Игорь Александрович Минутко

Лето в Жемчужине

1. Хорошее утро

В это утро Витя Сметанин, тринадцатилетний мальчик, проснулся и, еще не открыв глаза, почувствовал, что ему хорошо и празднично.

«Что случилось?» — удивился Витя. И вспомнил: «Сегодня первый день каникул».

Не надрывается отвратительный звонок будильника. Не надо никуда спешить, думать о несделанных уроках. Можно спать до самого обеда. Пожалуйста, лежи себе хоть на спине, хоть на животе и спи. Начнут сниться всякие сны, потому что, если утром проснуться и опять заснуть, обязательно будут сниться сны. В минувшее воскресное утро Вите приснилось — вот чудно! — что он милиционер, стоит на перекрестке Гоголевской и Трудовой и регулирует движение. Белые перчатки, полосатый жезл, скрипучий широкий ремень. Рука вверх — и послушно замер поток машин. Кажется, с тротуара удивленно, с восторгом смотрели знакомые девчонки, и среди них была Зоя.

Витя крепче сжал веки, стало совсем темно, и в темноте засверкали розовые черточки. Но спать не хотелось, и Витя открыл глаза.

В комнате было солнце, и край подушки от него стал горячим. В открытую форточку влетал ветер и пузырем надувал штору.

— Альт! — крикнул Витя.

Послышался цокот, скрипнула дверь, и в комнате появился Альт, немецкая овчарка с карими глазами. Альт подошел к кровати, жарко задышал, отвалив в сторону язык, загнутый по краям совочком. Пес яростно крутил хвостом, в его глазах смешались доброжелательство и преданность; было ясно: у Альта тоже отличное настроение.

— С сегодняшнего дня, — сказал Витя, — я семиклассник. Понял?

Альт все понял и закрутил хвостом еще сильнее. Витин папа говорил, что родители Альта служили на границе, были поисковыми собаками.

«Конечно, — подумал Витя, — хорошо бы поймать шпиона. Но где его возьмешь в нашем городе? И вообще шпионы и всякие бандиты бывают только в кино и книжках».

Стало немного грустно.

Витя спрыгнул на пол, хотел сделать зарядку, но передумал. В конце концов, не каждый же день делать зарядку. Мышцам, к вашему сведению, нужен отдых. А вместо зарядки можно пять раз быстро подняться по лестнице вверх-вниз до последнего этажа и, пожалуйста: тренировка и сердца, и легких, и мускульной системы.

Но бегать по лестнице тоже не хотелось. Еще соседи подумают: «Дурак какой-то».

В ванной Витя снял майку и, прежде чем мыться, стал рассматривать себя в зеркало. В зеркале отражалось худощавое лицо с выпирающими скулами, хитрыми глазами и спутанной челкой на лбу. Нос был длинный. Даже, пожалуй, слишком длинный. Витя себе не очень понравился, и настроение слегка испортилось. Зато мышцы груди и бицепсы на руках были хороши. Витя напружинился, сделал боксерскую стойку.

— Ага! — сказал он себе. — То-то!

Ведь всем известно: мужчину украшают сила и мужественность.

Витя сделал гордое выражение лица. Потом показал себе язык.

«С завтрашнего дня займусь гантелями», — подумал он с некоторым вызовом, будто угрожал кому-то.

Он уже много раз собирался заняться гантелями, но все как-то не получалось.

На кухне Витя сварил яйцо, подогрел чай. Хорошо, когда родители на работе. Никто тебе не смотрит в рот. Никто не учит: «Витя, как ты держишь нож? Витя, жуй бесшумно».

Легко сказать — жуй бесшумно. Так и задохнуться недолго.

Перед Витей сидел Альт и на лету ловил куски хлеба.

«Эх, на границу бы махнуть с Альтом».

О прозрачную сетку, которой было заделано окно, бились мухи. Со двора доносились детские голоса, удары по мячу; шелестели ветки тополя, росшего под самым окном.

Витя вышел на балкон и сразу попал в жаркое солнце, в тепло, наполненное запахом горячих тополиных листьев. Слышнее стали голоса ребят, удары по мячу; где-то сердито кричала женщина:

— Оля, не лезь в водичку! Не лезь, говорю!

«А если ребенку в водичке приятно», — подумал Витя и перегнулся через перила.

Так и есть! Репа забивал голы, а в воротах, между двумя кирпичами, стоял Колька Фитиль.

— Репа! — крикнул Витя.

Репа задрал голову. Даже с третьего этажа были видны веснушки на его круглом лице.

— Долго дрыхнешь, — крикнул Репа. — Спускайся! Не забыл, что сегодня?

— Не забыл! Я скоро!

— Вынеси чего-нибудь пожевать, — уже негромко сказал Репа.

— Ладно.

Витя походил по комнатам, обдумывая свои дела. Следом цокал по паркету Альт и часто дышал. Ему было жарко.

В своей комнате Витя выдвинул ящик стола и вынул дневник. Нет, не школьный дневник с отметками и расписанием уроков. А совсем другой. В который записывают всякие мысли и события дня. Никто не знал, что Витя Сметанин, ученик шестого класса; нет, простите, теперь уже седьмого класса, ведет дневник. Как известно, подобные дневники есть только у девчонок. Это знал и Витя, и поэтому он держал свой дневник в страшной тайне. О нем не знала даже Зоя Чернышева. А о родителях и говорить нечего.

Дневник представлял собой толстую общую тетрадь в клеенчатом сером переплете. На первой странице стоял эпиграф: «Мой друг! Отчизне посвятим души прекрасные порывы (А. С. Пушкин)».

Витя раскрыл дневник и написал:

«24 мая. Среда».

И задумался.

В это время в передней зазвонил телефон.

Это, конечно, была Зоя.

— Здравствуй, Витя, — сказал в трубке Зоин голос.

— Привет, — ответил Витя.

— Ты не забыл, что у меня сегодня день рождения?

— Нет, Зоя, я помню.

— Так смотри, не опаздывай. В пять часов.

— Я постараюсь.

— Ты не постарайся, а не опаздывай, — капризно сказала Зоя.

Витя, сопровождаемый Альтом, вернулся в свою комнату. Он опять сел за дневник, но никак не мог сосредоточиться.

Альт сидел рядом и крутил хвостом.

— Перестань, — сказал ему Витя.

Альт обиделся и ушел в переднюю на свою подстилку.

Витя записал в дневнике:

«Сегодня первый день каникул. Я уже семиклассник. На дворе жарко. Сейчас поедем с Репой на толчок, он мне покажет, как делать бизнес. Бизнес — это значит заработать деньги. Сегодня у Зои день рождения. Ей исполняется тринадцать лет. Надо купить Зое подарок. С завтрашнего дня займусь гантелями».

Витя задумался, посмотрел в окно. Он видел плоскую крышу соседнего дома с целым лесом антенн, синее небо, в небе было одно-единственное облако с лохматыми краями, похожее на неуклюжего щенка.

Витя, наморщив лоб, стал писать дальше:

«В моей жизни ни разу не было ничего необыкновенного. Зоя очень хорошая девочка. У нее печальные глаза».

Потом он зачеркнул «печальные» и написал «грустные».

И самому Вите стало слегка грустно, непонятно отчего.

На кухне он завернул в газету бутерброд с толстым куском колбасы и с неудовольствием прочитал записку мамы.

Мама писала:

«Купи два кило картошки, большую бутылку молока. Не забывай выключать газ. На подарок Зое истрать не больше 3 р.».

На записке лежала пятерка.

«А если подарок будет стоить три рубля пятнадцать копеек?» — подумал Витя и немного рассердился на маму.

Витя надел белую рубашку, отглаженные брюки, кеды.

«Может быть, поиграем в футбол», — подумал он.

На этот раз Витя Сметанин понравился себе в зеркале. А что, в самом деле? Стройный, подтянутый. И взгляд открытый. Вот еще немного бы в нем презрения. Витя нахмурился, подкатил глаза кверху, но презрения все-таки не получилось.

«Ладно, так сойдет», — подумал он.

У двери засуетился, заскулил Альт.

— Спокойно, — сказал Витя. — Вернусь, пойдем гулять.

Тут надо сказать, что Альт — ученая собака. Когда он был совсем маленьким, считайте младенцем, и лапы его разъезжались на паркете, Витя начал учить щенка всяким штукам. И теперь Альт умеет таскать в зубах сумку из магазина, прыгать по команде через палку, понимает слова: «лежать!», «сидеть!», «ко мне!». А если потребуется, он будет защищать Витю в схватке с любым врагом до последнего вздоха — так он любит своего хозяина.

Итак, Витя не взял с собой Альта, и пес совсем впал в тоску.

Щелкнул замок двери. Витя легко побежал вниз, прыгая через две ступеньки.

2. Репа, толчок и бизнес

Репа уже не забивал голы, а сидел на скамейке и скучно ковырял ногтем правый разбитый ботинок.

Вообще-то он никакой не Репа, а Славка Репин. Репа — это прозвище. И очень подходящее. Славка рыжий, на круглых щеках веснушки и глаза под белыми бровями тоже — вот удивительно! — рыжие.

Репа и Витя Сметанин одногодки. Но сейчас Репа перешел только в пятый класс, он два раза оставался на второй год. Репа говорит, что учиться не любит, потому что от книг болит голова. Он собирается стать моряком, чтобы плавать вокруг света. У Репы есть тельняшка, которую он надевает по самым торжественным случаям. Например, когда с соседним двором был финальный футбольный матч, Репа, вратарь, стоял в воротах в тельняшке. Не вратарь он, а настоящий зверь. В тот раз разбили стекло только в одном окне.

Во дворе среди своих сверстников Репа — вожак, потому что бесстрашный и справедливый. А с Витей они дружат, хотя Репа и относится к товарищу немного свысока — считает его маменькиным сынком. И это, если хотите знать, очень несправедливо.

— Совсем ботинки дошли, — озабоченно сказал Репа. — Забежим ко мне, я сандалии обую.

Жил Репа вдвоем с матерью, в полуподвальной комнате. Мать Репы, тетя Роза, работала официанткой в каком-то ресторане. Ее почти никогда не было дома, и Репа был сам себе хозяин.

По правде говоря, Витя немного побаивался тети Розы. Была она шумной, быстрой, пронзительно и насмешливо смотрели серые горячие глаза, сверкали тяжелые золотые серьги в ушах; когда она бывала дома, все в комнате звенело, мелькало, двигалось; тетя Роза высоким голосом пела песни, готовила обед или ужин, и в таких случаях Витю усаживали за стол, даже насильно, если он не хотел. И была вкусная, обильная, разнообразная еда. Однажды Репа и Витя в один присест съели целую коробку шоколадных конфет. Тетя Роза смотрела, как мальчики едят, смотрела пристально.

Она говорила Репе вроде бы даже со злостью:

— И в кого ты такой прожорливый?

Но готовила обеды и ужины тетя Роза редко — все у нее не было времени, все она пропадала на работе или у подруг. И Репа был предоставлен самому себе, даже часто не накормлен, а в комнате царил веселый беспорядок.

Вот и сейчас…

После солнечного света комната казалась совсем темной, а когда глаза привыкли, Витя увидел, что стол завален немытой посудой, кровать с пестрыми подушками не накрыта, и в складках одеяла спал, свернувшись клубком, серый кот. На стуле была пепельница, полная окурков, и мундштуки аккуратно сжаты на каждом. Витя хотел спросить, кто же у них курит? Ведь не станет Репа курить дома и оставлять окурки. Но не спросил — постеснялся.

Репа спит на сундуке в углу, и над сундуком висит карта Тихого океана, специальная карта для моряков, на которой обозначены маршруты кораблей, морские течения, рифы, порты и всякие условные знаки, в которых Репа здорово разбирается. Мыс Доброй Надежды на самом конце Африки обведен красным карандашом, и рукой Репы написано: «Здесь я буду».

Каждый раз, когда Витя смотрит на эту карту, ему непонятно отчего хочется куда-то ехать, плыть на фрегате под парусами, и чтобы в лицо летели соленые брызги, а впереди качался таинственный, ускользающий горизонт.

— С колбасой, да? — спросил Репа, развертывая газету.

— С колбасой, — сказал Витя и вдруг смутился. — Ты ешь.

— Съем, не волнуйся.

Репа налил в стакан воды из-под крана и стал есть бутерброд с колбасой, запивая его водой. У него были редкие белые зубы, и жевал он очень сосредоточенно.

— А что мы будет делать на толчке? — спросил Витя.

— Бизнес, — отрезал Репа.

— Я понимаю…

— Ничего ты не понимаешь, — усмехнулся Репа. — Скажи, тебе деньги нужны?

Витя вспомнил о пятерке на кухне, о маминой записке, и сказал хмуро:

— Ну, нужны.

— Вот и порядок, — сказал Репа.

— Меня интересует, как мы будем делать бизнес?

— Узнаешь, — опять отрезал Репа. И добавил озабоченно: — Только бы Гвоздь оказался на месте.

— Какой Гвоздь? — не понял Витя. И снова Репа сказал, как отрубил:

— Узнаешь.

Он переобулся в старые сандалии, причесал густые темно-рыжие волосы перед тусклым зеркальцем у водопроводной раковины, сказал:

— Пошли. Мелочь на всякий случай есть?

Витя загремел в кармане мелочью.

Во дворе по-прежнему было жарко и сейчас совсем пусто. Только несколько ребятишек ковырялись в песочнице, да сонный пенсионер на скамейке клевал носом газету.

Репа был немного ниже Вити, но коренастый, крепче, на нем как-то особенно ладно сидели застиранная ковбойка и зеленые бриджи с нашивными карманами. Походка у Репы была независимой, и весь его вид говорил: «Я сам по себе. Понятно?» Мальчики прошли через двор, под высокой аркой темных и прохладных ворот, где стояли железные ящики для мусора. На улице было людно, шумно, по мостовой вереницей катились машины, автобусы, троллейбусы; пахло бензином и горячим камнем. На середине перекрестка стоял молоденький милиционер в белых перчатках и размахивал полосатым жезлом. На автобусной остановке Репа сказал:

— Нам восьмой.

Подъехала «восьмерка». Витя ринулся к дверям. Репа попридержал его за локоть:

— Не суетись. Подождем без кондуктора. В автобус без кондуктора Репа вошел первый и независимо сказал:

— Проездной!

Ехали очень долго, молчали. За окном уже была окраина — маленькие дома со ставнями за высокими заборами.

Витя нервничал. Он боялся, что вот сейчас войдет контролер. Ему казалось, что все знают: эти двое — безбилетники. Он даже вспотел и думал: «Нехорошо ездить без билетов».

А Репа чувствовал себя прекрасно. Он невозмутимо смотрел в окно, даже что-то насвистывал.

Наконец, репродуктор сказал хрипло:

— Конечная остановка!

Все пассажиры заспешили к выходу.

Витя Сметанин никогда раньше не был на толчке, на так называемой барахолке, и сейчас ему было ужасно интересно.

Через густую шумную толпу они прошли в ворота, и у Вити мгновенно разбежались глаза. Сначала он не увидел, что здесь продают — его поразили люди, их лица, их одежда. Платки — низко на лоб; бороды; грязные кирзовые сапоги; широкие юбки; пиджаки с высокими ватными плечами. Лица были энергичные, хитрые, плутоватые. И — совсем непривычные. Таких людей Витя не встречал на улицах своего города, в парках, в трамваях. А если они попадались, то, наверное, в одиночку и на них не задерживалось внимание. Здесь были только такие люди. И все о чем-то спорили, ругались, предлагали свой товар, хватали покупателей за локти.

«Ну и ну!» — подумал Витя.

Он не знал, что такие базары еще существуют. Он их видел только в кино, в фильмах о революции и гражданской войне, и сейчас его удивлению не было предела.

— Что, обалдел? — засмеялся Репа. — Давай искать Гвоздя.

И он потянул Витю в гущу барахолки.

Чего здесь только не продавали!

Всякие рубашки, брюки, галстуки, ботинки, шапки, платки.

Целый угол базарной площади занимала всевозможная мебель: шкафы, крашеные табуретки, тумбочки, подставки, этажерки, зеркала.

Продавали фикусы в кадках, герань, какие-то еще комнатные цветы в глиняных горшках. Ни такой мебели, ни таких цветов Витя никогда не видел в квартирах своих знакомых.

«Да кто же все это покупает?» — думал он.

— Смотри, цыганки! — сказал Репа. И правда! Три цыганки, молодые, в длинных пестрых юбках обступили растерянного парня и что-то доказывали ему.

— Пойдем, послушаем! — предложил Витя. Они протолкались к цыганкам.

— Позолоти ручку, молодой-красивый! — говорила одна из них, с быстрыми черными глазами и золотым браслетом на смуглой руке. — Всю судьбу определю, путь свой знать будешь, легче проживешь.

Неожиданно в толпе появился милиционер, и цыганки исчезли — будто их вовсе не было.

— Как в кино, — сказал Витя.

— В кино придумывают, — сказал Репа, — а тут, сам видишь. — И вздохнул: — Нет Гвоздя. Или не пришел? Может, замели?

Витя ничего не понял, но спросить не решился.

— Десять копеек — и вся судьба известна! Десять копеек — и предсказание без ошибки! — выкрикивал кто-то рядом.

Витя оглянулся — сквозь толпу медленно шел старик в ватнике — это летом-то! Через плечо у него был перекинут ремень от деревянного ящика. В ящике были полочки с белыми фантиками, а на перекладине сидела сонная морская свинка.

— Десять копеек за предсказание!

Женщина с пацаном, у которого было надутое, обиженное лицо, — наверное, ему надоело таскаться по базару — дала старику монетку, старик сунул монетку под нос морской свинке, та понюхала монетку, оживилась, задергала носом и, подумав, вытащила зубами фантик. Старик отдал фантик женщине.

— Десять копеек — и вся судьба известна!

— Давай погадаем! — предложил Витя. Репа пожал плечами.

Витя выбрал из горсти мелочи десять копеек. Понюхав монетку, морская свинка вытащила фантик.

— Прими, молодой человек, — сказал старик, и Вите показалось, что его глаза под кустистыми бровями насмешливо блеснули.

Мальчики отошли к зеленой будке, в которой продавали газированную воду, развернули фантик и стали читать. На замызганном листке фиолетовыми чернилами было написано: «Ждет тебя счастье в преклонных годах; дом — полная чаша и верный друг до гробовой доски. Опасайся быстрых друзей, зеленого змия и промолчи там, где враг твой рассыпает слова бисером. Не носи наряда синего цвета — в нем твоя погибель».

— Что за быстрые друзья такие? — удивился Витя.

— Брехня, — безразлично сказал Репа. — Плакали десять копеечек. Пошли!

…Продавали самовары самых разных размеров, деревянные ложки, раскрашенные ярко-ярко («И кому они нужны?» — подумал Витя), серые ворохи шерсти, дубленые кожи, кучи немыслимого тряпья, всякие свистульки, чертики, которые, если в них дуть, кричат «Уди! Уди!»

В одном углу, под старой липой, мальчишки и старики продавали голубей в клетках, всевозможных певчих птиц; и стоял тут птичий гам — ворковали голуби, пели на все лады канарейки; в одной высокой клетке висел вниз головой зеленый попугай с красной головкой и говорил очень сердито:

— Мда-а…

Один дед продавал маленьких кроликов. Они сидели в корзине, свернувшись клубками, и вздрагивали длинными ушами. Еще продавали щенят разных пород — и бестолковых дворняг, которые, ни на кого не обращая внимания, играли между собой, и строгих овчарок, и даже двух маленьких бульдогов, очень грустных и молчаливых.

Вите не хотелось уходить из-под старой липы — он любил животных.

И как раз Репа возбужденно шепнул ему на ухо:

— Вот он, Гвоздь!

У забора стояли два парня и о чем-то весело разговаривали. Один был толстяк и уже почти лысый, старые брюки съехали с живота, зеленый пиджак был расстегнут и под ним не оказалось рубашки, а сразу розовая грязная майка; он скалил редкие зубы и слегка подергивался.

«Чудной», — подумал Витя.

Второй парень и правда походил на гвоздь: высокий, щуплый, в темном костюме, который сидел на нем неуклюже, и вообще в парне было что-то негородское, угловатое; а лицо у него немного сплюснутое, и глаза были очень широко расставлены; нижняя губа чуть отвисала. Сходство с гвоздем усиливала плоская кепка с коротким козырьком — как шляпка. Ударь по ней, например, молотом, — и парень вобьется в землю.

— Идем, — сказал Репа.

Они приблизились к парням, тоже встали у забора и Репа бросил:

— Привет!

— Привет, — безразлично сказал Гвоздь и быстро взглянул на Витю. Витя перехватил его взгляд и увидел, что глаза у Гвоздя какие-то жутко пустые и цепкие. — Что за хлопец? — спросил он.

— Витька, кореш мой, — сказал Репа. — Свой в доску.

— В городе Николаеве фарфоровый завод, — неожиданно запел толстяк и доброжелательно покосился на Витю. Голос у него был густой и хриплый.

— Видный оголец, — сказал Гвоздь.

— Я ж говорю — свой парень. — Репа разглядывал гудящую толпу.

Разговор происходил странно: все стояли у забора, не смотрели друг на друга, а созерцали толпу и лениво перебрасывались словами.

— Под твою ответственность, — процедил Гвоздь. — Сегодня плавки нейлоновые, бразильские, и чулки-эластик, франсе. Понял?

— Понял, — сказал Репа.

— Действуйте, — Гвоздь щелкнул портсигаром, и Витя увидел, что у него очень большие руки с короткими пальцами. Толстяк пропел:

— В городе Николаеве девчоночка живе-ет!.. Мальчики затерялись в толпе и, когда забор остался далеко, Репа спросил:

— Все засек?

— Ничего не засек, — признался Витя.

— Слушай. Будем искать покупателей. Я беру на себя чулки, а ты плавки.

— Это как? — разинул рот Витя.

— Ты что, вчера родился? Будешь предлагать плавки. Как кто клюнет, веди к Гвоздю. Дальше — не твое дело.

— А почему он сам не продает?

— Чудак! Он же король черного рынка! Его все оперы знают. Только и ждут, чтобы замести.

— Почему… замести?

— Надоел ты мне, — рассердился Репа. — За спекуляцию у нас не милуют.

— Репа, а этот второй, кто он?

— Пузырь! Тоже деятель — лучше не оглядывайся. Вите стало жутковато.

— Репа, я не умею предлагать плавки.

— Чего тут уметь! Выбирай молодых ребят, кто пофасонистей, и предлагай. Только осторожно. Вот, смотри!

Репа подошел к парню в узких, книзу расширенных брюках и спросил тихо:

— Слышь, плавки нужны? Нейлоновые, из Бразилии.

— Где? — шепотом спросил парень и оживился.

— Пошли.

Они привели парня к забору, где по-прежнему стояли Гвоздь и Пузырь и весело беседовали.

— Плавки, — безразлично сказал Репа. Гвоздь взглянул на парня, Пузырь тоже взглянул и кивнул Гвоздю.

— Прогуляемся, — сказал Пузырь и куда-то пошел вразвалочку, напевая: — В городе Николаеве фарфоровый завод…

Парень суетливо семенил за ним. Гвоздь подмигнул мальчикам пустым глазом.

— Засек? — спросил Репа.

— Засек, — сказал Витя.

— Теперь разойдемся. Ты ищи своих клиентов, я — своих.

Репа исчез в толпе.

«Вот он, бизнес», — с холодком в груди подумал Витя. И новое, неведомое раньше, острое чувство запретного и нарушаемого охватило его. Это чувство будоражило, подталкивало, превратило Витю Сметанина в быстрого, юркого, осторожного, и он думал, испытывая нервную дрожь:

«Как здорово! Как интересно!»

— Слышь, — сказал он парню в прозрачной рубашке, так, что была видна волосатая грудь. — Плавки нужны? Из Бразилии, нейл…

— Топай дальше, — парень отвернулся. Но следующий клиент клюнул:

— Покажи! — сказал молодой мужчина с усиками. Витя привел усача к забору.

А потом клиенты стали клевать один за другим. Бизнес оказалось делать легко и даже, пожалуй, увлекательно.

— Плавки нужны? Нейлоновые, бразильские. — Витя уже понимал, на ходу чуял, кому предлагать товар.

Он видел несколько раз, как Репа приводил к забору девушек, и Пузырь удалялся с ними, мурлыча себе под нос:

— Чулочки — люкс, франсе. Прямо с Елисеевских Полей. Останетесь довольны.

Барахолка постепенно начала пустеть. Все четверо собрались у забора.

— Финиш, — сказал Пузырь, безразлично поглядывая на уже редкую толпу. — Огольцы трудились на славу. До среды, Репа.

— Приходите вместе, — Гвоздь опять подмигнул Вите пустым глазом.

Потом Гвоздь стал смотреть на небо, в котором собирались, громоздились тучи. И Витя очень удивился: лицо Гвоздя стало совсем другим. Вроде, подобрело, не было таким напряженным и резким, и в глазах была теперь не пустота, а, похоже, задумчивость. И даже печаль.

— Дождь будет, — сказал Гвоздь. — Теплый, грибной. После такого дождя боровики первые пойдут. Не долгие, дней на пять. И все. Потом жди их в августе. — Он вздохнул, посмотрел на Витю, и опять лицо его стало хмурым, глаза наполнились пустотой. Странной такой пустотой, будто бы стеклянной.

«Чудной», — опять подумал Витя.

— Корешочки! — поманил мальчиков Пузырь и пошел вперед приплясывающей походкой. — В городе Николаеве фарфоровый завод…

В грязном углу за какой-то будкой Пузырь вручил Вите и Репе по пятерке.

— Гуляйте, корешочки. — Он потрепал Репу по подбородку. — Мамочке привет. Адью! — И ушел.

Непонятно! Это же потрясающе! Заработать пять рублей, считайте, за так, за здорово живешь! Никогда у Вити Сметанина не было сразу столько денег. Можно пятьдесят раз сходить в кино. Можно купить тридцать порций мороженого! И вообще — это же целое состояние.

— В следующую среду опять придем? — спросил Витя. Он взглянул на Репу и очень удивился: лицо у Репы было расстроенное.

— Посмотрим, — сердито сказал Репа. — Айда закусим. Здесь рядом забегаловка дешевая.

Забегаловка почему-то называлась «Чайная». Чая в меню не было вовсе, зато продавали пиво, и у буфетной стойки толпились мужчины.

— Тебе стакан или кружку? — спросил Репа.

— Чего? — робко спросил Витя.

— Известно чего — пива.

— Пива?.. Тогда стакан.

А что, в самом деле? Честно заработали. Почему бы не выпить пива? Пиво — это — вы же не будете спорить — не водка, правда? И даже не вино.

Но все равно Витя воровато огляделся. Никто на них не обращал внимания.

Репа ушел к стойке и скоро вернулся с подносом, на котором стояло пиво в кружке и в стакане с белыми пенными шапками, сосиски с капустой в алюминиевых тарелках и черный хлеб.

Репа все быстро поставил на стол. Получалось у него легко, непринужденно. Он ни капельки не стеснялся, и Витя завидовал ему.

— Рубай, — сказал Репа. — С тебя девяносто две копейки.

— Ага. Я сейчас…

— Да не суетись. Потом отдашь.

Никогда не было так вкусно, и даже пиво не казалось горьким.

Чайная возбужденно шумела голосами, звоном посуды; везде беседовали мужчины, обсуждали свои дела. Репа и Витя тоже беседовали.

— Как раз в рубль уложился, — сказал Репа. — Больше нельзя тратить ни копейки.

— Почему? — удивился Витя.

Репа внимательно посмотрел на Витю; его веснушчатое лицо было серьезно и задумчиво.

— Ладно, скажу. Как другу. Только, если трепанешь…

— Репа, да ты что!

— Понимаешь, матери на платье откладываю. Хочу подарок сделать. Дарят ей всякие… А я — сын родной, — Витя увидел, что глаза Репы стали очень взрослыми.

— А она знает? — спросил Витя.

— Что ты! Секрет. Сюрприз будет. У нее в июне день рождения. Думаешь, я с этими бандюгами связался бы?

— Они бандиты? — прошептал Витя и огляделся по сторонам.

— Натуральные, — безразлично сказал Репа. — Гвоздь за хулиганство, вроде, сидел. А Пузырь… Он у них главный.

— Репа! Зачем же ты с ними?

— Заскулил, — перебил Репа. — Не нравится — катись. Ну, не маменькин ты сынок, да?

Витя промолчал, и темная обида стала заполнять его.

— Ты ничего не понимаешь! А я хотел… — Витин голос стал тонким и очень не понравился ему. — Хорошо, Репа, я ничего… Знаешь, возьми мои деньги. Мне ведь не очень нужно.

И Репа сказал просто:

— Спасибо, я возьму.

Между тем круглые часы, которые висят над дверью, показывали десять минут четвертого.

— Репа! — ахнул Витя. — У меня же еще столько дел! И подарок Зое…

— И у меня тоже дел хватает, — сказал Репа. — Поехали.

Витя встал и почувствовал, что у него немного кружится голова.

«Вот чудеса!»

3. День рождения Зои

На день рождения Зои Витя, конечно, опоздал.

Задержали покупки по маминой записке, прогулка с Альтом (он прямо обскулился). На дворе Альта обуял телячий восторг: прыгал, носился, сбил с ног какую-то старушку, так что чуть не вышел скандал. Вообще у Альта характер очень неуравновешенный; Витин папа говорит, что он шизофреник!

Всякие дела по хозяйству Витя, хотя и наспех, но успел сделать.

Очень много времени ушло на покупку подарка для Зои. Оказывается, ужасно это сложно — купить подарок для своей одноклассницы, когда той исполняется тринадцать лет. При этом необходимо учесть, что друзья они с пятого класса, что уже было два дня рождения, что какой-нибудь ерундой Зою Чернышеву не удивишь — ее отец коммерческий директор кондитерской фирмы «Чайка» и, между прочим, очень любит подтрунивать.

Выбирать подарок помогал Репа. Исходили, наверно, сто магазинов, и ничего стоящего не попадалось. Внезапно Репу осенило:

— Ты говорил, на море они едут?

— Едут, а что? — спросил Витя.

— Придумал! Пошли в «Динамо», я видел там маску с трубкой и ласты. Будет твоя Зойка под водой плавать.

В спортивном магазине были, действительно, и ласты маленького размера, и маска, но все это стоило шесть рублей семьдесят копеек.

— У меня от маминой пятерки всего четыре рубля осталось, — сказал Витя и покраснел. — С мелочью.

— О чем речь! Я добавлю. — Репа полез в карман за деньгами.

И они купили зеленую маску с белой алюминиевой трубкой и ласты, перламутровые, в красную крапинку. Просто роскошный получился подарок.

— Никогда я не был у девчонок на днях рождения, — сказал Репа.

— Знаешь что, — предложил Витя, — пошли вместе.

— А ты шутник, — Репа насмешливо свистнул. — Ну, пока.

Репа ушел, а у Вити испортилось настроение.

«И почему так все?» — подумал он, злясь на себя, на свое дурацкое предложение, на Зою (и это уже совершенно напрасно), на Зоиного отца, что просто, если хотите знать, глупо.

Зоя жила рядом, через дом. В их подъезде был лифт, который, когда поднимается вверх, подрагивает, скрежещет, и каждый раз кажется, что он застрянет между этажами. Но лифт никогда не застревал — он был старый, дисциплинированный служака.

Вот и пятый этаж. На дверях с цифрой «204» табличка: «Чернышев В. П.» Витя позвонил.

Открыла Зоя.

— Явился, — сказала она.

— Здравствуй, — Витя смутился. — Поздравляю тебя с днем рождения.

— Между прочим, уже почти шесть. И все гости за столом.

— Вот, Зоя, прими подарок, — и Витя протянул девочке сверток.

Глаза Зои заблестели.

— Что это, Витя?

— Маска и ласты. Будешь на море плавать под водой и все рассматривать.

— Папа! Папа! Смотри, что Витя мне подарил! — закричала Зоя и побежала вперед.

Витя увидел, что Зоя в новом платье, с новой прической — две пышных волны по бокам головы, — что она похожа на легкую бабочку. У Вити что-то заныло внутри, захотелось быть сильным, мужественным и остроумным. А он, как назло, чувствовал, что вдруг застеснялся, не знает, куда деть руки, спина сама собою ссутулилась, а ноги стали загребать пол.

— Витя, иди же скорее! — кричала Зоя.

В квартире пахло чем-то вкусным, через открытую дверь Витя видел большую комнату, у окна стоял аквариум, подсвеченный яркой лампочкой, в аквариуме покачивались бледно-зеленые водоросли и застыли пучеглазые рыбы с хвостами веерам.

А как здорово могло быть!..

Витя и Зоя идут по темному и совершенно пустому городу. Уже ночь, и над крышами голубая луна. Витя — ничего нет удивительного! — в черном развевающемся плаще и со шпагой. А Зоя в своем новом платье — как бабочка. Только каблучки стучат по тротуару: тук-тук-тук! Впереди — ну, конечно, он ждал этого! — три мрачных фигуры, тоже, разумеется, в плащах, со шпагами и еще черные маски на глазах.

— Витя, мне страшно! — шепчет Зоя.

— Спокойно. Я с тобой! Витя выхватывает шпагу.

— Вашу даму или смерть! — говорит один из бандитов и злобно хохочет.

— Никогда! — кричит Витя и бросается на противников. Скрещиваются шпаги. Тяжелое дыхание, топот ног.

Удар! — один из неизвестных, ахнув, падает на асфальт.

Витя нападает. Еще удар! Второй бандит, схватившись за живот, медленно оседает у стены. А третий бросает шпагу и позорно бежит, так что ветер свистит в его плаще.

Витя ловит благодарный, полный восторга взгляд Зои. Он вытирает окровавленную шпагу о полу плаща, говорит: «Все кончено!»

И они идут дальше по пустому, полному тайн городу, освещенному луной…

— Ну, что ты там застрял?

Зоя подбежала к Вите, схватила его за руку и втащила в комнату.

Стол был заставлен всякими угощениями и за ним сидели Владимир Петрович, Зоин папа, в белой рубашке с расстегнутым воротом; Надя, сестра Зои, в очках и поэтому на вид очень важная; Антонина Ивановна, Зоина мама, женщина полная и добрая; Люся Никитина, одноклассница Зои и Вити, староста класса, страшная зануда и какой-то долговязый парень с длинной худой шеей, оказавшийся, как потом выяснилось, двоюродным братом Зои, и звали его Мишей; этот Миша перешел уже в восьмой класс и весь вечер важничал, ни с кем не разговаривал, кроме Нади.

Итак, стол был накрыт и за ним сидело общество.

— А! — сказал Владимир Петрович. — Наш рыцарь! Прошу рядом со мной.

«Откуда он знает?» — удивленно подумал Витя.

— Думаю, по случаю торжеств рыцарю можно одну рюмку кагора? — спросил Владимир Петрович, взглянув на жену.

— Они же дети, — безвольно сказала Антонина Ивановна, и ее тройной подбородок запрыгал.

— Только одну. Как всем.

Витя выпил рюмку очень сладкого, темно-красного вина. «Я сегодня настоящий алкоголик», — подумал он. Стало весело, смущение пропало, и Витя приступил к закуске.

— Вот икры возьмите, рыцарь.

— Или рыбки, — ворковала Антонина Ивановна.

— Между прочим, — сказала Надя, — салат делала Зоя.

— А я помогала, — вставила зануда Люся.

Восьмиклассник Миша насмешливо и снисходительно следил за Витей. А Витя ел за обе щеки и думал: «Репу бы сюда».

Появились совсем неожиданные мысли: «А Репу никогда не пригласили бы на день рождения Зои. Интересно, что было бы, если бы мы пришли вместе?»

Подцепив с тарелки кусок семги, Витя сказал:

— Я хотел к вам со своим другом прийти, с Репой, да он отказался.

— Это Славка Репин? — пискнула староста класса зануда Люся. — Твой Репа — хулиган! — торжествующе закончила она.

— Он в вашем классе учится? — спросила Надя, и ее глаза под очками стали очень строгие.

— Нет. — Витя с вызовом посмотрел на всех по очереди. — Он два раза оставался — в третьем классе и в четвергом. Репа — сын тети Розы, она официанткой в ресторане работает. Вот такой парень. — Витя показал большой палец. — С присыпочкой.

Восьмиклассник Миша хмыкнул, и его шея еще больше вытянулась.

— Он не совсем подходит к нашей компании, — робко сказала Зоя.

Владимир Петрович промолчал, и Витя увидел, что лицо его стало нахмуренным.

«Надо уйти, — подумал Витя. — Встать и уйти. — Но тут же себя остановил: — Но почему уйти? Что случилось? Ничего не случилось, понятно?»

Витя никуда не ушел, остался, только настроение испортилось — стало как-то тоскливо.

— Витя, а ты почему опоздал? — спросила Надя.

— На тренировке задержался. Я же в футбольной секции занимаюсь.

И Витя стал врать, какая была трудная, напряженная тренировка, как загонял их тренер Борис Семенович, и что он забил два ужасно сложных гола — в девятку, в самый угол под перекладину. Витя видел, что ему никто не верит, но уже не мог остановиться и мучительно думал, продолжая врать: «Ну, кто меня за язык тянет?»

— А теперь поиграйте немного, — устало сказал Владимир Петрович. — Потом чай будем пить.

— У меня пироги с маком и яблоками, — предупредила Антонина Ивановна.

— Фирменные пироги, — воскликнула Зоя. — Пошли ко мне, ребята!

Витя, Люся, Миша отправились за Зоей в ее комнату.

Здесь было все чистое и какое-то розовое, и висело много картин. Их нарисовала сама Зоя. Она собирается стать художницей и занимается в художественной студии при Дворце пионеров.

— Я вам сейчас свою новую работу покажу, — сказала Зоя.

Она сняла белую материю с картины, которая была прислонена к спинке дивана.

Там была улица, которая уходила вдаль, к горизонту, по ней катились сплюснутые машины, а пешеходы были точечками, и над улицей, над крышами дома было синее небо. Казалось, что картина объемная, и по улице можно уйти к горизонту.

— Здорово! — сказал Витя.

Восьмиклассник Миша уронил:

— Неплохо.

А зануда Люся Никитина смотрела, смотрела на картину и вдруг повернулась к Вите и, даже взвизгнув от удовольствия, сказала, блестя маленькими редкими зубками:

— И никакой тренировки у тебя не было! Все ты наврал!

— Конечно, наврал! — усмехнулся Витя.

— Да как же так можно, Витя? — у Зои Чернышевой округлились глаза.

Витя не нашелся, что ответить, а зануда Люся пропищала:

— Где же ты был?

— Не твое дело! — рявкнул Витя.

Восьмиклассник Миша привычно хмыкнул.

У Вити появилось желание подраться с этим Мишей, и он даже встал в боксерскую стойку. Но здесь пришла Надя и позвала всех пить чай.

Чай пили с вкусными пирогами, потом Надя поиграла на рояле, потом затеяли жмурки. Все постепенно развеселились. Даже Миша растерял свою солидность.

Ушел Витя вместе с Люсей. Миша остался ночевать, потому что он, оказывается, жил за городом и приехал к своим родственникам на несколько дней.

На дворе был вечер, зажглись огни. Небо завалило тяжелыми тучами, иногда срывался резкий ветер, гнал по тротуару бумажки; где-то погромыхивало. Собиралась гроза.

Когда вышли на улицу, зануда Люся спросила шепотом:

— Ты знаешь, почему они так живут?

— Как? — не понял Витя.

— Ну, богато?

— Почему же?

— Потому что Зойкин отец ворует! — радостно, возбужденно прошептала Люся, и зубки ее заблестели.

— Витя оглянулся по сторонам — никого рядом не было. И он со всего маху засветил Люсе по шее.

Зануда Люся заскулила, а Витя пошел домой. Вслед ему визжало:

— Бандит, хулиган несчастный… С Репой по карманам шаришь!

4. Мама, папа и гости

А дома были гости.

Витя это понял в передней. Висели плащи, пахло табаком, крутился возбужденный Альт — он любил гостей и всякие перемены в своей жизни. Выбежала мама в прозрачном целлофановом переднике, быстро затараторила:

— Скорее умойся, причешись и к столу. К папе пришли друзья.

— Я на подарок Зое истратил все деньги, — выпалил Витя.

— Ладно, ладно, — рассеянно сказала мама. — Как бы пельмени не разварились. — И побежала в кухню. — Надень белую рубашку.

Витина мама тоже любит гостей. А вообще больше всего на свете она любит свой дом, любит, чтобы в комнатах было чисто и красиво. Заниматься хозяйством — ее страсть. Прибежала с работы — она библиотекарь во Дворце культуры металлургов — и уже чистит, моет, скребет, и все начинает сверкать, все становится праздничным.

Еще она очень старается, чтобы «ее мужчины» были всегда аккуратно и чисто одеты, а папу ругает за рассеянность.

— Петр, ты опять вырядился в старые брюки?

— Петр! Разве можно целую неделю носить одну рубашку?

Между прочим, Витин папа старше мамы на одиннадцать лет.

Еще мама со страшной силой следит за собой: по утрам делает зарядку, дышит по какой-то там системе, — заглотнул воздух, и держи его в легких, пока в глазах не позеленеет; долго сидит за своим туалетным столиком, на котором набор всевозможных пузырьков и тюбиков, задумчиво смотрится в зеркало — примазывает, пришлепывает. Зато выходит на улицу подтянутая, стройная. В таких случаях Витя просто гордится своей мамой.

В большой комнате, где собираются обычно гости, было накурено, душно. Но мужчины не замечали этого. За столом сидели папа и его фронтовые друзья дядя Женя и дядя Саша. Они уже выпили и были очень взволнованы.

Когда Витя входил, папа размахивал руками:

— А Пашка-то, Пашка!.. В последний день войны. На этой проклятой Александерплац. Закрою глаза и вижу: бежит впереди Пашка и вдруг как на веревку налетел. Перегнуло. Эх…

— А Тарас Грач? — спросил дядя Женя и потер большой рукой лысый лоб.

— Здравствуйте, — робко сказал Витя.

— А, сын! — обрадовался папа. — Иди, иди сюда. — Он обнял Витю за плечи, прижал к себе. — Вот они, нет… Они не узнают окопы в восемнадцать. Не должны узнать…

— Не должны, не должны, Петр! — горячо заговорил дядя Саша и потянулся левой рукой к хлебнице. Правой у него нет — пустой рукав засунут в карман пиджака.

— У них будет другая жизнь, — опять заговорил Витин папа. — Не уйдут зря годы. Вот я… В тридцать три только Лиду встретил. Лидочка, ты скоро? — крикнул он.

— Сейчас, сейчас, — отозвалась мама из кухни.

— Ну что, хлопцы? За тех, кто не вернулся? — сказал дядя Женя.

— Они всегда с нами. — Дядя Саша нагнулся над тарелкой. Мужчины выпили. Папа сказал:

— Ты поешь, Витя.

— Да я только из гостей.

— Ах, да. День рождения у Зои. И как повеселились?

— Здорово.

— Здорово… — Папа задумался. — Тогда просто посиди с нами.

Мужчины опять стали вспоминать войну и своих боевых друзей. Витя слушал и смотрел на отца.

«Он ведь уже старый! — неожиданно подумал он. — Морщины у глаз, лысина, волосы с сединой. И очень сутулится».

Витин отец работает конструктором на радиозаводе. В его маленькой комнате большой шкаф забит книгами по радиотехнике, телевидению, и вообще папа очень любит свои чертежи, считается лучшим специалистом на заводе, и фотография его висит на Доске почета. Он не успевает все делать в своем конструкторском бюро и приносит работу домой — сидит до поздней ночи.

Пришла мама с большой тарелкой дымящихся пельменей.

— Солдаты! — весело сказала она. — Сибирская закуска.

Мама была рада гостям, рада тому, что удались пельмени и тому, что вот за столом сидит ее сын, совсем уже взрослый человек. Посмотрите, какой он славный, симпатичный и очень похож на отца, правда? Такой же нос, лоб, только глаза мамины.

Все оживились, стали есть пельмени; дядя Женя, поглаживая лоб рукой, сказал:

— Не хозяйка у тебя, Петр, а клад. Лидочка, возьми мою Клавдию на выучку.

Все засмеялись.

— Да, сынуля! — торжественно сказал папа. — У нас новость: отдыхать мы едем в деревню.

— И деревня называется Жемчужина! — вставил папа.

— Хорошо, — задумчиво сказал дядя Женя. — Будете на пруду карасей ловить. Или — только зорька брызнет — по грибы. Моих все в Крымы да на Кавказы тянет.

— А далеко эта Жемчужина? — спросил Витя, чувствуя разочарование. И непонятно, — в чем.

— На электричке — пятьдесят километров, — начал объяснять папа. — Дальше до райцентра Дедлово автобусом, километров десять. А там, Витек, лошадка. А места! Ахнешь. У реки прозвище — Птаха. И с квартирой договорились. Знакомый там у меня.

Холостой дядя Саша заскучал, выпил в одиночестве и предложил:

— Ребята, споем, а? Нашу.

Посуровели лица мужчин. И они запели негромко, но согласно:

Эх, дороги!..

Пыль да ту-уман…

Мама, сделавшись задумчивой и грустной, тоже запела — ее голос влился в мужские голоса:

Холода, тревоги.

Да степной бу-урьян…

Витя хорошо знал эту песню. Ее всегда пели фронтовые друзья отца, когда собирались вместе. И ему почему-то представлялось шоссе, которое проходило через лес, где в прошлом году был их пионерский лагерь, по мокрому от дождя асфальту ехали крытые машины, а в них были молодые солдаты — лиц не видно, потому что быстро проносились машины. Вообще все странно: в песне поется про пыль да туман, а Вите представляется мокрое от дождя шоссе, низкое небо, и брезент на машинах, прогнувшийся под тяжестью воды.

А войну, которая была очень давно, когда Вити еще не было на свете, ему представить трудно. Вернее, не так. Войну вообразить можно — ведь столько фильмов о ней видел Витя. Но вот представить папу солдатом — что он стреляет, бежит в атаку — Витя не может.

Знать не можешь

Доли своей,—

тихо, осторожно пели в комнате.

Может, крылья сложишь

Посреди степей…

И Витя увидел огромную степь, и солнце висит оранжевым шаром над ее краем, и солдат Пашка, чем-то похожий на былинного богатыря, только с крыльями за спиной, падает в пыльный бурьян, убитый врагом.

Вите очень захотелось побыть одному.

— Я пойду, ладно? — сказал он. — Спокойной ночи.

5. Дневник, ночь и гроза

«Неужели все это сегодня делал я? Искал на барахолке клиентов для Гвоздя и Пузыря. В «Чайной» пил пиво с Репой. Все поедал на дне рождения Зои и врал про тренировку. Потом сидел, как столб, в этой белой рубашке у нас в столовой, и друзья папы смотрели на меня, вроде бы, с грустью. Или с тревогой. Почему?

А долговязому Мише я с удовольствием дал бы пару раз.

Терпеть не могу зазнавал. Еще Люська. Ну, зануда. Это неправда, что Зоин отец ворует. Он тоже воевал на войне, и был там старшим лейтенантом».

Дальше писать в дневнике Витя не стал. Он смутно понимал, что не сможет сказать словами все, что чувствует. А было ему как-то тоскливо, беспокойно, он себе очень не нравился и не мог понять, почему. Что, собственно, случилось?

Витя погасил лампу и, быстро раздевшись, лег в кровать. Простыни были прохладные, стало очень хорошо, легко. Он услышал, что за окном идет дождь, и вдруг окно озарилась фиолетовым светом, но гром не прогремел — видно, гроза была еще далеко.

«Мой папа был настоящим солдатом, — подумал Витя, — бесстрашным и находчивым».

И он попытался представить, как воевал его отец, но представить опять не мог. Получалась какая-то ерунда. По полю бежали солдаты с автоматами; фонтанами вырастали взрывы. И среди солдат где-то был отец, но Витя никак не мог его угадать…

…Зоя показывала ему альбом с фотографиями. И там была одна — Зоин отец, Владимир Петрович, совсем еще молодой, стоял у подбитого немецкого танка, в новенькой форме, улыбался, и ордена сверкали у него на груди. Нет, не может он быть вором. Солдаты не воруют.

Зачем нужно было Люське все это говорить? Непонятно. Или она что-нибудь знает?

Спать совсем не хотелось. Витя встал, подошел к окну, распахнул его и снова вернулся в кровать. Дождь шумел вовсю, остро запахло свежестью и мокрыми листьями тополя. Зарницы вспыхивали все чаще, и на мгновение становились видными клочковатые тяжелые тучи, которые быстро неслись над городом, пророкотал далекий гром.

Открылась дверь, и вошла мама.

— Ты спишь, Витя?

Разговаривать не хотелось, и Витя промолчал.

— Наверно, ветер окно распахнул, — тихо, самой себе, сказала мама. — Так и молния залететь может.

Она закрыла окно, потом подошла к кровати, нагнулась над Витей и поцеловала его в лоб.

Мама вышла, а Витя лежал, замерев, и неожиданные слезы подступили к горлу, он окончательно не мог понять, что с ним происходит. Он вдруг подумал: «Я очень плохой человек: обманщик, болтун, с бандитами связался. А с этим Мишей я б никогда не подрался. Он старше меня и сильнее. Я трус, вот что!»

И Вите стало ужасно жалко себя. Ничего, если хотите знать правду, он не достигнет в жизни, потому что у него нет силы воли. А вот у Репы есть. Решил он стать моряком и — будьте покойны — станет. Написал у мыса Доброй Надежды: «Я здесь буду» — и будет. Репа такой.

Витя стал представлять, как Репа в белой матросской форме гуляет по мысу Доброй Надежды. Кругом были какие-то пальмы, и негритянки несли на головах подносы с бананами, рядом плескалось море.

«Репа на день рождения подарит матери платье, — вдруг подумал Витя. — А я ни разу ничего не дарил маме». И Витя совсем возненавидел себя.

Внезапно вспыхнула молния, и грянул гром такой силы, что, показалось — сейчас отвалится угол дома.

…Взрывы один за другим поднимались в поле, а они залегли у самого шоссе, по которому уходили подводы с беженцами. На последней подводе сидели мама и Зоя.

В окопе оставалось совсем мало солдат и среди них был Витя. По полю уже бежали немцы, цель их была ясна: перехватить подводы с беженцами.

«Товарищи! В атаку!» — крикнул Витя и первый выскочил из окопа. — «Ура-а!»

Оглянувшись, он совсем близко увидел лицо Зои с широко раскрытыми, полными надежды глазами. А мама плакала и шептала:

«Береги себя, береги себя…»

Витя не мог долго смотреть на них: он вел в атаку бойцов. Он бежал впереди редкой цепи — над головой свистели пули, и немцы все приближались. И вот совсем близко Витя увидел фашистского офицера. Это был не кто иной, как Пузырь, только в черной эсэсовской форме.

«В городе Николаеве фарфоровый завод!» — злобно пел Пузырь-эсэсовец.

«Надо убить его!» — решил Витя и выпустил в толстый живот врага длинную очередь из автомата.

— Витя! Я люблю тебя! — кричала откуда-то издалека Зоя.

Витя убил еще несколько фашистов, а остальные отступили.

Бойцы по его команде построились, вышли на шоссе и зашагали вслед за подводами беженцев — мимо соснового бора, в котором спрятался пионерский лагерь, мимо спортивного городка «Отдых», мимо голубого павильончика, в котором летом продают мороженое и ситро.

— Песню! — крикнул Витя.

И солдаты запели тихо, но дружно:

Эх, дороги!

Пыль да ту-уман…

Потом Витя встал с кровати, опять открыл окно. Гроза утихала, но дождь разошелся еще больше. Настоящий ливень. Витя подставил разгоряченное лицо ветру и дождевым брызгам.

В кровать он вернулся мокрый, разбитый, уставший, совсем непонятно, отчего. Сердце часто билось, и Витя почувствовал неизвестно откуда пришедшее счастье, он любил сейчас всех, кто живет на земле, — и людей, и животных, — догадывался, что в его жизни будет еще много чудесного и необыкновенного.

Он зарылся мокрой головой в подушку и мгновенно заснул.

6. Зоя уезжает на юг

Прошло несколько дней.

Настала суббота, когда Зоя вместе с отцом и сестрой Надей уезжала на юг.

Суббота была жаркая и пыльная, а Зоин поезд уходил вечером, в десять часов.

Весь день Витя и Зоя провели вместе: укладывали вещи в желтый чемодан, ходили за покупками, были на городском пляже, купались и загорали.

Лежали на горячем песке и молчали. Чудно. И Витя, и Зоя неожиданно, без всякого повода, застеснялись друг друга, им было неловко. Витя совсем не хотел, чтобы Зоя уезжала, и в то же время думал: «Скорее бы наступил вечер, и она уехала», и все это было совсем непонятно.

Зоя казалась грустной и задумчивой. Она чертила что-то спичкой на песке. Витя посмотрел и вспыхнул: на песке круглыми буквами было написано: «Витя».

— Мы уже стали совсем взрослыми, правда? — спросила Зоя.

— Это как взрослыми? — не понял Витя.

— Ну, мне тринадцать лет, а тебе скоро четырнадцать, — тихо сказала Зоя и посмотрела на Витю внимательно и строго. — Ты мне будешь писать письма?

— Конечно, буду. А какой адрес?

— Вот адрес. — Зоя потянулась, взяла со скамейки свой сарафан и вынула из кармана бумажку. — На.

На бумажке было написано: «Гагры, Главпочтамт, до востребования. Чернышеву В. П. (для Зои)».

— В Гаграх море и горы? — спросил Витя.

— Море и горы. А что?

Витя подумал и спросил, глядя в зеленые с коричневыми крапинками глаза Зои:

— Твой отец много денег получает?

— Много! — сказала Зоя с вызовом. — И что дальше?

— Да ничего… Все-таки было бы лучше, если бы все люди одинаково получали, правда?

Зоя насмешливо прыснула.

— И уборщица, и какой-нибудь знаменитый академик? — спросила она, и Витя увидел, что щеки Зои покрылись розовыми пятнами.

Они сидели в кафе-мороженое и ели пломбир, когда Зоя неожиданно спросила:

— А зачем тебе знать, сколько получает мой папа?

И Витя сказал прямо:

— Скажи, мне очень важно знать: Владимир Петрович честный человек?

Зоя вскочила и крикнула в лицо Вите:

— Он честный! Он честнее всех! Понятно?

На Витю и Зою стали оглядываться за соседними столиками.

— Ты что? — тихо сказал Витя. — Я же тебе верю.

— Правда, веришь?

— Конечно!

Зоя сразу успокоилась, села и стала доедать свой пломбир.

— А Люська не верит, — сказала Зоя.

— Люська?

— Да.

— Но почему?

— Не знаю. — Зоя задумалась. — От них отец ушел. К другой. Понимаешь?

— Понимаю…

— Ничего ты не понимаешь! — почему-то разозлилась Зоя. — Люська — моя лучшая подруга была. А теперь… Знаешь что? Пошли в кино. В «Космосе» «Дождливое воскресенье» идет.

Вите стало легче — разговор получался тяжелым и томил его.

«И зачем начал расспросы?» — подумал он и сказал:

— Для взрослых кино. Не пустят.

— Там у меня знакомая билетерша, — сказала Зоя. — Соседка.

У кассы никого не было — дневной сеанс. Билетерша оказалась совсем не соседкой, но Витю и Зою пропустили без всяких разговоров.

В пустом зале сидело несколько парочек, а первые ряды занимали пенсионеры и ребята лет семи-восьми.

После журнала начался фильм «Дождливое воскресенье». И, если хотите знать, лучше бы этот фильм не начинался совсем. Витя и Зоя постоянно краснели, хорошо еще в темноте не видно. Дело в том, что фильм был про любовь и очень нудный. Все время ссорились и мирились парень и девушка и постоянно целовались. Еще была вторая девушка, блондинка с длинными стройными ногами (Витя о ней смущенно подумал: «Красивая») — она отбивала парня у первой девушки. В общем, волынка и сплошная скука. И чего пенсионеры развздыхались? Когда вышли из кинотеатра, начинался вечер: солнце спряталось за крыши домов, а по улице шли поливальные машины, после них пахло дождем и полем.

Зоя и Витя не смотрели друг на друга и молчали.

Чтобы хоть что-то сказать, Витя ляпнул:

— Все это — мура.

Зоя остановилась и строго посмотрела на Витю:

— Что мура?

— Ну, фильм.

Зоя всплеснула руками:

— Ты ничего не понимаешь в жизни! Это же картина о высоких чувствах. Как она его любила, если все прощала и прощала! — Зоя посмотрела на Витю с превосходством и насмешкой. — А вообще-то ты знаешь, что такое любовь?

Витя не очень знал, что такое любовь, и поэтому спросил, даже надменно:

— А ты-то знаешь?

— Я? — ахнула Зоя. И дальше не захотела разговаривать. Опять шли молча — до самого Зоиного дома.

«А что если она меня любит? — осенило Витю. — Ведь сказала: мы уже взрослые. Что же делать? Может быть, надо купить цветы вон у той тетечки? Так у меня же денег нет. Или… Надо теперь говорить с ней на «вы»?»

Они стояли у подъезда.

— Вам, Зоя, всегда нравятся скучные фильмы, — сказал Витя и внутренне похолодел.

— Ты что, очумел? — искренне удивилась Зоя. — На солнце перегрелся, бедняжка. Иди отдохни. И помни — ровно в девять. Вечно ты опаздываешь.

Зоя скрылась в темном подъезде — как растаяла.

А Витя думал: «Нет, я и правда, не знаю, что такое любовь. Только Зоя очень хорошая девочка. Может быть, когда мы вырастем, то станем мужем и женой».

Подумав так, Витя Сметанин начал неудержимо краснеть.

…На вокзал приехали, конечно, слишком рано — до поезда оставалось еще сорок пять минут. Поставили чемоданы и стали ждать. Витя незаметно присматривался к Владимиру Петровичу. Нет, не может он воровать! Лицо строгое, волевое, волосы седые. Весь он такой внушительный. И чтобы…

— Ты что это меня разглядываешь, рыцарь? — спросил вдруг Владимир Петрович.

— Я?..

— Ты, ты, — и в лице Владимира Петровича промелькнуло вдруг что-то нехорошее. Какая-то настороженность. Или это показалось Вите? Конечно, показалось.

— Нет, я ничего, — пролепетал Витя. Выручила Зоя:

— Папа, мы пойдем на мост, посмотрим, как поезда проходят. Можно?

— Идите. Только ненадолго. Даю вам десять минут. — И Владимир Петрович взглянул на часы.

А Надя, старшая сестра Зои, ничего не видела и не слышала — она сидела на чемодане и читала книгу.

Мост перекинулся через все железнодорожные пути. И в обе стороны разбежались зеленые, красные, фиолетовые, белые огни; двигались вагоны, покрикивали маневровые паровозики, внизу была шумная и суетливая жизнь, и далеко был виден сиреневый, уже ночной, горизонт, смутные громады домов. Стал нарастать грохот, и скоро показался электровоз в ярких огнях, он с трубным ревом пронесся под мостом, а за ним летели товарные вагоны, платформы с лесом, с новенькими белыми «москвичами», с какими-то машинами. Мост стал содрогаться в такт постукиванию колес на стыках. И было немного страшно.

Промчался товарный поезд. Только три красных огонька уносились в черноту летнего вечера, и Зоя сказала грустно:

— Вот и я сейчас уеду.

Витя промолчал. Немного защипало в груди и стало Вите, если уж говорить правду, очень тоскливо.

Зоя уедет, а он останется один в городе. Зоя увидит незнакомые города, моря, горы. А он будет отдыхать в какой-то деревне, в Жемчужине. И название-то, наверно, в насмешку дали.

— Зоя, Зоя! — Надя бежала к ним по ступенькам. — Ты что? У папы больное сердце! Уже посадку объявили.

«Вот. И сердце у него больное», — подумал Витя.

Дальше все получилось очень быстро. Подошел поезд, люди ринулись к нему, стали искать свои вагоны; равнодушный голос сказал, перекрыв гул перрона: «Стоянка четыре минуты», и вот уже Зоя выглядывает из-за плеча проводницы с желтым флажком трубочкой, машет Вите рукой, а вагон медленно уплывает, все быстрее, быстрее стучат колеса.

— Витя! — кричит Зоя. — Обязательно пиши!

Мелькают, мелькают вагоны. Лица, улыбки, голоса. И вот уже три красных огонька убегают от Вити в темноту, к далекому отступающему горизонту. Разошлись провожающие, опустел перрон.

Витя затосковал. И не хотелось уходить отсюда — где поезда, беспокойство, движение, дух странствий. Сесть бы в поезд и ехать долго-долго и через много дней оказаться в неизвестной стране и оттуда писать Зое письма. Например, так: «Зоя! Окна нашего отеля выходят на канал с зеленой застывшей водой».

Витя вздохнул и пошел к трамвайной остановке.

7. У Репы есть тайна

Пустел двор дома, в котором жил Витя Сметанин: ребята разъезжались на каникулы — кто в пионерский лагерь, кто в туристический поход, кто к морю. Только Репа никуда не уезжал.

— Мне и здесь хорошо, — сказал он Вите. — Купаться есть где? Есть. Загорать… Да у меня, если хочешь знать, личный пляж имеется. Загорай хоть целый день. И никуда ходить не надо. Хочешь, покажу?

— Конечно, хочу! — сказал Витя и подумал: «Вечно Репа что-нибудь придумает».

— Пошли!

Мальчики поднялись на седьмой этаж. На последней площадке Репа огляделся, прислушался.

— Вроде, никого? — шепотом спросил он.

— Никого… — ответил Витя, и ему стало немного жутко.

Репа полез по железной лесенке, которая вела на чердак, откинул деревянный щит люка и мгновенно исчез в нем. Потом в люке показалась его рыжая голова, и Репа зашипел сердито:

— Чего стоишь? Давай сюда! Витя быстро полез за товарищем.

На чердаке было жарко, пыльно. В узкие окна падали столбы солнечного света. Где-то ворковали голуби.

— Иди за мной осторожно. А то шаги услышат.

Прошли весь чердак и через разбитое окно вылезли на крышу. И сразу Витя зажмурился — столько солнца, света, голубого неба было кругом. И во все четыре стороны простирался город (Витя никогда не думал, что он такой огромный): крыши, крыши, крыши; зеленые пятна скверов; во все стороны разбегались улицы; и уже совсем далеко были зеленовато-дымные поля, сливающиеся с горизонтом.

— Вот здорово! — вырвалось у Вити. Репа снял сандалии, сказал:

— Скидай ботинки, босиком пойдем. Кожа скользит, упасть можно.

— Так ведь загородка.

— Загородка, — хмыкнул Репа. — На нее дунь, она и завалится.

Нагретое солнцем железо обжигало ступни.

— Ничего, не кривись. Сейчас привыкнешь, — сказал Репа, глядя, как Витя трет о штанины то одну ступню, то другую.

И правда — скоро ноги привыкли, и идти по горячей крыше стало даже приятно.

Мальчики подошли к краю крыши, осторожно встали у загородки, и Репа, заглянув вниз, сказал:

— Смотри.

Их большой дом соединялся с другим домом плоским перекрытием, наверно, этажа на два ниже. На это перекрытие спускалась железная лестница, которую сразу и не увидишь. Просто надо подойти к проему в загородке, ухватиться руками за два стержня с загнутыми краями и ногами нащупать первую перекладину лестницы.

Так и сделал Репа. Когда его голова оказалась на уровне крыши, он небрежно сказал Вите:

— Давай за мной.

Витя взялся за стержни, нашел дрожащей ногой перекладину.

Дальше уже не было страшно. Витя очутился рядом с Репой на плоском бетонном перекрытии. С двух сторон были глухие, без окон стены домов, со стороны двора поднимались кроны тополей, и по краю шла металлическая загородка, а от улицы перекрытие отгораживала стена, немного выше человеческого роста. Репа постучал по стене кулаком, и удары гулко отозвались в пустоте.

— Там трубы всякие проходят и кабель, — сказал Репа. — А под нами знаешь что? Ворота во двор. Ну, теперь представляешь, где мы?

— Представляю.

— Нравится?

— О чем ты спрашиваешь? Репа, а как ты нашел это место?

— Кто ищет, тот всегда найдет, — сказал Репа. — Ну, чем не пляж?

— Для пляжа река нужна.

Репа загадочно улыбнулся.

Итак, получался крохотный уголок, спрятанный со всех сторон от мира, весь отданный солнцу. Впрочем, была и тень: один угол Репиного пляжа накрывала густая ветка тополя. А за гулкой стеной с трубами и кабелем невнятно шумела улица.

Репа внимательно посмотрел на Витю, подумал о чем-то и сказал:

— Ладно. Отвернись и, пока я не скажу, не оглядывайся. Оглянешься — пощады не будет.

Витя послушно отвернулся. За его спиной загремели вроде бы камни, слышалось какое-то движение. Потом все смолкло. И молчание было долгим. Потом опять загремело, и Репа, наконец, сказал:

— Можно.

Витя повернулся и удивлению его не было предела: Репа, совершенно голый, лежал, подставив солнцу спину, на старом суконном одеяле. И, самое невероятное, тело его было мокрым, в каплях воды.

— Раздевайся, загорай, — сказал Репа. — И ни о чем не спрашивай.

Витя разделся, лег рядом с Репой и молчал, даже не знал, что подумать, что предположить.

— Репа, — сказал он после бесплодных раздумий, — я тоже хочу… ополоснуться водой.

Репа не ответил.

— Ты мне друг или нет? — обиделся Витя.

— Не могу, — вздохнул Репа.

— Ты мне не друг! — Витя вскочил и стал одеваться. Репа натянул трусы, и лицо его было совершенно растерянным.

— Пойми, Витек, — виновато сказал он, — это… это не только моя тайна.

Тайна! Нет, Витя Сметанин умрет вот здесь, на этом месте, под жаркими лучами солнца, но все узнает.

— Репа! Я же никому! Ни слова! Ну, хочешь, поклянусь самой страшной клятвой?

— Какая там клятва, — хмуро сказал Репа. — Просто проболтаешься, — и дружбе конец. Ясно?

— Ясно… — выдохнул Витя.

Репа подошел к углу площадки, где стена с трубами и кабелями примыкала к дому.

— Помогай. — И Репа стал вынимать кирпичи из стены и передавать их Вите.

«Как это я не заметил!» — удивился Витя.

Впрочем, заметить было трудно: кирпичи плотно прилегали друг к другу, и непосвященному могло просто показаться, что в углу обвалилась штукатурка.

Образовался довольно широкий лаз.

В нем исчез Репа, сказав:

— Не отставай.

Витя пролез за Репой.

Сразу стало прохладно. И было совершенно темно — хоть глаз выколи.

— Репа, где ты? — прошептал Витя.

Рядом вспыхнула спичка, и постепенно разгорелась свеча. Витя увидел нечто похожее на комнату. Трубы, замотанные в изоляцию, и кабель уходили в стену, рядом стоял топчан с каким-то тряпьем и цветастой подушкой («Очень знакомая подушка!» — подумал Витя); стол заменял ящик, на нем валялась пустая бутылка из-под водки, и в чайном блюдце горкой лежали окурки. Какие-то очень знакомые. Вернее, не сами окурки, а мундштуки, зажатые особым образом, немного скрученные. Где-то Витя уже видел такие окурки… Из-под топчана высовывался угол чемодана. Противоположную стену комнаты заменял картонный щит, сбитый из нескольких кусков — он отгораживал этот маленький куток от темного коридора, который образовывала полая стена с трубами и кабелем.

— Ты хотел ополоснуться! — шепотом сказал Репа. — Пожалуйста!

За топчаном стоял бочонок с водой, накрытый фанерой.

— Три ведра входит, — сказал Репа. — Только таскать трудно. Поэтому воду экономь.

Он протянул Вите алюминиевую кружку.

— Сам обольешься? А то давай я.

Вите уже совсем не хотелось обливаться, потому что в темном тайнике было холодно. Но ведь сам напросился. Он быстро плеснул из кружки на грудь, потом на живот. Кожа сразу покрылась мурашками.

— Пошли на солнце, — заспешил Витя. Ему, если признаться, было не только холодно, но и страшно.

Репа задул свечу, и сразу резко обозначился лаз с рваными краями. Было видно, как в его солнечном пространстве черными точками крутятся мушки.

Мальчики выбрались наружу, и сразу окутал их прогретый солнцем воздух.

Легли на горячее одеяло и молчали.

Непонятное беспокойство мучило Витю. Какая-то догадка вертелась в голове, и он никак не мог ухватить ее.

Да! Окурки. Такие же окурки, как в комнате Репы в то утро, когда они ездили на толчок. Такие же, как в комнате Репы в то утро, когда они ездили на толчок. Такие же, как…

— Репа, а кто здесь живет? — спросил Витя.

— Никто не живет, — неохотно ответил Репа. — Ну, бывает.

— Чего ты ко мне пристал? — вдруг вскочил Репа и зло, даже враждебно уставился на Витю.

— Можешь не говорить, — сказал Витя. — Я и сам знаю, кто здесь бывает.

— Кто? — испуганно опросил Репа.

— Пузырь! Вот кто! Скажешь, нет?

Репа лег на спину, крепко сжал глаза. Долго молчал. Наконец, спросил, вроде безразлично:

— Как ты узнал?

— А я на толчке видел, как он мундштуки папирос зажимает. Репа! — Теперь вскочил Витя. — Ты с ним дружишь!

— Нет, — глухо сказал Репа.

— Он что, бездомный? — наседал Витя.

— Отстань! Больше ни о чем не спрашивай. И так… Потом, помни: проболтаешься… Пузырь шутить не любит.

— Репа, скажи, — спросил Витя, — ты по карманам никогда не лазил?

— Да ты что, сдурел? — у Репы округлились глаза.

— Я так и знал, — с облегчением сказал Витя.

Мальчики позагорали еще немного, но уже не было ни весело, ни интересно. Что-то тяготило их.

Репа отнес в тайник одеяло. Вместе заложили лаз кирпичами.

Когда спустились с чердака, Витя спросил:

— А бизнес на толчке больше не будет?

— Нет, — сказал Репа. — Они что-то еще придумали. Не ходят на толчок. Я себе новый бизнес нашел — бутылки на пляже собираю. Хочешь, завтра вместе пойдем?

— Можно, — сказал Витя без энтузиазма. И мальчики разошлись по домам.

Весь остаток дня Витю томило беспокойство, было нехорошо, неуютно на душе.

Лучше бы не узнавал тайну Репы.

Вечером он написал большое письмо Зое. Конечно, в нем не было и намека на дневное приключение. Витя Сметанин, будьте покойны, умел хранить тайны.

8. Первое письмо Зои. Искушение

От Зои пришло письмо. Почтальон принес его вечером.

Витя лежал на кровати и читал. Зоя писала:

«Здравствуй, Витя!

В последнем письме ты сделал всего две ошибки. Молодец! Надя сказала, что в седьмом классе ты, наверно, станешь круглым отличником. Посмотрим.

Витя! Ты спрашиваешь о моей жизни на юге. Я тебе опишу все по порядку.

Живем мы у самого моря. Перебежишь через дорогу — и, пожалуйста: пляж, море плещется, кругом все загорают. Витя, море ужасно большое! Смотришь на него, смотришь и никакого края не видно, и кажется, что оно немного горбится на горизонте, там, где сливается с небом. И совсем оно не черное. Оно разное. Днем синее-синее. А вечером голубоватое и пепельное. Вот как будто голубой и пепельный цвета перемешали. Понимаешь?

А вчера мы смотрели на море закат солнца. Витя! Это невозможно описать, как красиво! Может быть, настанет время, и мне удастся нарисовать такой закат. Вот представь: на самом краю неба лежит огромный багровый шар, неяркий, на него даже смотреть можно, — это солнце, и бежит от него по морю огненная дорожка, она неровная, перепрыгивает с волны на волну, а между волнами ее нет. Просто живая дорожка получается. И кажется, что на каждой волне вспыхивают маленькие язычки пламени. Вспыхивают и гаснут, вспыхивают и гаснут.

Витя! Еще я очень обгорела и сплю теперь только на животе. Ужасно неудобно. А Гагры — симпатичный город, он растянулся по берегу моря. Горы совсем рядом, зеленые, высокие, и макушки их часто закрыты тучами.

Надя тоже обгорела и похожа на вареного рака. Она шлет тебе привет. В море, когда тихо, очень много медуз. Они плавают у берега, прозрачные, скользкие, противные. А у больших медуз в середине розовые звезды. Помнишь, в вашем дворе, кажется, на шестом этаже кто-то по вечерам все время заводил пластинку: «А я медузами питался, чтоб ей, циркачке, угодить». Не понимаю, как можно ими питаться? По-моему, сразу стошнит. И что от этого циркачке? Непонятно.

Ой, мысли ужасно путаются. Пишу тебе уже вечером, и глаза сами закрываются. Устала.

Я тебе, Витя, еще обо всем подробно напишу. Я тебе буду часто писать, а ты отвечай. Ладно?

Знаешь, Витя, вот мы ехали, ехали в поезде, и я поняла: какая же большая наша земля! И мы о ней почти ничего не знаем, почти нигде не были. Я решила: буду всю жизнь путешествовать. Я сказала об этом папе, а он засмеялся: «В тебе, говорит, поселился микроб странствий». Если такие микробы существуют, они очень хорошие. Правда?

Витя, на этом кончаю. Жди следующего письма!

Зоя».

«Скучное какое-то письмо», — подумал Витя и стал смотреть в потолок. А в комнате уже были сумерки, окно стало фиолетовым. У кровати лежал Альт и поскуливал от безделья.

…Витя и Зоя шли по широкому зеленому полю. Впереди, по тропинке, бежал Альт.

— У тебя нет ко мне никаких высоких чувств, — сказала Зоя.

— Ты для меня единственная, — Витя смело, даже с вызовом посмотрел Зое в глаза.

Зоя вспыхнула и опустила голову.

Впереди залаял Альт.

Они вышли к реке. На берегу было расстелено старое суконное одеяло, и на нем загорала блондинка с длинными стройными ногами. Альт заинтересованно лаял на блондинку, а она загадочно улыбалась и смотрела на Витю.

— Альт! Ко мне! — крикнул Витя.

Альт подбежал к Вите, Зоя прошла вперед, а блондинка прошептала:

— Я давно жду тебя, Виктор!

Она предложила Вите сесть рядом с собой.

— У меня есть яхта, — шептала блондинка, и тайник на чердаке дома, куда мы можем укрыться от всего мира. Я буду верна тебе до гробовой доски.

У Вити что-то заныло в груди, и он сказал:

— Мое сердце принадлежит другой.

Альт гавкнул и побежал вперед, к Зое, которой уже не было видно. Витя пошел за Альтом, а вслед ему летел шепот: «Вернись! Вернись! Я все равно буду ждать тебя!»

Зоя сидела на берегу и задумчиво смотрела в воду. У самого берега плавали прозрачные медузы с розовыми звездами внутри.

— Если ты меня любишь, — надменно сказала Зоя, — поймай и съешь медузу.

Витя стал раздеваться, чтобы выполнить волю той, которой навеки принадлежало его сердце.

Скрипнула дверь, в комнату вошла мама.

— Ты что в темноте лежишь? — удивленно сказала она. — И в одежде! Витя, это же распущенность. Завтра с утра не уходи — будешь помогать укладывать вещи.

Мама щелкнула выключателем. Витя зажмурился от яркого света.

— Раздевайся и ложись спать, — приказала мама, ничего не подозревая.

Альт пошел за ней на кухню клянчить какую-нибудь пищу, потому что Альт по натуре обжора.

Витя сел к столу, достал дневник, и написал в нем:

«5 июня. Глубокий вечер. Я самый несчастный человек на свете».

Почему он самый несчастный человек на свете, Витя объяснить не мог, и больше ничего писать не стал.

9. У Вити обнаружены микробы странствий

В деревню старались взять самое необходимое, но все равно получилось два огромных чемодана, баул, всякие авоськи.

Больше всех предстоящим переменам радовался Альт: носился по комнатам, оглушительно лаял и приуныл только, когда ему надели намордник.

До вокзала доехали на такси и сразу попали на электричку.

— Повезло, — сказал папа.

Мама предостерегла:

— Не сглазь.

Витя сидел у окна и думал. Куда-то исчез Репа. Два раза приходил к нему Витя, чтобы проститься, — замок. У Вити было смутное ощущение, что Репа избегает его. Почему?

— Роскошная собака, — сказал дядечка в соломенной шляпе, который сидел напротив. — Мальчик, как ее зовут?

— Он у нас разговаривает. У него и спросите.

— Витя, не груби, — строго сказала мама. — Его, товарищ, зовут Альт.

— Роскошная собака, — повторил дядечка, но, видно, обиделся: стал сердито смотреть в окно.

Альт тихо, даже вежливо поскуливал у ног Вити. Конечно, вам бы, гражданин, надеть намордник, вы бы тоже рот не открыли. «Роскошная собака»… Витя даже сам не мог понять, почему злился.

За окном были зеленые перелески, поля; медленно плыл назад далекий горизонт. Прогремел мост над рекой, заросшей тростником; к берегу приткнулась наполовину затопленная лодка, и с нее мальчишка удил рыбу.

Что-то случилось с Витей: чаще забилось сердце, перестук колес отдавался в нем, он с жадностью вдыхал воздух, который влетал в открытое окно; воздух пах полями, рекой, свежестью.

«Я путешествую, — подумал Витя. — Совсем необязательно ехать к морю. Я и здесь много всего увижу нового. Я ведь никогда не был в деревне. И название у нее хорошее — «Жемчужина».

Если бы Витя Сметанин мог только знать, какие необыкновенные события ожидают его впереди…

«Зря я обидел этого чудака в шляпе», — подумал Витя и сказал дядечке:

— Альт умеет сумку из магазина нести. В зубах зажмет и тащит, — будьте здоровы!

Но дядечка, видно, был очень рассержен и не стал разговаривать с Витей.

Наконец, приехали на станцию Рожково, выволокли вещи на платформу, раскаленную солнцем. Электричка умчалась и увезла обиженного дядечку в шляпе.

— Вон у того киоска, — показал рукой папа, — останавливается автобус на Дедлово.

Автобус пришел скоро, маленький, допотопный, весь в пыли. В него набилось много народу, и кто-то отдавил лапу Альту. Альт рыкнул сквозь зубы.

— Тут как бы самим доехать, а они с собаками, — проворчала женщина с мешками и бидонами.

— Собака вам не помешает, — сказала мама.

— Ишь какая, — зло посмотрела женщина с бидонами и мешками. — Из-за вас и мы мучаемся. Курортники! Губы-то намазала.

Все это было очень несправедливо, и Витя уже хотел заступиться за маму, но папа опередил:

— Вы без оскорблений, пожалуйста.

В разговор включилась другая женщина, тоже с бидонами; у нее было худое усталое лицо:

— Защитник! Шляпу надел и думает — ученый.

За папу вступился гражданин в парусиновом кителе:

— Несправедливо говорите!

Теперь ругался весь автобус. Альт глухо рычал у чемоданов. Наверно он считал, что ругаются на него, и защищался.

Витя недоумевал. Из-за чего началась ссора? Из-за ничего. Просто всем тесно, неудобно, все устали. Но разве это повод для ругани? Вот если у ребят ссора или драка. Не сомневайтесь: всегда есть веская причина.

«Все-таки кое-чему взрослые могли бы поучиться у нас, — подумал Витя. — Например, справедливости».

Уже ругались другие люди. Мама и папа молчали. И, наконец, автобус прикатил в районное село Дедлово — остановился на площади с зелеными ларьками. По площади ходили куры и собаки. Несколько сонных мужчин в серых кепках и сапогах — это в жару-то! — пили пиво и о чем-то лениво разговаривали.

На площади Вите стало скучно. Мама хмурилась и сердито покусывала губу.

— Лида, не принимай все близко к сердцу, — утешал папа. Мама промолчала.

— Петр Николаевич! — закричал парень в зеленом пыльнике, с белыми бровями; он бежал к ним через площадь. — Я вас давно жду!

— А! Федя! — обрадовался папа.

Федя был зоотехником колхоза «Авангард», в который входит деревня Жемчужина. Они с Фединым папой давнишние знакомые. Федя и помог найти комнату. И притом с террасой.

Федя подхватил чемоданы и сказал:

— Вон мой Пепел стоит.

Какой же необыкновенной лошадью оказался Пепел! Он был высокий, стройный, с гибкой сильной шеей, шерсть у него была стального цвета и блестела. Пепел смотрел на всех сверкающим фиолетовым глазом и возбужденно фыркал.

— Красавец, — одобрил папа.

— Симпатичная лошадка, — сказала мама, боязливо обходя Пепла.

— Вы еще не знаете, на что он способен! — Федя потрепал Пепла по крутой шее. — Моя гордость.

Чемоданы, баул и авоськи были погружены в телегу.

— А как же быть с Альтом? — спросил папа. Федя внимательно посмотрел на Альта.

— Овчарка? — опросил он у Вити.

— Овчарка.

— Ученая?

— Конечно, ученая, — обиделся Витя.

— Тогда снимайте намордник, отпускайте с поводка — побежит за нами, как миленький.

— Как бы он не загрыз курицу, — испугалась мама. — Или еще укусит кого. Все-таки первый раз из города вывезли.

— Все будет в порядке, — засмеялся Федя. — Овчарка в незнакомой обстановке ведет себя смирно. Поехали!

Телега застучала по булыжникам площади. Альт бежал сзади и вдохновенно размахивал хвостом — видно, ему было очень весело.

Кончились последние дома Дедлова, и Федя крикнул:

— Пепел, рысью!

Пепел повернул голову, посмотрел своим фиолетовым глазом на Федю, фыркнул и побежал рысью. Понял!

— Он у меня все понимает, — сказал Федя.

А Витя подумал: «Я тоже хочу, чтобы меня понимали лошади, кошки, собаки. Все звери. Вот папа говорит: у человека обязательно должна быть цель, и тогда жить ему будет интересно. Может быть, моя цель — животные? Вырасту, и стану зоотехником, как Федя. У меня, наверно, к животным способности: вот как Альт меня слушается».

В теплом, немного влажном сене Витя лежал на спине, смотрел на небо в переменчивых облаках с лохматыми краями; облака ворочались, на глазах менялись и были похожи на сказочных чудовищ.

Телегу покачивало: припекало солнце. Витя надвинул на глаза панаму; под панамой было розово.

Они шли с Зоей по зоопарку, и из-за решеток на Витю смотрели всякие звери и только ждали, чтобы он им что-нибудь приказал.

Витя и Зоя остановились у клетки с тигром. Тигр пружинисто ходил взад и вперед, чуть приседая на задних лапах, и в его желтых глазах светилось нетерпение.

— Хочешь покататься на нем верхом? — спросил Витя.

— Да он же меня сожрет! — ужаснулась Зоя.

— Положись на меня, — сказал Витя, перелез через первую низкую ограду, открыл засов клетки, при этом тигр — его звали Акбар — нежно погладил лапой Витину руку и прошептал ему в мохнатое ухо по-тигриному: — Покатай ее немного.

— Пожалуйста! — сказал тигр Акбар тоже, разумеется, по-тигриному. И вылез из клетки.

Зоя тихо завизжала. И кругом завизжали люди, посетители зоопарка, и стали разбегаться. Аллея мгновенно опустела.

Витя подсадил зажмурившуюся от страха Зою на спину тигра:

— Не бойся. Пока я с тобой, ничего не случится. Потом он взял тигра за хвост, тихонько подергал его, как вожжи, и приказал:

— Рысью! К пруду, где плавают черные лебеди.

Тигр Акбар побежал рысью, Зоя подпрыгивала у него на спине, и теперь лицо ее пылало от счастья. Витя бежал рядом.

— Сынуля, посмотри, — сказала мама. — Степь похожа на море.

Витя сел в телеге.

— Какая же это степь, — сказал Федя, подергивая вожжи. — Поля. А рожь будет отличная.

По бокам дороги волновалось под ветром ржаное поле. Оно, действительно, было похоже на море: по нему бежали, перекатывались волны. Только волны были серо-зелеными и иногда отливали вроде бы розовым. Невидимые жаворонки звенели над рожью, а на меже, у самой дороги, росли пыльные васильки — как синие звезды в зеленом небе. Пахло сладко, свежо, телега мягко покачивалась на ухабах.

Витя опять лег на спину и стал смотреть на небо, в котором по-прежнему жили своей жизнью облака.

«Хорошо ехать, хорошо путешествовать, — думал Витя. И радость запела в нем, огромная, стремительная радость. — Если бы можно было всю жизнь ехать, ехать, видеть новые места, встречать разных людей, узнавать всякие интересные истории».

И Витя понял, что в него, неизвестно как, проникли микробы странствий.

Неожиданно зеленый полумрак окружил телегу; остро запахло смолой, и Витя увидел над головой сосновые ветки.

— Это наш Лиховский бор, — сказал Федя.

С двух сторон зачастили желтые стволы; телега прыгала по корням. Стало прохладно; смолой пахло так крепко, что казалось, будто она разлита кругом.

— Вот это воздух! — сказала мама. — Витя, дыши глубже. Витя стал громко, с присвистом дышать, а папа произнес:

— М-мы! — Он, оказывается, задремал и думал, что мама обращается к нему.

— Я совсем не жалею, что мы взяли отпуск в июне, — продолжала мама. — Отличный месяц. И хорошо, что мы едем в деревню.

Все ясно: к маме вернулось хорошее настроение — в таких случаях она всегда много разговаривает.

— Да-да, — сонно сказал папа.

Кончился сосновый бор, и по песчаной дороге, из которой торчали корни, похожие на кости, телега стала спускаться к узкой речушке.

— Это Птаха? — спросил Витя. Речка ему не понравилась — уж больно маленькая.

— Нет, — сказал Федя. — Стланка. Так, ручеек. Зато раков здесь — пропасть. А Птаха — река настоящая. Катера по ней до плотины ходят.

Пепел понюхал воду, шумно попил немного, и с его мягких серых губ стали падать звонкие капли.

— Осторожно, — сказал ему Федя. — Шагом.

Пепел медленно переходил речку, и Витя в это время успел разглядеть под прозрачной водой дно в круглых камнях и с желтым песком клиньями между ними. Камни были в темных лохматых водорослях, и водоросли шевелились, будто живые. Вдруг Витя увидел, как из-под большого камня стремительно метнулись, будто выстрельнули, серые обрубленные стрелки. Метнулись и исчезли. Это были рыбы. Настоящие живые рыбы! И Вите немедленно захотелось устроить рыбалку и поймать, например, щуку. Килограмма на два.

Пепел с трудом вытащил телегу на берег, который довольно круто поднимался вверх.

Сзади засигналила машина. Витя оглянулся. На большой скорости в Стланку ворвался «Москвич» старой марки, веером разлетелись брызги, и в них возникла мгновенная радуга. «Москвич» въехал на берег, проскочил мимо и свернул на слабо накатанную дорогу, которая шла по берегу речки. Видно было как машину кидает на ухабах.

Смутное беспокойство испытал Витя. Что-то знакомое мелькнуло сейчас мимо него. Только что? «Москвич»? Но он его раньше никогда не видел. Люди, которые в нем сидели? Но Витя не успел их разглядеть. Лишь смутные контуры. Так, ерунда какая-то. Померещилось.

— Ну и несутся, — сказала мама. — Пьяные, что ли?

— Наверно, рыбаки, — предположил Федя. — К нам их много приезжает на субботу и воскресенье.

— Да, ведь сегодня пятница! — оживился папа. — В два часа у нас в бюро рассматривают проект Николая Иваныча. — И папа погрустнел.

— Петр! — возмутилась мама. — Мы же договорились — о работе ни слова!

— Ни полслова, — печально сказал папа. И вздохнул.

— А вот и наша Жемчужина, — сказал Федя.

Впереди виднелась деревня. Она треугольником была вбита между Стланкой и большой рекой, в которую Стланка впадала. Это, конечно, была Птаха.

Пепел радостно фыркнул и быстро побежал вперед — он спешил домой.

Въехали в деревню. Было тихо, безлюдно. Аккуратные дома смотрели на Витю резными окнами сквозь густые палисадники. В пыли купались куры с открытыми клювами, потому что было очень жарко. Пахло дымом, кукарекали петухи.

Миновали широкую зеленую улицу и свернули в узкий переулок. Он круто спускался вниз, а в самом низу, под солнцем блестела Птаха.

— Пепел! Приехали, — сказал Федя, и телега остановилась.

За плетнем из березовых прутьев качали под ветром головами розовые мальвы, а дальше был дом, тоже с резными окнами.

— Тетя Нюра! — закричал Федя.

В этот момент из будки, которую Витя вначале не заметил, вылезла огромная черная собака и с лаем бросилась к калитке.

— Альт! — ахнула мама.

— Альт! Ко мне! — крикнул папа и успел схватить Альта за ошейник.

Федя засмеялся:

— Пускайте своего Альта. Сильва у нас гостеприимная. Быстро подружатся.

Папа выпустил Альта, и никакой собачьей драки не произошло. Альт вместе с черной Сильвой стал носиться по зеленому переулку. Собаки весело лаяли, в шутку, наверное, небольно кусали друг друга, кувыркались, и на них было интересно смотреть.

К телеге вышла тетя Нюра. Это была совсем не тетя, а настоящая бабушка, седая, высохшая, и руки у нее были темные, с вздувшимися венами. Витя понял, глядя на эти руки, что бабушка Нюра много поработала на своем веку.

— Проходите, проходите, гости дорогие, — сказала она ласково. — Все для вас готово.

В комнате были бревенчатые темные стены с трещинами и немного пахло скипидаром. Посередине стола стоял букет полевых цветов, и над ним гудел — вот интересно! — шмель. Наверное, влетел в окно на запах.

На террасе было зелено от деревьев за стеклами, и несколько коричневых бабочек сидело на потолке. Бабочки то поднимали, то опускали крылышки.

Витя решил жить на террасе, здесь ему и поставили раскладушку.

Устраивались, разбирали вещи. Потом мама осталась готовить обед на керогазе, а Витя с папой пошли купаться на Птаху.

К Птахе надо было идти через сад. В саду уже наливалась краской малина, пожелтела смородина. Яблони были все в яблоках, правда, совсем еще маленьких и зеленых.

— Витя, ни одной ягодки, — строго сказал папа. — Ни одного яблочка. Никогда.

— Я постараюсь, — дипломатично сказал Витя.

А время уже шло к вечеру.

«Вот день быстро прошел», — подумал Витя. Он чувствовал легкую усталость, почему-то немного кружилась голова. И стоило зажмурить глаза, как сразу возникала дорога, разрезавшая зеленое ржаное поле, круп Пепла, стволы сосен, небо в переменчивых облаках.

Птаха оказалась замечательной рекой. Вода в ней была теплая, бархатистая, а берег песчаный, нагретый солнцем. Покупались, полежали в лучах уже негреющего солнца.

— Хорошо, — сказал папа.

— Очень даже здорово, — согласился Витя.

Вечером Витя сидел за столом на террасе. Горела лампа под белым колпачком. Из открытой двери, из душистой темноты на огонь летели мохнатые бабочки, ударялись о стекло, сыпалась пыльца.

«Вот глупые, — думал Витя. — Наверно, разбивают себе носы».

Он уже написал письмо Зое, в котором сообщил свой новый деревенский адрес. Сейчас он трудился над дневником, но мысли путались, глаза слипались. Витя написал только:

«6 июня.

Приехали в Жемчужину. Здесь хорошо. Очень понравился Пепел. Пепел — это конь. Купались с папой в Птахе. Очень понравилось».

Нет, больше Витя не мог писать — устал. Уж больно длинный сегодня получился день.

10. Новый товарищ Вовка Зубков

Витя проснулся очень рано — низкое солнце цеплялось за плетень, в стекла террасы упирались мокрые от росы ветки липы, а на пороге открытой двери, из которой тянуло утренней свежестью, стоял рыжий голенастый петух и сердито присматривался к Вите то одним, то другим глазом.

Оказывается, мама и папа встали еще раньше и ждали, когда проснется их единственный сын.

Витя сладко потянулся, и тут папа сказал:

— На речку, быстро! Купание и зарядка.

На Птаху пошли втроем. Делали зарядку, поеживаясь от прохлады. Над водой стлался прозрачный туман. Папа, за ним Витя смело ринулись в воду, а мама никак не решилась. Пришлось ее вталкивать в воду.

После зарядки и купания особенно вкусным показался завтрак. Бабушка Нюра принесла парное молоко, сказала:

— Пейте на здоровье.

Бабушку Нюру усадили почти насильно завтракать. Она села к столу, поджала ноги под табуретку, но есть ничего не стала, вдруг пригорюнилась, и Витя увидел, что глаза ее наполняются слезами.

— Что вы, что вы, Анна Ивановна! — всполошился папа.

— Как вы, сынки мои были б… — тихо сказала бабушка Нюра. — Я лучше пойду, не обессудьте.

И ушла.

— Чего она? — шепотом спросил Витя. Папа нахмурился.

— В войну погибли у нее муж и два сына.

«Значит, одна она, совсем одна на свете», — смятенно подумал Витя.

В это время по тропинке прошлепали торопливые шаги, и в дверях появился парнишка, на вид ровесник Вити. Большеголовый, глаза широко расставлены и очень хитрые. Черные густые волосы были опутаны и не причесаны, нижняя пухлая губа оттопырена, и от этого лицо казалось немного обиженным. Парнишка был в рваных брюках, в майке и босиком.

Вот чудно! Вите показалось, что где-то он уже его видел. Но ведь этого никак не могло быть!

Осмотрев стол, парнишка деловито, даже, пожалуй, хмуро спросил:

— Здесь живет Витька Сметанин?

— Это я, — сказал Витя.

— Не Витька, а Витя, — поправила мама.

На эти слова парнишка не обратил никакого внимания.

— А я Вовка. По хвамилии Зубков. Меня Федька прислал. Зоотехник. Он сосед наш. Пошли играть.

Вите сразу очень понравился Вовка Зубков.

— Мама, я тоже босиком. Можно? — спросил Витя.

— Нет, — отрезала мама. — Поранишь ногу. Мальчики убежали — Вовка босиком, Витя в сандалиях. Только свернули за угол, Вовка сказал:

— Разувайся!

Витя снял сандалии. Как же было здорово босиком бежать по траве! Трава была бархатистой, прохладной — еще не высохла роса, она сверкала на солнце.

Прибежали за сарай, очень старый и темный. Здесь были кучи высохшего коровьего навоза, и росла трава с мелкими беловатыми листочками. Она стлалась по земле.

— Давай искать баранчики, — предложил Вовка. — Они вкусные.

На траве были маленькие зеленые баранчики — круглые, с белой крапинкой посередине. Вовка ел их с удовольствием, Витя тоже ел, правда, с некоторой опаской; баранчики ему, если говорить честно, не очень нравились.

— Много не ешь, — великодушно сказал Вовка. — А то с непривычки понос будет.

Мальчики легли в траву. Около уха Вити возилась какая-то букашка. Стремительные ласточки мелькали в небе.

— У вас в городе стоэтажный дом есть? — неожиданно спросил Вовка.

— Нет, — удивился Витя. — В Советском Союзе вообще нет стоэтажных домов. Только в Америке.

— Откуда ты знаешь? — хмыкнул Вовка. — Разве ты везде был? Где-нибудь обязательно есть стоэтажный дом. А если нет, я построю. Вырасту, выучусь на инженера и построю.

— А в космос ты не хочешь лететь? — спросил Витя, потому что вспомнил: все ребята в их дворе мечтают стать космонавтами.

— Не, — сказал Вовка. — Чего там делать? Холодно. И земли нет. Одни звезды. — Он задумался и вдруг даже вскочил. — Во! Придумал! Что если наскрозь землю прокопать? Может там, под нами, еще один Советский Союз?

Витя так и ахнул.

— Вовка, ведь земля круглая. Шар она, понимаешь? И давно известно, где какие страны. Ты что, географии не учил? В учебнике ведь написано.

— Врут! — сердито и убежденно сказал Вовка. — Они понапишут. Обязательно еще есть неоткрытые страны.

Витя подумал: «А ведь тоже в седьмой класс перешел. Ну и дела».

Неизвестно отчего стало весело.

Вовка предложил:

— Пошли ко мне. Молоко со льда попьем.

Вовка жил на другом краю деревни. И окраина эта совсем не была похожа на главную улицу. Избы здесь стояли вразброд и все больше под соломенными крышами.

Вовка без ключа снял замок с двери, и Витя вслед за ним вошел в низкую избу. Крохотные окошки, земляной пол. Стол, лавка, за пестрой занавеской — кровать. Здесь же, за перегородкой, — Витя совсем остолбенел — топтался теленок, дымчатый, с белым пятнам на лбу, очень симпатичный.

— Зачем он в доме? — робко спросил Витя.

— От коровы отняли, — объяснил Вовка. — Выпустишь, она его сразу найдет, все молоко отдаст.

«Ну и что? — подумал Витя. — Пусть бы отдала. Ведь коровы для своих детей молоко делают».

Но вслух эти мысли Витя не высказал. Кто его знает? Может, так и надо?

По окнам ползали и жужжали оводы.

— Чего я тебе сейчас покажу! — сказал Вовка.

Со стола он взял ломоть черного хлеба, отщипнул от него мякиш, скатал шарик, нашел соломинку, проткнул ее через шарик, который оказался на середине соломинки. Потом Вовка поймал четыре овода, и по паре насадил их с каждого конца соломинки, проткнув оводам брюшки.

— Теперь гляди!

Он отпустил оводов, они страшно загудели и стали вчетвером летать по комнате, возить хлебный шарик. Вовка хохотал, а Вите было жалко оводов, хотя они и вредные насекомые. Им, наверно, было очень больно и тяжело.

— Лучше бы их сразу убить, — сказал Витя. Вовка почему-то рассердился:

— Еще чего? — закричал он. — Пускай лошадей не кусают. И коров. Вот погоди, начнется сенокос, поедем с тобой в луга, посмотришь, что эти отводы с лошадями делают. А теперь полезли в погреб.

Вовка поднял деревянную крышку. Из погреба веяло холодом и сыростью. Витя за Вовкой спустился по крутой лестнице вниз. Глаза постепенно привыкли, и он увидел кучу картошки с длинными белыми корнями; прямо на земле, на деревянном диске стояли крынки с молоком.

— А где же лед? — опросил Витя.

— Под землей. — И Вовка объяснил: — Еще зимой, когда на Птахе лед крепкий, коляный, мы его рубим на куски. Знаешь, получаются такие голубые куски, в них, как в зеркало, можно смотреться. Здесь, — Вовка топнул, — вырываем яму, кладем туда лед, сверху газеты, а на газеты — землю. Там и сейчас лед, все лето будет лежать, до следующей зимы. Чем не холодильник?

Витя вспомнил белый большой холодильник на кухне своей городской квартиры.

Витя передернул плечами — он совсем замерз.

Мальчики выбрались из погреба в избу. Жужжали оводы, было тепло, даже душно.

Вовка поставил на стол крынку с молоком. Крынка сразу запотела. А в желтых, даже розовых сливках, которые покрывали молоко сверху, плавали черными точками мушки. Вовка выловил их кончиком ножа, и друзья стали пить холодное густое молоко с толстыми ломтями черного хлеба, посыпая его крупной солью. Было очень вкусно.

В это время в сенях затопали; загремело ведро.

— Мамка, — сказал Вовка. — Не в духе вроде.

В комнату вошла маленькая женщина с такими же, как у Вовки, широко поставленными глазами; волосы выбились из-под косынки, глаза были сердитыми; она была в резиновых сапогах; от нее пахло куриным пометом.

Женщина стояла в дверях, смотрела на Вовку, а Витю, вроде, не замечала.

— Ну что мне с тобой делать? — закричала женщина. — Немытый, нечесаный. И опять рубаху порвал!

— Мам, я… — начал было Вовка, но женщина закричала еще громче:

— На погибель мою растешь! Почему теленок непоенный?

— Мама, я…

Тут маленькая женщина заметила Витю, вернее, стала рассматривать его, и глаза ее сделались любопытными.

— А это кто же такой чистенький? — похоже, недоуменно спросила она.

— Витька, — сказал Вовка. — Ну, дачник. У бабы Нюры они стоят.

— Дачник, дачник, — задумчиво сказала Вовкина мать. — Ну, давай знакомиться. Меня тетей Ниной звать. — Рука у нее была сильная, холодная, с потрескавшейся кожей. — Вон как люди ходят. Брал бы пример, бесстыжие твои глаза. — Вдруг она подошла к Вовке, ласково потрепала его по голове. — Есть хочешь?

— Не, — ответил Вовка и счастливо улыбнулся. — Мы вот с Витькой молока с хлебцем.

— Поели? Ну и молодцы. — Маленькая женщина опять задумалась. — Устала — сил нет. Все косточки болят. Посплю часа два. А вы, ребятки, идите, бегайте.

— Мам, так я сейчас теленка напою.

— Ладно, ладно, я сама, — уже за перегородкой, где была кровать, сказала тетя Нина, шурша одеждой. — Бегите!

— Айда на речку! — весело крикнул Вовка.

И мальчики помчались.

На речке купалось и загорало много народу. Солнце, дробясь в брызгах воды, слепило глаза; где-то стучали по мячу. Долговязый парень в полосатых плавках и темных очках в пол-лица важно ходил по берегу, выбрасывая далеко вперед ноги; на его тощем животе болтался транзистор и передавал репортаж о велогонке Мира по маршруту Варшава — Краков. По тому, как смотрели на парня, было ясно, что он нездешний.

Может быть, первый раз пришел купаться. Наверно, новый дачник.

Парень присел около Вити и Вовки на корточки, спросил:

— Хлопцы, а когда в вашем магазине перерыв? Курево кончилось, понимаешь.

— Магазин второй день закрыт, — сказал Вовка. — Тетка Маня заболела. В сердце у нее хруст.

— Ай-ай-ай! — заволновался парень. — Не повезло. Бедная тетка Маня. Сердце хрустит. Надо же! Ну, бывайте, хлопцы.

И парень зашагал к зарослям лозняка, которые начинались сразу за песчаным пляжем и тянулись далеко, до самого леса, замыкавшего горизонт.

Мальчики рыли в песке норы, ходы, делали замок, засыпали друг друга. Вовка больше молчал, хмурился. Наконец, он сказал, сердито посмотрев на Витю:

— Ты мою маму не осуждай, что сердитая.

— Я и не осуждаю.

— Это она с горя. — Вовка поперхнулся.

— С какого горя, Вовка?

— С какого, с какого… — Вовка сел, стал из пригоршни сыпать песок тоненькой струйкой. — Когда мне три года было, у нас отец потоп. Весной шел через Птаху, а лед уже тонкий. Провалился… А потом Илья… — Вовка замолчал.

— Это кто Илья?

— Брат мой старший. В город ушел, там в компанию попал. А летом приехал с дружком… Ну, драки, скандал. Матвей Иваныч его взял с участковым и — в сарай.

— А кто такой Матвей Иванович? — спросил Витя.

— Матвей Иваныча не знаешь? — Вовка был очень удивлен. — Да это председатель нашего колхоза. Его все кругом знают.

— А что дальше?

— Дальше… Илья в сарае шуметь начал, грозиться: отсижу пятнадцать суток — посчитаюсь с председателем. Пьяный был. А Матвей Иваныч у нас, знаешь какой крутой. «Я, говорит, тебе покажу пятнадцать суток». Ну, был суд, и дали Илье два года. Нет, чтоб покаяться. Все кричал: «Пусть два года. Все одно, вернусь, встренемся с председателем на узенькой дорожке». Не дурак, скажи? А ведь когда в колхозе работал, — и на тракторе первый, и на косьбе. — Вовка замолчал, сдвинул темные брови. — Уж давно выпустили его, четвертый год пошел, а где шастает, — не знаем. Каково матери? Вообще-то, она, знаешь, какая хорошая, добрая. А злость — это так. Покричит и легче ей. И работает — слава на весь район. Она птичница. Управляется! Аж кругом ветер. Пошли к ней, она уже у курей своих. Сам посмотришь. Пошли, пошли!

Птичник был на отлете, у овражка. Длинный приземистый дом под соломенной крышей. Подходя к нему, мальчики услышали разноголосицу петушиной переклички.

«Какой он некрасивый, этот курятник», — подумал Витя.

Открыли скрипучую дверь, вошли в полумрак и густой запах птичьего помета, — и Витя остолбенел. Несметное количество кур и петухов было кругом. Все они бегали, завивались спиралями, кудахтали; пела, наверно, сразу тысяча петухов. Многие петухи отчаянно дрались и были в крови.

Как только мальчики вошли в птичник, с шестов, с подоконников на них полетели петухи.

— Закрой лицо! — крикнул Вовка.

— А чего они? — спросил Витя, закрываясь от петухов.

— Как чего? Не видишь? Драться летят.

«Вот черти!» — весело подумал Витя.

А посреди этого куриного столпотворения быстро ходила тетя Нина, и куры белыми ручьями мчались за ней. Она растаскивала дерущихся петухов, легонько шлепала их, приговаривала:

— Вот вам, озорники! Без обеда оставлю. А тебя в карцер посажу, — говорила она высокому голенастому петуху с пышным окровавленным гребнем.

И петух послушался тетю Нину, перестал драться и обиженно ушел в угол.

— Я сейчас! — крикнула она Вовке. — Только корма им задам.

Тетя Нина кормила кур, отталкивала самых прожорливых, слабых и нерешительных пропихивала к кормушкам. И добро улыбалась:

— Лопайте, куриное племя. Век ваш короткий. Потом она пошла к дверям, распахнула их, крикнула:

— А теперь на прогулку шагом арш!

И куры белым потоком ринулись в двери — на солнце, в большой отгороженный забором вольер.

Тетя Нина подталкивала кур ногами, смеялась, и весело сверкали ее белые зубы.

— Любит она их, — сказал Вовка. — С четырех утра до вечера здесь. Одна на пять тыщ кур и петухов, представляешь?

А Вите, даже непонятно почему; вспомнился большой гастроном внизу их дома. Там, в диетическом отделе, чистые яички со штампом на каждом аккуратно разложены в специальные картонные формы. Сколько раз он их сам покупал, и никогда не думал, откуда они? Знал, что яйца несут куры. И все. Но ведь это совсем не все! Вон за пятью тысячами кур ухаживает одна худенькая женщина, тетя Нина, мама его нового товарища Вовки Зубкова. Это ведь очень трудно — один человек и пять тысяч кур и петухов, которые постоянно дерутся.

Тетя Нина подошла к мальчикам, вытерла потный лоб тыльной стороной руки, застенчиво улыбнулась, и Вите стало неловко от этой улыбки.

Тетя Нина обняла Вовку за плечи, потеребила спутанные волосы.

— Обед-то я там сготовила, — сказала она. — Пойди, поешь. Вот вместе с дружком и поешьте. В чугунке, в печке. Ну, ладно, — вдруг заспешила тетя Нина. — Играйтесь. А мне в правление надо, корма на завтра выписать.

Начинался вечер, небо было высоким, бледно-лиловым; от деревни пахло дымком и коровами; лаяли собаки, где-то пело радио; все становилось лиловым, неясным, и опять Вите показалось, что он прожил сегодня очень длинный день, и беспокойство поселилось в Вите, только он не мог понять, откуда и почему пришло оно. И казалась очень далекой, даже чужой жизнь в городе, где есть просторная квартира, двор, замкнутый в каменный четырехугольник, Репа, его тайник на чердаке. И Зоя…

«Как там она, на море? — подумал Витя. — И какое море? Сколько же в нем воды, если берега не видно».

Дома мама строго сказала:

— Всегда говори, куда уходишь.

— Угу, — сказал Витя.

— Иди поешь. И у тебя на раскладушке письмо от Зои. Оно пришло уже без нас. Соседка, Тина Арнольдовна, переслала.

Витя быстро расправился с ужином и стал читать письмо Зои.

11. Второе письмо Зои и некоторые размышления

«Здравствуй, Витя!

Витя! В моей жизни случилось два огромных события.

Во-первых, я видела шторм! Настоящий шторм на Черном море. Это было необыкновенно! Шторм в восемь баллов. Волны поднимались, наверно, с двухэтажный дом и набрасывались на берег. Витя! Эти волны стреляли, как пушки. У Нади одна самая хитрая волна утащила босоножку. Подумай только, может быть, ее выбросит на турецкий берег. А море было все в белых барашках, мутное, сердитое, и над ним с криком летали большие чайки. Кажется, они называются альбатросами. Помнишь пластинку из того же шестого этажа в вашем дворе? «А море Черное ревело и стонало!» Там еще есть такие слова: «Где в облаках летает альбатрос». Я видела, как он летает, только облаков не было. Небо было как раз без единого облачка, и под ним бесновалось море.

Я решила нарисовать море и шторм, но ничего не получилось. Надя сказала, что я не умею ухватить натуру в движении. Ничего. Я еще научусь ухватывать.

А второе огромное событие — это мы ездили на озеро Рица. Витя! Ты не можешь себе представить, какая красота нам открылась! У меня просто нет сил описать. Мы ехали на автобусе без крыши, который называется «торпеда», через зеленые огромные горы, мимо ущелий, водопадов, забирались все вверх и вверх. А потом я посмотрела вниз, и у меня просто голова закружилась — там, внизу, были кольца дороги, по которой мы только что проехали, и дорога была похожа на длинную змею. По ней, как букашки, ползли автобусы. А совсем недавно наш автобус был такой же букашкой.

Потом мы приехали и увидели озеро Рица. Оно было круглым, как блюдце, серо-голубого цвета, а вокруг были горы и на них, — представляешь, Витя! — лежал снег. Он там никогда не тает.

В кафе мы ели самую вкусную рыбу в мире — форель, которая водится в горных реках и озерах. По-моему, рыба самая обыкновенная. Еще мы катались на глиссере.

Когда мы возвращались домой, я вспомнила один наш спор в классе. Помнишь, мальчишки говорили, что жить не очень интересно, потому что уже все в мире открыто и известно. Неправда! Жить ужасно интересно. И все надо увидеть своими глазами, даже уже открытое. Микроб странствий не дает мне покоя. Так и хочется изъездить весь мир. Еще мы собираемся поехать в Красную Поляну. Говорят, очень интересная дорога. И даже опасная. Но я не боюсь опасностей!

Витя! Я уже хорошо загорела. А как ты проводишь каникулы? Пиши обо всем.

Зоя».

Витя лежал на своей раскладушке и смотрел в темноту. Уже давно все спали. Слабые тени таинственно пробегали по потолку. За стеклами террасы ветер шумел деревьями, и сквозь ветви виднелись звезды в темном небе, и казалось, что они совсем близко, запутались в ночных влажных ветках.

«Нет, это несправедливо! — думал Витя. — Зоя путешествует, видит всякие интересные, необыкновенные места. И другие ребята путешествуют. А я… В деревне Жемчужина. Конечно, здесь неплохо. И река, и пляж. Вовка — хороший товарищ. Но ведь на одном месте. Целый месяц на одном месте! А что если…»

Витя даже сел в раскладушке, и она заскрипела.

— Ты что там возишься? — сонно опросила мама из комнаты.

Витя промолчал.

«Ведь можно и здесь придумать какое-нибудь путешествие. Взять рюкзаки. Только куда? Вовка! Вот кто знает! Он же местный. Придумаем путешествие! Завтра с Вовкой все решим. Завтра!..»

И, подумав так, Витя уснул.

Засыпая, он слышал, как где-то близко проехала машина. Полаяли немного Альт и Сильва. Они так сдружились, что живут теперь в одной будке.

Через какое-то время опять проехала машина, и лаяли собаки. А, может быть, это уже снилось Вите.

12. Гениальный план Вовки. Дедушка Игнат

Мальчики сидели за сараем в зарослях огромных лопухов. Был здесь зеленый полумрак; где-то рядом дружелюбно переговаривались цыплята. Жужжал шмель. У Вовки сверкали глаза и он говорил, захлебываясь от возбуждения:

— Чудак! Зачем рюкзаки? Мы путешествовать не пешком будем.

— Как? — спросил шепотом Витя.

— На лодке! По Птахе! И не по широкой, за плотиной. Там неинтересно. Катера ходят, места обжитые. Мы ниже плотины пойдем. Где Птаха совсем узкая. — Вовка понизил голос. — По лесам петляет, где-то водопад там есть, на перекате. Тот край мало кому известен.

У Вити засосало под ложечкой.

— А где мы лодку возьмем? — спросил он.

— У дедушки Игната! — Вовка вскочил. — Он бакенщиком работает. Знаешь, какой дед мировой! Побежали к нему.

И мальчики припустились. За ними побежали, а потом обогнали Альт и Сильва. Собаки играли, кувыркались, были очень веселыми.

— И Альта возьмем! — крикнул на бегу Витя.

— Ага! И Сильву! Будут нас охранять.

— От кого? — Витя остановился.

— Мало ли от кого, — таинственно сказал Вовка.

— А долго мы будем путешествовать?

— Сколько захотим. Два дня или три.

— Вовка, а ночевать где?

— Где! Шалаш построим.

Витя погрустнел.

— Родители меня не пустят.

— Может, ты струсил? — Вовка ехидно прищурился.

— Да ты что! Я ж говорю — родители.

— Уговорим твоих родителей.

— Верно! Уговорим. — И Витя поверил в то, что они с Вовкой уговорят папу и маму. «Папа-то что, — подумал он. — Вот мама…» — Знаешь что, Вовка, — сказал он. — Мы им пока ничего говорить не будем. Все приготовим, а потом — здравствуйте, пожалуйста! — у нас и лодка, и всякое снаряжение. Им стыдно станет не пустить. — «Как же, стыдно», — подумал тут же Витя, но промолчал.

— Давай так, — беспечно сказал Вовка. — Меня мамка отпустит без звука. Ну, хороший я план придумал?

— Гениальный план, Вовка!

И они побежали дальше.

За деревней Птаха была перегорожена плотиной, и на ней стоял розовый дом электростанции. За плотиной река была плавная, широкая, там ходили катера — вверх, до соседнего районного центра Зайцево. Рядом с дебаркадером, который еле заметно покачивался на волне, к самому берегу прижался домик на высоких сваях — в нем и жил бакенщик дедушка Игнат.

За дверью сторожки слышалось постукивание молотка.

Вовка толкнул дверь, и она легко открылась.

— Можно?

— А чего же? Можно, — ответил спокойный густой голос. Мальчики вошли в сторожку.

Витя увидел спину человека, который склонился над столом и что-то делал там, постукивая.

— Здравствуйте, дедушка Игнат.

Человек перестал стучать, повернулся к ребятам, и Витя увидел перед собой старика, как показалось ему, очень знакомого. Да, это был уже совсем старик, седой, с белой аккуратной бородою, а лицо загорелое, с резкими морщинами; из-под очков смотрели зоркие, внимательные и лукавые глаза. Волосы у дедушки Игната были подвязаны белой лентой, чтобы не падали на лоб, не мешали работать, одет он был в парусиновые брюки и парусиновую рубаху, подпоясанную тонким ремешком, на ногах — мягкие сапоги. От всей фигуры дедушки Игната веяло спокойствием, уверенностью, мудростью, и Витя сразу проникся к нему доверием и уважением.

«На кого же он похож? — подумал Витя. — Вот на кого! На Льва Толстого. Портрет висит у нас в классе. Если бы не очки — полное сходство».

— Ну, здравствуйте, молодцы, — сказал дедушка Игнат. — Это кто ж с тобой, Владимир? Вроде, не наш?

— Мой товарищ новый, — объяснил Вовка. — Из города.

— На каникулы к нам, значит?

— На каникулы, — кивнул Витя.

— Так, так. И какое же у вас ко мне дело?

— Нам, дедушка Игнат, лодка нужна.

— Лодка, значит. И куда же вы собрались?

Вовка стал объяснять, а Витя незаметно рассматривал комнату. На низком потолке трепетали солнечные блики от реки; в углу стояла кровать с тюфяком, набитым сеном; у окна стол и на нем — инструменты, баночки с красками, какие-то металлические штуки. Над кроватью пристроены две полки с книгами, а рядом висела карта Птахи с отметками красным карандашом.

«Похожа на морскую карту Репы», — подумал Витя. Много в сторожке было всякого речного инвентаря — весла, спасательные круги, части от мотора. У двери висела связка вяленой рыбы. И пахло здесь рыбой, дегтем, свежим сеном, сосновыми стружками.

«Как здорово! Как необыкновенно!» — вновь подумал Витя.

— Что же, — сказал дедушка Игнат, выслушав Вовку. — Одобряю. Хорошее дело придумали. Надо знать свою землю. В доподлинности. — И он внимательно посмотрел на Витю. Витя смутился. — Идемте, лодку выберем.

Вовка подмигнул Вите: «Все, мол, в порядке!» За сторожкой на цепях болтались лодки. Все они были затоплены водой. Дедушка Игнат в раздумье постоял над ними, потом, ударив ногой одну из них, самую неказистую, сказал:

— Вот эта вам подойдет. Легкая на ходу. Ну-ка, вытащим! Ведром вычерпали воду, выволокли лодку на берег, перевернули на бок.

— Завтра и можно плыть? — опросил Витя. Дедушка Игнат улыбнулся:

— Прыткий какой. В порядок привести ее надо: просушить, законопатить, просмолить, выкрасить. Вот вместе все и сделаем.

— Сейчас конопатить начнем? — спросил Вовка.

— Ой, нетерпеши какие, — засмеялся старик, и Витя увидел, что у него целы все зубы и что они крепкие и белые. — Недельку с ней поработаем. Два дня пусть сохнет, потом конопатить будем. И вообще… — Дедушка Игнат строго посмотрел на ребят. — Никогда спешить не надо. Народ-то не зря молвит: поспешишь, людей насмешишь. Вы, мил-друзья, «Анну Каренину» читали?

— Не читали еще, — признались ребята.

— Верно, — сказал старик. — Малы еще Толстого читать. Ничего, подрастете — прочитаете. Так вот, мил-друзья, есть в той мудрой книге слова, как надо жить. Вы, небось, не знаете, как надо жить-то?

— Не знаем, — вздохнул Витя.

— Во-во! — дедушка Игнат засмеялся, довольный. — А совет там такой, такие слова: «без поспешности и без отдыха». Мудро, а? — Он поднял кверху указательный палец. — Вот так и жить надо: не спеши, не суетись, но делай свое дело постоянно. И всего достигнешь. Значит, завтра приходите. Может, конопатить начнем. Научу вас этому делу.

Возвращались в деревню довольные, счастливые — будет лодка, будет путешествие.

— Дедушка Игнат знаешь какой! — говорил Вовка. — Самый старый житель деревни, все его знают. А он! Об чем хочешь расскажет: и как тут до революции жили, и какой помещик лютый был, и почему наша деревня Жемчужиной называется.

— Правда, Вовка, почему?

— Забыл. Дедушка Игнат рассказывал, а я забыл. Ты у него спроси.

Мальчики подходили к деревенской площади, где помещались правление колхоза, школа, почта и чуть в отдалении, на отшибе, стоял «Сельмаг». Впереди трусили, помахивая хвостами, Альт и Сильва.

На площади шумела толпа, стоял милицейский мотоцикл с коляской.

— Что-то случилось, — сказал Вовка. — Побежали. Навстречу им несся пацан лет десяти, поднимая столбы пыли и вопил с восторгом:

— Магазин обокрали! Магазин обокрали!

13. Кто они? Матвей Иванович

Крыльцо сельмага обступили люди, все возбужденно галдели, размахивали руками, а на крыльце стояла толстая растрепанная тетя Маня, заведующая сельмагом и она же продавщица. По круглым щекам тети Мани катились слезы, она их тут же размазывала и сквозь всхлипывания говорила, как горох сыпала:

— Прихожу — замок висит в целости. Стала отмыкать, а болт от перекладины и выпади. У меня сердце так и захолонуло. Руки дрожат, в ноги слабость ударила, вся обомлевши… Ну, вхожу… — И тетя Маня залилась слезами, не могла больше рассказывать.

Мальчики протолкались вперед и во все глаза смотрели на происходящее.

Толпа волновалась. Рядом с тетей Маней стояли двое: молоденький милиционер с очень решительным лицом и большими ушами и грузный мужчина в галифе, сапогах и выцветшей гимнастерке; лицо у него было усталое, землистое, под серыми глазами синева, и казался он очень сердитым.

— Наш Матвей Иванович, — шепнул Вовка. — Председатель.

— Чего взяли-то, Маня? — кричали из толпы.

— Все подчистую? Али как?

Тетя Маня немного успокоилась и стала рассказывать дальше:

— Ну, захожу — все как есть вверх дном. И лампы еще побили. Фулиганили…

— Ответь толком: забрали много? — устало, спокойно спросил Матвей Иванович.

— Все часы, — заголосила тетя Маня, — двадцать три комплекта, пять приемников «Урал»… Телевизор «Темп». Один оставался. Ой… И кофт уж не знаю сколь, плащи. Да я все не глядела.

— И не гляди! — строго и внушительно сказал милиционер. — Все должно оставаться, как есть. Сейчас из Дедлова опергруппа приедет. Звонил. — И милиционер застыл в величественной позе.

— Еще, — всхлипывала тетя Маня, — ящик водки взяли. А две поллитровки прямо тут выдули и сливочным маслом закусили.

В толпе засмеялись.

— Не иначе, как на грузовой машине, — сказал Матвей Иванович и сам себя спросил: — Как же еще увезти?

— Непременно, — сказал милиционер и опять застыл.

— Кто же они такие? — продолжал вслух рассуждать Матвей Иванович. — Из наших? Нет… Рука опытная видна. Вчера видали кого-нибудь посторонних? — спросил он у толпы.

Люди зашумели, стали вспоминать. Нет, никто посторонних не видел. Витя и Вовка переглянулись. Вовка побледнел, у Вити по щекам пошли розовые пятна.

— Мы видели! — сказал Вовка. И сразу стало тихо. Милиционер насторожился. Матвей Иванович спросил:

— Кто это мы?

— Я и вот Витька. Мы вчера купались, — от возбуждения Вовка чуть не захлебнулся слюной, — а он к нам подошел…

— Кто он? — рявкнул милиционер.

— Откуда я знаю! Парень. Не наш. В плавках полосатых и очки черные, — аж лица не видно. Спрашивал у нас, когда магазин открывается.

Толпа зашумела. Выяснилось, что и еще кое-кто видел вчера незнакомого долговязого парня на берегу реки.

— Пошли в правление, — толком расскажете, — сказал Матвей Иванович. — А вы, товарищи, расходитесь, пора и за работу. Найдем воров, не волнуйтесь. Кто что знает, вспомнит, — потом вызовем.

Народ нехотя стал расходиться.

В правлении в первой большой комнате сидело несколько женщин. Они что-то писали и щелкали на счетах, а вторая комната, поменьше, была кабинетом Матвея Ивановича. Здесь на письменном столе, заваленном папками и бумагами, стояли черный телефон, чернильный прибор с пустыми чернильницами; в одной из них на фиолетовом дне лежала большая муха вверх брюшком и слабо, неохотно шевелила лапками. Еще в кабинете был старый протертый диван. На него и сел Матвей Иванович, и пружины сердито взвизгнули. Милиционер с окаменевшим лицом остался стоять в дверях. Он очень не нравился Вите. И чего индюком надулся?

Матвей Иванович вытер мокрый лоб не очень свежим платком, вынул портсигар, закурил. Милиционер в дверях сделал движение корпусом, и председатель протянул ему портсигар. Милиционер тоже закурил.

— Ну, Вова, — сказал Матвей Иванович, — рассказывай. Собственно, ничего нового Вовка добавить не мог. Только Витя вспомнил:

— У него на животе транзистор болтался. Еще репортаж передавали «Велопробег мира».

— Наше командное место второе, — важно сказал милиционер.

— Так, так… — задумался Матвей Иванович и опросил у Вити: — Ты у бабки Нюры живешь?

— Ага, у нее.

— Твой отец конструктор?

— Конструктор… — удивился Витя: «Откуда знает?»

— Так, так… — Матвей Иванович повернулся к милиционеру: — Ты иди, Миша. Посмотри, чтобы она там ничего не трогала.

Молоденький и очень гордый милиционер недовольно вышел.

— Ну, как, вояка, жизнь идет? — председатель потрепал спутанные Вовкины волосы.

— Ничего…

— Брат не пишет? — и глаза Матвея Ивановича стали зоркими.

— Нет, — быстро ответил Вовка. — А что?

— Да ничего.

— Матвей Иваныч! — Вовка мгновенно вспотел. — Вы думаете — он?

— Если бы он, — вздохнул председатель, повернулся к окну, и Витя увидел на его шее страшный белый шрам. — Если бы он… Гора б у нас у всех с плеч. Пропадет ведь парень. Матери передай: если объявится, письмо пришлет, пусть сразу мне скажет. Будем ему биографию исправлять. Злобы я на него, дурака, не имею.

— Спасибо, Матвей Иванович. — И у Вовки вдруг слезы закапали из глаз.

— Ну, ну, Володя! Надо быть мужчиной. И еще матери скажи: обувь и костюм тебе к школе справим колхозом. Пусть не волнуется.

Вовка опустил голову.

Резко, с перерывами зазвонил телефон.

— Идите, ребята, — сказал Матвей Иванович.

Мальчики медленно шли по пыльной дороге, к реке, которая золотом отливала под ослепительным солнцем.

Вовка хмурился, видно, стеснялся своих слез. Сказал:

— Он такой. Илья ему — посчитаемся, посчитаемся. Дурак несчастный. А Матвей Иваныч — «Я зла не помню». Мало какие люди зла не помнят.

— Вовка, а что у него на шее — шрам?

— С войны. Он батареей командовал. Под Ленинградом. И сам он из Ленинграда. Учителем был. К нам в эту… ну, в блокаду жена его приехала. С дочкой. Потом и сюда немцы пришли. Расстреляли их. Выдал кто-то, что жена командира. А он не знал. После войны за ними приехал. С тех пор и остался. Председателем выбрали. На могилу их цветы носит.

У Вити что-то мелко дрожало внутри, сами сжалась кулаки, и никогда раньше он не испытывал такой жгучей яростной ненависти к фашистам, которые много лет назад пришли на его землю.

Была вторая половина дня. Мальчики, утомленные солнцем и купанием, сидели в тени и смотрели, как к пристани причаливает катер, похожий издалека на белого жука.

И вот тогда к ним подъехал «газик», и из него вышли двое веселых крепких мужчин в белых рубашках и Матвей Иванович. Пришлось снова повторить рассказ о долговязом парне в полосатых плавках и темных очках.

14. Живут ли в церкви привидения

— Тебе известно, что в старой церкви живут привидения? — спросил Вовка у Вити, когда мальчики возвращались с реки домой.

— Я в привидения не верю, — ответил Витя.

— Не веришь? — ахнул Вовка. — Тогда пойдем сегодня вечером в церковь. Я знаю, как в нее можно пролезть.

— Пойдем, — сказал Витя. И вдруг испугался.

Кто его знает? Конечно, нет на свете никаких привидений. Выдумки все это… И все-таки… А что если есть одно на целом свете? И живет оно именно в той церкви.

Мальчики шли по теплой, прогретой солнцем дороге и невольно смотрели на церковь, которая стояла за деревней, на холме — ее темные купола четко рисовались на белесом небе.

— Вот что, — сказал Вовка и нахмурился. — В шесть часов — самое подходящее время — приходи к пруду и жди меня там. И пойдем.

— Куда, Вовка?

— Да ты что? Только договорились. В церковь, конечно. Витя подавил вздох. Делать нечего. Еще только не хватало, чтобы Вовка подумал, будто он трус.

— Договорились, — сказал Витя.

К пруду он пришел вовремя, а Вовки еще не было.

Пруд тоже за деревней, возле кладбища. А за кладбищем, на холме — церковь.

Пруд большой, заросший по берегам кустарником. Кое-где стоят деревья. Еще здесь много вывороченных пней с узловатыми корнями. Издалека они похожи на чудовищ. Раньше, говорят, окружал пруд барский парк, в котором стоял помещичий дом с колоннами. Во время революции дом сожгли крестьяне, а парк вырубили почему-то. И остался один пруд.

Витя сидел на берегу и смотрел в прозрачную, коричневатую воду: было видно все дно. Под водой шла таинственная жизнь: дно покрыто водорослями, ворохами прошлогодних листьев, образовались там свои маленькие горы, и между ними, дергая лапками, плавают жуки-плывунцы. Потом Витя стал наблюдать, весь сгорая от любопытства, как два тритона медленно, величаво проплыли между листьями, которые в воде стояли ребром, ткнулись носами, и Витя даже не заметил, как тритоны сгинули.

В лучах солнца, в черной глубине, неожиданно заиграло серебро. «Рыбы! — догадался Витя. — Наверно, большие».

По поверхности пруда плавали водомерки. Вот сделает водомерка стремительный рывок и замрет, а от нее идут медленные круги. Витя знает, что у водомерок на лапках подушечки с воздухом, поэтому они так легко плавают. Сыплются в пруд листья с берез, весь он вздрагивает, шевелится, со дна поднимаются пузыри.

Вите начало казаться, что он сам живет в этом пруду и понимает язык и обычаи всех его обитателей.

Недавно Витя прочитал книжку о том, как началась жизнь на земле. Оказывается, она началась в воде, в океане, а потом на берег вылезли огромные первобытные тритоны и стали жить на суше, потому что им понравилось солнышко.

Солнце клонилось за кладбищенские деревья, его косые лучи дробились на поверхности пруда, в воде играли веселые зайчики; кричали грачи в своих темных гнездах. А Вовки все не было.

«Интересно, поймают воров или нет?»

Витя всматривается в заросли кустарников, и видит под разлапистыми ветками вороха украденных вещей, приемники «Урал» и ящик с бутылками водки. А около ящика сидят двое: долговязый парень в полосатых плавках и черных очках (у него еще широкий кожаный пояс, как у ковбоев, и за поясом длинная финка) и какой-то тип в фетровой шляпе — Вите видна только его широкая спина.

Воры пьют водку прямо из бутылок и отвратительно хохочут. Потом фетровая шляпа начинает петь:

«Пятнадцать человек на сундук мертвеца»…

«Их надо задержать!» — понимает Витя.

Он бесстрашно выходит из-за кустов и говорит спокойным ровным голосом:

— Ни с места! Вы арестованы!

Долговязый парень вскакивает, шепчет:

— Ах ты, гад, — и выхватывает из-за пояса финку.

Но Витя успевает ударить ногой по руке долговязого — финка взлетает вверх, сверкнув на солнце, вонзается в ствол березы и слегка подрагивает. А Витя стремительно ударяет парня головой в живот, долговязый падает, задрав ноги. Но в это время Фетровая шляпа наваливается на Витю сзади, хватает за горло. Витя старается перебросить противника через себя, но он слишком тяжел.

— На помощь! — кричит Витя.

И видит, что к нему бегут люди — милиционер Миша, папа, Матвей Иванович, а впереди всех Зоя, и глаза ее полны гордости за героический поступок Вити.

— Продержись еще немного! — кричит Зоя. Рядом с ней бежит Вовка и — вот чудно! — размахивает веслом.

— Ты что весь дергаешься, — сказал Вовка над его головой. Задремал, что ли? Я опоздал немного. Мамка за хлебом посылала.

К пруду пришли рябенькие утки и стали плюхаться в воду. Полетели брызги, сделалось шумно.

— Между прочим, — сказал Вовка, — в этом пруду давно-давно утопилась помещичья дочь. Красавица-раскрасавица. И теперь в пруду живет русалка. — Вовка сделал большие глаза. — Когда бывает лунная-прелунная ночь, она выходит на берег.

— Ладно врать-то, — хрипло сказал Витя.

— Не веришь — тебе же хуже. Пошли.

К церкви вела накатанная дорога, которая проходила мимо кладбища, огибала церковь и дальше спешила к шоссе.

Мальчики подходили все ближе и ближе к каменной громадине, и Витя теперь видел, что церковь очень старая; купола на ней темные и дырявые, двери заколочены досками: в окошках выбиты цветные стекла и в них влетают ласточки.

Солнце висело над самым горизонтом, и розовый свет, казалось, стелется по земле.

— В самый раз пришли, — сказал Вовка. — Оно на закате появляется.

— Кто? — прошептал Витя.

— Кто-кто! Привидение, конечно.

«Врешь ты все, — сказал себе Витя. — Потому что не бывает никаких привидений. Это даже самые маленькие дети знают».

— Иди сюда, — тихо позвал его Вовка и полез в кусты бузины у самой стены церкви.

В кустах было темно, душно, сухие ветки больно втыкались в бока; под ногами было много птичьего помета, и листья бузины были в его белых разводах.

— Смотри! — опять тихо сказал Вовка.

Мальчики стояли около маленькой двери. Вверху двери было стекло, и там, за этим черным стеклом, раскинул кружевную паутину паук. Сам паук сидел в центре паутины и был страшен: большой, коричнево-желтый, с белым крестом на спине. Паук мелко перебирал лапками.

Вите стало жутко.

— Сторожит, — прошептал Вовка, взглядом показывая на паука.

— Кого? — и Витя не узнал свой голос — он был сиплый и еле слышен.

— Кого! Вход в царство привидений.

«Совсем ты заврался», — хотел сказать Витя, чтобы приободрить себя, но Вовка в это время со скрипом отогнул одну из досок, которыми была заколочена дверь, потом вторую. Образовалась лазейка.

Как только скрипнула доска, паук задергал лапками и мгновенно исчез. Только паутина подрагивала.

— Лезь! — сказал Вовка.

— Нет, ты первый.

— Боишься? — ехидно прошептал Вовка.

— Ничего я не боюсь!

— Тогда — лезь.

«А вдруг я пролезу, — подумал Витя, — а паук уже стал огромным, выше человеческого роста, и ждет меня, чтобы схватить своими цепкими лапами?»

— Да лезь же!

«А! Была не была!» — И Витя пролез в лазейку. За ним — Вовка.

Огромного паука не было. И ничего сначала Витя не мог разглядеть. Было тускло, сыро, пахло плесенью. Из узких окошек падали снопы солнечного света, и в них плавали легкие перышки.

Глаза привыкли, и Витя увидел сумрачные своды церкви, какой-то хлам на полу, какие-то ржавые машины. В лучах солнца ослепительно блестели осколки стекла на полу — как зайчики от зеркала.

— Сейчас… — прошептал Вовка и неожиданно крикнул: — А-а-а!

— А-а-а! — громовым эхом ответила церковь.

И в это же мгновение вверху захлопали крылья, что-то зашуршало, и странный клекот упал вниз:

— Крл! Крл!

— Привидение! — заорал Вовка и присел на корточки, закрыл лицо руками — изобразил ужас.

Витя почувствовал, как мурашки разбежались по спине, его прошиб озноб, он собрался уже ринуться к лазейке, но все-таки посмотрел вверх.

Под самым куполом церкви летала большая черная птица, описывая плавные круги, переваливаясь с одного крыла на другое. Она смотрела вниз, на мальчиков, и тревожно кричала:

— Крл! Крл!

«Обыкновенная птица», — понял Витя, и страх прошел.

Вместе с Вовкой они теперь следили за птицей, она все летала и летала, потом — Витя даже не заметил, как — юркнула в темный угол и затихла. Наверно, у нее там было гнездо.

А Витя все смотрел вверх и увидел там бога. С самого купола за ним наблюдало строгое лицо в бороде, вокруг головы расходилось сияние, глаза были внимательные и грустные; они будто спрашивали Витю о чем-то.

Витя знал, что никакого бога нет, но ему сделалось не по себе от взгляда того, кто смотрел на него сверху. Витя прошел несколько шагов, бог не спускал с него глаз. И тут Витя увидел, что все стены церкви разрисованы удивительными картинами: всякие боги и ангелы были изображены на них. И хотя во многих местах отвалилась краска, все эти лица были живыми, совсем человеческими, а не божественными. Они думали о чем-то, что-то спрашивали, что-то хотели сказать…

И Витя понял, что все эти лица, золоченые одежды, сияния вокруг голов нарисовал великий художник. Но кто он? Как его зовут?

«Вот бы куда Зою, — подумал Витя. — Посмотреть эти картины».

Тихо, гулко было в церкви. Солнце уже, видно, зашло. Розовый свет струился в окна. А боги и ангелы все смотрели на Витю, появилось ощущение, что, кроме них, кто-то еще присутствует в церкви…

Вовка тоже глазел по сторонам, но без всякого интереса.

— А я думал, ты испугаешься, — разочарованно сказал он. — Там, наверху, где-то сова живет. Или филин. Только разве долезешь туда.

— Зачем? — спросил Витя.

— Как зачем? Гнездо разорить. Хищная ведь птица.

— Злой ты, Вовка, — сказал Витя. И мальчики обиделись друг на друга.

И в этот момент за своими спинами они услышали шорох.

Витя увидел, как округлились глаза у Вовки, почувствовал: волосы на затылке встали дыбом.

Разом, как по команде, оглянулись — в нише, уже заполненной дымчатыми сумерками, стоял человек. Нет, смутная фигура. У Вити как-то все сдвинулось перед глазами.

— О-о-о! А-а-а! — заорало вокруг.

Витя и Вовка даже не поняли, что это они вопят одновременно. Все дальнейшее произошло молниеносно.

Потом мальчики даже не могли вспомнить, как очутились снаружи.

Кусты бузины — по лицу. Свист ветра. Увидел Витя — ласточки летают вокруг церкви. Услышал — попискивают. Впереди — Вовкина спина. Ноги сами несут, тело валится вперед, в глазах рябь, не хватает воздуха. Вовка дышит, как загнанная лошадь.

Остановились только у первого плетня. Церковь далеко на холме. В розовом небе отпечатан ее черный силуэт. Бухает кровь в висках, все лицо мокрое от пота.

Тихо. Березка шелестит листьями у обочины дороги. Женщина идет с тяжелой корзиной, кренясь набок. Стук топора. Тянет дымком. Слышно — ветер приносит: лопочет радио на столбе возле правления колхоза. Как мирно, как хорошо! Мальчики посмотрели друг на друга.

— Видел? — прошептал Вовка.

— Привидение? — прошептал Витя.

— Какое привидение! — замахал руками Вовка. — Это же тот… Ну, с транзистором! Он же в руках черные очки вертел!

— Что? — разинул рот Витя.

— То самое!

«А я ничего не заметил, — с отчаянием подумал Витя. — Трус паршивый».

— Что же делать, Вовка?

— Побежали в правление!

По тропинке — ураганное шлепанье ног.

Вскоре вся деревня видела, как к церкви промчался «газик».

Но очень немногие знали, что в «газике», кроме шофера и двух веселых мужчин, сидят Вовка и Витя.

Мальчики наотрез отказались первыми лезть в лазейку. Сначала в церковь проникли мужчины, и только за ними ребята.

В церкви было уже темно, и мужчины включили фонарики.

Конечно, никого не оказалось.

— Не померещилось, молодцы? — спросил один из мужчин, которого звали Петром Семеновичем.

Ни Витя, ни Вовка не успели ответить — из угла церкви послышался голос второго мужчины («Зовите меня дядей Колей», — сказал он ребятам еще в «газике»):

— Петр! Скорей сюда!

Под ветошью были спрятаны три приемника «Урал» и связка плащей.

— Я так и думал, — задумчиво сказал Петр Семенович. — На легковой они. Двумя рейсами вывезли. Сюда, в церковь. А отсюда — дальше. Первую партию, видно, сразу успели. А вот эту ночью собирались.

— Ребята спугнули, — сказал дядя Коля.

— Ребята спугнули… — Петр Семенович потер лоб рукой. — Только зачем он сюда пришел? Не сторожить же! Значит, где-то близко была машина! Ребята, машины поблизости не видели? Какой-нибудь легковушки?

— Нет, — сказал Вовка.

— Нет… — повторил Витя.

Вылезли из церкви. Уже был вечер; в небе замигали первые звезды.

— Ищейку вызвать? — спросил дядя Коля.

— Посмотри на небо, — сказал Петр Семенович.

Мальчики тоже посмотрели — с востока надвигалась темная тяжелая туча с фиолетовыми краями; она уже захватила полнеба.

— Сейчас польет, — вздохнул Петр Семенович. — Интересно, проскочили они или нет?

— На всех постах проверяют, — сказал дядя Коля.

— На всех постах… Нет, не такие они дураки. Где-то отсиживаются. Но где? — Петр Семенович опять потер лоб; видно, у него была такая привычка. — Ладно. Давай погрузим вещи и — поехали. Будем думать, что делать дальше. А вам, ребята, спасибо.

«Сказать, что ли: «Служу Советскому Союзу!»? — подумал Витя. Но постеснялся.

Когда подъезжали к деревне, по крыше «газика» застучали первые капли дождя.

А через час уже вся Жемчужина знала о происшедшем. Мама заволновалась:

— Его могли убить! Больше не смей никуда ходить без разрешения.

Витя насупился, а папа сказал:

— Напрасно ты, Лида. Он уже взрослый парень.

Они еще немного поговорили в своей комнате, но о чем, — Витя не слышал. Он лежал на своей раскладушке и заново переживал последние события.

За темными стеклами веранды монотонно шумел дождь.

15. Витя думает о жизни

Несколько дней была неустойчивая погода: то дождь, то солнце. Плыли по небу тяжелые лохматые облака; дул сильный ветер, и Птаха становилась рябой, серой, в лозняке плескалась мелкая волна. Все было мокрым, свежим, а если из-за туч выглядывало солнце, мир сверкал и казался новым.

Витя и Вовка бегали к дедушке Игнату, ремонтировали свою лодку, о которой, конечно, никто не знал; это была тайна мальчиков. Часто Витя приходил домой с темными от дегтя руками, и мама недоумевала:

— Где ты перемазался?

А папа заскучал по своей работе. Он ничего не говорил, но было видно: сидит хмурый, задумчивый. Или начнет что-то чертить на листке бумаги. Однажды сказал, вздохнув:

— Зарежет без меня Савельев второй вариант. Мама привычно возмутилась:

— Ты можешь отдыхать, как все нормальные люди?

Папа, видно, не мог отдыхать, как все нормальные люди, и поэтому промолчал.

Из-за дождя приходилось часто сидеть дома.

Витя открывал дверь террасы и смотрел, как дождевые капли стучат по листьям, и листья вздрагивают, отряхиваются. Все мокрое кругом — деревья, трава, крыши. А от Птахи прилетает легкий звон — это дождь шумит по воде. Сильно пахнет мокрой землей и дымом — он не улетает в небо, а стелется понизу. На лужах надуваются пузыри и тут же лопаются. Надуваются и лопаются. И так без конца. По двору ходят мокрые куры — им, наверно, приятно гулять под теплым дождем.

Вите нравится сидеть на террасе, когда идет дождь, слушать его спокойный шум, и думать обо всем на свете.

Между прочим, Витя под шорох дождя сочинил стих. Вот он:

Небо туманное, дали пустынные.

Ветер все дует и дует в трубу.

Скучно в такие денечки дождливые

Дома сидеть одному.

Ветер, правда, в трубу не очень дует. Это Витя так, для красоты придумал. Стих он послал Зое. Написал ей письмо и в конверт вложил листок со стихом.

В эти дни Витя сдружился с бабушкой Нюрой. Его заинтересовала корова Зорька. Бабушка Нюра разрешала Вите приходить на дойку. И он приходит каждый вечер.

Зорька стоит в сарае, где полутемно, пахнет теплым навозом и сеном, а на шестах, вверху, сидят куры и рыжий голенастый петух; они тихо переговариваются и сердито поглядывают вниз. Зорька большая, черная, с белым пятном на лбу; она спокойно, мерно дышит, бока ее вздымаются она жует жвачку и смотрит на Витю фиолетовыми туманными глазами, в которых отражаются открытая дверь, небо, деревья.

Приходит бабушка Нюра, говорит ласково:

— Сейчас, Зоренька, сейчас, моя ягодка.

И корова в ответ тихо мычит. Вите кажется, что она все понимает. Бабушка Нюра садится на маленькую скамейку, подставляет под вымя ведро и начинает доить.

Цвирк! Цвирк! — стучит молоко в алюминиевые стенки подойника. Молоко пенится, над ним плывет легкий парок, а Зорька переступает с ноги на ногу, иногда смотрит на бабушку Нюру, мычит протяжно, и с ее мягких губ нитями тянется клейкая слюна.

— Звездочка ты моя, — приговаривает бабушка Нюра, — кормилица. Еще немного постой, красавица писаная.

В дневнике Витя сделал такую запись:

«Я об этом никогда не думал раньше. Пил себе молоко из бутылок и все. И не размышлял об этой удивительной тайне природы. Ведь как интересно! Поела корова травы, воды попила и, пожалуйста! — в ее большом организме образуется молоко, собирается в вымя. Это же настоящее чудо! Обязательно достану книгу про коров и все узнаю про их жизнь».

В эти дождливые дни Витя часто видел бабушку Нюру. Постоянно она что-нибудь делает: то в огороде копается, то в саду ветки собирает в кучу или подрезает что-то, то сарай чистит, то возится у печки. Ни разу Витя не видел ее без дела.

Только вечером бабушка Нюра садится на лавку у окна и смотрит на фотографию сыновей — оба они сняты вместе, еще совсем маленькими. Фотография старая, выцветшая, в деревянной рамке. Смотрит на сыновей бабушка Нюра, тихо улыбается, шевелятся ее губы — что-то шепчет. А что — разобрать невозможно.

Сердце Вити наполняется жалостью.

«Неужели все старые люди были молодыми, — смятенно думает он. — Были мальчиками и девочками, как мы. Играли, бегали. И наоборот. Зоя, например, превратится постепенно в старуху? Согнется, высохнет, станет шамкать беззубым ртом? И моя мама… И я? Как страшно…»

Вечером, прислушиваясь к далеким гудкам катера на Птахе, Витя записывает в дневнике:

«10 июня.

Я часто думаю: как мало я еще знаю о людях, которые живут в нашей стране. Пока мы не приехали в Жемчужину, я даже не предполагал, что есть на свете тетя Нина, Вовкина мать, бабушка Нюра. Мне казалось, что все люди похожи на моих родителей и живут, как мы».

Теперь часто приходил к Вите Вовка. Мальчики играли в шашки или тайком обсуждали предстоящее путешествие на лодке.

Однажды с Вовкой пришла длинноногая девочка в коротеньком платье. Она осталась в дверях, застеснялась, опустила голову. Девочка показалась Вите некрасивой: лицо скуластое, глаза будто выгорели на солнце, рот большой, а волосы редкие, гладко причесанные.

— Познакомьтесь, — солидно сказал Вовка. — Моя двоюродная сестра. Тоже в седьмой перешла.

— Катя. — Девочка протянула Вите загорелую руку, посмотрела на него открыто, смело, лукаво. И улыбнулась. И от улыбки лицо ее стало светлым и очень привлекательным. — Мне о тебе Вовка говорил. Правда, что твой Альт умеет все в зубах таскать?

— Правда, — сказал Витя, пожал тонкую Катину руку и вдруг смутился, даже краснеть начал.

«Чего это я?» — с ужасом подумал Витя и, чтобы как-то исправить положение, сказал:

— Давайте в подкидного дурачка играть. Я сейчас. — И Витя, весь красный, выскочил в комнату — за картами.

Там он отдышался, пришел в себя, поправил перед зеркалом свою челку. На террасе хихикнула Катя.

«Надо мной, что ли?» — с тоской подумал Витя.

Играли в подкидного дурачка, и как раз выглянуло солнышко.

— Айда на Птаху! — вскочил Вовка. — Сейчас водичка — как в бане.

Ребята побежали купаться.

Река ослепительно сияла. Над самой водой, пронзительно, радостно попискивая, летали стрижи.

Долго плавали, кувыркались в теплой воде, потом уставшие, тяжело дыша, упали на еще влажный после дождя песок.

Высоко в небе тянул за собой белую паутинку реактивный самолет, похожий на прозрачную букашку.

Катя долго, прищурившись, смотрела на него и сказала мечтательно:

— Хотела б я сейчас на нем оказаться.

— Зачем? — без интереса спросил Вовка.

— Чтобы на Рио-де-Жанейро посмотреть. Есть такой город необычайный. — Катя вздохнула. — Я в книжке прочитала. Витя так и обомлел:

— Катя! Так не увидать с самолета Рио-де-Жанейро! Хоть он и высоко, самолет, а земля-то в миллион раз больше. Не может быть видно. С него, если хочешь знать, и Москву не видно.

Катя всплеснула руками:

— Это с такой высоты! И чтобы Москвы не было видно? Ну и чудак ты, Витя! Все с него видно, с самолета. Вон он куда в поднебесье забрался.

Самолет уже исчез, только белый след остался в небе, и гаснущий звук его моторов долетел на берег Птахи.

— Ты пойми! — начал объяснять Витя. — По отношению к земле…

Но Катя ничего и слушать не хотела:

— Ой, лучше не смеши! Знаю я точно — все огромные города оттуда, с неба видать — и Москву, и Ленинград, и Париж, и, конечно же, Рио-де-Жанейро!

Посмотрел Витя на Катю и понял, что переубеждать ее невозможно: щеки пылают, в глазах — огонь. Будто она была там, в самолете, и все видела. Все, что хотела!

— Ну и скучные у вас разговоры, — сказал Вовка. — Пойду лучше искупаюсь. — И он зашагал к воде — худой, загорелый, сонный.

А Вите совсем не было скучно. Если уж говорить правду, он завидовал Кате. Ему тоже очень хотелось верить, что с самолета можно увидеть все большие города — и Ленинград, и Париж, и Нью-Йорк… Вечером Витя раскрыл дневник:

«12 июня.

Катя очень хорошая девочка».

Витя задумался и написал дальше:

«За нее хочется заступаться, как за Зою. Катя фантазерка.

А воров еще не поймали. Петр Семенович и дядя Коля часто приезжают на своем «газике», потом опять уезжают. Говорят, в какой-то деревне обокрали продовольственный киоск. Может быть, те же воры? Парень в полосатых плавках и темных очках?

Жить очень интересно».

16. Ночная рыбалка

Опять пришли ясные тихие дни. Только иногда на горизонте появлялись нагромождения туч, но они скоро исчезали, будто пугались чего-то. А ночи были черные, с редкими далекими звездами; выпадали обильные росы; в поле, за огородами, перекликались перепела:

— Спать пора! Спать пора!

Вот тогда Катя и придумала ночную рыбалку.

— Вовк, помнишь, — говорила она, — как в прошлом году. Костер жечь будем, может, раки на огонь вылезут.

Это же здорово! Ночная рыбалка. Витя никогда не ловил рыбу ночью. Если уж честно, то он вообще не рыбачил ни разу в жизни.

Но тут возникло непредвиденное обстоятельство — мама.

— Ни в коем случае, — сказала она. — На всю ночь, одного? «А что будет, когда она узнает про путешествие?» — подумал Витя и совсем расстроился. На помощь пришел папа:

— Другие ребята ходят, и ничего с ними не случается.

— Другие — пусть, он — нет, — твердо сказала мама.

— Почему? — спросил папа, и по голосу Витя понял, что он начинает сердиться. — Ты хочешь своего единственного ребенка… — Папа усмехнулся, — поставить в особые, привилегированные условия?

Ребенок, то есть Витя, в этот момент подумал, что папа у него молодец.

— Ты хочешь, чтобы у нас выросло комнатное растение? — продолжал папа атаку.

— Он там простудится, — уже не очень уверенно сказала мама.

— Мы будем жечь костер, — вступил в разговор Витя.

— Тебя не спрашивают! — крикнула мама.

— Ну зачем же так, Лида? — грустно улыбнулся папа. А Витя на всякий случай сказал:

— Я надену старый ватник.

— Вот видишь, — сказал папа, — он наденет старый ватник, и ему будет тепло.

— Даже жарко, — сказал Витя.

И мама сдалась: она молча ушла, тем самым признав свое поражение.

Весь день готовились к рыбалке: налаживали удочки, копали червей. Взяли с собой ватники, спички. Катя ведала едой и набила всякими припасами корзину.

Уже село солнце, когда ребята пошли к реке.

— Я место знаю — рыба пустые крючки хватает, — сказал Вовка. — Там омуток образовался. Кать, знаешь?

— Угу, — сказала Катя. — Где на берегу пень вывороченный, и похож он на старика с бородищей. Да? А один сук, как нос.

Ребята шли по тропинке через луга; трава была высокая, вся в росе, слабо пахло полевыми цветами, и сквозь самые длинные стебельки, которые качались над травой, виднелось розовое от заката небо на горизонте; и все кругом было немного розовое: луга, воздух, облака в темном небе над головой, лицо Кати, которая шла впереди. В травах покрикивали какие-то птицы; от деревни слышались петухи, и лаяли собаки.

«Наверно, вместе со всеми лают Альт и Сильва», — подумал Витя.

Впереди была Птаха. Реки ребята не видели, только туман стоял над водой, и его прозрачные пряди тянулись, как живые — их гнало легким свежим ветром.

И неожиданно для себя Витя вспомнил стихи, которые учил, когда в школе готовились к Лермонтовскому вечеру:

Выхожу один я на дорогу.

Сквозь туман кремнистый путь блестит…

Витя подумал неожиданно: «Вот эта земля, эти луга, травы, розовые облака в небе, туман — все это называется Россией, моей родиной».

— Пришли, — сказал Вовка.

Ребята стояли у вывороченного пня, который, действительно, был похож на древнего старика с бородищей. Стлался прозрачный туман, похожий на растянутую вату. На том берегу был лес, и казался он темным и неприветливым.

— Давайте у пня устраиваться, — предложил Вовка. — Перво-наперво насобираем дров для костра, пока совсем не стемнело.

Втроем собирали хворост, принесенный водой в половодье на песчаный берег Птахи. Натащили целую кучу.

Быстро стемнело; в небе замигали звезды; только над лесом все горела слабая заря, никак не могла погаснуть. Стало холодно, сыро, и ребята надели ватники.

Вовка быстро разжег костер. Ловкий Вовка человек. Все у него получается легко, всякая работа. Чем-то он похож на Репу.

Жаркие языки пламени затрепетали в сыром воздухе, и сразу все исчезло — река, противоположный лес, луга с высокими травами; все проглотила тьма. Пламя ярко освещало пень, похожий на деда с бородой, крохотный пятачок песка, который то сужался, то расширялся.

Катя сидела, поджав коленки к подбородку, смотрела в огонь и молчала.

— Ты что, спишь уже? — спросил у нее Вовка. — Гля, — подмигнул он Вите, — спит сидя и с открытыми глазами.

Катя сказала, не двигаясь:

— Если не мигать, а все глядеть и глядеть в огонь, то становится видно, как там красные гномики кувыркаются.

— Ну вот, пошли выдумки, — проворчал Вовка. — Ты лучше в костер хворост подбрасывай, а мы червей наживим и удочки забросим.

Мальчики стали разматывать лески, насаживать червей на крючки. У Вити, естественно, не очень получалось. Вовка сказал:

— Кулема ты.

Наконец все было готово. Забросили удочки. Они были без поплавков, потому что в темноте все равно ничего не увидишь, и удилище надо брать в руки.

— Если рыба крючок схватит, сразу почувствуешь, — объяснил Вовка. — Дрожь побежит. Как вот током тебя ударит. Понял? — А сейчас знаешь что? — Вовка воткнул три свои удилища в берег. — Пойдем искупаемся!

— Искупаемся?.. — Витю всего передернуло от холода.

— Да сейчас вода, как парное молоко! Вон за тот мысок зайдем, чтоб рыбу не пугать. А потом у костра погреемся. Пошли!

— Пошли, — неохотно согласился Витя. Купаться ему ни капельки не хотелось.

Вовка помог воткнуть в берег Витины удилища, и мальчики побежали за мысок, поросший кустарником.

— За костром следи! — крикнул Вовка Кате.

Бежали по тропинке; темнота обступила со всех сторон, мокрая холодная трава стегала ноги. Ну как можно купаться?

Подошли к самой воде. Вовка быстро разделся. Витя — что же делать? — тоже. И сразу весь покрылся мурашками. Песок под ногами был холодный и влажный. Витя скорчился, но промолчал.

— Ух! — крикнул Вовка и бросился в воду.

— Ух! — крикнул Витя и остался стоять на месте.

— Ты чего? Прыгай! — донеслось из темноты. Вовку не было видно. Только слышалось фырканье, плеск воды, белые фонтаны взлетали вверх недалеко от берега.

Витя осторожно вошел в воду — и поразился: вода была теплая-претеплая, будто ее подогрели на газовой плите. Никогда не думал Витя, что в реке может быть такая вода. И он поплыл. Сразу стало тепло, приятно, весело. Витя тоже фыркал, нырял, и оба мальчика кричали по очереди:

— А-а-а!

— А-а-а!.. — каталось эхо над притаившейся рекой.

Очень это здорово — купаться ночью, когда не видно берегов, вода черная и как будто ты один в огромном океане. Правда, немного жутко.

Устав плавать, вылезли на берег, надели только трусы, схватили одежду в охапки и помчались к костру.

Костер горел ярко. Катя все также задумчиво сидела, поджав коленки к подбородку, и в ее глазах трепетали огоньки.

А мальчики, словно дикари, скакали вокруг костра, подставляя жаркому пламени то спины, то животы. И было очень весело.

Потом оделись, и Вовка сказал:

— Посмотрим, что там попалось. — Он пошел к берегу. Витя — за ним.

Витя взял первое удилище, — и сердце его замерло: в самых ладонях он почувствовал крутые сильные удары.

— Вовка… — прошептал Витя.

— Ш-ш-ш! — зашипел Вовка, сделав страшные круглые глаза. — К берегу подтаскивай, — горячо задышал он в ухо товарищу.

Витя пятился от реки, а удары в руках усиливались, стали непрерывными; Витя почувствовал, как неведомая упругая сила сопротивляется ему.

— Теперь сильно рвани! — заорал Вовка, и в свете костра лицо его с открытым ртом и выпученными глазами было хищным.

Витя рванул на себя удочку, леска зазвенела, что-то потянуло его к реке, а потом вдруг сопротивление прекратилось, и черное, похожее на торпеду, тело перелетело через Витину голову.

У самого костра в траве забилась, запрыгала большая рыба, показывая то черную спину, то белый живот.

— Налим! — ошеломленно крикнул Вовка и упал на рыбу. Он поднял ее, стукнул о землю, и рыба замерла.

— Оглушил, — Вовка вытер пот со лба.

А Витю трепала лихорадка. Первый раз в жизни он поймал рыбу, и этой рыбой оказался большой налим!

Катя рассматривала налима, осторожно трогала его пальцем, а Вовка сказал:

— Везучий ты. Килограмма полтора в нем. Пошли другие удочки смотреть.

Но на других удочках ничего не было.

— Ладно, оставим их. Рыбы — дуры. Сами попадутся, — чуть разочарованно сказал Вовка. — Давай ужин готовить.

— А я уже картошку испекла, — сказала Катя.

Никогда в жизни у Вити не было такого великолепного ужина. Ребята ели рассыпчатую, обжигающую пальцы картошку, которую вынимали из обуглившегося панциря, пили молоко, Катя нарезала крепкое сало («С красниной», — сказала она, показывая на толстую прослойку мяса); был еще зеленый лук и черный хлеб, который в Жемчужине пекут очень вкусным.

Только раков попробовать не удалось — ни один из них не вылез на огонь из реки.

— Всегда вылезают, — сказал Вовка. — Видно, их здесь нет.

Ребята сидели вокруг костра, ужинали, а за их спинами была мокрая ночь; там, в чуткой темноте, все время кричал филин:

— У-у! У-у!

Черное небо в редких звездах лежало над головой. Неожиданно Вите подумалось, что нет больше во всем свете никого, кроме них, этого костра, тихой Птахи…

Вот чудно! Катя будто угадала Витины мысли. Она сказала:

— Мальчишки! А что если настанет утро, мы глянем, а кругом никого нету.

— Как это никого? — удивился Вовка.

— А так! Нету нашей Жемчужины. И других деревень. Нету городов. И ни одного человека! Только мы по всей земле.

— Дура ты, — сказал Вовка и зевнул.

— Сам глупый чурбан, — обиделась Катя. А Витя-то знал, что Катя не дура. Ведь он также подумал, как она. Себя же он дураком не считал. И вполне справедливо.

Мальчики еще несколько раз проверяли удочки, но рыба больше не хотела попадаться.

— Вздремнем, — предложил Вовка.

Катя подкинула в костер побольше хвороста; ребята завернулись в свои ватники.

Вите стало тепло, спокойно, не хотелось шевелиться. Он слышал, как дрова трещат в костре, ощущал щекой жар, и вдруг почувствовал, что в его руках трепещет удилище. «Налим! Второй налим!» — догадался Витя. Но удилище перестало рваться из его рук, он почему-то увидел росный луг, покрытый прозрачным туманом; по лугу, взявшись за руки, шли Зоя и Катя и о чем-то тихо разговаривали. Витя хотел подслушать, о чем они говорят, он думал, что обязательно о нем, но подслушать не мог. Потом внезапно стало темно и ничего не видно.

Витя открыл глаза. Рядом сладко спал Вовка.

Костер жарко горел, перед ним сидела Катя, помешивала в углях палкой.

— Ты не спала?

— Нет, спала. Я недавно проснулась. Ты погляди, как необычайно! — Глаза Кати сверкнули.

Витя поднялся, посмотрел кругом — и не поверил, что все это наяву. Невероятно! Может быть, продолжается сон?

Витя ничего не увидел. Все было в розовом плотном тумане. Как будто розовое молоко налито всюду — в воздухе и на земле. Только солнце огромным фиолетовым шаром просвечивало сбоку, а на нем четко, будто нарисованные, стояли стебельки травы, еле заметно покачивались. И все. Розовый туман, большое солнце, стебельки… И было тихо-тихо. Наступило утро.

— Словно в сказке, — прошептала Катя.

— Да, — прошептал Витя.

Проснулся Вовка, почесался, зевнул, сказал громко:

— Фу! Ногу отлежал. А туман-то!

И сказка исчезла.

Проверили удочки. Опять ничего не попалось.

— Наверно, тут только и был один твой налим, — недовольно сказал Вовка.

Солнце поднималось все выше. Туман стал редеть. Уже были видны луга. Птаха, спокойная, тихая, будто спала еще. Пели птицы.

Ребята собрались и пошли домой. Из деревни лениво брело стадо коров. Коровы взбивали легкую пыль, тихо помукивали; от них пахло теплом и навозом. Пастух щелкал бичом.

И Витя подумал, удивляясь неожиданным мыслям: «Может быть, я еще много всего увижу в жизни. И другие страны, и моря, и горы до самых облаков. Но я навсегда запомню эту ночную рыбалку, Катю у костра, розовый туман, солнце на краю земли, теплое стадо коров, которое шло нам навстречу из Жемчужины».

Увидев налима, папа сказал:

— О!

— Нет слов! — сказала мама.

— То-то, — сказал Витя. И все остались довольны.

17. Третье письмо Зои и всякие мысли

Прошло еще несколько дней. Лодка была готова. Теперь ее покрасили в голубой цвет (Витя вымазал краской штаны, и дома произошел легкий скандал).

Возник спор как назвать лодку.

— Сами придумывайте, — сказал дедушка Игнат.

— «Роза»! — ляпнул Вовка.

— «Мечта»! — прошептала Катя.

— «Альбатрос»! — сказал Витя.

«Альбатрос» всем понравился. Красивое название. И мужественное. Дедушка Игнат принес буквы-трафареты — каждая буква вырезана в картонном квадрате. Показал, как писать название. Очень легко, между прочим: составил буквы в нужное слово, прикрепил к борту лодки — одна к другой и, пожалуйста, закрашивай, жди, когда подсохнет. Потом осторожно снять.

«Альбатрос» решили написать красными буквами.

— Через пару дней, мил-друзья, — сказал дедушка Игнат, — можете отправиться в плавание.

Не сговариваясь, грянули «Ура!»

От Зои пришло письмо.

Она писала:

«Здравствуй, Витя!

Письмо твое получила. Спасибо за стихи. Они мне очень понравились. Так и представила дождливую погоду в вашей деревне. Дала прочитать твое произведение папе и Наде. Папа ничего не сказал, потому что у него болел живот. А Надя сказала, что у тебя есть способности, но стих не призывает к бодрому настроению, и в нем много пессимизма. Но ты не обращай внимания. Надя, как ты знаешь, студентка пединститута, и их так учат: чтобы везде было побольше бодрого настроения. А какое может быть бодрое настроение, раз идет дождь. Правда?

Витя! Я открыла подводное царство. Честное слово! Еще раз спасибо тебе за ласты и маску. Я теперь хожу на дикий пляж, где под водой много водорослей и больших камней. А папа сторожит меня на берегу — на случай, если я начну тонуть.

Наденешь ласты, маску, в зубы — трубку. Она торчит из воды и через нее можно дышать. Плаваешь головой вниз и все видишь. Витя! Это необыкновенное зрелище! Колышутся водоросли, а камни похожи на утесы. Между камнями — желтый песок. Медленно плывешь, плывешь и видишь: из зарослей показалась пучеглазая рыба, похожая на чертика. Не знаю, как она называется. Даже страшно! И много всяких маленьких рыбок плавает кругом. А вчера я видела, как из-под камня вылез большой краб, похожий на паука, и боком пошел прямо на меня. Я даже завизжала под водой и выпустила трубку.

Нахлебалась соленой воды, чуть не утонула. А еще я видела большую серебристую рыбу, она величаво проплыла мимо меня и даже с пренебрежением посмотрела в мою сторону своим круглым глазом — понимала, что я не могу ее поймать. Папа сказал, что это, наверно, кефаль. Помнишь песню «Шаланды полные кефали в Одессу Костя приводил»?

Витя! Плавать под водой очень интересно. Может быть, кроме живописи, я освою вторую профессию — стану водолазом и буду с морского дна поднимать затонувшие корабли.

В Красную Поляну не поехали. Говорят, где-то произошел горный обвал и засыпало дорогу.

Еще я видела в море нырков. Это такие черные птицы, величиной с утку. Они нырнут и могут под водой плыть хоть километр.

Я хотела в Гаграх прочитать много книжек, но что-то не читается. Надя говорит, что это от жары, и еще на меня дурно влияет курортная жизнь — я стала лентяйкой. Странная у меня сестра. Отдыхать ведь тоже надо, правда?

Пиши, какие у тебя новости. Как проводишь время в своей Жемчужине. Привет от папы и Нади.

Зоя».

Витя прочитал письмо и задумался. Оказывается, за последние дни он ни разу не вспомнил о Зое. И что совершенно непонятно, он сейчас хотел представить Зоино лицо и не мог.

Потом… Что-то раздражало Витю в письме. Он еще раз перечитал его.

«Ага! Вот оно. «В своей Жемчужине»! Если она в Гаграх…»

Подумав так, Витя вспотел.

«Вот если бы у Кати был день рождения, и я пришел бы с Репой, Катя была бы только рада».

От этих мыслей Витя уже совсем растерялся, не знал, что подумать дальше, стало скверно на душе, и он пошел смотреть, как бабушка Нюра доит Зорьку, — был как раз вечер.

Предстоял неизбежный разговор с мамой о скором путешествии, Витя не знал, с какого конца приступить.

Неожиданно путешествие отодвинулось еще на несколько дней — Вовка на пляже порезал ногу о бутылочное стекло. Теперь он лежал у себя на сеновале, задрав перебинтованную ногу, около него хлопотали Витя и Катя, а он, довольный вниманием, говорил:

— Рана уже затягивается. Скоро буду как штык.

18. Федя и Матвей Иванович

«20 июня.

Вовка уже ходит. Правда, прихрамывает немного. Погода опять портится. Дождя нет, но пасмурно. Сказал папе по секрету об «Альбатросе» и путешествии. Обещана поддержка. Папа у меня все понимает. В саду у бабушки Нюры созрела малина. Не сорву ни одной ягодки.

Федя обещал завтра взять с собой в поездку по фермам. Федя замечательный человек».

Написав все это, Витя спрятал дневник в свой чемодан и лег спать.

Но не спалось.

И Витя стал думать о Феде.

Вот если попробовать выделить главную черту характера каждого человека, наверно, не у всякого ее сразу различишь. А у Феди — сразу. Он очень любит животных. Он часто приходит к Витиному папе — они подружились: вместе ходят купаться, на рыбалку, подолгу играют в шахматы. И всегда Федя рассказывает о коровах, овцах, каких-то прививках, о породах свиней, которые особенно быстро растут в здешних местах. Слушать Федю очень интересно: коровы, свиньи, овцы в его рассказах похожи на людей — у них свои переживания, радости, ошибки. Федя рассказывает, а сам волнуется, ершит рукой волосы, глаза у него быстрые, и весь он возбужден, будто чего-то недоделал.

— Настоящий парень, — говорит о нем папа. — И счастливый — любимое дело в жизни нашел.

Мама молчит, хмурит брови. Похоже, профессия зоотехника ей не по душе.

Федя очень видный: лицо решительное, с крупными резкими чертами, светлые волосы падают на лоб. И сильный — настоящий богатырь. Витя видел его несколько раз на речке, когда купались вместе. Мускулы, как у настоящего борца — катаются шарами под загорелой кожей.

«Надо мне штангой с осени заняться», — подумал Витя уже в полусне.

За стеклами террасы было тихо и светло — полная луна висела в небе, и казалось, что она сидит на макушке липы.

Рано утром у плетня заржал Пепел.

«Приехал!» — Витя выскочил на двор. Он давно встал, позавтракал и с нетерпением ждал Федю.

— Доброе утро! — закричал Витя.

— Доброе утро, — сказал Федя, подергивая вожжи, Пепел нервно перебирал передними ногами. — Садись.

— Мы сейчас куда? — спросил Витя, устраиваясь в телеге рядом с Федей.

— Поедем на Звянковскую ферму. Пеструха там захворала, — вздохнул Федя. — Давай, Пепел, в Звянковку!

Пепел тряхнул гривой, покосился фиолетовым глазом и побежал рысью.

Выехали из Жемчужины. По бокам дороги гнулась под ветром рожь. Она теперь была желтой, с налившимися колосьями, которые раскачивались, клонились вниз, будто клевали что-то. День был серенький; сквозь белесую пелену, задернувшую небо, было видно солнце, похожее на яичный желток.

Потом солнце совсем исчезло в серой хмари; начал накрапывать редкий дождик.

— Накройся. — Федя протянул Вите брезентовую накидку.

Хорошо ехать в дождь под брезентом, когда тяжелые капли стучат над самой головой, покачивает на ухабах, и постепенно все резче и резче начинает пахнуть мокрой теплой землей, рожью, травою.

Цок-цок-цок, — копыта Пепла по дороге. А дождь все шумит, шумит…

— Слышишь? — нарушил молчание Федя.

— Что? — Витя ничего не слышал.

— Птицы, — сказал Федя.

Витя прислушался. Оказывается, не только дождь шумел вокруг — во ржи звучала птичья разноголосица.

— Вот это — слышишь? Щегол, — объяснил Федя. — И чего сюда, глупый, залетел? Это малиновка тренькает. А вот — скворцы спорят. Букашек всяких во ржи собирают. Полезная птица. Вон! Вон! — Федя показал рукой в серое небо. — Жаворонок. Видишь, по прямой высоту набирает. А это песня его. Жизнь славит. И свою подругу.

Дальше ехали молча — слушали птиц.

Дождь перестал; показалось солнышко, и все засверкало вокруг — как будто драгоценные камни были рассыпаны в полях, на кустарнике, который рос по бокам дороги.

Вынырнули из-за пригорка старые седые ветлы, которые росли на околице деревни; за ними — соломенные крыши Звянковки.

Въехали в деревню, и Федя сказал:

— Давай, Пепел, к коровнику.

Пепел повернул к длинному сараю под белой шиферной крышей, который виднелся чуть в стороне — за последними избами, у оврага.

В сарае было полутемно и пусто. Только в одном стойле вокруг большой пегой коровы толпились люди, что-то горячо обсуждали.

— Федор Иванович! — кинулась к Феде женщина в белом халате. — Наконец-то!

«Вот это да! — подумал Витя. — Федор Иванович! Даже я зову его просто Федей. А женщина уже пожилая».

Около коровы было еще трое доярок и дед в старом длинном пиджаке.

— Мы вас так ждали, Федор Иванович! — сказала одна доярка, совсем молоденькая девушка, и стрельнула в Федю лукавыми глазами. А Витя смутился.

— Второй день пищу не примает, — сказал дед.

— Пеструха-то — лучшая корова наша, — вздохнула пожилая женщина. — Ударница.

— Ну-ка, посмотрим, — и Федя ласково погладил Пеструху по шее. Корова потянулась к Феде, ткнулась головой в его плечо.

— Сейчас, сейчас, — говорил Федя. — А помнишь, ты воспалением легких, болела, дурочка. И ничего — поправили.

«Ну и чудеса! — подумал Витя. — Оказывается, и коровы болеют воспалением легких».

— А как пьет она? — спросил Федя.

— Вполне, — сказала одна доярка. — Даже больше нормы.

— Может, жар? — Федя нагнулся, пощупал у Пеструхи вымя, засунул руку в складку между передней ногой и туловищем, пошевелил чего-то губами, сказал: — Странно. — Вроде нет температуры. Посмотрим, что у нее во рту.

Вместе с дедом в длинном пиджаке они насильно открыли корове рот, и Федя все там осмотрел. Витя заглянул тоже. Рот у Пеструхи был просто огромный. А зубы желтые. И между ними торчали травинки.

— Никакого воспалительного процесса, — сказал Федя и задумался. — А как с надоем? Совсем мало?

— Да с чего давать? — сказала пожилая доярка. — Ведь голодовку объявила.

— Стоп! — Федя даже ударил себя рукой по лбу. — Когда у нее теленка отняли?

— Три дня, как отняли.

— А ну-ка, быстро его сюда! — приказал Федя.

Самая молодая доярка — вся розовая, в кудряшках и в чистом выглаженном халате — убежала из коровника и скоро появилась в ярких солнечных дверях, погоняя перед собой длинноногого теленка пегой масти с белыми пятнами над глазами. Пеструха проворно повернула голову, шумно потянула воздух влажными чуткими ноздрями и вдруг замычала — жалобно, призывно. Теленок кинулся к матери, ткнулся в вымя, стал ударять в него лобастой головой. А Пеструха нежно облизывала сына большим языком, и вся она преобразилась — с нее будто слетели скука и безразличие ко всему; корова теперь не замечала людей, а была занята только теленком.

— Несколько дней пусть сосет, — сказал Федя. — Что же вы, сами не докумекали? От переживаний она занемогла. По сыну тосковала. Не все коровы легко переносят отлучку телят. У них, знаете, тоже чувства. Без меня не отнимайте теленка. Я через пару-тройку дней приеду.

— Хорошо, Федор Иваныч.

— Будем ждать, Федор Иваныч.

— Вы уж нас не забывайте.

Опять ехали по мокрым свежим полям; весело бежал Пепел, а Федя рассказывал:

— Понимаешь, ни у кого из других домашних животных нет такой любви к своим детям, как у коров. Если бы мы рано не отнимали у них телят, коровы бы просто извелись, все бы своим детям отдали.

— Это как? — не понял Витя.

— А очень просто. Чем кормит корова своего детенка? Молоком. С молоком бычок или телка получают от матери все необходимое для развития организма — все питательные вещества, витамины. И вот представь, что будет, если всех этих веществ не окажется в кормах, которые мы даем коровам.

— Что же будет? — спросил Витя.

— Корова начнет выделять их из своего организма — из печени, из костей, из всех клеток. И начнет худеть, болеть, умереть даже может. Но в молоке будут все нужные ее ребенку вещества.

— Какие коровы сознательные, — сказал Витя.

— Отличные животные, — сказал Федя. — Чистоплотные, добрые, неприхотливые. А когда корова заболела и у нее есть теленок, лучше всего пустить его к матери. Она все силы соберет для своего потомства. И поправится.

Опять закрапал дождь. Витя завернулся в брезент. И думал. Оказывается, коровы — это не просто так: коровы и все. Это почти как люди. У них сложная коровья жизнь со своими переживаниями и невзгодами.

Пели в сырых полях птицы, резво бежал Пепел, иногда поглядывал на хозяина или на Витю. В таких случаях Федя говорил ласково:

— Скоро отдохнем, старикан. Вот только в Зипуново добраться. Пожуем там с тобой сладкого овса.

Пепел в ответ радостно прядал ушами и фыркал.

Повернули на заросшую проселочную дорогу и увидели у обочины «газик». Из-под машины торчали ноги в потрепанных кедах, а рядом нетерпеливо ходил крупный тяжелый человек в галифе, сапогах и выцветшей гимнастерке. Ходил, курил, недовольно останавливался около ног в кедах.

Это был Матвей Иванович, председатель колхоза «Авангард».

— Стой, Пепел, — сказал возле «газика» Федя. — Что случилось, Матвей Иванович!

— А! Федя! — обрадовался председатель. — В Зипуново?

— В Зипуново.

— Вот и добре. Меня подвезете. К Матвеевым заглянем. С зажиганием что-то у «газика». Коля мой, шофер, юный еще. Неопытен. Коля! Наладишь — догоняй!

— Хорошо, Матвей Иванович! — ответил мальчишеский голос из-под «газика».

Матвей Иванович тяжело сел в телегу, и она скрипнула, накренилась.

— Поехали, Пепел, — сказал Федя.

Председатель внимательно посмотрел на Витю, и мальчик смутился под его изучающим взглядом.

— Дачник? — спросил Матвей Иванович. И сам себе ответил: — Дачник… — Задумался. — Дачник — беспечник. Нравится тебе у нас?

— Нравится.

— Вот по фермам вместе ездим, — сказал Федя. — Животными парень интересуется.

— Животными? — Матвей Иванович теперь с интересом и доброжелательно посмотрел на Витю. — Это хорошо. Очень даже хорошо. — И стал серьезным. — Хочешь, подпаском назначу?

Витя не знал, что ответить.

— Шучу-шучу, — совсем невесело сказал Матвей Иванович. — Опять в Гуляеве стадо без подпаска осталось. Где дельного парнишку взять? — Он потрепал Витю по голове большой сильной рукой. — Отдыхай, набирайся сил. Края у нас благодатные. А воздух? — И вдруг засмеялся. — Представляешь, Федор: мама видит сего парня с кнутом, и коров он погоняет.

Федя сдержанно улыбнулся, а Витя немного обиделся за маму. Матвей Иванович все понял:

— Ты не обижайся. Заботы, понимаешь, одолели. Сколько же тебе лет?

— Тринадцать. В августе четырнадцать будет.

— Четырнадцать… — задумчиво повторил Матвей Иванович и нахмурился, как-то постарел сразу, и Вите показалось его лицо очень больным, замученным. — И моей Татьяне было б сейчас двадцать семь…

— Закурим, Матвей Иванович? — быстро предложил Федя. Они закурили. Долго молчали. Ритмично, успокаивающе стучали шаги Пепла по мягкой дороге.

Матвей Иванович бросил в канаву окурок, сказал:

— Доброе лето стоит. И дождей в меру, и тепла. А травы в этот год — загляденье.

— Вам бы, Матвей Иванович, — в отпуск надо, — неожиданно сказал Федя. — Нельзя же так — третий год без перерыва.

— Какой отпуск! — замахал руками Матвей Иванович. — Вот-вот косовица. Травы подходят. — Он стал загибать пальцы. — Клуб заложили, материалы выбивать надо, а там попрет одно за другим: яровые, свекла, картофель. Вот зимой… Зимой, Федор, отдохну. Возьму путевку в какой-нибудь знатный санаторий и — прощай, Жемчужина! Матвей Иваныч Гурин отдыхает: спит до девяти, ест по расписанию, всякие там процедуры, а вечером, конечно, пулька, преферанс! Так-то. Ох, и надоели же вы мне!

Витя понимал, что никто здесь не надоел Матвею Ивановичу, а всех он любит и не хочет уезжать из своего колхоза.

— Сердце вам беречь надо, Матвей Иванович, — почему-то сердито сказал Федя.

— Молчи! — налетел на него председатель и шутливо толкнул в бок. — Не сглазь! Нет у меня сердца! Уж и не помню, как это все бывает.

— До поры до времени, — хмуро сказал Федя.

— Молчи, тебе говорят! Ты что ко мне прицепился! — Матвей Иванович за поддержкой обратился к Вите: — Ты не знаешь, какая его муха укусила?

Витя от смущения покраснел. А Матвей Иванович совсем развеселился, стал насвистывать какой-то мотивчик. Потом спросил у Феди уже серьезно:

— Не знаешь, где шифера достать?

— Не знаю, — буркнул Федя.

— Совсем немного. Обещал бабке Евдокии избу перекрыть. И вот, представь, нигде нет. А надо. Солдатка, вдова. А раз обещал — сделай.

Федя на этот раз промолчал. Витя видел, что он чем-то расстроен.

Впереди показалась деревня Зипуново: широкая зеленая улица, избы в садах; у околицы был пруд, тускло поблескивающий, и в нем белыми точками плавали утки.

— А что у Матвеевых? — спросил Федя.

— Да Нинка в город нацелилась, — вздохнул Матвей Иванович. — Лучшая-то телятница. Представляешь?

Федя взволновался:

— Чего это она? Ведь какую группу ей дали. Телятки — один к одному.

— Вот и я думаю: что стряслось? Подъедем вместе. Авторитетней получится. — Витя увидел, что Матвей Иванович в чем-то очень неуверен.

Проехали немного по улице и остановились у старой избы под соломой. Дверь была открыта и там, в избе, слышались возбужденные женские голоса.

— А мне можно? — спросил Витя.

— Даже обязательно, — сказал Матвей Иванович. — Смотри, дачник. Познавай, так сказать, сельскую жизнь. — Председатель, непонятно отчего, стал сердитым.

В избе все было вверх дном: раскиданы вещи, стол завален посудой и стаканами, а на середине комнаты стоял большой деревянный чемодан, на него давила коленями девушка, вся красная, потная, растрепанная, и старалась закрыть крышку, которая никак не поддавалась. Вокруг чемодана и девушки суетилась женщина вся заплаканная, и причитала:

— Бесстыжая, непутевая! Мать пожалей! Где мне с хозяйством управиться? А людям чего скажем? Суседям? — Она увидела вошедших и, не меняя интонации голоса и темпа, продолжала: — Вот, Матвей Иваныч, поглядитя: мать родную бросает, колхоз, город ей подавай! Постыдилась бы людей, глаза твои бессовестные! Вот возьму вожжи…

— Ты погоди, Петровна, — сказал Матвей Иваныч и сел на лавку. Федя сел рядом, а Витя не решился, остался стоять в дверях и было ему неловко, совестно как-то. И он сам не знал, почему.

— Уеду и все, — девушка села на свой чемодан, который под ней трыкнул. — Не удержите.

— А я тебя и держать не буду, — сказал Матвей Иванович. — На кой нам такие? Летуны. Верно, Федя? — Федя кивнул. — Что от таких проку? Если бегут, как предатели с поля боя. Приходи завтра в правление, все документы оформим. — Председатель сделал движение, вроде собираясь подняться. И тут девушка заплакала.

— А что бригадирка цепляется… — сквозь всхлипывания говорила она. — И телят мне специально лучших дали — на рекорд иду… И на ее место мечу. Эту… карьеру делаю. А за ней и другие…

— Кто же это? — спросил Матвей Иванович.

— Все старые… — Девушка перестала всхлипывать.

— Это они твоей молодости завидуют, — сказал председатель. — Сколько, Нина, тебе лет?

— Семнадцать.

— Семнадцать… Ну, с бригадиром твоим я поговорю. Чудачка. Поругались — и сразу в город?

Нина вдруг заплакала навзрыд и еле выдавила:

— Митя написал… Не вернется. После армии в городе останется, на завод хочет…

— Вот оно что. — Матвей Иванович стал хмурым. — А ты, значит, за ним?

— Он там себе городскую найдет, ученую. В очках…

Федя не выдержал, засмеялся. Матвей Иванович недовольно посмотрел на него.

— Вот тебе, Нина, учиться-то надо. Чтоб любую городскую за пояс заткнуть.

— А где? Где учиться? — красное лицо Нины стало злорадным, она прямо посмотрела на председателя, и Витя увидел, что у нее удивительные глаза: глубокие, черные, жаркие. Прямо страшно в них глядеть. — Учиться в нашем телятнике?

— Сколько у тебя классов? — спокойно, тихо спросил Матвей Иванович.

— Ну, девять…

— Вот что, Нина. Давай договоримся так. Кончай в вечерней десятилетку.

— Это в Жемчужину пешком бегать? — перебила Нина.

— Я уже кумекал. — Председатель незаметно подмигнул Феде, а Витя увидел. — Пять вас тут, вечерников, в Зипуново и в Стрельцах. Организуем вам машину. Будет и отвозить и привозить.

— А не обманете?

— Я тебя когда-нибудь обманывал? — Нина промолчала. — Ты слушай дальше. Кончишь десятилетку, определим тебя в сельскохозяйственный институт. По рекомендации колхоза. Без всякого конкурса поступишь. Сама станешь не хуже городской, — и ученой и, глядишь, очки носить придется. А Митька твой, если парень толковый, оценит тебя. Еще приедет домой, будет вокруг волчком виться. Да как такую дивчину не любить, а, дачник?

Витя буйно покраснел. Нина зарделась тоже, и лицо ее было счастливое.

— Так договорились, Нина? — Матвей Иванович поднялся с лавки.

— Договорились…

До телеги их провожала Нинина мать, быстро семенила рядом и приговаривала:

— Ой, спасибочки, ой, спасибочки-то, Иваныч!

Распрощались и поехали.

Матвей Иванович молчал, хмурился, потом сказал:

— Дети ведь еще совсем. А заботы взрослые… Ты, Федя, куда?

— К свинарям думаю заглянуть.

— Добре. Останови. На сепаратор заверну. Что-то там у Мехеева со второй установкой не ладится.

— Да мы подвезем!

— Не надо, я здесь по стежке, — сказал Матвей Иванович. — А ты завтра с утра подъезжай в правление, прямо к наряду. Надо прикинуть, как у нас с сухими кормами.

— Хорошо. Стой, Пепел!

Матвей Иванович спрыгнул с телеги, тяжело зашагал по тропинке, которая петляла по ярко-зеленому картофельному полю. И что-то одинокое, даже трагическое почудилось Вите в большой, сильной фигуре этого человека.

Пепел взял рысью. Даже ветер засвистел в ушах.

— Запомни его, Виктор, — опять заговорил Федя. — Запомни на всю жизнь. На таких, как наш Матвей Иванович, мир стоит. Вот что ему надо? В Ленинграде квартира, старая мать, пенсия за ранение. Жил бы себе и в потолок поплевывал. А он с нами, с нашими бедами. Сердце больное, инфаркт перенес, врачи говорят — постельный режим. А он третий год без отпуска. Дом ему построили — новому агроному отдал. Сам каморку снимает. Чудак? — зло спросил Федя, будто спорил с кем-то. — Придет время — таким чудакам памятники поставят.

— Почему же он в Ленинград не уезжает? — спросил Витя.

— Почему? Потому что людей любит. Потому что душа у него ленинская. Потому что коммунист он по сердцу, а не только по партийному билету. В прошлом году в нашей школе в десятом классе на выпускном экзамене сочинение писали. Была свободная тема: «Имя тебе — коммунист». Ну, учителя думали — напишут о знаменитых деятелях, о литературных героях. Так из восемнадцати человек двенадцать о Матвее Ивановиче написали. Стой, Пепел, приехали!

В этот день были они еще на двух фермах, в свинарнике, в курином царстве тети Нины, но Витя был рассеян, и смотрел и не смотрел, и слушал и не слушал. Он думал о Матвее Ивановиче Турине, председателе колхоза «Авангард», и что-то очень важное копилось в нем, созревало, но еще не находило выражения в четких мыслях.

19. «Альбатрос» уходит в плавание

И вот «Альбатрос» готов. Голубая, легкая, остроносая лодка.

— Ну, мил-друзья, — сказал дедушка Игнат, — попробуем, как она ходит. Пора бакены зажигать.

— Будем бороздить моря и океаны! — заорал Вовка.

Уже начинался вечер. «Альбатроса» опустили на воду. Вовка, Катя и Витя забрались в лодку, дедушка Игнат сел на весла.

Витя сидел сзади и смотрел, как уходит, отодвигается берег, как вода воронками закручивается за бортом.

Завтра с утра начинается путешествие! Трое отважных — Витя, Вовка, Катя и две собаки, надо полагать, тоже отважные, Альт и Сильва — отправятся вниз по узкой Птахе изучать неведомые места.

С мамой получилось все очень легко. — В этом, конечно, заслуга папы: убеждал, спорил, доказывал. И — победил.

— Отправляйся, — сказала она. — Если заболеешь, сломаешь себе шею — на мою помощь не рассчитывай. — И вдруг схватила Витю за шею, прижала к себе. — Сынок, будь там осторожен. Прошу тебя! — И еле сдержала слезы. Вот чудачка!

— Да что ты, мама! — растерялся Витя. — Всего два дня! Папа подмигнул Вите:

— Мужайтесь! Разлуки нам еще предстоят. — И тоже погрустнел немного.

— Легкая на ходу, — сказал дедушка Игнат. — Ну, кто теперь на весла?

Выяснилось, что Витя не умеет грести. На весла сел Вовка.

— Ничего, — солидно бросил он Вите. — Научу. Будешь грести, как настоящий моряк.

Дедушка Игнат зажег первый бакен.

Хорошо плыть по тихой вечереющей реке! Легким туманом курится вода; всплеснет большая рыба, и плавные круги расходятся в стороны. Слышно, как птицы летят над водой, хлопая крыльями.

— Утки, — спокойно сказал дедушка Игнат.

— Дикие? — удивился Витя.

— А то какие же. У домашних свободы в крыльях нету. Лёт для них не по силам.

— Мне б крылья, — вздохнула Катя. — Так бы и полетела в неведомые страны.

— И чего болтает? — буркнул Вовка.

Слышно, как сверху идет катер, шлепая по воде плицами, слышен его басовитый гудок — он долгим эхом летит над Птахой. Поскрипывают весла в уключинах, срываются с весел тяжелые капли.

Дедушка Игнат зажигает огонь в бакене, лодка отплывает, а красный или зеленый глаз покачивается на сонной воде, — все дальше, дальше.

В Жемчужине тоже загораются неяркие огни, дымки курятся, горланят вечерние петухи.

— Красиво? — спросил дедушка Игнат.

— Красиво! — радостно сказала Катя.

— Скажу я вам, ребятки… — Старик помолчал, стал, вроде бы, строгим. — Есть одно наипервейшее правило. Усвоил его — и на душе счастье поселится. Ох, много людей еще это правило не соблюдают. А суть его в чем? Красоту надо беречь на нашей земле. И ту, что природа сотворила, и ту, что руками человеческими сделана. Беречь и приумножать. Вон, глядите, церковь. — И все посмотрели на смутную громаду церкви, возвышающуюся на холме. — Стоит она глухая, неведомая людям. По неразумению нашему неведомая. А сокрыта в ней красота.

Витя вспомнил сумрак церкви, лик бога, смотревшего на него сквозь пыльные столбы солнца.

— Какая красота? — спросил он.

— Называется она церковью апостолов Петра и Павла. А расписывали ее чудесные мастера, ученики великого живописца Андрея Рублева. Слыхали про такого?

— Нет… — вздохнул Витя.

— Нет, — призналась Катя. А Вовка промолчал.

— Великие надежды Руси воплотил Андрей в своих иконах, — тихо продолжал дедушка Игнат. — А ученики рублевские шли по его стопам. Не Иисус Христос, не его последователи на стенах нашей церкви изображены, а русские люди, страдания их, думы, надежды. И борьба за лучшую долю.

Вот оно что! Витя вспомнил взгляды ангелов, которые там, в церкви, спрашивали у него что-то, что-то хотели сказать.

Глубокий вечер лег на землю. Горят по реке красные и зеленые огни бакенов. Тихо-тихо. Только скрипят уключины, только капли со звоном падают с весел.

— Дедушка Игнат, — нарушил тишину Вовка, — почему наша деревня Жемчужиной называется? Витька вот спрашивал, а я забыл.

— Почему Жемчужиной-то? — старик задумался. — А история вот какая. Раньше название было простое — Ракитино. И вот однажды помещик здешний, Вельяминов, лютый и своенравный был он по характеру, привез из Италии молодую жену, красавицу, говорили, такую, что посмотришь — зажмуришься, как от солнца красного. Только затосковала она в наших краях по родине, по Италии своей. Чахнет, сохнет, красота ее неземная вянет. И тогда решил помещик Вельяминов перестроить Ракитино на итальянский манер — чтоб дом был каменный, да сад с заморскими растениями, да пруд, широкий, как море. Согнал со всех своих деревень крепостных крестьян на работы. А название деревни новое дал — Жемчужина. Потому что жена его итальянская очень жемчуга любила, ожерелье из них на шее носила, никогда с ним не расставалась. Только ничего не вышло из затеи помещика Вельяминова. Пруд вырыли, стали дом строить, а итальянская красавица возьми и умри от тоски. Не прижилась она на русской земле. Схоронил ее Вельяминов, а сам — в горе-кручину впал, запил, а потом все кинул и уехал в Петербург. Здесь его младший брат остался. Строительство все забросили. А в память о тех временах, об итальянке-красавице остался пруд. И название, вроде бы не наше, не русское — Жемчужина.

…По домам расходились совсем поздно.

— Жалко мне итальянскую красавицу, — прошептала Катя.

— Жалко! — хмыкнул Вовка. — Это когда было! При царе Горохе. А, может, и вовсе не было.

— Было, — упрямо сказала Катя.

— Было, — подтвердил Витя и непонятно за что разозлился на Вовку.

— Чокнутые вы какие-то, — сказал Вовка. — Пошли быстрее. Выспаться надо. И не забудьте: в шесть часов — у дедушки Игната.

Ребята разошлись по домам.

Уже из темноты Вовка заорал:

— «Альбатрос» уходит в плавание!

Дома мама и папа помогли Вите окончательно уложить рюкзак. Проверили вещи по списку. Мама вздыхала и хмурилась. Наконец, все было готово. Витя лег спать, успев написать в дневнике:

«22 июня.

Да здравствует микроб странствий!»

Дневник он решил взять с собой, в плавание.

…Нет, не отпустила бы мама Витю Сметанина в двухдневное путешествие, если бы знала, что этой ночью обворуют магазин в деревне Дворики, которая стоит недалеко от Птахи вниз по течению, если бы знала, что сторож магазина будет оглушен страшным ударом по голове, что в середине ночи примчится в Жемчужину «газик» с опергруппой, разбудят Матвея Ивановича, и он, выслушав ночных гостей, скажет хмуро:

— Есть у меня кое-какие подозрения.

Но ничего этого не знала Витина мама. И сам Витя, крепко спавший на своей раскладушке, разумеется, тоже ничего не знал.

20. Письмо, написанное в сорок втором году

Было пять утра, солнце, еще не греющее, путалось в деревьях сада, когда прибежал Вовка, стал тормошить Витю:

— Вставай! Побежали в школу. За рюкзаками. Пионервожатая Галя вчера приехала. Я ее специально разбудил!

Дело в том, что у Вовки и Кати не было рюкзаков для похода, они хотели достать их в школе, у пионервожатой, которая одновременно была председателем штаба следопытов, и поэтому в пионерской комнате было сколько угодно походного снаряжения. Но Галя уехала в город, и ребята не знали что делать. И как раз вчера, поздно вечером, пионервожатая вернулась, это, конечно, узнал Вовка.

…Школа помещалась в деревянном здании, и пахло здесь — вот интересно! — книгами. Галя была невыспавшейся, сердитой; она открыла ключом пионерскую комнату:

— Выбирайте. Да поживее!

Рюкзаки зеленой кучей были свалены в углу.

— Вот этот и вот этот, — сказал Вовка, выбрав два совсем новых рюкзака.

Когда выходили из пионерской комнаты, Витя увидел между окном и дверью стенд. В центре его была большая фотография Матвея Ивановича, и был председатель колхоза на этой фотографии в военной форме, с орденами и медалями на груди. А вокруг было еще много фотографий поменьше, какие-то старые документы, письма, вырезки из газет.

— Что это? — спросил Витя.

— Это же наши следопыты все о Матвей Иваныче собрали, — сказал Вовка. — Ты знаешь, какое это письмо? — Он показал на треугольник бумаги, ставшей от старости желтой, с множеством штемпелей. — Фронтовой товарищ Матвея Иваныча написал его жене. Сюда, когда еще немцы не пришли. У тетки Надежды письмо хранилось — у ней на квартире стояли Гурины — жена и дочь председателя нашего. Ему, когда уже у нас навсегда остался, передали. Еле следопыты выпросили. Не хотел отдавать. Да, Галя?

— Скромный он, — тихо сказала Галя.

— А прочитать можно? — спросил Витя.

— Можно. — Галя уже не была сердитой, а стала строгой и даже торжественной. Она приподняла стекло и вынула письмо. — Прочитай. И запомни на всю жизнь. Только осторожней, держи за краешки.

Витя, еле касаясь, развернул ветхий бумажный треугольник…

«Уважаемая Анна Петровна!

Пишет Вам однополчанин Матвея Ивановича, вашего мужа, Виктор Трухов. Анна Петровна, сразу хочу успокоить Вас: он жив, поправляется, сейчас в госпитале, и мы, бойцы его батареи, ходим к нему при любой возможности. Матвей Иванович и попросил меня написать Вам, дал адрес — сам он еще слаб. Очень он тревожится о вашей судьбе, о здоровье дочери. Ну, а Вы не беспокойтесь: Матвей Иванович поправляется, врачи говорят, что кризис позади. Ранен он был осколком снаряда в шею.

Анна Петровна! У вас замечательный муж, и все мы, бойцы батареи, счастливы и горды, что служим под его командой.

Разрешите, я опишу Вам, при каких обстоятельствах был ранен Матвей Иванович.

С самого раннего утра то был тяжелый день. Мы обстреливали Петергоф. Представляете? Мы всегда знали своего командира выдержанным, спокойным, хладнокровным. А тут Матвей Иванович плакал. Он командовал:

— По Петергофу, прицел такой-то — огонь! — и у него дрожал подбородок.

— По Петергофу — огонь!.. — кричал он, и по его щекам текли слезы.

И мы тоже плакали. Смотрели, как за линией горизонта поднимаются дымы — и плакали. И нам не было стыдно. Я, Анна Петровна, ленинградец, студент второго курса политехнического института. Раньше, до войны — кажется, что все это было в другой жизни — я часто ездил в Петергоф. И вот теперь там фашисты, они сосредоточили в парке и дворце огневые точки, и мы стреляли, стреляли, стреляли…

Уже кончился день. Мы были взвинчены до предела, и такая бессильная ярость, и такая тоска на душе. Тут нашу батарею подняли, и пришел приказ перебазироваться на другое место. Мы вздохнули с облегчением. Тогда-то все и случилось.

Мы проходили через Васильевский остров, и начался обстрел. Немецкий снаряд попал в дом, где находился детский госпиталь. Там обвалилась лестница, начался пожар. И там были больные и раненые дети. Матвей Иванович только крикнул нам:

— Ребята, за мной!

И мы стали выносить детей из дома. Я не буду, Анна Петровна, описывать Вам, как все это было… Как они все кричали только одно слово: «Мама!» А обстрел продолжался. И я не скрою: многим было страшно. Но мы видели перед собой Матвея Ивановича — он не боялся смерти, казалось, он просто не знает, что она есть: он не пригибался, не старался спрятаться за угол, когда свистел снаряд. Он только спешил и все время повторял:

— Скорее! Скорее!

Они были совсем легонькие, эти детишки: косточки да кожа, от них резко пахло лекарствами — наверно, этот запах я запомню на всю жизнь…

Его ранило, когда он выходил с тремя детишками, взяв их в охапку. Я шел следом, у меня в руках были два мальчика — они из последних сил обхватили мою шею. Снаряд разорвался совсем рядом, но Матвей Иванович успел упасть и закрыть детей собою. Больше он не встал, и мы перенесли его под арку ворот соседнего дома, где лежали спасенные нами ребятишки. Скоро приехали санитарные машины. Матвей Иванович был без сознания, он потерял много крови. Его увезли вместе с детьми.

Мы вынесли из госпиталя всех детей — какие были живы. Мы бы вынесли их, если бы даже дом разрушался на наших глазах — мы видели перед собой нашего командира Матвея Ивановича Гурина.

А ночью батареей командовал младший лейтенант Соченко. Нет, не изменился адрес наших снарядов. Лейтенант Соченко кричал:

— По Петергофу — огонь! — и лицо его было каменным. И, наверно, у всех нас были каменные лица.

— По Петергофу! Огонь! — и стволы наших орудий были раскалены добела.

Анна Петровна! Думаю, что следующее письмо Вам напишет уже сам Матвей Иванович. Берегите себя и дочь.

На прощание я хочу Вам сказать следующее: мы обязательно победим. Потому что невозможно поработить народ, у которого есть такие солдаты, как Матвей Иванович.

Рядовой Виктор Трухов. 12.2.1942 г. Ленинград».

…Утро разгорелось. Солнце уже стояло высоко, курилась роса. Мальчики медленно шли по дороге.

— Ну, понял теперь, какой у нас Матвей Иванович? — спросил Витю Вовка.

— Понял…

21. Необыкновенное путешествие

Утро было ясное, тихое; туман бродил над рекой. Звонкие голоса женщин на дебаркадере, кряканье уток, стук топора и недоуменный, обиженный лай особенно четко раздавались над водой.

Лаяли Альт и Сильва. Они не могли понять, что происходит. По реке плыла лодка, в ней сидели Витя, Вовка и Катя, а они, собаки, бежали по берегу, их в лодку не взяли. Вовка по этому поводу сказал:

— Нельзя их посадить. Начнут возиться, опрокинут лодку.

Собаки недоумевали. Альт даже попробовал поплыть к своему хозяину, но Витя крикнул:

— Назад!

Альт послушался, но видно было, что ему ужасно тоскливо: пес повизгивал, скулил, обиженно лаял.

Подплыли к плотине. За ней Птаха сразу становилась узкой, убегала в камыши, которые шуршали под ветром.

Здесь ребят встретили Витин папа и дедушка Игнат — надо было перетащить лодку через плотину. Выволокли «Альбатроса» на берег и опять же волоком, по песку, по траве — в узкую Птаху. Под ногами крутились и визжали от возбуждения Альт и Сильва.

И вот «Альбатрос» снова на воде.

— Счастливого плавания, мил-друзья! — напутствовал дедушка Игнат.

— Витя, — сказал папа, — как вторую ночь переночуете, — прямо с утра назад.

— Как раз времени хватит, чтобы до деревни Черемуха доплыть, — сказал дедушка Игнат. — Знаешь, Владимир?

— Слышал, — буркнул Вовка и опять взялся за весла.

Поплыли. Медленно отодвигались папа и дедушка Игнат. Они махали руками. В камыше бежали Альт и Сильва — тяжело дышали, мелькали в зарослях; иногда совсем рядом высовывалась радостная морда одной из собак; убедившись, что с лодкой все в порядке, что она плывет дальше, морда исчезала.

— Учтите, — предупредил Вовка. — Час гребу, а потом сменяйте.

— Я тоже умею грести, — сказала Катя.

— И я буду, — сказал Витя.

Солнце поднималось все выше, становилось жарко. Небо над головой без единого облачка и казалось оно белым, наверно, от зноя. Иногда Птаха делала плавный изгиб. Все камыши, камыши. А за камышами угадываются луга — оттуда несет запахом цветов. И сопровождает лодку птичий хор. Даже непонятно, где поют птицы — то ли в камышах, то ли в воздухе, то ли в лучах. Кажется — везде.

После Кати сел на весла Витя. Вначале ничего не получалось — весла или глубоко зарывались в воду, и их невозможно было вытаскивать, или скользили по поверхности.

— Ты старайся совсем немного воды цеплять, — учил Вовка. — И не смотри на весла, руками чувствуй.

Постепенно стало получаться, но зато на ладонях вспухли красные водяные мозоли.

Опять греб Вовка. Витя посмотрел на часы — ему их специально дал папа на время путешествия. Плыли уже больше трех часов.

«Что-то не очень интересно», — подумал Витя.

Ершовое озеро

И в это время ребята услышали странный рокот. Как будто где-то рядом по асфальту шел табун лошадей и недружно цокал подковами. Вместе с рокотом все почувствовали, что усилилось течение — Птаха побежала быстрее! Вдруг «Альбатрос» царапнул дном. Лодку качнуло, Вовка свалился с сиденья на рюкзаки и завопил:

— Полундра!

Потом поднялся и спрыгнул в воду. Река была ему по колено.

— Прыгай сюда! — крикнул он Вите. — Поведем ее осторожно.

Витя тоже выпрыгнул из лодки, мальчики взяли «Альбатроса» за борта и стали продвигаться с ним вперед. Дно было в больших круглых камнях. Витя больно ушиб ногу.

И тут Катя, которая сидела на носу, закричала:

— Мальчишки! Смотрите, пороги!

Да, впереди были пороги: нагромождение камней, обглоданных ветрами и водой. Птаха — маленькая, спокойная Птаха! — просто ревела между этими камнями. За ними начинался уклон, а потом река разливалась в спокойное озерко — оно было видно за камнями. В темной воде плавали облака, которые появились на небе, и солнечные пятна.

— Будем протаскивать лодку через пороги, — сказал Вовка. Протаскивание длилось довольно долго. «Альбатрос» застревал между камнями, приходилось его приподнимать.

— Как бы дно не пробить, — озабоченно сказал Вовка.

Наконец, камни кончились. Теперь впереди была гранитная гряда — с нее река падала маленьким водопадом, а дальше начиналась ровная гладь.

Ребята осторожно спихнули лодку с гряды, она плавно закачалась; Вовка шагнул за ней и исчез под водой — там было с головой! Вынырнул, стал отфыркиваться, глаза у него были выпучены.

На берегу взволнованно лаяли Сильва и Альт.

— Дна не достал, — сказал Вовка, хватаясь за борт лодки.

— Может, вообще нету дна? — предположила Катя. — Бездна и все.

— И живет в ней акула, — засмеялся Витя.

— Или страшный спрут, — серьезно прошептала Катя. Вовка забрался в лодку, крикнул:

— Я вон к тому мыску причалю. А вы берегом идите.

Какое же удивительное место нашли ребята! После камней и водопада Птаха образовала это маленькое озеро с песчаными берегами. От воды круто поднимается обрыв, из желтого среза которого торчат корни, а над обрывом — лес. Песок здесь влажный и на нем тысячи всяких следов — и птичьих, и мышиных, и ложбинки от улиток, и еще какие-то, неизвестные. Витя вспомнил: «Там на неведомых дорожках следы невиданных зверей». Оказывается, очень точно написал Александр Сергеевич Пушкин.

У самых берегов растут белые лилии — они медленно колышутся на воде и похожи на белые звезды. Катя нарвала целый букет.

— Вот что, — сказал Вовка. — Пора обедать. Сейчас разожжем костер, ты, Катя, чай кипяти, а мы рыбалкой займемся. Видишь вон то поваленное дерево? — спросил он у Вити. — Там удочки забросим.

Дерево было повалено разливом в самом конце озерка — после него Птаха опять превращалась в узкую неприметную речушку.

Развели костер. Катя осталась готовить обед, а мальчики пошли ловить рыбу.

Рыбалка получилась невероятной. Здесь жили только одни ерши, и клевали они раз за разом. Только успевай вытаскивать.

— Никогда не видел таких глупых рыб, — сказал Вовка. — Наверно, еще ни разу никто их не удил, и ерши не понимают, что мы их обманываем.

Вовка поймал тридцать четыре ерша. Витя — двадцать восемь. Он мог бы поймать и больше, но Вовка умеет быстрее наживлять червей.

Катя так и ахнула, увидев улов:

— Что же с ними будем делать?

— Как что? — удивился Вовка. — Сейчас почистим, а ты жарить будешь. Доставайте ножи.

Как-то само собой получилось, что Вовка стал капитаном маленькой команды «Альбатроса».

Между прочим, чистить колючих ершей — работка не из веселых. Но раз надо — значит надо. В походе должна быть железная дисциплина!

Когда ерши были вычищены, Вовка предложил Вите:

— Пойдем в лес. После дождей должны грибы появиться. За мальчиками увязались собаки. По их веселому виду было ясно — путешествие им нравится.

Вовка оказался прав — прямо на опушке попались молоденькие подберезовики. Дальше — просто глаза разбегались: везде грибы. У стволов, деревьев, у пней, под резными ветками папоротника. Грибы крепкие, прохладные, сидят на них улитки, похожие на жирные запятые. И ни одного червивого!

Около старого трухлявого пня Витя нашел целый выводок подосиновиков. Сначала увидел один гриб — торчит из серой прошлогодней листвы. Нагнулся — кругом бугорки, разгреб листья, и даже срезать подосиновики жалко было — уж очень красиво: крохотные красные шарики рассыпаны по полянке.

Быстро набрали полное ведро. Вовка нашел три белых — кряжистых, душистых, с темно-коричневыми шляпками.

— Я придумал, — сказал Витя. — Часть грибов пожарим на ужин, а остальные высушим. На нитку — и на солнце.

— Можно, — солидно согласился Вовка. — Будем их вывешивать на каждом привале.

— Мальчики-и! — кричала Катя. — Все готово-о!

Жареных ершей ели вместе с костями. Маленькие они, так и тают во рту. Ели черный хлеб, лук и редиску, пили крепкий чай из алюминиевых кружек. Чай отдавал дымком и от этого был еще вкуснее.

После обеда Катя сказала:

— Давайте все интересные места, какие нам будут попадаться, как-нибудь называть. А дома карту путешествия нарисуем и все на нее нанесем. — Катины глаза сверкали.

— Здорово! — сказал Витя и подумал: «Молодец, Катя!». Вовка промолчал, но по лицу было видно, что Катина затея ему понравилась.

— Надо придумать название этому озеру, — сказала Катя. А Вовка возьми и бухни:

— Ершовое!

— Правильно! — согласилась Катя.

Витя вынул дневник и записал в нем:

«23 июня.

Первая остановка — Ершовое озеро. Был вкусный обед, нашли много грибов. Болят руки, потому что натер мозоли».

Больше Витя ничего писать не стал — Вовка смотрел в дневник из-за плеча, и это смущало Витю.

Потом ребята занялись грибами: часть почистили для ужина, а остальные, нарезав, нанизали на суровую нитку, и Катя повесила ее вдоль борта «Альбатроса» — пусть сушатся.

Отдохнули немного и поплыли дальше. Птаха опять стала узкой, исчезли камыши. Теперь по берегам шел лес, и путешественников окружал зеленый полумрак. Иногда сквозь зелень веток пробивался солнечный луч, падал в воду, и тогда было видно дно — таинственные черные корни, камни.

Греб больше Вовка, потому что у Вити горели ладони. Он сидел на носу, смотрел в воду и ему начинало казаться, что «Альбатрос» стоит на месте, а коричневая, живая вода бежит мимо.

Между тем солнце свалилось за лес, стало смеркаться.

Тихо. Так тихо, что звенит в ушах. Только весла медленно опускаются в воду.

«Совсем незаметно прошел день», — подумал Витя.

Дозорная сосна

Лес на левом берегу кончился, к реке подбежало поле, и ребята увидели у самой воды высокую сосну, старую, могучую, с ветками, повернутыми в одну сторону.

— Лучшего места для ночлега не найти, — авторитетно сказал Вовка.

Сосна была огромна. Витя и Вовка еле-еле обхватили ее руками. Ствол был шершавый, в наростах мягкой смолы, нагретой солнцем. А ветки начинались низко, потому что сосна росла не в лесу, а на поле, и ей было свободно; до первых веток можно было допрыгнуть. По стволу бегали крупные рыжие муравьи. Их было очень много. Муравьи оказались злыми — сразу искусали руки.

— Сначала шалаш, а потом костер и ужин, — распорядился Вовка.

Ничего не скажешь — молодец, Вовка! Шалаш он делал мастерски, Витя и Катя были у него подручными. Вовка рубил кустарник, обтесывал жерди, забивал их под углом, связывал, покрикивал на своих подручных:

— Подержи! Стукни здесь! Вяжи крепче.

Мелкие ветки пошли на подстилку. Шалаш получился просторный, добротный; сейчас же в нем поселилась теплая темнота, запахло вянущими листьями.

Собрали ворох хвороста для костра. Солнце уже пряталось где-то за лесом, но было еще светло, и Вовку осенило:

— Пошли раков ловить! Их здесь страсть сколько в корягах и под берегом.

— Я не умею ловить раков, — признался Витя.

— Да чего уметь-то! Они в норах сидят, головой и клешнями вперед. Увидят руку и цапают. Тут их и хватай, миленьких! Только не зевай! А то раки хитрые. Почуют руку и отплыть могут. Знаешь, они вперед хвостами плавают.

И ребята пошли ловить раков, взяв с собою ведро.

У берега Вовка лег на живот, сунул руку в воду, стал водить там. Лицо у Вовки было замершее, и вдруг оно напряглось. Вовка стремительно вырвал руку из воды — в ней разводил клешнями здоровенный рак, черный, даже чуть-чуть зеленоватый.

— Ой! — вскрикнула Катя.

— Попался, голубчик! — завопил Вовка. — Да их здесь полно! Витек, лезь!

А Вите было страшно. Вдруг вот такой рак схватит под водой за руку? И Вовка понял Витины опасения, не стал на этот раз смеяться.

— Ладно, — снисходительно сказал он. — Первый раз боязно, знаю. Ты мне ведро подставляй.

Витя подставил ведро, и Вовка бросил в него рака. Раку все это очень не понравилось — он сердито возился на дне.

А Вовка опять запустил руку под берег, и через мгновение вытащил второго рака. За ним еще и еще! Вовку охватил азарт: он кричал, свистел, глаза его горели.

— Всех вас переловлю, голубчики! — кричал он. — Я вам покажу, где раки зимуют!

Вовка наловил больше полведра раков.

— Наваришь на ужин, — бросил он Кате, вытирая майкой пот со лба.

Солнце совсем зашло. Стали умолкать птицы.

— Теперь залезем на сосну! — предложил Вовка. Он все еще не мог успокоиться после удачной ловли раков.

— А муравьи? — спросил Витя.

— Надо быстро лезть, они не успеют укусить. — За мной! — и Вовка первый полез на сосну, подпрыгнув и схватившись за ветку.

Следом — Витя и Катя (при этом Витя протянул девочке руку). Вокруг сосны начали носиться и жалобно лаять Альт и Сильва; они прыгали вверх, скребли ствол передними лапами, но ничего не получалось — собаки лазить по деревьям, к сожалению, не могут.

Муравьи и правда не успевали кусать ребят, которые быстро лезли вверх. Муравьи занимались своими делами: они взад и вперед бегали по шершавому стволу, тащили какие-то личинки, щепки. Витя увидел, как три муравья волокут большую дохлую муху. И зачем она им понадобилась? Неужели они ее сожрут? Муравьям было очень тяжело: двое из них тащили муху задом, упираясь всеми лапками, а третий боком; он забегал то с одной стороны мухи, то с другой и принимался тащить изо всех сил. Муравьи часто останавливались на отдых и, наверно, тяжело дышали. Еще Витя увидел, как два муравья — один бежал вниз, а другой вверх — встретились, ткнулись носами и начали жестикулировать передними лапками. Наверняка, спорили! В общем, муравьи жили своей жизнью, у них были заботы, неотложные дела, работа. И Витя подумал, что, может быть, огромная сосна была для муравьев их Вселенной, и они ее не изучили всю, как люди не изучили пока свою Вселенную.

Ребята все лезли вверх, и перед ними сквозь темные колючие ветки расступалась земля — шире, неоглядней становились поля, были видны медленные изгибы Птахи; скоро и лес на той стороне реки остался внизу и лежал там неспокойным зеленым морем — старая сосна была выше леса!

Наконец добрались почти до макушки, дальше лезть было уже невозможно — ствол стал тонким, раскачивался. В ушах посвистывал ветер.

— Устраивайтесь каждый на суку! — крикнул Вовка. Все устроились, и Катя ахнула:

— Ой! Смотрите — солнце!

И ребята увидели солнце. Внизу, на земле, оно уже зашло, а здесь нет — оно висело над далеким краем земли и было почему-то не круглым, а треугольным. Четкий пылающий треугольник спускался к горизонту и вот коснулся земли, от него растянулись, брызнув, красные полосы.

— Красота какая! — прошептала Катя.

Даже Вовка не выдержал:

— Ничего себе! — сказал он. — Хоть рисуй.

У Вити перехватило дыхание — такой огромный, необозримый простор раскинулся перед ним. Солнце незаметно ушло за край земли, и в полнеба разлилась фиолетовая заря. И мир тоже стал фиолетовым: поля, которые лежали до самого горизонта с другой стороны; лес — фиолетовыми стали его макушки. Вдалеке виднелась деревня — из фиолетовых полей торчали пятна соломенных крыш. К деревне по невидимой дороге пылила машина, похожая на черного жука.

— Дворики! — крикнул Вовка. — Я знаю. Там тетя Фрося живет, мамкина сестра.

Никогда в жизни не видел Витя такого простора вокруг себя. Вот лазили с Репой на крышу своего дома. И что же? Крыши, крыши; улицы, похожие на ущелья; зеленые пятна дворов и скверов. И все.

А здесь! Конца и края нет земле! И это видно только с сосны. А если подняться на самолете?

— Ребята! — крикнул Витя. — Давайте сосну назовем Дозорной! Она ведь как на дозоре стоит.

— Здорово! — Катя хотела захлопать в ладоши, но вовремя спохватилась.

— Можно, — согласился Вовка.

Ребята спустились вниз к великой радости Альта и Сильвы. Здесь, на земле, были уже совсем сумерки, стало прохладно; от Птахи тянуло сыростью.

Скоро возле шалаша пылал костер. Катя и Вовка готовили ужин. И он получился на славу: жареные грибы, вареные раки и холодное молоко из термоса.

После ужина Витя сидел у костра и думал. Иногда ветер приносил запах дыма. Странно: этот запах напоминал Вите какие-то путешествия, в которых он никогда не был, дальние дороги, по которым он никогда не проходил.

Витя хотел сделать записи в дневнике — про весь сегодняшний день, но мысли путались, сладкая усталость наполнила все тело, смыкались глаза.

Ребята забрались в шалаш, укрылись ватниками.

— Альт! — сказал Витя. — Сторожить!

Альт все понял, лег у входа в шалаш и на всякий случай зарычал. Рядом с ним устроилась черная Сильва, свернувшись клубком.

Сквозь сон Витя увидел край далекого неба в звездах, черную ветку сосны; уже совсем засыпая, подумал, что кругом — никого, одни поля, ночь, тишина и звезды. И острое томительное одиночество вкралось в Витино сердце. Но оно полностью не овладело им — Витя уснул.

Лошадиная тайна

Сквозь сон Витя услышал лай Альта и Сильвы, какое-то движение, шорох за шалашом; вроде прозвучал мужской голос, вроде Вовка перелез через Витю и вышел из шалаша. Витя словно бы услышал, как Вовка крикнул:

— Альт! Сильва! Сидеть!

Но нет, это уже был сон, потому что Витя увидел, что обе собаки сидят в креслах, как люди, и курят сигары. Витя даже почувствовал запах табака. Разве все это может быть наяву?

Окончательно Витю разбудил крик Кати:

— Зверь! Зверь!

Витя открыл глаза и увидел, что в белесом предутреннем воздухе, прямо перед шалашом стоят огромные чудовища. А одно чудовище просунуло морду в шалаш и шумно нюхало. Витя прошептал, не узнав своего голоса:

— Во… Вовка! — И вдруг увидел, что Вовки в шалаше нет. Сожрали чудовища? Витя мгновенно вспотел.

В это время чудовище вытащило свою морду из шалаша, и совсем рядом Вовка сказал:

— Вылезайте, герои!

— Испугались спросонья, — сказал незнакомый мужской голос.

Витя, путаясь в ватнике, вылез из шалаша. За ним — Катя, поеживаясь и зевая.

Все вокруг было серым от росы; уже светало — над далекими полями порозовело небо. Острый холодок пробивался за ворот.

У слабо горевшего костра сидели Вовка и заросший мужчина в меховой поддевке и резиновых сапогах. Мужчина курил козью ножку, и Витя узнал запах табака. Рядом лежали Альт и Сильва и часто дышали, высунув красные языки — они уже набегались, шерсть на животах и лапы были мокрыми.

А вокруг костра стояли лошади, блестящие от росы. Одни встряхивали гривами, щипали траву, другие неподвижно глядели в костер. Иногда лошади делали неуклюжие прыжки, потому что передние ноги их были спутаны.

— Вот, знакомьтесь, — солидно сказал Вовка. — Терентий Иванович. Лошадей он в ночном пасет.

Терентий Иванович улыбнулся, а Витя и Катя по очереди пожали крепкую горячую руку.

— Знаете, сколько мы от Жемчужины отплыли? — спросил Вовка. — Двенадцать километров. Сегодня еще шесть проплывем и будет деревня Черемуха. Верно, Терентий Иванович?

Терентий Иванович кивнул.

— А от Черемухи — обратно. Это будет конечная точка нашего путешествия. Что на это скажете? — спросил Вовка.

Витя и Катя промолчали, потому что не хотелось, чтобы у путешествия была конечная точка.

— Ладно, — сказал Вовка, — потом решим. А что Терентий Иванович про лошадей знает! Еще раз расскажите, а?

— Пожалуйста! — попросила Катя.

— Ну да, я и толкую, — охотно заговорил Терентий Иванович. — Всю жизнь я при них, при лошадях. И, скажу вам, смышленее существа не видывал. Все они понимают, на все у них своя мнения. Только что сказать не могут по-нашему. Человеческим, стал быть, языком. — Тут Терентий Иванович задумался, усмехнулся так загадочно. — И то неверно это. Раз в год говорят они, лошади, человеческим языком.

— По-русски? — прошептала Катя.

— Точно. Все нашими словами. — Терентий Иванович сильно затянулся козьей ножкой и заросшее лицо его озарилось красным огнем. — Но для этого надо знать день точный. А никто не знает. Только древние старики. Вот мой дед знал. Но как я его не выпытывал, не сказал мне.

— Почему же? — спросил Витя, чувствуя, как что-то таинственное и древнее окутывает его.

— А потому. Ежели он скажет, лошади день свой переменят и уже не узнаешь, когда их послушать можно. Останется это лошадиной тайной. Да-а… — Терентий Иванович помолчал. — И вот в такой день, знаю только, что на зиму он выпадает, в такой день приходил мой дед к своим лошадям, они клали ему головы на плечи и все рассказывали. Шепотом, конечно. Как им живется да за что они на него в обиде, чего поесть хотят, какие промеж них ссоры-раздоры.

Словом, все про свою жизню лошадиную. И уж дед знал, как дале с ними обходиться, чтобы все миром да ладом…

Витя посмотрел кругом. Уже совсем было светло. Солнце встало где-то за лесом. Макушки деревьев покраснели. А вокруг все так же стояли лошади, жевали траву или задумчиво смотрели в костер… Раз в году они умеют разговаривать по-человечески! Как же Витя хотел узнать этот день. А, может быть, он еще узнает?

— Ну, нам пора, — сказал Терентий Иванович. — Спасибо за компанию… — Он пожал всем руки и сказал лошадям: — Пошли, ребята.

Терентий Иванович шагал по лугу, а лошади дружно прыгали за ним. Вскочили Альт и Сильва, некоторое время бежали рядом, весело лаяли; судя по всему, лошади вызвали в них горячую симпатию.

— По-моему, все звери умеют по-человечьи говорить, — сказала Катя. — И у каждого зверя свой день в году.

Вовка хмыкнул. Вот ведь дурная привычка — хмыкать.

А утро разгоралось. Уже теплое солнце стояло в небе; высохла, ушла легким паром роса; утренними голосами пели птицы. Ленивые тяжелые облака громоздились на горизонте. Черной точкой плавал в необъятной синеве ястреб — выискивал добычу.

Ребята искупались, позавтракали и поплыли дальше.

Каменный солдат

Первой его увидела Катя.

— Смотрите, солдат! — закричала она. — Памятник!

Берег Птахи уже давно стал крутым, обрывистым. На обрыве стоял каменный солдат. Солнце освещало его. Он, молчаливый и строгий, стоял, потупив голову. Его руки лежали на автомате.

Как это неожиданно и странно: на берегу маленькой речушки Птахи, затерявшейся среди полей и лесов, стоит памятник — каменный солдат с автоматом…

Причалили к берегу, взобрались на кручу.

Памятник поднимался над братской могилой. На гранитном постаменте были высечены имена. Много имен. Потускнели золоченые буквы: «Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины. Август. 1943 год».

У подножия памятника лежал букет полевых цветов. Сразу за спиной каменного солдата начиналось неспокойное поле пшеницы. Громоздились облака на горизонте, постепенно приближаясь. Пели жаворонки в небе.

— У нас дядю Захара на войне убило, — тихо сказал Вовка.

— А у нас всех мужчин, кто на фронт ушел, — потупилась Катя. — Четверых.

«А у меня могло убить папу, — подумал Витя. — И тогда бы не было меня». И еще он подумал: «И Матвея Ивановича могло убить. Тогда, в Ленинграде».

— Ребята! — сказала Катя. — Ведь сегодня двадцать четвертое июня. Третий день, как началась война. В тот, в сорок первый год. — И сколько сразу людей убило! — сказал Вовка. «Убило!..» — смятенно подумал Витя.

Ребята замолчали. Медленно плыли в небе над суровым солдатом тяжелые облака. Одно облако закрыло солнце, и сразу потемнело, ветер погнал волны по пшеничному полю. Каменный солдат, казалось, нахмурил брови.

— Давайте нарвем ему цветов, — сказала Катя и побежала к меже поля, где росли васильки и ромашки. Вовка пошел за ней.

А Витя все стоял перед каменным солдатом.

Здесь, в могиле, лежат бойцы, которых убили фашисты…

«Они пали в бою», — думал Витя.

Пали… Нет, он не мог все-таки представить, что вот здесь, в этих полях, была война, рвались снаряды, и люди убивали друг друга. Нет, фашисты — не люди. И все равно — это очень страшно, просто невозможно убить человека.

И еще… Тоже невозможно представить. Вот под этим памятником похоронены люди. Они были живыми, говорили, смеялись, ели. У них были свои заботы, привычки, радости. У них были разные интересы. Были любимые книги. И их — нет! Они умерли…

«А я? — с холодным ужасом подумал Витя. — И мы все? Вовка, Катя, папа? Мы тоже когда-нибудь умрем? Нет, я не могу это даже вообразить. Меня совсем не будет? Это же невозможно! Я не могу совсем исчезнуть! Как страшно…».

Катя и Вовка принесли огромный букет полевых цветов, положили его у подножия памятника.

— Это место мы назовем так, — сказала Катя: — Каменный солдат. А теперь поплыли.

Птаха стала совсем узкой, весла чуть не задевали берега. Долго еще Каменный солдат задумчиво смотрел вслед «Альбатросу». Ребята молчали. Вовка сосредоточенно греб, Катя плела венок из васильков и ромашек, по берегу бежали Альт и Сильва. А Витя почему-то вспомнил фронтовых друзей папы, дядю Женю и дядю Сашу, как они сидят за столом и все трое тихо, осторожно поют:

Эх, дороги! Пыль да ту-уман…

Где-то совсем близко послышалась петушиная перекличка, потянуло березовым дымком.

Деревня Черемуха и Березовый остров

Деревня оказалась совсем маленькой: всего пять дворов. А огороды упирались в берег Птахи. Но название свое деревня оправдывала: вся она заросла черемухой. Заборов у огородов не было; вместо них — кусты черемухи.

В одном огороде пожилая женщина окучивала картошку. Увидела путешественников, похоже, очень удивилась — бросила тяпку и спустилась к ребятам.

— Здравствуйте, тетя, — первая сказала Катя.

— Здравствуйте, коли не шутите. — У женщины было загорелое лицо и темные в трещинах руки. — Откуда же вы к нам припожаловали?

— Из Жемчужины. Мы путешествуем.

— Вот оно что! — еще больше удивилась женщина.

— Вы нам молока не продадите? — спросил Витя.

— А чего же, можно. Идемте.

— Альт! — строго крикнул Витя. — Сторожить лодку!

Ребята пошли за женщиной.

Она вынесла из погреба густое холодное молоко в крынке. Пили — зубы заломило. Сели на лавочку под разросшимся темным кустом.

— Ну и черемуха у вас! — сказала Катя.

— Это верно, — обрадовалась женщина. — А весной поглядели бы! Ровно молоком нас заливает. И дух такой, что бери его и режь ножом на куски. А пчелы! Только гуд стоит. И правило у нас: каждую осень все, кто живет в деревне, по кусту садят. Старики наши древние завели то правило.

«Очень хорошее правило, — подумал Витя. — Вот если бы все люди, какие живут на свете, каждый год сажали по дереву, какая бы красивая и зеленая была наша земля».

— Только никого не видно у вас, — удивился Вовка. — Ни одного человека.

— Да все в Дворики побежали. Деревня по соседству, пять верст. Там магазин ночью обокрали. Сторожу голову проломили. Без сознания в больницу увезли. А сейчас с собакой приехали, с ищейкой. Вот все и побежали глядеть.

У Вити замерло сердце.

Вовка нахмурился.

Катя прикусила губу.

— Ну, как дальше? — спросил Вовка. — Домой?

Катя и Витя еще не придумали ответа, а женщина сказала:

— Вы б еще две версты спустились по Птахе, там она разливается и бор сосновый на берегу стоит. Красивее места и не придумаешь.

— Поплыли! — закричала Катя.

— А успеем завтра домой вернуться? — спросил Витя; что-то все сосало у него под ложечкой.

— Поднажмем и успеем.

Так и решили. Ребята поблагодарили женщину и вернулись к «Альбатросу».

К сосновому бору доплыли быстро — часто сменялись на веслах. Витя научился хорошо грести.

Птаха сделала крутой поворот и, обогнув высокий берег, ребята увидели широкую песчаную пойму, по которой петляла река; кое-где образовались рукава, наполненные стоячей водой; островки, на которых густо рос кустарник. А с правого берега подступали могучей стеной сосны, и их медные стволы золотились на солнце; густо пахло смолой и хвоей.

— Давайте вон к тому островку причалим, — предложил Вовка. — И там шалаш сделаем.

Островок оказался маленьким, уютным, росли здесь молодые березки. И было много кротовых нор, в которые Альт и Сильва засовывали носы, фыркали, поднимая пыль, и лаяли.

Была вторая половина дня. Вовка поймал трех лещей, настоящих, серебристых, широких, как лопаты, лещей с выпученными от удивления, что их поймали, глазами. Лещей решили привезти домой — всем по одному.

Остров назвали Березовым.

Незаметно наступил вечер. Спать решили лечь пораньше, чтобы плыть домой с самого раннего утра.

— Интересно, — сказал вдруг Вовка, — в Двориках магазин обокрали те же воры, что и у нас, или нет?

У Вити перед глазами мелькнул парень в полосатых плавках и темных очках, и стало страшно. Витя осторожно оглянулся на темноту, которая обступила костер. Но рядом спокойно лежали Альт и Сильва, в их глазах отражались огоньки. И страх прошел.

Катя подняла голову к небу и стала считать звезды.

— Шестьсот восемьдесят три, — сказала она. — Уже глазам больно. Разве их все сосчитаешь? Ой! Смотрите! Звездочка упала. Может быть, чья-то судьба? Или моя, или твоя, Витя?

— Ладно на небо-то глазеть, — сказал Вовка. — Ложитесь. Завтра рано подниму.

Ракета стояла на Березовом острове. Это была совсем маленькая ракета, на одного человека. А путь предстоял дальний: сначала на Луну, потом, уже с Луны, на Венеру. Витя поправил шлем, последний раз окинул взглядом зеленую землю, с которой, может быть, расставался навеки: у берега был причален «Альбатрос», и рядом сидели Альт и Сильва. Папа утешал заплаканную маму. Репа, Вовка, товарищи-космонавты и Главный конструктор в сером плаще и черных очках. И она — в легком платье, как бабочка, с букетам белых лилий в руках.

— Прощай, Зо… Прощай, Катя! — прошептал Витя.

— В ракету! — сказали в наушниках.

Витя сел в кресло, все проверил и сказал бесстрастным голосом в микрофон: «Выполнить задание готов!» — А сердце его разрывалось. Он увидел, как заволновалась толпа провожающих. Катя махала букетом лилий, и по ее щекам текли слезы, крупные, как горошины.

— Десять, девять, восемь, семь… — раздалось в наушниках: — …шесть, пять, четыре, три, два, один… Старт!

Рев реактивных двигателей оглушил Витю. И сквозь рев он услышал Катин голос: «Я буду тебя ждать, ждать, ждать!..»

В иллюминатор он видел, как черная бездна неба рванулась ему навстречу. Летели звезды, становясь все больше. И вот одна звезда сорвалась со своего места и черкнула по небу, оставляя светящийся след.

— Смотри, смотри! — сказала Катя. — Еще упала одна звездочка!

— Вы что, не слышали, — рявкнул из шалаша Вовка. — Спать! Завтра сколько проплыть надо, а вы на звезды уставились.

Пещера Летучих мышей

Но рано двинуться в обратный путь не удалось — все проспали. Солнце было уже высоко в небе, когда проснулась Катя и закричала:

— Мальчишки! Подъем! Завтракали наскоро. Вовка ворчал:

— Теперь и к ночи не доплывем до Жемчужины.

— Будем плыть без остановок и успеем, — сказала Катя.

— Один раз привал сделаем, — предложил Витя. — На обед.

— Ладно, — буркнул Вовка.

Но плыть без остановок до обеда не пришлось.

Осталась позади деревня Черемуха, проводил «Альбатроса» внимательным взглядом Каменный солдат, долго маячила над округой и махала ребятам темными ветками Дозорная сосна, — и тут Витя открыл пещеру!

И как ее раньше не заметили ребята, когда проплывали мимо? Наверно, шли рядом с противоположным берегом.

Открытие произошло следующим образом.

Витя сидел на веслах и старательно греб, всматриваясь в крутой берег, который медленно отодвигался назад. Берег каменистый — гранитные плиты свисают над водой. И вдруг Витя увидел широкую нору. Ее образовали две плиты, и, скорее, это была даже не нора, а темная открытая дверь.

— Смотрите! — прошептал Витя.

— Пещера! — закричал Вовка.

— Вход в подземелье, — сказала Катя и побледнела.

— Причаливаем! — решительно сказал Вовка и, взявшись за весла, подтянул лодку к темной норе. — Попробуем вплыть.

«Альбатрос» свободно проходил в нору.

Тут случилось непредвиденное: на берегу дружно заскулили Альт и Сильва, потом обе собаки ринулись в воду и поплыли к лодке. Пришлось их, мокрых и тяжелых, перетаскивать через борт. Чуть не перевернулись, но все-таки обе собаки оказались в лодке.

— И чего испугались? — удивился Вовка.

— Сидеть! — приказал Альту и Сильве Витя. Альт послушался, а Сильва норовила лизнуть в лицо Катю, которая сидела к ней ближе.

— Нагнуть головы!

«Альбатрос» исчез в черном проеме пещеры.

…Густая темнота окружила ребят со всех сторон. Только сзади светился треугольник входа. Вода тихо плескалась за бортом «Альбатроса».

— Страшно… — прошептала Катя.

— А-а-а! — неожиданно крикнул Вовка, так что у Вити мурашки разбежались по спине.

— А-а-а! — гулко ответила темнота.

И тотчас шорох множества крыльев услыхали ребята вокруг себя. Даже воздух колебался и легкими волнами касался лица. Стало слышно слабое попискивание, которое, казалось, неслось отовсюду.

— Боюся! — закричала Катя.

— …юся-я!.. — ответила неизвестность.

Осторожно заскулили собаки — им, наверное, тоже было страшно.

— Сейчас… я фонарь, — проговорил в темноте Вовка дрожащим голосом. — Посмотрим, ку… куда мы попали.

На дне лодки вспыхнул пятачок яркого света. Это Вовка зажег электрический фонарь. Рассеивающийся желтый конус брызнул в темноту, и ребята увидели мокрые каменные своды, которые уступами уходили в черную, как тушь, воду. Потолок пещеры был совсем рядом — протяни руку и достанешь.

В свете фонаря мелькали быстрые тени, они проносились по освещенным стенам и исчезали. Альт лязгнул зубами. Вдруг Витя почувствовал, как живое существо скользнуло возле самого его уха, чем-то барханным задело и слабо пискнуло.

И Витя, как последний трус, завопил.

Пещера ответила эхом, а шелест крыльев и писк усилились.

— Ребята! — радостно и облегченно сказал Вовка. — Это же летучие мыши! Они не кусаются. Смотрите, сколько их.

Вовка направил луч света в угол, и все увидели нечто невообразимое! Весь угол кишел маленькими черными чертиками. Чертики карабкались друг на друга, махали перепончатыми крыльями, толкались, и создавалось такое впечатление, будто мокрая стена живая и шевелится.

— Их здесь миллионы! — сказала Катя. — Давайте вернемся, а?

— Нет, надо изучить пещеру, — ответил Витя, хотя ему тоже хотелось поскорее выбраться наружу.

И ребята стали исследовать пещеру. Она была небольшой, метров тридцать в диаметре; стены ее были каменные, мокрые, скользкие, и к ним не хотелось прикасаться руками.

Вовка веслом мерил глубину и не достал дна.

— Тихо! — Вовка насторожился. — Замолчите все!

Очень некстати зарычала Сильва.

— Цыц, ты! — прикрикнул на нее Вовка. Все замолчали. И стало слышно сквозь тихий писк летучих мышей, как где-то вытекает вода.

— Поплыли на звук! — Вовка освещал путь фонарем. Лодка приблизилась к дальней стене, и ребята увидели, что из отполированного камня, из широкой трещины вытекает толстый жгут воды.

— Родник, — предположил Вовка.

— Вот он и образовал эту пещеру, — сказал Витя, потрогал воду рукой. — Ух, холодна!

Вовка и Катя тоже потрогали. Вода обжигала пальцы.

— Ну что, возвращаемся? — предложил Вовка. Витя и Катя сказали дружно:

— Возвращаемся!

Собаки радостно залаяли, застучали хвостами о дно лодки.

Как это прекрасно — из темного и сырого подземелья вернуться на дневной свет, почувствовать прикосновение ветра к лицу, увидеть, как кустарники отражаются в чистой воде Птахи, услышать шелест леса! Очень здорово жить на свете!

Дело шло уже к вечеру. Солнце нырнуло за лес, и длинные тени от деревьев лежали на воде.

День прошел и не заметили как.

— Сейчас найдем полянку, быстренько приготовим обед, — рассуждал Вовка, — отдохнем немного и — домой.

— Интересно, — спросила Катя, — как же летучие мыши не натыкаются друг на друга в темноте? И на стены тоже?

Витя объяснил. Он недавно прочитал в журнале. Оказывается, летучие мыши в полете издают ультразвук. Он несется впереди мыши, сталкивается с препятствием и снова возвращается к мыши. Она специальным органом, как локатором, улавливает ультразвук, вернувшийся к ней, и успевает свернуть.

А Вовка сказал:

— Назовем пещеру пещерой Летучих мышей.

Возражений не было.

Нашли удобную полянку, причалили. Катя чистила картошку — она собиралась поджарить ее со свиной тушенкой. Оставалось еще молоко в термосе и черный, успевший зачерстветь хлеб. Альт и Сильва рыскали по берегу — у них, как всегда, были свои дела.

— Отдохнем немного, — сказал Вовка после обеда и лег в траву на спину, похлопывая себя по сытому животу. — Минут двадцать. И надо поднажать. Километров шесть осталось. Как бы темнота нас не прихватила.

— Мальчишки, — сказала Катя, — я на тот берег перейду. Смотрите, какие там цветы. Букет нарву.

Катя сняла сарафан и вошла в воду. Здесь ей было по колено, дно постепенно опускалось, вода поднималась все выше; Катя ойкала, но шла дальше.

«Смелая Катя девочка», — подумал Витя и достал дневник.

«25 июня.

Вот и заканчивается наше путешествие. Просто необыкновенное путешествие! Примерно километров пятнадцать проплыли мы на «Альбатросе» по Птахе. И сколько всего видели! А от Москвы до Владивостока двенадцать тысяч километров! Сколько же чудес, наверно, в нашей огромной стране! Сколько необыкновенных мест! Очень хочется все увидеть своими глазами».

Витя подумал немного и написал еще:

«Катя очень хорошая девочка. Лучше…»

Слово «лучше» он зачеркнул и ему стало стыдно чего-то.

«Да что это такое со мной?» — удивленно подумал он, но не успел себе ответить…

На том берегу Птахи через кусты, не разбирая дороги, бежала Катя. Она влетела в речку, то по дну, то вплавь добралась до места, где был причален «Альбатрос». Мальчики бросились ей навстречу.

Катя выбралась на берег. На бледном лице застыл испуг, глаза были широко открыты.

— Там… Там три дядьки… Машина в кустах спрятана. И вещи… — Катя никак не могла отдышаться. — Краденые…

Витя и Вовка переглянулись. У Вити слабость вступила в ноги.

— Мальчишки, что делать? Ведь это воры! Те…

— Идем, покажешь, — решительно сказал Вовка. — Надо придумать, как их задержать.

— Я… я боюсь… — Катя сделала шаг назад.

— Мы незаметно подкрадемся, — сказал Витя, стараясь сдержать дрожь в коленях.

— Пошли! — Вовка первый шагнул к реке.

— Альт! Сильва! Сторожить лодку! — приказал Витя. Альт послушно сел возле «Альбатроса». Сильва покрутилась, попрыгала и устроилась рядом с Альтом.

22. «Альт! Ко мне!»

— Вон там, за кустами, — прошептала Катя, показывая рукой вперед.

Ребята крались по густой траве, такой густой, что роса в ней не просохла за день. Белые звездочки ромашек, мохнатые шарики душистой кашки стегали по ногам. Все чаще встречались кусты ольхи и орешника. Наконец, кусты пошли сплошными зарослями; стал попадаться густой папоротник; было сыро.

Под ногой Вовки хрустнула ветка, и все замерли. Вите показалось, что сердце бьется у него в голове; мелко дрожали руки.

Осторожно, замирая при каждом шорохе, ребята прошли еще немного, и Катя сказала одними губами:

— Смотрите…

В зарослях ольхи был спрятан серый «Москвич» старой марки. Крыша его была завалена ветками.

И Витя сразу узнал «Москвича» — это он обогнал их, когда Пепел только-только перешел Стланку. Еще Федя сказал: «Наверно, рыбаки».

Под «Москвичом» и прямо в кустах лежали разные вещи: стопки плащей, кофт, картонные ящики с приемниками, еще что-то, завернутое в мешковину.

«Вот они какие рыбаки…» — подумал Витя, и холодный отвратительный страх стал заполнять его.

— Они там, — опять одними губами сказала Катя.

Через несколько шагов ребята услышали мужские голоса. И вдруг Витя почувствовал, что колени его сами собой подгибаются — он сел в траву. Знакомый голос пел:

В городе Николаеве фарфоровый за-авод…

— «Пузырь!» — с ужасом подумал Витя.

«В городе Николаеве девчоночка живет!» — пел Пузырь совсем рядом, за кустами.

Вовка и Катя тоже опустились на колени рядом с Витей.

— Надо ползти, — прошептал Вовка.

Ребята проползли еще совсем немного под густыми ветками. Голоса были рядом. Тихо раздвинули листья…

У Вити воздух застрял в горле. На траве сидели трое — тот парень, что подходил к ним на пляже, сейчас в бриджах, в замасленной ковбойке и без черных очков. Пузырь, все в том же зеленом пиджаке и старых брюках — толстый живот вывалился набок; и третий был Гвоздь!

Витя уже не удивился, что это именно Гвоздь. Его поразило другое. Широко расставленные глаза, нижняя пухлая губа… И еще такой же резко срезанный подбородок…

«Брат Вовки! — пронеслось в Витином сознании. — Илья!»

Витя взглянул на Вовку.

«Они же как две капли! Только у Гвоздя все старее», — лихорадочно думал Витя, одновременно поражаясь перемене, которая произошла в Вовке — он побледнел до синевы, по щекам текли слезы, и что-то жестокое, решительное, недетское проступало в глазах.

Катя вцепилась в Вовкины руки, и лицо ее умоляло: «Не надо! Не надо!..»

Витя тоже схватил плечо Вовки и сжал его изо всей силы.

Ребята замерли, смотрели и слушали.

Перед ворами на траве стояли две бутылки водки, вскрытые ножом консервные банки, лежала буханка хлеба.

Пузырь отпил прямо из горлышка и слышно было, как водка булькает. Потом хрипло засмеялся и сказал:

— А собачка, наверно, от табачка обчихалась.

Длинный парень вынул из кармана черные очки, повертел их в руках («Как в церкви тогда», — подумал Витя), спрятал опять.

— С ищейкой не найдут, — сказал парень, и голос его был беспокойным, — так на кого-нибудь нарвемся, на пастуха, к примеру. Уходить надо.

— И калым бросить? — зло спросил Пузырь.

— Заметут, и калым не понадобится, — отозвался парень. А Гвоздь молчал, и очень он был не похож на того, кто занимался бизнесом на толкучке. Гвоздь полулежал на траве, и лицо его было задумчиво, и глаза не казались Вите пустыми, было в них что-то жалкое и затравленное. Или, может быть, так казалось?

— Что молчишь, Гвоздь? — повернулся к нему Пузырь. — Вари котелком-то. Много в кустиках не высидишь.

— Лугами пахнет, — сказал Гвоздь, не меняя позы. — Покос скоро.

— По колхозному хомуту наш Гвоздь заскучал, — сказал парень с черными очками.

— По мамочке в тоску впал, — засмеялся Пузырь. Вовкино плечо под рукой Вити вздрогнуло.

— Ша, мальчики! — возбужденно сказал Пузырь. — Спешить надо. Найдешь пещеру? — повернулся он к Гвоздю.

— Найду, — неохотно сказал Гвоздь. — Две их здесь. Одна с водой, а другая совсем высохла.

— Раз! Два! Напра-ву! — обрадовался Пузырь. — Ну? Вещички спрячем в сухой пещере. Сами — будьте здоровы! Едем — путешествуем. Откуда — куда? Дачку подыскивали. Документы? «Прошу, начальник, бумагу». Все чин-чинарем. В багажничке, пожалуйста, пусто. А месячишко пройдет, все утихнет — за вещичками прибудем. Наш калым. Или зря, что ли, работали, жизнью драгоценной и свободой рисковали?

— Свобода! — зло, с ожесточением сказал Гвоздь. — Пойми ты, здесь моя свобода! Дом, земля родная. Мать и братан. Хоть взглянуть на него… Вырос, небось.

Под рукой Вити задрожало Вовкино плечо.

— Чувства! — насмешливо сказал долговязый парень. — Трепет сердца.

— Был скотиной, скотиной и останешься, — сквозь зубы процедил Гвоздь.

— Ша! — Пузырь вскочил на ноги. — Ша… Ты еще слезками побрызгай. Забыл уговор? — с угрозой спросил он. — Слово выполняй! Председателю сулил ответ дать? Дай! Пусть людишки знают: зря словами не кидаемся. Стемнеет, пойдешь к нему на свиданьице. И перышко прихватишь. Понял?

— Не пойду! — вдруг яростно крикнул Гвоздь.

И не успел Витя удержать Вовку — вскочил он, закричал:

— Не ходи, Илюша! Не ходи!

Потом Вите казалось, что все дальнейшее произошло в несколько мгновений.

В кусты ринулись Пузырь и долговязый парень.

— Бежим! — одним губами шепчет Катя.

Ноги сами несут вперед. Витя успевает оглянуться и видит: на бегу лезет Пузырь в задний карман…

Прыгает на него Гвоздь.

— Ты что, сдурел? — его шепот.

— Ну, падло… — хрипит Пузырь.

Их скрывают зеленые ветки.

Ураганно летят, сливаются в шуршащую стену темные кусты. Больно стегает по лицу.

Впереди, чуть сбоку бежит Катя.

И видит Витя: догоняет ее долговязый парень… с силой толкает в спину…

Катя кубарем катится в кусты, несколько раз перевернувшись через голову.

«Что делать? Что делать?..»

И Витя кричит отчаянно, пронзительно:

— Альт! Альт! Ко мне!

В ответ слышится встревоженный лай, он все приближается, нарастает, совсем рядом трещат кусты, собаки уже совсем рядом.

— Альт! Альт! — кричит Витя.

Мелькает потное, искаженное страхом лицо долговязого парня.

Он опрометью бросается назад.

Топот, тяжелое дыхание. Треск сухих веток.

В траве серой торпедой мелькает тело Альта. За ним — черная Сильва. Рычание прерывается треском материи.

— О-о-о! — мужской голос, полный боли.

— В машину! — слышит Витя голос Пузыря. Приглушенно хлопают дверцы «Москвича». В кустах появляется бледный потный Вовка. Рубаха на нем разорвана, глаза неестественно расширены.

— Здесь до… дорога… — выдавливает он. Мальчики склоняются над Катей, которая все еще лежит на земле.

— Катя, бежать можешь? — спрашивает Витя.

— Могу…

— На дорогу!

Пыльная мягкая дорога совсем, рядом с кустами. Вьется через ржаное поле.

С возбужденным радостным лаем обгоняют Альт и Сильва.

Впереди — спина Вовки, пыль маленькими взрывами летит из-под босых ног. За ним Витя.

Скорее! Скорее! Скорее!..

И вдруг Альт останавливается, замирает на мгновение и бежит назад.

А Витя не может остановиться, не может оглянуться. Сзади лает Альт. Странно лает — будто зовет. Мальчики одновременно оборачиваются. На обочине дороги лежит Катя, Альт стоит над ней, вывалив жаркий язык, часто дышит.

Витя и Вовка склонились над Катей.

— Катя, ты что? — прошептал Вовка, переводя дыхание. У Кати потное, бледное и очень удивленное лицо.

— Не знаю, — тихо сказала она. — Спине больно, вот здесь, у шеи.

Катя повернулась на бок, и мальчики увидели, что левая лопатка как-то странно вздулась, посинела, была в кровоподтеках.

— И сил нету, — виновато сказала Катя, — вот падаю и все.

— В спине у тебя что-то сломалось, — сказал Вовка.

— Что же делать? — спросил Витя. Все, что произошло несколько минут назад, показалось ему нереальным. Не могло этого быть — и все! Их хотели убить? За что? Нет, это невозможно…

— Надо их задержать. Надо скорее позвать людей.

Вовка огляделся по сторонам. Оказывается, уже был вечер, и в дымных тихих сумерках на краю ржаного поля виднелись, смутно и неотчетливо, крыши деревни; поднималась колокольня церкви.

— Это же Дворики! — закричал Вовка. — Значит, дорога вон там за посадкой повернет и прямо — на Жемчужину. Километров пять не больше.

— Вы бегите, — сказала Катя, — а я тут полежу. — И она закрыла глаза, ей было трудно говорить.

— Нет! — сказал Вовка. — Сделаем так. Я побегу, Витя с тобой останется. Витя кивнул:

— Хорошо. Только и Альт с нами.

— На дороге сидеть нельзя, — сказал Вовка. — Вдруг они… — Голос его вздрогнул. — Вон давайте к тем кустам.

Среди ржи поднимался островок кустов. До него было метров сто.

— Пошли, Катя, — попросил Витя.

Мальчики взяли Катю под руки, осторожно подняли. Катя ойкнула. Повели ее к кустам. Ноги Кати волочились по земле.

Под кустами росла густая трава; пахло здесь земляникой.

Нарвали ворох травы и получилась душистая подстилка. Уложили Катю. Примчались Альт и Сильва, сели рядом.

Катя полежала с закрытыми глазами, неожиданно улыбнулась:

— А как Илья на пузатого сзади — прыг!

— Ага! — прыснул Витя. — Он чуть не упал!

— У него глаза — аж на лоб! — Катя смеялась, морщась от боли.

— А длинному-то Альт в штаны вцепился! — давился смехом Вовка.

И на ребят напал неудержимый хохот. Они не могли остановиться, Витя и Вовка катались по траве, хлопали себя по бокам, выкрикивали сквозь смех;

— А он-то!

— Так и вытаращил глаза!

У Вити заломило в затылке, не хватало воздуха, но остановиться он не мог.

Собаки с удивлением смотрели на ребят и даже перестали махать хвостами.

А Вовка уже не смеялся, а плакал. Вернее, он то смеялся, то плакал, по щекам его текли слезы. Он замолчал и проговорил сквозь всхлипывания:

— Они Илью могут… убить. — И вскочил. — Ждите здесь! Я мигом. — И он побежал к дороге, приседая от боли на крепких комьях земли.

Заволновались собаки.

— Альт! Сидеть! — приказал Витя. Сильва побежала за Вовкой, но скоро вернулась и улеглась рядом с Альтом.

— А ведь это они нас спасли, — шепотом сказала Катя и слегка потрепала Альта по шее. Витино сердце жаром облилось.

— Альт! Альт! Мой хороший! Мой любимый! — он обнял собаку за шею. И тут же застеснялся Кати, покраснел, выпустил собаку и отвернулся.

Альт все понял и снисходительно повилял хвостом.

— А если они станут искать сухую пещеру, — сказала Катя, — то «Альбатрос» увидят!

Витя не ответил — ему неожиданно стало все безразлично. В небе мигали первые звезды. Свежий ветер пронесся над землей, повозился немного в кустах и умчался дальше.

— Больно, Катя? — спросил Витя.

— Шевелиться больно, — сказала Катя. — И пить ужасно хочется.

— Потерпи немножко.

— Я потерплю, Витя, ты не беспокойся.

Витя лег на спину. Путались мысли. Он думал сразу о многом. То вспомнил свой дневник и слова на первой странице: «Мой друг! Отчизне посвятим души прекрасные порывы». И резко, как от толчка, подумал, что его отчизна — эти поля, звездное небо над головой, серые крыши деревни Дворики, речка Птаха. И люди, которые живут на этой земле. Но только хорошие люди. А плохие? Такие, как Пузырь, Гвоздь? Нет, они не должны жить на нашей земле. Им надо исправиться. Их надо исправить… То подумал о том, что Пушкина убили на дуэли, и увидел (потому что было такое кино), как Пушкин, молодой и прекрасный, идет, проваливаясь в снег, с вытянутым вперед пистолетом — навстречу своей смерти. «Зачем вы его убили?» — спросил у кого-то Витя и увидел над головой небо, полное звезд. «Там тоже где-нибудь живут люди, — подумал Витя. — Неужели они тоже убивают друг друга?»

Катя спала. Витя услышал ее частое посапывание.

Звезды, звезды над головой.

«Бедный Вовка», — почему-то подумал Витя и увидел вокзал, зеленый поезд, в дверях вагона стоит Зоя и машет ему рукой.

Витя неожиданно для себя тихо заплакал, стало сладко и томительно на душе; Витя крепко сжал веки — исчезло звездное небо, темнота окружила его, темнота была живая, она двигалась, перемещалась, и Витя летел куда-то в этой холодной темноте.

…Витя услышал, как где-то в отдалении лают Альт и Сильва.

— Едут! Едут! — сказала рядом Катя.

Витя открыл глаза и почувствовал острый холод — рубашка не грела. По-прежнему было темно, но небо побледнело, зеленоватый полусвет пролился в нем, меньше стало звезд. Трава и одежда были мокрыми от росы; рожь тихо шумела под ветром и еле уловимо пахла медом.

На дороге прыгало шесть конусов света, то упираясь в землю, то уходя в небо и там пропадая. Приближались три машины.

— Катя, я сейчас! — Витя вскочил и побежал к дороге, сбивая босые ноги о ссохшиеся комья земли.

Машины остановились одна за другой — впереди «Скорая помощь», за ней два «газика». К Вите бежали люди — Вовка, доктор и два санитара в белых халатах. Петр Семенович и дядя Коля, милиционер Миша и папа. «Папа приехал!» — радостно подумал Витя, и снова все происходящее показалось нереальным, как во сне. Сзади всех тяжело шагал Матвей Иванович. Крутились, мелькали в лучах света Альт и Сильва.

Витю обступили. Он кинулся к папе. Папа прижал его к себе, и Витя услышал, как часто бьется папино сердце.

— Ты цел? Ты ничего? — спрашивал папа и теребил волосы на голове Вити.

— Цел, цел, — шептал Витя и очень боялся разрыдаться.

— Где больная? — спрашивал доктор.

— Я здесь! — закричала из темноты Катя.

К кустам убежали санитары с носилками.

— Понимаешь, — говорил Вовка, захлебываясь словами, — я домой, а опергруппа — в Двориках, я к Матвею Иванычу. На газик — в Дворики… Твой папа с нами. Матвей Иваныч пока в больницу дозвонился…

Еще что-то спрашивали, говорили вокруг. Витя видел взволнованные лица, все мелькало и рябило перед глазами.

Принесли Катю. Она лежала на носилках, в свете фар казалась желтой, с неестественно большими глазами и виновато улыбалась — вот чудачка!

Доктор нагнулся над Катей, дядя Коля посветил ему фонарем.

— Похоже перелом ключицы, — сказал доктор. — И, кажется, внутреннее кровоизлияние. Так больно? — он тронул Катину спину.

— Больно, — прошептала Катя.

— А так?

— Больно…

— Ну нечего хныкать. Отремонтируем. Несите в машину, — сказал доктор санитарам.

Катю унесли, и «Скорая помощь», круто развернувшись прямо по ржаному полю, уехала.

— Ну, ребята, — сказал Петр Семенович, — где?

— Идемте! — Вовка побежал вперед, по дороге — к тем кустам.

— Товарищ капитан, — взволнованно сказал папа, — ведь они наверняка вооружены.

— К цели мы выйдем одни, — сказал на ходу Петр Семенович. — У первых кустов вы остановитесь.

— Там, — Вовка показал рукой в темную чащу.

— Вряд ли они нас ждут, — с сомнением сказал дядя Коля.

— Вряд ли, — вздохнул Петр Семенович. — Ну! Пошли! — И он вынул из заднего кармана брюк пистолет.

Пошли трое — впереди Петр Семенович, за ним дядя Коля и милиционер Миша. В кустах замелькали пятна света, слышались осторожные шаги. Потом все затихло. Показалось — где-то там, в зарослях, свет собрался в один большой круг.

— Руки вверх! — послышался голос дяди Коли.

— Товарищи! Идите! — крикнул Петр Семенович.

И все побежали. Витя не чуял под собой ног.

На знакомой поляне в скрестившихся лучах света сидел Гвоздь.

Лицо его было страшно — распухшее, синее, левый глаз заплыл, в уголках рта запеклась кровь. Над головой Гвоздь держал поднятые руки.

Милиционер Миша подошел к Гвоздю, пнул его ногой в бок, стал заламывать руки назад.

— Попался, сволочь! — торжествующе сказал милиционер Миша.

— Отпусти его! — разгневанно, жестко сказал Матвей Иванович, прерывисто, со свистом дыша. — Никуда он не денется.

Милиционер Миша очень обиделся, но руки Гвоздя выпустил.

— Где остальные? — спросил Петр Семенович.

— Уехали, — глухо сказал Гвоздь.

— Куда?

— Не знаю. — Гвоздь, вроде, хотел улыбнуться, но скривился от боли. — О них больше не спрашивайте.

— Понятно, — сказал дядя Коля. — Где ворованные вещи?

Гвоздь кивнул в темноту.

Посветили туда фонариками. Вещи были аккуратно сложены.

— Так… — задумчиво сказал Пётр Семенович. — Почему же с ними не уехал? Гвоздь промолчал.

— Это дружки тебя разукрасили? — хохотнул милиционер Миша.

— А ты молчи, паскуда, — спокойно сказал Гвоздь.

— Не пререкаться! — заорал милиционер Миша.

— Прекратите, — поморщился Петр Семенович. — Ушли… Куда? Где искать?

У Вити кровь жаром ударила в голову.

— Я знаю, где прячется Пузырь! — сказал он не своим, тонким голосом. Стало тихо.

— Что ты болтаешь, Витя? — испуганно сказал папа.

Гвоздь поднял голову и тяжело, с любопытством посмотрел на Витю. И его избитое лицо странно задергалось. Кажется, он только сейчас узнал Витю.

Петр Семенович и дядя Коля переглянулись.

— Где? — нагнулся к Вите Петр Семенович.

— Надо в город ехать! Я сейчас. Только кеды надену!

И Витя, не разбирая дороги, побежал к Птахе, к тому месту, где был причален «Альбатрос». Лодка оказалась на месте.

…Скоро по проселочной дороге, поднимая шлейф пыли, на предельной скорости мчался «газик». В нем, кроме шофера, были Петр Семенович, дядя Коля, Витя и его папа.

Начало светать, за окнами обозначилась прыгающая линия горизонта.

23. Тайное да будет явным

«Газик» вырвался на шоссе и полетел к городу.

Да, Витя Сметанин рассказал о тайнике Репы и Пузыря. Он не мог объяснить, почему, но у Вити была полная уверенность, что сейчас Пузырь скрывается там.

— Тайник, тайник… — бормотал Петр Семенович, о чем-то напряженно думая. А дядя Коля сказал:

— Тайное да будет явным.

И тут Витя вспомнил Репу, его слова о том, что от Пузыря пощады не жди.

«Нет, нет, не в Пузыре дело, — смятенно думал Витя. — Я выдал тайну Репы! Выдал… Но ведь Пузырь — бандит. Они ограбили магазин, чуть не убили сторожа. Если бы я промолчал… Нельзя было молчать!»

Но все равно — на душе у Вити было неспокойно.

— А мне, сын, ты напрасно о своих знакомствах не рассказываешь, — вдруг сказал папа. Витя промолчал.

— Если б они вовремя все рассказывали! — вздохнул Петр Семенович.

Витино настроение поднялось. Потому что новые мысли пришли к нему. Так и раньше бывало. Вот Витя хорошо начал день: сделал зарядку, быстро позавтракал, надел свежую рубашку, бодро идет по улице, все у него спорится, — и Витя представляет, что его видят знакомые, видят, какой он отличный парень, как все у него здорово получается, и, посмотрите, какая решительная походка!

Сейчас Витя представлял: его видят все ребята из их класса. Он в машине опергруппы, едет задерживать опасного преступника, он — только он один — знает, где скрывается Пузырь! А если бы они видели, что совсем недавно происходило на берегу Птахи! Станешь рассказывать, ведь не поверят. Эх!..

— Около поста ГАИ останови, — сказал шоферу Петр Семенович. — Там Сорокин дежурит.

У голубой будки на перекрестке дорог «газик» резко затормозил.

К машине подбежал пожилой милиционер.

— Докладывает старшина Сорокин! — рявкнул он. — Никаких нарушений, товарищ капитан. Проехали… — Старшина Сорокин стал листать блокнот красной обветренной рукой.

— Ты погоди, — перебил его Петр Семенович. — «Москвич» проходил? Старой марки, стального цвета.

— Так точно, проходил! — бодро сказал милиционер. — Вот у меня записано: три часа десять минут. Все у них в порядке — права, багажник пустой.

— Сколько их было? — быстро спросил дядя Коля.

— Двое!

— Может, пьяные? — спросил Петр Семенович, и голос его был сердитым.

— Никак нет! — старшина Сорокин кашлянул, вежливо, в кулак. — То есть шофер, за рулем, трезвый, как стеклышко. А второй — пассажир, верно, немного выпимши. Так ведь, товарищ капитан, пассажирам ничего, положено.

— Положено… — проворчал Петр Семенович.

— Между прочим, — словоохотливо продолжал милиционер. — Очень веселый гражданин оказался. Все шутками. И песню пел. Забавную такую.

Витя высунулся из «газика» и пропел: «В городе Николаеве фарфоровый завод!»?

— Точно! — изумился старшина Сорокин. Петр Семенович тронул за плечо шофера:

— Быстро!

Стрелка спидометра перескочила цифру «100», мелко дрожала. На часах, которые светились голубым, было без пятнадцати пять. Свистел ветер. Уже совсем рассвело, хотя солнце еще не встало.

Показалась городская окраина; стали быстро надвигаться многоэтажные дома; на кольце стояли два пустых троллейбуса с опущенными усами.

«Газик» мчался к центру, к дому, в котором живет Витя Сметанин.

Никогда Витя не видел свой город таким пустым и чистым. Только дворники мели тротуары, да милиционеры стояли на перекрестках. Проехала поливальная машина, раскинув прозрачный веер воды, — и в «газике» запахло дождем; проехал хлебный фургон — и вкусно запахло теплой поджаристой коркой.

Тихо, спокойно. Но где-то близко прячется преступник. Даже убийца!.. Ведь он хотел убить их… Как все это возможно?.. И опять — в который раз! — Вите стало казаться нереальным все происходящее, и непривычный пустынный город и то, что было совсем недавно, и то, что он сейчас поведет этих людей ловить бандита…

Впереди показался их дом.

— Въедем в ворота, — сказал Петр Семенович. — И там остановимся.

…Машина останавливается под сумрачной аркой ворот.

— Только я бы просил… — начинает папа.

— Я вам гарантирую, — говорит Петр Семенович, — мальчик не подвергнется никакому риску.

— Нет, я с вами, — говорит папа.

И уже — подъезд. Витя поднимается вверх, через ступеньку. Сердце опять стучит в голове.

Железная лестница, деревянная крышка люка. Где-то внизу хлопает дверь. Голоса.

— Тише, тише, — говорит сзади дядя Коля. На чердаке сумрачно, пахнет кошками.

— Витя, дай руку, — шепчет папа.

Крыша, влажная от росы, тускло блестит.

Необъятный город со всех сторон; город, окутанный зыбкой утренней дымкой. Город похож на декорации из какого-то спектакля. Над далеким-далеким полем висит оранжевый шар солнца, и его прямой четкой линией пересекла тучка.

— А, черт, — шепчет папа. — Ботинки скользят.

По загородке ходит, покачивается голубь. На стержнях с загнутыми краями крупные капли росы.

— Здесь лестница, — шепчет Витя, — а лаз в углу, кирпичами заложен. Надо спуститься.

Витя заглядывает вниз, на «пляж» Репы. Лаз аккуратно заложен кирпичами.

«А вдруг его там нет?» — с ужасом думает Витя и слышит, как мелко стучат его зубы. Только этого не хватало!

Папа крепко держит Витю за руку.

— Оставайтесь здесь, — шепчет Петр Семенович. Первой исчезает в проеме голова дяди Коли. Пропуск в сознании — что-то не увидел, не услышал. Был или не был выстрел?

— Папа, стреляли?

— Стреляли.

Движение, грохот кирпичей.

Сорвался голубь с загородки, шумно захлопал крыльями.

Фу, ты! Напугал…

Появляется голова дяди Коли. Он вылезает на крышу, тяжело дышит, приседает на корточки — ждет.

«Кого он ждет?» — думает Витя.

Появляется голова Пузыря. Совсем отвисла нижняя губа, глаза — шальные, ничего не видят, не понимают.

«Лучше бы он на меня не смотрел…»

Раз! Два! — щелкают наручники.

Пузырь стоит согнувшись, широко расставив ноги. Жалкий Пузырь. Ничтожный. Дышит со свистом. Он похож на загнанного зверя.

Нет, не запоет он больше:

В городе Николаеве фарфоровый заво-од…

Вылезает на крышу Петр Семенович.

— Пошли…

Взглянул на Витю Петр Семенович, что-то хотел сказать и передумал.

— Пошли!

Потом они спускаются по лестнице. Во всех дверях — люди. Заспанные, удивленные, испуганные. Откуда узнали?..

— Посторонитесь, граждане! Прошу, посторонитесь!

Потом…

Во дворе уже солнце. И прохладные тени.

Репа… Откуда он возник?

Репа бросается к Вите.

— Предатель! Предатель! — рыжая челка упала на лоб. Глаз нет. Вместо глаз — ярость, ненависть, недоумение.

— Предатель!.. — Репу за руки держат незнакомые люди.

— Предатель…

— Репа! Репа!.. Я не предатель. Ведь он…

Происходит что-то неладное. Мелькает испуганное лицо папы. Освещенная солнцем стена дома сдвинулась и плывет мимо.

Быстрее, быстрее, быстрее! Рябит в глазах.

Кровь в висках — частыми толчками.

Кровь в висках: «Предатель, предатель, предатель…»

И Витя уже у себя в комнате. Папа укладывает его в кровать. Витя послушно раздевается.

— Папа, я не предатель… — шепчет он.

— Нет, сынок, нет… Поспи.

Витя закрывает глаза. Холодно. Немного знобит. Витя подтягивает одеяло к самым глазам. И летит в черную бездну. Бездна встречает его шепотом: «Предатель, предатель…»

А потом становится спокойно и тихо. И ничего не видно.

…Приснился сарай бабушки Нюры и Зорька.

Бабушка Нюра доила корову, молоко пенилось в подойнике. И Витя увидел то, что не замечал раньше; на стене висели хомут и дуга, выкрашенные в красное, а сбоку, в углу, лепилось гнездо ласточки.

«Странно, — подумал во сне Витя. — Наяву не видел, а во сне, — пожалуйста».

Потом ничего не снилось; потом пришел доктор, тот самый, что увез в больницу Катю. Резко запахло лекарствами. Витя почувствовал укол и ноющую боль в левой руке.

— Как, доктор? — спросила мама.

«Откуда она взялась?» — удивился во сне Витя.

— Ничего страшного, — сказал доктор. — Сильное нервное потрясение. Выспится и будет здоров.

— Пошли, Лида, — сказал папа. — Пусть спит.

Витя увидел острый нос «Альбатроса», который плавно погружался в темноту пещеры Летучих мышей.

Витя проснулся и почувствовал, что ему хорошо, что он здоров, что очень хочется есть.

Был день. Солнце просвечивало через спущенную штору.

Кто-то сидел рядом. Витя повернулся.

На него испуганно смотрел Репа.

— Репа!.. — прошептал Витя и все вспомнил. И мир потемнел вокруг.

— Витек, ты на меня не сердись, — заспешил Репа. — Ты прости меня, Витек. Ты правильно сделал. Я бы то же…

— Я не предатель? — спросил Витя, чувствуя, как тяжесть рушится вниз, и легкость, легкость наполняет его.

— Что ты! — замахал руками Репа. — Что ты… — И он стал смотреть в пол. — Это и для мамы хорошо…

— Почему? — прошептал Витя.

— Она его… Ну… любила… — еле слышно сказал Репа.

— Пузыря?..

— Да. Ничего я не мог сделать. Любила — и все.

«Славкина мать любила Пузыря… — потрясенно подумал Витя. — Да как же это так? Нет, совсем я не знаю, что такое любовь».

— Как же так, Репа?

— Ничего. Все к лучшему. Другого найдет. — Репа стал веселым. — Мама у меня еще молодая и красивая. Правда?

— Правда, Репа.

— Я ей уже платье подарил! — торжествующе сказал Репа.

— Вот молодец! Я своей маме на день рождения тоже что-нибудь подарю.

— Витек! А знаешь, сколько ты проспал?

— Сколько?

— Шестнадцать часов!

И мальчики стали хохотать. Им стало просто замечательно жить. Очень хороший друг у Вити Сметанина — Репа. Вот познакомить бы его с Вовкой и Катей. Только как это сделать?..

«Как там Катя? И как там все?» — вдруг подумал Витя.

Обедали все вместе, аппетит у Вити был отменный, даже Репа не мог с ним тягаться.

За обедом мама сказала (она приехала вчера с первой электричкой):

— Витя, может быть, ты хочешь остаться в городе? Витя чуть не захлебнулся компотом.

— Мам, да ты что! — только и мог вымолвить он. Папа удивленно посмотрел на маму. Папа — это же совершенно ясно! — все понимает.

После обеда снова стали собираться в дорогу.

24. Что значит быть человеком?

А в Жемчужине их ждали невероятные новости.

Приехали вечером, и сразу же примчался Вовка, потащил Витю на двор, на старые трухлявые бревна, где они обычно совещались и обсуждали свои дела.

— Витя! Без моего разрешения никуда не ходить! — крикнула вслед мама.

— Ну! — начал Вовка, тяжело дыша от нетерпения. — Катя в больнице, в Дедлово, туда ее отвезли, А Матвей Иванович в нашей больнице, в поселковой.

— Как в больнице? — ахнул Витя.

— А так! Сегодня утром сердце чуть не разорвалось. Этот, как его?.. Ну…

— Сердечный приступ, — сказал с террасы папа.

— Да! — Вовка перевел дух. — Хотели перевозить в Дедлово — нельзя. Шевелиться ему нельзя, понимаешь? Доктор приехал, специалист.

— Совсем ему плохо? — спросил Витя, чувствуя, как что-то твердое подкатывается к горлу.

— Плохо. Но доктор сказал, кризис прошел. Теперь нужен только покой. А народу к нему — весь день! Это он из-за нас перенервничал. Из-за всей этой истории. А больше всего — из-за Ильи.

— Какого Ильи? — не сразу понял Витя.

— Да ты что? — Вовка вытаращил глаза. — Из-за брата моего.

«Это же Гвоздь!» — подумал Витя.

— А почему из-за него? — спросил он.

— Ведь как было? Матвей Иваныч письмо от Илюшки получил. Простите, мол, злобы до вас не имею. Только опасайтесь — не своей волей живу. А Матвей Иваныч по штампу узнал — письмо в Кудиярово на почте бросили. Соседняя деревня. Тайком от дружков Илья его написал. Вот и понял наш председатель, что в шайке он, которая магазины грабит.

— Зачем же Гвоздь именно сюда, домой, приехал? — недоуменно спросил Витя.

— Не знаю… — Вовка задумался. — Может, этот пузатый заставил? Ну и молодец ты, Витька! Какого бандюгу поймать помог.

Вовка позавидовал еще немного и продолжал дальше:

— И что Матвей Иваныч сделал! С Ильей долго разговаривал, потом звонил везде. И отдали Илью колхозу на поруки — до суда.

— Его судить будут?

— Конечно. — Вовка погрустнел. — Все равно мамка радуется!

— Чего ж радоваться? — удивился Витя. — Ведь суд будет.

— Чудак! Теперь уж он обязательно домой вернется, у нас в колхозе будет работать. — И лицо Вовки было счастливым и даже гордым. — Все выхлопотал Матвей Иваныч, и — случилось… Вошли к нему в кабинет, а он поперек стола лежит и сказать ничего не мажет. Ну, сразу «скорую помощь».

— Вовка! Пойдем его проведаем.

— Пойдем! Только не поздно ли?

— Не поздно, — сказал с террасы папа. Он, оказывается, слышал весь разговор. — Десять часов всего. Бегите. Ребята вскочили с бревен. Шли мимо сарая, где бабушка Нюра доила Зорьку.

— Подожди, я сейчас, — сказал Витя и заглянул в сарай.

В сарае горела тусклая лампочка, и из-за широкой спины коровы Витя увидел ласточкино гнездо, которое лепилось в углу; рядом висел хомут и дуга, покрашенные потускневшей красной краской.

«Чудеса да и только», — подумал Витя.

— Ты что? — спросил его Вовка, когда Витя вышел из сарая.

— Да так… Побежали.

И мальчики помчались к поселковой больнице, которая стояла на краю Жемчужины, за прудом.

Вечер был теплый, безветренный. По улице шло стадо; коровы призывно мычали, тяжело покачивались их полные бока; навстречу коровам спешили хозяйки, и голоса их были ласковыми и зазывными; пахло молоком, навозом, деревенским жильем!

— А еще что! — рассказывал на бегу Вовка. — Звонил Петр Семенович. Того, в темных очках, шофера, тоже арестовали. Прямо в гараже и накрыли. И еще Петр Семенович сказал, что всем нам — тебе, мне и Кате, — будет вынесена благодарность и, может быть, вручат ценные подарки. Во! Только, сказал, нужно документы оформить. Здорово?

— Здорово, — сказал Витя, но почему-то последняя новость особого впечатления на него не произвела.

Ведь если подумать, что такое особенное они совершили? Уж если кого награждать, так это Альта и Сильву.

В больнице, одноэтажном белом доме, были ярко освещены несколько окон.

— Нет, нет и нет! — сказала ребятам дежурная сестра, очень высокая, худая, со строгим лицом. — Да что же это за наказание такое! Целый день идут! Ему же покой нужен. — И было видно, что сестра и довольна, и взволнована тем, что к Матвею Ивановичу приходят много людей, однако, правила соблюдать надо. А также предписание лечащего врача. — И посетитель у него сейчас, — строго добавила она.

— А как его здоровье? — спросил Витя.

— Лучше. Стало лучше, понимаете, хлопчики? — И теперь у сестры лицо стало добрым. И она смягчилась. — Пустить не могу. Но вы идите к окошку, второе с краю. Только осторожно. А доктор вас увидит — я ничего не знаю. Понятно?

Но последних слов мальчики не слышали — их уже не было в приемной.

Тихо прошли вдоль белой стены, мимо первого окна и вот — второе. Осторожно заглянули.

Матвей Иванович лежал на широкой кровати, с железными никелированными спинками, и лица его не было видно, потому что кровать стояла изголовьем к окну, только большие уставшие руки лежали поверх одеяла, а на подушке голова с густыми седыми волосами.

Горела лампа под зеленым абажуром на белой тумбочке, освещала лекарства, пузырьки, вазочку с тремя гвоздиками — одна красная, а две розовых, тарелку с едой, накрытую марлей.

Рядом с кроватью на белом табурете сидел… Гвоздь! Сидел Илья Зубков, брат Вовки.

И опять Витя не узнал его. Это был не тот Гвоздь, который делал бизнес на толчке. Это был не тот Гвоздь, который лежал в безразличной позе на лужайке с тоской в глазах.

На табурете сидел деревенский парень, понурый, кряжистый, с длинными сильными руками, понурость была во всей его позе, а лицо казалось заинтересованным, даже радостным, а в глазах не было ни тоски, ни страха. Только большой синяк под глазом и ссадина на щеке говорили о недавних событиях.

— Не послушал ты меня, Илья, — тихо, с перерывами говорил Матвей Иванович. — Ты ж для земли родился, для работ крестьянских… В город, в город… — Матвей Иванович слабо пошевелил рукой. — Вот и результат: шесть лет, как дым в трубу. И Аню упустил… Ты на нее зло не имей. Она ждала. Четыре года ждала. А ты — хоть бы письмо одно…

— Чего там! — отчаянно сказал Илья. — Не надо, Матвей Иваныч. Знаю. Сам я все… — И голос его прервался.

— А мне? — сердито, взволнованно сказал Матвей Иванович. — Три письма тебе в колонию послал… Ни ответа, ни привета.

Илья опустил голову и молчал.

— Да, нелегко, Илья, быть настоящим человеком! — Матвей Иванович помолчал, подумал. А, может быть, ему было трудно говорить. — И чтобы счастье пришло. Конечно, семья… Но еще… Кто знает? Что главное? Чтоб дело любимое в руках. Тебе от него радость. И людям — тоже радость. Твое дело здесь, в земле, в хлебах. Ты ж для этого рожден, Илюша…

— Да знаю! Знаю! — вдруг перебил Илья с отчаянием. — Я и приехал… Я ж их подбил: мол, места сызмальства знакомые, все ведомо — что да как. А сам хотел на дом свой поглядеть, на речку. Уж забыл, как сеном с чебрецом пахнет, как чибисы в болоте кричат. Верите, ночами снилось. В ту ночь-то… К избе своей подошел. Темно, тихо, родным пахнет. Думаю: рядом же мать спят, и братан… И, верите, дышать не могу, прямо сердце разрывается.

Вовка сильно, до боли сжал Витину руку. Матвей Иванович повернулся на бок, сказал:

— Получишь свое, отсидишь… Ох, Илья, не бегай. Домой возвращайся.

— Вернусь, — глухо сказал Илья. — Вернусь! Хотите, клятву дам?

— Я же тебе верю, чудак…

— Пятерку влепят, — хмуро сказал Илья. — А, может, трояк?

— Будем надеяться на лучшее. Адвоката сам тебе найду. А сейчас — работай. Завтра иди к Кудинову Николаю Спиридоновичу. Заместитель мой. Был сегодня у меня. Он тебя устроит.

— Да, Матвей Иваныч! — с жаром сказал Илья. — Любую работу. Вот! Именно! Работу! Чтоб в руках ее подержать.

— Эх, Илья, Илья… Ты вот что. Ты с матерью поласковей. Вовка потянул Витю за рукав. Присели — и уже нельзя было разобрать, о чем говорят в больничной палате.

— Пошли, — прошептал Вовка. — В другой раз придем.

Больница стояла на пригорке, и мальчики видели всю деревню, сейчас неясную, поглощенную сумерками. На Птахе, у дебаркадера, покачивался ярко освещенный катер, и от него долетала, заглушенная расстоянием, веселая музыка.

Медленно шли по пыльной теплой дороге.

— Хороший у меня брат! — с вызовом сказал Вовка.

— Хороший, — сказал Витя. — А кто такая Аня?

— Невестой Ильи была, — Вовка нахмурился. — Вышла за Юрку Захарина. Ну, тракторист. Ничего парень. Только Илья его — одной ручкой. А Анька… Могла бы и еще два года подождать.

Витя не знал, что на это ответить.

Дома Витю ждали папа и мама с подозрительно напряженными лицами. Папа нервно напевал, мама хмурилась.

— Ну, как здоровье Матвея Ивановича? — спросил папа.

— Лучше, — сказал Витя. — Кризис прошел. Разговаривает.

Мама сердито — показалось Вите — поставила на стол сковородку с макаронами и мясом.

Ужин проходил в молчании.

— Совсем ты уже стал взрослым, — сказал папа. — И столько всяких событий…

Мама отодвинула тарелку, и щеки ее порозовели.

— Есть еще одна новость, не очень радостная, — продолжал папа. — Скажи, ты давно получил последнее письмо от Зои?

— Давно, — сказал Витя, и сердце его прыгнуло. — Что с ней случилось?

— С ней ничего не случилось, — почему-то раздраженно сказала мама.

— Понимаешь, Витя… — Папа прямо посмотрел в Витины глаза, и взгляд его был суровым. — Арестовали отца Зои, Владимира Петровича.

— Арестовали? За что? — и Витя подумал: «Вот почему так давно не было ничего от Зои». И мгновенно вспомнил день рождения Зои, зануду Люську, ее слова о том, что Зоин отец ворует. — За что?..

— Еще ничего не известно. Что-то нашла ревизия в его фирме. Владимира Петровича вызвали с юга, а Зоя там осталась с сестрой.

— Она знает? — спросил Витя.

— Наверно. И, представляешь, каково ей сейчас? — Надо, сын, написать ей письмо, дружеское, ободряющее. Ведь она-то, как ты понимаешь, ни в чем не виновата.

— Я не понимаю, — раздраженно сказала мама. — Зачем такая спешка? Им сейчас не до писем.

— Ты еще поймешь, Лида, — очень тихо и очень спокойно сказал папа, и Витя понял, что у них уже был разговор обо всем этом.

«Мама не хочет, чтобы я писал письмо Зое? Но почему?»

— Папа! Я… я не понимаю. Владимир Петрович, как ты, был солдатом, воевал с фашистами.

— Нелегкое это дело, сын, быть настоящим человеком. — Папа задумался. — Это, знаешь, как экзамен. Экзамен на звание человека. И длится он всю жизнь. Легко сорваться, разменять свою честь на пустяки, на побрякушки. А за счастье, за его предел, принять холодильник и «Москвич» последней марки. Подумай, Витя, разве, например, Матвей Иванович о таком счастье думает?

Витя увидел белую палату, большие, натруженные руки поверх одеяла.

— Нет, папа…

— Конечно, нет! — и папа внимательно взглянул на маму, мама мыла посуду, стараясь не греметь, и ни на кого не смотрела. — Слов нет, — опять заговорил папа. — Хорошо иметь холодильник… ну «Юрезань», а «Москвич» — так совсем здорово. Только к ним еще для счастья надо что-то прибавить, самое главное.

— Что прибавить? — спросил Витя и даже подался вперед.

— Вот ты об этом и думай. Сам. А поймешь, что еще надо, скажи себе — «Эврика!», что, как тебе известно, означает по-латыни «Нашел!» Да! — Папа азартно потер руки. — Через несколько дней в нашем колхозе начинается сенокос. Звали желающих на помощь. Людей у них не хватает. Я думаю, мы всей дружной семьей, а? И трудодни заработаем.

— С какой стати? — громко сказала мама, и по ее красивому лицу пошли розовые пятна. — Я приехала сюда отдыхать, а не… — В голосе ее послышались слезы. — И вообще… вообще… мне надоели твои причуды!

И мама, прижав фартук к глазам, ушла с террасы в комнату.

— Лида! Лида! Ну что ты, ей-богу!.. — Папа пошел за мамой, и показался Вите каким-то суетливым и виноватым.

Витя ничего не понял. А папа и мама больше так и не вышли из своей комнаты. Только их тихие голоса слышались за дверью.

«Надо все записать в дневник», — решил Витя.

Но ничего не записывалось. Витя не мог сосредоточиться, собраться с мыслями. Получалась полная неразбериха.

«27 июня.

Я хочу быть настоящим человеком».

И мысли смешались.

Вот Гвоздь. Ведь был бандит! Но он оказался хорошим человеком! Витя представил Илью на белом табурете. А Зоин отец? Бывший солдат, всегда такой вежливый и представительный — и его арестовали! А мама? Мама… Витя весь сжался. Чем она недовольна? Почему боится… Да, да! — Боится, что Витя напишет письмо Зое? И не хочет работать на сенокосе. Но раз надо! Даже не только потому, что коровам необходимо сено, а то они умрут с голода. Хотя бы для того, чтобы было молоко. Для всех. И для мамы — тоже… А она не хочет. И злится чего-то… Но ведь у Вити замечательная мама!

«А мама Репы любила Пузыря, — подумал Витя. — Да как его можно любить?»

Еще совсем немного написал в этот вечер Витя Сметанин в своем дневнике. А именно:

«В жизни все перепутано и ничего не поймешь. Завтра напишу Зое письмо».

Утром он писал письмо. Долго ничего не получалось. Вначале Витя описал путешествие по Птахе. Подробно — о столкновении с бандитами. Но, написав все это, понял, что Зое сейчас все неинтересно, что она, конечно же, ни о чем не может думать, кроме своего отца. И письмо получилось коротким.

«Зоя!

Я хочу тебе сказать, что считаю тебя очень хорошим другом. Можешь на меня рассчитывать всегда. И когда у тебя радость. И когда беда. Я знаю о несчастье, которое у вас случилось. Не унывай! Уверен, что твой папа ни в чем не виноват. А самое главное, ни в чем не виновата ты.

Скоро увидимся. Я тебе о многом расскажу.

Твой друг Витя».

Он опустил письмо в почтовый ящик и сейчас же почувствовал, что написал совсем не то, что следовало, но он не знал, что надо написать, не нашлись какие-то единственные, самые нужные слова. И он не мог понять, почему они не нашлись.

Витя окончательно запутался в своих мыслях.

25. Сенокос — страдная пора

Через два дня в колхозе «Авангард» начинался сенокос. Витя и Вовка договорились с Федей, что он их возьмет на левый берег Птахи, в пойменные луга. Папа поедет в третью бригаду, где будут работать две сенокосилки.

— К технике поближе, — сказал он.

А мама осталась дома. С папой они почти не разговаривают — поссорились.

Теперь, когда Витя встречал взгляд мамы, ему становилось не по себе. Вите казалось, что и мама чувствует то же.

Что случилось?

Двадцать девятого июня, в пять утра — как и договорились — за Витей приехал Федя. В телеге уже сидел Вовка и зевал до самых ушей.

Хотели с собой взять Альта и Сильву, но собаки еще раньше убежали куда-то по своим делам.

Поехали. Утро было солнечное, теплое, несмотря на ранний час; все кругом курилось легким паром — таяла роса.

— Давай, Пепел, к парому, — сказал Федя.

И Пепел заржал от удовольствия.

Паром ходил через Птаху сразу за дебаркадером. Здесь уже стояло несколько подвод, собрались колхозники — женщины в ярких косынках, повязанных на самые глаза, и мужчины с косами через плечо. Некоторые косы, наверно, самые острые, были обмотаны тряпками, а те, что без тряпок, были похожи на сабли, и в них отражалось солнце.

И среди толпы был Илья Зубков, бывший Гвоздь, в синей рубахе с расстегнутым воротом, в старых брюках, которые были ему коротки, и все равно Илья показался Вите очень симпатичным. Теперь он был молодым колхозным парнем, ладным, веселым, и в его широко поставленных глазах светились удовольствие и озорство; синяк под глазом стал у него фиолетовым. А рядом суетилась счастливая тетя Нина в новом сарафане с мелкими цветочками, она казалась рядом со своим старшим сыном маленькой, сухонькой, очень проворной, и все заглядывала в лицо Ильи, поправляла ему ворот, и видно было, что несмотря ни на что, она гордится своим сыном. Вызов был во всем облике тети Нины: «Да, мол, стряслась с ним беда. И ничего. Он исправится, будет другим. А мы выдержим, дождемся. Только не оступись опять, сынок…».

Илья снисходительно, немного грустно смотрел на мать, улыбался ей, и тоже было видно, что он счастлив.

С Витей Илья поздоровался за руку и дружески подмигнул ему, как старому знакомому.

Подходили новые люди, все приветствовали друг друга, были веселы, праздничны. Одна молодая женщина, хитро посмотрев на Витю и Вовку, спросила у Феди:

— А это что за огурчики свеженькие?

Витя смутился, а Федя сказал:

— Молодое подкрепление. Помогать будут. — И засмеялся.

Вокруг тоже все смеялись, хлопали ребят по плечам.

— Это же герои наши! — сказал кто-то.

Говорили разом:

— Вроде бы погодка на «ясно» поворачивает?

— Похоже.

— Еще б недельку — и перестоит трава.

— Не позволим!

— Ни в коем разе! Только б харчей добрых.

— Емельяниха в поварах. Не обидит.

— Знамо, не обидит.

— Эх, Иваныч в больнице, — вздохнул кто-то. — И праздник без него не в праздник.

— Какой праздник? — удивился Витя и толкнул Вовку в бок.

Ответил Федя:

— Праздник и есть. Сенокос — начало всех работ, которые год кормят. Одним словом, ребята, начинается страдная пора.

С той стороны подошел паром. Первой на него осторожно вкатилась пятитонка; паром просел в воду, от него пошли волны. За машиной въехали подводы: сделалось шумно и тесно. Пахло бензином, конским потом; все галдели и смеялись.

Поплыли на ту сторону Птахи. Мужчины специальными крюками цепляли железный трос, зажав его, тянули крюки к себе, — и паром медленно плыл к противоположному зеленому берегу.

Паром ткнулся в мокрый песок, всех качнуло вперед. Стали выгружаться.

Пепел сразу взял крупной рысью. Остальные лошади отстали. Куда им до Пепла! Гулко стучали копыта по мягкой дороге. Вокруг пошли зеленые луга с темными островами кустарников.

— Понимаете, — объяснил Федя, — едем мы по старому руслу Птахи. Самые лучшие травы здесь, потому что в половодье река разливается, ил приносит. Удобряет почву. Видите, какая трава кругом? А сенокосилку не пустишь. Кустарники — это раз. Холмы да кочки — два. Приходится вручную. Зато работка — век бы косил. — Федя засмеялся. — Эх, люблю я сенокос, ребята!

Работу мальчики получили несложную — в ведрах разносить косцам воду. Первый раз Витя видел, как косят траву.

Косцы стоят лесенкой, шага за три друг от друга и наступают с косами на стену травы.

— Жжик! Жжик! Жжик! — ровными дорожками ложится скошенная трава, почему-то сразу становясь бледнее.

У косцов разгоряченные потные лица, на спинах потемнели от пота рубашки. А трава все валится и валится!

— Ребята! Водички! — кричит кто-нибудь, и мальчики, зачерпнув ковш воды из ведра, наперегонки бегут к тому, кто позвал их.

Посмотришь на луг — весь он пестрит косынками, точно крупные яркие цветы среди трав. Это женщины. Они косят наравне с мужчинами.

В первом ряду, оторвавшись от остальных, шел Илья. Шел размеренно и красиво, взмахи у него были широкие, упругие, синяя рубашка прилипла к телу, пот заливал лицо; Витю, когда он пробегал мимо, поразило это лицо — оно было вдохновенно, яростно, все в движении. И… нет, наверно, Вите показалось. По щекам Ильи ползли слезы… Слезы? Нет, это пот, конечно! И Витя поспешил уйти, потому что понял: сейчас Илья должен быть один среди этих буйных трав, зеленого раздолья, высокого синего неба.

С утра было безоблачно, а к полудню на горизонте стали громоздиться тучи.

— Дождь пойдет, — сказал Вовка.

Но к перерыву дождь так и не собрался, и в два часа дня повариха Емельяниха привезла обед.

Емельяниха была толстой, с крепкими красными щеками, а глаз совсем не видно — заплыли. Огромный живот Емельянихи плавно колыхался под грязным фартуком. Она приехала на телеге, в которую была запряжена маленькая пегая лошадка.

Приехала Емельяниха и сразу закричала сердитым сорванным голосом:

— Мужики! Бабы! Девки! На обед! Сбирайсь!

В тень густых кустов стали собираться косцы, вытирая руками потные лица.

— Притомились малость, — говорили вокруг.

— А травы — лучше не надо.

— Знатные травы.

— Ну, потчуй, Авдотья! Чего привезла?

— Наша Авдотьюшка постарается.

Емельяниха накладывала в миски гречневую кашу с кусками баранины. Каша была невероятно вкусной, обжигала губы, запивали ее холодным молоком. Краюхи хлеба были нарезаны огромными ломтями, на листе лопуха лежала горкой соль, ворох молодого лука блестел — его вымыли в Птахе.

Тетя Нина сидела рядом с Ильей и кормила его дополнительно из белого узелочка — творогом, яичками, розовым салом. Даже про Вовку забыла. Илья ел сосредоточенно и молча, а тетя Нина смотрела на него счастливыми сияющими глазами.

Витя уплетал вовсю. Хорошо было обедать на скошенной траве, под кустами, среди этих веселых и сильных людей, и чувствовать, что вот и ты работал вместе с ними, устал тоже и, как они, заслужил обед и отдых.

После обеда по лугам, по траве, которая доходила до пояса, мальчики пошли купаться на Птаху. Переплывали на тот берег, загорали на горячем песке. И неожиданно — даже не заметили, как тучи собрались — начался дождь.

Но это был особый дождь. В городе такого не увидишь. Там перед тобой маленький клочок неба в тучах, из которых льет, и все. А сейчас Витя видел огромное небо, раскинувшееся над землей. И не все оно было в тучах. Были голубые, сияющие пятна; иногда проглядывало солнце. Краски быстро менялись. Дождь шел в разных краях — немного помочил мальчиков и двинулся дальше. Стало припекать солнце, а дождь шумел где-то совсем рядом, потом и шум исчез. Дождь был уже далеко — из тяжелой черной тучи на краю земли вниз, на луга, упали серые застывшие полосы.

— Ливень там, — сказал Вовка.

А вокруг все сверкало на солнце, травы курились парком, и густо, пряно, тяжело пахло полевыми цветами.

Потом через луга от правого берега Птахи перекинулась радуга, четко видная на фоне темной тучи.

— Гляди, — сказал Вовка, — радуга-дуга из реки воду пьет.

— Зачем ей пить? — удивился Витя.

— А я откуда знаю? Пьет и все.

В мокрых лугах косцы отбивали косы; тонкий, разноголосый перезвон летел над округой.

Федя учил Витю косить. Но ничего не получалось.

— Ты правой рукой дави книзу, — объяснял Федя, — а левой вроде бы сопротивляйся, чтобы ровно она шла, концом стебельки поддевала.

Витя давил, сопротивлялся, но все равно ничего не получалось. Коса мяла траву, пригибала ее, кончик косы выскакивал кверху и нахально блестел. Витя весь покрылся потом, болели мозоли, заработанные на веслах. К тому же хохотал Вовка.

— Гля! Гля! — кричал он. — Весь аж подбоченился!

Витя разозлился:

— Дурак ты.

— Верно, дурак, — подтвердил Федя. — Ты сразу научился? — и Вовка замолчал.

— Ничего, Витя, — ободряюще сказал Федя, — завтра получится.

Домой возвращались поздно, в сумерках. Сладкая усталость наполняла тело, слипались веки.

«Дома напишу Зое письмо», — как-то вяло, безвольно подумал Витя и неожиданно для себя спросил у Вовки:

— Как там Катя?

— Мать ее ездила, — сказал Вовка. — Поправляется. У нее не перелом, а сильный вывих.

Витя ужинал и клевал носом. Папа еще не вернулся из третьей бригады. Мама что-то ворчала, но Витя не вслушивался. Еле добрался до своей раскладушки и сразу провалился в крепкий сон.

На следующий день у Вити и Вовки была новая работа — мальчики ворошили граблями траву, скошенную вчера, переворачивали ее на другую сторону. Трава уже немного подсохла и удивительно пахла: крепко — цветами, тонко — медом.

В обед Витя отдыхал на увядшей траве и просто так, от нечего делать рассматривал скошенные цветы, былинки. И удивился. Просто изумление нашло на Витю! Вот ромашка. Или гвоздика. Как в этих цветах все продуманно, мудро: аккуратные лепестки, сердечко, четкий рисунок листьев и запах, чтобы привлекать пчел. А краски! Сами цветы все это сообразили сделать? Удивительно! И вообще, вообще… Почему Витя раньше не думал об этом? Как все в природе — и у растений, и у животных — разумно, ничего лишнего. Будто не сама природа сотворила все это, а помогали ей люди, потому что ведь только они во всем мире умеют думать. И все-таки что-то здесь Вите было неясно, что-то хотелось узнать, а что? Он не мог понять. Наверно, чтобы все понять, надо прочитать очень много книг.

Странные мысли перебил Вовка — прибежал красный, взъерошенный, — закричал:

— Иди посмотри, что твои подзащитные оводы с лошадями делают!

Четыре лошади — и Пепел среди них — залезли в кусты, хлестали себя хвостами, подергивали кожей, а над ними висело жужжащее облако оводов и мух. На спине пегой лошаденки, на которой Емельяниха привозит обед, зияла кровавая рана, которую облепили оводы — лошадь не могла достать до нее хвостом, и глаза у нее были несчастные.

— Видал? — опросил Вовка.

— Это оводы такую рану сделали? — спросил Витя.

— А то кто же! Давай их уничтожать!

Ребята сломали ветки и стали ими бить по лошадиным спинам. Оводы ужасно зажужжали. Некоторые даже под ударами веток не улетали — такие были кровожадные. Лошади в благодарность закивали головами. Наконец, все оводы были убиты или разогнаны.

— А ты их, оводов паршивых, жалел, — сказал Вовка, тяжело дыша.

— Мучить их все равно не надо, — сказал Витя. — Придумать бы какое-нибудь сильное средство, чтобы оно сразу убивало оводов.

— Вот и придумай.

— И придумаю.

— Посмотрим. Ученый какой выискался!

А что? Может быть, Витя и придумает. Надо изобрести мазь. Намажешь ей лошадиную кожу, овод сядет, понюхает и тут же умрет от разрыва сердца.

Опять Федя учил Витю косить. Стало получаться. Оказывается, совсем не нужно большой силы, чтобы косить. Самое главное — правильно держать косу. Витя скосил целый рядок. Правда, очень высоко срезалась трава. И устал почему-то — спину заломило.

— Привыкай, Виктор, — серьезно сказал Федя. — Нелегок он, крестьянский труд. А вся жизнь на нем стоит. Вот эти луга, травы, земля наша всех людей кормит, дает им и хлеб, и молоко, и мясо. Все здесь начинается — и самое великое открытие, и ракета в космосе, и какая-нибудь знаменитая симфония.

«Я хочу научиться всем деревенским работам, — подумал Витя, — потому что я, может быть, как Федя, стану зоотехником. Чтобы меня любили все звери, а люди уважали».

Подумав так, Витя совсем не удивился.

День был солнечный, ни одной тучки на небе. Когда ребята переворошили все сено, которое им полагалось переворошить, Вовка спросил:

— Ты когда-нибудь дикую клубнику ел?

— Нет, — сказал Витя.

— А хочешь?

— Конечно, хочу!

— Побежали! Я знаю, где она растет.

Дикая клубника росла на откосах рва, покрытого густой травой. Ров этот замыкал луга у поворота Птахи к лесу.

— Здесь во время войны противотанковый вал был, — сказал Вовка. — Говорят, танков немецких побили — страсть!

Оказывается, в этих зеленых тихих лугах тоже была война… Даже не верится.

Клубника была темно-красной с белыми пятнышками. Она не отрывалась от стебелька и приходилось есть ее вместе с зелеными листками. Все равно было очень вкусно. Клубника была теплой от солнца и таяла во рту.

— Вить! — сказал вдруг Вовка. — А как собаки их погнали!

— Здорово! Альт ка-ак прыгнет из кустов!

— А за ним — Сильва!

— И давай рычать!

Они стали вспоминать происшествие на поляне. Припоминались все новые и новые подробности.

Под вечер пошли купаться на Птаху. И вот тогда с Витей приключилось чудо.

А было так.

Солнце уже зашло, сиренево, неопределенно было кругом. Птаха, казалось, уснула. На песчаной косе Вовка разжег маленький костер. Стреляли угольками сучья, пахучий синий дымок поднимался кверху неторопливыми струями — ветра совсем не было. К ребятам подошли лошади, шумно понюхали воздух и остались стоять, не мигая, смотрели в огонь, и пламя отражалось в их больших добрых глазах. Вовка ушел купаться, брызгался где-то далеко, гукал. Витя сидел у костра… И вдруг Вите показалось, что все — и костер, и тихая река, и лошади, и весь этот лиловый вечер — вошли в него, растворились в нем. И Вити тоже не было — он словно воплотился в жарком огне, в спокойной тихой воде, в больших теплых лошадях. Витя понимал все это, был неотделимой частью окружающего его мира, и весь мир был его частью. И было Вите невыразимо хорошо.

Неизвестно, сколько продолжалось такое состояние — время было отключено. Но внезапно все кончилось: Витя услышал Вовку, который кричал ему что-то, трещали сучья в костре, и Витя чувствовал запах дыма, лошади смотрели в огонь, встряхивали гривами. И Витя уже ощущал себя отдельным от того, что его окружало.

Прибежал мокрый взъерошенный Вовка, заорал:

— Чего не купаешься? Вода — словно чай подогретый! И окончательно все разрушилось.

Дома уже был папа, и был он веселый и радостный. Мама сегодня ездила с ним в третью бригаду, работала там, ворошила сено, и ей понравилось. Родители помирились, смотрели друг на друга открыто и радостно. Папа помогал накрывать стол к ужину и веселился вовсю. Он еще радовался и тому, что скоро вернется в свое любимое конструкторское бюро — через четыре дня предстояло возвращаться в город.

Мама таинственно улыбнулась.

— Витя, — сказала она, — тебе письмо… — Мама помедлила… — От Кати.

И Витя буйно, до слез покраснел.

26. Хорошая девочка Катя

Письмо Кати Витя прочитал, когда родители уже спали. Катя писала:

«Добрый день, веселый час, Витя!

В первых строках моего письма передаю тебе горячий привет от себя лично и от всех женщин нашей палаты и желаю тебе здоровья, успехов и побед в твоей быстротекущей жизни.

Я уже знаю, что всех бандитов поймали. А Илья и не бандит вовсе. Правда? А ты, Витя, настоящий герой.

Сообщаю тебе, что я уже совсем поправляюсь, ключица моя не болит и доктор Викентий Петрович говорит, что через пару-тройку дней меня выпишет. Скорей бы! Очень хочется в Жемчужину, хочется всех вас увидеть. Хорошая у нас компания подобралась, правда? Как там поживают наши спасители Альт и Сильва? Отпиши мне про них.

Витя, а вчера я видела, как по небу пролетела комета. Она летела очень медленно и размахивала хвостом. Я сидела на окне в нашей палате и видела. Уже было поздно, и все спали. Я считала звезды, вот тогда она и пролетела. Может, ты тоже не спал и видел комету? Она была желтая и даже немного розовая. Про комету никто не верит. Даже Викентий Петрович. И пусть.

Вообще, Витя, я несчастная. Никто мне никогда не верит. Вот весной, когда тебя еще не было в Жемчужине, пошла я в поле, за сараи, там в ямах от бомб растут незабудки. Хотела нарвать букет. И увидала собаку с двумя головами. Честное слово! Она бежала среди травы и прямо из травы торчали две головы — одна на обычном месте, а другая вместо хвоста. Я свистнула ей, собака гавкнула обеими головами, припустилась со всех ног и пропала. Всем я рассказала про это, и никто не поверил — ни Вовка, ни Федя, ни бабушка Нюра. Даже дедушка Игнат почти не поверил! Он покачал головой и сказал: «Конечно, все бывает на свете, но чтобы собака с двумя головами…» Витя! Неужели и ты мне не поверишь?

А в прошлом году? Как-то утром я вышла на улицу, дело было зимой. И что же я увидела? На заборе сидели две сороки и говорили по-человечески. Очень хорошо помню — одна сорока говорит: «Заря сегодня ясная. К морозу». Вторая ответила: «Туго нам придется». Потом я всем рассказывала об этом разговоре, и опять никто не верил. Ну, Витя, скажи, разве я виноватая, что часто вижу и слышу то, что не видят и не слышат другие.

И еще я тебе признаюсь в одной страшной тайне. Никому никогда не говорила, а тебе откроюсь. Я хочу сочинять волшебные сказки, как писатель Андерсен. Ты, конечно, читал его сказки. Только я еще не скоро начну писать. Мне нужно увидеть и услышать все необычайное. А я знаю точно, что все вокруг полно чудес. И мне за ними никуда не надо ездить — чудес сколько угодно у нас, в Жемчужине. Только надо уметь их видеть.

Витя, когда я вернусь, надо найти на Птахе ту пещеру. О ней Илья говорил. Может быть, она хранит какой-нибудь секрет.

Витя! Напиши мне письмо. Я еще успею получить.

Остаюсь твоя знакомая —

Катя».

Витя погасил лампу, долго смотрел в темноту за стеклами веранды и думал в непонятном смятении: «Какое необыкновенное письмо! И Катя необыкновенная. Очень она хорошая девочка. А про пещеру-то я и забыл».

Витя решил утром написать Кате письмо.

Но разве утром напишешь? Федя приезжает на своем Пепле ни свет ни заря.

«В обед напишу», — думал Витя, отправляясь на сенокос, и взял с собой лист бумаги и карандаш.

Но письмо он так и не успел написать.

Был полдень, ребята после обеда купались в Птахе, и вот тогда на берегу появилась Катя! Оказывается, письмо из больницы шло три дня, и за это время Катю выписали.

— Мальчишки! Что я придумала! — Катя бежала к ним с бугра.

Витя удивился. Катя была совсем новой — похудела, глаза огромные, щеки слегка ввалились. Но все равно Катя была красивой, и легкость, быстрота, стремительность чувствовались в ней.

— Что я придумала! — возбужденно говорила Катя, и глаза ее сияли. — Давайте нарисуем карту нашего путешествия? И все там обозначим.

— Давайте! — закричал Витя и хотелось ему все делать, рисовать карту путешествия и, если надо, отправиться в новые странствия. — Да! — вспомнил он. — Вовка! Давай найдем ту, вторую пещеру!

— Во! — удивился Вовка. Ее ж нашли. Сразу, как «Альбатрос» домой перегоняли. Ее Миша-милиционер знал. Правда, найти трудно. Рядом с нашей и под густыми кустами. Так что входа в нее не видать. Заплыли, а там целый дворец! Большая пещера, а воды мало, берега сухие. Ну, как здоровущая комната. Там они и хотели вещи схоронить.

— Жаль, что не мы нашли, — вздохнула Катя.

— Ничего, — сказал Витя, чтобы ее успокоить. — Зато мы карту сделаем.

И ребята опять стали вспоминать свое необыкновенное путешествие.

Вечером делали карту. Для этого в поселковой библиотеке попросили на время карту Дедловского района. Что она там есть, ребятам сказал дедушка Игнат. Ее когда-то начертили геодезисты и, уезжая, подарили библиотекарше Маше.

Нашли Птаху, нашли деревни Жемчужину и Черемуху. Какой же это был маленький отрезок на карте!

— Увеличим масштаб в десять раз! — распорядился Вовка.

Все расчеты произвел он. А Катя рисовала изгибы Птахи между деревнями. Потом нанесла на карту все памятные места: Ершовое озеро, Дозорную сосну, Каменного солдата, Березовый остров, пещеру Летучих мышей.

— А вот здесь, — сказал Вовка, — поляна Схватки!

Витя и Катя, конечно, согласились.

Поля, леса, камыши, кустарники — все изобразила Катя на карте. Около Дозорной сосны она нарисовала маленькую лошадь, около озера — рыбку, возле острова — тоненькую березку, возле пещеры — летучую мышь. Мышь получилась не очень-то здорово.

— Я ее взаправдашнюю не видела, — сказала Катя в свое оправдание.

Около поляны Схватки решили нарисовать наган, и изобразил его Вовка. Наган был немного похож на пушку. Карта вышла великолепная.

— Где же она будет висеть? — спросил Вовка.

— Мы подарим ее Кате! — сказал Витя.

И Катя благодарно взглянула на него.

А Витя подумал, что он знает теперь много ее тайн: и про комету, и про собаку с двумя головами, и про сорок, которые разговаривают человеческими голосами, и про то, что Катя собирается сочинять сказки, как писатель Андерсен.

Витя был взбудоражен и взволнован и просто не хотелось верить, что через два дня надо уезжать из Жемчужины.

Вдруг он подумал, неизвестно почему: «Надо рассказать Кате о Зое». Но рассказать не смог. И очень смутился от этого.

«Но зачем рассказывать?» — угомонил он себя. Однако чувство было такое, будто Витя в чем-то виноват перед Катей. И перед Зоей тоже, странно!..

27. Эврика!

Шел пятый день сенокоса. Теперь собирали душистое, свежее сено в скирды — высокие, квадратные, с двухэтажный дом. Народу работало много, и работа была веселая, дружная.

Ребята — Вовка, Катя и Витя — тоже работали со всеми: граблями подгребали сено к скирдам.

Приближался полдень. И вот тогда это случилось.

— Смотрите! — крикнул кто-то. — Матвей Иваныч идет!

— Где?

— Как это идет? — заволновались кругом.

— Да вон, вон!

— Правда, Матвей Иваныч! — прошептала Катя и толкнула Витю в бок. — Смотри.

С бугра, от дороги, опираясь на палку, тяжело шагал к скирдам сена грузный человек, и в его фигуре Витя узнал Матвея Ивановича.

«Он же больной, — подумал Витя. — Ему нельзя ходить!» Мимо ребят, навстречу своему председателю, уже бежали люди. Бросив работу, бежали все: Федя, Илья, тетя Нина, повариха Емельяниха, прямо задыхаясь от своего огромного живота. Бежали другие мужчины и женщины. У всех были радостные, взволнованные лица. Что-то подхватило Витю, жаркие чувства — восторг, боль, счастье — наполнили его. Рядом бежали Вовка и Катя.

Матвея Ивановича обступили.

— Иваныч, ну, как ты, родной?

— Зачем пришел?

— Сердце-то, сердце как?

— Смотри, совсем здоровый наш Иваныч!

Люди шумели, улыбались друг другу, что-то говорили и — Витя видел — были счастливы…

Матвей Иванович сел на ворох сена, говорил тихо и, вроде бы, совсем некстати:

— Спасибо, спасибо…

И его больное лицо с синими кругами под глазами было счастливым. Нет, не все лицо — глаза. Молодые, зоркие, подернутые предательской влагой глаза были счастливыми. Витя ни у кого никогда не видел таких глаз — счастье просто заполняло их.

И Витя подумал, что он все может сделать для этого человека, даже умереть за него, если надо. Только бы жил он, только бы не болело его уставшее сердце, только бы всегда был он на этой земле, с этими людьми.

Наверно, и другие думали и чувствовали так же. Протолкалась, раньше никем не замеченная, медсестра в белом халате — Витя сразу узнал ее — и плачущим голосом завела:

— Убежал! Прямо из палаты убежал! Я только до кухни, а они… Прихожу — нету. И дед Антон одежду выдал! Вокруг заволновались, зашумели.

— Матвей Иваныч! Вам же нельзя двигаться! — продолжала сестра все тем же плачущим голосом. — У вас же постельный режим!

— Ничего, Таня, ничего, — слабо говорил Матвей Иванович. — Я здесь быстрее отдышусь. Ты смотри, какой простор кругом! И сеном пахнет. А у тебя там одни лекарства да склянки.

И опять вокруг заулыбались, закивали головами.

— Верно!

— Воздуха одного попьешь — и уже здоров!

— Да мы Иваныча нашего в один момент на ноги поставим, — сказала Емельяниха. — Сейчас я ему сливок да кашки гречневой с сальцем.

— Точно! Обед как раз!

— Ты с нами, Иваныч, пополудничай.

— Уж не обижай нас!

— А я что? Ведь голодный на их больничных харчах.

Илья и Федя подхватили Матвея Иваныча под руки и осторожно повели к полевому стану.

Емельяниха припустилась вперед, чтобы все приготовить. За двинувшейся толпой семенила медсестра, как белая курочка, и причитала.

Витя шел рядом с Матвеем Ивановичем и думал…

Вечером разразилась гроза. Хлестал тяжелый дождь, часто вспыхивали молнии, и тогда листья на деревьях за стеклами террасы казались белыми. И дорожка, которая вела к калитке, тоже была белой. Вспыхнет молния, и за деревьями, за забором виден далекий край неба. После молний все погружалось в темноту, и гром сотрясал землю.

Лампочка на столе горела неровно, мигала.

В комнате папа и мама укладывали вещи.

А Витя сидел за столом, прислушивался к грозе и писал в своем дневнике:

«4 июля.

Эврика! Я нашел! Теперь я знаю, что мне нужно, чтобы быть счастливым. Я хочу быть таким, как Матвей Иванович. Чтобы у меня была любимая работа и чтобы — и это самое главное! — меня любили и уважали люди. Как его. Я знаю: это очень трудно — чтобы так. Но я буду стараться. Всю жизнь. Потому что для счастья — это самое главное. Все остальное — потом. Завтра мы уезжаем из Жемчужины. Почему так тревожно? И непонятно как-то. Даже плакать хочется».

«Даже плакать хочется» Витя жирно зачеркнул и написал под конец:

«Кажется, я, в самом деле, стал совсем взрослым. Скоро мне исполнится четырнадцать лет».

28. До свидания, Жемчужина!

На следующий день Витя прощался с Жемчужиной. И получился этот день какой-то суетливый, пестрый, что-то надо было делать, укладывать, увязывать. И некогда было подумать обо всем.

О чем подумать? Витя и сам не мог понять, только было такое ощущение, что надо побыть одному, и подумать, подумать…

«Неужели прошел только месяц? — удивлялся Витя, укладывая свои вещи. — Кажется, прожита здесь большая-большая жизнь».

И что-то очень важное, принципиальное случилось с Витей в этой жизни.

Что?

Помогая маме связывать матрац, Витя подумал:

«Как быстро, просто мгновенно промелькнул этот месяц! Кажется — только вчера приехали».

Потом он побежал за сарай высыпать мусор и тут увидел, что день пасмурный, собирается дождь; пахнет крапивой; вдалеке видна Птаха, дальний зелено-дымный лес; куры переговариваются за бревнами; над самой землей — черные стремительные ласточки…

И сердце сжалось: «Я уеду, и все это будет здесь без меня».

В комнате Витя остановился перед зеркалом. Никого не было рядом, и Витя долго себя рассматривал.

Из зеркала на Витю смотрел загорелый мальчик — даже брови стали светлыми. Серьезный. И немного незнакомый. Что-то появилось в нем новое, в этом Вите Сметанине.

— Витька, — закричал на дворе Вовка. — Пошли на Птаху! Последний раз покупаешься.

Витя отскочил от зеркала и с тоской подумал: «Последний раз!»

— Здравствуй, Витя! — сказала Катя. Она пришла вместе с Вовкой.

И Витя увидел, что Катя грустная, тихая. И избегает Витиного взгляда.

«Она не хочет, чтобы я уезжал!» — с ужасом подумал Витя. И дальше не стал об этом думать — испугался.

— Скорее возвращайся! — крикнула им вслед мама. — В четыре часа Матвей Иваныч обещал машину прислать.

На Птахе было безлюдно, потому что испортилась погода, и вода похолоднела.

«Последний раз! Последний раз!» — повторялось само собой при каждом взмахе руки.

Потом пошли к дедушке Игнату — прощаться.

Дедушка Игнат угостил ребят жареной рыбой и крепким чаем, а Вите сказал:

— Есть в тебе серьезность к жизни. Молодец! Вот так, мил-человек, и живи: примечай все со вниманием, не торопись, но и лени волю не давай. Так и придешь к своему огоньку.

— К какому огоньку? — не понял Витя.

— Ну, к жизненному определению. К цели, если по-вашему. Нету, мил-друзья, жизни без цели. А это тебе подарок от меня. На память.

И дедушка Игнат протянул Вите крохотного козленка, вырезанного из дерева.

Очень потешный был этот козленок — веселый и глупенький.

— Спасибо! — прошептал Витя.

Попрощались за руку, и дедушка Игнат сказал:

— Приезжай к нам на следующее лето.

— А теперь куда? — спросил Вовка, когда уже шли к деревне.

— В церковь, — сказал Витя.

…Опять смотрели на ребят суровые, совсем живые лики. И особенно внимательно смотрел на Витю бог, как будто что-то спрашивал. Но теперь-то Витя знал смысл этих суровых вопрошающих и страждущих лиц.

Катя ходила по каменному полу на цыпочках и шептала:

— Как необычайно! Вот необычайно-то!

— А-а-а! — заорал Вовка. Никак он не может без этого орания.

Под куполом церкви появилась большая серая птица, переваливаясь с крыла на крыло, стала летать там и кричала тревожно и жалобно:

— Крл! Крл!

Возвращались мимо кладбища, и Катя сказала серьезно, даже требовательно:

— Ты не видел их могилу. Пойдем.

Могила была за аккуратной металлической оградой, стоял обелиск со звездочкой. На обелиске надпись: «Анна Петровна Турина — 1921–1943. Леночка Турина — 1939–1943». Около обелиска лежали цветы — ярко-красные георгины, совсем свежие, в капельках росы.

— Это он их сегодня принес, — тихо сказала Катя.

И Витя представил, как Матвей Иванович, совсем еще больной, приходил сюда с георгинами — к своей жене и к своей дочери.

«Буду, буду жить, как он!» — ожесточенно, даже яростно думал Витя.

«Буду, буду!..» — твердил он, как клятву, потому что понял, что жить так — трудно. Очень трудно. И в то же время прекрасно.

А дома уже ждал «газик». Витю стали ругать, потому что все сроки прошли. И проводы получились суетливые, поспешные.

Неожиданные осложнения возникли из-за Альта — он не хотел возвращаться в город, скулил, вырывался, начал рычать. Пришлось Альту надеть намордник, и только после этого его насильно втолкнули в машину — Альт отчаянно заскулил.

А во дворе скулила и визжала привязанная Сильва, вставала на дыбы, ошейник захлестывал ей горло. Собаки не хотели расставаться, и их было очень жалко.

Прощались с Федей, с Вовкой, с бабушкой Нюрой, с Катей.

Бабушка Нюра вдруг заплакала и сквозь всхлипывания говорила:

— Опять я одна. Опять мой дом пустой… Она поцеловала Витю в лоб и перекрестила. Витя ужасно смутился.

Катя протянула Вите руку лопаточкой и прошептала, зардевшись:

— Ты мне будешь писать?

— Буду, буду! — поспешно прошептал Витя и тоже покраснел.

Как стыдно! А, собственно, что случилось? Ничего не случилось, к вашему сведению.

Вовка спросил:

— Будем дружить всегда?

— Всегда! — сказал Витя.

— До свидания! До свидания! — радостно говорила мама и рассеянно улыбалась — она в мыслях была уже дома, в своей квартире.

Снова, в который раз, жали друг другу руки, что-то говорили. Отчаянно скулили собаки.

— Ждем на будущий год, — сказал Федя.

И, наконец, поехали. Через заднее маленькое оконце Витя видел, как они стоят все вместе — Федя, бабушка Нюра, Вовка и Катя. И машут руками.

Все дальше, дальше…

Катя в коротеньком платье, ветер треплет его о длинные ноги. Катя привстала на цыпочки и все машет, машет рукой.

«Газик» свернул за угол.

…На станцию Рожково приехали под вечер.

Скоро пришла совсем пустая электричка; за открытыми окнами летели поля, перелески, летние сумерки, начался дождь, и в вагон врывался ветер, весь в мелких брызгах: он пах сеном и простором, пах дымком и туманом, лесными тропами и деревенским жильем. И это — Витя теперь знал — был ветер его родины.

Витя смотрел в окно, на далекий смутный горизонт, который несло, качало назад, на первые огни деревень и думал…

Нет, не мог еще Витя Сметанин, теперь уже можно сказать четырнадцатилетний мальчик, определить словами то большое и мудрое, что пришло к нему.

А за этот летний месяц Витя постиг то, что постигает каждый человек, которому даны пытливый разум и доброе сердце. Постигает в свой срок. И это — чувство родины, России, которую в день рождения дарит нам судьба, и мы несем ее в себе по всем дорогам и через все события и грозы. Потому что нет прекрасней той земли, на которой ты впервые увидел солнце, синее небо, зеленое дерево и тревожные любящие глаза матери над твоей колыбелью.

И Витя, славный мальчик, понимал теперь, что на земле его родины еще много предстоит сделать. Ему и его сверстникам. И в самых простых делах — не в поединке на шпагах и даже не в полете на ракете — понадобятся мужество, упорство, отвага. Чтобы прожить жизнь, похожую на жизнь Матвея Ивановича. Чтобы однажды, когда ты найдешь любимое дело и, выполнив его, отдашь другим, грянул бы такой день — ты, усталый или очень больной, идешь к своим людям, и они бегут к тебе навстречу и счастьем светятся их лица.

Сложно, все очень сложно в жизни! И, наверно, еще не раз Витя будет ошибаться и не знать, как поступить. Вот сейчас. Он приедет домой и предстоит встреча с Зоей. Да, он написал ей письмо… Но уже все не может быть как раньше. И совсем не из-за отца Зои! Совсем не из-за него! А потому что… Потому, что есть Катя. Но разве это объяснишь Зое? И другим…

Витя прижался лбом к холодному стеклу.

Впереди и с боков надвигались россыпи огней.

— Подъезжаем! — сказал папа.

Ничего, Витя. У всех людей бывает так трудно. Это и есть жизнь. И ты проживешь ее по-настоящему. Ты обязательно увидишь счастливые лица людей, обращенные к тебе.

Будь и ты счастлив, мальчик!

Content

Игорь Александрович Минутко
Лето в Жемчужине

1. Хорошее утро

2. Репа, толчок и бизнес

3. День рождения Зои

4. Мама, папа и гости

5. Дневник, ночь и гроза

6. Зоя уезжает на юг

7. У Репы есть тайна

8. Первое письмо Зои. Искушение

9. У Вити обнаружены микробы странствий

10. Новый товарищ Вовка Зубков

11. Второе письмо Зои и некоторые размышления

12. Гениальный план Вовки. Дедушка Игнат

13. Кто они? Матвей Иванович

14. Живут ли в церкви привидения

15. Витя думает о жизни

16. Ночная рыбалка

17. Третье письмо Зои и всякие мысли

18. Федя и Матвей Иванович

19. «Альбатрос» уходит в плавание

20. Письмо, написанное в сорок втором году

21. Необыкновенное путешествие

22. «Альт! Ко мне!»

23. Тайное да будет явным

24. Что значит быть человеком?

25. Сенокос — страдная пора

26. Хорошая девочка Катя

27. Эврика!

28. До свидания, Жемчужина!