюнул.

Подошел к комиссару, рядом пристроился, прислонился плечом.

Так и сидели вдвоем.

4

— Мы обязаны строго следить за качеством кадров, — наставительно заметил Константин Федорович Блинчик. — Свободные штатные единицы в отделе есть, но требуется соответствующее образование, хотя бы среднее для начала. Понимаете, товарищ Зотова?

Пухлый палец ненавязчиво прикоснулся к замусоленной бумажке с плохо различимой синей печатью — справке об окончании шестого класса женской гимназии.

— Мы ценим ваше желание работать в Историческом музее, Ольга Вячеславовна. Но что именно вам предложить, даже не знаю.

Теперь уже все пальцы начальственной десницы включились в работу — забегали по столешнице, словно наперегонки. Ольга понимающе кивнула. Знакомая пантомима: «руководство думает». Еще бы хмурости подпустить — убедительнее будет.

Поиск новой работы бывший закомэск начала с Исторического музея. Отчего бы и нет? Совсем рядом с Главной Крепостью, площадь перейти и за угол свернуть. А главное, люди знакомые имеются. Авось, помогут.

Пришла — и нарвалась. Кандидат наук, заведующий отделом Русского Средневековья товарищ Блинчик сходу ткнул ее носом в стол — точнее, в лежавшую на столе злосчастную справку.

— У нас и так большая убыль кадров по причинам, от науки далеким, — начальственный лоб долгожданно нахмурился. — У вас, кстати, как с политической благонадежностью? Вы раньше, если не ошибаюсь, в аппарате ЦК служили?

Зотова, молча забрав справку, хотела встать и уйти, но все же сломала гордость.

— Хоть метлу дайте! Не подведу, честное слово!..

Негустые брови неторопливо приподнялись. Начальство думало. Наконец, мясистые губы дрогнули.

— Вы имеете в виду ставку технического работника? В принципе, возможно, однако следует крепко поразмыслить. Тут есть один, я бы сказал, скользкий момент…

Какой именно, так и осталось тайной. Дверь кабинета самым беспардонным образом распахнулась. Начальник Блинчик отверз было рот… Вскочил, едва не стул не опрокинув.

— Здравствуйте, профессор!..

Профессор Белин, заместитель директора, не вошел в кабинет, а чуть ли не вбежал. Стал перед Ольгой, на лицо ее поглядел, на рыжие пятна йода и густые созревшие синяки. Поклонился низко, руку поцеловал.

— Рад, что вы живы. Живите долго, Ольга Вячеславовна!

Не давая ответить, махнул ладонью, к Блинчику повернулся:

— Вопрос с работой решили?

— Э-э-э-э-э… — честно ответил заведующий отделом. Профессор невесело усмехнулся.

— Боитесь? Правильно боитесь. Меня арестовывали трижды, в 1908-м, в 1919-м и два года назад, в 1922-м…

— А меня один раз, — мрачно перебил Блинчик. — Вместе с вами, между прочим. Не хочу больше!..

Белин резко наклонившись, поглядел бывшему аспиранту в глаза:

— Не спрячетесь, не надейтесь даже. Сам факт занятие историей делает нас заведомо виновными перед любой властью. Особенно — перед нынешнею, для которой История — всего лишь политика, опрокинутая в Прошлое.

— О чем вы! — очнулась Зотова. — Зачем сразу о политике? У меня же образование никакого!

Вновь справку достала, припечатала ладонью.

— Шесть классов всего. Правда, я на ремингтоне могу и французский еще помню…

Профессор справку проигнорировал. Задумался, щелкнул пальцами:

— Складываем вместе. Вы фронтовой командир, значит, с людьми управляться умеете, в ЦК занимались организационной деятельностью, опыт работы с документами тоже есть. А еще вам лучше уехать, причем подальше. Что в результате?

Ольга решила, что вопрос предназначен ей, но ответил Блинчик, причем быстро, даже не раздумывая:

— Заместитель начальника экспедиции по хозяйственной части. Если надо, организуем отъезд в ближайшие дни — для подготовки базы.

— Завтра! — отрезал Белин. — Все бумаги оформим задним числом. Кстати, уехать вам очень и очень советует Родион Геннадьевич. С ним все в порядке, но документы и квартиру пришлось сменить.

Девушка облегченно вздохнула.

— Вот и хорошо! Привет ему передайте. А куда ехать? Не на Землю Санникова часом? Ее, правда, в наличии нет, но могу поискать.

Ученые быстро переглянулись.

— Константин Федорович мечтает туда отправиться, — улыбнулся Белин, кивая сторону несколько смущенного Блинчика. — Увы, под научную фантастику финансирование нам не выделяют. Экспедиция поедет на Южный Урал…

— Земля Санникова, между прочим, существует! — обиженным тоном перебил бывший аспирант. — Только называется иначе — остров Новопашенного. К нему время от времени льдины пристают, потому и возникает иллюзия. Остров, конечно, маленький, но очень интересный, там найдено святилище эпохи неолита, его описала экспедиция 1914 года. Целый храм из костей мамонта…

И вновь Константину Федоровичу не дали договорить. И дверь отворилась так же — без стука, резким рывком. Блеснули знакомые стекляшки:

— А вот ты где, Зотова! Слюшай, какие все глупые, а? По вокзалам тебя ищут, по кладбищам ищут, по базарам ищут. Один я не дурак, сразу понял, где тебя, Зотова, искать надо. У хороших людей искать надо!..

«Меньшевик» перешагнул порог, поманил пальцем:

— Пошли, пошли! Ждут тебя очень. Не только здесь хорошие люди есть.

— Вы не имеете пра… — начал было Блинчик, но осекся. Белин нахмурился, сжал кулаки до хруста… Ольга поспешно встала, шагнула к порогу.

Обернулась.

— Не надо, товарищи, не поможет. Каждый сам свою дорогу пройти обязан. А у вас и так в кадрах некомплект. Спасибо вам огромное!

Хотела еще про Землю Санникова добавить, но «меньшевик» уже тащил ее в коридор, громко дыша в самое ухо. Захлопнув ногой дверь, поправил пенсне.

— Уехать хотела, да? Умная ты Зотова, приятно с такой, как ты, дело иметь. Но и я умный. Со мной тоже дело иметь приятно, вот увидишь!

И потащил дальше.

* * *

В таком авто Зотовой ездить еще не приходилось. Не размеры удивили, и даже не грозный рык мотора. Поразила толстое стекло между сиденьями, словно шофера усадили в аквариум. И занавески на окнах, как в железнодорожном вагоне первого класса.

«Меньшевик» рывком отворил заднюю дверцу, повелительно дернул подбородком. О вежливости все же не забыл: придержал дверь за блестящую хромированную ручку, подождал, пока девушка устроится и только потом с громким сопением бухнулся рядом.

В салоне пахло хорошей кожей, как у прилавка с дамскими перчатками. За серым стеклом смутно угадывался затылок водителя. Мотор взревел тяжелым оперным баритоном, чудо-машина плавно тронулась с места.

— Хотели «Испано-Сьюизу» выписать, — сообщил владелец пенсне, сдвигая шляпу на затылок. — Так нет же! Режим экономии, режим экономии…

— Апельсины принесли? — не слишком вежливо перебила кавалерист-девица. — Или сразу бить будете?

«Меньшевик» расплылся в благодушной улыбке:

— Слюшай, хорошо шутишь, Зотова! Веселый ты человек. В ОГПУ никого не бьют, это каждый советский гражданин знает… Держи!

На толстой ладони сам собой образовался большой оранжевый апельсин.

— Всего один? — поразилась Ольга, решив вредничать на полную катушку. — Лишний червонец пожалели?

Улыбка стала еще шире. Стеклышки весело блеснули:

— Зачем один? Целая корзина дома тебя ждет, прямо посреди комнаты. Вкусные — пальчики оближешь!

Кавалерист-девица понимающе кивнула. Значит, и обыск провели. Хорошо, что все бумаги заранее спалила, а диск, Симой подаренный, спрятала в узкой щели между камнями полуразрушенного склепа на Ваганьковском.

…Прежде чем подарок из дому убрать, Ольга несколько раз подносила ладонь к блестящему металлу, но так и не решилась нажать на красный камешек-кнопку. «Ты будешь знать, где найти друзей». Друзей у Зотовой и так с избытком. Кого-то похоронила, кто-то Иудой стал, за всех остальных сердце болит…

Хватит!

— Соседи у тебя хорошие, — вел далее «меньшевик». — Правильные! Чуть ли не баррикаду построили, сотрудников в твою комнату пускать не хотели. И ты Зотова, человек правильный, только нам, ОГПУ, не веришь. Зря не веришь!..

Ольга хотела огрызнуться, но внезапно сообразила, что авто едет с приличной скоростью и тормозить не собирается. Значит, не на Лубянку и, конечно, не в Главную Крепость…

«Меньшевик», подсев ближе, задышал прямо в ухо:

— Ты нас полюби, мы хорошие! Кто нас не любит, плохо живет. И недолго. Климову помнишь? Климова Мария Поликарповна, у товарища Кима, земля ему пухом, работала…

Осекся, Ольгины пальцы у собственного горла приметив. Отодвинулся резво, рукой замахал:

— Ты что? Ты что? Совсем нас за зверей держишь? Товарищ Бокий приказал Климову найти и под защиту взять. Не арестовывать даже! Она у Кима на самых секретных бумагах сидела. Представляешь, скольким разведкам такая девка нужна? А она, дура, в бега ударилась.

Зотова опустила руку, отвернулась. И в самом деле, нашла кого защищать!

«Пистолет оставить?» Все бы простила Ольга лучшей подруге Маруське, только не эти слова. Убила бы — ладно, пусть даже в спину. Но чтобы так спокойно смерть предлагать!..

— Извините!

— Ничего, — негромко, без всякой злобы, отозвался любитель апельсинов. — Дружили с ней, да? Начальство решило, что Климова твоя за границу податься может. А я, Зотова, умный. Сыроежкина помнишь?

Ольга невольно улыбнулась. Красивый он парень, товарищ заместитель начальника оперативного отдела Главного Управления. И фамилия хоть куда!

— Помнишь, вижу! Он тебя тоже помнит. Холостяк, между прочим… Поручил я ему все по Климовой раскопать, не сейчас, давно уже. Раскопал, только опоздал чуток.

Машина, резко вильнув в сторону, притормозила, затем вновь ускорила ход, но Зотова даже не обратила внимания.

— Опоздал? В каком смысле?

«Меньшевик» снял пенсне, поглядел угрюмо:

— Сыроежкин по ней месяц работал. Она же, Климова, в семью самого Вождя пробралась, чуть ли не родственницей стала. А документов никаких, пришла ниоткуда, словно с Марса прыгнула. Прикрывал ее кто-то очень серьезный. А потом у нее жениха зарезали, хорошего парня из «Известий»…

Ольга невольно вздрогнула. «Мы с Мишей день свадьбы намечаем…» Как страшно все обернулось!

— Почерк — бандитский самый. Сыроежкин смекнул, пустил агентов по хитровским и тишинским «малинам». И не зря! Климова твоя в банде наводчицей была. Потом ее подельщиков перестреляли. Не наши — свои же, уголовные. Один ранен был, успел перед смертью все рассказать. Сдала их Климова, зашухарила. А у бандитов с предателями разговор короткий. У Тишинского рынка твою знакомую нашли, в переулке. В ножи девку взяли, исполосовали всю, еле опознать удалось. Вот так! А нам бы поверила, до сих пор жила. Поняла, Зотова?

Отвечать не хотелось. «Завидую я тебе, ох, завидую, подруга!»

Мурка, Мурка, Маруся Климова!..

Авто внезапно остановилось. «Меньшевик» приоткрыл занавеску, выглянул:

— Приехали! Не злись на меня, Зотова, Работа моя — безопасность страны обеспечивать, и я эту работу выполняю. Давай лучше дружить!

— Портянки только поглажу, — не стала спорить бывший замкомэск, открывая дверцу. Выглянула, удивилась:

— Сенатский корпус! А почему ехали так долго? Тут же пешком пять минут!

Стеклышки победно блеснули:

— А поговорить? Слюшай, Зотова, я еще и в футбол играю. Хавбек! Скоро будем собственную команду создавать. Со мной не соскучишься! Ну что, не будешь злиться?

Кавалерист-девица подумала, руку протянула:

— Ладно, не стану. Только за твою команду, уж извини, болеть не обещаю.

Дверцей постаралась не хлопать. Невежливо будет.

* * *

— Скорее, товарищ Зотова, скорее! Мы вас с самого утра ищем, найти не можем.

И снова Ольгу тащили. Не волоком, правда, всего лишь за руку, со ступеньки на ступеньку вздергивая.

— Хорошо еще, догадался, друзьям позвонил!.. Ну, скорее, ну, пожалуйста! Ждут вас очень…

Товарищ Москвин-белесый в этот утро не говорил — медом растекался. Руку, однако, не отпускал, держал крепко. Приходилось через ступеньки чуть ли не прыгать. Первый этаж, второй…

Медовость белесого Зотову не слишком озаботила. Чего с флюгера взять? Но к кому же ее волокут, если сам Орграспред Москвин в проводниках оказался? К товарищу Каменеву? Его кабинет на втором этаже, а они уже к третьему близко.

— Поспешите, товарищ Зотова, поспешите! И помните, мы с вами — друзья. Я всегда к вам — со всей, можно сказать, душой!..

Третий этаж. Направо — пустой кабинет Вождя и квартира его, тоже пустая. Значит, налево? Налево! Гулкий коридор, ковровая дорожка под ногами, по обоим сторонам — высокие белые двери…

— Пришли! Сюда, пожалуйста! Не забудете, товарища Зотова?

Ольга взялась за яркую начищенную медь, на себя потянула.

— Я всегда вам помогал!.. — уже в спину, легким рикошетом.

…Приемная, тяжелые шторы на окнах, незнакомый секретарь в зеленом френче за тяжелым дубовым столом. Увидев Ольгу, неспешно встал, шевельнул узкими губами:

— Прошу обождать! Присаживайтесь.

Бесшумно открыл дверь кабинета, исчез. Садиться кавалерист-девица не стала. Насиделась уже! Все равно сейчас неведомое начальство по стойке «смирно» поставит, начнет душевный разговор… Вроде, и не виновата ни в чем. И не страшно даже.

Устала! Будь, что будет!..

— Прошу!..

Секретарь, оказывается, уже вернуться успел. На узких губах — честная служебная улыбка.

— Прямо — и налево, к окну…

Открыл дверь, кивнул, словно ободряя. Бывший замкомэск перешагнула порог — и старую сказку вспомнила. Вот она, пещера дракона! Только драться с чудищем не придется, кончились силы. Прошла по ковру, налево взглянула, где окна за шторами пряталась. Никого!

— Вас тоже к начальству вызвали?

Обернулась, обмерла:

— Валериан Владимирович!..

Куйбышев протянул руку-лопату, подмигнул:

— Как говориться, пока начальство ушло. Здравствуйте, Ольга Вячеславовна!..

— Зд-драствуйте!..

Протянула ладонь, вздрогнула, пальцы его почувствовав. Радостно — и страшно. Кто она теперь для товарища Куйбышева? Про неё, небось, с три короба наплели, грязи не пожалели. Много здесь, в Сенатском корпусе, добрых людей, не спрячешься…

Куйбышев, смерив недоверчивым взглядом огромной Т-образный стол, ухватил крепкой рукой один из стульев, поставил у стены:

— Прошу! Туда пока не приглашаю. Неуютно! Сидишь за столом и все ждешь, когда выговор впаяют. Хорошо, если без занесения!..

Девушка наконец-то улыбнулась. Валериан Владимирович и себе стул принес, рядом пристроил. Садиться, однако, не стал. Наклонился, чуть дрогнул лицом-черепом:

— Ольга!..

Зотова попыталась стать, но тяжелая ладонь легла на плечо.

— Прежде всего… Дело, которое на вас завели, все протоколы и прочую гадость, я сжег. Тех двоих, что посмели поднять на вас руку, отдал под трибунал. А если кто-то попытается вас обидеть, я его просто убью!

Огромная ладонь сжалась в кулак.

— И еще! — яркие губы внезапно улыбнулись. — Шпионское гнездо в вашем секторе я разогнал к чертовой матери. Бодрову велел выслать без право возвращения в СССР. Нечего наглеть!..

— Здорово! — выдохнула Ольга. — Вы, Валериан Владимирович, волшебник какой-то!..

Куйбышев провел ладонью по черной гриве, смущенно кашлянул. Потом вновь стал серьезным:

— Итак, Ольга Вячеславовна, вам больше ничего не угрожает. И в том даю страшную клятву Омского кадетского корпуса.

Поднял вверх сложенные пальцы — указательный и средний.

— За нарушение, как я вам уже докладывал, вечный позор с исключением из текста «Звериады». Правда, правда, правда!..

Девушка хотела ответить, но вместо слов до боли закусила ладонь. Что скажешь, как поблагодаришь? Ничего больше не угрожает… Улетел Ангел, промахнулась Смерть!

Куйбышев ждал спокойно, не торопил. Наконец, Зотова, все-таки выговорила:

— Спасибо вам! Спасибо!..

Ладонь-лопата рассекла воздух:

— Забыли!

Ольга встала, оглянулась неуверенно. Пуст кабинет, ушло начальство, но мало ли кто под столом спрятался?

— Валериан Владимирович! — вздохнула. — Можно я вам, по секрету…

Увидев улыбку, ободрилась, заговорила, слова глотая:

— Когда мне плохо… совсем плохо было… я вас вспоминала… Только вы не подумайте, просто вспоминала… Как вы… Как вы стихи Бодлера читали… Валериан Владимирович, прочитайте еще! Пожалуйста!..

Куйбышев поглядел прямо в глаза:

— Ваша просьба — закон!

Наклонился, зашептал еле слышно:

— Дорогая нагою была, но на ней

мне в угоду браслеты да бусы звенели,

и смотрела она и вольней, и властней,

и блаженней рабынь на гаремной постели.

Пляшет мир драгоценностей, звоном дразня,

ударяет по золоту и самоцветам.

В этих чистых вещах восхищает меня

сочетанье внезапное звука со светом…

[51]

Улыбнулся, поднес палец губам:

— И хватит! В дальнейшем будем читать Бодлера исключительно во внеслужебное время. Если, конечно, Ольга, вы захотите.

Зотова быстро кивнула — раз, другой, третий. Затем, спохватившись, прохрипела, глядя в белый потолок:

— Извините! С нервами что-то. Обещаю, что больше не повторится. В смысле, в рабочее время.

Секретарь ЦК товарищ Куйбышев стер улыбку с лица:

— Договорились! А теперь прошу к столу.

— Начальство пришло? — поняла Ольга.

Бывший кадет Омского корпуса поглядел серьезно:

— Пришло…

И шагнул к верхушке буквы «Т», к верхней ее перекладине.

* * *

— …Нынешний год очень тяжелый. К сожалению, товарищ Зотова, самое страшное еще впереди. В ближайшие дни мы ждем скорбных вестей из Горок. Дмитрий Ильич и его коллеги-врачи делают все возможное и невозможное, но наука, увы, бессильна. Пора думать, как жить без Вождя. В этот тяжелый час партия вправе потребовать от каждого коммуниста полной отдачи. И от вас в том числе!

— Так точно! — отчеканила Ольга Зотова, член РКП(б) с 1919-го. — Можете на меня рассчитывать, товарищ Куйбышев!

Теперь все было правильно. Секретарь ЦК — во главе стола, бывшая заведующая сектором на два стула ниже, как раз посередине вертикальной черты буквы «Т».

— Политбюро решило, что после смерти Вождя товарищ Каменев будет избран Председателем РКП(б). Мне придется возглавить Секретариат ЦК и, возможно, Совнарком. Такое совмещение продлится недолго, но пока его не избежать. Опасность переворота не устранена, зиновьевцы и троцкисты готовы расколоть партию. Мы будем действовать строго по закону и уставу РКП(б), но щадить врагов не станем. Повторяю! Беззакония не допустим, но закон должен служить нам, а не врагам СССР!

— Так точно! — повторила бывший замкомэск. — Понимаю!..

Куйбышев кивнул, поглядел серьезно:

— Вот и прекрасно! Мне понадобится свой аппарат, личная канцелярия. Без этого — никак, но есть большая опасность, что вырастит бюрократический монстр, который начнет жрать всех подряд, пока не проглотит меня самого, а потом и всю страну.

— Дракон в пещере! — выдохнула Ольга. — Тот, что золото стережет!

Секретарь ЦК поглядел прямо в глаза:

— Знаете сказку? Да, именно так! Поэтому мне нужен человек, который не позволит дракону вырасти. Руководитель моего личного аппарата — честный, преданный, трудолюбивый, смелый. Этого человека ждет поистине адова работа. Могу лишь обещать, что стану помогать ему во всем — и никогда не предам. Это должность для вас, товарищ Зотова! Вы согласны?

Ольга вскочила, попыталась что-то сказать, подавилась воздухом…

…Да! Да! Да! Да-а-а!..

Не успела… Встала перед глазами криво намалеванная надпись на деревянной табличке: «Вырыпаев В. И.» Рыжая земля на могиле, пьяные ухмылки копачей…

— Товарищ Куйбышев! То, что вы сказали — правильно. И работа эта — очень нужная…

Звонко звучал голос бывшей гимназистки, словно на экзамене, от которого жизнь зависит.

— Я буду делать все, что надо. Если понадобиться умереть — умру. Но не во мне дело. Закон все равно станут нарушать. Будут неправые аресты, и людей бить не перестанут, и даже убивать. Чтобы исправить такое, целая жизнь понадобится. Смогу я за невинных заступаться? Станете вы меня слушать? Не о милости просить буду, о справедливости только, о том, чтобы закон соблюдали. А без этого и вы, и я драконами обернемся — и даже не заметим!

Выговорила. Умолкла. Товарищ Куйбышев тоже встал, о зеленое сукно столешницы кулаком оперся. Поглядел сурово:

— «И оставил за собою право печаловаться за невинно гонимых и говорить царю о правде…»[52] Согласен, товарищ Зотова. Это право навсегда останется за вами!

Протянул ладонь-лопату, улыбнулся уголками губ:

— Да не станем драконами!..

Пожатие было крепким до боли. Ольга, облегченно вздохнув, улыбнулась в ответ. Но что-то не отпускало, острыми колючками цепляя сердце. В той же сказке говорилось, будто драконам верить нельзя, драконы всегда лгут!

Но причем здесь дракон? Это же Валериан Владимирович!..

5

— Может, все-таки проводим вас, товарищ полпред? — предложил Кречетов. — Хотя бы до Яркенда, где пограничники ждут. Места тут хитрые, непростые. Бандиты — еще ладно, но, говорят, здесь того… Не без пакости всякой.

На язык так и просились демоны-яки и прочие неприкаянные мертвецы, но вслух о подобном Иван Кузьмич говорить поостерегся.

— Места знакомые, — чуть подумав, рассудил Артоболевский. — Первый раз приехал сюда четверть века назад, еще совсем мальчишкой. Вот тогда и вправду было страшновато. А сейчас? Если вы намекаете на засилье фольклорных персонажей…

— Пу-гу! — самым невежливым образом перебил филин Гришка. Отверз желтые очи, клювом щелкнул.

— …Благодарствую, и вам того же, — профессор отвесил поклон развоевавшейся птице. — Глубокоуважаемый Иван Кузьмич! Нечисти я навидался, и смело могу сказать: люди гораздо опаснее. Что про Волкова доложили, спасибо, учту. К тому же вы уже прошли этот путь, значит, теперь моя очередь.

Сидевший тут же господин Чопхел Ринпоче что-то негромко проговорил. Артоболевский дослушав, кивнул:

— Наставник просит своего сотоварища по посольству не быть жадным и позволить мне тоже подставить лицо свежему ветру.

Оспорить этот довод красный командир не решился. Что мог, то и сказал. Люди неглупые, пусть решают сами.

А началось все с филина. Желтоглазый Гришка, удрав от опекуна-переводчика, каким-то образом очутился аккурат на плече товарища полномочного представителя. Александр Александрович, мирно беседовавший с господином Ринпоче, отнесся к этому философски, даже не моргнув. Попытка Ивана Кузьмича птицу заарестовать и отправить под караул была пресечена на корню, после чего и завязался разговор.

Дела на первый взгляд шли неплохо. Высокое начальство в лице Мехлиса-настоящего благополучно отбыло восвояси, а комдив Рокоссовский прислал депешу об успешном бое, обещая освободить путь на юг в течение ближайших трех дней. За темным Яркендом советское посольство ждал отряд, присланный из Пачанга, о чем сообщила очередная радиограмма, присланная с башни-гиперболоида. Но на душе старого партизана Кречетова было неспокойно. В демонов и неприкаянных мертвецов ему не позволяла верить партийная совесть, однако чутье, не раз выручавшее в эти бурные годы, даже не шептало, кричало криком. Демоны, конечно, не факт, а вот комполка Волков — личность вполне реальная. И бой у Врат Пачанга, в котором полегла треть отряда, Кречетову не приснился.

А еще Ивана Кузьмича мучила странная боль. Ныла раненая память, никак не желая успокаиваться. Он забыл… Нет, его заставили забыть! Что-то очень важное случилось тогда, среди желтой высохшей травы, когда он шел навстречу вражескому парламентеру.

Само собой, о таком говорить не стоило. Но и прочего хватило. Фамилия Блюмкина заставила поежиться даже невозмутимого монаха. Последовала неожиданно долгая речь, причем, вопреки всем обычаям, посланец Хим-Белдыра вещал громко и резко, чуть ли не по-комиссарски.

— Наставник Ринпоче считает, что сейчас здесь, в Азии, идет не одна война, а две, — пояснил Артоболевский. — То, что мы видим — это война людей, но она лишь отражение великой Небесной битвы. Кто-то снес преграды между обителью живых и царством Ямы-мертвеца. Миры смешались, рухнули восемь шестов, на которых покоилось Небо. Даже великая гора Кайлас готова расколоться на части. Хранители Лха, забыв о своем долге, начали свару, которая может погубить Вселенную. Он напоминает вам, Иван Кузьмич, о небесных огнях в небе Пачанга. Красный и синий…

— Пу-гу! — мрачно заметил филин, тоже помнивший эту ночь.

Кречетов невольно задумался. Всезнающий комиссар помянул полярное сияние, которое Aurora Borealis. Но одну и ту же вещь можно назвать по-разному.

— Наш противник — силен и хитер. Его тень падает на много миров, сам же он мал, не больше мизинца на детской руке. Надо лишь найти мир, где он прибывает — и раздавить, как змею. И еще, Иван Кузьмич… Наставник Ринпоче говорит, ваша рана заживет. Вы все вспомните — и все поймете.

Красный командир, готовый к принципиальному спору по поводу идеалистической трактовки национально-освободительной борьбы в Азии, замер с открытым ртом. Потом опомнился, кашлянул смущенно:

— Верно, забыл я кое-то важное. Из-за контузии, видать, меня еще на Германской, в 1916-м, взрывом приложило. За пожелание господину Ринпоче благодарность, стало быть, передайте.

Артоболевский, коротко переговорив с монахом, внезапно стал очень серьезным:

— Глубокоуважаемый Иван Кузьмич! Никто не просит вас поверить, что небо — это шатер на шестах, а мир наш хранят четыре Великих Брата Лха. Я — ученый, этнограф. Мне не так трудно препарировать данный миф по всем правилам академической науки. Этим я, собственно, и занимался всю свою сознательную жизнь. Но если посмотреть иначе? А вдруг нашим предкам не хватало нужных слов? Первые танки в русских газетах именовали «лоханями», а столь привычная нам железная дорога для местных товарищей — «шайтан-арба».

На этот раз красный командир замолчал надолго. Посмотреть иначе? Материализму, равно как марксистскому учению коммунист Кречетов был предан свято, но и собственным глазам привык доверять.

…Небесные всадники в темном небе Такла-Макана, краснолицый нелюдь Волков, кипящее пламя над Пачангом, нездешний товарищ Белосветов.

Было! И что-то страшное, из памяти с кровью вырванное — тоже было!

— Как все это объяснить, не знаю, — Артоболевский угадал незаданный вопрос. — Уверен лишь, что мир куда сложнее, чем кажется. Наших пяти чувств недостаточно, мы можем ощутить лишь краешек Бытия. Более того… Как ни печально сознавать мне, ученому, Наука не всегда способна дать верный ответ. Возможно, пути познания куда более извилисты и даже опасны…

Улыбнулся виновато, развел крепкими руками:

— Извините, ради бога, Иван Кузьмич!. Занесло меня совершенно не туда. Мелкая философия на глубоких местах.

— Не извиню! — нахмурился командир Кречетов. — Не извиню, товарищ Артоболевский, а скажу спасибо за откровенность. Мудростям всяким я не обучен, зато память хорошая. Запомнил — и не забуду. Пригодится!

Профессор, окончательно смутившись, полез в карман пиджака за папиросами, чем вызвал явное неудовольствие задремавшего филина. Иван Кузьмич, сам себе удивляясь (и чего он сказал-то?) достал свои китайские с драконом. Уже закуривая, уловил насмешливый взгляд «сотоварища по посольству». Кажется, господину Ринпоче не всегда требовался толмач.

— А я, кстати, коан ваш разгадал, — молвил он, посмотрев прямо в глаза хитрецу-монаху. — Насчет того, что ученик к учителю не явился.

Во взгляде посланца Хим-Белдыра мелькнул живой интерес. Артоболевский, явно удивленный, подсел поближе. Кречетов довольно улыбнулся:

— Чего у нас получается? Ждал учитель ученика, чтобы коан ему очередной задать. Ждал, ждал — не дождался. Пошел искать, нашел. А ученик коаны разгадывать больше не хочет. С чего это? Вроде бы, ясно — выучился. Но вы не историю рассказали, а загадали загадку…

Профессор и монах переглянулись.

— В загадке вопрос есть — и есть ответ. Ученик вначале был вопросом, а когда выучился — ответом стал. Вот так!

Несколько мгновений все молчали. Наконец, наставник Чопхел Ринпоче, неспешно поднявшись с земли и оправив желтый плащ, вздохнул, словно тяжелую ношу с плечи скидывая.

Поклонился…

* * *

— Недостойная смиренно молит великого воина уделить ей крупицу его столь драгоценного времени!.. — распевно проговорила Чайганмаа Баатургы.

Иван Кузьмич обреченно вздохнул:

— Великий воин, стало, быть, весь внимания… Чайка, ну, сколько можно вас просить?

На это раз девушка подошла без чужой помощи, опираясь на трость, еще недавно принадлежавшую товарищу полпреду. Двигалась медленно, оступаясь, один раз чуть не упав, но — сама. Услыхав ответ, вскинула голову, провела ладонью по недвижным глазам.

— Жан! Быстро подними руку, все равно какую!..

Кречетов исполнил приказ с истинно унтерской сноровкой. Чайка наморщила лоб.

— Обе! Ты поднял две руки, мой Жан. Правда?

Иван Кузьмич, шумно вздохнув, шагнул вперед, протянул вперед правую:

— А сейчас?

Чайка улыбнулась.

— Только тень. Но этот твоя тень, Жан!

Рука пожала руку.

Тьма отступала, сменяясь серым сумраком. Потерянное зрение неспешно возвращалась, даруя смутные контуры сгинувшего казалось бы навсегда мира. Медленно, очень медленно… Но Чайка была счастлива — по крайней мере до вчерашнего дня. Получив радиограмму, она ушла в свой шатер, поставив у полога верную служанку. Объяснять ничего не стала, за ужином молчала, хмурила лоб.

И вот сегодня пришла сама.

— Нам нужно поговорить, Жан… Нет, не так… Товарищ командир, разрешите обратиться по личному вопросу?

Кречетов, решив не углубляться в уставные тонкости, быстро оглянулся, прикидывая, куда бы усадить девушку. Чайка увидела — или просто догадалась.

— Не надо, товарищ командир, поговорить можно и стоя. Вопрос короткий, но для меня очень важный. Помогите перейти границу!

Иван Кузьмич с трудом поймал отпавшую челюсть.

— К-какую границу?

Девушка грустно улыбнулась:

— Если бы у тебя был волшебный конь, Жан, я попросила бы унести меня в Неаполь. Люблю этот город! Море, запах водорослей, уличные певцы на кривых улочках… Я говорю о советской границе, товарищ Кречетов. Я не гражданка СССР, у меня нет документов. Советских денег тоже нет, есть несколько пригоршней драгоценностей, но с ними меня скорее всего сразу арестуют. Жан, помоги, иначе я погибла!..

Красный командир Кречетов понял, что время восточных церемоний кончилось. Взял девушку за плечи, тряхнул от души:

— Отставить! Пока я здесь, никто погибать не будет. А теперь докладывай, только внятно и по подразделениям. И это не просьба, товарищ Баатургы, а приказ. Ясно?

Чайка всхлипнула, закусила губу.

— Да… Прошу простить мое недостойное поведение… Дядя, властительный гун нойон Сат Баатургы, узнав о моей слепоте, указал мне путь в обитель Цзуси. Только в монастыре место таким калекам, как я. Думала упасть в ноги Хамбо-Ламе, его слово тяжелее золота… Но вчера принесли радиограмму. Хорошо, что моя служанка знает французский и умеет молчать. Все изменилось, Жан. Монастырь мне больше не грозит. Меня выдают замуж…

— А! — четко и внятно выговорил Иван Кузьмич.

— …За какого-то знатного монгола. Дядя пишет, что это очень нужно Сайхоту, даже намекает на «желтый цвет». Великое Желтое Царство, помнишь? Но у меня одна жизнь и… И любовь тоже одна.

— За мон-го-ла, — задумчиво повторил Кречетов. — Монголия наш Сайхот проглотить желает, а гун-нойон о княжеской свадьбе думает? Ты, Чайка, не спеши горевать. Ой, вернусь, в Беловодск, ой, наведу порядок!..

Девушка закрыла глаза:

— Даже ты не всесилен, мой Жан. Правительство СССР наконец-то позволило Сайхоту иметь свою армию. Командующим решили назначить эмигранта — князя Алдын-Маадыра. А я стану залогом этой сделки. Жан, я все понимаю, ничего от тебя не прошу, только помоги уехать, исчезнуть. Я не вещь, не подстилка, я не хочу лежать под этим грязным монголом!

Вырвалась, отступила на шаг, пошатнулась, с трудом устояв на ногах…

— Помоги!..

Иван Кузьмич Кречетов привычно поглядел на небо. Беззвучно шевельнулись губы:

— Что вы головы повесили, соколики?

Что-то ход теперь ваш стал уж не быстрехонек?

Дальше не пелось. И в самом деле, к чему коней торопить, разгонять тоску-печаль? Считай, к месту прибыли.

— А теперь. Чайка, меня слушай, — сурово молвил Гун-чжен Алдын-Маадыр. — Первое! Монгола забудь, как никогда не бывшего. Вернусь в Беловодск — оставлю от него только печать и шарик, который на шапке. И в том тебе слово свое даю. А второе мое слово вот каким будет. Обещаю, что замуж ты выйдешь, только за кого захочешь сама.

— За кого захочу? — быстро переспросила девушка. — Жан! Для этого надо лишь зайти в первый же советский ЗАГС…

Иван Кречетов, князь Сайхотский, прокашлялся, мысленно поминая добрым словом всех дипломатов с «цекистами».

— Порядок, Чайка, нарушать не станем. Сперва с монголом разберемся, а потом к пункту второму перейдем. Как я сказал, так и сделаем!..

Чайганмаа Баатургы низко склонила голову:

— Да будет все по твоей воле, мой супруг и господин!..

А вот на такое бедный Иван Кузьмич точно не нашел бы ответа. К счастью не пришлось. Откуда-то сзади прозвучало ехидное:

— Тили-тили-тесто! Тили-тили-тесто!..

Кречетов неторопливо повернулся, пальцем поманил:

— Иди сюда, Ванька. Убивать буду!

Думал, убежит. Ошибся. Не убежал красноармеец Кибалкин. Подошел, ладонь к треснутому козырьку подбросил:

— Для убиения прибыл! Только скажи, дядя, поздравить-то вас можно? Я уже думал, что ты и дальше будешь от товарища Баатургы прятаться!

Иван Кузьмич, щелчком сбив фуражку, ухватил шкодника за светлые вихры, поглядел со значением:

— Знаешь, Ваня, не стану я тебя убивать. Хуже сделаю — специально по твою душу в Беловодске командирскую школу открою. Приглашу двух злющих унтеров, и будут они гонять тебя цельный световой день. А среди ночи по тревоге поднимут — и все по новой. И так — два года подряд.

— Дядя, за что? — в первый раз дрогнул голосом бесстрашный герой. — Что я такого сделал?

Красный командир зловеще усмехнулся.

— За все сразу, товарищ красный курсант. А на свадьбу нашу с Чайкой, так и быть, увольнительную дам. Но только до вечера.

Эпилог

1

Яркий белый металл, красный камешек-кнопка…

Пальцы осторожно коснулись диска, помедлили, накрыли целиком. Гладкая ровная поверхность потеплела, сливаясь с кожей, камешек еле заметно завибрировал, ожил, неспешно провернулся, как будто пытаясь отделиться от металла.

Указательный палец нащупал камень-кнопку. Надавил — раз, другой, третий…

Диск исчез. Рука утонула в густом молочном тумане, сквозь который с трудом пробивался еле различимый огонек-желток. Внезапно он вспыхнул — ослепительно, беззвучно. Желтый взрыв разметал клочья неверной белизны, ударил в глаза, вскипел, заполняя собой все видимое пространство.

Исчез… Пропал туман, красный горячий камешек, теплый металл диска. Он был по-прежнему под рукой, никуда не сгинул и весь остальной мир, но вместо него глазам предстал Белый Зал.

Под ногами странным невиданным ковром растекались беззвучные волны светлого пламени. Стен тоже не было — лишь огромный, рассеченный глубокими бороздами, купол, чем-то напоминающий пчелиные соты. Сотни ячеек-квадратов, большей частью ослепительно-белых, холодных. Лишь немногие светились живым теплым огнем, почти все — справа. По левую руку их было всего три, и только одна — впереди, прямо перед глазами.

Звук еще не родился — или уже успел умолкнуть. Царила нестойкая и странная тишина, словно в опустевшем зале после шумного застолья. Люди ушли, но эхо их голосов все еще не находит покоя…

Тихо, тихо…

Секунды сменялись минутами, тишина густела, ровно светились ячейки-соты. Вот вспыхнула еще одна, справа, чуть выше всех прочих. Потом еще, еще…

— Здравствуйте, товарищи!

Голос донесся словно ниоткуда, громкий, отчетливый. И в тот же миг ярким синим пламенем загорелся квадрат, находивший впереди, в окружении белых ячеек-соседок — живой огонь среди мертвой холодной тверди.

— Меня зовут Лидия, я координатор проекта. Приветствую всех, кто навестил нас сегодня. Тем, кто здесь впервые, хочу сообщить, что наша система абсолютно безопасна для жизни и здоровья. Вы никуда не переместились, ваш мир по-прежнему с вами. То, что вы видите — искусственная реальность, в мое время ее называют виртуальной. Каждый связной диск настроен на своего владельца, чужаку попасть сюда очень трудно. Однако опасность прослушивания все равно остается, поэтому каждый из вас имеет право назваться псевдонимом. Напоминаю, что для удобства мы используем название «грань». Те из вас, кто находится в мире 1924 года, имеют позывной «Грань-24». Насколько я вижу, тут присутствуют гости из трех миров-граней, четвертый пока молчит… У меня на календаре — 2012 год. Итак, я Лидия, Грань-12, приветствую вас — и слушаю!..

Эха не было, но воздух в Белом Зале потеплел, холод отступил вниз, к белым языкам бесшумного пламени. Сразу несколько ячеек вспыхнули синим огнем, но почти сразу же погасли. Осталась лишь одна — справа, в самом центре.

На этот раз заговорил мужчина.

— Здравствуйте! Попытаюсь следовать правилам… Ростислав Александрович Арцеулов, Грань-24, нахожусь где-то в СССР…

…Негромкий, не слишком веселый смех.

— Так писали во фронтовых сводках: «Где-то на Юго-Западном фронте». Звучит лучше, чем просто «в Н-ском полку». Я нелегально перешел границу. Среди прочего, имею цель доставить как можно больше неприятностей тому, ради которого мы здесь все собрались. Итак, Агасфер, он же Иванов, он же, как я недавно узнал, Вечный. Мне лично все равно кто он такой: марсианин, древний демон или пришелец из Будущего. Я его видел, даже имел сомнительную честь беседовать, значит, этот мерзавец реально существует. А то, что существует, может быть не только познано, но и успешно уничтожено. В этом полезном деле готов сотрудничать с каждым из вас. Пока все!..

Синий пламя погасло, но почти сразу же загорелось рядом, в соседней ячейке, словно перехватив эстафету:

— Грань-24, Адриан. Я не здесь не впервые, но ради новичков рискну повториться. Я вынужден пользоваться псевдонимом, поскольку вхожу в состав высшего советского руководства. Вполне вероятно, что мы уже встречались с господином Арцеуловым на фронте, может быть даже ходили в штыковые — друг против друга. Но сейчас я с ним совершенно согласен. Вечный, кем бы он ни был, вполне реален. Он — не человек, но не этим опасен. Вечный пользуется возможностями, недоступными всем нам, для достижения своих личных целей. А цели эти очевидны — построить Будущее по его собственным планам. Люди для него — всего лишь материал. Хуже — злые бесхвостые обезьяны…

Синий огонь погас. Тишина…

— Кто еще хочет сказать? — голос Лидии-координатора внезапно дрогнул. — Тогда скажу я… В нашем мире, в XXI веке, наука и техника могут почти все. Мы создали эту систему, соединили несколько миров — ответвлений необозримой Реки Времен. Кое-кто из нас, моих современников, знает об Агасфере, даже знаком с ним. Но здесь, с вами, я одна… Все, кто пытался бороться, погибли, а смены нет. Я не прошу помощи, в каждом из миров — свои заботы, но хочу, чтобы вы оценили опасность. У нас, на Грани-12, Агасфер победил. Почему жива я, даже не знаю. Может быть, ему просто скучно без врагов…

Синий квадрат потускнел, погас, но загорелся новый, по правую руку: Женский голос — уверенный, сильный:

— Лидия, не сдавайтесь. Никто не погиб напрасно! Борьба не кончена, пока жив хотя бы один из нас… Я — Ника, Грань-38. Мы — маленькая группа, которая пытается спасти людей и хотя бы немного ослабить террор. Недавно я прочитала стихи одного поэта, его уже нет в живых, его убили… «Мне на плечи кидается век-волкодав…» Я знаю, что это такое. Меня дважды расстреливали — ставили спиной к холодному камню, целились поверх головы… Я не сошла с ума и не сдалась. Мне помогли бежать, и сейчас я снова со своими товарищами. Мы делаем, все что можем…

Голос оборвался, но синий огонь все еще горел. И тут же пришел ответ справа.

— Грань-24, Адриан. Товарищ Ника! Как я уже сказал, у меня имеются определенные возможности — например, доступ к Каналу. Ваш институт в Теплом Стане неплохо охраняется, но визита ударной бригады там точно не ждут. На грани-38 Агасфер скорее всего скрывается под маской Сталина. Как отнесется ваша группа к предложению объединить силы — и прикончить этого бешеного пса? По крайней мере, один из миров будет свободен.

— Убить Ста… — голос Ники сорвался. — Сталина? Но разве это возможно? Вы, товарищ Адриан, не жили в нашем мире, вы даже не представляете, что вас ждет … Но главное в другом. Я, к сожалению, тоже знакома с Агасфером. Лица не видела, но его голос, манера выражаться… Он — не Сталин.

Синий свет погас — и почти мгновенно вспыхнул в соседней ячейке.

— Это не так важно!

…Молодой сильный голос с еле заметным акцентом.

— В любом случае Агасфер и Сталин — близнецы-братья, как выразился бы Маяковский. Антисталинский переворот спасет страну. Здравствуйте, товарищи! Грань-38, Андрей Крапивин, на моем родном дхарском — Анх, сын Лхаста. Статья 58 через 10 и 11, год на Бамлаге. Бежал, убил двух конвоиров. Сейчас нахожусь где-то в СССР…

И снова смех, на этот раз злой и резкий.

— …Если точнее, в Заповедном Лесу, в нашей дхарской крепости. Мы подняли восстание — и до сих пор не сдались. Сейчас наш лес — единственная свободная территория СССР. Мы вынудили Усатого вступить в переговоры и заключить перемирие на наших условиях. Удалось даже освободить некоторых осужденных товарищей… Перемирие мы не нарушим, но в нем нет пункта о сбережение драгоценного сталинского здоровья. Товарищ Ника, мы знаем о вашей группе и гордимся вами! А вы, товарищ Лидия, не сдавайтесь! Да, война не проиграна, пока сражается хотя бы один солдат. Дхары были разбиты мосхотами, но наш гэгхэн — Ранхай Последний все-таки вышел на поединок и убил Повелителя Молний. Если что-то зависит от моего слова, то я голосую — прикончить Пса!

— Товарищ Адриан! У меня к вам есть конкретное предложение…

…Синий квадрат справа.

— Грань-24, Микаэль Ахилло, гость из 1938 года. Точнее, беглец… Ника, если вы из группы «Вандея», позвольте выразить вам и вашим товарищам свое профессиональное восхищение. Я вас очень долго и безуспешно ловил… Товарищ Адриан, на Грани-24 есть свои проблемы, однако я не имею право судить. Лично ко мне ваше Время отнеслось очень по-доброму. Но мое место там, где сейчас Полночь Века. Если вам нужна ударная бригада — записывайте меня первым, тем более, Теплый Стан мне хорошо знаком. Но не думаю, что начинать следует именно с Усатого, на его место могут поставить другого монстра. Уверен в ином. Большой Террор в СССР стал возможен только из-за отсутствия всякого сопротивления. Поверьте опыту! Если мои сослуживцы из НКВД знали бы, что из-за каждой двери они могут ждать выстрела в упор, арестов было бы вдесятеро меньше. Они не так храбры, как кажутся, эти сталинские волки. Я сам, товарищи, из волчьей стаи, но стану драться до конца. В Бога я не верю, но верю в Валгаллу…

Теперь оба квадрата горели рядом — два живых синих огня.

— Я свяжусь с вами, товарищ Ахилло, — негромко ответил тот, кто назвался Адрианом. — Товарищи с Грани-38! Будьте уверены, мы вам поможем. Вы не одни!.. А что касаемо проблем нашего мира… Господин Арцеулов! Не желаете съездить в Шекар-Гомп — проконтролировать демонтаж хорошо знакомой вам установки? Мы постараемся в ближайшие же месяцы ликвидировать «Объект № 1». Там снова будет монастырь — великая святыня, где покоится прах Гэсэр-хана. Возьметесь?

Арцеулов ответил не сразу. Но вот вспыхнуло синее пламя.

— Рискну! Даже если это ловушка ГПУ — попытаюсь. Уж больно велик соблазн!..

— Товарищу Адриану можно верить! — немедленно откликнулся кто-то безымянный. — Не могу назваться, не имею права, но и я, и мои друзья обязаны ему жизнью и свободой!..

— Господин Арцеулов, найти вас в Абердине было не так сложно, — мягко добавил товарищ Адриан. — Или в Сирии, куда вы ездили с господином Валюженичем. Или, допустим, в Париже. Но вы живы, правда? Кстати, только что вспомнилось… Известный вам Волков, он же Венцлав, недавно арестован, его ждет трибунал. Революции не нужны упыри… Итак, товарищи! Позволю себе на правах большого начальника…

И снова смех, негромкий, добродушный.

— …Подвести предварительные итоги. Здесь, на Грани-24 возможности Агасфера сведены практически к нулю. В СССР создается коллективное руководство, любая попытка тирании будет безжалостно пресекаться. Передача технологий из иных миров прекращена, Шекар-Гомп — Око Силы — ликвидируется, незаконные биологические эксперименты запрещены раз и навсегда. Господин Арцеулов, если вы пожелаете принять советское гражданство и вернуться, препятствий не будет. Это касается и всех ваших товарищей, кто не замаран невинной кровью. Честных солдат Советская власть прощает… Вынужден также признать, что и у нас примазавшиеся к власти враги трудового народа готовили репрессии против дхаров. Эта ошибка исправлена, виновные наказаны. Вчера принято решение о возобновлении работы Дхарского культурного центра в Столице. Как видите, кое-что у нас, на Грани-24, уже сделано — и будет делаться впредь. Поэтому основные усилия необходимо направить на спасение тех, кто на Грани-38. Товарищ Ахилло, вашему профессиональному опыту я вполне доверяю. Возможно, этого… Как вы его назвали? Усатого убивать не придется. А вот клещи ему обломаем. Вариант с Теплым Станом не единственный, можно сработать чище… Товарищ Ника! Товарищ Крапивин! Готовьте посадочные площадки для десанта!..

Теперь засмеялись все трое.

— Даже не верится, товарищи! — радостно вздохнула та, что назвалась именем богини Победы. — Вы не представляете, что значит для нас ваша поддержка! Не представляете…

— А я представляю, — сурово и жестко перебил Анх, сын Лхаста. — Мы победим! Россия станет свободной, а гражданина Вечного, пусть он даже бессмертен, загоним в ад, в самый его дальний уголок.

Синие огни справа вспыхнули все разом. Голоса — мужские, женские, уже звучавшие и нет, слились в единый хор:

— Держитесь, товарищи! Держитесь! Вы победите! Мы победим!..

— Стойте! Стойте!..

Одинокий синий квадрат. Отчаянный голос Лидии:

— Товарищи! Это ничего не даст! Так Вечного не победить, его опора в моем времени, на Грани-12. Поэтому я одна, поэтому убиты все мои друзья… Здесь, и только здесь нужно искать нашего врага. В ваших мирах лишь его тень, отражения. Агасфер тут, я уверена, уверена!..

— Тень? — резко перебила Ника, — Лидия, у нас не тень и не отражения. В стране массовый террор, гибнут люди!

— А у нас тихо. Тихо, как на кладбище. Цены на нефть растут, повышаются пенсии, оппозиция превратилась в сборище шутов, а власть можно вволю ругать в интернете. Агасфер устроился очень уютно… Вы собираетесь начать никому не нужную войну между Гранями, а он только посмеется. Выходит, наш враг и в самом деле победил…

— Не падайте духом, Лидия! — отчеканил товарищ Адриан. — Мы непременно поможем и вам, вашей Грани-12. Обязательно! Главное, что мы наконец-то вместе. Агасфер умнее любого из нас, но все мы, объединившись, обязательно победим. И вы победите! Но сначала нужно остановить кровь и спасти людей. Возражений нет?

— Вы не понимаете, товарищи! — безнадежно вздохнула Лидия. — Не понимаете, не хотите понять…

— Понимаем! Понимаем — и поможем… Итак, стратегию на ближайшее время будем считать согласованной. Кто еще желает что-то добавить? Возразить, внести предложение?

Тишина… Квадраты-соты гасли один за другим. Белый Зал, белые беззвучные стены…

Синий огонь!

— Я хочу сказать… Меня зовут Ольга. Ольга Вячеславовна Зотова… Товарищ Адриан, конечно, прав. Если людей убивают, их нужно спасать, обязательно спасать! Но… Что-то не так, товарищи. Не могу объяснить, но не так что-то, не так!..

2

— Друг мой! Сколь радостна для меня наша новая встреча!

— Не сомневаюсь, Агасфер. Для радости у вас имеются все причины. Теперь я не проситель, даже не парламентер…

— Да-да, друг мой. Вы — инспектор по соблюдению условий капитуляции. Неплохой служебный рост. Только давайте забудем про Агасфера. Надо же выполнять решения моего… Синедриона, так кажется? Агасфер, бедняга, умер. Меня можете называть просто, по-дружески: Вечный Брат, Великий Лха и Хранитель Всех Миров. Остальные сорок два имени разрешаю опустить.

— Мне больше нравится «гражданин Вечный». И если я замечу одно-единственное нарушение, вы станете ЗК Вечным с указанием соответствующей статьи.

— Прогресс, прогресс! Несколько лет назад вы даже не знали, кто такие «ходоки», и зачем в цирке нужен факир… Одного не пойму! История Человечества ветвится каждый миг, число уже существующих вариантов — Миров! — невозможно сосчитать. Из всех разветвлений я взял под свою руку четыре. Только четыре! И ради этого вы начали войну?

— Не скромничайте, гражданин Вечный. Четыре мира — это миллиарды людей — тех самых ваших «злых бесхвостых обезьян». Что ж, у вас есть замечательная возможность пожить несколько десятилетий в обезьяньей шкуре. Может, подобреете?

— Не увлекайтесь, друг мой! Все миры мне по-прежнему доступны, речь не о «шкуре», а о некотором ограничении возможностей. К тому же я вовсе не зол, напротив. «Мне на плечи кидается век-волкодав, но не волк я по крови своей…» В этом варианте Истории предотвращена кровавая смута, власть, которую мне вручили, законна и крепка. И кстати, меня любит замечательная девушка. Завидуйте! Когда через несколько десятилетий ссылка кончится, бренный прах моей земной тени упокоится рядом с Вождем — а Россия наконец-то получит достойную ее величия Историю. Помните? «Прошедшее России удивительно, ее настоящее более чем великолепно; что же касается будущего, то оно выше всего, что может нарисовать себе самое пылкое воображение». К началу XXII века, в долгожданный Полдень, волна изменений доберется до грядущего Сегодня — и мой народ увидит, что его Прошлое не просто удивительно, а прекрасно. И наступит столь вожделенный Золотой Век.

— Мнение самого народа вас, как я понимаю, не слишком интересует. Не боитесь, гражданин Вечный, что вас попросту прикончат? Технически это не столь сложно, достаточно нескольким неглупым людям собраться вместе и как следует подумать. А если ваши враги из четырех миров объединятся?

— Да, это мой постоянный кошмар. Объединятся! Соберутся вместе, возгорятся праведным гневом — и пойдут, к примеру, спасать Грань-38 от злого Сталина. Ух, как страшно! Кроме факиров, друг мой, в цирке бывают клоуны. А еще гладиаторы. У людей вообще очень интересная жизнь.

— Я, кажется, догадываюсь, что вы задумали… А если успею предупредить?

— Обязательно, друг, мой! Обязательно! Тогда мои враги начнут искать предателя. Увлекательнейшее занятие, хватит на целый век… Только не смейте повторять, что я ненавижу людей! Люди — разумные существа, как и мы с вами. Разум их необыкновенно силен, но сами они слабы и нуждаются в Пастыре с жезлом железным. Без этого люди превращаются в дикое безумное стадо — в тех самых злых бесхвостых обезьян. Поэтому я всегда буду побеждать. Всегда! Умников следует растереть в кровавую капель, а всех остальных — построить в колонны и вести к цели…

— Под конвоем, как я понимаю. В одном из ваших концлагерей, гражданин Вечный, я видел плакат: «Железной рукой загоним человечество к счастью!»

— Замечательные слова!

3

Эфирный корабль выглядел по земным меркам странно, даже неказисто, издалека напоминая огромное металлическое яйцо. Посредине, по окружности, шел стальной пояс, пригибающийся книзу, к поверхности аппарата, под ним располагались три круглые дверцы — входные люки. Нижняя часть «яйца» оканчивалась узким горлом-соплом, его окружала двойная круглая спираль, свернутая в противоположные стороны. В твердой поверхности металла прорезаны маленькие иллюминаторы-«глазки» — короткие металлические трубки, снабженной призматическими стеклами.[53]

Архаика!

Внутренность корабля также поражала простотой и старомодностью. Плотная стеганная обшивка, большой приборный шкаф с овальным экраном посередине, откидные столики, несколько черно-белых фотографий, четыре «скрайбера» конструкции Вязьмитинова, прикрепленные ремнями к бортам. Посередине, в блестящий металл пола, врезан круглый люк, ведущий в нижние помещения. Это же служило, судя по всему, рубкой управления и, одновременно — кают-компанией.

Астронавты, двое пожилых мужчин в одинаковых оранжевых комбинезонах и черных летных шлемах с наушниками, были заняты делом. Тот, кто постарше и без очков, колдовал у приборного шкафа, следя за рядами цифр, бегущими по черному экрану. Второй, чуть моложе, но в тяжелых металлических окулярах, неторопливо полировал бархоткой большой черный пистолет — «маузер К96». Невесомость, давно уже ставшая привычной, ничуть не мешала, дело спорилось, и работавший с приборами незаметно для самого себя принялся негромко напевать:

— В далёком Цусимском проливе,

Вдали от родимой земли,

На дне океана глубоком

Забытые есть корабли.

Там русские есть адмиралы,

И дремлют матросы вокруг,

У них вырастают кораллы

На пальцах раскинутых рук…

Чистивший «маузер», согласно кивнув, подхватил хрипловатым баритоном:

— Когда засыпает природа

И яркая светит луна,

Герои погибшего флота

Встают, пробуждаясь от сна…

Допев, вздохнул невесело, аккуратно уложил оружие на полированную поверхность откидного столика. Обернулся:

— Батя твой сочинил?

— Дядя, — уточнил астронавт с хорошим зрением. — Отцу не до песен было — воевал. Под Мукденом ранили… Степан Иванович, уходить с орбиты надо. Собьют праправнуки к чертовой матери. Уже трижды запрашивали.

Тот, кого назвали Степаном Ивановичем, вновь взял «маузер» в руки.

— А ты бы ответил. Мы — люди вежливые.

На бесстрастном лице любителя старинных песен промелькнуло что-то, отдаленно напоминающее усмешку. Судя по всему, улыбаться он не умел и не любил.

— Можно и ответить. Экспериментальный эфирный корабль серии ПЛ «Командор Лебедев», время старта с эфирного полигона Свято-Александровска — 14 июля 1946 года по земному счету, время прибытия на здешнюю орбиту…

— …12 января 2012-го, — невозмутимо подхватил Степан Иванович. — Тогда-то по нам и влупят из всех стволов. Только скажи мне, Семен Аскольдович, по чьей вине мы уже цельную неделю тут болтаемся? Не по твоей ли?

— Я работаю! — отрезал тот, кто не любил улыбаться. — Пока не выстрою непротиворечивую теорию, добро на посадку не дам!

Степан Иванович, столь же бесстрастно пожав плечами, спрятал «маузер» в притороченную к стеганной обшивке деревянную кобуру, снял один из «скрайберов», на столик уложил.

— Они начинают беседу —

И, яростно сжав кулаки,

О тех, кто их продал и предал,

Всю ночь говорят моряки.

[54]

Пели оба — негромко, печально. Пальцы Степана Ивановича привычно разбирали оружие. Деталям находилось место прямо над столиком, благо невесомость позволяла. Выше всех расположилась ствольная коробка черного вороненого металла.

Семен Аскольдович допел куплет, обернулся:

— Что у нас получается, Степан? Счетная машина выдала более ста вариантов перемещения при включении новой установки «Пространственного Луча». Так и должно быть, но один почему-то совпал с тем, что мы увидели, когда экспериментировали с камнем из твоего перстня. Помнишь, мы пропустили через него пучок синего излучения?

— Как в Шекар-Гомпе, — согласился тот, что был в очках, не отрываясь от своей важной работы. — Только излучение другое, и камень иной совсем. Но поскольку перстень непростой, а камешек и того интереснее, значит, не зря это. Подсказку добрые люди нам дают. Видишь, прилетели!

Семен Аскольдович скользнул взглядом по черному экрану.

— Подсказка? Может быть… Кто-то же забросил тебя на Тускулу! Значит, поищем Агасфера здесь?

Степан Иванович, завершив разборку «скайбера», полюбовался результатом.

— Нет, Семен!

Нахмурился, сцепил пальцы в кулак:

— Неправильно ставишь вопрос, чердынь-калуга. Не поищем, а найдем — и прикончим!

Его собеседник, лишних слов не любивший, вместо ответа дернул кончиками губ. Пальцы легли на рычажки приборной панели:

— Еще один виток — и посадка. Иных распоряжений не будет, товарищ командир?

Распоряжений не последовало. Каждый занялся своим делом.

А вот пели вместе:

— Они вспоминают Цусиму,

Напрасную храбрость свою,

И небо отчизны далёкой,

И гибель в неравном бою.

И в шуме морского прибоя

Они говорят морякам:

«Готовьтесь к великому бою,

За нас отомстите врагам!»

notes

Примечания

1

19 марта 2010 года – это пятница. Автор напоминает, что «Око Силы» – произведение фантастическое, реальность, в нем описываемая, лишь отчасти совпадает с истинной. Автор сознательно и по собственному усмотрению меняет календарь, географию, судьбы людей, а также физические и прочие законы. Исследование носит художественный, а не исторический характер. Можно добавить, что подлинная История описываемых событий неизвестна и едва ли станет известной в ближайшие десятилетия.

2

Стихи Александра Немировского.

3

Лоло» – Леонид Григорьевич Мунштейн, поэт, эмигрант. Стихи из поэмы «О черте лысом и всех его присных».

4

У меня оружие в кармане (нем.)

5

Не поможет. Будем, как два клоуна в цирке (нем.).

6

Дешевая рыба – плохая юшка (польск.)

7

Два клоуна, черт бы их побрал! (нем.)

8

Автор выражает благодарность Алексею Николаевичу Толстому, создателю повести «Гадюка».

9

Носология – отдел медицины, посвященный распределению болезней. Носунтология – отдел ее же, изучающий личность больного.

10

Не за что (франц.).

11

Судьба (идиш).

12

Елизавета Полонская. «В петле». Поэма про Лёньку Пантелеева.

13

Черный костер – образ из романа Олеся Гончара «Собор».

14

О Нан-Сагоре и его исследованиях см. повесть Юрия Смолича «Еще одна прекрасная катастрофа».

15

Пожелание дырки в голове (идиш).

16

Очень обидное ругательство (идиш).

17

Дурак, шут гороховый (идиш).

18

Воздух! Воздух! Воздух! (нем.).

19

Внимание! Вне очереди! (нем.)

20

Возьмите этого юношу к себе в любовники на месяц и успокойтесь. (франц.).

21

Вы, дворянин! Не стыдно? (нем.)

22

Неприятность (идиш).

23

Чтобы мне так было! (идиш.)

24

В данном случае – «удовольствие» (идиш).

25

Чтоб всем врагам так было (идиш).

26

«Соль тебе в глаза, камни тебе в сердце». Еврейское проклятие.

27

Грузинское ругательство.

28

До свидания (грузинск.).

29

Каждый второй – агент (франц).

30

Хорошо сказано (франц).

31

Коринфянам 1:25.

1

Красив, как золото (идиш).

2

Песня про птичку, прилетевшую из-за моря. В русском варианте: «В неапольском порту, с товаром на борту «Жаннетта» починяла такелаж».

3

Распорядитель на свадьбе (идиш).

4

Сумасшедший.

5

Так хорошо, что лучше не бывает (идиш).

6

Пожелание счастья и удачи (идиш).

7

В нашей истории съезд проходил несколько позже (c 17 апреля по 25 апреля 1923 г.). Автор напоминает, что «Око Силы» – произведение фантастическое, реальность, в нем описываемая, лишь отчасти совпадает с истинной. Автор сознательно и по собственному усмотрению меняет календарь, географию, судьбы людей, а также физические и прочие законы. Исследование носит художественный, а не исторический характер.

8

Дай закурить! (Здесь и далее – блатная феня 1920-х годов).

9

А огоньку?

10

Допивай пиво и выходи, на улице разговор будет.

11

Ночью по улицам гулять.

12

Ну не всю же ночь без ночлега шляться. Ты, вижу, человек опытный, серьезный, а если опасность какая, я тебя предупрежу.

13

Вижу, не боишься!

14

Спасибо. Как-нибудь справлюсь (франц., с ошибками).

15

R. Kipling. «Fuzzy-Wuzzy». В русском переводе: «Вгонял нас в пот Хайберский перевал».

16

Зотова ошибается. В стихотворении «Russia to the Pacifistst», посвященном Гражданской войне (где поминается бензин), Киплинг пишет о России и русских с симпатией и сочувствием.

17

Добро пожаловать, братья-партизаны! (сербск.)

18

Метлой.

19

Жаль, что вы не говорите по-французски, мой храбрый Жан! Но так лучше, каждому из нас легче играть свою роль (франц.).

20

47-мм миномет, разработанный капитаном Е. А. Лихониным при содействии инженеров Ижорского завода. Состоял на вооружении императорской армии.

1

В известном нам варианте Истории в январе 1924 года состоялась XIII конференция РКП(б). Автор напоминает, что «Око Силы» — произведение фантастическое, реальность, в нем описываемая, лишь отчасти совпадает с истинной. Автор сознательно и по собственному усмотрению меняет календарь, географию, судьбы людей, а также физические и прочие законы. Исследование носит художественный, а не исторический характер. Можно добавить, что подлинная История описываемых событий неизвестна и едва ли станет известной в ближайшие десятилетия.

2

Реальный факт.

3

«Обезьяна, сын осла». Грузинское ругательство.

4

Автор не стал бы путать уважаемых читателей, вводя персонажей с одинаковыми фамилиями и псевдонимами. Однако такова была тогдашняя реальность. «Москвиных» в советском руководстве, в том числе в ЦК и в руководстве Коминтерна, было несколько, псевдоним пользовался большой популярностью до конца 1930-х годов.

5

Здесь и далее будет упоминаться знаменитая операция «Трест». По официальной версии «Трест» — фиктивная нелегальная организация, созданная советской контрразведкой для обмана «белой» эмиграции. Чем был «Трест» в реальности до сих пор неизвестно. Упоминаемый ниже Федоров (Якушев) — один из руководителей «Треста».

6

Стихи Александра Немировского.

7

Дешевая рыба — плохая юшка (польск.)

8

Блатная «феня» 1920-х годов. Можно перевести так: «Обнаглела, шлюха? Много о себе возомнила, что ли? Уверена, что большим человеком стала? За разговор не по чину режут и пулями угощают. Твое дело маленькое, свистну — тогда и прибежишь».

9

Шкрабы — школьные работники. Принятое в те годы сокращение.

10

Данный исторический персонаж изъяснялся именно так.

11

Несмотря на все проблемы, Шухову удалось построить свою знаменитую башню. В нашей истории работы были завершены в марте 1922 года.

12

Добрый вечер, Жан! Спасибо, что не забываешь инвалида. Я надеялась, что ты придешь… (франц).

13

Жан! Мой храбрый Жан! Почему я не могу его увидеть? Говорят, чудеса случаются… (франц).

14

Светофор (франц.).

15

Нансеновский паспорт — международный документ, который удостоверяющий личность, выдавался Лигой Наций беженцам без гражданства. Разработан в 1922 году знаменитым полярником Фритьофом Нансеном, комиссаром Лиги Наций по делам беженцев.

16

Реалии Парижа 1924 года позаимствованы из рассказов Алексея Николаевича Толстого. Автор искренне благодарит своего именитого коллегу.

17

В нашей истории эти часы появились в продаже только год спустя.

18

Северный Вокзал (франц.).

19

Сударыня, куда вам ехать (франц., с ошибками).

20

Мсье, вы свободны? (франц.)

21

Маршрут, мадемуазель! (франц.)

22

Продавец (франц.).

23

Стихи Александра Архангельского.

24

Папиросы фирмы «Галуаз». «Caporal ordinaire» — капрал-заведующий кухней-столовой. В переносном смысле — ординарный табак.

25

Вы не простудились? Ужасный нынче январь, не правда ли? (франц.)

26

Апфельбаум — так белогвардейцы назвали Зиновьева (Радомысльского). Розенфельд — настоящая фамилия Л. Б. Каменева.

27

Добрый день. Иди к нам! (франц.).

28

Алексей Николаевич Толстой. «Убийство Антуана Риво».

29

У. Шекспир. «Гамлет, принц датский» (пер. М. Л. Лозинского).

30

Солнечное шоссе (франц.).

31

Вор! Вор! Карманник! (франц.).

32

Карманник! На помощь! На помощь! (франц.).

33

Помогите мне, пожалуйста, господа! (франц.).

34

Знаменитая песня «Время черешен».

35

Мадемуазель Зотова, к вам гость! (франц.).

36

Портье! (франц.).

37

Я… Я люблю другого. Кто из нас слепой, мой глупый Жан? (франц.).

38

Стихи Ли Бо. Перевод А. Алексеевой.

39

Стихи Александра Немировского.

40

Желающие сами могут сравнить фотографии «Лёньки Пантелеева». Все они выложены в Сети.

41

Автор ни в коей мере не желает оскорбить память Сергея Ивановича Кондратьева, инспектора 1-й бригады питерского уголовного розыска. Реальный «комиссар Жюв» ничем не напоминал выведенного на этих страницах персонажа. Жаль, что Кондратьев, проживший долгую и очень интересную жизнь, так и не рассказал правды о деле Лёньки Пантелеева.

42

И назревшие гроздья грудей, и живот,

эти нежные ангелы зла и порока,

рвались душу мне свергнуть с хрустальных высот,

где в покое сидела она одиноко.

(перевод С. Петрова)

43

Стихи Ли Бо. Перевод А. Алексеевой.

44

Стихи Ли Бо.

45

Б. Г. Штерн. «Лишь бы не было войны».

46

Автор, успевший подзабыть дхарский язык, и сам затрудняется с переводом. Желающие могут заглянуть в роман «Когорта».

47

Роберт-Николай-Максимилиан Унгерн фон Штернберг родился 29 декабря 1885 года в австрийском городе Граце.

48

Юрий Олеша.

49

Генерал Гастон маркиз де Галифе прославился не только штанами, но и геройством при уничтожении Парижской Коммуны. Зиновьев заслужил это сомнительное прозвище после подавления Кронштадтского мятежа. Штурм Кронштадта пришелся на полувековой юбилей Коммуны, 18 марта 1921 года.

50

Автор искренне благодарит Сергея Ястребова за консультации, без которых появление «солнечных людей» на страницах книги было бы невозможно.

51

Бодлер. «Украшения». Перевод С. Петрова.

52

Из Жития Святого Филиппа Колычева, Митрополита Московского.

53

А. Н. Толстой. «Аэлита».

54

Песня на слова Владимира Богораза.

Content

Валентинов Андрей Око силы. Четвертая трилогия (СИ)